Элис Вернон

Ночные кошмары: Нарушения сна и как мы с ними живем наяву

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Ольга Корчевская

Научный редактор: Елена Корабельникова, д-р мед. наук

Редактор: Наталья Нарциссова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Мария Короченская

Арт-директор: Юрий Буга

Адаптация оригинальной обложки: Денис Изотов

Корректоры: Елена Барановская, Елена Рудницкая

Верстка: Андрей Ларионов

В оформлении обложки использована картина Иоганна Генриха Фюсли «Ночной кошмар», 1781 г.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Alice Vernon, 2022

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Постараюсь сегодня выспаться как следует.

БРЭМ СТОКЕР. Дракула (1897)

…Если мы оставляем, как это обыкновенно делается, наш сон без внимания, то тем самым мы исключаем треть нашей жизни из круга тех вопросов, которые считаем достойными нашего исследования.

МАРИЯ МАНАСЕИНА. Сон как треть жизни человека, или Физиология, патология, гигиена и психология сна (1892)

Глава 1

Явление

В первые часы нового, 2018 года я проснулась и обнаружила, что у моей кровати кто-то стоит. Было темно, но видела я все отчетливо. Это была женщина, и она смотрела на меня. Средних лет, с вьющимися каштановыми волосами, в белой блузке, будто излучающей тусклое сияние.

В ужасе я подскочила в постели, подалась назад и уперлась спиной в стену, ни на миг не отрывая от женщины взгляда. Она стояла между мной и закрытой дверью спальни, и было ясно: спастись бегством не получится. Но секунды шли, и я попыталась собраться с мыслями.

Такое уже случалось, напомнила я себе. На кровати и рядом с ней мне виделось то, чего на самом деле не было. Чаще всего пауки, но иногда и кое-кто покрупнее – люди, склонившиеся надо мной или наблюдающие из угла комнаты. На мгновение они возникали у меня перед глазами и пропадали.

Но не эта женщина.

Я зажмурилась, открыла глаза – она не исчезла. Что-то было не так. Я запаниковала. Раньше – с пауками или призрачными фигурами – все происходило иначе. Она же была реальной. Я могла различить едва заметные цветы на ее блузке. Хотя выглядела она безобидно, как обычный человек на улице, я знала – она опасна. Ее пристальный взгляд вызывал страх. Она пришла, чтобы причинить мне зло. Сердце бешено стучало, я хотела бежать, но оказалась в ловушке, в углу комнаты, откуда не выбраться. Протянув руку, я нащупала ночник.

Темноту рассеял мягкий свет. Женщина исчезла.

Плечи мои опустились, и я позволила себе вытянуть ноги, хотя все еще слышала приглушенный стук сердца. Дрожащими руками я взяла бутылку, стоявшую рядом с лампой, и глотнула воды.

На рождественские каникулы я приехала домой к родителям и сейчас прислушивалась, не проснулись ли они в своей спальне напротив. Моя дверь была закрыта, и вроде бы я не кричала, но была в этом не уверена. Утром не стану рассказывать о случившемся, решила я.

Когда меня начало отпускать, я задумалась. Попыталась найти объяснение и проанализировать увиденное. Я всегда чувствую себя глупо, когда по ночам вижу то, чего нет в реальности. Так что лучше во всем разобраться, чем сгорать от стыда. Бодрствование по случаю встречи Нового года, выпитый на ночь алкоголь, неистовая музыка Джулса Холланда – все это привело к тому, что моя галлюцинация была сильнее, чем обычно. Вот в чем дело. И все же, когда полчаса спустя я наконец погасила свет, образ этой женщины стоял у меня перед глазами. Я вновь погрузилась в сон, но с ощущением тревоги, надеясь, что больше ее не увижу.

* * *

Обычно я засыпаю легко. Бывают вечера, когда мне не спится, если наутро предстоит что-то важное или если я прокручиваю в уме события суматошного дня, однако длительные периоды бессонницы мучают меня редко. Хотелось бы мне, чтобы на самом деле все было так чудесно, как это звучит, но нет. Сплю я не крепко; сплю я странно.

С самого детства обитателями моих снов были монстры, инопланетяне и тень другой меня, которая действовала без моего ведома. Маленькой я частенько бродила во сне по дому либо вовсе отказывалась идти в постель, боясь мучивших меня кошмаров. В подростковом возрасте мои проблемы со сном только обострились. С того времени я регулярно просыпаюсь среди ночи в холодном поту после нашествия призраков.

Кошмары, ночные страхи, осознанные сновидения, паралич сна, сомнамбулизм и гипнопомпические галлюцинации – вот некоторые из феноменов, именуемых парасомниями. Уже само по себе это название вызывает в уме образы привидений и монстров, покосившихся башен и заросших травой кладбищ. Эти необычные состояния сна оказывают сильное воздействие на наше воображение, влияя на искусство, литературу, научные исследования и вызывая навязчивый страх встречи с потусторонними силами, а в последнее время и с инопланетянами. Парасомнии – даже их наиболее причудливые и пугающие формы – не такая уж редкость, как можно было бы предположить. По данным последних исследований, примерно 70 % людей сталкиваются с парасомнией хотя бы раз в жизни, при этом самые распространенные ее формы – сноговорение и ночные кошмары[1],[2]. Проблема, однако, в том, что исследования могут не отражать реального положения дел: мы ведь не помним, что делаем во сне, и к тому же боимся, что на нас будут косо смотреть, если мы признаемся в галлюцинациях, буйном поведении или эротических сновидениях. Когда я рассказываю другим людям о своих проблемах со сном, они иногда сознаются, что испытывали нечто подобное, просто не придавали этому большого значения. В этой книге мы проанализируем рассказы о нарушениях сна сквозь призму истории не только для того, чтобы посмотреть, как парасомнии отражены в мифологии и художественной литературе, но и для того, чтобы нам самим стало проще говорить о своих проблемах со сном.

* * *

У меня всегда была склонность к парасомниям, но лишь в подростковом возрасте они приняли новые формы и приобрели новое значение. С той поры редкие случаи лунатизма и дурные сны вылились в нечто куда более зловещее.

Когда мне исполнилось пятнадцать, к нам в школу пришла новая учительница. Молодая – только после университета, преисполненная энтузиазма и новых идей. Но ко мне она проявила особый, нездоровый интерес, который постепенно перерос в нечто манипулятивное и пугающее. А теперь она преследует меня во сне.

Наше с ней знакомство длилось три года, но на то, чтобы избавиться от ощущения тревоги и недоверия, вызванных ее поведением, у меня ушло гораздо больше времени. В этом поведении не было ничего предосудительного или непристойного, но оно нанесло плохо поправимый ущерб. Насколько мне известно, ни у кого из школьного персонала ее поведение не вызывало вопросов. Я не виню никого из окружавших меня тогда взрослых; поначалу я и сама не замечала проблемы. Впрочем, полагаю, именно это простодушие и сделало меня ее главной мишенью. Несмотря ни на что, я все же начала медленный и мучительный процесс восстановления. И хотя в течение дня я о ней почти не думаю, во сне она продолжает меня пугать. Она – невидимая фигура, преследующая меня в сновидениях, тень, выплывающая из угла спальни, и живая твердая рука, сдавливающая мне шею, отчего я не могу пошевелиться. В этой книге я называю ее Мередит, от слова мара – так раньше называли ночного демона. По-моему, вполне подходящее имя.

Это был мой последний год в той школе, после я перешла в другую и там сдавала выпускные экзамены. В том возрасте мне уже не терпелось поскорее приступить к решению более сложных задач. Некоторые предметы меня очень расстраивали, английский – один из них. Столько всего предстояло прочитать и выучить, но семестр за семестром мы занимались тем, что разбирали прилагательные и существительные в выдуманном заявлении на застройку от совета графства. Иногда учителя проявляли милосердие: подсовывали мне старые номера The Guardian или рекомендовали книги и фильмы. Когда появилась Мередит и тоже стала так делать, я не придала этому значения, но теперь понимаю разницу: потрепанные газеты с колонкой о культуре мне давали без всяких условий, подношения же Мередит представляли сложную паутину тайных посланий и перспективу долгого неприятного разговора после школы.

Как на грех, дважды в неделю английский в расписании стоял последним, и она была в курсе, что до отправления автобуса у меня оставалось десять минут. Если я на него не успею, то придется ждать целый час, пока родители закончат работу и приедут за мной. Возможно, это совпадение, но почти в самом начале учебного года она пересадила нас, и я оказалась за самой дальней от двери партой. Поскольку в очереди на выход из класса я была последней, она могла встать в дверном проеме или окликнуть меня, не спеша выудить из своей сумки «Кэт Кидстон» новую книгу или фильм, который «вообще-то, для взрослых, но думаю, ты осилишь». Я видела, как за ее спиной, в коридоре, суетятся ученики, а потом образуется зловещая пустота. И я опять оставалась с ней наедине.

В этой классной комнате она жаловалась на свою беззащитность, а потом рассказывала мне о том, как ужасен мир, чтобы и я почувствовала то же самое. В учительской все ее осуждают, сетовала она. Друзья в конце концов всегда предают. Она часто говорила, что «делает это», потому что я на нее похожа. «Иногда даже страшно», – говорила она. Страшно кому? Да, мне нравились книги, но я любила и множество других вещей, которые ее не интересовали: астрономию, шахматы, комиксы «Люди Икс», девичьи музыкальные группы. Вряд ли между нами было много общего, но она что-то себе напридумывала и проецировала это на меня. Обнаруживая различия, она пыталась их устранить. К примеру, я носила длинную челку. Завивала ее кверху и фиксировала лаком так крепко, что друзья придумали игру: проверяли, сколько в ней удержится карандашей. Однажды Мередит пришла в класс с такой же прической, и я перестала делать ее. Она говорила, что естественные науки ее раздражают, делала вид, что ее вот-вот стошнит, когда я рассказывала о метеорном потоке или динозавре, недавно открытом учеными, и я замолкала. Она часто говорила мне, что жизнь ее гнетет, и, казалось, обрадовалась, когда я тоже перестала справляться с нагрузками: дала мне номер местного психотерапевта – теперь это нас объединяло.

Думая о Мередит, я чаще всего вспоминаю ощущение гнета при общении с ней. Она всегда вставала невероятно близко ко мне физически, и в эмоциональном плане я тоже была будто в западне. Она ясно дала понять мне – своей ученице-подростку, которую знала всего месяц, – что уязвима и что любая неприятность, любое предательство серьезно ее ранит. Когда у меня случается бессонница, я испытываю нечто вроде клаустрофобии: на меня давит пристальный взгляд Мередит, ее руки с острыми ногтями, груз ее эмоциональных проблем, которые я боюсь усугубить. Я вновь становлюсь робким подростком, похожим на маленького, пришпиленного к картонке жука, который не в силах убежать.

Большинство моих странных ночей так или иначе связаны с воспоминаниями о ней, поэтому я считаю нарушения сна прямым следствием того периода моей жизни. Но, как я покажу в следующих главах, все немного сложнее. Я называю ее Мередит не только с целью сохранить анонимность; то, с чем мне сейчас приходится иметь дело, довольно сильно отличается от той Мередит, какой она была в действительности. Как взрослый человек и как преподаватель, я теперь понимаю, что у нее было явное расстройство психики. Это не оправдывает ее обращения со мной, и все же я испытываю к ней что-то вроде жалости. Однако мои ночные кошмары просто чудовищны. Это порочный круг: каждый раз, когда я вижу Мередит, будь то во сне или в галлюцинациях, она становится все более пугающей. Затем воспоминание порождает нечто еще более неприятное, и так далее. Она олицетворяет все мои тревоги – когда меня беспокоит моя работа, страх что-то не успеть или семейные дела, мне снится страшный сон о Мередит, – но в своей основе мои кошмары тоже связаны с ней. Как сильно ни изменили ее образ мои парасомнии, основу многолетних проблем со сном заложили несколько реальных случаев.

Воспоминание о том, как я впервые столкнулась с Мередит, возникает в моих кошмарах довольно часто. Это был первый день учебного года, и я шла на урок через школьный двор. На другой стороне двора стояла учительница – молодая женщина, которую я раньше не видела. Я посмотрела на нее из чистого любопытства, как это, наверное, уже сделали десятки других учеников, но ее взгляд, брошенный на меня, был изучающим, пронзительным, почти отрепетированным. Помню, как я подумала: «Кто это и почему она так на меня смотрит?»

На мгновение мне стало не по себе. По прошествии времени можно сказать, что последовавшая за этим катастрофа была предрешена в те несколько секунд. Наша первая встреча показалась мне важной уже тогда, но в ретроспективе она приобретает почти мелодраматическую значимость. Чаще всего во сне я вижу такую картину: Мередит стоит неподвижно и молча смотрит на меня. При этом выражение ее лица может меняться: иногда ее глаза глядят на меня с мольбой, в другой раз они полны ярости. Временами она не просто буравит меня взглядом, а садится мне на грудь и душит или тянет за лодыжки с постели.

Я до сих пор не совсем понимаю, чего Мередит от меня хотела. Думаю, она и сама этого не знала. Возможно, сомневалась в правильности сделанного когда-то выбора и видела во мне посредника, который поможет ей вернуться в юность. Или ощущала себя одинокой, оторванной от мира и непонятой и хотела, чтобы кто-то еще испытал те же чувства. Но за той запомнившейся встречей последовал долгий период эмоциональных и психологических манипуляций, которые я теперь заново переживаю в своих снах.

* * *

Путь развития наших представлений о расстройствах сна увлекателен и извилист: в одних областях мы продвигаемся вперед, а в других – ретируемся в страхе и замешательстве. Чаще всего изучают, толкуют, а заодно недопонимают сновидения. На протяжении более чем тысячи лет их использовали в сюжетах художественных произведений, анализировали, восхваляли и демонизировали в замкнутом круге фантазий и рационального анализа.

Многие думают, что наши представления о сновидениях и явлениях, связанных со сном, развивались равномерно: от божественного вдохновения или сатанинского влияния, к коим их относили в Средневековье, до процесса, целиком и полностью относящегося к неврологии, в наши дни. Но все гораздо сложнее. Даже сегодня, с нашими знаниями о стадиях сна, фазе быстрого сна и мозговых волнах, есть люди, которые считают, что у сновидений космическое происхождение, а эпизоды паралича сна объясняют пришествием ангелов или инопланетян.

И в античные времена, когда боги составляли неотъемлемую часть повседневной жизни, истории о сновидениях и сне разнились. Макробий, римский философ V века, делил сновидения на пять категорий: пророческое видение (visio), кошмар (insomnium), наваждение (phantasma), таинственный сон (somnium) и вещий сон (oraculum)[3] – и особое внимание уделял сну как предзнаменованию.

Нельзя утверждать, будто все верили, что сны – это подарок богов, однако идеи о связанности сновидений с божественным влиянием высказывались часто. В Древней Греции, к примеру, считалось, что живой интерес к сновидениям питает бог медицины Асклепий. Процедура, известная в ту эпоху под названием «инкубация», предполагала, что больной приходит в святилище Асклепия на ночлег. За ночь Асклепий должен был либо исцелить человека, либо показать ему во сне наилучший способ избавления от недуга[4]. В то время также часто упоминались сны-эпифании. Считалось, что в таких снах человека посещает бог, при этом толковались они очень широко – иногда боги не являлись сами, а об их присутствии можно было догадаться по переданному ими посланию. Философ Плиний, в частности, описывал, как один человек заразился бешенством и бог во сне подсказал его матери лекарство. Аутентичность этих сновидений якобы подтверждалась посредством «аппорта» – некоего физического объекта или знака, например письма, который символизировал пришедшего бога и оставался на постели спящего. Легенда о Беллерофонте – классический тому пример. Беллерофонт, герой греческой мифологии, известный своим победоносным сражением с Химерой, спал у храма Афины, чтобы получить ее мудрость. Во сне Афина подарила ему золотую уздечку, которая осталась с ним после пробуждения.

В подавляющем большинстве описываемых случаев сны-эпифании видели власть имущие – весомые фигуры, которых боги могли выбрать для передачи послания. Сами послания варьировали от исполненных значимости до довольно тривиальных: от советов, касающихся стратегии в предстоящей войне, и предупреждений о предательстве до просьб перенести статую бога из одного места в другое. Вполне вероятно, во многих случаях представители правящего класса заявляли об эпифаниях, чтобы оправдать ими радикальные либо странные решения или объяснить победы в битвах, – боги были на их стороне и хотели, чтобы они победили.

Реджинальд Скот в трактате 1584 г. «Обнаружение колдовства» (The Discoverie of Witchcraft) описывает паралич сна как явление не сверхъестественное, а сугубо физическое и вовсе не признак ведьминого проклятья. Он называет его «телесной болезнью», приводящей к «душевному расстройству»[5]. В какой-то степени Скот был прав, хотя в его объяснении фигурирует гуморальная теория – представление о том, что в организме вырабатываются вещества, которые, будучи «несбалансированными», вызывают определенные симптомы и состояния. Тем не менее по прошествии более чем ста лет в Салеме, штат Массачусетс, множество женщин были объявлены ведьмами и казнены, при этом в изобличающих свидетельствах против них упоминалось явление, сильно напоминающее паралич сна.

Сон всегда ассоциировался с состоянием телесным и сверхъестественным, физическим и божественным. Наше представление о сне и связанных с ним явлениях было и остается опутанным этими двумя нитями. Я хочу понимать, что происходит в моем мозге и моем теле, когда я вижу осознанные сны или страдаю от паралича сна. Но в то же время сон для меня – это возвращение к детской мнительности и страху перед встречами с призраками и монстрами. Даже сейчас, со всеми нашими знаниями о спящем мозге, никакие данные и объяснения не в силах побороть безграничный ужас, охватывающий, когда призрачная рука хватает тебя за лодыжку.

* * *

В детстве я боялась темноты из-за странного сна, увиденного в раннем возрасте. Я была довольно активным ребенком, всегда проявляла любознательность, что-то строила, старалась рассмешить людей и по-настоящему боялась только пауков. Динозавров я обожала (и обожаю до сих пор) и часами разглядывала их изображения в книжках. У меня был брелок с голографическим изображением велоцираптора с окровавленной мордой, который впивался в тушу своей жертвы, когда я поворачивала его в руке. Но потом мне начали сниться дурные сны, которые сделали меня пугливой и робкой и заставляли содрогаться от ужаса при приближении ночи.

Несколько кошмаров я помню до сих пор, но первым из них была серия повторяющихся сновидений, в которых фигурировал Железный Человек. Я провела детство неподалеку от валлийского городка Лланголлена, где раньше был музей «Доктора Кто». Мои родители, выросшие на этом сериале, иногда нас туда водили. Самые ранние мои воспоминания об этом месте – чувство смятения, темные комнаты и вспышки света, странные голоса, которыми разговаривали огромные страшные роботы. Вряд ли я понимала смысл сериала «Доктор Кто», так что это был не самый приятный опыт. Но больше всего мне запомнился случай, когда мужчина в костюме киберчеловека прогуливался возле музея по тропе вдоль реки. Сейчас мне это кажется забавным, однако в то время я не слишком обрадовалась тому, что мои увлеченные научной фантастикой родители отдали меня в его объятия.

Потом начались сны с Железным Человеком. В них меня всегда преследовал холодный высокий робот, а у меня не хватало прыти, чтобы удрать от него. Иногда мне снилось, что я с мамой в нашем городке, рядом с «Вулвортсом», и ее уносит толпа людей. Я больше не чувствовала ее руку в своей, а затем обнаруживала, что у меня не работают ноги: пыталась бежать, но не могла.

Самым отвратительным в этих снах были издаваемые Железным Человеком звуки. Меня пугало не столько его появление, сколько приближающееся тяжелое бряцанье металлических ботинок. Он почти настигал меня, и тогда я просыпалась, но по какой-то ужасной причине все еще слышала глухой звук шагов. Я вдавливала лицо в подушку, сжимала в руках Бобика (плюшевого розового щенка, которого я от любви в буквальном смысле замучила насмерть – к тому времени, как я перестала с ним играть, от него осталась жутковатая одноглазая голова, из которой свисала ниточка от заднего шва, напоминающая спинной мозг) и прислушивалась к будто бы удаляющимся шагам.

Теперь мне ясно, что это было мое собственное сердце, отчаянно колотящееся в груди от ужаса и замедляющее ритм после пробуждения. По-моему, я пыталась рассказать об этих звуках родителям, но в том возрасте еще не умела описать это так, чтобы было понятно. Для меня это было реальностью: я и впрямь слышала, как Железный Человек, поиздевавшись надо мной, уходит из комнаты.

В последнем сне он пришел на игровую площадку в моей начальной школе. Школу окружал двор, по которому мы носились на переменах, играя в салочки и прятки. В том сне именно этим я и занималась, вместо веселья испытывая глубокий ужас. Куда бы я ни бежала, какое бы тайное место ни выбирала, Железный Человек вскоре появлялся рядом.

Я взобралась по ступеням черного хода, прикидывая, смогу ли перелезть через ограду и удрать домой. Но внезапно Железный Человек возник прямо передо мной, а не позади: все кончено, он вот-вот меня схватит!

Он остановился. Мы посмотрели друг на друга.

Его руки медленно поднялись к голове. Он снял шлем. Под ним оказалось лицо мужчины средних лет с каштановыми, редеющими на висках волосами. Я никогда его раньше не видела, но точно знала, что именно он всегда скрывался под железными доспехами. Он не сказал ни слова, не изменилось даже безучастное выражение его лица, но мой страх почему-то исчез.

Я проснулась и с тех пор больше никогда не видела сны о Железном Человеке.

* * *

Рассказывая свой сон, мы компонуем его так, чтобы получилась интересная история – укорачиваем, опускаем лишнее, добавляем красок, чтобы усилить эффект. То же самое касается случаев лунатизма и сноговорения: о нашем странном поведении очевидцы рассказывают нам с теми же корректировками. В этой книге исследуется, как в разные времена и в разных культурах мрачные стороны сна завладевали воображением людей. Мы увидим, как, начиная со сновидений древних времен и заканчивая современными экспериментами по изучению волн мозговой активности у человека, страдающего лунатизмом, мимолетный и субъективный опыт сна фиксировался в изобразительном искусстве, литературе, на схемах и графиках.

Сны могут многое рассказать нам о нас самих, особенно если мы перенапряжены или нас мучает тревога. Но в художественной литературе сон обретает новый смысл: он становится местом действия, сюжетным ходом с множеством вариантов его использования. Чтобы мы увидели, как неприятное событие повлияло на героиню фильма, она подскакивает в кровати, хватая ртом воздух (со мной такое случается редко, и я сомневаюсь, что мое волнение выглядит столь же привлекательно, как в кино). Если персонаж в чем-то виноват, он может во сне бродить или ненароком выдать свою тайну. Кроме того, тревожный сон можно представить как нечто паранормальное: в спальни являются призраки и злые духи, вампиры по ночам нападают на своих жертв. Но, как мы увидим позже, эти плоды воображения не всегда легко отличить от реальных событий: и те и другие имеют общую черту – ощущение размывания границы между реальным и воображаемым миром. В этой книге мы рассмотрим различные способы изображения парасомний: в вымышленных произведениях – от прозы до видеоигр, в судебных документах, дневниках, сенсационных новостях, экспериментах, а также в историях, которыми люди делились с друзьями, психиатрами и другими врачами. Мы узнаем, как сон и сновидения описывали, искажали и даже скрывали, будто это постыдная тайна, и задумаемся над тем, как можно поощрить себя к тому, чтобы рассказывать свои истории о расстройствах сна.

* * *

В романе Брэма Стокера «Дракула» (1897) представлен целый спектр расстройств сна, так что это хорошая отправная точка для нашего исследования. Эта книга со мной с тех пор, как я прочитала ее в подростковом возрасте, но лишь когда я занялась исследованием роли бессонницы и сна в художественной литературе, работая над докторской диссертацией, мне стало ясно, чем она мне так нравится. Дракула – не только отвратительный вампир: фигура легендарного монстра объединила в себе все парасомнии разом.

Книга начинается с дневника Джонатана Харкера, стряпчего, отправившегося в Румынию по служебному делу. Его клиент – граф Дракула. В замке этого таинственного господина он остается в качестве гостя и помогает хозяину подготовиться к покупке дома в Лондоне. Однако вскоре он узнает, что Дракула – монстр-кровопийца, и, пока граф готовится к поездке, Харкеру удается сбежать, несмотря на слабость и страх.

«Дракулу» можно интерпретировать по-разному. Согласно одной из трактовок, это роман о страхе вторжения, что считывается вполне буквально, когда потерпевшая крушение шхуна «Деметра» врезается в берег у городка Уитби и сразу же появляется Дракула в обличье громадной собаки, выскочившей на палубу. Вскоре он начинает тревожить сон гостей, отдыхающих в доме неподалеку, – а именно двух молодых женщин, Мины Мюррей (невесты Джонатана) и Люси Вестенра.

По ходу действия Мина становится все более одержимой сном. О погружении в сон и его качестве она часто пишет в своем дневнике. К этому ее подтолкнул случай, когда она увидела, как ее подруга Люси ходит во сне по утесу. С этого момента Мина полностью поглощена подробным описанием того, как спит она сама и как спят другие люди. Она взволнована и возбуждена, беспокоится о Люси и все еще отсутствующем Джонатане. Иногда Мина засыпает легко и не видит снов, но чаще сон от нее ускользает. Между тем Люси внезапно поражает загадочный недуг. Доктор Джон Сьюард, их друг, просит помощи у своего наставника, Абрахама Ван Хельсинга, в надежде выяснить причину стремительного ухудшения здоровья девушки. После смерти Люси от необъяснимой потери крови Ван Хельсинг доказывает, что среди них живет вампир, который за счет Люси пополнил ряды нежити. Ее убивают, теперь уже окончательно, а остальные герои, включая и Джонатана, начинают охоту на Дракулу. Именно тогда все внимание в книге переключается на сны. Для Мины поворотным моментом стала ночная прогулка Люси – когда ее подруга переступила порог царства Дракулы. Как любой спящий человек во все времена, Мина ощущает уязвимость бессознательного состояния – в ее сон тоже могут вторгнуться фольклорные монстры.

Когда Мину начинает посещать Дракула, у нее проявляются признаки почти всех парасомнических состояний. Первый пример – своего рода паралич сна, когда героиню одолевает «свинцовая вялость», которая «будто бы сковывает [ее] конечности»[6]. В следующем эпизоде она пишет, что будет изо всех сил стараться «выспаться как следует», – это иллюстрирует ее потребность в здоровом сне и отсылает нас к сомнамбулизму Люси. После нападения графа ее сон описывают и другие герои книги. Несколько ночей спустя Джонатан Харкер в своем дневнике рассказывает, как проснулся оттого, что его разбудила Мина: она «сидела в постели с испуганным лицом» и говорила, что в коридоре кто-то есть. Получив ответ, что, кроме несущего вахту Квинси Морриса, там никого нет, Мина вздохнула и легко погрузилась в сон. Эта полусонная, галлюцинаторная убежденность в присутствии чего-то страшного очень напоминает ночные страхи. На следующее утро Мина требует, чтобы ее загипнотизировал доктор Ван Хельсинг. Эта сцена, судя по всему, проводит параллель между гипнозом и беспокойным сном; во время сеанса Мина имитирует детскую покорность, которую наблюдала во время эпизода лунатизма у Люси, а выйдя из транса, спрашивает: «Я разговаривала во сне?» Как мы увидим в главе 2, в Викторианскую эпоху гипнотический транс и лунатизм считали явлениями одного порядка, и Стокер, похоже, иллюстрирует эту мысль.

Симптомы парасомнии у Мины прогрессируют поэтапно. Из-за паралича сна она перестает управлять конечностями; ночные страхи вызывают галлюцинации с пугающими образами; и, наконец, под гипнозом она теряет всякую самостоятельность и впадает в то же состояние сомнамбулизма, что и Люси.

Сон – это переходное пространство между бодрствованием и пучиной беспамятства, между жизнью и смертью. Парасомнии, особенно если эпизоды не запоминаются, могут быть пороговым состоянием, в котором тело движется и проявляет личные качества и эмоции, но бодрствующее, рациональное «я» фактически «мертво». Таким образом, вампиризм в «Дракуле» – это физическое существование между жизнью и смертью, между бодрствованием и сном. Дракула стал типичным символом живых мертвецов, но для Мины он символ травмы и чувства вины. В книге он своего рода синекдоха тревожного и ненормального сна. Более того, Мина рассматривает сон как внешнюю силу, которая посещает ее – точно так же, как это делает граф, – и не признает его неотъемлемой функцией тела.

Говорят, сама идея «Дракулы» пришла Стокеру в кошмарном сне. Сейчас эта книга у меня меньше ассоциируется с жаждой крови и желанием Дракулы населить мир вампирами, а скорее со своего рода заразными парасомниями, проявляющимися гипнопомпическими галлюцинациями, сонным параличом и сомнамбулизмом.

В рассказах о привидениях, особенно созданных в период расцвета этого жанра в XIX веке, нередко описываются происшествия, в которых грань между сном и потусторонним миром стерта. Обычно в фокусе внимания таких рассказов спальня, населенная призраками. Действие происходит, как правило, в незнакомой главному герою обстановке – в гостинице или внушающем ужас особняке. Часто в этих историях происходят жуткие события, свидетелями которых становятся герои, находящиеся в состоянии между сном и бодрствованием. В рассказе Эдварда Бульвер-Литтона «Привидения и жертвы» (1859) герой просыпается, видит «два глаза, взирающие сверху» и ощущает, что на него «словно бы навалилось неодолимое бремя»[7]. Это то, что мы сегодня знаем как паралич сна – ощущение непомерного давления, часто сопровождаемое галлюцинацией в виде зловещей фигуры.

В душераздирающей кульминации рассказа М. Р. Джеймса «Ты свистни, тебя не заставлю я ждать» (1904) постель – место, где происходят чудовищные вещи. Главный герой Паркинс отправляется в отпуск и, прогуливаясь по пляжу, находит торчащий из песчаной дюны свисток. Разумеется, он в него дует. Позже, вернувшись в двухместный номер в гостинице, Паркинс замечает, что со свободной кроватью что-то не то: она выглядит так, будто на ней спали. А следующей ночью начинается истинный ужас. Проснувшись, Паркинс обнаруживает, что простыня на другой кровати шевелится, затем поднимается и приобретает очертания фигуры. В лунном свете Паркинс видит, как «страшное, очень страшное лицо проступает из мятого полотна»[8]. Настоящий призрак в простыне. Как и во многих других историях, у главного героя крайне скептическое отношение ко всему сверхъестественному, однако пережитый опыт убеждает его в существовании загробной жизни. Это то, как на нас действует необычный сон: он заставляет нас поверить в призраков, даже если единственный увиденный нами призрак – тот, которого мы придумали сами.

Постель – место, где вы отдыхаете и чувствуете себя защищенным, в безопасности, но только если у вас спокойный сон. Для тех, кто не может заснуть, это место мучений, а для страдающих парасомниями – склеп с привидениями.

* * *

Впервые я испытала паралич сна во время учебы в аспирантуре. Я вновь вспомнила о Мередит, и в течение нескольких месяцев меня терзало неодолимое беспокойство. Казалось даже, что я вернулась в те времена, когда мне было пятнадцать. Все мои мысли были только о Мередит – настолько ужасающе отчетливым был ее образ в моих снах. Когда примерно половина диссертации была написана, я вдруг поняла, что сон меня интересует не столько из-за бессонницы, которой у меня, в общем-то, никогда не было, сколько из-за странных сновидений и галлюцинаций, которые я видела на протяжении всей жизни. Наверное, я всегда хотела писать о сне, но, работая над диссертацией, была не совсем готова так пристально изучать свой собственный случай. А ближе к защите уже только об этом и мечтала. И задумалась об этой книге.

Мы коснемся современных методов диагностики и лечения расстройств сна, но в этой книге вы не найдете рекомендаций, как от них избавиться. В фокусе нашего внимания будет прежде всего влияние парасомний на общество и то, как объясняли, зачастую неверно, суть этих явлений в прошлом. На примере историй о ведьмах, пришельцах и сомнамбулах-убийцах мы рассмотрим, как развивались представления о расстройствах сна и как люди научились проводить грань между сном и потусторонним миром. Изучая эти истории и обращаясь к собственному опыту, мы, возможно, лучше поймем природу сна.

Книга начинается с самого первого вида нарушений сна из тех, с которыми я когда-либо сталкивалась. Это лунатизм. Известный также как сомнамбулизм, он встречается часто и варьирует от небольших движений до изощренных злодеяний, совершаемых спящим. В этой вводной главе мы рассмотрим ряд любопытных примеров лунатизма в истории и культуре, начиная с развлекавших окружающих ночных прогулок молодых женщин до убийств.

Далее я расскажу о более мрачной проблеме. Первое, что произошло с моим сном из-за Мередит, – это галлюцинации: я стала видеть в постели пауков. Когда я открывала глаза, паук копошился возле подушки или спускался с потолка прямо мне на лоб. После секундной паники я понимала, что это галлюцинация. Такие фантастические образы, возникающие при пробуждении, называются гипнопомпическими галлюцинациями. Они бывают яркими настолько, что их легко принять за нечто реальное. В главе 3 мы обсудим примеры гипнопомпических галлюцинаций, и в частности их влияние на истории о привидениях, написанные в Викторианскую эпоху.

Я часто вижу то, чего на самом деле нет, но иногда я это чувствую. Просыпаюсь с ощущением тяжести и оцепенения в теле, и мне кажется, что кто-то держит меня за шею или стаскивает за ноги с матраса. Раньше про паралич сна говорили, что человека «оседлал» инкуб или суккуб – коварное призрачное существо, стремящееся высосать из жертвы жизненные силы. Отсюда возникали подозрения в колдовстве, одержимости демонами и общении с призраками. В главе 4 мы рассмотрим, чем объясняли паралич сна в прошлом и как его власть над телом и разумом человека отображена в художественной литературе и искусстве.

Что касается ночных страхов, при них, в отличие от гипнопомпических галлюцинаций и паралича сна, зачастую отсутствуют ясность сознания и ощущение, что ты не спишь. Эта парасомния, получившая название pavor nocturnus, часто встречается у детей, но может поражать и взрослых. Спящего внезапно охватывает страх, настолько сильный, что люди кричат или причиняют боль себе и окружающим в неистовой попытке убежать от источника страдания. В главе 5 рассматриваются описания этого состояния в науке и культуре, а опыт таких страдальцев, как моя кузина, придает ему жизненности.

В главе 6 мы исследуем неослабевающий интерес людей к сновидениям и ночным кошмарам. В книге «Толкование сновидений» (1901) Зигмунд Фрейд подчеркивал нашу потребность в понимании этого феномена, однако в основу его теорий легло множество более ранних и ныне во многом забытых текстов. В этой главе мы отдадим должное исследователям сновидений дофрейдовской эпохи и рассмотрим, как их идеи предопределили ряд недавних открытий в области сна. Однако сновидения – это не только бесконечные научные и психологические загадки, но также ценный источник вдохновения для творчества. Роберт Льюис Стивенсон, например, брал приключенческие сюжеты из своих снов.

Мне всегда снятся яркие сны – красочные, захватывающие драматические сцены, под впечатлением которых я затем хожу весь день. Если сон был счастливым или вдохновляющим, у меня теплеет на душе. Если сон был тревожным, я почти физически ощущаю груз, которым он лег мне на плечи, а если в нем меня ранили, часто чувствую легкое покалывание в месте травмы. Детские кошмары мучили меня больше, чем что-либо еще, – до такой степени, что я не могла уснуть в своей комнате. В моем представлении сновидения не просто побочный продукт хорошего ночного сна. Они сильно на меня влияют. Я их записываю, анализирую, как картины или стихи, не спеша обдумываю. Если бы мои сны вдруг стали бессодержательными и скучными, я утратила бы что-то важное. Хорошо это или плохо, но они по-прежнему ценная составляющая моей жизни.

Но когда в подростковом возрасте я угодила в сети, расставленные Мередит, в моих сновидениях будто распахнулись ворота в старый заросший сад. Раз за разом мне снилось, как я иду по коридору к синей двери и оказываюсь в ее классе. Однажды ночью я поняла реальное положение вещей: я не съеживаюсь под пристальным взглядом Мередит, а просто сплю в своей постели. Прямо во сне я осознала, что вижу сон. Этот феномен, известный как осознанное сновидение, описывают уже несколько столетий, но, поскольку это исключительный и крайне необычный опыт, до недавнего времени он оставался на задворках исследований сна. Его обсуждали скептически; до современных экспериментов, подтверждающих его существование, единственным доказательством осознанного сновидения были личные свидетельства тех, кто его испытал. Работы Стивена Лабержа в 1980-х гг., их трактовка в фильмах «Паприка» Сатоси Кона (2006) и «Начало» Кристофера Нолана (2010), а также недавний положительный опыт погружения в это состояние способствовали тому, что в наши дни в психологии осознанный сон стал популярной темой исследования. В главе 7 мы рассмотрим удивительный феномен осознанных сновидений, приведем примеры из истории и современности и обсудим, как его можно использовать в терапевтических и творческих целях.

* * *

Ночь приносит мне страх и одновременно умиротворение. В раннем детстве я боялась ее наступления; дом будто замирал, спальни становились мрачными и таили в себе опасность. Возникало гнетущее впечатление, что за мной наблюдают невидимые чудовища. Когда я стала старше, мои отношения с ночью изменились: оказалось, она может не только пугать, но и успокаивать. Она больше не олицетворяла корчащийся, бесформенный ужас и превратилась в нечто теплое и знакомое, похожее на большую храбрую собаку, свернувшуюся вокруг меня.

Именно поэтому, по крайней мере на данном этапе моей жизни, я тоскую по темным осенним и зимним вечерам. Кое-что мне нравится в лете: цветы, интересные жучки, невероятное удовольствие от холодного пива. Но жаркое вездесущее солнце и беззвездные синие ночи на западном побережье Уэльса вызывают ощущение, что я не там, где мне следует быть, – как тропическая рыбка в аквариуме.

Незадолго до введения карантина из-за коронавируса, в начале 2020 г., я впервые попала в Музей науки в Лондоне. В тот день мой внутренний ребенок вновь проявил себя, и я вспомнила, какой потрясающей может быть наука, особенно космонавтика. И все долгое, тревожное лето того года воспоминания о поездке придавали мне бодрости, когда бывало особенно тяжело. Осенью, когда ночи стали длиннее и темнее, я купила астрономический бинокль. Возможно, это прозвучит немного грустно, но, впервые взяв его на улицу и посмотрев вверх, я едва не расплакалась.

Всю зиму, если небо было достаточно ясным, я выходила смотреть на звезды. Одевалась потеплее, натягивала толстые перчатки и шла на маленькую темную террасу со своим до смешного огромным биноклем. Прижимая окуляры к глазам, я будто переносилась в другое место. Я была в безопасном, закрытом, тихом маленьком мире вместе с Юпитером, Сатурном и Плеядами. Я слышала шум бьющихся о причал волн, крики чаек и каких-то невидимых животных, уютный звон кастрюль и сковородок – люди в домах за моей спиной готовили ужин.

Такие ночи мне нравятся. Немного понаблюдав за звездами, я возвращалась домой. Включала маленькие светильники с теплым светом и лампы, которых у меня много, заваривала ромашковый чай. Я начала пить его, когда в молодости ездила в отпуск и так отчаянно скучала в своем гостиничном номере, что перепробовала все чаи, которые только были в коробочке, лишь бы чем-то себя занять. Ромашковый чай отдает нечищеной хомячьей клеткой, но почему-то я к нему пристрастилась и теперь пью почти каждый вечер. Кроме того, я обожаю классические голливудские фильмы – чем больше мелодрамы и интереснее костюмы, тем лучше, – поэтому иногда смотрю что-нибудь перед сном. Затем читаю несколько страниц какой-нибудь научно-популярной книги. И, наконец, немного медитирую. Ничего особенного, всего несколько минут – просто способ успокоить дыхание и расслабиться, если я легла в постель с ощущением тревоги по какому-то поводу. Это помогает завершить день.

А потом я погружаюсь в постель и растворяюсь в темноте.

С детства у меня осталась привычка, отходя ко сну, придумывать какие-нибудь истории; раньше я представала в них очаровательной героиней, наделенной всеми возможными суперсилами, а в зрелости это превратилось в скучные упражнения по созданию зрительных образов. Я представляю, как сажаю в саду семена, или брожу по Музею естественной истории, или вспоминаю сцены из недавно просмотренного фильма, пытаясь разобраться, что же там происходит. Спустя несколько минут мои мысли становятся тягучими, как сироп. Я стараюсь сосредоточиться на том, как мои руки обвязывают веревочкой саженец томата, но тут же забываю, что делала и о чем думала всего мгновение назад.

Это может быть связано или не связано с тем, что жизнь наградила меня парасомниями, но иногда прямо перед тем, как провалиться в сон, у меня возникает странное ощущение. Оно настолько субъективно – возможно, даже в большей степени, чем остальные мои нарушения сна, – что его довольно трудно описать. Я чувствую, где в моем теле находится «я» – щебечущий голосок за моими глазами, плавающий в некоем абстрактном пространстве внутри черепа. Но я знаю где – подобно тому, как мы в кромешной тьме ориентируемся в гостиной, понимая, где находимся по отношению к стенам и мебели. Когда приходит это ощущение, у меня возникает самое необычное искажение моего местоположения в мире: будто «я» уменьшилось в размерах внутри моего тела; я больше не в гостиной, а на огромном футбольном стадионе, который расширяется и расширяется. Мои веки очень далеко от меня. Иногда это действует на различные части моего тела или окружающего пространства: голова вдруг становится огромной, а кровать уменьшается до размера спичечного коробка. Но стоит открыть глаза, и все прекращается.

Такое часто случалось со мной в детстве и довольно сильно пугало меня, теперь же я испытываю такие ощущения, только если ложусь в постель сразу после возвращения с вечеринки. И дело даже не в алкоголе: кажется, причина в шуме и энергии светской тусовки, как будто мой мозг бунтует против сна, который я пытаюсь ему навязать. Долгое время я думала, что это происходит со всеми, а потом описала эпизод в своей диссертации, показала другу и быстро убедилась в обратном. Это похоже на состояние, которое – по иронии судьбы – называют синдромом Алисы в Стране чудес. Ощущение увеличения и уменьшения размеров тела напоминает то, что происходило с Алисой из классической детской сказки Льюиса Кэрролла: героиня становится то большой, то маленькой в зависимости от того, что съест и выпьет. Насколько я могу судить, это не опасно, и мне довольно забавно чувствовать, как голова становится похожей на большую пещеру (что может быть вызвано употреблением алкоголя). Но мне интересно, не связано ли это с тем, что во сне со мной происходят странные вещи. Всё же это разновидность галлюцинаций, странное искажение реальности.

Несмотря на плохой сон, ночью я ощущаю себя собой. Днем я напряжена, куда-то спешу, постоянно стараюсь чего-то достичь, куда-то успеть или не потратить напрасно время. Летом то же самое ощущение. Оно кажется мне непреодолимым и тягостным, и я тоскую по холоду и темноте. Ночью же, в самой непроглядной тьме, все иначе: я расслабляюсь, снижаю темп и проявляю больше любознательности и внимания по отношению к окружающему миру. В темной комнате с мерцающим экраном телевизора я могу с головой погрузиться в какой-нибудь фильм. Могу наслаждаться уютом, тишиной, одиночеством или выйти с биноклем из дому, чтобы посмотреть на такие далекие звезды и планеты. А потом заснуть, и увидеть сон, и познакомиться с более глубокой и удивительной частью себя.

Я люблю спать, хоть сон и не всегда отвечает мне взаимностью. То, что я вижу ночью, меня пугает, но в то же время завораживает и иногда волнует. Это настолько же неотделимо от меня, как маленький рост, русые волосы или любовь к динозаврам. Но я долгое время задвигала эти необычные переживания во сне на задворки сознания и теперь хочу пролить свет на темную сторону своей жизни. Изучая парасомнии, рассказывая о них, читая истории людей с подобным опытом, я хочу лучше понять их и себя.

Одно из моих любимых событий в учебном году – дни открытых дверей, когда мы приглашаем будущих студентов и их родителей и едим пирожные. Обычно мы проводим знакомство с кафедрой, во время которого даем краткое представление о своей работе, иногда рассказываем о недавних исследованиях. В последние годы я говорю об этой книге и зачитываю кое-что из черновиков. После этого ко мне обязательно подходит несколько человек, которые со смесью восторга и ужаса на лицах сообщают о странных переживаниях во сне и говорят, что раньше даже не знали, как это называется. Порой они испытывают облегчение: раньше им совсем не хотелось рассказать кому-то об обезьяне, привидевшейся им однажды ночью на карнизе для штор, но вот они наконец признались в этом мне.

И это также одна из причин, по которым я решила написать книгу. Я хочу больше говорить с людьми об их ночных кошмарах, осознанных снах, лунатизме. Эти явления встречаются гораздо чаще, чем мы думаем, но, как станет видно далее, то, что исторически их связывали с демонами и сверхъестественным, имеет долгоиграющие последствия. Даже в современных дискуссиях о парасомниях присутствует много ложных представлений и суеверий, но мы не должны бояться их обсуждать. Хочу, чтобы мы разговаривали о фантазмах сна и признавали их так же, как обсуждаем и признаем бессонницу. Я прислушиваюсь к своим демонам сна и надеюсь, что вам это тоже удастся.

* * *

Пора спать. Тускло светит ночник, постель теплая и мягкая. Я немного почитала книгу, а теперь слова будто сливаются друг с другом: приходится по нескольку раз пробегать глазами одно и то же предложение, но смысл все равно ускользает. Я закрываю книгу и откладываю в сторону. Выключаю свет. Комната погружается в темноту. Свет фар проезжающих мимо машин пробегает по карнизу.

Я зажимаю в кулаке край одеяла, закрываю глаза и переворачиваюсь на правый бок. Представляю бесконечный ряд цветочных горшков и огромную пачку семян подсолнечника, воображаю, что делаю пальцем ямку в прохладной влажной почве и опускаю туда семечко. Неожиданно вспоминаю сцену из фильма «Изгоняющий дьявола». Пытаюсь не думать об «Изгоняющем дьявола». Возвращаюсь к семенам подсолнечника. Наблюдаю, как один за другим они прорастают передо мной. Вижу желтые лепестки, желтую подводную лодку, которая была у меня в детстве, ощущаю теплую воду, тепло.

Я засыпаю.

Глава 2

Невиновен ввиду беспамятства

«А что, если я проснусь в другом месте?»

Эта мысль, надоедливая, как лай собаки на звонок в дверь, часто приходит, когда я погружаюсь в сон. Я открываю глаза и вглядываюсь в темноту. В течение нескольких минут нервно представляю, как, босая и в мешковатой пижаме, я внезапно прихожу в сознание где-нибудь на Аберистуитской набережной. Тщательно продумываю план: пойду в круглосуточный магазин на Террас-роуд. Как можно спокойнее и яснее объясню, кто я и откуда, и, надеюсь, продавцы мне помогут. Ключи я держу на прикроватной тумбочке, чтобы даже во сне не забыть взять их с собой. Но такого не случится, говорю я себе, переворачиваюсь на другой бок и снова закрываю глаза.

И все же время от времени я обнаруживаю, что встала с кровати и в три часа ночи собираюсь в кампус. А недавно я помогала невидимому другу, который что-то потерял на моей кухне; проснулась я в тот момент, когда моя рука была на выключателе, а я громко заявляла, что ничего не нашла.

Похоже, мне удается захватить окончание этих эпизодов – момент, когда объединяются мое спящее и бодрствующее «я». Постепенно до меня доходит, что мое намерение что-то сделать – подготовиться к лекции, надеть туфли и сходить за продуктами, заварить чашку чая для мнимого посетителя – просто бред. Это похоже на мозаику: подбирая кусочек к кусочку, я вдруг осознаю, что сижу в пижаме, уже полночь, семестр закончился, я одна. Пазл сложился, и я в смущении: все понятно, я ходила во сне.

* * *

Лунатизм, или сомнамбулизм, – перемещение и выполнение сложных физических действий во сне. Это может быть как ходьба по комнате, так и приготовление обеда из трех блюд или даже вождение автомобиля. Лунатизм довольно распространен среди детей, но может сохраняться и даже развиваться во взрослом возрасте. Обычно глаза сомнамбулы открыты, но взгляд отрешенный. Если во время приступа человека разбудить, он может прийти в замешательство или испугаться, поэтому лучше говорить с ним спокойно и попытаться вернуть в постель. Чаще всего эпизод проходит без происшествий, однако известны случаи насилия, случайного причинения вреда самому себе и даже убийства, совершенного во сне.

В 1869 г. в Chicago Medical Journal был опубликован отчет профессора Адамса Аллена о странном случае сомнамбулизма. В нем описаны ночные хождения юноши из числа его студентов-медиков, имя которого профессор не указал[9]. Молодой человек страдал лунатизмом. Причиной расстройства, судя по всему, стала травма головы, полученная юношей в 1847 г. после падения с лестницы без перил. Аллен, деливший с юношей жилье, видел, как тот одевался и бродил по окрестностям, а потом возвращался в кровать. Когда профессор рассказывал ему о том, что происходило ночью, студент ничего не мог вспомнить.

Вскоре после того, как у него начались приступы сомнамбулизма, студент получил в наследство старинный – и сильно расстроенный – альт. Аллен описывает своего ученика как человека музыкального и с теплотой вспоминает, как тот решил укротить чудовищно звучащий инструмент. Юноша был настолько тверд в этом решении, что во время прогулок во сне возвращался в комнату, где лежал альт, и играл еще сосредоточеннее, чем днем.

Больше всего в этой истории меня восхищает сердечность, с которой профессор начинает ее описание. Он явно переживает за студента и пишет о случаях лунатизма со смешанным чувством изумления, любопытства и участия. Уверена, большинство из нас разозлились бы, услышав посреди ночи звуки расстроенного альта, но Аллен называет этот опыт «чудесным».

Однако сомнамбулизм едва не заставил студента отказаться от успешной карьеры в медицине. В начале 1860-х гг., посреди зимы, ему было поручено наблюдение за очень больным человеком. Однажды ближе к вечеру он навестил пациента и пообещал вернуться на следующий день и сменить лекарство, если состояние больного не улучшится.

Как и было обещано, наутро он оседлал лошадь и отправился к больному. Удивительно, но мужчина стал выглядеть гораздо лучше. Студент спросил, как и когда началось улучшение, и от ответа пришел в ужас. «Сразу после приема порошков, которые вы дали ночью», – сообщил пациент.

Родственники больного поведали, что студент явился между двумя и тремя часами ночи. Ничего в его поведении, кроме необычного времени визита, семье не показалось странным. Разговор продолжился с того же места, на котором остановились предыдущим вечером: он отменил ранее прописанные лекарства и дал первую дозу новых порошков, которые собирался принести при следующем посещении.

К счастью, студент-лунатик принес то самое лекарство, которое все равно доставил бы утром. Но его охватил ужас: а если бы он принес что-то ядовитое? Если бы на другой день обнаружил пациента мертвым, ведь семья слишком доверяла ему и не поставила под сомнение необычный визит? Что делать, чтобы такого больше не повторилось? Нетрудно понять, почему студент едва не ушел из профессии. Сомнамбулизм способен заставить человека бояться самого себя.

* * *

В доме моих родителей, где я выросла, у верхней ступени лестницы до сих пор есть детский барьер. Дерево местами растрескалось, а маленькая рукоятка защелки расшатана и скрипит. Но по привычке на ночь его закрывают, даже когда меня там нет.

Детский барьер – напоминание о той странной части меня, которая проявилась в детстве. О той «другой “я”», которую мама, сидя за завтраком, увидела рядом с лестничной площадкой. Мама спит чутко, просыпается от малейшего шороха в доме и всегда слышала, как я выхожу из своей комнаты. Она научилась справляться со мной, когда я ходила во сне: говорила тихим голосом, пыталась понять, в какой ситуации я себя представляю, и подыгрывала, чтобы убедить меня вернуться в постель.

Насколько мне известно, самое тяжкое из моих злодеяний – это вырванная из книги страница. Мне было одиннадцать, когда однажды утром я проснулась и обнаружила на ковре комок бумаги. Смутившись, я разгладила его и, к своему ужасу, поняла, что это страница из книги, которую я одолжила у одной из своих сестер. Я не сказала ей об этом и не вернула книгу. Мне до сих пор неловко.

Но если мои проделки с порчей книг не принесли никому вреда, то от серьезных преступлений, совершаемых лунатиками, у ученых и обычной публики вот уже много веков захватывает дух. Как привлечь к ответственности человека, который в момент злодеяния не осознавал, что делает? Как вы, подсудимый, будете защищаться, если даже не знаете, ваших ли это рук дело? Сможете ли вы когда-нибудь примириться с неизвестным преступником внутри себя? Эта мысль приводит меня в ужас. Ночью, когда я с содроганием представляю, как хожу по городу в пижаме, меня гораздо больше беспокоит, что еще я могу натворить. Ходить во сне – значит жить с частью себя, которую вы никогда до конца не узнаете и которой должны «на слово» верить, что она останется в постели и посреди ночи не впадет в нехарактерную для вас ярость.

Во всех книгах и статьях о парасомниях и вообще повсюду я выискиваю информацию о преступлениях, совершенных лунатиками. Ничего не могу с собой поделать. Наверное, я читаю об этом, чтобы лунатик во мне взял на заметку возможные последствия, – я как бы предупреждаю это странное «другое “я”». Мне не наскучивает часами перебирать протоколы заседаний Олд-Бейли[10] в поисках случаев, когда сомнамбул судили за преступления, которые они одновременно совершали и не совершали.

* * *

26 мая 1853 г. жители одной из улиц в районе Гайд-парка были потрясены происшествием с участием предполагаемой сомнамбулы[11]. В семь часов утра тринадцатилетний Фредерик Смит проснулся от того, что служанка приставила к его шее кухонный нож. Сара Минчин, которая была старше его на четыре года, придавив коленями его руки, вдавливала в кожу лезвие.

– Ой, Сара! Сара! – выкрикнул Фредерик.

Сара зажала ему рот ладонью и ничего не ответила.

В доме также проживал Чарльз Кашен, работник бакалейной лавки, принадлежавшей отцу Фредерика. Услышав испуганные крики мальчика, он ворвался в спальню и увидел чудовищную картину: Фредерик, защищая окровавленную шею, сжимал в руках нож, который Кашен без малейшего усилия у него отнял. Сара, так и не издав ни звука, рухнула на пол. На ней была лишь ночная рубашка, «будто она только что встала с постели».

Когда полицейский выносил Сару из дома, глаза у нее были закрыты и, очевидно, она была без сознания, но по дороге в участок очнулась.

Во время судебного разбирательства встал вопрос о сомнамбулизме. Кашен был твердо убежден, что Сара это выдумала, а на самом деле намеревалась убить Фредерика. Вопрос о хождении во сне был задан старшему хирургу больницы Святой Марии, который, похоже, вообще не верил в существование сомнамбулизма и отверг эту версию. Для дачи показаний вызвали мать Сары. Она рассказала, что ее дочь видит плохие сны и «часто кричит во сне», поэтому они спали вместе в одной комнате. Мне же вспомнился детский барьер в родительском доме.

Как выяснилось, до Смитов, у которых она проработала около трех месяцев, Сара служила в двух разных местах – по году в каждом. Такая частая смена мест работы, мест и условий сна ни о чем не сказала присяжным. В итоге девушку признали виновной в нанесении телесных повреждений и заключили в тюрьму на три месяца.

Это один из тех случаев, которые привели к дискуссии о концепции «другого “я”». Философы, врачи и психологи начали исследовать биологические причины резких перепадов настроения, эпилептических припадков или изменений в активности при переходе от бодрствования к беспамятству, а также психических расстройств. Появилась гипотеза «другого “я”», множественных идентичностей внутри человека, возникли вопросы о том, в каждом ли человеке есть часть личности, которую он не в силах контролировать, и если это так, то освобождается ли он от ответственности за ее действия. Более того, если это присуще каждому человеку, то появление бессознательного «я» нельзя связывать с другими известными формами безумия. Это было время настоящих моральных и ментальных дилемм, особенно в культуре: благопристойность и уравновешенность считались крайне важными качествами, и идею о том, что в каждом человеке есть часть личности, способная совершить ужасное насилие, было трудно принять. Однако в судах отношение к таким делам все же изменилось, и примерно через двадцать лет после дела Сары Минчин впервые был вынесен вердикт: «Невиновен ввиду беспамятства».

Следующий случай произошел в 1876 г. Элизабет Карр предстала перед судом за то, что столовым ножом отрезала своему четырехмесячному сынишке руку, а потом убила малыша[12]. Хотя, по сути, это не был лунатизм, действия обвиняемой походили на неосознанные и автоматические действия сомнамбулы. Судье она заявила: «Надеюсь, вы не думаете, что я сделала это в ясном сознании». Свидетели и врач подтвердили, что у Карр случались подобные «припадки»: она внезапно падала, а затем начинала бродить по округе, словно лунатик, без малейшего представления о том, что делала.

Доктор Эдвард Меррион, имеющий сорокалетний стаж практикующий врач неврологической клиники, представил медицинское заключение и рассказал суду о своих предыдущих встречах с Карр. Выяснилось, что та была его пациенткой с 1871 г. и он «не сомневается, что она абсолютно не осознавала, что делает». В данном случае, по мнению доктора Мерриона, Карр думала, что готовит бутерброд, и приняла руку своего ребенка за батон хлеба. Он утверждал, что расстройство, от которого страдала Карр, никак не связано с безумием и что ее действия были сродни подергиваниям или продолжающимся движениям сороконожки после того, как ей отрезали голову. Показания нескольких свидетелей об аналогичных случаях в анамнезе Карр плюс распространенные в то время дискуссии обусловили вердикт: «Невиновна ввиду беспамятства».

Еще несколько случаев совершения преступлений во сне имели место не так давно. В 2009 г. Брайан Томас из Южного Уэльса, предположительно во время кошмарного сновидения, насмерть задушил жену в доме на колесах на отдыхе. Как и в случае с Сарой Минчин за 150 лет до этого, суду стало известно, что Томас страдал расстройствами сна – в частности, ночными страхами. По окончании судебного разбирательства с него сняли обвинение в убийстве на том основании, что он не мог контролировать свои действия[13]. Точно так же в 2015 г. в Северной Каролине Джозеф Митчелл был признан невиновным после того, как в лунатическом состоянии задушил малолетнего сына[14]. Даже обвинение в причинении смерти по неосторожности признавалось неуместным в случае, если обвиняемый в момент убийства был без сознания. Новостные сообщения о таких случаях не самое приятное чтение: все они вызывают чувство беспредельного ужаса, особенно у самих лунатиков. У меня перехватывает дыхание, когда я пытаюсь представить, каково это – проснуться посреди обломков крушения, которое ты, сам того не желая, устроил. И даже если присяжные проявят сочувствие, как самому примириться с той частью себя, что способна убить человека?

Ночи, богатые событиями, случаются у меня по нескольку раз в неделю. И если из-за галлюцинаций и ночных кошмаров я потом нервничаю от силы пару часов, то склонность к хождению во сне всерьез беспокоит меня. Даже если в результате этого исследования я стану немного меньше бояться того, что может произойти со мной во время сна, я все равно уверена, что мой страх перед сомнамбулизмом до конца не победить. Возможно, именно это и помогает мне держать в узде своего внутреннего лунатика.

В детстве остаться у кого-нибудь ночевать было для меня проблемой. Я не столько боялась того, что буду делать во сне, сколько переживала, что мои подружки об этом узнают. Никто не ведет себя более жестоко, чем группа десятилетних девчонок. Если они увидят, как я хожу во сне, то ни за что от меня не отстанут, думала я.

В моей взрослой жизни романтические отношения заканчиваются очень быстро. В большинстве случаев мне очень комфортно в компании с самой собой. Я как кошка, которая требует немного внимания, а потом убегает. После нескольких месяцев свиданий я обычно понимаю, что чувствую себя гораздо счастливее, когда я одна. Но было бы неправдой сказать, что проблемы со сном не влияют на мой выбор оставаться без пары. Думаю, это потому, что я переживаю за свой сон. Скорее даже за спящую себя. Не хочу подпускать к своему спящему «я» наблюдателей. Встречаясь с кем-нибудь, я никогда не ночую у него и всегда прошу уйти из моего дома, когда меня начинает клонить в сон. Если же я попытаюсь остаться на ночлег, то просто всю ночь не засну. Возможно, наступит день, когда я доверю эту часть себя другому человеку. Но сейчас мои ночи все еще непредсказуемы, а парасомнии то и дело претерпевают метаморфозы. Было бы невыносимо услышать от партнера насмешливое «Угадай, что ты делала прошлой ночью».

* * *

В XIX в. наблюдения за похождениями молодых женщин-сомнамбул стали популярной темой научных исследований. В «Рассказе о Джейн Райдер, спрингфилдской сомнамбуле» (An Account of Jane C. Rider, the Springfield Somnambulist) Л. Бельден, ранее, в 1834 г., прочитавший лекцию на эту тему в Спрингфилдском лицее в Массачусетсе, приводит подробное описание эпизодов сомнамбулизма у семнадцатилетней девушки[15]. А вернее, описание того, как за ее снохождением наблюдали медики.

Вначале о ней говорится как об обладательнице «пухлых и румяных щечек», с намеком на то, что ее здоровый вид не особо вязался с сомнамбулизмом. Бельден, семейный врач, вспоминает, как однажды ночью его вызвали к Джейн. Она была не в постели и бредила, приняв Бельдена за своего отца, что подтолкнуло его к мысли о помешательстве.

На протяжении следующих нескольких страниц Бельден описывает, как ее состояние ухудшалось. Однажды она поднялась среди ночи, безупречно накрыла стол к завтраку – это то, чем она занималась ежедневно, – а наутро пришла в ярость, видимо, решив, что кто-то начал делать это вместо нее. В другой раз по причинам, которые Бельден толком не объясняет, Джейн схватила нож, которым блокировали дверь на верхней площадке лестницы. В состоянии сна она вошла в комнату, где сидели Бельден и еще несколько человек, с негодованием бросила к их ногам нож и воскликнула: «Зачем вы хотите меня запереть?»

Эта часть книги Бельдена напомнила мне о том, как я жила в комнате на даче вместе с одной из моих сестер. Мне было лет двенадцать или тринадцать. Комната находилась рядом с кухней, а наши родители спали в другой половине дома.

– Меня это не устраивает, – сказала сестра. – Мне не нравится спать рядом с кухней.

– Почему?

– Ты будешь лунатить и схватишься за нож.

– Нет, не буду, – заявила я как можно более возмущенным тоном.

Однако ночью я все же встала. Возможно, настороженность сестры по отношению ко мне, или даже боязнь, и заронила в мое подсознание мысль побродить во сне ей назло. К счастью, за ножом на кухню я не пошла, а отправилась к комоду, достала из ящика ее аромадиффузор с маслом чайного дерева и молча поставила его на тумбочку между кроватями. Сестра с ужасом наблюдала, как я перемещаюсь в темноте по спальне.

В книге Бельдена наблюдение играет ключевую роль. В приложении к «Рассказу о Джейн Райдер…» приводятся «Письма от нескольких джентльменов», свидетельствующие о том, что данные джентльмены видели «приступ» лунатизма у Джейн в ее доме. В ряде писем выражается благодарность Бельдену за приглашение понаблюдать за Джейн.

Однако на этих встречах происходило нечто большее, чем просто наблюдение. Бельден в подробностях описывает ряд экспериментов, проведенных, пока Джейн ходила во сне. В основном они касались зрения Джейн: Бельден завязывал ей глаза шелковыми платками, а затем отдавал распоряжения ходить по комнате, шить, читать книги и записки, которых она раньше не видела. Утверждается, что действовала она так же четко и правильно, как если бы была в сознании и с открытыми глазами.

Действа с участием сомнамбул нашли отражение и в популярной в XIX в. парапсихологии. Внезапное увлечение трансовыми состояниями (начало которому положил немецкий врач Франц Месмер, выдвинувший гипотезу о «животном магнетизме», якобы позволяющем гипнотизировать человека и управлять им) и выступления женщин-медиумов перед публикой привели к тому, что лунатизм стали ассоциировать с паранормальными явлениями. Понятие «сомнамбулизм» разделилось на два вида: «естественный» и «искусственный». Искусственным сомнамбулизмом называли состояние гипноза, популяризированное публичными спиритическими сеансами: на сцену выходили женщина-медиум и мужчина-гипнотизер; мужчина производил над женщиной «магнитные пассы», чтобы с помощью энергии своих рук изменить направление потоков энергии в ее теле и манипулировать ими. После того как медиума гипнотизировали и вводили в сомнамбулическое состояние, она якобы могла общаться с миром духов. В то время это был весьма модный вид развлечений, среди известных поклонников которого были Чарльз Диккенс и сэр Артур Конан Дойль.

Неудивительно, что интерес к связи между сомнамбулизмом и сверхъестественными силами привел к появлению в художественной литературе наделенных поразительными способностями сомнамбул. Измученная душа, одержимая во сне своей виной, стала довольно популярным образом. В романе Уилки Коллинза «Лунный камень» (1868), который считается первым детективным романом, речь идет о бесценном алмазе, пропавшем вскоре после того, как его преподнесли молодой девушке в подарок ко дню рождения. Его исчезновение представляется необъяснимым, отвлекающие приемы запутывают следы и приводят к ложным обвинениям. К концу романа Фрэнклин Блэк, которому доверили охранять алмаз до момента вручения, выясняет, что это он, сам того не осознавая, взял «лунный камень» и передал в руки вора. Он сильно переживал за сохранность алмаза, и это побудило его найти более безопасное место для сокровища. Чтобы выяснить, где и как он по неосторожности «украл» алмаз, несколько персонажей воссоздают обстановку роковой ночи и наблюдают, как Блэк в беспамятстве бродит по дому. Хотя состояние транса вызвано действием опиума[16], а не естественным сомнамбулизмом, ужас Блэка от неспособности осознать собственные перемещения в ночи вполне соответствует тому, что описывается в судебных протоколах и новостях о преступниках-сомнамбулах.

Похоже, Уилки Коллинз проявлял живой интерес к сенсационным статьям на эту тему. В общем и целом они прекрасно ложатся в основу хороших историй. Позже он обращался к этой теме в рассказе «Господин полицейский и кухарка» (Mr Policeman and the Cook, 1881), также известном под названием «Кто убил Зибиди?» (не надо сейчас представлять себе прыгающее на пружине недоразумение из мультфильма «Волшебное приключение»). Эта история очень близка к сюжетам из новостных сообщений о преступлениях в состоянии сомнамбулизма, представленных для публики в утрированном виде – даже более утрированном, чем в «Лунном камне». Повествование ведется от лица человека на смертном одре, рассказывающего о нераскрытом убийстве, которое произошло во время его службы в лондонской полиции.

Однажды ночью в участок вбежала женщина и заявила, что в пансионе, где она работает кухаркой, произошло убийство. Молодая женщина убила своего мужа, мистера Зибиди, но сделала это во сне.

Рассказчик вместе с участковым инспектором поспешили на место преступления и получили от врача заключение: мистеру Зибиди в спину вонзили нож, он мертв. Сначала они допросили хозяйку дома, миссис Кросскэпел. Ее рассказ о событиях похож скорее на яркую выдержку из судебного досье:

Сегодня в четвертом часу ночи, – сказала она, – меня разбудили крики миссис Зибиди. Я обнаружила ее здесь, на лестничной площадке, а мистер Делюк, сам будучи в состоянии крайней тревоги, пытался ее успокоить. Он спал в соседней комнате, но сон словно рукой сняло, стоило ему только открыть дверь. «Мой дорогой Джон убит! Я злосчастная грешница, я сделала это во сне!» – она твердила эти безумные слова, пока не упала без чувств. Мы с мистером Делюком понесли ее в спальню. Мы оба думали, что бедняжка обезумела от какого-то кошмарного сна. Но когда мы добрались до кровати… не спрашивайте, что мы там увидели. Доктор вам уже об этом рассказывал. В свое время я работала в больнице медсестрой и, вообще-то, привыкшая к ужасным зрелищам. Но тут и у меня внутри все похолодело и закружилась голова[17].

Рассказчик обнаружил миссис Зибиди сидящей на корточках в углу спальни, на кровати в луже крови лежал ее мертвый муж. И вновь нам демонстрируют связь между сомнамбулизмом и призраком или одержимым человеком. Коллинз пишет: «Она смотрела прямо на нас, но будто не видела. ‹…› Она могла бы казаться мертвой, как ее муж, если бы не перебирала непрерывно пальцами и не вздрагивала то и дело, будто от холода». На полу рядом с кроватью нашли книгу, которую она читала: «Мир сна».

Когда миссис Зибиди пришла в чувство, она рассказала о себе. До замужества она работала горничной в Дорсете. В том доме ей не разрешалось спать одной из-за «периодически мучившего ее недуга – лунатизма». Вместе с ней, закрыв на замок дверь и спрятав ключ под подушку, должна была спать одна из служанок.

В ночь убийства мужа они вместе сидели в постели. Мистер Зибиди нашел «Мир сна» в книжном киоске на станции и решил, что жена непременно захочет почитать на ночь эту книгу. Миссис Зибиди читала ему вслух, пока он не заснул, а затем продолжила читать про себя. Вскоре она дошла до главы, «которая завладела ее мыслями»: в ней описывалось, как один человек, находясь в лунатическом сне, нанес своей жене смертельную ножевую рану.

Миссис Зибиди была одновременно напугана и захвачена книгой и читала до глубокой ночи, пока не уснула. Внезапно проснувшись, она обнаружила рядом тело мужа.

Далее в истории Коллинза начинаются небольшие странности, часть интриги и напряжения, присутствовавших вначале, пропадает – возможно, именно поэтому она не получила такой известности, как другие его произведения. Главной уликой становится нож, которым убили мистера Зибиди; этот нож миссис Зибиди никогда раньше не видела, между тем на нем есть загадочная гравировка: «Джону Зибиди от —». Полиция, поверив на слово, что миссис Зибиди никогда не видела ножа, моментально снимает с нее обвинение в убийстве, и больше мы о ней не слышим. Когда рассказчик все-таки узнаёт, кто настоящий убийца, ему становится слишком жаль этого человека, чтобы что-то предпринять. В этом он и признается на смертном одре. Миссис Зибиди, терзаемая чувством вины и вбившая себе в голову, что она и есть убийца, что некая призрачная, неведомая часть ее самой лишила жизни любимого ею человека, исчезает из повествования. В ее истории чувствуется некоторая непроясненность, к тому же она так и не рассчиталась с тем, кто пытался ее подставить.

Но, возможно, в этом есть некоторый смысл. В научных трудах, газетах и иных текстах того периода лунатиков объединяет то, что их эксплуатируют. Образы лунатиков используют для газетных сенсаций, их выставляют напоказ перед врачами и проделывают над ними опыты, оставляя их самих в полном неведении. То же самое происходит и с миссис Зибиди: убийца использует сомнамбулическую сторону ее личности, чтобы избежать наказания.

Еще один хороший пример лунатика в литературе мы встречаем в романе Томаса Харди «Тэсс из рода дʼЭрбервиллей» (1891). В нем рассказывается о несчастной девушке Тэсс: ее злополучная встреча с мелким аристократом приводит к необходимости сделать ряд нелегких выборов, в результате все заканчивается убийством. Примерно в середине книги Харди описывает сцену, в которой Энджел Клэр, муж Тэсс, человек по натуре впечатлительный, в состоянии сна заходит в комнату, где лежит Тэсс. Харди пишет:

Во втором часу ночи в темном фермерском доме, бывшей резиденции дʼЭрбервиллей, послышался легкий скрип. Тэсс, которая спала в комнате наверху, услышала шум и проснулась. Это скрипнула ступенька у поворота лестницы, где доска была плохо прибита. Тэсс видела, как распахнулась дверь ее спальни и в полосе лунного света показался ее муж, ступавший с какой-то странной осторожностью; он был в одной рубашке и брюках. Первая ее вспышка радости угасла, когда она заметила, что он бессмысленно смотрит куда-то в пространство. Выйдя на середину комнаты, он остановился и прошептал с бесконечной печалью:

– Умерла! Умерла! Умерла![18][19]

Он поднимает Тэсс с кровати и выносит из дома. Тэсс молчит, наблюдая за Клэром со смесью недоумения и страха. Клэр несет ее на кладбище и опускает в пустой каменный гроб. Как и в случае с Сарой Минчин, он погружен в глубокое забытье. Но, находясь в сомнамбулическом трансе, он все же способен двигаться, и Тэсс мягко побуждает его пойти обратно в дом.

В ту ночь перед сном Тэсс рассказала ему свою мрачную тайну о том самом аристократе, Алеке дʼЭрбервилле. Лунатизм Клэра, вызванный «душевным расстройством», по всей видимости, отражает эмоции, подавленные во время разговора с женой наяву. Потеря контроля над телом раскрывает еще одну грань характера Энджела и создает довольно печальную картину: по-настоящему он сближается с Тэсс только в бессознательном состоянии.

* * *

В 1830 г. молодой шотландский врач и писатель Роберт Макниш опубликовал работу «Философия сна» (The Philosophy of Sleep) – обширный анализ явления. В предисловии ко второму изданию автор отметил: «Насколько мне известно, это единственный трактат, в котором сделана попытка дать полную информацию о сне». Он постарался описать весь спектр расстройств сна и сноподобных состояний, от сновидений до сонливости, приведя множество примеров из собственной врачебной практики. Хотя некоторые из теоретических объяснений, предложенных Макнишем, позже были опровергнуты, все же он заметно повлиял на расширение наших представлений о сне, и авторы ряда текстов, о которых пойдет речь в последующих главах, ссылаются на его книгу и признают заслуги автора. В каждое новое издание Макниш добавлял данные и идеи, но его исследования в 1837 г. прервала смерть от сыпного тифа. Ему было всего 34 года.

Что касается лунатизма, Макниш считал его прямым следствием сновидений. Если сон «настолько ярок, что побуждает мышечную систему к действию», то возникает сомнамбулизм. Иными словами, Макниш полагал, что лунатизм имеет место, когда человек совершает действия, которые видит во сне.

Отчасти он был прав, но теперь мы знаем о существовании расстройства поведения в фазе быстрого сна (РПБС). Впервые оно было описано в 1986 г. группой исследователей под руководством Карлоса Шенка, которые изучали «агрессивное поведение во время сна» четырех мужчин в возрасте 67–72 лет[20]. Эта парасомния возникает, когда не срабатывает паралич, удерживающий человека от совершения действий, которые он видит во сне. Если вам снится, что вы собрались печь торт, вы начнете разбивать невидимые яйца. Хуже, если вам приснится драка: может пострадать спящий рядом партнер. Более того, симптомы РПБС могут быть ранним признаком дегенеративного заболевания, такого как деменция или болезнь Паркинсона. Мы еще вернемся к теме РПБС, поскольку это состояние связано также с ночными кошмарами.

И все же у лунатизма нет определенной причины или инициирующего фактора. Он может возникнуть вследствие генетической предрасположенности, чрезмерной усталости или даже гормональных изменений. И, в отличие от РПБС, нет данных, что в своих действиях спящий руководствуется тем, что он видит во сне, или некоей сознательной мыслью. В редких случаях наутро лунатик может помнить часть того, что делал, или описание его ночных похождений свидетелем может показаться ему знакомым, как будто он вспоминает сон. В 2000 г. группа швейцарских неврологов под руководством Клаудио Бассетти обнаружила, что часть мозга, ответственная за наши намерения в бодрствующем состоянии, во время эпизодов лунатизма бездействует[21]. Все, что делает сомнамбула, обусловлено чем-то отдельным от его бодрствующего «я». Это совокупность движений, сформированных воспоминаниями, повторяющимися сценариями и рефлексами.

* * *

О том, как я хожу во сне, мне докладывали на следующее утро за завтраком. Как правило, это делала мама. Увидев, как я врываюсь в их с папой спальню или прячу Бобика в сушильном шкафу, она потом уморительно пересказывала мне свою встречу с моим вторым «я». Самая забавная история произошла, когда мне было около тринадцати лет, и я до сих пор смеюсь, вспоминая о ней.

Я уже говорила, что у мамы очень чуткий сон, и в ту ночь она услышала, как я встала и прошла по лестничной площадке. Она прислушивалась и была готова броситься мне на помощь, в ванную, если мне плохо. Но оттуда не доносилось ни звука. В недоумении она пошла посмотреть, что я делаю.

Я стояла совершенно неподвижно возле лестницы. У меня было странное застывшее выражение лица, и мама решила, что я не вполне проснулась. Еще более странным было то, что я вытянула вперед руки ладонями вверх и будто держала перед собой что-то очень хрупкое и ценное.

– Элис? Ты что делаешь? – шепотом спросила мама.

Я подняла на нее взгляд:

– Мама, нужно отдать этот торт Гвен Стефани.

Когда утром мама рассказывала, каким категоричным тоном я это заявила, я покатывалась со смеху. Очевидно, дело представлялось мне очень важным и некогда было тратить время на болтовню.

Вспомнив, как нужно действовать, мама сказала:

– Сейчас ведь ночь. Разве ты не можешь отдать его утром?

Я на мгновение задумалась и кивнула. Вполне логично. Гвен может подождать. Я вернулась в постель, а наутро, конечно, не помнила, что ходила во сне.

* * *

Ночные похождения юной сомнамбулы Джейн Райдер лишь малая часть большого культурного феномена. Образ миловидной женщины-сомнамбулы с отсутствующим, неземным взглядом, одетой в белую ночную рубашку, возник в Викторианскую эпоху в художественной литературе и в правдивых (или почти правдивых) описаниях случаев из жизни. На волне увлечения оккультизмом молодых женщин и девушек часто представляли медиумами, с помощью которых можно общаться с потусторонним миром. Возможно, особый интерес к сомнамбулам объяснялся тем, что они одновременно вызывали страх перед загробной жизнью и очаровывали беззащитной женственностью. Газеты, гоняющиеся за сенсациями, к примеру The Illustrated Police News, часто публиковали статьи об опасных блужданиях лунатиков. Хороший пример из американской версии The Illustrated Police News за 1877 г. – статья «Прелестная сомнамбула»[22]. В Сент-Луисе двенадцатилетнюю Лору Спир застали за хождением во сне ее опекуны, мистер и миссис Прайор. Сначала Лора появилась в спальне четы Прайор, а затем вышла в коридор. Прайоры последовали за ней и с ужасом увидели, как она подошла к шаткой лестнице, ведущей на чердак, поднялась по ней и быстро открыла люк на крышу. По всей вероятности, для миссис Прайор это оказалось слишком, и она вернулась в постель. Мистер Прайор поднялся по лестнице и продолжил наблюдение. В статье говорится, что Лора «начала ходить взад-вперед совершенно бесшумно, ее руки безвольно висели, а голова была наклонена вперед, будто она смотрела себе под ноги». Девочка была почти на краю крыши, падение с высоты 20 метров означало бы верную смерть.

Но через несколько минут Лора перестала ходить и направилась к люку. Мистер Прайор подвинулся, чтобы пропустить ее. Не обратив на него внимания, она спокойно спустилась по лестнице и легла в постель. Кроме того, что она слегка продрогла от ночной прохлады, мистер Прайор счел ее абсолютно здоровой.

Сама по себе статья интересна ярким описанием опасной ситуации, в которой оказалась Лора, но особенно любопытен последний абзац. На следующее утро миссис Прайор рассказала соседке о чудачествах Лоры. В ответ соседка поделилась с ней местной сплетней: некая дама видела «что-то белое на крыше дома Прайоров поздней ночью и решила, что это призрак, блуждающий по крыше при свете луны». Очевидно, что в ночь, когда мистер и миссис Прайор следили за Лорой, она не впервые выходила во сне на крышу через чердачный люк. На иллюстрации к статье Лора напоминает привидение: она стоит на краю крыши, распущенные волосы развеваются на ветру, белое платье резко контрастирует с темнотой ночного неба. По иронии судьбы еще один рисунок – чуть выше на той же странице – относится к не менее сенсационной истории о «призраке самоубийцы», прыгнувшего со скалы. Изображения словно дополняют друг друга, и это устанавливает дополнительную связь между сомнамбулами и потусторонним миром.

До того, как этот рисунок напечатали в газете, образы призрачных сомнамбул уже не раз появлялись в произведениях искусства. Один из самых впечатляющих – картина Джона Эверетта Милле «Сомнамбула» (1871). На ней изображена девушка чуть старше Лоры, идущая босиком по прибрежной тропе. Ее волосы темнее ночного неба, подол белой ночной рубашки скользит по земле, подобно морской пене. Вдалеке видны огни – вероятно, это дом, из которого она вышла. В правой руке у нее подсвечник с незажженной свечой – зловещий намек на то, что она и без света видит дорогу. И все же ее глаза широко распахнуты и пристально смотрят на что-то. В общем, картина довольно жуткая.

Но интерес к сомнамбулизму проявляли не только в Викторианскую эпоху, примеров его влияния на творческое воображение людей множество. Замечательное описание есть в трагедии Уильяма Шекспира «Макбет», первая постановка которой состоялась ок. 1606 г. Макбет, шотландский генерал, получает от трех ведьм предсказание, что станет королем Шотландии. Его супруга, леди Макбет, безжалостная женщина с непомерными амбициями, убеждает его убить нынешнего правителя, короля Дункана. Однако их действия вызывают подозрения, и Макбет с женой совершают новые убийства, дабы обеспечить себе безопасное правление Шотландией. Соратник Макбета генерал Банко, который слышал, что ведьмы напророчили Макбету, особенно скептически относится к внезапной гибели Дункана. Макбет нанимает убийц, чтобы те заставили Банко замолчать.

На протяжении всей пьесы сон упоминается как некая осуждающая, враждебная сила. В частности, именно отсутствие сна беспокоит Макбета, когда его терзают чувство вины и страх разоблачения. После убийства короля Дункана Макбет утверждает, что слышал крик: «Макбет зарезал сон»[23]. Угрызения совести у него проявляются через бессонницу. С леди Макбет дело обстоит несколько иначе.

После убийства Банко мы видим любопытную и достаточно хорошо известную сцену снохождения леди Макбет. Пятый акт начинается с того, что ее ночные блуждания обсуждают врач и придворная дама. Врач настроен скептически, но дама настаивает, что видела все собственными глазами:

С тех пор как его величество ушел в поход, я это не раз видела. Она вставала, набрасывала на себя ночное платье, открывала свой ларец, вынимала оттуда бумагу, что-то писала на ней, перечитывала, запечатывала и снова ложилась. И все это – ни на минуту не просыпаясь[24].

Наступила ночь, и врач с придворной дамой караулят леди Макбет, чтобы попытаться поймать на месте. И действительно, она выходит на сцену со свечой в руке и говорит странными, бессвязными фразами. Это один из наиболее запоминающихся моментов пьесы:

Прочь, проклятое пятно, прочь, говорю я тебе! Час, два – теперь пора за дело! Что? В аду темно? Стыдись, супруг! Ты же воин! Не робей! Чего нам бояться, что об этом узнают! Власть будет наша, и никто не посмеет призвать нас к ответу. Ну кто бы подумал, что в старике столько крови![25]

В этой сцене леди Макбет трет руки, пытаясь смыть невидимую кровь. Угрызения совести тревожат ее сон, а акт лунатизма снимает покров с холодной жестокости, обнаруживая скрытое под ней безумие. Наблюдающий за ее действиями врач убеждается в правдивости дурных слухов. Став свидетелем того, как леди Макбет ходит во сне, он начинает подозревать ее в причастности к недавней череде убийств. Ее выдает парасомния.

Швейцарский художник Иоганн Генрих Фюсли (1741–1825) запечатлел этот момент на картине «Леди Макбет, бродящая во сне» (1784). Если Милле изобразил пугающе умиротворенную сомнамбулу, то Фюсли показывает бурю эмоций в момент парасомнии. В руках у леди Макбет горящая свеча, весьма напоминающая кинжал. Но мое внимание привлекают глаза. На иллюстрации к газетной статье о Лоре Спир ее глаза прикрыты веками; у девушки на картине Милле спокойный, застывший взгляд. Фюсли же изобразил леди Макбет с глазами, расширенными от ужаса и безумия. Голова героини слегка повернута в сторону, она будто не хочет идти туда, куда ее несут ноги. Здесь она похожа не на привидение, а скорее на одержимую демонами. Во времена первой постановки «Макбета» лунатиков принято было называть латинским словом noctambulo («ночной ходок»). Как отмечает Элизабет Хантер, этот термин имел множество сопутствующих значений, и в числе прочего выражение «ночные прогулки» использовалось для описания полетов ведьм[26]. Поэтому в XVII в. тревожный сон считался свидетельством прегрешения и гложущего чувства вины. Различия в изображении женщин-сомнамбул – от безумной леди Макбет до пугающе беззащитной Лоры Спир – отражают менявшиеся культурные установки в отношении сверхъестественного. По мере того как мы отходим от веры в ведьм и дьяволов и попадаем в таинственное царство призраков, женщина-сомнамбула превращается из грешницы в неземное существо.

* * *

Сомнамбулы часто ассоциируются с одержимостью и потусторонними силами. В художественной литературе их действия – это либо воспроизведение совершенных в прошлом вероломных поступков, как в «Макбете», либо необъяснимые мимолетные видения будущего, как в «Тэсс из рода дʼЭрбервиллей». За ними наблюдают, и именно наблюдатели пытаются понять смысл движений или речи спящего. Однако человек, которому сомнамбула доставляет больше всего беспокойства, – это он сам. Ненависть к себе, которую испытывает Фрэнклин в «Лунном камне», когда узнает о своем лунатизме, вызванном опиумом[27], ощутима почти физически. Каждое утро вы словно просыпаетесь на месте преступления – порой в буквальном смысле. Вам приходится по кусочкам составлять картину ваших действий, исходя из того, что поменялось в окружающей обстановке. Что пропало из холодильника? Как разбилась ваза на каминной полке? Откуда в вашей сумке чайные ложки?

Ширли Джексон, американская писательница середины XX в., известная своими страшными историями и триллерами, продолжила исследования связи между лунатизмом и сверхъестественным уже после Викторианской эпохи. Одно из самых известных ее произведений – роман «Призрак дома на холме»[28] (1959). В центре сюжета история Элинор Вэнс, странной и одинокой молодой женщины, готовой на все, чтобы вырваться из сложившейся жизненной ситуации. Профессор, доктор Монтегю, приглашает ее принять участие в эксперименте, чтобы выяснить, как люди, прежде сталкивавшиеся со сверхъестественным, отреагируют на пребывание в доме с привидениями. Элинор попадает в число приглашенных из-за случая с камнепадом, произошедшего с ней в детстве, который мог быть или не быть следствием телекинеза.

Сразу после ее приезда в Хилл-хаус начинаются таинственные явления, но все они будто направлены на Элинор – кажется, что из всех членов группы призрак выбрал ее. Аналогично тому, как это было в викторианской традиции, Джексон проводит тонкую грань между лунатизмом и одержимостью призраком. Элинор приходит к убеждению, что призрак приглашает ее остаться навсегда, что она наконец обрела постоянный дом. Напряжение достигает апогея, и Элинор словно погружается в сомнамбулическое состояние.

Притягательная сила этой книги не только в том, что она восхитительно жуткая, но и в том, что местами на первый план в ней выходят странности сна. Есть момент, когда Элинор, живущая в одной комнате с другой участницей эксперимента, Теодорой, думает, что лежит на кровати и держит ее за руку. А затем открывает глаза и обнаруживает Теодору в другом конце комнаты. Но именно в финале, когда Элинор в умопомрачении носится по Хилл-хаусу, перед нами встает вопрос, в чем же тут дело: Элинор выжила из ума или над ней довлеет недобрая сила? А может, и в том и в другом?

В рассказе «Зуб» (The Tooth) Джексон будто попытается передать ощущения человека во сне. «Зуб» – это материализация ужаса от посещения зубного врача, искрящаяся характерной для Джексон необъяснимой энергией вопреки законам психологического хоррора[29]. В этом рассказе несколько слоев, и прочитать его можно по-разному. Вроде бы все просто: домохозяйка Клара Спенсер, представительница среднего класса, отправляется в Нью-Йорк удалять зуб. Чтобы унять боль, она принимает кодеин, снотворное и выпивает виски, что погружает ее в странное состояние, которое становится совсем уж бредовым после обезболивания в кабинете стоматолога. Происходящее будто размывается. Клара входит в кабинет хирурга-стоматолога словно во сне. Прежде чем она забывается под общим наркозом, жизнерадостный доктор произносит: «Главное, не разболтайте нам во сне свои секреты». После пробуждения Клару в первую очередь беспокоит именно это – не успех операции или собственное самочувствие, а то, что она делала во сне: «Я разговаривала? – спросила она вдруг с тревогой. – Я что-нибудь сказала?» На протяжении всего рассказа читателя не покидает чувство, что Клара на грани потери самоощущения; после удаления зуба она впадает в бред и не может вспомнить, кто она. Читая эту историю, ты словно переживаешь момент возвращения в сознание после хождения во сне. Это одна из моих любимых вещей в творчестве Джексон, потому что ощущения от расстройств сна очень сложно передать словами, а ей это удается с пугающей точностью.

Джексон создавала свои произведения под влиянием собственных парасомний. Она имела особую предрасположенность к лунатизму и всю жизнь интересовалась снами, видениями и галлюцинациями, что обусловило ее увлечение сверхъестественным. В своей лекции «Как я пишу» она рассказала историю создания «Призрака дома на холме»:

Прошло две недели, как я приступила к написанию книги. У меня никак не получалось добиться в ней гармонии, и я не могла подобрать подходящее имя для второстепенного женского персонажа. Однажды вечером я занималась книгой несколько часов кряду, печатала, ворчала, швыряла на пол страницы и наконец решила: все, хватит! Сказала мужу, что с книгой придется повременить, возможно, даже взяться за другую, а к этой больше не возвращаться, и в расстроенных чувствах отправилась спать.

На следующее утро, подойдя к своему столу, я обнаружила лист бумаги для пишущей машинки; его взяли из стопки с края стола и положили прямо посредине. На листе было написано: «О нет, нет, Ширли, Теодора не умерла». Почерк был мой, но писала я будто в темноте.

Я всегда ходила во сне, но так испугалась, по-моему, впервые. Мне пришла мысль, что лучше уж работать над книгой во время бодрствования, ведь иначе все закончится тем, что я стану писать во сне. Я села за машинку и принялась за работу так, будто за мной кто-то гонится, хотя на самом деле я думаю, мне это вовсе не показалось. С тех пор, слава богу, книга пишется как по маслу, и Теодора выходит весьма неплохо[30].

Неизвестно, все ли здесь правда. Как мы уже поняли, истории о нарушениях сна зачастую изменяют и приукрашивают, чтобы было поинтереснее. Но я уверена, что доля правды тут есть: в значительной мере опыт хождения во сне связан с обнаружением наутро посланий – не обязательно в письменном виде. И они могут быть довольно зловещими, как и описывает Джексон. Вы и представить не можете, на что вы способны, – эта тревожная мысль больше всего гнетет в «Призраке дома на холме» и других ее произведениях.

Случай из жизни Ширли Джексон будто возвращается к паранормальным мотивам в историях о лунатизме позапрошлого века. Возможно, многочисленные сомнологические клиники, возникшие в 1950-х гг., и стремительное развитие нейробиологии пролили столько света на темные стороны сна, что для Джексон ощущение тайны и ужаса было утрачено. Но вопреки этим новым представлениям о сущности сна произведения Джексон обращаются к потаенным уголкам человеческого разума.

Сомнамбулизм подразумевает потерю контроля над собой, контакт с другим, возможно, неприятным «я», активизирующимся по ночам. В этой главе мы уже рассматривали истории, в которых люди бывали встревожены, когда узнавали, что они ходят во сне. Меня это тоже пугает.

* * *

Самоконтроль для меня очень много значит. Я пытаюсь вести себя более спонтанно, но все же мне спокойнее, когда я четко знаю, что делаю и куда иду. Мне нравится выпить холодного пива с коллегами летним вечером на набережной или немного виски на Рождество, но ощущение, что я пьяна или даже в легком подпитии, я не выношу. Еще я стесняюсь того, как говорю. Я часто запинаюсь, словно мои язык и мозг работают не синхронно, и порой это мешает мне высказать мнение или поддержать дискуссию – я знаю, что у меня есть хорошая идея, но лучше бы я могла вложить ее прямиком в головы собеседников, а не спотыкаться на каждом предложении, как ребенок во время бега в мешках на спортивном празднике. Наверное, преподавание в некоторой мере решило проблему, но, если за вечер я выпиваю больше двух бокалов, моя речь становится невразумительной, отчего я сильно нервничаю и смущаюсь. Ровно то же я испытываю от хождения во сне: я утрачиваю контроль над действиями и словами, но зачастую улавливаю достаточно, чтобы понять, что сделала или сказала что-то несуразное.

Хотя эпизоды лунатизма у меня сейчас не так часты и опасны, как в детстве, я регулярно замечаю, что разговариваю во сне: немного, просто выдаю слово или фразу, но от звука своего голоса просыпаюсь. Ночуя у родителей, я всегда чувствую себя неловко, если понимаю, что разговаривала во сне. В темноте я напряженно прислушиваюсь, не заметили ли родители, что Элис снова взялась за старое.

* * *

Все истории о лунатизме, которые мы рассмотрели в этой главе, объединяет чувство тревоги и страха, что тайное станет явным. Сомнамбулы не доверяют сами себе. Не доверяют им и те, кто за ними наблюдает. Например, девушка-сомнамбула одновременно воплощает в себе пугающую двуликость и манящий образ неземной женщины. Легенды о юных красавицах, покорно бредущих в опасные места, вызывали особый интерес у читателей Викторианской эпохи. Эту тенденцию подпитывало увлечение смертью и спиритизмом: сомнамбула ходила по тонкой грани между сном и бодрствованием, между жизнью и смертью. В художественных произведениях это состояние стало сюжетным ходом. Как призраки совершают одни и те же действия в своем обиталище, так и лунатики ходят знакомыми маршрутами и открывают наблюдателю то, что вытесняют в подсознание, когда бодрствуют. Это единственная не связанная с фазой быстрого сна парасомния, которая сплошь и рядом используется в повествованиях. И сам кровожадный лунатик, и болезненное любопытство к чужим делам, необходимое для наблюдения за его действиями, – все в этой парасомнии служит отличным материалом для создания триллера.

Несмотря на пугающий внешний вид, сомнамбулы часто встречаются в мелодраматических, но при этом достаточно реалистичных историях. Другие же нарушения сна – особенно те, что вызывают галлюцинации, – оказывают гораздо более спекулятивное воздействие на воображение. Они веками одолевали людей и способствовали появлению бесчисленных историй о привидениях и рассказов о якобы настоящих встречах со сверхъестественным. В следующей главе мы рассмотрим расстройство сна, называемое гипнопомпическими галлюцинациями, – очень яркий и зачастую пугающий опыт встречи в спальне с чем-то, чего там быть не должно.

Глава 3

Призраки в спальне

В июле 2018 г. в течение недели каждую ночь у моей кровати появлялась женщина. Это было в тот период, когда я переезжала из одной аберистуитской квартиры в другую. В первую ночь женщина стояла у изножья, рядом с ней – мальчик. Одеты они были по-викториански: ребенок в коричневой жилетке, женщина в белом капоре, светившемся в темноте. Ни одна из фигур не выглядела угрожающе, но все же я перепугалась до смерти. Той теплой ночью я запуталась в тонком одеяле и изо всех сил старалась высвободиться. Дрожа, я отодвигалась назад, пока не уперлась спиной в деревянное изголовье. Спустя мгновение обе фигуры исчезли.

Следующей ночью она пришла вновь. На этот раз одна. До конца недели мальчика я больше не видела. Но женщина при каждом новом появлении казалась больше и сильнее.

В последнюю ночь я очнулась в доселе незнакомом состоянии дезориентации. Женщина снова была в моей спальне. Но не на обычном месте – не у изножья кровати. Она стояла прямо надо мной. Ее волосы насыщенного цвета, словно красное вино, разлитое по дубовой столешнице, свисали надо мной и выглядели безжизненными. На меня хлынула волна воспоминаний о событиях, начавшихся задолго до той недели; казалось, я знакома с ней с тех пор, как тремя годами ранее переехала в эту однокомнатную квартиру. И появилось ощущение некой предыстории и связи, которая вот-вот должна оборваться. В течение целой недели она замечала, как исчезают мои книги, как пустеют ящики и шкафы, как пропадает обувь, стоящая у двери.

Она не хотела, чтобы я уезжала.

Эта догадка выглядела убедительной и реальной – столь же реальной, как мой адрес или дата рождения. Всего несколько мгновений мы смотрели друг на друга, и вот уже я в плену наваждения. Я знала, кто она. Я даже помнила, что встречалась с ней прежде. И меня саму поразила моя уверенность в том, что я понимаю, почему она является мне каждую ночь.

Мне просто нужно было пережить последнюю ночь, а потом у меня будет новая, безопасная спальня без призраков, и эту женщину я больше никогда не увижу. Я цеплялась за эту мысль, как за спасательную веревку.

Потом женщина исчезла, и воспоминания растворились. Словно развеялись злые чары, и я вновь могла мыслить ясно. Никогда прежде меня так не пугали галлюцинации, и не только потому, что на этот раз они длились долго, но и потому, что какое-то время я считала вещи, существовавшие исключительно в моем воображении, реальными.

Подобные визитеры посещают меня по нескольку раз в месяц. Я к ним почти привыкла, но чтобы такое происходило семь ночей подряд! В ту неделю впервые во взрослой жизни едва не возродился мой детский страх темноты. Никогда я не ощущала так отчетливо, что меня преследуют.

Ее появление могло быть вызвано несколькими причинами. Я только что защитилась и испытала такое облегчение, что мое тело отпраздновало это событие приступом опоясывающего лишая – резкой реактивацией вируса ветряной оспы, который дремлет в организме до тех пор, пока вы не приметесь за диссертацию. Лишай проявился на левой стороне лба и выше, под волосами, и я до сих пор иногда ощущаю внезапное жжение в месте, где находится поврежденный нерв, будто кто-то проводит по моей коже острым ногтем. Кроме того, в Великобритании стояла самая долгая и изнурительная на моей памяти жара, и по ночам бывало особенно душно и тягостно.

К тому же мне нужно было освободить квартиру. Меня оставили на кафедре преподавателем на полставки, однако по ряду причин я не хотела жить в той квартире, где писала диссертацию. У меня была неделя на переезд, и эту довольно трудную задачу я решила во что бы то ни стало выполнить своими силами, не нанимая фургон. Мебели у меня не было, и все же затея оказалась далеко не самой удачной. Покончив с переездом, я провела остаток лета у родителей и должна была произнести на свадьбе сестры речь (с подготовкой которой, вопреки обыкновению, тянула до последнего). Это был напряженный период: зной, стресс и суматоха. Добро пожаловать, галлюцинации!

* * *

Есть два основных вида галлюцинаций, связанных со сном: гипнагогические и гипнопомпические. О гипнагогических вы, возможно, слышали и, скорее всего, с ними сталкивались: это вспышки в виде образов или узоров, которые появляются перед закрытыми глазами перед тем, как вы погрузитесь в сон. Гипнопомпические галлюцинации – явление гораздо более редкое, для них характерен перенос образов, ощущений или звуков из сна в состояние бодрствования. Часто они возникают в первые мгновения после пробуждения: фигура, например человек, чудовище или животное, появляется на секунду или две – на достаточное время, чтобы человек успел отреагировать, – а затем исчезает.

До того, как начать изучать расстройства сна, я считала, что переживаю ночные страхи. Это происходило ночью и часто повергало меня в ужас. Однако при ночных страхах, как я расскажу вам в главе 5, спящего охватывает непреодолимый ужас, и зачастую он издает душераздирающий крик. А наутро все ночные переживания забываются, тогда как я всегда помню, что видела или делала. При галлюцинациях я бодрствую, в отличие от тех, кто страдает ночными страхами, – они во время приступов спят.

О феномене гипнопомпических галлюцинаций я узнала лишь к концу работы над диссертацией. Читая книгу Оливера Сакса «Галлюцинации»[31] (2012), в главе о видениях на пороге сна я нашла следующее объяснение:

Гипнопомпические галлюцинации часто видятся с открытыми глазами и при ярком свете, проецируются во внешнее пространство и кажутся вполне телесными и реальными. Иногда они забавны и доставляют удовольствие, но порой пугают и даже приводят в ужас, так как проснувшийся человек может в гипнопомпической галлюцинации увидеть какую-то вполне реальную для него угрозу[32][33].

То есть гипнопомпические видения возникают скорее не в воображении, а в окружающем пространстве, и спящий может среагировать на галлюцинацию – к примеру, убежать или попытаться дать отпор, – прежде чем образ исчезнет. Я всегда была в сознании и выдавала реакцию типа «бей или беги».

Если не считать того июльского опыта, у меня не бывает одинаковых видений две ночи подряд. Порой я сижу и рассматриваю то, что материализовалось в комнате, а иногда улавливаю иллюзию перед самым ее исчезновением – как будто я вовсе не должна была ее видеть. Чаще всего мне удается договориться с собой (и с галлюцинацией), что того, что я вижу, в реальности не существует. Но иногда галлюцинацию сопровождает наваждение. Я начинаю верить в историю и в воспоминания, которые мне не принадлежат.

Как правило, галлюцинации совершенно спонтанны, но, как и сны, они могут быть связаны с чем-то, что произошло со мной в течение дня. Например, в 2018 г., когда я после переезда жила у родителей, в сельской местности, мы с мамой пошли прогуляться до местного паба. Идти туда нужно было узкими тропками через фермерские угодья. Под живой изгородью виднелись маленькие стебельки с ярко-оранжевыми ягодами. Я таких раньше не видела, а мама определила, что это очень ядовитый аронник. Ягоды напоминали что-то сказочное – манящее, но недоброе. В ту ночь я проснулась от мягкого свечения вокруг кровати. Приподнявшись, я увидела, как из матраса прорастает ковер из светящихся ягод. Они были очень хрупкими, и на мгновение я задумалась, как выбраться из кровати, не повредив их. Мне было ясно, что нужно действовать очень осторожно. Но потом, стоило мне оглядеться, галлюцинация исчезла, и я продолжила сидеть в темноте, чувствуя себя немного по-идиотски.

* * *

Спящий мозг сосредоточен на том, что происходит внутри него. Незначительное восприятие внешних сигналов присутствует, но в иных отношениях мозг функционирует гораздо слабее, чем во время бодрствования. Между тем галлюцинаторные явления во время сна, например гипнопомпические, связывают с внезапными «микропробуждениями» мозговой деятельности, которые способны вывести человека из состояния сна до того момента, как он будет к этому готов. Проще говоря, пока ваш мозг погружен в сон, вы вдруг на мгновение просыпаетесь. Глаза открываются, начинают возвращаться функции бодрствующего мозга, но при этом в течение нескольких секунд сохраняются мозговые паттерны быстрого сна, и яркие образы из сновидений проникают в мир вокруг вас.

Гипнопомпические галлюцинации до сих пор остаются загадкой для нейробиологов. Они могут возникать в здоровом мозге, но также могут присутствовать при ряде заболеваний и быть их предвестниками, в частности при деменции с тельцами Леви (ДТЛ). Она названа так в честь Фридриха Леви, который впервые обнаружил аномальные белковые отложения в мозге, вызывающие это заболевание. Среди симптомов ДТЛ, наряду с более распространенными признаками деменции, – тревожные галлюцинации и бред. В 2013 г. итальянский нейробиолог Пьетро Тирабоски с группой врачей обследовал восьмидесятилетнюю женщину, страдавшую деменцией с тельцами Леви[34]. В течение нескольких лет до установления диагноза она видела гипнопомпические галлюцинации, которые со временем трансформировались из феноменов исключительно сна в спонтанные эпизоды во время бодрствования.

Подобные явления могут также быть одним из симптомов шизофрении. Однако иногда гипнопомпические галлюцинации встречаются у людей, не имеющих других неврологических и психических расстройств. Следовательно, должно существовать нечто объединяющее тех, кто страдает этой парасомнией, независимо от различий состояния их мозга. Эту связь пытается выявить группа ученых из Университета Западной Австралии под руководством Флэви Уотерс. В их исследовании описаны сходства и различия в гипнопомпических галлюцинациях у людей с диагнозом шизофрения и без такового[35]. По мнению Уотерс и ее коллег, одно из фундаментальных различий связано с тем, как галлюцинации влияют на психику. Уотерс использует термин «связанные со сном», чтобы провести грань между «нормальными» (т. е. возникающими в здоровой психике) гипнопомпическими галлюцинациями и галлюцинациями при психических расстройствах. У здорового человека видения быстро исчезают. Я их переживаю так: галлюцинация поглощает меня не более чем на несколько секунд, а затем я понимаю, что все это существует лишь в моем полусонном мозгу. При этом у людей, страдающих шизофренией, бред, связанный с галлюцинацией, сохраняется и даже может привести к необратимым изменениям в самоощущении и восприятии человека.

Удивительный пример таких различий описан в исследовании, проведенном Фелисити Уэйт в Оксфордском университете[36]. Команда Уэйт занимается разработкой методики когнитивно-поведенческой терапии (КПТ) для лечения нарушений сна у пациентов с шизофренией. Одна из пациенток, участвовавших в исследовании, испытала гипнопомпическую галлюцинацию, при которой ощутила запах пороха. Ей казалось, что она находится в зоне военных действий, – в реальной жизни такого опыта у нее не было. После того как галлюцинация исчезла, пациентка решила, что «ее жизнь ей не принадлежит» и что на самом деле она – другой человек, который участвовал в войне. Таким образом, у пациентов с шизофренией галлюцинации зачастую вытесняют действительность и порождают новые реальности.

Но Уотерс и ее коллеги выяснили, что, несмотря на эти различия, общий источник гипнопомпических галлюцинаций – таламокортикальная сеть головного мозга. Эта система мозга отвечает за регулирование сна и создание образов в сновидениях и, кроме того, участвует в патологических галлюцинациях, возникающих вследствие психических расстройств и нейродегенеративных заболеваний. Иными словами, галлюцинации возникают, когда структуры мозга, задействованные во время быстрого сна, становятся активными и днем.

У меня галлюцинации начались вскоре после того, как я приступила к сдаче выпускных экзаменов в колледже. Этот период совпал с началом мучительного процесса дистанцирования от Мередит. Какое-то время у меня это плохо получалось: неделю-другую я держалась, а потом она присылала мне милое текстовое сообщение, и я проклинала себя за то, что я ужасный человек. При этом она постоянно являлась мне в кошмарных снах. Мой спящий разум демонстрировал такой ее образ, который днем я даже вообразить не могла. С каждым кошмаром она обретала все более чудовищный вид, что делало эти сны еще страшнее. Спустя некоторое время стало происходить нечто странное. Поскольку сновидения с Мередит все время повторялись, я начала усилием воли заставлять себя проснуться. В результате у меня появились осознанные сновидения – те самые, при которых вы понимаете, что это сон. Об этом я расскажу в главе 7. Если сон мне не нравился, я выбиралась из него, как выбираются из вязкой грязи на чистую дорогу. При этом в моем мозгу, похоже, что-то перестроилось: примерно с того же времени, когда я стала видеть осознанные сны, я иногда просыпаюсь и несколько секунд галлюцинирую.

Сначала это были исключительно пауки. Я просыпалась среди ночи и обнаруживала паука рядом с подушкой, или же он висел на паутине прямо у моего лица. Я боюсь пауков, поэтому отползала как можно дальше и лишь тогда обнаруживала, что ни на постели, ни рядом с ней ничего нет. Однако с годами видения стали сложнее. Надо мной нависают фигуры, как правило это женщины. Независимо от их облика – демонического или совершенно безобидного – меня всегда охватывает первобытный страх. Сердце колотится, и я сразу начинаю размахивать кулаками, чтобы защититься.

Хотя воспоминания о Мередит со временем потускнели, все же есть один случай, думая о котором я вздрагиваю. Вероятно, именно этот эпизод стал тем подгнившим корнем, от которого пошли мои гипнопомпические галлюцинации. Я только поступила в местный колледж и теперь, находясь в отдалении от Мередит, наконец начала осознавать ненормальность ее поведения по отношению ко мне. Но на тот момент я слишком сильно увязла в сетях ее грязного эмоционального шантажа и поэтому, хотя и училась в другом учебном заведении, продолжала раз в неделю вместе с двумя бывшими одноклассницами возвращаться в школу, чтобы помогать на дневных занятиях драмкружка.

В один из таких дней я обнаружила, что во мне закипает неприязнь к Мередит. Я не хотела там находиться. Я не хотела быть рядом с ней.

Она моментально это уловила.

– Задержись после занятий, – сказала она, глядя на меня сверху вниз особенно пристально.

Мне вообще не надо было туда ходить, но тогда пришлось бы искать оправдания, а потом читать массу манипулятивных сообщений. К тому же, наверное, мне хотелось, чтобы она увидела меня в отвратительном расположении духа. Но стоило ей со мной заговорить, моя решимость рухнула. Когда участники драмкружка стали одеваться и уходить, я попыталась незаметно проскользнуть за дверь вместе с ними.

– Мисс Вернон!

Черт!

– Вы никуда не идете!

Я безропотно остановилась и смотрела, как две мои подруги уходят без меня. После того как вышел последний ученик, Мередит закрыла дверь.

Она подошла к пирамиде из стульев, сняла два стула и с грохотом опустила на пол, а затем, взяв их за спинки, протащила через студию.

– Садись. – Она посмотрела на меня. – Ты никуда не уйдешь, пока не расскажешь, в чем дело.

Сидя рядом с ней и уклоняясь от ответов на вопросы, я чувствовала себя так, будто она набивает мне горло ватой. Мой гнев был задушен, и все, что я намеревалась ей высказать, затерялось в мучительно глупой беседе.

Так мы сидели долго. Я твердила, что у меня все в порядке, но она настойчиво выясняла, что меня беспокоит, и не собиралась отпускать, не добившись устраивавшего бы ее ответа.

– Экзамены выбили меня из колеи, – пробормотала я, уставившись на свои туфли. И внезапно нашла идеальную отговорку, ведь Мередит всегда высмеивала мой интерес к естественным наукам: – Все как вы говорили. Не нужно мне было выбирать физику.

То ли она решила, что это правда, то ли уже действительно было слишком поздно, но она наконец меня отпустила. Однако непоправимое уже произошло: в моем мозгу прочно засела мысль, что я уязвима, что я в ловушке, под пристальным властным взглядом.

Мои гипнопомпические галлюцинации улавливают это чувство и усиливают его.

* * *

Термин «гипнопомпические галлюцинации» был предложен Фредериком Майерсом, одним из основателей Общества психических исследований (ОПИ). Эта организация была основана в 1882 г. в Лондоне по итогам конференции Британской национальной ассоциации спиритуалистов. Своей задачей члены ОПИ считали исследование паранормальных и психических явлений с целью выяснить, существуют ли на самом деле такие вещи, как телепатия, призраки и гипноз. Майерс был членом учредительного комитета ОПИ и до своей кончины в 1901 г. успел опубликовать огромное количество лекций, исследований и научных статей. Гипнопомпические галлюцинации Майерс описал в эссе «Подсознание» (The Subliminal Consciousness), опубликованном в 1892 г. в журнале Proceedings of the Society for Psychical Research. Значительная часть работы посвящена таким псевдонаучным явлениям, как телепатия и автоматическое письмо. Автор выдвигает гипотезу, что «поток сознания, в котором мы обыкновенно пребываем, – не единственное сознание, существующее в связи с нашим организмом» и что наш разум состоит из слоев личности – некоторые из них дают о себе знать в определенных состояниях сна или гипноза[37].

Далее в статье Майерс заостряет внимание на осознанности в сновидениях. Он настаивает на том, что живость и причудливость сновидений подтверждают его теорию о существовании более глубоких уровней сознания, способных создавать сложные подобия реальности. Доказательством тому служит «случайный перенос фигур из сновидений» в зрительные образы бодрствующего человека – эти галлюцинации демонстрируют, что мозг может вызывать видения столь же выразительные и яркие, как и всё, что мы видим в период бодрствования. Называть это явление он предлагает термином «гипнопомпические иллюзии», напрямую связывая это название с созданным Альфредом Мори в 1848 г. неологизмом «гипнагогический»: корень «гипн-» на греческом означает «сон», и если «гог-» означает «входить», то «помп-» – «удалять». Иными словами, гипнопомпические галлюцинации – явление, которое возникает, когда мозг выходит из состояния сна. Интересно, удивился бы Майерс, узнав, что придуманный им термин используют по сей день?

И хотя он ввел этот термин в псевдонаучном контексте, ему удалось точно определить описываемое явление как перенос зрительных образов из снов в состояние бодрствования. Майерс продолжил исследования гипнопомпических галлюцинаций, и в результате термин обрел популярность десятилетие спустя, после публикации грандиозной двухтомной рукописи «Человеческая личность и ее жизнь после смерти тела» (Human Personality and its Survival of Bodily Death). В этой работе Майерс отмечает, что галлюцинации – это «вероятно, высшая точка, которой когда-либо достигает способность человека удерживать зрительные образы», и даже высказывает некоторую зависть к тем, кто имеет такой опыт, поскольку его собственная способность к визуализации представляется ему недостаточной[38].

Несмотря на данные о том, что сонные галлюцинации могут обостриться из-за болезни (я сама пережила несколько поистине впечатляющих ночей, когда болела гриппом), они далеко не всегда являются следствием какого бы то ни было патологического состояния. В действительности Майерс, судя по всему, восхищался гипнопомпическими галлюцинациями, считая, что они демонстрируют, насколько ярким может быть воображение. Я вполне разделяю его увлеченность этой парасомнией, но подозреваю, что он никогда не швырял подушкой в фантомного паука и не пытался отбиться от призрачной фигуры. Мое воображение не всегда относится ко мне благосклонно.

Впрочем, галлюцинации такого рода описывались в медицинских очерках и трактатах еще задолго до того, как Майерс придумал им название. Французский врач-психиатр Александр Бриер де Буамон не обозначал их каким-либо термином, но наглядно изобразил в своем тексте 1853 г. «Галлюцинации, или Аргументированная история наваждений, видений, снов, экстаза, магнетизма и сомнамбулизма» (переведен Робертом Халмом в 1859 г.). «Иллюзии сна, – пишет он, – как и галлюцинации, могут продолжаться в момент пробуждения и даже в состоянии полного бодрствования и провоцировать вызывающие, преступные и опасные действия. Однако вскоре ночные образы теряют силу и исчезают, и сам человек в числе первых поражается, какие выражения он употреблял, хотя и заявляет, что в тот момент его ощущения казались ему абсолютно естественными»[39]. Эти странности, отмечает автор, часто происходят с людьми, которые в остальном психически вполне здоровы. В качестве примера он приводит крайне любопытный случай.

Одна молодая леди увидела, как раздвинулась стена, в проеме возникла голова смерти, примостилась на скелет и двинулась в ее сторону. Будучи уверенной в том, что это явление – иллюзия, молодая леди воззвала к собственному разуму и постаралась развеять свои страхи: дело закончилось тем, что она проснулась.

Описанное очень напоминает гипнопомпическую галлюцинацию, особенно если учесть, что скелет приближался к женщине с угрожающими намерениями. Мое внимание привлекло то, что она научилась каким-то образом давать рациональное объяснение своим сонным галлюцинациям; возможно, они случались так часто, что ее уже нельзя было обманом заставить бояться увиденного. Я могу понять, как у нее это получалось, ведь временами тоже сомневаюсь в реальности того, что вижу. Однако в основном при гипнопомпических галлюцинациях у меня срабатывает инстинкт самосохранения. Мой мозг скатывается в первозданный хаос тревожных сигналов, и мне не хватает ни времени, ни психических способностей, чтобы успокоиться и найти объяснение увиденному. Я знаю, что такое уже со мной случалось, но понимание, что я нахожусь в сознании и здравом уме, лишь усиливает ужас от происходящего. Если я могу логически обосновать, что того, что я сейчас перед собой вижу, на самом деле не существует, то почему, черт возьми, оно все еще здесь? Мне было бы очень любопытно пообщаться с женщиной из истории Бриер де Буамона и выяснить, как, столкнувшись с призраком самой смерти, ей удалось сохранить спокойствие. В любом случае факт, что у нее это получилось, обнадеживает. Возможно, и у меня когда-нибудь получится так же легко отделываться от своих галлюцинаций.

Еще раньше, в 1813 г., шотландский врач Джон Ферриар опубликовал книгу «Очерк теории явлений» (An Essay Towards a Theory of Apparitions). Пытаясь пролить свет на «призрачные иллюзии», Ферриар предложил некоторые объяснения галлюцинаций[40]:

При частичном мозговом раздражении больной мнит, что он видит пауков, ползающих по его постели или по нему самому; или наблюдает, как пауки покрывают потолок и стены комнаты, в которой он лежит. Если болезнь прогрессирует, ему чудится, что у кровати толпятся умершие или несуществующие люди, что в его квартиру врываются животные и что все эти призраки с ним разговаривают. Такие образы являются ему, даже если он убежден, что это иллюзия. Все это протекает порой без всякого бреда.

Похоже, пауки – характерная фигура для гипнопомпических галлюцинаций. Лучше бы это было что-то милое, например щенок или цветок, но, полагаю, эти образы не вполне подходят для воплощения ночных тревог. В каком-то смысле меня очень воодушевляет, что 200 лет спустя я испытываю то же самое, что и пациенты Ферриара. Под «частичным раздражением» мозга Ферриар подразумевает не безумие, а тревогу, страх, депрессию или временное недомогание, в том числе лихорадку. Но, как мы видели в исследованиях Флэви Уотерс, позже психологи и неврологи доказали, что гипнопомпические галлюцинации часто возникают у психически здоровых людей.

Примечательно, что Ферриар использует свою трактовку галлюцинаций для объяснения веры в призраков. Он говорит, что при «тщательном» изучении подобных историй об ужасах и паранормальных феноменах «появление призрака можно было бы рассматривать в его истинном свете, как симптом телесного заболевания с чуть более серьезными последствиями, чем головная боль и дрожь при обычной простуде». Более того, он предполагает, что на человека, и без того склонного к ночным видениям, может негативно повлиять перемена места сна. Иными словами, ночь, проведенная в новой постели, может вызвать гипнопомпическую галлюцинацию.

* * *

Действительно, непривычное место ночлега иногда может стимулировать появление призраков. Помню, как однажды в подростковом возрасте я осталась ночевать у подружки. Она жила в сельской глуши, в доме на узкой улочке без единого фонаря. Дом был старый, причудливый, с необычным расположением потайных лестниц и коридоров, и комната, в которой мы легли спать, оказалась намного темнее, чем моя привычная спальня. Посреди ночи я проснулась. Глаза едва различали очертания предметов, но я заметила силуэт человека, неподвижно стоящего в углу. Пару мгновений я рассматривала фигуру, затем отмахнулась от нее и уснула.

Это было вскоре после того, как я познакомилась с Мередит. К тому времени у меня уже случались галлюцинации с пауками, наверное, поэтому я не восприняла эту фигуру в доме у моей подружки как нечто сверхъестественное. Но, допустим, до того момента я никогда не видела бы гипнопомпических галлюцинаций или видела бы лишь изредка какие-нибудь пустяки и в первый раз увидела бы образ человека, остановившись на ночь в старой гостинице. В таких обстоятельствах я бы наверняка решила, что это призрак.

Истории о призраках обретают иной смысл, если, читая их, помнить о нарушениях сна и связанных с ним галлюцинациях. Зачастую действие в таких произведениях происходит ночью и в спальне. Вспомните «Рождественскую песнь» Чарльза Диккенса: призраки посещают Эбинизера Скруджа в канун Рождества, когда он спит беспокойным сном. В историях о призраках – особенно Викторианской эпохи – спальня удостаивается большого внимания. Это место, где не просто спят, но также и болеют (часто под действием коктейля из сильных лекарств), и даже умирают. На тематическом уровне завеса, отделяющая жизнь от смерти, в спальне была особенно тонка. Возможно, в данном случае гипнопомпические галлюцинации создавали в некотором роде порочный круг. Рассказы о встречах с призраками в спальнях подпитывали ночную тревогу, а боязнь увидеть привидение могла провоцировать галлюцинации в виде человеческих фигур.

Пример возможной гипнопомпической галлюцинации, которая преподносится как привидение, есть у писательницы Катерины Кро в научно-популярном произведении «Темная сторона природы, или Призраки и провидцы» (The Night Side of Nature, or, Ghostsand Ghost Seers, 1848). Кро описывает жуткий случай, произошедший с писательницей Элизабет Истлейк. Будучи в Санкт-Петербурге, Истлейк ночевала в доме у подруги. «Никто из знающих ее людей, – пишет Кро, – не заподозрит ее в том, что она видит призрачные иллюзии или не способна оценить свое состояние, что бы ей там ни привиделось»[41]. Тем не менее спектральная иллюзия – это именно то, что она видела той ночью.

Ее разбудила женщина в русском сарафане, которая очень мягко и по-доброму, но не произнося ни слова, убеждала ее встать с кровати. Истлейк с недоумением взглянула на карманные часы: всего четыре утра. Она показала женщине время и снова уснула.

Через несколько часов Истлейк вышла к завтраку и спросила у подруги о женщине, которая чересчур настойчиво пыталась ее разбудить. Разумеется, подруга ответила, что в доме нет других женщин, и решила, что это был сон. Истлейк тем не менее осталась твердо убеждена, что все увиденное ею происходило в реальности. «История так и не получила объяснения», – говорит Кро, но этим и ограничивается.

Видела ли Истлейк призрака, или это была гипнопомпическая галлюцинация? Чаще всего мои видения внушают ужас, но не во всех случаях. Иногда они меня завораживают, а порой я просто не обращаю на них внимания и переворачиваюсь на другой бок. Истлейк не слышала, как женщина вошла, а проснулась, когда та уже стояла у кровати. Хотя Истлейк ощущала себя бодрствующей, создается впечатление, что у нее была какая-то путаница или заблуждение относительно времени. После того как ее разбудила незнакомая женщина в неподходящее время, Истлейк сумела вновь погрузиться в сон. Это указывает на полубодрствующее состояние, столь благоприятное для гипнопомпических галлюцинаций.

Между тем гипнопомпические галлюцинации проявляются не только в виде зрительных образов, но иногда и в виде звуков. В 1705 г. английский врач и геолог Джон Бомонт опубликовал «Исторический, физиологический и теологический трактат о духах, видениях, чародействе и других магических практиках» (An Historical, Physiological and Theological Treatise of Spirits, Apparitions, Witchcrafts, and Other Magical Practices). В нем собраны сотни историй – начиная с тех, что произошли в древние времена, и заканчивая теми, что случились со знакомыми автора и с ним самим. Собственные истории Бомонт описывает, будучи убежден в их сверхъестественном характере. Он называет их «посещениями духов» и пишет об этом опыте скорее с гордостью, чем со страхом. Тем не менее описанное им удивительным образом напоминает гипнопомпические галлюцинации.

«Несколько недель кряду, – пишет Бомонт, – еженощно, едва я ложился в постель, приходил дух: в моем ухе звенел колокольчик, и со мной беседовал голос…»[42].

Звуковые гипнопомпические галлюцинациии – явление довольно распространенное. У меня они случаются довольно часто, поэтому я не реагирую на них так, как на зрительные. Иногда я слышу, как папа лязгнул о пол металлической кошачьей миской, хотя нахожусь в сотне миль от него, в Аберистуите. Могу уловить финальную трель чьего-то стационарного телефона или услышать, как пикает сканер у почтальона, доставившего в три часа ночи несуществующую посылку. Это всегда обыденные и привычные шумы, довольно скучные и ничем не примечательные по сравнению с другими вещами, которые происходят со мной по ночам. Но порой они звучат невероятно отчетливо, и то, что они кажутся чем-то исходящим извне – чем-то слышимым, а не представляемым или воображаемым, – может сбить спящего с толку.

Слуховые галлюцинации во сне стали предметом исследования, проведенного в 2011 г. в Шеффилдском университете Лоуренсом Льюис-Ханной и соавторами[43]. И вновь обсуждалось сходство между гипнопомпическими галлюцинациями и шизофренией: у этих состояний есть общие черты, связанные с переживанием ярких сенсорных феноменов. При этом, как показывает Льюис-Ханна, слуховые галлюцинации сна, как правило, порождают только простые звуки, такие как зов по имени или дверной звонок, в то время как при шизофрении люди чаще слышат нечто гораздо более сложное, в частности целые предложения. Специалисты из команды Льюис-Ханны сосредоточили внимание исключительно на первом. Исследованием было охвачено 100 участников, которых разбили на две группы в зависимости от того, испытывали ли они слуховые галлюцинации во сне или нет. Задача состояла в том, чтобы определить, влияет ли на склонность участников к восприятию воображаемых во сне звуков слуховая чувствительность. Полученные данные свидетельствуют о том, что это действительно так: энцефалосцинтиграмма «группы галлюцинаторов» показала активацию мозга в ответ на звуковое воздействие. Иными словами, ученые обнаружили, что причина этого вида галлюцинаций не обязательно патологическая – они могут быть связаны с вашей чувствительностью к шумам.

* * *

К концу XIX в. интерес к галлюцинациям усилился. Отчасти это было связано с деятельностью Общества психических исследований и особенно с работой Майерса. ОПИ рассматривало галлюцинации с двух совершенно разных точек зрения. С одной стороны, его члены были в авангарде исследований физиологических причин и условий возникновения галлюцинаций. С другой – они активно развивали идею о том, что галлюцинации суть продукт сверхъестественных сил и явлений, таких как телепатия и визиты духов. Тем не менее на своих собраниях и в публикациях они постоянно вели дискуссии об истинной природе галлюцинаций.

В 1886 г. Майерс в соавторстве с двумя другими членами ОПИ Эдмундом Герни и Фрэнком Подмором опубликовал масштабную работу, посвященную галлюцинациям, призракам и необъяснимым явлениям, видимым человеческим глазом. Эта книга под названием «Фантомы живых» (Phantasms of Living) послужила основой некоторых последующих исследований. Авторы поставили перед собой задачу привести конкретные примеры и изучить их рациональным, научным способом, чтобы выбрать случаи, которые действительно могли иметь психогенное или сверхъестественное происхождение. Особенно их интересовала «передача мыслей» – парапсихологическое явление, при котором два живых человека силой разума передают друг другу сообщение или зрительный образ. Чаще всего в таких случаях один человек видит другого в смертельной опасности или на пороге смерти.

Ближе к концу книги авторы затрагивают тему галлюцинаций, связанных со сном. Они подчеркивают, что многое из того, что человек видит при погружении в сон или пробуждении, выглядит совершенно естественно вне зависимости от того, какие чувства в тот момент он испытывает. Однако авторам представили несколько случаев, в отношении которых они не были столь уверены и раздумывали, не отнести ли их к доказательствам «передачи мыслей». Например, некая миссис Л. Сондерс рассказала следующее:

Под утро 10 января 1885 г. я почувствовала, что у моей кровати кто-то стоит. Это была молодая женщина в сером капоте, которая протягивала мне ребенка. Женщина горько плакала, приговаривая: «О, миссис Сондерс! У меня такая беда!» Я моментально узнала в ней миссис К. Сеймур и хотела было выяснить, что у нее приключилось, но тут меня разбудил муж. Он спросил, в чем дело, поскольку выглядела я расстроенной[44].

Миссис Сондерс так огорчил этот сон, что она решила написать матери миссис Сеймур. Решение рассказать о видении было не совсем уместным, поскольку миссис Сеймур жила далеко, в Новой Зеландии, и этот рассказ посеял панику во всей семье. Несколько месяцев спустя миссис Сондерс поинтересовалась у матери миссис Сеймур, нет ли новостей. Оказалось, новости есть, и они плохие. Ее дочь, Дотти, недавно умерла. Это в любом случае трагическая история, но за ней следует удивительная коллекция комментариев, писем и дат, «в полной мере подтверждающих», что то, что увидела миссис Сондерс, было телепатическим образом самой миссис Сеймур.

Интерес авторов к галлюцинациям достиг апогея в последнем десятилетии XIX в., когда они решили представить свои дискуссии широкой общественности. Через три года после публикации «Фантомов живых», в 1889 г., Общество психических исследований приступило к пятилетней исследовательской программе под названием «Перепись галлюцинаций» (Census of Hallucinations) с тем, чтобы выяснить частоту и характер видений у большого числа людей. Целью исследования было «определить количество граждан, имевших опыт сенсорных галлюцинаций во время бодрствования и не страдающих бредом или душевными расстройствами» и зафиксировать подробное описание переживаний участников[45]. В 1894 г. ОПИ опубликовало многостраничный отчет, содержащий данные и эпизоды, собранные в ходе исследования.

Главный вопрос, вокруг которого строилась «Перепись…», звучал так: «Были ли в вашей жизни случаи, когда вы, полагая, что находитесь в состоянии абсолютного бодрствования, будто видели четкий зрительный образ, или чувствовали прикосновение живого существа либо неживого предмета, или слышали голос, зная, что это чувство не было следствием некой физической причины?»

Из 17 000 респондентов положительные ответы дали 2272. Для дальнейшего анализа опыта этих респондентов авторы предложили ограничительные критерии, например «сразу после пробуждения» – то самое условие, при котором имеют место гипнопомпические галлюцинации. Общество исследователей психических явлений нередко разрывалось между научными исследованиями и изучением сверхъестественного. В случае с «Переписью…» их больше интересовали галлюцинации с возможными паранормальными причинами, нежели те, что имели более очевидные неврологические истоки. На протяжении всего отчета авторы напоминают, что не берут в расчет истории о галлюцинациях, вызванных сном, поскольку они объясняются слишком просто. Тем не менее данные и записи рассказов участников в отчет все же включили.

Текст отчета весьма увлекателен, особенно описание случаев из жизни участников. Некоторые из историй кажутся явными гипнопомпическими галлюцинациями. Например, в отчете есть ответ мисс М. Г. М., который она дала в феврале 1890 г.:

Дело было лет пятнадцать назад. Я, сама того не ведая, заснула, а против изножья моей кровати горел камин. Считая, что не сплю, я увидела, что справа от камина спиной ко мне стоит женщина и смотрит в огонь. Лица ее я не видела, но она была пожилая, довольно полная, одета, как нянька или экономка, в старомодный черный чепец и большой платок в крупную, десяти сантиметров, клетку. Клетка была разноцветная: черная, розовая, белая и серая, розовые квадраты виднелись особенно отчетливо. Недоумевая, что она здесь делает, я села в кровати, чтобы ее рассмотреть, и от этого проснулась. Я полностью осознавала, что внезапно очнулась, полностью осознавала, что до этого момента спала и проснулась в шоке, но все же отчетливо видела женщину, при этом мои глаза были широко распахнуты. Она постепенно исчезла. Сердце на мгновение заколотилось, но я решила, что это был лишь отголосок сна, отпечатавшийся в мозгу и будто увиденный глазами. Я снова легла, уснула и больше ничего не видела.

Мотивы смерти, тлена и готические образы возникают в ответах респондентов «Переписи…» вновь и вновь. Мало того, что продолжительность жизни в Британии Викторианской эпохи была намного короче, а детская смертность гораздо выше, чем сейчас (викторианские писатели учат нас, что слишком долго открытое окно ведет к верному концу), но и в массовой культуре сплошь и рядом встречались образы скелетов, гниющих трупов и надгробий. Символика memento mori (в переводе с латинского означает «помни о смерти» – весьма жизнеутверждающе) включала самые разные предметы, от гробов грубой работы до изысканных диорам или настенных часов, с изображением разнообразных сцен, связанных со смертью, от урока анатомии до танцующих скелетов. Такие предметы носили при себе – запонки, карманные часы – или гордо выставляли на каминных полках и в жилых комнатах. В замечательном лондонском музее Wellcome Collection есть обширная экспозиция memento mori. Собрание это настолько значительное, что часть его также выставляется в галерее медицины Музея науки, в том числе трость Чарльза Дарвина из китовой кости с набалдашником в виде черепа со светящимися глазами зеленого стекла. В наши дни такие предметы можно увидеть только на Хэллоуин, но в XIX в. они встречались повсюду.

Неудивительно, что в «Переписи…» так часто попадаются рассказы о видениях смерти и тлена. Возможно, это же отчасти имел в виду теоретик искусства XIX в. Джон Рёскин, говоря о «дурном глазе». Иметь дурной глаз, писал он, значит «носить в себе тьму, кромешную и вечную»[46]. Мне нравится мысль, что мои галлюцинации берутся из некоего «темного колодца» внутри меня, состоящего из негативного опыта, переживаний, пугающих символов и фантазий, которые копились на протяжении жизни. Возвращаются ли они в колодец, как только я их увижу, или, если развить метафору, их оттуда «изгоняют»? Наступит ли время, когда я перестану галлюцинировать, потому что не останется ничего, что меня напугало бы? В любом случае это произойдет нескоро – истории из «Переписи…» определенно подготовили почву для моих будущих встреч с привидениями. Мисс Э. А., к примеру, решила порадовать Общество исследователей психических явлений совершенно душераздирающей историей:

Я увидела, что у моей кровати кто-то стоит. Какое-то время я уже не спала. Произошло это летним утром, около пяти, и фигуру я видела вполне отчетливо: высокая, одета во что-то серое, ниспадающее длинными складками. Лицо доброе, и сперва я вовсе не испугалась, но внезапно все изменилось: и фигура и лицо распались на части и исчезли. Мне было примерно 22 года. С того времени прошло, наверное, лет девять.

Особенно интересно и, пожалуй, печально то, что во многих историях с элементами паранормальных или призрачных явлений фигурируют родственники рассказчика. Случай мисс Л. Х. следует сразу за историей мисс Э. А., но представляет собой совсем иной вариант патологического видения:

Думаю, что видение, которое я собираюсь описать, имело место в марте 1891 г. Я спала и вдруг резко очнулась. Было раннее утро. Обведя взглядом комнату, я отчетливо увидела, как под потолком по воздуху плывет череп. Я внимательно его рассматривала (уже вполне проснувшись) и увидела, что он постепенно превращается в голову и лицо моей матери и уплывает, кажется, сквозь потолок. Мне [было] 35 лет.

Иногда истории из «Переписи…» с участием усопших близких довольно приятны – спящий видит родных такими, какими они были при жизни. А порой в галлюцинациях возникает человек, который еще жив, и если с ним что-то случается, то это явление воспринимают как дурное предчувствие. В одном мрачном рассказе мужчина бодрствует всю ночь рядом со своим маленьким сыном, который только что скончался, и видит голубое пламя, парящее над телом ребенка, как будто из него вылетела душа. Галлюцинации могут быть пугающими, но могут и утешать.

«Перепись…» продемонстрировала публике, что галлюцинации – явление распространенное. Она показала, что их могут видеть люди любого возраста и происхождения, в том числе и не имеющие проблем с психическим здоровьем. Это, безусловно, породило еще больше разговоров о галлюцинациях и помогло в известной степени снять с них клеймо «безумия». Общество исследователей психических расстройств до сих пор процветает; возможно, однажды оно проведет еще одну «Перепись…». Было бы весьма любопытно узнать, как за это время изменилось содержание галлюцинаций.

Более чем через 100 лет после публикации «Переписи…» исследование, проведенное Морисом Охайоном в 2000 г., показало, что из 13 057 его участников у 38,7 % случались галлюцинаторные эпизоды. Из них 24,8 % расценили как гипнагогические, а 6,6 % – как гипнопомпические[47]. В отчете 1894 г. сообщалось, что 2,5 % участников наблюдали галлюцинации либо сразу после пробуждения, либо когда лежали в постели – оба этих условия предполагают, скорее, гипнопомпическую галлюцинацию. Поэтому интересно отметить, что у исследований есть нечто общее и что в последнее время мы стали галлюцинировать даже несколько чаще (или чаще признаваться в этом).

* * *

Переехав в 2018 г. в другую квартиру, я надеялась, что это защитит меня от женщины, являвшейся мне в Аберистуите. Прежде я ничего подобного не испытывала – мои гипнопомпические галлюцинации никогда не бывали настолько регулярными и сильными, чтобы я решила, что в другой кровати будет безопаснее.

Тем не менее галлюцинации продолжились. Вернувшись на лето в родительский дом, как-то раз я проснулась в своей комнате и обнаружила на подушке рядом с собой женскую голову, медленно превращающуюся в ствол дерева сине-зеленого цвета. Ее лицо вытягивалось и покрывалось трещинами, рот раскрылся в беззвучном крике. Несколько мгновений я считала виноватой себя: всепоглощающий ужас вдруг сменился давящим чувством вины за то, что происходило с лицом этой женщины.

Следующей ночью я увидела человека или, скорее, тень человека, смотрящего на меня сверху вниз. Толком разглядеть его не получилось: кроме силуэта, я видела лишь глаза – большие, светящиеся ярче луны за окном. Голова уродливой формы, с заостренными, несимметричными скулами и выдававшимся вперед лбом, похожим на гриб. Я заглянула в эти белые глаза. Его руки нависли надо мной. Меня охватил жуткий страх, будто по мне, извиваясь, ползли тысячи змей. Я размахивала кулаками, царапала его, пинала так, что кровать ходила ходуном. Любая мысль о том, что этого человека в реальности не существует, тонула в диком желании отбиться от него. Что интересно, я дралась еще несколько мгновений после того, как фигура исчезла. Прошло немало времени, прежде чем я успокоилась. Руки дрожали так сильно, что, взяв с прикроватной тумбочки бутылку воды, я не могла отвинтить крышку.

Мне кажется, что в яростных попытках отогнать от себя видения я не похожа сама на себя. В жизни я довольно робкий человек: вздрагиваю, если поблизости кто-то громко чихнет. Во время учебы в университете в нашей компании вечерами любили порассуждать на тему действий в случае зомби-апокалипсиса. Я не могла представить, как буду делать то, что предлагали мои друзья, – собирать оружие, баррикадироваться на складе, ходить по округе с огнеметом, – поэтому решила, что просто лягу на дороге и смирюсь с судьбой. Но сон показал, что не так уж я труслива. В противном случае на эти страшные галлюцинации я точно реагировала бы криком о помощи или попыткой вскочить с кровати и добежать до двери. Но вместо этого я дерусь, как Рокки Бальбоа в миниатюре, демонстрируя силу и быстроту реакции, о которых даже не подозревала. И это еще одна причина, в дополнение к лунатизму, по которой я не могу заснуть, если лежу в кровати не одна.

Поскольку я уже несколько лет совершенно открыто говорю о своих исследованиях и опыте, люди иногда рассказывают мне о собственных гипнопомпических галлюцинациях. Узнав, что у их проблемы есть научное название и что она не обязательно свидетельствует о душевном расстройстве, люди откровенно делятся со мной тем, что видят по ночам. Гипнопомпические галлюцинации до сих пор довольно мало изучены; они либо возникают сами по себе и не приносят вреда, либо являются одним из симптомов гораздо более серьезного неврологического или психического расстройства. Специфического лечения от них нет. Ранее я уже упоминала о работе Фелисити Уэйт и нарушениях сна у ее пациентов с шизофренией. Команда Уэйт разрабатывает методы когнитивной терапии для борьбы с ночными кошмарами и гипнопомпическими галлюцинациями. К примеру, на прикроватную тумбочку пациента кладут набор карточек с подсказками, и когда он просыпается от галлюцинаций, то может взять карточки и прочитать успокаивающие сообщения, в которых его переживаниям дается разумное объяснение. Уэйт делает ставку на просвещение: знание о фазе быстрого сна и механизмах возникновения гипнопомпических галлюцинаций способствует нормализации состояния пациентов и, следовательно, ослаблению реакции на это явление.

Надеюсь, что результаты работы Уэйт будут использоваться не только в психиатрических больницах. Из моих бесед с людьми я узнала, что, всего лишь разобравшись в сути гипнопомпических галлюцинаций, они начинают меньше беспокоиться и охотнее рассказывают о том, что с ними происходит. Подозреваю, что, если бы мы чаще обсуждали подобные расстройства сна и то, как они влияют на обычных людей, можно было бы разработать успешные методы поддержки.

* * *

Гипнопомпические галлюцинации могут возникать сами по себе, а также как часть более пугающего расстройства – паралича сна. Образ демона, сидящего на корточках на груди спящего, веками распространялся в художественной литературе и искусстве и продолжает влиять на нас в современном обличье – инопланетного похитителя. В следующей главе мы глубже погрузимся в ночные переживания и рассмотрим эту вселяющую непередаваемый страх парасомнию.

Глава 4

Одержимые

Просыпаясь среди ночи, я не просто вижу нечто, чего нет в реальности. Иногда это более сложная иллюзия, в которой задействовано больше механизмов чувственного восприятия. Проще говоря, я чувствую галлюцинации.

Несколько лет назад мне приснился тревожный сон. Я стояла на улице и выступала перед шумной толпой. Десятки людей обступали меня со всех сторон, а я изо всех сил старалась перекричать гвалт. Рассматривая лица, я вдруг задержала взгляд на одной женщине.

Если все остальные двигались, то она стояла совершенно неподвижно. Наши глаза встретились, и я похолодела. Даже сейчас от одного воспоминания об этом меня пробирает нервная дрожь. Глаза у нее были невероятно большими и ослепительно-белыми, почти светящимися. Чем дольше она смотрела, тем сильнее меня охватывал ужас. Тем временем на меня с оглушительным ревом надвигалась толпа. Страшный сон обернулся полноценным кошмаром: шум взмыл крещендо, а женщина продолжала буравить меня взглядом и угрожающе молчать.

Я проснулась. Во сне я перевернулась на живот, и мне сразу захотелось принять свою обычную позу на правом боку. Но я не могла. Двигаться не получалось. Мучительный страх из моего сновидения перерос в панику. Я была полностью обездвижена. Не могла даже пальцем пошевелить.

А затем медленно, как тающий лед, пришло осознание: я не просто так не могу двигаться, что-то придавило меня к кровати.

По спине переместилось что-то тяжелое. Кто-то сидел на мне. Женщина из сновидения. Она была реальной, и она была здесь. Я думала, что, проснувшись, больше ее не увижу, но каким-то образом она никуда не делась и сейчас вдавливала меня в матрас.

Я пыталась кричать, но рот будто онемел. Пыталась сбросить ее, но она оставалась на месте. Я чувствовала, как она прижимает меня своим весом, как ее колени давят мне на поясницу.

Она вновь переместилась – на этот раз сползла на кровать рядом со мной. Моя голова была повернута вправо, а она лежала слева от меня. Я почувствовала, как под ней прогнулся матрас, и была уверена: если оглянусь, то увижу ее.

Прошло несколько секунд. Ничего не происходило, но я все еще ощущала ее присутствие. Наконец я обнаружила, что могу пошевелить пальцами, потом руками, и наконец рискнула быстро глянуть на другую сторону кровати.

Пусто.

Конечно, там было пусто. Я включила свет, пошарила рукой по смятой простыне, где, как я была уверена, лежала женщина. Простыня была холодной. Я выругалась на себя за то, что вообще стала это проверять, опять позволила себе предположить присутствие непрошеных гостей в своей спальне. Но ведь я чувствовала ее колени у себя на спине – точно так же, как сейчас чувствую свои ладони, со злостью растирающие лицо. А матрас! Он ведь прогнулся под ее весом – как могло такое привидеться?

Этот феномен известен под названием «паралич сна». Впервые он настиг меня всего несколько лет назад, однако теперь случается по нескольку раз в месяц. Шелли Адлер в своей книге «Паралич сна: ночные кошмары, ноцебо и связь тела с сознанием» (Sleep Paralysis: Night-Mares, Nocebos and the Mind-Body Connection, 2011) сообщает, что хотя бы раз в жизни паралич сна испытывает около 25–30 % людей[48].

Никакие другие ночные переживания не обескураживают и не пугают меня так сильно; зачастую я очень живо чувствую, как чьи-то ладони обхватывают мои запястья, щиколотки, шею. Ощущение прикосновения чужой кожи – всего на несколько мгновений – настолько явственно, что нередко сохраняется до конца дня. Обычно то, что происходит со мной ночью, не влияет на весь остальной день. Но в случае паралича сна я еще долго нервничаю. Меня подташнивает, кожа зудит. В том месте, за которое меня «трогали», – как правило, это шея – сохраняется неприятное призрачное давление.

* * *

Когда мы видим сны, мозг отдает мышцам команды в зависимости от того, чем мы занимаемся в сновидении. Если снится, что мы играем в теннис, рука получает сигнал замахнуться невидимой ракеткой и отбить мяч. Безусловно, по множеству причин это может привести к проблемам. Чтобы не допустить этого, мозг одновременно парализует тело. После этого он может посылать мышцам любые сигналы, какие ему вздумается, с учетом того, что мы видим во сне, однако мышцы останутся неподвижными. При нарушении фазы быстрого сна паралич не срабатывает, и это может иметь печальные последствия. А паралич сна – это когда вы частично просыпаетесь до того, как естественным образом выйдете из состояния обездвиженности. Но поскольку вы все еще находитесь в сноподобном состоянии, ваш мозг придумывает, чем объяснить ощущение давления на грудь и конечности. Вы видите монстров, и вы в их власти.

Этот тип наваждения настолько полно задействует все органы чувств и так мастерски их обманывает, что убедит любого в реальности происходящего. Неудивительно, что в прежние времена эту парасомнию сплошь и рядом объясняли демонами и черной магией. Сейчас это явление изучено гораздо лучше, однако в прошлом его тесно связывали с колдовством.

* * *

Параличу сна давали разные названия, и большинство из них подразумевали влияние нечистой силы. Старинное его название «ночной кошмар» теперь приобрело значение «дурной сон» или просто «беспокойный сон». Часть «мар» происходит от mara – древнескандинавского слова со значением «ведьма, лежащая на груди человека и пытающаяся его удушить»[49]. Также этим словом обозначали одержимую демонами кобылу, которая приходила и топтала спящего. Когда в эпизоде присутствовал сексуальный компонент, его описывали словом «инкуб», если дьявол был в мужском обличье, или «суккуб» – если в женском. Среди прочих наименований встречались слова «одержимость» и «объятие колдуна» (мое любимое; думаю, нам нужно вернуть этот термин). Все эти названия предполагали присутствие сверхъестественного и только усиливали страх перед колдовством и дьяволом, распространенный в Европе вплоть до XVII в.

Колонизируя другие части света, европейцы привозили с собой и свои предрассудки. Например, обосновавшиеся в Америке английские пуритане стали нагнетать там религиозный страх по поводу того, кого Бог спасет, а кто будет навеки проклят. Одним из самых печально известных случаев широкомасштабной охоты на ведьм стали судебные процессы над «салемскими ведьмами». Они начались в 1692 г. в маленьком пуританском поселении Салем в штате Массачусетс и привели к множеству жертв. В городке царил страх искушения и развращения дьяволом, а женщин считали более склонными подпадать под влияние нечистой силы. В феврале 1692 г. две девочки, Бэтти Пэррис и Эбигейл Уильямс, начали странно себя вести. Они жаловались, что их будто кто-то колет иглами, хотя телесных повреждений заметно не было. Затем добавились «приступы» крика, буйное поведение и конвульсии. Аналогичные симптомы проявились еще у двух юных жительниц городка – Энн Патнэм и Элизабет Хаббард, и вскоре в Салеме началась самая настоящая массовая истерия.

Пытаясь выяснить причину недуга, в колдовстве и наложении проклятия на детей обвинили пожилых женщин. Кажется странным, что такие обвинения были восприняты всерьез, однако, как поясняет Марион Старки, религиозные убеждения, в связи с которыми началась эта охота, допускали, что дьявол не обязательно оставляет физические улики, а потому в качестве доказательств в суде разрешалось использовать «галлюцинации, сновидения и просто фантазии»[50]. Люди на полном серьезе приступили к судебным разбирательствам. Первыми подозреваемыми стали Сара Гуд, Сара Осборн и рабыня Титуба, уроженка Южной Африки. Все указывали пальцем друг на друга, обвиняли в ведовстве и сговоре с дьяволом, слухи и доносы становились все бредовее. В итоге было выдвинуто более 200 обвинений, 19 человек повесили.

Архивы судебных процессов в настоящее время доступны онлайн на сайте библиотеки Вирджинии, и они стоят того, чтобы взглянуть на них. В архивах содержатся карты, письма, стенограммы судебных заседаний и иллюстрации, на которых изображены сцены суда и местное сообщество. Меня же поражает то, насколько часто в обвинениях описывается паралич сна.

Особый интерес вызывает документ о судебном разбирательстве между Ричардом Комэном и Бриджет Бишоп от 2 июня 1692 г. Бишоп стала первой казненной в результате охоты на ведьм, и во многих показаниях против нее содержатся описания, удивительным образом напоминающие паралич сна. Вот один из примеров.

Комэн говорит, что Бишоп и две другие женщины однажды ночью явились в его спальню, «легли [ему] на грудь… и душили так, что он не мог шелохнуться, дабы разбудить супругу, как бы ни силился сделать это»[51]. Следующей ночью, в субботу, паралич повторился, при этом Комэн чувствовал, что его схватили за горло и тянут из постели. Он рассказал об этом жене, и та посоветовала ему спать, положив рядом клинок. Как и следовало ожидать, он вновь увидел Бриджет и женщин. На этот раз он попытался докричаться до жены, но «немедля был поражен немотой и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, и тотчас они схватились за клинок и тщились его отнять, но я так крепко держался, что они не смогли его вырвать».

Спустя восемь суток после того, как этот свидетель дал показания, Бриджет Бишоп казнили за ведовство.

Важно отметить – и довольно досадно это осознавать, – что в 1692 г. верить в колдовство было уже поздновато. Многое из того, в чем ранее усматривали влияние сверхъестественных сил, а именно болезни и смерти по необъяснимым причинам, стали описывать с более реалистичных позиций. Реджинальд Скот, английский политический деятель XVI в., написал «Обнаружение колдовства» в 1584 г. Название труда наводит на мысль, что Скот отыскал и описал некое сборище заклинателей, однако замысел книги совершенно иной: в ней автор излагает естественные причины многих явлений, которые было принято объяснять действиями ведьм. Это не значит, что Скот не верил ни в какие сверхъестественные силы. Несмотря на скептическое отношение к колдовству, он, будучи протестантом, искренне верил в могущество Бога. Тем не менее случаи «колдовства» он считал не более чем результатом болезни или нарушенного восприятия. Среди прочих тем в «Обнаружении колдовства» он затрагивает веру в существование инкуба. Вот как Скот описывает это явление:

Но по сути этот Инкуб – болезнь телесная (как уже было сказано), пусть и приводит к расстройству ума; некоторые зовут его Марой, гнетущей людей во сне столь мучительно, что не в состоянии они ни призвать помощь, ни пошевелиться под бременем этого тяжелого гумора, произведенного густым паром от несварения и сырости в желудке, который, поднимаясь в голову, угнетает мозг так, что люди непомерно слабеют, будучи преследуемы им[52].

Скот заостряет внимание на телесных причинах паралича. И пусть объяснять его проблемами с пищеварением ошибочно, но все же автор гораздо ближе к истине, нежели те, кто ищет причины в колдовстве. Это сочинение было опубликовано более чем за 100 лет до охоты на «салемских ведьм», что показывает, как долго подозрения в колдовстве не желали уступать место современным идеям рационализма.

Методы лечения паралича сна отражают смену убеждений – от веры в сверхъестественное к вере в науку. До зарождения рационализма существовало твердое убеждение, что магию можно победить только магией. Одной из самых распространенных форм защиты от мары были камни и минералы – считалось, что они образуются под влиянием сверхъестественных сил. «Ведьмины камни», почти идеально круглые, с проеденным эрозией отверстием в центре (этим они слегка напоминают пончики), формируются в реках с быстрым течением. В статье в журнале Антропологического института Великобритании и Ирландии описаны три ведьминых камня, найденные лордом Дьюси в 1887 г., и продемонстрировано богатство местного фольклора, связанного с этими предметами. Во-первых, как ни пугающе это звучит, в отверстия камня заделывали человеческие зубы. Такие амулеты подвешивали к стойлу, привязывали к ключу от конюшни или на шею лошади, чтобы ведьмы не ускакали на ней топтать грудь спящей жертвы. Как именно это должно было сработать, видимо, уже никто не расскажет. В статье отмечено: «Но каким образом камень с отверстием помогал отгонять ведьм и как кошмар передавался человеку – вопросы более сложные»[53]. Похожим оберегом служил «громовой камень» – гладкий камень пулеобразной формы, который, как считалось, представлял собой пойманный и затвердевший гром. На деле же это белемниты – окаменевшие щупальца доисторических кальмаров, которые часто встречаются на пляжах Великобритании. Я обожаю все, что связано с динозаврами и ископаемыми остатками, и у меня есть несколько белемнитов. В моем случае они, очевидно, не работают.

Поскольку паралич сна все чаще стали объяснять физическими, а не сверхъестественными причинами, возникло мнение, что его можно предупредить или вылечить, изменив образ жизни или принимая лекарственные препараты. Долго, почти до той поры, пока мы не узнали о фазах сна, паралич сна считался следствием чрезмерного увлечения едой. Якобы тяжелая, обильная или вредная пища, съеденная поздно вечером, задерживается в желудке, вызывая ощущение тяжести в груди и сопутствующие галлюцинации. Именно поэтому, когда в повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь» начинают происходить мистические события, Эбинизеру Скруджу моментально приходит в голову мысль: не надо было на ночь есть сыр. Когда призрак Джейкоба Марли появляется у Скруджа в спальне, он даже немного разочарован тем, что привидение не такое зловещее, как ему представлялось. Скрудж не верит, что Марли существует на самом деле, и считает, что чувства его обманывают:

– Почему же ты не хочешь верить своим глазам и ушам?

– Потому что любой пустяк воздействует на них, – сказал Скрудж. – Чуть что неладно с пищеварением, и им уже нельзя доверять. Может быть, вы вовсе не вы, а непереваренный кусок говядины, или лишняя капля горчицы, или ломтик сыра, или непрожаренная картофелина. Может быть, вы явились не из царства духов, а из духовки, почем я знаю![54][55]

Хо-хо! Наверное, и мне стоит попробовать такой подход. Но если серьезно, то еда считалась главной причиной любого расстройства сна. Изучая старые научные труды, то здесь, то там я встречаю слух: дескать, известная писательница Анна Радклиф, создавшая несколько первых романов готического направления, в частности «Удольфские тайны» (The Mysteries of Udolpho, 1794)[56], намеренно ела сырое мясо, чтобы заболеть и с помощью сновидений и галлюцинаций вызвать вдохновение.

Среди способов предупреждения и лечения паралича сна как телесного недуга было употребление легкой пищи либо прием слабительного, если человек чувствовал, что съел слишком много. Тем не менее причиной этого расстройства считалась не только некачественная еда. Врач Уильям Хэммонд в книге 1869 г. «Сон и его нарушения» (Sleep and its Derangements) писал, что «причиной может быть и слишком плотно прилегающий ворот ночной рубашки, и подушка, лежащая под головой, а не под плечами, из-за чего образовавшийся между головой и телом угол пережимает кровеносные сосуды шеи, и голова, свесившаяся с края кровати»[57]. Также Хэммонд рекомендовал трижды в день принимать «неизменно эффективный» бромид калия в дозах от 20 до 40 гран. В XIX в. бромид калия был распространенным лекарством, его применяли в основном для лечения эпилепсии и в качестве успокоительного. Сейчас он используется исключительно в ветеринарии и признан непригодным для потребления человеком.

* * *

Ничто не напоминает мне о Мередит так, как паралич сна. Хотя при наших с ней встречах явного физического контакта никогда не было, в состоянии паралича сна присутствует нечто вызывающее ровно те же неприятные ощущения, которые я испытывала в 15 лет, – будто я во власти нависшей сверху зловещей фигуры, будто меня душат или пригвоздили к земле.

Не каждый эпизод паралича сна связан у меня с Мередит, но я точно знаю: если бы не она, этого расстройства у меня вообще не было бы. Оно бывает в двух вариантах: грубое, яростное нападение и более изощренная «приставучая» версия. Даже не знаю, что хуже.

Руки Мередит я помню очень отчетливо. Наверное, чувствуя неловкость и стеснение, я зацикливалась на них, лишь бы не видеть, как она на меня смотрит. У нее были невероятно острые ногти, почти на каждом пальце по массивному кольцу. Она часто похлопывала меня, будто я младенец или щенок. Слегка поглаживала по голове, касалась рукой моего плеча или предплечья. Еще она посмеивалась над тем, как я поправляю очки, каждый раз повторяла за мной это движение и хмыкала, пока я вовсе не перестала их носить. В придачу ко всему меня начали беспокоить собственные руки – стресс от вынужденного общения с ней вылился в самую ужасную в моей жизни экзему. Так толком и не разобравшись, почему весь тот год я то и дело испытывала дискомфорт, я все списала на выпускные экзамены. На нервной почве у меня появилась привычка чесать локти, и к лету это превратилось в пытку – руки были одновременно моим избавителем и злейшим врагом, локти пылали огнем и густо смазывались дарующим спасительную прохладу и благодать кремом E45.

Когда я перешла в колледж, Мередит стала держаться еще бесцеремоннее.

Однажды, когда мне было 18, я стояла напротив нее, мы беседовали. Как обычно, она вторглась в мое личное пространство. Будучи постарше и уже не такой наивной, я возобновила многолетние попытки сепарироваться и тут же увидела ее неприятную сторону: она принялась рассказывать, как ее «предавали», говорила, что «никогда не оправится», если и я не оправдаю ее ожидания. Она без конца повторяла, что всегда к моим услугам, но, когда мне действительно была нужна помощь, переставала меня замечать. Иногда, в самом начале этой истории, когда мы только познакомились, она проявляла чуткость, подбадривала и уделяла мне то внимание, которого жаждут все подростки. Думаю, я всегда стремилась вновь обнаружить в ней эти качества, поэтому каждый раз, когда она меня звала, я шла. Я ненавидела себя за это, но, взглянув на ситуацию свежим взглядом, понимаю, почему это происходило: она активно добивалась того, чтобы я хотела ее увидеть. Я продолжала прибегать, как люди бегут посмотреть на последствия автокатастрофы: я не хотела там быть, знала, что мне не следует там быть, но ничего не могла с собой поделать.

В тот вечер я стояла перед ней, раздираемая этим противоречивым чувством: надеялась на доброе к себе отношение, но одновременно готовилась к бегству. Точно не помню, о чем мы говорили, наверное обменивались обычными любезностями. Внезапно она остановилась на полуслове, протянула руки, положила их мне плечи и надавила.

– Ты чересчур напряжена, Элис.

Тот момент и ощущение ее пальцев, сжимающих мои ключицы, часто воспроизводятся при параличе сна. Я просыпаюсь, не в силах пошевелиться, все тело будто в плену цепких пальцев и рук. Чаще всего они хватают меня за лодыжки, лицо, волосы и шею. При этом я ничего не вижу. Если вы никогда не испытывали подобное, вам будет трудно представить, насколько отвратительны эти ощущения. На самом деле ничего не происходит, но только не для меня. Ее руки здесь, давят мне на живот, стягивают за ноги с матраса. В том, как пальцы надавливают на мою кожу, явственно ощущаются эмоции. До меня будто хотят что-то донести. Бывает, руки движутся спокойно и медленно, большой палец мягко скользит по моей щеке или разглаживает вьющиеся волосы; а иногда они так и рвутся причинить мне боль. Но как бы ни вели себя руки, в них всегда чувствуется наслаждение моим страхом и беспомощностью. Эти руки властолюбивы. Даже самое легкое прикосновение ладони к моей щеке ясно говорит о том, что я во власти кого-то или чего-то.

На следующее утро руки будто не хотят исчезать, и я ношу пережитое на себе, как тяжелое пальто. Зацикливаюсь на Мередит, даже если паралич сна не был связан с теми воспоминаниями, и мое сердце бьется бешено, как у испуганной ящерицы.

* * *

Пожалуй, наиболее известная иллюстрация паралича сна – картина Иоганна Генриха Фюсли «Ночной кошмар», написанная в 1781 г. На ней изображена раскинувшаяся на кровати женщина, голова и верхняя часть ее тела свешиваются с края. Непонятно, спит она или мертва. У нее на груди сидит низкорослый демон с искаженным отвратительной гримасой лицом. Он не смотрит на нее, пусть она и прекрасна; для инкуба это обыденная ночная работа – он вызывал уже столько кошмаров, что новизна давно утрачена. На заднем плане красная портьера, переходящая в черноту ночи. Из-за портьеры выглядывает голова лошади с безумными, дьявольскими глазами – это мара. «Ночной кошмар» не единственная картина, которую Фюсли посвятил парасомниям, и об этом уже говорилось во второй главе, однако самая известная.

В этой картине меня привлекает то же, что нравится в сценах снов в кино: все представлено так, будто происходит на самом деле. Инкуб и лошадь – материальные, живые объекты. Сначала наше внимание приковано к белому платью и призрачно-бледному лицу женщины, но затем мы постепенно охватываем взглядом другие детали: глаза останавливаются сначала на демоне, сидящем у нее на груди, затем на зловещей ухмылке лошади. Кстати, женщина даже не смотрит на монстров, глаза ее закрыты. Зато мы, зрители, будто участвующие в происходящем, видим демонов сна. И, наверное, еще страшнее становится от того, что монстры тоже смотрят на нас. «Ты следующий», – словно говорит инкуб. В картине нет ничего галлюцинаторного. Она реальна.

В XVIII–XX вв. был написан целый ряд медицинских очерков, посвященных инкубу. Что интересно, их авторы – врачи, которые сами пережили паралич сна. Удивительный пример – произведение Джона Бонда «Эссе об инкубе, или ночном кошмаре» (An Essay on the Incubus, Or Night-mare, 1753). В предисловии автор объясняет, с какой целью писал эту работу: он много лет страдал от частых приступов паралича сна, но как врач был разочарован отсутствием медицинских книг и статей на эту тему. Анализируя собственные ночные мучения с точки зрения медика, Бонд пытается унять свой страх.

Он выдвигает предположение, что причина явления инкуба не плохое пищеварение, а «застой крови»[58], и описывает несколько довольно экстремальных случаев, с которыми ему довелось столкнуться за время профессиональной деятельности: мужчина, который испытывал паралич сна еженощно в течение двух лет, пока не умер; молодая женщина, которая перенесла парасомнию в форме сексуального насилия и проснулась с хлещущей изо рта и из носа кровью. Бонд разбирает эти случаи без лишних эмоций, как настоящий ученый, делая критические замечания относительно их лечения и предлагая более логичный план действий. Однако при этом он часто возвращается к собственным приступам, и тогда ему плохо удается сохранить ту же рациональность, с которой он рассуждает об историях других людей. В какой-то момент он пишет:

Меня так угнетал этот враг покоя, что я отдал бы десять тысяч миров, подобных этому, за то, чтобы какой-нибудь человек ущипнул меня, встряхнул или перевернул со спины на живот; и я так боялся его нестерпимых издевательств, что всю ночь спал в кресле, только бы не дать ему шанса напасть на меня лежачего.

Чтобы избавиться от паралича сна, Бонд прибег к довольно экстремальным методам (тем, что не стоит повторять в домашних условиях). Если в начале работы он особо отмечает связь между явлениями инкуба и застоем крови, то затем пускается в популярные в те времена рассуждения о параличе сна и плохом пищеварении. Его методика лечения: сливай из себя все биологические жидкости, пока от тебя не останется лишь сухая оболочка, и тогда появится столько проблем со здоровьем, что паралич сна покажется сущей чепухой. Он предложил кровопускание с помощью медицинских банок: метод, при котором на коже делают надрез, над раной ставят колоколообразный стеклянный сосуд, а затем выкачивают кровь с помощью огромного шприца. Бонд описывает свои эксперименты с этим методом лечения. Сначала он регулярно пускал себе кровь. Когда выяснилось, что это дает обратный эффект и инкуб «скорее набирает силу, нежели слабеет», он решительно удвоил усилия и стал выкачивать по 600 миллилитров крови вместо обычных 250 или 300. В конце концов он стал проводить эту процедуру не ежемесячно, а раз в год, после чего объявил, что излечился. Такое завершение захватывающего во всех прочих отношениях рассказа Бонда о личном опыте представляется несколько неубедительным; непонятно, как именно практика кровопускания прекратила его встречи с инкубом, и никаких дополнительных объяснений Бонд не дает.

* * *

Паралич сна – это ночной кошмар, переживаемый посредством тела. Ощущения при этом настолько реальны, что ни рациональные объяснения, ни данные научных исследований не убедят вас в том, что все это происходит у вас в голове. Разве это может быть в голове, если вы чувствуете, как демон давит коленями вам на живот! Не исключено, что именно из-за этой неоднозначности восприятия и невозможности доверять собственным органам чувств об этом так сложно говорить. В большинстве историй, о которых мы узнали из этой главы, паралич сна преподносится как нечто связанное с призраками и потусторонними силами. Даже в медицинских трактатах, таких как сочинение Бонда, есть некое преувеличение – как будто историю проще рассказать, опираясь на зловещие образы и приукрашивая ее фантастическими подробностями.

Раньше, когда со мной случался паралич сна, я старалась запрятать мысли об этом в самый дальний уголок своего сознания. Вероятно, мне казалось, что, если заговорить об этом опыте, он может повториться – я могу выманить это из себя. Когда я читаю истории других людей о том, как они встречались с марой, мне становится легче от мысли, что я не одна такая. Бывает полезно извлечь эти воспоминания и признать, что они нас пугали; вытащить эти фантомы на свет и посмотреть, что они на самом деле собой представляют.

Один конкретный эпизод паралича сна я никак не могла забыть и никому о нем не рассказывала. Теперь я понимаю, насколько легче мне стало бы, если бы я облекла свой опыт в слова. Это произошло пару лет назад; я приехала в родительский дом на пасхальные каникулы. Часто, когда я сплю не у себя в Аберистуите, а в своей детской спальне, следует сразу несколько странных ночей подряд. В «собственной» кровати я сплю крепче, по крайней мере первые несколько дней, а самые запоминающиеся (в хорошем и в плохом смысле) явления во время сна происходили, когда я ездила домой к родителям. В тот раз работа над диссертацией уже подходила к концу, и я задумалась о написании этой книги. Со сном стали происходить еще более непонятные вещи, по этому поводу я рефлексировала чаще обычного. Писала заметки о том, что чувствовала и видела, фиксировала сны и галлюцинации. Именно в то время я выяснила, что ведение дневника усугубляет мои парасомнии. Чем больше я думала о снах и излагала их на бумаге, тем ярче они становились. Затем участились осознанные сны, а за ними пришли ночные галлюцинации. Поначалу я решила, что это поможет мне собрать материал для книги, и стойко выдерживала встречи с фантомными пауками и Мередит. Но потом случился этот эпизод паралича сна, и я надолго забросила свой дневник сновидений.

Мне приснилось, что я смотрю на себя в зеркало в спальне. Была ночь, но луна светила ярко, и я видела свои смутные очертания. Я поднесла руку к волосам; мое отражение поднесло руку к волосам. Я опустила руку. Прошло несколько мгновений. Мое отражение тоже опустило руку.

Я нахмурилась. И в темноте заметила, как в зеркале что-то блеснуло. Мое отражение улыбалось.

У меня внутри все похолодело. В зеркале была не я. Я смотрела, как кто-то другой двигался в моем отражении. Улыбка в отражении становилась все шире и превратилась в чудовищную гримасу, в лунном свете зубы сверкали, как лезвия ножей. Я чувствовала, что мое сердце бешено колотится в груди, но отвести взгляд не было сил. Я застыла на месте и не могла понять, кто находится по ту сторону зеркала. Неужели отражение – это все-таки я?

Очнулась я от того, что у меня перехватило дыхание, и в ужасе уставилась в потолок.

А секунду спустя обнаружила, что не могу пошевелиться. На тот момент я уже несколько раз оказывалась в такой ситуации и по глупости решила, что если буду много читать, то сумею найти этому рациональное объяснение, и демоны уйдут. Я попыталась успокоиться. Я всего лишь не могла пошевелиться. Пока ничего не происходило, и это дало мне небольшую передышку, чтобы подумать, что предстоит пережить, и быть во всеоружии. Сейчас рука схватит меня за щиколотку, думала я, и я не испугаюсь, потому что знаю: на самом деле этой руки не существует. Если мне удастся предугадать ситуацию, то, возможно, вообще ничего не произойдет.

Но тут началось: что-то проникло мне под кожу. Я предполагала, что меня схватят за горло руки или острые колени упрутся мне в живот, но такого не ожидала. Демон напал на меня изнутри. Тонкие ленты, острые, как лезвия бритвы, проникали в надрезы на моих руках и ногах, обвивались вокруг костей, вплетались в мышцы, овладевали мной. Было не больно, но невыносимо тошно и унизительно. Это было уже не нападение, а вторжение. Я никак не могла отбиться, просто сжималась в комочек внутри своего тела.

Мои плечи задергались, но остановить их у меня не получалось. То, что сейчас обвивало мне кости, двигало моим телом вместо меня. Внезапно появилось непреодолимое чувство невесомости, и меня подкинуло вверх, как чертика из табакерки. А потом я стала клониться вперед. За мгновение до того, как упасть и удариться головой, я почувствовала, как незваный гость ослабил хватку. В лицо дунул ветер, как это бывает в метро, и я вновь обнаружила, что лежу, уставившись в потолок. Поморгав глазами, я попробовала пошевелить пальцами, каждым по очереди, подвигала ступнями, согнула колени. Я вернулась в свое тело.

Через несколько минут я пришла в себя достаточно, чтобы понять, что со мной было. Но произошедшее сильно меня встревожило. Это не было похоже ни на что из моего прежнего опыта – ни на паралич сна, ни на что-либо еще. Я была глубоко убеждена, что мной овладели: нечто проникло мне под кожу и поглощает меня изнутри черепа. Как, черт возьми, мой мозг додумался до такого? Как ему удалось сделать ощущения настолько реалистичными?

* * *

В большинстве случаев паралич сна принимает облик демона. Необычное ощущение, что ты не в силах пошевелиться, будит страх, а этот страх вызывает образы привидений, скелетов, ведьм и чудовищ. Иногда переживания могут быть эротическими или приятными, хотя воображение все равно предпочитает неким образом исказить или вывернуть их. Леденящий душу пример тому приводится в книге С. Лэнгстон-Паркера «О влиянии некоторых душевных и телесных состояний на воображение» (On the Effects of Certain Mental and Bodily States Upon the Imagination, 1876). Это одна из тех историй, прочитав которую я едва не вскрикнула, поэтому считаю необходимым поделиться ею.

Помню случай с одним джентльменом, которому вскоре после смерти жены приснился кошмар, вызванный поздним приемом нездоровой пищи. Жена его умерла почти сразу после свадьбы, которой предшествовал долгий период нежной привязанности. Ему пригрезилось, что она вернулась к нему из мертвых, подобно Орфеевой Эвридике, не тронутая ни тленом, ни бесчестьем – демон разврата не посмел и пальцем прикоснуться к ее безгрешному телу. В фантазии она предстала перед ним такой же, как в день их первой встречи: веселой, цветущей светловолосой девушкой, резвящейся среди цветов, посаженных ею самой и безнадежно уступающих ей в красоте. Прижав восхитительное видение к груди, он вновь погрузился в мир блаженства, которое – увы! – вскоре было омрачено призраками ледяного отчаяния. Внезапно, в результате одной из тех странных перемен, которые свойственны нашим сновидениям, он обнаружил себя распростертым на кровати, а на его груди сидел призрак покойной жены. Красота ее стала увядать, кожа отслаивалась и посинела, алые губы побледнели, глаза потеряли блеск, и он с отчаянием и ужасом пытался сбросить с себя безжизненный труп, который тяжестью Оссы и Пелиона вдавливал его сквозь землю в ее глиняное обиталище[59].

Хуже всего в этой истории то, что из-за паралича сна у мужчины появился страх перед женой. Или, по крайней мере, перед ее образом. Интересно, омрачила ли та ночь память о ней? Это наводит меня на мысль о собственных переживаниях и о том, что паралич сна может вызвать из памяти неприятный, но уже почти забытый эпизод или человека, который когда-то плохо с нами обошелся, и сделать из него отвратительного живого монстра. В связи с этой историей также стоит отметить, что для викторианской культуры характерно восторженное отношение ко всему болезненному и вселяющему ужас.

Похороны, посмертные фотографии, ритуальные обряды и общие напоминания о бренности жизни были невероятно распространены в обществе XIX в. Символы смерти и тлена встречались повсюду, в том числе на каминных полках в домах вполне благополучных семейств. Как мы уже говорили, популярной формой визуализации смерти и бренности бытия были memento mori – безделушки и украшения с изображением гробов или скелетов. Распространенный тип memento mori – разделенная надвое человеческая фигура или голова, одна сторона которой прекрасна, со здоровым румянцем на щеках и идеальными волосами, а другая – иссохший скелет на поздней стадии разложения, по которому ползают черви. Учитывая, что воображение публики занимали подобные образы, становится понятно, почему у Лэнгстон-Паркера мужчина увидел, как его жена из ангелоподобной красавицы превращается в омерзительный труп.

Десятью годами позже, в 1886 г., члены Общества психических исследований опубликовали «Фантомы живых», основательный труд, о котором рассказывалось в предыдущей главе. Целью этой многотомной эпопеи было изучение ряда необычных и галлюцинаторных состояний, в основном для того, чтобы доказать ошибочность представлений о телепатии (или найти конкретные и неоспоримые доказательства ее существования). Книга «Фантомы живых» Эдмунда Герни, Фредерика Майерса и Фрэнка Подмора – это не просто исследование явлений, которые считались паранормальными, но и превосходный сборник историй о феноменах, связанных со сном.

Мой фаворит в «Фантомах живых» – это, пожалуй, история о параличе сна. Она написана в 1884 г. миссис Фрэнсис Лайтфут, которая, как остроумно отмечают члены ОПИ, была «неплохим свидетелем, поскольку не проявляла ни малейшего интереса к нашей работе». Хорошо, что они так думали, потому что читать это без содрогания невозможно. Вот история миссис Лайтфут:

Я отложила книгу, притушила свет газовой лампы, а немного за полночь уже спала крепким сном. Как стало понятно впоследствии, примерно часа через три я внезапно проснулась (и была, насколько мне известно, в абсолютном сознании) от сильного шума у двери, которую давеча заперла на ключ. Я припоминаю, что была поражена (но не испугалась), скорее увидев, чем услышав, что дверь настежь распахнулась, будто ее кто-то толкнул в пылу гнева, и я моментально осознала, что кто-то… или что-то… не знаю, как это назвать… было в комнате. На сотую долю секунды оно будто замерло посреди комнаты, а затем движением, которое я не могу описать – но двигалось оно стремительно, – оказалось у изножья моей кровати. Еще пауза на сотую долю секунды – и передо мной выросла фигура. Я слышала его, но по мере того, как оно росло, движения становились медленнее, и вот уже оно лежало на моей кровати лицом вниз, голова против моей головы, ноги против моих ног, но на расстоянии около метра от меня. Несколько мгновений я с изумлением и любопытством, но без страха ждала, что будет дальше (я ведь не имела ни малейшего представления о том, кто это или что это), а затем оно заговорило. Через мгновение я узнала голос, эту давно знакомую требовательную манеру говорить. В комнате громко и четко прозвучало имя, данное мне при крещении. «Фрэнсис, – еще раз повторил голос, – ты мне нужна. Идем со мной. Идем же. Мой голос откликнулся моментально: «Да иду я. Что за спешка?» На что тотчас последовал ответ в повелительном тоне: «Но ты обязана пойти сразу, не мешкая, без всяких колебаний». Меня как будто потянуло вверх какой-то необычайной магнетической силой, а затем так же внезапно и резко бросило вниз»[60].

Когда все закончилось, по словам миссис Лайтфут, у нее в голове «отпечаталась» единственная мысль: «Она умерла». На следующий день в разговоре с кем-то речь зашла об общих знакомых. На вопрос, не слышала ли миссис Лайтфут новостей от миссис Рид, Фрэнсис довольно резко ответила, что та умерла. Фрэнсис считала, что той ночью к ней явилась миссис Рид. Тем не менее о ее смерти никто не знал. Более того, немного погодя семейство Рид сообщило, что со здоровьем у миссис Рид стало намного лучше. Однако, как драматично заканчивает свой рассказ миссис Лайтфут, спустя месяц после пережитого ею происшествия пришла новость о смерти миссис Рид.

Судя по всему, за упрямым скептицизмом миссис Лайтфут пытается скрыть свои суеверия. Она настаивает, что не верит в такие вещи, как телепатия, хотя в глубине души явно размышляет о том, действительно ли миссис Рид посылала ей сообщение. При этом она называет пережитое «сновидением», в то время как Герни, Майерс и Подмор описывают это термином «сенсорная галлюцинация». И все же сомнений быть не может – это паралич сна. Задействовано несколько органов чувств, присутствует ощущение, что нечто приближается и нависает над спящим, и, самое главное, есть «воздействие магнетической силы» – внезапное чувство невесомости перед тем, как рухнуть обратно вниз, – одна из примечательных особенностей этой парасомнии.

Смерть миссис Рид, скорее всего, просто совпадение; со здоровьем у нее явно были проблемы. Фрэнсис упоминает в своем рассказе, что часто писала миссис Рид, но в последнее время письма от той стали приходить реже. Очевидно, она беспокоилась о подруге, что и проявилось в сложном случае паралича сна.

Больше всего в истории миссис Лайтфут мне нравятся выразительное описание и убедительность. Она написана по принципу стандартной страшилки со зловещим откровением в конце. Именно это меня особенно восхищает в описаниях случаев из жизни Викторианской эпохи: в них есть что-то творческое. Это литературные произведения, тесно переплетенные с популярными историями о призраках того времени. Описания эпизодов парасомний как бы подражают рассказам о сверхъестественном, но и истории о привидениях в равной степени напоминают эти реально пережитые эпизоды. И если мы можем взглянуть с научной точки зрения на случаи, представленные Обществом психических исследований, то, несомненно, можем сделать то же самое и в отношении художественных произведений.

* * *

Лафкадио Хирн (1850–1904) – греко-ирландский писатель, посвятивший значительную часть жизни переложению японских легенд и сказок, а также изучению культуры Японии конца XIX в. Хотя произведения Хирна в чем-то романтизируют и экзотизируют японскую культуру, его творчество играет важную роль в сохранении древних историй и традиций. В частности, он сделал японские легенды доступными для англоязычных читателей. К примеру, книга «Призраки и чудеса в старинных японских сказаниях» (Oriental Ghost Stories, 1904)[61] представляет собой сборник необычных, страшных и комических сказок о привидениях, с которыми автор познакомился, когда жил в Японии.

В историях о призраках зачастую большое внимание уделяется постели и сну, так что некоторые из них стоит анализировать с точки зрения скорее парасомний, чем паранормальных явлений. В этом плане японские истории о привидениях ничем не отличаются от других. В сборнике Хирна есть рассказ «Юки-онна» (что означает «Снежная женщина»). Речь в нем идет о двух дровосеках – старике Мосаку и его ученике Минокити, юноше 18 лет. Однажды, возвращаясь домой из леса, они попали в снежную бурю, и нужно было как можно скорее найти убежище. Наткнувшись на заброшенную хижину лодочника, они зашли внутрь, решив укрыться там от ненастья. Мосаку вскоре уснул, а Минокити лежал без сна, слушая, как воет ветер, бросая пригоршни снега в ветхую холодную хижину. В конце концов он тоже заснул. Далее Хирн пишет:

Проснулся он от ощущения, будто ему в лицо бросили горсть снега. Дверь хижины была распахнута, и в снежном свете (юки-акари) он увидел, что в лачуге находится женщина в белых одеждах. Она склонилась над Мосаку и дышит ему в лицо белым клубящимся паром. В тот самый миг женщина подняла голову и метнулась к Минокити. Мальчик хотел закричать, но не смог выдавить ни звука. Белая женщина склонялась над ним все ниже и ниже, ее лицо стремительно приближалось к его лицу; Минокити подумал, что незнакомка прекрасна, но ее глаза вселяли в него ужас. Несколько мгновений она пристально смотрела на него, а потом улыбнулась и прошептала: «Я собиралась поступить с тобой как с тем стариком, но пожалела – ты такой молоденький и пригожий, Минокити, я не причиню тебе зла. Но если ты кому-нибудь расскажешь – пусть даже родной матушке – о том, что видел нынче ночью, я о том узнаю и убью тебя. Помни мои слова!»

Женщина выпрямилась и исчезла за дверью. Только тут Минокити снова обрел способность двигаться, вскочил и выглянул из лачуги. Но женщины нигде не было, лишь кружил в безумной пляске снежный ветер, который тотчас принялся рваться в хижину[62][63].

Минокити проверил состояние старого дровосека, Мосаку. Тот был мертв, и тело уже остыло. Мальчик был глубоко потрясен тем, что увидел и пережил, и еще долго не мог оправиться.

Спустя год Минокити все же вернулся к своему ремеслу. Однажды он встретил хорошенькую девушку по имени О-Юки. Вскоре они поженились, и О-Юки родила ему десятерых детей. В один из вечеров, глядя, как жена сидит за шитьем при свете бумажного фонарика, Минокити вспомнил о призрачной женщине и рассказал об этой встрече жене. Конечно же, О-Юки оказалась тем самым призраком и поклялась Минокити: если их дети хоть раз пожалуются на отца, она его убьет. Сказав это, она исчезла навсегда.

Особенно интересна эта история тем, что она наверняка напоминала Хирну о собственном детстве. Его книга «Сокрытое во мгле» (Shadowings), изданная посмертно в 1905 г., представляет собой сборник эссе, автобиографических рассказов и прочих сочинений. Одна из историй в этой книге называется «Прикосновение кошмара» (Nightmare-Touch), в ней Хирн описывает свои травматические переживания во время паралича сна.

Он пишет о том, как в детстве боялся темноты, но пишет совсем по-детски. К нему будто вновь подступают старые страхи, и он почти умоляет читателя отнестись к его словам серьезно – в свое время взрослые этого не делали, и в результате жизнь его превратилась в мучение. Наверное, из-за аналогичных проблем со сном меня переполняет сочувствие к малышу Хирну и даже возмущение тем, как с ним обращались.

В предисловии к своим историям он говорит, что ему всю жизнь снились «страшные сны», которые регулярно проявлялись в виде галлюцинаций, связанных со сном, и других парасомний[64]. Он часто рассказывал об этом домашним, но те воспринимали его слова с чудовищным безразличием. Оставлять на ночь свет в детской ему не позволяли. В этой семье боязнь темноты считалась признаком слабости, которую следует выжигать каленым железом. Мальчику говорили, что мириться с ней нельзя и необходимо преодолевать ее.

Видимо, Хирн все еще испытывал негативное влияние того периода своей жизни, когда писал следующие строки: «“Ничего с тобой не случится” – так звучал безжалостный ответ на все мои мольбы не оставлять меня на ночь одного. Но – случалось. Призраки выжидали, пока я усну и окажусь в их власти, лишая меня возможности встать, пошевелиться или закричать».

Сами истории страшно даже читать, не говоря уже о том, чтобы испытать такое на собственной шкуре. Скорее всего, это был паралич сна, многократно повторявшийся и необычный. Каждая встреча с неотступно мучившими Хирна темными фигурами начиналась с нарастающего чувства страха. И каждый раз он знал, что произойдет дальше.

Из соседней комнаты доносились веселые голоса. Сквозь фрамугу над дверью, до которой я тщетно пытался добраться, струился свет. Я знал: всего один громкий крик – и я спасен. Но кроме шепота у меня ничего не получалось, несмотря на самые отчаянные усилия… И все это означало лишь одно: безымянное чудище идет… приближается… поднимается по лестнице. Я слышал шаги, гулкие, как приглушенный бой барабана, и удивлялся, почему никто больше их не слышит. Призрак шел долго, очень долго, издевательски останавливаясь через каждый шаг. Затем без единого скрипа запертая на щеколду дверь открывалась – медленно-медленно, – чудище входило, что-то невнятно мычало, протягивало вперед руки, хватало меня и подбрасывало к черному потолку, потом ловило и подбрасывало снова и снова. В те мгновения страха не было: страх утрачивал остроту при первом же броске. Это было ощущение, которому нет названия на языке живых. От каждого прикосновения меня пробивало чем-то неизмеримо худшим, чем боль… чем-то, что проникало в самые сокровенные глубины моего существа… неким омерзительным электрическим током, открывающим невообразимый потенциал страданий в совершенно незнакомых диапазонах чувств…

Самое пугающее в параличе сна – фантастическая реальность ощущений. Гипнопомпическая галлюцинация – это всего лишь образ; он может казаться материальным, однако быстро рассеивается. При параличе сна человек осязает то, что видит. Если надо мной нависла темная фигура, я ощущаю каждый ее палец, впившийся мне в плечо, ее костлявые колени, давящие мне на живот. Я чувствую горячее дыхание на своем лице. Тот, кто испытал такое только раз в жизни, особенно если это произошло в незнакомой спальне, скорее всего, вполне объяснимо увидит в этом нечто сверхъестественное.

Если почитать отзывы о гостиницах на сайте TripAdvisor, можно найти записи людей, с которыми такое случалось. У отзыва от 2009 г. об отеле The Wellington в Корнуолле несколько ироничный заголовок: «НЕ ОСТАНАВЛИВАЙТЕСЬ ЗДЕСЬ… ЭТО КОШМАР!!!!!»[65]. Заселившись в эту гостиницу, автор обнаружил брошюру с описанием паранормальных явлений, якобы имевших там место. В ней было сказано, что к ним даже приезжало телешоу Most Haunted (весьма сомнительное), посвященное охоте за привидениями. Уже тогда автор начал беспокоиться о возможной встрече с призраками, которые, по слухам, обитали в отеле, и в частности в его номере.

По словам рецензента, ему было так страшно спать в темноте, что он оставил включенным телевизор, убавив громкость. Проспав всю ночь, он проснулся задолго до завтрака и решил поваляться в постели и посмотреть телевизор. Внезапно его объял страх, и он подумал: «Оно тут». Казалось, что кто-то подходит к нему, пока он ничком лежал на кровати. Он почувствовал порыв холодного воздуха, а потом наступил «полный паралич тела… я не мог пошевелиться, я окаменел».

Автор отзыва описывает не фигуру, а лишь ощущение, что рядом с ним кто-то был. Паралич длился около 30 секунд, затем бедолага обнаружил, что вновь может двигаться. В завершающей части отзыва описано, как администратор на стойке потешался, не проявляя при этом особого такта, над рассказом гостя о встрече с призраком. По всей видимости, произошла небольшая перепалка, после чего гость оставил на сайте отзыв с одной звездой.

Возможно, истории о привидениях, которые автор отзыва читал на ночь, поспособствовали тому, что он принял паралич сна за появление потусторонних сил. Если бы такое произошло в центре Манчестера в новом отеле, забронированном компанией для своего сотрудника, подумал бы автор, что к нему приходил призрак? И вообще, случился бы с ним паралич сна? Очевидно, что прочитанное и рассказанное о гостинице взволновало его и вызвало расстройство сна.

Более чем за столетие до описываемого случая Герни, Майерс и Подмор в книге «Фантомы живых» назвали этот феномен «ожиданием»: если убедить себя в том, что увидишь привидение, то, скорее всего, у тебя будет жуткий кошмар или галлюцинация. В качестве примера они привели рассказанную в 1885 г. судебным адвокатом историю, в которой прослеживается явная параллель с отзывом на TripAdvisor. Адвокат остановился в гостинице вместе с другом, коллегой-юристом К. Сначала он решил, что дверь в его номере ведет в номер К., и сказал ему об этом. К. ответил, что явится среди ночи и напугает его. Додумался же! Но потом адвокат обнаружил, что дверь из его номера не ведет в соседний, и спокойно лег спать. Вот его рассказ:

Должно быть, я проспал несколько часов, когда проснулся с ощущением, что кто-то стоит у изголовья и трогает с наружной стороны ситцевый балдахин. Я слышал шорох и шуршание ткани у моего лица.

Только что я поняла, как мне повезло жить в эпоху, когда балдахины над кроватями в гостиницах стали весьма редким явлением. Далее адвокат определенно описывает паралич сна:

Я ощутил полную неспособность пошевелиться и защитить себя – не оттого, что испугался, а из-за отсутствия способности к движению. Спустя несколько секунд бессилие прошло, я вскочил с кровати и увидел фигуру моего друга К., отступающую к изножью. Лицо его было повернуто в сторону, голова слегка наклонена, но я заметил проволочную оправу и одно из стекол его очков, когда он от меня отворачивался. Одет он был в ночную рубашку. В реальность происходящего меня заставила поверить именно «осязаемость» этой белой рубашки и блеснувший в стеклах очков свет. ‹…› Я протянул обе руки к другу и решил, что не успел ухватиться за него, поскольку мои ладони встретились. Я вновь попытался его схватить, однако он исчез сквозь пол под умывальником.

К сожалению, мы не знаем, как отреагировал К., когда адвокат за завтраком рассказал ему о происшествии, однако в конце истории все же упоминается записка от К., в которой он сообщил, что не страдает лунатизмом (и не умеет проваливаться под половицы). Хотя адвокат и знал К., от истории все равно становится не по себе, особенно если учесть, что события происходили в новом, непривычном месте. Адвокат не придал случившемуся значения, посчитав занятной галлюцинацией. Но что, если бы он ожидал увидеть призрак, а фигура оказалась бы незнакомой? Интересно, как тогда он воспринял бы происшествие? Показалось бы оно ему удивительным и забавным или он среагировал бы так же, как автор отзыва на сайте TripAdvisor, и рассказывал бы друзьям, что видел призрак?

* * *

В целом то, что мы видим во время паралича сна, со временем претерпело значительные изменения, поскольку поменялись и наши представления о монстрах. В XVIII в. никому не снились маленькие серые инопланетяне или убийца с бензопилой, а в XXI в. они видятся при параличе сна довольно часто. Наше воображение выдает посреди ночи образы, сформированные художественной литературой и культурой. Иногда я опрометчиво позволяю себе посмотреть фильм ужасов и надеюсь, что ночью не увижу, как монстр из него забирается ко мне в постель. Но после первого просмотра «Изгоняющего дьявола» (The Exorcist) я почти не спала, опасаясь, что начнется паралич сна и мне в лицо плеснут гороховый суп.

Вообще, паралич сна принято считать причиной многих сообщений о похищениях инопланетянами. Нередко в самом конце приступа возникает особое ощущение невесомости. Сначала вам кажется, что вы весите как слон, затем внезапно груз будто кто-то снимает, и вы словно парите. В одном из случаев, описанных ранее, я почувствовала, как приподнимаюсь, а затем переваливаюсь через край кровати, но, внезапно очнувшись, обнаружила, что лежу в обычном положении, не двигаясь вовсе. Если галлюцинация при параличе связана с инопланетянами, такие ощущения можно интерпретировать как обратную телепортацию на Землю с помощью телекинетических лучей НЛО.

К счастью (если, конечно, вообще можно быть счастливой, испытывая паралич сна), во время приступа мне ни разу в жизни не довелось испытывать похищение инопланетянами. Думаю, меня бы это просто доконало. Но несколько групп исследователей сна выяснили, что сейчас довольно часто люди после приступа мары убеждают себя, что были в плену у инопланетян. Если в XVII в. панику по поводу ведьм вызывал страх перед сверхъестественным, то сейчас нас пугают персонажи из кровавых фильмов ужасов и неизведанных космических далей.

В исследовании, проведенном в 2005 г., Ричард Макнелли и Сьюзан Клэнси уделили особое внимание вопросу о том, поддаются ли разумному объяснению параличом сна истории, рассказанные теми, кто верил, что их похищали инопланетяне. Выяснилось, что восемь участников обращались за помощью к гипнотизеру, чтобы «вернуть» воспоминания о похищении пришельцами, и что характер восстановленных в памяти сцен оказался в высшей степени сексуальным и агрессивным[66].

Впрочем, сами рассказы о «похищениях» довольно избитые. Дело происходит ночью в темной спальне, у спящего возникают обычные симптомы паралича – при котором к неспособности пошевелиться добавляются своеобразные тяжелые, насыщенные переживания – и зрительные галлюцинации в виде фигур. Вот пример из статьи Макнелли и Клэнси:

Еще одна похищенная, проснувшись посреди ночи, лежала на спине. Она была полностью обездвижена и чувствовала электрические вибрации во всем теле. Ее пробивал пот, она с трудом дышала и слышала, как от страха колотится сердце. Открыв глаза, она увидела у себя на кровати насекомоподобное инопланетное существо.

Изучив психическое состояние участников, исследователи не обнаружили признаков тяжелых заболеваний, таких как шизофрения. Они выдвинули предположение, что эти люди подверглись сексуальному насилию, к примеру в раннем детстве, а затем забыли об этом или подавили воспоминания, однако гипотеза оказалась неубедительной. Зато обнаружилось, что те, кто верил в похищение инопланетянами, проявляли обостренный интерес к контактам с пришельцами и были активными сторонниками теорий заговора в стиле Розуэлльского инцидента.

На парасомнии может влиять страх, растерянность или агрессивная реакция спящего на то, что видит только он. Одно из различий между ними связано с тем, помнит ли человек наутро, что с ним происходило. Не знаю, повезло ли мне, что при моих парасомниях я хотя бы немного способна понимать, кто я и что со мной. Все же я склоняюсь к версии, что это хорошо. Я уже не так часто хожу во сне, но прекрасно помню то жуткое ощущение, когда, проснувшись, обнаруживала какой-нибудь сломанный предмет и совершенно не помнила, как я его сломала. Теперь, даже если к утру сам эпизод уже не имеет четких контуров, я всегда знаю, что ночью что-то произошло. И чаще всего просыпаюсь как раз в тот момент, когда занимаюсь чем-то необычным, – похоже, мои собственные движения помогают мне очнуться.

Но есть парасомния, одна из ключевых характеристик которой – полное исчезновение из памяти. Это ночные страхи, нечто среднее между лунатизмом и ночными галлюцинациями. Человек встает посреди ночи, обычно он выглядит при этом так, будто находится в состоянии ужаса, мечется, пытаясь убежать от некой опасности или катастрофы. Часто он при этом кричит. В былые времена считалось, что это состояние бывает только у детей. Но в Первую мировую войну ночные страхи возникали у солдат как проявление посттравматического синдрома. В следующей главе я расскажу об этом феномене подробнее.

Глава 5

Ночные страхи

В воскресенье 26 апреля 1908 г. члены американского отделения Общества психических исследований собрались за столом в доме мистера и миссис Купер, чтобы пообщаться с находящимися поблизости духами. Для этого они использовали доску для спиритических сеансов – в форме капли, с прикрепленным карандашом. Собравшиеся легко прикасались к доске, передавая свою энергию пришедшему призраку, а карандаш «записывал» сообщения под диктовку умершего. Результаты были зафиксированы в журнале Общества и, как указывает в предисловии редактор, «во многом объясняют сами себя». После долгих часов, проведенных в ночи за чтением неясных и бессмысленных посланий из загробного мира, уставшие члены группы хотели побыстрее покончить с этим делом. Мистер Купер вновь положил руку на доску, чтобы сделать последнюю попытку. Протокол заседания выглядит следующим образом (в скобках записаны вопросы участников сеанса):

Чего вы хотите?

(Мы хотим знать, кто вы.)

Рита, Рита… Мы все в аду, в аду, в аду. Ад полон. У каждого из нас внутри ад.

(Что случилось с Ритой?)

Слишком много мужчин для моего мужа.

(Разве нет тех, кто мог бы вам помочь?)

Они никогда не делали этого на земле.

(Разве вы не знаете, что есть те, кто может помочь вам сейчас?)

Нужно немало времени, чтобы стереть кровь моего ребенка с моих рук.

(Мы можем вам помочь?)

Помогите! Ад! Вы морите меня голодом и убиваете моего ребенка, но я получу свет.

(Вы хотите что-нибудь нам сказать?)

Не верьте священнику. Это он. Он лжет.

К этому времени все четверо участников уже были на взводе. [Мистер Купер], человек необычайно крепкий, сильно побледнел и признался, что его пробрала дрожь по позвоночнику. Нормальный, здоровый ребенок, крепко спавший в комнате наверху, проснулся с громким криком. Мы не стали спрашивать, «в бочке ли кошка»[67], и закрыли заседание[68].

Для собравшихся пронзительного крика ребенка в ночи оказалось достаточно, чтобы прервать жуткий диалог. Как мы уже видели в предыдущих главах, ожидание призрака способно посеять хаос в нашем воображении. После приведенного выше отрывка в протоколе нет ни описания дальнейших событий, ни их анализа. Участники сеанса хотят, чтобы мы поверили (как это явно случилось с ними самими), что сильнейший испуг спящего наверху ребенка был связан с угрозами, полученными посредством спиритической доски. Каким-то образом дух, перемещающий карандаш, добрался до ребенка наверху именно в тот момент, когда зловещая атмосфера накалилась до предела. Драматическая кульминация вечера. Получилась леденящая кровь история, однако, если взглянуть на нее скептически и сквозь призму расстройств сна, протокол можно истолковать иначе.

Предположим, что ребенок страдал нарушением сна, известным под названием «ночные страхи». У этой парасомнии есть отличительные особенности: чаще всего она поражает детей, заставляя спящего ребенка вскакивать с постели в состоянии дикого ужаса. Страдающие от ночных страхов убегают от невидимых напастей и угроз, издавая крик, буквально разрывающий ночную тишину. А проснувшись, ничего не помнят. В протоколе нет ни слова о том, что происходило с ребенком после того, как он закричал, однако вполне вероятно, что он вновь легко погрузился в сон. А вот взрослые потом боялись гасить свет в своей спальне. Ночные страхи потрясают тех, кто становится их свидетелем, а не самого спящего.

* * *

В своем новаторском труде «Сон как треть жизни человека, или Физиология, патология, гигиена и психология сна» (1892) русский врач Мария Манасеина описывает ночные страхи так:

Вероятно, под названием «ночной кошмар» обычно подразумевают разные отдельные явления. Так, тяжелая форма, называемая pavor nocturnus, или ночные страхи, и возникающая только в раннем возрасте, представляет собой отдельное заболевание. Проявляется оно только между вторым и восьмым годом жизни, в семейном анамнезе всегда присутствует невроз, и зачастую ему предшествуют судороги. При этом никаких других признаков слабого здоровья может не быть. Для ночных страхов характерен пронзительный крик; ребенок видит какой-то предмет, внушающий ему ужас, вскакивает с постели, забивается в угол и громогласно протестует. Он никого не узнает, а утром не помнит, что произошло. Одно и то же видение может повторяться при последующих приступах; некоторые считают, что это заболевание тесно связано с эпилепсией[69].

Ночные страхи, как и многие другие парасомнии, довольно долго толковали неправильно. В частности, в начале XIX в. их считали одной из форм эпилепсии. Саму эпилепсию часто путали с рядом других самостоятельных заболеваний, а термин иногда использовался для описания любых внезапных изменений в состоянии человека – не только припадков, но и кратковременной спутанности сознания, головокружения, сонливости или потери памяти. Один из таких примеров можно найти в статье, опубликованной в лондонском издании The Medical Times and Gazette в 1870 г. Ее автор Джеймс Рассел, врач больницы общего профиля в Бирмингеме, приводит примеры ночных страхов, связывая их с эпилепсией и называя эпизодами «эпилептического бреда»[70]. При этом он все же отмечает связь между нарушениями сна и возникновением эпилептических припадков, поэтому, с учетом имеющихся на тот момент сведений, вполне логично, что ночные страхи считали еще одним симптомом этого заболевания.

Если абстрагироваться от путаницы между ночными страхами и эпилепсией, Рассел приводит впечатляющие примеры. Я бы с удовольствием узнала о них поподробнее, поскольку автор, к сожалению, весьма немногословен и рассказ наверняка мог бы быть гораздо более развернутым. Вот что он пишет:

Что касается эпилепсии: в рассказах некоторых пациентов о том, что происходит во время сна, обнаруживается поразительное сходство с описанием более легкой формы делирия, от которой страдали другие люди. Пациенты разговаривают, суетятся, кричат, плачут, бродят во сне. Просыпаются они в ужасе, с горящими глазами, учащенным сердцебиением, безумным выражением лица и в обильном поту. Иногда видят призраков. В некоторых случаях действия сновидца носят более специфический характер. Одному мальчику постоянно казалось, что он в беде. Он неизменно пытался спасти от утопления свою мать и младшего брата и всегда в качестве объектов своих сновидений выбирал именно этих двух членов семьи. Матери приходилось подолгу сидеть около него дважды или трижды в неделю, а иногда по нескольку ночей кряду. Ребенок просыпался с криками, распахивал окно и выпрыгивал в него. Мать была в полном ужасе, и «ее крики были страшны». Одна девушка подскочила в кровати, настаивая, что видела, как в окно лезут мужчины, при этом глаза ее были широко открыты, в таком состоянии она оставалась в течение двух или трех часов. Одной женщине приснилось, что ее ребенок рожден не ею; во сне она спустилась по лестнице, надеясь найти кого-нибудь, кто взял бы его на воспитание; затем вернулась в спальню, думая о том, что глупо было бы оставлять ребенка у себя; она открыла окно и уже собиралась выкинуть младенца, когда по счастливой случайности кто-то вошел.

Ночные страхи чаще всего описывают и изучают в контексте здоровья детей, но иногда ими страдают и взрослые. Как и в случае с несколькими уже рассмотренными расстройствами сна, они могут либо быть предвестниками болезни, либо проявляться без какой-либо определенной причины.

На ночные страхи похожа парасомния, называемая расстройством поведения в фазе быстрого сна (РПБС). Я вскользь упоминала о РПБС в главе, посвященной лунатизму, но сейчас стоит рассказать о нем подробнее. Когда мы видим сны, наш мозг отправляет сигналы мышцам выполнять то, что мы делаем во сне. Чтобы мы не причинили вреда ни себе, ни окружающим, наше тело сковывается параличом. Если паралич сна – явление, при котором человек просыпается в обездвиженном состоянии, то при РПБС движения спящего соответствуют тому, что происходит во сне. Сейчас вы, наверное, вспомнили свой последний страшный или бурный сон и с ужасом думаете о том, что было бы, если бы вы и в самом деле воспроизводили движения, используемые для защиты или нападения. Для тех, кто страдает РПБС, это очень серьезная проблема.

Модель поведения, характерная для РПБС, очень похожа на то, как ведут себя люди, страдающие ночными страхами и лунатизмом. Во всех этих случаях спящий выполняет сложные действия, разговаривает и ведет себя в соответствии с некой странной или тревожной ситуацией, которую видит только он сам. Для всех трех этих парасомний также характерно забывание – спящий не имеет представления, чем он занимался ночью, если только это не записали на видео или об этом ему не сообщил тот, кто спит рядом с ним.

Тем не менее между этими тремя расстройствами все же есть несколько едва уловимых, но любопытных различий. В 2013 г. Джиневра Угуччони совместно с другими исследователями предприняла попытку изучить лунатизм, ночные страхи и РПБС, чтобы определить и глубже понять суть их отдельных характеристик[71]. При этом особое внимание ученые уделяли содержанию снов – искали способ сравнить то, что спящие видели во сне, с тем, что они делали во время эпизода РПБС или ночных страхов. По причине схожести характеристик ночные страхи и лунатизм Угуччони объединила в одну группу, противопоставив им РПБС.

Хотя большинство снов, сопряженных с парасомниями, испытуемые забыли, ученые выяснили, что подавляющему большинству участников удалось вспомнить хотя бы один случай, когда то, что они делали ночью, отражало их сновидение.

Одним из самых больших различий между РПБС и ночными страхами был уровень агрессии, проявляемой спящим. В жизни тех, кто испытывал ночные страхи и лунатизм, судя по всему, случались «невзгоды», которые сделали их уязвимыми, отчаянно пытающимися убежать или защитить себя. В их число входили такие события, как землетрясения, потеря ценного имущества, трагедия с близким человеком. Почти в каждом случае спящий был беспомощной жертвой, чаще всего реализующей реакцию «беги». Однако те, кто страдал РПБС, находились в режиме «бей». Они помнили опасную ситуацию – встречу с грабителем или хищником, драку в баре, – но вместе с наваждением их глаза, похоже, застил красный туман. Вместо того чтобы убегать или бояться, как это делали лунатики и люди, страдающие ночными страхами, спящие с РПБС становились агрессивными и встречали опасность лицом к лицу, зачастую брыкаясь, крича и, к сожалению, причиняя ущерб и нанося травмы себе или родным.

Любопытный случай был описан в 1829 г. в сборнике «Труды медико-хирургического общества Эдинбурга» (Transactions of the Medico-Chirurgical Society of Edinburgh). Общество было основано в 1821 г. доктором Эндрю Дунканом, чтобы побудить практикующих врачей города к дискуссиям и публикациям. В сборнике публиковались письма и описания необычных случаев со всего мира. Об упоминаемом здесь случае сообщил А. Рентон из города Фуншал (о. Мадейра). Автор описывает историю пятилетнего мальчика Фредерика Бланди. В первый день болезни Фредерик играл со своей подружкой Энн, у которой в тот момент появились необычные симптомы: вялость и дезориентация. Через некоторое время Фредерик тоже стал вести себя странно, но гораздо более агрессивно. Причем симптомы у него были схожи с теми, что характерны для ночных страхов. В какой-то момент Фредерик начал быстро бегать по дому, что нередко случается с маленькими детьми. А затем заснул – это тоже не является чем-то необычным. Рентон так описывает его сон:

От этого [сна] мальчик внезапно очнулся с дичайшим криком и в состоянии неуправляемого бреда, несмотря на все усилия отца удержать его, несколько раз ударился головой о близлежащие предметы и сильно ушибся[72].

Эта тревожная ситуация действительно очень напоминает типичный эпизод ночных страхов. Однако Рентона, только что вернувшегося после осмотра Энн, заинтересовало, есть ли связь между болезнями этих двух детей. Он предположил, что они оба отравились, проглотив что-то ядовитое.

Бедняга Фредерик! Сначала в ход пошли рвотные. Когда они не помогли, Рентон решил сделать промывание желудка, за которым последовала «стимулирующая клизма», за ней – с небольшими перерывами несколько доз касторки, слабительного. Рентон намеревался во что бы то ни стало извлечь отраву из Фредерика.

В конце концов из пищеварительного тракта ребенка вышли семена, которые один из знакомых Рентона позднее отнес к Datura arborea, дурману душистому. Они чрезвычайно ядовиты и способны вызывать различные психические реакции, такие как галлюцинации, бред и психоз. Слишком сильная штука для пятилетнего мальчика! Симптомы начинают проявляться быстро – через полчаса-час после проглатывания. Рентон отмечает, что с момента, когда Фредерик съел семена, до появления симптомов прошел как раз почти час. Убедившись, что в желудке Фредерика не осталось ничего вредного, Рентон оставил его в покое. Вскоре мальчик ожил, и далее Рентон сообщает, что на следующий день он был «вполне здоров».

Судя по заключительным замечаниям, Рентон был потрясен произошедшим. Он признался, что не сумел опознать семена, но при этом утверждал, что это растение дает семена очень редко и он никогда не подумал бы, что ими можно отравиться. Свою статью он написал в качестве предупреждения коллегам-врачам.

Мы уже видели несколько примеров взаимосвязи между нарушениями сна и болезнью – как одно может привести к другому и как симптомы могут накладываться друг на друга. Но этот случай, пожалуй, самый показательный. Если бы Энн не продемонстрировала точно такое же поведение, появилась бы у Рентона мысль, что дети проглотили яд? Или он решил бы, что у Фредерика особенно тяжелый случай ночных страхов?

Кроме того, этот случай показывает, как похожи проявления парасомний на действие изменяющих сознание наркотиков, ядов и на психозы. Неудивительно, что беспокойный сон в литературе часто связан с сумасшествием или наркоманией, как мы видели в случае с одурманенным лауданумом Фрэнклином Блэком в романе «Лунный камень» Уилки Коллинза.

Случай из практики Рентона мне запомнился благодаря неравнодушию, с которым тот его описывает, но в десятках примеров все происходило совсем иначе. Викторианская эпоха не отличалась чутким и внимательным отношением к детям, и зачастую проявленного Рентоном небезразличия очень не хватало. Возможно, это объясняется тем, что в том случае дело было в тяжелом отравлении, а не в ночных страхах как таковых. Остальные же рассказы напоминают мне о мистере Грэдграйнде из романа Чарльза Диккенса «Тяжелые времена», вечно упрекающем своих детей за причудливые фантазии и мечты.

В одном из примеров, датированном 1899 г., автор демонстрирует особенно неоднозначное отношение к этой парасомнии. В эссе «О ночных страхах, симптоматических и идиопатических, с сопутствующими расстройствами у детей» (On Night Terrors, Symptomatic and Idiopathic, with Associated Disordersin Children) доктор Леонард Гатри приводит ряд случаев, о многих из которых он узнал во время работы консультантом в Паддингтонской детской больнице[73]. Он будто никак не может определиться с тем, что такое ночные страхи; мы уже говорили, что это состояние часто принимали за симптом эпилепсии, и Гатри поддерживает это ложное убеждение. Кроме того, он то говорит о случаях серьезно, то пытается представить их забавными историями. Порой он вроде бы совершенно игнорирует страдания ребенка, а в других местах сочувственно проводит параллели между описываемым случаем и воспоминаниями о том, как беспокойно спал в детстве он сам. Возможно, именно культура и принятое в обществе отношение к детям заставляют Гатри колебаться: он хочет проявить сочувствие, что подкрепляется историями из его собственной жизни, но в то же время боится показаться защитником благополучия ребенка, а не приверженцем сухих и неопровержимых научных фактов.

«В самом деле, – пишет он, – я не вижу различий между ночными страхами и кошмарным сном». Причина, по которой ночные страхи у детей сопровождаются такими жуткими приступами крика, по мнению Гатри, в том, что дети вообще всего боятся и склонны кричать, увидев что-то страшное или только подумав о нем. Упоминает он и о своей недавней галлюцинации: Гатри пытался отоспаться после лихорадки и увидел, как некий серый человек погружается в пол. Он «должен был бы закричать от ужаса при этом зрелище», но поскольку он медик, а не «младенец», то, разумеется, «наблюдал за этим явлением с большим интересом». Подозреваю, тут доктор немного лукавит.

Как бы то ни было, он приводит несколько действительно пугающих примеров. Когда я бродила ночами по дому, мои родные имели возможность убедиться в том, что нет ничего более жуткого, чем остекленевший взгляд или странные речи маленького лунатика. Мои эпизоды хождения во сне проходили спокойно – конечно, выглядело это жутко, но, по крайней мере, я молчала. Когда взрослые наблюдают у ребенка приступ ночных страхов, они считают это предупреждением о смертельной опасности, которую видит только он. Должно быть, довольно неприятный опыт.

Большинство эпизодов – это случаи с маленькими пациентами больниц, и Гатри указывает на связь между ночными страхами и болезнями, которые, по-видимому, варьировали от педикулеза до неправильного развития костей, но тем не менее предопределили более поздние исследования конкретно этой парасомнии как симптома или предвестника болезни. Это напоминает мне, как в романе «Дракула» ухудшалось состояние здоровья Мины и Люси и как их беспокойный сон совпадал с явлениями вампира. В одной из историй Гатри рассказывает о восьмилетнем мальчике, поступившем в Паддингтонскую больницу с абсцессом. Он страдал от жара, который, по-видимому, спровоцировал продолжительные ночные страхи и бред.

В ночь накануне нашей с ним встречи он проснулся в 9:30 с криком: «Грабители! Убийцы!» Он прятал голову под одеялом, а когда одеяло снимали, бросался на всех, кто к нему подходил, и кусался. Он никого не узнавал, но внимательно прислушивался к малейшему звуку: ему казалось, что это грабители идут его убивать. Когда на следующий день я его увидел, он все так же бредил. Утверждал, что весь персонал больницы убит, а нянечки – это грабители, переодетые в медсестер. Отказывался от еды, заявляя, что она отравлена, и плевался во все стороны по нескольку часов подряд. ‹…› Он то кричал, то затихал, бормоча под нос «гром и молния» (в день, когда у него начался приступ, была гроза). Маниакальное состояние с галлюцинациями длилось три дня, а затем постепенно прошло.

Были времена, особенно в XIX в., когда ночные страхи считали врожденной патологией, а не чем-то, что может произойти спонтанно. Эта история наглядно демонстрирует, что ночные страхи или приступы бреда, напоминающие парасомнию, в отдельных случаях могут быть вызваны болезнью или травмой.

А еще меня очень позабавило, что среди возможных причин ночных страхов у детей Гатри называет математику. Уверена, все мы согласимся с тем, что наши первые попытки решить примеры с дробями обернулись сущим кошмаром, но Гатри, похоже, искренне верил, что размышления об арифметике во время отхода ко сну способны заставить ребенка проснуться с криком ужаса.

* * *

В начале романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» есть знаменитая сцена, которая наводит на мысль о ночных страхах. Повествование начинается с невеселого детства Джейн, проведенного в доме у ее тети, миссис Рид, вместе с несносными двоюродными сестрами и братом. Джейн в семье изгой, ее вечно притесняют и травят, как в сказке о Золушке. Однажды она наконец-то дает отпор своему противному кузену Джону. Когда тот набрасывается на нее, Джейн ему отвечает. Но, разумеется, едва на место происшествия прибегают взрослые, Джон прикидывается, будто он невинная жертва, а Джейн – злая зачинщица потасовки. В наказание ее запирают в красной комнате – холодной заброшенной спальне, где девять лет назад умер мистер Рид.

В первые часы заключения в красной комнате еще светло, и Джейн в молчаливом негодовании сидит на софе. Пока она не особо напугана, но мысли о смерти мистера Рида, а также столкновение со своим напоминающим призрак отражением в старом зеркале не дают ей покоя. «Я уже была во власти суеверного страха, – рассказывает Джейн, – но час его полной победы еще не настал»[74]. Думаю, подобное испытывали все; возможно, в номере старой гостиницы или после прочтения либо просмотра чего-нибудь жуткого. Вы уверяете себя, что это глупости, но чем больше сгущаются сумерки, тем настойчивее сжимает сердце холодный страх.

А затем «дневной свет стал прощаться с красной комнатой». Девочке постепенно становилось все страшнее, она погрузилась в мысли о призраках и мести усопших. Неясно, бодрствовала ли Джейн в этот момент, но внезапно она увидела в комнате нечто странное.

Откинув падавшие на лоб волосы, я подняла голову и сделала попытку храбро обвести взором темную комнату. Какой-то слабый свет появился на стене. Я спрашивала себя, не лунный ли это луч, пробравшийся сквозь отверстие в занавесе. Нет, лунный луч лежал бы спокойно, а этот свет двигался; пока я смотрела, он скользнул по потолку и затрепетал над моей головой. Теперь я охотно готова допустить, что это была полоска света от фонаря, с которым кто-то шел через лужайку перед домом. Но в ту минуту, когда моя душа была готова к самому ужасному, а чувства потрясены всем пережитым, я решила, что неверный трепетный луч – вестник гостя из другого мира. Мое сердце судорожно забилось, голова запылала, уши наполнил шум, подобный шелесту крыльев; я ощущала чье-то присутствие, что-то давило меня, я задыхалась; всякое самообладание покинуло меня. Я бросилась к двери и с отчаянием начала дергать ручку[75].

Поднялся переполох. В комнату к Джейн ворвались несколько взрослых, недовольных тем, что ее странный, животный крик их до смерти напугал. Появившаяся миссис Рид безжалостно объяснила страх девочки притворством с целью привлечь к себе внимание и вновь заперла ее в комнате. Джейн описывает свое состояние после этого как «нечто вроде припадка». Бронте пишет: «Помню одно: очнулась я, как после страшного кошмара; передо мною рдело жуткое багряное сияние, перечеркнутое широкими черными полосами. Я слышала голоса, но они едва доносились до меня, словно заглушаемые шумом ветра или воды; волнение, неизвестность и всепоглощающий страх как бы сковали все мои ощущения»[76].

Очнувшись, Джейн обнаружила, что рядом с ней находятся семейный врач и несколько взрослых, которые ранее относились к ней очень недоброжелательно. Теперь же в их взглядах читалась серьезная озабоченность. Вскоре она выздоровела, однако запомнила случившееся на всю жизнь.

Хотя произошедшее напрямую не названо ночными страхами, многое в описании указывает на то, что у самой Шарлотты Бронте или у кого-то из ее окружения случались такие приступы. Этот эпизод важен тем, что он наглядно демонстрирует отношение взрослых к детям, страдавшим расстройствами сна. Поначалу на беспокойство Джейн никто не обращал внимания – подобно тому, как игнорировались страхи юного Лафкадио Хирна, о чем я рассказывала в предыдущей главе, – и только когда симптомы стали очевидными и проявились в виде припадка, к ней пригласили врача. Конечно, это не самая главная тема или идея романа «Джейн Эйр», но все же она чрезвычайно важна: относитесь к ночным страхам детей серьезно. Им они кажутся реальными. Например, в исследовании, проведенном в 2001 г., результаты опроса родителей показали, что они представляют себе ночные страхи своих детей не так, как их описывают сами дети. Питер Мурис и его коллеги показали 176 детям в Нидерландах небольшую книжку с картинками, в которой рассказывалось о том, как ребенок боится, когда мама выключает в спальне свет и оставляет его одного в темноте. Затем исследователи задали детям ряд вопросов, выявляющих периодичность, интенсивность и содержание их страхов. Далее родителям задали те же вопросы об их детях. Более 73 % детей сообщили, что испытывают страх во время отхода ко сну, и лишь 34 % родителей согласились с этим[77]. Хотя Мурис и его коллеги не делают предположений относительно того, почему родители зачастую не знают о ночных страхах у своих детей, в заключении сказано, что для устранения расстройств сна все же гораздо полезнее слушать самих маленьких пациентов, а не взрослых.

* * *

Важный период в исследовании и осмыслении феномена ночных страхов наступил после Первой мировой войны. Физические увечья, полученные солдатами, больше не рассматривались как единственные травматичные последствия их участия в боевых действиях. Началась серьезная научная работа по оценке и устранению психического ущерба, нанесенного военнослужащим. Для описания целого ряда симптомов, влияющих на психическое состояние участников боевых действий, включая нервозность, изменения настроения и различные расстройства сна, стали использовать термин «снарядный шок».

В 1918-м, в год окончания войны, канадский психиатр и один из основателей Американской психоаналитической ассоциации Джон Маккарди опубликовал важное исследование этих посттравматических симптомов. Он отказался от термина «снарядный шок» в пользу более серьезного определения, которое он также использовал в качестве названия для книги – «Неврозы военного времени» (War Neuroses). Наблюдая за лечением солдат во время войны и принимая в нем непосредственное участие, Маккарди заметил, что медицинские дискуссии и разработки были почти полностью сосредоточены на телесных и легко поддающихся лечению недомоганиях. Психологические травмы, по его словам, «воспринимались большинством представителей профессии равнодушно»[78]. В своей книге он попытался описать множество психических симптомов, которые наблюдал у солдат, продемонстрировать серьезность этих состояний с помощью подробных тематических исследований и предложить возможные методы лечения.

Самое главное, на что обратил внимание Маккарди, – это частота ночных страхов и других расстройств сна у тех, кто возвращался с фронта. В каждом конкретном случае он приводит историю ночных страхов у пациента, указывает его возраст и военную специальность. Пережитые в детстве ночные страхи, по его мнению, свидетельствуют о высокой степени предрасположенности к тому, чтобы ужасы войны вновь проявились через эту парасомнию.

В первом примере приводятся душераздирающие сцены страданий и мучений, которые испытывают солдаты на передовой, а также показано, каким образом сон, вместо того чтобы служить отдохновением для израненной души, может извергнуть из памяти пережитый ад и продлить ощущение ужаса даже в безопасной обстановке.

Вот история из первого примера.

«Пациент – мужчина 27 лет, – пишет Маккарди, – ни разу в жизни не болел». В отличие от некоторых других представленных случаев, у пациента из истории № 1 в детстве не было ночных страхов, и до зачисления на военную службу он считался психически здоровым. В 1915 г. он оказался на передовой во Франции, и его прошиб «холодный пот от страха», когда впервые рядом с ним стали рваться снаряды. Вскоре к этому добавились изменения в настроении: у него начались депрессия и необычная сонливость.

Затем история № 1 принимает печальный оборот. Психическое состояние мужчины ухудшается настолько, что он попадает в госпиталь, где Маккарди его и встретил. «Чтобы как-то держаться, – сообщает Маккарди, – он начал пить». Это сделало его сон еще менее качественным и, скорее всего, имело эффект, противоположный тому, которого добивался пациент: во сне он начал испытывать непривычные переживания. Гипнагогические галлюцинации – те сцены и образы, что возникают у нас перед глазами при отходе ко сну, – стали ярче обычного. Каждый раз, закрывая глаза, он будто вновь оказывался на Сомме и ждал, когда сверху полетят снаряды. В полусонном бреду ему чудилось, что завтра снова на фронт. Эти симптомы мешали ему как следует погрузиться в сон, так как он просыпался, едва они начинали проявляться.

Во время пребывания в госпитале у пациента появились ночные страхи. Маккарди пишет: «В них он вновь был в сражениях на Сомме под беспощадными бомбардировками. Снаряды падали все ближе и ближе, пока один не прилетал прямо ему в голову, и тогда он просыпался с душераздирающим криком. Спустя довольно долгое время он опять засыпал, но почти моментально просыпался от очередного такого сна. Снилось ему всегда одно и то же: бои, в которых он неизменно оказывался в наихудшем положении». Это совпадает с более современными исследованиями бредовых иллюзий у людей, страдающих ночными страхами: им кажется, что они в неминуемой, смертельной опасности, от которой нужно бежать. Очевидно, что солдаты в окопах на передовой постоянно находились в состоянии дикого ужаса перед смертельной угрозой. Поэтому нет ничего удивительного в том, что ночные кошмары стали одним из основных симптомов посттравматического синдрома у ветеранов войны.

Наутро пациент вставал «совершенно измотанным» от повторно пережитого во сне потрясения. К сожалению, его история становилась все трагичнее. Маккарди рассказывает: «Затем из Франции пришло известие о смерти одного из его лучших друзей, что сильно его расстроило. Вскоре после этого в госпитале устроили концерт, он попытался спеть песню, но не смог. Это значительно ухудшило его состояние. Прежние сновидения с еще большей регулярностью стали разрушать его сон». Неясно, что произошло с пациентом дальше. На этом Маккарди заканчивает историю, не сообщая, поправился солдат или нет.

Другой пациент, из истории № 22, переживал особенно сильные ночные страхи. Когда этого человека привезли в госпиталь, ему было всего 23 года. Первые признаки шокового состояния проявились у него в форме снившихся беспокойными ночами ужасов войны. Однако, в отличие от истории № 1, их содержание со временем менялось. Ему перестали приходить в снах специфические образы войны – снаряды, поля брани, удары штыков. Вместо них он переживал очень убедительные чудовищные ситуации, весьма распространенные при ночных кошмарах. Например, «ему снилось, что в госпитале пожар или что вот-вот налетят дирижабли». Маккарди описывает особенно интересный эпизод: «Однажды, когда пациент спал на балконе, ему приснилось, что балкон рухнул, но ему удалось ухватиться пальцами за край. Он проснулся от того, что кричал медсестре, чтобы та пришла и спасла его».

Для Маккарди ночные страхи были одним из важнейших индикаторов невроза. Однако пишет он с чувством безысходности, рассказывая о пациентах, чтобы привлечь внимание к тяжести симптомов, которым, по его мнению, другие врачи не придавали особого значения. В начале книги «Неврозы военного времени» он настоятельно рекомендует врачам относиться к психологическому ущербу так же, как к телесным ранам. Но даже это представляет проблему, поскольку Маккарди, судя по всему, считал, что эмоциональную травму можно исцелить с тем же успехом, что и повреждение мышц или костей. С одной стороны, в «Неврозах военного времени» все истории описаны с чувством глубочайшего сострадания и желанием помочь пациентам. С другой стороны, в конце книги Маккарди предполагает, что если душевные и телесные раны будут восприниматься одинаково, то лечение солдат можно будет усовершенствовать и тогда они смогут вновь исполнять воинский долг. Пациента, по словам Маккарди, «необходимо уверить в том, что его болезнь излечима и потому ему придется в конце концов вернуться [на поле боя]».

Труд Маккарди, хотя он и считал, что ночные страхи солдат можно «излечить» примерно так же, как пулевое ранение или перелом ноги, имел решающее значение для установления того факта, что парасомнии могут возникать в результате травмы. Это было особенно важно в отношении ночных страхов, поскольку прежде считалось, что они встречаются только у детей. Маккарди одним из первых показал, как подобные состояния могут возникать вновь или даже появляться впервые в жизни человека из-за пережитых им ужасов. Он также продемонстрировал, насколько разнообразными и реальными были душевные раны, полученные солдатами, и что излечить их бывает намного сложнее, чем раны физические.

* * *

Как и в случае с другими уже рассмотренными парасомниями, в разных культурах ночные страхи объясняют по-разному. Чаще всего – связью со сверхъестественным. К примеру, на юго-западе Нигерии в племени йоруба этот феномен называют огун ору, что означает «ночная война». В своей статье на эту тему исследователи в области психиатрической медицины О. Айна и О. Фамуйива, работающие в Лагосе, приводят результаты интервью с целителем и троими священнослужителями из племени йоруба. Оказалось, что их представления об огун ору несколько различаются. Двое священнослужителей описали его как наказание, которому подвергают женщин их «духи-мужья», а целитель и третий священнослужитель связали это состояние с тем, что во время него ведьма во сне кормит человека. Последняя гипотеза объясняется поверьем, согласно которому сон о еде вызывает отравление, что и приводит к болезни. Айна и Фамуйива описывают несколько ее особенностей: «(1) приступ происходит ночью, когда человек спит; (2) болезнь объясняется тем, что враг отравил его во сне едой, что следует из проведенного целителем гадания; (3) больной просыпается и не может снова заснуть; (4) он или она ведет себя необычно и беспокойно, может закричать по-козьи»[79].

Исследователи приводят истории нескольких представителей народа йоруба, страдавших парасомниями, демонстрируя столкновение традиционных и научных методов лечения расстройств сна в современных условиях. История одной пациентки, И., особенно печальна.

И., 34 лет, швея, обратилась в клинику с жалобами на периодическое беспокойное поведение, обычно проявляющееся по ночам, уже в течение пяти месяцев. В такие ночи она не могла заснуть и громко кричала, а днем избегала общения с людьми. Эпизод длился один-два дня, затем в течение двух-четырех недель симптомы не проявлялись, после чего наступал следующий эпизод. Кое-кто из соседей обозначил ее проблему как огун ору. При сборе анамнеза выяснилось, что около шести лет назад она начала блуждать по ночам, проявляя при этом агрессию, и, по имеющимся сведениям, лечилась у травника.

Родственники были убеждены, что это душевный недуг, возможно, возникший из-за того, что над ней тяготеет семейное проклятие. В клинике она появилась в белых одеяниях адептов церкви, из которой ее привезли. Из рассказа сестры стало известно, что примерно за шесть недель до обращения в клинику пациентку доставили в церковь для получения духовной помощи под наблюдением пророка. В церкви она прошла обряды, призванные разорвать ее связь с духом-мужем, из-за которого она якобы оставалась незамужней до 34 лет, а также сеансы избавления от вероятного семейного проклятия. Две красные свечи в форме человечков были связаны спина к спине и подвешены вверх ногами. На одной свече написали имя пациентки, на второй – духа-мужа. Семь ночей подряд читались молитвы, чтобы настроить их друг против друга. После этого свечи зажгли и оставили догорать. Считалось, что, когда свечи догорят, отношения между пациенткой и духом-мужем будут разорваны. Избавление от проклятий включало молитвы и пост, а также купание в духовной воде.

Эти меры женщине не помогли, и ее отправили в больницу. Результаты анализов вернулись к норме, но, к сожалению, через несколько месяцев она умерла от брюшного тифа.

В Африке, как показывают Айна и Фамуйива, широко распространены верования в нематериальную реальность, тесно связанную с той, в которой мы живем. В частности, у йоруба ночь воспринимается как время, когда разделяющая две реальности завеса наиболее тонка. Духи, ведьмы, демоны, жаждущие мести призраки предков и прочие враждебные силы из потустороннего мира могут проникнуть сквозь нее, чтобы причинить вред спящим смертным. И, как мы видели в приведенном выше случае, при проблемах со сном человек первым делом обращается за помощью в церковь, а не к врачам.

* * *

Сама я ночных страхов никогда не испытывала, но моя кузина Оливия борется с ними уже много лет: обращается за помощью в сомнологические клиники, пытается изменить образ жизни, чтобы положить этому конец.

Я довольно часто разговариваю с Оливией о сне – в каком-то смысле хорошо знать кого-то в семье, с кем по ночам тоже происходят необычные вещи. Мы делимся переживаниями и тревогами, порой удивляемся и вздыхаем с облегчением, когда понимаем, что не одиноки в том, что с нами происходит.

Но если мои парасомнии похожи на бесшумные зловещие триллеры, то ночные страхи Оливии – это полноценные фильмы ужасов.

Однажды во время семейного праздника мы с одной из моих сестер и с Оливией болтали в отдельной комнате. Разговор неизбежно коснулся сна.

Оливия достала телефон.

– У меня есть приложение, которое начинает запись, когда я ночью издаю звуки. Хотите послушать?

– Конечно.

Она оглянулась на дверь, на лице появилась ухмылка. Несколько секунд она прокручивала экран.

– Вот, – сказала она, смеясь. – Это было в гостинице Travelodge.

Мы с сестрой ждали, пока Оливия нажмет кнопку воспроизведения. Послышался приглушенный звук, какой-то треск или статический шум, а затем раздался громкий, протяжный, пробирающий до костей вопль. Ничего подобного я раньше не слышала – это звучало гораздо более душераздирающе, чем самый оголтелый крик в каком-нибудь фильме. Теперь всякий раз, когда в фильме кто-то кричит, я думаю о том, насколько плоский и фальшивый это звук по сравнению с тем, что я слышала в записи у Оливии. Это был вопль настоящего ужаса – первозданная, инстинктивная реакция на нечто действительно угрожающее жизни. Сымитировать такой крик невозможно. Уж точно не в людном отеле Travelodge.

– А вот еще, – сказала Оливия. Ее забавляли наши испуганные лица.

Она включила запись. Последовал бурный поток слов – Оливия кого-то в чем-то обвиняла. Мы услышали быстрый топот ног, а затем что-то с грохотом разбилось.

– Я налетела на торшер.

Я уже несколько раз скачивала подобные звукозаписывающие приложения, но, сколько ни пробовала записать себя, всегда приходит чувство неловкости, и я не могу заснуть, если знаю, что идет запись. Понимаю, что это только для меня и мне не нужно ни с кем делиться, но думаю, мне лучше не знать, чем та «другая “я”» занимается по ночам. К тому же при гипнопомпических галлюцинациях или параличе сна я ничего не говорю, а только тяжко вздыхаю. Можно расслышать лишь шуршание простыней и вздохи по поводу моей предрасположенности к галлюцинациям.

При всем том, что мы смеялись над записями, в которых Оливия носилась по комнате, ударялась о стены, ругалась и кричала, ночные страхи сильно отражаются на ее благополучии. Иногда она подвергает себя реальной опасности или совершает поступки с далеко идущими последствиями. Будучи студенткой, она разбила окно в спальне общежития и просунула туда ногу. В результате ей потребовалась госпитализация. В университете не проявили особого сочувствия – возможно, потому, что не понимали, что такое ночные страхи, – и заставили оплатить установку нового окна. А когда она готовилась к защите диссертации и посещала конференции, то иногда краем уха слышала, как коллеги обсуждали душераздирающие крики, раздававшиеся ночью в гостинице.

Несколько лет она работала в университете на севере Англии и там впервые обратилась в сомнологическую клинику. Я никогда не бывала в таких заведениях, потому что мои насыщенные событиями ночи слишком непредсказуемы и я не хочу тратить время врачей, записавшись на прием и не уснув из-за чувства неловкости либо проведя абсолютно нормальную ночь. У Оливии же ночные страхи, к сожалению, случаются часто. В клинике ей измерили мозговые волны и поставили официальный диагноз: ее регулярные пробуждения действительно оказались ночными страхами. Ее попытались лечить препаратом, используемым для облегчения состояния при эпилептических приступах и двигательных расстройствах, а также для устранения проблем со сном. Его уже давно используют как способ снизить тяжесть ночных страхов; к примеру, в 1992 г. американский невролог Марио Мендес успешно сократил количество эпизодов у молодого человека, у которого ночные страхи спровоцировала операция по удалению опухоли ствола головного мозга[80].

К сожалению, Оливии лекарство не помогло. В период приема препарата однажды ночью она проснулась и обнаружила, что стоит у открытого окна и собирается прыгнуть в бурлящую далеко внизу реку. С тех пор во всех командировках ее начальник следил за тем, чтобы в гостиницах ее размещали исключительно на первом этаже.

Несколько лет назад Оливия, получив новую работу в Лондоне, заселилась в гостевой дом. Разумеется, вскоре соседи узнали о масштабе проблемы. Одному из них это показалось перебором. Он выдвинул ей ультиматум: решайте проблему или уезжайте. Для Оливии это было трудное время. Ночные страхи всегда доставляли ей немало беспокойства. Разговаривая о них, мы выяснили, что нас обеих тревожит присутствие некоей части нас самих, которую мы не знаем и которой не можем доверять.

Она вновь взялась за решение своей проблемы – разобраться с причинами парасомнии и попытаться вылечиться. С переменным успехом ходила по неврологам. Из-за риска привыкания к препаратам, а также негативных побочных эффектов от их применения специалисты начали разрабатывать в качестве альтернативы немедикаментозные методы лечения. Например, в 1988 г. Брайан Ласк, врач-психиатр детской больницы Грейт-Ормонд-стрит, разработал методику, которая предполагала наблюдение родителями за своими детьми с целью выявления признаков приближающегося ночного страха (учащенное сердцебиение, потливость, подергивания), после чего следовало разбудить ребенка до начала приступа[81]. Он убедился в ее эффективности в отношении всех 19 детей, которых обследовал. Для выявления скрытой психологической причины ночных страхов используются также когнитивно-поведенческая терапия и гипноз. У одного невролога Оливия прошла курс гипнотерапии, который, по ее словам, немного ей помог и уж точно оказался эффективнее лекарственного препарата. У другого специалиста ей назначили курс мелатонина – гормона, отвечающего за регулирование цикла сна. Это не сработало. Последний невролог, к которому обратилась Оливия, любезно сообщил, что она перерастет эту болезнь, хотя на тот момент ей было 33 года. А больше особо ничем не поможешь, сказали ей.

Надеюсь, Оливия все-таки найдет способ унять свои ночные страхи. Рассказывая мне о своих обращениях в сомнологические клиники, она призналась, что больше всего ее беспокоит стигматизация людей, страдающих от подобных недугов, особенно то, что им приписывают душевные расстройства и связи со сверхъестественным. Но, как мы видели в первой главе, около 70 % из нас хотя бы раз в жизни сталкиваются с парасомнией. Нам нужно чаще говорить о наших необычных ночах и понимать, что они гораздо более распространены, чем принято считать.

Ночные страхи у детей вызывают беспокойство, но их зачастую считают вполне нормальной и распространенной составляющей развития. Как правило, с возрастом они проходят. Интересно, что Агата Кристи, знаменитая писательница середины XX в., автор детективных романов, в детстве, по-видимому, тоже страдала от ночных страхов. Эти страхи были сосредоточены на одном повторяющемся в сновидениях образе, который Агата называла «Стрелок». Выглядел он как француз XVIII в.: у него были напудренные, собранные в хвост волосы, бледное лицо с проницательными голубыми глазами, а в руках – мушкет. В прочих отношениях сны были вполне прозаичными: приятный день в саду или званый ужин. Но затем появлялся Стрелок, который терроризировал маленькую Агату. Не похоже, что Агата боялась его оружия или даже того, что он пытался выстрелить в нее; ее пугало само его присутствие. В автобиографии она писала, что ей было страшно, потому что он был «кем-то, кого там не должно было быть»[82]. Больше всего ее пугали его глаза; когда он особенно сильно устремлял на нее свой холодный взгляд, возникало ощущение, что надвигается нечто неотвратимое. От него было не скрыться. Тогда Агата просыпалась, выкрикивая его имя.

Судя по всему, эти сны мучили ее в четыре года – обычный возраст для детских ночных кошмаров. Однако Стрелок оставался с ней на протяжении всей ее жизни: его образ всплывал в работе или появлялся в снах в периоды особого стресса. К примеру, в более позднем детстве она пережила череду катастроф и трагедий. Отец Агаты умер, когда ей было 11 лет, впоследствии мать перенесла несколько инфарктов. По ночам Агата с трудом засыпала, представляя, что где-то в доме лежит мать с очередным сердечным приступом и к утру, когда Агата встанет, она будет уже мертва. Хотя сны Агаты больше никогда не проявлялись в виде ночных страхов, Стрелок, похоже, остался у нее в голове, олицетворяя все то, что казалось ей страшным и опасным. Она пишет о нем в автобиографии, а в относительно малоизвестном романе «Неоконченный портрет» самое пристальное внимание уделяет снам главной героини.

Это не единственная связь между ночными страхами и миром детективной литературы. Эллис Питерс (псевдоним писательницы Эдит Парджтер) выстраивает вокруг парасомнии сюжет одного из романов серии «Кадфаэль». Написанная в период с 1974 по 1994 г. (в телеверсии главную роль сыграл Дерек Джейкоби), «Кадфаэль» посвящена приключениям средневекового монаха из Шрусбери, имя которого и вынесено в название серии. В каждой книге он пытается раскрыть ужасное убийство. В восьмой по счету, «Послушник дьявола»[83], в аббатство прибывает молодой человек по имени Мэриет, который по непонятной причине хочет принять монашество. Однако, увидев, как один из послушников поранился о косу, Мэриет реагирует слишком остро, словно заново переживая прошлую травму. Кадфаэлю становится любопытно. В ту же ночь Мэриета мучают ночные страхи. Питерс приводит довольно жуткое описание:

Вдруг раздался ужасный крик, и темнота и тишина разлетелись в клочья, как будто две демонические руки разорвали сон всей братии, да и саму ночь. Вопль взлетел высоко под крышу и, порождая дикое эхо, бился там о балки, как летучая мышь. Слышались отдельные слова, но разобрать их было невозможно, только неясное бормотание, вскрики, похожие на проклятия, прерываемые всхлипами и паузами, чтобы сделать вдох[84][85].

Монахи (за исключением весьма благоразумного Кадфаэля) дали Мэриету прозвище «послушник дьявола», решив, что он общается скорее с сатаной, нежели с Богом. Хотя Питерс очень точно описывает симптомы ночных страхов – наутро Мэриет забывает, что с ним происходило, и не помнит сопутствующих снов, – все же есть ощущение, что их перепутали с другими расстройствами сна. Такие приступы у Мэриета автор постоянно называет «кошмарами» или даже «инкубом», а это, как мы уже знаем, совершенно иные явления. Тем не менее описываемое Питерс, несомненно, относится к ночным страхам. И хотя они создают несколько жутковатую атмосферу, как любые расстройства сна, используемые в художественной литературе в качестве сюжетного хода, Питерс с помощью мудрого и лишенного предрассудков Кадфаэля показывает, что юноша страдает от последствий травмы, а не от дьявольского влияния.

В Средние века существовало множество теорий о беспокойном сне и его причинах, как естественных, так и сверхъестественных. Все эти теории, однако, объединяло понимание, что спящего нельзя винить за то, что он делает во сне. Это было особенно важно с точки зрения религиозной культуры; к примеру, то, что называют «ночными поллюциями», – эротические сновидения и эякуляция во сне – необходимо было рационально объяснить как непроизвольный и, следовательно, не греховный акт главным образом для того, чтобы ненароком не дискредитировать высокопоставленных или уважаемых представителей церкви. Что касается Мэриета, вряд ли монахи сразу же заподозрили бы его в сношениях с нечистым.

Но это вовсе не означает, что в «Послушнике дьявола» Питерс ошиблась с чрезмерной суеверной реакцией монахов. Широкое распространение тогда имела идея, что сатана и его приспешники способны проникнуть в уязвимый разум спящего; пусть жертва была невиновна в том, чем она занималась под влиянием дьявола, факт оставался фактом: ею манипулировали. Св. Альберт Великий (ок. 1200–1280), немецкий монах и философ, считал, что управлять воображением спящего могут все ангельские существа, как добрые, так и злые[86].

* * *

Ночные страхи у детей плохо поддаются лечению. Лекарственные препараты используются лишь в крайних случаях, в качестве последнего средства. Но в 2018 г. группа исследователей предложила один интересный вариант. Шон Бойден и его коллеги выдвинули теорию, согласно которой ночные страхи – это своего рода эволюционная особенность, оставшаяся от ранних человеческих обществ[87]. Чтобы обеспечить безопасность и согреться, в семьях и общинах люди спали рядом друг с другом – оставаться одному в темноте означало подвергнуть себя опасности, особенно если речь шла о ребенке. В современном же обществе маленьким детям зачастую выделяют свои комнаты и учат их спать в одиночестве. Суть гипотезы в том, что ночные страхи берут начало от первобытного страха остаться без защиты в темноте во время сна. Ученые задаются вопросом: если бы в семьях спали, как раньше, все вместе, помогло бы это улучшить ситуацию с детскими ночными страхами? Чтобы проверить гипотезу, необходима дополнительная работа, но уже сейчас она помогает по-новому взглянуть на то, как детей учат спать.

Один из членов команды Бойдена, Филипп Старк, приводит в научной работе пример из собственного опыта. Его трехлетний сын испытывал сильные ночные страхи «по четыре – семь раз в неделю в течение нескольких месяцев». Что только не перепробовала семья Старкса, чтобы сон малыша пришел в норму: ему изменили диету, следили за тем, чтобы он не увидел ничего пугающего или страшного, строго соблюдали режим сна и бодрствования. Ничего не помогало. Однажды так получилось – «возможно, из-за усталости», – что Старк уснул в одной кровати с сыном. Если верить статье, ночные страхи мальчика быстро ослабли, а затем и вовсе исчезли.

На мой взгляд, идея интересная, даже если во многих семьях это неосуществимо. Мое первое воспоминание связано с ночными страхами. Напуганная, я стояла в кроватке, вцепившись в прутья, и не понимала, что происходит. Помню, как папа склонился надо мной, пытаясь успокоить. В раннем детстве, года в три-четыре, по ночам я была сущим наказанием для родителей. Я не могла спать одна. Приходила к ним в спальню, волоча за собой подушку, и умоляла взять меня к себе в постель до утра. Ночь и темнота пугают маленьких деток. Еще до того, как их воображение будет способно рисовать жутких клоунов, призраков и чудищ, дети понимают, что одному в темноте находиться опасно. Возможно, Бойден с коллегами недалеки от истины, считая ночные страхи разновидностью эволюционного страха разлуки.

* * *

Ночные страхи – одна из самых загадочных парасомний. В отношении этого феномена расхождений во мнениях о том, что его вызывает, куда больше, чем в случае галлюцинаций или паралича сна. Какого-либо основного заболевания может не быть вовсе. Просто время от времени человек испытывает ночные страхи, или, чаще всего, это побочный эффект раннего развития ребенка. При этом у ночных страхов, судя по всему, есть и более мрачная сторона: они могут быть следствием травматического опыта, симптомом или предвестником серьезного заболевания, например деменции.

В 1994 г. группа психиатров из Бристоля успешно использовала для лечения ночных страхов у взрослой женщины антидепрессант[88]. Это был препарат, применяемый для лечения ряда психических расстройств, таких как панические атаки, генерализованное тревожное расстройство и обсессивно-компульсивное расстройство. Участницей эксперимента стала 46-летняя женщина с давними проблемами со сном. Ее история немного напоминает мою: в детстве она блуждала во сне, потом это прошло, однако после нескольких лет, проведенных в состоянии стресса из-за сложного брака, закончившегося разводом, у нее появился ряд гораздо более серьезных парасомний. К тому времени, когда она уже была помолвлена с новым партнером, ночные страхи настолько усилились, что это сказывалось на отношениях – каждую ночь у нее случалось по два-три приступа. Она укладывалась спать в одно и то же время, но вскоре после засыпания резко просыпалась, объятая ужасом, вся в поту, с учащенным сердцебиением и одышкой. Когда ее отпускало, она чувствовала растерянность и не могла вспомнить, что произошло и почему ей было так страшно. Днем она едва стояла на ногах и с трудом концентрировалась.

Женщина очень нервничала и стала крепко выпивать, чтобы отключаться при отходе ко сну. Ранее она уже пробовала различные лекарственные препараты, но хотела отказаться от них и уменьшила дозировку. Бристольские исследователи назначили ей антидепрессант в комбинации с транквилизатором, в результате ночные страхи сразу же ослабли, и значительно. Затем, постепенно снижая количество транквилизатора, ученые обнаружили, что ночные страхи не возвращаются. Это позволило предположить, что антидепрессант сам по себе достаточно эффективен для лечения ночных приступов. Женщина перестала употреблять алкоголь, и через восемь месяцев после начала эксперимента у нее наступил самый продолжительный за последние 15 лет период без ночных страхов.

Ночные страхи, пожалуй, одна из наименее изученных парасомний. Возможно, потому, что в них меньше «романтики», чем в остальных. Если их упоминают в художественной литературе, то представляют лишь как симптом посттравматического стрессового расстройства, но и то довольно слабовыраженный: герой просто сидит в постели и кричит. В них нет ни эротического подтекста, как в случае с параличом сна, ни спокойного, витающего в мире грез поведения, как у лунатика. Они пугающие, неэстетичные и шумные, с ними не создать хорошую картинку. Но это не значит, что их не стоит обсуждать. Скорее наоборот: нужно больше информации об их последствиях и о том, как люди их переживают. Как мы уже видели, это особенно важно, когда речь идет о детях, которым бывает трудно рассказать, чего они боятся ночью и как тревожно им спать. Нейробиологи и психологи продолжают работать над пониманием этого мучительного расстройства сна, мы же должны искать способы, как выразить ночные страхи.

Если ночные страхи относительно мало представлены в истории и культуре, то сновидения подробно изучаются на протяжении тысячелетий. Это сопутствующее сну явление оказало на нашу фантазию больше влияния, чем любая другая парасомния. Оно изучено со всех сторон и отображено во всех видах искусства. В следующей главе мы рассмотрим некоторые теории, исследования и художественные представления о жизни, которую проживаем, и местах, куда отправляемся, когда спим.

Глава 6

Пересказывая сны

4 октября 1939 г. миссис Дин, молодая женщина из Портсмута, записала свой сон для проекта социальных исследований Mass Observation. Целью этого проекта, начатого в 1937 г., был сбор материалов о повседневной жизни граждан Великобритании в виде дневников или анкет. Во время Второй мировой войны это дало ученым возможность выяснить, каким образом новости, пропаганда и ограничения влияют на людей. В сновидении мысли миссис Дин явно заняты войной:

Помню одну фантастическую сцену: кладбище при церкви, почему-то затопленное на метр [густой] темной жижей с плавающими в ней сорняками, веревками и обрывками проводов. Это приснилось мне в ночь после того, как я увидела в газетах фотографии противогазов для детей, и я ничуть не сомневалась, что это стало причиной такой концовки сна.

Мой сын, который мне привиделся в том страшном сне примерно месяц назад, играл на этом кладбище и пропал. Мы сбились с ног в поисках, а жижа продолжала подниматься и покрывать дорожки. В отчаянии я принялась ощупывать сорняки, наткнулась на что-то продолговатое и потянула вверх. Это был мой сын в таком противогазе, как водолаз внутри своего костюма.

От начала до конца я помню только этот сон. Остальные стираются из памяти почти сразу после пробуждения, но я точно знаю, что на мои сновидения влияет война[89].

Это один из сотен подобных отчетов, представленных в организацию социологических исследований. Ученых особенно интересовало, влияют ли на сны, особенно на плохие и тревожные, сводки новостей и пропаганда, рисующая мрачную картину войны.

Эти сны вызывают глубокий интерес, в каждом из них своя история и свои персонажи. Они дают возможность получить представление о том, чем жили и о чем тревожились британцы. Одни представляют собой зарисовки в несколько предложений, записанные лишь для проформы. Другие – длинные, подробные, перескакивающие с одного на другое повествования, авторы которых, кажется, в восторге от того, что кому-то могут рассказать нечто столь личное и странное. Многие сны связаны с войной. Сцены насилия, паники, когда человек прячется или убегает от врага, и описания апокалиптического воя сирен воздушной тревоги перемежаются с обычными сновидениями, в которых люди ходят по магазинам, гуляют в парке, беспокоятся оттого, что не подготовились к экзамену. Кто-то, как миссис Дин, отмечает влияние войны на сон, другие, записывая свои сновидения, не обращают особого внимания на многочисленные образы, связанные с войной. Она фактически вплетается в саму ткань сна, и некоторых участников опроса Mass Observation больше интересуют другие аспекты сновидений.

Нэнси Браун, библиотекарша из Байдфорда, прислала описания нескольких снов. Они довольно короткие, но при этом она весьма увлеченно рассказывает о своих ощущениях. Ее пояснительные комментарии подтверждают, что участившиеся сновидения на тему войны стали почти нормой. Один из самых интересных снов, представленных Нэнси, записан 29 сентября 1939 г.:

Воздушная тревога. Я укрылась в комнате наверху, со мной несколько детей. Они прижались носами к [французскому] окну. Стекло выбило, но дети пострадали совсем чуть-чуть. Мне пришлось перевязать им руки.

Примечание: считаю это результатом субботнего похода [в кино] на «Грозовой перевал»: Хитклиф намеренно просовывает руки в оконное стекло, а затем Флора Робсон их перевязывает.

Фильмы фигурируют в снах Нэнси Браун не раз. Например, после просмотра боевика ей снится Сталин. Но для Нэнси на первый план всегда выходит сама кинолента, а война остается неким фоном.

В отчете, составленном по результатам исследования, специалисты проекта Mass Observation рассуждают о том, являются ли содержание пропаганды и используемые в ней образы причиной того, что в снах присутствуют сцены насилия и жестокости. В разделе, озаглавленном «Применение вышеизложенного материала для управления страной в военное время», авторы предлагают «посредством пропаганды придерживаться некоего серединного курса: не акцентировать добропорядочность немцев, но и не вызывать чрезмерное усиление агрессии, активно упирая на жестокость врага»[90]. Они задаются вопросом, принесет ли изменение тональности пользу обществу: возможно, тогда получится изменить содержание сновидений у граждан – от образов врага к сценам победы Британии.

* * *

Сновидения посещают нас во время циклических фаз быстрого сна, становящихся на протяжении ночи все более продолжительными. Считается, что с помощью сновидений наш мозг фильтрует воспоминания и опыт, встраивая в них то, что мы узнали, или повторяя то, что видели и о чем думали в течение дня. Это может быть нечто обыденное или фантастическое, обрывки образов или полноценные повествования, картины яркие или монохромные. Все мы видим сны по нескольку раз за ночь, даже если после пробуждения не помним их.

История сновидений длинна и сложна и отражает меняющиеся взгляды и специфические с точки зрения культуры идеи и интерпретации. В прошлом сны считали даром богов, пророческими видениями, посещениями демонов или просто результатом неумеренного потребления мяса и вина. В древности куда в большей степени, чем сейчас, они воспринимались как предзнаменования. Вследствие якобы ниспосланных свыше снов люди затевали войны, возводили статуи или переносили их на сотни миль. Явление во сне бога и его послание спящему служило верным признаком значимости и статуса последнего. Нередко отношение к снам как к пророчествам приводило к плачевным последствиям. В книге Роберта Грея «Теория сновидений» (The Theory of Dreams, 1808) автор рассказывает об одном валлийце, которому приснилось, что под камнем у святого источника зарыт клад. Он отправился к источнику, а когда опустил в него руку, чтобы достать клад, его укусила гадюка[91]. Так, во всяком случае, гласит история.

В Викторианскую эпоху большое внимание уделялось рациональному обоснованию и научным исследованиям снов, но одновременно идея о том, что сны бывают пророческими или телепатическими, пережила своего рода возрождение. Один из наиболее примечательных примеров этого связан с частыми в XIX в. полярными экспедициями. Рассказы об Арктике и ее изображения широко печатались и активно обсуждались, и этого было достаточно, чтобы леденящие душу откровения исследователей о жизни в изоляции и перенесенных тяжких испытаниях влияли на умы читающей публики. Например, мемуары Фритьофа Нансена о полярной экспедиции «Самый дальний север» (Farthest North, 1897) читал Зигмунд Фрейд, который тогда мечтал об Арктике. Викторианское общество было очаровано ее инопланетными пейзажами; в рассказах о полярниках часто встречались призраки и необычные тени, мелькавшие на снегу, – явление, по всей видимости, вызванное чрезмерными физическими нагрузками и длительным психологическим стрессом, но тем не менее привлекательное для эпохи страстного увлечения историями о привидениях и готикой.

Однако был один особенно странный тип сновидений, связанный с этим периодом. Если участников экспедиции объявляли пропавшими без вести, викторианская публика со свойственным ей рвением принималась оплакивать их. Тогда-то и стали происходить случаи, когда убитая горем вдова или родственники получали известие о том, что члены экспедиции живы, не от них самих, а от какого-нибудь гражданина, который видел их во сне живыми и здоровыми.

Особенно широкое распространение это получило в тот тревожный и драматичный период, когда бесследно исчезла экспедиция Франклина. Это довольно известные трагические события, но их влияние на британскую общественность обсуждается не слишком широко. В экспедиции, снаряженной в 1845 г. и возглавленной капитаном сэром Джоном Франклином, было два корабля: «Террор» под командованием самого Франклина и «Эребус» под командованием Джеймса Фицджеймса. Перед участниками похода стояла задача исследовать еще не нанесенные на карту участки Северо-Западного прохода – опасного морского пути через Арктику, соединяющего Атлантический и Тихий океаны и в те времена считавшегося жизненно важным для международной торговли. Увенчайся поход успехом, Британия укрепила бы свое звание ведущей торговой державы. Но добиться цели так и не удалось: оба корабля оказались заперты во льдах на территории современной канадской провинции Нунавут. Команда из 129 человек оставалась на борту кораблей больше года, за это время многие умерли, в том числе и Франклин. Фицджеймс и помощник Франклина Фрэнсис Крозье, а также несколько членов экипажа, переживших отравление свинцом, недоедание и воздействие арктических температур, покинули корабли в поисках помощи. Больше их никогда не видели.

Через два года отсутствия новостей в Британии забеспокоились о судьбе пропавших моряков. Начиная с 1848 г. супруга капитана Франклина леди Джейн Франклин убеждала чиновников выделять средства на многочисленные (и крайне опасные) спасательные экспедиции и выплачивать щедрые вознаграждения за информацию. Когда правительство отказалось продолжать поиски и в 1854 г. официально объявило участников экспедиции погибшими, леди Франклин принялась организовывать дальнейшие поиски на собственные средства. Ее горе было ощутимо почти физически и стало популярной темой для разговоров. Тайна исчезновения Франклина и его команды взбудоражила воображение викторианского общества. Скорее из чувства сострадания, чем из желания обмануть, люди, в основном женщины, стали писать леди Франклин о том, что во сне им привиделся ее муж.

Это странное и в каком-то смысле печальное явление подробно описывает Шейн Маккорристайн в своей книге «Призрачная Арктика» (Spectral Arctic). Как сообщает автор, в 1850 г. леди Франклин получила из Саутси письмо следующего содержания:

Во сне я увидела два воздушных шара, летящих высоко, как луна. Я сказала себе: [это] сэр Дж. Франкленд. Я поглядела во второй раз, как шары красиво [поднимаются?], и пока я смотрела, один вдруг исчез, как столб дыма. Второй шар все еще продолжал свой путь и добрался до места, где я увидела обитателей, живых людей. Я видела во сне, как красиво одетая леди смотрела на них, и сказала себе: это леди Франкленд, но больше в этом сне я не видела ничего, только снег падал на обитателей этих двух шаров [так в оригинале][92].

Хотя некоторые из этих писем адресовались непосредственно леди Франклин, интерес к экспедиции настолько возрос, что сообщения об экстрасенсорных снах стали в обход семьи попадать прямиком в газеты. К примеру, в 1848 г. в The Illustrated London News рассказывалось о молодой женщине из Болтона, которая, находясь в состоянии гипнотического транса, утверждала, что во сне «посещает корабли»[93]. Волнующая тайна совпала во времени с популярностью ясновидения и месмеризма и стала чем-то вроде культурного феномена.

По словам Маккорристайна, «смерть [Франклина] несомненно вызвала поразительную гендерно-дифференцированную реакцию, поскольку с экспедицией стали ассоциироваться темы любви и женщин-призраков. Мужское отсутствие и женское (призрачное) присутствие стали связываться воедино в порожденных воображением пересказах истории о гибели экспедиции Франклина». В викторианской Британии, как уже говорилось в предыдущих главах, истории о женщинах, перемещающихся между материальным и потусторонним миром, получили широкое распространение как в художественной литературе, так и в новостных сообщениях о ясновидящих, об экспериментах с призраками и о спиритических сеансах. Предрасположенность женщин к экстрасенсорным снам и видениям объяснялась их повышенной чувствительностью. Но и это еще не все: сенсационные истории о том, как женщины связываются со своими любимыми, застрявшими во льдах, превратились в великолепную мелодраму. Как пишет Маккорристайн далее, «ментальная связь женщин с их возлюбленными-мужчинами преодолевала картографический барьер, переступая даже границы естественного в реальном мире. Такова была сила этой полярной любви, объединяющей души во времени и пространстве…». Среднестатистическому британцу, далекому от реальной трагедии пропавших без вести мореплавателей, трудно было удержаться от обсуждения таких пронзительных, бросающих вызов самой природе историй.

Уилки Коллинз, который, как мы уже видели, интересовался паранормальными снами, явно не остался равнодушен к сообщениям о том, что британцам снятся «Террор» и «Эребус». В 1856 г. в сотрудничестве с Чарльзом Диккенсом он написал пьесу «Замерзшая глубина». Жизнь этого произведения на сцене была недолгой, однако в 1885 г. Коллинз опубликовал оригинальную новеллу – просто краткое изложение сюжета. В ней имеются недвусмысленные намеки на экспедицию Франклина: к примеру, пропавшего капитана зовут Фрэнк. Для пущей драматичности Коллинз вводит ревнивого члена команды в лице Ричарда Вардора. Он обижен на Фрэнка за то, что тот женился на женщине, которую он тоже любит. Клара, жена Фрэнка, воплощает образ отчаявшейся леди Франклин и феномен женщин, заявляющих, что у них есть связь с погибшим экипажем. В какой-то момент Клара погружается в ясновидческий сон и видит следующее:

Наступает тишина, и в этот миг картина меняется. Теперь перед ней [Фрэнк] на айсберге, во власти самого злейшего из своих врагов на земле. Она видит, как он плывет: по черной воде, сквозь пепельный свет.

«Проснись, Фрэнк! Проснись и защити себя! Ричард Вардор знает, что я люблю тебя. Ричард Вардор из мести убьет тебя! Очнись, Фрэнк, очнись! Ты плывешь навстречу своей смерти!» Из ее уст вырывается стон ужаса, зловещий и страшный. «Плывет! Плывет! – шепчет она. – Плывет навстречу своей смерти!»[94]

В книге «Замерзшая глубина» точно передан неподдельный интерес публики к снам об экспедиции Франклина. Это явление весьма своеобразное – и, безусловно, самым тщательным образом задокументированное. Сновидения служили источником надежды (пусть и тщетной) для других людей, их считали способом связаться с любой точкой земного шара – и даже переместиться в нее. И хотя сегодня эти взгляды уже не оказывают на нас такого влияния, одно свойство снов о Франклине никуда не делось: сновидения, как и прежде, эксплуатируют наши тревоги, заставляя проживать пугающие нас ситуации.

* * *

Мыслители XIX в. были неравнодушны к взаимосвязи между сновидениями и литературным творчеством. Сны служили источником вдохновения, основой беллетристики. Но и беллетристика, в свою очередь, могла провоцировать странные сны, и таким образом цикл продолжался. Роберт Макниш в книге «Философия сна» (1830) предостерегал от опасностей, связанных с чтением на ночь страшных историй. Он писал: «Если, к примеру, мы внимательно прочитали такие произведения, как “Монах”[95], “Удольфские тайны” или “Невидимый мир сатаны”[96], и за этим последовал приступ кошмара, то ужас спектральных фантомов, которыми наполнился наш разум, его усугубит семикратно. Мы проникнем во все страшные тайны этих сочинений, и вместо того, чтобы притупиться дремотой, они приобретут такую выразительность, коей никогда не могли бы обладать в часы нашего бодрствования».

Далее Макниш сообщает, что особенно часто призраки являются во снах писателям, студентам и философам. Он рассказывает печальную историю современника Кольриджа и Байрона, автора повести «Вампир», писателя и врача Джона Полидори, который якобы принял смертельную дозу лауданума, чтобы избавиться от мучившего его паралича сна (хотя причина его смерти и оспаривалась). У людей такого склада, говорит Макниш, беда с пищеварением из-за малоподвижного образа жизни и «привычки к интеллектуальной или меланхолической рефлексии», что провоцирует яркие и страшные сны. Его личное средство избавления от беспокойных ночей – принять «обычную голубую таблетку». Как ни парадоксально, основным ингредиентом этих голубых таблеток была ртуть – чрезвычайно ядовитое вещество, прием достаточно большой дозы которого вызывает бессонницу, бред и приступы психоза.

Это беспокойство по поводу связи между литературой и сновидениями возродилось в Америке 1950-х гг., во времена общественной паники из-за предполагаемого влияния комиксов на психику. Комиксы, особенно те, в которых есть хотя бы намек на ужасы и жестокость, какими бы скучными мы ни считали их сегодня, осуждались членами американского правительства за поощрение подростковой преступности. Как Макниш предупреждал о том, что готические сюжеты могут напугать читателя, так и публичная полемика вокруг комиксов подводила к мысли, что навеянные этими книгами сновидения способны травмировать детский разум. Споры велись жаркие. В протоколе заседания подкомитета по расследованию правонарушений среди несовершеннолетних г. Нэшвилла (Теннесси) от 1955 г. мы видим, что темой обсуждения стала незримая угроза комиксов. Участники дискуссии сообщают, что дали «образчик» комиксов врачу средних лет, и тот «сообщил, что после прочтения его мучили кошмары». Вообразите только, говорят они, что «будет с разумом ребенка»[97]. В то же время пятью годами ранее статья в американском журнале Newsweek фактически защищала вызванные комиксами кошмары. По мнению так называемых «специалистов в области психиатрии», если ребенок видит плохие сны, спровоцированные рисунками в комиксах, «это очень хорошо, ибо это привлечет внимание к его реальным тревогам и трудностям»[98]. Чего мы не наблюдаем ни у Макниша, ни у борцов с комиксами, так это доказательств, что это не спекуляции. Они не приводят конкретных примеров, как после чтения «Супермена» детям снились кошмары или как после чтения жуткой истории у представителей викторианского общества начинались проблемы со сном. Вероятнее всего, эти «пандемии» проблем со сном использовались критиками как способ продвинуть собственные литературные предпочтения.

Писателем, одобрительно относившимся к темным и пугающим снам, был Роберт Льюис Стивенсон (1850–1894), автор таких произведений, как «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» и «Похититель трупов». Среди работ Стивенсона есть истории как раз из числа тех, что Макниш советует не читать на ночь: в них в изобилии присутствуют готические образы, призраки, вампиры и темнота, таящаяся в каждом из нас, царит атмосфера тления.

В сборник «Через равнины» (1892) Стивенсон включил «Главу о сновидениях», в которой описывает сны как чудесные дары, а не как безумные призрачные тени, порожденные чересчур деятельным воображением. Отдельно он упоминает собственные сновидения, которые часто использовал в качестве материала для своих произведений. У Стивенсона странный, но при этом довольно забавный взгляд на свои сны: он говорит, что их создают и населяют «маленькие человечки», которые «половину работы делают за меня, пока я крепко сплю, и, по всей вероятности, делают и остальное, когда я бодрствую и горячо верую, что делаю это сам»[99].

Маленькие человечки были причастны ко многим сценам из «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» – зловещей повести о враче, изобретшем диковинный порошок, который превращал его из скромного ученого в примитивного, грубого и жестокого преступника. Но так ли сильно отделены друг от друга эти две личности, как кажется на первый взгляд? Если перечитать историю, помня об интересе Стивенсона к сновидениям, она обретает новый смысл. Нотариус, расследующий дело о ребенке, серьезно травмированном мистером Хайдом, обнаруживает, что не может спокойно уснуть из-за своих фантазий о преступлении. Как пишет Стивенсон, «эта фигура… преследовала нотариуса всю ночь напролет; если он ненадолго забывался сном, то лишь для того, чтобы вновь ее увидеть: она еще более беззвучно кралась по затихшим домам или еще быстрее, еще стремительнее – с головокружительной быстротой – мелькала в еще более запутанных лабиринтах освещенных фонарями улиц, на каждом углу топтала девочку и ускользала прочь, не слушая ее стонов»[100][101].

Суть истории – двойственность личности – весьма интересна с точки зрения сна. Стивенсон рисует доктора Джекила робким интеллектуалом, а Хайда – бесцеремонным дикарем. Однако Хайд и есть доктор Джекил, и следует помнить, что именно Джекил изобрел и принял препарат. В сновидениях с нами происходит нечто подобное, пусть и не столь утрированное, как в повести Стивенсона. Во сне мы менее скованы, и наши действия зачастую диктуются импульсами и инстинктами, а не рациональным суждением. Когда сны особенно яркие, мы ясно видим эту двойственность, даже если от нее нам становится неловко. Например, я во сне гораздо горластее и увереннее в себе, действую решительнее и смело веду себя с людьми, при встрече с которыми в жизни просто оробела бы. Внутренний Хайд есть далеко не у каждого из нас, но, возможно, Стивенсон был прав, предположив, что в наших снах и кошмарах живет другая ипостась нас самих.

* * *

Пусть взгляды на функцию и значение сновидений изменились, происходящие ночью драмы по-прежнему завораживают и озадачивают нас. Мы все больше узнаем о том, как работает наш мозг, но сны продолжают иметь культурное значение, особенно с точки зрения того, как мы о них рассказываем. Это небольшие истории, которые мы облекаем в слова, перерабатываем и приукрашаем, чтобы поделиться ими с друзьями в баре или через социальные сети.

Одно из самых знаковых событий в современной истории повествований о сновидениях – труд Зигмунда Фрейда «Толкование сновидений». Впервые опубликованная в 1900 г., эта книга стала культовой классикой, а образ Фрейда часто появляется в кино, анимационных фильмах и книгах, заставляя размышлять над смыслом ночных кошмаров и их персонажей.

Фрейд считается основателем психоанализа – пользующегося особой популярностью способа проанализировать разум другого человека посредством интерпретации бессознательных символов и «масок». На этом основано «Толкование сновидений»: истинные мысли, чувства и подавленные воспоминания человека можно раскрыть через абстрактные символы и мотивы его снов.

Главный тезис работы Фрейда в том, что сны передают наши самые глубокие, сокровенные желания. Они – форма «исполнения желаний». Желание может быть очень простым (вода снится, потому что хочется пить), а может – эмоционально или сексуально окрашенным. Невозможность действовать в соответствии с этим желанием или обсуждать его в период бодрствования причиняет душевные страдания. В сновидениях, согласно Фрейду, содержится масса подсказок к этим желаниям, однако роль психоаналитика заключается в том, чтобы разгадать символы и показать, что за ними прячется.

Одним из первых для представления своей теории Фрейд использует собственный сон, увиденный в 1895 г. Он проводил психоанализ другу семьи, молодой вдове по имени Ирма. Сон этот чрезвычайно жуткий и, по всей видимости, зациклен на теле:

Большая зала – много гостей, которых мы принимаем. Среди них Ирма, которую я беру под руку, точно хочу ответить на ее письмо, упрекаю ее в том, что она не приняла моего «решения». Я говорю ей: «Если у тебя есть еще боли, то в этом виновата только ты сама». Она отвечает: «Если бы ты знал, какие у меня боли теперь в горле, желудке и животе, мне все прямо стягивает». Я пугаюсь и смотрю на нее. У нее бледное, опухшее лицо. Мне приходит в голову, что я мог не заметить какого-нибудь органического заболевания. Я подвожу ее к окну, смотрю ей в горло. Она слегка противится, как все женщины, у которых вставные зубы. Я думаю про себя, что ведь ей это не нужно. Рот открывается, я вижу справа большое белое пятно, а немного поодаль странный нарост, похожий на носовую раковину; я вижу его сероватую кору. Я подзываю тотчас же доктора М., который повторяет исследование и подтверждает его… У доктора М. совершенно другой вид, чем обыкновенно. Он очень бледен, хромает и почему-то без бороды… Мой друг Отто стоит теперь подле меня, а друг Леопольд исследует ей легкие и говорит: «У нее притупление слева внизу». Он указывает еще на инфильтрацию в левом плече (несмотря на надетое платье, я тоже ощущаю ее, как и он)… М. говорит: «Несомненно, это инфекция. Но ничего, у нее будет дизентерия, и яд выделится…» Мы тоже сразу понимаем, откуда эта инфекция. Друг Отто недавно, когда она почувствовала себя нездоровой, впрыснул ей препарат… пропиленовую кислоту… триметиламин (формулу его я вижу ясно перед глазами)… Такой инъекции нельзя делать легкомысленно… По всей вероятности, и шприц был не совсем чист[102][103].

Далее Фрейд разбирает сон по фразам, расчленяя их на символы и идеи. Сновидение подвергается литературному анализу – примерно такому, каким я занимаюсь на семинарах со своими студентами. Особо он останавливается на дизентерии, задаваясь вопросом, не вспоминает ли он таким образом о других заболеваниях пациентов и своих родственников. «Под дизентерией подразумевается что-то другое», – думает Фрейд и приходит к выводу, что это похоже на недавний случай из его практики, когда истерия, главный недуг той эпохи, будто имитировала некоторые симптомы дизентерии. В конце анализа он раскрывает свое желание: обвинить кого-то другого – во сне эта роль отводится Отто – в том, что Ирма до сих пор не избавилась от болезни, от которой он ее лечил.

Несмотря на то что справедливость теорий Фрейда об исполнении желаний и психоанализе оспаривается с момента публикации «Толкования сновидений», эта работа знаменует собой важный момент в современной трактовке снов. Фрейд призывал обращать внимание не только на образы, звуки и ощущения во сне, но и на то, как люди пересказывают сон другим людям. Для него важно, какой язык использует человек и применяет ли он самоцензуру. Что говорит о нас тот факт, что, пересказывая сны, мы предпочитаем умолчать о некоторых интимных или сомнительных с точки зрения нравственности моментах и останавливаемся только на забавном и необычном? Сны – дело очень личное, но, пересказывая их, превращая в истории, мы делаем это так, чтобы повествование наверняка имело успех у публики.

Работа Фрейда оказала грандиозное влияние не только на психоаналитическое сообщество. В «золотой век» Голливуда, в 1940–1950-е гг., во многих фильмах использовались элементы его теории сновидений. Кино часто сравнивают со снами. Оно может быть оторванным от реальности, полным символов, отсылок и ярких эпизодов, может представлять сложные обстоятельства или упрощенные, происходящие в одном месте истории, может погружать вас в ситуацию и не отпускать до тех пор, пока она не разрешится. Как после ночного кошмара, вы вновь и вновь часами или даже днями вспоминаете пережитое. Вспышками возникая перед глазами, увиденное тревожит душу или заставляет смеяться. А иногда не имеет вообще никакого смысла.

Один из самых известных примеров использования теории сновидений Фрейда в качестве сюжетного хода – триллер Альфреда Хичкока «Завороженный», вышедший на экраны в 1945 г. В этом фильме роль доктора Констанс Питерсен, психоаналитика в больнице с весьма сомнительными профессиональными стандартами, сыграла Ингрид Бергман[104]. В больницу на смену старому заведующему приезжает доктор Энтони Эдвардс в исполнении блистательного Грегори Пека. Вскоре становится очевидно, что Эдвардс не тот, за кого себя выдает, что он не помнит, кто он, и что настоящий Эдвардс убит. К тому времени, как это выясняется, Питерсен и «Эдвардс» успевают влюбиться друг в друга, что обнаруживается во время приятной прогулки по сельской местности с перекусом из бутербродов с ливерной колбасой (самый романтичный из всех мясопродуктов!). Питерсен полна решимости доказать, что самозванец не убивал настоящего доктора Эдвардса.

Далее в фильме Питерсен приводит «Эдвардса», уже взявшего псевдоним Джон Браун, к своему старому наставнику, внешне напоминающему Фрейда психоаналитику, особо интересующемуся сновидениями. Тот просит потенциального самозванца вспомнить недавний сон, и зрители переносятся прямо в спящий разум Брауна.

В разработке и постановке сцен этого сновидения участвовал испанский художник-сюрреалист Сальвадор Дали. Сам Дали проявлял живой интерес к пороговым состояниям между сном и бодрствованием, и некоторые из его картин вдохновлены причудливыми образами, рождающимися в подсознании. Например, на его картине 1944 г. «Сон, вызванный полетом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения»[105] изображена полулежащая обнаженная женщина, на которую наставлен штык, и тигры, возникающие из пасти рыбы, которая, в свою очередь, вылетает из вскрытого граната. Будучи произведением статического искусства, а не письменным повествованием, эта картина все же стремится передать историю сна. Животные движутся по направлению к женщине, а на заднем плане на паучьих ногах неуверенно стоит слон, которому грозит в любое мгновение рухнуть в воду.

По словам Ингрид Бергман, изначально эпизод сновидения в «Завороженном», над которым работал Дали, длился более 20 минут. Если вы смотрели фильм, то знаете, что те две минуты, до которых его урезали, крайне загадочные и напряженные. В какой бы форме ни представлялись сны в художественной литературе и искусстве, они всегда увлекательны, но сон в «Завороженном» производит ошеломляющее впечатление.

Он начинается в необычном игорном доме, где вместо стен висят шторы с огромными тающими глазами. Красивая женщина в очень откровенном платье целует клиентов, что демонстрирует влечение Брауна к добропорядочной Питерсен. По залу ходит мужчина и огромными ножницами режет глаза на шторах. За перекошенным карточным столом Браун играет в карты. Неожиданно его партнеру предъявляет обвинение в шулерстве хозяин игорного дома в матерчатой маске, полностью скрывающей голову. Далее место действия меняется. Партнер Брауна по игре падает с крыши высокого здания, в то время как позади него стоит хозяин казино, держа в руках кривое колесо в фирменном сюрреалистическом стиле Сальвадора Дали. Затем Браун бежит по огромному плоскому склону, напоминающему грань пирамиды, а вдогонку за ним летит пара темных крыльев.

Сновидение интерпретируется в контексте теории Фрейда как абстрактные и сжатые воспоминания и влечения; их анализируют с точки зрения символов, а символы – с точки зрения того, что они маскируют или искажают. В кульминации фильма Питерсен решает загадку сновидения Брауна. Он не убивал Эдвардса, но был свидетелем убийства, а сновидение – это спрессованная, исковерканная версия его воспоминаний. Питерсен понимает, что игорный дом символизирует больницу, а партнер Брауна по игре в карты – Эдвардса. Они вместе обедали на горнолыжном курорте, когда столкнулись с «владельцем казино» – бывшим заведующим больницей доктором Мерчисоном. Возмущенный тем, что из-за возраста его заставили уйти с должности и нашли ему замену, Мерчисон на горнолыжном спуске стреляет Эдвардсу в спину. Эдвардс падает с обрыва, равно как и партнер по картам из сновидения Брауна прыгает с крыши здания, а хозяин за ним наблюдает. Питерсен приходит к выводу, что колесо, которое во сне держит в руках хозяин, символизирует револьвер, орудие убийства.

Причина столь серьезного потрясения Брауна, помимо того, что он стал свидетелем убийства, кроется в непроработанной детской травме. На протяжении всего фильма Браун остро реагирует на наличие любых параллельных линий: на оставленные Питерсен на скатерти следы от вилки, полоски на ее халате. Во время сеанса психоанализа выясняется, что в детстве из-за него погиб его брат: Браун нечаянно столкнул его с наклонной стены на ограду с пиками. Скольжение по склону и следующая за этим смерть воспроизводятся в убийстве на горнолыжном курорте, свежая травма Брауна накладывается на старую, что приводит к глубокому подавлению травматичного воспоминания.

* * *

Сновидения с самого детства составляли важную часть моей жизни. Они всегда были мультисенсорными, осязаемыми и материальными, разноцветными и обстоятельными. Если во сне что-то происходит с моим телом, например на меня нападает животное, после пробуждения я продолжаю ощущать в этой части тела пощипывание. Некоторые детские сновидения оказали на меня глубокое воздействие, и теперь мои сны зачастую становятся порталом в необычные переживания.

Через пару лет после того, как Железный Человек (о котором мы говорили в главе 1) перестал появляться в моих снах, мне приснился настолько жуткий кошмар, что лишь через много месяцев я перестала вспоминать о нем с содроганием. Скажу сразу, только не смейтесь: после этого сна у меня развилась боязнь инопланетян. «Как можно бояться инопланетян?» – хихикают люди, когда я рассказываю о столь нелепом факте своей биографии. Вероятно, это мало чем отличается от коулрофобии – боязни клоунов. Я боялась именно пришельцев типа «маленьких серых человечков» на длинных тоненьких ножках и с большой лимоноподобной головой. Этот сон приснился мне где-то в 2000 г., когда такие уродцы встречались буквально повсюду. На стыке тысячелетий преобладала характерная для космической эры эстетика НЛО и инопланетян.

Сперва снилась начальная школа – мои сны часто начинаются с нее, даже сейчас. Это была маленькая школа в нашем городке. Сейчас к ней сделали шикарную пристройку, но в те времена это было простое здание Викторианской эпохи с длиннющим коридором. Меня завораживал этот коридор с дощатым полом, напоминающим сцепленные зубы, и коричневой кафельной плиткой на стенах. В детстве мне казалось, что он тянется на целую милю – весьма благодатная почва для тех тревожных снов, в которых комната вокруг тебя растягивается до бесконечности. Во сне я стояла в этом коридоре и смотрела на старый телевизор 1960-х гг., который появился в фойе. Была ночь, но в школе проходило какое-то мероприятие, и я не слышала телевизора из-за шума окружающей меня толпы. Зато я отчетливо видела черно-белый экран и была единственной, кто обратил на него внимание.

На нем была широкая равнина с горами вдали. Над равниной в небе покачивался размытый серый диск. Камера приблизилась, НЛО занял бо́льшую часть экрана, и на монохромной картине вспыхнули зеленые и красные огоньки.

Далее действие происходило у нас дома. Я уютно устроилась в своей постели. Послышался шум; окно слева от меня открылось, занавески с Винни Пухом раздул сквозняк. Ко мне в комнату, слегка подтянув под себя ноги, словно стоя на коленях на невидимой подушке, вплыл человек в твидовом костюме. Сначала я не испугалась, потому что он смахивал на мистера Мажейку, главного персонажа серии детских книг Хамфри Карпентера – одной из моих любимых. Только, по-моему, после этого сна я к ней больше не притрагивалась.

Человек продолжал двигаться медленно, будто под водой, пока не завис над моей кроватью. Он замер и посмотрел на меня сверху вниз. Ровно в тот миг, когда я почувствовала опасность, с человеком произошла страшная перемена. Я не слишком хорошо запомнила, потому что все случилось очень быстро, но раздался отвратительный звук, как будто разорвалась ткань, кожа, плоть, и из тела человека вырвался инопланетянин. Что-то метнулось в мою сторону, и я увидела зубы.

Я очнулась в жутком состоянии. Это было хуже любого сна про Железного Человека и любого виденного мною кошмара. Помню, как бежала вниз по лестнице, как зацепилась за последнюю стойку перил и плакала навзрыд, как никогда раньше.

Я отказывалась возвращаться в постель. Просто не могла. Мои родители и сестры пытались объяснить мне, что это сон, что на самом деле ничего не произошло, – все напрасно. Наверное, я отлично понимала, что это случилось не взаправду, но была очень сильно напугана, и увиденное казалось мне реальностью. Это было настолько ярче всех моих прежних снов, что даже 20 с лишним лет спустя я помню все отчетливо, поэтому и не могла провести грань между иллюзией и реальностью.

Сейчас я задаюсь вопросом, не был ли этот сон о пришельце очень ранним и разовым эпизодом паралича сна. У них определенно есть общее, и не в последнюю очередь потому, что это произошло не глубокой ночью – родители все еще сидели в гостиной у телевизора.

Моя спальня превратилась для меня в комнату парализующего страха. Мне пришлось перебраться на нижнее место двухъярусной кровати сестры. Она была недовольна. В собственную спальню я не заходила несколько месяцев. Я даже не могла одна подняться на второй этаж, если в комнатах было темно. Каждый раз, пытаясь заснуть, я думала лишь о том, что ко мне в комнату лезут инопланетяне. Из плавающих зубастых чудовищ, которых я видела во сне, они превратились в маленьких серых человечков, какими их изображали в поп-культуре. Даже сейчас меня передергивает, когда я вижу что-то связанное с НЛО.

Мы много чего перепробовали, чтобы мой страх темноты ушел. В конце концов родители решили, что должна помочь перестановка в моей комнате. Мне купили новую кровать, поднятую так высоко над полом, что под ней можно было установить письменный стол. Наверное, у пришельцев не получится взобраться по лестнице, надеялась я. Рядом с новой кроватью на полке стоял ночник, и когда я думала, что все уже легли спать, я включала его и оставляла зажженным на всю ночь.

К тому времени Бобик уже отправился в рай для плюшевых мишек (в коробку из-под обуви в шкафу – я отказывалась избавляться от него насовсем), а на смену ему пришел доблестный Альфред, большой жираф, которого я купила в свой день рождения в Честерском зоопарке. Размером он был примерно с мое туловище – вероятно, таковым и остался, потому что вряд ли я выросла с тех пор, как купила его, – и сидел вертикально, что позволяло мне обмотать себя его ногами. Я спала лицом к стене и спиной к двери, прижав Альфреда к себе так, чтобы его голова выглядывала из-за моего плеча. Я просила его разбудить меня, если придут инопланетяне, он обещал, что так и сделает. Всю ночь он оставался на посту, а я верила, что он предупредит меня и защитит, когда в комнате появятся эти маленькие серые человечки, которых я так боялась.

Мой Альфред все еще жив; у меня такое чувство, будто мы вместе преодолели многие трудности. Я до сих пор сплю в той же позе, на боку, обняв себя за плечи, только не прижимаю к груди Альфреда – он остался в родительском доме. Но я всегда здороваюсь с ним, когда приезжаю в гости.

Мне удалось преодолеть свой страх. Процесс шел очень медленно, и ему отнюдь не способствовало то, что в 2002 г. в качестве своего рода экспозиционной терапии я решила посмотреть фильм Найта Шьямалана о пришельцах «Знаки». Если я досмотрю фильм до конца, думала девятилетняя я, то полностью избавлюсь от своего страха. Досмотреть его я не смогла.

* * *

В середине XX в., когда воображение публики все еще занимали идеи Фрейда о толковании сновидений и психоанализе, очень многие старались прийти к единому пониманию снов с точки зрения науки и определить их влияние на изобразительное искусство и литературу. Были созданы сомнологические клиники для изучения таких расстройств, как бессонница и нарколепсия, и проведено множество исследований сна. В центре внимания одного из таких исследований был аспект цвета, и перед учеными стояла задача выяснить, чаще ли люди видят монохромные сны. Не так давно результаты были изучены еще раз, а опрос проведен повторно. Полученная картина разительно отличалась от прежней. Оказалось, что между сновидениями и искусством существует более прочная связь, чем считалось ранее. В частности, была выявлена связь между цветами сновидений и видами фильмов и телепередач, которые мы смотрим.

Помню, когда я была ребенком, все вокруг говорили, что мы видим только черно-белые сны. Поэтому я считала себя особенной, ведь мои сны всегда были яркими и цветными. Гипотеза о том, что цветные сны нам не снятся, – миф, поддерживаемый поколениями людей, чье детство пришлось на начало и середину XX в., то есть теми, кто смотрел черно-белое кино и телевизор. В период с 1940-х и до конца 1950-х гг., когда широкое распространение получили монохромные устройства передачи информации, а знаменитую технологию «Техниколор» применяли лишь изредка, многочисленные опросы о присутствии цвета в сновидениях показывали низкие результаты: в выборочных группах о цветных снах сообщали 29 %, 15 % и даже всего 9 % испытуемых. Однако стоило в 1960-х гг. серебряному экрану извергнуть психоделические радуги, результаты опросов внезапно показали, что подавляющее большинство – не меньшинство – участников видят цветные сны[106].

В связи с этим расскажу о недавно произошедшем со мной удивительном случае. Я пристрастилась к голливудскому кино периода 1940-х гг., смотрю по паре фильмов в неделю. Особенно мне нравится Бетт Дейвис с ее сияющими лунным светом глазами, поэтому однажды она непременно должна была мне присниться. Это был особенный сон: она явилась в виде пепельно-серой фигуры на фоне яркого пейзажа. Трава была зеленой, небо – бледно-голубым, а Бетт Дейвис предстала предо мной во всех оттенках серого. Это был не весь сон, только его фрагмент, но я долго над ним размышляла. И поняла, что потребление информации исключительно в черно-белом цвете может постепенно, возможно, даже навсегда вытравить из сновидений краски.

Еще одним феноменом, вероятно возникшим под влиянием «Толкования сновидений», стала внезапная популярность опубликованных дневников сновидений известных писателей и деятелей культуры. Федерико Феллини, знаменитый итальянский режиссер, среди фильмов которого такой хит, как «Сладкая жизнь», вел подробный дневник сновидений. Записи в нем сопровождались странными, зловещими рисунками. Джек Керуак, автор романа «В дороге», опубликовал свое собрание снов и мыслей, которые он записывал сразу после пробуждения. Его «Книга снов» – странный, беспорядочный, зачастую лихорадочный поток мыслей и образов. Некоторые сны заканчиваются на середине предложения, другие – на полуслове, ровно в том же виде, в каком Керуак их наскоро записал. Вот типичный пример:

Девственный вид с вершины травянистого холма за городом, это Мехико, где слоновьи водопои, забавные пастухи, я с огромным – ладно, не огромным, – среднего размера пакетом чая, в который я запускаю руку, словно в золото, но это лишь трава, и день яркий, плывут облака, плато к северу от Великой Америки мира чистое и белое, как борода патриарха в небе над Попокатепетлем… мой шелк и кружева… способен ты… События…[107]

То, как Керуак преподносит свои сновидения, можно сравнить с картинами Сальвадора Дали, уходящими корнями в переживания во время сна, но утрированными и стилизованными в куда большей степени, чем те, с которыми мы обычно сталкиваемся.

Уильям Берроуз, современник и друг Керуака, опубликовал книгу «Мое образование: книга снов»[108] в 1995 г., за два года до своей смерти. Удивительно, насколько по-разному эти два писателя пересказывают свои сны. У Берроуза они отличаются простотой и читаются так же, как если бы вы рассказывали сон стоящему рядом человеку, – немного путаницы, чуть-чуть рефлексии, но в остальном это складный, легко читаемый текст. И в большинстве случаев они крайне прозаичны. Сны – не всегда динамичные, бурные, головокружительные приключения в некоем мистическом мире. Порой они – просто блуждание по гостинице в поисках бумажника, но это не значит, что их нельзя превратить в произведение литературы или изобразительного искусства. Именно так Берроуз представляет свои сны: в них не чувствуется особого приукрашивания, и тем не менее это увлекательное чтение.

Благодаря будничности и одновременно ясности, с которой Берроуз излагает сновидения, мы можем хорошо прочувствовать его ощущения при пробуждении. По ситуациям в некоторых из наиболее подробно описанных снов можно догадаться, чем он был занят в последние несколько дней. В них неоднократно упоминаются значимые в его жизни люди и, что еще важнее, то и дело возникают личные символы. Берроузу часто снились кошки. Очень часто. Вот хороший пример:

Я ищу место, чтобы побриться. Я живу в клетушке с тремя кошками, у меня есть ржавый таз и кран с холодной водой. Я решаю побриться у Аллена Гинзберга, он живет чуть дальше по улице. Лабиринт улиц, комнат, коридоров, переулков, дверных проемов, настолько узких, что приходится протискиваться боком, огромных открытых дворов и комнат. Я решаю взять двух кошек к Аллену, его жилье состоит из ванны в маленькой комнате. В ванне можно побриться. Оглядевшись, обнаруживаю, что мои кошки исчезли. Я лезу под ванну и вытаскиваю тощего серого кота, но своих кошек найти не могу. Может, там отверстие? Надо было оставить их дома[109].

Можно предположить, что в его снах кошки всегда олицетворяют некую тревогу. Если Берроузу снятся его собственные кошки, они то пропадают, то болеют, то начинают вести себя нехарактерным для них образом и царапают его. Но иногда он видит во сне неизвестных кошек, и они, судя по всему, внушают ему страх.

Комната с привидениями. На меня прыгает кошка, превращается в призрака и кусается. Затем у моей головы на подушке я вижу рыжего котенка. Я говорю кому-то, что не буду больше там спать. Поднимаюсь на лифте в другую квартиру.

Вообще, в книге «Мое образование» животные фигурируют часто. Есть предположение, что они символизируют страх, восходящий к нашей первобытной боязни быть растерзанными или покусанными хищниками и ядовитыми гадами. Тем не менее кошки в сновидениях Берроуза завораживают. Но и с ними всегда связан страх: предательства, одиночества или встречи с незнакомыми кошками, агрессивно настроенными по отношению к Берроузу.

У моих родителей есть кот, малыш черно-белого окраса по кличке Мау, который однажды появился у них в саду, худой и голодный, и больше не уходил. Он нечасто мне снится, но, когда это происходит, у него всегда есть одна удивительная особенность: он разговаривает. Возможно, в этом виновата я сама: приезжая в гости к родителям, чтобы немного повеселиться, я озвучиваю его мысли. Однако странно, что в моих снах он превращается в персонажа, который дает мне советы, о чем-то предупреждает или комментирует какую-то ситуацию. Еще иногда мне снятся брошенные котята, крохотные и грустные, которых я нахожу где попало: то в кармане, то в стиральной машине, то их бросает мне на голову пролетающая птица. В этом я виню массовое распространение убогих видеороликов о спасении животных, которые бесконечно подсовывает мне алгоритм ленты в соцсетях. Но не думаю, что вижу эти сны достаточно регулярно, чтобы считать их повторяющимися, как у Берроуза. Куда чаще мне снятся поезда и вокзалы; сюжет и тема снов всегда разные, но, по-моему, у меня это основной повторяющийся мотив. Интересно, что у каждого человека есть свой набор символов и мотивов, из которых сотканы его сны.

Безусловно, нет ничего необычного в том, что люди ведут дневники сновидений. Тем не менее культурный феномен XX в. – дневник сновидений, опубликованный полностью, а не в виде главы в собрании писем или заметок, – свидетельствует о востребованности формата и интересе к тому, чтобы писатели и художники с присущим только им стилем запечатлевали свои сны наяву. Наши сны уникальны по визуальным характеристикам и сюжетным ходам, но также уникальны и способы, которыми мы пытаемся их описать.

* * *

В моих снах Мередит всегда была исключительно антагонистом. Самые значительные изменения претерпела я сама. В подростковом возрасте и когда мне было чуть за 20 и мы с ней тогда еще общались, она была агрессором, отрицательным героем, всегда на шаг впереди меня. Я чувствовала беспокойство, слабость, неспособность вырваться из порочного круга ревности и преданности, в который она пыталась меня втянуть. Проснувшись, я испытывала стыд за себя.

В последнее время в моих снах о ней краски сгустились еще сильнее. Как я уже несколько раз описывала в этой книге, теперь я вижу не настоящую Мередит, а нечто усугубленное тем, как она преследует меня во сне со времен моего отрочества. Я стала видеть два типа сновидений о Мередит.

В первом преобладает страх. Обычно такие сны заканчиваются параличом сна или осознанным сновидением. Вот, к примеру: в школе у меня был маленький зеленый мобильник Nokia, и во сне я показывала его мужчине и женщине в белых халатах. Они читали сообщения о Мередит (я специально выделила то из них, в котором она назвала меня «куколкой»). В следующий миг появилась она и со злостью попыталась вырвать телефон у меня из рук. Она толкнула меня в спину, и я очнулась в странной полудреме – в состоянии паралича сна, при котором мне казалось, что она за лодыжки стягивает меня с постели.

Не скажу, что после снов второго типа по утрам я чувствую себя намного лучше, но все же полагаю, это своего рода прогресс. Эти сны злые. Очень злые. Злые, как викинг-метал. Я ненавижу конфликты в любом их проявлении. Когда меня что-то расстраивает, я просто затихаю – ровно так же, как когда мне страшно. Но только не в снах.

Однажды мне снилось, что я жду поезд на станции Юстон. Вокзал был переполнен; вокруг меня сновали люди, а мой рост не позволял заглянуть поверх их плеч.

Пригибаясь и уворачиваясь, я выбралась на более спокойное место, откуда было видно табло. Где поезд до Честера? Я просматривала непрерывно меняющиеся янтарные буквы и символы. Нашла! Платформа 47. Где же это? Мимо меня, как песок в таймере для варки яиц, к коридору впереди плыл людской поток. Я влилась в толпу и позволила ей вынести меня к платформе.

Меня несло все ближе и ближе к кучке людей у стены. Один из них сделал шаг вперед и уставился на меня.

Мередит!

Нет, нет, нет, только не это! Толпа влекла меня вперед, за собой, а вцепиться в пол ступнями я не могла. Не могла остановиться. Она терпеливо дожидалась, пока меня вынесет прямо к ней.

Ее острые, выкрашенные в золото ногти впились мне в запястье, когда она вытаскивала меня из людского потока. Она подвела меня к скамье, мы сели. На мгновение я почувствовала себя совсем юной. Но лишь на мгновение.

– Нам нужно поговорить, – сказала она.

Грудь будто обожгло огнем; я вырвала запястье.

– Мне нечего вам сказать, – крикнула я жестко и злобно, как шипящая кошка.

Попыталась встать, но ее рука, тяжелая, как бетонный блок, рывком усадила меня на место.

– Прошу, Элис.

– О чем поговорить? У меня вот-вот тронется поезд. Я сейчас не могу, Мередит.

– Нам нужно поговорить. – Ее глаза блестели. – Ты отгородилась от меня. Как ты смеешь? Разве ты не понимаешь, как сильно меня обидела?

Кольнуло чувство вины, и я прекратила сопротивляться. Но это длилось какую-то секунду. Я и раньше злилась, а теперь моя грудная клетка будто рвалась на части. Я начала кричать, орать на нее, все громче и громче:

– Ты знаешь, что ты сделала! Ты перешла границы! Ты меня слышишь? Ты знаешь, что сделала. Ты заставила меня поверить в то, что я схожу с ума! Сказала, что мне нужна терапия. Ты знаешь, что сделала!

Она еще крепче сжала мое запястье, и я подумала: еще немного, и она переломает мне кости.

Однако она просто молчала и смотрела на меня так, будто не понимает языка, на котором я говорю. Ее взгляд был холоден. Ей было все равно.

У меня опустились плечи, ярость иссякла. Я тихо сказала, что мне нужно на поезд. Она меня отпустила.

Больше всего на свете я мечтаю о переезде и о побеге. Я все время пытаюсь куда-то уехать, выбраться в какое-нибудь место, но мне всегда что-то мешает. Мне нужно выбраться любым доступным способом, поэтому довольно часто мне снится, как я протискиваюсь сквозь узкую щель в окне или, что еще более странно, пытаюсь пробиться сквозь стену, сделанную будто из резины для медицинских перчаток. Предшественником этих снов были сны о Железном Человеке, но в них действие всегда происходило в широких, открытых пространствах. А нынче во сне мне часто приходится искать выход из каких-то комнат – крошечных, зловещих, холодных помещений с запертыми дверями и маленькими окошками.

Из-за Мередит я стала бояться замкнутых пространств – от коридора, ведущего к синей двери в ее кабинет, до вызывающей клаустрофобию темноты театральной студии. В присутствии Мередит у меня внутри все переворачивалось, но я говорила себе, что это просто застенчивость; впрочем, мое тело всегда знало, в чем дело.

Несколько лет после знакомства с ней, особенно в первые годы учебы в университете, меня особенно мучила тревожность, из-за чего, кстати говоря, я до ужаса боялась больших лекционных аудиторий и конференц-залов. Я стойко это выдержала, однако в нескольких случаях все же доставала своих друзей, убеждая занять места с краю или у самого выхода. И даже тогда я прилагала массу усилий, чтобы слушать лектора, сдерживая при этом приступы тошноты и паники. Мне непременно нужно было сидеть ближе всех к двери – печальный пережиток тех времен, когда по хитрому плану Мередит я всегда добиралась до выхода последней и путь мне преграждала ее рука, закрывающая дверной проем.

За время работы над диссертацией я стала гораздо спокойнее и теперь преподаю в больших аудиториях и заполненных до отказа конференц-залах без прежних отвратительных ощущений в животе. Тем не менее тема бегства меня не отпускает. Только, в отличие от детских кошмаров, сейчас в опасности не моя жизнь, а моя свобода. Я знаю, что меня не собираются убивать; это ощущение, будто меня обхватывают чьи-то руки, будто меня отделяют от других и начинают за мной охотиться.

Мередит отделяла меня с самого начала, причем делала это под предлогом помощи. Первые несколько недель учебного года она оставляла меня в классе якобы для того, чтобы дать отзыв на сочинение.

– Я буду оставлять всех по очереди, – сказала она. Когда я спросила своих друзей в классе, выяснилось, что это возмутительная ложь.

Спустя несколько месяцев из школы неожиданно уволилась библиотекарша, а новая должна была вступить в должность только через пару недель. Однажды во время обеда меня нашла другая учительница английского языка. Она объяснила ситуацию и сказала, что обязанности библиотекаря будет временно исполнять Мередит.

– Но только в том случае, если ты ей поможешь, – заявила она.

Я отчетливо помню эти слова. Дело было не в том, что Мередит просила меня ей помочь или думала, что мне понравится эта идея, и даже не в том, что мне как старосте давно пора было проявить себя, а не просто носить красивый значок. Нет, она пошла бы на это только в том случае, если бы я стала ей помогать, и все упиралось в мое согласие. Знаете, я всей душой люблю библиотеки и библиотекарей, но считаю, что наша школа спокойно перебилась бы неделю без четырех старых компьютеров и нескольких полок с книгами из серии «Аниморфы». Кто знает, может, это просто слова другого учителя, а вовсе не то, что Мередит сказала на самом деле, но подобное она проделывала и раньше. В библиотеке ничего особенного не произошло; помню, как во время обеда я сидела вместе с ней за партой, кроме нас, там никого не было. Она протянула мне свои чипсы и сказала, что я тихая, как мышь. А через неделю уже пришла на работу новая библиотекарша.

Иногда я норовила взбунтоваться, что для меня почти невозможно, какими бы ни были обстоятельства. Я линяла из класса с набитым рюкзаком; изо всех сил старалась держаться подальше от Мередит. Но у меня в комнате всегда лежали ее книги, которые нужно было вернуть, и, несмотря на то что в глубине души мне все отчаяннее хотелось сбежать куда подальше, она так крепко засела в моей голове, что я больше не могла ее не видеть. По-моему, она это уловила, потому что явно пыталась вызвать во мне ревность, рассказывая о других, более послушных учениках, какие они у нее распрекрасные и замечательные. Она указывала на них, предъявляла мне их работы и называла книги, которые разрешила им взять. А я, нуждающийся во внимании тревожный подросток, старалась стать лучше. Это полностью выбивало меня из колеи, ведь сколько бы раз я ни обещала себе уклоняться от общения с ней, после уроков все равно оказывалась у нее в классе. И не только из-за того, что она мной манипулировала. Я боялась, что с другими учениками она будет поступать так же, как со мной. Особенно после того, как я ушла из той школы и поступила в колледж. Мне казалось: делай я так, как она велит, она не переключится на какую-нибудь другую наивную девочку. И было очень трудно избавиться от этой тревоги и понять, что ни за других учеников, ни за нее я ответственности не несу.

В моих снах меня часто заставляют что-то предпринимать ради спасения других людей. Меня заметили и отделили от группы, безопасность которой теперь зависит от того, подчинюсь ли я какому-то авторитетному лицу. Иногда это происходит в странном контексте, далеком от школы, но чаще всего в центре всего этого оказывается Мередит. Если пролистать мой дневник сновидений, то в большинстве случаев она заставляет меня делать то, чего я не хочу, и рассказывает, как пострадают другие, если я не исполню ее капризы.

9 марта 2018 г. мне приснился такой сон.

Я была в большом полуразвалившемся особняке, похожем на дом мисс Хэвишем из романа Диккенса «Большие надежды». В окна пробивался солнечный свет, но внутри дом был темный, захламленный и пыльный. Со мной в доме были мои друзья, больше никого. Мы решили поиграть в прятки – как, я уверена, в подобной ситуации поступила бы любая группа взрослых людей, – и мне первой выпало быть водящей.

Мы находились в комнате с большими эркерными окнами и множеством ниш и укромных уголков. Рваные простыни покрывали обломки мебели, повсюду валялись какие-то деревяшки, старые картины и прочее барахло. Я осторожно пробралась в какую-то нишу, а мои друзья тем временем улизнули за дверь.

Я начала считать до ста.

– Раз… два… три…

Около двери что-то скрипнуло. Какой-то предмет мебели сдвинулся с места.

– Десять… одиннадцать…

Кто-то подкрадывался ко мне сзади. У меня похолодело внутри. Я чувствовала: это не мои друзья. Человек подходил все ближе, и тут я поняла: это Мередит. Я попыталась не обращать на нее внимания и с почти агрессивной непреклонностью продолжила счет.

– Восемнадцать… девятнадцать… двадцать…

– Элис.

От ее голоса, произносящего мое имя, возникло ощущение, будто мне за шиворот бросили пригоршню снега. Отступив от стены, я убрала ладони с глаз.

– Что? – спросила я, стараясь говорить как можно грубее и увереннее, но голос все равно дрогнул.

Выглядела она спокойной – хозяйка положения, как всегда. Одна ее рука была заведена за спину, и она медленно вытянула ее вперед, показывая мне, что прячет.

Это была стеклянная бутылка без этикетки, наполовину заполненная подозрительной темной жидкостью, похожей на ром. Но я была уверена, что это не ром.

Она протянула бутылку мне, держа в другой руке рюмку.

– Что это? – спросила я, отступая немного назад.

Она подвинулась ближе, чтобы сократить расстояние между нами, и встряхнула бутылку.

– Хочу, чтобы ты выпила немного. Все в порядке. Всем остальным я тоже дам, когда их найду, но тебя я увидела первой.

Я обвела взглядом комнату. Некоторые из моих друзей неожиданно вернулись и бродили по комнате, будто забыв про игру. Я задумалась над последними словами Мередит, ведь здесь были и другие люди.

– Все остальные тоже выпьют.

– Я не хочу, – упрямилась я.

Она подошла ближе и протянула бутылку:

– Нет, хочешь.

Никто из присутствующих в комнате не смотрел в мою сторону и не пришел бы на помощь, даже если бы я позвала. Внезапно я ощутила сильный страх перед Мередит и перед напитком, который она держала в руке. Я понимала, что ничего не могу поделать. У меня не хватало ни сил, ни роста, чтобы оттолкнуть ее и выбраться из ниши.

Кивнув, я протянула дрожащую руку.

Мередит выглядела довольной; она наполнила рюмку и протянула ее мне. Я выпила и проснулась.

* * *

Возможно, сновидения возникли в процессе эволюции специально для того, чтобы мы могли познакомиться с опасными ситуациями. На этом основана гипотеза нейробиолога Антти Ревонсуо, выдвинутая им в 2000 г. в статье «Переосмысление сновидений» (The Reinterpretation of Dreams). В ней Ревонсуо анализирует прежние и современные теории, касающиеся функций и цели сновидений. Он пренебрегает теорией исполнения желаний Фрейда и выступает против другой его идеи, изложенной Фрейдом позже, в переизданиях работы «По ту сторону принципа удовольствия», согласно которой неприятные или подавленные воспоминания повторяются в сновидениях до тех пор, пока не утратят своего первоначального эмоционального воздействия[110]. Что касается последней идеи, Ревонсуо критикует ее, напоминая, что зачастую эта функция «покидает нас в тот момент, когда мы больше всего в ней нуждаемся»[111].

Можем ли мы согласиться с тем, что у сновидений нет цели или причины? Ревонсуо считает, что нет. Если бы это было так, говорит он, сны были бы куда более хаотичными и не имели бы отношения к нашему повседневному опыту. Они походили бы на стереоэффекты «Волшебный глаз» и не имели бы четкого, пусть и своеобразного, последовательно разворачивающегося сюжета. Ревонсуо размышляет над тем, как наш мозг эволюционировал, подстраиваясь под среду обитания древних людей. Другие исследователи полагают, что во время сновидения мозг и впрямь работает довольно примитивно: мы оказываемся ближе всего к тому, чтобы действовать как наши «родственники» из числа млекопитающих и наши предки: живем в моменте, делаем то, чего от нас требует сложившаяся ситуация, независимо от того, что уже произошло или что произойдет через несколько мгновений.

В этом смысле сновидения возвращают нас в те времена, когда наш мозг постоянно был настороже и готовился среагировать на опасность. Спустя десятилетия после окончания школы нам может присниться, что мы не готовы к экзамену или что мы стоим на сцене и вдруг осознаём, что на нас нет одежды. Разве это не примитивный страх? Сюжеты тревожных снов часто связаны с тем, что мы к чему-то не готовы или уязвимы перед опасностью, – это все равно что встретиться с хищником или природным катаклизмом, не имея ни оружия, ни дара предвидения, чтобы защитить себя. Теория Ревонсуо такова: сны – давний, архаичный процесс, оставшийся с тех времен, когда мы ежедневно сталкивались с потенциально опасными для жизни ситуациями.

Видя себя во сне без оружия и ощущая существом, которое загнал в угол хищник, спящий отрабатывает тактику выживания, а заодно получает напоминание о том, почему так важно соблюдать меры предосторожности. На следующий день он возьмет с собой оружие или же разработает план действий на тот случай, если сон сбудется. По мнению Ревонсуо, у детей сны отражают гораздо больше базовых потребностей и прямых угроз безопасности, чем у взрослых.

Подтверждение обоснованности этой теории сновидений можно найти, наблюдая за представителями племен и общин, живущих в условиях повышенного риска угроз от природного мира – таких, как ядовитые змеи, крупные хищники, лесные пожары. Ревонсуо комментирует работы нескольких антропологов, показывая, что сны представителей племенных обществ по-прежнему функционируют таким образом, чтобы подготовить их к реальным опасностям, с которыми они сталкиваются в повседневной жизни. Хороший пример тому – работа Томаса Грегора, изучавшего жизнь племени мехинаку в Бразилии[112].

Грегор проанализировал 385 снов, приснившихся членам племени. Сны для них имеют огромное значение и часто служат предсказаниями и предостережениями. Мехинаку, как сообщает Грегор, верят, что душа (или «тень») покидает тело во сне через радужную оболочку глаза и путешествует по «ночному миру, населенному духами, чудовищами и душами других спящих жителей деревни». Наутро принято рассказывать о ночных сновидениях – не просто в целях общения, а с тем, чтобы получить помощь в расшифровке знаков, символизирующих опасность.

Грегор обнаружил, что чаще всего мехинаку снятся животные. Они представляют наиболее распространенную опасность – либо сами по себе, либо как символ другого бедствия. Например, рой летающих муравьев в сновидении предупреждает о внезапной смерти кого-то из родственников. Животные и люди в снах мехинаку тесно связаны; во многих историях присутствует трансформация: люди превращаются в животных – что говорит об опасности, которую представляет конкретный человек, – или животное превращается в человека, что снижает накал ситуации.

Один из наиболее интересных аспектов исследования Грегора – гендерные различия в сюжетах и символах сновидений членов общины. Хотя тема нападения животного встречалась в сновидениях и мужчин, и женщин, виды животных существенно различались. Женщинам, которые в этом племени в основном безоружны и не привыкли к противостоянию с более сильными хищниками, в кошмарах снились злые собаки, кабаны и дикие кошки, обитающие в этой местности, например ягуары. Что касается мужчин, возникало впечатление, что они готовы к встрече с подобными опасностями. Они регулярно сталкивались с ними, в течение многих лет применяли оружие и охотились. В их снах тоже фигурировали все упомянутые животные, но не так часто, при этом чувство тревоги и опасности присутствовало в меньшей степени. Зато мужчинам из племени мехинаку снились более коварные, неприметные источники опасности, такие как пауки, змеи и другие ядовитые твари. Если у вас достанет храбрости, силы и есть хорошее оружие, вы можете вступить в схватку с оскалившимся ягуаром, но ничто не спасет вас от смертоносного жала притаившейся в подлеске змеи.

Также Грегор обнаружил в снах мехинаку нечто неожиданное и зловещее: растущую распространенность кошмаров, связанных с вторжением и нападением людей из города. Если говорить конкретнее, и мужчинам, и женщинам в деревне снилось, как горожане их насилуют. У мехинаку такой сюжет сопровождался столь же ярко выраженным беспокойством, как сны о нападении сильного или ядовитого животного.

Грегор приводит интересные аргументы в пользу сбора и анализа сновидений как ключевого инструмента антропологического исследования. Сюжеты и содержание снов могут многое рассказать о жизни сообществ. Но это также подтверждает теорию Ревонсуо, согласно которой сны готовят нас к опасным ситуациям. Они – то пространство, где мы можем отрепетировать свои реакции и выработать тактику поведения на случай столкновения с непредвиденным.

* * *

В первые недели 2020 г. стали появляться новости о том, что в Китае обнаружен новый штамм коронавируса. К началу марта заболеваемость в Великобритании неуклонно росла, а к концу месяца у нас и еще в ряде стран ввели общенациональный карантин. Последствия этой ранней и непривычной стадии пандемии были разнообразны: от повышенных требований на работе и дома, потери близких людей и долговременного ухудшения здоровья до воссоединения с природой, обретения новых хобби и выпечки банановых кексов.

Но одним из самых неожиданных стало ее влияние на наш сон. У одних в результате тревоги из-за ситуации развилась бессонница. Для других, особенно тех, кто в обычное время рано вставал по будильнику, чтобы успеть добраться до работы или учебы, переход на удаленку означал, что они могут спать дольше и продлить фазу быстрого сна, которую обычно были вынуждены резко прерывать. Как следствие, они стали видеть длинные и яркие сны, которых у них давно уже не было. Сообщения об этом феномене часто появлялись в новостях: например, на сайте The Guardian в апреле 2020 г. за 11 дней вышло три статьи о так называемых «сновидениях в изоляции»[113]. Но коллективный опыт пандемии – особенно для таких людей, как медработники и другие ключевые специалисты, вынужденные иметь дело с самыми тяжелыми ее сторонами, – оказался травмирующим и, вероятно, еще на протяжении долгих лет будет подпитывать наши кошмары.

Опросы и исследования на тему сновидений во время пандемии начались сразу же, как только этот феномен был замечен, и работа все еще продолжается. Одно из первых исследований было опубликовано в 2020 г. Кэссиди Маккей и Терезой Дечикко из Трентского университета в Канаде. Маккей рассказала, что под руководством Дечикко работала над дипломным проектом, который включал эксперимент с ведением дневников сновидений с целью выяснить, «влияет ли пережитое эмоциональное насилие со стороны партнера на содержание снов человека». Проект начался 24 февраля 2020 г., но был прерван 12 марта, когда Трентский университет, как и многие другие учебные заведения, закрыл свои двери для студентов и перешел на дистанционное обучение. Хотя первоначальный проект Маккей пришлось отменить, они с Дечикко обнаружили кое-что интересное в данных, которые им удалось собрать: на сон участников напрямую влияла пандемия.

В описаниях снов они нашли отчетливые изменения, близкие к тем, которые ожидались бы от людей с генерализованным тревожным расстройством в часы бодрствования. Если говорить о содержании, участникам внезапно начали приходить во сне повторяющиеся образы, причем у некоторых сюжеты сновидений были схожи. Чаще, чем раньше, возникали образы животных, а также еды, что могло отражать наблюдавшийся во многих странах ажиотажный спрос на продукты, связанный с желанием сделать запасы[114]. Кроме того, в сновидениях многих участников эксперимента теперь часто фигурировала голова. Судя по всему, причиной тому стало внезапное обилие образов, имеющих отношение к голове, – кашель и распространение инфекции, маски для лица, приоткрытые рты пациентов под аппаратами ИВЛ. Хотя в исследовании участвовало всего 19 человек, их истории и полученные данные показали интересную картину того, как пандемия постепенно начала завладевать сновидениями людей.

Похожее, но более масштабное исследование провели специалисты из Италии под руководством Серены Скарпелли. Они опросили около 6000 взрослых итальянцев. Интересным результатом этого исследования стало то, что участники, чей образ жизни с точки зрения ситуации на работе или учебе и количества времени, затрачиваемого на сон, изменился в наибольшей степени, также испытывали наибольший эмоциональный накал в сновидениях по сравнению с доковидными временами[115]. В своих выводах специалисты из группы Скарпелли призывают продолжить исследования и не относиться к сновидениям при пандемии только как к интересному и необычному явлению, но изучать их клинические последствия и продумывать возможное лечение. В некоторых статьях на эту тему, в основном из популярной журналистики, ощущается лишь легкое любопытство к этим сновидениям, но я согласна со Скарпелли: они требуют более серьезного отношения, поскольку стали для многих людей источником психотравмирующего воздействия. И если мы не будем пытаться понять эти сны и искать способы снизить их влияние, последствия могут быть серьезными.

Этим занимается Дебора Брайон, психоаналитик из Денвера, США. Она предположила, что общее негативное содержание снов в разгар пандемии отчасти было связано с изменением временно́й перспективы. Если коротко, планы людей на ближайшие несколько месяцев были в значительной степени разрушены, многие потеряли ощущение «будущего». Застряв в настоящем, мы оглядывались на прошлое. У клиентов Брайон это вызывало регулярное повторение воспоминаний о травмирующих событиях, что нередко вело к кошмарам, в которых неприятные ситуации прошлого накладывались на неопределенность и страх заразиться коронавирусом. Тем не менее сны могут и помочь некоторым из таких людей. Как объясняет Брайон, «сны дают нам возможность выйти за рамки временно́го и пространственного континуума, предоставляют нам структуру, позволяющую переработать чувства, которые возникают у нас в условиях пандемии и политической нестабильности»[116]. Брайон обнаружила, что, придя со своими снами к психоаналитику, превратив их в структурированный текст и найдя связи между своим прошлым и беспокойством по поводу предстоящего, некоторые клиенты стали позитивнее смотреть в будущее. Рассказывая о своих снах, мы перерабатываем их и таким образом перерабатываем также часть отрицательных эмоций или переживаний, которые стали первопричиной сновидения.

* * *

Есть особый вид сновидений, который в последние несколько десятилетий вызывает большой интерес, в том числе у исследователей. Это осознанные сны. Возможно, с вами такое происходило: обычный сон вовлекает и поглощает нас, но при осознанном сне мы внезапно понимаем, что видим сон. Затем спящий может управлять сновидением, в приливе эйфории воплощая в жизнь свои самые смелые фантазии. Удивлюсь, если вы никогда такого не испытывали, но могу вас уверить, это вполне реальное явление. Я вижу такие сны довольно часто, так что за их существование могу поручиться, однако недавно и ученым с помощью сканирования головного мозга удалось доказать, что сознание способно пробуждаться, когда мозг крепко спит. В следующей главе мы погрузимся в причудливый мир осознанных сновидений.

Глава 7

Осознанные сновидения

В Университете Аберистуита, где я работаю, за учебными корпусами есть безлюдная дорожка и стадион. Однажды в пасмурный осенний день я оказалась там с коллегами, вместе с которыми тренируюсь после работы в клубе велосипедистов. Мы только что дали круг вокруг кампуса и, болтая, катили велосипеды к стоянке, промокшие до костей и перепачканные в грязи и траве. Хмурое небо затянули плотные серые тучи, закат был уже близок.

Пока я возилась с застежкой на шлеме, ко мне обратился тренер нашей группы.

– Обязательно почиститесь, прежде чем зайти в помещение, – сказал он.

– Хорошо.

Мы вместе пошли по дорожке. Я отряхивала траву с испачканной ноги и думала, будут ли оформлять полевыми цветами бордюры, как в прошлом году. Через несколько минут мы вышли к зданию института биологии и сельскохозяйственных наук, группа понемногу стала прощаться и расходиться.

Я встала как вкопанная. Тренер продолжал идти, не замечая, что я внезапно остановилась. Помимо сырости и холода, вдруг появилось ощущение: что-то не так в этой сцене. Голова вдруг затуманилась, возникла масса вопросов. Когда я вступила в клуб? Последний раз я каталась на велосипеде в детстве, так чей же это велосипед? Кто эти люди, которые машут мне и говорят: увидимся на следующей неделе?

Велосипед не мой, я была в этом уверена. Ни в какой велосипедный клуб я не записывалась и не знала, как зовут тренера, который сейчас уходил прочь по тропинке. Однако все остальное будто происходило в реальности. Под ногами была твердая земля, от холодного ветра щипало щеки. Здание «Лландинам» слева от меня выглядело таким же серым и странным, как и всегда; я видела, как кто-то поднимается по ступеням ко входу. Протянув руку, я коснулась стены – пальцы уперлись в шершавый бетон. Я крепче сжала потертый руль велосипеда, словно пытаясь выдавить из него ответы. У меня почти получилось.

Когда осознание наконец пришло, меня словно ударило током.

Это сон!

Я проснулась вся в грязи, опираясь на руль велосипеда, у здания института биологии и сельскохозяйственных наук в хмурый осенний день. Но меня там не было: я лежала в постели в миле оттуда и все еще видела сон. А еще я вспомнила, что такое случается со мной не впервые.

Затем пришла волна возбуждения, которая с каждым подобным случаем становится все сильнее. Я была во сне. И могла делать все, что пожелаю; у велосипеда могли быть раскладные крылья, и я долетела бы на нем до Луны. Прыгнула бы в объятия тренера, и он увез бы меня в Венецию. Я бы отпустила тираннозавра погулять по кампусу. Волнение от безграничной свободы разбудило меня.

Этот феномен известен под названием «осознанное сновидение». Вы понимаете, что видите сон, а он тем временем продолжается. Некоторым удается научиться контролировать содержание таких снов. Исследование, проведенное в Германии в 2011 г., показало, что 51 % его участников хотя бы раз в жизни испытывали подобное состояние, то есть среди населения в целом это довольно распространенная парасомния[117]. Однако, в отличие от других расстройств сна, осознанные сновидения, как правило, нравятся людям, которые порой даже активно стараются их вызвать. Есть множество причин, по которым люди хотят развить в себе способность к осознанным сновидениям. Как мы увидим в этой главе, база фактических данных о преимуществах, которые дает способность управлять сновидениями, растет. В числе таких преимуществ новые методы терапии, отработка моторных навыков, повышение творческого потенциала и ощущение духовного просветления. Это состояние описывают уже много веков, однако людям, ни разу в жизни его не испытавшим, трудно принять, что осознанные сновидения существуют. Но с появлением технологии, позволяющей наблюдать за мозговыми волнами во время сна, нейробиологи доказали это.

* * *

Осознанный сон, и особенно открываемые им возможности для творчества и ощущение свободы, культивируется в буддийской медитативной практике и индуистской йоге со времен раннего Средневековья. Его часто обсуждают в контексте духовного совершенствования или как сверхъестественную силу, а также как физиологический феномен. Общим для обеих теорий является то, что погружаться в осознанные сны можно научиться.

В начале 1980-х гг. в западной психологии и нейробиологии вновь возник живой интерес к осознанным сновидениям как к навыку, который можно отработать, или как к форме ментальных упражнений. В авангарде этой волны исследований был американский психофизиолог Стивен Лаберж, на которого произвел впечатление эксперимент, проведенный в 1975 г. Китом Хирном и опубликованный в журнале Общества психических исследований. Хирн хотел узнать, могут ли те, кто регулярно видит осознанные сны, управлять во время этого быстрыми движениями глазных яблок и таким образом передавать сигналы наблюдающим за экспериментом. Как уже отмечалось в главе 4, при параличе сна мы обычно не выполняем те действия, которые видим во сне, но наши глаза все равно следуют за тем, на что мы во сне смотрим. В 1980-х гг. Лаберж, занимаясь докторской диссертацией, доработал эксперимент Хирна: он попросил группу опытных и надежных осознанных сновидцев совершить глазами определенную последовательность движений, как только они поймут, что видят сон. Эту последовательность нельзя было спутать с непредсказуемыми движениями глазных яблок в фазе быстрого сна. Затем он наблюдал, как спящие передавали глазами сигнал о том, что они видят сон и осознают это. Эксперимент не только помог доказать реальность осознанных снов, но и позволил предположить, что осознанные сновидцы способны во сне управлять своей мышечной деятельностью[118].

В 1985 г. для широкого круга читателей Лаберж написал книгу «Осознанное сновидение»[119]. В том же году он разработал экспериментальный образец устройства, которое должно было вызывать осознанные сновидения с помощью электроники. Устройство было похоже на маску, которая во время фазы быстрого сна воздействовала короткими вспышками на глаза спящего. В теории эти вспышки в той или иной форме должны были включаться в сновидение, чтобы спящий распознал сигналы и пришел в сознание. В 1995 г. после тестирования прототипа на группе из 14 человек Лаберж и соавтор исследования Линн Левитан выяснили, что 11 из них во время сна в маске видели осознанные сновидения. Испытания включали две ситуации: в некоторые из ночей участники надевали выключенное устройство, а в другие ночи получали световые сигналы от аппарата во время фазы быстрого сна. Если брать весь период исследования, участники сообщали об осознанных снах в те ночи, когда функция светового сигнала устройства была включена, в 15 раз чаще по сравнению с теми ночами, когда эта функция не работала[120]. Но, как объясняет Лаберж, «вряд ли будет разработано устройство, с которым вы точно будете видеть осознанные сны, – нужно и самому приложить некоторые усилия». Иными словами, для того чтобы подобное устройство успешно работало, вы должны продемонстрировать умение распознавать, когда вы находитесь в состоянии сна. Далее в этой главе мы рассмотрим ряд более современных технологий, предназначенных для воздействия на осознанные сновидения и погружения в них.

* * *

Благодаря трудам Лабержа способность человека к осознанному сновидению была доказана научно, однако рассказы об этом феномене доходят до нас из глубины веков. К примеру, есть любопытное свидетельство об осознанном сновидении, датируемое 1740 г. Воспроизведенное в книге Фрэнка Сифилда «Литература и интересные факты о сновидениях» (The Literature and Curiosity of Dreams, 1869), оно представляет собой выдержку из письма «выдающегося духовного лица», опубликованного в журнале The Scot’s Magazine в 1763 г. Неназванный человек пишет Эндрю Бакстеру, автору книги «Исследование природы человеческой души» (An Enquiry into the Nature of the Human Soul, 1730), о странных переживаниях, которые испытал во сне[121].

«Меня часто мучают страшные сны», – пишет он. Из-за этих кошмаров у него «выработалась своего рода привычка размышлять о том, что со мной происходит, бодрствую ли я или сплю». Осознав это, человек становится «безразличным» к сновидению. Оно больше не пугает. Он понимает, что вещи, которых он боится во сне, не причинят ему вреда и что он может по своему выбору смотреть сон дальше или остановить его и проснуться. «Это, скажете вы, поразительно», – говорит автор письма Бакстеру. Ответа Бакстера у нас нет, и мы можем только догадываться, что он думал по этому поводу.

Также в сокровищнице осознанных сновидений Сифилда есть интересная и довольно забавная статья анонимного автора из журнала Дублинского университета за 1836 г. В ней подробно описан единственный пережитый автором случай осознанного сновидения.

«Вот, кажется, мы и на месте!» – воскликнули мы. Улицы вокруг благоухают жизнью, твердая земля отзывается гулким стуком под нашими сапогами… солнце на небесах светит ясным шафрановым светом… и все это фикция, ибо в эту минуту мы дома, в собственной спальне, за тысячу миль оттуда. Что помешает нам уничтожить этот гордый город одним выдохом, если мы захотим?

Это описание напоминает мне о бесчисленных случаях, когда я во сне оглядывалась по сторонам, совершенно обескураженная мыслью, что эта яркая реальность смоделирована у меня голове. Интересно также, что среди первых реакций автора присутствует желание все разрушить. Чувство всевластия, которое дает осознанное сновидение, заманчиво. Но в этих переживаниях есть и что-то детское. У меня остались теплые воспоминания о том, как в детстве я строила из лего замысловатые дома, которые потом с восторгом рушила пластмассовым динозавром. Осознанные сновидения иногда могут вызывать похожие чувства. В конце статьи автор, к моему большому удовольствию, предложил Роберту Макнишу опубликовать его историю в следующем издании «Философии сна» «за ничтожное вознаграждение». Надеюсь, он согласился бы и на упоминание в моей книге.

Термин «осознанный сон», по-видимому, появился в 1913 г. Фредерик ван Эден в своем эссе «Изучение сновидений», написанном для Общества психических исследований, обратился к «поэтической функции» сновидений[122]. Разделив сны на типы, такие как «обычные сны», «патологические сны» и «неправильное пробуждение», он перечислил их причины, частоту и последствия. В этом списке есть и «осознанное сновидение», которое ван Эден описал как «весьма приятное» и «очень полезное, иногда предвещающее».

Далее ван Эден подробно объяснил, что он имел в виду под этим особым типом сновидений. Если сновидения подразумевают некий отрыв от нашего обычного бодрствующего «я», то, как утверждал ван Эден, осознанное сновидение реинтегрирует эти отдельные части нашей жизни. Он описал ощущение двойственной памяти, ощущение бодрствующего разума, обитающего в «сновидящем теле». Один из моментов, непостижимых для меня при осознанных сновидениях, – это чувство присутствия в двух местах одновременно. Как писал ван Эден, «в осознанном сне я вижу голубое небо так же отчетливо, так же ярко, так же осмысленно, как сейчас вижу эту бумагу».

Понятие «сновидящее тело» было расширено до псевдонаучного Сильваном Мульдоном, американским эзотериком XX в., который проявлял живой интерес к идеям астральной проекции. В его книге «Проекция астрального тела» (The Projection of the Astral Body, 1929) зарождающиеся теории осознанных сновидений объединены с идеей о том, что «я» во сне может выходить за пределы тела. О сновидящем теле Мульдон пишет, что оно «есть не более и не менее чем астральное тело в частично сознательном состоянии»[123]. Цель осознанных сновидений, по мнению Мульдона, заключается в попытке вытеснить сновидящее тело из физического.

Еще до появления ключевого труда Лабержа собственные инновационные эксперименты в области осознанных сновидений проводила Мэри Арнольд-Форстер. Кульминацией этой работы стала ее книга «Исследования мира сновидений» (Studies in Dreams), опубликованная в 1921 г. В ней Арнольд-Форстер рассматривает различные аспекты сновидений, критически анализирует идеи Фрейда относительно их толкования и обсуждает военные образы, которые со времен Первой мировой войны все еще появлялись в снах людей. Что же касается осознанных сновидений, то эта женщина опередила свою эпоху: они стали предметом широкой дискуссии лишь несколько десятилетий назад, в последнее время – благодаря фильму Кристофера Нолана «Начало» (2010).

Арнольд-Форстер подвергла глубокому анализу собственные осознанные сновидения, говоря о них как о само собой разумеющемся факте и не пытаясь настаивать, что это происходило на самом деле. Это то, что ей снилось, и это было реальностью для нее. Она писала:

Когда в давние времена горе или ужас во сне становились невыносимыми, в моем спящем сознании мелькала мысль: «Это всего лишь сон; стоит проснуться, и все закончится, все снова будет хорошо». Обладай мы умением осознавать этот факт, как только начинаются дурные сны, мы перестали бы их бояться, ведь в таком случае путь для отступления был бы всегда открыт. Поэтому я попробовала повторять себе эту формулу периодически в течение дня и перед отходом ко сну, каждый раз произнося одни и те же слова: «Помни, это сон. Ты не должна дальше смотреть сон», пока внушение, которое я хотела закрепить в сновидящем сознании, не стало более отчетливым и сильным, чем воздействие любого сна; так что, когда плохой сон начинает меня беспокоить, сразу же автоматически появляется часто повторяемая подсказка: «Ты знаешь, что это сон; ты не должна дальше смотреть сон – тебе нужно проснуться». Когда я только освоила эту уловку, некоторое время я просыпалась сразу же после ее применения; теперь, озвучив формулу, я больше не пробуждаюсь, хотя и могу это сделать, однако первоначальный страшный сон всегда прекращается. Его будто «выключают» и вместо него без перерыва показывают продолжение, но уже лишенное тревожного элемента[124].

На всех этапах своего исследования осознанных сновидений Арнольд-Форстер возвращалась к мысли о том, что это «хитрость, которой можно научиться». Лаберж в своей работе подчеркивал, что частоту и продолжительность осознанных сновидений можно увеличить, и интересно, что предвестником этой идеи стала Арнольд-Форстер. Она не была первой, кто определил, что осознанные сны – это навык, который можно отработать: во многих культурах и религиях, от культуры майя и коренных американцев до древнекитайской, к осознанным сновидениям прибегали в религиозных обрядах инициации. И все же Арнольд-Форстер одной из первых использовала осознанные сновидения по причинам личным, более светским. Она четко указала, для чего нужны осознанные сновидения: чтобы избавиться от кошмаров. Особенно актуально ее заявление, что «в раннем детстве большинство из нас можно легко обучить простым методам управления [снами]». Описанные ею методы – это то, что сейчас называют «тестами на реальность»: не отнимающие много времени действия или фразы, повторяемые в течение дня, которые призваны заставить вас усомниться в реальности происходящего. Если практиковать их достаточно долго, то, как предполагается, во сне вы тоже будете сомневаться в реальности происходящего, и это подтолкнет вас к осознанности. Далее мы это еще обсудим. Арнольд-Форстер выработала привычку периодически, даже в период бодрствования, напоминать себе, что она видит сон и должна проснуться. Эта мантра всплывала в ее памяти во время кошмарного сна и успешно вытаскивала из него. Если бы мы все так делали, говорит Арнольд-Форстер, мы могли бы пресекать плохие сны – и связанные с ними неприятные переживания – еще до того, как они начнутся. Вспоминая, сколько времени у меня ушло на преодоление детского страха темноты после кошмара об инопланетянине, я задаюсь вопросом: восстановилась бы я быстрее, если бы нам больше рассказывали о снах? Умей я погружаться в осознанное сновидение до начала плохих снов, я сделала бы так, чтобы пришельцев сожрал тираннозавр.

Лаберж был заинтересован главным образом в том, чтобы доказать существование осознанных сновидений и использовать их в качестве инструмента для духовных исследований. Сейчас осознанные сновидения начинают рассматривать как форму терапии, что Арнольд-Форстер, наверное, поддержала бы. Исследования проводятся с участием пациентов, страдающих посттравматическим стрессовым расстройством, в частности солдат и ветеранов, чтобы выяснить, как можно избавить их от ночных кошмаров с помощью методов индукции осознанного сна. Суть метода, известного под названием «репетиция мысленных образов» (РМО), заключается в том, что пациенты активно работают со своими ночными кошмарами в течение дня, параллельно применяя технику индукции осознанного сна, которая лучше всего им подходит. Мы еще поговорим об этих методах чуть позже. Вместо того чтобы игнорировать последствия своих регулярно повторяющихся травмирующих снов, пациенты преобразовывают их в текстовый вид, пытаются самостоятельно анализировать и определять признаки обычных сновидений. Иногда участников просят представить иную концовку таких снов: вместо ужасной кульминации в «отредактированных» пациентами снах взрывное устройство извергает зефир или машина за секунду до столкновения с деревом взмывает в воздух.

В исследовании, проведенном в 2016 г. под руководством Герлинде Харб, ученые протестировали метод мысленной репетиции на военнослужащих, страдавших посттравматическим стрессовым расстройством после участия в операциях США на Ближнем Востоке в период с 2001 по 2014 г.[125] Солдаты сообщали о регулярных ночных кошмарах, которые продолжали мучить их и днем. После того как ученые предложили им выработать привычку «редактировать» свои кошмары, выяснилось кое-что интересное. Хотя частота ночных кошмаров не снизилась, бойцы обнаружили, что стали меньше от них страдать, поскольку теперь могли влиять на направление сна и гораздо чаще, чем до испытания, менять его сценарий. Иными словами, репетиция мысленных образов вернула ощущение самоконтроля в тот аспект их жизни, который они раньше, как считалось, не могли контролировать. После исследования Харб метод РМО стали изучать дальше. В 2019 г. британские ученые под руководством Джастина Хэвенса сообщили о программе рескриптинга кошмаров, в которой приняли участие 92 ветерана боевых действий. Одна группа участников прошла обучение методу репетиции мысленных образов, а другой дали рекомендации, касающиеся «гигиены сна» (соблюдение режима сна, ограничение времени просмотра гаджетов перед сном). До начала занятий ночные кошмары участников оценивались по различным шкалам. Через месяц после участия в программе РМО или обучения гигиене сна провели повторную их оценку. В подтверждение данных исследования Харб группа Хэвенса обнаружила клинически значимое снижение тяжести кошмаров у тех, кто проходил терапию методом мысленной репетиции. В группе гигиены сна изменения оказались минимальными. Более того, 76 % участников группы РМО в своих комментариях сообщили, что у них есть идеи, как они будут дальше применять техники рескриптинга[126].

Эти эксперименты интересны тем, что для улучшения состояния пациентов исследователи используют творчество – в частности, литературное. На протяжении всей книги мы рассматривали взаимосвязь между литературой и сном, однако в большинстве случаев это касалось использования письменной речи, для того чтобы попытаться передать не поддающиеся описанию аспекты снов и галлюцинаций. Действительно, как мы видели в последней главе, вредное влияние литературы на наши сны когда-то было предметом дискуссий. Однако в данном случае письменная речь используется для того, чтобы изменить жизнь человека в сновидениях к лучшему, а научившись управлять сюжетами снов, можно улучшить свое здоровье.

* * *

Через пять лет после выхода в свет работы «Осознанное сновидение» Лаберж опубликовал книгу «Исследование мира осознанных сновидений» (Exploring the World of Lucid Dreaming), написанную в соавторстве с Говардом Рейнгольдом, американским критиком, проявляющим особый интерес к цифровым методам коммуникации. Это своего рода практическое пособие, в котором не просто рассказано, каково это – видеть осознанные сны, а даны пошаговые инструкции, которые помогут читателю создать и отработать техники, чтобы научиться этому. Лаберж популяризирует осознанные сновидения как ключ к «поиску своей глубинной сущности» и обогащению жизненного опыта. Современное представление о феномене осознанных сновидений вполне соответствует гламурному образу, созданному Лабержем. Особое значение в культуре в наши дни имеет эффективность: авторы статей в журналах и лидеры мнений в социальных сетях учат нас лучше работать и усерднее учиться, находить дополнительный заработок и рассматривать каждый свободный момент как возможность самосовершенствоваться. В определенной степени популярность осознанных сновидений, похоже, связана с этой потребностью: хорошо бы нам продолжать работать и заниматься самосовершенствованием прямо во сне. Например, в журнале Men’s Fitness за 2013 г. вышла статья под таким заголовком: «Прямо во сне: еще восемь часов на повышение эффективности – или другие цели – с помощью осознанных сновидений». В ней осознанные сны названы «секретным полигоном для оттачивания навыков» и описаны три шага к тому, чтобы вызвать эту парасомнию[127]. Это серьезное заблуждение: возможно, мы и спим восемь часов, только сны нам снятся не всю ночь. Тем не менее статья пытается соблазнить читателя возможностью отдыхать, одновременно продолжая работу над «квартальным отчетом».

Неудивительно, что те, кто сулит раскрыть потенциал сна, чтобы помочь нам достичь этой возвышенной цели – сверхэффективности, имеют огромную интернет-аудиторию. Яркий пример тому – страница «Осознанные сновидения» на мультифоруме Reddit (/r/LucidDreaming). Созданная в 2009 г., по состоянию на сентябрь 2021 г. она насчитывала более 400 000 подписчиков, или «онейронавтов» (один из любимых терминов Стивена Лабержа). Следует отметить, что основой для обсуждения в большинстве веток там становятся труды Лабержа, которого почитают как гуру. Это чем-то похоже на постоянно действующее продолжение книги «Исследование мира осознанных сновидений» с рекомендациями, упражнениями, обсуждением историй и проблем. Участники сообщества делятся успехами и опытом и дают советы, как добиться, чтобы осознанные сновидения стали регулярнее и продолжительнее. Обсуждения всегда интересны, особенно если учесть, что многие участники не имели опыта осознанных сновидений. Именно для них осознанное сновидение становится целью. Остальные участники сообщества дружно советуют им не сдаваться, когда они с негодованием пишут о месяцах или даже годах, проведенных в тщетном ожидании успеха. А впервые увидев осознанное сновидение, они получают десятки поздравлений. Сновидения – настолько субъективные и личные переживания, что создание отдельного публичного пространства об осознанных сновидениях кажется просто невероятным.

Техники индукции занимают центральное место среди тем, обсуждаемых в сообществе осознанных сновидцев. Читая этот сабреддит, вы столкнетесь с множеством аббревиатур и кодовых слов. Одни из них взяты из работ Лабержа, другие придуманы в самом сабреддите. Обсуждение осознанных сновидений пользователи форума ведут фактически на собственном языке. Но некоторые методы индукции все же имеют клиническое применение, и в журналах есть статьи об осознанных сновидениях, когда ученые в своих исследованиях использовали тот или иной метод индукции.

В интернет-дискуссиях часто возникает вопрос: как вы научились погружаться в осознанный сон? Способов несколько, но их объединяет одна особенность: в часы бодрствования вы должны какое-то время сосредоточиваться на том, что произойдет, когда вы заснете.

«Проснись, вернись в постель» (Wake Up, Back to Bed, WBTB) – по-видимому, один из самых популярных методов индукции. Суть его в том, чтобы установить будильник намного раньше того времени, в которое вы обычно встаете, – например, на 3 часа ночи, если вы встаете в 7 утра, – и провести примерно полчаса-час в состоянии бодрствования. Сторонники такого метода вхождения в осознанный сон уточняют, что это должен быть достаточно большой промежуток времени, а не быстрый поход на кухню за перекусом. Нужно встать с постели и заняться чем-то рутинным, например уборкой, одновременно размышляя об осознанных снах и говоря себе, что вы войдете в состояние осознанности, когда вновь заснете. Затем, по истечении времени, вы возвращаетесь в постель. Говорят, что сны, пережитые после этого, очень яркие и гораздо чаще бывают осознанными.

Еще один популярный метод – техника FILD. Эта аббревиатура расшифровывается как Finger Induced Lucid Dream – «Вхождение в осознанный сон с помощью пальцев». Погружаясь в сон, вы кладете руку на матрас. Нужно поочередно поднимать и опускать указательный и средний пальцы, очень легко, так, будто вы касаетесь клавиш ноутбука, но при этом не нажимаете на них. Надеюсь, я понятно объясняю. Вы заснете, сосредоточившись на повторяющихся движениях пальцев, и поймете, что очутились во сне и даже не заметили, как это произошло.

Один из самых распространенных советов, который дают начинающим онейронавтам на /r/LucidDreaming, – проводить в течение дня «проверку реальности». Как мы уже говорили, суть в том, что, подвергая сомнению реальность происходящего не один раз в течение дня, вы и во сне вспомните, что нужно это сделать, – а там реальность будет каким-то образом искажена, и сон станет осознанным. Такой способ обрел популярность благодаря «тотемам» из фильма «Начало», о котором мы еще поговорим. Каждый из персонажей этого фильма носил с собой личный предмет, который хорошо знал – его вес, размер, особенные метки, – и мог понять, что видит сон, если предмет приобретал необычные признаки. Для Кобба, героя Леонардо Ди Каприо, это был волчок, который во сне крутился бесконечно. Если волчок сбавлял обороты и падал, Кобб понимал, что не спит.

В течение дня я не делаю тестов на реальность, разве что когда происходит что-то странное (и хочется сказать «ущипни меня, я сплю»), но считаю, что ими вполне можно воспользоваться для проверки своих подозрений, если кажется, что я вижу сон. Иногда мои сны настолько реалистичны и ярки, что абсолютно невозможно понять, действительно ли я сплю. Я пробовала разные методы с переменным успехом, но лучше всего мне помогает такой тест: во сне я зажимаю нос, смыкаю губы и делаю глубокий вдох. Затем происходит нечто странное: я чувствую, что дышу как обычно, но при этом нос плотно зажат пальцами. По идее, я вообще не должна дышать. Противоестественность этого ощущения приводит меня в чувство, я начинаю с поразительной отчетливостью осознавать, что происходит вокруг, и абсолютно точно знаю, что сплю.

Например, однажды я очнулась во сне, действие которого происходило в спальне, где я заснула. Было утро, за окном переругивалась стайка воробьев, обитающих в живой изгороди, и я в состоянии спокойствия и расслабленности поднялась с кровати. Вдруг ни с того ни с сего у меня возникла мысль, что я сплю. Поддавшись порыву взлететь в манящее чистое небо, я широко распахнула окно и взобралась на деревянный подоконник.

Но затем остановилась и посмотрела вниз. А точно ли это сон? Внизу по траве прыгали птицы. В поле за домом паслись овцы. Все как обычно, кроме ощущения, что это сон. Если я ошибалась, то как минимум сломала бы ногу. Я зажала нос и почувствовала, как легкие расширяются от поступающего воздуха. Я выдохнула. Это определенно был сон. Я прыгнула из окна, и теплый ветерок поднял меня вверх, как перышко.

Считается, что входить в осознанные сновидения можно научиться, если уделять больше внимания разграничению сна и реальности. В дополнение к тому, чтобы периодически подвергать сомнению реальность происходящего в часы бодрствования, привычка записывать сны и размышлять о них в дневное время также может помочь вспоминать их более подробно.

Чем реалистичнее становятся сны в результате такой практики, тем больше мотивов сновидений можно распознать, и это облегчает человеку задачу понять, что он видит сон. Как я уже рассказывала в одной из предыдущих глав, у меня это работает даже слишком хорошо. Бывает, что я делаю записи в дневнике сновидений, а через несколько дней эти сны превращаются в длинные, запутанные саги, чересчур причудливые даже для меня. Но если вы относитесь к тем, кто никогда не может точно вспомнить, что вам приснилось, то стоит попробовать. Даже если вы просто начнете с ощущения или цвета, вскоре это может дать гораздо более реалистичную картину, и тогда вы, возможно, тоже станете видеть осознанные сны.

* * *

В 1956 г. американский философ Норман Малкольм поставил под сомнение способность видеть осознанные сны. «Конечно, – писал он, – человеку может присниться, что он крепко спит, и может присниться, что он знает о том, что крепко спит. О человеке, которому приснилось одно из этих состояний, можно сказать, что “он знал во сне”, что крепко спит. Мои рассуждения доказывают, что знание во сне о том, что вы крепко спите, не равно знанию, что вы крепко спите»[128]. Могу поспорить, он был душой вечеринок!

Когда мы видим сны, у нас происходит быстрое движение глазных яблок (БДГ). На этой стадии сна наши мозговые волны, как показывает МРТ-сканирование, представляют самую базовую форму сознания, которое сосредоточено только на настоящем. Поэтому мы никогда не задумываемся о том, как попали в представленную во сне ситуацию, а погружаемся в самую гущу событий и соглашаемся со своей ролью в них до тех пор, пока не проснемся. Но при осознанном сновидении присутствуют мозговые волны, относящиеся к бодрствующему сознанию. Мы способны думать о вещах, выходящих за рамки того, что непосредственно воспринимаем во сне, размышлять о прошлом и будущем и осознавать, что переживаемое нами в данный момент происходит не наяву.

Иначе говоря, теперь едва ли получится сделать вывод, что кому-то просто приснилось, что он осознает состояние сна. Доказательством служат паттерны мозговой активности: человек, погрузившийся в осознанный сон, вновь обретает бодрствующее сознание, оставаясь при этом в состоянии сна. Однако важно отметить, что здесь есть взаимное наложение. Основные мозговые волны быстрого сна – те, что сужают фокус до настоящего момента, – по-прежнему присутствуют, несмотря на внезапный всплеск бодрствующего сознания. Я определенно это чувствую: в осознанном сне есть ощущение неотложности, как будто у меня нет времени выбирать, что я хочу посмотреть, потому что пассивность обычного сна с каждым мгновением затягивает все сильнее. Я действую импульсивно и обычно стремлюсь побыстрее ощутить восторг от полета, если понимаю, что не могу в достаточной степени управлять сном.

В 2014 г. группа ученых под руководством Урсулы Восс – одного из ведущих нейробиологов, изучающих осознанные сновидения, – опубликовала в журнале Nature Neuroscience статью об исследовании, посвященном появлению бодрствующего сознания в состоянии сна[129]. Ученые выясняли, оказывает ли внешняя стимуляция влияние на мозговые волны, наблюдаемые при обычном сне. Измеряя мозговую активность человека в состоянии осознанного сна, они обнаружили увеличение на 40 Гц частоты низкочастотных гамма-волн – компонента мозговой активности, связанного с уровнем интеллекта, способностью к обучению и памятью. При стимулировании человека в состоянии обычного сна волнами аналогичной частоты на электроэнцефалограмме появлялись признаки осознанного сна. Затем участников исследования будили и просили описать сон – те сообщали об отчетливом повышении уровня осознанности.

Это исследование, наряду с практикой применения осознанных сновидений для избавления от ночных кошмаров, может вскоре создать основу для инновационной терапевтической методики. Кроме того, ученые исследуют возможность использования осознанных сновидений для развития творческих способностей, для обеспечения спортсменам возможности тренироваться даже во сне, а также для избавления от социофобии и страха перед публичными выступлениями.

Принятие иллюзорности сновидений может казаться нам неким непреодолимым препятствием: наши бодрствующее и спящее «я» будто полностью отделены друг от друга. В осознанных снах стена между ними исчезает. Ты словно выныриваешь на поверхность из глубокого бассейна. На смену приглушенному свету, звукам и замедленным движениям внезапно приходит четкое осознание окружающего мира. Это удивительно. Доступ в сон открывается, и все становится возможным.

Точнее, все, в чем присутствует некая логика повествования. Не знаю, так ли это у других людей, которые видят осознанные сны, а я не могу просто заставить предмет появиться или полностью сменить кадр, как в кино. Мне нужно, чтобы это произошло естественным образом. Но мне это нравится: для меня один из любимых моментов в осознанных сновидениях – то, что порой они напоминают игру или сочинение. Возможно, из-за того, что мой предмет – творческое письмо, я обожаю придумывать путь, по которому пойдет сновидение.

Возьмем, к примеру, мой сон, действие в котором происходило на кладбище. Было нисколько не страшно – я помню этот очень яркий и реалистичный сон с голубым небом и зеленой травой, – однако сами по себе кладбища не слишком веселое место. Каким-то образом я поняла, что вижу сон. Порой это происходит спонтанно, пусть и не так часто, как во время тревожных снов. Вокруг никого, а кладбище довольно большое; за то время, пока я добиралась бы до ворот, я бы наверняка проснулась. Просто взять и перенести себя в более интересное место я не могла. Зато могла создать путь к новому месту.

«У меня в заднем кармане ручка», – подумала я и, потянувшись, обнаружила толстый черный фломастер именно в заднем кармане.

С фломастером в руке я подошла к грязно-белой стене большого склепа. Нарисовав дверную ручку, я открыла дверь и попала прямо на балкон огромной библиотеки.

Впрочем, иногда мой спящий мозг противится тому, что я пытаюсь создать. Чтобы в моем сне появился какой-то человек, я среди прочего использую такую уловку: завожу руку за спину и объявляю его имя. Далее я ощущаю крепкое, почти реальное пожатие, за руку вывожу человека вперед и ставлю перед собой. Выглядит это не менее жутко, чем звучит, и не всегда работает так, как нужно мне.

Я могу, например, завести руку за спину и объявить, что прибыла Бетт Дейвис, чтобы в перерывах между затяжками делиться со мной житейской мудростью. А потом почувствую чью-то холодную руку, оглянусь и увижу, что там никого нет.

Так что осознанные сны могут оказаться скользкой штукой, в которой наши самые смелые фантазии сосуществуют с реальностью законов физики. Если мы не способны в совершенстве управлять ими, то могут возникнуть довольно эксцентричные ощущения и ситуации.

* * *

В последние лет десять благодаря интернет-форумам, о которых мы уже говорили, осознанные сновидения стали популярны в массовой культуре. В научно-фантастических романах и фильмах они, дополненные технологическими разработками, то и дело приводят к тяжелым последствиям.

В центре сюжета культового анимационного фильма Сатоси Кона «Паприка» (2006) по одноименному роману Ясутаки Цуцуи – прототип устройства DC Mini, которое крепится к голове спящего, как Bluetooth-гарнитура. Устройство позволяет в реальном времени транслировать сны спящего на компьютер, а если рядом с пользователем DC Mini кто-то спит, они могут проникать в сны друг друга и смотреть их.

Принцип действия DC Mini близок к терапии методом репетиции мысленных образов. Главная героиня, доктор Ацуко Тиба, входит в чужие сны, используя свое альтер-эго – Паприку, чтобы попытаться раскрыть их смысл и успокоить сновидца. Она расспрашивает, что представляют собой те или иные образы, и вместе со сновидцем разбирает сны по ходу их действия. Фильм начинается с того, что Паприка наблюдает за сном полицейского детектива Тосими Конакавы. Как бы сон ни начинался, концовка у него всегда одна: по коридору с красным ковровым покрытием Конакава безуспешно гонится за неизвестным человеком, пока пол у него под ногами не начинает раскачиваться и идти волнами, выталкивая его из сновидения. В снах Конакавы постоянно присутствуют символы кино и кинорежиссуры. Паприка вычленяет эти тропы, задавая вопросы и подталкивая Конакаву к тому, чтобы он вспомнил прошлое и того неизвестного человека. Управляя сном и анализируя его по ходу действия, Конакава вспоминает своего старого друга (оба они были увлечены кино), который снимал короткометражный фильм о двух преследующих друг друга мужчинах. Друг скончался, так и не успев закончить фильм, и загадка повторяющегося сновидения Конакавы в конце концов решена – оно обусловлено затянувшимся, непроработанным горем.

Один из самых любопытных аспектов «Паприки» заключается в том, что в мире сновидений герои будто становятся альтернативной версией самих себя. На свет выходят их бессознательные «я», как положительные, так и отрицательные. Довольно холодная и сдержанная Ацуко превращается в Паприку, жизнерадостную, творческую и темпераментную девушку. Однако в сообразительности Паприки и ее умении быстро принимать решения все же есть черты Ацуко; далее в фильме мы видим, как темперамент Паприки немного проявляется и в Ацуко[130].

Но хотя достоинства осознанного сновидения представлены в фильме весьма заманчиво – тут и успешная терапия Конакавы, и искренняя радость Паприки, перепрыгивающей с ракеты на облако, а затем в тропический лес на билборде, – все же основная повествовательная линия намекает на нечто более мрачное. Поскольку прибор DC Mini – это опытный образец, он несовершенен и открывает доступ в сны людей слишком многим. И когда бесследно исчезают два таких образца, сны и реальность начинают размываться, что влечет за собой весьма опасное стирание границы между сном и бодрствованием.

Четыре года спустя, в 2010 г., на экраны вышел блокбастер Кристофера Нолана «Начало». В нем прослеживается масса параллелей с «Паприкой», однако в фильме «Начало» выдвинута идея использования технологий осознанных сновидений не в терапевтических целях, а для обучения военных и отработки боевых сценариев. По сюжету технологию незаконно присвоила банда аферистов с тем, чтобы совершить психологическое «ограбление», проникнув в сон своей жертвы. Фильм не настолько эксцентричен, как «Паприка», но тем не менее хорошо передает странную физику осознанных сновидений – особенно это касается творческого подхода к решению проблем, необходимого для изменения хода сна. Ничто в «Начале» не появляется как по волшебству: необычные вещи происходят органично, они будто вплетены в последовательность событий. В фильме исследуются слои сновидений, идея о том, что, будучи в состоянии осознанного сна, мы можем снова «заснуть» и видеть сны во сне. Опасность, само собой, заключается в том, что чем глубже мы погружаемся в сон, тем больше отдаляемся от реальности бодрствования. «Начало», как и «Паприка», заставляет задуматься не только о вторжении технологий в наши сны, но и об экзистенциальном кризисе, с которым мы можем столкнуться, если получим слишком большой контроль над сновидениями. Если устройство обеспечит нам погружение в мир собственных фантазий, повлияет ли это на нашу реальную жизнь и то, как мы ее будем проживать?

Без сомнений, в настоящее время осознанные сновидения оказываются в центре внимания, когда речь идет о развитии нашего понимания сна. Оба этих фильма предупреждают: главное, чтобы технологии не разрушили границу между реальностью и сновидениями.

* * *

Помимо исследований терапевтического потенциала осознанных сновидений, проводились эксперименты с целью выяснить, как этот феномен может повысить творческие способности человека и улучшить результаты его деятельности. Например, за последнее время было опубликовано множество статей на тему развития двигательных навыков спортсменов при помощи осознанных сновидений. Как мы уже говорили, в состоянии сна мозг продолжает вырабатывать сигналы движения, которые соответствуют тому, что мы делаем в сновидении, хотя они и подавляются параличом, сопровождающим фазу быстрого сна. Если помнить об этом, осознанный сон даст дополнительные возможности для тренировок и обеспечит почти такие же физиологические преимущества, как тренировки в состоянии бодрствования.

В 2017 г. группа ученых из Гейдельбергского университета в Германии опубликовала статью о пилотном исследовании в этой области[131]. В эксперименте под руководством Мелани Шедлих изучалась возможность повысить с помощью осознанных сновидений результативность у обучающихся игре в дартс. Была приглашена группа людей, часто (то есть более одного раза в месяц) видящих осознанные сны. Их попросили продемонстрировать навыки метания дротиков недоминирующей рукой. Такой же тест прошла контрольная группа, состоявшая из тех, кто не имел опыта осознанных сновидений. Затем группу осознанных сновидцев просили во сне повернуть сюжет так, чтобы они могли продолжить свои упражнения. После пробуждения навыки метания дротиков были вновь проверены.

Результаты впечатляют. Некоторые из осознанных сновидцев сообщили, что во сне они «отвлекались» – то бросали карандаши, а не дротики, то недостаточно контролировали предметы или события, – и не показали улучшений в утреннем тесте. Однако наиболее опытные из них, те, кто сохранял хороший контроль над ситуацией и сумел провести некоторое время за приближенным к реальному метанием дротиков, в среднем продемонстрировали улучшение результатов на 18 %. Это был первый эксперимент такого типа, но, возможно, мы увидим дальнейшие исследования, посвященные поддающемуся оценке влиянию осознанных сновидений на двигательные навыки.

Еще одно исследование Шедлих и ее соавтор Даниэль Эрлахер посвятили изучению воспринимаемых преимуществ осознанных сновидений для спортсменов: поскольку спортивные успехи во многом зависят от мотивации и настроя, такие преимущества не менее важны. Шестнадцати спортсменам предложили рассказать, как они используют осознанные сновидения для улучшения своих результатов в различных видах спорта – от работы с мячом до скоростного спуска на лыжах. Одиннадцать из них заявили, что пользуются осознанными сновидениями, чтобы улучшить свои физические показатели – занимаются спортом во сне или готовятся к крупным соревнованиям. Для этих спортсменов осознанные сновидения играли положительную, важную и дополняющую роль в повышении эффективности тренировок. Двое участников рассказали, что научились приемам тхэквондо и дзюдо быстрее обычного, потому что продолжали тренироваться в осознанных снах. Еще один участник, управляя сновидением, вызывал в него своего друга, чтобы тот подбадривал его, придавая уверенности перед важными соревнованиями по боевым единоборствам[132]. Хотя для оценки влияния осознанных сновидений на эффективность работы необходимы дополнительные исследования, эта статья все же дает основания полагать, что их вклад в уверенность, хорошее самочувствие и достижения сновидца трудно переоценить.

Ученые также изучают связь между осознанными сновидениями и видеоиграми. Как мы уже убедились, осознанные сновидения дают множество преимуществ: у человека реже возникают ночные кошмары, либо они меньше его беспокоят, он получает творческое вдохновение и улучшает свои двигательные навыки. В настоящее время исследователи пытаются понять, как именно и почему возникают осознанные сны, найти способы, с помощью которых их можно усилить, вызвать или научить людей погружаться в них. Особое место во многих из этих исследований занимают компьютерные игры. Например, в 2019 г. группа под руководством Марка Сестира провела исследование с целью выяснить, повышается ли вероятность погружения в осознанный сон, если человек часто играет в видеоигры[133]. Ученые опросили 291 студента колледжа, пытаясь не только обнаружить связь между осознанными сновидениями и увлечением видеоиграми, но и определить, существует ли зависимость между частотой таких сновидений и жанром видеоигр.

Оказалось, что участники, игравшие хотя бы раз в неделю, погружались в управляемые и осознанные сны чаще, нежели те, кто играл не так регулярно, но довольно специфическим и интересным образом. Команда Сестира обнаружила, что участникам, которые играли чаще, во сне являлась видеоигра; в таких снах возникали идеи, как играть и как управлять игрой, а следовательно, идеи осознанности. Геймеры не обязательно спонтанно входили в состояние осознанности во всех своих снах; лишь когда им снилась игра, этот опыт ассоциировался у них с возможностью выбирать собственный путь.

Еще одним открытием стало то, что вероятность увидеть во сне содержание игры повышали компьютерные игры с более захватывающими образами и сюжетами, например экшн-игры от первого лица или игры, требующие дополнительной физической активности, помимо скольжения пальцев по контроллеру, а не головоломки или двухмерные платформеры. То есть чем больше изображение на экране напоминало реалистичную картину мира, тем выше была вероятность, что игроку приснится об этом сон, который затем станет осознанным.

* * *

Все, о чем мы говорили в этой главе, объединяет одна четкая, всеобъемлющая мысль: здесь явно присутствует невероятный потенциал. Оказывается, осознанные сны могут предложить очень многое: активизировать творческое мышление, стать формой терапии и способом тренировки мелкой моторики. Исследователи еще выясняют, есть ли у осознанных снов побочные эффекты, но пока на это ничто не указывает. В докладе, опубликованном в 2021 г. литовцем Тадасом Стумбрисом из Вильнюсского университета, рассказывается об эксперименте по оценке возможных негативных последствий осознанных снов. Было опрошено 489 человек, регулярно видящих осознанные сновидения, с целью выяснить, как это повлияло на качество их сна, ощущения диссоциации и общее психическое состояние. Лишь 10 % опрошенных отнесли осознанные сновидения к негативным переживаниям, в целом же участники отмечали, что наутро после осознанного сна чувствуют себя более здоровыми и отдохнувшими[134].

Эти поразительные результаты демонстрируют потенциал осознанного сна для развития творческих способностей человека, оттачивания двигательных навыков и улучшения общего состояния. Меня вдохновляют истории и эксперименты, подтверждающие пользу этой парасомнии, и хочется приложить больше усилий, чтобы научиться искусству управления снами. Именно этим, похоже, и занимаются современные исследователи: ищут способы усовершенствовать техники вхождения в осознанный сон и повысить его устойчивость, создают заранее определенные сценарии и разрабатывают технологии, позволяющие обучать этому недостаточно используемому виду сна и оценивать его.

Однако в области осознанных сновидений предстоит еще очень много работы, ряд проектов только стартует. Другие же нарушения сна изучаются на предмет поиска новых причин, последствий и методов лечения. С учетом того что пандемия COVID-19 отрицательно сказалась на сне и сновидениях людей, проводятся новые исследования, цель которых – еще глубже понять, что происходит с нами ночью.

Заключение

В этой книге мы обращались к прошлым представлениям о парасомниях и анализировали современное их понимание. Иногда мы были свидетелями выдающихся достижений в их лечении и описании, а в ряде случаев обнаруживали, что все еще блуждаем в потемках. Мы видели, как рассказы о расстройствах сна неправильно истолковываются и приводят к стигматизации, как они увековечивают моменты истории, ложатся в основу увлекательных киносценариев и книг, как их используют в терапевтической практике. Но изменятся ли наши отношения со сном в будущем? Поскольку мы все больше узнаём о работе мозга в состоянии сна, интересно было бы поразмышлять о возможном влиянии технологий на то, как мы переживаем и описываем наши парасомнии.

Например, игровая индустрия становится все более тесно связана с наукой о сне. Как мы видели в последней главе, современные компьютерные игры обеспечивают настолько высокую степень погружения, особенно с распространением гарнитур виртуальной реальности, что игра может ощущаться как осознанное сновидение. А осознанные сновидения, в свою очередь, напоминают игру. Эта усиливающаяся связь между играми и сновидениями в будущем может сыграть решающую роль в представлениях о сне. К примеру, видеоигры могли бы способствовать развитию методов лечения некоторых нарушений сна и состояний, влияющих на сон, таких как ПТСР и депрессия. Патрик Макнамара и его команда занимаются этим с 2018 г.[135] Предыдущие исследования показали, что геймеры, отдающие предпочтение жестоким видеоиграм на военную тематику, видят кошмарные сны намного реже, чем население в целом. Как мы видели, терапия методом репетиции мысленных образов, одна из основных форм лечения тревожного сна, еще находится на стадии разработки. При этом пациентов порой подталкивают к тому, чтобы противостоять своей травме или страхам. У метода РМО есть нечто общее с компьютерными играми: в них присутствует элемент контроля. Но вам придется проходить уровень заново, если вы проиграли, менять тактику и совершенствоваться до тех пор, пока не удастся преодолеть препятствие. С учетом этого можно ли совместить общую идею метода РМО с расслабленным эскапизмом видеоигр?

Задавшись этим вопросом, команда Макнамары создала игру под названием ReScript, работающую с гарнитурой виртуальной реальности. Участникам показывали изображения того, что обычно представляет угрозу, и просили изменить в них элементы, вызывающие страх. На экране гарнитуры появлялась тревожная картинка – череп, темный лес, человек с ножом, – и с помощью элементов управления, активируемых движениями рук, нужно было менять изображение, чтобы оно стало менее пугающим. Участники могли закрасить все, что им не нравится, превратить образ на картинке в нечто забавное, изменить его размер или вообще удалить. Исследователи приводят пример, как один из участников, увидев акулу, изменил ее так, что она стала похожа на улыбающееся лицо. Здесь важно, что люди контролировали, как они воспринимают образ и как реагируют на него.

Это экспериментальное исследование охватило всего 19 человек, но Макнамара с коллегами сделали выводы о значительном снижении общей тревожности, вызванной кошмарами. Кошмарные сновидения у участников становились менее мучительными и, что, наверное, еще важнее, случались реже. По завершении восьми сеансов программы психологический стресс от ночных кошмаров оказался в среднем на 44 % ниже, чем в начале исследования. Кроме того, ученые обнаружили, что испытуемые стали иначе описывать сны. По мере продвижения программы в отчетах о снах уменьшалось количество слов, связанных с тревогой, и увеличивалось число глаголов – это свидетельствует о том, что у людей усиливалось ощущение контроля над ситуацией. И такой результат был достигнут без непосредственного участия испытуемых в травмирующих или неприятных событиях, изначально вызывавших у них кошмары. Команда ReScript продолжает развивать свою программу и в ближайшем будущем намерена провести дополнительные исследования.

Таким образом, технологии могут пойти на пользу нашим сновидениям, сделать их более спокойными, давая нам возможность чуть активнее управлять тем, что мы видим и делаем во сне. Но нет ли риска, что технологии слишком глубоко проникнут в нашу ночную жизнь? В 2013 г. группа нейробиологов из Японии опубликовала результаты эксперимента по «декодированию» сновидений[136]. Команда под руководством Т. Хорикавы сосредоточилась на гипнагогических образах – вспышках сцен и картин, наблюдаемых на ранней стадии сна: когда участники испытывали это явление, их будили, а затем в данных фМРТ, соответствующих этой стадии сна, выделяли определенные паттерны, опираясь на образы, описанные испытуемым в момент пробуждения. Например, если испытуемый говорил, что сначала увидел автомобиль, ученые выделяли в данных соответствующий паттерн и обозначали его как «автомобиль». Повторяя этот процесс, команда создала банк образов и соответствующих им паттернов мозговой активности под названием WordNet. Таким образом, основываясь на ранее записанных паттернах, ученые получили возможность определять, что снится участникам исследования. В среднем точность декодирования, по их словам, составила 60 %. В статье говорится: «Наши результаты в целом свидетельствуют о том, что определенное содержание визуального опыта во время сна представлено паттернами активности зрительной коры мозга, общими со стимулирующей составляющей, и может быть считано с их помощью». У этого открытия есть ограничения: у каждого из испытуемых паттерны были уникальны, поэтому данные об «автомобиле» оказались разными для каждого сновидца, а банк WordNet составлен исходя из допущения, что испытуемые точно описывали увиденное. Это не совсем то проникновение в сны, что мы видели в фильмах «Начало» и «Паприка», но можно предположить, что в будущем исследования сна будут включать количественную оценку субъективного опыта парасомний. Как мы видели на протяжении всей этой книги, разговаривая о снах, мы получаем множество преимуществ – социальных, культурных и связанных с нашим самочувствием. Как изменится наше отношение к сну, если содержание наших сновидений, ночных кошмаров и галлюцинаций можно будет прочитать по графику, без прикрас и изменений? А людям, которые обычно не помнят своих снов, не покажется ли посягательством на личную жизнь идея описать их сновидения с помощью компьютера и группы ученых?

Этот вопрос напоминает один из научно-фантастических романов Урсулы Ле Гуин «Резец небесный»[137] (1971), в котором главный герой, человек по имени Орр, наделен даром менять реальность в соответствии со своими снами[138]. Он не может контролировать эту свою таинственную силу, но обнаруживает, что ею стремится завладеть тот, кому он доверился, – психиатр Уильям Хабер. Орр обращается к Хаберу за помощью в избавлении от тревожных снов, и вскоре Хабер узнаёт, насколько велик дар его пациента. Психиатр приступает к «лечению» Орра: под гипнозом внушает ему сон, благоприятствующий карьере и преуспеванию Хабера. Однако Ле Гуин подчеркивает в книге неуправляемую природу снов, и вскоре дар главного героя приводит к хаосу. Он ненароком уничтожает целые народы и предлагает пришельцам со звезды Альдебаран захватить мир. Это необычный короткий роман, но в нем присутствует тревога о том, что может произойти, если психиатрия слишком глубоко проникнет в наши сны.

Сон – это не только то, сколько вы спите, сколько времени вам требуется, чтобы заснуть, и храпите вы или нет. Сны – это истории из жизни. Это монстры и привидения, желания, агрессия, травмы и тревоги, здоровье, творчество и внутреннее состояние. В процессе работы над этой книгой я обнаружила, что люди с удовольствием делятся своими историями о параличе сна или галлюцинациях. В конце разговора мы с моими собеседниками чувствовали себя менее ненормальными и менее одинокими в своих переживаниях. Важность разговоров о сне – ключевая тема исследования, проведенного в рамках проекта DreamsID Университета Суонси и лондонского университета Голдсмит. В этом проекте под руководством Марка Блэгроува и Джулии Локхарт изучался вопрос, как разговоры о снах и их отображение в искусстве способствуют развитию эмпатии. В статье, опубликованной в 2021 г., приводились результаты исследования, в котором приняли участие 26 пар участников; в каждой паре «рассказывающий» описывал свой сон «обсуждающему». Ученые обнаружили, что, выслушав своего партнера, «обсуждающие» в среднем демонстрировали значительный рост эмпатии. При этом одним из ключевых моментов было то, что «обсуждающим» предлагалось представить и описать свои чувства, если бы они сами пережили этот сон, после чего «обсуждающий» рассказывал свою версию сна партнеру[139]. Команда DreamsID призывает нас не выслушивать пассивно чужие сны из вежливости, а глубже вникать в истории, которые нам рассказывают. В этом случае мы, возможно, поймем, что в наших собственных необычных снах ничего необычного нет.

В ближайшем будущем нам следовало бы изменить подход к тому, как мы описываем наш сон: на светский вопрос о том, хорошо ли вы спали, не просто называть количество часов, проведенных в бессознательном состоянии. В разговорах о снах следует затрагивать и их странности. Конечно, важно говорить о бессоннице, но не менее важны и паралич сна, и осознанные сны, и галлюцинации. Наши маленькие потрясения или серьезные травмы могут вернуться через лазейку, открытую для них сном, поэтому пренебрежение к этой части себя может означать, что мы никогда по-настоящему не справимся с тем, о чем предупреждают нас наши сны. Более ясно, чем мы порой сами готовы признаться себе, они демонстрируют нам наши эмоциональные реакции и душевные раны. Парасомнии могут быть результатом травмы, но они же в состоянии помочь нам ее преодолеть. Демоны сна так много рассказывают нам о нас самих, что, возможно, пришло время к ним прислушаться.

Благодарности

Выражаю сердечную благодарность моим родным: семействам Вернон, Гартуэйтс, Дойль и Рид. Спасибо за вашу бесконечную доброту и терпение! Маме – за то, что возвращала меня в постель, когда я отправлялась бродить по дому. Детскому барьеру – за то, что я ни разу не упала с лестницы. Альфреду – за то, что охранял мой покой по ночам.

Спасибо Дональду Винчестеру и всему литературному агентству Watson, Little за то, что тепло меня приняли и с воодушевлением отнеслись к книге, а также моему редактору Кире и всем сотрудникам Icon Books. Надеюсь, из-за меня у вас не прибавилось ночных кошмаров.

Мои коллеги и студенты из Университета Аберистуита – потрясающая компания. Я благодарна за советы, знания и поддержку, которыми вы щедро делились со мной, пока я писала эту книгу. Отдельно хочу поблагодарить Жаклин за то, что всегда была спокойна и помогала мне понять, что мир не так уж и страшен. Также благодарю за поддержку друзей со всего мира, из прошлого и настоящего: Люси, Алекса, Вики, Милли, Робин, Кэсси, Кэт и Дэйва, Тиффани, Джереми и Джилл.

Эта книга также посвящается всем, кто когда-либо рассказывал мне о своих странных снах. Пусть они снятся вам и дальше.

Об авторе

Доктор Элис Вернон преподает литературное мастерство в Университете Аберистуита (Великобритания). В центре внимания ее исследований – репрезентация сна в науке и культуре.

Библиография

ABC 11 Eyewitness News, ‘Joseph Mitchell found not guilty in “sleepwalking” murder trial’, 12 March 2015, https://abc11.com/joseph-mitchell-blake-attempted-murder-jury/553824/

Adams, Allen J., ‘Remarkable Case of Somnambulism’, Chicago Medical Journal, Vol. 26, 1869, 650–55.

Adler, Shelley, Sleep Paralysis: Night-mares, Nocebos, and the Mind-Body Connection (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2011).

American Society for Psychical Research, ‘Notes of a Sitting with Planchette’, Journal of the American Society for Psychical Research, Vol. 2 (11), 1908, 627–40.

Arnold-Forster, Mary, Studies in Dreams (London: George Allen & Unwin Ltd, 1921).

Bassetti, Claudio, Silvano Vella, Filippo Donati, Peter Wielepp, Bruno Weder, ‘SPECT during sleepwalking’, The Lancet, 356, 2000, 484–5.

Beaumont, John, An Historical, Physiological and Theological Treatise of Spirits, Apparitions, Witchcrafts and Other Magical Practices (London: D. Browne, 1705).

Belden, L.W., An Account of Jane C. Rider, the Springfield Somnambulist (Springfield, CT: G. and C. Merriam, 1834).

Bjorvatn, Bjørn, Janne Grønli, Ståle Pallesen, ‘Prevalence of different parasomnias in the general population’, Sleep Medicine, 11, 2010, 1031–34.

Blagrove, Mark, Sioned Hale, Julia Lockheart, Michelle Carr, Alex Jones, Katja Valli, ‘Testing the Empathy Theory of Dreaming: The Relationships Between Dream Sharing and Trait and State Empathy’, Frontiers in Psychology, Vol. 10, 2019, 1–13.

Bond, John, An Essay on the Incubus, or Night-mare (London: D. Wilson and T. Durham, 1753).

Brierre de Boismont, Alexandre, On Hallucinations: A History and Explanation, or, Apparitions, Visions, Dreams, Ecstasy, Magnetism and Somnambulism, trans. by Robert T. Hulme (London: Henry Renshaw, 1859).

Brontë, Charlotte, Jane Eyre (London: Wordsworth Editions, 1999).

Bulwer Lytton, Edward, ‘The Haunted and the Haunters: or, The House and the Brain’, The Penguin Book of Ghost Stories (London: Penguin, 2010), 39–66.

Christie, Agatha, An Autobiography (London: HarperCollins, 2010 [1977]).

Crowe, Catherine, The Night Side of Nature, or, Ghosts and Ghost Seers (London: George Routledge and Sons, 1866).

Dalí, Salvador, ‘Dream Caused by the Flight of a Bee Around a Pomegranate a Second Before Awakening’, 1944, Thyssen-Bornemisza Museum.

Davies, Owen, ‘The Nightmare Experience, Sleep Paralysis and Witchcraft Accusations’, Folklore, 114(2), 2003, 181–203.

Dickens, Charles, A Christmas Carol (London: Macmillan & Co. Ltd, 1922).

van Eeden, Frederick, ‘A Study of Dreams’, Proceedings of the Society for Psychical Research, Vol. 26 (Glasgow: Robert Maclehose & Company Ltd, 1913), 431–61.

Ferriar, John, An Essay Towards a Theory of Apparitions (London: Cadell and Davies, 1813).

Freud, Sigmund, The Interpretation of Dreams (Ware: Wordsworth Editions Ltd, 1997).

Freud, Sigmund, Beyond the Pleasure Principle, Second Edition (London: The Hogarth Press, 1942).

Gray, Robert, The Theory of Dreams, Vol. 1 (London: F.C. and J. Rivington, 1808).

Le Guin, Ursula, The Lathe of Heaven (London: Gollancz, 2001).

Gurney, Edmund, F.W.H. Myers, Frank Podmore, Phantasms of the Living Vol. 1 (London: Trübner and Co., 1886).

Hammond, William A., MD, Sleep and its Derangements (Philadelphia: J. B. Lippincott & Co., 1869).

Harb, Gerlinde C., Janeese A. Brownlow and Richard J. Ross, ‘Posttraumatic Nightmares and Imagery Rehearsal: The Possible Role of Lucid Dreaming’, Dreaming, 26:3 (2016), 238–49.

Hardy, Thomas, Tess of the D’Urbervilles (London: Penguin Classics, 2003).

Harris, William V., Dreams and Experience in Classical Antiquity (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009).

Havens, Justin, Jamie Hacker Hughes, Fiona McMaster, and Roger Kingerlee, ‘Planned Dream Interventions: A Pragmatic Randomized Control Trial to Evaluate a Psychological Treatment for Traumatic Nightmares in UK Military Veterans’, Military Behavioral Health, Vol. 7(4), 2019, 401–13.

Hearn, Lafcadio, ‘Yuki-Onna’, Oriental Ghost Stories (Ware: Wordsworth Editions Ltd, 2007), 79–84.

Hearn, Lafcadio, ‘Nightmare-Touch’, Shadowings (London: Kegan Paul, Trench, Trübner & Co. Ltd, 1905), 235–48.

Hitchcock, Alfred (dir.), Spellbound (Selznick International Pictures, 1945).

Horikawa, T., M. Tamaki, Y. Miyawaki, Y. Kamitani, ‘Neural Decoding of Visual Imagery During Sleep’, Science, 340: 6132, 2013, 639–42.

Hunter, Elizabeth, ‘The Noctambuli: tales of sleepwalkers and secrets of the body in seventeenth-century England’, The Seventeenth Century, 37(1), 2022, 99–124.

Jackson, Shirley, ‘The Tooth’, The Lottery and Other Stories (London: Penguin Classics, 2009), 265–86.

James, M.R., ‘Oh, Whistle, and I’ll Come to You, My Lad’, The Penguin Book of Ghost Stories (London: Penguin, 2010), 261–80.

The Journal of the Anthropological Institute of Great Britain and Ireland, Vol. 18 (London: Trübner & Co., 1888), 135–7.

Kon, Satoshi (dir.), Paprika (Sony Pictures Entertainment Japan, 2006).

LaBerge, Stephen and Howard Rheingold, Exploring the World of Lucid Dreaming (New York: Ballantine Books, 1990).

Langston Parker, S.W., On the Effects of Certain Mental and Bodily States Upon the Imagination (Birmingham: Josiah Allen, 1876).

Lask, Bryan, ‘Novel and non-toxic treatment for night terrors’, BMJ: British Medical Journal, Vol. 297 (6648), 1988, 592.

Lewis-Hanna, Lourence L., Michael D. Hunter, Tom F. D. Farrow, Iain D. Wilkinson, Peter W. R. Woodruff, ‘Enhanced cortical effects of auditory stimulation and auditory attention in healthy individuals prone to auditory hallucinations during partial wakefulness’, NeuroImage, 57, 2011, 1154–61.

LondonDeejay, Tripadvisor, July 2009, https://www.tripadvisor.co.uk/Hotel_Review-g528825-d573931-Reviews-The_Wellington_Hotel-Boscastle_Cornwall_England.html (accessed 19 May 2021).

MacCurdy, John T., War Neuroses (Utica, NY: State Hospitals Press, 1918).

MacKay, Cassidy and Teresa L. DeCicco, ‘Pandemic Dreaming: The Effect of COVID-19 on Dream Imagery, a Pilot Study’, Dreaming, 13(3), 2020, 222–34.

MacLehose, William F., ‘Captivating thoughts: nocturnal pollution, imagination and the sleeping mind in the twelfth and thirteenth centuries’, Journal of Medieval History, 2020, 46:1, 98–131.

Malcolm, Norman, ‘Dreaming and Skepticism’ (originally published in Philosophical Review, 1956), Philosophical Essays on Dreaming, ed. By Charles E. M. Dunlop (Ithaca; London: Cornell University Press, 1977), 103–26.

de Manacéïne, Marie, Sleep: Its Physiology, Pathology, Hygiene, and Psychology (London: Walter Scott, Ltd, 1897).

Mass Observation Online, Bad Dreams and Nightmares, http://www.massobservation.amdigital.co.uk/Documents/Details/FileReport-A20 (accessed 9 July 2021).

Mass Observation Online, DREAMS, http://www.massobservation.amdigital.co.uk/Documents/Details/FileReport-3096 (accessed 22 September 2021).

McNally, Richard J. and Susan A. Clancy, ‘Sleep Paralysis, Sexual Abuse, and Space Alien Abduction’, Transcultural Psychiatry, 2005, 42(1), 113–22.

McNamara, Patrick, Kendra Holt Moore, Yiannis Papelis, Saikou Diallo, Welsey J. Wildman, ‘Virtual Reality-Enabled Treatment of Nightmares’, Dreaming, 28(3), 2018, 205–24.

Mendez, Mario F., ‘Pavor nocturnus from a brainstem glioma’, Journal of Neurology, Neurosurgery and Psychiatry, 1992, 860.

Morris, Steven, ‘Devoted husband who strangled wife in his sleep walks free from court’, The Guardian, 20 November 2009, https://www.theguardian.com/uk/2009/nov/20/brian-thomas-dream-strangler-tragedy

Muldoon, Sylvan J., The Projection of the Astral Body (New York: Samuel Wiser, 1973 [1929]).

Muris, Peter, Harald Merckelbach, Thomas H. Ollendick, Neville J. King, Nicole Bogie, ‘Children’s nighttime fears: parent-child ratings of frequency, content, origins, coping behaviors and severity’, Behavior Research and Therapy, 2001, 39, 13–28.

Murzyn, Eva, ‘Do we only dream in colour? A comparison of reported dream colour in younger and older adults with different experience of black and white media’, Consciousness and Cognition, 17, 2008, 1228–37.

Myers, F.W.H., ‘The Subliminal Consciousness’, Proceedings of the Society for Psychical Research, Vol. 7 (London: Kegan Paul, Trench, Trübner & Co. Ltd, 1892), 298–355.

Myers, F.W.H., Human Personality and its Survival of Bodily Death, Vol 1. (London: Longman, Green, and Co., 1920 [1903]).

Ohayon, Maurice M., ‘Prevalence of hallucinations and their pathological associations in the general public’, Psychiatry Research, 97, 2000, 153–64.

Old Bailey Proceedings Online (www.oldbaileyonline.org, version 8.0, 8 September 2021), June 1853, trial of SARAH MINCHIN (t18530613–725).

Old Bailey Proceedings Online (www.oldbaileyonline.org, version 8.0, 8 September 2021), September 1876, trial of ELIZABETH CARR (t18760918–413).

Oluwole, O.S.A., ‘Lifetime prevalence and incidence of parasomnias in a population of young adult Nigerians’, Journal of Neurology, 257, 2010, 1141–47.

Peters, Ellis, The Devil’s Novice (London: Sphere, 2011 [1983]).

Proceedings of the Society for Psychical Research, Vol. 10 (London: Kegan Paul, Trench, Trübner and Co. Ltd, 1894).

Sacks, Oliver, Hallucinations (London: Pan Macmillan, 2013).

Schädlich, Melanie, Daniel Erlacher and Michael Schredl, ‘Improvement of darts performance following lucid dream practice depends on the number of distractions while rehearsing within the dream – a sleep laboratory pilot study’, Journal of Sports Sciences, 2017, 35(23), 2365–72.

Schädlich, Melanie and Daniel Erlacher, ‘Practicing sports in lucid dreams – characteristics, effects, implications’, Current Issues in Sport Science, 3, 2018, 1–14.

Schenck, Carlos H., Scott R. Bundlie, Milton G. Ettinger, Mark W. Mahowald, ‘Chronic Behavioral Disorders of Human REM Sleep: A New Category of Parasomnia’, Sleep, 9(2), 1986, 293–308.

Schmitt, Jean-Claude, ‘The Liminality and Centrality of Dreams in the Medieval West’, Dream Cultures: Explorations in the Comparative History of Dreaming, ed. by David Shulman and Guy G. Stroumsa (New York; Oxford: Oxford University Press), 274–87.

Schredl, Michael and Daniel Erlacher, ‘Frequency of Lucid Dreaming in a Representative German Sample’, Perceptual and Motor Skills, 2011, 112(1), 104–08.

Scot, Reginald, The Discoverie of Witchcraft (London: Elliot Stock, 1886 [1584]).

Sestir, Marc, Ming Tai, Jennifer Peszka, ‘Relationships Between Video Game Play Factors and Frequency of Lucid and Control Dreaming Experiences’, Dreaming, 29(2), 2019, 127–43.

Shakespeare, William, Macbeth, Act 2 Scene 2, L. 34 (New York: W. W. Norton & Company, Inc., 2008), 2569–2632.

Sharpless, Brian A., Jacques P. Barber, ‘Lifetime prevalence rates of sleep paralysis: A systematic review’, Sleep Medicine Reviews, 15, 2011, 311–15.

Starkey, Marian L., The Devil in Massachusetts (New York: Anchor Books, 1969 [1949]).

Stevenson, Robert Louis, ‘A Chapter on Dreams’, Across the Plains (London: Chatto & Windus, 1892).

Stevenson, Robert Louis, ‘The Strange Case of Dr Jekyll and Mr Hyde’, The Strange Case of Dr Jekyll and Mr Hyde and Other Tales of Terror (London: Penguin, 2002), 2–70.

Stumbrys, Tadas, ‘Dispelling the Shadows of the Lucid Night: An Exploration of Potential Adverse Effects of Lucid Dreaming’, Psychology of Consciousness: Theory, Research, and Practice, 2021, 1–12.

The Illustrated Police News, ‘A Pretty Somnambulist’, 21:534 (Boston, MA: Illustrated Police News Publishing Company, 1877).

Tiraboschi, Pietro, S. Jann, G. Didator, L. Nobili, P. Proserpio, ‘Absence of rapid eye movement sleep with hypnopompic visual hallucinations: A possible harbinger of dementia with Lewy bodies?’, Sleep Medicine, 14, 2013, 377–79.

Tuccillo, Dylan, Jared Zeizel and Thomas Peisel, ‘In your dreams: pick up eight more hours of productivity – or something else – through lucid dreaming’, Men’s Fitness, 29(10), 2013.

Virginia Library, ‘Testimony of Richard Coman v. Bridget Bishop’, SWP No. 13–13, http://salem.lib.virginia.edu/n13.html#n13.13 (accessed 19 May 2021)

Voss, Ursula, Romain Holzmann, Allan Hobson, Walter Paulus, Judith Koppehele-Gossel, Ansgar Klimke and Michael A. Nitsche, ‘Induction of self awareness in dreams through frontal low current stimulation of gamma activity’, Nature Neuroscience, 17: 6 (2014), 810–14.

Waite, Felicity, Elissa Myers, Allison G. Harvey, Colin A. Espie, Helen Startup, Bryony Sheaves and Daniel Freeman, ‘Treating Sleep Problems in Patients with Schizophrenia’, Behavioural and Cognitive Psychotherapy, 44, 2016, 273–87.

Waters, Flavie, Jan Dirk Blom, Thien Thanh Dang-Vu, Allan J. Cheyne, Ben Alderson-Day, Peter Woodruff, and Daniel Collerton, ‘What Is the Link Between Hallucinations, Dreams, and Hypnagogic-Hypnopompic Experiences?’, Schizophrenia Bulletin, 42(5), 2016, 1098–1109.

Notes

1

Bjørn Bjorvatn, Janne Grønli, Stale Pallesen, ‘Prevalence of different parasomnias in the general population’, Sleep Medicine, 11, 2010, 1031–34.

2

O.S.A. Oluwole, ‘Lifetime prevalence and incidence of parasomnias in a population of young adult Nigerians’, Journal of Neurology, 257, 2010, 1141–47.

3

Jean-Claude Schmitt, ‘The Liminality and Centrality of Dreams in the Medieval West’, Dream Cultures: Explorations in the Comparative History of Dreaming, ed. David Shulman and Guy G. Stroumsa, (New York; Oxford: Oxford University Press), 274–87, p. 278.

4

William V. Harris, Dreams and Experience in Classical Antiquity (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009).

5

Reginald Scot, The Discoverie of Witchcraft (London: Elliot Stock, 1886 [1584]), p. 68.

6

Bram Stoker, Dracula (London: Penguin Classics, 2003 [1897]), p. 275.

7

Edward Bulwer Lytton, ‘The Haunted and the Haunters: or, The House and the Brain’, The Penguin Book of Ghost Stories (London: Penguin, 2010), 39–66, p. 52.

8

M.R. James, ‘Oh, Whistle, and I’ll Come to You, My Lad’, The Penguin Book of Ghost Stories (London: Penguin, 2010), 261–80, p. 279.

9

J. Adams Allen, ‘Remarkable Case of Somnambulism’, Chicago Medical Journal, Vol. 26, 1869, 650–55.

10

Олд-Бейли – традиционное название центрального уголовного суда Великобритании. Олд-Бейли разбирает уголовные дела по тяжким и другим преступлениям, вызвавшим широкий общественный резонанс. – Здесь и далее примечания редактора, если не указано иное.

11

Old Bailey Proceedings Online (www.oldbaileyonline.org, version 8.0, 8 September 2021), June 1853, trial of SARAH MINCHIN (t18530613–725).

12

Old Bailey Proceedings Online (www.oldbaileyonline.org, version 8.0, 8 September 2021), September 1876, trial of ELIZABETH CARR (t18760918–413).

13

Steven Morris, ‘Devoted husband who strangled wife in his sleep walks free from court’, The Guardian, 20 November 2009, https://www.theguardian.com/uk/2009/nov/20/brian-thomas-dream-strangler-tragedy

14

ABC 11 Eyewitness News, ‘Joseph Mitchell found not guilty in “sleepwalking” murder trial’, 12 March 2015, https://abc11.com/joseph-mitchell-blake-attempted-murder-jury/553824/

15

L.W. Belden, An Account of Jane C. Rider, the Springfield Somnambulist (Springfield, MA: G. and C. Merriam, 1834).

16

Является наркотическим средством и запрещен на территории Российской Федерации.

17

Wilkie Collins, ‘Mr Policeman and the Cook’, Little Novels (London: Chatto and Windus, 1887), p. 267.

18

Перевод А. Кривцовой. – Прим. пер.

19

Thomas Hardy, Tess of the D’Urbervilles (London: Penguin Classics, 2003), p. 246.

20

Carlos H. Schenck, Scott R. Bundlie, Milton G. Ettinger, Mark W. Mahowald, ‘Chronic Behavioral Disorders of Human REM Sleep: A New Category of Parasomnia, Sleep, 9(2), 1986, 293–308, p. 293.

21

Claudio Bassetti, Silvano Vella, Filippo Donati, Peter Wielepp, Bruno Weder, ‘SPECT during sleepwalking, The Lancet, 356, 2000, 484–5.

22

‘A Pretty Somnambulist’, The Illustrated Police News, 21:534 (Boston, MA: Illustrated Police News Publishing Company, 1877), p. 6.

23

William Shakespeare, Macbeth, Act 2, Scene 2, L. 34 (New York: WW. Norton & Company, Inc., 2008), 2569–2632, p. 2593.

24

Перевод Ю. Корнеева. – Прим. пер.

25

Перевод Ю. Корнеева. – Прим. пер.

26

Elizabeth Hunter, ‘The Noctambuli: tales of sleepwalkers and secrets of the body in seventeenth-century England’, The Seventeenth Century, 37(1), 2022, 99–124, p. 102.

27

Является наркотическим средством и запрещен на территории Российской Федерации.

28

Джексон Ш. Призрак дома на холме. – М.: АСТ, 2024.

29

Shirley Jackson, ‘The Tooth’, The Lottery and Other Stories (London: Penguin Classics, 2009), pp. 265–86.

30

Shirley Jackson, ‘How I Write’, Let Me Tell You (London: Penguin, 2016), 389–93, pp. 392–3.

31

Сакс О. Галлюцинации. – М.: АСТ, 2022.

32

Перевод А. Анваера. – Прим. пер.

33

Oliver Sacks, Hallucinations (London: Pan Macmillan, 2013), p. 210.

34

Pietro Tiraboschi, S. Jann, G. Didato, L. Nobili, P. Proserpio, ‘Absence of rapid eye movement sleep with hypnopompic visual hallucinations: A possible harbinger of dementia with Lewy bodies?’, Sleep Medicine, 14, 2013, 377–9.

35

Flavie Waters, Jan Dirk Blom, Thien Thanh Dang-Vu, Allan J. Cheyne, Ben Alderson-Day, Peter Woodruff, and Daniel Collerton, ‘What Is the Link Between Hallucinations, Dreams, and Hypnagogic-Hypnopompic Experiences?’, Schizophrenia Bulletin, 42(5), 2016, 1098–1109.

36

Felicity Waite, Elissa Myers, Allison G. Harvey, Colin A. Espie, Helen Startup, Bryony Sheaves and Daniel Freeman, ‘Treating Sleep Problems in Patients with Schizophrenia’, Behavioural and Cognitive Psychotherapy, 44, 2016, 273–87.

37

F.W.H. Myers, ‘The Subliminal Consciousness’, Proceedings of the Society for Psychical Research, Vol. 7 (London: Kegan Paul, Trench, Trubner & Co. Ltd., 1892), 298–355, p. 304.

38

F.W.H. Myers, Human Personality and its Survival of Bodily Death, Vol. 1 (London: Longman, Green, and Co., 1920 [1903]), p. 125.

39

Alexandre Brierre de Boismont, On Hallucinations: A History and Explanation, or, Apparitions, Visions, Dreams, Ecstasy, Magnetism and Somnambulism, trans. by Robert T. Hulme (London: Henry Renshaw, 1859), p. 450.

40

John Ferriar, An Essay Towards a Theory of Apparitions (London: Cadell and Davies, 1813), p. 14.

41

Catherine Crowe, The Night Side of Nature, or, Ghosts and Ghost Seers (London: George Routledge and Sons, 1866 [1853]), p. 194.

42

John Beaumont, An Historical, Physiological and Theological Treatise of Spirits, Apparitions, Witchcrafts, and Other Magical Practices (London: D. Browne, 1705), p. 197.

43

Lourence L. Lewis-Hanna, Michael D. Hunter, Tom F. D. Farrow, Iain D. Wilkinson, Peter W. R. Woodruff, ‘Enhanced cortical effects of auditory stimulation and auditory attention in healthy individuals prone to auditory hallucinations during partial wakefulness’, NeuroImage, 57, 2011, 1154–61.

44

Edmund Gurney, Frederic W. H. Myers, Frank Podmore, Phantasms of the Living (London: Trubner and Co., 1886), p. 347.

45

Proceedings of the Society for Psychical Research, Vol. 10 (London: Kegan Paul, Trench, Trubner and Co. Ltd, 1894), p. 33.

46

John Ruskin, ‘The Relation of Art to the Science of Light’, The Eagle’s Nest, 2nd Edition (Orpington: George Allen, 1891), 114–37, p. 123.

47

Maurice M. Ohayon, ‘Prevalence of hallucinations and their pathological associations in the general public’, Psychiatry Research, 97, 2000, 153–64, p. 153.

48

Shelley Adler, Sleep Paralysis: Night-mares, Nocebos, and the Mind-Body Connection (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2011), p. 2.

49

Owen Davies, ‘The Nightmare Experience, Sleep Paralysis and Witchcraft Accusations’, Folklore, 114(2), 2003, 181–203, p. 184.

50

Marian L. Starkey, The Devil in Massachusetts (New York: Anchor Books, 1969 [1949]), p. 54.

51

Virginia Library, ‘Testimony of Richard Coman v. Bridget Bishop’, SWP No. 13–13, http://salem.lib.virginia.edu/n13.html#n13.13 (accessed 19 May 2021).

52

Reginald Scot, The Discoverie of Witchcraft (London: Elliot Stock, 1886 [1584]), p. 68.

53

The Journal of the Anthropological Institute of Great Britain and Ireland, Vol. 18 (London: Trubner & Co., 1888), 135–7, p. 136.

54

Перевод Т. Озерской. – Прим. пер.

55

Charles Dickens, A Christmas Carol (London: Macmillan & Co. Ltd., 1922), pp. 18–19.

56

Радклиф А. Удольфские тайны. – М.: АСТ, 2022.

57

William A. Hammond, MD, Sleep and its Derangements (Philadelphia: J. B. Lippincott & Co., 1869), p. 186.

58

John Bond, An Essay on the Incubus, or Night-mare (London: D. Wilson and T. Durham, 1753), preface.

59

S.W. Langston Parker, On the Effects of Certain Mental and Bodily States Upon the Imagination (Birmingham: Josiah Allen, 1876), pp. 38–9.

60

Edmund Gurney, F.W.H. Myers, Frank Podmore, Phantasms of the Living, Vol. 1 (London: Trubner and Co., 1886), p. 454.

61

Хирн Л. Призраки и чудеса в старинных японских сказаниях. – М.: Центрполиграф, 2023.

62

Перевод О. Павловской. – Прим. пер.

63

Lafcadio Hearn, ‘Yuki-Onna’, Oriental Ghost Stories (Ware: Wordsworth Editions Ltd, 2007), 79–84, pp. 82–3.

64

Lafcadio Hearn, ‘Nightmare-Touch’, Shadowings (London: Kegan Paul, Trench, Trubner & Co. Ltd, 1905), 235–48, p. 239.

65

LondonDeejay, TripAdvisor, July 2009, https://www.tripadvisor.co.uk/Hotel_Review-g528825-d573931-Reviews-The_Wellington_Hotel-Boscastle_Cornwall_England.html (accessed 19 May 2021).

66

Richard J. McNally and Susan A. Clancy, ‘Sleep Paralysis, Sexual Abuse, and Space Alien Abduction’, Transcultural Psychiatry, 2005, 42(1), 113–22, p. 115.

67

Отсылка к стихотворению Р. Браунинга «Месмеризм», намек на внезапное прерывание сеанса. – Прим. пер.

68

‘Notes of a Sitting with Planchette’, Journal of the American Society for Psychical Research, Vol. 2 (11), 1908, 627–40.

69

Marie de Manaceine, Sleep: Its Physiology, Pathology, Hygiene, and Psychology (London: Walter Scott, Ltd, 1897), pp. 296–7.

70

James Russell, ‘Clinical illustrations of the analogy between the processes of health and of disease’, The Medical Times and Gazette, 1870 (2), 90–92.

71

Ginevra Uguccioni, Jean-Louis Golmard, Alix NcAl de Fontreaux, Smaranda Leu-Semenescu, Agnes Brion, Isabelle Arnulf, ‘Fight or flight? Dream content during sleepwalking/sleep terrors vs rapid eye movement sleep behavior disorder, Sleep Medicine, 2013, 14, 391–8.

72

A.H. Renton, ‘On the Poisonous Effects of the Datura Arborea’, Transactions of the Medico-Chirurgical Society of Edinburgh, 1829, p. 477.

73

Leonard Guthrie, ‘On Night Terrors, Symptomatic and Idiopathic, with Associated Disorders in Children’, A System of Medicine, Vol. 8 (London: Macmillan & Co. Ltd, 1899), 218–37.

74

Charlotte Brontë, Jane Eyre (London: Wordsworth Editions, 1999), p. 12.

75

Перевод В. Станевич. – Прим. пер.

76

Перевод В. Станевич. – Прим. пер.

77

Peter Muris, Harald Merckelbach, Thomas H. Ollendick, Neville J. King, Nicole Bogie, ‘Children’s nighttime fears: parent-child ratings of frequency, content, origins, coping behaviors and severity’, Behavior Research and Therapy, 2001, 39, 13–28, p. 18.

78

John T. MacCurdy, War Neuroses (Utica, NY: State Hospitals Press, 1918), p. 2.

79

O.F. Aina and O. O. Famuyiwa, ‘Ogun Oru: A Traditional Explanation for Nocturnal Neuropsychiatric Disturbances among the Yoruba of Southwest Nigeria’, Transcultural Psychiatry, March 2007, 44(1), 44–54, p. 45.

80

Mario F. Mendez, ‘Pavor nocturnus from a brainstem glioma’, Journal of Neurology, Neurosurgery and Psychiatry, 1992, 860.

81

Bryan Lask, ‘Novel and non-toxic treatment for night terrors’, BMJ: British Medical Journal, Vol. 297 (6648), 1988, 592.

82

Agatha Christie, An Autobiography (London: HarperCollins, 2010 [1977]), p. 37.

83

Питерс Э. Послушник дьявола. – М.: Рипол Классик, 2022.

84

Перевод Ж. Я. Грушанской.

85

Ellis Peters, The Devil’s Novice (London: Sphere, 2011 [1983]), p. 36.

86

William F. MacLehose, ‘Captivating thoughts: nocturnal pollution, imagination and the sleeping mind in the twelfth and thirteenth centuries’, Journal of Medieval History, 2020, 46:1, 98–131, p. 123.

87

Sean D. Boyden, Martha Pott, Philip T. Starks, ‘An evolutionary perspective on night terrors’, Evolution, Medicine, and Public Health, 2018, 100–05.

88

A.R. Lillywhite, S. J. Wilson and D. J. Nutt, ‘Successful Treatment of Night Terrors and Somnambulism with Paroxetine’, British Journal of Psychiatry, 1994, 164(4), 551–4.

89

Mass Observation Online, DREAMS, http://www.massobservation.amdigital.co.uk/Documents/Details/FileReport-3096 (accessed 22 September 2021).

90

Mass Observation Online, Bad Dreams and Nightmares, http://www.massobservation.amdigital.co.uk/Documents/Details/FileReport-A20 (accessed 9 July 2021).

91

Robert Gray, The Theory of Dreams, Vol. 1 (London: F.C. and J. Rivington, 1808), p. 152.

92

Shane McCorristine, The Spectral Arctic: A History of Dreams and Ghosts in Polar Exploration (London: UCL Press, 2018), p. 12.

93

‘Sir John Franklin’, Illustrated London News, 6 October 1848, p. 227.

94

Wilkie Collins, ‘The Frozen Deep’, The Frozen Deep and Other Tales (London: Chatto & Windus, 1885), 1–136, p. 91.

95

Готический роман М. Льюиса. – Прим. пер.

96

Произведение Джорджа Синклера – сборник историй о демонах, духах и призраках. – Прим. пер.

97

Juvenile Delinquency (Education): Hearings Before the Subcommittee to Investigate Juvenile Delinquency of the Committee on the Judiciary, United States Senate, 1955.

98

‘More Friends for Comics’, Newsweek, 27 November 1950, p. 50.

99

Robert Louis Stevenson, ‘A Chapter on Dreams’, Across the Plains (London: Chatto &Windus, 1892), p. 248.

100

Перевод И. Гуровой. – Прим. пер.

101

Robert Louis Stevenson, ‘The Strange Case of Dr Jekyll and Mr Hyde’, The Strange Case of Dr Jekyll and Mr Hyde and Other Tales of Terror (London: Penguin, 2002), 2–70, p. 13.

102

Перевод отрывка приводится по изданию: Фрейд З. Психопатология обыденной жизни. Толкование сновидений. Пять лекций о психоанализе (сборник). – М.: Эксмо, 2016.

103

Sigmund Freud, The Interpretation of Dreams (Ware: Wordsworth Editions Ltd, 1997), pp. 20–21.

104

«Завороженный», реж. Альфред Хичкок (Selznick International Pictures, 1945).

105

Сальвадор Дали «Сон, вызванный полетом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения», 1944, музей Тиссена-Борнемиссы.

106

Eva Murzyn, ‘Do we only dream in colour? A comparison of reported dream colour in younger and older adults with different experience of black and white media’, Consciousness and Cognition, 17, 2008, 1228–37, pp. 1228–29.

107

Jack Kerouac, Book of Dreams (San Francisco: City Lights Books, 1961), pp. 38–9.

108

Берроуз У. Мое образование: книга снов. – М.: Глагол, Летний сад, 2002.

109

William S. Burroughs, My Education: A Book of Dreams (London: Picador, 1995), p. 40.

110

Sigmund Freud, Beyond the Pleasure Principle, Second Edition (London: The Hogarth Press, 1942), p. 44.

111

Antti Revonsuo, ‘The Reinterpretation of Dreams: An evolutionary hypothesis of the function of dreaming’, Behavioral and Brain Sciences, 23, 2000, 877–901, p. 882.

112

Thomas Gregor, ‘A Content Analysis of Mehinaku Dreams’, Ethos, Winter 1981, 9(4), 353–90.

113

Donna Ferguson, ‘“Last night I was James Bond”: the vivid world of lockdown dreams’, The Guardian, 19 April 2020, https://www.theguardian.com/society/2020/apr/19/last-night-i-was-james-bond-the-vivid-world-of-lockdown-dreams (accessed 28 January 2022); Poppy Noor, ‘So you’ve been having weird dreams during lockdown, too?’, The Guardian, 23 April 2020, https://www.theguardian.com/lifeandstyle/2020/apr/23/coronavirus-dreams-what-could-they-mean (accessed 28 January 2022); Eleanor Morgan, ‘Our pandemic subconscious: why we seem to be dreaming much more – and often of insects, ‘The Guardian, 30 April 2020, https://www.theguardian.com/lifeandstyle/2020/apr/30/our-pandemic-subconscious-why-we-seem-to-be-dreaming-much-more-and-often-of-insects (accessed 28 April 2020).

114

Cassidy MacKay and Teresa L. DeCicco, ‘Pandemic Dreaming: The Effect of COVID-19 on Dream Imagery, a Pilot Study’, Dreaming, 13(3), 2020, 222–34, p. 230.

115

Serena Scarpelli, Valentina Alfonsi, Anastasia Mangiaruga, Alessandro Musetti, Maria Catena Quattropani, Vittorio Lenzo, Maria Francesca Freda, Daniel Lemmo, Elena Vegni, Lidia Borghi, Emanuela Saita, Roberto Cattivelli, Gianluca Castelnuovo, Giuseppe Plazzi, Luigi De Gennaro, Christian Franceschini, ‘Pandemic nightmares: Effects on dream activity in the COVID-19 lockdown in Italy’, Journal of Sleep Research, 2021, 1–10, p. 7.

116

Deborah Bryon, ‘Processing trauma and psychoanalysis in “real” time and in dreams: the convergence of past, present and future during COVID-19’, Journal of Analytical Psychology, 66(3), 2021, 399–410, p. 407.

117

Michael Schredl and Daniel Erlacher, ‘Frequency of Lucid Dreaming in a Representative German Sample’, Perceptual and Motor Skills, 2011, 112(1), 104–08.

118

Stephen LaBerge and Howard Rheingold, Exploring the World of Lucid Dreaming (New York: Ballantine Books, 1990), p. 24.

119

Лаберж С. Осознанное сновидение. – М.: София, 1996.

120

Stephen LaBerge and Lynne Levitan, ‘Validity Established of Dream-Light Cues for Eliciting Lucid Dreaming’, Dreaming, 5(3), 1995, 159–68, p. 167.

121

Frank Seafield, The Literature and Curiosities of Dreams (London: Lockwood, 1869), pp. 226–8.

122

Frederick van Eeden, ‘A Study of Dreams’, Proceedings of the Society for Psychical Research, Vol. 26 (Glasgow: Robert MacLehose & Company Ltd, 1913), 431–61, p. 431.

123

Sylvan J. Muldoon, The Projection of the Astral Body (New York: Samuel Wiser, 1973 [1929]), p. 163.

124

Mary Arnold-Forster, Studies in Dreams (London: George Allen &Unwin Ltd, 1921), p. 56.

125

Gerlinde C. Harb, Janeese A. Brownlow and Richard J. Ross, ‘Posttraumatic Nightmares and Imagery Rehearsal: The Possible Role of Lucid Dreaming’, Dreaming, 26:3, (2016), 238–49.

126

Justin Havens, Jamie Hacker Hughes, Fiona McMaster, and Roger Kingerlee, ‘Planned Dream Interventions: A Pragmatic Randomized Control Trial to Evaluate a Psychological Treatment for Traumatic Nightmares in UK Military Veterans’, Military Behavioral Health, Vol. 7 (4), 2019, 401–13.

127

Dylan Tuccillo, Jared Zeizel and Thomas Peisel, ‘In your dreams: pick up eight more hours of productivity – or something else – through lucid dreaming’, Men’s Fitness, 29 (10), 2013.

128

Norman Malcolm, ‘Dreaming and Skepticism’ (originally published in Philosophical Review, 1956), Philosophical Essays on Dreaming, ed. by Charles E. M. Dunlop (Ithaca; London: Cornell University Press, 1977), 103–26, pp. 109–10.

129

Ursula Voss, Romain Holzmann, Allan Hobson, Walter Paulus, Judith Koppehele-Gossel, Ansgar Klimke and Michael A. Nitsche, ‘Induction of self-awareness in dreams through frontal low current stimulation of gamma activity’, Nature Neuroscience, Vol. 17:6 (2014), 810–14.

130

«Паприка», реж. Сатоси Кон (Sony Pictures Entertainment Japan, 2006).

131

Melanie Schadlich, Daniel Erlacher and Michael Schredl, ‘Improvement of darts performance following lucid dream practice depends on the number of distractions while rehearsing within the dream – a sleep laboratory pilot study’, Journal of Sports Sciences, 2017, 35(23), 2365–72.

132

Melanie Schadlich and Daniel Erlacher, ‘Practicing sports in lucid dreams – characteristics, effects, implications’, Current Issues in Sport Science, 3, 2018, 1–14.

133

Marc Sestir, Ming Tai, Jennifer Peszka, ‘Relationships Between Video Game Play Factors and Frequency of Lucid and Control Dreaming Experiences’, Dreaming, 29(2), 2019, 127–43.

134

Tadas Stumbrys, ‘Dispelling the Shadows of the Lucid Night: An Exploration of Potential Adverse Effects of Lucid Dreaming’, Psychology of Consciousness: Theory, Research, and Practice, 2021, 1–12, p.

135

Patrick McNamara, Kendra Holt Moore, Yiannis Papelis, Saikou Diallo, Welsey J. Wildman, ‘Virtual Reality-Enabled Treatment of Nightmares, Dreaming, 28(3), 2018, 205–24.

136

T. Horikawa, M. Tamaki, Y. Miyawaki, Y. Kamitani, ‘Neural Decoding of Visual Imagery During Sleep’, Science, 340: 6132, 2013, 639–42.

137

Ле Гуин У. Резец небесный. – Рига: Полярис, 1997.

138

Ursula Le Guin, The Lathe of Heaven (London: Gollancz, 2001).

139

Mark Blagrove, Sioned Hale, Julia Lockheart, Michelle Carr, Alex Jones, Katja Valli, ‘Testing the Empathy Theory of Dreaming: The Relationships Between Dream Sharing and Trait and State Empathy’, Frontiers in Psychology, Vol. 10, 2019, 1–13.

Content

Элис Вернон
Ночные кошмары: Нарушения сна и как мы с ними живем наяву

Глава 1 Явление

Глава 2 Невиновен ввиду беспамятства

Глава 3 Призраки в спальне

Глава 4 Одержимые

Глава 5 Ночные страхи

Глава 6 Пересказывая сны

Глава 7 Осознанные сновидения

Заключение

Благодарности

Об авторе

Библиография

Notes