Маттео Аль Калак

Пламя преисподней: Путешествие по загробному миру

Matteo Al Kalak

Fuoco E FIAMMEStoria e Geografia dell’inferno

Опубликовано при посредничестве ELKOST International literary agency

Перевод с итальянского Оксаны Вроны

© Giulio Einaudi editore s.p.a., 2024

© Врона О. Х., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Азбука», 2025 КоЛибри®

* * *

Аббревиатуры

BCJ – De Backer A., Sommervogel C. Bibliothèque des ecrivains de la Compagnie de Jésus. Bruxelles: Schepens, затем Paris: Picard, Liège: Grandmont-Donders, 1853–1876.

BS – Bibliotheca sanctorum. Roma: Istituto Giovanni XXIII della Pontificia

CCC – Катехизис католической церкви, www.vatican.va/archive/catechism _it/index_it.htm (1992).

DBI – Dizionario Biografico degli Italiani. Roma: Istituto della Enciclopedia Italiana, 1960–2020.

DBI – Dictionnaire de théologie catholique, Paris: Letouzey et Ané, 1902–1950.

Minois – Minois G. Histoire des enfers. Paris: Fayard, 1991.

Vorgrimler – Vorgrimler H. Storia dell’inferno. Bologna: Odoya, 2010

Библейские сокращения

Деян. Деяния апостолов

Откр. Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис)

Быт. Бытие

Ин. Евангелие от Иоанна

Ис. Книга пророка Исаии

Лк. Евангелие от Луки

Мк. Евангелие от Марка

Мф. Евангелие от Матфея

2 Пет. Второе послание Петра

Пс. Псалмы

1 Цар. Первая книга Царств

Прем. Книга премудрости Соломона

Сир. Книга премудрости Иисуса, сына Сирахова

Чтобы облегчить чтение в переписанных текстах и заголовках старинных книг, осовременено использование заглавных и строчных букв и пунктуации, интервокальный u заменен на v. В некоторых случаях адаптированы разбивка слов и система ударений.

Предисловие. Преисподняя в Сибири

В Сибири мало чем можно заняться. Бо́льшую часть года температуры низкие, часто и запредельные, а короткое лето дает жителям передышку лишь на несколько недель. Ее 13 миллионов квадратных километров скрывают несметные богатства сырьевых материалов, которые извлекаются на поверхность благодаря человеческой изобретательности. Однажды в некоем месте команда русских инженеров начала бурить и выкопала очень глубокий колодец. Там они наткнулись на неизвестную пещеру. Горнорабочие решили исследовать ее подробнее: они прикрепили к буру специальный микрофон и различные датчики. Результат всех ошеломил. Были записаны странные крики, а температура достигала 1000 °C. Не было никаких сомнений, что эта смена нашла преисподнюю.

Вероятно, 12-километровый колодец, который был выкопан советскими людьми на Кольском полуострове (не в Сибири) в 1989 году вдохновил на создание этой истории; однако в реальности для нее не было никаких оснований. Тем не менее те, кто ищет что-нибудь о колодце в ад, все еще находят многочисленные сайты и каналы, не в последнюю очередь среди пятидесятнических американских и европейских церквей, где эта информация подается как достоверная. Именно оттуда берутся доказательства существования преисподней и возникают различные ее варианты (колодец в Сахаре, как в фильме «Ужас на глубине 9 миль» (Nine Miles Down); или на Аляске, где Сатана лично убивает некоторых шахтеров, которые нарушили границы его царства), и все это уносится энциклопедическими потоками третьего тысячелетия (для тех, кто захочет послушать эти стенания, есть также записи на YouTube) [1]. Но интересен вовсе не тот факт, что эта история, хотя и чистая выдумка, более-менее основана на реальности, а то, что для многих она вполне достоверна. Иными словами, много таких, кто полагает, что можно копать и найти впадину, где грешники обречены на разные пытки и мучения.

С этого и начинается наша книга. С того обиталища, которое (почти) всегда сопровождало историю человечества и в котором концентрировались его глубочайшие страхи: преисподняя. По следам несуществующих сибирских горняков попытаемся проследить ее материальность, пространственное измерение, поскольку, как увидим, именно на них зиждется повествование, длящееся тысячелетия, которое закреплено в ментальных и эмоциональных структурах людей.

При исследовании был применен метод истории культуры, пытающийся примирить между собой различные области и языки, чтобы воссоздать общую отчетливую и многообразную картину. Хотя подобный подход позволяет продемонстрировать невероятное культурное богатство, но в то же время навязывает выбор, который необходимо учитывать, чтобы ориентироваться в столь скользкой теме.

Главный вопрос, который предстояло решить, заключался в том, какой подход принять в отношении элемента, структурно переплетенного в эталонной традиции (христианство) с темой ада: зло и его персонификация. Возможно ли отделить анализ края вечного проклятия от сущности (индивидуальной или фактической), благодаря которой он был создан? На следующих страницах попытаемся, насколько возможно, разделять эти два элемента, отделяя понятие ада от «биографии» его властелина (ангела, восставшего против своего создателя, которому присваиваются разные имена: Сатана, Люцифер, дьявол и т. д.). Как потому, что существу, воплощающему зло, были посвящены бесчисленные исследования, так и потому, что разделение греха и наказания, преступления и приговора позволяет сделать акцент на различных его чертах, которые со временем стали вести автономную, хотя и взаимосвязанную жизнь.

В действительности есть две полярности, с которыми приходится считаться. С одной стороны, линия Сатаны. Исключительная и уникальная история существа, восставшего против Божьего порядка и поэтому бесконечно несчастного, гневного и злобного: и человек входит в подобную игру в той же степени, в какой его грехопадение ухудшает и увеличивает вызов дьявола Божественной воле. При этом, если можно так выразиться, он не является или не обязательно является главным действующим лицом. С другой стороны, само создание преисподней: хотя еще предстоит установить, было ли царство зла задумано для человека или, что наиболее вероятно, он там всего лишь «нежеланный» постоялец, стоит отметить, что сосредоточиться на месте истязания означает привлечь внимание к осужденным, к их мучительному опыту, и в конечном итоге к значению этого наказания по отношению к личности и ее жизни.

В силу этого необходимо различать эти плоскости, что позволяет с точностью выяснить границы проблемы и не пасть жертвой отношения, которое, со многих точек зрения, считается генетическим. По сложившейся традиции царство зла родилось вследствие выбора Сатаны (наряду с Богом): акт мятежа и его наказание посредством создания физической локации как части единого сюжета, и поэтому они неразрывно связаны. Преисподняя была создана по причине или в предвидении мятежа Люцифера, и вследствие его действий грех вошел в мир. Ад привлекает человека из-за его испорченной природы и благодаря искушению самим дьяволом, таким образом, присутствие души в загробном заточении оправдывается только в связи с бунтарским и злодейским замыслом демона. В то же время правда и то, что locus inferni живет независимой от своего властелина жизнью и становится инструментом, обладающим узнаваемостью и идентичностью (и то же самое можно сказать про дьявола).

Эту двойственность довольно-таки легко увидеть также в историографических дискуссиях, которые уделяли внимание то одному, то другому компоненту, демонстрируя тем самым потенциально двунаправленный путь.

В последние десятилетия развиваются многообразные по восприятию и перспективам пути исследования темы преисподней. Если ограничиться наиболее важными отрывками, то первенство получат исследования Жоржа Минуа, который воссоздал длинную историю ада (или лучше во множественном числе «адов») и одновременно его самого знаменитого жителя – дьявола (следует отметить, что эти два понятия различаются) [2]. Работа Минуа о царстве зла нарисована как фреска о постоянстве и изменениях места, вобравшего в себя страхи великих цивилизаций, в которых оно появилось (histoire des variations[1]), вплоть до самых современных тенденций: от народных представлений до психоанализа. Если оставаться в кругу французов, то можно похвастаться авторитетнейшими именами: Жак Ле Гофф, Жан Делюмо, Филипп Арьес и т. д. [3]; странствия души после смерти входили в круг интересов Клода Кароззи, который серьезно занимался потусторонней географией в эпоху Средневековья с историко-литературной точки зрения [4]. В подобных исследованиях преобладает социокультурное представление, не лишенное методологических достижений других дисциплин (антропология и социология in primis) и находящееся в постоянном диалоге с изменением исследуемых обществ.

Другой ключевой термин для обсуждения был предложен немецкоязычной традицией, которая, в основном сохраняя теологический подход, исследовала формирование изобразительного ряда и верований об аде: наряду с исторической трактовкой Петера Динцельбахера средневековых представлений о загробном мире выделяется фундаментальный труд Герберта Форгримлера, который описал эволюцию места проклятия от ветхозаветных времен до современности [5]. В диалоге с Минуа и традицией школы «Анналов» Форгримлер провел исследование концепций ада с особым акцентом на доктринальных последствиях его существования и его отражении на христианских церквях и их догматических установках. Будучи выразителем великого возвращения эсхатологической тематики в теологии XX века [6], Форгримлер провел изыскание, по своей структуре и хронологическому изложению аналогичное тому, которое проделал Минуа, однако он поставил себя в более выраженные теоретические рамки, ориентированные на определение теологических задач.

Многие ученые из англосаксонской среды, которые занимались различными аспектами темного царства, казалось, руководствовались другими вопросами, по крайней мере отчасти. Основной целью было выявить культурные и мифологические корни преисподней с почти позитивистским намерением освободить человечество от невыносимого и ужасающего понятия. Например, такова цель произведения, в котором Барт Эрман использовал библейскую экзегезу, особенно новозаветную, чтобы подчеркнуть противоречия и эволюцию иудео-христианского ада с целью показать его становление, а затем и радикальное изменение в библейском каноне (согласно теории Эрмана, христианский ад не совпадает с тем, в который верил Иисус, и еще меньше с оригинальными концепциями Ветхого Завета) [7]. Другие работы способствовали широкому прочтению понятия загробного мира. В этом направлении опубликованы сочинения Джона Кейси и Филиппа Алмонда: в них отдается предпочтение всесторонним описаниям, в которых ад растворяется в более широкой концепции afterlife с сильной привязкой к поискам ответа на дилеммы беспокойной современности [8]. А затем решающий вклад в изучение личности властителя ада был внесен самим дьяволом и посвященной ему монументальной работой Джеффри Бертона Рассела. Вырисовывается практический путь утверждения фигуры Сатаны и его медленная трансформация во времени (и конфессиях) при смене эпох и восприятия [9].

Наконец, если говорить об итальянских произведениях, следует отметить, что исследования направились по особому пути, во многом благодаря Пьеро Кампорези, внимательному наблюдателю культурной и религиозной динамики Средних веков и современности. Его работы, которые подтвердили конец преисподней и одиночное выживание дьявола в качестве «короля в изгнании», останавливались на различных воплощениях ада и продемонстрировали переплетения и связи с другими символами западного католицизма (в том числе Евхаристии) и его модулирующую ценность для художников и писателей [10]. Многочисленные исследования были посвящены иконографии, особенно яркой образной средневековой вселенной, в которой, по недавнему утверждению Андреа Гамберини, ад понемногу угасал и съеживался, чтобы освободить место для менее ужасающего зрелища Страшного суда [11]. Стоит упомянуть также монографию Кьяры Франческини о лимбе за ее систематичность и завершенность [12] и вклад Туллио Грегори в пространственное измерение священного и загробного мира средневекового Запада [13].

Невозможно утверждать, что мы исчерпывающе рассмотрели все те многочисленные произведения, которые программно или per incidens затрагивают тему ада, учитывая, что те продолжают находить такую питательную среду, как загробная жизнь, в уязвимости, обнажающейся после катастроф и пандемий и возникающих из-за них страхов [14]. Скорее наша цель – в диалоге с такой внушительной библиографией – понять, к какому аду мы направляемся, как начертить осмысленный путь в этом густом лесу побуждений и призывов.

Начнем с устойчивой и неизбежной тени «Божественной комедии» Данте. В ходе анализа было умышленно опущено систематическое сопоставление с прототипом Данте, чтобы выделить другие источники, которые повлияли на представления о вечном наказании. Хотя мы не будем ни заниматься Данте, ни исследовать его судьбу, очевидно, как сильно ад, о котором мы будем говорить, повлиял на конструкцию, созданную поэтом: пространство, появившееся после падения Люцифера в глубокой древности; место в глубинах Земли, которое после контакта с мятежным ангелом образовало полость в девять концентрических кругов, постепенно сужающихся по мере погружения ко дну. Все организовано согласно геометрии, в которой пространственное измерение соответствует моральному – геометрии, происходящей от «Этики» Аристотеля, переосмысленной средневековой теологией. Чем выше, то есть ближе к земной поверхности, тем незначительнее и зауряднее грех; чем ниже спускаешься, тем тяжелее вина, которую нужно вечно искупать. Налагаемые наказания следуют закону возмездия, который устанавливает связь подобия или противоположности между грехом и положенным за него наказанием (сластолюбцы погружаются в бесконечный шторм, как в жизни были захвачены своими страстями; гадалки идут глядя назад, поскольку в течение жизни хотели предвидеть будущее, и т. д.). В дантовой модели ад дополняется чистилищем, состоящем из земли, которая когда-то наполняла потустороннюю бездну: накопившись в южном полушарии, она представляет собой круглую гору, окруженную водой. Здесь души поднимаются по ступеням, пока не достигнут эмпирея, где смогут насладиться вечной наградой.

Следование подобной модели загробного мира сколь запоминающегося, столь и громоздкого, вместе с исключительной фигурой поэта могло бы ввести в заблуждение на пути, который мы намеревались описать, учитывая также, что, как уже упоминалось, в периферийных обществах влияние «Комедии» было не настолько велико, как можно было подумать [15].

Есть и второй вопрос, который затрагивает в особенности иконографию, – огромное количество образных и символических изображений Страшного суда. Как было сказано, Средние века были усеяны предостережениями о последнем призыве Христа-судьи в час, когда «пойдут сии в му́ку вечную, а праведники в жизнь вечную»[2] [16]. По причинам, которые нет необходимости объяснять, эта тема предоставила живописцам, художникам и всем их заказчикам возможность придать форму преисподней в момент, когда демоны безжалостно раскрыли пасти, а Божьи ангелы направляют избранных к долгожданной награде. Здесь мы бы предпочли не рассматривать подобную иконографию, которая вынудила бы нас расширить тему за пределы царства тьмы, открывая такие сюжеты, для которых она всего лишь один из элементов. Подобным же образом были рассмотрены трактаты о Страшном суде – о четырех последних истинах: смерти, суде, рае и аде, ограничившись выявлением полезных сведений, чтобы определить отличительные черты исследуемого объекта, дабы не сбивать читателя с главного пути.

Третья степень сложности определяется желанием отделить тему ада от темы дьявола: выбор, о котором мы недавно уже говорили, вынуждает нас держать в стороне или только затронуть довольно значительные вопросы: от комплексного развития демонологии, которая существенно продвинулась в современную эпоху, до проблемы одержимости дьяволом (частично связанной с предыдущей), вплоть до практик экзорцизма [17].

Наконец, чтобы остаться в рамках, которые позволят избежать слишком глубокого погружения в теологические диспуты, мы обратились ко множеству источников, посредством которых можно было установить конкретное, если можно так выразиться, ежедневное отклонение, случившееся с понятием ада. Наряду с культовыми произведениями и благочестивой литературой, столь дорогой сердцу дона Джузеппе Де Луки [18], были добавлены малые и большие эпизоды аллегорических изображений, взятых из живописи, скульптуры и из того мощного выразительного средства, коим является гравюра. Мы настаиваем не только на присутствии различных дополняющих регистров в жизни тех, кто думал (или кому предлагали подумать) об аде, но и на взаимодействии между письменным текстом и картинками – «документами политической или религиозной истории» с любой точки зрения [19], между устным творчеством и исполнительским, речитативным или музыкальным искусством, которые часто были частью единого процесса, чтобы доступно донести тонкости доктрины [20].

Таким образом, мы столкнулись с трактатами, сборниками проповедей, текстами размышлений, благочестивыми упражнениями, катехизисами, ораториями, кантатами, поэмами, космологическими и астрономическими сочинениями, научными текстами, алтарными картинами, фресками, картинами и гравюрами с полным осознанием, что каждый из этих материалов потребовал бы профессиональной компетентности, которая, конечно же, превышает способности одного автора, но в то же время верно, что единственным способом погрузиться во внутренний ландшафт преисподней было пристально вглядеться как в целую картину, так и в его остаточные следы. Царство Божьего наказания питалось словами, звуками и цветами, которые активизировали все людские способности от интеллекта до чувств и требовали сложных описаний.

Наконец, этот множественный ад, всесторонне рассмотренный и различно воспринимаемый, необходимо было вписать в контекст времени и пространства. Его центр был определен в оживленную эпоху «мучительного и навязчивого влечения-отталкивания» к царству зла, каким было Новое время (XVI–XVIII вв.) [21]. Этот период воспринимали как активного и преобразующего наследника Средних веков, когда ад подробно исследовался, поэтому в первой главе мы попытались создать краткое соединение, иллюстрирующее, как теологическое наследие Средних веков возродилось и «обновилось» в свете новых требований католицизма Контрреформации, который во многом впитал, сформировал и адаптировал его.

Как нам доведется показать, исследуемый период составляет переходный этап между неукоснительным, почти схематичным порядком в дни Данте, о которых уже шла речь, и современностью, которая стремится понимать царство зла как внутреннее состояние души, состояние разобщения и в более общем плане строго субъективное страдание, вызванное добровольным отлучением от Бога и последствиями этого.

В пересечении этих двух миров Новое время видит преодоление древнего образа преисподней, но без упразднения фонового порядка: происходит немеханическое соединение между ним и таинственными действиями Бога, обладающими такими свойствами, как пропорциональность или различная интенсивность наказания в зависимости от греха, за который оно дается. Поэтому наличие такого критерия возмездия – это и защита, и поддержка основного признака Божьего суда. Таким же образом ад по-прежнему необходим как часть более обширной системы. Хаотичное или организованное, царство тьмы сохраняет и должно сохранять свое место в структуре, где оно располагается в середине мироздания: ад остается несущей колонной (и геометрически сердцем) вселенской архитектуры, где зло и добро составляют две полярности, в том числе не только духовные. Мир современного человека еще не готов отделить вселенную от места вечного проклятия и именно поэтому не может оставить его в неуправляемом беспорядке ни внутри, ни снаружи [22].

Другое дело, когда мы обращаемся к современности, которой посвящена последняя глава. В этом случае Новое время служит пробным камнем, terminus post quem для оценки глубокого разлома начиная с XVIII века между западными обществами и христианскими укладом, в котором они возникли. Таким образом появляются элементы разрыва (и параллельно мечтание о «невозможном восстановлении») [23] с прошлым и разрушение ада, который, несмотря ни на что, продолжает выживать под чужим именем.

Хронология исследования приобретает сравнительную ценность по аналогии и при сопоставлении: представления об аде, созданные после Тридентского собора (1545–1563), соответствуя средневековой версии, придали ей новую форму и ретроспективно (то есть на основе недавних разработок) стали причиной полемики, а также синтезом системы преодоленных (по-видимому) верований и более чем спорным способом передачи веры. С помощью такого обзора возможно понять, по Кроче, что еще живо, а что умерло в преисподней, иначе говоря, те культурные, религиозные и антропологические структуры, для которых она была и до сих пор является катализатором.

В связи с этим нетрудно заметить, как под поверхностью повествования всплывает еще одна тематика, связанная с самой концепцией современности: отношения между наукой и верой, распространение познавательного прогресса на широкие народные массы. С продвижением истины о космосе и земной геологии, все более освобожденной от церковной опеки, в действительности отодвинулись непрочные и скользкие границы между догмой и суеверием. И это случилось не только благодаря противникам религиозной мысли, но благодаря действию сторонников более открытого и обновленного христианства, менее враждебного разуму, куда входили совершенно различные люди: от англиканских полемистов и хранителей лютеранской правоверности до янсенистов-католиков. С течением времени сами церковные власти свидетельствовали, насколько переменчивыми могут быть границы суеверий, вплоть до «понижения» до неуместных (или прямо-таки вредных!) фантазий и убеждений, которые раньше считались наследием веры.

Что касается географии, избранные примеры которой мы предоставили, в основном они взяты из Италии. Как было сделано в другой работе [24], мы использовали их здесь из-за их исследовательской ценности, где католицизм благодаря близости к папству мог пробовать различные модели и подходы к теме ада, а затем распространять их на более широкую аудиторию. Однако эта ориентированность не помешала включить в исследования европейские обсуждения, в которых Италия была всего лишь одной из частей. Тогда они оказываются встроены в оживленнейший контекст, например английский, эхо которого дошло даже до Рима, немецкий, то есть в отношения с германской территорией – страной импорта и экспорта католического ада, или во французский, то есть в тревоги французской культуры, особенно между XVIII и XIX веками. В этой навигации внутри и за пределами границ Полуострова ожидаемая помощь пришла от религиозных орденов, в особенности иезуитов, чей транснациональный характер облегчил распространение и постоянное переосмысление конструкций царства зла.

Само собой разумеется, что основное внимание будет уделено католичеству, хотя использованные источники позволяют выбрать дискуссии, которые заинтересуют другие христианские конфессии, от англиканской церкви до протестантских конфессий. Не обойдемся и без набегов на еврейскую культуру, что приведет нас к созданию европейской панорамы между Италией, Голландией и Польшей.

Внутри заданных координат эта книга воспринимается как исследование, погружение в негостеприимные уголки таинственного грота: подобный выбор нацелен на исследование с критический точки зрения различных компонентов адской архитектуры с систематическим подходом, который, подражая восприятию современного человека, помогает понять его видение и мыслительные категории.

Отправной точкой послужит возникновение царства тьмы: миф о его создании, проанализированный в первой главе, представляет собой связующее звено между концепциями, разработанными в Новое время, и древнейшей историей, конечно, дохристианской, которую можно только изобразить в общих чертах. Мы намереваемся уловить те сложные и часто незамеченные остаточные следы языков, мифов и легенд, которые возвращают нас к самим истокам средиземноморской цивилизации. Это единственный момент, когда князь ада неизбежно занимает сцену, будучи не только господином, но и прежде всего причиной для существования locus horribilis. Только установив, как и почему ад начал существовать, можно приступить к его характеристикам. Воскресим в памяти длинную дискуссию о форме царства зла, его внутренней структуре и его месте во вселенной (глава 2); затем разъясним точки и способы, которые, согласно мнению экспертов, предоставляли доступ к месту вечного проклятия (глава 3), и укажем многих героев – от Иисуса до его последователей, которые по различным причинам могли отправиться в загробный мир и вернуться из него (глава 4).

Перейдя через порог преисподней, рассмотрим ее топографические характеристики: огромная пропасть, в которой находятся речные системы, озера, моря, ледники, скалы, более-менее связанные подземные ходы, фауна, флора и метеорологические условия (глава 5). Все в этой среде пребывания каталогизировано и определено с изобретательной вольностью или нередко с предполагаемой истинностью, чтобы создать энциклопедию ужасов, которые дополняются психологическим измерением грешников. Отдельная глава посвящена именно им, исследованию их чувств, боли, им причиняемой, пыток, предназначенных им в наказание; мы рассмотрим pendant состояние демонов, их мучителей и одновременно жертв Божьего суда (глава 6).

Затем понаблюдаем и проанализируем темноту подземного царства с его равновесием и его жителями в связи с обществом живых: ад как зеркало мира, как низвержение реальности, как момент критики политических противников и тех, кто ставит под вопрос сохранение души (глава 7).

Исследование завершается на эволюции царства тьмы в современную эпоху (глава 8). Как было указано, с эпохи Просвещения вечное проклятие и домостроительство, которое его питало, стали предметом едкой критики, нацеленной на разрушение верований, признанных архаичными, иррациональными и ошибочными. Процесс секуляризации довершил это дело, подорвав влияние религиозной мысли на европейское общество. Тем не менее вместо того, чтобы задаться вопросами, как и где ад пребывал последние два века (частично мы это сделаем), движение по хронологии станет поводом проанализировать более личную сущность царства проклятых и его отношения с ликом Божьим. Мы обнаружим, как ад говорит, конечно же, о зле и грехе, но в то же время о Божественной доброте и ее границах.

Чтобы отправиться в это путешествие, мы иногда упрощали язык, прекрасно понимая, что за каждым определением стоит расслоение и семантическое богатство, которое не так-то просто кратко описать. Князь ада, фигура, связанная с зарождением и управлением краем вечного проклятия, будет бесстрастно называться Сатаной, демоном, дьяволом, Люцифером, властелином тьмы (и другими именами, предоставленными источниками), таким же образом преисподняя будет описываться как место вечного проклятия, ад, царство зла, Геенна и т. д. [25], всегда предлагаемое в его «расширенном» значении – том, которое разделяют люди Средневековья и современности, как совокупность лимба (детей и патриархов), чистилища и ада проклятых. Тем, кому хватит терпения погрузиться в бездну зла, нужно взять с собой этот словарь.

А вместе с ним мужество сибирских горняков.

I. В начале

1. Война на небесах

«Знамена веют царские», – писал в VI веке Венанций Фортунат. Прославляя реликвию креста, к которому был пригвожден Христос, поэт превозносил высочайшую и неразгаданную царственность, в которой слава Иисуса, приговоренного к смерти, проявилась на лобном месте, где он был распят. Однако этот инструмент спасения мог бы изменить свой знак и, как демонстрирует нам «Комедия» Данте, превратиться в знамя другого господина. В глубинах земли действительно были подняты знамена темного и устрашающего царя, который осуществляет свою власть над тем, что зовется адом, и, по слухам, никому не удавалось выйти и вернуться из его глубин [1].

Кем был этот повелитель? Почему его история была связана с сотворением преисподней? И что он делал в глубинах земли? Именно от этих вопросов, которые ведут к истокам христианства и его связям с иудаизмом и средиземноморскими религиями, необходимо оттолкнуться, чтобы понять основы, на которых было выстроено толкование преисподней между Средними веками и Новым временем. Она была основана на очень древнем фундаменте, который устоялся в веках и навсегда вошел в изобразительный мир Запада.

Главным образом эта история вошла в Писание, дав жизнь невероятно ярким страницам. Кажется, одна из них наиболее полно отразила повествование о зле и тех потрясениях, которые оно произвело, – 12 глава Апокалипсиса [2]. Святой автор рассказывает о видении «великого знамения», появившегося на небе: жена, облеченная в солнце, под ногами ее луна, кричит от болей и мук рождения. Внезапно на горизонте возникает красный дракон с семью головами и десятью рогами, который повергает на землю треть небесного свода. Дракон и женщина противостоят друг другу: чудовище пытается пожрать только что рожденного младенца мужеского пола. Однако младенец, которому пророчат судьбу мессии, был восхищен к престолу Божьему, в то время как жена убежала в пустыню. Таким образом началась битва, великое сражение, в котором архангел Михаил и его воинство противостоят дракону и его последователям. Защитники младенца одержали вверх, и дракон – «древний змий, называемый диаволом и Сатаною, обольщающий всю вселенную» – низвержен на землю. Небеса оглашаются радостной песнью в честь победы добра. В ярости дракон пытается отомстить, преследуя женщину, которая тем не менее спасается благодаря защите Бога и земли. Змей напал на детей женщины, то есть, как мы понимаем, на учеников Иисуса.

Рассказ прерывается до тех пор, пока через восемь глав «змий древний, который есть диавол и Сатана» не возвращается на сцену: ангел (имя не уточняется) сковал монстра цепью в бездне на тысячу лет, после чего он будет освобожден для последней битвы [3]. По завершении битвы его поражение окончательно, и злобное существо стремительно ввергнуто в «озеро огненное и серное», где его ожидают вечные муки.

Уже по этим нескольким признакам очевидно, что смысл эпизода нужно искать не в объяснении происхождения преисподней или власти демонов, а в общих рамках последней книги Библии, которая своим оригинальным языком вновь предлагает нам историю Иисуса и человечества в разгар больших преследований первых христианских общин. По крайней мере, именно это толкование поддерживали многие отцы. Для Цезария Арелатского (ок. 470–543) война на небе была внутренним конфликтом в Церкви: «В Михаиле нужно видеть Христа, в его ангелах – святых. «И дракон, и ангелы его воевали», иными словами дьявол и люди, подчиняющиеся его воле» [4]. То же самое утверждает Беда (ок. 673–735), рассуждая, что «небо указывает на Церковь, в которой Иоанн [автор Апокалипсиса] говорит, как Михаил со своими ангелами борется против дьявола» [5].

Тем не менее можно догадаться, почему видение битвы между Михаилом и апокалиптическим чудовищем трактуется авторами следующих эпох как космогония, относящаяся к истории спасения и вместе с тем проклятия [6]. Есть три элемента, по-разному переработанные, которые способствуют этому прочтению: отвага Михаила, своего рода альтер-эго змея, содействующего победе добра; дракон – древний змей, Сатана, в котором слились воедино искуситель, введший во грех, из книги Бытия, и персонаж из иудео-вавилонских мифов; и на третьем месте падение апокалиптического чудовища и его наказание в огненном озере, тесно связанное с глубинами земли.

Прежде всего нужно обратить внимание на Михаила. Защитник врат рая и небесный герой, архангел обладает древней историей и в западном мире ставит под вопрос те изменения, которые христианство пережило во время своего перехода от греко-латинской культуры до культуры выходцев с Севера после падения Римской империи. В Писании он появляется пять раз, фактически всегда в связи с небесным войском: Михаил возглавляет его, и этимология его имени (Ми-ка-Эль: «кто подобен Богу?») подтверждает превосходство Бога над своими врагами. Его культ был широко распространен на византийском востоке и вскоре вызвал широкое одобрение среди лангобардов и франков. Михаилу посвящали гроты, бывшие прорицалища языческих оракулов, базилики и места, где проводились архаические ритуалы, как, например, знаменитое святилище Гаргано, а также высоты и горы, когда-то принадлежащие богу Меркурию. Михаил для большинства тех, кто его почитал, играл роль защитника, каким он был для древнего Израиля [7]. Подобные обязанности слишком ясно отражали его роль борца против зла, послушного Богу, сражающегося за Его превосходство во вселенной.

В отрывке из Апокалипсиса ему поручают ответить на мятежный план дракона, второго действующего лица, которое нам встречается. Согласно тексту, он и есть дьявол. В действительности было установлено, как за описанием войны на небесах скрывается изображение фигуры Сатаны, выработанное за эволюцию от позднего иудаизма к началу христианской религии. Истоки христианского демона и его изгнание с небес можно найти в апокалиптической апокрифической литературе [8]. Первым таким упоминанием была ссылка на фигуру патриарха Еноха, на которую повлияли мифы культуры Месопотамии. Между 210 и 60 гг. до н. э. подобные письменные источники обращаются ко времени зарождения зла, рассказывая о мятеже ангелов под предводительством Семиаза. Среди восставших были Азазель, Белиал, Мастем, Сатанаэль и Саммаэль, которые, совокупляясь с женщинами, породили великанов. Чтобы наказать их, Бог поручил четырем хорошим ангелам, включая Михаила, изгнать их потомство в бездну. Согласно другим текстам, таким как Книга Юбилеев (135–105 гг. до н. э.), мятеж был под предводительством Мастема (имя нарицательное, образованное от корня stm – «ненавидеть», аналогично stn – «противостоять, препятствовать, обвинять» – от чего произошло «Сатана»): Мастема-Сатана – это искуситель. Некоторые апокрифы этой же эпохи сопоставляют Сатану со змеем из Книги Бытия: злобное существо поручает змею стать носителем его воли и ввести человечество в заблуждение. Ненависть к жителям земли родилась из отсутствия у дьявола почтения к созданиям Божиим, таким образом, Михаил должен был изгнать его из рая. Многие из этих положений затем проникли в культуру ессеев, которые, как известно, поддерживали обширные контакты с той средой, в которой жил Иисус.

При наличии этих предпосылок неудивительно, что со Средних веков бунт змея-дьявола из Апокалипсиса связывают с зарождением преисподней. Мятежник был сброшен на землю подальше от небес, и идея падения была принята единогласно с первых веков христианства. Такие отцы, как Григорий Великий (ок. 540–604), основываясь на средневековой демонологии, утверждают, что дьявол был низвергнут на заре мира, когда человек еще не был сотворен [9]. Такой исход предполагал, что где-то есть место, куда он приземлился, в то время как в первое тысячелетие христианства происходили некоторые расхождения относительно того, где находится место заточения Люцифера и его демонов: на земле, под землей или в воздухе рядом с земной поверхностью. Постепенно для Сатаны и его последователей стали выбирать преимущественно подземное пространство.

В позднее Средневековье образ, кажется, уже был определен в основных своих чертах, как нам показывает впечатляющая панель, изготовленная в среде сиенской школы так называемым Мастером падения мятежных ангелов (ок. 1340). Под Божественным троном, поддерживаемым серафимами, виднеются скамьи эмпирея: справа от Отца сидят хорошие ангелы, слева никого нет, потому что мятежные ангелы были сброшены. Орава ужасных демонов бросается к земной коре в ожесточенной битве с войском Михаила; на пустынной и еще не населенной планете открываются заметные трещины, в которые ныряют демоны, обнаруживая предназначенные им убежища [10].

Даже не принимая во внимание упомянутую картину или многие другие примеры, на которые можно было бы сослаться, земля и ее окрестности (воздушные и подземные) стали, по общему мнению, царством лукавого, и пытки, которым он подвергается, реальны и ощутимы (в особенности пытки огнем). В таком толковании апокалиптических страниц составные части преисподней уже готовы, даже если образ этого места и его точная связь с Сатаной потребовали еще несколько веков оформления и присоединения к «зрелой» архитектуре, о которой потом пойдет речь.

Подобное изображение породило затем другие вопросы: почему Сатана был сброшен на землю и архангел Михаил по Божьему приказанию должен был изгнать его из небесной славы? Какие причины подтолкнули его взбунтоваться против Господа и объявить Ему войну? И в особенности как же разум Создателя, знающий все, позволил столь серьезное возмущение вселенского порядка? Если появление преисподней отвечало требованию создать равновесие между добром и злом, то наметились серьезные сомнения в персоне того, кто господствовал на сцене, в запутанных связях царства и его властителя.

2. Грех Люцифера

Уверенность, что дьявол утратил благодать и был физически изгнан в место, называемое преисподней (или, по меньшей мере, на землю), воинствами архангела Михаила, сопровождалась в христианской традиции бурными дискуссиями о природе греха Сатаны. Вопрос был отнюдь не второстепенным, поскольку проливал свет на происхождение самого зла и способствовал формированию ада в его материальном измерении. Как будет видно далее, место наказания отражало его происхождение, напоминая наиболее заметные черты через сходство или противопоставление.

Для многих древних отцов, которые частично приняли концепции еврейской мистики, падение Сатаны произошло из-за зависти к людям, так же как мятежные ангелы впали в немилость из-за похоти и желания совокупляться с женщинами. Однако созидательное измерение Сатаны продолжало ставить вопросы об отношениях добра и зла и об ответственности Бога за дела дьявола (свободная? разрешающая? предопределенная?) [11].

Во II веке в том же русле размышлял Ириней Лионский, который подтвердил природу демонов: они – ангелы, созданные Богом, и виновны в богоотступничестве, а именно в бунте против Бога (на него повлияла этимология, предложенная Иустином: Сатана становился бы «змеем-отступником»). Дьявол завидовал Господу и хотел, чтобы его так же обожали; таким же образом он завидовал человеку, сделанному по подобию Бога, попечителя мироздания. Сложные представления Иринея ставили множество вопросов к хронологии и совпадения с библейской историей (человек в действительности должен был уже существовать ко времени грехопадения Сатаны, или последний, по крайней мере, должен был знать о планах Бога), тем не менее они ясно показывали ограниченность власти дьявола над человеком (существующей, но никогда не преобладающей) и подтверждали подчинение первого Божественной власти вопреки любым дуалистическим отклонениям [12].

С IV века стали широко толковать вину Сатаны как акт гордыни, совершенный до создания человечества (затем это стало преобладающим представлением). В частности, святой Иероним подкрепляет это прочтение (высокомерие дьявола было вызвано его величием) и, как можно увидеть из приведенного ниже отрывка, выводит его из отрывка Апокалипсиса, описанного в начале [13]:

Дьявол, который был могущественный и упал, не умер. В действительности ангелы не могут принять смерть, а только падение <…> Прочтите Апокалипсис Иоанна: когда дракон упал с небес, то захватил с собой треть звезд.

С различиями, иногда незначительными, средневековые писатели приняли эту традицию, в частности, изображение демона как ангела, изгнанного за собственное высокомерие. Наиболее значимые моменты представлены в трактате Ансельма Кентерберийского «О падении дьявола» (De casu diaboli) [14]. По мнению богослова (1033/34–1109), дьявол отказался признать превосходство божественной воли, считая свою более важной. Будучи неспособным предвидеть собственное падение, он все-таки ясно понимал, что не должен пестовать желание бунта, и в то же время знал, что подобное поведение заслуживает наказания. Сатана заслужил падение, потому что не хотел участвовать в Божьей справедливости и правосудии: Бог создал его добрым и устойчивым, но гордыня его погубила. Ансельм резюмирует эти концепции, используя технику диалога между учеником и учителем.

УЧЕНИК. Ясно вижу, что дьявол согрешил, когда хотел того, чего не должен был, и когда не хотел того, что был должен. Ясно, что он хотел больше, чем должен был, не потому, что не хотел поддержать справедливость, но не поддержал справедливость именно потому, что хотел другое, и тем самым отказался от справедливости <…>

УЧИТЕЛЬ. Но когда он хотел того, чего не хотел Бог, он хотел, нарушив порядок, уподобиться Богу [15].

Важность трактата Ансельма состояла не столько в его рассуждениях о Сатане и его вине, сколько в попытке преодолеть дилеммы о предопределенности, которые тянулись с первых веков христианства: как уже говорилось по этому поводу, для грехопадения Люцифера не нужно искать предопределенную причину или «искать причину для выбора свободной воли» [16]. Если дьявол был свободен и решил согрешить против Господа, питая свою гордыню, выходило, что и Христос мог добровольно принести себя в жертву Отцу, чтобы искупить человечество. Перед лицом подобного утверждения о свободе созданий и самого Иисуса (что снизило эффект представления, что все предопределено Богом) дьявол стал играть вспомогательную роль, не столь необходимую для оправдания грехопадения человечества и его искупления [17].

Схоластика следовала дальше в этом направлении, продолжая отождествлять грех Сатаны с высокомерием. Даже Фома Аквинский не слишком отклонился от показанных тезисов [18]. Его доктрина о зле рассматривает это состояние как утрату добра, но не как абсолютную реальность. В то время как причины греха для людей можно было найти в свободе воли, для ангелов они лежали в сверхъестественной плоскости, что отличало их от людей. Если говорить конкретнее, Бог предложил дьяволу неземную благодать, которая сделала бы его полностью счастливым, но тот отказался. Аквинат считал, что Сатана хотел быть подобным Богу, а именно решил быть свободным, чтобы распоряжаться собственным спасением, независимо от сверхъестественного дара, предложенного Господом. Следовательно, он не желал стать равным Богу, потому что знал, что невозможно стать таким, как Он, возвысив свою природу, наоборот, он желал уподобиться Ему; не по божественному разрешению, но по собственному прямому действию (propria virtute et non virtute Dei). Даже Фома считал, что Сатана согрешил из гордыни, и такое мнение разделяли многие авторы (Кассиан, Григорий Великий, Руперт из Дёйца). Битва, описанная в 12 главе Апокалипсиса, воспроизводит то, что случилось сразу после создания ангелов, когда дьявол и его приспешники противостояли Михаилу. Поскольку небесные существа в отличие от людей обладают всеобъемлющим полным интуитивным пониманием событий, они не могут отказаться от сделанного выбора в пользу Бога или против Него; поэтому Сатана заслужил вечное наказание, и все злобные создания, его последователи, по сути являются его частями (перевернутое изображение мистического тела Христа): «дьявол – глава всех злых сил, в той степени, в какой они ему подражают», – говорит «Сумма теологии» (Summa theologiae) [19]. После падения демоны жили в преисподней, где мучили проклятых, но, поскольку Бог хотел их использовать, некоторым было разрешено действовать в темном надземном мире.

Таким образом, с конца XIII века преисподняя и дьявол достигли своей зрелости, приобретя тот вид, который, как мы увидим, будет сопровождать многих христиан вплоть до XX века. Как и в других сферах, наработки схоластов сыграли решающую роль и от иудейских традиций, проникнувших в Новый Завет, перешли к подробной кодификации преисподней, греха, который ее создал, и их повелителя.

Однако только три века спустя для преисподней и теологической архитектуры, в которую она была встроена, возникла новая проблема: в XVI веке западное христианство столкнулось с беспрецедентным расколом, который безвозвратно отделил католиков, верных папе, от протестантского мира. Значительная часть тех, кто отдалился от Рима, соглашалась с существованием ада с признаками, не отличающимися от выработанных в Средние века: у Лютера, Меланхтона, Цвингли и Кальвина не было сомнений в наличии места, предназначенного для грешников, хотя в некоторых наиболее радикальных протестантских группах (например, анабаптисты) распространились доктрины, ставящие под сомнение существование места вечного наказания. Зато общая структура загробного мира подверглась значительным изменениям с отменой чистилища (ада «на время»), и посмертная судьба человека оказалась резко поляризована между спасением и проклятием [20]. У нас нет возможности остановиться на концепциях реформаторов и их взглядах относительно действий дьявола в жизни человека, но эти изменения неизбежно отразились на католической стороне. Для теологов и проповедников, послушных римской иерархии, преисподняя и рассказ о ее создании как результате столкновения добра и зла оставались определяющими элементами, так же как внутренний порядок строго трехчастной схемы (место блаженства – рай, место/места вечного проклятия – преисподняя, место временного очищения – чистилище).

Наиболее авторитетная и во многих аспектах наиболее полная относительно этого вопроса трактовка, написанная сразу же после Тридентского собора, представлена иезуитом Франсиско Суаресом (1548–1617). Ему принадлежит составление трактата «Об ангелах» (De angelis), в котором дотошно описан портрет Люцифера как мятежного ангела, его проклятие и полчища его последователей. Целые две книги, седьмая и восьмая, сосредотачиваются на злых ангелах, их падении и их неистовом противостоянии Богу и его верным [21]. Испанский богослов прежде всего пытался прояснить множество легендарных и фантастических аспектов, которые окружают битву, случившуюся в глубине веков: присутствие плохих ангелов соответствовало христианской вере, но никогда не существовало земных ангелов, от которых родились великаны. Ересью было полагать, что ангелы злы по природе: на самом деле их грех произошел от добровольного действия, выразившегося в гордыне, понимаемой как безграничная любовь к себе и своему совершенству. Поскольку вина Сатаны была не просто желанием, а стремилась к полному его исполнению, она не могла совпадать с целью стать равным Богу – желание, которое само по себе совершенно невыполнимо. По мнению Суареса, который следовал некоторым современным ему богословским гипотезам, Люцифер жаждал единосущного слияния Слова Божия со своей ангельской природой, допуская тем самым, что Бог сам открыл ангелам тайну воплощения Иисуса. Поэтому Сатана не хотел становиться таким, как Бог, но скорее стремился соединиться своей природой с Божественной и приобрести таким образом превосходство (в этом корень греха гордыни). С точки зрения иезуита, было совершенно невозможно, чтобы Сатана верил в возможность освободиться от Бога, поскольку знал, что его тварная природа ставит его намного ниже своего создателя. Уже упав, Люцифер стал вместилищем многих других грехов, которыми возрастало зло: высокомерие, честолюбие, тщеславие, зависть ко Христу, гнев против сына Божия и т. д. Прежде чем погубить себя и быть низвергнутым, Сатана был серафимом, то есть принадлежал к высшему рангу ангелов, хотя и не был высшим среди них (так что Михаил может считать себя равным ему). Люцифер подтолкнул многих ангелов идти по его следам – их грех состоит в том, что они полагали, будто мятежнику надлежит по праву единосущное слияние со Словом Божиим. Хотя грех Сатаны предшествовал греху его последователей, низвергнуты были все вместе. Их неповиновение, хотя и близкое по времени, могло совершиться сразу после их сотворения: возможно, прямо в первый день в то время, как Бог создавал небо и землю, Сатана и его ангелы были изгнаны. Никто из них не покаялся за то время, что им было отпущено для осознания своих ошибок, поэтому они были осуждены на вечное проклятие.

Текст Суареса, который вскоре стал образцовым, отразил и частично пересмотрел концепции, выработанные в предыдущие эпохи, внеся их в рамки нового языка тридентского католицизма. Различные элементы выражали преемственность с традициями Средних веков и схоластики: Люцифер был создан свободным и согрешил после своего создания (неразрешимыми остались споры о промежутке времени между созданием и падением); ангелы, которые последовали за ним, стали демонами и были низвергнуты. Грехом Сатаны была гордыня: в концепции Фомы он отказался подчиняться Богу и захотел уподобиться ему, используя собственную добродетель; для Суареса грех состоял в желании единосущного слияния со Словом Божиим. По мнению Аквината, Люцифер был величайшим среди ангелов; по мнению Суареса, наоборот, он был одним из серафимов; в обоих случаях он оказался способным убедить других ангелов последовать за ним, хотя их было значительно меньше, чем оставшихся верными Богу.

От их падения родилась преисподняя, подземное место, где мятежники продолжают свое существование. Хотя некоторые демоны остались над землей, чтобы искушать людей вплоть до Страшного суда, Люцифер, закованный в цепи, ожидает в своем царстве того дня, когда в конце истории он бросится в последнюю атаку: Суарес комментирует, ссылаясь на текст Апокалипсиса, что, возможно, он был заперт и запечатан в подземном пространстве, и ему не позволят выйти до времени испытаний, вызванных Антихристом [22].

Долгие дискуссии о зарождении преисподней, равно как и реальные и точные объяснения ее существования, стали частью тридентского католицизма наряду с четко определенной личностью мятежника. На следующих страницах мы попытаемся проанализировать, как богословские рассуждения проникли в коллективное воображение Нового времени (и, в свою очередь, сами оказались под его влиянием), в особенности через литературу и художественные произведения: на самом деле иконографические и повествовательные труды гораздо больше, чем рассуждения богословов, повлияли на народные представления и утвердили идею материального ада, возникшего в глубине веков после сражения между противоборствующими силами, персонифицированными и действующими в мире.

3. Эпическое сражение

Как уже было сказано, богословие в течение веков продолжало перерабатывать библейскую традицию, пытаясь понять истоки преисподней, кто такой дьявол, откуда произошло его падение и что и кого он возглавил. Основы из Писания и их толкования поддерживали постепенно формировавшийся рассказ. Желая изучить, как все это взаимодействовало с литературными образцами, появившимися во время Контрреформации, из различных свидетельств, которые показывают, что этой теме уделялось особенное внимание, можно извлечь пищу для размышлений. Возможно, излишне напоминать, что падение Люцифера пользовалось определенным успехом в Новое время и, чтобы расширить охват по Европе, достигло своей вершины в «Потерянном рае» (Paradiso perduto) Мильтона (1608–1674) [23]. Что касается Италии и большого количества текстов по теме, то отправной точкой послужила поэма, сочиненная в 1568 году Антонино Альфано и посвященная, как указывает название, «Небесной битве между Михаилом и Люцифером» (Battaglia celeste tra Michele e Lucifero) [24]. О самом авторе мало что известно, только то, что он умер десять лет спустя после публикации своего произведения (16 августа 1578) [25]. Тем не менее эта тонкая книжица стала родоначальником малоизвестной традиции об эпическом падении мятежного ангела. Страницы Альфано родились в рамках палермской Академии дельи Аччези, основанной вице-королем Франческо Фердинандо д’Авалосем на Сицилии во второй половине XVI века [26]. По всей вероятности, Альфано вдохновился подвигом Мальты в 1565 году, когда католические армии с успехом сопротивлялись османской угрозе, предвосхищая окончательную победу при Лепанто. Вместо того чтобы рассказывать о «мечтах и сказках поэтов», как в рыцарских сочинениях, лучше прославить первую великую битву, которая породила все остальные («первая, настоящая и небесная битва») [27].

В различных песнях появляются многие детали, упомянутые раньше, в оригинальном сочетании, которое, по сути, отдаляется от строгих определений доктрины. Рассказ Альфано сразу же представляет нам грех Люцифера: конечно же, гордыня, но с чертами, которые лишь частично похожи на те, что определило богословие. Связь между высокомерием Сатаны и воплощением Христа определяет небесную битву: вместо желания единосущного слияния с Богом (оставленного для Сына) кипит гнев и ненависть от пришествия в мир Иисуса. Сатана неистребимо враждебен человеческой природе, которую решил принять Христос, отсюда происходит яростная атака на небесные планы, которые будут исполнены в ходе истории, он борется, чтобы расстроить замысел вечного Отца. Безумное намерение Люцифера – уничтожить Сына Божия, а именно разрушить план Создателя и остаться в небесах единственным существом, равным Богу:

Изрек Свое слово Отец Небесный,

И, плотью облекшись, Оно стало Сыном.

Пролился на землю свет чудесный,

Так стали они целым единым.

Один Люцифер, узрев то явление,

Исполнился гневом, объят он гордыней.

Он к мести стремится в своем исступлении,

И ярости волны вздымаются ныне.

В сердце рождается жажда бесчинства,

Других к мятежу в Небесах призывает.

Желает разрушить он это единство,

С оружием грозно вперед выступает.

Безумная мысль душой овладела,

Покоя не знает он, злобой мучимый.

Быть равным с Творцом стремится он смело,

Достигнуть Того, кто непостижимый [28].

Богословская традиция приспособилась к греху, наиболее простому для восприятия: Сатана хочет быть равным Богу, Христос представляет препятствие на его пути. Во второй песне в уста Люцифера вложены очень ясные слова: «Выше звезд я поставлю свой трон и буду равен бесконечной силе высочайшего» [29]. Быть как Бог (тема, которая, помимо непослушания Сатаны, напоминает искушение первого человека [30]), следовательно, было целью Люцифера, который, соответственно, не мог принять унижения, когда почитали «столь презренное облачение», как человеческая природа Иисуса. Исходя из этих предпосылок, дьявол призывал к восстанию других небесных существ; Альфано принимает традицию, не восходящую к библейскому тексту, согласно которому часть ангелов объединилась против Бога, а часть осталась нейтральной, не принимая сторону ни Создателя, ни Сатаны: первые были отправлены в ад, а вторые в царство воздуха [31]. После совета Люцифера со своими приспешниками поэма останавливается на сражении и заканчивается сценой, в которой побежденный Сатана бежит, чтобы подготовить преисподнюю для своих войск:

Дрожат Небеса от раскатов гневных,

Ангелы падают, облик теряя.

И змей среди них спешит самый первый,

Под землю стремится, ад создавая [32].

Мятежники, превращенные в монстров, и змей, то есть Люцифер, представленный как искуситель из книги Бытия, были изгнаны с небес, наконец-то свободны и радостны: Сатана скатывается к земле и сам создает преисподнюю. По мнению Альфано, князь тьмы сам же и создал свое царство или, по крайней мере, обустроил пространство, чтобы принять свои полчища. Поэма открывается светом эмпиреев и заканчивается суровой реальностью преисподней, в которой дьявол, надменный и озлобленный, скрылся, как раненый зверь.

Мало кто сомневается в том факте, что видение преисподней как результата падения Люцифера и эпического сражения, в котором он противостоял архангелу Михаилу, отныне стало частью общего изобразительного ряда (в случае Альфано выражением высокой культуры). Сюжет, представленный во многих произведениях на священные темы, в Италии XVI и XVII веков заслужил значительное внимание, что показали другие тексты, которые после «Небесной битвы» сконцентрировались на нем.

Двигаясь дальше на север, можно остановиться, например, на творчестве литератора из Фриули Эразма ди Вальвазона (1528–1593) [33]. Обладатель небольшого имения на границах Венецианской республики, он установил контакт со столичными литературными кругами и такими личностями, как Диониджи Атанаджи, Лодовико Дольче, Франческо Сансовино и Жироламо Рушелли. Автор перевода на итальянский язык Стация («Фиваида» (Thebaide) Франчески, Венеция 1570), после этого он сдал в печать «Слезы святой Марии Магдалины» (Lagrime di santa Maria Maddalena) в восьмистишиях (Гуэрра, Венеция 1586), показывая приближение к религиозным вопросам. Четыре года спустя появились три песни Ангелеиды (Angeleida; Сомаско, Венеция, 1590), в которой рассматривался эпизод небесной битвы [34]. Поэма, задуманная, чтобы прославить Светлейшую, вызвала различные дискуссии по поводу использования образов, которые описывают духовную сущность ангелов многозначительными терминами. Но важно отметить, какой смысл придается грехопадению Люцифера и – в последней из трех песен – созданию преисподней. Использую свободную волю, данную ему Богом [35], Сатана поддался гордыне [36]. Приводятся аргументы, подобные виденным у Альфано, о природе и содержанию такого греха, только с одним значимым изменением: ангел «самый любимый и самый отважный, самый сияющий среди всех милостей, взор не бросил на красоту свою, но на высокомерие духа» [37]. Propria virtute богословия – Люцифер, который полагается на самого себя, а не на милость Божью, переходит в чрезмерную тщеславность и слепое утверждение превосходства, когда Сатана призывает к войне своих приспешников в конце первой песни («Он не больше меня, каждый меня чтит») [38]. Из-за этого мятежа самый красивый из ангелов, уничтоженный Михаилом, погружается в «вечную темницу», расположенную «в бездне» [39].

После свержения, когда высокое и низкое поменялись местами, Люцифер оказался придавлен весом царства, куда он был заброшен: он был превыше всех, пишет поэт, а теперь царство зла легло на него тяжким грузом [40].

Большой интерес представляют строки о рождении преисподней относительно ее владыки. Темное царство не было бы нужным для «вечного правосудия, чтобы наказать подлости и ошибки других», потому что поначалу всё было создано чистым и невинным [41]. Тем не менее «адская пещера» оказалась необходимой после грехопадения Сатаны. Проиграв битву, мятежный ангел был поглощен недрами земли, которые сразу же потом закрылись:

Ангелы Божьи идут в наступление,

Битва Небесная все разгорается.

Ангелы темные в ожесточении,

И Сатана с ними сверху бросается.

Только недолго их ослепление.

Полость подземная вдруг открывается,

В центр земли он поспешно спускается

И безвозвратно внутри закрывается [42].

Как в октавах Альфано, Люцифер низвергнут с небес. Земля в ужасе от злого ангела раскрыла пропасть и поглотила его. Оказавшись в бездне, Сатана оглядывается вокруг, чтобы осмотреть бесконечную темницу, к которой он приговорен. Как он, так и его приспешники оплакивают потерянную родину, в их порывах скорбь и одновременно гнев [43].

Адская пещера описывается с помощью присущих литературной и изобразительной традиции деталей: безвоздушная, грязная, темная, освещенная лишь неугасимо горящим огнем и одновременно окруженная заледенелыми стенами [44].

Сатана во всех смыслах «несчастный царь» этих владений, который, сброшенный с эмпиреев, направляет свои мысли на «основание нового царства»: его корона изготовлена из тьмы, и он изрекает свои приказы из семи ужасных уст [45]. Адское пространство «лексически напоминает “Ад” Данте, тем не менее в ужасной всенощной присутствуют “другие” образные и звуковые знаки», Люцифер организовал его так, чтобы раздавать поручения и обязанности и в конечном счете спускать с цепи силы зла, чтобы искушать и приводить в смятение человечество [46].

Продолжая этот беглый осмотр, стоит указать несколько вариантов, которые распространились в те же десятилетия, когда творили Альфано и Вальвазон, в подтверждение постоянно меняющегося пейзажа. Например, книжечка «История Люцифера в восьмистишиях» (Caso di Lucifero in ottava rima) Амико Аньифило (1555–1601), опубликованная в Акуиле в 1582 году [47]. Потомок кардинала-тезки, который в XV веке управлял епархией в Абруццо, Аньифило был автором некоторых сочинений религиозного содержания (кроме «Истории Люцифера», «Пленение Иосифа» (Cattività di Giuseppe)) и оставил различные творения, вдохновленные классикой (например, «Суд Париса» (Giudizio di Paride)) [48]. Произведение о падении Сатаны состоит из одной песни в 124 восьмистишия, в которой последовательно изложены события, произошедшие на заре творения. Грех Люцифера и природа мятежного ангела были изображены в обычной манере: обладающий великой доблестью и красотой («поражающий стихии»), Сатана стал ужаснейшим среди демонов [49]. Его проступок был в желании нарушить волю Бога, чтобы провозгласить себя царем вселенной. Это свидетельствовало о безумии, в которое дьявол впал, чтобы «присвоить себе имя всемогущего»:

В безумии своем готовится к броску,

Не видит, что напрасны усилия его.

И никогда не выпадет чести гордецу:

Не может творение равным стать Творцу.

Нелишним будет отметить то, как Аньифило касается богословской темы, а именно – невозможность творению стать равным творцу. Строптивый Люцифер упорствует в своем стремлении, ослепленный жаждой власти: спрашивается, зачем быть превыше всех в свете и славе, если в конечном итоге не можешь быть похожим на Бога? [50]. В «Истории Люцифера» возникают парадоксальные подробности небесного бунта: именно божественная сила дала Сатане такую мощь и, конечно же, предсказала его мятеж. Но вожделение сподвигло ангела на бунт против его создателя. Даже осознавая, что хочет слишком многого, Сатана в то же время не может сдержаться, подталкиваемый величием своей природы:

<…> Предвидел ли Бог такой мой проступок,

Сомнения меня не терзают ничуть.

Воспользуюсь силой, свыше мне данной,

Чтобы добиться цели желанной.

Я слишком вознесся в мечтаньях своих

И слишком позволил себе возгордиться.

Желаний великих, но всё же не злых

Хочу исполнения ныне добиться.

Природа моя выше всех остальных,

Я слишком прекрасен, чтобы склониться [51].

Если стремление мятежника описывается как непреодолимый и одновременно безумный импульс, то его сумасшествие сопровождается иллюзией безнаказанности: будучи чистым духом («у меня есть бесстрастная и божественная сопричастность»), Сатана полагал, что никогда не будет страдать от боли, причиненной огнем и льдом, ждущим его [52].

Акт бунта отмечен изменениями Люцифера и его последователей, в один миг превращенных в ужасных и темных существ («красота столь светлая и чистая | вдруг помутнела и мгновенно потемнела») [53]. Главный герой целой поэмы, однако, вовсе не Люцифер, а сам Бог. Он сам движущая сила сценического действа; показывают именно Его гневное лицо, полное ярости от высокомерия демонов. В то время как у Альфано и Вальвазона кажется, что Божественность остается над противниками, здесь Он мстит за мятеж, и Михаил выступает в качестве инструмента его ярости («Воспоследует наказание, насколько вина ужасна <…>; злодеяние слишком серьезно, слишком велико», вскричал) [54]. На протяжении многих восьмистиший Создатель обрушивает на Люцифера и его последователей проклятие, что порождает другую версию происхождения преисподней. Обычно падение Сатаны вызывает реакцию земли, которая открывает глубокую пропасть; у Аньифило, наоборот, небесное предвидение уже придало форму тому место, которое предназначено для Сатаны. В своей гневной речи против мятежников Бог приказывает силам добра выслать Люцифера в центр земли в самую черную темноту [55]. Вечное правосудие уже приготовило место с цепями «из льда и огня», в котором два элемента, не отменяя действия друг друга, мучают Люцифера, а неспособность умереть становится худшим из наказаний [56]. Наконец, сам Бог накладывает вето на любое возможное покаяние Сатаны и его мятежников, потому что они не вызовут его прощение: «За безумной крайностью | не последует раскаяние, нет милосердия, | не поколеблется моя вечная доброта» [57]. Со страниц Аньифило сходит лицо разгневанного Бога, который, уверенный в своей победе, с началом войны открывает темницу, уготованную для мятежников. Как только голос с небес выносит дьяволу приговор, открывается преисподняя, и Люцифер, пронзенный болью, начинает думать, что для него было бы лучше быть навеки похороненным:

Голос ужасный с небес раздается,

Земля содрогается, ад открывая.

А выше извечная битва ведется,

И волны на берег сильней наступают.

От страха коварное сердце трепещет,

Пытается скрыться, избегнув страданья.

Из тьмы подземелья он смотрит зловеще,

Навеки останется в мрачном изгнанье [58].

Люцифер побежден и, скованный Михаилом, отправляется в преисподнюю [59]. Опускаясь в нее, проклиная себя и день, в который он был создан, и чтобы не видеть Бога, Люцифер погружается в земную полость: «Откройте, распахните передо мной двери, | спуститься в ад – мое желание: | будь проклят день этот и час, | с которого началась моя природа» [60].

Битва завершается сценой, похожей на экзорцизм, когда Михаил изгоняет врага, призывая божественную силу и отправляя его в «темный центр»: Люцифер, как раненый медведь, ревет и трясет головой, бросая взгляд в сторону открывшейся бездны, где он «должен вечно пребывать» [61].

Таким образом, в рассуждениях о происхождении преисподней Аньифило вводит немаловажный вариант: темное царство родилось не от падения Сатаны, но было предуготовано божественным всеведением («Геенна бледная, в наказанье глупцам | подготовлена Богом, черна и глубока») [62]. Пропасть, в которой мятежный ангел заключен на вечность, не результат его изгнания с небес, а место, которое Бог создал в центре земли и которое раскрыло свое существование после грехопадения Сатаны.

В любом случае события, связанные с возникновением преисподней, продолжают освещаться в Новое время. Подобные темы встречаются в более позднее время в «Падении Люцифера» (Caduta di Lucifero, 1613) Джованни Батисты Компосто [63]. Узнав, что Сын Божий облечется в людскую плоть, Люцифер выказал свое высокомерие, рассматривая свою ангельскую красоту и отказываясь поклоняться Христу-человеку: если слабому существу позволено соединиться с Божественной природой, почему это не позволено великолепному серафиму? [64] Архангелы под предводительством Михаила выразили свое негодование этим безумным оскорблением, начав битву: Люцифер был изгнан, и земля открылась, чтобы заключить его в «глубокой пещере» в своих недрах [65].

Повторяющиеся действующие лица в похожей обстановка возникли три десятилетия спустя в «Изображении победы святого Михаила» (Rappresentazione della vittoria di san Michele) флорентийского академика Франческо Келли [66]. Произведение, на музыкальное исполнение которого были даны указания в начале, разделено на четыре части. Сперва Михаил, Гавриил и Рафаил готовятся к битве, выразив свое неодобрение иррациональности греха Сатаны. Его мятеж еще раз обусловлен нежеланием склониться перед Сыном Божьим, облеченным в жалкую людскую плоть: самый красивый из ангелов притязает на то, что он равен Создателю и по своей силе превосходит Слово, ставшее человеком [67]. Во второй и третьей частях, чтобы подчеркнуть очевидные педагогические и моральные цели, главные пороки и противостоящие им добродетели обсуждают то, что случилось, и в начале последней сцены (четвертая часть) Михаил и Люцифер сходятся в противоборстве, которое заканчивается изгнанием Сатаны в темную преисподнюю, полную мучений и боли.

Упомянутые случаи, описанные во время широкого распространения Контрреформации, во многом лишь незначительные эпизоды, рожденные в специфическом контексте, порой на периферии. Однако они подтверждают повсеместное распространение фундаментальных черт относительно зарождения преисподней, ее физической природы и морального значения вслед за великими средневековыми моделями (включая модель Данте). Царство зла родилось от греха гордыни и по этой причине представляет собой полость: так как Люцифер хотел возвысить себя, она не могла стать ничем иным, как пещерой, исключительно «самое низкое» (с ит. infimo) место (отсюда его этимология – ит. inferno). Все перевернулось вверх ногами: тот, кто хотел возвыситься, оказался в самом низу; самый красивый стал отвратительным; тот, кто был предназначен свету, погружен во тьму и т. д. Когда речь идет о природе этой гордыни, воображение литераторов, кажется, отходит от доктринальных обсуждений, однако сохраняя один элемент: падение Сатаны связано с воплощением Христа. Не в том контексте, о котором говорил Суарес (зависть к единению Слова с Отцом), а так, что Сатана не желает поклоняться Сыну, поскольку Он принял жалкую людскую природу. Высокомерие Люцифера состоит и в том, что он хотел стать равным Богу или выше Сына. К войне присоединяются различные ангелы, которых ему удалось убедить (которые, впрочем, составляют меньшую часть ангельского воинства): происходит столкновение добра и зла с победой командующего Михаила – более-менее автономной личности относительно гнева Божьего. Дьявол и его приспешники сброшены в подземную пропасть, которую во многих рассказах создал сам мятежник, чтобы разместить там свое царство.

4. Ангелы, демоны и огненные пропасти

В рассматриваемые годы небесная битва была в центре многих других сочинений, которые в рамках распространенной практики использовали союз между текстом и музыкой, чтобы побуждать чувства и усиливать восприятие эпического столкновения [68]. Однако решающим был вклад различных выразительных языков, которые находили в борьбе ангельских сил плодотворную почву для творчества. Падение Люцифера в качестве причины происхождения преисподней было, например, наиболее популярной темой в изобразительном искусстве, особенно в связи с фигурой святого Михаила, часто изображаемого в момент изгнания врага в глубины земли.

На заре протестантской Реформации подобная иконография могла, однако, слишком легко соотнести наказание демонов и происходящее тогда антиеретическое наступление. В 1518 году Лев X, папа, который первый столкнулся с лютеранским вызовом, и его двоюродный брат Лоренцо II Медичи, герцог Урбино, отправили королю Франции Франциску I картину из ателье Рафаэля (сейчас она в Лувре под название «Архангел Михаил, низвергающий демона» (Le Grand Saint Michel)), вскоре ставшую международным образцом. По различным предположениям картина могла быть размещена в Амбуазе, где проходили празднования свадьбы Лоренцо и Мадлен де ла Тур-д’Овернь. Здесь находилась часовня, посвященная святому архангелу, в которой Людовик XI основал орден Святого Михаила [69]. Продемонстрированный в Фонтенбло около 1537 года, «Архангел Михаил, низвергающий демона» символизировал власть французских суверенов, прославленных как защитников веры и Церкви. Картина не только вписывалась в стратегию союза Святого Престола и христианнейшего короля, но и равным образом утверждала сведение воедино фигуры Михаила, торжествующего над адским драконом, и мифа об Аполлоне, победившего змея Пифона, охранявшего вход в Дельфийское прорицалище. Полотно, по мнению Тома Генри и Пола Иоаннидеса, было, без сомнения, самым важным приобретением Льва X для французского двора [70]. Но, не вдаваясь в политическое значение произведения, нам интересно обратить внимание на изображение побежденного Люцифера. Дьявол придавлен изящными стопами Михаила – «небесного танцовщика», как его назвала Сильви Беген. Предназначенный для него ад едва наметился: земля вокруг тела мятежника образовала своего рода полость; из трещин, которые появились после падения, исходит дым и пламя, намекая на адское подземное царство. Кроме привычных признаков, которые свидетельствуют о звериной природе: крыльев и хвоста дракона, рогов и оскаленных зубов, Сатана держит в руке двузубец, с помощью которого утаскивает души в свое царство. Здесь преисподняя едва намечена, в то время как на других картинах того времени (как «Три архангела» (Tre arcangeli) Марко д’Оджоно, написанные ок. 1516) показана более видимая пропасть [71]. «Архангел Михаил, низвергающий демона» оказал значительно влияние как через эскиз картины, отправленный ко двору Феррары в сентябре 1518 года, так и через распространение гравюр и свидетельства различных художников, которые, возможно, посещали мастерскую Рафаэля до того, как картина отправилась во Францию.

Еще более сложную сцену изобразил несколько лет спустя Доменико Беккафуми (ок. 1486–1551) в двух картинах, посвященных изгнанию мятежных ангелов. Случай особенно интересен тем, что существуют две версии произведения и обе они были заказаны у художника кармелитами Сиены. Около 1524 года Беккафуми создал первый вариант, так никогда и не законченный; после смерти художника его переместили сначала в госпиталь Санта-Мария-делла-Скала, а затем в Национальную пинакотеку Сиены, где он и хранится в настоящее время. Так и не установлены причины, по которым он так и не завершил картину и по которым кармелиты заказали вторую версию. Несомненно, вдохновленная отрывком из Апокалипсиса о небесной битве, алтарная картина интерпретирует темы с новаторским подходом, который, по словам Вазари, выражался в «прекрасном дожде из обнаженных людей», а именно тел последователей Люцифера, падающих на землю под ударами войск Михаила; это было написано под впечатлением от картин Микеланджело [72]. По сравнению со знаменитыми обнаженными Сикстинской капеллы фигуры Беккафуми тонкие и удлиненные и выражают стыд в соответствии с той греховностью, которую они представляют. В вышине героические светоносные ангелы сражаются под раскрытыми руками Бога-Отца, которой тайно помогает им, что показано с помощью приглушенных цветов. В нижней части, посвященной мятежникам, контраст между светом и мраком, пламенем и лапилли намекает на открытие адской пропасти, но также символизирует и падение Люцифера, представленного в виде гидры, в огненное озеро, окруженное горами (возможно, это еще одна цитата из Апокалипсиса) [73]. Сцена «хаотична», и Беккафуми демонстрирует оригинальность, лишая фигуры центра тяжести: связь между проклятыми ангелами и глубинами земли, однако, безусловна, что показывает одна из фигур, лежащая на переднем плане, чья голова оказывается почти втянута в адскую пропасть.

Если на первой версии нарратив был довольно-таки сумбурным, то на втором варианте произведения от 1528 года упомянутые темы выражены гораздо четче; эта картина хранится в церкви Сан-Никколо дель Кармине в Сиене, где должна была находиться и версия от 1524-го [74]. Верхнюю часть полотна занимает Бог, сидящий на троне, окруженный ангельскими силами, расставленными в два ряда, под Ним в центре композиции поставлен Михаил, поднимающий меч и толкающий Сатану к расселинам в земле (так толковал эту сцену Вазари, видевший произведение в 1535 году вместе с Бальдассаре Перуцци). Преисподняя вновь прочно ассоциируется с подземным миром и огненной пещерой: Беккафуми разработал решение, в котором ад состоит из двух пещер. Он использует архитектурные элементы (арка и своды), которые придают ущелью менее дикий вид, больше похожий на кузницу, чем на пещеру. Внутри них от внезапных взрывов загорается огонь. Однако мы воспринимаем и второй уровень, невидимый, но интуитивно понятный: Михаил ногой подталкивает Люцифера в форме дракона к расщелине, откуда вырывается мощнейшая вспышка, а тела мятежников видны лишь отчасти (кого-то видно наполовину, у кого-то – лишь голову, кто-то сидит на краю пропасти). Таким образом, можно сделать вывод, что в идеале вторая версия «Святого Михаила» Беккафуми организует пространство на четырех уровнях, от высшего к нижнему: эмпиреи, где сидит Бог с невозмутимым видом; границы неба заняты воинственным Михаилом, чьи ноги касаются земли; сама земля, куда сброшены злые силы; глубины земли, которые находятся вне поля зрения, но на них указывают отблески света. Такая четко структурированная иконография свидетельствует о тенденции установить материальные границы преисподней и ее моральную функцию, в соответствии с тем, что наблюдалось в литературе. С этой точки зрения впечатляющей выглядит «Битва верных ангелов и мятежных ангелов» (Battaglia tra gli angeli fedeli e gli angeli ribelli), которую Джорджо Вазари, вероятно с помощью Якопо Дзукки, изготовил в конце 1570 года для капеллы святого Михаила в Ватикане по заказу Пия V. Изображение не оставляет места сомнениям: семь ангелов в воинственных позах пронзают своим оружием демонов (их тоже семь, как и смертных грехов), в то время как небеса уже освобождены. Злобные существа падают на землю, покрытую высокими языками пламени и густым дымом среди разрушенных зданий [75].

Очень хорошо заметно также пламя, которое, занимая почти половину живописного полотна, оживляет изгнание мятежных ангелов, выполненное Федерико Цуккаро для церкви Сантиссимо-Номе-ди-Джезу в Риме в конце века (1599–1600): Михаил и его войска бросают чудовищные и истерзанные демонами тела в пропасть, где мятежников разрывают на куски, в то время как на второй картине, задуманной как парная к этой, другие ангелы освобождают души из чистилища [76].

Тема была достаточно распространена в римской среде, и после Пия V другой папа Павел V заказал у Андреа Коммоди фреску с падением ангелов для Квиринальского дворца (ок. 1612). Это произведение в очевидном диалоге со Страшным судом Сикстинской капеллы так никогда и не было написано – «упущенная возможность» художника, как написал Джулиано Бриганти [77]. По оставшемуся эскизу, возможно связанному с целой композицией, однако, можно догадаться, как наряду с образом, сконцентрированным на фигуре Михаила, отвоевывает пространство изображение сложенных в беспорядочную кучу тел злодеев, для которых земля раскрыла пропасть, отождествляемую с преисподней [78].

Два десятилетия спустя после «затянувшегося микеланджелизма» Коммоди, около 1635–1636 годов, настал черед одного из тех полотен, которые наиболее полно отразили изобразительное наследие Контрреформации: «Архангел Михаил» (San Michele) Гвидо Рени, снова в Риме, в Санта-Мария-делла-Кончеционе [79]. Картина представляет элементы, аналогичные рафаэлевской модели, с дьяволом, придавленным к земле всемогущей громадой архангела. Мгновение, запечатленное художником, это столкновение или, скорее, его эпилог: судьба, ожидающая мятежника, подсказана появляющейся расселиной и исходящей из нее молнией (пропасть станет видимой на последующих картинах от «Архангела Михаила» Гверчино от 1644 года до соответствующего полотна Франческо Коцца, которое датируют 60-ми годами XVII века) [80]. Стоит упомянуть одну особенность: на картине Рени Михаил держит в руках цепь, которая, повторяя апокалиптическое видение [81], служит для уничтожения противника. Также она становится намеком на сущность ада: тюрьма и вечное заключение, из которого не выбраться.

Та же самая петля встречается в бронзе болонца Алессандро Альгарди, который, помня иконографию Рени, запечатлел Люцифера связанным за левое предплечье и прикованным в ожидании божественного правосудия [82].

Болонский монастырь Сан-Микеле-ин-Боско, куда была предназначена скульптурная группа Альгарди, создал затем изображение другого толкования грехопадения Сатаны от художника Доменико Мария Канути [83]. Совершив смелый выбор, художник поместил свою фреску (1659) на триумфальную арку церкви на особо значимом месте. Сверху с щитом и копьем расположена фигура архангела, попирающего ногой голову Люцифера перед падением. Густой черный туман, аллюзия на адскую мглу, исходит от нижних конечностей; к ним устремляются множество мятежных ангелов, которые постепенно перевоплощаются, получая чудовищные и звериные черты. Некоторые из них видны только наполовину, поскольку уже поглощены земными полостями. Свиток, который в отчаянии держит один из побежденных, напоминает о природе греха Сатаны, цитируя пророка Исайю (Ис. 14:14): Similis er[o] Altissi[mo] («буду подобен Всевышнему»). Гордыня повержена, и преисподняя со своим мраком станет местом, где она будет вечно наказана. Избрание подобного расположения, обрамляющего пресвитерий, безусловно относится к названию места в честь архангела Михаила, тем не менее удивляет визуальное сочетание между сценой падения и ниже находящейся дарохранительницей, которое в некотором смысле должно напомнить о связи между грехом Люцифера и завистью к воплощению Христа из-за его единосущного единения с Отцом.

В Новое время по-прежнему проявляют интерес к этой теме: так, если взять художника-европейца, то она по-разному интерпретируется в произведениях Луки Джордано. По бо́льшей части они сходны по содержанию с показанными ранее, хотя в них использованы новые стилистические и композиционные схемы. Стоит отметить оригинальный элемент, а именно наличие на алтарной картине 1657 года для церкви Вознесения в Киайя (в Неаполе) и на следующей для Миноритенкирхе в Вене трона Люцифера (со ссылкой на книгу пророка Исаии, показанной на фреске Канути) [84]. Художник дает толкование греху Сатаны, в частности, на первой картине: Михаил с огненным мечом (с надписью Quis ut Deus («кто подобен Богу»)) указывает на место, где восседает Бог-Отец. Внизу вырисовывается аналогичный трон, но пустой, на основании надпись: Similis ero Altissimo. С него только что низвергли Люцифера в облике воина: Михаил раздавил его ногой, в то время как демоны сброшены вниз [85]. Ад едва уловим: пока еще не видны вспышки, исходящие из подземного царства, в отличие от сильных светотеней, напоминающих огонь, заметных на картине в Миноритенкирхе и на третьей версии, которая сегодня находится в Берлине [86].

Необыкновенное и внушительное свидетельство дает, наконец, уникальное во многих аспектах произведение: «Падение мятежных ангелов» (Caduta degli angeli ribelli) Франческо Бертоса (скульптурная группа, созданная в 30-е годы XVIII века). Стоит уточнить, что, в отличие от случаев, упомянутых выше, перед нами композиция, созданная не для культовых мест, а для частного дворца: к началу эпохи Просвещения сотворение преисподней стало развлечением для кругов энциклопедистов, хотя и не утратило народного благоговения.

Приписываемая на протяжении долгого времени Агостино Фасолато, эта работа состоит из 60 фигур, вырезанных из одного каменного блока [87]. Груду стремительно падающих тел переступает Михаил, возносящий огненный меч. Архангел рассеивает врагов, противопоставляя им свой щит со словами Quis ut Deus, напоминающими о божественном превосходстве. У Сатаны в руках двузубец, согласно Рафаэлю, это символ его природы искусителя. Насколько удалось установить, мрамор был заказан Маркантонио Тренто, представителем Мальтийского рыцарского ордена, который, согласно некоторым толкованиям, аллегорически изображал религию, торжествующую над злом в виде еретиков и неверных. Экстравагантность этой пирамидальной композиции привлекла множество посетителей в Падуе, во дворец Папафава, где была размещена статуя. Туда приезжали посмотреть богослов Антонио Росмини, который не слишком-то оценил ее стиль [88], и великий романист Герман Мелвилл, который заметил в Сатане героическую искру [89].

Техническое качество композиции и выбор такой необычной темы, как падение ангелов, еще более значимо в связи с биографией Бертоса: удивительное мастерство художника вызвало подозрение у инквизиции, которая потребовала его к себе, чтобы выяснить, не сам ли дьявол помогал ему, поскольку выбранный им стиль слишком отличался от традиционного и вызывал недоумение, во всяком случае у судей веры [90]. Нет сомнений, что и Бертос придерживался идеи, согласно которой земля открывается, чтобы принять, а потом запереть там мятежников, поэтому он ограничился связью между непослушанием Сатаны и созданием преисподней. Говоря конкретнее, скульптор придал ей форму чудовищной пасти, которая, согласно распространенной иконографии, представляет собой вход в ад. Для груды тел, принимающих черты демонов по мере их падения, уже готова пропасть, куда некоторые успели попасть. Земля, развороченная и сотрясающаяся, населена рептилиями и чудовищами, и двузубец Люцифера направлен в ее сторону, предвещая, что будет утаскивать туда души проклятых.

Иконография группы позволяет нам поразмышлять над одним аспектом, который нужно, по крайней мере, упомянуть. Другая форма художественного произведения послужила распространению изображения преисподней – печатная. Несколько критиков установили, что гравюра, подписанная художником Джованни Баттистой Риччи и посвященная канонику Сан-Пьетро Анджело Дамаскено, могла быть одним из возможных источников вдохновения Бертоса. Композиция, напечатанная в Риме в 1606 году Джованни Джакомо де Росси, была воспроизведена в 1611 году Филиппом Томассеном на девяти крупных картинах [91]. Здесь мы находим уже виденные ранее темы: в вышине небесный суд, где Бог восседает на троне, а внизу ослепительный Михаил, прогоняющий мятежников мечом. На фоне падают усмиренные демоны, их тела тяжелы и чудовищны, земля уже разверзлась, и оттуда исходят палящие языки пламени, чтобы мучить несчастных. Слева можно заметить пещеру, которая напоминает вход в ад и в более широком смысле идею подземной полости. Жезл Люцифера, на сей раз трезубец, снова связан с местом вечных мук.

Две надписи из книги пророка Исайи комментируют нижнюю часть сцены: «Как упал ты с неба, денница, сын зари!» (Ис. 14:12), – вопрошает свиток около входа в преисподнюю. И ему отвечает с другой стороны еще одна надпись: «Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней» (Ис. 14:15) [92].

Очевидно, что каждый из приведенных случаев помещен в особую структуру, которая наряду с доктринальными тезисами (а иногда и в большей степени) включает в себя другие элементы, от художественных дискуссий до заказчиков проекта, политических целей отдельного произведения или целого контекста, в котором и для которого они были изготовлены. Однако возможно в целом взглянуть на характеристики и изменения по вопросам происхождения преисподней и связи между ее созданием и грехом Сатаны.

Собрав воедино все упомянутые свидетельства, можно выделить некоторые повторяющиеся черты, которые, адаптируя средневековое наследие к требованиям посттридентского католицизма, помогают выявить постоянное напряжение между богословскими идеями и реальными коммуникативными потребностями. Относительно догматических определений поэтический или художественный язык допускает некоторые упрощения, ограниченный с одной стороны морализаторством процесса создания преисподней, с другой – его материализацией. Действительно, во всех изображениях происхождение ада связано с грехом: несмотря на различные объяснения и варианты на эту тему, преисподняя всегда представлена как плод гордыни Люцифера. Она была создана в результате мятежа, а в тех историях, где она уже существовала до этого, она была создана всемогущим и всезнающим Богом, чтобы наказать ангелов, которые восстанут против Него. Именно потому что она образовалась от высокомерия (по мнению некоторых, происходящего от желания уподобиться Богу, по мнению других, из-за противодействия воплощению Иисуса), преисподняя – это низшее место, низвергнутое в бездну.

Как уже говорилось, были приложены параллельные усилия, чтобы придать конкретности понятию ада. Связанное с ним место действия – это земля. Преисподняя находится в ее глубинах, в подземном мире и возникает в большинстве случаев из трещины. Все, что можно разглядеть, это пламя и вспышки, которые контрастируют с основным ее элементом – темнотой. В нелитературных изображениях трудно различить присутствие льда, который наряду с огнем мучает Сатану и его приспешников, не отменяя действия другого вещества. Однако все источники сходятся на том, что там царит атмосфера отчаяния и гнева мятежных ангелов, которые знают об ужасном наказании, их ожидающем, но не способны покаяться.

На контрасте Люцифер – хозяин этой подземной пещеры, которой он распоряжается и управляет в одиночестве; его судьба – оставаться навечно заключенным, что символизирует цепь, которой Михаил его приковывает. Его скипетр напоминает трезубец античных божеств, этот крюк, способный искушать; Сатана получает его сразу же после падения.

В то время как богословие продолжало свой путь и собирало средневековые традиции, художники и поэты вносили свой вклад в обогащение красок и фигур коллективного воображения. Преисподняя, рожденная в глубине веков, была живой и настоящей реальностью, и под ногами людей продолжал кипеть мир, где господствовал князь тьмы.

II. Место и его форма

1. Минус 6960 километров (или почти)

У преисподней был свой властитель под разными именами (дьявол, Сатана, Люцифер, демон), но одной сущности – зла. Его владычество, так же как и полученное им наказание, привлекало к ответственности за непростительные преступления в мире людей: оскорбление величия – тягчайшее и не подлежащее искуплению преступление на христианском западе, самые основы власти, отражение верховенства Бога над мирозданием [1]. Как аргументировал юрист Тиберио Дечиани в своем «Трактате о преступлениях» (Tractatus criminalis), «Люцифер был первым осужденным за оскорбление величия», предшественником и вдохновителем всех подобных преступлений, составляющих историю [2]. От его мятежа зависело рождение царства тьмы, одновременно места его заключения и трона. Усилия теологов, космологов и литераторов Средних веков и Нового времени были направлены, чтобы доказать его существование. Однако его материальность, его ощутимое и конкретное присутствие поднимало второстепенный вопрос: если ад существует, то какова его форма? Как он сотворен и где находится?

Этот вопрос не был праздным любопытством: организация потустороннего мира и архитектура мест, предназначенных, чтобы принимать людей после смерти, представляла основной элемент, отражающий построение общества и его культуры. Как предупреждал Жак Ле Гофф, мир мертвых с миром живых объединяют очень тесные отношения и очевидны соответствия между тем, как сообщество формирует земное пространство и как загробное [3].

То же самое происходит в такую сложную эпоху, как XVI век, начавшийся с различных стихийных бедствий и продолжившийся политической нестабильностью в течение 50 лет. Протестантская Реформация завершила дело, повлияв на всю Европу и изменив лицо Церкви (в 1542-м была учреждена инквизиция, а через три года взлетов и падений был торжественно открыт Тридентский собор). Совесть, которую католические власти пытались воспитать, не могла обойтись без ада, и протестанты, само собой, тоже от него не отказались. К требованиям подтвердить его существование прибавились, однако, новые вызовы, возникшие вследствие научного развития (в первую очередь революционных идей Коперника и Галилея) и географических открытий, которые призвали вернуться к вопросу и более точно определить границы проблемы.

Географическое расположение преисподней на протяжении всего Нового времени было предметом горячих дискуссий, которые обнаружили противоборство мнений, часто очень далеких друг от друга. Многочисленные месторасположения, которые на протяжении веков приписывали аду, свидетельствуют о том, что этот вопрос не был маловажным или легким. По мнению различных авторов, ад находился на краю земли, в Иосафатовой долине (в Палестине), за пределами этого мира, в воздухе, на 13 небе, напротив рая, внутри Солнца или Луны, на Марсе, вне вселенной. Преобладающее мнение, подкрепленное такими отцами Церкви, как Тертуллиан, Ириней, Ипполит, Августин, Иероним, Исидор и Григорий Великий, состояло в том, что преисподняя находится в глубине земли, как нам подсказывает даже сама этимология (inferno от infer, «низкий, который находится под чем-то») [4].

После Тридентского собора даже Франсиско Суарес, который, как уже упоминалось, посвятил много страниц дьяволу и его последователям, счел нужным уверить, что преисподняя находится в земной полости, очень вероятно в самом центре: хотя в Писании нет точного свидетельства на этот счет, к этому заключению в процессе изучения единодушно пришли многие отцы. Рассмотрев различные положения и высказывания, иезуит установил, что преисподнюю единогласно располагали «под землею» (sub terra) и, по мнению многих авторов, «в ее самой глубокой части в центре» (in profundissima illius parte quae est centrum). Таким образом, место расположения ада под землею можно считать истиной веры (veritas ergo certa est infernum esse sub terra), приобретенным наследием католической доктрины [5].

Категоричные утверждения Суареса установили некоторые вехи: преисподняя существует как физическое место и находится под землей; тем не менее в эти же годы другие авторы иначе подходили к этой теме. Как уже упоминалось, с одной стороны, появлялись ученые, а именно философы и космологи, которые должны были расположить преисподнюю во вселенском (христианском) мироустройстве и объяснить ее морфологию, с другой стороны, были необходимы те, кто привел бы богословие в конкретный контекст, где возникали настоятельные требования проповеди и доктринальные разногласия (а значит, и сомнения верующих и духовенства).

Среди произведений, в которых исследовалось расположение преисподней, в первую очередь стоит отметить трактат Джованни Мария Бонардо «Величина, ширина и расстояние всех сфер» (Grandezza et larghezza et distanza di tutte le sfere). Этот гуманист скромного происхождения родился во Фратта-Полезине в начале XVI века [6]. Благодаря отношениям с Лукрецией Гонзага он смог учиться в Ферраре и посвятить себя литературной деятельности, о чем свидетельствуют его сочинения на итальянском, латинском и греческом. Он завязал важные знакомства в Венеции и познакомился с Луиджи Грото по прозвищу Слепец Адрии, который готовил к печати и редактировал произведения для типографии Цоппино [7]. Оба принадлежали к одному и тому же братству – Академии пастырей из Фратты (l’Accademia dei Pastori frattegiani), основанной Бонардо в его родном городе. Ассоциация возникла после закрытия Академии сонных из Ровиго (dell’Accademia degli Addormentati di Rovigo), распущенной по подозрению в ереси, распространившейся среди ее членов. В числе пастырей были интеллектуалы и инакомыслящие уровня Лодовико Доменики, Жироламо Рушелли, Джироламо Парабоско, Лодовико Дольче, Антонио Беффа Негрини и Орацио Тосканелла [8]. Многие из них были в центре расследований римской инквизиции, в тот период занятой искоренением еретических элементов, распространившихся в долине реки По. В 1567 году даже Грото был под следствием по обвинению в хранении запрещенных книг. Судьи, добившиеся клятвенного отречения обвиняемого, установили, что отчасти благодаря Бонардо, Слепец Адрии хранил у себя книги о магии, тексты Эразма, Корнелия Агриппы, «Диалоги» Бернардино Окино и манускрипт под заголовком «Воплощение Христа и о любви к врагам» (L’incarnatione di Cristo e sull’amore dei nemici) [9]. Следовательно, в кругах Фратта-Полезине были распространены еретические идеи, и более того, были прочны связи со средой венецианского религиозного инакомыслия [10].

Одновременно в душе Бонардо созрел определенный интерес к астрологии, что приводит нас обратно к трактату о небесных сферах, которым мы и займемся [11]. Появившаяся в 1563 году и переизданная, расширенная и исправленная в 1568 и 1570 годах [12], книга с 1584 года сопровождалась обширными комментариями Грото [13]. В тексте были подсчитаны окружность, диаметр и радиус различных космических сфер, однако она не была задумана как вклад богословского или доктринального характера, а с первых же страниц свидетельствовала о пересечении культурных и политических областей, на основании которых она и появилась (издания 1568–1570 годов начинались с посвящения Изабелле Гонзага).

Чтобы установить, как была задумана книга, обратимся к письму Бонардо к Грото, включенному в переиздание от 1570 года, согласно которому можно прочитать, что «Сферы» были составлены по желанию одного влиятельного лица (возможно, поэтому посвящение Изабелле Гонзага). На дату послания (1 июня 1569) уже существовал комментарий Грото, ученость которого хвалил Бонардо: хотя он был опубликован только спустя 15 лет, в 1568–1569 годах, должна была существовать его рукописная копия, по всей видимости уже известная в среде Фратты.

В такой атмосфере созрел компендиум «Сферы», который, очевидно, невозможно понять вне дискуссий, рожденных в русле аристотелизма того времени. Предложенная читателю космология отталкивается от описания преисподней, физически реального места, показанного с математической точностью. Царство мук помещалось в центр системы из 17 планет от ада до рая, которая напоминала аристотелевскую модель, хоть и с некоторыми вариациями [14]. Растолковывая терминологию, преисподняя – это то, что находится снизу чего-нибудь; Бонардо объясняет, что это наиболее скрытая часть земли, находящаяся в центре. Внутри планеты расположены четыре сферы: самая внутренняя – это ад, он окружен чистилищем; чистилище в свою очередь продолжается в лимбе, где «обитают дети, осужденные только из-за первородного греха»; между лимбом и земной поверхностью, наконец, находится лоно Авраама (или, как говорят поэты, Элизий), где «находились отцы-патриархи до того, как врата рая были открыты» Христом [15]. Вытекающая отсюда космология понимала земную поверхность как оболочку, в которую заключены неземные царства, предназначенные для тех, кто в разной степени тяжести был осквернен грехом. Придерживаясь мнения Грото, Бонардо в своем трактате принял наиболее распространенную схему, и с этого времени мало какие авторы представляли по-другому «четыре приюта» (некоторые – как концентрические круги, а не сферы, другие – как пирамиду с вершиной, направленной к центру земли, третьи – как отдельные места в чреве земли, рис. 1) [16].

Представление о чистилище как о месте, связанном с земной полостью и «включенном» в адскую архитектуру, а не о горе, возвышающейся до неба, как предполагал Данте, уходило корнями в древность. Ле Гофф показывает, что промежуточное царство описывается как продолжение ада, своего рода «верхняя Геенна», мало отличающаяся от нижней [17]. Именно так, например, в рассказе Дриктхельма человек чудесным образом возвращается к жизни, увидев загробный мир. Беда, который около 735 года освещал эту историю, рассказал о путешествии Дриктхельма в чистилище, описывая его как путь среди каменистой долины, усыпанной градом и огнем, откуда был виден вход в преисподнюю с пламенем и демонами. Наконец, долина поднимается на спокойный зеленый луг, где царят любовь и безмятежность, ясный прообраз великолепия предстоящего рая [18]. Пейзаж, связанный с глубинами земли, встречается также в ирландской традиции «чистилища святого Патрика», круглой и темной бездны, на которую по легенде Иисус указал святому: тот, кто войдет туда на одну ночь, очистится от своих грехов и увидит наказания осужденных и небесную радость [19]. Эти два случая из многих, которые можно привести, подтверждают сближение между адом, расположенным по определению в недрах земли, и чистилищем под земной поверхностью или связанным с ней.

В концепции Бонардо, как и в комментарии Грото, кажется, преобладает интерес не только к расположению ада относительно земли, но и к его внутренней структуре. Действительно, автор и его толкователь еще более ярко пытаются создать архитектуру, насколько возможно логичную и упорядоченную, которая бы объединила преисподнюю, чистилище, лимб и лоно Авраама. Все, что располагается под земной поверхностью, разделяет in nuce адское состояние, но выражает разные степени тяжести в категориях наказания и длительности: состояние постоянного наказания (преисподняя); также греховное состояние, но не длительное (чистилище); облегченное, но постоянное наказание (лимб для детей, умерших без крещения); ослабленное и временное страдание (лоно Авраама, предназначенное для патриархов, освобожденных Христом, а значит, пустое).

Рис. 1. Три альтернативные концепции космологии Бонардо

Как прояснил Грото, не все авторы, принявшие модель четырех концентрических частей ада, следовали точной последовательности лимба и чистилища – они менялись в зависимости от упомянутой классификации. Те, кто верил, подобно Бонардо, что существуют преисподняя, чистилище, лимб и лоно Авраама, ставили рядом две области, где страдали от наказания чувств и наказания потерей (а именно от телесных страданий с использованием природных элементов и от невозможности увидеть Бога) [20], отделяя их от лимба и лона Авраама, где страдали только от утраты Бога (то есть только наказание потерей) [21]. Другие, наоборот, связывали два места, из которых невозможно было уйти (ад и лимб), отделяя их от чистилища и лона Авраама, которые рано или поздно полностью опустеют (лоно Авраама уже было безлюдно).

Таким образом образовалось две архитектуры, пересеченные невидимой разделительной линией (рис. 2): в первом случае порогом служил вид наказания (наказание чувств и наказание потерей во внутренних областях; только наказание потерей во внешних); во втором случае – длительность наложенной кары (вечная или временная).

Выбор Бонардо (модель 1) отличался от других, утвердившихся в Средние века (модель 2). В 1268 году Гуго Рипелин из Страсбурга (XIII–XIV вв.), последователь Альберта Великого, описывал в «Сборнике богословских истин» (Compendium theologicae veritatis) четыре области для наказания грешников в таком порядке (от центра к краям): преисподняя, лимб, чистилище и лоно Авраама [22]. Подобное расположение было в эпоху Возрождения, например, Паоло Кортези (1465–1510) в комментариях к «Сентенциям» (Sentenze) Петра Ломбардского, который описал структуру преисподней, поставил царство вечного проклятия в самую глубину; над ним находился лимб, чистилище и в конце место, предназначенное для принятия душ героев и пророков (эквивалент лона Авраама) [23]. Важно отметить, что похожее мнение разделял уже многократно упомянутый Суарес, который располагал их в следующем порядке: преисподняя, лимб, чистилище и лоно Авраама [24]. Если в случае модели Бонардо отдавалось предпочтение последовательности, связанной с ландшафтом и его физическими характеристиками (в центре царства «огня» ад и чистилище, а по мере приближения к поверхности места, где господствовал мрак и нельзя было увидеть Бога), то в случае Суареса и его предшественников аристотелевская гармония концентрических сфер была связана с богословским значением (в центре вечное наказание: ад и лимб; во внешних сферах загробные царства, которые выполнят свою функцию до окончания).

Не принимая в расчет отдельные варианты, бесконечный край наказания обладал точными физическими размерами: он находился в центре Земли, и, поскольку реально существовал, Бонардо мог предположить его размеры. Автор снова придерживался строгой геометрической схемы. Для каждой области предлагались окружность и диаметр: преисподняя насчитывала 7875 миль в окружности (с диаметром в 2505,5); чистилище 15 750 миль (соответственно 5011 в диаметре); лимб 23 625 миль (диаметр 7516,5); наконец, окружность лона Авраама, касающегося земной поверхности, равнялась окружности Земли в 31 500 миль (с диаметром в 10 022 мили). Согласно подсчетам Бонардо, преисподняя таким образом находилась на глубине 3758,25 мили (в пересчете на современные единицы измерения примерно 6960 километров или, если брать венецианскую милю, то 6534 километра), чистилище 2505,5 (4640/4356 км), и лимб, наконец, 1252,75 (2320/2178 км) [25].

Рис. 2. Модели концентрического четырехдольного ада.

Однако конкретность и измеримость преисподней создали проблемы как перед математическими умами, так и в настроениях народа, которые могли бы поставить под сомнение истинность этого предположения. Главное несоответствие можно было увидеть в меньших размерах ада по сравнению с землей, которая его окружала (особенно актуальная тема на тот момент) [26]. Действительно, здравый смысл предполагал, что должно быть наоборот как минимум по трем причинам. С одной стороны, людей, живущих на земле, было намного меньше тех, кто находился в преисподней, где смерти не существовало, и таким образом, со временем их накапливалось все больше. С другой – в Писании сказано, что проклятых намного больше, чем избранных: поскольку последние должны были заполнить небеса, как могли грешники ограничится таким маленьким адом? И наконец, в момент воскрешения тела обе эти проблемы обострятся от воссоединения души и плоти.

На эту возможную критику Грото отвечал в своих комментариях не без некоторой двусмысленности. Прежде всего необходимо было помнить, что в преисподней находятся чистые духи (только в конце времен они вновь обретут тела) и что в этой полости больше свободного пространства, чем на земле, где обширные поверхности заняты морями, горами и непроходимыми долинами. На второе возражение он отвечал, что тела грешников, воссоединившиеся с душами после последнего воскресения, будут сложены в кучу и подвергнуты пыткам неподвижности, в отличие от блаженных, которые будут свободно двигаться в неге эмпиреев. Насчет последнего он придерживался мнения, что после Страшного суда опустевшее чистилище и более не обитаемая земля послужат местом для наказания нечестивцев [27].

Измерения, предложенные Бонардо, Грото предпочел не комментировать, ограничившись замечанием, что мнений великое множество. Не придавая большого значения цифрам, он заявил, что расположен верить всем сформулированным гипотезам, лишь бы Бог не позволил ему проверить эти данные на себе: «Мы верим в то и это и молим Господа о том, чтобы самим никогда этого не увидеть» [28].

Вкратце Бонардо и автор заметок на его полях структурировали географию преисподней в духе жесткого аристотелизма и соединили с миром живых через лоно Авраама, точкой, где загробный адский мир касается земной поверхности. Возвращаясь к древней иконографии, где Христос спускается ad inferos (в гроты и пещеры, погруженные в дикие места, временами буколические), преисподняя Бонардо нашла свое окно на землю через лоно Авраама, уже пустое и необитаемое место благодаря освобождению Иисусом предков и патриархов.

Одна часть четырехдольного ада оставалась пустой, но три другие были еще заполнены. На этот счет Бонардо тоже высказал свое мнение, не столько чтобы описать мучения нечестивых, осужденных на вечные муки, сколько чтобы привлечь внимание к различным духам, которые можно было там встретить. После падения Люцифера ангелы, взбунтовавшиеся против Бога (по подсчетам Бонардо, 47 168 616 духов), были заключены под лунным кругом и распределены согласно тяжести их греха. Некоторые оказались в сфере огня (spiriti ignei), другие рассеяны в воздухе (spiriti aerei, отвечающие за движение облаков и грозы), в воде (spiriti acquatici), на земле (spiriti terrei, которые взаимодействуют с живущими людьми) и под землей (чертенята, духи, вызывающие землетрясения). Оставшаяся часть была связана с центром земли: темные духи, ненавидящие свет и живущие в аду [29]. Поразительно, что в издании от 1584 года и последующих эти страницы были удалены, неясно, самим ли Бонардо или, что вероятнее, Грото [30]. Весьма правдоподобно, что их сочли менее соответствующими всему остальному произведению, но не исключено, что, помня о столкновении с инквизицией, автор и его комментатор решили удалить эти и другие части книги астрологического содержания (особенно рассуждения о происхождении письменности, языка и религий), чтобы избежать вмешательства суда веры [31].

Что касается этого первого взгляда на реальность преисподней как физической территории, можно задаться вопросом, каковы основные характеристики модели Бонардо и Грото и можно ли там найти особенные элементы. Как было указано, «несмотря на его приверженность аристотелевской физике и птолемеевской космологии», трактат «О сферах» свидетельствует о «решительном упадке наиболее устаревших астрологических концепций, которые уступают место более ясному натуралистическому толкованию явлений» [32]. Подобная интерпретация неудивительна, если учесть интерес Бонардо к агрономии и минералогии [33], возможно, она была ключом к пониманию, даже если все произведение подверглось самоцензуре (или редактированию со стороны Грото), так что первые три издания сильно отличались от изданных в 80-х годах и после. Преисподняя и вместе с ней вся земная и небесная архитектура описываются выхолощенными терминами, без дополнительных коннотаций или окраски, чрезмерно связанными с их духовными или доктринальными функциями. По существу, это пустой ад: там никогда не появляются люди, в лучшем случае демоны и темные духи, и если Грото упоминал телесность грешников, то только чтобы ответить на замечания тех, кто оспаривал малую вместимость земных глубин, рассуждения остаются на теоретическом уровне, а не руководствуются религиозными целями. Молчание или скудные упоминания наказаний, предназначенных для беззаконников, недостаточная причина, чтобы приписать аду Бонардо и Грото еретические наклонности, хотя и следует упомянуть, что широта Божьего милосердия (и последующее «обезлюдение» преисподней) было излюбленной темой наиболее передовых и радикальных протестантских реформаторов [34] или авторов, таких как Эразм [35]. Некоторые отрывки кажутся сомнительными с точки зрения убеждений Бонардо, хотя он использует в основном аллюзии, избегая настоящих утверждений. Это происходит и в заключении, где читателю дают лучик надежды:

Я не хотел упоминать множество различных кругов, которые расположены в сферах […] Те, кто увидят мой тяжелый труд, будьте уверены, что по милости Божьей, в другой жизни узрят все эти вещи и еще более чудес, нежели эти [36].

Научный по своей сути трактат Бонардо тем не менее заканчивается молитвой к милости Божьей, что приводит читателя к лицезрению разделения небесной сферы и эмпиреев (конечно, не из глубин ада). Следует озвучить, что эфирное небо (последнее небо, расположенное выше эмпиреев) или, по мнению других, сами эмпиреи представлены как место, где «находится рай и блаженные» [37], или же внеземные области, где обитает Бог и человеческие души. Комментарий Грото показывает ту же непропорциональность: в комментариях к аду, о которых уже говорилось, он едва касается состояния грешников, тогда как в эмпиреях распространяется на несколько страниц, чтобы подчеркнуть постоянным обращением от первого лица множественного числа блаженное состояние тех, кто там обитает [38]. В преисподней Бонардо и Грото человечество не играет главной роли, в отличие от густонаселенного рая, в котором его значение легко узнаваемо.

2. Одна преисподняя, много покоев

Дискуссии о космологии Бонардо и Грото, в которой ад был всего лишь одним из образов, унесли бы и отклонили нас в сторону довольно диковинного мира судебной астрологии и различных врачей, целителей и шарлатанов, распространенных в Новое время [39]. В некоторых случаях, как это сделал счастливейший автор своего времени фриулец Джузепе Розаччо (ок. 1530–1620), чтобы описать вселенную и влияние звезд на жизнь людей, открыто ссылались на «Сферы», используя более или менее очевидные кальки [40]. Книга Бонардо и Грото, таким образом, заметно очаровывала своих современников, которым было представлено убедительное объяснение структуры ада в мироздании.

Если научная культура была занята измерением и постановкой царства зла в геометрической плоскости, целью богословов и моралистов, другой категории, которую необходимо осветить, было скорее описать существование и границы, чтобы подпитать у верующих уверенность во внеземном наказании. Действительно, люди Церкви намеревались ссылаться на реальное и физическое измерение locus inferni, чтобы сформировать мысли и поведение людей, для чего они часто прибегали к схемам, аналогичным научным.

Пример взят из трактата Антонио Руска «Об аде и состоянии демонов перед концом света» (De inferno et statu daemonum ante mundi exitium), вышедшего в 1621 году [41]. Миланец Руска быстро преуспел в духовной карьере и получил степень в богословии. Принятый по воле Федерико Борромео в число докторов Амброзианской библиотеки, в феврале 1631 года он был удостоен звания каноника при Миланском соборе. В этой должности он должен был ежедневно преподавать уроки богословия или Священного писания для духовенства, семинаристов и прихожан. В 1640 году он стал настоятелем собора, а пять лет спустя викарием нового архиепископа Чезаре Монти. Кроме произведения о преисподней он работал над пересмотром амвросианского бревиария и оставил некоторые рукописи, сгоревшие во время пожара, среди которых трактат «О воле Божьей» (De voluntate numinis); умер в 1655 году [42].

Как можно догадаться, жизнь Руски отличалась усердием на противоречивом доктринальном поле, в рамках общего развития епископата Борромео (1595–1631), фигуры, не лишенной мистических и визионерских устремлений [43].

В этом контексте примечательно, что один из выдающихся богословов среди кардиналов посвятил себя изучению преисподней, сделав ее предметов своего невероятно подробного трактата. Текст разделен на пять книг: первая показывает глубины ада (de inferni cavitate); вторая – применяемые там мучения (de cruciamentis in inferni cavitate existentibus); третья приводит свидетельства об аде среди нехристианских народов, с цитатами, главным образом из книг Амвросианской библиотеки, которые охватывают от восточных культур до индо-американских, Корана и греческих и латинских классиков [44]; четвертая и пятая приступают, наконец, к изучению природы и судьбы демонов от их создания до скончания времен.

Вся композиция возвышается как монумент истинности преисподней, доказательства которой можно проследить даже вне христианской традиции: если у места вечного проклятия была форма, местоположение и структура, разумно предположить, что о нем знали не только христиане. Но что бросалось в глаза читателям с первых страниц, это пояснительные таблицы, которые Руска поместил в начале всех пяти книг. Там были карты и схемы, которые миланский богослов использовал в первой книге, в главах, рассматривающих различные гипотезы о структуре преисподней. Решение перенести их в начало книги было вызвано не только типографскими причинами: вероятно, целью было усилить восприятия локализованной и поддающейся описанию преисподней в тесной связи с миром, с котором ежедневно соприкасаются прихожане (и их приходские священники). Схемы, как мы скоро увидим, возобновили дискуссии о внеземной реальности, подчеркивая обязательства, с одной стороны, с мыслителями, как уже несколько раз упоминавшийся Франсиско Суарес и доминиканец Бартоломео Сибилла (сер. XV – до 1493), с другой стороны, с такими личностями, как Розаччо и Бонардо.

Ограничив анализ первой книгой и предшествующими ей десятью схемами (помеченными от A до K), становится ясно, как Руско подчеркивал некоторые вопросы, связанные с физической природой преисподней: ее форма (схемы A, B и K; рис. 3 и 5); внутренняя структура (C, D; рис. 4); способ соединения с другими потусторонними царствами (чистилище, лимб, лоно Авраама) и земной поверхностью (E, F, G, H, I и K; рис. 5); ее измерения (снова K).

Первая книга предлагала структурированное филологическое и лингвистическое исследование еврейских и греческих слов, описывающих ад, и их латинский перевод. Так автор переходит к наиболее излюбленной своей теме – существовании преисподней. Глава 14 опровергает утверждения тех, кто отрицает реальность края вечного проклятия, и, начиная с главы 17, автор обрушивается на любое метафорическое или так называемое «одухотворение» преисподней: он заявляет, что многие христианские мыслители подтверждали существование ада и необходимо отбросить толкования, приписываемые Августину или Григорию Нисскому, о загробных мучениях вне физической реальности [45]. Продолжая идею Суареса, Руска перечисляет места, в которые помещали ад на протяжении истории: несмотря на то что изложенные мнения оказались ошибочными, это доказывало, что многие догадывались и заявляли о реальности адского царства [46]. Если затем попытаться избавиться от суеверий, например, что Этна, Везувий или гора Гекла в Исландии могут быть вратами в ад [47], то можно сделать следующий вывод: темное царство существует и находится в центре земли или, по крайней мере, под ее поверхностью [48].

Таким образом, читатель познакомился с различными вопросами, на которые ориентируются начальные таблицы. Сначала были предложены гипотезы о форме адской полости [49]. Руски выдвигал редположения, частично напоминающие те, что обсуждались Грото в комментариях Бонардо, которые сформировали три основные теории. Некоторые исследователи, такие как богослов Йодокус Лорихиус (1540–1612) [50], придавали преисподней продолговатую форму (схема A): она размещается вблизи центра земли, снизу вверх, и вмещает в себя ад, чистилище, лимб и лоно Авраама. Для других ад был в виде пирамиды с основанием у поверхности земли, которая не расширялась, а, наоборот, сужалась по мере приближения к глубинам (схема B). Для большинства мыслителей, наоборот, Бог создал преисподнюю кругообразной (globosum seu rotundum), равноудаленной от любой точки земной поверхности (схема K, к которой вернемся позже). Вместимость преисподней к моменту Страшного суда расширится, чтобы расположить тела грешников, воскресшие и воссоединенные с их душами: ссылаясь на расширение in extremis, Руска решает проблемы, связанные с конечностью царства тьмы и его вместимостью, не ограниченной земной сферой [51].

Рис. 3. Форма преисподней (Руска, схемы A и B). Легенда: Схемы A и B: преисподняя (a), чистилище (b), лимб (c), лоно Авраама (d), земля (e)

Какая бы форма ни была у ада, возникали многочисленные вопросы о его внутренней структуре, которая должна была по принципу воздаяния учитывать степень тяжести наказуемых грехов [52]. Ефрем Сирин вместе со многими восточными отцами верил, что адская полость разделена на различные пещеры в соответствии с наложенным мучением (огонь, тьма, черви и т. д.). Изображение различных отделов подземного мира отражает в перевернутом виде географию рая, описанную в Евангелии от Иоанна (Христос говорил о mansiones multae в доме Отца) [53], и ссылается на эпилог притчи о пшенице и плевелах, в которой сорные травы были связаны в разные снопы и сожжены (по мнению Григория Великого, аллюзия на различия между различными видами грешников) [54]. Даже раввинская традиция, изложенная Руской, выделяла в Геенне семь «клеток», каждая из которых предназначалась для определенного наказания (схема C): от ближайшей до самой глубокой находился колодец (емкость без воды, в которой находятся те, кто проклинал создания Господни); гниение (с темным огнем и густым дымом, предназначено для высокомерных, склочных и жестоких); молчание (предусмотрено для клеветников, ростовщиков и тех, кто не наставляет грешников); грязь мерзости (куда свалены жестокие, похотливые и развращенные); шеол, или яма (для эпикурейцев и тех, кто отрицает воскресение мертвых); тень смерти (для прелюбодеев); наконец, tachtyot aretz, самые нижние части земли (где осуждены убийцы, нераскаявшиеся, язычники). Аналогичный критерий выделялся позже часто упоминаемым Руской богословом Сибилла [55] для разделения преисподней на семь «областей», каждая из которых занимается одним из смертных грехов. По мнению других, преисподняя состоит из девяти кругов, которые отображают ангельские чины, откуда произошли связанные с ними демоны: с каждым из них связаны грешники на основе противопоставленной им ангельской добродетели (схема D).

Рис. 4. Внутренняя структура преисподней (Руска, схемы C и D). Легенда: Схема C: inferiora terra / tachtyot aretz (a), umbra mortis (b), fovea (c), lutum coeni (d), silentium (e), corruptio (f), puteum (g). Схема D: демоны, бывшие серафимами (a), херувимы (b), престолы (c), господства (d), добродетели (e), власть (f), князи (g), архангелы (h) и ангелы (i).

В любом случае, замечал Руска, примем за аксиому, что в аду есть порядок, потому что Божественное правосудие наказывает в соответствии с тяжестью вины, однако стоит иметь в виду, что место вечного наказания едино и неделимо, огромная пещера, где огонь и муки, предназначенные грешникам, соразмерны их грехам. В этом вечная тюрьма подобна эмпиреям: единое место, где каждый будет страдать или наслаждаться по своим заслугам [56].

Связь с другими подземными царствами, напротив, была не настолько ясной [57]. Некоторые говорили, что три места (как обычно: чистилище, лимб и лоно Амраама) располагаются в трех различных положениях без определенного порядка (схема E). Поскольку это противоречило Писанию, где утверждалось, что существует точное расстояние между лоном Авраама и преисподней [58], другие теории полагали, что они были на одну половину окружены чистилищем, а на другую – лимбом: лоно Авраама находилось в отдельной области, отделенной от преисподней пустым пространством (схема F). Некоторые предполагали, что существует длинная пещера, расположенная над на locus horribilis, в которой выделяются три части, возможно, круглой формы, соответствующие трем подземным царствам: подобное строение препятствует передвижению грешников и сопровождающих их демонов через области, где патриархи должны долго пребывать в ожидании освобождения, или лимба, где находятся некрещенные дети. Чтобы избавиться от нелогичности, которая делала неуместным схождение грешников на вечные мучения через другие царства, было предложено расположить на одном из его концов прямой доступ с земли в вечный огонь (схема G) [59]. В другой версии ад был почти полностью окружен чистилищем, кроме небольшого участка, который позволял демонам и грешникам попадать внутрь, не пересекая само чистилище. В похожем расположении находились лимб и лоно Авраама: второе окружало первого, оставляя небольшой промежуток, и конгломерат этих двух царств был отделен от блока преисподняя-чистилище, вызывая в памяти притчу о богатом Эпулоне (схема H). Руска завершает исследование двумя теориями, которые в одном случае описывают адскую пещеру окруженной, как крепость, лимбом, чистилищем и лоном Авраама (схема I: обратите внимание на изменение порядка лимба и чистилища относительно привычного изображения); а в другом систему концентрических сфер, в которой ад, чистилище, лимб и лоно Авраама следовали друг за другом (схема K).

Эта модель дала возможность указать размеры всей адской структуры. Критически подходя к позиции Бонардо и Розаччо (оспариваемые за правильный геометрический подход к расположению загробных сфер на основе подсчетов Эратосфена), Руска посвятил пять глав детальному изучению предложенных древними и современными авторами измерений [60]. Затем следовало обсуждение о возможных путях доступа, которое дополнялось рассуждением: проход точно должен существовать, что доказывало множество отрывков из Писания и классической традиции. Христос часто говорил о «широких дверях», которые ведут к погибели, и Апокалипсис утверждал, что Сын Человеческий обладает ключами, чтобы их открыть [61].

Рис. 5. Положение преисподней относительно других подземных царств (Руска, схемы E-K).

Легенда: Схемы E, F, G, H: преисподняя (a), чистилище (b), лимб (c), лоно Авраама (d), земля (e). Схема I: преисподняя (a), лимб (b), чистилище (c), лоно Авраама (d), земля (e). Схема K: преисподняя (a), чистилище (b), лимб (c), лоно Авраама (d), земля (e).

Буквы f, g, h, i, k обозначают размеры окружностей по подсчетам Бонардо (в следующем порядке: земля 31 500 миль, лимб 23 625 миль, чистилище 15 750, преисподняя 7877).

Таким образом, читателя сопровождали в исследовании подземного мира и, как в книгах путешествий или рассказах о дальних странах, перечисляли истории, теории и догадки о строении, способах попасть и связи с остальным миром. Преисподняя существовала и была населена демонами и людьми: это настолько очевидная истина, что ее можно было изобразить.

3. Коническая, обледенелая, расширяющаяся: варианты преисподней

Сравнивая два рассмотренных трактата, можно в них отметить скорее больше расхождений, чем общих точек зрения: везде повторяется, что преисподняя для всех авторов реальна, материальна и находится под землей, но по поводу формы мнения разнятся. Как Руска, так и Бонардо не могли отказаться от идеи порядка и, с определенной точки зрения, гармонии. Хотя основным мотивом был хаос – беспорядок, отражающий моральную деградацию Сатаны и его последователей, все же Божественной силе подчиняется даже царство зла. Необходимость определить форму и установить, как оно было создано, была сама по себе признаком попытки встроить locus inferni в план Бога-Творца. Подобное требование очевидно у Бонардо с его ссылкой на вселенную, состоящую из концентрических сфер, в то время как у Руски оно менее выражено. Миланский богослов признает, что среди такой разноголосицы следует сдаться: с точностью не получится узнать, что такое преисподняя. Однако она точно управляется Божьей справедливостью, таинственными путями, превосходящими человеческие категории, где критерий возмездия управляет вынесением наказания грешникам и, таким образом, вне зависимости от вида преисподней в ней гарантирован порядок.

Учитывая вышесказанное, приоритетом было не показать, как был создан ад, но скорее доказать, что он существовал и действовал. В течение веков возникало множество версий относительно его формы с оригинальными решениями.

В трактате дона Лоренцо Пецци из Колоньи (Колонья-Венета) под названием «Виноградник Господний» (Vigna del Signore) можно встретить ад в форме конуса, а точнее бездну, которая расширяется сверху вниз. Будучи духовником монахинь в Мурано около 1584 года, Пецци стал также автором различных сочинений, предназначенных священникам и монашествующим. Он составил «Воплощение таинств» (Epitome sacramentorum; многократно издаваемый) [62], руководство по исповеди [63] и как раз «Виноградник Господний» на латинском и народном языках, в котором резюмировал с помощью различных гравюр основные принципы таинств и реальности загробного мира (рай, лимб, чистилище и преисподняя) [64].

Согласно описаниям Пецци, ад находился в «середине земли», то есть в ее центре, и по этой причине назывался также «последней землей» [65]. Как уже говорилось, царство зла было «широким в нижней части и узким наверху», таким образом выстраиваясь в коническую или пирамидальную форму. В основе, вероятно, лежала идея водостока, по которому проклятые души спускались в большое озеро («озеро смерти»), из которого невозможно было выйти (рис. 6). Эту гипотезу подкрепляет также гравюра, с помощью которой венецианский ученый иллюстрировал другую часть произведения, главу III, посвященную миру [66]. Земная реальность, изображенная как виноградник, в который Господь отправляет своих работников, нарисована как наклонная плоскость, спускающаяся к адской бездне. Некоторые люди упали вниз, схваченные демонами.

Однако то, с чем Пецци так и не смог определиться, это отношения между преисподней и другими царствами загробного мира. Лимб не отличался от лона Авраама (оба термина использовались, как синонимы) и был представлен как составная часть преисподней («лимб, лоно Авраам – это адское место») [67]. В нем находились в ожидании как отцы Ветхого Завета, затем освобожденные Христом, так и дети, умершие некрещенными. Подобное определение относилось к чистилищу: «огонь, располагаемый в преисподней» [68]. Этот «временный» ад очищал души, не полностью искупившие свои грехи: ангелы утешали гостей этого царства, которые пребывали в надежде рано или поздно достичь спасения, а затем сопровождали их в эмпиреи.

Преисподняя Пецци, однако, была упрощенным и неопределенно трехчастным адом: на этом пространстве (которое гравюры изображали рядом с земной поверхностью) [69] располагался лимб-лоно Авраама, затем раскаленная пещера, которая с одной стороны отдана душам из чистилища, а с другой – грешникам.

Почти все располагали ад в центре Земли, однако сильно разнились мнения о последствиях такого размещения. Бо́льшая часть исследователей полагала, что подобная позиция сочеталась с бесконечным огнем и жаром, но были и такие, кто, подобно Данте, соотносил центр ада с оледенением (это можно увидеть и в поэтическом представлении) [70].

Можно заметить подобное у Джованни Марии Ачербиса (1672–1745), протоиерея небольшого городка Вильминоре-ди-Скальве в Бергамских Альпах в XVIII веке, который определял ад как место крайнего холода. Плодовитый автор книг о милосердии и благочестии, в своем дебютном произведении он исследовал обители загробного мира [71]. Описывая царство зла, Ачербис утверждал, что «преисподняя, согласно доктрине святых отцов, находится в середине земли, где по самой природе подземного места господствует жесточайший холод» [72].

Какой бы ни была форма, местоположение и последствия всего этого, преисподняя создавала столько же вопросов, сколько и решала. В этом отношении весьма значительной оказалась серия из четырех томов, посвященных Страшному Суду, составленная кремонским священнослужителем Франческо Череали в конце XVI века [73]. В третьем томе священник собрал собственные размышления о царстве тьмы, анализируя различные вопросы его географии.

Автор начинает с того, что, хотя название предполагает то, что преисподняя находится «под землей, на которой живем мы», некоторые соображения физического характера, кажется, предполагают обратное. Первое соображение касалось закона (что-то вроде закона тяготения), согласно которому «место должно обладать весом пропорционально тому, которое его притягивает». То есть субъект и объект притяжения должны быть сходны по своему существу, тем не менее «вес, который притягивает к преисподней – это грех, который по сути нечто духовное, а не телесное». Он хотел сказать, что ад – это духовное место, а не физическое?

Наряду с этим возникали проблемы вместимости (те же самые, которые рассматривали Руска и Бонардо): поскольку Евангелие от Матфея говорит, что небо будет наполнено избранными и что число грешников превысит количество блаженных, «необходимо, чтобы грешники населяли более просторное место, чем небеса». Из этого выводилось, что преисподняя больше, чем рай, «и поэтому невозможно, чтобы подобное место было под землей» [74].

Рис. 6. Форма преисподней (Пецци).

Чтобы разрешить эти вопросы, Череали взывает к святому Бонавентуре: богослов учит различать природный порядок и порядок Божественного правосудия. Человека тянет вниз (то есть к подземному аду) не по причине законов физического мира, а по духовной сущности плохих поступков (а именно согласно порядку Божественного правосудия): «Грех, будучи наиподлейшей вещью, настраивает человека к самому гнусному и низкому месту» [75].

Что касается возражений количественного порядка, то кремонский ученый утверждал, что полноту, упомянутую в Евангелии, следует понимать как совершенство убранства и красоты («как говорим, что небо полно звезд»). Он продолжал, что все люди, живущие в мире, собранные вместе, едва ли займут тысячную часть поверхности земли; если сложить всех, кто жил и будет жить, все равно на земле останется много места. Исходя из того, что «впадина обладает бо́льшей вместимостью, чем поверхность земли», можно предвидеть, что в чреве земли найдется пространство для всех нечестивцев.

Наконец, существовал еще один вариант, что ад расширится, произойдет своего рода космическая инфляция ante litteram: «и если той адской впадины будет недостаточно, Господь Всемогущий увеличит ее по своему желанию, чтобы поместились все обитатели» (аргумент, упоминаемый в том числе Руской) [76].

Царство зла, которое в случае необходимости может неизмеримо увеличивать свои объемы, находится в центре земли: Череали приводит различные доказательства, начиная со слов Христа, который пророчествовал, что останется три дня и три ночи «в сердце земли» (in corde terrae), как Иона во чреве кита [77]. Человеческая анатомия показывает, что сердце находится в центре грудной клетки, «хотя кажется, что подвешено ближе к левой руке», то же самое с сердцем земли, которое Череали описывает как «большой сосуд огня». Так проявляется то требование порядка, на которое ссылались Руска и Бонардо: Бог ничего не оставляет в беспорядке, но все ставит на свое место [78]. В соответствии с этим правилом Череали подтвердил, что преисподняя находится в «самом отдаленном месте от святого града Божия», и предложил измерить расстояние между двумя полюсами вечной жизни, взяв схожие с Бонардо подсчеты. Преисподняя отстоит от рая, неба эмпиреев, на 1 799 953 758,25 мили (равных 3 333 246 167 километров) [79]. Во всех смыслах астрономические расстояния: грешники и святые души отделены друг от друга на более чем три миллиарда километров. Истинность подобных измерений должен был подтвердить исключительный ученый – Люцифер. Кремонский священник предполагал, что он сам был автором этих точных подсчетов, которые он сделал, будучи сброшенным с эмпиреев в преисподнюю [80].

Как уже говорилось о других исследуемых текстах, в них излагались различные теории о форме адской пещеры: Альберико де Розате (Рошате) в XIV веке утверждал, что она имеет форму креста, где лимб, лоно Авраама, чистилище и преисподняя отделены и закреплены за каждой поперечиной; век спустя Дионисий Картузианец изображает его в виде безграничной бесплодной равнины, полной оврагов, откуда исходят негасимый огонь и чудовища всех форм; другие считали ее «подобной круглой чаше амфитеатра» (ссылка на Данте).

Со слов автора, преобладающим мнением было то, что она «круглой формы» и невообразимой вместимости [81]. Ученые разошлись во мнениях относительно порядка четырех частей, из которых она состояла (по его мнению, под лоном Авраама находился лимб, а под ним чистилище) [82]. Череали предлагал некоторые варианты сведений, встречавшихся раньше, относительно чистилища и преисподней – мест, где мучили огнем. Цитируя Григория Великого, святого Бонавентуру и Хуана де Торквемада, он упомянул, к примеру, существование «особенных чистилищ», которые находятся «над землей, где мы обитаем, в различных местах». По многим признакам видно, что Бог предназначил некоторые места на земле для мучений душ post mortem. Похожие чистилища, которые присоединяются к главному подземному, были созданы по благим причинам: чтобы облегчить наказания душам, позволяя им «открыть свои нужды родственникам», или чтобы заставить испытывать «муки там, где были совершены грехи» [83]. Таким образом, ад, в данном случае переходный для очищения, мог касаться поверхности земли, составляя более проницаемый и познаваемый потусторонний мир [84].

Даже описание царства тьмы содержало оригинальные элементы: по мнению Череали, после Страшного суда дом проклятых будет разделен на семь частей в соответствии с грехами, которые будут там наказываться (похожая гипотеза была у Сибилла, который отождествлял семь обителей со смертными грехами). Подобно эмпиреям, разделяющимся на множество домом (mansiones multae), и как было предсказано в притче о пшенице и плевелах, адские обители также будут различаться между собой. Таким образом, каждому демону будет предназначено определенное место, соответствующее положению в ангельском хоре, откуда он упал в день мятежа против Бога. Люди и злые ангелы будут объединены по аналогии: демоны, произошедшие от серафимов, проведут вечность со священнослужителями, которые, притворяясь, что любят Господа, следовали дьяволу; вместе с херувимами будут ученые, которые использовали во зло свой интеллект; с престолами те, кто накапливал богатства, притворяясь бедным; с господствами духовные и политические лидеры, правящие несправедливо и так далее (рис. 7) [85].

Рис. 7. Преисподняя, разделенная на семь частей (Череали); вдоль внешней поверхности, особые чистилища.

После этого обзора очевидно, что в течение десятилетий с начала Контрреформации и в последующие годы твердая уверенность в существовании ада одновременно давала и простор для воображения.

На основе богатой утвержденной и переработанной средневековой традиции царство зла возникло как физическое подземное место, расположенное в центре Земли и связанное с ее поверхностью (в дальнейшем увидим, как именно), сферической формы и связанное с чистилищем, лимбом и лоном Авраама, которые часто (но не всегда) обладают особыми характеристиками (временное прекращение или отсутствие карающего огня). Кроме того, это упорядоченное пространство, хотя и под покровом кажущегося хаоса, управляется Божьим правосудием, которое обеспечивает ему место и роль во вселенной. Из-за этой очень тесной связи с домостроительством спасения от него нельзя отказаться, и настоятельным требованием становится его реальное и ощутимое существование.

4. Английская мода, или Преисподняя на Солнце

В первые десятилетия XVIII века на сцене появилась новая теория о расположении преисподней, которая поставила под угрозу устоявшиеся истины, изложенные в предыдущем параграфе. В период глубоких культурных изменений из Англии пришла гипотеза, которая, переместившись затем на континент, произвела эффект во Франции, Германии, Голландии и Италии и вызвала бурные богословские дискуссии. Стоит остановиться на этом эпизоде, который, хотя и произошел вне католического контекста (в его основе противоречия между деистами и ортодоксальными англиканцами), не оставил равнодушными ни папство, ни его верующих [86].

В 1714 году богослов Тобиас Свинден (1659–1719), настоятель церкви в Какстоне, составил «Исследование о природе и месте ада» (An Enquiry into the Nature and Place of Hell). Опубликованное анонимно в Лондоне в 1714 году, произведение было переиздано (с именем автора) в 1727-м и в следующем году было переведено на французский Жаном Бионом, служителем английской церкви в Амстердаме (перевод вновь был опубликован в 1733 и 1757 годах) [87].

Целью исследования Свиндена было подтвердить существование преисподней в качестве физического места (a local hell, локализированный ад), поскольку, как он объяснял в предисловии, не было более эффективного средства отговорить человека от зла [88]. В подтверждение, что ад существует, он предоставлял «изображение природы и размещения преисподней» [89]. Показав разумность жизни после смерти (гл. 1) и наказания нечестивцев (гл. 2), Свинден, наконец, приступал к вопросу, заданному в названии произведения. Глава 3 (A short view of the several opinions concerning the place of hell – «Краткий обзор нескольких мнений относительно места преисподней») обсуждала различные гипотезы древних о расположении ада. В его намерениях было поставить в контекст и растолковать утверждения отцов Церкви в связи с теми знаниями, которые бытовали в эпохе их жизни [90]: Свинден делал заключение, что, хотя Писание дает различные указания относительно ада, «тем не менее не определяет точными словами, где он находится» [91].

Английский богослов приводит решающий для последующего толкования аргумент: адский огонь реален. Четвертая глава посвящена подтверждению этого тезиса, которое вызывает важные последствия. Физическая реальность огня делает невероятным расположение царства зла в центре Земли или близких областях (гл. 5: The improbability of hell fire’s being in, or about the center of the Earth – «Невероятность присутствия адского огня в центре Земли или около него»). Есть несколько причин, чтобы в это поверить. Первая, это физическая природа. Чтобы гореть, огню нужно топливо и большое количество воздуха – если один из этих компонентов истощается или вообще отсутствует, огонь не может существовать [92]. В центре Земли было достаточно горючего вещества, чтобы питать огонь на протяжении долгого времени, однако оно было смешано с другими негорючими элементами и рассеяно в разных местах. При условии, что огонь подпитывался с момента сотворения мира, человечество наверняка бы почувствовало изменения, вызванные подобным пожаром, и вся планета бы превратилась в кучу пепла. Допуская, что внутри Земли достаточно горючего вещества, но откуда бы там взялся воздух, который нужен для раздувания огня? Твердость земной поверхности не позволяла газу проникать на такую глубину [93].

Эти замечания становились еще более правдоподобными, если принять во внимание, что планета состоит в основном из земли и воды: выдвинуть гипотезу, что огонь и воздух в большом количестве направлены в центр Земли, означало предположить, что их хрупкая и изменчивая природа подверглась неописуемой жестокости, противоречащей законам физики. В сердце планеты, в соответствии с опытом и Откровением, находятся скорее жидкие вещества, как подтверждают псалмы: «ибо Он основал ее на морях и на реках утвердил ее» [94]. Следующая трудность заключалась во вместимости планеты (как видно, часто всплывающая проблема). Ее пещеры представляют собой место «слишком маленькое, чтобы вместить падших ангелов и бесконечное число грешников» [95]; и ее судьба – разрушение (conflagration) в последние дни, предсказанные Писанием – не совместима с существованием преисподней в ее недрах [96].

Трактовка завершается в шестой главе, где Свинден излагает свою теорию, а именно, что преисподняя располагается на Солнце (A conjecture that the body of the Sun is the local hell, with an apology for the novelty of it – «Предположение, что на Солнце располагается ад, с извинением за необычность этой мысли»). Он утверждал, что многие люди отрицают существование ада, поскольку большинство теорий (которые помещают царство зла в центр Земли) противоречат ежедневному опыту. Таким образом, вопреки всем библейским свидетельствам они решили толковать ад как «обманчивую и фантастическую сущность», «не признавая ее реальность» [97]. Другие богословы, наоборот, помещали его в рационально недоступные места. Высказываясь против позиций, не удовлетворяющих ни опыт, ни разум, Свинден предлагает другую возможность: преисподняя совпадает с Солнцем, представленным на изображениях, снабжающих книгу, в виде сферы, покрытой кратерами (дым из которых объясняет солнечные пятна). Не вдаваясь в ненадлежащие спекуляции на религиозные темы, но исполненный любовью к истине, которую Господь заложил в человеческий разум [98], настоятель Какстона перечисляет причины, по которым он пришел к такому заключению. Прежде всего, звезда состояла из реального и вещественного огня, что каждый может легко установить [99]. Затем величина Солнца может решить любые проблемы вместимости и предоставить горючее вещество, чтобы питать адское пламя на очень длительное время (ученые, как знаменитый Кассини, подсчитали, что солнечная звезда в 1 или 1,2 млн раз больше Земли) [100]. Центральное положение Солнца, показанное Коперником и современными астрономами, делало его наиболее вероятным местом для расположения преисподней [101]. На краю мироздания находились Солнце, место наиболее скрытое, а в самой внешней части – эмпиреи. Поскольку Писание свидетельствовало о том, что в последнем обитали ангелы и блаженные души, не было необоснованным утверждать, что на противоположном конце находятся дьяволы и грешники [102].

Однако ад английского богослова не просто совпадал с Солнцем, он скорее формировался как гелиоцентрический ад, в котором гипотезы о царстве зла становятся возможным основанием для модели Коперника:

Огненная природа Солнца и его величина, по моему мнению, не только служат доказательствами, что это Тартар, или локализованный ад, но и по этой же причине это прекрасное доказательство истинности пифагорийской-коперникианской системы, которая расположила небо, землю и преисподнюю так, как это соответствует природе и сущности каждой из них [103].

Таким образом произошла смена полярности: именно богословие поддерживало науку, а не космологические знания придали ценность доводам религии, как это случалось с рассмотренными ранее трактатами.

Как уже было сказано, идея Свиндена в течение следующих десятилетий вышла за пределы Англии, вызвав решительные возражения даже в католической среде. В частности, такую позицию занял доминиканец Джованни Винченцо Патуцци (1700–1769), один из множества специалистов по описанию ада, богослов, занятый во многих сферах от морали до полемики, автор различных произведений, отличившийся прежде всего защитой отца Даниэлло Кончина, его учителя и друга, который был приверженцем противопоставления «расслабляющих и благожелательных идей и всякого рода угодничества, поддерживаемого иезуитами» [104]. Интересно то, что после публикации в 1748 году трактата «О будущем состоянии нечестивцев» (De futuro impiorum statu) [105], в 1763 году он создал дополнение для ответа Свиндену. Название не оставляет сомнений и показывает, насколько утверждения английского богослова встревожили доминиканца. В «К вопросу о расположении ада в глубине земли» (De sede inferni in terris quaerenda) Патуцци хотел подчеркнуть, что место вечного наказания находится в глубине земли и нигде больше [106]. Книга была разделена на три части: в первой были собраны утверждения Свиндена, которые, по мнению Патуцци, особо не распространялись по Италии [107]; во второй располагались аргументы в пользу подземного размещения темного царства; в третьей комментировались положения Символа веры (Descendit ad inferos), на основе которого формировалась позиция католической церкви (к этому мы вернемся в следующей главе).

Патуцци через 15 лет решил снова взяться за трактат о преисподней, потому что идеи Свиндена перешли все границы: никто за предыдущие столетия даже среди поэтов не осмеливался утверждать, что Солнце может быть убежищем грешников, а распространители подобного абсурдного произведения даже кичились им как символом свободомыслия, действовавшего в Англии, где папский гнет не осуществлял своего контроля [108]. Более того, заблуждения Свиндена порождали другие искажения: среди тех, кто оспаривал его мнение, был лютеранин Отто Фридрих Отто. Осуждая утверждения англиканского богослова, сам он поддерживал серьезные заблуждения: что адский огонь был духовным или метафорическим; что эмпиреи не были физическим местом; что идея подземного царства была католическим суеверием, происходящим от архаического неверно истолкованного прошлого. Где же тогда был ад? Вне вселенной, за пределами ощутимой и материальной реальности, отвечал Отто [109]. От плохого к худшему.

В дискуссиях, которые приобрели европейский масштаб, Патуцци счел должным подтвердить принципы католической ортодоксии. Аргументы выдвигались те же, уже упомянутые другими авторам в литературе, которая, как можно догадаться, выросла из того же источника от древности и Средних веков до Нового времени. Главным образом он подчеркивал, что царство зла должно располагаться в четком и определенном месте и что, по мнению многих богословов, вместилище проклятых душ находится в недрах земли (часть II, гл. I). Множество свидетельств древних народов и столько же отрывков из Библии описывают ад как подземную пропасть (гл. II–III); слово Ade (Аид), находящееся в Писании, обозначало не только могилу или состояние смерти, но и место под землей, где были собраны души после смерти (гл. IV). То же самое можно сказать о метафорических изображениях, как бездна, озеро и множество других выражений, с помощью которых библейский текст обозначает преисподнюю (гл. V–VII). Наконец, приводились цитаты отцов в пользу подземного ада (гл. IX–X).

Важность вмешательства Патуцци, однако, не в содержании, имеющем мало оригинальности, но в способности уловить подрывной характер теорий англиканского богослова для традиционного католицизма. Хотя они оба разделяли педагогические и доктринальные требования – ад должен существовать для поддержания морального порядка и поэтому может быть только настоящим и материальным, – однако Свинден и Патуцци придерживались противоположных взглядов. С одной стороны, это касалось самого очевидного различия – расположения царства зла; с другой, что было более существенно, предложение Свиндена было неотвратимо гелиоцентрично и ставило под вопрос католическое толкование Писания (которое в официальной ортодоксии совпадало со строгим геоцентризмом).

Таким образом, дискуссии о преисподней и ее месте в мироздании стали показателем изменений, происходящих в европейском обществе: судьбы земли проходили через вечный огонь, и развитие науки, казалось, предлагало новые возможности для тех, кто рассуждал о границах потусторонней жизни.

5. Основания материальности: зачем нужна преисподняя (и чистилище)

Рассуждения, приведенные в предыдущих параграфах, позволяют уловить первое основополагающее свойство преисподней, а именно ее необходимость. В представленной системе мышления из проанализированных источников (более туманно для Бонардо и Грото, яснее для остальных) существование ада неизбежно, поскольку «когда закроется преисподняя, придется уничтожить и рай» [110].

В «Истории ада» (Histoire des enfers) Жорж Минуа различал интеллектуальный взгляд на ад (философский и теологический), разработанный в результате теоретических рассуждений, и народный, появившийся на основе суждений и представлений для непосредственного пастырского служения [111]. Кажется, что примеры Бонардо и Руски, с которых мы начали анализ, меняют расклад и в некоторой степени делают картину более структурированной. Конечно, будучи связанными с высокой культурой и философскими и академическими рассуждениями, оба произведения не могли не учитывать читателей, которые не относятся ни к экспертам, ни к интеллектуальному кругу. Книга Бонардо представляет собой краткий и занятный компендиум, предназначенный для широкой продажи благодаря использованию народного языка: продукт во многих аспектах с претензией на научность, но с широким охватом и целью обратиться не только к эрудированной публике (как очевидно из подобного обращения, которое приняли другие произведения религиозного направления, например «Третий Страшный Суд» (Il terzo novissimo) Череали).

Тем не менее значительно более витиеватым, начиная с составления на латинском, был трактат Руски, в котором, однако, несложно выявить элементы средние между непосредственно богословскими произведениями и книгами для обучения (в этом случае наиболее вероятно обучение духовенства), как нам показывает иконографическое приложение из карт и схем, которые облегчают отображение предложенного содержания и, как следствие, их восприятие (наряду с использованием в проповедях или обучении верных).

Затем, по мере углубления в сущность трактовки со специфическим взглядом на материальность locus inferni, возникают другие соображения, которые усиливают уже упомянутые сложности. Все указанные книги основывались на том, что ад – это реальная сущность, которую можно найти в глубинах земли. Для Бонардо это центр притяжения архитектуры из геометрически расположенных концентрических сфер, в которых выражается вселенский порядок; по мнению Руски, Пецци и Череали, важны не столько пропорции и гармония, сколько сам факт существования края вечного заключения в недрах земли. Во всех моделях истинность места, усиленная научными аргументами и свидетельствами, представляет центральный и во многом основополагающий момент. Без преисподней рушится как математическое равновесие, нарисованное Бонардо, так и теологическое и пастырское устройство Руски, Пецци и Череали (поэтому вполне понятно возмущение Патуцци любым гелиоцентрическим отклонением, которое бы нарушило утвержденное в веках прочтение).

Тем не менее существует основное отличие рассматриваемых случаев: разные преследуемые цели. Прежде всего, это расхождение в предназначении адской пещеры, ее формирования как места самого по себе или места для кого-то или чего-то.

Как уже упоминалось, преисподняя Бонардо и Грото – это в большинстве своем безлюдный ад: появляются мимолетные упоминания демонов, представленных скорее в качестве сил природы (причин землетрясений и прочих движений земли), чем духовных сущностей, и почти нет нечестивых, о которых вскользь упоминает в комментарии Грото, желающий замечанием о воскрешении тел показать действенность всей конструкции. Преисподняя Руски, Пецци, Череали, и даже Свиндена и Патуцци, наоборот, населена и имеет определенную цель: изучены и описаны физические свойства подземного царства, его связь с грешниками и Божьим правосудием, которое должно вершить наказание. Во всех пятерых присутствуют научные, паранаучные или энциклопедические обоснования, однако подразумевающиеся как введение к богословскому содержанию и, в конечном итоге, специально подобраные для него. Тогда нет ничего удивительно, что во многих обстоятельствах законы природы могут нарушаться (Руска говорит, что даже в неопределенном хаосе Бог наказывает соразмерно и по закону возмездия; Череали, как и Руска, говорит о возможном расширении преисподней, если в конце времен она окажется недостаточно вместительной). С другой стороны, слишком упорядоченное или еще того хуже эстетствующее видение locus horribilis рискует превратить его в выхолощенный объект, пустую и нестрашную оболочку.

Наряду с альтернативой между интеллектуальным и народным образом преисподней, таким образом, оказалось возможным ввести другой критерий отличия, связанный с целью, а не с источниками или подходом, используемым теоретиками потустороннего мира: различие между адом в геологическом смысле, основной целью которого было продемонстрировать вселенскую архитектуру, и идеологическим, физические свойства которого упоминаются, чтобы поддержать доводы, цель которых доказать обоснованность веры в ад как в место вечного проклятия. Если некоторые теории о геологическом строении преисподней, по сути своей богословские, были использованы как инструмент доктринальных споров (возможно, это случай Бонардо?), то в других случаях акцентирование на физических измерениях было антибогословской или просто небогословской целью (об этом мы поговорим дальше, когда речь зайдет об утопиях или «зеркальной преисподней», вероятно, это следующая категория) [112].

Чтобы истолковать множество изображений ада, произведенных в Новое время, необходимо учитывать их цель: направленные на религиозную аргументацию (догматическую или полемическую) – таких большинство; ограниченные космологическим и натуралистическим описанием – их меньшинство; или наиболее редкие гипотезы в рассматриваемый период – задуманные исключительно в целях художественного представления (литературного, живописного и так далее), свободные от религиозных влияний.

В первых двух категориях по-разному использовалось научное измерение, хотя излишнее теоретизирование о местоположении преисподней и ее определенной геологической природе чуть не открыло двери нерелигиозной системе, в которой порядок, гармония и отстраненное описание могло привести к отрицанию или чрезмерному ослаблению веры в ад как место наказания зла. При таком развитии событий Церковь была вынуждена пойти по скользкому пути и, хотя защищала материальность вместилища – ужасного, пугающего и реального, без которого доктрина не могла обойтись, не хотела слишком покорно применять законы науки, даже если они служили ее целям.

Наконец, последний вопрос, который отсылает к внутренней богословской природе преисподней, проповедуемой духовными властями (в большинстве случаев), а именно чрезмерный ужас, который бинарная логика (спасение против проклятия; рай против ада) могла вызвать у верующих. Как видно, преисподняя состоит из четырех областей: два из них – лимб и лоно Авраама предназначены для специфических и ограниченных категорий (патриархи задолго до Христа и дети); категории, к которым верующие, очевидно, вряд ли могут себя отнести. Другое дело с адом и чистилищем, куда попадают многие люди вследствие умышленно совершенных грехов (не только из-за первородного греха). Стоит подчеркнуть сходство этих двух областей, которые, как мы увидим, обладают похожими характеристиками, начиная с важной особенности: очищающего/карающего огня. Если изначально чистилище было задумано (по разработкам святого Августина) как инструмент против «сторонников загробной жизни» [113], то затем оно все больше становилось своего рода облегченным адом, прежде всего «временным», который позволяет не потерять надежду верующим; с антропологической точки зрения он выступает в качестве необходимого посредника между беспощадной суровостью внеземной справедливости и чистотой величия Бога, владеющего эмпиреями. Это производило «совершенно непредвиденный эффект», а именно уменьшение тревоги верующих за свое спасение, что потребует в дальнейшем принятия мер (среди которых возвращение к запугиванию) [114]. Со своим пламенем и вспышками чистилище, таким образом, – это часть богословского ада, но в творческом и динамическом равновесии оно сохраняет живой страх наказания, страданий, предназначенных грешникам, и испуг, ими внушенный, однако не представляя их необратимыми в том или ином виде для уповающих на милость Господа (сразу же или in articulo mortis). Такое подразделение темного царства позволяет подробно рассмотреть его, позволяя лучу света проникнуть даже в недра земли. Вот почему богословские рассуждения о преисподней и чистилище так часто пересекаются или, если можно так выразиться, иногда кажутся скопированными друг у друга; вследствие чего чистилище в итоге часто обозначается просто (и по существу) как адское место.

III. Врата в преисподнюю

1. «Адская Остия»: вулканы, серные копи и термальные воды

Тот факт, что ад был не духовным местом (или не только духовным), а вполне реальным и осязаемым, означал, что душам нужен какой-то проход, чтобы попасть туда. Поскольку, как было указано, и лоно Авраама, и лимб, и чистилище составляли части адской архитектуры или хотя бы определяли в связи с ней свое местоположение и форму, проблема входа в преисподнюю становилась еще более щекотливой. И действительно, требовалось изобрести механизм, с помощью которого проклятые души могли бы достичь наиболее сокрытых глубин земли, не пересекая области, предназначенные для других категорий (патриархи, некрещенные дети или души в процессе очищения). При размышлениях о форме загробного мира их частично принимали в расчет, а в некоторых случаях предлагали различные решения.

Однако нет никаких сомнений, что в глазах многих верующих природа и каждодневный опыт давали первый легкий ответ на вопрос: если ад был создан из огня, а пламя – преобладающий элемент его пейзажа – было скрыто под поверхностью земли, то вполне вероятно, что этот проход состоял из вулканов. Традиция соотносить некоторые природные объекты с загробным миром насчитывает тысячелетия, как нам показывает слава озера Аверно[3] – вулканического кратера близ Поццуоли с газовыми испарениями и другими подобными явлениями, или исландского вулкана Гекла, который со Средних веков считается темницей для Иуды и входом в бездну ада. Среди вулканов именно Стромболи и Этна были описаны как «воплощения Геенны» (exemplum Gehennae), и в рассказе Григория Великого описывается грустная судьба короля Теодориха, брошенного в кратер острова Эолия (вероятно, Стромболи): по мнению Григория, именно на Сицилии огонь для пыток порождает новые кратеры все чаще, что свидетельствует о том, что мир отныне близок к своему концу [1].

Некоторые историки науки утверждают, что Контрреформация представляла собой исторический переход в определении связи между адским огнем и вулканизмом (основным и вторичным) и, таким образом, в построении связи между преисподней и определенными явлениями: огненными горами, термальными водами, выбросами газа и т. д. В XV–XVI веках не было необходимости согласовывать и примирять новые философские учения с богословием, и только в связи с католическим расколом возникла такая потребность [2].

«Метеорология огненных, воздушных и водных тел» (Meteorologia de igneis aereis aqueisque corporibus) отца Франческо Реста, который в 1644 году попытался объяснить основные природные явления, казалась подтверждением этого анализа» [3]. Отец, родом из Тальякоццо и принадлежавший к ордену обычных младших клериков (так называемых караччолини), посвятил целый раздел своей книги вулканам и их свойствам (трактат IV, De ignibus subterraneis – «О подземных пожарах»).

По его мнению, можно было объяснить извержения вулканов в качестве проявлений адского огня тремя способами. Первый, неправильный, описывал извержения из кратеров как результат деятельности адских печей, как будто царство тьмы пыталось таким образом добраться до земной поверхности. Второй, частично неправильный, считал кратеры настолько глубокими, что они могли достигать пещер демонов, позволяя пламени таким образом выходить в обитаемый мир. Третий, единственно правильный, считал вулканы «особыми местами наказаний» (particularia poenalia loca), к которым были приговорены некоторые души (концепция, похожая на предложенную Череали об «особых чистилищах») [4]: этот адский огонь являлся людям, и тем самым можно было описать темное царство как «не что иное, как совокупность пещер, полных огня, некоторые из которых мы обнаруживаем при извержении» (infernum non esse aliud, quam collectionem plurium speluncarum igne repletarum, quarum aliquae nobis se manifestant per ignes erumpentes). Существование малых и «децентрализованных» адов дополнялось главным местом (infernum maximum) в центре Земли [5]. Существовало множество доказательств наличия duplex infernus, то есть двухуровневой структуры места вечного заточения (один уровень – поверхностный, в огненных горах, второй – в глубинах земли); так, в Библии достаточно цитат, где упоминаются «двери» и «ямы», связанные с адом: «в Писании преисподняя часто описывается с помощью некоторых символов, которые говорят нам о дверях и отверстиях, открывающихся перед нами» [6]. Многие святые и отцы Церкви также высказывались в пользу того, что огонь вулканов – это адский огонь, который Бог являет неверующим, чтобы побудить их к покаянию. Наконец, Реста рассматривает места, которые традиционно считаются вратами в преисподнюю: кроме уже упомянутых примеров (вулканы Эолии, Этна, гора Гекла) упоминаются Поццуоли, гора Horrisonus («Ужасный звук», из-за страданий душ) в Тюрингии, долина на границе восточной Индии, гора Тенарон (мыс Тенарон в Греции), Мертвое море и так далее [7].

Итак, дверей и входов в преисподнюю было в избытке, и сами они становились местами мучений, где живых предупреждали, а мертвых наказывали. Книга Откровений ясно говорит о подобных местах. Однако существовали важные возражения:

Или через эти двери можно было войти в преисподнюю уже сейчас, или только после Страшного Суда. В первом случае в них нет необходимости, потому что в ад спускаются только души, которые могут как проходить сквозь твердые материи, так и преодолевать открытые пространства. Во втором случае вход в преисподнюю для всех тел нужен только один раз, затем грешники уже не смогут выйти оттуда [8].

В качестве возражения Реста цитировал Григория Великого: эти врата были установлены Богом в назидание людям, а не потому, что они были необходимы для схода нечестивых; трещины в поверхности земли нужны, чтобы показать огонь в ее глубинах, а не для доступа в царство тьмы. В связи с этим будет полезно указать на «воспитательный» характер входов в ад: это были не переходы, которые Божье правосудие использовало, чтобы загнать грешников в бездну зла, но средство, чтобы склонить к обращению тех, кто еще может отбросить грех.

Толкование завершается ответом на другие сомнения (адский огонь никогда не угасает, а вот вулканический – да; адское пламя не сияет и не пожирает тела в отличие от вулканического; преисподняя – это цельное место, а не разбитое на отдельные участки и т. д.). Нет необходимости в подробностях изучить аргументацию Ресты, но интересно отметить общую идею, на которой он настаивает. Пламя проклятой вечности можно увидеть через вулканы и другие «пещеры» (и даже не напрямую через жар термальных вод) [9].

Хотя «Метеорология» не приводит то убеждение, на котором сходились богословы – можно вспомнить, как в предыдущей главе Руска опровергал идеи об Этне и горе Гекла [10], – на протяжении значительной части Нового времени оно оставалось укорененным в народном сознании и нередко в пастырской практике.

Это объясняет, почему в позднем XVIII веке продолжают обсуждать этот вопрос в тексте ученого из Бари Джачинто Джимма (1668–1735) [11]. Будучи человеком культуры и энциклопедических устремлений, во втором томе своей «Естественной истории драгоценных камней» (Storia naturale delle gemme, большей известной как «Подземная физика» (Fisica sotterranea, 1730)) он проанализировал различные мнения о сущности вулканов, проследив непрерывно продолжающиеся дискуссии от первых веков христианства до настоящего времени [12]. Получив образование в иезуитской школе, а затем в университете Неаполя, Джимма обменивался письмами с выдающими людьми итальянской культуры той эпохи, в том числе с Антонио Валлиснери. Вопреки новаторским усилиям и стойкой приверженности методу Галилея, он так и не смог критически проанализировать источники в своих произведениях, за что получил отрицательные отзывы от именитых личностей, среди которых Лудовико Антонио Муратори, Шипионе Маффеи и Пьетро Джанноне. Тексты Джиммы вряд ли блистали оригинальностью, однако они позволили восстановить широкую панораму голосов, собранных в коллекции ученого. Например, длинная статья, включенная в шестой том «Подземной физики», посвящена входу в преисподнюю. В главе VII («О вулканах и огненных горах») длительное исследование мнений и заключений (ст. III) выявило множество гипотез об отношениях между вулканами и краем вечного проклятия. Многие не сомневались, что именно там души проходят к месту вечного истязания, как можно догадаться на основе видений демонов и усопших в окрестностях огненных гор.

Архиепископ Уппсалы Олаф Магнус (1490–1557) в «Истории северных племен» (Historia de gentibus septen-trionalibus) рассказал, что в Исландии есть «скала или мыс, который наподобие Этны жжет вечных огнем», поэтому считалось, что это место наказаний и очищения духа. Души умерших появлялись перед жителями, и только когда они уходили, можно было понять, что это покойные, а не живущие люди: эти призраки предрекали будущее и приносили сведения островитянам о том, что происходит в остальных землях. Он намекал на вулкан Гекла, о котором мы уже регулярно упоминали, который послужил для многих авторов твердым доказательством существования подземного ада [13].

Нечто подобное случилось и в Ирландии, где колодец, который святой Патрик попросил у Бога, вел прямо в чистилище: те, кому удалось туда спуститься и вернуться назад, свидетельствовали о содержащихся там огне, демонах и «зловонной реке» [14].

Даже продолжая сообщать более или менее невероятные сведения об огнях, душах и бурлящих кратерах, Джимма пытался пересмотреть отождествление вулканов с дверьми в преисподнюю: «из многих рассказанных примеров и изображений не следует, что вулканы действительно являются входом в ад, но скорее, что они по приметам сходны и поэтому в народном воображении служат вратами» [15]. Пытаясь найти точку равновесия, пулийский ученый принимает символическую связь между вулканами и преисподней, но снижает значение народных поверий и слишком тесной связи между этими двумя явлениями. К этим выводам присоединяется также один из наиболее цитируемых Джиммой авторов – иезуит Джулио Чезаре Рекупито, который в «Сообщении об извержении Везувия» (De vesuviano incendio nuntius, 1632) предложил первый научный взгляд на вулканы. Отбрасывая «суеверную доверчивость простонародья», он остроумно прокомментировал сопоставление Везувия и преисподней: «мудрый и добродетельный человек скажет, что огни Везувия должно отнести к желательным вещам, поскольку, отождествляя Везувий с адом, мы выставляем Неаполь раем» [16].

Если оставить в стороне иронию, то невозможность поставить в один ряд, если только не метафорически, вулканы и адские бездны стала непреложным фактом для многих авторитетных богословов: доминиканец Хуан Вигьер (XVI век) в «Институтах христианского богословия» (Institutiones ad christianam theologiam) описал ад, как «закрытую пещеру без дверей, окон или отверстий; не существует ни одного пути, чтобы попасть туда» [17]. По этой причине нет смысла доверять слухам о колодце святого Патрика, об Этне и других огненных жерлах, поскольку, как пишет Кассиодор в комментарии к 86-му Псалму, неизвестно, какой путь совершила душа, чтобы спуститься в ад, об этом в Писаниях нет ни слова.

Другим автором, на которого ссылался Джимма, чтобы опровергнуть гипотезы о вулканах, связанных с преисподней, был Лукантонио Порцио (1639–1723), представитель неаполитанского культурного обновления [18]. По мнению последнего, чтобы гореть, огню нужно горючее вещество, а также постоянный приток воздуха: в этом случае невозможно, чтобы пламя Везувия (и в общем вулканов) исходило из глубин земли, скорее оно должно появляться на поверхности земли или сразу же под ней. Далее сообщалось о различных экспериментах, которые с помощью научных методов подтверждали истинность этого предположения. Если бы вулканы действительно были вратами в ад, огонь и извержения были бы постоянными, в то время как легко можно заметить, что периоды активности вулканов чередуются с периодами покоя, а иногда они затухают совсем, потому что закончился горючий материал [19].

Как примирить эти доказательства с жаром, терзающим грешников в недрах земли? Джимма фактически уклонился от этого вопроса и, подтвердив, что в преисподней есть огонь (особый, отличный от земного), заключил, что о его свойствах и качествах лучше говорить богослову, а не физику [20].

В итоге это произведение выявило не только последствия избытка реализма в отношении преисподней (настойчивые утверждения об осязаемости locus horribilis привели к возникновению ложных установок, особенно среди народных масс): возник также трудноразрешимый конфликт между геологией и богословием, о котором говорилось в предыдущей главе. На этой узкой дорожке Джимма пытался держать шаткое равновесие, горячо ратуя за преодоление беспочвенных поверий и одновременно ссылаясь на отличие физики от доктринальных вопросов.

Должно было пройти несколько десятилетий, чтобы в изменившейся атмосфере подобные «суеверия» можно было открыто опровергнуть и даже высмеять, хотя по-прежнему не было недостатка в голосах, стоящих на консервативных позициях. В 1780 году, в своем «Предвестнике Везувия» (Prodromo vesuviano) ученый из Авеллино Антонио Ветрани (1744–1813) обрушился на претензии физиков. Он назвал «догматом веры» то, что для нечестивых «место наказания, называемое адом» и богословы единодушно помещали его «в центр Земли», «где, по общему мнению, бушевало не метафорическое, но реальное пламя». Отношения между преисподней и вулканами – довольно спорный вопрос, однако нельзя согласиться с претензиями, что только наука могла различать эти два явления: «физики проявляют большое рвение, чтобы показать, что огонь преисподней и огонь вулканов – это совершенно разные вещи: но мы знаем, что древние <…> объяснили причину этой разницы». Чтобы разрешить любое сомнение, мы должны обратиться «к Святому Писанию и традициям», а не к бесполезным «современным алгебрам» [21]. Доверяя только богословию, Ветрани делал заключение, что вулканы – это «дымовые трубы» преисподней, выходы темного и раскаленного царства грешников на поверхность.

Во многих отношениях эти тезисы были ужасно несвоевременными. Защита вызвала иронию комментаторов, и один из современников Франческо Антонио Сориа в «Историко-критических записках неаполитанских историков» (Memorie storico-critiche degli storici napolitani) высказался таким образом: «[Ветрани] склонен верить, что вулканы – это маленькие дырочки в преисподнюю: вещь, в самом деле, весьма назидательная, но не знаю, как она может нравиться в XVIII веке» [22]. В подобном же тоне выдержан мнимый диалог между Алетоскопом и Дидаскофилом, написанный в те же годы Франческо Антонио Асторе, стремящимся примирить философию и религию:

[АЛЕТОСКОП] Вулканы – это вход в преисподнюю, как говорится в «Предвестнике Везувия»?

[ДИДАСКОФИЛ] Я думаю, что это оборот речи, чтобы выразить ужасы извержений. В остальном ни автор «Предвестника Везувия» <…> ни Джимма, который написал «Подземную физику», ни другие авторы не смогли предоставить разъяснения. Для любопытствующих понадобилось бы совершить туда путешествие <…> Если бы Гомер и Вергилий подозревали, что вулканы связаны с адом, им было бы гораздо удобнее отправить туда Улисса и Энея, которые бы притворились, что зашли и вышли из этой пропасти [23].

Даже «Илиада» и «Одиссея» не видели возможности для своих героев войти в потусторонний мир через огненные горы, и, с другой стороны, никто не мог бы спуститься в вулкан, чтобы проверить, действительно ли он ведет в преисподнюю. В кругах высокой культуры убеждение, что кратеры соединены с адом, безвозвратно уходило, и Новое время оставляло место для более скептических и благоразумных концепций [24].

Однако в народном сознании бытовали различные убеждения, на которых оставили след столетия проповедей. В 1632 году Винченцо Янначе, прозванный Слепцом из Чеппалони, написал свидетельство об извержении Везувия 16 декабря 1631 года [25]. На титульном листе книги представлен Везувий, увенчанный колонной дыма, а на обратной стороне Мадонна с младенцем, которая защищает город в огне. Уже на обложке Слепец выражает суть вопроса: вулкан взорвался из-за людских грехов и вследствие этого явил адский огонь [26]. В качестве доказательств приводились те же, что обычно сопровождают стихийные бедствия: Бог показал ужасы царства зла, чтобы верующие раскаялись и таким образом получили вечную жизнь. Гора разверзлась и распространила вокруг себя «этот пылающий огонь из центра темнейшего ада» [27], пока серная вонь, исходящая из подземной пещеры, отравляла воздух.

Только молитвы к Богу и Богородице, сосредоточенные на адском (и вулканическом) огне, помогут избавиться от наказания. Грешников приглашали к обращению и извлечению уроков из стихийного бедствия:

Бог явил нам адский огонь,

Напугав нас жестоко увиденным

Жутким образом отвратительным,

Проклят тот, кто грехом поражен,

В темной бездне всем ненавидимый.

И к тому нас Бог призывает:

Кого ад, кого рай ожидает [28].

Подобная связь между жерлом вулкана и преисподней разделялась многими представителями духовенства, которые не могли удержаться от драматического тона, особенно во время проповеди. В 1669 году по случаю бурного извержения Этны весь город Катанья мобилизовался, чтобы призвать Божественное вмешательство против силы вулкана. Были организованы крестные ходы и торжественные литургии: реликвию священного покрова святой Агаты, покровительницы города, несли от одной церкви к другой. Во многих местах огонь был изгнан «духовным экзорцизмом»: как только были произнесены формулы обряда, из кратера послышались «ужасные крики и рев». Многие восприняли это как доказательство, что в раскаленных вспышках прячутся демоны. Некоторые иезуиты даже свидетельствовали, что видели, как «из этих раскаленных гор выпрыгивали черти, которые сначала сражались между собой, а потом все объединялись в одного». Учитывая, что, по мнению многих отцов, жерла Этны были «дымовыми трубами преисподней», было вовсе не так уж невероятно, что демоны поспособствовали извержению [29].

Впрочем, как гласит сицилийская легенда, в глубокой древности Сатана был сброшен именно на Этну, прежде чем спуститься дальше в глубины к своему новому обиталищу:

Когда Люцифер начал войну с Иисусом Христом, архангел Михаил преследовал его по воздуху, и Люцифер, чтобы его не схватили, летал от одного облака до другого, как летучая мышь. Что же сделала эта зловонная свинья, когда святой Михаил почти поймал его? Огромным прыжком он опускается до Сицилии и прячется в Монджибелло (Этне). Архангел Михаил бежит и одним ударом меча сносит рог. И этот рог падает в Мадзаре: это означает, что он до сих пор находится в большом гроте. Люцифер, видя, что удар не отразить, прыгает и вырывает зубами перо из его крыла, а перо это драгоценное, все из превосходного жемчуга, слепящего очи. Перо упало в Кальтаниссетте, но теперь его там нет, потому что грехи жителей Кальтаниссетте были столь велики, что перо не захотело там остаться и отправилось в рай [30].

Понять, повлияло ли это древнее и укорененное народное воображение на темы, выбираемые проповедниками или, наоборот, эти последние сформировали сознание верных, все равно что спрашивать, что было вначале – курица или яйцо. В действительности как первое, так и второе полностью или частично опирались на общую систему, но использовали для этого разные языки. Преисподняя проявилась благодаря милосердию Божию, и в таинственной игре противоположностей ужас побуждал к обращению тех, кто присутствовал при пугающих проявлениях вечного огня.

2. Когда Христос переступает порог

Были ли вулканы вратами в преисподнюю или нет, но вход точно должен был быть. В книге Откровений ясно это показали, когда прославляли искупление человечества Христом, свидетельствовали его схождение в царство тьмы. В Символе веры первых общин этому посвящено отдельное положение. В ожидании воскресения из мертвых Спаситель погрузился в загробную тьму и проникнул в подземные области. Связь фигуры Христа, близкого к победе над смертью, с местом бесконечного наказания представляла одну из самых благодатных иконографий всех времен, которая лучше, чем усилия богословов и проповедников, сумела повлиять на видение загробной жизни.

Сложное историческое напластование лимба-лона Авраама – область, которую посетил Сын Божий, уже достаточно исследована, и здесь не место возвращаться к этой теме [31]: мы всего лишь хотим остановиться на отдельных свидетельствах, которые показывают, как схождение Христа подтверждает истинность преисподней и особенно существование входа в мир мертвых.

Отправной точкой послужили богословские дискуссии. На пороге эпохи Просвещения уже упомянутый автор Джованни Винченцо Патуцци написал, что положение Символа веры Descendit ad inferos («Сошел в ад») было самым твердым основанием, чтобы опровергнуть ереси, угрожавшие облику царства зла. Действительно, Апостольский Символ веры доказывал, что край вечного проклятия был под землей: душа Искупителя на три дня после своей смерти отправилась в какое-то убежище (inferiorem aliquem terrae locum), где были заключены патриархи и праведники древнего закона [32]. Цитируя римский Катехизис, он разъясняет, что слово inferos не может пониматься как синоним sepulcro: оно скорее означало «то вместилище, где принимают души, не достигшие блаженства Небес». Этот спуск не был символическим: душа Христа, его внутренняя сущность, действительно спустилась в ад и пребывала там какое-то время [33].

Впрочем, Библия вспоминает, что еще до их освобождения некоторые души из лимба совершали обратный путь, временно возвращаясь в мир живых. Патуцци вспоминает ветхозаветный эпизод, в котором Саулу показалась душа Самуила, вызванная некромантом [34]. Он видел, как пророк «выходил из глубин земли» (ascendere e profundo terrae). Обсуждения о том, кто скрывался за этим видением, продолжались еще со времен отцов: действительно ли это был Самуил, его привидение или демон в его обличье? Авторитетнейшие церковные деятели, такие как Иустин, Ориген, Амвросий и Августин, не сомневались, что показалась душа пророка. Даже в Писании, а именно в Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова [35], пришли к тому же результату, утверждая, что «[Самуил] пророчествовал и по смерти своей, и предсказал царю [Саулу] смерть его».

Возвращаясь ко Христу, в дни, которые отделяли его распятие от славного воскресения, Спаситель человечества переступил границы преисподней, чтобы освободить тех чистых и святых, кто ожидал, дабы быть допущенным до блаженства лицезрения Бога.

Как тогда объяснить слова Иисуса раскаявшемуся разбойнику («Сегодня же будешь со мной в раю»), когда он был еще прибит к дереву креста? Христос после своей смерти поднялся на небо или спустился в ад?

Патуцци сообщает мнение Августина, который приписывает эти слова божественной природе Искупителя (а не человеческой): будучи Богом, Он всегда находится везде (ubique semper est), но это обещание он произносит на земле, будучи Сыном Человеческим, готовым вскоре сойти «в гроб плотью, в ад – душою» [36]. Однако, по мнению доминиканца, правильное толкование следует искать в другом: учитывая употребление термина «рай» в Евангелиях, можно полагать, что Христос хотел обозначить лоно Авраама, а не Царство Небесное. Следовательно, добрый разбойник допущен Иисусом в лимб, а не в рай [37].

Решив проблемы толкования, Патуцци продолжает перечислять другие доказательства в поддержку путешествия Иисуса в адскую тьму; нужно подчеркнуть, что именно путешествие служит подтверждением реальности подземного мира и одновременно его доступности.

Вероятно, что он опирался в своих размышлениях на произведение автора, которого необходимо как минимум упомянуть: пиарист Либерато Фассони (1721–1775) [38]. В 1760 году монах напечатал трактат «О блаженстве благочестивых на лоне Авраама до смерти Христа» (De piorum in sinu Abrahae beatitudine ante Christi mortem), в котором не только представил широкое изложение «Исследования» Свиндена (против которого была направлена книга Патуцци), но и глубоко исследовал состояние обитателей лимба [39].

Начало рассуждений ожидаемо открывается схождением Христа в ад с доказательствами, не слишком отличающимися от тех, что предложит затем Патуцци. Сын Божий отправится в преисподнюю после того, как прольет свою кровь на кресте. Там существуют несколько областей: бесконечная тюрьма для проклятых; чистилище, мучения которого приготовляют к блаженной вечности; и третий тип вместилища, где не приговаривали к наказаниям чувств, но лишали лицезрения Бога. Здесь, в надежде освобождения, спокойно дожидались души праведников. Это был лимб отцов, как его обозначили богословы, место, которое в Евангелии от Луки назвали лоном Авраама [40].

Но до каких границ дошел Христос, когда погрузился в недра земли? Фассони признает, что это противоречивый вопрос; тем не менее он склонен думать на основании слов Фомы Аквинского, что Спаситель дошел только до чистилища. Своим посещением лимба, предвестника окончательного искупления, он, конечно же, принес облегчение тем душам, которые очищаются во временном огне. Однако, как учит Бонавентура, «Христос спустился только в лимб, откуда он выпустил святых отцов, поэтому он достиг только верхней части ада, а не средней или самой крайней» [41].

Сошествие Христа в ад было довольно обсуждаемой темой в середине XVIII века и породило дискуссии, которые, как в случае с полемикой о преисподней, распространились на весь континент. В конфликте снова столкнулись английская и итальянская культуры. Из Рима и в целом католического мира в течение некоторого времени наблюдали за тем, что происходит на острове, где стремительное культурное обновление грозило подорвать основы религии. Например, случай богослова Томаса Бёрнета (ок. 1635–1715), который затронул проблему потусторонней судьбы душ в «О состоянии мертвых и воскресших» (De statu mortuorum et resurgentium, опубликованный посмертно в 1720-м и запрещенный Индексом в 1734 году) [42]. Спор, начавшийся в Средние века и продолжавшийся все Новое время, влился в полемику о блаженном лицезрении, то есть о состоянии душ между смертью и Страшным судом (наслаждались или нет полным лицезрением Бога?) [43]. По мнению различных авторов, среди которых был и Бёрнет, умершие сонно ожидают, что воскресение тел позволит им войти в состояние полного и совершенного наслаждения (так называемая психопанихия, сон душ). В ожидании последнего дня души помещены в месте между небом и землей, где они не страдают, но и не радуются.

Со стороны католиков это немедленно вызвало озабоченность: такой подход разрушал архитектуру загробного мира, поскольку если души спали, то не было смысла в аде, лимбе и т. д. до Страшного суда, и Христос не мог их посетить. Не вдаваясь в суть такого разработанного и теологически сложного вопроса, необходимо заметить, что в таком контексте сошествие Иисуса в ад стало камнем преткновения.

Среди прочих Бёрнету ответил Лудовико Антонио Муратори, который в 1738 году напечатал трактат «О рае» (De paradiso) [44]. Среди поправок и полемических выпадов в частности критиковался отрывок, в котором Бёрнет утверждал, что все греческие отцы, в том числе Геласий Кизикский (V век), подтверждали его мнение. На самом деле, объяснял Муратори, Геласий утверждал, что пророки и праведники, умершие до Христа, были освобождены именно благодаря путешествию Спасителя в загробный мир: «Христос к ним сошел: спустился один, вернулся со многими» (ad eos descendit Christus; quumque solus descendis – set, cum multis rediit). Геласий не противоречил традиционной доктрине, а наоборот, ее подтверждал: души патриархов были освобождены из ада и взошли на небо со Спасителем [45].

Муратори не был новичком в подобных дискуссиях. В 1714 году он уже защищал схождение Иисуса в ад против богослова Жана Лё Клерка (1657–1736). В «Об ограничении ума» (De ingeniorum moderatione) – тексте большого интеллектуального значения, который поставил моденца в ранг представителей католического реформизма [46], – этой теме посвящена целая глава (девятая глава третьей книги). Приводились привычные доводы: Христос точно сошел в ад, в то время как его тело покоилось в гробнице после распятия. Выражением ad inferos обозначали «различные места» (diversa quaedam loca), где души, отделенные от своих тел, располагались в соответствии со своими заслугами. Одна область была посвящена праведникам, ожидающих пришествия и воскресения Спасителя (та, которую язычники называли Элизиум); другая предназначалась для нечестивцев и была бесконечна (язычники давали ему множество имен: Оркус, Тартар и т. д.). Кроме того, по распространенному мнению, Иисус отправился в верхний ад (то есть в лимб отцов); но оставалось неясным для древних и современных богословов, проникал ли Он «в другие адские заключения» (ad reliqua inferorum ergastula). Однако подобная неточность не должна была оказать значительное влияние, поскольку такие детали не задевали вероисповедание Церкви: важно было верить, что «Христос сошел в какой-то ад» (другими словами, в какую-то часть преисподней; ad aliquos inferos descensisse), и со стороны Лё Клерка абсурдно это отрицать [47]. Невозможно воспринимать преисподнюю, о которой говорит Писание, как намек на гробницу и нельзя предположить, что, проповедуя исполнение пророчеств («ибо Ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому Твоему увидеть тление») [48], апостолы смешали термин «преисподняя» с общим погребением. С проницательностью филолога Муратори продолжает страница за страницей подтверждать правильность своего анализа, показывая отрывки из Библии и святых отцов в поддержку своего прочтения.

От Муратори к Фассони и от последнего к Патуцци не было ни единой возможности отрицать путешествие Христа в загробный мир, хотя споры о природе душ и мест, которые они посещают, были еще далеки от завершения [49].

3. Ad inferos: пороги, ступени, отверстия, пропасти

Что бы ни случилось, спускался ли Иисус в лимб, чистилище или в оба места, богословы по-прежнему не давали никаких подробностей о том, где доподлинно находится та точка (если она была), через которую душа Сына Божия туда вошла.

Чтобы разрешить неопределенность богословского характера, был использован более непосредственный язык искусства, который сыграл основную роль в «придании формы столь двойственному состоянию» [50]. Излишне напоминать, что в Новое время вновь стали актуальны многие элементы средневековой традиции, хотя и с великолепными обновлениями (возьмем, например, «Сошествие в Лимб» (Discesa al limbo) Андреа Мантеньи, где Христос виден зрителям со спины).

Следуя за хронологией, мы видим не элементы нарушенной непрерывности, но более или менее идеализированное усилие показать наблюдателю движение Спасителя вниз, существование двери в загробный мир и радость его обитателей на контрасте с отчаянием дьявола, чье царство было завоевано.

Кажется, что стоит лишь спуститься на одну ступеньку, обрамленной псевдоклассической архитектурой, и элегантный Христос Себастьяно дель Пьомбо протянет руку предкам, стоящим на коленях у его стоп. Произведение, написанное в 1516 году для испанского посла в Риме и теперь находящееся в Прадо, было частью триптиха, центральная часть которого изображала «Оплакивание» (Compianto) тела Иисуса, только что снятого с креста (теперь она в Санкт-Петербурге): очевидна повествовательная связь между двумя сценами, которые, прославляя смерть Спасителя, напоминают об освободительном действии, произошедшем между его кончиной и славным воскресением. В этом случае дьявол отсутствует, хотя на темном пейзаже, освещенном огнем горящего города, можно опознать адские тьму и пламень [51]. Более ясен выбор Доменико Беккафуми, который, как было сказано, уже имел дело с тематикой ада, когда выполнял две картины о падении мятежных ангелов [52]. Около 1536 года, через десятилетие после предыдущих изображений на тему преисподней, художник создал многолюднейшее полотно «Иисус в лимбе» (Discesa al limbo). Заказанная для украшения капеллы Марсили в церкви Сан-Франческо в Сиене, алтарная картина объединила многие элементы, выработанные богословской мыслью: как в произведении Себастьяно, Иисус идет в сопровождении доброго разбойника, который в XV–XVI веках стал постоянным героем путешествия в лимб, в особенности на севере полуострова [53]. Его фигура ассоциируется с крестом, на котором он достиг спасения, и его участие в этой сцене подкрепляло идею, что рай, обещанный ему Спасителем, подразумевает лимб (толкование, которое мы видели в трактате Патуцци). Спаситель со знаменем, предвещающем победу, берет за руки патриархов от Адама до Давида. Ожидающих праведников очень много, и они теряются на фоне, где из темноты возникает Иоанн Креститель. Христос заходит в дверь, которая ведет на нижний этаж тремя ступенями: деревянные врата, закрывавшие преисподнюю, упали, придавив дьявольскую фигуру, которая их защищала. Снизу вдалеке вспышки и языки огня показывают природу царства тьмы, изображенного как пещера под полукруглой аркой, составляющей целый подземный мир [54].

Особенной, как и атмосфера, в которой она была создана, стала иконография, выбранная в 1535–1540 годах художником, от произведений которого мало что осталось: Якопо ди Джованни, прозванный Яконе, человека из круга Пьер Франческо Риччо, мажордома герцога Козимо I Медичи [55]. «Распятие Христа, аллегория сражающейся, страдающей и торжествующей церкви» (Crocifissione di Cristo, allegoria della chiesa militante, sofferente e trion-fante) – такое название присвоил им каталог музея Гране в Экс-ан-Провансе – запечатлело, как на моментальном снимке, момент, когда смерть Распятого потрясла домостроительство вселенной. Церковь, которая символизируется человеческими фигурами, распределенными по всей картине, движется вокруг места казни Искупителя. На земле сбоку от дерева вокруг Голгофы, ставшей площадью, угадываются два открытых люка, крышки которых отброшены подальше от запечатываемых ими отверстий. Внизу вырисовывается пространство загробного мира, изображенного как совокупность трех близлежащих, но не сообщающихся пространств. В среднем из них, над которым поднят крест, Сатана окружен грешниками и языками огня: в пещере его удерживает тяжелая цепь, сковывающая его и привязанная к месту казни Христа (очевидна связь между смертью Христа и окончательной победой над злом). Справа лимб отцов, которые обнажены и обращают свои взгляды к потолку темницы (для которых, как можно догадаться, он отсутствует); слева в похожую сцену вовлечены души чистилища, узнаваемые по огню, в который они погружены. Спаситель еще не спустился в загробный мир, но узкие двери, в которые он должен войти, уже открыты и готовы прославить его миссию [56].

Более привычными, соответствующими уже виденным, были элементы других толкований события: в «Сошествии» (Discesa) Бронзино, написанном в 1552 году по заказу Джованни Дзанкини для семейной капеллы в Санта-Кроче во Флоренции, кажется, что Сын Божий погружается в водоворот тел «прекрасных, обнаженных, мужских, женских, старых и молодых, херувимов», взволнованных приходом освободителя. Среди них виднеются знакомые фигуры праведников и патриархов: Христос изображен в момент, когда он достает их из адских глубин, в то время как за его плечами вырисовываются уже освобожденные души (среди которых Креститель и добрый разбойник, занятые беседой). В этом людском смешении Вазари узнал много лиц той эпохи (от Якопо Понторно до литератора Джамбатиста Джелли, заказчика и самого Бронзино). Подобное установление породили различные гипотезы: по мнению некоторых, за картиной могло скрываться влияние окружения Медичи и еретическая доктрина Хуана де Вальдеса; другие усматривали в этом связь с размышлениями Данте об аде во Флоренции позднего Возрождения или утверждением «художественной семьи» мастера. Исходя из иконографии, можно подчеркнуть, что акцентируется нисходящее движение Христа, дикие скалистые формы пещеры, где находится лимб, наряду с грозными демонами, освещенными яркими вспышками пламени и разъяренными спасением, которое несет Искупитель [57].

Более религиозный оттенок носит сцена, воссозданная Кристофано Герарди по прозвищу Дочено в 1554–1555 годах для оратории иезуитов из Кортоны; в цикле фресок, посвященных жертвам Ветхого Завета, чтобы выразить переход от старого к Новому Завету, были выбраны три эпизода: Преображение (Христос с Моисеем и Илией), обращение Савла (иудейский преследователь церкви, который стал апостолом) и сошествие в лимб (где Христос разрушает ад патриархов). Последний показывает Искупителя, окруженного светом, приближающегося к маленькому каменному зданию, из которого выходят Адам, Ева и с ними масса праведников. Тела появляются из трещин в скале, чтобы присутствовать при событии, демон, придавленный деревянной дверью лимба, появляется на фоне города, объятого пламенем [58].

Если переместиться из тосканской атмосферы в Венецию, мы увидим сновидческий характер сошествия, предложенный Тинторетто для церкви Сан Кассиано (1568). Картину нужно читать вместе с распятием и воскресением, задуманным в том же контексте – смерти Христа и его путешествии в загробный мир, чьи изображения расположены по бокам: они задуманы, чтобы обратить взгляды на воскресение на главном алтаре. В «Сошествии» Иисус с нимбом в полете спускается во тьму, которая выглядит, как пропасть с признаками темницы. Адам и Ева, за которыми следуют бледные и неопределенные лица патриархов, приближающихся к Искупителю, который, склоняясь, протягивает к ним свою милостивую руку. Две фигуры ангельского вида дополняют повествование, одна, отождествленная с архангелом Михаилом, повернулась к духам лимба; вторая – Сатана – парит с цепью у ног Христа, чтобы удержать грешные души и обозначить вечность их заключения. Здесь тоже дверь слетела с петель после вторжения Сына Божия [59].

Дальнейшие примеры подтверждают проведенный анализ. «Сошествие» Федерико Цуккаро (ок. 1585), хранящееся в Брере, а изначально на главном алтаре оратория Сан-Тобия в Чезене, изображает Христа, который после спасения праотцов тянет из земли старого Товита под взглядом молодого Товии (опознанного по рыбе), все еще погруженного в расселину вместе с другими товарищами. За спиной Спасителя добрый разбойник со своим крестом. О лимбе свидетельствует темная пещера, откуда злобно выглядывают черти [60].

С XVII века, по крайней мере в итальянском регионе, уменьшается визуальное изображение лимба, в то время как доктринальные споры о загробном мире и блаженном видение патриархов увеличиваются. На первом этапе путешествие Христа всегда «замещалось» сценой воскресения, иконографический упадок сошествия в ад продолжался на протяжении всего Нового времени, практически прекратившись к концу XVI века. Даже в католической среде назрела необходимость отменить «апокрифические элементы из подобных театральных и изобразительных представлений», ситуацию осложнили также причины морального порядка. Поскольку лимб часто использовался для изображения обнаженных фигур, религиозные власти вмешались, чтобы ограничить злоупотребления художников и тем самым воспрепятствовать выбору этого сюжета [61].

Предвестником стал случай во многих отношениях sui generis Джованни Баттиста Понкини и «Лимба», выполненного в 1551 году для собора Кастельфранко Венето: епископ из Тревизо, находившийся там с пастырским визитом, посчитал полотно скандальным из-за «формы и обнаженности тел, отвратительно выставленных напоказ некоторыми неприличными фигурами» [62]. Вот так праотцы, Моисей, Креститель и другие освобожденные праведники на первом плане оказались закутаны в целомудренные одежды; Христос тем временем выводит сонм благочестивых из пещеры, ведущей в преисподнюю.

Там, где богословие молчало или недоговаривало, живопись стремилась внести свою лепту. Лимб отцов, который в представлениях составлял часть преисподней, был завоеван Сыном Божиим сразу после его смерти: речь шла о темной подземной пещере, которая по некоторым толкованиям возникла на поверхности земли в виде грота. Ее дверь, иногда изображавшаяся со створками и засовами, была сметена вторжением Иисуса, а хранитель двери, мятежный демон, был опрокинут и раздавлен под ее тяжестью. В этой связи уместно заметить, как художественные представления тяготели к изображению сходства между лимбом и преисподней (огонь, темнота, гроты, суровые земли, демоны и т. д.), в отличие от богословского дискурса, который обычно настаивал, что лоно Авраама – это тихое место, хотя и лишенное Божественного лицезрения. Таким образом, художественные представления отличались от доктринальных, предлагая еще один материал, в котором воображение верующих могло черпать «видение» загробного мира и избегать наказания.

4. Широкая дверь, закрытая дверь

Важнее, чем понять, какой была (если была) эта осязаемая и реальная дверь, которая вела в преисподнюю, было осознать, что от этой невидимой двери исходила настоящая опасность. Действительно, никто никогда не входил в эти врата, не выполнив основного условия – грех. В загробный мир нечестивцев привел невидимый надлом, вызванный виной. Те, кто находился в лимбе – патриархи и дети, умершие без крещения, были отмечены первородным грехом; те, кто обитал в чистилище или в аду, добавили к этому злополучному наследию другие злодеяния, в бо́льшем или меньшем количестве. Писание полно такого рода предостережений, и сам Иисус, говоря о соблазнах мира, использовал изображение широкой двери, в которую не нужно входить: «широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими» [63]. Среди комментаторов этого евангельского отрывка некоторые отметили заметное противоречие. Согласно «правилам хорошей архитектуры», улицы и двери должны быть соразмерны городу, в котором они построены. Почему тогда Небеса «необъятной величины» доступны только через узкий подход, а преисподняя, заключенная в тесном подземном пространстве, напротив, снабжена широкими дверями и просторными подходами? «Великий Бог-кузнец», – сказал иезуит Карло Бовио в конце XVII века и не ошибся: дороги, ведущие к вечным местам, были задуманы с учетом тех, кто будет по них ходить; «на Небо идут немногие, а в ад – многие», а для многих «нужна широкая дорога и большая дверь» [64].

Путь, от которого предостерегал Иисус своих последователей, вымощен злом, и от него нужно защищаться, пока еще есть время. Вот почему наряду со множеством произведений о преисподней и ее топографии процветали многочисленные руководства и книги, посвященные искушениям – инструменту, которым дьявол заманивает верующих на порог адской бездны.

В десятилетия между XVI и XVII веками тема пользовалась довольно значительным успехом (чему способствовала иезуитская духовность), принимая форму почти литературного жанра. Основные его признаки даны в «Трактате об искушениях» (Trattato delle tentationi), составленном в 1605 году епископом Модены Гаспаре Силингарди (1537–1607) [65]. Создав «Трактат» в первые годы после принятия положений Тридентского собора, прелат адресовал урсулинкам епархии Эмилии длинную серию предостережений в связи с тем, что при увлеченном стремлении к совершенству дьявол может воспользоваться своим оружием, чтобы заставить их совершить ошибку. Эти записи родились за несколько лет до этого, когда епископа позвали на помощь одной истерзанной душе и он составил это руководство для содействия ей [66].

Книга была поделена на три части: в первой подробно освещались виды искушений, во второй исследовались средства борьбы с ними; наконец, в третьей останавливались на духовных плодах, которые происходят от искушений. Ограничившись выделением некоторых аспектов, уместно, прежде всего, напомнить, что искушение – это средство, которое ведет душу к вечному проклятию (искушение – врата преисподней). Если существовали испытания, посланные Богом, нацеленные на духовное благо и совершенствование верующих, то было и «плохое» искушение, вызванное демоном (или человеком, который сделался «служителем дьявольского беззакония»): это была самая тяжкая опасность, поскольку без милости Божьей можно было построить только «лестницу, которая стремительно ведет в ад». С психологической тонкостью Силингарди подчеркивает шаги, которые ведут к такому результату:

Искушение порождает удовольствие, из удовольствия появляется согласие, согласие производит действие, а действие вызывает привычку, которая есть мать твердости и упрямства, отчего человек заканчивает свои дни, не раскаявшись, упрямо и неотступно, и вследствие этого оказывается в адской бездне [67].

Он открывает, зачем Сатана прямо или косвенно так вовлечен в построение этой «лестницы» погибели: он хочет обнаружить людские слабости и задействует свои хитрости, чтобы «помочь нам упасть из зависти, что мы займем те места, с которых он был низвергнут». Выброшенный из эмпиреев, он хочет утащить людей в свое царство и не дать им занять небесное пространство, из которого он был изгнан на заре творения [68].

Злое искушение может рассчитывать на двух союзников: плоть и мир. Первая обращается против верующих, вызывая аппетит к приятным вещам; второй разжигает тщеславие и стремление к богатству [69]. Испытание также предугадывает будущее состояние грешника: те, кто в этой жизни испытывали и поддавались «огню похоти», затем переходили «от этого к большому огню преисподней». Зато те, кто сопротивлялся постом, молитвою и умерщвлением плоти, избегали загробных мучений [70].

Именно чувственные удовольствия, связанные с импульсами тела, составляют излюбленную территорию дьявола. Силингарди объясняет это, рассказывая «притчу», которую прочитал у святого Бонавентуры. Дьявол женился на беззаконии, и от этого союза родилось много дочерей. Их он выдал замуж за разные категории людей: тщеславие женилось на женщинах, гордыня вышла замуж за князей, лихоимство – за купцов, симония – за священнослужителей и т. д. Похоть же была предназначена для всех, а не отдельной категории людей («желаю, чтобы ты послужила всем»). «Таким образом, – заключает епископ, – это самая главная широкая и просторная дорога в ад, большая дверь, ведущая к погибели». Из всех адских дверей похоть была самой прибыльной в хозяйстве царства тьмы, поскольку через нее проходило намного больше людей, чем через какую-либо другую [71].

Средствами, чтобы противостоять нападкам зла, были молитва, чтение священных текстов, размышления о тайнах спасения, в частности о Страстях Христовых и о последних днях, частая исповедь и способность избегать поводов для совершения греха. Таким образом, ад мог оказаться средством сам по себе: как будет в дальнейшем сказано, искушения, широко распахивающие двери места вечного проклятия, можно было преодолеть, размышляя об ужасах и страданиях, которые за них заслуживают. Если бы грешник размышлял о Страшном суде, представляя Господа, исполненного гнева, и адскую бездну, разверзнувшуюся под ним, в нем бы созрел священный ужас [72].

Если вулканы, речь о которых шла в начале главы, воспринимались как врата в преисподнюю, чтобы верующие, созерцая их, не оказались в огненных глубинах, то так же и искушения были теми щелями, сквозь которые грешник мог разглядеть свою судьбу и, убоявшись, избежать ее.

Таким образом возникал парадокс: преисподняя появилась в ответ на правосудие Божие, но в то же время была инструментом исполнения Его милосердия, постоянное предупреждение об избрании счастливой судьбы, которую Создатель уготовил для своих творений. Поэтому значение дверей в преисподнюю – физических, духовных или и тех и других – заключалось в установлении связи между теми, кто умер во грехе, и загробным миром проклятых, равным же образом они были нацелены на «предвосхищение» ада с целью его избежать.

Такие же двусмысленность и двойственность присутствовали в описаниях искушений: они преследуют в основном добрых людей, потому что Бог, позволяя дьяволу действовать против них, дает возможность совершенствоваться, чтобы увенчать славой своих избранных [73]. Если внимательно их обдумать, мысли и чувства, которые склоняют ко злу, могут стать мощным инструментом духовного развития: третья часть трактата полностью сконцентрирована на этом, описывая, как из дурного устремления, бросающего вызов, униженного и побежденного, могут вырасти добрые плоды.

Силингарди не был единственным случаем: подобная педагогика вдохновляла другого человека, уже упомянутого архиепископа Милана Федерико Борромео (1564–1631). Среди его бумаг очень много сочинений об искусстве побеждать нападки демонов. Даже поверхностного взгляда на его архивы достаточно, чтобы обнаружить различные записки об искушениях и способах их преодолеть с особым вниманием к испытаниям в вопросах веры и морали [74]. Такие размышление впоследствии складывались в печатные издания, и целые библиотеки наполнялись книгами по этой теме.

Итак, в ад попадают, поддавшись искушению. Но не меньшее значение придавалось и другому аспекту: врата в край проклятия были созданы, чтобы закрываться, а не открываться. Можно обратить внимание на иконографию сошествия в преисподнюю, на которой Христос срывает адскую дверь с петель, сокрушая дьявола, охраняющего ее целостность. Это признак природы входа в царство тьмы: только Бог обладает ключом от него и использует его для спасения человека (снова преисподняя становится инструментом блаженства).

Комментируя Фому Аквинского, доминиканец Анджело Пачукелли (1594–1660) утверждал, что ключ от преисподней, понимаемый в основном как моральное и экзистенциальное состояние, – это власть даровать благодать: Бог открывает ад для грешников (иначе закрытый), чтобы они могли выйти из своего состояния заблуждения. Сразу после дверь будет опечатана, «потому что [человек], поддержанный Божьей благодатью, не вернется больше ко греху». «Когда вы грешите, – говорил он, – вы помещаете себя в ад, двери которого состоят из самого твердого железа и бронзы, и вы не сможете уйти оттуда, если Бог не откроет ключом своего могущества» [75]. Несмотря на то что верующие могли свободно переступить порог темницы, он был задуман, чтобы обозначить неприступную разграничительную линию. Только в руках Господа была власть даровать проход изнутри наружу (то по осененной свыше свободной воле, то по милости, с которой он приходит на помощь к своим созданиям). Сатана, напротив, не обладал подобной способностью и защищал свои границы, чтобы ни одна душа не вышла оттуда.

«Христианское напоминание» (Svegliarino cristiano) – религиозное произведение испанского епископа Хосе де Барсия-и-Замбрано (1643–1695), переведенное на итальянский кармелитом Джованни Антонио Панчери (ум. 1720), – использовало очень эффектный образ: если бы надежда когда-нибудь отправилась в загробный мир, чтобы утешить грешников, то услышала бы ответ «дверь закрыта!» (clausa est ianua). Вход охранялся «бриллиантовым замком» [76]. Каким бы необычным это ни казалось, в домостроительстве спасения этот переход должен был поддерживать разделение, будучи инструментом Божьей доброты (наряду с Его справедливостью). Его охрана была, по сути, милосердием. Повторяя слова Августина Блаженного, епископ Губбио Алессандро Сперелли (1589–1671) описывал «благороднейшую матрону», которая следила за входом в царство проклятых: это было милосердие Божие, не позволявшее ни «войти туда никому из своих сторонников», ни «позволить демонам затащить туда тех, кто был милосерден к беднякам Христовым» [77]. Праведники, в этом случае те, кто проявляет свое милосердие через милостыню, не должны были попасть туда, поскольку Бог выставил там благорасположенного блюстителя.

Как и все пороги, это была линия, на которой сходились различные миры: с одной стороны, забота Бога о своих созданиях, с другой – его справедливость. Каждое пересечение вело к переходному состояния, к изменениям положения, что отмечалось литургией в честь великих «обращенных», которые, подойдя к границе царства зла, оставили грехи позади. Известной и самой любимой фигурой в этом ключе была Мария Магдалина.

Как это часто случается, она ошибочно отождествляется с сестрой Лазаря, и ее обращение во время посвященного ей праздника (22 июля) отмечается пением гимна из бревиария:

Сестра Лазаря Мария

Заблудшая, многогрешная,

Возвращается к жизни благой,

Из адского мрака кромешного [78].

Священник из Мантуи Джованни Батиста Поссевино в 1594 году так перевел вторую строфу. И прокомментировал: Мария была похожа на своего брата Лазаря, который трупом в гробнице был «смрадным и зловонным». Она даже была хуже, потому что была изуродована бесконечными пороками и грехами. Она была искуплена своими слезами и через них «стерла с себя смердящие пятна и через адские врата вернулась к великолепным вратам жизни, то есть ко Христу, который есть и дверь, и жизнь». Грешник на примере Марии должен был немедленно отойти от «порога врат преисподней» и вернуться на путь истинный.

Однако будет момент, когда вход в ад будет открыт по воле Божией: в день Страшного суда. В 1596 году священник Паоло Боцци (ок. 1550–1628) посвятил епископу Падуи Марко Корнеру (Корнаро) «Представление», где в конце истории поставил диалог [79]. Главными героями стали пороги вечной темницы.

В тексте ангел Фидаэль приказывает Вельзевулу снести врата преисподней: князь тьмы разражается гневом, жалуясь, что кто-то осмеливается беспокоить вход в его царство («кто осмеливается настолько дерзко сотрясать | наши двери? Чьим владычеством держится | наше царство») [80]. Приказывая Сатане раскрыть огненную бездну, небесный посланник кричит, что настал час Суда и до́лжно выпустить души, чтобы они вернулись к свету. В подтверждение того, что было сказано раньше, Вельзевул не подчиняется команде, а самому Фидаэлю приходится выломать двери, которые зло хочет держать закрытыми: «Все еще не слышишь? А я этим копьем | сброшу на землю двери», – восклицает ангел. И в этот момент один из проклятых, Абирон, врывается в разговор с душераздирающим стенанием:

Пали врата преисподней.

Мы несчастные, гонят нас силой.

Разве кто запретит быть в аду?

Почему вынуждают нас

Покинуть эти ужасы и пламя?

Разве нам недостаточно

Одних адских наказаний? [81].

Кажется, что грешники предпочитают мучиться от злых сил, чем видеть гневное лицо своего судьи, однако с этим ничего не поделаешь, события должны идти своим чередом. Отныне открытые двери преисподней предвещают бесконечные мучения.

5. Подчинить врата преисподней

Врата преисподней, как уже догадались, стали в Новое время понятием между риторикой и реальностью: если многие предлагали топографические определения загробного мира и ставили под вопрос связь между вулканами и преисподней, в то же время было достаточно и тех, кто рассуждал в моральных категориях, предлагая духовные толкования locus horribilis и, прежде всего, вход в него.

Был еще один большой отрывок, вероятно, наиболее недвусмысленный, в котором Иисус говорит о вратах преисподней: отрывок из Евангелия от Матфея, когда он поручает Петру владеть ключами. Согласно тексту, прибыв в окрестности Кесарии, Христос вопрошает своих последователей о своей личности. Сначала он хочет знать, что говорят люди; по мнению апостолов, они полагают, что Сын Человеческий – это Иоанн Креститель, Илия, Иеремия или древний пророк, вернувшийся на землю. Чтобы понять, что сами его последователи думают о нем, Иисус спрашивает их мнение. Тогда Петр дает невероятно эффектное свидетельство: «Ты – Мессия, Христос, Сын Бога живого». Искупитель хвалит его:

Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах; и Я говорю тебе: ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее [в Вульгате: portae inferi non praevalebunt adversus eam; на греческом: πύλαι ᾅδου οὐ κατισχύσουσιν αὐτῆς; врата ада не одолеют ее]; и дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах. Тогда Иисус запретил ученикам Своим, чтобы никому не сказывали, что Он есть Иисус Христос [82].

Этот отрывок нужно понимать в контексте постепенного раскрытия мессианской личности Иисуса и сообщения о его смерти на кресте. Однако естественно, что в рассматриваемый период он использовался в качестве защиты верховенства Римского понтификата. Врата ада были бессильны против здания, в основе которого лежала непрерывная преемственность.

В этом же направлении идут слова Корнелио Муссо (1511–1574), участника Тридентского собора [83]. В проповеди, произнесенной 22 февраля 1539 года на празднике кафедры Петра в Сан-Лоренцо-ин-Дамазо в Риме, он заявил, что по обещанию Христа Церковь никогда не разрушится: даже если врата ада нападут на нее и «оттуда выйдет тысяча землетрясений», она никогда не исчезнет. В locus horribilis было два входа: насилие и обман (violentia и fraude); и оттуда выходили четыре ветра: тираны, еретики, порочные христиане и лицемерные верующие. Они ничего не могли сделать против невесты Христовой. Ересиархи Германии, их поддерживающие князья, «рабы плоти», которые в Италии жили в моральной распущенности и были «землетрясениями», приходящими из «самого настоящего ада», «подстрекаемые дьяволом разрушить Церковь». Но как дьявол и его ангелы не смогли одолеть на Небесах, так не смогли выиграть и на земли перед лицом Церкви Божией. Власть преисподней стала доказательством несокрушимости Римского престола: «еретики, схизматики, люди, демоны, составляйте заговоры, сколько хотите, шипите, вопите, бейте, воюйте, двиньте всю землю против Церкви: вы ничего не сделаете» [84].

Не слишком отличаются утверждения латеранского регулярного каноника Ипполито Киццолы (ок. 1521–1565), который после инквизиционного процесса стал яростным противником-антипротестантом [85]. По случаю праздника святых Петра и Павла он остановился на уже процитированном евангельском отрывке. Хотя все грехи были вратами ада, два более других противостояли верховенству Петра: преследования тиранов, которые омрачили первые века христианства, подтолкнув одних к возврату в язычество, других к отречению от веры в Христа, и ересь. Киццола предложил своеобразный тезис: Тартар охватил общину в Ахее, основанную апостолом Андреем, в Коринфе Павлом, в Иерусалиме Иаковом, Эфесскую церковь апостола Иоанна, «и только Римская, церковь Петра, постоянно сопротивляется преисподней, и ad onta будет длиться вечно» [86]. Верховенство Петра стало, если можно так выразиться, сведением счетов между христианскими общинами, искажавшее библейский текст под самые коварные требования полемики между католиками и реформаторами.

Случилось даже так, что силы зла оказались в центре обсуждений по реабилитации ex post такой противоречивой фигуры, как Джироламо Савонарола (1452–1498), который указывал на адские соблазны, прокравшиеся в католическую иерархию. Доминиканец Томмазо Нери стал его защитником десятилетия спустя после его сожжения [87]. В «Апологии», составленной около 1556 года и опубликованной через восемь лет, монах пытался показать, что проповедник из Феррары вовсе не совершал необоснованных нападок на Церковь. На самом деле Савонарола только утверждал, что врата ада или «дьяволы» никогда не одолеют дом Божий [88]. Его толкование не противоречило «общему мнению святых богословов», – объяснял Нери: для одних вход в царство тьмы был представлен грехами; для других «еретическими учениями или пытками и обольщениями гонителей»; для третьих «злыми словами неверных». Ориген говорил, что «все духовные низости есть врата ада», и, по мнению кардинала Томмазо де Вио (Каэтан), доступ в преисподнюю открывается «людскими силами», где «демоны используют науки и силы людей», чтобы подтолкнуть к бездне детей Божиих. В любом случае речь шла об инструментах, с помощью которых Сатана строит козни против верующих [89]. Но мы хотим остановиться не на (малоубедительной) попытке Нери: гораздо важнее защиты Савонаролы было то, что тема дверей в загробный мир стала предметом дискуссий среди широких кругов богословов и комментаторов.

Подобные рассуждения с некоторыми вариациями появляются в следующих веках. В 1646 году ораторианец Марсилио Онорати прокомментировал факты из жизни Христа: дойдя до верховенства Петра, он предположил, что в преисподней нет настоящих дверей, поскольку грешники и демоны – это духи, их нельзя удержать материальными запорами. Даже после Страшного суда, когда нечестивцы вновь обретут тела, не понадобятся никакие затворы: они останутся в вечной обители благодаря могуществу Бога. Врата, на которые ссылался Иисус в своем обещании Петру, означали скорее еретиков («для тех, кто войдет в ад»), грехи и «некоторых князей мира сего, которые силой и властью преследовали святую Церковь» [90].

Описание с лирическим уклоном, данное францисканским богословом из Сицилии Бенедетто Федели в руководстве по прославлению таинства алтаря, было нацелено на поощрение эвхаристического благоговения: благодаря власти, данной ему Христом, Петр мог «открыть преисподнюю и Небеса, вывести души из чистилища и поместить их на Небо, и все силы ада не могли сопротивляться ему». Возможно ли, чтобы врата в царство зла не смогли победить главного среди апостолов и его преемников, если, как говорил Златоуст, первые были сделаны из бриллиантов? Самый твердый камень был расколот не железом или огнем, но мистическим ключом, который получил Петр, – кровью Агнца. Пролив святую жидкость, в особенности над чистилищем, он открыл вход в преисподнюю и освободил пленников [91]. Итак, толкование Федели добавило другой элемент: ад не поглотил Церковь, построенную на скале Петра, наоборот, он был покорен понтификатом, чтобы облегчить жизнь тех, кто очищается от грехов в (адской) бездне чистилища.

Позднее, к концу XVII века, врата ада были представлены как доктринальная ошибка, от которой избавились преемники апостола. Иезуит Никколо Мария Паллавичини (1621–1692), служащий инквизиции, объяснял, что «слова “Et portae inferi non praevalebunt adversus eam [Ecclesiam]” содержат прямое обещание вечности Церкви»; а косвенно выражают «непогрешимость учения Петра» [92].

Вместе с этим евангельский отрывок был использован, как это уже делал Киццола больше века назад, чтобы пророчество Иисуса отнести только к Петру, а не к коллегии апостолов. Его община, в отличие от других, была единственной, которую не задели ереси: «несмотря на то что Вселенская Церковь, непоколебимая в своей вере, была равным образом основана на других апостолах, эта непоколебимость надлежит ей не потому, что она основана на других апостолах, но в той мере, насколько она основана на святом Петре». И заключил: «“Portae inferi non praevalebunt” были добавлены только тогда, когда Христос сказал Петру: “Super hanc Petram aedificabo Ecclesiam meam”» [93]. Врата ада символизировали основу власти понтификов и стабильность Церкви: единственная лодка, на которой было безопасно, управлялась папством. Коллегия апостолов, или совет епископов, обретала спасительный смысл, если опиралась на princeps apostolorum, и в игре противостояния преисподняя, которая никогда не победит, оправдывала мотивы Рима. Угрожающий вход во тьму не мог поглотить крепкий камень, установленный Христом, и ад, наводящий страх, становился менее темным для тех, кто смотрел туда из-под папской тиары.

IV. Пойти и вернуться

1. Исследователи преисподней

Христос сошел в ад, демоны показывались на склонах вулканов; огонь царства тьмы прикоснулся к поверхности земли: несмотря на все двери и замки, преисподняя оставалась куда более доступным местом, чем можно было предположить исходя из ее положения, и достаточно часто контактировала с миром живых. Дабы это засвидетельствовать, Бог распорядился, чтобы не только природа или Его Сын показали реальность темницы, но и даже некоторые святые в виде духа могли достигнуть этой пропасти мучений. Речь шла о страстях первомученников (известен пример святой Перпетуи) [1], которые уже в Новое время пережили свое возрождение, снова прославлялся опыт мистиков позднего Средневековья, чьи жизненные пути, кажется, хорошо вписались в новый контекст тридентского католицизма.

Одной из них была Франциска Римская (1384–1440), которая прошла тернистый путь и была канонизирована Павлом V в 1608 году [2]. Вынужденная под давлением семьи выйти замуж, отринув собственное призвание к монашеству, святая долго прожила с мужем и тремя детьми в Трастевере, пока не овдовела, а затем не создала Конгрегацию бенедиктинок-облаток Марии (называемых Tor de’ Specchi) [3]. Среди многочисленных эпизодов ее жизни наряду с постоянной борьбой с демонами и навлекаемыми им искушениями было созерцание ада. Ее исповедник дон Джованни Маттиотти записал эти и другие видения в рукописи, содержание которой было давно известно, хотя и было опубликовано только в XIX веке. Об этом можно сделать вывод из фрески, написанной в 1468 году Антониаццо Романо для монастыря облаток, полностью посвященной сошествию Франциски в ад [4], и из многих повествований о чудесном путешествии, рассказанных ее биографами.

Например, в «Жизни», написанной иезуитом Джулио Орсини в 1608 году, этому эпизоду посвящена целая глава (гл. VIII, том II) [5]. Будучи тяжело больной, Франциска решила размышлять об адском наказании: получив уверения, что, по милости Божией, там не останется, она в экстазе была унесена в виде духа ангелом Гавриилом «в запущенные и пустынные места, пока не прибыли к ужаснейшей пещере». Испуг ее был огромен и только возрос, когда ангел ей сказал, что это царство зла. Пещера была очень темной и глубокой; на ее входе в шуме криков, стонов и проклятий она увидела надпись большими, легко читаемыми буквами: «Это место – преисподняя, без надежды и без времени, где никогда не будет утешения» [6].

Ад открывается с оригинальной точки зрения по сравнению с описаниями из предыдущих глав. Пространство разделено на три части, расположенных одна над другой, в них господствует «темный огонь», который, вырываясь со дна, распространяется и терзает грешников, в основном тех, кто находится внизу, и в меньшей степени тех, кто наверху. Пламя также мучает дракона, который извергает потоки огня.

Потерявшую сознание Франциску ведут к другой фигуре, расположенной ниже: это Сатана, сидящий на горящем бревне. Князь тьмы распростер объятия и трогает руками адскую пещеру от потолка до пола. Его голова, «ужасная» и «огромная», увенчана большими ветвистыми рогами, которые раскинулись по всей первой «обители», распространяя зловонный огонь. Руки и туловище до колен находятся во второй части, в то время как в третьей – ноги и ступни. В своей силе властелин тьмы удерживается со всех сторон огненными цепями, которые мучают его тело; специальная петля привязывает его к дракону «с самым жалким плачем». Франциска слышит проклятия и стоны, исходящие от грешников, ведомых на пытки: демоны кидаются на них, чтобы сбросить в бездну, а когда они оказываются на дне, другие демоны – «служители ада» и «исполнители приговора высшего суда» – тащат их туда, куда они предназначены [7].

Различные наказания, показанные через символические изображения (sotto varie similitudini), отвечают «топографическому» принципу: чем ниже спускаешься, тем тяжелее наказание. Однако случается, что проклятые временно перемещаются в другие области, чтобы их наказали не только за главный грех, но и за «обстоятельства, связанные с их злодеяниями». Когда грешника уводят в место с более легким наказанием, муки за его главный проступок не прекращаются. Таким образом, ад сформирован по системе «совокупных» страданий: наказание за самую тяжкую вину и другие пытки за сопутствующие грехи.

В остальном наказания соответствовали четкой системе возмездия: содомитов демоны сажали на кол; ростовщики глотали расплавленные золото и серебро, чтобы наказать их жажду денег; богохульникам, помещенным в самые нижние области, пронзали язык заостренным крюком; предателям вырывали сердце из груди и т. д. [8].

В рассказах об опыте Франциски с течением времени и с появлением новых биографий возникают различные варианты. Несколько десятилетий спустя после признания ее святой сестра Мария Маддалена Ангвиллара, председатель облаток Tor de’ Specchi, поручила иезуиту Вирджилио Чепари написать новую историю жизни основательницы [9]. В главе XXIV первой книги дается видение ада. На этот раз святую ведет архангел Рафаил: посланник сообщает Франциске, что ей покажут пыточные инструменты для грешников не потому, что они реально существуют, а чтобы она могла понять природу загробного наказания [10]. В тексте Чепари также присутствует экстатическое путешествие как одновременно символический и реальный путь, где fictio форм соответствует реальности содержания. Вновь появляются большая надпись, возвышающаяся над пропастью, деление пространства на три части, присутствие дракона и странного трона Сатаны [11]. Однако раскрываются и новые подробности, в частности фауна диких животных, которые почти что взяты из фламандского воображения и делают пребывание в аду еще более мучительным. Когда Франциска слышит голоса грешников, она замечает, что по воздуху летают «ядовитые аспиды, мерзкие жабы, безобразные змеи и другие ужасные фигуры животных» [12]. Звери становятся средством пыток для беззаконников (змеи жалят половые органы сластолюбцев, содомитов и кровосмесителей); в то же время тигры, львы и другие дикие животные постепенно появляются, когда святая отправляется в путь [13].

Таким образом, в преисподней Франциски соединяются традиционные аспекты и своеобразные переработки, такие как две фигуры – дракон и Сатана, которые оспаривают друг у друга главную роль, но их отношения не совсем ясны (дракон мучает Сатану, но в то же время действует как инструмент, которым тот терзает грешников).

В различных сборниках, последовавших после ее канонизации (к концу XVI века было уже около 30 на разных языках), изображение святой было прочно связано с «деятельным милосердием и непрерывной беседой с загробным миром» [14], и в следующем веке подобное восприятие сохранилось [15].

Остается мало сомнений относительно целей этих видений, дарованных основательнице облаток: побудить еще живущих оставить грех и избежать этих мучений.

Подобную же цель преследовали откровения другой женщины-мистика, приехавшей из Швеции в Рим и давшей начало довольно влиятельному культу – святой Бригитты (1303–1373) [16]. Ее история уходит корнями в политические и религиозные потрясения позднего Средневековья и почти полностью совпадает с Авиньонским пленением [17]. Согласно повествованию, Христос даровал ей специальные привилегии, показав ей внеземную судьбу душ и загробный мир. Примеров очень много, и, что характерно, тема вписывается в существовавший тогда контекст. Одни видения (прелатов, суверенов, монахов, тщеславных женщин и фальшивого духовенства) сконцентрированы прежде всего на грехах и соответствующих им наказаниях [18]. Другие принимают более общее значение и дают значительные описания адских глубин.

Одним из них была написанная Гульельмо Бурламакки, членом Конгрегации Регулярных Клириков Матери Божией (или Леонардинцы), «Жизнь святой Бригитты» (Vita di santa Brigida) [19]. Переизданный несколько раз с 1692 года (и снова в 1769-м во Флоренции), текст предлагает биографию, переплетенную с истинами, которые созерцала женщина. В одном из отрывков повествование об аде связывается с размышлениями о чистилище. Чтобы показать всему миру эту «католическую правду», Иисус указал Бригитте на очистительный огонь (обычно понимаемый как часть преисподней). Впав в экстаз, святая увидела, как открывается темная бездна и раскаленную печь: среди языков пламени горели пытаемые чертями души. «Эта печь, – объяснял Христос, – была адом», жар которого настолько велик, что если бы весь мир загорелся, то и тогда не достиг бы такого результата («не стал бы даже и не тенью адского огня»). Вокруг него распространялась тьма лимба, а сверху располагалось чистилище, не особо отличающееся от преисподней, равное по «жестокости пыток, видению демонов и неуверенности в своем здоровье, только лишенное ненависти и проклятий к Богу». Неопределенность, в которой оставались души, была главным наказанием для тех, кто ждал очищения. Однако существовали еще две области чистилища: в одной боль была менее острой, поскольку в ней находились души, лишенные сил, которые постепенно восстанавливали былую красоту «благодаря помощи извне»; в другой располагались те, кто страдал от последней остановки перед тем, как прийти к Богу. Три области были задуманы Божественным правосудием как единый организм: как «золотую массу, смешанную с медью и другими неблагородными металлами», также и души нужно сначала отправить в раскаленную кузницу, затем в теплую и, наконец, оставить их отдыхать в том месте, которое приуготовляет рай [20].

Откровения Бригитты полны отсылок к преисподней. Христос ведет и сопровождает ее во врата бездны, чтобы она могла засвидетельствовать различные события. Преисподняя и ее ужасы – постоянный элемент пересекаемого пейзажа, и выразительность описаний очень скоро вдохновила на изящные гравюры, которые способствовали распространению знаний. Таким примером стало драгоценное издание «Откровений» (Revelationes), подготовленное к печати Олафом Магнусом, тем самым архиепископом Уппсалы, уже упомянутом при рассказе о входе в преисподнюю [21]. В 1556 году в Риме указанный прелат покровительствовал изданию книги, содержащей видения святой Бригитты, богато иллюстрированной иконографическим материалом [22]. Первые страницы служили кратким содержанием восьми книг. Преисподняя появлялась в книгах IV и VIII (и в более расплывчатом виде в VI).

Для книги IV была написана картина видения «наказаний чистилища и преисподней» (de penis purgatorii et inferni), о которой уже говорилось [23]. Бригитта возвышалась над адским хаосом. Вход в царство тьмы изображен в форме пасти дракона, из которой выходит груда тел, охваченных огнем; снаружи звероподобный демон с трезубцем терзает души чистилища, сходные с душами нечестивцев; а слева находятся упавшие и измученные тела, уже не охваченные пламенем. В отдельной стороне, предвещающей райскую славу, души из третьей области чистилища ожидают своего вознесения на небо.

Восьмую книгу открывает трехчастная гравюра, похожая на изображение Страшного суда: наверху сонм блаженных и Христос, восседающий на земном шаре, с книгой и мечом; под ним святая на троне в окружении государей и владык, обращающихся к ней; а за ее спиной жестоко сражаются ангел и ужасный дьявол; на фоне открыты врата ада, откуда появляются коронованные головы грешников, которых поглощает демон [24].

Кроме того, что она стала своеобразным мостом между северной Европой и Средиземноморьем, Бригитта соединила землю и небо с помощью опыта, который по особому дару от Бога позволяет людям бросить взгляд на вечную реальность и спуститься в ад. Посредничество святых, на котором делала акцент пост-тридентская культура, стало, таким образом, способом сопровождения верующих в царство зла с целью его избежать. Как мы увидим, этот прием сходен с тем, который использовали проповедники, чтобы подстегнуть воображение своих слушателей. Сосредоточившись на мистиках и провидцах, мы хотим подчеркнуть, что рассказы о преисподней сохранились даже в позднее Новое время (можно сказать, и в Новейшее время) в том множестве «новых блаженных», которых произвела Контрреформация. Например, подобный случай можно обнаружить у Вероники Джулиани (1660–1727), которая в подражание своим средневековым предшественникам впала в экстаз и была унесена в преисподнюю. Во время видения святая оказывается в «наитемнейшем месте», похожем на печь, где горит особый огонь: пламя черное, и из него исходят «ужасный шум и крики», сопровождаемые дымом и зловонием [25]. Бог воодушевляет Веронику, и она ясно понимает, что такое состояние связано с неблагодарностью людей, грехом, который больше всего огорчает божественное величие, тогда появляется Христос, несущий крест, «страдающий и истекающий всюду кровью». В то же время врываются демоны, которые держат на привязи из раскаленных цепей различных тварей: эти существа на мгновение проявляют пугающие и искаженные человеческие лица. После превращения обратно в зверей их кидают в темный колодец, откуда доносятся проклятия Богу, его верным и самим себе.

Смысл этого прост; однако Бог уточняет, что среди этих нечестивых, запятнавших себя неблагодарностью к «бесконечной благости искупления», есть среди них и много священствующих, тех самых, которым в следующем видении Вероника скажет, что они смогут укрыться от божественного гнева, если будут практиковать «точное и верное постоянное соблюдение», то есть скрупулезно жить в соответствии со своими обетами. Постоянен topos преисподней как места наказания, которого должны опасаться даже монахи, братья и сестры. Однако в интерпретации святой отмечен еще один элемент: экстатическое путешествие в царство зла не просто предупреждение живым, оно скорее проникает во внутренний мир Вероники, чтобы, испробовав адские муки, она всегда продолжала молиться за грешные души. Вероника соглашается испытать все муки ада, за исключением отчаяния. Боль настолько острая, что она плачет кровавыми слезами и не находит в реальности того явления, чтобы измерить, представить или сравнить с ней. Вероника говорит: «Ад невозможно понять, как никогда не сможем постичь суровости его наказаний и мучений» [26].

Царство тьмы тем самым приняло на себя дополнительную функцию: оно служит для того, чтобы те, кто его посетил, могли помочь другим его избежать благодаря своему заступничеству. С этой целью францисканский мистик испытывает на своем теле боль наказаний, а не ограничивается ужасом от увиденного. В то время как у Бригитты и Франциски Римской главенствует концепция справедливости, экстаз Вероники выстраивает отношения между любовью к Богу, любовью к ближнему и преисподней как фактором связи между ними двумя.

Святая объясняет, что «была бы рада страдать вплоть до Страшного суда от самых жестоких мук и наказаний, уже испытанных ею в преисподней, чтобы предотвратить малейшее оскорбление Бога, дабы никто из ближних не впал бы в столь плачевную немилость» [27]: любя Господа превыше всего чувством, не лишенным eros и телесности, Вероника воспринимает ад как оскорбление любви, которой она обязана Небу, следовательно, она направила свое усердие на обращение грешников (любовь к другим, которая, отдаляя их от зла, увеличивает любовь, воздаваемую Богу). Как двери в ад, рассмотренные в предыдущей главе, становятся инструментом Божьего милосердия, так и преисподняя Вероники направлена на исполнение взаимного милосердия, тем самым по контрасту возвеличивая высшую любовь, подобающую Творцу мира. Мистический опыт, примеры которого были изложены выше, подтверждают убеждения относительно locus horribilis и усилия церковной иерархии оставить их в душах верующих, в то же время открывались другие, более непредсказуемые пути. Если понимать мистицизм как более высокое, чем ритуалы или даже молитва, движение соединения с божественным, то его нельзя ограничивать учением об ужасах, которое во многих аспектах довольно грубое и упрощающее: преисподнюю увлекает в неизъяснимый и обжигающий водоворот Божией любви, и пламя, горящее в сердце Бога, соприкасается с загробным пламенем.

2. Запрещенные возвращения, разрешенные возвращения

Наиболее известное путешествие в ад еще до случаев со святыми совершили те, кто слушал проповеди Иисуса. Велось много дискуссий, чем была преисподняя в понимании Христа и косвенно в Новом Завете. Недавние исследования сформулировали гипотезу, что библейская Геенна скрывала под собой выступление против древнего культового места, ставшего вопреки этому моделью ада для иудеев и христиан [28].

Одной из самых известных, описывающих место вечных мучений, стала притча о Лазаре и богаче Эпулоне в Евангелии от Луки [29]. Вначале речь идет о роскошно одетом богаче, собирающимся пиршествовать. У его дверей лежит увечный и голодный бедняк по имени Лазарь. Когда тот умирает, ангелы уносят его душу в лоно Авраама; вскоре также умирает и богач, и его хоронят.

Далее в повествовании меняется сцена. Читателя ведут в загробный мир, не уточняя, как туда попасть и кто вас туда сопроводит. Эпулона мучают в аду. Подняв глаза, он видит вдалеке Авраама и рядом с ним Лазаря. Так начинается разговор богача и Авраама: первый просит его отправить Лазаря, чтобы он смочил перст в воде и охладил его язык. Огонь, поясняет Эпулон, источник неизъяснимых мук. Дальнейший обмен репликами заслуживает того, чтобы его привели целиком:

Но Авраам сказал:

– Чадо! вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь – злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь; и сверх всего того между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят.

Тогда сказал он:

– Так прошу тебя, отче, пошли его в дом отца моего, ибо у меня пять братьев; пусть он засвидетельствует им, чтобы и они не пришли в это место мучения.

Авраам сказал ему:

– У них есть Моисей и пророки; пусть слушают их.

Он же сказал:

– Нет, отче Аврааме, но, если кто из мертвых придет к ним, покаются.

Тогда Авраам сказал ему:

– Если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят.

Очевидно, что этот текст довольно запоминающийся, и на протяжении веков он породил культы, циклы проповедей и благочестия. Лазарь стал эмблемой обездоленных и больных – струпья, в частности, связывали его с чумой, – и церковные власти использовали его повсеместно [30]. Однако у притчи было и иное значение: хотя она описывала и бичевала разрыв между богатыми и бедными, но одновременно и рисовала картину обратной судьбы уже в загробном мире. Необходимо сосредоточиться на этом втором аспекте, и для этого рассмотрим некоторые подробности, которые часто выделяются комментаторами, иногда с причудливыми дополнениями или толкованиями.

Следует отметить, что Лазарь был унесен ангелами в лоно Авраама, тогда как про Эпулона говорят только, что он был погребен; во-вторых, Эпулон терзается в преисподней в пламени; в-третьих, лоно Авраама и ад взаимно сообщаются; в-четвертых, Эпулон умоляет Авраама отправить Лазаря к своим родственникам, что предупредить их. Наконец, нужно подчеркнуть, что отказ Авраама основан на двух аргументах: чтобы жить праведно, достаточно верить в Писание; и жестокосердие братьев Эпулона не смягчится, даже если воскреснет умерший (аллюзия на воскресение Иисуса).

Таким образом, с одной стороны, предвещалось такое невероятное событие – Христос воскреснет из мертвых; с другой – Лазарю отказывают в возможности покинуть, даже временно, преисподнюю-лоно Авраама (по просьбе Эпулона, а не его).

Великие учителя внутреннего созерцания распознали потенциал повествования Луки, что поспособствовало расцвечиванию и озвучиванию преисподней Контрреформации. Иезуиты среди прочих подтвердили свою обычную резвость.

Большой интерес и необычайное распространение получили «Аннотации и размышления» (Adnotationes et meditationes) Херонимо Надаля (1507–1580), последователя Игнатия де Лойолы и выдающегося члена оригинального общества. Изданные посмертно в Антверпене в 1594 году, «Аннотации» были задуманы как короткие комментарии (на латинском) к одному или нескольким евангельским отрывкам относительно событий литургического года. В центре находилось изображение, которое пояснялось текстом вокруг. Этот труд издавался в нескольких местах, и подобные картины первыми рапространились в глобальном масштабе [31]. Такой успех привел к тому, что иезуит Агостино Вивальди в 1599 году переиздал отредактированный сборник с гравюрами Надаля, добавив к ним некоторые размышления [32].

В предисловии к читателю он заявил о своем желании открыть произведение для как можно более широкой публики посредством упрощения языка. По просьбе Игнатия де Лойолы Надаль разделил Евангелия литургического года, «украшая их фигурами, чтобы показать способ и облегчить размышления о них»: изображения, сделанные с этой целью, дышали непосредственностью, и комментарии автора были задуманы так, чтобы помочь интеллекту расположиться к молитве. Тем не менее Надаль обращался к членам ордена иезуитов, а не к людям, «которые не столь искусны в науках»: «соответственно, было бы полезно издать своего рода перевод, – утверждал Вивальди, – что пойдет на пользу смиренным душам, без “сомнений и более отвлеченных рассуждений”» [33].

Возвращаемся к притче о Лазаре. История была поделена на три гравюры, на которых везде присутствовали демоны (хотя они отсутствовали в отрывке из Луки). Первая изображала роскошный пир Эпулона и бедного Лазаря, лежащего у ворот богача: над украшенным столом кружило облако демонов, обозначенных «творцами столь великого злодеяния» (auctores tantae nequitiae) [34]. Вторая была посвящена судьбе главных героев. На самом деле именно Эпулон был основным действующим лицом, застигнутым на своем роскошном смертном одре. И вновь среди отчаяния присутствующих грешников, чья жизнь подошла к концу, он становится жертвой духов, сопровождавших всю его жизнь: они вырывают его душу и, как гласит ремарка, поясняющая сцену, «погребают в преисподней» [35]. Третья гравюра, самая интересная, показывает загробный мир: можно различить поверхность земли с ее домами, животными (по большей части змеями) и растениями, окутанную мрачной дымкой. Под ней пугающая пропасть вела в глубины земли, где, как обычно, висели четыре концентрические сферы. Во внешней находилось лоно Авраама, где расположился бедный Лазарь рядом с патриархом; затем следовал лимб детей, куда не доходили ни свет лона Авраама, ни огонь из чистилища снизу; царство очищения, где не было и следа демонов, но суд Божий вершило пламя; и, наконец, колодец проклятых с торжествующим Люцифером и виднеющейся душой Эпулона, взывающей на коленях к Аврааму [36].

Комментарии Вивальди были прямолинейны и стремились объяснить верующим справедливость наказания для богача и повлекшее его падение: «Подумай, – комментировал он, – что и тебя коснется одно из двух решений, и в твоей власти выбрать то, которое будет полезнее для твоей души». Кроме того, они поясняли внутреннее развитие преисподней: различные обитатели загробного мира (предназначенные для окончательного спасения или проклятия) общались между собой и, прежде всего, видели друг друга. Это наблюдение позволило подтвердить единство четырех адских областей и их особенное состояние: безвозвратно разделенные, но в то же время сообщающиеся между собой. Вот почему Эпулон мог видеть Лазаря, говорить с Авраамом и просить его предупредить братьев богача, чтобы они не упали в бездну. По мнению Вивальди, это был не акт милосердия – добродетели, изгнанной из ада, но очередное проявление себялюбия Эпулона, поскольку, если бы его родственники согрешили, то это бы увеличило его наказание.

В любом случае на мольбу нечестивца Авраам мудро ответил: для живущих есть Моисей и пророки, и достаточно слушать их. Читателю объясняется смысл этих слов:

Дабы спастись, не нужна какая-то необыкновенная и чудесная помощь, тогда как милостью Божьей есть столько обычной, что ее хватило бы, чтобы с легкостью спастись. Если же окажешься проклят, не вини Бога, что он не сотворил для тебя чуда, а только себя, что закрывал уши и сердце для святых божественных слов [37].

Отказ вернуть Лазаря подчеркнул, что в ад, как и в другие тайны веры, нужно верить, не требуя доказательств. С пастырской точки зрения было действительно важно уравновешивать видения и мистические путешествия в загробный мир с обычным присутствием царства тьмы в жизни верующих через другие чувства: внутренние посредством слушания, иногда опосредованного, Священного Писания.

Похожие доводы можно найти в печальном призыве отца Алессандро Каламато из Мессины, комментировавшего в 1656 году притчу из Евангелия от Луки [38]. «Чего ты ждешь, христианин? – вопрошал он. – Что оттуда придет проклятая душа, чтобы проповедовать тебе о наказаниях и мучениях, которыми в аду терзают грешные души? Если ты не веришь в Евангелии, то не поверишь, даже если появится нечестивец, рассказывая о своих муках» [39].

Еще подробнее трактует притчу знаменитый проповедник Франческо Панигарола. В проповеди в Риме в 1577 году он подробно изложил евангельскую историю, даже поставив под вопрос выводы притчи. Объяснив, что души в аду видят друг друга и общаются между собой, но не могут сдвинуться с того места, куда их отправили, поскольку «уже нет времени, чтобы заслужить прощение или оказаться недостойным его», он подходит к отказу Авраама в просьбе Эпулона. Почему патриарх не захотел, чтобы Лазарь вернулся на землю? Это было невозможно? Панигарола утверждал, что Авраам не поддержал «не потому, что нельзя было отправить Лазаря, а потому что было не нужно, поскольку habent Moysem et prophetas, которые обвиняют нас в наших беззакониях» [40]. Как уже говорили предыдущие авторы, Лазарь не отправился к братьям богача, поскольку это было бесполезно, а скорее еще и вредно. Согласиться на такую просьбу означало способствовать маловерию грешников: чтобы избежать преисподней, нужно было искать свой путь в заповедях Моисея и пророков, а не в видениях проклятых.

Однако не был решен вопрос, который Панигарола сам себе задал: могли ли души, находящиеся в аду, выйти из глубин земли и отправиться к живым. Проповедник отвечал цитатой другого эпизода (не притчи): воскрешения сына вдовы из Наина [41]. Согласно Евангелиям, приближаясь со своими учениками к галилейскому городу, Иисус встретил похоронную процессию, несущую сына одной бедной вдовы. Исполнившись сострадания, он остановился, утешил мать и, подойдя к одру, приказал юноше встать. И тотчас он сел и стал говорить.

Панигарола воспользовался этим случаем, чтобы выяснить, куда отправляются души после смерти. Бессмертная сущность человека предназначена одному из пяти неземных вместилищ (четырем областям ада или раю) [42]. Поскольку Христос своим сошествием в преисподнюю положил конец лимбу отцов, то после его воскресения осталось только четыре вместилища: лимб детей, чистилище, ад и рай [43].

Он продолжал рассуждать: души людей могли уйти из загробного мира в двух случаях: чтобы воскреснуть или чтобы показаться живым [44]. Иисус вернул в мир душу этого юноши из одного из этих мест. Он не мог прийти ни из рая, ни из ада, поскольку никто не мог лишиться, соответственно, ни блаженства Царства небесного, ни мучений грешников [45]. Он должен был находиться или в лимбе, или в чистилище. «Если ты был в чистилище, – обращался к нему Панигарола, – то, без сомнения, пытался после воскрешения достичь в этой жизни того, чего должен был достичь в таких страшных муках <…> А если в лимбе, то, пребывая уверенным в своем здоровье, все равно бы пытался заслужить еще больше» [46].

Юноша из Наина, конечно, вел образцовую праведную жизнь после своего воскрешения и в итоге заслужил рай.

Если прибегнуть к аргументации Панигаролы, то и Лазарь мог бы выйти из лона Авраама так, как это сделал сын вдовы, сбежав таким образом из одной из адских областей, однако первый не должен был этого делать, а второй должен. Если бы Лазарь ушел, то это не привело бы к обращению жестокосердных братьев Эпулона; юноша из Наина, напротив, показал величие Христа: «чудесная сила <…> которая превосходит любую силу, так что душа исходит из того места, которое ей предназначено: что можно больше сказать?» [47]. Кроме того, он озарил свое спасение добродетельной жизнью из благодарности и из-за того, что он увидел в загробном мире.

В результате оказалось, что ад вдвойне проницаем. Внутри его границ душам, хоть и распределенным по разным областям, было разрешено взаимодействовать, а в некоторых случаях избегать наказания, покидая подземное место (как случилось с отцами, освобожденными Христом и обитателями чистилища, отправившимися в рай) [48]. С внешней стороны царство тьмы соприкасается с миром людей, чьему благу, можно сказать, оно было подчинено. Божья воля позволяла или отказывала в возможности выхода в зависимости от того, как это повлияет на человеческое спасение: свидетельство наличия загробного мира с его муками не было основательным поводом, чтобы открыть канал связи, только обращение живых оправдывало такой сценарий. В любом случае цель оставалась одинаковой: наставить грешников и избавить их, если еще возможно, от бесконечного наказания.

3. Контакты наполовину и упраздненный ад

Что касается диалога между преисподней и миром живых, то следует остановиться еще на двух случаях, хотя они во многих смыслах представляют исключение из нарисованной картины и, по-видимому, относятся к более поздней хронологии.

Первый, ради которого нам нужно забежать вперед, произошел в конце XIX века, когда миссионер святого сердца отец Виктор Жуэ (1839–1912) [49] взялся за строительство в Риме часовни душ в чистилище. Церковь, названная Сакро Куоре дель Суффраджо, была спроектирована в неоготической форме болонским архитектором Джузеппе Гваланди и открыта после смерти Жуэ в 1917 году [50]. В церкви, расположенной на набережной реки Тибр в районе Прати недалеко от Замка Святого Ангела, находится также Христианский музей загробного мира, который начал строить в 1894 году еще сам Жуэ, временно разместив его в смежном здании. Идея собрать такую странную коллекцию пришла ему в голову после пожара, который разрушил часовню на том же самом месте: от огня спаслась только одна колонна, на которой отпечаталось изображение, оставленное, по мнению Жуэ, душой из чистилища. Священник стал прочесывать Европу – Бельгию, Францию, Германию и Италию, чтобы собрать другие доказательства. В итоге получилось уникальное в своем роде собрание [51].

История, несомненно, произошла в совершенно другом культурном климате, чем в рассматриваемом до тех пор, что указывает на усиление антимодернистского благочестия во время понтификата Пия X [52]. Однако нельзя упускать из вида различные свидетельства предыдущих веков, более того, факт, что этот музей показал со всей очевидностью поверья, граничащие с магией, глубоко укоренившиеся в народной культуре.

Предметы музея показывали следующие способы, с помощью которых души могли покинуть преисподнюю (а точнее, область чистилища): не просто в виде привидения или воскреснув из мертвых, а предоставив видимое полуосязаемое доказательство присутствия пламени, которое избавляло от грехов (или вечно наказывало). Обитатели подземных царств в этих случаях проявляли свою реальность и признаки места искупления своеобразными отпечатками.

Среди объектов, хранящихся в музее, находится перечень курьезов и странностей (в основном «раскаленные» отпечатки рук на книгах, тканях и других материалах), который собирался как доказательство, что загробный мир существует и пронизан вовсе не метафорическим огнем [53].

13 октября 1696 года на фартуке сестры Марии Херендорпс из вестфальского монастыря появился отпечаток сестры, умершей в 1637-м от чумы. То же самое произошло в Италии в Мантуе, где 10 ноября 1732 года аббат-оливетинец Панцини оставил отпечаток левой ладони на листе бумаги, а правой на рясе достопочтенной Кьяры Изабеллы Форнари (1697–1744), настоятельницы монастыря кларисок в Тоди: агиографы сообщают, что благодаря молитвам Кьяры Панцини был освобожден и перед тем, как вознестись на небо, явил свое присутствие [54].

Если дальше двигаться по хронологии в другие географические и культурные контексты, мы найдем тот же сценарий: то это молитвенник, принадлежавший женщине из Римини, Марии Дзаганти, на страницах которого появились следы трех пальцев (отпечатки приходской сестры Пальмиры Растелли, которая из чистилища просит совершать мессы); то сгоревшая шляпа мужчины из Дюсе (Франция), жена которого просила о помощи в 1875 году, и вплоть до менее пламенных и более конкретных эпизодов, как, например, 30 банкнот по десять лир, которые умерший священник передал (с того света?) в монастырь Монтефалько в 1919-м.

Хотя, как уже говорилось, история музея загробного мира вписывалась в динамику католицизма XVIII–XIX веков, этот опыт восходит к древней традиции, которая связывала вспыхивание пламени по естественным причинам с чудесными событиями, связанными с адским огнем.

Один из примеров относится к первым десятилетиям Контрреформации. 2 августа 1567 года в Фаенце пожар охватил небольшой дом: от горящей свечи вспыхнуло пламя, которое распространилось по комнате скромной вдовы. Как только удалось укротить стихию, среди руин было найдено нетронутое изображение Мадонны с младенцем. Верующие сразу же увидели в этом руку Божию, и уцелевшей в катастрофе иконе приписывались многие исцеления [55].

Пока проповедники и апологеты призывали размышлять над этим чудом, жар загробной жизни вновь вторгся на землю. Одним из самых известных трудов на эту тему была книга «Искры безвредного пламени» (Scintille della fiamma innoxia), написанная два года спустя после пожара доминиканцем Джованни Мария Капаллой из Салуццо (ум. 1596), который в то время был лектором в Фаенце, а позже инквизитором в Кремоне [56]. Целью главы 13 произведения было показать, что чудо – это доказательство существования чистилища и страданий, которые можно передать душам через пламя. Доминиканец объяснял: «У Бога есть власть над природными стихиями, и Он может увеличивать или ослаблять их свойства по своей воле. Он – идеальный кузнец, который умеет нагревать кузню загробного мира до тех пор, пока печь не достигнет температуры, способной “сокрушить грешные души в чистилище”. Как небесное всемогущество отняло у огня свойство пожирать древесину, так оно дало ему силу мучить души: “таким образом, не только наши души, но и самые возвышенные и достойные духи могли быть поражены этим инструментом Божьей справедливости”».

Не будем вдаваться в подробности. Очевидно, что подобные чудеса представляли собой идею преодоления природных законов, что свидетельствовало о достоверности католического благочестия (реликвии, изображения и т. д.); это же самое пламя затем стало ассоциироваться с загробным наказанием и продолжало показывать свойства огня из преисподней и чистилища.

Помимо реальных и символических выходов душ и вспышек из подземного царства народная культура сохраняла и другие случаи – это второй пункт, на котором следует остановиться, вспоминая сошествие Христа в преисподнюю и переосмысливая древние мифы, считали, что святые могут освобождать из ада людей и стихии.

В этом смысле показательно то, что произошло со святым Антонием, почитаемом в некоторых областях полуострова за то, что украл адский огонь, чтобы отдать его людям. Предлагаем литературную обработку из-под пера Итало Кальвино в его «Итальянских сказках» (Fiabe italiane) [57]. По сардинскому преданию, когда на земле еще не существовало огня, замерзающие люди обратились к святому с просьбой о помощи. Антоний знал, что ад – это раскаленная печь, и решил постучать в загробную дверь; вместе с ним была свинья, которая всюду сопровождала его с тех пор, как он был свинопасом:

– Откройте мне, я замерз и хочу согреться!

– Нет, нет! Мы тебя узнали! Не откроем тебе! <…> Свинью впустим, а тебя нет! – сказали демоны.

Неосмотрительные демоны приоткрыли дверь и запустили животное, которое, как только вошло, принялось бегать как сумасшедшее, наводя неописуемый беспорядок. Никто не мог поймать его, и ничего не оставалось, кроме как позвать хозяина, чтобы он его забрал.

Войдя в адское царство, Антоний присел, чтобы согреться, и каждый раз, когда дьявол проходил мимо него, бил его своей палкой. «Хватит! Ты нас замучил уже этой палкой! – вскричали незадачливые существа. – Сейчас мы ее сожжем!» Демоны бросили инструмент в огонь, и свинья снова начала визжать. Антоний приказал вернуть ему палку, и когда получил ее, то свинья успокоилась. Адские чудища не заметили совершенного обмана: прут был сделан из ферулы (растение, типичное для Средиземноморья), и «если искра или головня попадали в нее, то они продолжали скрытно тлеть». Наставив хранителей загробного мира, святой вернулся на землю и, выйдя на открытое пространство, стал крутить свою палку, разбрасывая во все стороны искры с радостным пением: «Огонь, огонь | повсюду | для каждого | веселый огонь!» [58]. С этого момента человечество могло пользоваться теплом огня. Подобные легенды можно найти также в Лукании и, скорее всего, и в других местах.

Святые могли даже освобождать грешников. Тот же Антоний, чей опыт во взаимоотношениях с царством тьмы стал непреложным фактом во многих народных повествованиях [59], предотвратил схождение в ад душ, которые были отправлены туда во искупление грехов матери. Получив ключи от преисподней, он закрыл все входы, так что никто не мог войти: тогда демоны начали кричать, чтобы святого прогнали прочь [60].

Еще худший (с точки зрения Сатаны) подвиг совершил святой Алексий. Легенда широко распространилась по Италии в период Нового времени, хотя свое происхождение она ведет издалека (и даже восходит к восточной традиции). Народное восприятие истории создало любопытные интерпретации. В одной песне, устно передаваемой на территории Мачераты вплоть до начала XX века, Алексий остается стоять у врат ада с целью освободить грешные души. Дьявол был этим глубоко возмущен: «Алексий, вот уже семь лет ты здесь стоишь, | нам нужно перейти на твою сторону»; на что святой отвечает: «Тебе кажется, что семь лет, а мне – что часов» [61]. Подобные варианты – это упрощенные и сказочные переложения тех суровых покаяний, которые Алексий претерпел в своей жизни, чтобы спасти души грешников. Однако интересно, что каким-то образом народное восприятие придает святым неслыханную возможность снять проклятие.

Еще один рассказ, освященный терциями «Рая» Данте, способствовал этой идее исключительной и ограниченной, но возможной обратимости адского наказания. Речь идет об освобождении Траяна из вечной темницы по молитве Григория Великого, тронутого милосердием императора к одной вдове. Чтобы понять, насколько эта история проникла в коллективное воображение, можно обратиться к «Духовному зеркалу» (Specchio spirituale), сочиненному миноритом Анджело Элли из Милана (1557?–1617). Произведение, построенное как диалог между учеником и учителем, многократно переиздавалось и с помощью простых ответов проясняло основные аспекты католической доктрины о загробной жизни. Книга, составленная в последние годы XVI века, читалась также век спустя, пока в 1718 году ее выпуск не приостановила Конгрегация Индекса donec corrigatur (то есть до тех пор, пока не были внесены соответствующие исправления) [62]. Однако ее издательский успех показывал, что она завоевала благосклонность публики и даже религиозных властей, по крайней мере в XVII веке.

Среди затронутых вопросов обсуждалась возможность того, что души в преисподней могут выходить из вечной темницы, и в этом случае имело смысл за них молиться. В седьмом рассуждении учитель уверенно утверждает, что согласно католической доктрине «в аду нет искупления и нет способа выйти оттуда <…> и нет никакого способа помочь проклятым, поскольку они – отрезанные члены мистического тела Святой церкви [63]. Однако, – намекает ученик, – а разве не был Траян освобожден из ада по молитве Святого Григория?» [64]. Учитель вынужден подтвердить, что святой понтифик, помня о доброте императора, плакал, пока не вызвал в Господе сострадание. «И ему пришел Божественный ответ: Вот, я выполнил твою просьбу, простив Траяну вечное наказание, но на будущее смотри – никогда больше не проси ни за какого грешника» [65]. В общем, Бог сделал исключение из любви к своему наместнику, но подобный эпизод нельзя повторять.

Единственное и (возможно) неповторимое освобождение сотворило брешь в справедливости Господа и создало опасный прецедент. Поэтому ученик не без дерзости замечает, что молиться за грешников не так уж бесполезно, как об этом говорят. Богословы, – отвечал учитель, – много спорили, что же на самом деле случилось: одни считают, что Траян воскрес и провел остаток жизни в покаянии, а другие придерживались мнения, что милость заключалась в том, что он оставался в преисподней только до Судного дня, а затем будет освобожден; третьи же полагали, что, хотя он и продолжал оставаться в царстве зла, но не испытывал уже тех мук. Квадратура круга нашлась у Фомы Аквинского: Божественное предвидение уже знало о молитве Григория и отложило приговор об окончательной судьбе императора [66]. Поэтому нельзя из этого заключить, что грешники могут уйти из царства зла и молиться за них никогда не нужно. Как бы ни пытались устранить представление, что ад можно отменить, и найти богословское объяснение, которое бы объединило неизменную справедливость Господа и чудеса из жития святых, в результате появился загробный мир, в котором можно было ходить туда-сюда, который мог неожиданно появляться в мире живых и из которого можно было даже совсем уйти (при всем уважении к Божественной строгости).

4. Ад существует. Нужно туда идти

При изучении множества путей, которые вели в ад и возвращали в мир живых, следует помнить, что основная цель всегда была одна: укрепить веру в вечную тюрьму, в ее реальность и неизменность ее наказания.

Кто бы ни возвращался из ада, святой или грешник, тот всегда свидетельствовал об ужасах, как это случилось с женщиной Катериной, возвращенной из мертвых с одной целью: подтвердить эту ужасную истину. Бедняжка помешала иезуиту Франциску де Джеронимо (1642–1716) во время его проповеди в Неаполе при большом скоплении народа. Какое-то время спустя ее настигла смерть, и проповедник в том числе захотел навестить ее у гроба. Зайдя в комнату, где она находилась, он вопросил труп три раза: «Где ты находишься, Катерина?» На третье приказание труп подал признаки жизни: «тогда понемногу вздымалась грудь, и они услышали, как она ответила с хрипом и ужасным звуком: Я нахожусь в аду». Присутствующие были объяты ужасом и необъяснимым страхом, превышающим обычные чувства. Иезуиту не осталось ничего, кроме как уйти, потому что возвращение Катерины стоило больше всякого учения [67].

Подобное подтверждение, которое побудило отца Франциска покинуть Неаполь, показало цель, с которой кто-либо возвращается из ада: предупредить еще живущих, чтобы они могли спастись. Однако сами верующие могли совершить подобное путешествие, даже не прибегая к знакам или чудесным свидетельствам. Действительно, можно было спуститься в царство тьмы через внутренние чувства, которые при соответствующим руководстве делали место вечного проклятия осязаемым. Иезуитская традиция была особенно плодотворна в этой области, помещая схождение в ад в более широкие рамки духовности Доброй смерти. В 1648 году на основе списка, который восходил еще к Средним векам, последователи Игнатия основали в церкви Иль-Джезу в Риме конгрегацию, которая предлагала благочестивые упражнения в приготовлениях к смерти. Влияние братства, за которым стояло произведение кардинала Роберта Беллармина, было очень сильным не в последнюю очередь из-за участия таких личностей, как Джан Лоренцо Бернини, создателя художественного стиля барокко [68].

Одним из главных толкователей этого времени был Джованни Батиста Манни (1606–1682) из Модены, который также был членом ордена [69]. В подражание трудам Беллармина иезуит создал несколько книг размышлений о последних днях и в 1666 году напечатал трактат, полностью посвященный аду. Исходя из названия – «Вечная тюрьма» (Prigione eterna), его убеждения становились очевидны: адские мучения и особенно их необратимость стали основными понятиями на этих страницах. Стоит остановиться на прологе, где были подробно освещены причины, почему стоит советовать частые путешествия в загробные вместилища. Страницы о преисподней были посвящены «жестокосердному грешнику»: путь Манни должен был привести его к обращению и предотвратить его дальнейшее бегство «опрометью <…> к вечной пропасти» [70]. Затем он предлагал метафору несомненной эффектности, основанную на ежедневном опыте: кто был бы настолько бестолковым и глупым, чтобы купил за большую цену дом, намереваясь жить там всю жизнь, и даже ни разу перед тем его не посмотрел? И кто хоть раз слышал о ком-либо, кто согласился провести одну ночь во дворце с чертями в обмен на сокровище? Нечестивцы же, напротив, соглашались «великой ценой души» приобрести «вечную комнату в аду». Этот ад, добавлял Манни, намного хуже, чем здание, где несколько «шаловливых» духов, таких как чертенята, донимают жителей.

Облачившись в одежду маклера по недвижимости, иезуит намеревается предложить «рисунок <…> уже купленного адского дома», чтобы грешник мог прийти к более обдуманным «вторым решениям». Его свидетельство достойно доверия:

По Божественной воле эти новости были скрупулезно переданы жителями этих темных областей вечного пристанища несчастливых душ и донесены нам через святых отцов и других серьезных авторов [71].

Далее, как и предполагалось, следует описание «находящейся там мебели», то есть жестоких мук, испытываемых в этих стенах. Если после обследования этого вечного жилища оно не придется по вкусу покупателю, последний сможет «расторгнуть договор, заявив, что тот причинил ему вред». Единственный способ не остаться жить вечно в преисподней – это погрузиться в ее тьму и понять, что она из себя представляет, чтобы подтвердить или расторгнуть сделку по купле-продаже с его владельцем.

Манни объясняет, в каком состоянии души нужно готовиться к схождению, в руководстве «читателю или зрителю» (лексика, которая уже настраивает на использование зрительного воображения) [72]. Благодаря сопровождению гравюр, которые иллюстрируют пространство и его наказания, читатель книги мог бы вести собственное исследование, даже не прочитав ни слова. Действительно, «несчастнейшее состояние жалких грешников представлено в фигурах, выражено и в словах, и на примерах предстает перед нашими глазами»: иконографические материалы, методы аргументации (которые способствуют восприятию через разум) и богословские описания действовали с одной целью.

Грешники призывались перенестись «добровольно мыслями в эту бездну» и сразу же оказывались перед первой гравюрой, которая вкратце излагала сущность подземной темницы. Воображение поражал мрачный вид адской тюрьмы, где множество беззаконников пытались с криком и плачем убежать, в то время как ужасные демоны поражали их с помощью молний и укусов змей [73]. Для Манни это была возможность изложить метод, применяемый на этих страницах: «для зрителей недостаточно рассматривать эти фигуры один раз, но нужно возвращаться по сто раз и сто раз их разглядывать, и говорить самим себе: «Если этот рисунок меня так раз пугает, то насколько ужаснее оригинал?» [74] Вся книга устроена таким образом: изображения и следующие за ними краткие описания должны вызвать у читателя размышления и особенно возбудить его чувства. Использование термина «зритель» предполагало возможность обращаться к книге, даже не читая ее: это открывало ее неграмотной публике и делало инструментом для приходских священников и представителей духовенства. Собрание графики представляло собой книгу в книге – источник, независимый от письменного текста. Позже мы еще раз вспомним о судьбе гравюр «Вечной тюрьмы» в контексте описания адских наказаний [75].

А здесь достаточно подчеркнуть, что путешествие в ад было устоявшейся практикой в педагогике Контрреформации и как ценность загробного мира в качестве назидания подталкивала верующих к погружению в него, чтобы у них было время избежать окончательного приговора.

Эффективность подобной техники была такой, что даже в конце XVIII века Альфонсо Мария де Лигуори, другой «новатор» католического благочестия, советовал посвящать один день в неделю созерцанию locus horribilis. В «Вечных максимах» (Massime eterne) пятница – традиционный повод почтить Страсти Христовы – была посвящена размышлениям о царстве тьмы. Приводились обычные аргументы, начиная с идеи о бесконечности темницы: «преисподняя – это несчастнейшая тюрьма, полная огня» [76]. Лигуори продолжал: пламя ее было всеобъемлющим и в наказание поглощало каждую клетку человеческого существа, так что страданию подвергались все его чувства.

О ад, преисподняя! Некоторые не хотят верить в тебя, пока только туда не упадут. Что скажешь ты, читатель? А если сейчас ты бы вдруг умер, куда бы ты направился? Ты не в состоянии терпеть искру свечи на своей руке, сможешь ли ты находиться в огненном озере, которое тебя поглощает, безутешный и покинутый всеми на целую вечность?

Многие начинали верить в ад, только когда падали туда (то есть слишком поздно). Страх и ужас, вызванный бездной, как объяснял также и Манни, были инструментами, чтобы встряхнуть упрямого грешника. Однако угадывались определенные изменения по сравнению с прошлым: если в «Вечной тюрьме» обращением к читателю Манни пытался противодействовать слепой глупости, с которой люди направлялись к вечному проклятию, то Лигуори предпринимал попытки предотвратить все более распространенное неверие.

Акценты расставлены по-разному, но суть одна. Вечность Манни, которую он вынес в название своего произведения, присутствует также на страницах Лигуори, который посвятил особое размышление бесконечности ада: «пройдут сто лет этих мучений, пройдет еще тысяча, и ад не иссякнет; пройдут сотни тысяч и сотни миллионов, тысячи миллионов лет и веков, и ад начнется заново» [77]. Затем следовала притча, которая подтверждала все более тревожащее крещендо, когда к ограничивающим и ужасающим свойствам пространства прибавлялась бесконечность времени. Если ангел вдруг придет к грешнику, чтобы объявить ему, что Господь освободит его из ада по прошествии стольких миллионов веков, сколько есть капель в воде, листьев на дереве и пылинок в земле, он увидит ужас в глазах человека. Но в глазах проклятого в аду, напротив, заметит неописуемую радость от того, что придет день, когда его наказание закончится. Но эта мысль или даже иллюзия возможности освобождения немыслима в преисподней: «хотя бедный может обманывать себя и обольщаться, говоря, что, кто знает, может, однажды Господь сжалится надо мной и избавит меня от ада!» Ад же никогда не придет к своему эпилогу, и его жители должны быть первыми, кто перестанет строить иллюзии на этот счет.

После всего сказанного неудивительно, что путешествие в загробный мир и размышления о последних днях стали частью техник духовного руководства. Одним из таких примеров среди множества стал учебник, составленный в 1580 году миноритом-обсервантом Джованни Луиджи Барбьери, переизданный несколько раз в периоде между XVI и XVII веками [78]. Задуманный для обучения духовных дочерей брата на простом языке («наш болонский язык»), текст намечает путь размышлений о смерти, рае и в заключении об аде [79]. Все происходит через диалог между духовным наставником и ученицей. Как обычно, царство тьмы обрисовано в его ужасающих бесконечных границах с особым акцентом на его истинности. Самый худший соблазн Сатаны – это заставить людей поверить, что ад не существует. Барбьери прибегает к Эзоповому языку и объясняет это с помощью сказки.

Однажды лев, намерившись обмануть животных, притворился больным. Звери, которые приходили его навестить, были тут же проглочены. Только лиса, хитрая и подозрительная, остановилось перед норой, заметив, что следы посетителей ведут к ней, но не от нее. Когда лев пригласил ее войти, она ответила, что сделает это только после того, как все остальные выйдут, и таким образом была спасена, освободившись от владычества большого хищника [80].

Барбьери делает вывод, что с людьми происходит то же самое: многие не верят в вечную бездну, однако если бы они подумали, что многие туда падают, но никто не возвращается, то, возможно, опомнились бы. Таким образом он затрагивает проблему «доказательств» существования ада. Искренняя душа его духовной дочери исповедовалась таким образом: «Я слышала много раз, как некоторые говорят: “Если бы кто-то возвратился из ада, мы бы всему поверили”. Но никто не приходит». Что отвечать логике таких скептиков? Барьери предлагал три довода.

Первый был взят из опыта Лазаря, брата Марты и Марии, которой в Евангелии от Иоанна был воскрешен Иисусом до его страстей [81]: хотя он мог не быть среди проклятых, но, конечно же, предоставил некоторое свидетельство, когда вернулся к жизни. И затем, после распятия Христа, многие тела воскресали и рассказывали о загробном мире, где они пребывали, о чем можно прочесть из писем Пилата к императору Тиберию [82]. Второе доказательство исходит из притчи о Лазаре и богаче Эпулоне, в которой, как мы видим, было прямо сказано, что даже если кто-то воскреснет, неверующие не поменяют мнение: вероятно, эти духи будут приняты за привидения [83]. Третья причина (почти тавтологическая) была самой гениальной: невозможно вернуться из ада, и поэтому люди должны бояться места, из которого они не могут сбежать. Царство зла должно оставаться спрятанным и тайным, чтобы можно было проявить веру: если Господь сделает его открытым и видимым, не будет больше необходимости в него верить [85].

Таким образом продолжается мысленное ознакомительное путешествие, которое ставит под сомнение интеллект и рациональное понимание. Отсюда возникает словесная перепалка относительно основных вопросов: где находится место проклятия, как оно может быть бездонным, каким образом в нем может гореть огонь; вплоть до различных вопросов о составе вечного огня, о наказаниях и многих других вещах, которые бросают вызов здравому смыслу.

Отложим углубленное изучение этих вопросов до следующих глав, то, что необходимо отметить здесь, это способы, которыми ад сообщался с миром, и в то же время стратегии, с помощью которых религиозные власти управляли представлениями о вечной тюрьме. Хотя он и был проницаемым местом, не так уж и отделенным от опыта живущих, церковь должна была лавировать между двумя противоположными полюсами: показать, что земля и ад могут говорить между собой, но не допустить того, чтобы представления о месте проклятия поблекли или еще хуже – испортились от неосторожных и слишком частых выходах душ из его чрева. Некоторые могли спускаться в огненную пропасть и возвращаться обратно (святые, мистики в подражание Христу в лимбе), проклятые, напротив, не могли выйти оттуда, и те редкие исключения, которые были представлены в истории, всегда находили оправдание в какой-либо богословской зацепке либо возводились в ранг уникальных и неповторимых случаев. И именно потому, что после смерти невозможно было избежать ада, возникла необходимость в путешествии в загробный мир: оно должно было посеять сомнения в умах скептиков и подкрепить убеждения верующих через чувственные ужасы.

V. Бездна

1. Необъятная пещера

Чрезвычайно важно было предложить верующим спуститься в преисподнюю. В начале этого пути мы увидели, что существование реального и материального царства тьмы стало для этого логической и доктринальной предпосылкой. Исходя из таких требований возникали всевозможные умозаключения о форме преисподней и ее расположения во вселенной. Что же откроется взору грешника, когда он будет брошен в глубины зла без возможности вернуться?

Путешествия в ад – воображаемые, мистические или даже само схождение Христа – помогали создать образ неземного пейзажа, сотворенного из цветов, звуков и запахов. В этом смысле необходимо решить первый вопрос, а именно – определить морфологию подземных областей. Естественно, она была связана с формой, которую приписывали царству зла; но внешняя оболочка, вмещающая ад, необязательно определяла его внутреннюю структуру.

Общей чертой большинства исследователей была идея, что ад возник в глубинах земли. Убедительный краткий обзор предлагает минорит-обсервант Бернардино Обичино (ум. 1621), который в 1606 году сочинил трактат о последних днях [1]. Приступив к описанию преисподней, брат остановился, как обычно, на определениях, которые использовались в Писании для обозначения царства зла. Gehenna ignis, огненная пещера, где наказываются грешники, называется «пропастью» или «местом визга, ужаса и тьмы, полным громкого шума и гвалта»; тартар, в котором заключены Люцифер и его последователи после мятежа на заре времени [2]. Второе используемое слово – это «бездна», о которой говорится в Книге премудрости Иисуса, сына Сирахова [3]: «бесконечное мерзкое место (sine base)», лишенное всякой меры и порядка, с безмерными и бесконечными наказаниями. Преисподняя понималась как колодец смерти (puteus interitus) [4] или еще как «глубокое темное озеро, полное огня», куда, согласно Исаие, обрушился Сатана [5]. Таким образом, чувство вертикальности, отличающее темницу грешников, достигало почти бесконечности.

К тому же природу темного царства выражало весьма существенное, порой головокружительное продольное расширение. Особо эффектно разъяснял этот феномен отец Барбьери, о «Диалогах» которого уже говорилось в предыдущей главе [6]. Пояснив своей духовной дочери, что ад располагается под землей и грешников, там находящихся, будет намного больше, чем избранных, он продолжил говорить о вместительности locus damnationis (тема, всплывающая уже несколько раз). Исаия назвал царство зла «глубокой долиной, протяженной и широкой», книга Юдифи «пропастью, то есть бездной, потому ее необъятность может вместить неисчислимое количество людей»; для третьих это была «бездна, потому что бездонна» [7]. Однако последнее утверждение было довольно трудно понять: собеседница Барбьери спрашивает своего наставника, как это возможно, и, что еще важнее, просит предоставить доводы, которые убедили бы скептиков. Священник отвечает, что для этого достаточно отождествиться с беззаконниками: в их глазах преисподняя кажется невероятно огромной, а некоторые отцы напрямую спрашивали мертвых о неизмеримости огня, который их поглощает.

Иными словами, ад был и должен был быть глубоким, поскольку предназначен для того, чтобы вместить массы проклятых, которые набились, скучились и сжались, заняв все пространство. С этим положением связан образ пещеры, который можно часто встретить во внеземных путешествиях и живописных изображениях. Находящаяся под землей и охваченная тьмой, преисподняя в основном описывалась как система гротов и ущелий, особенно в народном представлении.

Один пример: в 1739 году минорит-обсервант Казимиро Флорентийский опубликовал произведение в пяти томах – «Предусмотрительный священник» (Ecclesiastico provveduto), в котором обучал приходских священников, как наставлять «народ и деревенский люд» [8]. Поводом стало сошествие Христа в лимб. Душа Спасителя после смерти на кресте отправилась во чрево земли: там находились «четыре пещеры». Первая, с тех пор пустая, представляла собой лимб отцов, под ней был грот чистилища, далее спустились в лимб детей. Наконец, была «четвертая и последняя, в центре Земли <…> и называлась адом несмотря на то, что все и каждую из упомянутых пещер можно было назвать адом». Когда говорят, что после смерти Иисус спустился в преисподнюю, имеют в виду, что он зашел в первую из четырех пещер и дошел, весьма вероятно, до чистилища. Пещера проклятых ужасно затряслась от этого необычного схождения; однако были освобождены души только из самой верхней области, которые затем были унесены на небо. Все читатели/слушатели могли сделать из этого вывод, что эта система расположенных друг над другом полостей образует глубокую пропасть: в конце времен верхние области опустеют (лимб отцов уже обезлюдел), а нижние навсегда заполнятся.

Подобные изображения подкреплялись видениями мистиков и святых, которые, как уже говорилось, посещали загробный мир. Важным отголоском этого стали откровения Марии Агредской (1602–1665), чьи истины в «просвещенный» XVIII век стали полем битвы между кругами католического реформизма и более традиционалистскими [9]. В своем самом известном произведении «Мистический град Божий» (Mistica città di Dio), изданном посмертно в 1670 году, сначала запрещенном Индексом и в Сорбонне, а затем реабилитированном в 1747-м, она ссылалась на структуру преисподней. Для народной набожности очень важную роль сыграл эпизод созерцания сошествия Иисуса в лимб, свидетелем которого должна была стать его мать Мария. В субботу после Его страстей, утешив апостолов, Богородица удалилась одна в размышлении и увидела, как Божественная душа ее сына проникает в недра лимба [10]. В центре Земли была преисподняя в форме пещеры, «которая содержала множество темных комнат, где проводились различные наказания». Подобные комнаты вместе составляли «шар, однако не идеальной формы», сделанный наподобие кадки с очень широким горлом. С одной стороны, отдельно находился грот чистилища, гораздо меньше, чем адская пещера; с другой лимб, тоже небольших размеров, разделенный на две комнаты: одна для детей и некрещенных невинных, другая для патриархов. После смерти Христа сонм ангелов достиг порога загробного мира, приказывая впустить Спасителя: тогда бездна открыла свои двери, вызвав разрушение «некоторых твердых скал». По прибытии Иисуса мрачная пещера превратилась «в небо», и различные души по воле Божьей были освобождены из чистилища. Не менее драматичной была реакция демонов: услышав голоса, которые предвещали победу Христа, дьяволы, как испуганные змеи, попрятались «в самые отдаленные пещеры», оставив пустынным до тех пор оживленный край.

Нет ничего удивительного, что такой богатый сюжет привлек воображение литераторов и писателей. В 1762 году мальтиец Джованни Антонио Чантар (1696–1768) поэтически переложил рассказы Марии, опубликовал поэму в свободных 11-сложных стихах под названием «Жизнь пресвятой Богоматери» [11]. Экспозиция полностью повторяет то, что было изложено в «Мистическом граде». Царство зла расположено

во многих темных комнатах, и в каждой

отдельные муки, а все вместе

они в форме шара объемного,

на бочку похожего, с очень широким

горлом, через которое спускаются вниз.

Рядом с ней другая пещера, тоже

большая, но не настолько, как первая:

это место предназначено для очищения.

<…> С другой стороны лежит лимб,

Разделенный на две части <…>

И эта пещера меньше, чем

Та, что стала вечной темницей.

В общем, внутренняя структура преисподней соответствовала подземному гроту: укрытые ходы, сужения, трещины, расщелины, которые разделяли пространство в соответствии с исполняемыми функциями. Пещеры, расположенные друг над другом, как у Казимиро Флорентийского, или смежные и отделенные, как у Марии Агредской и ее агиографах. В любом случае это темные подземные пещеры, где испытывают муки и где в то ж время можно потеряться в извилистых скалах.

Подобная форма причиняла грешникам дополнительные пытки, как утверждал богослов из Падуи Джованни Батиста Кампаделли в руководстве для приходских священников от 1740 года: «Если преисподняя, вероятно, сотворена по такому принципу [из пещер], то представьте сами, какой там стоит ужасающий шум и пугающий грохот». Даже краткий лай собаки беспокоит того, кто его слышит: как же ужасно должно быть эхо миллионов криков проклятых и бесчисленных демонов! И делал вывод: «Если бы эти звуки услышали живущие на земле, то все бы умерли» [12].

О гротах говорили большинство религиозных авторов: термин «преисподняя» использовал в 1753 году анонимный францисканец в книге, призванной занять верующих: «под антономасией подразумевается огромнейшая и неизмеримая пещера в центре Земли с различными областями» [13]. По его мнению, чистилище развивалось в стороне от ада, а лимб в стороне от чистилища, но с помощью системы связанных туннелей. Похожее определение от Джованни Мария Кьерикато (1633–1717) в энциклопедии для обучения священнослужителей и мирян: царство тьмы находится в центре Земли «в самой низкой пещере, наиболее удаленной от неба, чем любое другое место» [14].

Этот список можно было бы продолжать похожими свидетельствами, и всем им были не чужды наиболее запоминающиеся страницы, связанные с духовностью Контрреформации: размышления об аде Игнатия де Лойолы [15]. Тот, кто начинал комментировать, обязательно уводил воображение верующих к «обширной пещере, полной огня», перед которой они могли наконец присоединиться к Христу и его Церкви [16].

В любом случае идея об аде как о пространстве с пещерами неправильной формы (приблизительно сферической), расположенном в глубинах Земли, была не только внутренним представлением, но и описанием того, что для многих католических богословов стало морфологией загробного мира.

Доказательством этого служит иной тон, иллюстрировавший другие использованные в Библии изображения, чтобы указать на пучину грешников, куда упал Сатана. Если колодец, бездну и пропасть можно было без преувеличения считать вариантами пещеры, то по поводу озера, полного огня и серы, о которых говорилось в некоторых отрывках Ветхого Завета, нельзя было сказать того же самого [17].

Когда авторы обращались к подобным выражениям, было очевидно, что их используют метафорически. Регулярный клирик Бартоломео Канале напоминал в 1694-м, что Исаия говорил об озере, чтобы сравнить с водоемами Земли: «Воды реки то спадают, то поднимаются, то пересыхают, но озеро всегда остается одинаковым». Пророк хотел тем самым показать, что в загробной жизни муки не увеличатся, не уменьшатся и не прекратятся [18]. Тот же самый довод использовал Франческо Пепе (1684–1759) в комментарии о stagnum ignis et sulphuris Апокалипсиса: это место отличалось от рек и потоков (которые текут) и обеспечивало стабильный уровень вод; кроме того, «так как все воды озера собраны разом, так и все грешники в аду мучаются вместе» [19].

Подобные представления поддерживали концепцию глубины, свойственной морфологии загробной пещеры. Театинец Анджело Пистакки Кастелли отмечал по этому поводу, что в Писании «озером называется не только то место, где стоячие воды, но и где любая глубокая и несчастная темница <…> а озера назывались тюрьмой, потому что были сходны с глубокой цистерной [20]. Лимб и чистилище назывались библейскими авторами озерами без воды, потому что «они страдали не от пыток холодом, но от пыток огнем»; ад, наоборот, упоминался как водоем с водой, «потому что там страдали в основном от нестерпимого холода и неукротимого жара».

Усилия толкователей были нацелены в основном на подтверждение того, что тюрьма проклятых была озером только per imaginem. Даже если существовали водоемы, как Аверно или Мертвое море, которые вели в недра загробного мира [21], ад не имел ничего общего с этими объектами: это была переполненная пещера, разделенная на несколько частей, откуда невозможно было никогда уйти.

2. Чувства в преисподней: цвета, звуки и запахи

Прояснив, к какому ландшафту обитатели ада должны привыкнуть (или уже привыкли), осталось только понять, что бы они услышали, увидели и почувствовали в недрах земли. В предыдущем параграфе мы показали, как невыносимость звуков или температур царства тьмы, то есть холода, жары или их обоих, стала определяющией для объяснения тяжести вечного наказания. В этом иезуитская традиция, без сомнения, достигла наибольшей выразительности и особенной эффективности, и через нее можно было углубиться в тот воображаемый ряд, в котором воспитывались мужчины и женщины Нового времени.

Одним из наиболее интересных произведений, которое перепечатывали до середины XIX века, был «Ад, открытый для христианина, чтобы он туда не попал» (Inferno aperto al cristiano perché non v’entri) иезуита Джованни Пьетро Пинамонти (1632–1703), который сопровождал в миссиях неутомимого проповедника Паоло Сеньери [22]. Книжка с красноречивым названием появилась в 1688 году, чтобы предоставить верующим инструмент, с помощью которого можно было избежать вечного наказания: «Есть ли лучший способ закрыть эту бездну наказаний для мертвых, чем открыть ее для размышлений живых?» [23] Как уже было несколько раз сказано, необходимо было ее открыть, чтобы запечатать, и показать, чтобы затем избежать. Это произведение предназначалось, чтобы «затворить эту огромную бездну, никогда не пресыщенную» и исполнить то, что было целью многих святых: расположиться на входе в преисподнюю и отдалить от нее души. Иезуит разделил свой трактат в соответствии с днями недели начиная с воскресенья и предупреждал читателей не воспринимать слишком грандиозными или преувеличенными те описания, которые они там найдут, исходя из того, что нет ни глаз, ни ушей, ни сердца, которые могли бы представить в полной мере подобное наказание [24]. Начиная представление ада, он обращается к ощущениям: что можно было бы почувствовать внутри тюрьмы грешников? Как бы наказывались нечестивцы в бесконечной темнице?

Первое наблюдение призывало к себе на помощь осязание или, лучше сказать, чувство пространства [25]. В глубине адской пещеры вы бы находились в такой тесноте, что доходило бы до клаустрофобии. Так как души, восставшие против Господа, были приговорены жить в недрах земли, в точке, наиболее удаленной от эмпиреев, «в подземной тюрьме, наинизшем месте вселенной». Однако им не дано было ни единой капли облегчения, которое испытывает больной, пребывающий в постели, или арестант, который вышагивает внутри своей камеры: «они были связаны в один пучок и свалены в кучу друг на друга, как несчастные жертвы». Нечестивцы громоздились, как в братской могиле, без возможности двигаться. Хуже того, они были настолько немощны, что были не в силах хотя бы вытащить червя из своего тела, и даже если бы стены этой огненной темницы («толще, чем четыре тысячи миль») были из бумаги, то они не смогли бы их пробить из-за нехватки сил. Таким образом, адская пещера воспринималась телом и душою как смесь из давления и неподвижности, которые совместно душили любой порыв к свободе.

В этой мучительной гробнице взгляд не уловит ничего, кроме тьмы: «на самом деле там есть огонь, но он лишен света» [26]. Глазам, погруженным во тьму, предстают «ужасающие виды», у которых отняли утешение в виде какого-либо свечения. Поскольку сера питает пламя, его огонь «бледен и темен» и, смешиваясь с дымом от сожжения, наполняет все пространство грота, образуя сумрачную пелену.

Из-за «чрезвычайного зловония» места включалось также обоняние [27]. Действительно, там были собраны «все мерзости земли», когда после Страшного суда мир будет очищен (а все негодные попадут в преисподнюю). Для усиления наказания от огня и тел грешников исходило «такое зловоние», которое могло бы отравить всю землю. Именно по исходящему от него запаху дьявола несколько раз узнавали в своих попытках обмануть святых: «Каким же будет то чумное дыхание, которое исходит из пещеры, где вместе собраны множество всех демонов-мучителей и мучимые ими тела?»

Хорошо заметно, как проповеди побуждали чувства. Подчеркнув особенности потустороннего ландшафта, можно увидеть, что пещера, описанная Пинамонти, это вместилище ужасов, своего рода кипящее ядро зла: зажатая внутри планеты мощными скалистыми стенами, каждый угол которой наполнен безжизненными и плохо пахнущими телами, погруженная в полную темноту из-за вонючего серного дыма, превратившаяся во вселенскую выгребную яму после Страшного суда.

Вся гамма чувств, которую души могут испытать в преисподней, в реальности еще шире. В этом смысле полезны «Тридцать рассуждений» (Trenta considerazioni), предложенных уже упомянутым протоиереем Джованни Мария Ачербисом [28]. В своей книге, которая по бо́льшей части пересказывает Пинамонти, священник посвятил некоторые страницы чувственному восприятию ледяного, как он считает, царству зла.

Нечестивцы и демоны свалены в большом количестве на невыносимо тесном пространстве, печально погруженном в тьму и зловоние. Темнота загробного мира была особой, отличной от обычной темноты воздуха: «она ужасна, воняет сероводородом, плотная, темная и мутная настолько, что кажется осязаемой» [29]. Воздух, к которому можно прикоснуться, и темнота, ощутимая не только глазами. Как у Пинамонти, описываются непередаваемые испарения от мертвых тел грешников. Но присутствует еще один элемент, на который нужно обратить внимание: местность полна звуков настолько же ужасных, как и все то, что мы видим и обоняем. Они происходят от стонов злодеев: «самый мучительный плач грешников будет <…> продолжаться непрерывно», и «среди обильного потока слез, и горестного восклицания, и вздохов в преисподней будет слышен непрерывный гул тех стонов» [30].

Однако мнения разошлись по одному вопросу: температура ада. Центр Земли оледенел, как утверждал Ачербис, или это раскаленная кузница, как хотели другие?

Некоторые пытались примирить две позиции. Театинец Джованни Мария Винченти (ум. 1665) поднял этот вопрос во время великопостной проповеди в 1657–1658, склоняясь к духовному толкованию [31]. «Насколько это удивительно? – спрашивал он своих слушателей. – Разве в аду отверженные души терзаются не только огнем, но и льдом?» Грешники страдают как от жара огня, так и от холода. Однако в Евангелии Христос говорит о проклятых, которые будут брошены только in ignem, в огонь. А почему не в снег и лед? Вот объяснение: грешников подвергнут обеим пыткам, потому что «от жара ад переходит к холоду <…> в той мере, в какой в людских болезнях за лихорадочным жаром прячется озноб от холода». Другими словами, зной преисподней порождает также мороз, как подытожил варнавит Ромоло Маркелли: «Есть жар, который замораживает, и лед, который пылает: это и есть ад» [32].

Огонь и лед, таким образом, сочетались. Снова вернемся к простым и ясным словам, обращенным отцом Барбьери к духовной дочери, о которой он заботился. На вопрос, как это возможно, чтобы вода, находящаяся в аду, оставалась холодной посреди печи, Барбьери отвечает, что, в отличие от земных элементов, «воды преисподней никогда не нагреваются, никогда не уменьшаются, тогда как тепло адского огня никогда не уничтожит и не уменьшит холод воды»; для нечестивцев «мгновенно переходит от величайшего холода к величайшей жаре», и это внезапное изменение усугубляет наказание [33].

Для царства тьмы было характерно сосуществование противоположных элементов без противоречий одного другому, как бы это случилось на земле. Регулярный каноник Габриеле Инкино (ум. 1608) образно это выразил: «В аду я вижу множество противоположностей, собранных вместе: яркое пламя и тьму, жар и холод, желание и бегство, огонь и вода, изнурительный труд и праздность, недостаток и изобилие, сухость и влагу, жизнь и смерть». Сосуществование двух полярностей усиливало наказание точно так же, как в случае, когда вы протягиваете озябшие руки к огню, чтобы согреть их: первая реакция – это боль, превышающая прежнюю от холода. Этот пример нам демонстрирует, что резкое изменение температуры – это невыразимое страдание [34].

Зрение, обоняние, слух и осязание, таким образом, могут стать хорошими спутниками для путешествия в адское царство, однако следовало считаться со странными правилами, во многом подрывающими предыдущие утверждения, которые касались основного элемента этой области – огня. Именно он стал главным героем, на участии которого настаивали и вокруг которого велись всевозможные дискуссии.

Стоит ли упоминать, что реки чернил, пролитых в рассуждениях по теме, были настолько обильны, что едва ли можно перечислить всех, кто ей занимался. Прежде всего необходимо было определить природу этого наказания. С самого начала Контрреформации в разгар столкновения католиков и протестантов пытались сохранить реальность потустороннего пламени (будь то в аду или чистилище). В 1553 году трактат непримиримого епископа Вероны Луиджи Липпомано опровергал все возражения против учительства католической церкви [35]. В тексте расширенной версии той, что была заказана священниками Маффео Альбертини и Джованни дель Бене «для низких людей» [36], подтверждалось, что в аду души нечестивых будут наказаны огнем. Некоторые возражали, говоря, что материальный элемент (огонь) не может повредить нематериальную душу. В ответ Липпомано приводил пример человеческого тела, которое состоит из материи и подвержено законам природы, но в состоянии удерживать внутри себя душу; таким же образом поступает физический огонь [37]:

Адский огонь – это также и физическая вещь, которая, безусловно, накажет тела. Не менее как в день Страшного суда Спаситель скажет нечестивцам: Идите в вечный огонь, который предназначен для дьявола и его ангелов. Таким образом, если дьявол и его ангелы, бестелесные существа, будут мучиться в материальном огне, то почему бы душам, которые снова получат свои тела, также не подвергнутся телесным наказаниям?

Тот же самый огонь, с которым мы сталкиваемся ежедневно, наказывал души проклятых (а после окончательного воскрешения и их тела), что не сильно отличалось от других обитателей ада – демонов.

В 1635 году это показал минорит Чельсо Дзани, епископ Читта-делла-Пьеве. В своем произведении «Теодия» (Theodia) он напоминал, что дьявол, где бы он ни находился, всегда носит с собой наказание, наложенное Господом ab immemorabili: сжигающее его пламя было духовными молниями, соответствующими гневу, ненависти, зависти, боли и т. д. Однако обитатели ада страдали также от «материального огня»: как дьявол, будучи духом, мог страдать из-за материи, «трудно понять; тем не менее эта истина достоверна и ясна» [38].

По мнению дона Теренцио Трипальдо, высказанному в конце XVI века, адский огонь действовал по сверхъестественному вмешательству Бога. Но, используя доводы, похожие на те, что были у Липпомано, в повседневной жизни мы испытываем взаимодействие материи и духа: без души человеческие существа превращаются в трупы; таким же образом огонь наказывает и причиняет боль по Божественному распоряжению [39].

Иезуит Антонио Франческо Беллати (1665–1742) заключал, что у пламени загробного мира есть три характеристики: жар, подражание, вечность [40].

Первое определение концентрируется на карательном эффекте неземного жжения: оно делает души чувствительными, «какими могли быть тела»; в то время как тела страдали, «не разрушаясь, как если бы были духами» [41]. Так мы присутствуем при сближении двух различных веществ: адский огонь «определенным образом переносит свойства одного существа на другое и искажает природу». Хотя позже богословы спорили, как материальный огонь может оказывать эффект на душу, было достаточно сослаться на волю Божью: in igne Dominus (в огне есть Бог), и любое правило можно изменить [42]. Отсюда же появлялась пещера, подчиненная стихии, которую Божественная справедливость выбрала для исполнения своих планов [43]. Преисподняя была «горячей печью, в мехах которой ощущается дыхание Бога». Беллати утверждал, что пламя покрывало территорию полностью: в то же время оно было также и его содержанием, поскольку огонь стал почти единосущным проклятым душам («огонь проникает в самые глубокие части души <…>, это простейшее вещество проникает в него, как если бы оно было в составе, расплавляя основы жизни <…> заставляя духовную сущность плавать среди этого пламени, как если бы она могла расплавиться»). Загробную пещеру можно, таким образом, сравнить с сосудом, наполненным смесью из душ и огня и покрытым снаружи пламенем.

Еще одно рассуждение о сожжении тел, которые не поглощаются [44]. С анатомической точностью Беллати сообщает, что огонь, вновь сходный с жидкостью, не только их окутывает, но и проникает во внутренности, погружается в желудочки, смешивается с кровью, чтобы достичь каждого уголка тела, «в костях, венах, волокнах, артериях, в общем, везде, куда можно проникнуть в человеческом теле». Пламя становится материальной жидкостью, слезы беззаконников – «каплями жидкой смолы»: оно мучило, но не разрушало, именно поэтому «в Писании сказано огонь пылающий, а не пожирающий».

Вторым свойством загробного огня было, как уже говорилось, подражание, «так если бы огонь, который обладал бы неизвестно каким сознанием или разумом, подражал негодованию Господа» [45]. Став толкователем гнева Божия, адский огонь темен, однако может принимать различные более или менее интенсивные оттенки: «можно сказать, что он разбавляет тьму, сбивает ее, более-менее смешивает <…> и не дает света» [46]. Темнота, царящая в пещере зла, не мешает грешникам видеть предметы и живых существа, которые их окружают, особенно когда они усиливают их наказание: «Ты [о проклятый] погребен под бесчисленными локтями[4] пламени, но твой взор сможет пройти множество лиг огня, чтобы обнаружить недостойную компанию твоей любви <…> Какое зрелище! Какая пытка!» [47].

Третьим природным законом, который нарушался, было время: загробный огонь длился вечно и никогда не истощался, отражая тем самым природу адской темницы [48].

Как драматично выразился терциарий Микеле Кальво из Шикли (ум. 1654), «слишком великий огонь, поскольку он необъясним, так он нестерпим»; «слишком много огня, потому что слишком много горит» [49].

Благодаря этим образам органы чувств могли отождествить и сформировать идею пещеры нечестивых: грот с грудой тел, зловонный, мрачный, наполненный стонами, выжженный темным пламенем, способным породить жар и холод одновременно. Край, который напугал бы любого, перед лицом которого даже святые чувствуют, как лишаются сил.

3. Сафари

У преисподней, как вы уже поняли, была своя география, наполненная теми же компонентами, которые оживляли земные ландшафты (фауна, флора, потоки воды, горы, пещеры, атмосферные явления, облака, свет, тьма и т. д.). Попыткой перевести это на язык исследовательского путешествия, балансирующего между ужасами и театральным представлением, стало произведение автора, который достиг определенного издательского успеха в Новое время (не без инцидентов, связанных с цензурой), Фабио Глиссенти (1542–1615). По примеру своего отца посвятив себя медицине, в конце века он опубликовал несколько произведений под названием «Моральные рассуждение против сожалений о смерти» (Discorsi morali contra il dispiacer del morire, больше известных как «Атанатофилия», 1596). При благосклонности читателей несколько лет спустя он составил маршрут для выявления дьявольских уловок – «Ужасный и ужасающий ад» (Horribile e spaventevole inferno) [50]. В этой книге значительное место занимало описание царства зла и его структуры.

История начинается с buen retiro одной компании друзей, которые решили уехать из города, чтобы более благочестиво встретить рождественское время и соблюсти пост по предписаниям Церкви [51]. В канун Рождества эта группа отправилась на ночную мессу: зайдя в церковь, они увидели отшельника, который молился в тишине. Они принялись беспечно и шумно болтать [52]. Тогда отшельник встал, чтобы упрекнуть их: «В Турции, где верят в ложный закон Магомета, эти сектанты, почитающие своего ложного пророка, оказывают больше уважения, чем вы к истинному Богу» [53]. Далее следует пять рассуждений об аде, целью которых было наставить нерадивую компанию. В третьем рассказывается, что случается с душой, упавшей в море огня, из-за недостаточного почтения к религиозным торжествам.

При жизни ее терзал злой ангел, то есть демон, а затем она подверглась ужасным мучениям – путешествию «по различным областям и уголкам преисподней», приготовленному самим Сатаной [54]. Владыка ада возвестил, что именно ожидает ее там. Прежде всего множество пыточных инструментов: «темница, котлы, печи, вилы, колеса, крюки, цепи, решетки, кипящие воды, плети, тиски, секиры, колодки» [55]. Затем фауна, которая, казалось, вышла из средневекового бестиария: в загробном мире «пещеры с драконами, змеями и прочими ужаснейшими животными». Сатана приказывает своему слуге: «Ты откроешь преисподнюю адских чудовищ, детально покажешь им пропасти глубочайших колодцев; дашь им испытать пугающие гроты, полные ядовитых жаб, чернейших скорпионов, смертоносных пауков, рогатых змей, гидр, сфинксов, химер, гарпий, нетопырей, ворон, стервятников, сов и всякого рода ужасных существ» [56]. Все пять чувств должны страдать: «воздух полон зловоннейших удушающих паров <…>; воды пылают смолой, серой и расплавленными металлами». Если затем душу положат на землю, то там найдут «раскаленные силки и острейшие адские колючки» [57].

После этого демон-слуга должен отнести жертву на вершину «чудовищной пирамидальной башни» преисподней. Эту вершину (обращенную к земной поверхности) можно сравнить с «краем колодца у тесного отверстия»: отсюда проклятый мог бы оглядеть «весь пролом, который ведет <…> в глубокую пропасть». Кинувшись вниз, почувствовал бы «все расстояние этой бездны, теснейший и мучительнейший переход» [58]. Этот путь нужно было повторить несколько раз, чтобы грешник мог бы осознать дорогу, которую предстоит пройти «его возлюбленному телу», когда по воскрешению мертвых он вновь его получит [59].

Особенный реализм, с которым был представлен ад, демонстрировала одна сцена: будучи в связке, злой ангел и душа с цепью вокруг шеи поднимались на адскую пирамиду и, достигнув вершины, мучитель предлагает узнику полюбоваться призрачным пейзажем загробного мира. Несчастный увидел бы «странные пещеры, углубления, гроты, ямы, колодцы, сточные канавы и пропасти». Следовало описание болотистых мест, находящихся на дне загробного мира, где располагалось озеро «чернейших серных и смолистых вод, постоянно бурлящих» [60]. В этой темнице содержались грешники, которые издавали свои ужасные стоны среди паров. Далее был объяснен способ, объединявший все чувства в едином ужасе: как в застоявшемся море, клокотание создавало волны, которые, ударяясь друг о друга, вызывали «сбивчивый гул» и невыносимую вонь.

Облачившись в одежду дирижера, демон-истязатель начинает пытку, вызванную «диссонирующей, жалобной и беззвучной музыкой», исполняемой ансамблем высоких, низких и средних голосов, не гармонирующих друг с другом. В итоге получается плачевная мелодия, в которой смешались

дрожь трепещущих голосов, паузы прерванных, прерывистых и удвоенных вздохов, высокие режущие ухо крики, потрясенные невыносимым жаром, басы завываний и стонов, лишенные голоса из-за нестерпимой боли; тенора непрерывных причитаний, неиссякаемых мучений; контральто ожесточенных голосов, которые охрипли от чрезмерных криков, подражающих отсутствующим верхним голосам [61].

Удивительно, что бестелесные души претерпевают те же последствия, какие длительные крики причинили бы человеческим голосам: даже духи в аду могли охрипнуть и проявить афонию, которая мало связана с физиологией. Все шло в своем ритме, и, как объяснил демон-тюремщик, цепь, которая удерживает душу на аркане, нужна, чтобы соблюдать невидимую партитуру концерта: как «служитель часовни» (хормейстер), злой ангел отбивает ритм железным прутом, «чтобы при каждом ее падении понимать, что это один такт» [62].

Это стало возмездием за те дни, когда богохульники проводили время, слушая благозвучных лягушек и пение сверчков по берегам прудов [63]. И в то же время доказательством, что царство тьмы управляет хаосом.

В этом илистом болоте наказывались также обоняние, осязание и вкус: именно этим чувствам доставалось сильнее всего, когда проклятая душа погружалась в жидкую грязь ада. Ощущения (и так появлялись животные, о которых предвещал Сатана) определялись действиями существ, населяющих озеро (драконы и змеи бросались на свою добычу, разрывая ее) [64].

Исполненный ужаса взгляд свидетельствовал, что адская фауна может принимать множество пугающих форм: вепри, носороги, быки, медведи, морские львы, лошади, лисы, косатки, киты, дикобразы и скорпионы.

«А ты, обоняние, – спрашивал демон, – что ты чувствуешь?» Ужасный запах, хуже, чем сера, падаль и разложившиеся трупы.

«А как тебе кажется, что ты почувствовал в этом чистейшем пруду?» – спрашивал демон у вкуса. Горький вкус алоэ, смешанный с «гнилостным мышьяком» и «отравляющим ядом кишечных отходов» чудовищ.

Слух воспринимал страшные крики, шипение, хрюканье, лай, рык, гул, вой, производимые обитателями пруда, к которым присоединялись стоны грешников.

Наконец, осязание испытывало резкие уколы, мучительнейшие укусы, удары ножом, щипами, разрывание внутренностей, перелом костей; в то время, как чудовища проглатывали жертву, дух ощущал себя в раскаленной печи, а когда его выбрасывали, то как на самом твердом льду [65].

Душевное состояние нечестивца соответствовало о расколотой и измученной душе, в которой каждое чувство подвергалось особым пыткам, однако взаимосвязанным и накапливающимся. Таким же образом было видно, что загробная фауна задумана для выполнения одной функции: животные царства тьмы, хотя и наделенные собственной индивидуальностью, были средством пыток и в этом качестве могли варьироваться или заменяться на самые настоящие инструменты.

Повествование Глиссенти затем перечисляет разнообразные места обитания, связанные с тем или иным грехом: рядом с озером, например, расположено кровавое море, где на илистом дне живут черви, крабы и пиявки. Если беззаконник пребывает в иллюзии, что найдет облегчение на поверхности, на него тотчас же нападут хищные и назойливые птицы: грифы, стервятники, совы, сычи, вороны, а также нетопыри; чтобы их избежать, он снова нырнет в море, где опять его будут терзать адские рыбы и чудовища [66].

После озера и моря настает очередь темной пустыни, по которой бредет измученная душа, натыкаясь на ежевику, колючие кусты и острые камни, протыкающие плоть до костей [67]. Грешники, как у Данте, поглощают друг друга, пока не появляются дикие звери (драконы и змеи, медведи, львы и тигры) [68]. Затем даже разыгрывается охотничья сцена, в которой появляются демоны «в форме охотников» и другие «в форме борзых»: они преследуют душу, которая тщетно пытается спрятаться за каждым кустом [69].

Очевидно, что в «Ужасном и ужасающем аде» скрыт моральный подтекст, в котором символическое и реалистическое накладывается друг на друга и часто едва различимо. Однако оттуда можно извлечь несколько утверждений общего характера: с некоторыми вариациями ад Глиссенте, как и у других авторов, представляет собой, по сути, подземный мир, сходный с проявлениями вторичного вулканизма (извержение сернокислых паров, выбросы газов, выход лавы и т. д.). Кроме того, видна гидрография болот и морей, которые напоминают реки греко-латинского Аида и ведут к апокалиптическому пророчеству об огненном озере. Преобладающая температура или, если хотите, загробный климат характеризуется жарой, которая не мешает грешникам ощущать леденящий холод. Животные, наравне с людьми и демонами населяющие загробный мир, это в основном змеи и драконы – слишком легко считываемая калька с эдемского мифа – или связанные с темнотой (ночные птицы и летучие мыши) и жестокостью (львы, тигры и т. д.).

Вне зависимости от морфологии и адской фауны подобные рассказы призваны подчеркнуть, что душа, сохраняя пять чувств, призвана через них страдать и что духовная и бестелесная природа, как уже говорилось про огонь, не помешает Божьему суду [70].

В результате возникает каталог противоположностей, ужасающих контрастов, который позволяет таким авторам, как салентиец Джанфранческо Майя Матердона (1590 – ок. 1650) [71], составлять невероятные описания. По мнению литератора, недра земли скрывают энциклопедию ощущений, природы и зверей, который стоит того, чтобы его прочитали полностью:

Различные уродства, непристойные взгляды, грубые прикосновения, нещадный смрад, горький яд, визгливые крики, звучные бичи, темные тени, плотный дым, острые шипы, тяжкие поручения, дикие змеи, прочные веревки, прикованные рабы, обильные рыдания, безостановочные вздохи, неистовые бури, кровавые войны, гневное неистовство, горестные тревоги, упорное негодование, длительное изгнание, жестокие пытки, воинственные богохульства, трусливое бесчестье, безумная жестокость, отчаянные крики, безжизненные страхи, бешеные укусы, погибель тиранов, неустанная месть, оскорбительное глумление, несправедливые насмешки, бесчестная торговля, отчаянная смерть, холодный лед, кипящий жар, изматывающий голод, иссушающая жажда, жалкая бойня, неизлечимые болезни, смертельный пот, страшное проклятие, чумные язвы, гнойные пролежни, предательский страх, скользкий обрыв, зловонная сера, мертвенный страх, неустойчивая дрожь, слабые стоны, жалобная дрожь, горестный крик, ужасная темнота, гнилостные черви, свирепые аспиды, убогие страдания, быстрые молнии [72].

Перевернутая вселенная, где все может сосуществовать со своей противоположностью; жуткий мир, хотя и разделяющий свойства мироздания, извратил их в непредсказуемом и противоестественном сочетании.

4. Ни люди, ни животные: психология демонов

Сатана был властителем темной бездны, а животные, там обитающие, – его инструментами для наказания нечестивых. Однако в адской экосистеме было еще одно неотъемлемое действующее лицо – демоны. В годы Контрреформации много спорили о них, их существовании и состоянии.

Центральная роль в преисподней отводится грешнику: именно его приговаривают, именно на него нацелена вся загробная архитектура и его мучения – цель, вокруг которой все вращается. Для демонов же ситуация усложняется: безусловно, последователи Люцифера были наказаны за свой бунт, который, как мы увидели вначале, привел их к падению из ангельских иерархий; однако они также были мучителями проклятых и искусителями людей.

Если взять за отправную точку «официальное» краткое изложение Суареса, их статус можно изложить следующим образом. В наказание они подвергаются действию ощущаемого огня, который приносит реальную и осязаемую боль: место, где осуществляется эта пытка, собственно, и есть ад. Тем не менее некоторые демоны живут в воздухе, чтобы до Страшного суда искушать людей; другие, напротив, проводят свое существование в недрах земли. Но их всех сжигает и мучает адский огонь, которому Господь даровал особенное свойство причинять боль даже без физического прикосновения. Закованный Люцифер в своем царстве ожидает того дня в конце времен, когда он бросится в последнюю атаку, а до тех пор ему не позволено выйти [73]. Несмотря на то что никто из демонов не мог низложить господство Сатаны, вполне вероятно, что его слуги распределены в соответствии с внутренней иерархией. Она зависела не от видов искушений, применяемых злыми ангелами, но от человека, которого они соблазняют. Суарес предполагал, что с рождения к каждому человеку приписан ангел-искуситель: хотя демонов и недостаточно для каждого человеческого существа, мнение, что у каждого человека «есть два ангела: хороший и плохой», было довольно распространено (duos habere angelos: bonum et malum) [74].

Преданность и усилия религиозных властей намного выходили за рамки схоластической систематизации, обогатив подробностями и раскрасив рассказы об адских духах. Не углубляясь в столь богатую область, как демонология [75], полезно предоставить несколько примеров, начиная со сборника «Вопросы проповеди» (Materie predicabili), где августинец Онофрио Дзаррабини из Котиньолы представил аргументы для наставления народа [76]. Среди тем, которые можно было предложить верующим, была и преисподняя, а одна часть трактата была посвящена демонам. Прежде всего Дзаррабини утверждал, что эти злобные создания существуют и отрицать это – значит противоречить католическим истинам [77]. Показав природу падших ангелов и их грехи [78], он вспоминал их судьбы после изгнания из эмпиреев. Он писал, что Бог оставил нескольких чертей в воздухе, а остальных заключил в адской пещере. Некоторые плохие ангелы должны были присутствовать рядом с человеком, чтобы искушать его, а тот, преодолев испытания, заслужил бы небесную награду [79].

Но сколько же было демонов? Конечно, говорил Дзаррабини, меньше, чем ангелов, оставшихся в блаженстве рая: перечитывая отрывок из Апокалипсиса, в котором дракон (id est Сатана) утаскивает на землю треть звезд [80], можно догадаться, что таким было число демонов и что они составляли меньшинство существ, которых Господь изначально поставил украшать свое владение (идея, которая уже была сформулирован Иеронимом и другими отцами древности) [81].

Анализ Дзаррабини остается в рамках традиционных координат: относительно ада он утверждал, что царство тьмы – это наказание Бога для демонов и место вечного заключения, куда все мятежные ангелы будут изгнаны до конца времен.

Сложнее толковать психологию последователей Люцифера и их отношение к темнице, куда их отправил Бог. Любопытно прочтение, предложенное францисканским богословом Анджело Челестино, автором, как и Дзаррабини, сборника для проповедников [82]. Убежденный противник теорий Коперника и Галилея [83], он исходил из эпизода Евангелия от Матфея. Согласно отрывку, когда Иисус прибыл в страну Гергесинскую, Его встретили два бесноватых, которые начали кричать Ему: «Пришел Ты сюда прежде времени мучить нас?» Прежде чем Христос сказал хоть слово, нечистые духи стали просить Его отправить их в стадо свиней, пасшихся невдалеке. И когда он изгнал их, обезумевшее стадо свиней бросилось в Тиверийское море, что вызвало страх и настороженность со стороны жителей [84].

Челестино спрашивал о значении этих слов: Venisti ante tempus torquere nos. Означало ли это, что демоны, находящиеся за пределами ада, чтобы искушать людей, не страдают от пыток огнем? Ничего подобного, уточняет он. Эти слова относятся к страданиям «более интенсивным и сильным, чем обычно, которые они испытывают в присутствии Христа»: однако они не отрицают того, что пламя сжигало демонов воздуха [85].

Несмотря на это, наличествовала существенная разница между ангелами, заключенными в подземной пещере, и теми, которые находятся на земле: «Те, кто за пределами преисподней, страдают меньше, чем находящиеся там, и они не хотели бы, чтобы когда-нибудь наступил Судный день» [86]. Следовательно, демоны ненавидят ад и заключение в его пещере для них дополнительная пытка.

Подобное утверждение оправдывало страх перед Иисусом. В поддержку своих слов Челестино цитировал отрывок из Евангелия от Луки, из которого угадывается, что «во времена Христа многие демоны считали, что уже пришло время Суда». Место действия – синагога Капернаума. Как только Христос вошел в помещение, бесноватый вскричал: «Что́ Тебе до нас, Иисус Назарянин? Ты пришел погубить нас; знаю Тебя, кто Ты, Святый Божий» [87]. Демоны из Евангелия сетовали, потому что «им казалось, что не пришло еще время судить мир, а между тем боялись, видя царство Христа над ними».

Духи были правы. Страшный суд еще не наступил, и только когда исполнится число избранных, история подойдет к своему финалу. Поэтому существа воздуха интригуют против людей «всеми силами, умениями и хитростями, на которые способны», чтобы многие не могли спастись и предел избранных отодвигался.

Чтобы еще больше запутать и без того сложную картину психологии злых духов, добавим тот факт, что они не желали проклятия людей (что, по сути, увеличивало их наказание), но одновременно опасались, как бы те не спаслись:

Правда, что демоны не желают нашего проклятия, поскольку оно принесет им больше вреда, чем пользы; но в то же время они не хотят нашего спасения, потому что если многие спасутся, то скорее исполнится число избранных и обреченных и тем раньше они окажутся заперты в темнице адского огня [88].

На нескольких страницах Челестино рисует необычайно интересную фреску о чувствах демонов. Приговоренные к пребыванию в аду и пыткам огнем, они страдают от того царства, в котором заключены и обитают одновременно хозяева и жертвы. Их скорби еще увеличиваются от ужасного противоречия: по своей природе они призваны искушать человека, чтобы спровоцировать его падение и отдалить Судный день; однако из-за этих действий усиливаются их муки (как небеса радуются каждому спасенному праведнику, так и ад страдает от каждого погубленного человека).

Многочисленные комментаторы свидетельствовали, что преисподняя была самым худшим и болезненным наказанием, которое могли понести мятежные ангелы: «Величайшее наказание, которое ощущают демоны, это пребывание в аду, кажущееся им тяжким изгнанием и местом, искаженным их достоинством вдали от неба и света», – писал иезуит Феделе Даниеле (1615) [89]. Он напоминал, что злобные существа не только населяли воздух и преисподнюю, но и иногда направлялись на землю. Даниеле объяснял: «Кажется <…>, что многие бесы находятся в местах пустынных и уединенных». Прокопий Кесарийский утверждал, что «им нравится жить в лесах и пустынях»; Евсевий приводил в пример Пана, ошибочно принимаемого за бога, а в действительности беса, который убивал крестьян взглядом; также было известно, что архангел Рафаил заковал демона Асмодея в пустынном краю [90].

Ад, как утверждалось, был открытым и проницаемым, еще не закрытым и не завершенным, и только некоторые духи, вероятно, меньшинство, были уже заперты в загробной пещере.

Впрочем, возможность для бесов испытать некоторую свободу только усиливала отвращение к тому месту, где они в конечном итоге будут погребены. В действительности их ожидали только узы подчинения и рабства. Даже у зла была своя иерархия, и злые ангелы, как и добрые, отличались друг от друга по рангу, достоинству и свойствам: «некоторые высшие демоны командовали низшими», не спонтанно, как происходит в небесном воинстве, где царит любовь, а рабской душою. Сам Христос учил (по словам Даниеле), что «бесы так подчиняются между собою, что их царство держится, а если бы разделились между собой, то не устояло бы» [91].

Эта монолитная республика страха разделялась на девять воинств дьяволов (теория, аналогичная продемонстрированной во второй главе). Там были ангелы, которые желали, чтобы им поклонялись, как богам; бесы лжецы и обманщики; создатели «злых искусств» (азартных игр, костей, карт и т. д.); мстители; те, «кто совершает ложные чудеса» (слуги Антихриста); «властители воздуха», вызывающие бури, град и эпидемии; «фурии», которые развязывают войны и беспорядки; черти клеветники и «шпионы»; «злые гении», которые искушают и строят козни против людей. Среди этих девяти легионов распределялись демоны, которые «касались дел человеческих» [92], и подобный порядок воспроизводился бы в аду после Страшного суда.

Похожий перечень, убедительный список проявлений зла обрисовал загробное общество: каким бы ни было его возможное внутреннее устройство, оно объединялось командованием Сатаны, приравненному к царю [93], и неприятием Божественного плана. По словам иезуита Пьетро Мария Феррери (1677–1737), злые ангелы объединялись, не придавая значения различиям, чтобы угрожать спасению верующих «из зависти, которая у них была к славе Господней» [94]. Неистовые и разрушающие последователи Люцифера пытались утащить в царство тьмы столько душ, сколько могли, и населить тюрьму, которую ненавидели с момента основания мира.

VI. Проклятые

1. Место наказания

Геология ада вместе с его гидрографией, его фауной, его обитателями и ужасными пейзажами была ничем по сравнению с эффектом, который царство тьмы оказывало на души и тела проклятых. Пытки животными и присутствие демонов усугубляли испытания всех пяти чувств, а вечная темница имела широкий спектр пыток, персонализированных и соразмерных грехам. Эти пытки вдохновляли поэтов и ученых не меньше, чем созидательность священного искусства как таковая.

Однако, прежде чем погрузиться в эту область, необходимо ответить на вопрос, уже прямо или косвенно возникавший, который оправдывает все, сказанное ниже: какова цель преисподней? Кажется, что это банальный вопрос, почти наивный, тем не менее нужно прояснить его, чтобы понять, что любое описание пребывания в аду – это часть более широкой темы, связанной с налагаемым наказанием. Все должно служить этой цели, и когда законы природы подстраиваются и меняются, то оправдание этому следует искать именно в наказании.

Значимой отправной точкой по теме может послужить наиболее влиятельный голос католического мира – Роберт Беллармин (1542–1621) [1]. Знаменитый одетый в пурпур кардинал и представитель Общества Иисуса многократно обращался к размышлениям о загробной судьбе души и адских наказаний. Интересные моменты можно найти, в частности, в его произведении, написанном на латыни и сразу же переведенном на различные языки – «О плаче голубки» (De gemitu columbae, 1617). В описании он пояснял, что под «плачем голубки» понимается, что «слезы полезны», чтобы обратиться и спастись от вечного проклятия [2]. Для духовного плача важнейшее место отводилось размышлениям об аде (книга II, глава II). С этой целью нужно было не «терять время на сомнительные и неясные вещи», чтобы «искать способы устрашения»: автор ограничивался демонстрацией только ясно выраженных «в священных книгах наказаниях» [3]. Из Писаний были выведены восемь видов мучений: лишение видения Бога – то, что богословы определяли как «наказание потерей», и другие семь наказаний, а именно тьма, огонь, черви, неподвижность, общество демонов, плач и скрежет зубовный (что вместе составляло «наказание чувств») [4]. Затем следовало описание, вскоре ставшее своего рода «канвой», которую многие стали использовать.

Наказание потерей состояло в отдалении от Бога, в «вечном изгнании из небесной обители» [5]: все, кто вкусил или хотя бы понял «небесные сладости», хорошо знали, что это наказание тяжелее, чем остальные семь [6]. «Если в действительности, – продолжал Беллармин, – никто не мог знать, каких высочайших вершин нас лишает адская тюрьма, достаточно вспомнить, что любая земная боль терпимее, чем лишение Неба» [7].

Второе наказание, наоборот, исходило из «внешней тьмы», о чем свидетельствует и здравый смысл, и Библия: «Край проклятых находится в центре Земли <…> и поскольку это место расположено в нескольких тысячах миль под поверхностью земли, безусловно, солнечные лучи его не достигают» [8]. Возможно, Божественное правосудие могло бы предоставить какой-то свет, но с единственной целью дать нечестивцам увидеть других грешников (например, братьев и друзей) и так еще больше увеличить их боль. Слабого свечения также хватает, чтобы разглядеть бесов, только души охотно бы стали слепыми, лишь бы их не видеть. Таким образом, основная задача света была искажена и если не полностью уничтожена, то направлена на увеличение страданий: не видеть того, чего бы хотелось, и испытывать только то, что ненавидишь [9].

Эта тьма, которая наказывала греховное использование глаз, была сравнима с бессонными ночами, которые вместе отдыха вызывали беспокойство и мучение: «С какой тоской и тревогой считаешь часы и ждешь, когда же взойдет солнце» [10]. Ад же был бесконечной ночью, никогда не прерываемой рассветом.

Третье наказание тоже не давало никакого света – огонь. Как уже было замечено на предыдущих страницах, адский огонь был реальным, а не метафорическим, и сжигал тела и души, не пожирая их и не истощаясь. На любое возражение достаточно было слова Августина, который утверждал, что «все происходит чудесным образом, но истинным» [11]. Такое искажение законов природы, как всегда, соответствовало мучительным требованиям царства тьмы: тот же самый огонь, который на земле следовал определенным правилам, под землей нарушал их, чтобы исполнить волю Божию. Беллармин предлагал верующим простой эксперимент, чтобы возбудить внутренние чувства и понять необратимую тяжесть преисподней:

Протяните руку к огню, попытайтесь сколько можете терпеть эту жестокую и острую боль; если получится продержаться только час, как же вы сможете обитать среди вечного пламени? [12].

Четвертым наказанием, по библейским канонам, был червь. Как и у пламени, его природа не символична: Василий Великий утверждал, что «этот червь будет телесным, то есть действительно червем, который источает яд и поедает плоть <…>, никогда не насыщаясь» [13]. Другие приписывали огню страдания тела, а червям – души, тем самым предполагая, что последний, как острые муки совести «всегда лает, подобно злой собаке». Душа не сможет прибегнуть к тем отвлечениям, которые она использовала при жизни – чтение, пение, работы и т. д., поскольку «не найдет никакого покоя» [14].

Колодки и цепи, с помощью которых обездвиживали грешников, составляли пятую пытку. Беззаконники «не обладали не только той свободой ходить, но даже двигаться, бродить и вообще шевелиться каким-либо образом»: для этого они будут связаны по рукам и ногам. Их наказание будет сходным с мучеником Марком Арефусийским, о котором рассказывал Григорий Богослов: обнаженный на солнце, измазанный медом, связанный, он умер от укусов мух и ос, которых не мог отогнать [15].

«Общество Сатаны и прочих злых духов» – шестое наказание – породило оставшиеся два: неумолчный плач и скрежет зубовный. Падшие ангелы были «гадкими и грязнейшими духами <…>, наиболее враждебными роду человеческому, ужасно обезображенными и пугающими». Поэтому неудивительно, что люди, оказавшиеся в темной пещере, «беспрестанно плачут и, не получая никакого облегчения, скрежещут зубами» [16].

В этой связи Беллармин предался размышлению, которое предоставило свободу действий тем, кто занялся бы подробным, временами даже нездоровым, описанием адских мук: «В этом постоянном скрежете зубов заключается и исчерпывается, как в компендиуме, все многообразие и почти бесконечное полчище бесчисленных и тяжких мук этой вечной адской темницы» [17]. Таким образом создавался перечень загробных наказаний, который, если понадобится, мог безмерно расширяться.

Но наряду с установлением, как наказывают грешников, необходимо было также прояснить, насколько их будет преследовать Божественное правосудие. С этой целью нужно принять во внимание два элемента: длительность и соразмерность. Будем их рассматривать либо в сравнительном плане (сколько страдает проклятый относительно других), либо в субъективном (сколько он должен страдать относительно греха, за который его наказывают).

Некоторые примеры позволяют лучше понять суть проблемы. В одной проповеди на тему «Он умер богатым и был погребен в аду» (Mortuus est dives et sepultus est in inferno, отсылка на притчу о Лазаре и богаче Эпулоне) иезуит Чезаре Калини (1670–1749) изложил особенности преисподней как места наказания грешников. В последней части он ставит «семейную камерную» проповедь в форме диалога между проповедником и двумя персонажами: Сильвио и Эрнесто [18]. Первый спрашивает, как за грех, совершенный «в один момент», Бог налагает наказание, которое длится целую вечность [19]. Уточнив, что для Божественного правосудия (как и для людского) не существует никакой соразмерности между временем для совершения греха и для его наказания, Калини заявил, что «в наказании учитывается не длительность преступления, а тяжесть, за которую оно заслуживает наказания». Богословы учили, что есть «соотношения между вечной карой и смертным грехом», из которого вытекают только те грехи, которые проклятые совершают после смерти, богохульствуя [20].

Однако как осуществлялась эта соразмерность, оставалось тайной: по наиболее распространенному мнению, она выражалась в более и менее интенсивном восприятии пыток грешниками. По эффектному выражению миланца Антонио Руски, «один и тот же огонь воздействовал жестко на одних, легче на других» [21]. Возможно, вместилища для наказания нечестивых были бесконечными: «Хотя существовали определенные типы грехов, по которым можно было судить беззаконников, но в одном и том же виде прегрешения могла быть разная степень злодеяния: один гордец иногда грешит больше, чем другой; и не все развратники злонамерены в одинаковой степени» [22]. В общем, каждый осужденный был сам по себе.

Если затем перейти к восприятию нечестивцами отсутствия того блага, которое они потеряли – несоизмеримость Бога, сама идея соразмерности теряет смысл. В этом отношении на помощь приходят слова Никколо Мария Паллавичини (1621–1692), автора трактата «О вечном блаженстве праведников» (Dell’eterna felicità de’ giusti), опубликованном посмертно в 1694 году [23]. В конце первой части произведения, озаглавленной «О величии состояния блаженных», священник показал, что «награда избранных превосходит наказание грешников». Сравнивая два состояния относительно «видения Бога лицом к лицу», можно заметить, что разница между ними огромна, а наказание проклятых несоразмерно тому, что они потеряли. Чувственная боль, которую они испытывают, ограничена: лишение Бога «без сомнения, будучи конечным, нельзя сопоставить с удовольствием от обладания такого бесконечного блага, как Бог». Таким же образом наказание потерей: «Грусть от этого лишения [видения Бога] соразмерна не величию блага, которого грешники лишены, а лишь несовершенству их знаний об этом благе». Блаженные, видящие Бога, соразмерно наслаждаются, потому что пользуются этим «так, как оно есть»; грешники, напротив, не видя Его, испытывают тоску по той картине, которую они себе нарисовали (а не по настоящей сущности Господа).

Хотя Паллавинчини и не зашел так далеко, следствием его рассуждений было то, что даже грешники пользуются милостью Господа: разумное наказание и вред действительно были умеренными относительно бесконечности добра, от которого они отказались [24].

В любом случае решительное сражение происходило на другом фронте – времени. Как проницательно писал Паоло Сеньери в «Просвещенном христианине» (Cristiano istruito), «ад для грешников состоит не в муках, а в вечности мук». И продолжал: «Если они [муки] умножились бы, ухудшились, но перестали бы длиться вечность, преисподняя больше не была бы преисподней» [25].

Пункт, который подчеркнул Сеньери, волновал христианство с самого начала и вел к наиболее своеобразным рассуждениям мыслителя Оригена, выдающегося отца III века, так называемому апокатастасису (дословно «окончательному восстановлению»). Согласно подобным взглядам, искупление Христа предназначено для всего человечества. В конце времен, когда мироздание будет установлено, даже проклятые будут спасены после очищения в огне (кто-то предполагал, что даже дьявол будет искуплен) [26].

Мобилизация католических властей против любого предположения о временности ада, по понятным причинам, была огромной. Францисканец Маттиа Беллинтани из Сало́ (1535–1611) в «Практике мыслительной молитвы» (Pratica dell’orazione mentale), заказанной ему Карло Борромео, подтвердил вечность царства тьмы, прибегая к логическим аргументам [27]. Что бы сделал Бог с грешниками, если бы их наказание было конечным? Должен ли был вернуть их в мир, чтобы они приобрели заслуги для доступа в рай? В этом случае была бы утрачена вера, поскольку уже претерпев от адского огня, им не нужно было бы верить, а только вспомнить то, что они уже видели. И что бы случилось, если бы, вернувшись на землю, они бы снова заслужили ад? Даже в этом случае предусмотрено окончание мук? Маттиа из Сало́ возражал: «Если бы они постоянно прекращались, казалось бы, что Бог не так уж хорошо устроил этот мир в первый раз».

Как было уже сказано в других обстоятельствах, вечность преисподней и ее существование были частью более широкой конструкции, которую нельзя было подвергать сомнению, иначе разрушилось бы все здание.

Поражают выводы, к которым пришел Маттиа, обращаясь к тайне, окружавшей царство тьмы и его наказания. В вымышленном диалоге между Христом и человеком первый утверждает, что ограниченность человеческих созданий не позволяет им понять то, что выходит за рамки их опыта. Если бы кого-то постигло наказание и ему бы сказали, что скоро постигнет еще большее, то «он бы не осознал эту тяжесть, если только смутно». «Итак, многие адские муки сокрыты от вашего ума, – говорил Он, – либо потому что далеки от вашего опыта, либо принадлежат к другой жизни, которую ваши глаза не усмотрят» [28].

Эта невозможность постичь огромность загробных мук была порождена добротой Неба («Я предусмотрительно распорядился, чтобы вы не знали о тех [муках]»). Прежде всего, чтобы сохранить веру, на которой лежала заслуга, обеспечивающая спасение, «иначе она перестала бы быть добродетелью». Во вторую очередь, чтобы уменьшить страх, который, будучи чрезмерным, устрашал бы человека, уводя его в сторону от добрых дел [29].

«Итак, ты видишь, – заключал Христос, – что не только ради вечного искупления, но и ради настоящей жизни Я умерил познание вечных мук»: даже страх должен иметь границы, и, в конце концов, ужасы загробного мира должны оставаться тайнами, превосходящими любое воображение [30].

2. 23 способа (и 30 дней) для пыток

Среди зол преисподней самым худшим была вечность: ее невозможно понять («перевернула бы мозг»), она же источник запоздалого и неисправимого отчаяния [31]. Однако, как уже было сказано, описание пыток, которым подвергаются нечестивцы, стало образом, с помощью которого легче всего было возбудить воображение верующих. В Новое время особенно процветал метод выделения их характерных черт и результатов. Чтобы показать, как, начиная с размышлений Беллармина, католические власти предлагали верным созерцание загробного мира, полезно вернуться к уже упоминавшемуся в предыдущих главах автору, Джованни Батиста Манни [32]. Как вы помните, в книге «Вечная тюрьма» (с многочисленными переизданиями начиная с 1666-го) иезуит предупреждал читателей, что они должны внимательно оценивать «покупку» адских комнат посредством греха: после воображаемого посещения этих мест было возможно отозвать бесчестную и нецелесообразную сделку по купле-продаже, часто совершаемую в отсутствие здравого смысла. Чтобы убедиться в ужасах, которые грозят нам, достаточно следовать за Манни в глубины царства тьмы. С этой целью были предложены 23 кратких размышления с соответствующими гравюрами, комментирующими различные пытки, которые ожидают грешников. Здесь интересно не столько подробное описание в каждой главе, сколько общее странствие. Собрав оригинальным способом многочисленные локации путешествий в загробный мир, «Вечная тюрьма» обрисовала постепенное приближение к обращению.

Размышления разворачивались по пяти основным группам: первая обращалась к чувствам – «стражам Божественного правосудия» [33], с пытками для зрения, слуха, обоняния, вкуса и осязания. Они продолжались вовлечением эмоций, вызывая чувство оставленности, порожденное тьмой, а также чувства гнева и отчаяния, наполнявшие преисподнюю. Затем следовала атака на телесность (пытки огнем, обездвиженность, то есть физические принуждения, разнообразие пыток, множество проклятых и возникающая из-за этого скученность, боль, вызываемая чудовищами). Наконец, много внимания было уделено типологии грехов с соответствующими наказаниями (проводился обзор кровавых королей, гордецов, жестокосердных, нераскаявшихся женщин, богохульников, клеветников, скупцов, развратников, тиранов и нераскаявшихся). По замыслу автора эти четыре группы должны были привести к обращению, кульминацией которого станет пятая группа размышлений (соответственно: причины отбросить соблазны мира, основания упорствовать в своей вере и необходимость оставить всякое упрямство).

Так был в общих чертах обрисован путь, где опыт преисподней, поддержанный чувствами, суждениями, телесным восприятием и моральными размышлениями, определил цель изменений: если locus horribilis был тем местом, куда можно было спуститься силами души и разума, необходимо было учитывать последствия этого опыта и прежде всего оставить мирские утехи или быть настойчивым в праведной жизни.

В этом контексте последнее размышление, написанное мрачным и порой жестким языком, становится последней угрозой закоренелому грешнику. Комментируя историю человека, который видел ад, но не обратился, Манни писал:

Кто-нибудь поверил бы, услышав столь странную историю? Человек, умерев, увидел ад и чуть не упал в него, вернулся к жизни, но тем не менее не исправляется? Но еще хуже те, кто видел изображения преисподней, читал о пытках, рассматривал различные примеры пытаемых и не обратился: Melius enim erat si nati illi homines non fuissent [34].

Из уст иезуита это прозвучало как жуткое проклятие, предупреждение, должное потрясти самых ожесточенных грешников: если его не потрясли эти чудовищные образы, то лучше бы вовсе не рождаться!

Хотя в различных изданиях произведения можно найти расхождения в количестве размышлений, их порядке и сопоставлении текстов и изображений, общий замысел особо не отличался, как и гравюры. В словах и фигурах подчеркиваются жалкие и ужасающие элементы: грешники, терзаемые демонами с пугающими лицами; разорванные тела, измученные жестокими инструментами, укусами скорпионов, мух и других насекомых; всевозможные клинки, шила и гвозди пронзают плоть злодеев, ввергнутых в огонь, пожираемых драконами и змеями и жестоко освежеванных.

Теперь легко понять, в каком смысле «Вечная тюрьма» доказала творческие возможности перечней, созданных благочестивыми усилиями богословов. Впрочем, именно этот обладающий образным языком потенциал, бросающий вызов сопротивлению читателей [35], подарил произведению Манни успех на европейском уровне с переводами на немецкий, чешский и польский, которые сделали его «бестселлером» на территории империи [36]. Каждая глава открывалась кратким описанием, за которым следовала история из жития святых или других благочестивых писаний, обращенная к широкой аудитории.

Например, пыткам обоняния было посвящено два эпизода. Один из них относился к «ученейшему и благочестивейшему Баронию», который при чувственных искушениях «жевал жутко вонючего клопа, преодолевая зловоние». «А ты, грешник, – спрашивал Манни, – принес бы такое покаяние, если бы твой исповедник тебе такое предписал?» Конечно нет! Ты недостаточно размышляешь, насколько ужасна вонь преисподней.

На себе это испытали монахи одного монастыря. Два клирика договорились, что первый из них, кто увидит загробную жизнь, расскажет о ней другому: вскоре они разделились, и в то время, как один ушел в монастырь, другой предался распутству и умер. Когда он явился к другу, чтобы рассказать об ужасах, в которых он пребывает, с его лба скатилась капля пота и упала на пол, и от нее исходила такое зловоние, что его собрат потерял сознание. Весь монастырь проснулся от этого смрада. Несколько дней потребовалось, чтобы запах ушел, а монахам пришлось временно покинуть помещение. «Если одна только капля пота может сделать непригодным для жизни монастырь, насколько невыносимой должна быть жизнь в аду среди всего этого зловония, стольких червей, стольких скорпионов, всей гнили, всей грязи, всех нечистот?» – заключает Манни [37].

Подобные exempla встречаются на всех страницах. Как в случае клеветника, который «пораженный внезапным несчастьем» умер, не исповедовавшись. Однажды он показался своему знакомому: очевидным наказанием был его «вывалившийся изо рта и достигающий земли язык, своими зубами он разрезал его на кусочки от корня до кончика, и сразу же они соединялись, чтобы снова их разрезали». Кто ранит языком, тот сам от него пострадает [38].

Или жена одного рыцаря, похотливого и распущенного, которая могла засвидетельствовать о состоянии, к которому был приговорен ее муж: демоны пронзали его в память о турнирах, на которых он развлекался, а затем его бросали в озеро с кипящей водой и пожирали чудовищные змеи. Дьявол пояснил своим собратьям: «О, товарищи! После турниров он имел обыкновение идти в баню, а там уже предавался сладострастию: поэтому, братья, покажем ему наши адские бани и удовольствия грешников» [39].

Рассказы Манни смотрятся как антология традиции, способной объединить высокопарные черты барокко с новым прочтением повествовательного наследия, которое шло от Григория Великого к Беллармину через длительный период христианского Средневековья.

В следующие десятилетия многие воспользовались структурой, придуманной моденским иезуитом, предлагая переосмысления, адаптации и варианты. Кажется, что она вдохновила Ортензио Балестриери, члена Общества, который, в свою очередь, через столетие после «Вечной тюрьмы» напечатал «Ад, о котором стоит задумываться каждый день месяца» (Inferno proposto a considerarsi per ciascun giorno del mese) [40]. В течение 30 дней царство тьмы доносит свои крики до верующих. Вступление было такое же, как у Манни: кто желает приобрести дом, не подписывает договор, не посмотрев его, но, наоборот, изучает его вдоль и поперек, «немедленно заходите, проникайте и обыскивайте даже самые укромные уголки». Балестриери стремится провести неосторожных читателей в обитель, «которая может стать навечно вашей» [41]. Каждый день позволяет углубиться в отдельное проявление этой ужасной темницы и остановиться на одном из страданий, ожидающих нечестивцев. Книга начинается с жестокости адских мучений (размышление III), сравнивает их с пороками в жизни (разм. III) и лишением духовных благ, налагаемым проклятием (разм. IV–V); затем подробно рассматривался обычный перечень пыток: страдание от заключения, общество других грешников, тьма, зловоние, огонь, голод, жажда, плач, черви, отчаяние, наказание пяти чувств и душевных сил (разм. VII–XX). Потом наставал черед особых грехов (различные пороки) и наказаний за них (разм. XXI–XXII). Одна часть, наконец, была посвящена наказанию потерей, невосстановимой утратой Господа (разм. XXIV–XXV), и завершалась вечностью, неизъяснимой, ужасной, но истинной божественной карой (разм. XXVI–XXVIII). Тогда лучше помнить о награде, которая ожидает добрых на Небесах (разм. XXIX) и доверить себя Марии, чтобы избежать опасности погибели (разм. XXX).

Правда, даже среди иезуитов были те, кто предпочитал не следовать такому подходу, основанному на анекдотических и сказочных элементах.

В последующие годы после Манни Паоло Сеньери в своих проповедях во время великого поста оспаривал подход многих проповедников, когда они обращались к изображениям, взятым из перечня ужасов: по его мнению, это были всего лишь бледные отражения загробной реальности.

Поэтому не описывайте мне в преисподней темные пещеры, желудочные нечистоты, ужасные лица, мечи, кинжалы, колеса, стрелы, бритвы, потоки пылающей серы, напитки из жидкого свинца, озера замерзшей воды, котлы, решетки, пилы и дубины, шила, чтобы выколоть глаза, клещи, чтобы вырвать зубы, гребни, чтобы раздирать бока, цепи, чтобы крушить кости, факелы, чтобы жечь внутренности, грызущих животных, растягивающие скамьи, удушающие лаки, отравляющие яды, клетки, дыбы, кресты, крюки, топоры. Это беспощадные муки, но они таковы, какими их смог изобрести человек со своими знаниями и предоставить им свою силу [42].

Сеньери предлагал демистификацию: без лишней деликатности, поминая пороки и мучения, он не хотел вводить элементы рациональности как самоцель, но обращался к разуму, чтобы преувеличить значительность ада сверх всякой меры. Ограниченность человека породила всякого рода наказания и пытки: насколько же «грандиозное знание» Бога грозило высшей карой, «далеко превосходящей наши возможности»! [43]. Комбинаторика преисподней не могла исчерпываться перечнями, предложенными специалистами по загробному миру, и при ближайшем рассмотрении захватывала и их, увеличивая ужас перед неизъяснимыми наказаниями нечестивых.

3. Грозный Дрексель и математик Искьердо

Случай Манни не был обособленным, но был частью течения, которое необычайно развивалось, особенно в XVII веке. Если «Вечная тюрьма» склонялась в сторону духовности Беллармина, останавливаясь на фантастических деталях, расширяя гамму пыток и наказаний, то более созвучным «О плаче голубки» (но не менее ярким) оказался другой автор, внесший свой вклад в описание видения адских мучений, Иеремия Дрексель (1581–1638). Рано вступив в орден иезуитов и отличившись своими способностями великолепного богослова, он начал свою карьеру в качестве преподавателя в Аугсбурге и Диллингене и проповедовал более двух десятилетий при дворе курфюрста Баварии. Проделав зеркальный по отношению к Манни путь, его произведения распространились с территории империи по всей Европе благодаря многочисленным переводам. В этом смысле показательно то, что случилось с трудом «Ад – тюрьма проклятых и вечный огонь» (Infernus damnatorum carcer et rogus aeternitatis), опубликованном в 1631 году [44] и вскоре появившемся на немецком, чешском, французском, польском и итальянском [45]. Преисподняя, описанная Дрекселем, как уже говорилось, утвердила видение адских наказаний в соответствии со схемой Беллармина. Достаточно просмотреть указатель и иконографические материалы, чтобы это осознать [46].

Титульный лист увенчан аллегорией правосудия с весами в руке; справа – свечение рая; слева – тяжелая дверь в ад, пламя которого вырывается из решетки, символа вечного заключения. Под двумя царствами – олицетворения Вечной жизни и Вечной смерти, обогащенные обильной символикой.

Обращение к читателю начинается с путешествия по комнатам царства тьмы согласно привычному порядку мучений: тьма (гл. II), плач (III), голод и жажда (IV), зловоние (V), огонь (VI), угрызения совести (VII), расположение загробного мира и его существа (VIII), отчаяние (IX) и вечность, простирающаяся над всем (XII).

Гравюры показывают девять наказаний, уготованных нечестивцам. Тьму символизирует долина, в глубине которой открывается расщелина, где в неестественных позах лежат тела в цепях, а над ними раскинула свои лучи темная звезда: «Солнце зашло, ночь вечна» (Sol occidit; aeterna nox), – поясняет подпись [47].

Плач злодеев, то есть вторую пытку, изображают жуткие демоны, которые держат в руках лист со зловещим стишком: Vae vae vae; ah ah ah ah; heu eheu aeternitas. Один из демонов машет палкой, возможно, изображая учителя музыки, и напоминает, что «после смеха время плача» (post risum fletum). Тем временем проклятые бросаются в огненное море, из которого выбираются с невероятным усилием [48].

«После вакханалий – пост» – так озаглавлена гравюра, возвещающая голод загробного мира: над грешниками, погруженными в густой туман, возвышается Бог-Отец с Сыном на руках, на противоположной стороне накрытый стол, души оглядывают его, держа пальцы во рту в тщетных попытках насытиться [49]. Несколько страниц спустя козлоподобный дьявол изображает кадильницу, распространяя невыносимую вонь: нечестивые закрывают нос, чтобы избавиться от запахов, которые издает пагубный ладан, однако это не приносит облегчения [50]. Далее молния неугасимого огня («не истощится»; non extinguetur) падает, как меч, на головы нечестивых [51], и угрызения совести побуждают ужасных чудовищ пронзать сердце [52].

И снова в подражание музыке представлена адская компания: за спиной демона закрыта дверь в царство тьмы, грешников дергают и хватают двузубцем (символом совращения); в верхней части сцены два дьявола играют на флейте и скрипке, заставляя беззаконников участвовать в вихре неотвязного танца [53].

Отчаяние – восьмое наказание, предложенное Дрекселем, похоже на обрыв, куда падают злодеи: на склонах горы волны грозового моря топят лодку, якорь которой, эмблема надежды, теперь раскололся [54].

Наконец, сверху, как плащом, накрывает неизбывная длительность наказания: фигура безвозвратно ушедшего времени [55] брошена у подножья колеса, где связанных и неподвижных грешников мучают чудовища, питающиеся их внутренностями [56].

Если обратиться к тексту, найдется подтверждение того, что уже наблюдалось у Манни. Как обычно, целью было позволить читателям узреть царство тьмы, чтобы спасти их от него: «Очень скоро я тебя оттуда вытащу (habbi meco questa buona speranza) и позволю тебе еще увидеть небо», – говорит Дрексель в предисловии [57]. Вечность наказаний – тот принцип, на котором держится ужас перед загробной жизнью:

Каково же девятое наказание ада? Увы, увы, увы, это необъяснимая, необъятная и непостижимая вечность <…> Терпеть эти восемь пыток, и так без конца; гореть всегда в огне, и так без конца, вечно, in perpetuas aeternitates <…> Вечность – это постоянная мечта избранных. Вечность – страшный сон грешников [58].

Из этого созерцания адских комнат делаются три вывода для верных: первый – о мирских удовольствиях, «порочных вещах» и «тенях» по сравнению с вечностью [59]; второй – о земных покаяниях, самое тяжкое из которых никак не сравнится с тем, которое приняли бы на себя проклятые, чтобы освободиться [60]; последний, что каждое действие, не нацеленное на спасение, тщетно, а очень часто еще и вредно для судьбы человека [61].

Другими словами, ад должен был вызвать изменения в христианской жизни и практике: подвиги и жертвы, которые требовали религиозные власти, были практически ничем по сравнению с наказаниями, ожидавшими нечестивцев, и особенно их вечная длительность.

Общество Иисуса продолжало играть на этих клавишах, выдавая бесчисленные произведения, повторяемые в различных языковых и культурных средах. Вслед за описаниями Беллармина, Манни и Дрекселя можно назвать, например, Себастьяна Искьердо (1601–1681), помощника по Испанским провинциям и выдающуюся личность ордена. Автор «Светоча знаний» (Pharus scientiarum), книги, предлагающей общую теорию науки, иезуит, не раздумывая, взялся за тему ада, напечатав «Соображения о четырех судах человека» (Consideraciones de los quatro novísimos del hombre, 1672) [62]. Не стоит удивляться тому, что математический ум принялся упорядочивать царство тьмы, поскольку, как уже было упомянуто, «стратегия автоматизированного ужаса» была несущей осью культуры иезуитов в XVII веке [63].

Ад Искьердо можно изложить в четырех пунктах, четырех размышлениях о муках загробной жизни (что показывает центральное место наказания в идентичности locus damnationis). Два первых охватывают соответственно наказание потерей и наказание чувств, третье – особые мучения, уготованные грешникам, последнее – вечность наказания. Таким образом, объяснение преисподней было равносильно утверждению ее карательной природы в различных ее проявлениях.

Ограничившись третьим пунктом, страницы «Четырех судов» рассматривают наказания чувств и внутренних качеств. Как утверждала Библия, каждый будет наказан тем чувством или способностью, с помощью которого он согрешил [64].

Невообразимое уродство «ужаснейших видов демонов» раздирало глаза: они являлись проклятым в более или менее устрашающем виде «в зависимости от количества их вины», тот критерий, который своим соответствием вины и наказания напоминал соразмерность [65]. Он не удержался и добавил красок в описание, упомянув «страх, который объял всех грешников при виде полчища львов, тигров, змей, драконов и других пугающих огненных животных с открытыми пастями, чтобы разорвать их и сожрать» (по мнению Искьердо, такое обличье принимали демоны, чтобы устрашать нечестивые души) [66]. Взгляд раздражали бы серный огонь и темнота подземной пещеры, беспокоило бы видение других узников с искаженными от испытываемой боли лицами, устрашали бы пыточные инструменты, которые бесы применяли на своих жертвах [67].

Слух страдал бы от беспорядочного шума от «постоянного стука молотом» бесов, непрестанного гневного плача грешников, смешения богохульств, оскорблений и проклятий. К этому присоединялись «мерзкий свистящий рев» от «зверей тартара», каждый «по своему виду и природе». Загробные мучители затем достанут зловещие огненные трубы, с помощью которых будут «одновременно оглушать и обжигать уши многих», чтобы наказать их за совершенные преступления: если на земле «одна только муха» лишает сна на всю ночь, кто же не будет страдать, переступив порог преисподней [68].

Затем наставал черед обоняния, которое и так уже достаточно испытало от постоянного вдыхания серных миазмов, далее оно истощалось гниением других нечестивых, «похожих на разлагающиеся трупы». В Судный день все «нечистоты и жиропот [sic] этого мира» наконец-то будут сброшены в подземную пропасть: в ад-клоаку, с которой особенным образом связаны представление иезуитов [69].

Для вкуса были подготовлены более едкие ароматы полыни и желчи, а также пиршество мерзостных напитков, «вызывающих рвоту», которые демоны насильно вливают своим узникам: таким образом исполнится пророчество из Псалмов – «собачий голод» и «неистовая жажда», для которой нет надежды на утоление [70]. Равным образом осязание будет испытано огнем, жутким поджариванием плоти: «Здесь будешь страдать, с головы до ног покрытый и охваченный огнем», – предупреждал Искьердо, который затем останавливался на различных инструментах для освежевания грешников: «бичах, колесах, крюках, бритвах, гребнях» [71].

К наказанию чувств, как уже говорилось, присоединяются внутренние силы: воображение может только усилить пытки, когда, концентрируясь на мучениях, делает их «более невыносимыми» [72]; «чувственный аппетит» испытывал бы вечную неудовлетворенность, превращаясь в «штормовое море неисполненных желаний, страхов, грусти, тоски, агонии, гнева, зависти, тревоги, ярости и постоянной и глубокой меланхолии» [73]. Темная ночь сошла бы на разум, «полный ошибок, слепой и смутный», способный только уразуметь величие наказания и его вечность [74]. Воля превратилась бы в упрямство, любящее зло и ненавидящее добро [75], а память породила бы еще большее наказание, «грызущие муки совести», никогда не имеющие покоя [76].

Путь между горькими загробными страданиями завершается различением между сущностью мучений и их интенсивностью. Искьердо уточнял, что, в то время как первая отвечает на предметное описание и типологическую классификацию, вторая возвращается к принципу соразмерности, свойственной Божественному правосудию. Итак, говорил он, если только один смертный грех заслуживает всех перечисленных наказаний, сколько бы страдали иные, учитывая, что они сверзлись в бездну по причине «многих тысяч смертных грехов!» [77] Варьируя расчеты и значения, он вывел ужасную теорему: «Или наслаждаться в этой жизни наименьшей и кратчайшей славой, а в другой страдать от высшего и вечного наказания; или страдать в этой жизни от наименьших и кратчайших мук, а в следующей наслаждаться высшей и вечной славой» [78].

Следовательно, ад можно было свести к формуле; но научная строгость должна была уступить «неясному восхищению» [79]: только Бог мог на самом деле понять, чем же было это нагромождение ужасов.

Широты менялись, но перечень наказаний, с помощью которого пытались пробиться в ожесточенные сердца грешников, казался неизменным и между жестокостями Дрекселя и подсчетами Искьердо не было существенной разницы.

Потребовалось какое-то время, прежде чем все начало разрушаться. Например, так случилось с Пьером Марией из Педероббы по прозвищу Пьетраросса (1703–1785), который в проповеди во время поста признал, что locus horribilis – это «материя, далекая от наших чувств, превыше воображения и непроницаемая для нашего разума, которой только вера может придать смутные сведения и неясные соображения» [80]. Далекий от каталогической уверенности своих предшественников, брат, кажется, обращается к тому изумленному и пугающему восхищению, на которое намекал и Искьердо: ад существует, но, по сути, остается непостижимой тайной.

То же самое относится и к «рациональному моденскому канонику», уже упомянутому Лудовико Антонио Муратори, возмущенному бредовыми грезами, вызванными избытком адских фантазий:

Эти истины, сопровождаемые ложными мнениями вздорных женщин и легковерной черни, проникают в бурное воображение какого-нибудь неосмотрительного, [и] он начинает испытывать чрезмерный страх перед подобными вещами <…> Ему видятся, даже при бодрствовании, тысячи призраков, духов и чудовищ, но он не верит в настоящие и точные вещи. Ему случается бороться врукопашную с демонами, смотреть своими глазами на наказания проклятых [81].

Несмотря на покровительство самого просвещенного католицизма, XVIII век не положил конец пылающему аду барокко. В горящих углях загробного мира множились сомнения и дилеммы, и царство зла продолжало вызывать тревожные вопросы.

4. Всем телом и всем разумом

На протяжении долгого времени телесные пытки, а через них и психические оставались важным средством, чтобы завоевать верующих и избавить души от проклятия. Воображаемое или невообразимое наказание чувств осуществлялось во плоти и в измерении со свойствами, близкими к физической реальности. Телесность была тем горизонтом, для которого были задуманы пытки, и эта настойчивость направляла любопытство верных к одному вопросу: какая судьба ожидает останки грешников после Страшного суда? Эту тему уже затрагивали в различных обстоятельствах, особенно в связи с вместимостью преисподней. Кроме того, следует подчеркнуть, что ужасы наказания увеличивали и достигали своего финала в контексте, когда тело и дух соединялись в вечности. Раздирать на куски язык клеветника, если вспомнить один рассказ Манни, было очевидным возмездием, но оно приобретало свою завершенность в том случае, если это судьба человека из плоти и души.

Ответ на подобные вопросы можно найти на некоторых малоизвестных страницах Альфонсо Мария де Лигуори. В трактате «О всеобщем воскресении» (Della risurrezione universale) епископ Сант-Агаты прояснил, что, несмотря на любые еретические доктрины, воскресение тел произойдет и что душа «вернется в то самое тело, в котором жила, покрытое той же плотью, кожей, костями и нервами» [82]. Утверждение может показаться совершенно очевидным, и все же оно открывало поле для всевозможных сомнений. Что произойдет с людоедами и с их жертвами, которых они съели? В этих обстоятельствах, действительно, тело людоеда получило бы вещество из тела другого человека; оба они, объяснял Лигуори, ссылаясь на Августина и Фому, вернули бы обратно свою наружность; однако людоед принял бы только ту плоть, порожденную едой, отличной от тех людей, которых он съел [83].

Основные дилеммы касались беззаконников. Проклятые, еще при жизни лишенные конечностей или страдающие от какого-либо уродства, восстановят ли их в другой жизни? По мнению различных богословов, если потеря одной части тела произошла после рождения, то та же самая часть тела восстановится в теле злодея. Другие, наоборот, склонялись к воскресенью «без уродства», исключая присущие человеческой природе: плоть грешников была «должной пропорциональности, так что у них не будет нехватки ни в одном члене, не будет пороков или уродств» [84].

Человек будет полноценным, с ногтями и волосами (эта тема очень увлекала ученых) в достаточном количестве, чтобы «украсить» человека; равным образом возродятся внутренности, кишки и другие внутренние органы, необходимые для совершенства творений, какими их задумал Бог [85].

Итак, воскрешение «восстановило бы» земные тела, с одной стороны, чтобы отправить их в вечную славу, с другой – на мучения: «Эта целостность, – говорит он относительно грешников, – не пойдет им во благо, потому что причинит им бо́льшие мучения, а будет во благо природе, ибо воскресение есть исправление человеческого естества» [86]. В игре противоположностей восстанавливалось совершенство, чтобы каждому совершенно воздать: целое тело сполна будет наслаждаться как наградой рая, так симметрично, без поблажек получит адское наказание.

Затем следовал длинный перечень уточнений о свойствах этого совершенства: рост был бы подходящим (если при жизни человек был слишком низким или высоким, то рука Божия воскресила бы его в нужном размере); каждый сохранил бы свой пол: женщины не родились бы в мужском теле, как полагали некоторые, никто больше бы не ел и не обладал возможностью воспроизведения [87].

У тех, кто предназначен для царства тьмы, будет нетленное тело. Как комментировал Аквинат, «тела проклятых не могут быть искалечены во исполнение Божьей справедливости, чтобы, вечно живя, они вечно страдали» (corpora damnatorum corrumpi non poterunt, et hoc deservit divinae justitiae, ut perpetuo viventes, perpetuo puniantur). Подобная нетленность не зависела от природы, согласно которой тела оставались бы бесчувственными, но от Бога: тем не менее органы чувств продолжали оказывать свое воздействие [88].

Не все были согласны с качеством воскресших тел: некоторые, как Джамбаттиста Роберти (1719–1786) или за столетие до него капуцин Эмануэле Орки (ум. 1649), открыто предполагали, что «скорбные души возвращаются, чтобы найти свои тела переделанными, но еще не исцеленными». Из-за грехов, совершенных в этой жизни, они возродятся «уродливыми, безжизненными, тяжелыми, бледными, скорбными» с «непотребными уродствами», и только праведники будут облечены красотой и совершенством [89].

При всем разнообразии мнений подтверждалось, что физическая реальность ада, его осязаемость и размещение в пространстве обязательно распространялись также и на проклятых, которые там находились: хотя из-за временного состояния подземная пещера становилась прибежищем грешных душ, она была также предназначена и для мучений существ, состоящих из тела (красивого или уродливого) и духа.

Однако акцентирование на пороках плоти не избавляло от напоминаний об острой боли, предназначенной для души. Если снова коснуться трактатов Лигуори, то небольшое сочинение «О состоянии проклятых после Страшного суда» (Dello stato de’ dannati dopo il giudizio) предлагает в этом отношении очень интересные элементы [90].

Во-первых, ставился вопрос о памяти. Нечестивцы сохраняли воспоминания о своей земной жизни «не для облегчения, а для бо́льших горестей». Применение этой способности увеличивало страдание и делало его невыносимым: «беззаконник будет постоянно вспоминать о каждом Божественном призыве, который был в его жизни, и если бы он на него ответил, то не стал бы проклятым» [91]. Различается и стойкость веры. Те, кто умер из-за своих грехов, но продолжает верить, сохранят ли свое состояние в загробном мире? По словам Фомы, ответ на это отрицательный, поскольку они больше не могли пользоваться никакими дарами Господа, как, например, богословскими добродетелями, и, как и демоны, верили «насильно и со страхом» [92]. В ожидании Страшного суда они могли видеть издалека славу блаженных, не понимая ее и не ощущая сути, и чувствуя «огромное сожаление, из зависти и вины, что потеряли ту славу, которую могли приобрести». Это видение оставалось бы в их сознании «как пытка» и сопровождало бы их всю оставшуюся жизнь [93]. Но если воспоминания оставались, то вера уничтожалась полностью.

Затем подключалась третья особенность, а именно безвольное следование искушению без искупления. Беззаконники непоправимо и упорно грешили из-за своего состояния: когда их жизнь подошла к концу, Бог предал их во власть зла [94]. Эта извращенная воля привела их к пылкому желанию, чтобы и другие были обречены, даже если увеличение числа грешников способствовало усилению их мучений [95]. Подрывая порядок творения, нечестивцы ненавидели Бога, потому что Он был виновником их наказания и потому что был благом, противоположным их злобности [96].

Телесные наказания – физические, реальные и неразрывно связанные с душой, поэтому они ассоциировались с истерзанным и противоречивым душевным состоянием, который вел к оскорблению Бога; гнев, который распространялся на оставшееся человечество, несмотря на то что проклятие многих увеличивало страдание тех, кто уже закрыт в царстве тьмы. В этом контексте боль возрастала из-за внутреннего раскола, который связывал злодея с мучительными и неразрешимыми проблемами его личности, которая, по мнению некоторых, предпочла бы исчезнуть [97].

Мнение утверждавших, что менее невыносимо быть проклятым в большом числе грешников, играло незначительную роль. Но в действительности, как экспериментально доказал отец Пинамонти, дело обстояло наоборот:

Среди христиан есть настолько глупые, которые верят, что смогут найти утешение в этой пропасти мучений в том, что не будут там одиноки. О безумцы, безумцы! Разве не пылает ярче огонь, если накидать больше дров в печь? <…> Чем их больше, тем больше страдают [98].

Наказание нечестивых было глубоко психологично, что в сочетании с телесностью мучений придавало адской полости двойное значение: как физической области, способной подавить тела, но также и внутреннего места, которое погружает сознание грешников в бездну одиночества и тревоги.

Плоть и дух, как уже говорилось, переплели свою судьбу в этих многолюдных, а потому мучительных декорациях. Краткое эссе на эту тему было предложено иезуитом Фердинандо Дзуккони (1647–1732), который в 1729 году посвятил «Урок» этой теме [99]. Он утверждал, что число избранных мало по сравнению с количеством грешников: «Большинство народа в вечности будут прокляты, и потому адский дом, самый узкий <…> будет самым заселенным и полным». Благочестивым христианам ничего не остается, кроме как раскаиваться, чтобы избежать Божьего гнева: «Да, над этим парадоксом будем плакать, о верные, и остерегайтесь, потому что ад – это самая населенная область среди всех».

Даже мистики подтверждали, что подобная ситуация увеличивает наказание, потому что, как при пожаре, прибавляет ненависть к ненависти. Кьяра Изабелла Форнари, о которой шла речь в контексте душ в чистилище [100], смогла испытать адские мучения в течение пяти дней. 28 апреля 1726 года она записала в своем дневнике полученные невыразимые впечатления, и там можно прочитать вот что: «Если бы это хоть как-то помогло, обитатели загробного мира подвергли бы себя бесконечным и мучительным пыткам, лишь бы немного насладиться одиночеством. Присутствие других душ равнялось “множеству бревен в глазах”: нечестивые ненавидели друг друга и, если бы могли, растерзали бы себя и своих товарищей. Но они были бессильны и никогда не могли выплеснуть свою свирепейшую ярость» [101].

Помимо собственного тела, ставшего тюрьмой для растерзанной души, грешники должны были страдать от мук и присутствия других тел: ужасная вечность, в которой множество людей лишь усугубляли бесконечную боль.

5. Не для человека… а для демонов

Хотя человек телесно и душой находился в центре адской географии, следует помнить, что подземная пещера была создана Божественным правосудием для Сатаны и его последователей. Казалось бы, что это второстепенный аспект, тем не менее это уточнение позволило сохранить определяющую черту лика Бога, а именно его доброту (к этому мы вернемся в заключении). Вновь обращаясь к Альфонсо де Лигуори, мы увидим, что Бог создал преисподнюю «не для того, чтобы мы были прокляты, но для того, чтобы мы Его любили» [102]. Любя людей, Он желал взаимности от своих созданий и с этой целью хотел «обязать нас любить Его с помощью ясно выраженных заповедей, угрожая адом тем, кто Его не любит, а тем, кто любит, обещая рай». Небесное милосердие всех призывало и всем обещало спасение. Ад был инструментом достижения этого, но удивительно, что большинство людей собственным поведением себя проклинало: что бы случилось, если бы никогда не произнесли этой угрозы? («Если бы не было ада, кто бы тогда любил Его?») Провидение установило царство тьмы, «чтобы те, кто не хочет Его любить по доброй воле, любили бы Его хотя бы насильно, из страха» [103].

Другими словами, страх преисподней и сама она были выражением заботы Бога, который старался найти способы, чтобы подтолкнуть человека ко спасению, если он не примет его по собственному желанию. Если действительно, как утверждал Катехизис XVIII века, вечная темница была создана в те времена, когда человечества еще не существовало, то «нельзя обвинить Бога в том, что, создав ад, Он захотел приговорить к нему человечество» [104].

Стоит повторить, что речь шла о вопросе огромной значимости, который объединял два основных элемента лика Господа – милосердие и справедливость, которые вели к доброте, обобщающей остальные качества.

Это подчеркивал человек, хорошо понимавший духовность Контрреформации, Джанфранческо Майя Матердона, который, как уже упоминалось, посвятил злу очень выразительные страницы. Став священником после длительной поэтической деятельности в школе Джамбаттисты Марино, он сочинил произведение с «программным» названием «Полезный испуг грешника» (Utile spavento del peccatore, 1649). В этом внушительном томе, который несколько раз переиздавался, он прибегал к «мрачным краскам, навеянным тяжким временем с ужасающей перспективой нависшего проклятия» [105]. Интересно отметить, в частности, главу (часть VIII, гл. VI), в которой описывается цель ада.

Бог приговаривает человека к царству тьмы, только когда тот из-за совершенных грехов деградирует до уровня животного и вследствие этого становится подобным демону [106]. Творец этого мира «разумно ожидает, что человек сначала откажется от звания человека, а потом приговорит себя к преисподней; ввиду того, что она была создана не для людей, а только для демонов» [107]. Спуск в ад грешников, таким образом, требовал их «дегуманизации» и превращения в бесов. Поскольку locus horribilis не был задуман для потомков Адама, Майя Матердона приглашал своих читателей проникнуть в загробную мглу и бросить вызов лицом к лицу самому Сатане:

Вот и я в твоем доме, чего ты требуешь от меня? Я не дьявол, как ты: я не животное, как ты, но благороднейший человек, я великое творение, созданное по образу Божию, достойное, чтобы Сын Божий покрыл себя моей плотью. Не для людей, но для тебя, для тебя и для твоих последователей был создан ад [108].

Темница вечного проклятия не была задумана для принятия того, кто был создан по подобию Божиему. Именно из обращения к этому достоинству, засвидетельствованному воплощением Иисуса, которое исполнило «выкуп» христианина, подвергнувшему полезному испугу из названия. Не стоило бояться князя тьмы: бросив ему в лицо свою инаковость, верующий должен вернуть ему каждый грех, совершенный в жизни и смытый исповедью.

Затем следовала обычная последовательность пыток, о которых душа знала: осознавая, что ее ожидает, она не поддалась на лживые искушения Люцифера и отвергла огненное озеро, которым он управлял. Потом с особой проницательностью описывается внутренний ад, который, как видно из предыдущего параграфа, расширял пропасть подземной пещеры, перенося ее в пределы сознания:

У души в этом аду есть другой ад внутри себя, где в качестве мучителя молчание и тайная тоска, грызущая сердце, а внутри сердца такие жестокие муки совести, что даже если бы не было внешнего ада, то внутреннего было бы вполне достаточно [109].

Ад в аду, ужасающая игра отражений, создающая бездонную пропасть. Чтобы исправить это, необходимо напоминать себе самим и Сатане, что загробная темница предназначена не для человека, а для демонов. Происхождение царства тьмы относится ко греху Люцифера, и тот факт, что часть человечества поддалась его искушениям, «демонизируясь», то есть лишив себя образа Божия, было следствием борьбы, которую это событие породило.

Во-первых, ад предназначался для наказания мятежных ангелов. Миланец Антонио Руска, уже многократно упомянутый нами автор, показал нам судьбу этих созданий. Их вина повлекла за собой четыре наказания, сходных с людскими: потеря райской славы, пытки огнем, вечность боли, лишение любой радости и утешения [110]. Лишение видения лика Господа было бо́льшим наказанием, чем даже Геенна: «Для тех, кто по собственной воле отдалился от Бога, а значит, от высшего счастья, лишение Божественной славы – тяжелейшее мучение» [111]. Как и в других случаях, даже у демонов наказание приобрело психологическую глубину, определяемую осознанием себя творцом собственного злополучия: знание того, что они сами отняли у себя то блаженство, в котором родились, причиняло острую боль. Снова возникла концепция соразмерности: страдания не для всех были одинаковыми, поскольку совершенные грехи отличались у одного демона и у другого. Отсюда вытекало, что чем тяжелее был грех, тем больше была пытка (ubi gravius peccatum, ibi maior cruciatus) [112].

Во-вторых, падшие ангелы подвергались огню. Руска признавал, что по этому пункту учителя церкви не пришли к единому мнению и было сложно установить, как такое состояние можно определить. Одна из гипотез состояла в том, что пламя причиняло вред не через органы чувств, поскольку у них не было тел, а через способности воображения. Это напоминало то, как если бы кому-то снился сон о кремации: в реальности его бы не сжигали, но он бы чувствовал боль и глубокий испуг [113]. Однако этому толкованию противоречил высший разум демонов, которые не могли впасть в иллюзии: Григорий Великий говорил, что, таким образом, демоны действительно подвергались пыткам физического огня [114].

Другие мыслители, однако, полагали, что наказание зависит от осознания отсутствия добра и памяти о грехах, которые становились подобными горению [115]. Руска решительно отвергал это прочтение, которое, в сущности, повторяло мнение многих еретиков: Писание, отцы и богословы учили, что в одном и том же огне преисподней горели люди и демоны, «хотя таинственным и удивительным образом» [116]. По мнению Фомы Аквинского, Бог даровал огню чудесную силу, чтобы превратить его в цепь, удерживающую мятежных ангелов в темнице загробного мира, и другие мыслители придерживались того же мнения [117]. Добродетели, позволяющие пламени пытать демонов, были предметом бурных дискуссий [118]; но в конечном итоге необходимо признать, что разум смертных не может найти удовлетворительного объяснения, и обратиться к вере.

«Почему физический огонь по Божественной силе со своим природным пылом не мучает мятежных ангелов посредством собственной сущности? Не знаешь, каким образом? Я тоже, – заключает Руска, – не понимаю причины таких страданий: однако я верю, что огонь терзает не метафорически, но в реальности» [119].

Однако в Писании не было достаточных доказательств, что демоны страдают от холода и других элементов, пытающих грешников, хотя и этого нельзя было исключить [120]. Полемизируя с оригеновскими взглядами, Руска подтверждал, что наказание демонов вечно и не будет никакого перерыва в их мучениях: преисподняя была задумана для них, и любым способом необходимо было предотвратить присутствие там людей, в этом не было сомнений [121].

VII. Преисподняя-мир

1. Вторжения

Как видно из предыдущих глав, ад и рай были двумя полярностями, вокруг которых строилась архитектура загробного мира. Земной мир со своим равновесием, иерархией и напряжением находился посередине и различными способами вел с ними диалог в постоянном и, если можно так выразиться, образующем взаимопроникновении. Если опыт живых во многих случаях проделывал брешь в потусторонний мир, то край вечного проклятия часто проникал в повседневные дела, доказывая собственную силу.

Уже говорилось о сошествии Христа в ад и вызванным этим потрясении [1]. Иисус должен был быть убит и похоронен, утверждал Джулио Чезаре Капаччо (1552–1634), иначе «какая надежда воскреснуть из мертвых была бы у них, если бы он не был погребен?» [2] Однако это событие вызвало замешательство еще раньше возрождения тел: смерть была изумлена, увидев, как творец жизни спускается в пропасть царства теней; природные вещества были удивлены, что не смогли вызвать гниение тела Искупителя. Еще бо́льшим было волнение в загробном мире, где должно было случиться неслыханное появление: сам Бог должен был прийти, «буря в аду разгромит князя теней, ожидающего победителя, который сокрушит дверь и покорит его царство» [3]. Пришествие Христа вызвало бунт среди демонов, которые, возмущенные его сошествием, упрекали Сатану: «Когда ты подвешивал Христа на древе креста, неужели не знал, сколько бед принесешь преисподней» (Dum tu Christum suspendis in ligno, dicono i diavoli al principe loro, ignoras quanta damna sustineas in inferno).

Идея внезапного и яростного вторжения живо передана в картине анонимного последователя Иеронима Босха в XVI веке. Адский город со своими башнями, пытками и населяющими его существами изображен изнутри. Вспышка посреди укрепленного крепостного вала привлекает взгляд: Спаситель, окруженный светом, приближается в воинственном настроении, чтобы выбить двери загробного мира, в то время как демоны, столпившись под ними, пытаются оказать сопротивление. Перевернуты соотношения внутреннего и внешнего, и кажется, будто Христос появляется из-под земли, из чрева горы. Такая смена ролей выглядит очень эффектно. Восторг вызывает также внезапное вторжение Сына Божьего и смятение дьяволов, застигнутых врасплох во время своих повседневных дел [4].

Эта тема в различных вариантах будет использоваться довольно часто, не в последнюю очередь в музыкальной области, где, если прибегнуть к названиям двух «священных действий» уроженца Лукки Франческо Сбарра (1611–1668), «Освобожденный лимб» (Limbo disserrato) или, с другой точки зрения, «Ад, разочарованный смертью Иисуса Христа» (Inferno deluso dalla morte di Gesù Cristo) будут часто ставить на сцене [5]. Монархов, императоров и обычных людей подобные темы привлекают, приглашают к размышлению о новом домостроительстве, открытом Искупителем даже для царства тьмы.

Однако бывало, что ад проявлялся в мире людей: в этих случаях единственным средством было обращение к Божественной силе. Многочисленные сверхъестественные истории связаны с фигурой Марии, которая, согласно иконографии и сложившемуся толкованию, побеждает силы зла.

Так было и в оратории уроженца Витербо Джироламо Курти «Побежденный ад, или Настоящий триумф Девы Марии-освободительницы Витербо» (Inferno abbattuto o vero Il trionfo di Santa Maria liberatrice di Viterbo), созданной в 1715 году для венчания древнего изображения Марии [6]. Подобным титулом (Мария-освободительница) почиталось чудесное вмешательство Богородицы, которая одной ночью 1320 года воспрепятствовала аду и его властителю: небо потемнело, и среди молнии и вспышек град накрыл Витербо. Сразу же возникли ужасные чудовища, оказавшиеся демонами, которые громко кричали: «Вас ждет ад!». Жители Витербо собрались вместе и молились изображению Мадонны, хранившемуся в монастыре отшельников. После обращения к этому «средству» безжалостные демоны угомонились и вернулись в пропасть, откуда Господь их отправил, возможно, чтобы предостеречь народ о тех распрях, которые раздирали общину [7].

Действие начиналось с того, что Люцифер призывал свое войско, уверенный в победе: «От всех ужасов творимых | собирайтесь здесь | ужасные духи на борьбу, | ибо мое желание мести | обещает вам | верный триумф» [8]. Витербо, таким образом, стал мишенью потусторонних полчищ, издающих свой боевой клич. Устрашенный город увидел, как ад разверзся у его основания, и немедленно воззвал к помощи Божьей. Воплощенное Милосердие Божие, тронутое этим призывом, обратилось к Марии: «Ах, всеблагая Матерь | обрати в бегство нечистые полчища» [9]. Город предается горьким слезам, но его призывают доверять и следовать спасительным советам мудрости свыше: «Идите туда, где великий Храм | <…> вся любовь, вся вера, Мария ждет тебя; | там у ног ее оставить | все мерзости души, а потом надеяться» [10]; действительно, Мадонна не отвергла в своей благодати тех, кто покаялся.

Сатана был застигнут врасплох стойким сопротивлением Витербо и прославлял его разрушение; он надеялся, что его жители пополнят собой Аид: «Воспоследует резня, и я буду доволен, | что Витербо стал театром скорби | и терзаний, ужасов, пыток, | принося его под мой скипетр тирана» [11]. В диалоге с несчастными кварталами города Мария принимает молитвы, вызывая жалобы дьявола: лишенный веры жителей Витербо, князь теней понимает, что теперь они обращены к Богу [12]. Он пытается отбить у горожан желание продолжать молитву, поскольку, по его словам, Богородица останется глуха к голосам страдающего народа. Тогда Мария сама появляется, обращаясь напрямую ко злу:

Прочь лети, высокомерный,

Злобный дух нечистый!

Нас оставь в покое!

Уноси своих неверных

в мир подземный, каменистый

бунтовать с тобою [13].

Страшный демон со всей своей оравой вынужден подчиниться, связанный ужасом, источник которого ему едва понятен: «Горе мне, какой странный страх | ослабил мой первый порыв, | заставил бежать мою непобедимую мощь». Вынужденный отступить, чувствует муку в сердце, неуемную «зависть чести». Милосердие выносит приговор, рассеивающий тьму: «Адская мощь не довлеет над силой Марии» [14].

Как ад был унижен сошествием Христа, нарушившем его границы, так и вмешательство Мадонны обратило в бегство зло, освободив мир. К тому же успение Богородицы расставило сеть для царства тьмы, сковав, если использовать привычный образ [15], и подчинив его женщине, искупившей грехопадение Евы.

Подобный триумф – «победа над адом» [16] – подтвердил поражение Сатаны Божественной власти, призвав верующих поразить его. Такой мотив постоянно возникает в житиях святых: их подвиги уничтожают силы противника, постоянно стремящихся вырвать у Неба души. Даже беглый обзор подобных произведений – поэтических, музыкальных и театральных – подтверждает это.

Очень популярной фигурой, упоминаемой в связи с вечной темницей, был Антоний Великий. В 1677 году Антонио Мария Паккьони (1654–1738) написал ораторию, которая обессмертила его как «победителя преисподней» [17]. Святой противостоит нападкам зла, проявляющихся в различных формах, и таким путем превращается «из осажденного в осаждающего». Люцифер, «пришедший в ярость», бросает на него «всю мощь бездны»: ад обрушивается со всей силы на землю и добавляет «к гордыне жестокость, яд к ярости, гнев к каждому самому свирепому чудовищу, чтобы поразить его, разрушить, повергнуть его в прах». Но святой удваивает свои силы, и потери Сатаны становятся неисчислимыми, в то время как рассеивается «враждебная гордыня тартарского высокомерия» [18]. Представление, как и в «Марии-освободительнице», начинается с подтверждения, что преисподняя обладает некоторой властью в мире и что Бог позволяет князю теней вторгаться на землю. Кажется, эта уступка укрепляет силы Люцифера и его ангелов, которые, однако, ворвавшись в город, рискуют вновь пережить гибельное падение, произошедшее на заре времен.

Сочинение на основе текста Валентино Карли превозносит ценность битвы Антония и адских полчищ. Хор демонов начинает рассказ, жалуясь на то, что святой сопротивляется любым нападкам.

Тогда дьявол клянется, что скоро Антоний будет повержен («с нами потеряет Антоний царство небесное») [19], и его войска возвращаются в битву. Ангел-хранитель приходит, чтобы заверить отшельника, на которого нападают со всех сторон:

Пусть бушует адская ярость,

Не дано ей сломить противление.

Когда Небо своим проявлением

Укрепляет святого храбрость,

Не достигнет удар своей цели [20].

Далее начинается поединок между духом-обманщиком, вынужденным сдаться, и добрым ангелом. Люцифер сопротивляется и выпускает из своего царства чудовищный бестиарий:

Страшные кентавры и питоны,

василиски, церасты и химеры,

медведи, тигры, гиены и горгоны,

крокодилы, драконы и пантеры,

гидры, гарпии, полифемы и герионы,

все вокруг летают,

небо затемняют <…>

Напугайте, ужасайте,

Разорвите, нападайте

На дерзкого Антонио [21].

Даже Цербер покидает свой пост, оставляя беззащитными двери загробного мира. Разгорается яростная борьба, и когда Антоний уже истощен, появляется Иисус и призывает его сопротивляться. Святой одерживает победу, и перед знаменем креста побежденный ад отступает («повержено слепое царство | возвращается в ужасные цепи») [22]. Очевидно, что текст и использованная лексика опираются на стиль барокко и образность, наполненную литературными отголосками. Однако следует отметить твердое убеждение в постоянном столкновении преисподней и мира и в затяжном сражении, которое делает границы между земной жизнью и загробной непрочными и взаимопроникающими.

Можно перечислить прочие примеры, обратившись к другим фигурам, к которым подходит схема, похожая на ту, что у Антония: святая Франческа Римская – «победитель мира, плоти и преисподней» [23], жизнь Карла Борромео становится «соболезнованием аду» [24], и героические качества Иоанна Креста – «господство» над соблазнами демонов [25].

При столкновении с преисподней святые предлагали проверенную модель, которой верующие призваны подражать. Сатана и его приспешники каждый раз подчиняются, когда христианин вступает на собственный путь совершенства, например знатная синьора оставляет праздную жизнь, чтобы уйти в монастырь или в общем следует по пути добра, оставляя грех [26].

Подобные сочетания, хотя и прославлялись с риторическим мастерством и разного рода изобретательностью, обладали не только символической ценностью: разорение, на которое было способно царство тьмы, было общеизвестным фактом, а вера в возможности вмешательства адских сил реальной.

Можно засвидетельствовать исключительнейший случай, касающийся принятых форм культа архангела Михаила на склонах горы Танча, между Фарфой и Риети [27]. Легенда гласит, что Сильвестр, епископ Рима, сбежав с горы Соратте (перед Танчей), чтобы спастись от преследований, присутствовал при битве архангела Михаила, возможно, вызванного самим папой, и дракона. Последний не был уничтожен небесным воином, но загнан в пещеру под горой.

В различных вариациях рассказа чудовище, которое воспроизводит демоническую фигуру Сатаны, связано со змеями, терзающими крестьян округи. Подобных животных нельзя убивать ударом мотыги, как обычно делают в народе: если это случится, змея не умрет, а скроется в расщелине и затаит ненависть против своего палача. Раненая, она превратится в ‘u regu:

Там, где произошел порез, живая плоть закрывается, образуя то, что называется рубец; вместо хвоста вырастает небольшой нарост, похожий на сосок человеческой молочной железы; по бокам головы формируются уши. Наконец, когда по всей длине спины появляется зазубренный гребень, это знак, что рептилия завершила свое превращение и больше не является змеей, а стала ‘U Regu [28].

‘U regu появлялось, чтобы преследовать поколения тех, кто разрезал их надвое, и, по сути, воплощало идею злобного существа адской силы, которого добро (Михаил) не уничтожило, а только закрыло в чреве земли, откуда оно может появиться в любой момент.

Итак, вторжения тьмы в мир совершались разными способами: это мог быть Бог, в нарушение всего порядка спускающийся в чрево земли; или преисподняя, появляющаяся в исключительных обстоятельствах (как в Витербо и при атаках на святых). Наконец, существовала повседневная практика, например, на склонах горы Танча, где проявления сил зла стали обыденным и частым явлением (это убеждение сохранилось до сих пор). Во всех случаях царство зла было среди людей и без предупреждения могло омрачать их жизнь, определяя ее исход.

2. Преисподняя других

Отношения между адом и остальным миром состояли не только из вторжений. Даже исторические потрясения были поводом для вмешательства Сатаны в затянувшуюся борьбу добра и зла. В первых главах были проанализированы две версии о происхождении царства тьмы, тесно связанные с давлением на средиземноморский фронт и протестантской «угрозой» с Севера [29]. Несложно понять, почему ад стал хорошим способом рассказать о том, что произошло в контексте чередующихся войн, эпидемий и религиозных конфликтов.

Однако край проклятия (со своими жителями) демонстрировал пластичность, которая, согласно обстоятельствам, принимала различные значения. Иногда он становился уникальным союзником христианства. В 1684 году в коротком сочинении с народным колоритом была изображена ссора между демоном и мусульманскими солдатами, павшими под стенами Вены [30]. На титульном листе изображался вход в ад, широко открытый и полный огня, в котором дьяволы пытали массу грешников с неясными лицами. Поводом стала отбитая осада столицы в 1683 году (запомните эту дату).

Жертвы сражения представлены у дверей загробного мира со следами «ударов» и «пинков». Услышав столько шума, Вельзевул высунулся в окошко и увидел собравшихся 200 000 человек. «Уходите | не могу вас всех принять, потому что я один», – кричит он взволнованной толпе, теснящейся у входа.

Тогда собравшиеся взывают к доброте стражника. Они говорят, что растерзаны и залиты кровью. «Сжалься, открой нам, не томи душу». Не могло быть поворота заметнее, чем когда преисподняя не желает принимать коварных неверных, обреченных на проклятие, а нечестивые пытаются призвать к милосердию демона в необычном облике привратника.

В глазах Вельзевула именно турки вызывают страх, как жуткие гориллы со страшными прическами («никогда не видел подобных уродов, | пугают меня своими усищами»). Плутон, то есть Люцифер, князь преисподней, решает, принять или нет этих наглецов: «Не думаете ли вы, отступники | что будете хозяевами среди нас». Вельзевул бежит к Плутону, своему господину, чтобы спросить, что делать с этими злодеями «плешивыми с пылающими лицами». Удивителен ответ: туркам нельзя войти! Врата царства тьмы, кажется, нарушают свои обязанности открыться перед нечестивыми, и, чтобы усилить приграничную стражу, вызываются еще дьяволы:

Не хочу их видеть, укрепите двери!

Позовите Пенколу, Пелу, Романелло,

Покьери, Пелича – сильных, как звери.

Засовы заложите, чтобы площадь опустела. <…>

Вельзевул пусть управляет,

Никого к нам не впускает.

Плутон спрашивает совета у Астаротта, самого благоразумного среди своих посланников: он тоже вздрагивает от мысли об этой орде, но соглашается подготовить 6000 цепей, чтобы усмирить их и не дать новоприбывшим подорвать власть Люцифера и его приспешников. Пока они торопятся изготовить колодки, Плутон приближается к дверям царства, чтобы лично проверить ситуацию: там он находит «дерзких турок | с этим хохолком на голове», которые «настолько страшны и отличаются» от тех грешников, которых он видел до сих пор. Затем следует диалог, в котором рассказывается о жестокой судьбе, приведшей османов к уничтожению:

Знай, Плутон, мы прибыли из Вены.

В битве ужасной все полегли.

Трубы гремели, дрожали стены,

Сопротивлялись мы, как могли.

Кто-то бежал, но эти гиены

Нас за оврагом подстерегли.

И вот, переломанные лежим,

Раздроблены кости, и все в грязи.

Князь теней, кажется, присмирел и приказал впустить «турецких ханов»: их будут запускать по одному, осматривать, и, если действительно найдут на них следы битвы, демон каждому нальет крепкого напитка, прежде чем заковать их в колодки. Астаротт, выполняя поручения Плутона, продолжает поражаться уродству этих проклятых («о, какой рот», «вот так усищи, ну и рожи», «такие белые и черные, как вороны»).

Уставшие от ожидания османские войска угрожают разжечь войну в аду; но дьяволы, привлеченные грохотом, приближаются к ним с котлами с кипящей смолой и выливают их на заносчивых гостей. Затем они нападают на беззаконников, и Плутон душит пашу, который стоит во главе войск: «Если Дунай вы перешли вброд, | то поплещетесь в нашем огне», – клянется он.

Турки начинают проклинать султана, который отправил их на войну; проклинать Империю, за которую они сражаются, кусая локти; «проклинают за то, что они в аду | будут вечно сражаться с дьяволом».

Послание, которое пытаются донести кратко изложенные стихи, более чем понятно. Кроме того, чтобы прославить наказание османов, которые бросили вызов христианской Европе, все сочинение играет на изображении турок как безбожных демонов: грешники, столпившиеся в аду, наводят страх даже на чертей, выглядя уродливо и пугающе в их глазах.

Ясно, что в подобном эпизоде было мало подлинно религиозного материала. Но в то же время очевидно, что похожие сцены невозможно было создать, не прибегая к активному и постоянно подпитываемому адскому художественному ряду.

Связь между турками и адом нашла, с этой точки зрения, эффективный канал снабжения в среде, подобной венецианской, которая почти два века была вовлечена в военное, торговое и культурное противостояние с Блистательной Портой [31]. В различных ситуациях, когда писатели Светлейшей прибегали к приукрашиванию фигуры врага, появлялись письма из загробного мира, передающиеся от турка или к турку. Например, султан Селим II (1524–1574) мог получить от своего отца, погребенного в глубинах ада, пророческое письмо [32].

Сулейман Великолепный обращался к сыну «из адской могилы», услышав плач османских вассалов, отдававшийся эхом в темной пещере после битве при Лепанто (7 октября 1571-го): души турок, оказавшиеся в вечной темнице, свидетельствовали о жестокой судьбе флота и мусульманской армии и подробно описывали различные этапы столкновения. Селим был охвачен желанием завоеваний, и родитель призывал его избежать непоправимой катастрофы – преисподней:

Видел я здесь своими глазами:

Души печальные бродят в аду.

Но христиан среди них я не встречу,

Хоть преисподнюю всю обойду.

Эх, говорили мои мудрецы:

«Семьдесят два» принесет нам беду.

Еще со времен Сулеймана Великолепного 1572-й был провозглашен роковым годом, когда Османская империя потерпит серьезное поражение. Уже умерший султан предостерегал от нападения на христианские силы, которые укрепились против турок, и призывал не доверять вассалам Империи, завистливым предателям. Он продолжал, добавив в заключение: «Видно прекрасно, каким будет этот год | полон крови, железа и огня | жестоко разрушающего Турцию».

Полезно подчеркнуть, что в этом случае ад фигурирует не просто как проекция происходящего в мире, но исполняет роль предупреждения о том, что должно произойти. Благосклонность Господа к христианским войскам, призванным укрепиться в чувствах и надежде, была подтверждена пророчеством, которым заканчивается письмо Селиму: 1572 год пройдет под знаком Божественного проклятия. Если Небо позволило туркам произвести фурор, то только для обращения христиан. Теперь они объединились, умоляя о Божьей помощи, и скоро двинутся против султана; даже его подданные взбунтуются, восхваляя крест Иисуса.

В заключении книги был предложен диалог между турком Каракоссой и Плутоном (как обычно, Люцифером), основанным на структуре, похожей на ту, что наблюдалась у старых бойцов Вены, но с другим исходом. Во время ужина Плутона прервал резкий стук в дверь. Дьявол отправился, чтобы спросить, кто там: перед ним появляется Каракосса, объявляя, что он – жертва конфликта, получивший смертельную рану. Плутон спрашивает, какие новости он принес, и турок выдает ему скорбную весть, что через несколько минут в глубины земли спустятся больше 30 000 душ. Царство тьмы, утверждает его властитель, готово принять их: «Пусть приходят | в моем доме достаточно комнат». Таким образом Каракосса отправляется в бездну с Баязидом, Сулейманом и с «любым другим кровавым османом». В общем, умерших при Лепанто с волнением ожидали в жилище Сатаны.

Однако проклятие также могло использоваться, чтобы обрушиться на христиан, как случалось во время неистощимой полемики между католиками и протестантами: в этом случае споры обладали четко выраженным доктринальным характером, хотя и не были лишены, по сравнению с турецкими, политический окраски. Основные моменты подобного противостояния известны, начиная со знаменитого внеземного путешествия Пасквино – римской статуи, которую использовали для сатиры на сильных мира и правителей, в постановке гуманиста Челио Секондо Курионе (1503–1569) [33].

Его «Восторженный Пасквино» (Pasquino in estasi) – «прототип» загробного пути в антикатолическом ключе, был одной из самых читаемых книжек среди сочувствующих Реформации, особенно в Италии, фактически он использовал царство мертвых (блаженных и проклятых) в качестве повода, чтобы показать искажение в римской иерархии [34]. Первая версия произведения, позже дополненная и переписанная [35], предлагала, например, остроумное толкование чистилища – области, в которой, согласно католической вере, огонь выполняет очищающее действие. По словам Пасквино,

причиной возникновения этого огня было то, что эти северные люди, прежде чем появиться замерзшими перед лицом Господа, должны были сначала немного согреться. Даже на некоторых старинных картинах видно, что ангелы погружают души в этот огонь, почти как в ванну, чтобы затем сразу же поднять их вверх [36].

«Пламя, которое касается душ в чистилище, должно согревать людей Севера, а не очищать их; более того, – продолжал Пасквино, – по бо́льшей части этот огонь был погашен по воле Божьей, и какие-то его остатки сохранились между Поццуоли и Сицилией».

Во второй версии текста, «более полной, чем первая», нашлось место для более утонченного варианта ада [37]. Царство тьмы вновь утверждалось как край невыразимой боли [38], но в то же время в повествовании господствовали понтифики Рима, настоящие антихристы, которые утаскивали в ад своих последователей.

Марфорио, собеседник Пасквино, не может поверить собственным ушам:

[МАРФОРИО] Следовательно, ты утверждаешь, что все папы в доме дьявола, потому что наряду с приведенными тобой доказательствами, если те, кто за ними следуют, идут в дом дьявола, то, естественно, туда идут и те, кто их ведет; однако мне тяжело поверить, что все они там.

[ПАСКВИНО] Тебе должно быть тяжело поверить, что не все они там [39].

У пап были слуги даже в загробном мире, однако они позаботились о том, чтобы «мучить их вечно» пытками столь многочисленными, сколько песчинок в песке. Человеческие чувства не могли вынести их суровости. Пасквино объяснял: «Если бы ты услышал их, то испугался бы так, что не захотел бы больше меня слушать» [40].

Последующие затем описания становятся мрачнее, показывая похотливых монахов и монахинь, осужденных за детоубийство и аборты, совершенные, чтобы скрыть свое «бесчестие»; не меньше там и преступлений разнузданных клириков, погрязших в «симонии, содомии, лицемерии, хищениях, расколе, отступничестве» [41].

С точки зрения католиков, наоборот, адские силы подтверждают, что протестанты впали в заблуждение. Об этом свидетельствует (предполагаемое) письмо от 3 мая 1586-го, Паоло Ланди (или Ларди) пишет Джузеппе Розаччо (вспомним его работу о вселенной и расположении преисподней) [42].

Послание сообщало о событиях, случившихся в Лондоне за несколько дней до этого, 24 апреля. Один знатный англичанин решил поставить комедию в собственном особняке. В одном из антрактов двое мужчин должны были переодеться в священников, имитируя католическую мессу: когда дошли до момента возношения, статист-дьявол должен был вырвать гостию из рук священника, «чтобы испортить ее». Однако вместо выхода поддельного демона появились настоящие, «выходящие из темных и глубоких пещер ада». К удивлению присутствующих, они схватили двух актеров вместе с несколькими статистами и авторами пьесы, против которой взбунтовался даже сам ад. Это появление совпало с «множеством огня, дыма, зловония и криков», вызвавших панику среди зрителей: некоторые выбрасывались в окна, другие спрятались по углам комнаты, откуда никогда уже не вернулись; третьи в гневе поубивали друг друга. Несмотря на то что королева Елизавета, как египетский фараон, ожесточила свое сердце, продолжая преследовать католиков, многие англиканцы одумались и тайно вернулись в Римскую церковь.

Вмешиваясь в жизнь людей, чаще всего посредством рассказов о загробной жизни, ад таким образом взаимодействовал с земными делами. В рассмотренных случаях, объединенных сравнением между различными религиозными инстанциями, царство зла выполняло подтверждающую роль, укрепляя усилия христианской Европы против турок, повторяя древнюю риторику крестовых походов, призывая сторонников Реформации противиться соблазнам папского Антихриста, увещевая католиков не сдаваться ереси протестантов. Необходимо подчеркнуть, что с бо́льшей или меньшей серьезностью ад всегда подразумевался как реально существующее место, чьим поручением было наказывать убеждения и идеи, которые не должны распространяться в мире.

3. «Политика прежде всего»: Магомет и Кольбер

Все перечисленные приемы уходят корнями в литературную, изобразительную и творческую традицию, которая веками, если не тысячелетиями сопровождала средиземноморскую и европейскую культуру. Место вечных пыток представляло собой удивительный фон, на котором высвечивались достоинства и недостатки общества и, само собой разумеется, политика, управляющая людьми. В этом отношении интересный эпизод предлагает книжка, появившаяся на французском и в переводе в 1683 году (снова!), в которой реконструируется странная беседа в преисподней между Магометом и министром Жаном-Батистом Кольбером (умершим 6 сентября этого года) [43]. Представленный там Пророк обладает дипломатическими способностями, «понимаемыми в макиавеллистском смысле», чьи навыки мусульманского законодателя используются для подготовки диалога о земных событиях [44].

Предисловие проясняло цели произведения: эти страницы представляли собой яростную атаку на экспансионистские цели Людовика XIV, следовавшего советам таких невежественных министров, как Кольбер. Европе был нанесен серьезный ущерб: Лотарингия была разделена, короля Испании притесняли, несмотря на достигнутые соглашения, Голландия подверглась военному нападению «под ничтожным предлогом недовольства», Германия была «беспричинно оскорблена и разрушена»; непрозрачными были «манипуляции» французских министров в попытках «договориться с османами, чтобы разрушить христианское имя» [45]. Основным обвинением было то, что Франция поддержала турок в ущерб католической Европе, сделав беспринципный, но не беспрецедентный выбор [46].

Введенный в заблуждение своими придворными, Король-Солнце стал чрезмерно честолюбивым: чтобы оправдать свою славу, наоборот, нужно было принять правосудие и отбросить предложенные ему безумные меры. Автор «Диалога» намеревался помочь ему, выпоров розгами окружавших его плохих советников [47].

Приветливый Магомет встречает Кольбера у входа в ад, заверяя его в своей дружбе, сильной «почти так же, как огонь, который вы видите и чувствуете во мне». В царстве зла у всех демонов на устах имя французского министра, избранного помощником архидьявола; когда адские создания пытают распутников прижиганиями, тотчас же кричат: «факелы производства Кольбера», то же самое происходит, когда наказывают солдат, тщеславных женщин и других грешников; все наказания предлагаются как «налог на изобретение Кольбера». Пророк комментирует: «Дорогой мой господин, ваши изобретения настолько необходимы у нас, думаю, без них проклятые наслаждались бы хорошо проведенным временем» [48]. Не потребовалось много времени, чтобы министр Людовика XIV выложил все начистоту, признавшись, что заслужил уважение основателя ислама по крайней мере за то, что любым способом способствовал установлению «тесных связей» между Францией и турками.

Кольбер объясняет мотивы, которые подтолкнули его к заключению союза: французы ценят право, основанное на оружии, которое османы навязали, укрощая приграничные народы «обманчивыми словами» и «неслыханной жестокостью». В этом они даже превзошли мусульман: если султан покорил подданных своей властью, то король Франции стремится «обобрать их до нитки»; «по нашему суждению [нет] лучшей гарантии их верности, чем их нищета» [49].

Лувр стал похож на Блистательную Порту, а Париж – на новый Стамбул: с родственниками Людовика XIV король обращается, как со школьниками, и держит их на жалком содержании. Два столпа, на которых держится величие Франции – это сила и бедность: первая – прерогатива Короля-Солнце, заставляет вспоминать с чувством горечи о свободах древних римлян; вторая развращает народ [50]. Совершенство Кольбера в подражании турку было таким, – признает Магомет, – что «сам дьявол, со всем к нему уважением, не мог бы сделать лучше» [51]. То, что Людовик XIV был союзником ислама, было очевидно из военных действий, которым он предал огню и мечу всю Европу. «Когда Вена была осаждена и почти пала, – объясняет Кольбер, – он отправился на завоевание Фландрии с 40 000 людей»: что еще можно было сделать? [52].

При этих словах Магомет открывает своему собеседнику факт, которого тот, очевидно, не знает: Вена не пала, а наоборот, ей на помощь идут христианские войска. Пророк был ошеломлен, увидев, как в ад падает «бесчисленное количество обрезанных», умерших под стенами города в обычном сопровождении рассеченных голов, вывалившихся кишок и отрубленных ног [53].

Удрученный Кольбер сожалеет о полученной новости и выражает уверенность, что французские министры проявят ту же солидарность к туркам, поскольку они «такие же хорошие магометане, как и я и <…> их сознание подверглось обрезанию» [54]. Однако ничего нельзя сделать, чтобы противостоять воле Божией, которая, добавляет министр, уничтожила «нашу политику и коварные интриги» [55]. К сожалению, Людовик XIV не следует целиком и полностью советам своих служителей, обращаясь с «муфтием как со своим добрым папой, даже рискуя крайней плотью»: если французский монарх сдастся под этим давлением, «у вас появится не только заявленный союзник, но и ученик вашей секты, который будет проповедовать Коран в своем королевстве» [56].

Последние реплики касаются сравнения между исламом и христианством. Кольбер спрашивает Магомета, «чудесного законодателя», как он обманул своих последователей обещанием рая. Франция не поддалась на эту иллюзию, поскольку ее жители «не настолько глупы и не [обладают] пороками ваших первых арабов», хотя у них есть и другие [57]. Многие мусульмане, – настаивает Пророк, – попав в преисподнюю, были удивлены, что рай, обещанный Кораном, в реальности оказался краем вечного проклятия:

Я вижу каждый день, как они прибывают сюда и удивляются, когда вместо теплого зефира вдыхают зловонный серный воздух; вместо приятного огня любви чувствуют нестерпимую ненависть, а вместо того, чтобы наслаждаться музыкой и видеть приятные вещи, слышат только крики, угрозы и богохульства, видят только уродливые лица и растения [58].

Эффектным приемом Магомет осуждает своих последователей: бесполезно взывать к нему после падения в бездну. Они не были пьяными, когда последовали его призыву: действительно, его религия запрещает пить. Вот поэтому они могли и должны были распознать ложь: «С их стороны нелепо ожидать, что я, которому предназначен только ад, дам им рай».

Разговор заканчивается длинной речью, в которой проходятся по всем властителям Европы (включая папу). Кольбер утверждает, что никто из них не мог бы помешать французам заключить союз с турками. Единственное препятствие – это совесть Людовика XIV, «если бы министры <…> могли бы однажды очистить его от этой дурной щепетильности, как он сам излечивал от золотухи других, преисподняя бы торжествовала, османы были бы великолепными, а Франция – могущественной» [59]. Когда же этот злополучный союз бы закончился, возможно, Людовик XIV попытался бы подорвать и могущество турок. Дьяволы могли бы поучиться у него неслыханному вероломству: «Полюбоваться на этот спектакль, сложив руки, и признать, что после этого великого дела учителя необходимо закрывать школу» [60].

Преисподняя совпала с извращенным планом французов, и именно в их намерениях таилась темная адская сила. Представление, предложенное текстом, слишком явно превращало загробный мир в посольство, где два дипломата – законодатель Магомет, злонамеренный обманщик, и Кольбер, неверующий реальный посланец, встретились, чтобы обсудить баланс сил в Европе конца XVII века. Французский министр возвысился до серого кардинала, дьявола, почти равного Люциферу и, как утверждают демоны, вдохновителя пыток, которые в загробном мире повторяют меры, предпринятые его правительством. В повествовании именно он хочет «туркизировать» Францию, используя план, который приравнивает его к Сатане: если армии двух стран объединятся, «их можно будет различить только по одежде, в остальном их образ действий похож и одинаково гибелен для христианского имени» [61].

Французы, как турки, и Париж – пятая колонна исламских козней: угроза неземного проклятия оставалась ценной, чтобы объединить христианство и скомпрометировать врагов, сравниваемых с бессовестными чудовищами.

4. Утопии, не-ад, забавный ад

Из-за своей выразительности в народном воображении преисподняя использовалась не только для того, чтобы утвердить присутствие и притязания «других», кем бы они ни были: турки, еретики, тайные исламисты и так далее, но также выступала и сценой для представления утопий изменений или, отклоняясь еще больше, для преодоления традиционных доктрин. Чтобы исследовать подобные перспективы, рассмотрим два весьма показательных эпизода, которые восходят к началу эпохи Контрреформации и, как уже писалось, представляют собой малоучтенный случай в истории ада [62].

Нашим путеводителем будет произведение Антона Франческо Дони (1513–1574). Будучи разносторонним писателем и эклектичным литератором, он в 1552–1553 сочинил трактат «Ад» (Inferni), самый настоящий «документ нетерпимости автора к современному миру»: вслед за «Мирами» (Mondi, текст, который многому обязан Томасу Мору) представил путешествие в загробный мир, хотя и обладающее многими элементами жанра утопии, но полностью ему не соответствующее [63].

Разочарованный земным состоянием и неспособный найти лес, который привел Данте в глубины земли (возможно, кто-то его «срубил и выкорчевал»), Дони решает погрузиться в царство тьмы «посредством сна» [64]. Ему открываются семь различных областей ада, которые разрушают традиционную географию (они наказывали школяров и педантов; неудачно женившихся и любовников; жадных богачей и бедных мотов; распутных женщин и сводников; невежественных врачей, художников и законников; поэтов и сочинителей; солдат и трусливых капитанов) [65]. Исследуя видения, которые открываются в пути, становится очевидно, как преисподняя отражает мир, динамика которого подвергается сомнению: «Каждый должен избегать пути в край тьмы, полный лишений, и не искать туда дороги, как это повсеместно происходит сейчас, когда христианин ведет злодейский образ жизни с грабежами, убийствами, богохульствами, умерщвлениями и предательствами» [66]. Затем, когда читатель вместе с Дони пребывает и созерцает место проклятия, он обнаруживает, что карта пыток совпадает с телом Люцифера. В каждом его члене с «замысловатыми, но предсказуемыми сходствами» располагаются различные виды наказаний:

Когда я был в теле Люцифера, мне казалось, что в каждом из его членов содержатся различные муки. Его сердце сжигалось огромным пылающим огнем, в его венах текли реки кипящих огненно-багровых вод, в утробе плескалось море зловонной серы; печень казалась замерзшим озером, как ртуть под видом расплавленного золота с ужасающим жаром, легкие – как оледеневший край [67].

Князь зла, то есть сам ад, пожирает людей, а затем выпускает «переваренных» грешников в жидкой форме: после того как они восстановятся, их снова съедают в безостановочном круговороте. Раздумывая об отношениях между загробным миром и реальным, важно заметить, что Дони приравнивает эту громаду к аллегории мироздания: в какой бы части планеты ты ни находился (континент, королевство, регион, город), ты будешь погружен в мучения. Все – огонь, все – мучение [68]. Следовательно, ад используется, чтобы показывать искажения повседневной реальности и отражать их [69].

Без сомнения, это тема достаточно сложная, которая возвращает нас к развитию утопической литературы и мифам о сошествии в ад в Европе Нового времени. Не вдаваясь в подробности, стоит, однако, отметить, что даже в этом случае преисподняя устанавливала прочную связь с земной реальностью, хотя и в другом смысле, чем виденный нами ранее в предыдущих главах: мир – это ад, а ад – это отражение мира, потому что он предмет критики и оспаривания.

Другое дело, если это касается осквернения царства тьмы. В этом случае наиболее значимые страницы, о которых свидетельствует Дони, составляет так называемый сон Никколо Макиавелли [70]. Если вкратце, незадолго до смерти флорентийский секретарь увидел бесполезную массу оборванцев – блаженных в эмпиреях, а с другой стороны, строй влиятельных личностей (Платон, Аристотель, Тацит и так далее), которые рассуждали о важных вопросах. Он был абсолютно уверен: он провел бы вечность, обсуждая политику с душами великих (то есть в преисподней). Этот анекдот, рассказывавшийся по-разному, пока не попал в «Словарь» Пьера Бейля, изображал Макиавелли готовым предстать перед судом Божиим и подтвердить там свою дурную репутацию распутника, эпикурейца и атеиста. Но прежде всего он создавал сюжет, где приятный ад противопоставлялся обтрепанному и грустному раю, и подпитывал не только интеллектуальные требования, враждебные неземному наказанию.

Подобные рассуждения усугублялись изысканиями о бессмертии души – пункт, который привел к кризису традиционный образ загробного мира. После дискуссий, вызванных такими философами, как Пьетро Помпонацци (1462–1525) [71], мировоззрения, противные идее выживания духа, продолжали существовать на протяжении следующих веков.

В те годы, когда в Тренто искали решение конфликта между католиками и протестантами, были распространены, например, доктрины, которые заменяли ад на уничтожение грешной души. Так Джулио Басалу, еретик, близкий идеям Вальдеса, пришел к радикальной позиции: верил, что дух нечестивца исчезнет вместе с его телом и только души верующих спасутся. Однако инакомыслящим не требовалось много времени, чтобы разрушить основные принципы христианства: «Когда придем ко мнению, что после смерти тела умирает и душа каждого, развалятся и все остальные убеждения, полагая, что все религии измышлены людьми, чтобы побудить других людей жить в благости» [72]. В этом случае иссякла не только легитимность царства зла, но и любой религии.

То же самое утверждал мельник из Фриули Доменико Сканделла по прозвищу Меноккьо: в 1584 году он заявлял, что Бог даровал Свою милость «христианам и еретикам, туркам, иудеям, все они дороги ему, и все спасутся равным образом» [73]. Отрицание ада или, если он сохраняется, отказ от его «обычного» использования, чтобы наказать неверных, стало тревожным звонком, напоминающим о зловещем сценарии, в котором разрушалось различие между различными религиями или христианскими конфессиями.

Если продвинемся немного вперед во времени, то придем к похожим выводам. В Венеции XVII и XVIII веков человеческую душу сравнивали с дымом кастрюли, духом животных, петлей для пуговицы и другими предметами, в которых была «пустота» [74]. Как подобные свойства соотносились с существованием преисподней (и рая), объяснил нищенствующий из Месины Плачидо Гаэта по прозвищу Антонио. Около 1668 года он утверждал, что душа после смерти вселяется в другие создания («в собаку, кошку или другое животное»), вследствие чего мало поводов к существованию католического загробного мира:

[Говорят] что ада не существует, нет также и чистилища в том виде, о котором рассказывают, следовательно, нет огня, и что иногда Бог отправляет душу на улицу, в публичный дом и в брюхо животного, а это и есть чистилище. И не существует другого ада и чистилища, чем разделение Бога и души [75].

Помимо запутанности представленных верований прослеживается стремление к одухотворению ада: это состояние отделения от Бога можно сравнить с огнем (все еще слова Плачидо), который сжигает, когда не получает любви в ответ или держится вдали от особенно дорогого члена семьи.

Также были варианты, которые не затрагивали состояние души, но просто оставляли ад без обитателей (людей). В то же время, когда Венецианская инквизиция вела процесс над Плачидо, Марко Визонио утверждал, что все люди будет спасены и что «никто не подвергнется проклятию, поскольку Бог создал его, чтобы заполнить пустоты от демонов в раю; поэтому если кто-то окажется в аду, то выйдет, что Бог солгал и не сдержал своего обещания» [76]. Согласно гипотезе Визонио, ад предназначен для дьяволов и столько же мест располагается в раю для людей, в соответствии с клятвой, которую он никогда не нарушит.

Сложно установить, что направляло подобные высказывания: культурное брожение в Лагуне точно включало в себя обсуждения наследия Пифагора и Бруно, но проявлялись также и признаки народного материализма (как у Меноккьо).

Каждый из упомянутых вариантов таит в себе наслоение различных путей, которые здесь будет трудно восстановить в полной мере. Однако достаточно некоторых знаков, чтобы показать неустранимое свойство ада в архитектуре христианской религии, в особенности в католичестве. Уберите царство тьмы, измените основные его признаки, от карательной функции до вечной длительности и самого его существования, и развалится вся конструкция и практика Римской церкви, что, впрочем, и обнаружилось во время яростной полемики официальных богословов. Верить в ад было не только правильно, но, если выражаться в стиле Паскаля, и подобающе, заверял проповедник Игнацио Венини (1711–1778).

«Кто знает, существует ли ад? Кто знает, нет ли его?» – спрашивал «ломбардский Сеньери» (это его прозвище) в проповеди на Великий пост. Когда мы сомневаемся, достаточно прибегнуть к разуму. Какой вред нам будет от ведения добродетельной жизни? Даже если ада не существует, мы всего лишь потеряем некоторые земные удовольствия. Гораздо хуже, если мы будем спорить о том, что ада нет, а он окажется реальным: «И вы вместо вечного блаженства окажетесь в вечном огне». Итак, какой выбор принесет больше пользы? Риторический вопрос сопровождался сетованиями проповедника на тех, кто отрицал место проклятия:

О гордые души, витающие в своих мыслях! Вы потеряли не только веру, но и также разум и рассудительность. Думайте, повторяйте, возражайте, путайтесь, сколько хотите, но вы никогда не сможете уйти от этой темы, и, если вы не безумны, ваше неверие разочарует и убедит вас! [77].

Ад существовал, и разум склонял нас верить в него.

Однако смеяться над преисподней (не насмехаясь над ней) не всегда неправильно: напротив, комический тон мог оказаться отличным инструментом, чтобы установить в культурном ландшафте отношения между миром и загробной средой, с которой религиозные власти работали своими (разнообразными) методами. Достаточно посмотреть на одну из масок комедии дель арте – Дзанни-Арлекин. Даже этот представитель простонародья, спустившийся на равнину из долин Бергамо, сумел попасть в царство мертвых, подтвердив, что земные беззакония вызывают Божественные наказания [78]. На известной гравюре, возможно, изготовленной в Болонье в 1585 году, бедный Дзанни задремал и в результате одной хитрой уловки оказался в загробном мире. К нему приблизилась темная фигура, приказывая ему следовать за ней и называя его грешником («поднимайся, бездельник, | несчастный лодырь, жадный обжора»). Дзанни предстает перед судом «князя преисподней по имени Плутон», который отплатит ему за все совершенное при жизни. Его обвиняют за обжорство во времена голода, на что Дзанни отвечает, что этот грех с ним разделяют многие! [79]. Безутешный, он наконец смиряется и отправляется с жестоким демоном, «упивающимся болью и страхом». Божья справедливость хочет очистить мир от алчного Дзанни («таким путем Божественный промысел | уведет из мира этого обжору»), – говорит черт перевозчику душ Харону [80]. Панорама освещается пламенем; посреди стоит гора, полная огня, куда должны войти грешники через вход в форме змеи. Дзанни признается, что от ужаса «наделал в штаны». Затем он появляется перед Плутоном, который, учитывая его грех, назначает ему слишком очевидное возмездие: «дерьмо станет твоей едой летом и зимой» [81]. Навоз, который обозначает страх проклятой души, превращается в вечную трапезу, при этом используется механизм, увеличивающий пафос (и смех) через тривиальный язык. Затем изображается зловещее адское меню: Люцифер готовит салат с глазами шпионов, языками сводников и пальцами весовщиков; отбивные из «задниц падших женщин» и соус из подливы из сердец завистников. Дзанни замечает измученных содомитов в «озере из дерьма и мочи»; ростовщиков с набитым золотом брюхом; воров, которые бегают туда-сюда по горе с украденными вещами на спине: кто больше награбил, тот быстрее должен бежать. В толпе появлялись многочисленные нечестные мельники и пекари, нагруженные мукой; видны были также грузчики и портные. С еврейских карманников сдирали кожу; а большая ватага погонщиков мулов, кабатчиков, привратников и паромщиков была связана и вынуждена вращать колесо мельницы, которая молола сборщиков податей [82]. Пока мы смеялись над горькой участью Дзанни, этот ад на языке Бергамо показывал нам, что мирские беззакония превращаются в наказания и что Божья справедливость равным образом покрывает как бедных, так и богатых.

5. Еврейский ад (почти христианский)

Структурные отношения между миром и преисподней привели также к иным последствиям, чем те, которые мы рассматривали до сих пор. Так случилось, что рядовые доктринальные различия можно смягчить во имя обычных требований, на которых постоянно настаивали, морализацию нравов. Страх перед вечным проклятием был направлен на то, чтобы отучать от одного поведения и поощрять другое (как в споре, предложенном Венини): лучше вести себя хорошо, рискуя тем, что царства тьмы не существует, чем погрузиться в мирские удовольствия и затем вечно страдать.

Неверие в сохранении души было проблемой, которая затрагивала не только христианство, но и в изменчивой панораме Нового времени обозначилось также для иудаизма в той же динамике, не слишком далекой от обрисованной в предыдущем параграфе. Один случай поможет нам особенно убедиться в вышесказанном: «Подготовленный ад» (Toftèh ‘arukh), описанный одним из самых известных еврейских сочинителей Моисеем Закуто. Недавние исследования точно очертили исторические и культурные рамки, в которых была создана поэма [83]. Однако еще до знакомства с его стихами нас может чрезвычайно заинтересовать биография раввина XVI века. Автора отличает некоторая строгость (в противоположность тенденции своего времени он не создавал любовной лирики), и долгое время он считался отцом еврейского театра [84]. Нет точных сведений о дате его рождения в Амстердаме – исследования помещают ее между вторым десятилетием XVI века и 1625 годом. Выходец из семьи бывших conversos с Иберийского полуострова, он был учеником раввина Саул Леви Мортейра, который, как скоро увидим, значительно повлиял на образ преисподней у Закуто. Затем Моисей переехал в Гамбург, окончил талмудическую академию в Познани. К 1645 году перебрался в Венецию, где и оставался почти 30 лет в разгар «бури», вызванной предполагаемым мессией, раввином и проповедником Шабтаем Цви [85], а кроме этого, работал корректором в еврейских типографиях города. В 1673-м он переехал в Мантую, где и оставался до самой смерти 1 октября 1697 года [86]. В еврейской среде он был первым, кто создал драматическую поэму «Создание мира» (Yesòd ‘olàm), где были театрализованы различные эпизоды из жизни Авраама, вдохновленные Библией. По словам некоторых, сочинение стало реакцией на доктринальные споры, которые потрясали еврейскую общину того времени [87]. Действительно, «в течение XVII века вера в сохранение или, наоборот, в смерть души стала для евреев, как и для христиан, разделительной чертой между верой и ересями»: около 1621 года еврейскую поэтессу Сару Копию Суллам заподозрили в отрицании этой истины, а затем через какое-то время настал черед Уриэля Дакосты (1585–1640), отлученного и получившего порицание от раввинов Венеции и Амстердама [88]. Закуто ответил на это напряжение с помощью «Создания мира», намереваясь упрочить традиционную доктрину, что ему удалось более чем успешно.

Похожая позиция появляется с еще бо́льшей энергией в «Подготовленном аду» (относительно даты написания нет единого мнения). Здесь Закуто примкнул к тому, что произошло в тридцатые годы XVI века в Амстердаме, когда жестко столкнулись два раввина: Исаак Абоаб-да-Фонсека и Саул Леви Мортейра, который был учителем Закуто. Камнем преткновения стало вечное проклятие: по мнению Фонсеки, даже самые серьезные грехи, такие как вероотступничество, не помешают душе еврея прийти в мир после цикла переселений; Мортейра, наоборот, настаивал на более консервативных утверждениях, отрицая, что настолько тяжелые грехи останутся без загробного наказания. Закуто следовал по пути своего учителя, и «Подготовленный ад» во многих аспектах представлял собой результат этого. В месте, которое он описывал, нечестивцы страдают бесконечно вне зависимости от их расположения в областях бо́льшей или меньшей тяжести (толкование еще жестче, чем само раввинское учение) [89].

Поэму открывает escamotage умершего, который не знает, что он умер: разгневавшись на мучительные лекарства врачей, он не осознал, что уже вкусил три горькие капли, которые отправляют людей на тот свет. Напрасно разыскивая друзей и родственников, которые, очевидно, ему не отвечают, он чувствует, что падает в пропасть. Он окружен ужасными и пугающими звуками, извещающими его появление в Геенне, как уточняет ремарка в тексте: «погружается в гробницу, доходя до ада, чтобы получить в наказание загробную порку розгами, как говорят учителя блаженной памяти» [90]. Свойства царства зла не слишком-то отличаются от христианского ада:

Вижу долины глубокие, как пропасти,

Вижу ущелья бездонные, как ад,

Вижу гроты, расщелины, ямы,

Вижу пустоты с пылающим огнем,

Вижу ожоги от искр.

Затем следует обычный перечень: «сера и соль, смешанные со смолой, грязью, известью и навозом»; «топки и печи»; «смола и масло, смешанные с терновником и хворостом»; «морские бездны»; «лед, град и потоки» [91]. Вперед выступают пугающие существа: высокие, как судовая мачта, вместо когтей бритвы, с рогами на лбу и телом, усеянным глазами, с огненными лицами и чешуйчатыми панцирями. Вокруг огненные озера и реки, населенные змеями и драконами [92]. Дьяволы, появившиеся перед проклятым (который еще не знает о своей судьбе), это демоны, предназначенные, как уже говорилось, для «загробной порки розгами» – hibbut ha-qèver; в соответствии с подобными верованиями над душами проводится суд, чтобы они могли получить согласно своим действиям рай или ад.

Итак, мертвый начинает разговаривать с демоном, который приближается к нему с «громоподобным» голосом [93]. После долгого диалога он наконец понимает свое состояние, потрясенный словами ужасающего судьи: «Возможно, ты не знаешь, | что передали тебя в руки смерти? | Твое сердце, полное гордыни, будет мучиться в аду» [94]. Грешник будет вечно наказываться по принципу «игры контрастов» («от виссона до пропасти, от пышности до ямы») [95]. Переворот в земном состоянии вызывает длинный отрывок нравоучения от демона, в череде ярко выраженных противопоставлений (довольство/злополучие; удовольствие/боль; богатство/бедность; красота/непристойность; развлечения/побои; радость/грусть; высокомерие/унижение и так далее) [96]:

Вчера ты был дерзок, как лев молодой,

Собирал деньги со всех лавок и купцов.

А сегодня умножаются твои печали,

Приют свой нашел среди животных копытных,

И страх поражает твои глаза.

Старый лев посажен на поводок темными силами, наказанный за свою жадность и жажду денег. В этот момент открывается вид на преисподнюю, разделенный в соответствии с раввинскими источниками на семь уровней (medoròt, ямы), которые образуют подземную пропасть (об этом говорилось во второй главе) [97]. Первая область называется Bor (отверстие), и там наказываются грехи, связанные с искажением слова (лицемерие, пошлость, пустословие и т. д.), она полна змей и демонов-мучителей. Вторая Sàhat (яма, разрушение), взыскивает за ложь и грехи, связанные с сексуальностью, ветром, который бичует души, пытает их огнем, испускающим злобу. Третья под названием Dumàh (тишина): здесь ростовщики, сплетники и те, кто ошибочно толковал Закон, горят в огне. Для тех, кто запятнал себя ложными клятвами или не соблюдали субботнюю трапезу, предназначен Tit yawèn (грязевое месиво), их погружают в перегной, который и дал имя этому мрачному кругу. На пятом уровне размещен Se’òl (ад), предназначенный для убийц, воров и сеятелей раздора, на которых набрасываются хищные и голодные демоны. Затем идет Salmàwet (тень смерти), где развратники, высокомерные и тщеславные предаются тьме, и Tahtit ha-’àres (дно земли), гигантский котел, в который скидываются все нечистоты из вышележащих ям: там заключены те, кто соединился с нечистой женщиной, прелюбодеи и еретики. Те, кто находится там, уже никогда оттуда не выйдут; тем не менее здесь, как и во всей преисподней, приостанавливаются мучения по субботам и праздникам.

Путешествие заканчивается видением рая, который, согласно некоторым толкованиям [98], намекает на надежду искупления, которой не лишены даже беззаконники (или, по крайней мере, некоторые из них):

Напротив нечестивцев и предателей

Располагались дворцы совсем другой природы,

Они так назывались, потому что в отличие от первых

Были созданы на небе: семь святилищ,

Где вдали от них обитают блаженные <…>

Внизу проклятые души,

Сквозь щели в своих темных норах

смотрят на мир праведников наверху,

и плачут горькими слезами,

что из-за грехов своих так низко пали [99].

Будучи частью традиции, которая и для иудаизма породила множество рассказов о путешествиях в загробный мир, произведение Закуто не подразумевает неземной путь в аллегорическом смысле: он демонстрирует видения, которые, используя литературные средства и свои убеждения, дают правдивое изображение загробной участи [100]. Если с доктринальной точки зрения иудейский ад Закуто и христианский, несомненно, различаются, начиная с возможности для грешников Toftèh ‘arukh избежать мук проклятия, в то же время очевидна близость между двумя моделями: демоны (с типичными христианскими чертами), боль, животные, огонь и другие элементы темного пейзажа и описания из католических трактатов вполне взаимозаменяемы.

Равным образом не так уж сильно различаются цели: у «Подготовленного ада» она, прежде всего, моральная, он хочет побудить читателя к добродетельной жизни [101]. Отношения с миром создают образы ада, и в свете этих требований границы между религиями кажутся более неустойчивыми.

VIII. Что осталось от ада

1. Агония, смерть и извлечение из небытия

В XVIII века Европа содрогнулась: необходимо было любой ценой спасти ад. Святотатство реформаторов и неверующих, казалось, плотным кольцом окружило границы царства тьмы, угрожая разрушить его основы под ударами логики и обновленного религиозного видения. Как мы видели, уже в предыдущем веке предпринимались нападки на тот край, где бесконечно наказывалось зло, однако нет сомнений, что именно в век Просвещения это явление достигло наивысшей точки. Многие мыслители направляли свою энергию на то, чтобы пересмотреть или вычеркнуть преисподнюю из культурной географии континента. Историк Жорж Минуа (1946) и богослов Герберт Форгримлер (1929–2014), возможно, самые известные ученые, высказывавшиеся по теме «ада», которые с разных точек зрения и во многих текстах вступали в полемику друг с другом и проследили изменения, характерные для подобных дискуссий с конца Нового времени. Ниже мы рассмотрим основные черты их анализа, обогатив некоторыми примерами [1].

Преисподняя, как пациент, к постели которого поспешила Церковь, познала нетипичный жизненный цикл с течением болезни менее линейным, чем можно было представить. Вместо медленной агонии или насильственной смерти из-за вспышек бунтов и потрясений край проклятия переживал постоянную болезненную мутацию, в которой можно выделить четыре поворотных момента. Первый происходил в течение XVIII века, когда господство Сатаны оспаривалось как в отношении лика Господа, чей мстительный характер был несовместим с христианским посланием, так и в качестве инструмента социального угнетения со стороны религиозной иерархии. Далее ад вновь обрел силу с началом XIX века (вторая трансформация) под влиянием романтической чувствительности и религиозной непримиримости. В конце XIX – начале XX века произошло «одухотворение» locus inferni, понимаемое как проекция состояния духа и психики (не в последнюю очередь благодаря фрейдистскому психоанализу), это было третье изменение. И наконец, параллельно (и по частичной аналогии) с только что упомянутой дематериализацией вечная темница была освобождена от физического измерения даже в официальной доктрине: во второй половине XX века было по-новому прочитано и изложено толкование ада в качестве состояния отделения от Бога, в большинстве своем добровольное, а наказание потерей торжествовало над наказанием чувств (которое почти «поглотилось» и дополнило первое).

Нужно уточнить, что упомянутая картина складывается из моментов, которые пересекаются, иногда накладываются друг на друга, нередко идут на подъем и на спад и повторяются циклично.

Если пойдем по порядку, то истощенное и агонизирующее состояние здоровья царства зла проявилось наиболее ярко, когда над ним было занесено столь язвительное перо, как у Пьера Бейля (1647–1706). В своем «Словаре» французский мыслитель коснулся этой темы в разных пунктах, подчеркивая несовместимость вечного проклятия с природой Бога.

Подобное произошло с античным поэтом Симонидом. В анекдоте, приведенном Цицероном, тиран Гиерон спросил Симонида, что такое Бог. Симонид попросил у него дополнительное время, чтобы сформулировать свое заключение, и наконец признал, что это предмет темный и ситуация ухудшается по мере того, как он погружается в этот вопрос. В итоге ему пришлось отступиться. Тертуллиан, продолжал Бейль, привел этот эпизод в осуждение подобной позиции, исходя из того, что любой христианский мастеровой смог бы дать точный и убедительный ответ: Бог «нематериален, бесконечен, всемогущ, всеблаг». Однако Симонид бы на это ответил:

Мне тоже пришли в голову все те свойства, о которых вы сказали, но я не осмелился выдвинуть их, потому что мне кажется, что существо бесконечно могущественное, бесконечно благое, бесконечно святое и создатель всех вещей <…> не оставил бы людей в таком греховном и жалком состоянии, в котором они живут.

Если бы затем бедному христианину на помощь пришел богослов, полный решимости растолковать понятия своей доктрины о предопределении, Симонид смог бы только укрепиться во мнении и воскликнуть:

Не могу понять, как Богу, обладающему указанными вами свойствами, нужно кого-то наказывать: действительно, высшая сила подобного Бога в союзе с бесконечными добротой и святостью никогда не потерпела бы, чтобы в ее владениях совершались бы действия, достойные наказания. Мне кажется невозможным, чтобы подобная природа могла составить собственную славу на несчастии других и поставить ее в зависимость от вечности преисподней [2].

Бейль хотел нанести удар по религиозным убеждениям, но было ясно, и к этому аспекту мы еще вернемся, что удар по преисподней был ударом по Богу. Иными словами, совершенное и благое в высшей степени Божество не позволило бы грех и зло; сама природа Бога и его владычества, чьим свойством была справедливость, не могла бы основываться на месте вечного проклятия [3].

Наряду с этими причинами деятели Просвещения подчеркивали еще более обезоруживающий довод, что ад создает проблемы для Божественной сущности, in primis в том, что касается доброты Высшего существа. По мнению Вольтера, которому вторил барон Поль-Анри Тири Гольбах, существование места проклятия сделало бы из Бога жестокого и садистического тирана, и, как говорил презрительно Дидро, богословы еще не нашли способа примирить бесконечное милосердие и догму о вечном наказании (Il y a longtemps qu’on a demandé aux théologiens d’accorder le dogme des peines éternelles avec la miséricorde infinie de Dieu, et ils sont encore là[5]) [4].

По мнению Минуа и других историков, таких как Филипп Арьес [5], подобные движения привели к смерти «интеллектуального ада», а именно ада, созданного образованным сословием: произошло смягчение и гуманизация царства зла, которое приобрело скорее черты чистилища, чем места вечного наказания [6].

В то время, когда все это происходило, наметилась и противоположная тенденция. Заслуживает внимания случай Эммануила Сведенборга (1688–1772), сына шведского вдовца, из откровений которого родилась новая Церковь [7]. Убежденный в том, что может посещать загробный мир (его видения внесены в восемь томов «Небесные тайны» (Arcana coelestia); 1749–1756), много внимания он уделил описанию преисподней. По его словам, пещера грешников не слишком отличалась от традиционной: она нарушала равновесие в мире и была похожа на раскаленную равнину с невыразимыми ужасами. Однако к этому добавлялась и совершенно оригинальная деталь. Как блаженные живо наслаждаются добром, так грешники находят полное удовольствие во грехе, и отвратительным это кажется только на сторонний взгляд (а не для восприятия нечестивцев). В центре находилась свобода выбора человеческого существа, которая после Страшного суда окончательно определяла позицию (наслаждение добром или наслаждение злом) без страданий [8].

Будь то особенные отклонения Сведенборга (тем не менее переведенные на различные языки) или острые удары англо-французского рационализма, в конце XVIII века понятие ада оказалось подорванным и уничтоженным.

Народные представления об аде, напротив, сильно отличались. Он не потерял силы, и религиозные иерархи сомкнули ряды, чтобы защитить доктрину предыдущих веков. Таким образом произошло «окаменение» представлений о преисподней, которые понятным образом подчеркивали пугающие очертания. Признаки подобной консервативной волны были выявлены в различных областях: то в модели святости, как у кюре из Арса, Жана-Мари Вианнея (1786–1859), с его навязчивыми идеями о демонах, то в распространении трактатов о царстве тьмы [9]. Богословие, укрывавшееся за неосхоластической конструкцией, не отставало и повторяло все то, что выработало Средневековье и Контрреформация, хотя и сдержанным языком. Доказательство предоставляет произведение богослова Йозефа Баутца (1843–1917), который посвятил месту вечного проклятия целый трактат «Преисподняя» (Die Hölle), впервые опубликованный в 1882-м [10].

В тени Римского престола наблюдалась аналогичная тенденция. Чтобы показать пример объединения пастырских требований и богословских разработок, можно привести перевод на итальянский язык научных работ Карло Пассалья (1812–1887), иезуита и преподавателя Римского колледжа. В 1855 года под редакцией священника Франческо Регонати появилась книга «О вечности наказания и об адском огне (перевод De aeternitate poenarum deque igne inferno, изданный в Регенсбурге в прошлом году) [11]. Биография Пассальи во многих отношениях отражала его трудное и мучительное время: очень молодым он вступил в Общество Иисуса, где преподавал догматическое богословие, отличался приверженностью филологическому методу, применяемому со значительной восприимчивостью [12]. «О вечности» – одно из его дебютных произведений, оно соответствовало атмосфере реставрации, продвигаемой Пием IX, с которым он будет сотрудничать при сборе свидетельств о Непорочном зачатии (провозглашенном догмой в 1854 году). Осторожно поддержав объединение Италии, он решил склониться в пользу национального дела и встал на сторону правительства Савойи. Пассалья примирился с Церковью незадолго до смерти.

Текст Пассальи до внезапной смены курса скрупулезно отражает идеологию Церкви XIX века, травмированной революциями и претензиями европейских правительств на юрисдикцию. Автор объясняет это в предисловии: произведение было написано по «некоторым причинам <…> значимым и заслуживающим внимания», поскольку «я узнал из надежных источников, что в разных краях обострился вопрос вечности наказания и адского огня и подобные споры разгорелись в особенности в Англии, Франции, равно как и в Германии» [13].

Чтобы защитить католическую доктрину от модернизаторских поветрий, он утверждал, что ад существует, он вечен и полон огня. Рассуждения развиваются путем кратких опровержений, взятых из Писания, отцов и собственного разума. Все подтверждало карающий и суровый лик Господа, поскольку «законодателям больше надлежит наказывать виновных <…> чем раздавать награды» [14]. Нужно положить конец слишком свободному прочтению священных книг, например тех, которые оспаривали материальность адского пламени: «Если не установить предел метафорическим толкованиям, в Библии не останется ничего точного, ничего утвержденного и неизменного» [15].

Как бы мы ни старались твердо придерживаться хронологического порядка, даже самые строгие предположения о физической природе ада и его местонахождении оставались скользкой темой, которую часто предпочитали замалчивать или обходиться краткими намеками.

Об этом свидетельствует Гаэтано Морони (1802–1883), мажордом Григория XVI, который включил в свой «Словарь историко-церковных учений» (Dizionario di erudizione storico-ecclesiastica) статью о преисподней: проследив этимологию ада («низкое и глубокое место», которое «в целом принимается за все подземные локации»), Морони утверждал, что «в итоге его расположили в центре Земли», и упомянул, что многие это оспаривали, но в конечном итоге не занял никакой позиции. Лучше сконцентрироваться на другом: на истине, что наказания будут вечными и соразмерными прегрешениям. Несмотря на то что Писание говорит о вечном огне, «нет уверенности, что этот огонь реальный и настоящий» [16].

Широко распространенные в обществе научные знания и необходимость обезопасить основы преисподней (ее существование, карающий характер и вечность) требовали от самых ортодоксальных защитников загробного мира не тратить энергию на второстепенные детали, которые фактически представляли собой арьергардные битвы и начали частично отделяться от облика бесконечной темницы.

Действительно, светская и антиклерикальная критика на протяжении всего XIX века концентрировалась не только на структурных аспектах. В декабре 1868 года Il Libero Pensiero. Giornale dei Razionalisti[6] посвятил статью в двух частях бесчисленным противоречиям католического загробного мира [17]. Автор начинал: «Среди христианских догматов самый противный разуму и чувству справедливости – это вечность наказания в аду». Как можно без ужаса смотреть на мстительного и безжалостного Бога, который вечно карает за проступки одного мгновения? Многие верующие теперь следуют своему сердцу и в глубине души не верят в ад, хотя и провозглашают себя верными сыновьями Церкви. Однако от этой истины зависит вся конструкция религии Иисуса: «Апологеты слишком хорошо знают, что именно из этого возникает дух сомнения, и как только будет совершен первый шаг, то тогда все остальные догматы веры будут поставлены под вопрос, а это подвергнет опасности единство Церкви» [18]. Анализ не мог быть точнее.

Полемика была направлена, в частности, против «Искусства верить» (Arte di credere) француза Жан-Жак-Огюста Николя (1807–1888), одного из главных католических писателей того времени, чьи тезисы об аде были последовательно разбиты в пух и прах [19]. Так дошло до финальной атаки, где обвиняемым стал сам Бог. Не мог бы Он обратить всех людей своею милостью до того, как они согрешили? Не мог бы Он простить грехи, превратив нечестивцев в избранных и дьяволов в ангелов? Если он этого не сделал, «значит, он желает зла и страданий» [20]. Он мог бы хотя бы уничтожить всех грешников и отправить в небытие, откуда извлек их в момент создания, предоставив тем самым «очевидную услугу, ибо лучше вообще не существовать, чем страдать от ужасающих пыток». Ничего не поделаешь: Божество требовало свою кровавую дань и «не хотело отпустить свою жертву, хотело почувствовать вкус мести, наслаждаясь страданиями и не отказываясь от этого отвратительного наслаждения» [21]. Даже богословы, которые пытались защищать властителя преисподней, соглашаются, что они были бы лучше их Господа, если бы облеклись в Его одежду:

Предположим, – сказали бы мы, – что Бог вам поручает свою власть над проклятыми, что делает вас вершителями их судеб. Что бы вы сделали? В вашей власти смягчить их страдания и положить им конец, предоставить полную амнистию, увеличить количество нечестивцев и, наконец, оставить их страдать навечно без передышки, без отдыха, без малейшего облегчения. Я уверен, что никто из вас не остановится на последнем варианте, никто из вас не захочет сохранить ад. Итак, вы лучше того Бога, которому поклоняетесь [22].

Бог и место проклятия были тесно связаны друг с другом, и не было бы дерзостью утверждать, с какой бы то ни было целью, что ад многое говорил бы и о Небе.

Чтобы поддерживать загробный мир грешников, прибегали (и не только церковные власти) к еще одному аргументу – общественная польза вечного наказания. Католический журнал La scienza e la fede[7] опубликовал в 1880 году статью авторства Стефано Апичелла под названием «Два фактора цивилизации. Догматы преисподней и чистилища» (Due fattori di civiltà. I dogmi dell’inferno e del purgatorio) [23]. Автор вел свои рассуждения в классическом апологетическом стиле. Протестанты и всякого рода сектанты отрицали ад, поскольку этот догмат был слишком неприятным для тех, кто хотел предаться распутству: «Эти господа уступили бы всему, если бы им позволили наслаждаться раем Магомета на этой земле, что же до жизни иной, они не стали бы говорить ни о чем другом, как о радостях» [24]. Со времен Лукреция и Эпикура те, кто пытается отрицать загробное наказание, делают это, чтобы «сбить с пути какого-нибудь развращенного и чувственного юнца, который затем, в конце жизни отказавшись от кипения грубых страстей, возвращается к прежней своей вере» [25]. Руссо, Дидро и Вольтер («патриархи современных безбожников») не нашли решение, поскольку «невозможно вырвать с корнем из сердца человека веру в будущую вечную кару» [26]. Завершив длинную серию сетований на современников и распутников, Апичелла, следовательно, утверждает, что «ад – это важнейший фактор вселенского порядка, и тем важнее, чем ужаснее он в католической доктрине». Функция места наказания очевидна: оно было инструментом, с помощью которого Бог ограничивал неумеренность человека. «Но, если вовсе отнять веру в ад, какая сила могла бы сдержать плотину всех страстей?» [27]. Наконец, «преисподняя представляет собой эффективную меру ответственности морального закона, которому человек должен подчиниться, чтобы достичь нравственного совершенства, в котором и заключается корень настоящего прогресса» [28]. Отсюда вытекало почти сюрреалистическое laudatio inferni: вечная темница была «великим фактором цивилизации»; посредством царства зла Бог совершал «дело мудрости и милосердия, дело настоящего прогресса» [29]. Враги преисподней не были людьми веры – какой бы то ни было веры, – которые верят в ад настолько, насколько «это нужно для блага человека, общества и человечества в целом»: они были скорее «сектантами», для которых прогресс был религиозным идеалом, и ради него они бы пожертвовали всем, включая христианские догматы [30].

Применительно к вечной темнице снова всплыла тема об общественной пользе религии против любого светского отклонения. Как ни парадоксально, но Церковь защищала ад от тех, кто предрекал его смерть, включая многих своих верующих [31], прекрасно зная, что он держится на многовековой конструкции.

2. «Ад – это я»: одухотворение и демонизация царства тьмы

Как бы ни хотелось оценить непрерывную словесную перепалку, которая начиная с эпохи Просвещения оживляла противостояние между религиозными иерархиями и рационалистскими течениями, нет сомнений, что в XIX веке феномен адской пропасти переживал небывалый обвал. Было замечено, что во многих случаях это приводило к созданию «светских» или «земных» адов (художников, литераторов, философов, политиков, ученых, военных и т. д.), которые перемещали муки проклятия внутрь человека или в его психологическое и экзистенциальное состояние [32]. Не будем напрасно приводить цитаты о царстве зла из искусства или литературы вплоть до великолепных разработок психоанализа. Некоторые ученые, такие как Форгримлер, однако, критиковали включение подобных эпизодов в качестве настоящих «заменителей» христианского ада, предлагая строже придерживаться требований веры отдельных людей. Если использовать слова немецкого богослова, мы должны спросить себя: «продолжают ли люди “еще” верить в ад и загробный мир, который представляет собой нечто, абсолютно отличающееся от внутреннего и внешнего ада этой жизни» [33]. В общем, XX век, несомненно, это век «адов», которые во многих отношениях идут «стенка на стенку» с XVII–XIX веками: светские рационалисты против ортодоксальных защитников, однако они относятся к разным типам и с отличающихся точек зрения попадают в различные лагеря.

Приблизительно можно выделить три дискурса, которые с обычной вязкостью культурных структур имеют значение для царства зла в XX веке: его метафоризация (глубокая и секуляризированная); процесс пересмотра в духовном ключе богословских концепций (часто сопровождаемых демонизацией дискурса); наконец, жесткое и порой фетишистское возрождение концепции ада-реликвии, то есть идеи, кристаллизованной во времени и непроницаемой для изменений.

Как уже указывалось, здесь можно согласиться с Форгримлером. Первый тип лишен собственно религиозного значения (или собственно христианского): такие изображения, как «Врата ада» (Porta degli inferi) Огюста Родена, завершенные в разгар Первой мировой, или ад, «обнаруженный» Дино Буццати в Миланском метрополитене («Путешествие в ад нашего века» (Viaggio agli inferi del secolo), 1966) во время военного восстановления, не опираются на действующую и существующую веру в ад (еще меньше они хотят ее подпитывать), но обращаются к нему как к topos, древнейшему и вечно говорящему архетипу [34]. В этом смысле это метафоры преисподней или ее использование в качестве декораций, литературной локации, символа и т. д. Это пластичная среда, подходящая для многих аспектов индивидуальной и коллективной жизни (от ядерной катастрофы до повседневного дорожного движения и городских неврозов) без религиозного подтекста. Итак, это свидетельствует не о реалиях выживания или трансформации царства тьмы, а о его смерти, полном растворении в секуляризованном обществе.

Чтобы определить, что же случилось со средневековым и контрреформационным адом, «настоящим», в который верили и которого боялись, полезно взглянуть на два других результата, более тесно связанных с религиозным дискурсом. Прежде всего, как уже говорилось, произошло переосмысление status преисподней: проклятие понималось как состояние вечного и самоопределяемого отделения, когда человек через свою свободу выбора отдаляется от Бога. Хотя, как мы увидим из следующего абзаца, до и после Второго Ватиканского собора (1962–1965) хватало приступов ностальгии и возврата к прошлому, официальные заключения иерархии с осознанием неустойчивости предыдущей модели (подземный материальный ад) стали ориентироваться на духовное понимание вечной темницы.

Уже с 50-х годов XX века (при желании возможно найти и раньше) можно было уловить веские признаки нетерпимости к физической географии загробного мира. В эссе от 1951 года, посвященном чистилищу, доминиканец Ив Конгар, который вдохновил многие важнейшие изменения Второго Ватиканского собора, недвусмысленно утверждал, что необходимо отказаться от ужасов, описываемых во многовековых проповедях, оживляемых вздохами, пламенем, появлением духов и пытками, чтобы обратиться вовнутрь, что составляет настоящее послание Откровения [35].

Вскоре после этого Собор с большой осторожностью выскажется о преисподней [36] и, разрушив лейтмотив nulla salus extra ecclesiam, откроет путь спасения верующим других религий и людям с чистым сердцем [37]. Курс на дематериализацию ада продолжился также и в следующие десятилетия. 17 мая 1979 года Конгрегация доктрины веры опубликовала «Письмо о некоторых вопросах, касающихся эсхатологии» (Lettera su alcune questioni concernenti l’escatologia), в котором утвердила гибель подземного огненного ада Контрреформации, хотя и сделала это в осторожных деликатных тонах папской курии:

Церковь <…> верит, что вечное наказание ожидает грешника, который будет лишен видения Бога, как верит в то, что подобное наказание будет иметь последствия для всего его существа <…>. В том, что касается условий пребывания человека после смерти, следует особенно опасаться фантастических и необоснованных изображений, потому что их чрезмерность в значительной степени ставит в затруднения, с которыми часто сталкивается христианская вера. Однако следует уважать изображения, используемые в святом Писании. Необходимо уловить их глубокий смысл, избегая излишнего сглаживания, что часто равнозначно выхолащиванию содержания обозначаемых ими реалий. Ни Писание, ни богословие не предоставляют нам достаточно пояснений для представления загробного мира [38].

Не нужно было спешно отбрасывать библейские образы, но лучше бы поразмышлять об их духовном значении, однако создание из них основы для фантастической географии препятствовало вере современного человека. Ничто в Откровении или традиции не давало достаточных оснований, чтобы говорить о том, как устроено вечное обиталище в материальном или космологическом смысле, следовательно, лучше воздержаться от любых начинаний в этом направлении.

Катехизис Католической церкви, опубликованный в 1992 году Иоанном Павлом II наряду с апостольской конституцией «Хранить залог веры» (Fidei depositum), собрал свидетельства описанного пути [39]. Согласно официальной кодификации, слово «ад» означает последствия смерти в состоянии смертного греха, то есть вины, которая сильно подрывает состояние благодати. Подобная смерть без покаяния, «не принимая милосердной любви Божией», означает «навсегда остаться по своему свободному выбору в разлуке с Ним». Таким образом, ад – это «состояние окончательного самоисключения из общения с Богом» [40]. Катехизис продолжает: никто не предназначен к проклятию: «Для этого нужно по своей воле отвратиться от Бога, впадая в смертный грех, и упорствовать в нем до конца» [41].

Что не противоречит двум другим пунктам: ад существует и он вечен. Более смутным представляется то, что ожидает грешников: с одной стороны, текст говорит о «муках» во множественном числе, вызывая в памяти образ «огня вечного», отдавая в сноске дар уважения предыдущей традиции [42]; с другой – утверждает, что «главная адская мука состоит в вечной разлуке с Богом» [43]. Не поясняется, какие точно наказания налагаются, кроме лишения блаженного видения.

Наконец, постоянные упоминания ада в Писании представляют собой «призыв к ответственности» человека, увещевания ввиду ожидающего его суда [44].

Хотя мы пытаемся доступным и простым способом показать непрерывность наследия Церкви, на заре третьего тысячелетия царство зла подверглось соответствующим изменениям. Это предельный результат свободы воли, к которому призывами к личной ответственности Библия пытается привлечь внимание, это не карающий выбор Божьей справедливости, а самоисключение, осуществленное свободой человека (против любой гипотезы о предопределении). Отсюда следует загробный пейзаж, муки которого состоят прежде всего в отделении от Божественного лика с подчеркиванием реляционного (упущенного) измерения больше, чем карательные требования возмездия; в общем, библейские и евангельские угрозы относительно вечного проклятия выполняют педагогическую и спасительную функцию (Бог угрожает, чтобы предупредить и таким образом спасти свои создания). Следовательно, мы присутствуем при уменьшении значимости преисподней в качестве места наказания: царство тьмы – это скорее ужасная территория уважения, которую Бог оставил для свободы человека даже тогда, когда она отделяет его от своего Создателя.

Такую позицию принимали понтифики по разным поводам, как сделал сам Войтыла во время 2000-летнего юбилея. Искупление, заявил Иоанн Павел II, – это «предложение спасения, которое человек должен принять свободно». Изображения из Писания, которые говорят о царстве тьмы, означают «полнейшую безысходность и пустоту жизни без Бога», а не физическую топографию или материальное состояние. Папа заключает, что «ад означает не место, а состояние, где оказываются те, кто добровольно и окончательно отдалился от Бога» и что перед милосердной волей христианского Бога «мысль об аде, а тем более о неуместном использовании библейских образов не должна создавать психоз или беспокойство, но представляет собой необходимое и здоровое напоминание о свободе в рамках благой вести о том, что воскресший Иисус победил Сатану» [45].

Преисподняя Беллармина и проповедников, о которых так много говорилось в предыдущих главах, кажется, сдана в архив: соответствующая определенной исторической реальности, она больше не подходит как средство провозглашения Евангелия. Мы еще вернемся к тому влиянию, которое некоторые важные богословы оказали на этот «пересмотр»: здесь стоит отметить, что в основном дискурсе подземные пещеры со льдом, пламенем, серой и разного рода дымом были позабыты, хотя реальность некоторых изображений в качестве духовных предупреждений не отрицается. Этому «крушению» соответствует уменьшение обращений к реальности ада со стыдливым опущением этого термина из пастырского словаря (по мнению некоторых, это «заговор молчания») [46].

Подчеркивание индивидуальной свободы и, если можно так выразиться, межличностные отношения между Божеством и человеком, основа которых самоналагаемый ад, не являющийся физическим местом (с болью принимаемый и вменяемый Господом), уравновешивается демонизацией дискурса. Проще говоря, пока ад укореняется внутри мучающей совести, на сцену выходит дьявол, князь тьмы, чья сущность и персональная природа действующая и активная. Можно уклоняться при разговоре о вечной темнице, но нужно сделать акцент на Сатане. С этой точки зрения весьма красноречивы папские высказывания. Знаменитейший «дым Сатаны», который Павел VI упомянул в проповеди от 29 июня 1972 года в девятую годовщину своей интронизации: ожидалось, что Второй Ватиканский собор будет «солнечным днем» для Церкви, а в итоге случился «день туч, грозы, тьмы, поисков, неуверенности». Монтини говорил, что вина лежит на одной личности, о которой свидетельствует Писание, на дьяволе. «Мы верим, что нечто сверхъестественное пришло в мир, чтобы нарушить покой, чтобы уничтожить плоды Вселенского собора и помешать Церкви разразиться гимном радости» [47].

Провозглашение Павлом VI веры в подрывные действия темного и ужасного врага – отнюдь не единичный случай. Папа вернулся к этой теме 15 ноября следующего года во время аудиенции, полностью посвященной злу, которое «уже не просто недостаток, а сила, живое существо, духовное, развращенное само и развращающее других». У него есть имя – Сатана, однако по свидетельству Библии он представляет собой «пугающее множество». Мало что известно о «несчастнейшей драме», бездне погибели, в которую упал мятежный демон, и тему преисподней снова обходят молчанием. Относительно жизни человека, напротив, очень много уверенности: «Это враг номер один, искуситель в высшем смысле слова. Мы знаем, что это темное и пугающее существо на самом деле существует и все еще действует с вероломной хитростью; это скрытый враг, который сеет заблуждения и горести в человеческой истории». Павел VI решительно обрушивается на тех, кто сводит дьявола к чистой проекции психики, бессознательным страхам, тем самым позволяя ему торжествовать в беспорядочных моральных привычках, идеологиях и употреблении наркотиков [48].

Не слишком отличалась ситуация со следующими понтификатами. Если вернуться к Войтыле, Сатана вновь явственно вышел на сцену в двух катехизациях, принятых в августе 1986-го. В первой речи папа затронул тему падения мятежных ангелов и владычества Люцифера над миром: в некоторых случаях, наряду с высшими способностями, он осуществлял свою власть над телом людей («одержимость дьяволом») [49]. Власть дьявола возрастала тем больше, чем лучше ему удавалось заставить поверить других, что он не существует, и пройти незаметным [50]. Вторая катехизация, проведенная 20 августа, была отмечена окончательной победой: каким бы сильным ни был Сатана, он оставался созданием Божьим, и в качестве такового его победит и подчинит себе Христос, как было обещано [51].

Как уже говорилось, Иоанн Павел II параллельно способствовал дематериализации царства тьмы, что стало еще одним доказательством соответствия между сворачиванием адского дискурса и усилением демонического.

Намеком, отражающим этот феномен, стало ощутимо возросшее внимание к экзорцизму, достигшего беспрецедентного exploit во время понтификата Войтылы [52]. О возобновившемся интересе к сатанинским проявлениям свидетельствовали авторитетнейшие личности, которые оказали существенное влияние на общественное сознание. К этой категории принадлежит Габриэле Аморт (1925–2016), неутомимый экзорцист и absit iniuria verbis, «апостол демонов», подтвердивший через СМИ и собственные пастырские действия существование дьявола, множественного и мощнейшего, если вернуться к описанию Павла VI [53]. Признаком его влияния на мир воображения стало место, которое он занял на телевидении, в кино и газетах, из последнего – фильм с Расселом Кроу в главной роли («Экзорцист Папы» – название, которое отражает возобновление внимания к демонам, толкователем которого стало папство) [54].

В ином ключе, хотя и все равно показательно для этого «дьявольского» периода, звучит притча о епископе-экзорцисте Эммануэле Милинго (1930): вызванный Иоанном Павлом II в Рим в 1983 году, он завоевал популярность как медийная личность за свои исцеляющие мессы и проводимые им сеансы экзорцизма. В 2001 он стал последователем Церкви Объединения корейца Мун Сон Мёна и женился; после покаяния его вновь приняли в Католическую церковь, пока в 2006 году не отлучили от церкви latae sententiae за то, что он рукоположил четырех втайне подготовленных епископов без позволения Рима (в 2009 году его окончательно лишили сана священника) [55].

Если отставить в стороне разговоры о возобновлении экзорцизма, которые велись с 70–80-х годов и которым посвящено впечатляющее количество телепередач, книг и фильмов на широком экране (в первую очередь это «Экзорцист», 1973), нельзя сказать, чтобы атмосфера поменялась. Даже папа милосердия Хорхе Марио Бергольо (избранный в 2013 году) в своих речах отводит Сатане почетное место в рамках привычного бинома: ад – состояние отделения от Бога, избранное человеком, а дьявол – личная сила, ведущая ко злу. Папа Франциск, как и его предшественники, решительно подтвердил, что ад – это «не комната пыток» и что он состоит из существ, навсегда отдалившихся от «Бога, который дарует счастье» (так было сказано в 2016 году). Годом ранее при посещении римского прихода Санта-Мария-Мадре-дель-Реденторе он сказал: «В преисподнюю не отправляют, ты идешь туда, потому что выбираешь пребывание там <…> Дьявол в аду, потому что он этого хотел», и «он единственный, в чьем пребывании в аду мы уверены» [56].

Сатана стал одной из самых горячих тем для Бергольо – даже больше горячей, чем преисподняя. 20 июля 2015 года CNN задалась вопросом, почему дьявол стал для понтифика навязчивой идеей [57]. Богослов Томас Росика (попавший в опалу в 2022-м) отмечал, как в проповедях и твитах папы распространяются упоминания дьявола с различными лексическими вариантами. Для понтифика зло присутствовало по-настоящему и постоянно, и с ним христиане и Церковь должны были считаться.

То же самое утверждение можно найти в анализе других ватиканистов, которые не могли обойти этот факт молчанием: Сандро Магистер, который в 2013 году заметил, что Франциск «постоянно упоминает [дьявола]. Он борется с ним, не щадя своих сил. Для него это не миф, а реальная личность, самый коварный враг Церкви» [58], что очевидно и в недавних материалах («Демон – фигура, которая часто появляется в проповедях папы Бергольо», сообщил Il Messaggero[8] от 12 апреля 2023-го) [59]. Список можно легко продолжить усилением размышлений о власти Сатаны в самых резких отрывках внутренних столкновений в римской курии. Целые книги посвящены сборникам учений аргентинского понтифика о князе тьмы или возобновлению антидемонических призывов различными способами [60].

Неудивительно, что эти порывы были подхвачены религиозными средствами информации и «развлечения», связанными с церковными властями: например, телекомпания Tv2000, контролируемая Конференцией итальянских епископов, создала особую программу о мире оккультизма (прежде всего о сатанизме и других эзотерических практиках) под названием, которое говорит само за себя, Vade retro [61].

Кажется, ад «обрушился» (используем это выражение) на своего князя, и если его рубежи стали границами в отношениях между Богом и человеком, то личность, стремящаяся их разделить, это тот, на кого следует обратить пристальное внимание.

3. Мадонна преисподней

Было бы ошибочно полагать, что этот акцент на демоне вместо края, рожденного вследствие его мятежа, вычеркнул «традиционный» ад из широких кругов современного католицизма. Был и существует до сих пор культурный вариант, цель которого – подтвердить существование ада more antiquo, средневекового и тридентского. Несмотря на то что в подобные концепции частично проникло понимание, что описания загробного мира ссылаются на духовные реалии, ад-реликвия по-прежнему не утратил свою привлекательность. Наоборот, можно сказать, что он стал одним из флагов Церкви, упорно противостоящей мирским соблазнам.

В этой связи, чтобы найти прототип, рассмотренный в предыдущих главах, достаточно встать на путь явлений Девы Марии. Может показаться парадоксальным, но именно откровения Богородицы укрепили адскую архитектуру и придали ей новую силу в настоящее время. Хорошей моделью, опирающейся на традицию «сопротивления» современности [62], стали Фатимские явления в Португалии. Известно следующее: 13 мая 1917 года Мадонна явила себя трем маленьким пастушкам десяти, семи и девяти лет соответственно: Лусии, Жасинте и Франсишку. Дама, облаченная в белое, передала им различные послания и объявила, что если человечество не обратится, посвятив себя Непорочному сердцу Марии, то его постигнут тяжелые бедствия [63].

Среди истин, переданных трем маленьким провидцам, было изображение преисподней, которое Лусия впоследствии запомнит и запишет:

Мадонна показала нам океан огня, который, казалось, находился под землей. Погруженные в этот огонь бесы и души, подобно прозрачным, черным или бронзовым языкам пламени, с человеческими очертаниями, парили в этом жару поверх огня, исходившего из них самих с облаками дыма, находящегося со всех сторон, подобно искрам от больших пожаров, не утяжеляя и не уравновешивая, посреди криков и стонов боли и отчаяния, которые ужасали и заставляли дрожать от ужаса. Демоны отличались друг от друга кошмарными и отвратительными формами жутких и неведомых зверей, прозрачных и черных. Это видение длилось один момент. Спасибо нашей доброй Небесной Матери, которая заранее дала обещание отнести нас на Небо (во время первого явления), иначе, думаю, мы бы умерли от страха и ужаса [64].

Мгновенное и ужасное путешествие трех пастушков не предлагает ничего, отличного от того, что уже проанализировали, скрупулезно повторяя средневековую и тридентскую схему. Но ценность и отголоски этих явлений необходимо изучить глубже. Один из понтификов, наиболее чувствительных к посланию Фатимы, в частности призыву к обращению атеистической коммунистической России, был Пий XII. 23 марта 1949 года под жестким покровом железного занавеса он пригласил приходских священников и проповедников во время Великого поста напомнить людям о ценностях трансцендентности. Даже многие католики, жаловался он, живут, придавленные настоящим и земным измерением, как будто вечности не существует. Необходимо было вовлечься, чтобы «остановить всеми силами это соскальзывание в нерелигиозность в наших рядах» и не быть слишком слабыми, хотя желание попасть на Небо – лучшая мотивация для правильного поведения, но намного эффективнее «страх перед вечным наказанием». Вот поэтому нужно возобновить «проповедь о преисподней» и сделать это «с достоинством и мудростью», не отступая перед суровостью темы. Ад существовал так же, как и непрекращающиеся действия Сатаны – было важно проповедовать об этом, чтобы реагировать во времена упадка, который переживала Церковь [65]. Хотя он и не ссылался явно на Фатиму, но культурный – и апокалиптический – климат, о котором шла речь, был тем же самым.

Наоборот, прямой и явной была связь между географией ада и явлениями 1917 года в другом тексте – «Небо или ад» (Le ciel ou l’enfer), написанном в 1956 году французским каноником Жоржем Паннетоном (1892–1979), который затем был переведен на английский и немецкий. Священник посвятил два тома загробному миру: царству блаженства и locus damnationis. Второй, получивший осторожную рецензию La Civiltà Cattolica[9] [66], сосредоточился на преисподней, с простым и линейным подходом, не слишком отличающимся от многих катехизисов [67]. Повторяя призыв папы Пачелли не пренебрегать проповедью о царстве тьмы с его карами и пытками [68], Паннетон на четырех страницах писал о Фатимских пророчествах, видении ада, который Мадонна показала Люсии, Жасинте и Франсишку, и о правдивости сообщений Богородицы, доказательств которой было теперь предостаточно («Вторая мировая война опустошила мир, как было предсказано в Фатиме, и теперь мы видим, как буквально на наших глазах исполняются другие пророчества Девы Марии») [69].

Что поражает в повествовании каноника, подкрепленном сверхъестественными заверениями Богородицы, так это равнодушие к любому требованию обновления подхода к царству зла. Он повторял, что это определенное место и поскольку оно содержит материальный огонь, то должно где-то находиться. Отбросив гипотезу, что оно под землей – верования отцов, в конце концов, не догматы, – кто-то предположил, что оно «на крайней нижней границе звездной вселенной, где вращаются миллионы раскаленных звезд, наполняющих пространство», возможно, ад на одной из них. В любом случае богословие призывало нас не доверять слишком точным астрономическим указаниям, и, насколько утверждало Откровение, лучше местонахождению ада оставаться неопределенным [70]. Как уже говорилось, это был единственный пункт, в котором, возможно, даже самые консервативные течения уступали благоразумию (если не сомнению).

В другом тоне идет речь об обитателях загробного мира. В аду живет дьявол и неопределенное количество проклятых, как сказала Мадонна 19 августа 1917 года («Многие души идут в ад, потому что никто не жертвует и не молится за них») [71]. Именно поэтому Жасинта была исполнена рвения спасти грешников; нечто подобное всплыло и во время конфиденциальной беседы, проведенной в 1954-м между Лусией и иезуитом Риккардо Ломбарди (1908–1979), лидером движения «Для лучшего мира», поощряемого Пием XII в антикоммунистическом ключе [72]:

– Отец мой <…>, это великое обновление действительно необходимо. Если этого не произойдет, учитывая текущее развитие человечества, только малая часть рода людского будет спасена.

– Вы действительно думаете, что многие души пойдут в ад? Я надеюсь, что Бог спасет большинство из них <…>

– Отец мой, многие будут прокляты.

– Конечно, мир – это земля греха. Но всегда есть надежда на спасение.

– Нет, отец мой. Многие, многие погибли!

С помощью множества богословских мнений, мистических свидетельств и эпизодов прожитой жизни вновь утверждалось, что ад существует, он вечен и демоны и грешники там страдают от наказания потерей и наказания чувств [73]. Именно последнему аспекту была посвящена значительная часть книги, которая удивительно повторяла каталоги Беллармина и его последователей в Новое время: лишение Бога, личная кара и другие сопутствующие страдания (психологические пытки, огонь, общество демонов и проклятых и т. д.) [74].

Примечательно, что на пороге Второго Ватиканского собора традиция преисподней была еще живой, подкреплялась чудотворными явлениями и не намеревалась опускать руки. Собор, как уже говорилось, не искоренил подобные представления о царстве тьмы, скорее он создал расхождение позиций или подчеркнул два разных подхода к преисподней в рамках провозглашения христианского спасения.

Очевидное доказательство неспособности сдать ад-реликвию в архив пришло в виде другой серии (пост-соборных) явлений Марии в Меджугорье. В отличие от Фатимы это событие довольно противоречиво, римские власти относятся к нему с осторожностью, соглашаясь с жесткими суждениями папы о «Мадонне-почтальоне» (цитируя выражение Франциска) [75]. С 24 июня 1981-го на территории социалистической Югославии несколько подростков от 10 до 16 лет стали общаться с «Царицей мира» – именно так назвала себя Богородица. Мадонна передавала послания (они продолжаются и сегодня), которые не сильно отличаются от Фатимских откровений: человечество должно вернуться к Богу, чтобы избежать катастрофы.

С этого события началась активная пастырская кампания, которая побудила к обращению к Богу, чтобы избежать конкретного и недооцененного риска обречь самого себя на бесконечное наказание.

Но больше, чем, собственно, на эпизоде, целесообразно сосредоточиться на его последствиях. В качестве резонатора и усилителя явлений Богородицы и ее посланий выступили группы, которые на международном уровне выпускают предостережения Царицы мира о столкновении между силами добра и вратами ада. В первых рядах были СМИ: Radio Maria (ограничимся здесь итальянской радиостанцией) яркий тому пример. Кроме других радиопередач с этим связаны также интернет-сайты, телепередачи на локальных и национальных каналах и в целом значительная редакторская деятельность.

Один только пример: в 2013-м руководитель Radio Maria отец Ливио Фанзага вместе с Диего Манетти опубликовали книгу под названием «Исследование ада» (Inchiesta sull’inferno), в которой показывается идеальная связка между видениями Марии и предупреждениями об аде [76].

Доказательства в книге начинаются с послания, переданного провидцам Мадонной 25 июля 1982 года:

Сейчас многие идут в преисподнюю. Бог позволяет, чтобы его дети страдали в аду, потому что совершили тяжелейшие и непростительные грехи. У тех, кто идет в ад, больше не будет возможности узнать лучшую судьбу. Души проклятых не раскаиваются и продолжают отвергать Бога <…> Они становятся частью ада и не хотят, чтобы их освободили [77].

Комментируя слова Богородицы, авторы жалуются, что царство зла «в наши дни все больше остается без внимания, даже во внутренней проповеди в Церкви, как будто ад поражен своего рода заговором молчания». Однако необходимо говорить об этой догме. Для описания Манетти и Фанзага прибегают к доктрине Церкви, от отцов до Тридентского собора, к видениям мистиков и святых, проводят многочисленные отсылки к текстам традиции Контрреформации [78].

Кульминацией этого курса, однако, стали настойчивые сообщения, которые Богоматерь передавала через своих детей на протяжении последнего века: Фатима, ça va sans dire, прочитанная по-новому, как пророчество из Меджугорья («Есть удивительное сходство между словами Мадонны в Фатиме и Меджугорье»). Это узы преемственности, которые подтвердила сама Богородица 25 августа 1991: «Сатана силен и желает блокировать планы мира <…> Призываю вас к отречению в течение девяти дней [то есть к покаянию], чтобы с вашей помощью осуществилось все то, что я хотела осуществить через тайны, которые я начала в Фатиме» [79].

Но параллели здесь не заканчиваются. 6 ноября 1981-го провидцы из Меджугорья смогли вглядеться в ад, как пастушки из Фатимы. Им предстали стандартные картины: моря огня, которым охвачено множество людей, различные демоны, терзающие людей. Мария объяснила ребятам, что показала им «ад, куда отправятся грешники» и что это было сделано, чтобы они знали «состояние тех, кто окажется там» [80].

Через год двое из них – Яков и Вика – были доставлены прямо в загробный мир вместе со своими телами. Мадонна взяла их за руку, и через отверстие в крыше дома они начали стремительное восхождение на небо. После видения рая и чистилища настала очередь спуститься в преисподнюю. Картина, открывшаяся их глазам, соответствовала прошлым откровениям: огромное пламя, где можно было различить богохульствующих людей, превращающихся в животных. По словам Богородицы, только те, кто хотел, попадали в ад (то есть были и такие!). Вика объясняла так: «Мадонна нам сказала: “Те люди, которые находятся в аду, пошли туда по собственной воле, потому что хотели пойти”» [81].

Толкование Фанзаги и Манетти сводилось к чему-то среднему между намеком, что ад населен, и осторожным напоминанием: Церковь никогда ни о ком не говорила, что он точно проклят. В посланиях Марии, однако, больше уверенности, чем осторожности: «Сегодня многие идут в ад» (послание от 25 июля 1982-го); и снова: «Большинство людей после смерти пойдут в чистилище. Однако огромное число попадет в ад» (2 ноября 1983) [82].

По мнению организаторов Radio Maria, Меджугорье стало последним эпизодом в долгом пути длинною в два века от явлений Непорочного зачатия Екатерине Лабуре в 1830-м до явлений Девы Марии в Ла-Салетт (1846), Лурде (1858) и Фатиме (1917) [83].

Хотя отделять Сатану от преисподней довольно сложно и с определенной точки зрения неправильно, необходимо отметить, что навязчивое присутствие изображений и предостережений об аде в явлениях, связанных с Богородицей, означает сохранение педагогики, которая все еще не отказалась от опоры на страх с сильной антимодернистской склонностью и нередко в качестве инструмента внутрицерковной полемики. Подобные рассуждения частично включают в себя некоторые данные об «обновлении» ада (его местоположение должно уйти от naïf схемы, и наказание огнем можно воспринять как духовные муки), тем не менее акцент сделан на царстве тьмы как на окончательном и болезненном пункте назначения, а не на фигуре Сатаны в его личных отношениях с человеком. В первом случае главенствует (и вызывает страх) карающий элемент, во втором выделяется вопрос отношений, то есть необходимость понять облик дьявола, чтобы занять по отношению к нему осознанную внутреннюю позицию (из которой будет проистекать окончательная и вечная судьба человека).

Кажется, что это очень тонкие отличия, однако они определяют два разных подхода к миру и человеческой свободе, вплоть до того, что открывают (самый значительный итог) различные лики Божественного.

4. Если ад – это лик Господа

Картина, нарисованная до этого, показала, что в современном католицизме решения, выработанные относительно ада, направлены по крайней мере по двум путям: с одной стороны, царство тьмы интерпретируется в основном как духовное состояние с последующим подчеркиванием действий Сатаны (чей грех in nuce – отказ от единения с Богом); с другой – сохранение ада согласно устоявшимся схемам, хотя и с некоторой осторожностью относительно точного расположения и структуры. Эти колебания, в действительности не ограниченные католическим миром, привели к скачкам вперед и назад. В этом смысле достойно внимания вечное возрождение мифа Оригена: по окончании времен сотворенное восстановится, и все вернется к Богу, включая ад и его властителя.

И до и после Второго Ватиканского собора наблюдались подобные примеры. Важный случай произошел с Джованни Папини (1881–1956), интеллектуалом sui generis, которой разработал блистательный подход к религии (его знаменитая «История Христа» (Storia di Cristo) с марта 1921-го переиздавалась и переводилась множество раз). В декабре 1953 года он опубликовал «Дьявола» (Il diavolo), подзаголовок которого «Заметки для будущей демонологии» (Appunti per una futura diabologia) вносил богословский привкус, который только вызвал подозрения у церковных властей (текст был изъят из католических библиотек) [84]. Начало книги впечатляет своей дерзостью: «О дьяволе написаны сотни томов <…> Полагаю, что могу утверждать: это первая книга о дьяволе, написанная христианином в соответствии с глубочайшим смыслом христианства» [85]. Сразу же объявив себя должником патристической традиции, он выделил определенные понятийные группы: исследовать реальные причины восстания Люцифера; отношения между Богом и дьяволом, «гораздо более сердечные, чем можно себе представить»; возможность вернуть Сатану в то состояние, от которого он отпал. Для первых двух пунктов Папини использовал Библию; в последнем ему пришлось полагаться на «догадки и надежды <…> в совершенной гармонии с концепцией Бога, определяемой как абсолютная Любовь» [86].

Подробности произведения Папини не представляют для нас интереса, но некоторые аспекты полезны для пути, который мы хотим проследить. Рассуждение начинается так: христиане должны любить Сатану не для того, чтобы «последовать примеру его мятежа», но «любить в нем самое несчастнейщее существо во всей вселенной» [87]. Теорема проста: христианин должен любить; подходить к Сатане с милосердием и справедливостью, а не страхом или равнодушием, это подтолкнет демона к свободе от самого себя, и тем самым он освободит нас от своего гнета («возможно, он ждет только движения нашего милосердия, чтобы найти в себе силы отказаться от своей ненависти, то есть освободить весь мир от господства зла» – огромное «возможно») [88].

Папини резко отвергал любую метафоризацию дьявола: он был не проекцией человеческих инстинктов, а живой и действующей личностью [89]. Его мятеж, продолжал он, стал бесконечной трагедией для Бога: если демон был справедливо осужден за свой грех, то «Бог осужден на почти столь же жестокое наказание: любить без взаимности, страдать от мыслей о той пытке, которую Он пожелал». Поскольку Бог – это бесконечная любовь, то Он не может таить в Своем сердце и тени ненависти, поэтому Он становится главным героем сильнейшей драмы:

Он проклял Люцифера по необходимости, но не может его ненавидеть и никогда не сможет. Он сбросил его в пропасть, но под этой пучиной ужаса есть бездна более глубокая, бездна его любви [90].

Допущение Папини состоит в том, что Люцифер не способен вернуться назад, любить Бога и раскаяться в том, что совершил. Именно человек может помочь ему на этом пути: «Одна из причин, побудивших Бога создать человека после падения Люцифера, возможно, это надежда на искупление Сатаны» [91] (снова: возможно).

Следовательно, Сатана – это необходимое зло, его можно определить как «помощь при спасении души, потому что только когда вы сумеете преодолеть испытание, станете достойными награды блаженства». В этом смысле у демона есть «свои незаменимые обязанности, ниспосланная свыше миссия». Из этого парадокса можно заключить, что «дьявол – это ненависть, однако даже его ненависть <…> необходима для торжества Любви» [92].

Недвусмысленно опираясь на Оригена, Папини, по его словам, помещает себя в длинные ряды мыслителей, которые полностью поняли весть спасения (в том числе Розмини и Густаво Бенсо, брат Кавура!) и тем самым постигли таинственное возвращение Сатаны к Богу: «Те христиане, которые становятся все больше христианами, не отрицают существование преисподней, но верят и желают, чтобы она обезлюдела, почти опустела». И заключал: «Милосердие в конце времен <…> должно преодолеть даже справедливость. Если этого не случится, мы должны были подумать, что сам Отец Христа несовершенный христианин». Замысел «Дьявола» не претендовал на принятие его официальной доктриной Церкви, но требовал «принятия в качестве христианской и человеческой надежды» [93].

Нет необходимости оценивать богословскую, философскую и даже сугубо логическую обоснованность позиции Папини, сметенную хором критики и опровержений [94]. Нужно постигнуть основы: неразрывные отношения, почти зеркально противоположные между Сатаной и Богом, драматическая противоречивая связь между личностью христианского Бога, полного любви и радости, и существованием неискупимого и невозвратного наказания (будь то Люцифер, демоны или проклятые):

Если Бог – это любовь, то обязательно должна быть и боль. Если любовь – идеальный союз между любимым и любящим, то из этого следует, что любая кара и горесть любимого затемняет и отравляет душу любящего. Если Бог любит свои создания, как отец любит своих детей <…>, Бог должен страдать и точно страдает от несчастья существ, которых он призвал своей силой из небытия [95].

Другими словами, заполненный ад – это несовершенство Бога, внутренний беспорядок, который превращает торжество в драму, радость в отчаяние.

Второй случай поможет понять, как даже после Второго Ватиканского собора ситуация усугубилась и как демонизация дискурса ее обострила вместо того, чтобы поглотить.

Речь идет об особенном тексте, появившемся после катехизации об аде Иоанна Павла II (об этом было во втором параграфе). В 1986 году Джованни Францони (1928–2017), отец-концилиарист, побывав аббатом Сан-Паоло-фуори-ле-Мура, опубликовал провокационную книгу «Дьявол, мой брат» (Il diavolo, mio fratello) [96]. В те годы священник уже был далек от церковных властей: выступив против конкордата и войны во Вьетнаме, он был лишен сана аббата; после вступления в Коммунистическую партию низведен до статуса мирянина (1976) и продолжил свою борьбу в качестве вдохновителя некоторых низовых христианских общин.

В начале Францони рассказывает о происхождении книги: именно речь папы в августе 1986-го [97] побудила его собрать мысли, созревавшие на протяжении многих десятилетий [98]. Пресса отреагировала возмущением и сарказмом на доктрину, высказанную Войтылой, поскольку, по мнению Фанцони, дьявол мог только задеть современную чувствительность (защитники животных жаловались на очернение «змей, собак, свиней и козлов», еще хуже, если в расистском тоне намекают на «цвет» дьявола или его пол) [99]. Действительно, слова папы о царстве тьмы не могли оставить равнодушными: «Если дьявол существует и ад – это состояние проклятия и отделения (это обжигает меня сильнее огня), куда попадают на вечность, то это не может быть незначительной или маргинальной доктриной» [100]. Негативные суждения о катехизации Иоанна Павла II распространялись в светской и партийной печати: Джорджо Бокка из колонки La Repubblica[10] иронизировал над иллюзией, что «до наших дней [у католиков] что-то изменилось» [101]; Фабио Мусси из L’Unità[11] оспаривал подход, который всех, кто сомневался в существовании дьявола, записывал во враги, тем самым демонстрируя, что дьявол существует (!) [102]; Альдо Дзанардо из Rinascita[12] отверг «извлечение из небытия и восстановление» маловероятной и маловоспитательной архаичной догмы [103].

Даже в политических кругах началось волнение из-за «адского» Феррагосто Иоанна Павла II: представители христианских демократов, социалисты, либералы и коммунисты горячо спорили или улыбались, как демопролетарий Марио Капанна («Я верю в дьявола так же, как верю в готовность демохристиан разогнать течения, в желание Кракси освободить Палаццо Киджи к марту 87-го и в то, что у Де Миты акцент Больцано») [104]. Даже месяц спустя споры не утихли. Причина, как несколько раз уже объяснялось, заключалась в структурном характере адско-демонического вопроса, в который Францони счел нужным вмешаться.

Возможно ли, спрашивает он, что Бог стоит неподвижно, окаменев перед трагедией Сатаны и его ангелов? «У дьявола есть желание и свобода бушевать в лабиринте», то есть в искушениях, которым подвергается человек, борясь против Создателя, но «у него нет нити Ариадны, чтобы выйти оттуда». И прежде всего у него нет «свободы, чтобы вернуться к своему первичному выбору, который привел его к гибели». Эта шахматная партия между добром и злом, кажется, загнала в угол Божественную волю, которая «искупает свои создания через действия воплощенного Слова, но не может переступить порог: власть, которую Сатана направляет против себя и против других существ, которые за ним следуют» [105]. Войтылу обвиняли в ограничении свободы Божьей, когда он отказывает Богу в способности предложить демону спасение.

В центре слов Францони были явные отсылки на Папини и подспудно на Оригена, а вместе с тем проявлен скептицизм автора относительно существования дьявола и преисподней. Но еще более многообещающим был диалог книги с древними и новыми богословскими позициями. Вечность внеземного проклятия, утверждал Францони, – это источник замешательства («богословское недомогание») для экспертов доктрины, которые в конечном итоге призывают к тайне [106].

Отсюда автор начинает жесткий отпор современному богословию, которое высмеивает безжалостную убежденность традиционного ада, но не смогло сформулировать точное предложение: «Слишком удобно объявить [о вечности ада], сказать, что это догмат веры, а затем быстро добавить, что он “таинственный”» [107]. Целые поколения прошли через зверства и ужасы, исходящие от бесконечных проповедей об аде. Вместо этого пришло время задаться вопросом о настоящей проблеме:

Что значит сказать, что Бог справедлив, когда мы хотим предположить, что Бог сделает с грешником? <…> Я признаюсь, что не знаю. Признаюсь, что верю, что Бог – справедливый судья, но добавлю, что не знаю, что точно это значит. Если вы думаете, что «правильная справедливость» Бога состоит в том, чтобы отправить в вечный ад мальчишку, который внезапно умер после мастурбации (как безмятежно говорил дон Боско, а с ним мириады католических наставников), кровь бы замерзла у меня в жилах [108].

Божественное правосудие, возможно, следует толковать по-другому: сделать из Бога карателя на вечность означало, без лишних слов, проецировать на Него, совершенного, величественного и непогрешимого, человеческую справедливость. Однако даже она меняется и больше не возлагает надежды на смертную казнь или пожизненное тюремное заключение. И снова: Божья справедливость не может быть динамичной, учитывая, что у Него «есть целая вечность впереди, чтобы осуществить свое правосудие»?

В общем, Бог лучше людей и поэтому, возможно, по-другому понимает отношение к беззакониям своих созданий:

Меня озарила мысль, и я осмелюсь ее высказать: Бог будет «более справедливым», если будет вечно пытать Гитлера или наоборот, если примет его, наконец, в привратницкую в рай расстилать ковер из цветов каждый раз, когда проходит еврей, цыган или гомосексуал? [109].

Образ, вызванный Францони, бессознательно не освободился от чувств мести или возмездия (был все еще «адским»), однако предлагал качественный скачок в идее отношений между Богом и грешником (id est всеми людьми).

В заключение Францони отрицает Сатану и дьяволов «во имя человека и во имя веры»: замешательства и противоречия, по его словам, наполняют речи понтифика, а вечное и мстительное видение Божьего правосудия может только разрушить сущность христианства [110].

Итак, то, что выше описывалось как демонизация дискурса, послужило не спасению ада, а, наоборот, привело его к полному упадку (или дополнительно к выживанию в качестве ада-реликвии): в глазах многих постоянство зла и невозможность к покаянию Сатаны стали самым сильным отрицанием вечности добра, невысказанное непризнание хорошего и милосердного Бога.

Эпилог. Libera nos

Кто-нибудь еще верит в ад? Больше чем можно бы подумать. В 1992 году опрос, проведенный Der Spiegel в Германии на территории бывшей Федеральной республики, показал, что 24 % опрошенных были убеждены, что ад существует. На вопрос, верят ли они в ад, в котором людей наказывают после смерти, 34 % католиков ответили положительно (против 20 % протестантов). Если поделить католиков по принципу посещения литургии, оказалось, что среди тех, кто ходит каждый день, верили 58 %, а также 40 % тех, кто участвовал хотя бы раз в месяц, 29 % тех, кто приходил только на главные праздники, и 19 % тех, кто вообще не посещал мессу [1]. Похожие результаты показал опрос Le Monde в 1986 году во Франции: среди практикующих католиков 53 % были убеждены, что ад существует (32 %, что нет); среди нерегулярно практикующих 28 % (против 54 %); среди непрактикующих процентное отношение снижалось до 27 % (против 58 % тех, кто не верит) [2].

Другие, более поздние опросы, проведенные в Италии, показали постепенное замедление секуляризации: в период между 1981 и 2009 годами – с интервалами в десять лет: 1981, 1990, 1999, 2009 – вера в существование вечной темницы (одна из самых неприятных для современного восприятия догм), кажется, даже росла, пока не стабилизировалась: 28,3, 33,5, 42,6 и 41,8 % [3].

Итак, ад все еще живо присутствует среди немалой части населения и lato sensu продолжает действовать в тысяче форм и под «секуляризированной» личиной благодаря прессе, литературе и маркетингу, который присваивает его имя всему, от мороженого до нижнего белья.

Он не умер, как видно из предыдущей главы: некоторые его забальзамировали и стандартизировали, другие подвергли цензуре, кто-то попытался переосмыслить. Все его боятся и в некотором роде смущаются, соглашаясь с тем, что он не находится под нашими ногами, а представляет собой тревожащее место-состояние.

Одно точно: в различных обсуждениях вокруг него камнем преткновения является связь между адом и Божьей добротой. Таким образом, через положение проклятых рассматривается Божественная сущность как несущая ось в современной структуре христианства.

Философ Уго Спирито, ученик Джованни Джентиле и участник драматических событий в истории XX века, в своей очень глубокой статье обнаружил противоречие в религии Иисуса. Действительно, его идеалы не смогли бы полностью сконцентрироваться на любви, поскольку в стремлении противопоставить себя мудрости язычников соскользнули с объекта (любовь) на субъект, впав тем самым в интеллектуализм. Любовь понимается как любовь к себе, распространенная на других: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя: то есть люби объект, как субъект» (иначе выражаясь: возлюби себя, как ближнего, вещи, реальность). В этих рамках человек призван спасти собственную душу, сделав себя вечным посредством любви, однако «концепция спасения возможна, только если ее сопровождает концепция проклятия». Существование зла становится «неустранимым интеллектуальным ядром христианства»: «зло существует, следовательно, жизнь не может быть только любовью, но также и ненавистью». Когда вы любите ближнего, в то же время должны распознавать и ненавидеть в нем зло. Однако, когда после земной жизни мы попадем на Страшный суд, «ненависть и проклятие зла в грешнике превратятся в ненависть и проклятия грешника». Это порождает вечный мир вне любви, что и составляет «ужасное противоречие» христианства. Чтобы преодолеть смуту в преисподней как в краю неисчерпаемых мук, есть два решения, которые, согласно Спирито, выработались за века: апокатастасис Оригена и его последователей, уничтожение грешников (подавление зла, которое оставляет место только добру). По мнению Церкви, оба эти решения – ереси, но, заключает Спирито, «в религии любви не должно быть места тому, что нужно вечно ненавидеть» [4].

Дальше продолжать не стоит: важно подчеркнуть, что, как говорилось в рассуждении, царство тьмы было одним из основных вопросов для понимания идентичности христианства.

То, что в Вульгате было самым «средневековым» из догматов католицизма, оказывается отражением концепции мира и трансцендентности. Не только философы поняли это. Даже богословие XX века ощущало острую необходимость вернуться к этой теме, особенно после переворотов в методах и сущности Второго Ватиканского собора. Появилось два предложения, которые, располагаясь по краям идеальной арки возможностей, разожгли противоборство между «хорошистами», намеревавшимися проникнуть в глубины бездны, чтобы перевернуть ее, и (повторными) утверждениями «инферналистов» (такие названия стороны присвоили друг другу). С первой стороны расположился гигант богословских разработок XX века Ханс Урс фон Бальтазар (1905–1988); с другой – разношерстный мир ада-реликвии, о котором частично уже говорилось [5]. Оставаясь верными своему принципу не вдаваться в богословские споры, мы не можем умолчать о влиянии утверждений фон Бальтазара на общественное мнение и церковные дискуссии. Почти кардинал, которому Иоанн Павел II уготовил красную кардинальскую шапку (он умер за два дня до ее получения), он вызвал замешательство, когда намекнул на возможность, если переводить на христианский язык, что ад может быть пустым. Сконцентрировавшись на святой субботе – дне между смертью и воскресением, когда Христос сошел в ад, – фон Бальтазар стал работать над смыслом этого сошествия. Один из самых глубоких и несомненно популярных моментов отмечен в 1986 году, когда вышла книга «На что мы можем надеяться?» (Was dürfen wir hoffen? на итальянском: Надежда для всех (Sperare per tutti)), за ним последовало «Краткое рассуждение об аде» (Kleiner Diskurs über die Hölle; 1987), в котором он ответил своим критикам. Именно во время самозащиты богослову удается резюмировать собственное видение с почти мистическими нотами.

Первым делом он повторяет основы своих размышлений: что наиболее значимый факт – это любовь Бога, а не его мстительное правосудие; что ад – реальная возможность, а не объективная уверенность; что человек свободен выбирать царство зла и таким образом проклинает себя [6]. Апология фон Бальтазара происходила в положительном ключе, приводя доказательства в поддержку идеи, противоположной инферналистам. Прежде всего нужно помнить, что исповедание веры Церкви включало в себя только события спасения, а не «веру в дьявола», полагая, что христианин должен полностью и безоговорочно положиться на Бога [7]. Предостережения в Писании, включая предупреждения Иисуса об опасности проклятия, нужно читать как призывы «относиться серьезно к реальной возможности потерять наше спасение». Перед грешником, который отвергал любовь Христа, появлялся вопрос: «Тот, кто сейчас противится отрицанию, будет противиться ему постоянно?» На это могут быть два ответа: инферналисты отвечают уверенным «да»; другие, наоборот, признают: «Я не знаю, но хочу надеяться <…> что свет Божественной любви в конце концов сможет осветить любую людскую тьму и преодолеть всякое сопротивление» [8]. В Библии присутствуют и призывы ко всеобщему спасению, и изображения загробного наказания. Швейцарский богослов не смягчает серьезность этих предостережений, а подвергает сомнению то, что

ряд этих угроз может отменить всеобщие утверждения <…> подобные утверждения дают нам право надеяться за всех людей, что одновременно равнозначно тому, что мы не видим необходимости отойти от угроз в утверждениях, что ад населен нашими братьями и сестрами <…> Попросим, чтобы [инферналисты] разрешили нам надеяться, что благополучно завершится спасительное дело Господа по отношению к его созданиям [9].

И тут фон Бальтазар бросался в явную атаку: те, кто поддерживает идею о массовом проклятии (начиная с Августина, который и запустил это процесс), наполненном аде, думают в конечном итоге о наказании «для других» и никогда для себя. Эта уверенность (или почти уверенность) в населенном аде создает проблемы, которых можно было бы избежать в свете надежды: что бы стало с общением со святыми после суда? Можно ли быть счастливым на небесах, зная, что родственник горит в аду? Бог не любил бы грешников, за которых умер его Сын? Что бы сделал Бог в этой ситуации? Что бы Он испытывал? [10].

Другими словами, наполненный ад создавал больше проблем, чем решал. Даже святые, у которых были свои видения царства тьмы, упрямо надеялись, что там никого не будет, а некоторые даже давали «прямые обеты пожертвовать своим спасением, чтобы спасти других» [11].

Эта смена перспективы ставила под вопрос обращение сердцем (и показывала аналогии с изменением парадигмы Второго Ватиканского собора против «пророков несчастья»): «Необходимо признавать в каждом человеке его ценность и искать в этом утверждении другого собственную полную радость», принимая решение в пользу «терпения», готовности «бесконечно долго ожидать другого» [12]. Вплоть до самой крайности, где надежда открывает мистическое измерение: благодать, просветляла Эдит Штайн, возможно, проникает в душу, пока та этого не сознает, и без принуждения воли обходит ее «свободным действием Божественной любви», для «распространения которой нет границ» [13].

Признавая себя обязанным различным личностям, от Карла Ранера до Йозефа Ратцингера, «хорошист» фон Бальтазар нарушил христианский взгляд на преисподнюю, не утверждая, что она пуста, а призывая надеяться, что в конце концов именно таким и будет итог. Вечная темница через тайну сошествия Христа в свои глубины (то есть через радикальное разделение, порожденное злом) принесла mysterium iniquitatis в триединые отношения, превосходящие всякое воображение [14].

Как уже упоминалось, содержание несвободно от мистических элементов и часто обвиняется в отсутствии богословской систематичности. Возможно, поэтому оно глубоко задело христианство XX века, отвергая влиятельнейшие позиции, о чем свидетельствует, если возвратиться к современности, высказывание папы Франциска (в 2024 году он сказал в телевизионном интервью: «Мне нравится думать, что ад пуст. Я надеюсь, что так и есть») [15].

Многие критикуют подобные предположения и в целом любые попытки ослабить хватку вечного ада, населенного и мучительного. В этом смысле показателен случай с книгой, вышедшей из-под пера доминиканца Джованни Кавальколи, «Ад существует» (L’inferno esiste; обратите внимание на подзаголовок: «Истина отрицается!» (La verità negata!)) [16]. В богословском отношении сравнивать его с фон Балтазаром, очевидно, неравноценно и во многих отношениях неправильно, однако полезно посмотреть несколько страниц, чтобы показать, как ад-реликвия, частично обновленный, продолжает свой долгий путь в истории, как надежде на опустевший ад противоречат памфлеты и пасквили, которые обращаются к все еще активным частям религиозного мира.

Кроме подтверждения традиционной доктрины Кавальколи устанавливает ряд положений: безответственное молчание опустилось над загробной тюрьмой, что стало «совершенной новостью за всю тысячелетнюю историю католицизма»; послание из Писания на эту тему должны приниматься sine glossa, без манипуляций, как это делают «некоторые богословы, даже очень известные»; если и не догматично, что ад населен проклятыми, традиция народа Божьего всегда знала, что кто-то там есть (например, предатель Иуда) [17]. Когда пускаются в спекуляции о существовании места наказания, что равнозначно вопросу о тайне зла, единственный возможный ответ лежит в вере в Бога: «Хорошо, что существует зло, иначе Господь, бесконечная мудрость и доброта, не позволил бы его» [18]. Царство Сатаны – это неземной край, «трансцендентный», который предусматривает добровольный и сознательный отказ от Божественной любви и порождает наказание огнем (понимаемое в «аналоговом» смысле, а не метафорическом) [19]. Вследствие такого порядка «Бог никого не отправляет в ад», туда идут только те, кто хотел окончить свою жизнь там [20].

Важное уточнение: ад нельзя больше понимать как физическое место в космологическом или геологическом ключе. Кавальколи непримиримо рассматривает только основы классической доктрины, но добавляет свое предположение, намереваясь примирить милосердие Божие и долины проклятия. Отказавшись от идеи «террибилистов» (так Кавальколи их называет), он не отрицает (даже напротив, он уверен!) [21], что грешники пребывают в царстве зла, но следует ограничить избыточные ужасы при описании адских пыток, которые вызвали отвращение к догмату об аде и переход от «справедливого Бога к Богу-жестокому мучителю» [22]. Вместо этого надлежит придерживаться спокойного отношения (что не исключает страха). Необходимо сконцентрироваться на личности и восприятии негодяев: хотя те ненавидят Бога, Он продолжает их любить даже в наказании, сохраняет их даже в муках «с мудростью и добротой, уважая достоинство их личности», более того, «хотя грешники прокляты вне Бога, насколько потенциально они существуют в Божественной сущности, то у них есть то блаженство, которым бы они не обладали вне Бога». Наконец, нечестивец, оказавшийся в преисподней, получает то, что он хотел; таким образом, можно сказать, что он субъективно удовлетворен (хотя и извращенным образом). Следовательно, «в аду в некотором смысле ему хорошо» (почти отголоски Сведенборга) [23].

Короче говоря, если человек желает в своей свободе навсегда отделиться от Бога, так и будет: Бог уважает его нездоровый выбор и, отправляя его в ад (с наказанием потерей и чувств), удовлетворяет его желания. Бог остается благим, продолжает любить своих грешных детей, которые по его «внутренним» замыслам остаются совершенными. По мнению доминиканца, эта концепция позволяет изгнать страх: ад-реликвия очищен от исторических напластований (средневековых и барокко) и приспособился к восприимчивости, которая ставит в центр личную волю и самоопределение как источник исполнения.

В задачу историка не входит оценивать состоятельность одного доктринального взгляда над другим, однако нужно попытаться уловить то, что они говорят об обществе, к которому они обращаются (и из которого возникли), наряду с культурными структурами, на которые опираются.

В первую очередь они подтверждают важность преисподней в построении религиозной конструкции христианства и особенно католицизма. Не только в целях очевидного соображения, касающегося, с одной стороны, зла – тайны, с которой человек всегда должен считаться, а с другой – страха, связанного с бренностью жизни и загробной судьбой (или несудьбой). Как уже неоднократно повторялось, актуальность ада заключается в его близких отношениях с Богом и, как следствие, с тем путем, который совершает человек: присоединиться к Нему или отдалиться.

Сказать (или дать понять), что ад может быть опустевшим или что он непременно полон (в той или иной степени), означает допустить две различные точки зрения трансцендентности и отношений между человеком и Божеством, а также между Божеством и достижениями исторического, интеллектуального и рационального пути, совершенного человеческим сообществом (то, что Европа в рассматриваемых случаях называет современностью). В этом случае уместно утверждать, как это случалось с другими вопросами, что католицизм сохранил, породил и, возможно, сформировал не один ад в своих непрерывных изменениях.

Рассматривая в перспективе эти страницы, можно отметить некоторые эпохальные изменения относительно устройства ада-места, определенного за века после Тридентского собора, которые в итоге стали общим наследием.

Первый факт, который заставит современного читателя улыбнуться (даже верующего!), что в течение XX века ад окончательно дематериализовался. Хотя хватает пережитков, изменений и очагов сопротивления, никто больше не ищет царство зла в недрах земли, где с бо́льшим комфортом расположилось металлическое ядро, производящее магнитное поле. Никто больше, как это делал каноник Паннетон в 50-х годах, не вглядывается в границы вселенной, кометы и пределы Солнечной системы, чтобы найти в какой-либо точке жаркий и раскаленный ад. Место проклятия – это состояние, куда человек попадает навечно с внутренними пытками (от этого не менее реальными и болезненными). Подобная дематериализация требует рассмотрения в конкретном историческом контексте Писания и самого учения, чтобы понять их действительное значение (отличное от буквального). Если ад – это больше не физическое понятие, тогда нельзя исключить или пресечь толкование, которое соотносится с другими аспектами, неопределенными и изменчивыми. Перед лицом этого разрушения кто-то пытается спасти целостность князя преисподней (все более духовным владыкой, о существовании, личности и извращенной воле которого повторяют постоянно); другие нацеливаются на «обновление» модели, хромосомы который нельзя изменить во имя незыблемости веры. Если можно так выразиться, речь идет о двух последствиях (необязательно альтернативных), происходящих после одного и того же переломного момента.

Потом по касательной возникает второй элемент: врата ада больше не во власти Бога. Похоже, никто не хочет возложить на Него бремя вечного проклятия, и вместо Rex tremendae maiestatis на сцену выходит справедливое и милосердное Существо, которое возлагает на себя обязанность уважать волю своих созданий. Ключи от огненного озера падают в руки человека, как будто древний Господь Саваоф хочет дать только рай и obtorto collo, смиряется и оставляет возможность попасть (а не отправляет) в ад.

Этот важный сдвиг, почти коперникианский, который предполагает даже для самых консервативных кругов обновленное понимание сущности христианского Бога, поскольку, перефразируя Преццолини, кто говорит об аде, тот говорит о Небе [24].

Символическое завершение этих страниц мы доверим слову. В 2020 году после 16-летней работы Итальянская церковь, как и многие до нее, реформировала миссал. Так многие католики стали молиться по-другому: вместо того чтобы просить Небесного Отца не вводить в искушение, они умоляют не оставлять их в паутине греха. Нет нужды говорить, что оригинальный текст не изменился, поменялась только его подача, тем не менее предыдущий перевод резал ухо не только потому, что модифицировался язык, но и потому что поменялись категории и восприятие тех, кто его использует [25].

Сегодня мы обращаемся к Богу, чтобы Он спас своих созданий, когда они оказываются в искушении, соблазняемые дьяволом (кем бы он ни был) или побуждениями своей хрупкой и несовершенной природы. Он – Спаситель и Отец, для одних добрый, для других – строгий, и только потом судья и гарант порядка. Именно к нему его дети с надеждой за себя, а иногда за других, непрестанно обращаются с просьбой: Избавь нас от зла.

Благодарности

Не совсем уместно посвящать кому-либо книгу о преисподней, даже когда в голову и приходят имена. Однако я не могу не отплатить признательностью коллегам и друзьям, которые находились со мной каждый день: Елена, Джанвитторио, Лоренцо, Массимо, Микеле, Мария Кьяра и Лука. Назвать их по именам мне кажется настоящей гарантией того, что в этом списке нет ничего ритуального. А также Иво, настоящий друг, который найдет выход из любой преисподней.

Примечания

Предисловие. Преисподняя в Сибири

1. it.wikipedia.org/wiki/Pozzo_dell%27inferno

2. Minois G. Histoire des enfers. Paris: Fayard, 1991 (итальянский перевод: Piccola storia dell’inferno. Bologna: il Mulino, 1995); Idem. Le diable. Paris: Presses universitaires de France, 1998 [ит. пер.: Piccola storia del diavolo, Bologna: il Mulino, 1999]. Следующая цитата взята со стр. 9.

3. Прежде всего я ссылаюсь на Le Goff J. La naissance du Purgatoire. Paris: Gallimard, 1981; на триптих Delumeau J. La peur en Occident. Paris: Fayard, 1978; Le péché et la peur. Paris: Fayard, 1983, и Rassurer et protéger. Paris: Fayard, 1989 и на Ariès Ph. Essais sur l’histoire de la mort en Occident: du Moyen Age à nos jours. Paris: Seuil, 1975. Тема верований в загробный мир и страх, им вызванный, стала, как известно, одной из отличительных черт историографии (французской и международной), вдохновленной школой «Анналов».

4. Carozzi C. Le voyage de l’âme dans l’au-delà d’après la littérature latine (V–XIII). Roma: École française de Rome, 1994; Idem. La géographie de l’Au-delà et sa signification pendant le Haut Moyen Age // Popoli e paesi nella cultura altomedievale. Spoleto: Centro italiano di studi sull’alto Medioevo, 1983. P. 423–481.

5. Dinzelbacher P. Vision und Visionsliteratur im Mittelalter. Stuttgart: Hiersemann, 1981; Vorgrimler H. Geschichte der Hölle. München: Fink, 1993 [ит. пер. Storia dell’inferno. Bologna: Odoya, 2010].

6. См.: Castellucci E. La vita trasformata. Saggio di escatologia. Assisi: Cittadella, 2010 (особенно P. 357–382 об аде).

7. Ehrman B. D. Heaven and Hell. A History of the Afterlife. New York: Simon & Schuster, 2020 [ит. пер. Inferno e paradiso. Storia dell’aldilà. Roma: Carocci, 2020].

8. Casey J. After Lives. A Guide to Heaven, Hell, & Purgatory. Oxford; New York: Oxford University Press, 2013 [ed. or. 2009]; Almond Ph. C. Afterlife. A History of Life after Death. London; New York: I. B. Tauris, 2016. Алмонд, как мы увидим в ходе изысканий, ранее проводил исследование концепций загробного мира в Англии эпохи Просвещения (см.: Idem. Heaven & Hell in Enlightenment England. Cambridge: Cambridge University Press, 1994).

9. Этой теме Рассел посвятил много книг: The Devil. Perceptions of Evil from Antiquity to Primitive Christianity. Ithaca-London: Cornell University Press, 1977; Satan. The Early Christian Tradition. Ithaca-London: Cornell University Press, 1981; Lucifer. The Devil in the Middle Ages. Ithaca-London: Cornell University Press, 1984; Mephistopheles. The Devil in the Modern World. Ithaca-London: Cornell University Press, 1986; The Prince of Darkness. Radical Evil and the Power of Good in History. Ithaca-London: Cornell University Press, 1988 (для краткости опустим ссылки на итальянский перевод, о котором пойдет речь в следующих примечаниях).

10. Camporesi P. La casa dell’eternità. Milano: Garzanti, 1987; цитата взята со стр. 7.

11. Gamberini A. Inferni medievali. Dipingere il mondo dei morti per orientare la società dei vivi. Roma: Viella, 2021. Для погружения в адскую иконографию см.: Pasquini L. Diavoli e inferni nel Medioevo. Origine e sviluppo delle immagini dal VI al XV secolo. Padova: Il poligrafo, 2015.

12. Franceschini C. Storia del limbo. Milano: Feltrinelli, 2017.

13. Некоторые эссе собраны в Gregory T. Speculum naturale. Percorsi del pensiero medievale. Roma: Edizioni di Storia e Letteratura, 2007.

14. См., например: Salvarani B. Dopo. Le religioni e l’aldilà. Roma-Bari: Laterza, 2020.

15. Это было продемонстрировано в отношении чистилища и художественных изображений Нового времени: Ferri Piccaluga G., Signorotto G. L’immagine del suffragio // Storia dell’Arte. 1983, 49. P. 235–248, особенно P. 239–240. Глубокий анализ связи между наследием Данте и живописью позднего Средневековья можно найти в Arqués R., Pasquini L., Maddalo S. (ed.). The Smiling Walls. Dante e le arti figurative // Dante and the Visual Arts. Turnhout: Brepols, 2023.

16. Мф. 25:46.

17. См.: Young F. A History of Exorcism in Catholic Christianity. London: Palgrave Macmillan, 2016 [ит. пер. Possessione. Esorcismo ed esorcisti nella storia della Chiesa cattolica. Roma: Carocci, 2018].

18. Я намекаю на De Luca G. Letteratura di pietà a Venezia dal ‘300 al ‘600. Firenze: Olschki, 1963.

19. См.: Ginzburg C. Indagini su Piero. Torino: Einaudi, 2001. P. XXV.

20. Как отмечал Link L. The Devil. A Mask without a Face. London: Reaktion Books, 1995 [ит. пер. Il diavolo nell’arte. Una maschera senza volto. Milano: Bruno Mondadori, 2001]: «Церковь могла обсуждать любые тонкости, как, например, формулировка тринитарной тайны; но как обычный человек мог следовать этому?» (P. 4). Отсюда следует значительная в исторической среде необходимость расширить круг лиц и типологию источников.

21. Определение Camporesi. La casa dell’eternità. P. 46, что указывает на пик внимания к аду в XVI веке, пронизанном культурой барокко и произведениями иезуитов.

22. Мне кажется, что можно смягчить мнение, выраженное Camporesi. La casa dell’eternità. P. 19–20, 25–26 и в разных местах, о потере в аду Нового времени порядка, присутствовавшего в средневековой системе.

23. Я обращаюсь к определению Verucci G. Il cattolicesimo: tra intransigentismo e modernizzazione // Menozzi D. (ed.). Le religioni e il mondo moderno. Vol. I: Cristianesimo. Torino: Einaudi, 2008. P. 233–264 (особ. P. 233–239).

24. Al Kalak M. Mangiare Dio. Una storia dell’eucarestia. Torino: Einaudi, 2021. Настоящее исследование развивает эту идею и намерено продолжить работу по изучению пост-тридентского католицизма.

25. См., например, по одному только названию Satana, в Monloubou L., Du Buit F. M. Dizionario biblico storico/critico. Roma: Borla, 1987. P. 902–904; «Demonio, demonologia», в McKenzie J. L. Dizionario biblico. Assisi: Cittadella, 1981. P. 237–239; «Geenna». Ibid. P. 375–376.

I. В начале

1. Ссылка на Inferno XXXIV, 1. См. в общих чертах: Balboni D. Vexilla regis prodeunt // Enciclopedia Dantesca. Vol. V. Roma: Istituto della Enciclopedia Italiana, 1976. P. 989.

2. Откр. 12:1–18, отсюда взяты последующая информация и цитаты.

3. Откр. 20:1–15.

4. Цезарий Арелатский. Комментарии к Апокалипсису. Проповедь IX. Цит. по переводу под редакцией Tedeschi F. Milano: Paoline, 2016. P. 255.

5. Беда Достопочтенный. Комментарии к Апокалипсису, XX (12:7). Цит. по переводу под редакцией Paini D. Roma: Città Nuova, 2015. P. 121.

6. Уже некоторые отцы, например Икумений, начинают толковать текст как отсылку на мятеж Сатаны, а не на состояние гонения Церкви. Подобные колебания показывают два разных способа прочтения Апокалипсиса с первых веков: первый угадывает только факты, касающиеся настоящего и будущего, второй включает также прошлые события: см.: Monaci Castagno A. I commenti di Ecumenio e di Andrea di Cesarea: due letture divergenti dell’Apocalisse // Memorie dell’Accademia delle Scienze di Torino. V. 1981. No. 5. P. 304–426.

7. Mara M. G. Michele Arcangelo. BS. IX. Coll. 410–46.

8. Следующая информация взята из Minois G. Piccola storia del diavolo. Bologna: il Mulino, 1999. P. 22–27. См. более подробно: Mangenot E., Ortolan T. Démon. DTC. IV/1. Coll. 321–407, особ. coll. 322–339, и Russell J. B. Il diavolo nel mondo antico. Roma-Bari: Laterza, 1989. P. 107–155. Тема рассматривалась в долгосрочной сравнительной перспективе в Saccone C. (ed.). La caduta degli angeli. Alessandria: Edizioni dell’Orso, 2011. Об историческом значении космической битвы между добром и злом: Forsyth N. The Old Enemy. Satan and the Combat Myth. Princeton: Princeton University Press, 1987, особ. P. 105–211 и 252–257 о толковании фигуры Сатаны в Откр. 12 и 20. О противоречивой природе ангелов в монотеистечских религиях, см.: Hamidovic D. L’insostenibile divinità degli angeli. Saggio storico. Brescia: Queriniana, 2021 [ориг. изд. 2018].

9. Russell J. B. Il diavolo nel Medioevo. Roma-Bari: Laterza, 1987. P. 68–69.

10. Картина взята из полиптиха и потому составляет часть более широкого изображения, сейчас она хранится в Лувре. Первым, кто подчеркнул ее важность, был Laclotte M. Le «Maître des Anges rebelles» // Paragone Arte. 237. 1969. P. 3–14, что положило начало долгим дискуссиям. См. заметки: Toscano B. Laclotte e il lungo raggio di un quadro “spazioso” // Paragone. 2022. 73. Serie 3. P. 3–10.

11. См.: Russell J. B. Satana. Il diavolo e l’inferno tra il primo e il quinto secolo. Milano: Mondadori, 1986. P. 25–38.

12. Russell. Satana. P. 71–86.

13. Иероним. О псалмах LXXXI. Цит. по переводу под редакцией Moreschini C. Roma: Città Nuova, 2018. P. 236–39. См.: Mangenot, Ortolan. Démon. Col. 366.

14. Далее ссылаюсь на издание и перевод Anselmo d’Aosta. La caduta del diavolo. под ред. Giacobbe E., Marchetti G. Milano: Bompiani, 2006.

15. Ibid. P. 71.

16. Russell. Satana. P. 121.

17. Ibid. P. 125.

18. Далее краткое изложение ibid. P. 140–51, Mangenot, Ortolan. Démon. Coll. 395–397.

19. «Sic igitur primum peccatum Diaboli, qui ab initio peccat, ut dicitur I Ioan. III, propositum est omnibus ad sequendum, quod quidam imitantur per suggestionem ipsius, quidam propria sponte absque ulla suggestione. Et secundum hoc, omnium malorum caput est Diabolus, inquantum illum imitantur» (Summa. III. q. 8. art. 7, ad 2).

20. Краткое изложение Vorgrimler. P. 297–304.

21. Mangenot, Ortolan. Démon. Coll. 398–400. Ссылки на Suarez F. Pars secunda Summae Theologiae de Deo rerum omnium creatore in tres praecipuos tractatus distributa, quorum primus De Angelis <…>, sumptibus Iacobi Cardon et Petri Cavellat, Lione 1620. Оформление мыслей Суареса, см.: Salas V. M., Fastiggi R. L. (ed.). A Companion to Francisco Suarez. Leiden-Boston: Brill, 2015.

22. «Non esse permittendum inde exire usque ad ultima tempora tribulationis Antichristi»; Suarez. Pars secunda Summae Theologiae. P. 724 (Lib. VIII. Cap. XVII. No. 10).

23. Отмечу только по затронутой здесь теме: Carey J. Milton’s Satan // Danielson D. (ed.). Cambridge: The Cambridge Companion to Milton, Cambridge University Press, 1999. P. 160–174. Толкование некоторых текстов, о которых ниже, в качестве предшественников Мильтона, см.: Provasi P. Precursori italiani di G. Milton. Siena: Tipografia Sordomuti – Ditta Lazzeri, 1912.

24. Alfano. La battaglia celeste tra Michele e Lucifero, di Antonino Alfano gentil’huomo palermitano, Mayda, Palermo 1568. Ссылаюсь на издание, хранящееся в Национальной университетской библиотеке Турина. F. XII. 149.

25. Asor R. Alfano, Antonio // DBI. 1960. 2, не верил в возможное предложение об Альфано и Мильтоне («поэмка Альфано настолько формально топорная, что маловероятна прямая связь от Альфано к английскому поэту»). Произведение Альфано и традиция, в рамках которой он пишет, стали предметом исследования в Bagni I. La battaglia celeste tra Michele e Lucifero. PhD, tutor S. Zatti, co-tutor G. Masi. Università degli Studi di Pisa, 2013, научное издание работы. Для понимания контекста см. также: Borsetto L. Andar per l’aria. Temi, miti, generi nel Rinascimento e oltre. Ravenna: Longo, 2009. P. 47–68, особ. P. 49–54.

26. Girardi R. Figure e misure del petrarchismo siciliano: l’esperienza degli Accesi // Filologia e critica. XIII. 1988. P. 27–78.

27. Alfano. La battaglia. P. Aii v.

28. Ibid. P. 23r.

29. Ibid. P. 25v, отсюда же взята следующая цитата.

30. См.: Быт. 3:4–5: «И сказал змей жене <…>: “но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их [плод с дерева], откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло”».

31. «Собирается хор из новых хоров: | часть из него в заговоре против Неба | часть нейтральна и не идет на войну: | но конец войны уже близок, и уже позаботились| изменить со светлого на темное | их судьбу, не утоляя вечную жажду; | нейтральные отправятся в воздушный ад | остальные навсегда останутся под землей» (Alfano. La battaglia. P. 26r). Как указано у Bagni. La battaglia. P. 111, нейтральные ангелы представлены у Данте (Ад III:38–39), а до него в различных народных традициях и у отцов Церкви, в том числе у Оригена.

32. Alfano. La battaglia. P. 59v.

33. Favaro M. Valvasone, Erasmo // DBI. 2020. 98.

34. Erasmo di Valvasone. Angeleida del sig. Erasmo di Valvasone. Al serenissimo principe Pasqual Cicogna et alla illustrissima Sig. di Venetia. Venezia: Somasco, 1590. О произведении см. издание под ред. Borsetto L. Alessandria: Edizioni dell’Orso, 2005.

35. См.: Erasmo di Valvasone. Angeleida. I, 50, P. 9r (я использую нумерацию песен и восьмистиший, указанную в печатном тексте; далее следует нумерация страниц).

36. «Самый прекрасный ангел | слишком высоко взлетел и упал на дно | низвергнутый негодующими собратьями [ангелами, верными Богу]». Ibid. I. 23. P. 4v.

37. Ibid. I. 26. P. 5r.

38. Ibid. I. 123. P. 21v.

39. Ibid. I. 1. P. 1r.

40. «Был высочайшим во всем мире | теперь тянет вниз созданное царство» (Ibid. I. 23. P. 4v).

41. Ibid. I. 21. P. 4v. Отсюда же взята следующая цитата.

42. Ibid. II. 131. P. 45r.

43. Ibid. III. 1. P. 45v; III. 7. P. 46v.

44. «Безвоздушное, мерзкое, безобразное место | посреди подземной темной бездны: | света совсем нет, кроме огня | вечно горящего, мрачного и темного: | пугающий заунывный ветер свистит | по всей сцене смертного театра, | во влажной пещере струится вода | превращаясь в лед на голой стене» (Ibid. III. 2. P. 45v).

45. Ibid. III. 8. P. 46v.

46. Цитата взята из Borsetto L. Introduzione // Angeleida. P. 1–40, особ. P. 35–36.

47. Agnifilo. Il caso di Lucifero in ottava rima, del signor Amico Cardinali Aquilano abbate di S. Giovanni di Collimento. L’Aquila: Dagano, 1582.

48. Dragonetti. Le vite degli illustri Aquilani, L’Aquila: Perchiazzi, 1847. P. 30–31.

49. Agnifilo. Il caso di Lucifero. P. 10, отсюда же взяты следующие цитаты.

50. «Что мне от того, – говорит предатель, – | что моя слава и свет превышают других, | если (то, чего я жажду) высокого змея | не смогу удержать и сравниться с Великим?» (Ibid. P. 11).

51. Ibid. P. 12.

52. «Нет огня для меня, ни холода, | потому что во мне божественное бесстрастие: | свободен я от всех телесных покровов | <…> И, если смерть надо мною не властна, | как я могу испытывать муки?» (Ibid).

53. Ibid. P. 14.

54. Ibid. P. 16.

55. Ibid. P. 19.

56. Ibid. P. 20–21. По мнению Camporesi. La casa dell’eternità. P. 21, лед постепенно исчезает из адских описаний; тем не менее мне кажется, что подобный элемент остается важным, хотя и ненавязчивым, даже в изображениях XVI–XVII веков.

57. Agnifilo. Il caso di Lucifer. P. 21.

58. Ibid. P. 25.

59. Ibid. P. 28–29.

60. Ibid. P. 30.

61. Ibid. P. 31–33.

62. Ibid. P. 37.

63. Composto G. B. La caduta di Lucifero di Giovan Battista Composto academico Otioso detto il Fisso. Napoli: Carlino, 1613. О Компосто см.: Palmisciano V. Биография Джованни Батиста Компосто // Archivio Storico per le Province Napoletane. 2019. CXXXVII. P. 427–432 (ограничивается биографическими данными).

64. Composto. La caduta di Lucifero. P. 13–15.

65. Ibid. P. 46.

66. Chelli F. La rappresentatione della vittoria che hebbe in cielo s. Michele archangelo nella battaglia contro a Lucifero e suoi seguaci. Siena: Loggia del Papa, 1640.

67. Ibid. P. B3v.

68. Изображение Люцифера/Сатаны, князя преисподней, в борьбе с Богом и его посланниками, в особенности с архангелом Михаилом, стало предметом ораторий и святых кантат духовного и нравственного характера. Среди них: «Небесная битва» (La guerra celeste, 1667), оратория на текст Доменико Бениньи (1596–1653); «Сражение между Люцифером и Михаилом» (la Contesa fra Lucifero e Michele, sec. XVII), анонимный автор, манускрипт хранится в Библиотеке ораторий Филиппини в Неаполе (см.: Cafiero R., Marino M. Materiali per una definizione di “oratorio” a Napoli nel Seicento: primi accertamenti // D’Alessandro D. A., Ziino A. (ed.). La musica a Napoli durante il Seicento. Roma: Edizioni Torre d’Orfeo, 1987. P. 465–510); «Сатана в цепях» (Satanasso in catena, 1672) Кристофоро Каресана (1640–1709); «Диалог архангела Михаила и Люцифера» (Dialogo di S. Michael e Lucifero) Франческо Фео (1691–1761); «Великий конфликт и торжества архангела Михаила против Люцифера» (Il gran conflitto nel trionfo di S. Michele arcangelo contro Lucifero, oratorio XXVI del canonico d. Archangelo Spagna dedicato al reverendissimo padre il p. Giacinto di S. Catarina generale dell’ordine de’ Carmelitani Scalzi. Posto in musica dal signor d. Domenico Antonio Berti. Roma: Ercole, 1713); «Падение ангелов» (La caduta degli angeli) Франческо Росси (1625–ок. 1699). Благодарю Риккардо Кастаньетти за помощь в исследовании.

69. Я поддерживаю гипотезу Béguin S. in Raphaël dans les collections françaises. Paris: Éditions de la Réunion des musées nationaux, 1983. P. 90–92, особ. P. 91. Данные произведения и обновленная библиография: collections.louvre.fr/en/ark:/53355/ cl010060771.

70. Henry T., Joannides P. Raphaël. Les dernières années. Paris: Hazan-Louvre Édition, 2012. P. 129–134.

71. Как предполагает название, произведение изображает трех ангелов с Михаилом в центре, который изгоняет чудовищного Люцифера, и пещеру, появившуюся в земле. Об авторе можно узнать из Serafini A. Marco da Oggiono // DBI. 2007. 69.

72. Я взял информацию из Angelini A. Domenico Beccafumi e il suo tempo. Milano: Electa, 1990. P. 152–153. О произведении Бекафуми см. также: Torriti P. Beccafumi. Milano: Electa, 1998.

73. Вероятно, аллюзия на огненное озеро из Откр. 20:10.

74. Данные Guiducci A. M. Domenico Beccafumi. P. 168–70.

75. Aurigemma M. G. Torre Pia in Vaticano. Architettura, decorazione, committenza, trasformazioni di tre cappelle vasariane // Romisches Jahrbuch der Bibliotheca Hertziana. 2009–2010. 39. P. 65–164, особ. P. 105–108, который напоминает, что и Микеланджело изначально задумывал изобразить падение в Сикстинской капелле. Следует отметить, что, по мнению Link. Il diavolo nell’arte. P. 42, тема низвержения между 800 и 1550 годами переживала взлеты и падения и завершилась «Архангелом Михаилом, изгоняющим Люцифера» (San Michele che caccia Lucifero) Лоренцо Лотто. После этого она стала скорее предметом художественных концепций, а не богословских. Однако мне кажется, что следующие примеры доказывают обратное.

76. Acidini Luchinat. Taddeo e Federico Zuccari, fratelli pittori del Cinquecento. Milano-Roma: Jandi Sapi, 1999. Vol. II. P. 181–191, особ. P. 182.

77. Briganti G. L’occasione mancata di Andrea Commodi // Paragone. 1960. XI. P. 33–37.

78. Pierguidi S. Da Michelangelo a Andrea Commodi. Storia di un programma iconografico mai realizzato // Studi romani. 2003. 51. P. 272–279 (отсюда взято следующее определение); Papi G., Petrioli Tofani A. (ed.). Andrea Commodi. Dall’attrazione per Michelangelo all’ansia del nuovo. Firenze: Polistampa, 2012.

79. Pepper S. Guido Reni. A Complete Catalogue of his Works with an Introductory Text. Oxford: Phaidon, 1984. P. 272. No. 154, который указал различные версии произведения.

80. О росписи Гуэрчино в церкви Сан-Никколо в Фабриано см.: Mahon D. (ed.). Giovanni Francesco Barbieri. Il Guercino, 1591–1666. Bologna: Credito Romagnolo, 1991. P. 262–263 и, особенно, Turner N. The Paintings of Guercino. A Revised and Expanded Catalogue Raisonné. Roma: Ugo Bozzi Editore, 2017. P. 107, 592–593. Cat. No. 303. О картине Коццы: Castellani P. (ed.). Tra cielo e abisso. Scoperta e restauro del San Michele arcangelo in lotta col demonio di Francesco Cozza. Roma: Gangemi, 2013.

81. «И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и Сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну» (Откр. 20:1–3).

82. Статуя (Святой Михаил побеждает Люцифера) была заказана для монастыря Монте-Оливето и затем прибыла в Болонью. Согласно новым архивным исследованиям, произведение было закончено к маю 1652 года: Fagiani M. Il “San Michele che sconfigge Il demonio” di Alessandro Algardi // Prospettiva. 2019. 173. P. 71–75. В настоящий момент хранится в городском музее Болоньи; см.: Introduzione al Museo civico medievale, Palazzo Ghisilardi-Fava. Bologna: Comune di Bologna, 1987. P. 85–86.

83. О Канути недавние многочисленные публикации, я ограничусь ссылкой на общий каталог: Stagni S. Domenico Maria Canuti, pittore (1626–1684). Catalogo generale. Rimini: Luisè, 1988, особ. P. 42–43 и 138 (для уже процитированного Святого Михаила).

84. Ис. 14:12–15: «Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему. Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней».

85. О картине Chiaia см.: Ferrari O., Scavizzi G. Luca Giordano. L’opera completa. Napoli: Electa Napoli, 2000. Vol. I. P. 258. Cat. A 49a.

86. О двух полотнах в Вене и Берлине см.: Luca Giordano 1634–1705. Napoli: Electa Napoli, 2001. P. 146–149; Ferrari, Scavizzi. Luca Giordano. Vol. I. P. 282. Cat. A 195.

87. См.: Semenzato C. La Caduta degli angeli di Agostino Fasolato, Ufficio pubbliche relazioni pubblicità e propaganda della Cassa di Risparmio di Padova e Rovigo, s.l [1972], который приписал это Фасолато, хотя и подчеркнул близкое сходство с Бертосом; Avery C. The Triumph of Motion: Francesco Bertos (1678–1741) and the Art of Sculpture. Catalogue Raisonné. Torino: Allemandi, 2008. P. 93–94, который предоставил мрамор Фасолато, представив его, как «последователя Бертоса»; научное обсуждение см. в новом исследовании: De Vincenti M., Guerriero S. La Caduta degli angeli ribelli. Ograro, s.l. 2021.

88. Rizzioli G. Antonio Rosmini e “La Caduta degli angeli fulminati da Michele” di Agostino Fasolato. Alcune considerazioni su una visita in Casa Papafava // Atti e Memorie dell’Accademia Galileiana di Scienze, Lettere e Arti. 2005–2006. CXVIII. P. 121–80.

89. Planiscig L. Fasolato’s Satan and Melville // Art News. 1952. 50. P. 21.

90. О вмешательстве Инквизиции в дело против Бертоса относительно некоторых произведений из коллекции маршала Иоганна Матиаса фон дер Шуленбурга см.: Avery. The Triumph. P. 37, 78–86.

91. О связях Томассена с орденом Мальтийских рыцарей и возможном влиянии произведения на заказчиков Бертоса см.: De Vincenti, Guerriero La Caduta. Гравюры Томассена также оказали влияние за пределами Европы, как показывает его успех в колониальной среде (от Латинской Америки до Азии): см.: Gisbert T., de Mesa A. Los grabados, el “Juicio Final” y la idolatría indígena en el mundo Andino // N. Campos Vera et al. (ed.). Entre cielos e infiernos: memoria del V Encuentro Internacional sobre Barroco. La Paz: Fundación Visión Cultural, 2010. P. 17–42.

92. Итак, можно прочесть: «Quomodo cecidisti de coelo, Lucifer, qui mane oriebaris?»; «Veruntamen ad infernum detraheris in profundum laci. Isai. XIIII».

II. Место и его форма

1. Ограничусь классическим исследованием Sbriccoli M. Crimen laesae maiestatis: il problema del reato politico alle soglie della scienza penalistica moderna. Milano: Giuffrè, 1974.

2. «Constat igitur delicta origine praecessisse quascunque actiones humanas; nam et Lucifer primo damnatus crimine laesae maiestatis, ut habetur in Isa. ca. 14» (Deciani T. Tractatus criminalis, de Franciscis. Venezia, 1590. T. I. Lib. II. Cap. 1. P. 17v).

3. Le Goff J. La nascita del Purgatorio. Torino: Einaudi, 2014 [1-е ит. изд. 1982], особ. P. 7. Рассуждения Ле Гоффа опирались на Hall E. T. The Hidden Dimension. New York: Anchor Books, 1966.

4. Краткое изложение Richard M. Enfer // DTC. V. Coll. 28–120, особ. Col. 102.

5. Suarez. Pars secunda Summae Theologiae. P. 718–719 (Lib. VIII. Cap. XVI. No. 14–18, отсюда взяты цитаты).

6. Следующие примечания см.: Stabile G. Bonardo, Giovanni Maria // DBI. 1969. 11.

7. О Грото: Gallo V. Groto, Luigi // DBI. 2003. 60; Luigi Groto e il suo tempo (1541–1585). Rovigo: Minelliana, 1987. 2 voll.

8. Об Академии Фратта-Полезине см.: Olivieri A., Rinaldi M. (ed.). L’Utopia di Cuccagna tra ‘500 e ‘700. Il caso della Fratta nel Polesine. Rovigo: Minelliana, 2011. О Сонных и в общем о ересях в Ровиго: Mazzetti A. L’ambiente culturale rodigino tra Cinque e Seicento. Le Accademie // Luigi Groto e il suo tempo. Vol. I. P. 79–95; Olivieri A. (ed.). Eresie, magia, società nel Polesine tra ‘500 e ‘600. Rovigo: Minelliana, 1989.

9. Mantese G., Nardello M. Due processi per eresia. La vicenda religiosa di Luigi Groto, il Cieco di Adria, e della nobile vicentina Angelica Pigafetta-Piovene. Vicenza, 1974. См. подробнее: Luigi Groto e il suo tempo (включает переиздание произведения Грото).

10. К этим выводам присоединяется Malavasi S. Giovanni Maria Bonardo agronomo polesano del Cinquecento. Deputazione di storia patria per le Venezie. Venezia, 1988. P. 21–35.

11. Об обменах мнениями по теме астрологии в рамках Академии Фратта-Полезине: Ibid. P. 83–84.

12. Первое издание было опубликовано в Венеции Франческо Роккой. От этого же издателя вышли следующие две версии. Далее следует ссылка Bonardo G. M. La grandezza et larghezza et distanza di tutte le sfere, ridotte a nostre miglia, cominciando dall’inferno, fino alla sfera dove stanno i beati, con la dichiaratione della grandezza delle stelle, per infino alla sesta grandezza et altri bellissimi secreti de i cieli et pianeti et delle cose, che si generano sotto il cerchio della Luna. Venezia: Rocca, 1570.

13. Издание с комментариями было напечатано братьями Цоппини: La grandezza larghezza e distanza di tutte le sfere, ridotte a nostre miglia, cominciando dall’inferno, fino alla sfera dove stanno i beati […] Opera dell’illustre sig. Gio. Maria Bonardo Fratteggiano il cavaliero, con alcune chiare annotationi per ciascun capitolo di Luigi Grotto Cieco di Hadria. Venezia: Zoppini, 1584 (далее, если не указано иное, буду ссылаться на издание Цоппини, Venezia 1600: Bonardo-Groto 1600).

14. Сферы перечислялись таким образом: «Ад, земля, вода, воздух, огонь, небо Луны, небо Меркурия, небо Венеры, неба Солнца, небо Марса, небо Юпитера, небо Сатурна, звездное небо, то есть неподвижное; хрустальное небо, первое подвижное небо, небо эмпиреев и небо, где счастливо наслаждаются блаженные» (Bonardo. La grandezza et larghezza. P. 2).

15. Информация и цитаты взяты из Ibid. P. 2–3.

16. См.: Bonardo-Groto. 1600. P. 12v.

17. См.: Le Goff. La nascita. P. 10.

18. Ibid. P. 127–131.

19. Ibid. P. 217. См. также: Walsh Pasulka D. Heaven Can Wait. Purgatory in Catholic Devotional and Popular Culture. New York: Oxford University Press, 2015.

20. Далее вернемся к этой теме. Гл. VI, § 1.

21. Bonardo-Groto. 1600. P. 12v-13r.

22. Le Goff. La nascita. P. 298–301.

23. См.: Franceschini. Storia del limbo. P. 159–160.

24. Suarez. Pars secunda Summae Theologiae. P. 719–720. Lib. VIII. Cap. XVI. No. 19.

25. Bonardo. La grandezza et larghezza. P. 4–6. Чтобы перевести в километры, я взял за основу географическую милю, используемую итальянскими государствами в донаполеоновскую эпоху, равную 1851,85 метрам; см.: Vajenti G. Dilucidazione del nuovo sistema di misure e pesi del Regno d’Italia. Vicenza: Parise, 1810. P. xxix. Возможно, Бонардо ссылался на «венецианскую милю», равную 1738,674 метров, используемую также в Ровиго и Полезине (см.: Martini A. Manuale di metrologia ossia misure, pesi e monete in uso attualmente e anticamente presso tutti i popoli. Torino: Loescher, 1883. P. 694).

26. О спорах относительно количества проклятых, разгоревшихся в Европе после географических открытий XVI века см.: Minois. P. 274–288.

27. См.: Bonardo-Groto. 1600. P. 13v-14r.

28. Ibid. P. 14r.

29. Bonardo. La grandezza et larghezza. P. 3–4.

30. Издание 1584 года (Zoppino, Venezia) открывается посвящением Грото подеста Виченца Венедетто Джорджи, в котором первый сообщает, что получил от Бонардо исправленную версию работы и приступил к комментариям: «Это произведение <…> когда вышло в другое время, было совершенно беспорядочно и повреждено, теперь же автор полностью его закончил, упорядочил и исправил, и у меня появилось желание его прокомментировать» (P. A4r). Таким образом, можно приписать исключение отрывка о духах, населяющих подлунные сферы, самому Бонардо.

31. Как правило, в различных переизданиях произведения сохраняются предположения о том, сколько лет этому миру: «Миру, по мнению некоторых философов, 36 000 лет. Они приводят в качестве причины то, что у всех вещей, у которых есть начало, должен быть и конец, и что раз хрустальное небо начало вращаться, то должно и прекратить, и как раз этот оборот, как я уже сказал выше, составляет 36 000 лет» (Bonardo-Groto. 1600. P. 124v; отрывок уже присутствовал в издании 1584. P. 126v). Многое из астрологического содержания, предложенного Бонардо, распространялись автономно и параллельно. См., например: Dialogo meteorologico di Tomaso Tomai medico di Ravenna, nel quale brevemente et con piacevolezza se ragiona di molti maravigliosi effetti dalla natura prodotti, aggiuntovi molti bellissimi segreti del cavalliere Giovan Maria Bonardo Frateggiano. Venezia: Fiorentino, 1578.

32. Присоединяюсь к мнению Pizzamiglio P. L’astrologia in Italia all’epoca di Galileo Galilei (1550–1650). Rassegna storico-critica dei documenti librari custoditi nella Biblioteca Carlo Viganò. Milano: Vita e Pensiero Università, 2004. P. 129.

33. Я ссылаюсь прежде всего на его главное произведение, см. издание Bonardo G. Le ricchezze dell’agricoltura, a cura di Malavasi S. Rovigo: Minelliana, 2012 [ориг. изд. 1584, снова в сотрудничестве с Грото], и Miniera del mondo su cui ha fatto luce F. Sberlati, Un lapidario del Cinquecento: la “Miniera del mondo” di Giovanni Maria Bonardo // Filologia e critica. 1996. XXI. P. 188–241.

34. См., например, произведение гуманиста Челио Секондо Курионе в полемике с жесткой концепцией предопределения: Felici L. Da Calvino contro Calvino. Celio Secondo Curione и De amplitudine beati regni Dei dialogi sive libri duo // S. Peyronel Rambaldi, Giovanni Calvino e la Riforma in Italia. Influenze e conflitti. Torino: Claudiana, 2011. P. 385–403.

35. Об этом научное издание: Erasmo da Rotterdam. De immensa Dei misericordia concio / Ed. C. S. M. Rademaker (Opera Omnia Desiderii Erasmi Roterodami, V/7). Leiden-Boston: Brill, 2013.

36. Bonardo. La grandezza et larghezza. P. 65. Тот же текст находится также в последующих изданиях.

37. Ibid. P. 64.

38. См.: Bonardo-Groto. 1600. P. 129v-132r.

39. В качестве общей информации, с особым вниманием на итальянский контекст: Gentilcore D. Medical Charlatanism in Early Modern Italy. Oxford: Oxford University Press, 2006.

40. В своем Teatro del cielo e della terra Розаччо ясно ссылается на космологию Бонардо и Грото. В издании 1642 года (Righettini, Treviso) можно прочитать: «Господин Бонардо помещает его [ад] в центр [Земли], то есть в середину Земли, и для этого есть семь причин, как говорит Слепец Адрии в своем комментарии» (P. 9). О Розаччо см., прежде всего: Casali E. Le spie del cielo. Oroscopi, lunari e almanacchi nell’Italia moderna. Torino: Einaudi, 2003. P. 203–227. О Teatro del cielo см.: Ead. Il “teatro” del mondo, Giuseppe Rosaccio (1530 ca.–1620 ca.) tra Firenze e Bologna // Donattini M., Marcocci G., Pastore S. (ed.). L’Europa divisa e i nuovi mondi: per Adriano Prosperi. Pisa: Edizioni della Normale, 2011. P. 56–65.

41. Rusca A. De inferno et statu daemonum ante mundi exitium libri quinque, in quibus Tartarea cavitas, parata ibi cruciamentorum genera, ethnicorum etiam de his opiniones, daemonumque conditio, usque ad magnum iudicii diem, varia eruditione describuntur. Milano: Stamperia del Collegio Ambrosiano, 1621.

42. Информация взята из Argelati F. Bibliotheca scriptorum Mediolanensium // Aedibus Palatinis. Milano. 1745. Vol. II. Coll. 1263–1264 (который часто ссылается на Bosca P. P. De origine et statu Bibliothecae Ambrosianae hemidecas. Milano: Monti, 1672). Некоторые намеки на Руску также в Landau M. Hölle und Fegefeuer // Volksglaube, Dichtung und Kirchenlehre. Heidelberg: Winter, 1909. О понимание контекста его работы в политике Амброзианской библиотеки см.: Lezowski M. L’Abrégé du monde. Une histoire sociale de la Bibliothèque Ambrosienne (v. 1590 – v. 1660). Paris: Garnier, 2015, особ. P. 165–166 (о Rusca. De inferno) и P. 240–241 (о должностях, занимаемых в Миланской церкви).

43. Краткий обзор епископата Борромео см.: Zardin D. (ed.). Federico Borromeo vescovo. Milano: Biblioteca Ambrosiana, 2003 (обзор исследоваий духовного профиля Борромео см. особенно: Signorotto G. A proposito dell’intentato processo di beatificazione del cardinal Federico. Milano e Roma agli esordi dell’età innocenziana. Ibid. P. 311–345); Mozzarelli C. (ed.). Federico Borromeo principe e mecenate. Milano: Biblioteca Ambrosiana, 2004. О реакции Руски на возобновление полемики, ожидаемой Борромео, см. снова: Lezowski. L’Abrégé du monde. In part. P. 159 ss.

44. Трактат Руски о преисподней с этой точки зрения представлял собой оригинальный материал. Как уже упоминалось, контакты с Амброзианской библиотекой и хранящиеся в ней документы о других цивилизациях способствовали сопоставлению с иными культурами, особенно с теми, которые задокументировала Католическая церковь во время миссионерской деятельности. См.: Catto M., Signorotto G. (ed.). Milano, l’Ambrosiana e la conoscenza dei nuovi mondi (secoli XVII–XVIII). Roma: Bulzoni, 2015.

45. Rusca. De inferno. Lib. I. Capp. 26–30.

46. Ibid. Lib. I. Capp. 31–37.

47. Ibid. Lib. I. Capp. 38–46. Руска объясняет, что подобные места нужно понимать как exemplaria преисподней, то есть области, напоминающие людям о тяжести вечных наказаний, но не сообщающиеся с той локацией, где находится ад. Рассматриваются причины, по которым в окрестностях этих гор слышатся крики, вопли, странные шумы, а иногда появляются духи умерших. О существовании земного входа в ад см.: Гл. III, § 1.

48. Ibid. Lib. I. Capp. 47–53.

49. Следующие информация и цитаты взяты из: Ibid. Lib. I. Cap. 54. P. 135–138.

50. О Лорихиусе: Braun K.-H. Pugna spiritualis. Anthropologie der katholischen Konfession: der Freiburger Theologieprofessor Jodocus Lorichius (1540–1612). Paderborn: Schoningh, 2003.

51. «Post exustum orbem et universale iudicium, corpora quidem iuncta animabus tru- denda esse in gehennam, at tunc, Dei potestate, dilatandam esse inferni cavitatem» (Rusca. De inferno. Lib. I. Cap. 54. P. 138).

52. Последующие данные см.: Ibid. Lib. I. Cap. 55.

53. «In domo Patris mei mansiones multae sunt» (Ин. 14:2).

54. Мф. 13:24–30. О толковании Григория Великого см.: Rusca. De inferno. Lib. I. Cap. 55. P. 139.

55. Сибилла был автором Speculum peregrinarum quaestionum (появился в первый раз в Венеции в 1509), где уделил большое внимание преисподней и судьбе души. О Сибилле: Cinelli L. Sibilla, Bartolomeo // DBI. 2018. 92.

56. Rusca. De inferno. Lib. I. Cap. 56.

57. Последующие данные взяты из Ibid. Lib. I. Cap. 57.

58. Лк. 16:19–31. Al v. 26 Авраам, отказав Эпулону в просьбе о помощи, объясняет: «Inter nos et vos chaos magnum firmatum est: ut hi qui volunt hinc transire ad vos, non possint, neque inde huc transmeare». О притче: Lehtipuu O. The Afterlife Imagery // Luke’s Story of the Rich Man and Lazarus. Leiden-Boston: Brill, 2007.

59. Руска напоминает о близости этой концепции с изложенными в схемах A и B, предусмотривающих продолговатый или пирамидальный ад. См.: Rusca. De inferno. Lib. I. Cap. 57. P. 147–148.

60. Ibid. Lib. I. Capp. 60–64. P. 159–170. В описании к схеме K, помещенной в начало книги, Руска прокомментировал: «Incerta, levi et improbabili coniectura <…>, eques Bonardus et Ioseph Rosacius Italici scriptores in aequali distantia intra terrae corpus collocant hasce circumferentias infernarum sedium» (стр. не пронум.).

61. Ibid. Lib. I. Cap. 65. P. 170–172. Две библейские ссылки: Мф. 7:13 (Lata porta et spatiosa via est, quae ducit ad perditionem), Откр. 1:18 (Habeo claves mortis et inferni).

62. Первое издание: Pezzi L. Epitome sacramentorum, et, quae sacerdotibus, praecipue curatis scitu sunt summenecessaria a sacris canonibus et oecumenicis conciliis, atque a sanctis doctoribus excerpta. Brescia: Turlini, 1567.

63. Idem. Confessionario del r. d. Lorenzo di Pezzi, confessore delle reverende monache di santo Martino di Murano, da sacri dottori raccolto; nel quale s’insegna il modo che deve tenere, et dire qual si voglia persona per confessarsi bene, con alcuni brevi rimedii contra peccati; aggiuntovi ancora l’efficace rimedio contra quelli della santa Messa. Venezia: Ziletti, 1584.

64. Idem. Vinea Domini. Cum brevi descriptione sacramentorum, et paradisi, limbi, purgatorii atque inferni, a Cathechismo, catholicis quorum patribus excerpta. Venezia: Ziletti, 1588; и на итальянском: La vigna del Signore, nella quale si dichiarano i santissimi sacramenti, et si descrivono il paradiso, il limbo, il purgatorio et l’inferno Venezia: Porro, 1589.

65. Pezzi La vigna del Signore. P. 122.

66. Ibid. P. 14.

67. Ibid. P. 18.

68. Ibid. P. 115.

69. Снова гравюра из начала главы III (Il mondo) показывает расположение лимба, отдаленного от пропасти ада, в форме пещеры прямо под землей.

70. См. выше: Гл. I, § 3.

71. Книга, которую он составил по теме, называется: Inferno e paradiso in trenta considerazioni sopra l’uno, ed altretante sopra l’altro esposti alla riflessione de’ fedeli. Brescia: Vendramino, 1738. В дальнейшем опубликовал другие благочестивые тексты: Il pane eucaristico preparato in cibo dell’anima, Vendramino, Brescia 1741; Avvertimenti importanti e salutari per la gioventù. Brescia: Vendramino, 1742; La virtù dell’ubbidienza e sue qualità. Brescia: Vendramino, 1742; Domenicale ovvero Esortazioni familiari che possono servire a parroci ed ecclesiastici per predica. Brescia: Vendramino, 1745; Pensieri ovvero massime cristiane per ogni giorno dell’anno. Bergamo: Lancellotti, 1755; Il vero bene del cristiano. Bologna: S. Tommaso d’Aquino, 1783.

72. Acerbis. Inferno e paradiso in trenta considerazioni. P. 1.

73. К числу его произведений относятся: Trattato dell’universal giudicio. Cremona: Draconi, 1589; la Tromba dell’universal giudicio. Parma: Viotti, 1591; четыре тома, посвященных эсхатологии, изданных Pellizzari, Cremona (morte: 1594; giudizio: 1595; inferno: 1594; paradiso: 1595); Ritratto del sacerdote christiano Cremona: Zanni, 1599; три книги размышлений, посвященные соответственно страданиям Богородицы, орудиям Страстей и дарам религиозной души (все изданы Pueroni, Cremona 1629); трактат Dell’huomo esteriore ritratto mirabile, overo della cognitione di se stesso. Cremona: [Pueroni], 1642. Ссылки далее на Cereali F. Trattato del terzo novissimo, cioè dell’inferno. Cremona: Pellizzari, 1594.

74. Ibid. P. 46–47.

75. Ibid. P. 47.

76. Ibid. P. 48.

77. См.: Мф 12:40.

78. Cereali. Terzo novissimo. P. 50.

79. Ibid. P. 52.

80. Ibid. P. 52–53.

81. Ibid. P. 53–54.

82. Ibid. P. 58–66.

83. Ibid. P. 66–67.

84. Это верование довольно широко распространилось. В те же годы Теренцио Трипальдо писал в руководстве об отпущении грехов: «Нельзя отрицать, что многие души пребывают в разных местах чистилища и наказаний, согласно Божественной справедливости, там, где они нагрешили <…> или в снегу, или во льдах, или под землей, или над землей, или в воде, или в пруду, или в огне, или в горах, там, где угодно Богу». Это, продолжал автор, происходит по трем причинам: первая, когда грехи очищающейся души не заслуживают столь сурового пребывания в подземном чистилище; вторая, чтобы воздействовать на живых посредством ужаса от подобных мук; третья, чтобы побудить верующих молиться за них, пока они не освободятся. См.: Tripaldo T. Dechiaratione del divinissimo tesoro delle indulgenze per i vivi, e per i morti, con la risolutione di molti dubii circa tal materia, e delle commutationi de’ voti nel tempo del Giubileo. Napoli: Salviani, 1593. P. 378–379.

85. Cereali. Terzo novissimo. P. 70–73.

86. О понимание контекста английских дискуссий о преисподней в эти десятилетия см. краткое изложение: Vorgrimler. P. 321–332, что также напоминает случай, рассмотренный далее.

87. О Свиндене см.: Starkie A. // Oxford Dictionary of National Biography, 2004, доступен по ссылке: www.oxforddnb.com/view/10.1093/ref: odnb/97801 98614128.001.0001/odnb-9780198614128-e-26839?rskey=ze0Bvx&result=1. Обзор его работы: Casey. After Lives. P. 211–215; Almond P. C. Heaven and Hell in Enlightenment England. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 125–126. Далее буду ссылаться на второе английское издание: An Enquiry into the Nature and Place of Hell. London: Astley, 1727.

88. «Среди всех доводов, используемых, чтобы вернуть людей с пути греха, аргумент о вечной преисподней, если его правильно выдвинуть и должным образом рассмотреть, должен оказать наисильнейшее влияние на них» (Ibid. Предисловие, стр. не пронум.).

89. «Таким образом, моя задача в последующем изложении представить вам правдивое и ясное изложение природы и расположение ада» (Ibid. Предисловие, стр. не пронум.).

90. Ibid. P. 26–27.

91. «Теперь я с уверенностью могу подтвердить, что, хотя Священное Писание предоставило общие указания о расположении ада <…>, однако оно никоим образом не определило точно, где именно он находится» (Ibid. P. 40–41).

92. Ibid. P. 75–76.

93. Ibid. P. 77–78.

94. Ibid. P. 81–83. Цитату, которую напомнил Свинден на P. 84–85. Взята из Пс. 23(24):2.

95. «Третий агрумент против размещения ада в центре Земли или около него состоит в том, что там слишком мало места, чтобы разместить падших ангелов и бесчисленное количество проклятых» (Swinden. An Enquiry. P. 87).

96. «Я полагаю, что будущий пожар Земли скорее служит доказательством, что ад расположен не здесь, чем доводом в пользу его существования» (Ibid. P. 100).

97. «Хотя Священное Писание достаточно ясно указывает на подобное место, и все же они [люди, отрицающие ад] предпочитают толковать текст метафорически и представляют ад скорее мнимым и фантастическим, но не признают его реальность» (Ibid. P. 103–104).

98. Природе своих размышлений и связи между рациональными рассуждениями и истиной веры Свинден посвятил целую шестую главу: см.: Ibid. P. 107–131.

99. Ibid. P. 133.

100. Ibid. P. 138–140.

101. Ibid. P. 142.

102. Ibid. P. 145–153, где отметил другие позиции в поддержку полярности ад (Солнце) – эмпиреи: Бог противопоставлен Сатане, добродетель против порока, ангелы против демонов, святые против грешников, избранные против проклятых и т. д.

103. «Пыляющая природа Солнца и ее размеры, по моему мнению, не только доводы в пользу размещения там Тартара или ада, но и причина, и хорошее доказательство, правдивости системы Пифагора и Коперника, которая расположила небо, Землю и преисподнюю в соответствие с природой и строением каждой из них» (Ibid. P. 167).

104. См.: Preto P. Concina, Daniele // DBI. 1982. 27.

105. Patuzzi G. V. De futuro impiorum statu libri tres ubi advers. deistas, nuperos origenistas, socinianos, aliquosque novatores Ecclesiae Catholicae doctrina de poenarum inferni veritate qualitate et aeternitate asseritur et illustratur. Verona: Tipografia del Seminario, 1748.

106. Idem. De sede inferni in terris quaerenda dissertatio ad complementum operis De futuro impiorum statu, tributa in partes tres. Venezia: Remondini, 1763.

107. «Pauca admodum exemplaria Swindeniani libelli <…> ex Anglia in Italian delata sint, adeoque plurimi, ne leve quidem cognitionem hauserint de novo quoad locum inferni conficto systemate, rem lectori haud ingratam facturum me puto si quamdam veluti synopsim eiusdem <…> subiiciam» (Patuzzi. De sede inferni. P. 1).

108. Ibid. P. VII–X.

109. Ibid. P. X–XI. Ссылка на: Auspiciis rectoris magnificentissimi serenissimi principis regii Dn. Friderici Augusti <…> Sententiam anonymi cuiusdam Angli de sede inferni in sole quaerenda <…> praeside Joh. Casp. Haferung <…> examinabitpublice <…> Otto Fridricus Otto, in auditorio theologico. Wittenberg: Gerdes, [1716]. Так писал Отто (P. 21–22): «Hoc certo scimus: 1) infernum non esse in coelo <…>; 2) non esse in hoc mundo, quia, uti vidimus, hic mundus annihilabitur, infernus au- tem sine fine perdurabit. Accedit quod ad mundum non nisi res naturales spectent, infernus autem sit praeternaturale quid; 3) esse extra mundum, qui princeps huius mundi eiicetur foras <…>, ac proinde etiam esse extra aerem <…>; 4) esse tamen in certo aliquo definito __».

110. Camporesi. La casa dell’eternità. P. 9.

111. О применении этих категорий к концепциям раннего Нового времени см.: Minois P. 211–299.

112. См. подробнее далее: Гл. VII, § 4.

113. Le Goff. La nascita. P. 75.

114. Gamberini Inferni medievali. P. 14.

III. Врата в преисподнюю

1. Цит. примеры, приведенные в Gregory T. Lo spazio come geografia del sacro nell’Occidente altomedievale, ora // Idem. Speculum naturale. Percorsi del pensiero medievale. Roma: Edizioni di Storia e Letteratura, 2007. P. 93–119, особ. P. 98.

2. Например, такое толкование у Vermij R. Subterranean Fire. Changing Theories of the Earth during the Renaissance // Early Science and Medicine. 1998. III. P. 323–347. Размышляя над теориями некоторых авторов XVII века (например, Франческо Реста, о котором скоро пойдет речь) и о желании прийти к «синтезу между недавними философскими прозрениями и открытиями, с одной стороны, и требованиями католической ортодоксии, с другой», заключает: «Нельзя обнаружить подобное желание приспособить традиционные религиозные предания у авторов XV и XVI веков, которые рассуждали о возможном нахождении подземного огня» (P. 327).

3. Resta F. Meteorologia de igneis aereis aqueisque corporibus. Roma: Moneta, 1644.

4. См. выше: Гл. II, § 3.

5. Resta. Meteorologia. P. 143–144.

6. Ibid. P. 145–146 («Saepius in Scripturis describitur infernus quibusdam symbolis, quibus indicatur habere ostia et foramina, quae apud nos pateant»).

7. Ibid. P. 150–158.

8. «Aut illa ostia ad intrandum ad inferos ponuntur pro statu isto, aut pro statu post iudicium. Si primum, non sunt necessaria, quia modo non descendunt ad inferos nisi animae, quae ita transeunt per solidum sicut per patens. Si secundum, non nisi semel erit ingressus omnium corporum ad inferos, neque enim poterunt amplius ex illo damnati egredi» (Ibid. P. 158, отсюда же следующая реплика).

9. Ibid. P. 159–161.

10. См. выше: Гл. II, § 2.

11. О Джимме: Preti C. Gimma, Giacinto // DBI. 2000. 54.

12. Gimma G. Della storia naturale delle gemme, delle pietre, e di tutti i minerali, ovvero della Fisica sotterranea <…> in cui delle gemme, e delle pietre stesse si spiegano la nobiltà, i nomi, i colori, le spezie, i luoghi, la figura, la generazione, la grandezza, la durezza, la madrice, l’uso, le virtù, le favole. Napoli: Muzio, 1730.

13. Ibid. Vol. II P. 505. Отождествление горы Гекла со входом в ад связано, прежде всего, со средневековыми повестованиями Navigatio sancti Brendani (воображаемое путешествие монаха Брандано среди островов до прибытия в земной рай). Научные дискуссии о том, является ли Исладния источником вдохновения для рассказа см.: Thyr N. Is Iceland Hell? Realism and Reality. Navigatio sancti Brendani // Proceedings of the Harvard Celtic Colloquium. 2018. 38. P. 305–324, особ. P. 308 nota 18 о современной информации по теме.

14. Gimma. Della storia naturale delle gemme. Vol. II. P. 505.

15. Ibid. Vol. II. P. 505.

16. Произведение Рекупито появилось в первом издании в 1632 году, затем было перепечатано в Ловиано и Риме. После общественного успеха в 1635-м был подготовлен перевод на итальянский, см.: Cecere D. Recupito Giulio Cesare // DBI. 2016. 86. Цитата о народных суевериях приведена в Gimma. Della storia naturale delle gemme. Vol. II. P. 506. Анализ основных трудов об извержении 1631 года, включая работу Рекупито, см.: Everson J. E. The Melting Pot of Science and Belief. Studying Vesuvius in Seventeenth-Century Naples // Renaissance Studies. 2012. 26. P. 691–727, отсюда я взял использованное в тексте выражение и анекдот о Везувии, как символе преисподней (Ibid. P. 719).

17. «Caverna clausa sine aliquo ostio aut fenestra vel foramine nec est aliqua via localis per quam sit accessus ad illam», цит. по: Gimma. Della storia naturale delle gemme. Vol. II. P. 507.

18. Pilo R. Porzio, Lucantonio // DBI. 2016. 85.

19. Gimma. Della storia naturale delle gemme. Vol. II. P. 508.

20. Ibid. Vol. II. P. 510.

21. Vetrani A. Il prodromo vesuviano in cui oltre al nome, orìgine, antichità, prima fermetazione ed irruzione del Vesuvio, se n’esaminano tutt’i sistemi de’ filosofi, se n’espone il parere degli antichi cristiani, si propongono le cautele da usarsi in tempo degl’incendi <…>. Napoli: Paci, 1780. P. 187–188.

22. Soria F. A. Memorie storico-critiche degli storici napolitani. Napoli: Stamperia Simoniana, 1782. Vol. II. P. 640 (на P. 641–643 некоторые биографические заметки о Ветрани; см. также: Colucci P. Antonio Vetrani. Materiali per una bio-bibliografia. Napoli: Grafica Elettronica, 2013).

23. Astore F. A. Dialoghi sul Vesuvio. Napoli: Orsino, 1794. P. 15.

24. Анализ наблюдений за Везувием в Новое время и их влияние на развитие культуры в Неаполе и королевстве см.: Cocco S. Watching Vesuvius. A History of Science and Culture in Early Modern Italy. Chicago: The University of Chicago Press, 2012.

25. Iannace V. La storia d’havere timore e gran spavento dello foco del inferno, lo quale si è scoperto per causa de li nostri peccati nella Montagnia di Somma la quale si è aperta, e buttato lengue di foco e cennere e pietre che ha consumato tridece tra terre e casali intorno di sé, li quali segni ci ha mostrato Iddio per nostro beneficio. E questo, è successo di martedì matino alli 16 di decembre 1631. Napoli: Beltrano, 1632.

26. Для понимания контекста отправлю к Cecere D., De Caprio C., Gianfrancesco L., Palmieri P. (ed.). Disaster Narratives in Early Modern Naples. Politics, Communication and Culture. Roma: Viella, 2018.

27. Iannace. La storia d’havere timore. P. A2v.

28. Ibid. P [A5]v.

29. Tedeschi T. Breve raguaglio degl’incendi di Mongibello avvenuti in quest’anno 1669. Napoli: Longo, 1669. P. 26.

30. Это краткое изложение легенды, рассказанной знаменитым этнологом Джузеппе Питре: цит. по: Cocchiara G. Il diavolo nella tradizione popolare italiana. Roma: Editori riuniti, 2004 [ориг. изд. 1945].

31. Снова отправлю к краткому изложению в Franceschini. Storia del limbo.

32. Patuzzi. De sede inferni. P. 137.

33. Ibid. P. 143.

34. 1Цар. 28. Эпизод исследовался в Patuzzi. De sede inferni. P. 178, отсюда же взяты следующие цитаты.

35. Сир. 46:20.

36. «Homo quippe Christus illo die secundum carnem in sepulcro, secundum animam in inferno futurus erat»: слова Августина (взяты из Письма 187 к Дардану) цит. по: Patuzzi. De sede inferni. P. 191.

37. «Illa die bonus latro introducens non erat in caelum, sed in alium inferiorem locum, amoenum licet atque felicem, in limbum nempe patrum et sanctorum consortium» (Ibid. P. 193).

38. Fantappiè C. Fassoni, Liberato // DBI. 1995. 45.

39. Fassoni L. De piorum in sinu Abrahae beatitudine ante Christi mortem. Roma: Zempel, 1760. В первой главе на стр. 6–8 содержится краткое изложение книги Свиндена: эти сведения, вероятно, вдохновили Патуцци на написание De sede inferni.

40. Fassoni. De piorum. P. 6–11.

41. Ibid. P. 17–19.

42. О биографии Бёрнета и понимании его мышления относительно заявленного контекста, ограничусь Costa G. Thomas Burnet e la censura pontificia (с неопубликованными документами). Firenze: Olschki, 2006, и Casey. After Lives. P. 218–221.

43. О средневековых дискуссиях: Trottmann C. La vision béatifique: des disputes scolastiques à sa définition par Benoît XII. Rome: École française de Rome, 1995.

44. Muratori L. A. De paradiso regnique caelestis gloria non exspectata corporum resurrectione justis a Deo conlata adversus Thomae Burneti Britanni librum de statu mortuorum. Verona: Vallarsi, 1738. Некоторые намеки на полемику о произведениях Муратори и попытках моденца напечатать свой трактат в Лондоне: Soli G. Vita del proposto Lodovico Antonio Muratori. Venezia: Pasquali, 1756. P. 63–64.

45. Muratori. De paradiso. P. 182–183.

46. Idem. De ingeniorum moderatione in religionis negotio, ubi quae iura, quae fraena futura sint homini christiano in inquirenda et tradenda veritate, ostenditur, et sanctus Augustinus vindicatur a multiplici censura Joannis Phereponi. Paris: Robustel, 1714. О нападках на Муратори со стороны наиболее непримиримых групп Церкви в XVIII веке, вызванных его произведением, см.: Viola C. Le Osservazioni critiche di Giusto Fontanini al “De ingeniorum moderatione” di Lodovico Antonio Muratori: primi appunti e nuovi documenti // Studi sul Settecento e l’Ottocento. 2020. XV. P. 103–121, со множеством библиографических ссылок. Для понимания контекста: Lehner U. L. The Catholic Enlightenment. The Forgotten History of a Global Movement. Oxford: Oxford University Press, 2016 [ит. пер. Illuminismo cattolico. La storia dimenticata di un movimento globale. Roma: Studium, 2022].

47. Muratori. De ingeniorum moderatione. P. 439–440.

48. Пс. 15:10. Псалом процитирован из речи Петра в Деян. 2:27.

49. Продолжились дискуссии, например, об освобождении душ из чистилища (а не из лимба) во время сошествия Иисуса. Такую позицию защищал священник Джованни Кадоничи (1705–1786), по его мнению, патриархи и праведники сразу же стали наслаждаться видением Бога, следовательно, им не нужно было искупать свои грехи. Он даже планировать написать произведение против существования лимба и считал, что его толкование идей Августина лучше показывает реальность чистилища. См.: Colombo E. Dall’agostinismo al regalismo: evoluzione della fisionomia intellettuale e religiosa di Giovanni Cadonici // Merlo G. G., Meyer F., Sorrel Ch., Vismara P. (ed.). Identité et appartenance dans l’histoire du christianisme. Milano: Edizioni biblioteca francescana, 2005. P. 223–251, обощение изложенных доктринальных дискуссий: Idem. Agostino alla prova del ‘700: il pensiero di Giovanni Cadonici // Nuova Rivista Storica. 2002. 86. P. 623–652.

50. Franceschini. Storia del limbo. P. 113. О многих проанализированных далее картинах см.: Ibid. P. 281–297.

51. Sebastiano del Piombo (1485–1547). Milano: Federico Motta, 2008, особ. P. 168–69 (схема M. Lucco).

52. См. выше: Гл. I, § 4.

53. Выдвигалась гипотеза, что распространение этой иконографии связано с Дисмасом, то есть Добрым разбойником, культ которого укоренился в Болонье; см.: Franceschini. Storia del limbo. P. 119–120 (и ссылки).

54. Domenico Beccafumi. P. 182–183.

55. Magister S. Jacopo di Giovanni, detto Jacone // DBI. 2004. 62.

56. О приписывании Яконе и датировке см.: Costamagna Ph. Les bizarreries de Jacone: des dessins au tableau // Mélanges autour du dessin en l’honneur d’Emmanuelle Brugerolles: Milano: Cinisello Balsamo, 2022. P. 53–56. Благодарю Элену Фумагалли за то, что сообщила мне об этой картине, и Мелани Ди Каро за помощь в ее поисках.

57. О различных толкованиях картины: Vitali F. Giambullari, Gelli e la “Discesa di Christo al Limbo” di Bronzino: un’ipotesi interpretativa // Archivio storico italiano. 2013. 171. P. 725–750 (с библиографией). Цитата об обнаженных взята из Вазари (Ibid. P. 727). Идея, согласно которой на картине «Бронзино утверждает <…> собственную художественную “семью”, восстанавливая то значение, которое у нее было в городе, в качестве альтернативы основному направлению, указанному Вазари» сформулирована Falciani C., Natali A. (ed.). Bronzino. Pittore e poeta alla corte dei Medici. Firenze: Mandragora, 2010, особ. P. 283–284.

58. Nocentini S. (ed.). Museo diocesano di Cortona. Guida alla visita del museo e alla scoperta del territorio. Firenze: Polistampa, 2012; Grasso M. Gherardi, Cristofano detto il Doceno // DBI. 2000. 53.

59. Echols R., Ilchman F. (ed.). Tintoretto, 1519–1594. Venezia: Marsilio, 2018. P. 117–118; Dalla Costa T., Echols R., Ilchman F. (ed.). Tintoretto a Venezia. Itinerari. Venezia: Marsilio, 2018. P. 98–100 (схема из Lillywhite M.-L.).

60. Acidini Luchinat. Taddeo; Federico Zuccari. Vol. II. P. 143.

61. Возвращаюсь здесь к анализу Franceschini. Storia del limbo. О постепенной замене сошествия в ад воскресением в XV и XVI веках: P. 120; об упадке сюжета к концу XVI века: P. 284–287 (цитата на P. 284). О лимбе и изображении обнаженных: P. 295–297.

62. Firpo M., Biferali F. Immagini ed eresie nell’Italia del Cinquecento. Roma-Bari: Laterza, 2016. P. 80–81 (приведенная здесь библиография); о Понкини см. также: Mancini V. Il pittore Giovanni Battista Ponchini dal secolo alla chiesa // Studi veneziani, nuova serie. 2016. 74. P. 309–320.

63. Мф. 7:13.

64. Цит. по: Bovio C. Esempi e miracoli della SS. Vergine Madre di Dio Maria detti nella chiesa del Gesù di Roma <…> parte quinta. Venezia: Bortoli, 1704. P. 191.

65. Silingardi G. Trattato delle tentationi diviso in tre parti, di dove potrà ogni fedele apprendere che cosa siano tentationi, onde vengano e perché vengano. Modena: Verdi, 1605. О биографии епископа см.: Al Kalak M. Silingardi, Gaspare // DBI. 2018. 92.

66. Silingardi. Trattato delle tentationi. P. A1r.

67. Ibid. P. 4–5.

68. Ibid. P. 20–21.

69. Ibid. P. 25.

70. Ibid. P. 93.

71. Ibid. P. 97–98.

72. «Если учитывать явления, сопутствующие Суду, то будет не меньше причин для испуга и страха: сверху видно разгневанного Бога-судью, снизу – открытый ужасный ад, где можно увидеть все виды пыток, которые человек может себе в высшей степени вообразить <…>; с левой стороны грехи, в которых его обвиняют, с правой – бесконечные демоны, которые потащат его навстречу наказаниям» (Ibid. P. 203).

73. Ibid. P. 141–42.

74. См., например: Biblioteca Ambrosiana. Milano. F 22 inf. (Delle tentationi. Come si habbiano a vincere e superare le tentationi); G 309 (37) inf. (Note spirituali. Del resistere alle tentationi in che modo si deve fare); F 15 inf. (S’insegnano tre principali punti per vincere e superare le tentationi. Ragionamento alle monache); F 25 inf. (Della tentatione della fede).

75. Paciuchelli A. Lezioni morali sopra Giona profeta, Baglioni, Venezia 1664. Vol. II. P. 169 (lezione XXXVII, No. 11).

76. de Barcia y Zambrana J. Svegliarino cristiano di discorsi dottrinali sopra particolari assunti, disposto, accioché il peccatore ritorni al suo dovere e vinca il pericoloso letargo delle sue colpe <…>. Venezia: Malachini, 1720. P. 112.

77. Sperelli A. Della pretiosità della limosina. Venezia: Baglioni, 1666. P. 171–172. См. также: Coletti C. Sperelli, Alessandro // DBI. 2018. 93. Тот же образ «милостыни [которая] одной рукой закрывает двери ада, чтобы подающие туда не попали, другой открывает двери рая, чтобы они побыстрее зашли», можно найти в «Проповеди милостыни» в Nigrelli S. Prediche morali sopra gli argomenti soliti trattarsi ne’ giorni quaresimali. Venezia: Poletti, 1710. P. 338.

78. Книга была издана множество раз. Цит. по: Possevino G. B. Hinni sacri del Breviario Romano tradotti in lingua volgare, dichiarati et arricchiti di devote meditationi. Venezia: Imberti, 1622. P. 366–367, отсюда взяты следующие цитаты. Латинский текст гласил: «Maria soror Lazari | Quae tot cum sit crimina | ab ipsa fauce tartari | redit ad vitae limina».

79. Bozzi P. Rappresentatione del giudicio universale. Verona: Discepolo, 1596.

80. Ibid. P. 79.

81. Ibid. P. 80.

82. Мф 16:13–20. Цит. межконфессиональный перевод.

83. О Муссо и обвинениях в критике папской власти в начале Тридентского собора см.: Foresta P. Musso, Cornelio // DBI. 2012. 77.

84. Musso C. Prediche del reverendissimo monsignor F. Cornelio Musso vescovo di Bitonto fatte in diversi tempi et in diversi luoghi. Venezia: Giolito, 1584. P. 277–278.

85. См.: Caravale G. Predicazione e Inquisizione nell’Italia del Cinquecento. Ippolito Chizzola tra eresia e controversia antiprotestante. Bologna: il Mulino, 2012.

86. Chizzola I. Prediche theologiche et morali sopra li vangeli di tutti i santi principali dell’anno <…> raccolte da padri santi et da altri autori sagri antichi et moderni. Brescia: Bozzoli, 1617. P. 223.

87. Neri T. Apologia <…> in difesa della dottrina del R. P. F. Girolamo Savonarola da Ferrara, Giunti, Firenze 1564. О Нери и дискуссиях о датировке произведения см.: Dall’Aglio S. Neri, Tommaso // DBI. 2013. 78.

88. См.: Neri. Apologia. P. 12.

89. Ibid. P. 30–31.

90. Onorati M. Vita di Giesù Christo Redentor nostro cavata da gli evangelisti e da quello che ne scrivono i sacri dottori <…>. Roma: Cavalli, 1646. P. 351–352. Подобные объяснения можно найти во второй половине века в книге капуцинского проповедника Пьетро Рота да Мартиненго (1599–1669): Giardino fiorito di varii concetti scritturali e morali sopra le feste di tutti i santi principali che si celebrano nel corso dell’anno. Milano: Malatesta, 1671. Vol. I. P. 327.

91. Fedeli B. Speculazioni morali dell’augustissimo sacramento dell’altare prese dal salmo XXII. Venezia: Sarzina, 1640. P. 382.

92. Pallavicini N. M. Difesa del pontificato romano e della Chiesa cattolica ove si dimostrano la sovranità, l’infallibilità, la santità e altre sublimi doti del principato apostolico. Si rifiutano tutte le moderne eresie. Si rende aperta l’empietà delle due scisme, l’Orientale e l’Anglicana. Roma: Tinassi, 1687. Vol. I. P. 44. Биография автора в Fontana P. Pallavicino (Pallavicini), Niccolò Maria // DBI. 2014. 80.

93. Pallavicini. Difesa del pontificato. P. 46.

IV. Пойти и вернуться

1. La passione di Perpetua e Felicita, introduzione, traduzione e note di M. Formisano. Milano: Bur, 2008. Быстрый обзор общей информации по темам см. также: Ehrman. Inferno e paradiso. P. 248–249.

2. Анализ канонизации святой и наслоения биографий, которые в Новое время способствовали успеху ее культа см.: Zardin D. Il processo apostolico per la canonizzazione di santa Francesca Romana (1602–1608) // Bartolomei Romagnoli A., Picasso G. (ed.). La canonizzazione di santa Francesca Romana. Santità, cultura e istituzioni a Roma tra Medioevo ed età moderna. Firenze: Edizioni del Galluzzo, 2013. Р. 53–78 (с детальной биографией); см. также: Bartolomei Romagnoli A. Il culto di santa Francesca Romana nella Roma del Seicento // Lovison F., Nuovo L. (ed.). Missione e carità. Scritti in onore di p. Luigi Mezzadri C. M. Roma: Edizioni CLV, 2009. P. 283–319.

3. Esch A. Francesca Bussa (Francesca Romana), santa // DBI. 1997. 49.

4. См.: Incarbone Giornetti R. (ed.). Tractati della vita et delli visioni di santa Francesca Romana. Testo redatto da Ianni Mattiotti, confessore della santa, in volgare romanesco della prima metà del secolo XV. Roma: Aracne, 2014.

5. Orsini G. Vita della b. Francesca Romana, raccolta da quello che di lei lascio scritto Gio. Mattioti canonico di S. Maria in Trastevere confessore della medesima beata, et da quello che si trova prodotto ne gli atti per la canonizatione di lei. Roma: Zanetti, 1608.

6. Ibid. P. 127, где очевидно эхо Данте.

7. Ibid. P. 128–129.

8. Ibid. P. 129–136, с аналитическим описанием наказаний, подразделенных по типам грехов.

9. Cepari V. Vita di santa Francesca Romana fondatrice dell’Oblate di Torre de’ Specchi cavata da varii manoscritti antichi, dalli processi fatti per la sua canonizatione, et altre istorie. Data nuovamente in luce dalla madre presidente di Torre de’ Specchi, suor Maria Madalena Anguillara. Roma: Corbelletti, 1641. Чепари был автором других биографий, например, святого Алоизия Гонзага или Марии Магдалины де Пацци.

10. Ibid. P. 91–92.

11. Ibid. P. 92–94.

12. Ibid. P. 93.

13. Ibid. P. 94–100.

14. Определение Zardin. Il processo. P. 72.

15. См., например: Amico B. M. Vita di Santa Francesca Romana fondatrice delle Oblate olivetane di Torre de’ Specchi. Venezia: Pavini, 1710. P. 40–51 (в основном созвучно описанию, данному Чепари).

16. В Италии наряду с Римом почитание Бригитты сильно распространилось в Неаполитанском королевстве: Ferm O., Perriccioli Saggese A., Rotili M. Santa Brigida, Napoli, l’Italia. Napoli: Arte Tipografica, 2009.

17. Наследию Бригитты Шведской в Италии Нового времени посвящен проект The Legacy of Birgitta of Sweden: Women, Politics, and Reform in Renaissance Italy Университета Осло. Собранная база данных включает в себя перечень жизнеописаний святой: birgitta.hf.uio.no.

18. См.: Burlamacchi G. Vita della serafica madre e gloriosissima vedova S. Brigida di Svetia principessa di Nericia. Napoli: Mollo, 1692. P. 229, 236, 252, 269, 271, 491.

19. Ibid.

20. Ibid. P. 451–452.

21. См. выше: Гл. III, § 1.

22. Memoriale effigiatum librorum prophetiarum seu visionum B. Brigidae alias Birgittae viduae stirpis regiae de regno Suetiae ad excitandum conservandumque puram devotionem in cordibus humilium christianorum, in aedibus eiusdem sancte Brigittae, Romae 1556.

23. Ibid. P. A-VII r.

24. Ibid. стр. не пронум.

25. Romano G. G. Vita della venerabile serva di Dio suor Veronica Giuliani cappuccina estratta da’ processi apostolici e da altri documenti autentici. Roma: Salomoni, 1776. P. 83 (следующее видение о наблюдении за священнослужителями на P. 84).

26. Ibid. P. 88.

27. Ibid.

28. Franchini S. Cristo e l’inferno. Torino: Paideia, 2020.

29. Лк. 16:19–31.

30. О позднесредневековой традиции см., например: Delcorno P. Lazzaro e il ricco Epulone. Metamorfosi di una parabola fra Quattro e Cinquecento. Bologna: il Mulino, 2014.

31. Massing J. M. Jerome Nadal’s “Evangelicae historiae imagines” and the Birth of Global Imagery // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 2017. 80. P. 161–220.

32. Vivaldi A. Meditationi sopra li Evangelij che tutto l’anno si leggono nella messa, et principali misterij della vita et Passione di nostro Signore <…> respondentialle imagini del padre Girolamo Natale della medesima Compagnia. Roma: Zanettini, 1599.

33. Ibid. стр. не пронум. («Al lettore»).

34. Ibid. tav. 73; Вивальди сохраняет ту же нумерацию гравюр, что и Nadal J. Adnotationes et meditationes in Evangelia quae in sacrosancto missae sacrificio toto anno leguntur. Anversa: Nuyts, 1594.

35. Vivaldi. Meditationi. tav. 74.

36. Ibid. tav. 75. Аналитическое описание условий, в которых находятся обитатели четырех царств, кратко отмеченные здесь, см. лучше: Nadal. Adnotationes. P. 119.

37. Vivaldi. Meditationi. num. 75.

38. Произведения сицилийского священника, плодовитого автора, варьировались от патристики до канонического права, экзегезы, религиозных текстов. Он умер в Мессине в 1648 году. Некоторые заметки о нем: Mira G. M. Bibliografia siciliana. Palermo: Gaudiano, 1875. Vol. I. P. 147–148. Книга, на которую ссылаюсь: Calamato A. Quaresimale <…> con li sabbati delle lodi di Maria Vergine. Venezia: Hertz, 1656 (речь идет о третьем издании произведения, удлиненном и расширенном).

39. Ibid. P. 158.

40. Цит. по: Panigarola F. Prediche sopra gli Evangelij di Quaresima. Farri, Venezia, 1597. Vol. I. P. 269–270 [1-е изд. Roma: Paolini, 1596]. О Панигароле, опытнейшем проповеднике, антипротестанте, францисканце и, наконец, епископе Асти, см.: Lavenia V. Panigarola, Girolamo (in religione Francesco) // DBI. 2014. 80.

41. Лк. 7:11–17.

42. Panigarola. Prediche sopra gli Evangelij di Quaresima. Vol. II. P. 69.

43. Ibid. Vol. II. P. 79.

44. Ibid. Vol. II. P. 83.

45. Ibid. Vol. II., P. 87–89.

46. Ibid. Vol. II. P. 89.

47. Ibid. Vol. II. P. 83.

48. Ibid.

49. Священник провел в Риме еще 40 лет. Там он создал Ассоциацию Святейшего сердца Иисуса в поддержку душ в чистилище, о деятельности которой свидетельствует периодический бюллетень Il purgatorio. О Жуэ: Cuchet G. À propos de l’italianisation de la piété française au xixe siècle. Le cas de la dévotion aux âmes du purgatoire (1850–1914) // Mélanges de l’école française de Rome. 2003. 115. P. 863–878; Idem. Le crépuscule du Purgatoire. Paris: Colin, 2005.

50. Строительство церкви завершено в 1917 году. Объявление о завершении работ см.: La Civiltà Cattolica. 1917. IV. No. 68, P. 366–367. Дополнительные сведения в Alemanno M. Le chiese di Roma moderna dal 1860 al 1960. Roma: Armando, 2004. Vol. I. P. 36–39; Caliò T. Sacro Cuore del Suffragio // Boesch Gajano S., Caliò T., Scorza Barcellona F., Spera L. (ed.). Santuari d’Italia. Roma. Roma: De Luca, 2012. P. 210–212.

51. О Музее загробного мира и намерениях его создателя подтвердить материальность адского огня: Walsh Pasulka. Heaven Can Wait. P. 128–132 (что свидетельствует об интересе даже в англосаксонской печати).

52. Краткое изложение по теме: Menozzi D. Il potere delle devozioni. Pietà popolare e uso politico dei culti in età contemporanea. Roma: Carocci, 2022. особ. гл. 2 и 3.

53. Следующая информация взята из осмотра на месте и кратких пояснительных надписей, сопровождающих предметы выставки. Общая информация о музее, его устройстве и составляющих его экспонатах см. также Koch F. R. I contabili dell’aldilà. La devozione alle anime del Purgatorio nella Roma postunitaria. Torino: Rosenberg & Sellier, 1992. P. 30–33.

54. Об эпизоде и реликвиях, которые там содержатся по настоящее время см.: Coletti C. Iconismi, lettere ardenti e bambini di cera. Chiara Isabella Fornari, anima viatrice nelle inquietudini religiose del Settecento. Napoli: Guida, 2020. P. 129–30.

55. Описание эпизода носит предсказуемо прославляющий характер. См.: Accorsi E. G. Il trionfo della luce martoriata. La Madonna del Fuoco di Faenza. Faenza: Società Tipografica Faentina, 1947.

56. Capalla G. M. Scintille della fiamma innoxia, cioè Avvertimenti e deduttioni fatte sopra il miracolo della Madonna del Fuoco, occorso in Faenza l’anno 1567 <…> Con un trattato d’alcune necessarie osservationi appertinenti a ciascun christiano. E nell’ultimo ragionamento, per occasione d’un fatto, con l’aggiunta d’alcuni miracoli. Bologna: Benacci, 1569. Следующие цитаты взяты из P. 20r-v. О Капалле: Hoefer F. Nouvelle biographie universelle. Paris: Firmin Didot, 1855. Vol. VIII, col. 548.

57. Calvino I. Fiabe italiane. Torino: Einaudi, 1986. Vol. III. P. 160–162, отсюда взяты последующие цитаты.

58. Песня в оригинале «состоит из слов частично непонятных самим сардинцам, о них строятся различные догадки: Fogu, fogu | Peri su logu | Peri su mundu | fogu cecundu» (Ibid. P. 172).

59. Cocchiara. Il diavolo. P. 38–45.

60. Эта и следующая история о святом Алексие приведены: Ibid. P. 69.

61. Pistolesi Baudana-Vaccolini L. Per la storia della leggenda di S. Alessio // Bullettino della Società filologica romana. 1906. IX. P. 31–59, здесь цит. P. 35.

62. Об истории см.: Franceschini. Storia del limbo. P. 315–316. Замечания цензоров не отличались особой суровостью, были и те, кто советовал «пропустить, потому что не содержит вредных доктрин» (Ibid. P. 462).

63. Цит. по: Elli da Milano A. Specchio spirituale del principio et fine della vita humana. Diviso in quindeci ragionamenti et in cento cinquanta dubbi principali, con altri di nuovo aggionti dall’istesso auttore, e sue risolutioni, fatti tra il maestro e suo discepolo in dialogo […] Opera non meno dilettevole che utile ad ogni curioso intelletto. Brescia: Bozzola, 1610. P. 129.

64. Ibid. P. 130.

65. Ibid. P. 131.

66. Ibid. P. 132–133.

67. Vita del venerabile padre Francesco Di Geronimo della Compagnia di Gesù tradotta nell’idioma italiano da quella che nell’anno 1734 diede alla luce in lingua latina il p. Carlo De Bonis della medesima Compagnia, coll’aggiunta delle notizie venute da quell’anno fin’al 1746. Napoli: Muzi, 1747. P. 56.

68. О Римской «доброй смерти» и ее влиянии см. особ.: Lavin I. Bernini e il Salvatore. La “buona morte” nella Roma del Seicento. Roma: Donzelli, 1998. Краткий анализ упражнений, предложенных конгрегацией: Al Kalak M. La doppia vita di una lettera. Gianlorenzo Bernini, il signor Manni e i figli di Alessandro Tiarini // Al Kalak M., Fumagalli E. (ed.). Collezionare autografi. La raccolta di Giuseppe Campori. Firenze: Olschki, 2022. P. 175–192.

69. Биография Манни мало изучена. Сведения о нем: Al Kalak M. Un gesuita all’inferno. Libri e immagini dell’aldilà nell’Europa del Seicento // Rivista Storica Italiana. 2020. CXXXII. P. 1086–1113. См. также: Mellinato G. Manni, Jean-Baptiste // Dictionnaire de spiritualité, ascétique et mystique. Doctrine et histoire. Paris: Beauchesne, 1977. 10/I. Coll. 221–222.

70. Manni G. B. La prigione eterna dell’inferno disegnata in immagini et espressa in essempii al peccatore duro di cuore. Venezia: Tramontin, 1666. P. 3.

71. Ibid. P. 4.

72. Ibid. P. 7.

73. Гравюра, хотя и была предусмотрена автором с первого издания, фактически стала включаться в текст только начиная с издания Hertz, Venezia, 1669.

74. Manni. La prigione eterna. P. 8.

75. См. далее: Гл. VI, § 2.

76. de Liguori A. M. Massime eterne cioè meditazioni per ciascun giorno della settimana // Idem. Opere spirituali. Bassano: Remondini, 1774. Vol. I. P. 115–132, здесь цит. P. 128, отсюда взяты следующие цитаты.

77. Ibid. P. 129–130.

78. Barbieri G. L. Della morte et dell’anime separate dialoghi otto <…> con una nuova aggiunta dell’istesso autore di xix dialoghi, cioè dieci delparadiso, et nove dell’inferno. Bologna: Rossi, 1600. Текст был несколько раз издан: далее цит. по пятому изданию: Bologna: Rossi, 1605.

79. Ibid. P. 7–8. Из посвящения автора можно вывести дату создания и некоторую информацию о Барбьери; теперь располагается в монастыре Сантиссима-Аннунциата.

80. Ibid. P. 258.

81. Ин. 11:1–53.

82. Barbieri. Della morte. P. 258–259. Письмо Пилата к Тиберию («возможно, апокриф», как отметил Барбьери) см.: Moraldi L. (ed.). Apocrifi del Nuovo Testamento. Torino: Utet, 1971. P. 707–713: «Когда [Иисус] был распят, тьма покрыла землю <…> В этот ужасный момент, по свидетельству самих же евреев, видели воскресших мертвых: говорили, что среди них были Авраам, Исаак, Иаков и 12 патриархов, Моисей и Иов, умершие, по словам тех же свидетелей, 2500 лет назад». А после воскресения Христа «некоторые люди видели воскресших, которых никто из нас никогда не видел» (Ibid. P. 712).

83. Barbieri. Della morte. P. 259–260.

84. Ibid. P. 260.

85. Ibid. P. 261.

V. Бездна

1. Obicino B. Trattati de’ quattro novissimi morte, giuditio, inferno, e paradiso, del purgatorio, e dell’indulgenze, et dell’Assunta, et Natività della beatissima Vergine. Bergamo: Ventura, 1606. P. 83–84, отсюда взяты следующие цитаты.

2. Обичино ссылается на 2 Пет. 2:4: «Si enim Deus angelis peccantibus non pepercit sed rudentibus inferni detractos in tartarum tradidit in iudicium cruciatos reservari».

3. «Altitudinem caeli, et latitudinem terrae, et profundum abyssi, quis dimensus est?» (Сир. 1:2).

4. «Tu vero, Deus, deduces eos in puteum interitus» (Пс. 54[55]:24).

5. «Quomodo cecidisti de caelo, Lucifer, qui mane oriebaris? <…> Verumtamen ad infernum detraheris, in profundum laci» (Ис. 14:12.15).

6. Выше. Гл. IV, § 4.

7. Barbieri. Della morte. P. 264–265.

8. Casimiro di Firenze. L’ecclesiastico provveduto, ovvero Esortazioni famigliari per tutte le domeniche, e feste principali dell’anno, a benefizio de’ parrochi per ammaestramento del popolo e gente di campagna. Venezia: Baglioni, 1739. Следующие цитаты взяты из издания Venezia: Remondini, 1762. Vol. II. P. 335–336.

9. Имею в виду особенно жесткое суждение Лудовико Антонио Муратори о достоверности загробных видений испанской монахини: «Когда-то эти видения и откровения были очень популярны и принимались как радость, падающая с неба <…> Затем глаза открылись и посмотрели строже, сегодня подобные товары не пользуются тем спросом, который слишком легко доставался им раньше. Стоит учесть, что и Святой Престол, и Сорбонна по разным причинам, которые не стоит здесь упоминать, не одобрили рассказы сестры Марии Агредской» (Muratori L. A. Della forza della fantasia umana / Ed. A. Lamberti. Firenze: Olschki, 2020. P. 76; понимание контекста дискуссий той эпохи см. введение книги).

10. Нижеприведенные цитаты и информация: de Agreda M. Mìstica città di Dio <…> Istoria divina e vita della Vergine madre di Dio <…> manifestata in questi ultimi secoli, per mezo dell’istessa Signora alla sua serva suor Maria di Gesù. Venezia: Viezzeri, 1740. Vol. III. P. 308–309.

11. Ciantar G. A. Vita della madre santissima di Dio Maria sempre vergine descritta in verso sciolto. Malta: Capaci, 1762 (цит. P. 264–265). О Чантаре и ценности «Жития» как попытки «начинающейся неоклассики», см.: Mangion D. Ciantar, Giovanni Antonio // DBI. 1981. 25.

12. Campadelli G. B. Discorsi sacri morali adattati alla capacità d’ogni genere di persone sopra le domeniche dell’anno. Venezia: Recurti, 1740 (цит. по изданию 1759 года. P. 114).

13. Esercizio molto utile per le persone divote mentre si trovano occupate. Napoli: Riccio, 1753. P. 57.

14. Chiericato G. M. Le spighe raccolte cioè Annotazioni erudite, et erudizioni notate nella lettura delle sacre, e profane historie. Padova: Corona, 1716. Vol. I. P. 268. Похоже на то, что можем прочитать там же P. 176: «преисподняя <…> это огромная и обширная пещера в центре Земли».

15. Ignazio di Loyola. Esercizi spirituali. No. 65–70.

16. Balestrieri O. Esercizi spirituali di sant’Ignazio <…>. Firenze: Nestenus, 1724. P. 124.

17. Откр. 20:10.

18. Canale B. La verità scoperta al chrìstiano intorno alle cose presenti <…> Opera utile ad ogni stato di persone. Milano: Malatesta, 1694. Vol. II. P. 298. Ссылка на Ис. 14:15.

19. Pepe F. Delle grandezze di Gesù Cristo e della gran madre Maria Santissima. Lezioni sacre. Napoli: Stamperia Muziana, 1746. Vol. II. P. 178.

20. Pistacchi Castelli A. Dello stato tra le felicità misero dell’anime del purgatorio <…> sopra il salmo ottantesimosettimo, e vi si trattano non solo le questioni spettanti al purgatorio, ma molte altre teologiche e scritturali. Napoli: Castaldo, 1660. Vol. II. P. 651–652, отсюда же взяты следующие цитаты. О Пистакки Кастелли, советнике Инквизиции Неаполя, см.: Vezzosi A. F. I scrittori de’ chierici regolari detti teatini. Roma: Propaganda Fide, 1780. Vol. II. P. 187–189.

21. Упоминание Аверно см. выше гл. III, § 1. Мертвое море (Асфальтовое море) в качестве входа в ад упоминалось уже цитированным Giovanni Maria Bonardo. La minera del mondo. Venezia: Zoppini, 1585. P. 7, в главе, посвященной озерам.

22. См.: Negruzzo S. Pinamonti, Giovanni Pietro // DBI. 2015. 83. Далее цит. по изданию, содержащемуся в сборнике сочинений Пинамонти L’inferno aperto al cristiano perché non v’entri // Opere delp. Giovanni Pietro Pinamonti. Parma: Monti, 1718. P. 266–281. Портрет проповедника Пинамонти в Camporesi. La casa dell’eternità. P. 43–45.

23. Pinamonti. L’inferno aperto. P. 266, откуда взята следующая цитата.

24. Ibid. P. 267.

25. Ibid.

26. Ibid. P. 267–268.

27. Ibid. P. 268.

28. См. выше: Гл. II, § 3.

29. Acerbis. Inferno e paradiso in trenta considerazioni. P. 26 (considerazione VI).

30. Ibid. P. 37–38 (considerazione VIII).

31. Vincenti G. M. Quaresimale. Venezia: Leni, 1657–1658. Следующие цитаты там же. Vol. II P. 178.

32. Marchelli R. Prediche quaresimali. Venezia: Storti, 1682. P. 144 (цит. по: Camporesi. La casa dell’eternità. P. 116).

33. Barbieri. Della morte. P. 287–288.

34. Inchino G. Prediche sopra i quattro novissimi. Venezia: Farri, 1601. P. 264–265.

35. Lippomano L. Confirmatione et stabilimento di tutti li dogmi catholici, con la subversione di tutti i fondamenti, motivi et ragioni delli moderni heretici fino al numero 482. Venezia: Al segno della Speranza, 1553. О Липпомано: Koller A. Lippomano, Luigi // DBI. 2005. 65.

36. См.: Lippomano. Confirmatione et stabilimento. P. 2r.

37. Ibid. P. 247r-v. Отсюда же следующая цитата.

38. Zani C. Theodia con parafrase e comento scorta infallibile alla cognizione e all’amore di Dio Ottimo Massimo e al felice reggimento della vita humana. Roma: Grignani, 1635. P. 315–316. О Дзани: Gauchat P. (ed.). Hierarchia catholica medii et recentioris aevi. Münster: Sumptibus et typis Librariae Regensbergianae, 1935. Vol. IV. P. 152.

39. Tripaldo T. Dechiaratione del divinissimo tesoro delle indulgenze per i vivi e per i morti. Con la risolutione di molti dubii circa tal materia e delle commutationi de’ voti, nel tempo del Giubileo <…> cavato dai sacri dottori di Santa Chiesa. Napoli: Salviani, 1593. P. 374–375.

40. Bellati A. F. Predica seconda dell’inferno // Delle opere del padre Anton Francesco Bellati <…>. Ferrara: Barbieri, 1744. Vol. I. P. 8–20.

41. Bellati. Predica seconda. P. 9.

42. См.: Ис. 66:16.

43. Bellati. Predica seconda. P. 10.

44. Ibid. P. 11.

45. Ibid. P. 12.

46. Ibid. P. 13.

47. Ibid. P. 14.

48. Ibid. P. 17.

49. Calvo M. Assunti sopra i Vangeli della Quaresima. Parte prima. Venezia: Combi, 1649; здесь цит. P. 359–360.

50. Далее цит. по: Glissenti F. L’horribile e spaventevole inferno <…> Dove si discorre della poca consideratione <…> intorno alle tremende pene di lui <…> Divisa in cinque ragionamenti. Venezia: Ginammi, 1617. Saso A. L. Glissenti, Fabio // DBI. 2001. 57 – отсюда взята следующая информация, ссылается на издание 1608 года, которое я, однако, не обнаружил. Текст 1617 года, как будет сказано, переносит повествование в 1616-й, хотя нельзя исключить вмешательство редактора по случаю возможного переиздания. На P. 520 примечание указывает на исправление, сделанное священником Пьетро Петраччи («исправил преподобный дон Пьетро Петраччи»). К библиографии, цитируемой Сасо, добавляется вклад Refini E. “Quasi una tragedia delle attioni humane”. Le tragique entre allégorie et édification morale dans l’œuvre de Fabio Glissenti (1542–1615) // Cahiers d’études italiennes. 2014. 19. P. 185–198; Idem. Staging the Soul. Allegorical Drama as Spiritual Practice in Baroque Italy. Cambridge: Modern Humanities Research Association, 2023.

51. Glissenti. L’horribile e spaventevole inferno. P. 1–2.

52. Ibid. P. 9–10.

53. Ibid. P. 12.

54. Ibid. P. 164.

55. Ibid. P. 165.

56. Ibid. P. 165–166.

57. Ibid. P. 166.

58. Ibid. P. 167.

59. Ibid. P. 168.

60. Ibid. P. 173–174.

61. Ibid. P. 174–175.

62. Ibid. P. 178.

63. Ibid. P. 175.

64. Ibid. P. 189.

65. Ibid. P. 191–193.

66. Ibid. P. 200.

67. Ibid. P. 214.

68. Ibid. P. 216–218.

69. Ibid. P. 220–221.

70. Ibid. P. 497–510.

71. См. далее: Гл. VI, § 5.

72. Цит. по первому изданию: Maia Materdona G. L’utile spavento del peccatore overo La penitenza sollecitata. Roma: Manelfi, 1649. Parte VIII. Cap. VI. P. 32. Научное издание работ Materdona // Idem. Opere, a cura di G. Rizzo. Lecce: Milella, 1989 (которое, однако, опубликовало только VI и VII части Utile spavento).

73. Suarez. Pars secunda Summae Theologiae. P. 724 (Lib. VIII. Cap. XVII. No. 10).

74. Ibid. P. 745 (Lib. VIII. Cap. XXI. No. 30).

75. См.: Young F. Possessione. Esorcismo ed esorcisti nella storia della Chiesa cattolica. Roma: Carocci, 2018.

76. Zarrabini O. Delle materie et de’ soggetti predicabili <…>. Venezia: Somasco, 1586.

77. Ibid. Vol. II. P. 32.

78. Ibid. Vol. II. P. 33–36.

79. Ibid. Vol. II. P. 36–37.

80. Откр. 12:4.

81. См.: Zarrabini. Delle materie predicabili. Vol. II. P. 37. См. также выше: Гл. I, § 2.

82. Celestino A. Austro celeste. Ragionamenti theologici scritturali, e morali, sopra l’ora- tione dominicale, fatti in Napoli nel celebratissimo pergamo della Vergine Annuntiata. Venezia: Guerigli, 1618.

83. Guerrini L. Galileo e la polemica anticopernicana a Firenze. Firenze: Polistampa, 2009.

84. Мф. 8:28–34.

85. Celestino. Austro celeste. P. 322.

86. Ibid. P. 319–320.

87. Лк. 4:31–37; здесь цит. il v. 34. См.: Мк. 1:21–28.

88. Celestino. Austro celeste. P. 320.

89. Daniele F. Trattato della divina Providenza diviso in tre libri. Milano: Bidelli, 1615. P. 190.

90. Ibid. P. 189.

91. Ibid. P. 199.

92. Daniele. Trattato della divina Providenza. P. 200–201.

93. См., например: Rusca. De inferno. Lib. V. Cap. 12.

94. Цит. по: Ferreri P. M. Istruzioni in forma di catechismo per la pratica della dottrina cristiana. Venezia: Baglioni, 1790. P. 36.

VI. Проклятые

1. О Беллармине ограничусь биографией Motta F. Roberto Bellarmino, santo // DBI. 2016. 87, с обновленной библиографией (в том числе особ. Idem. Bellarmino. Una teologia politica della Controriforma. Brescia: Morcelliana, 2005; Tutino S. Empire of Souls. Robert Bellarmine (1542–1621) and the Christian Commonwealth. Oxford; New York: Oxford University Press, 2010).

2. Bellarmino R. Del gemito della colomba overo della utilità delle lagrime. Roma: Zanetti, 1617. Современное издание Idem. Il gemito della colomba. Le sette parole di Cristo / Trad. B. Amata, L. Longobardo. Brescia: Morcelliana, 1997. Для понимания контекста: Piatti A. A. “E l’uom pietà da Dio, piangendo, impari”. Lacrime e pianto nelle rime sacre dell’età del Tasso // Doglio M. L., Delcorno C. (ed.). Rime sacre tra Cinquecento e Seicento. Bologna: il Mulino, 2007. P. 53–106.

3. Bellarmino. Del gemito della colomba. P. 169–170.

4. Ibid. P. 170.

5. Ibid.

6. Ibid. P. 173.

7. Ibid. P. 174–175.

8. Ibid. P. 176.

9. Ibid. P. 177.

10. Ibid. P. 180.

11. Ibid. P. 183.

12. Ibid. P. 185–186.

13. Ibid. P. 187.

14. Ibid. P. 187–189.

15. Ibid. P. 191–192.

16. Ibid. P. 194–196.

17. Ibid. P. 197.

18. Calini C. Quaresimale. Venezia: Recurti, 1732. P. 197–211, особ. P. 204–211 для «камерной» проповеди. О Калини см.: Pignatelli G. Calini (Calino), Cesare // DBI. 1973. 16.

19. Calini. Quaresimale. P. 206.

20. Ibid. P. 207.

21. «Ab eodem igne, alii durius, alii levius torqueantur» (Rusca. De inferno. Lib. I. Cap. 56. P. 145; здесь и далее мой перевод). О Руске см. выше: Гл. II, § 2.

22. «Quanquam enim certa sint peccatorum capita, ad quae omnia referuntur, sub uno tamen eodemque genere peccati diversi malitiae gradus continentur. Superbus, superbo aliquando gravius peccat. Non omnium qui venereis dediti sunt, aequa malitia est» (Ibid. Lib. I. Cap. 56. P. 143–144).

23. Pallavicino N. M. Dell’eterna felicità de’ giusti, parte I: La grandezza della beatitudine promessa da Dio alla nostr’anima. Roma: Komarek, 1694.

24. Pallavicino. Dell’eterna felicità. P. 267–268.

25. Цит. по: Segneri P. Il cristiano instruito nella sua legge. Firenze: Stamperia di Sua Altezza Serenissima, 1686. Vol. I. P. 362.

26. Даже не будем пытаться рассмотреть библиографию об Оригене и доктрине апокатастасиса. О реальной возможности дьявола спастись по мысли Оригена процитирую только: Holliday L. R. Will Satan Be Saved? Reconsidering Origen’s Theory of Volition in “Peri Archon” // Vigiliae Christianae. 2009. 63. P. 1–23.

27. Произведение было издано в 1573 году и несколько раз переиздано с добавлениями и переписываниями. Далее цит. по: Bellintani M. da Salò. Prattica dell’oration mentale. Venezia: Dusinelli, 1607. Vol. IV. P. 226–232 (следующие цитаты взяты P. 226–227). О Маттиа из Сало см.: Busolini D. Mattia da Salò // DBI. 2008. 72 и соответствующую библиографию, к которой присоединяется Lodone M. I segni della fine. Storia di un predicatore nell’Italia del Rinascimento. Roma: Viella, 2021, ad indicem.

28. Bellintani da Salò. Prattica. P. 237.

29. Ibid. P. 238–239.

30. Ibid. P. 240.

31. Цитата взята из Проповедей Себастьяна Паули (1684–1751), когда священник изрекал: «Я слышал, как многие говорят: “Отец, мысль о вечности не умещается в их голове. Всегда, и потом всегда, и после всегда: всегда никогда не закончится, и потом никогда, а после того, как всегда было, оно снова вернется навсегда – эта мысль сведет кого угодно с ума”» (цит. по: Camporesi. La casa dell’eternità. P. 42–43).

32. См. выше: Гл. IV, § 4. См.: Al Kalak. Un gesuita all’inferno, для понимания контекста художественного мира барокко см.: Bonazzi N. “Albergo eterno d’anime infelici”: visioni e immagini dell’inferno barocco // DNA – Di Nulla Academia. 2022. 3. P. 52–66.

33. Определение Lubrani G. Prediche quaresimali postume. Padova: Stamperia del Seminario, 1703. P. 251 (цит. по: Camporesi. La casa dell’eternità. P. 83).

34. Manni. La prigione eterna. P. 120.

35. В произведении, написанном после «Вечной тюрьмы», Манни вспоминал, что некоторые читатели бросали книгу, жалуясь, что рисунки «слишком жестоки», а «примеры слишком пугают». Об эпизоде см.: Bonazzi. Albergo eterno d’anime infelici. P. 59.

36. В Польше текст был помещен в качестве приложения к поэме аналогичного содержания Klemens Boleslawiusz. Przeraźliwe echo trąby ostatecznej («Ужасное эхо последней трубы»): c 1695 года он стал своего рода постоянным дополнением под названием Katowni wiêzienia piekielnego. См.: Boleslawiusz K. Przeraźliwe echo trąby ostatecznej, a cura di J. Sokolski. Warszawa: Instytut Badan Literackich PAN-Stowarzyszenie «Pro Cultura Litteraria», 2004; Kazanczuk M. W kręgu piekła barokowego // Teksty Drugie. 1998. 6. P. 23–46. Чешский перевод Věčný pekelný žalář был переработан Матеем Вацлавом Штайером в 1676-м: Manni G. B. Věčný pekelný žalář. Brno: Atlantis, 2002; см. также: Wildova Tosi A. Visioni barocche dell’inferno di tre gesuiti in Boemia, Italia e Spagna // Graciotti S., Kfesalkova J. (ed.). Barocco in Italia, barocco in Boemia. Uomini, idee e forme d’arte a confronto. Roma: Il Calamo, 2003. P. 409–429. Немецкое издание сначала появилось в Нюрнберге: Ewige Hollen-Pein // Figuren vorgestellt und mit Exempeln und Historien erklart. Nürnberg: Hoffmann, 1676, затем в других имперских городах: Кемптен 1679; Аугуста 1679; Мюнхен 1680; Нюрнберг 1683.

37. Manni. La prigione eterna. P. 23–24.

38. Ibid. P. 91.

39. Ibid. P. 99.

40. Balestrieri O. L’inferno proposto a considerarsi per ciascun giorno del mese. Firenze: Moücke, 1740.

41. Ibid. P. IX–XI.

42. Segneri P. Quaresimale. Firenze: Sabatini, 1679. P. 238, отсюда взята следующая цитата. Отрывок был подчеркнут Бонацци в связи с затронутой темой, Albergo eterno d’anime infelici. No. 22. P. 63.

43. Segneri. Quaresimale. P. 239.

44. Drexel J. Infernus damnatorum carcer et rogus aeternitatis. Monaco: Leysser, 1631. Последующие ссылки на это издание.

45. См.: Drexel. Jérèmie // BCJ, Bibliographie. Vol. III. Coll. 181–205 (с перечнем различных изданий книги). Существуют две научные работы о жизни и произведении Дрекселя: Pornbacher K. Jeremias Drexel. Leben und Werk eines Barockpredigers. München: Seitz, 1965; Breidenbach H. Der Emblematiker Jeremias Drexel S. J. (1581–1638). Mit einer Einführung in die Jesuitenemblematik und einer Bibliographie der Jesuitenemblembücher, University of Illinois at Urbana-Champaign, 1970. Недавно появились два научных исследования, посвященных специфическим аспектам произведений иезуита: Drexel J. Iulianus Apostata Tragoedia. Edition, Übersetzung und Kommentar, a cura di A. Abele. Berlin: De Gruyter, 2018, и Crowe N. J. Jeremias Drexel’s «Christian Zodiac». Seventeenth-Century Publishing Sensation. A Critical Edition. London: Taylor and Francis, 2013.

46. Те же гравюры или гравюры, основанные на похожих иконографических мотивах, появлялись также в следующих латинских изданиях.

47. Drexel. Infernus damnatorum. P. 24.

48. Ibid. P. 54.

49. Ibid. P. 78.

50. Ibid. P. 104.

51. Ibid. P. 136.

52. Ibid. P. 164.

53. Ibid. P. 190.

54. Ibid. P. 216.

55. Гравюра содержит следующий отрывок: «Tempus non erit amplius» («Отныне времени больше не будет»; то есть: время исполнилось). См.: Откр. 10:6.

56. Drexel. Infernus damnatorum. P. 280.

57. Далее цит. по итальянскому переводу: Drexel J. L’inferno prigione e rogo de’ dannati. Parte seconda dell’eternità. Dichiarata <…> dal padre Gieremia Dressellio della Compagnia di Giesù. Tradotta dalla lingua latina nella commune volgare italiana dal p. Lodovico Flori della medesima Compagnia. Roma: Molo, 1691. P. a3 r.

58. Ibid. P. 244–249. Цитата с P. 248–249 (курсив в оригинальном тексте).

59. Ibid. P. 249.

60. Ibid. P. 250.

61. Ibid. P. 253.

62. Izquierdo S. Consideraciones de los quatro novismos del hombre: muerte, juicio, infierno y gloria. Roma: por el Varese, 1672. Последующие цитаты и ссылки для простоты взяты из итальянского перевода: Idem. Considerationi de’ quattro novissimi dell’huomo: morte, giuditio, inferno e paradiso. Roma: Varese, 1673. Об Искьердо: BCJ. Vol. IV. P. 699–704; Burrieza Sanchez J. Sebastian Izquierdo, в Электронном биографическом словаре, доступен по ссылке: dbe.rah.es/biografias/16626/ sebastian-izquierdo (с обновленной библиографией).

63. См.: Camporesi. La casa dell’eternità. P. 102–103.

64. «Per quae peccat quis, per haec et torquetur»; Прем. 11:17 (Vulgata). См.: Izquierdo. Considerationi de’ quattro novissimi. P. 260.

65. Ibid. P. 261–262.

66. Ibid. P. 263.

67. Ibid. P. 264.

68. Ibid. P. 265–267.

69. Ibid. P. 267–270. Пьеро Кампорези (La casa dell’eternità. P. 82–83, 88–92, 101–105 и в разных местах) подчеркивал, что для иезуитов ад-клоака и наказание обоняния были связаны с функциями ордена по отношению к правящим классам и аристократической элите.

70. Izquierdo. Considerationi de’ quattro novissimi. P. 271–272. Ссылка на Пс. 58(59): 15: «Famem patientur ut canes».

71. Ibid. P. 273–274.

72. Ibid. P. 276–277.

73. Ibid. P. 277–278.

74. Ibid. P. 279.

75. Ibid. P. 280.

76. Ibid. P. 283.

77. Ibid. P. 295.

78. Ibid. P. 298.

79. Ibid. P. 295.

80. Цит. по: Camporesi. La casa dell’eternità. P. 139.

81. Ibid. P. 140–141. Цитата Муратори взята из Riflessioni sopra il buon gusto (1708).

82. Далее цит. по: de Liguori A. Della risurrezione universale // Idem. Dissertazioni teologiche-morali appartenenti alla vita eterna. Bassano: Remondini, 1781. P. 77–114, здесь цит. P. 97.

83. Ibid. P. 99.

84. Ibid. P. 101–102, 105.

85. Ibid. P. 103–104.

86. Ibid. P. 105.

87. Ibid. P. 106–108.

88. Ibid. P. 113–114.

89. Цитата, взятая из Lezioni sacre su la fine del mondo Роберти, приводится из Camporesi. La casa dell’eternità. P. 85–86. Похожую позицию занимает Орки: «Богословы вместе со своим отцом Августином Блаженным говорят, что по воскресению у праведников не будет никаких пороков или уродств тела, которые были при жизни <…>; грешники же, напротив, воскреснут с теми же изъянами и телесными увечьями, с которыми умерли <…> О, какие красивые и странные метаморфозы можно тогда будет увидеть» (Orchi E. Prediche quaresimali. Venezia: Giunti e Baba, 1650. P. 52–53, цит. по: Camporesi. La casa dell’eternità. P. 136).

90. de Liguori A. Dello stato de’ dannati dopo il giudizio // Idem. Dissertazioni teologiche-morali. P. 171–212.

91. Ibid. P. 191.

92. Ibid. P. 193.

93. Ibid. P. 193–194.

94. Ibid. P. 194–195.

95. Ibid. P. 195.

96. Ibid. P. 200–201.

97. Ibid. P. 201–202.

98. Pinamonti. L’inferno aperto. P. 270.

99. Venezia: Baglioni, 1729. Далее цит. по: Zucconi F. Lezioni della scienza de’ santi ovvero Questioni sopra i principi e le verità più notabili della Divina Scrittura <…> Tomo quinto ovvero Corso terzo. Venezia: Remondini, 1762. P. 366.

100. См. выше: Гл. IV, § 3.

101. Fornari C. I. Relazioni mistiche scritte per obbedienza a’ suoi prelati e direttori da una religiosa serva di Dio già defunta. Venezia: Occhi, 1761. Vol. III. P. 95. Эту же концепцию выразил Пинамонти: «У проклятых будет злость, переходящая в неистовство: но не будет сил на месть. Несмотря на то, что они слышат и видят, они испытывают муки, не имея возможности выпустить пар» (Pinamonti. L’inferno aperto. P. 271).

102. de Liguori A. Dell’amore divino e de’ mezzi per acquistarlo // Idem. Condotta ammirabile della Divina Provvidenza in salvare l’uomo per mezzo di Gesù Cristo. Bassano: Remondini, 1778. Vol. I. P. 209–227, здесь цит. P. 209.

103. Ibid. P. 209–210.

104. Calzoni F. Esposizione in forma di catechismo dei dogmi, precetti e sacramenti della cristiana cattolica religione difesi dalle principali calunnie ed opposizioni fino ad ora pubblicate da’ loro avversari. Bologna: Longhi, 1784–1795. Vol. III. Parte II. P. 298.

105. Russo E. Maia Materdona, Gianfrancesco. DBI. 2006. 67.

106. Maia Materdona. L’utile spavento. Parte VIII. Cap. VI. P. 28.

107. Ibid. Parte VIII. Cap. VI. P. 29.

108. Ibid.

109. Ibid. Parte VIII. Cap. VI. P. 30.

110. «Quadruplex tamen restat adhuc sceleris poena. Amisio caelestis gloriae, ignis cruciatus, cruciatuum aeternitas atque omnis prorsus gaudii, voluptatis vel solatii privatio» (Rusca. De inferno. Lib. V. Cap. XX. P. 526).

111. «In iis vero qui suamet voluntate a Deo atque ideo a summa felicitate recesserunt, gravissima poena est divinae gloriae privatio» (Ibid. Lib. V. Cap. XX. P. 527).

112. Ibid. Lib. V. Cap. XXI. P. 528.

113. Ibid.

114. Ibid. Lib. V. Cap. XXI. P. 529.

115. Ibid. Lib. V. Cap. XXII. («Opinantes apprehensionem absentis boni scelerumque recordationem esse daemonibus instar ignis cruciamenti»).

116. Ibid. Lib. V. Cap. XXII. P. 532.

117. «Patiuntur igitur ab igne corporeo substantiae incorporeae per modum alligationis cuiusdam» (Ibid. Lib. V. cap. XXIII. P. 534).

118. Ibid. Lib. V. Capp. XXV–XXVI.

119. «Cur ignis corporeus, divina vi, innato sibi ardore, malos angelos re ipsa non excru- ciet? Modum nescis? Nec mihi cruciandi ratio est perspecta: cruciare tamen certo credo, non metaphorice, sed vere ac proprie» (Ibid. Lib. V. Cap. XXVII. P. 541–542).

120. Ibid. Lib. V. Cap. XXVIII.

121. См.: rispettivamente Ibid. Lib. V. Cap. XXX e Cap. ultimum [XXXII].

VII. Преисподняя-мир

1. См. выше: Гл. III, § 2.

2. См.: Nigro S. Capaccio, Giulio Cesare. DBI. 18. 1975; Caracciolo D. Giulio Cesare Capaccio tra arte e letteratura. Regal pensier con saggia penna in carte. Lucca: Pacini Fazzi, 2016. Произведение, на которое ссылаются: Capaccio G. C. Della selva dei concetti scritturali <…> ove con varii concetti, in varii discorsi spiegati, infiniti luoghi della Scrittura, e particolarmente de gli Evangelii quadragesimali si dichiarano. Venezia: Barezzi e Pelusio, 1594 (здесь цит. P. 183v).

3. Ibid. P. 184r, отсюда же взята следующая цитата.

4. Ранее неопубликованное произведение было недавно отмечено в Aikema B., Checa Cremades F., Salsi C. (ed.). Bosch e un altro Rinascimento. Milano: 24 Ore Cultura, 2022. P. 62–63.

5. Два действия Сбарры были поставлены при императорском дворе Вены. См.: Usula N. Sbarra, Francesco // DBI. 2018. 91. «Освобожденный лимб» поставлен на музыку Пьетро Андреа Циани, «Ад, разочарованный» – Антонио Бертали.

6. Curti G. L’inferno abbattuto o vero il trionfo di Santa Maria liberatrice di Viterbo. Oratorio da cantarsi per la solenne festività dell’Incoronazione di essa Maria vergine l’anno 1715. Viterbo: Benedetti, 1715.

7. Ibid. P. A3r.

8. Ibid. P. 7.

9. Ibid. P. 12.

10. Ibid. P. 16.

11. Ibid. P. 18.

12. Ibid. P. 20.

13. Ibid. P. 21.

14. Ibid. P. 22.

15. Провожу параллель с Notarpertis A. L’inferno in catena, oratorio sagro dell’Assunzione di Maria <…> Posta in musica dal signor Nicolò Calatrava di Bari <…>, Trani 1718. Некоторые намеки на произведение Carcereri L., Cormio V., Nenna E., Pellegrino D. La tipografia a Trani nel XVII e XVIII secolo. Un’analisi dei generi // Lares. LXVIII. 2002. P. 681–701, особ. P. 698.

16. В связи с фигурой Богородицы ссылаюсь на Giliberto O. Il vinto inferno da Maria. Rappresentatione sacra. Trani: Valeri, 1644.

17. S. Antonio abbate l’eroe trionfator dell’inferno. Modena: Degni, 1677 (текст Valentino Carli). Для понимания контекста: Crowther V. The Oratorio in Modena. Oxford: Clarendon Press, 1992, особ. P. 21. О Карли: Tiraboschi G. Biblioteca modenese. Modena: Società tipografica, 1781. Vol. I. P. 406–407.

18. S. Antonio abbate. P. 7–8.

19. Ibid. P. 10.

20. Ibid. P. 13.

21. Ibid. P. 19.

22. Ibid. P. 24.

23. Tondi B. L’eroina del Campidoglio, trionfante del mondo, della carne e dell’inferno <…> nella vita di S. Francesca Romana. Napoli: Porfile, 1682.

24. Volpelli F. Il cenno de’ trionfi mirabili di santo Carlo Borromeo nel quale festeggia Santa Chiesa, fa condoglianza l’inferno e giubila ilparadiso. Roma: Camera Apostolica, 1610.

25. Il dominio di S. Giovanni della Croce sopra l’inferno. Oratorio da cantarsi nella chiesa dello Spirito Santo e di S. Teresa de’ RR. PP. Carmelitani scalzi di Como. Como: Caprani, 1728.

26. См., например: Buzzichelli I. A. L’inferno schernito per la professione della molto reverenda madre suor Maria Alessandra Brigida Destinata Zambeccari al secolo sig. contessa Virginia nel nobilissimo munistero di S. Agnese. Bologna: Longhi, 1685.

27. Следующие данные взяты из исследования Russo C. Santi, draghi e streghe in un territorio liminare. Il culto micaelico in area sabina // L’Uomo. Società Tradizione Sviluppo. 2019. 9. P. 83–109.

28. Trovato G. Passeggiate sabine. Tra castelli ruderi abbazie omicidi fantasmi e leggende. Poggio Mirteto: Egft, 2014. P. 197 (Russo. Santi. P. 92).

29. См. выше: Гл. I, § 3.

30. Contrasto seguito alla porta dell’inferno tra il demonio e i Turchi morti sotto Vienna. Lucca-Genova-Milano: Malatesta, 1684. Следующие цитаты, если не указано иное, взяты из книги (не пронумерованы).

31. Preto P. Venezia e i Turchi. Roma: Viella, 2013.

32. Lettera venuta da l’inferno a Selim gran turco, mandata da Sultan suo padre. Con un pronostico in pasquinata del presente anno. Fatto sopra il gran turco, cosa dilettevole da intendere. Con un sonetto in dialogo de Caracossa e Plutone. Posta novamente in rima per il Vergelli da Camerino, [1571]. Следующие цитаты взяты отсюда (не пронумерованы). Для понимания общего фона: Pierozzi L. La vittoria di Lepanto nell’escatologia e nella profezia // Rinascimento. 1994. Serie 2. XXXIV. P. 317–363, особ. P. 353–354. См. также: Preto. Venezia. P. 157–158.

33. Biasiori L. L’eresia di un umanista. Celio Secondo Curione nell’Europa del Cinquecento. Roma: Carocci, 2015 (с предыдущей библиографией).

34. О произведении Курионе и его сложных составных историях: Curione C. S. Pasquillus extaticus e Pasquino in estasi, edizione storico-critica commentata a cura di Cordibella G. e Prandi S. Firenze: Olschki, 2018.

35. О двух итальянских версиях произведения, на которые в даль-нейшем буду ссылаться, см.: Dalmas D. Forme della riscrittura nel «Pasquino in estasi» // Damianaki C., Romano A. (ed.). Pasquin, Lord of Satire, and his Disciples in 16th-Century Struggles for Religious and Political Reform / Pasquino, signore della satira, e la lotta dei suoi discepoli per la riforma religiosa e politica nel Cinquecento. Roma: Edizioni di Storia e Letteratura, 2014. P. 61–83.

36. Curione. Pasquillus extaticus. P. 239.

37. Idem. Pasquino in estasi nuovo, e molto più pieno ch’elprimo, insieme c’ol viaggio de l’inferno, [1550]. Цит. по экземпляру с непронумерованными страницами, хранящемуся в университетской Библиотеке Эстенсе, alfa.Z.7.20.

38. Ibid. P. N4v.

39. Ibid. P. P5r-v.

40. Ibid. P [P7]r.

41. Цитаты взяты, соответственно, Ibid. P. Qv, Q2r.

42. Landi P. Copia d’una lettera venuta nuovamente dalla fortezza di Cales nella mag. città di Venetia, nella quale si legge il grande et spaventoso successo avvenuto in Londra città principale d’Inghilterra alli 24 d’aprile 1586. Ove s’intende, che mentre in essa città si recitava una Comedia in dispregio della santa Fede, ivi spaventevolmente apparesero molti diavoli dell’inferno, et via se ne portorno i recitanti, con la morte de molti et altre cose notabili, et maravigliose da sapere. Napoli: Salviani, 1586 (отсюда взяты следующие цитаты). Другая копия (см. экземпляр, хранящийся в Библиотеке Марчиана в Венеции) в качестве автора указывает Паоло Ларди (а не Ланди), указанное место печати – Модена, что показывает, что текст распространялся по разным регионам полуострова. Три века спустя Бенедето Кроче не прошел мимо этого письма: “Un miracolo” (Giambattista Basile. IV. 15 dicembre 1886. P. 93–94). Этот эпизод, прокомментировал Кроче, был странным образом включен в Historia della città di Napoli (1601–1602) Джованни Антонио Саммонте: Summonte G. A. Della historia della città e regno di Napoli. Napoli: Raimondi, 1750. Vol. VI. P. 48–49 (Lib. XI. Cap. III).

43. Entretien dans le royaume des ténèbres, sur les affaires du temps, entre Mahomet et Mr. Colbert, cy-devant Ministre de France. Colonia: Hartmann, 1683. Намек на произведение Domingues J. Pourquoi les morts sont-ils si extravagants? // Carnets. Revue électronique d’études françaises de l’apef. 2012. 4. P. 47–62, особ. P. 56–57. Пример распространения книги в Bonnet P. L’affaire Blégny (1688): une “topographie générale” du livre interdit et de sa police dans le dernier tiers du XVIIe siècle // Bombart M., Cornic S., Keller-Rahbé E., Rosellini M. (ed.). “À qui lira”. Littérature, livre et librairie en France au XVIIe siècle. Tübingen: Narr, 2020. P. 401–412.

44. Это прочтение Rostagno L. Il profeta Mansur ovvero padre Giovanni Battista Boetti // Rivista degli studi orientali. 1978. 51. P. 113–128; здесь цит. P. 127. Для удобства читателей далее буду цитировать из итальянского перевода: Dialogo che fanno nell’inferno Maometo et il signor di Colbert poco fa ministro di Francia sopra gl’affari de tempi correnti. Portato dal franzese in italiano. Koln: Hartmann, 1683.

45. Ibid. P. 7.

46. Об этом аспекте см.: Rameix S. Justifier la guerre. Censure et propagande dans l’Europe du XVIIe siècle, France-Angleterre. Rennes: Presses Universitaires de Rennes, 2014, особ. P. 199. Также полезно Gantet C. Définitions du pouvoir et représentations politiques de l’espace dans le Saint-Empire autour du siège de Vienne (1683) // Revue française d’Histoire des idées politiques. 2001. 14. P. 261–282, особ. P. 266.

47. Dialogo che fanno nell’inferno. P. 8–9.

48. Ibid. P. 11–12.

49. Ibid. P. 13.

50. Ibid. P. 14.

51. Ibid. P. 15.

52. Ibid. P. 16.

53. Ibid. P. 19.

54. Ibid. P. 21.

55. Ibid. P. 23.

56. Ibid. P. 26.

57. Ibid. P. 27.

58. Ibid. P. 29, отсюда же последующая цитата.

59. Ibid. P. 35.

60. Ibid. P. 36.

61. Ibid. P. 22.

62. Далее речь идет о вкладе Terracciano P. Progettare l’altrove. Una nota su inferni e utopie alla metà del Cinquecento // Rinascimento. 2018. LVIII. P. 407–426, чьего толкования я придерживаюсь.

63. О ситуации с изданием «Миров» и «Ада» ограничусь: Masi G. Appunti su Anton Francesco Doni e l’edizione dei “Mondi” e degli “Inferni” // Filologia e critica. 1997. XXII. P. 264–369. Цитата, приведенная в тексте, взята из Terracciano. Progettare l’altrove. P. 413.

64. Doni A. F. I mondi e gli inferni [1553], a cura di P. Pellizzari. Torino: Einaudi, 1994. P. 214–215.

65. Ibid. P. 218. Краткое изложение «Ада»: Guglielminetti M. I “Mondi” e gli “Inferni”di Anton Francesco Doni: guida alla lettura. Ibid. P. VII–XCII, особ. P. XXXII–XLIV.

66. Doni. I mondi e gli inferni. P. 222 (курсив мой).

67. Ibid. P. 225. Суждение о том, что Люцифер описан предсказуемо, взято из Guglielminetti. I “Mondi”. P. XXXV.

68. См.: Doni. I mondi e gli inferni. P. 227: «Каждый, кто рождается [в поднебесной], стонет, сетует, проклинает мир и признает свои несовершенства, говорит о горестях и об испытываемой боли, чтобы продолжать дальше жаловаться».

69. Terracciano. Progettare l’altrove. P. 426.

70. Эпизод распространялся уже через 20 лет после смерти Макиавелли (ум. 1527), учитывая, что в письме Дони к Габриэле Джолито от 15 февраля 1544 года он уже упоминался: Doni A. F. Visione di un galant’uomo che stava per morire // Idem. Le novelle. Vol. I: La moral filosofia. Trattati, a cura di P. Pellizzari. Roma: Salerno, 2002. P. 388–393; Terracciano P. La politica all’inferno. Rileggendo il sogno di Machiavelli // Rinascimento. 2016. LVI. P. 23–52. О сне Макиавелли: Sasso G. Il “celebrato sogno” di Machiavelli // Idem. Machiavelli e gli antichi e altri saggi. Milano-Napoli: Ricciardi, 1988. Vol. III. P. 211–294; Castellani C. Sogno di Machiavelli В Enciclopedia machiavelliana. Roma: Istituto della Enciclopedia Italiana, 2014 (www.treccani.it/enciclopedia/sogno-di-machiavelli_%28Enciclopedia- machiavelliana%29).

71. Обзор бессмертия души в произведении Помпонацци см.: Perrone Compagni V. Pomponazzi, Pietro // Il contributo italiano alla storia del pensiero: Filosofia. Roma: Istituto della Enciclopedia Italiana, 2012 (www. treccani.it/enciclopedia/pietro-pomponazzi_%28Il-Contributo-italiano-alla-storia- del-Pensiero:-Filosofia%29).

72. О пути Базальти в среде окружения Вальдеса см.: Addante L. Eretici e libertini nel Cinquecento italiano. Roma-Bari: Laterza, 2011. P. 29–30, отсюда взята цитата.

73. Del Col A. (ed.). Domenico Scandella detto Menocchio. I processi dell’Inquisizione (1583–1599). Pordenone: Edizoni Biblioteca dell’Immagine, 1990. P. 64; о концепциях Меноккьо: Ginzburg C. Il formaggio e i vermi. Il cosmo di un mugnaio del ‘500. Torino: Einaudi, 1976.

74. Цитируемые случаи взяты из исследования Barbierato F. Politici e ateisti. Percorsi della miscredenza fra Sei e Settecento. Milano: Unicopli, 2006. P. 87.

75. Archivio di Stato di Venezia. Sant’Uffizio. b. 115, цит. по: Barbierato. Politici. P. 88.

76. Ibid. b. 121, цит. по: Barbierato. Politici. P. 89. Обвинения против Визонио от 1680 года.

77. Цит. по: Venini I. Prediche quaresimali. Venezia: Bettinelli, 1783. P. 96–97.

78. Capitolo in lingua bergamasca, qual narra un insonio delettevole, e come il povero Zanni dormendo li parea esser all’inferno, e narra tutti gli artigiani che ci sono, con un lamento bellissimo. Composta nuovamente per Zan Fritella da Val Luganega, [Bologna? 1585?] (в издании отсутствует нумерация страниц; ссылаюсь на указанные пером номера лицевых страниц на экземпляре, хранящемся в Александрийской Библиотеке в Риме). Анализ традиции на бергамском языке см.: D’Onghia L. Facchini in Parnaso. Noterelle sui testi “alla bergamasca” tra Quattro e Cinquecento // Italique. 2020. XXXIII. P. 107–150.

79. Capitolo in lingua bergamasca. P. 40v.

80. Ibid. P. 41r.

81. Ibid. P. 41v.

82. Ibid. P. 41v–42v.

83. Название перекликается с Ис. 30:33, когда пророк обрушился на Ассирийскую империю: «Ибо Тофет давно уже устроен; он приготовлен и для царя [Ассирии], глубок и широк; в костре его много огня и дров; дуновение Господа, как поток серы, зажжет его» (курсив мой). Исследование, на которое ссылаюсь: Michela Andreatta // Zacuto M. L’inferno allestito. Poema di un rabbino del Seicento sull’oltretomba dei malvagi, a cura di M. Andreatta. Milano: Bompiani, 2016. См. также: Andreatta M. Out of Your Senses. The Baroque World of Moses Zacuto’s Tofteh ‘Arukh // The Poet and the World. Festschrift for Wout van Bekkum on the Occasion of His Sixty-fifth Birthday. Berlin-Boston: De Gruyter, 2019. P. 275–298, в котором рассматриваются и развиваются идеи, выдвинутые во введение; и Lattes A. Y. La concezione della morte e dell’oltretomba nel dramma Tofte ‘Aruk di Rabbi Moseh Zacuto // Materia giudaica. 2012–2013. XVII–XVIII. P. 149–154.

84. Роль Закуто была пересмотрена после обнаружения текста жителя Манути Leone de’ Sommi (ок. 1525–1592) под названием “Farsa brillante sulle nozze”; см.: Andreatta M. Introduzione // Zacuto. L’inferno allestito. P. 15–102, особ. P. 23 (и примечания с обширной библиографией).

85. Ограничусь известным эссе Scholem G. Sabbetay Sevi. Il messia mistico (1626–1676). Torino: Einaudi, 2001, о распространенных и непрерывных дискуссиях о личности и произведениях мистика XVI века.

86. О периоде в Мантуе см.: Perani M. Mosè ben Mordekai Zacuto, rabbino di Mantova (1673–1697), con una nota sull’epitaffio del suo cippo funerario // Busi G., Finzi E. (ed.). Lombardia Judaica. I secoli aurei di Mantova e un caso emblematico della Shoah milanese. Firenze: Giuntina, 2017. P. 87–106.

87. Ссылаюсь на гипотезу, сформулированную Melkman J. Moshe Zaccuto’s Play “Yesod ‘Olam” // 1967. Studia Rosenthaliana. I. P. 1–26.

88. Andreatta. Introduzione. P. 24–25 (и примечание 34 обновленной библиографии). Трактат, в котором Дакоста критикует бессмертие души см.: da Costa U. Exame das tradiçoẽs phariseas (1624), saggio introduttivo, testo critico, traduzione e commento a cura di O. Proietti. Macerata: Eum, 2015; и Proietti O. Variazioni dacostiane. Studi sulle fonti dell’Exame das tradiçoês phariseas. Macerata: Eum, 2017.

89. См.: Andreatta. Introduzione. P. 71–72.

90. Zacuto. L’inferno allestito. P. 117.

91. Ibid. P. 118, отсюда же взята строфа, процитированная до этого.

92. Ibid. P. 119.

93. Ibid. P. 123–125.

94. Ibid. P. 133.

95. Ibid. P. 135.

96. Ibid. P. 137–139 (следующая цитата P. 137).

97. Далее ссылаюсь на Andreatta. Introduzione. P. 31–33. Об иудейском аде и его использовании в христианских трактатах см. выше: Гл. II, § 2.

98. Это гипотеза Bregman D. Dimness and Clarity in “Tofteh Aruch” by Rabbi Moses Zacuto // Pe‘amim. Studies in Oriental Jewry. 2003. 96. P. 34–52 (цит. по: Andreatta. Introduzione. P. 33, nota 45).

99. Zacuto. L’inferno allestito. P. 171.

100. Andreatta. Introduzione. P. 35–47, с исследованием традиции, предшествующей Закуто, и возможном влиянии других авторов на венецианского раввина.

101. Ibid. P. 52–53, 73–74.

VIII. Что осталось от ада

1. Vorgrimler. P. 321–555; Minois. P. 300–406.

2. Ссылаюсь на перевод Bayle P. Dizionario storico-critico, a cura di G. Cantelli. Roma-Bari: Laterza, 1976. Vol. I. P. 295, 305–307, 311–312.

3. Другие отрывки, в которых Бейль опровергает ад, предложены Minois. P. 305–308 (см. также P. 308–311 о реакции Лейбница в защиту вселенской гармонии).

4. Minois. P. 312–314; Vorgrimler. P. 332–335.

5. Ariès Ph. L’homme devant la mort. Paris: Seuil, 1977. P. 605.

6. Minois. P. 319–320.

7. Schuchard M. K. Emanuel Swedenborg, Secret Agent on Earth and in Heaven: Jacobites, Jews, and Freemasons in Early Modern Sweden. Leiden-Boston: Brill, 2012. О его богословских идеях см. лучше: Stengel F. Aufklarung bis zum Hìmmel. Emanuel Swedenborg im Kontext der Theologie und Philosophie des xviii Jahrhunderts. Tübingen: Mohr Siebeck, 2011.

8. Vorgrimler. P. 335–338.

9. Minois. P. 329–352 (отсюда я взял определение окаменения адского изобразительного ряда). О распространении трактатов о преисподней в немецкой среде см. особ.: Vorgrimler. P. 347–359.

10. Bautz J. Die Hölle. Im Anschluss an die Scholastik dargestellt. Mainz: Rircheim, 1882. Исследование: Vorgrimler P. 371–382.

11. Regonati F. Sulla eternità delle pene e sul fuoco dell’inferno. Dissertazioni di Carlo Passaglia, Professore di Teologia nel Collegio Romano, ecc. ecc.; volgarizzate dal sac. Francesco Regonati: Milano: Redaelli, 1855.

12. Malusa L. Passaglia, Carlo // DBI. 2014. 81.

13. Regonati. Sulla eternità, стр. не пронум. (Предисловие автора).

14. Ibid. стр. не пронум. (Della eternità delle pene. Trattato II. Lemma III).

15. Ibid. стр. не пронум. (Trattato Sul fuoco dell’inferno non metaforico. Lemma I).

16. Moroni G. Dizionario di erudizione storico-ecclesiastica. Venezia: Tipografia Emiliana, 1845. Vol. XXXIV. P. 293–294.

17. Miron. Dell’eternità delle pene dell’inferno // Il Libero Pensiero. Giornale dei razionalisti. 17 e 24 dicembre 1868. No. 25–26. P. 395–397, 401–403. О журнале см. антологию (с историческим введением) подготовлено к печати De Lauri A. Scienza, laicità, democrazia. Il Libero Pensiero. Giornale dei Razionalisti” (1866–1876). Milano: Biblion, 2014.

18. Miron. Dell’eternità. P. 395.

19. Nicolas J.-J. A. L’arte di credere, ossia Preparazione filosofica alla fede cristiana. Parma: Fiaccadori, 1868 [ориг. изд. L’art de croire, ou Préparation philosophique à la foi chrétienne. Paris: Ambroise Bray, 1867. 2 voll.].

20. Miron. Dell’eternità. P. 402.

21. Ibid. P. 403.

22. Ibid.

23. Apicella S. Due fattori di civiltà. I dogmi dell’inferno e del purgatorio // La scienza e la fede. Serie IV. Vol. XX. 1880. P. 5–24.

24. Apicella. Due fattori. P. 6.

25. Ibid. P. 7.

26. Ibid. P. 8.

27. Ibid. P. 12.

28. Ibid. P. 17.

29. Ibid. P. 18.

30. Ibid. P. 19.

31. О затруднениях клириков в конце XIX века по мере распространения среди верующих отрицания ада см.: Minois. P. 353–359.

32. Ibid. P. 368–376.

33. Vorgrimler. P. 505, где полемизирует с Minois. Гл. XV (Les derniers combats de l’enfer traditionnel et ses substituts).

34. Случай с Буццати исследован Minois. P. 395–396 (рассказ был издан в Buzzati D. Il Colombre e altri cinquanta racconti. Milano: Mondadori, 1966); о Родене: Vorgrimler. P. 462, и Minois. P. 376.

35. Congar Y. Le Purgatoire в Le mystère de la mort et sa célebration. Paris: Cerf, 1951. P. 279–336.

36. Например, в «Свет народам» (Lumen gentium), No. 49, где намекают на ад через цитирование Нового завета: необходимо бдить, чтобы не оказаться неподготовленным в час смерти и «нас не отправили, как лукавых и ленивых рабов (см.: Мф. 25:26), идти в огонь вечный (см.: Мф. 25:41), во тьму внешнюю, где “будет плач и скрежет зубов” (Мф. 22:13, 25:30)».

37. Ссылка на конституцию Lumen gentium. No. 15–16. См.: Vorgrimler. P. 417–418, и Minois. P. 379–380 (что напоминает о вкладе Конгара).

38. Lettera su alcune questioni concernenti l’escatologia, доступна по ссылке: www.vati can.va/roman_curia/congregations/cfaith/documents/rc_con_cfaith_doc_19 790517_escatologia_it.html#:~:text=Si%20tratta%20di%20quell’articolo,e%2 0la%20salvezza%20dei%20fedeli.

39. CCC. No. 1033–1037. Можно увидеть различия между новыми формулировками и предложенной ранее доктриной, сравнив Катехизис 1992 года с 1930-м под редакцией кардинала Пьетро Гаспарри: см.: Vorgrimler. P. 384–385.

40. CCC. No. 1033.

41. Ibid. No. 1037.

42. Наряду с исповеданием веры и официальными заключениями упоминались также древние и современные соборы: Константинопольский 543 года, IV Латеранский (1215), Второй Лионский (1274), Ферраро-Флорентийский собор (1431–1445) и, конечно, Тридентский (1545–1563).

43. CCC. No. 1035.

44. «Утверждения Священного Писания и вероучения Церкви относительно ада представляют собою призыв к ответственности, с которой человек должен пользоваться своей свободой, имея в виду свою вечную участь» (Ibid. No. 1036).

45. Giovanni Paolo II. L’inferno come rifiuto definitivo di Dio, Udienza generale del 28 luglio 1999, доступно по ссылке: www.vatican.va/content/john-paul-ii/it/audiences/ 1999/documents/hf_jp-ii_aud_28071999.html.

46. Minois. P. 380–83, говорит о «заговоре молчания» со стороны католической иерархии.

47. Проповедь Павла VI, 29 июня 1972, доступно по ссылке: www.vatican.va/content/ paul-vi/it/homilies/1972/documents/hf_p-vi_hom_19720629.html. Похожее, но более подробное утверждение встречается во время общей аудиенции от 15 ноября 1972 года, когда грех определен как «повод и результат вмешательства в нас и наш мир враждебного темного агента, демона. Зло – это не просто недостаток, а сила, живое существо, духовное, развращенное само и развращающее других. Ужасная реальность. Таинственная и пугающая. Те, кто отказываются признать его существование, выходят за рамки библейского и церковного учения; или представляют его как самодовлеющий принцип, не произошедший, как и всякое создание, от Бога; или объясняют его как псевдореальность, концептуальное и фантастическое олицетворение неведомых причин наших недугов» (Павел VI. Общая аудиенция, 15 ноября 1972, доступно по ссылке www.vatican.va/content/paul-vi/it/audiences/1972/ documents/hf_p-vi_aud_19721115.html). Для общего понимания понтификата папы Монтини: De Giorgi F. Paolo VI. Il papa del moderno. Brescia: Morcelliana, 2015.

48. Павел VI. Общая аудиенция.

49. Лучше привести точные слова понтифика: «Не исключено, что в некоторых случаях злой дух оказывает свое влияние не только на материальные вещи, но и на человеческое тело, потому и говорят об “одержимости дьяволом” (см.: Мк. 5:2–9). Не всегда легко различить, что противоестественного происходит в таких случаях, и Церкви не так просто согласиться или поддерживать склонность приписывать многим фактам прямое вмешательство дьявола, но в целом нельзя отрицать, что в своем желании погубить и привести ко злу Сатана может прибегнуть к этому крайнему проявлению своего превосходства».

50. Иоанн Павел II. Общая аудиенция, 13 августа 1986, доступно по ссылке www.vati- can.va/content/john-paul-ii/it/audiences/1986/documents/hf_jp-ii_aud_198608 13.html.

51. Idem. Общая аудиенция, 20 августа 1986, доступно по ссылке www.vatican.va/content/ john-paul-ii/it/audiences/1986/documents/hf_jp-ii_aud_19860820.html.

52. См., например, данные о французской истории: Muchembled R. Une histoire du diable, XIIe – XXe siècle. Paris: Seuil, 2000. P. 302–311.

53. Существует множество биографий Габриэле Аморта, почти все написаны в хвалебных тонах. Также много произведений и интервью со священником. См. например: Vizzacchero P. Padre Gabriele Amorth. L’ultimo partigiano di Dio. Bologna: Edb, 2023; Amorth G. Il diavolo, oggi. Le ultime parole di un grande esorcista, a cura di S. Sznurkowski. Milano: Piemme, 2017.

54. Режиссер фильма Джулиус Эйвери. Католическое информационное агентство S.I.R. в сообщении от 14 апреля 2023 года не без причины охарактеризовало его как «фантастический триллер с уклоном в сторону ужасов, который движется по периметру религии» (www. agensir.it/italia/2023/04/14/in-sala-lesorcista-del-papa-con-russell-crowe-e-scordato- di-rocco-papaleo-su-disney-la-miniserie-the-good-mothers). В похожем тоне рецензия, появившаяся в еженедельнике Итальянской епископской конференции: Zanini R. I. “L’esorcista del Papa”: nel film su padre Amorth c’è tutto a parte padre Amorth в Avvenire, 13 апреля 2023.

55. О нем так же, как и об Аморте, снимают документальный фильм: Milingo, un film sulla vita dell’ex sacerdote ed esorcista scomunicato dal Vaticano, в La Repubblica, 31 мая 2023, доступно по ссылке: www.repubbli- ca.it/spettacoli/cinema/2023/05/31/news/milingo_film_vita_esorcista_africa- no-402626528.

56. Все сведения взяты из сообщений Vatican News (которые часто исправляют неправильную информацию, опубликованную в светской прессе). См.: www.vatican- news.va/it/chiesa/news/2018-03/ l-inferno-e-una-scelta-quella-di-essere-lontani-da- dio.html.

57. Rev. Rosica T. Why is Pope Francis so Obsessed with the Devil? доступно по ссылке: edition.cnn.com/2015/07/20/living/pope-francis-devil/index.html.

58. Magister S. Francesco e il diavolo, 13 maggio 2013, доступно по ссылке: chiesa.espres- so.repubblica.it/articolo/1350517.html.

59. Giansoldati F. Papa Francesco e quella costante fissazione per il diavolo, lo ha citato più di ogni altro Pontefice, ecco perché, в Il Messaggero, 12 aprile 2023, доступно по ссылке: www.ilmessaggero.it/vaticano/esorcisti_esorcismi_diavolo_ preghiera_di_liberazione_chiesa_papa_francesco_vaticano_demonio-733 9118.html.

60. См., например: papa Francesco Il diavolo c’è: come agisce, come combatterlo, a cura di D. Manetti, San Paolo: Cinisello Balsamo, 2017; Marchese Ragona F. Esorcisti contro Satana. Faccia a faccia col demonio, con un’intervista inedita a papa Francesco. Milano: Piemme, 2023.

61. www.tv2000.it/vaderetro

62. Ссылаюсь, например, на движение Viva Maria, в котором чудесные знамения, связанные с Богородицей, сопровождали антиреволюционные и антинаполеоновские проявления, см., например: Le insorgenze popolari nell’Italia rivoluzionaria e napoleonica, num. monografico // Studi storici. 1998. 39. No. 2; Turi G. Viva Maria. Riforme, rivoluzione e insorgenze in Toscana (1790–1799). Bologna: il Mulino, 1999.

63. Общее понимание обновленного культа Непорочного сердца Девы Марии см.: Menozzi. Il potere delle devozioni. P. 189–226.

64. Использую перевод, подготовленный Святым Престолом по случаю раскрытия так называемой «третьей тайны» в ходе Юбилейного 2000 года, теперь доступный по ссылке: www.vatican.va/roman_curia/congregations/cfaith/documents/ rc_con_cfaith_doc_20000626_message-fatima_it.html.

65. Discorso di Sua Santità Pio XII ai parroci e ai quaresimalisti, 23 marzo 1949, доступно по ссылке: www.vatican.va/content/pius-xii/it/speeches/1949/documents/hf_p- xii_spe_19490323_quaresimalisti.html.

66. Хотя и одобряя произведение Паннетона, журнал римских иезуитов отметил: «В ряде случаев хотелось бы бо́льшего критического взгляда при использовании других, менее значимых и гарантированных откровений [по сравнению с мистиками и Фатимскими] и более четкого различения ценности того, что является истиной веры, и того, что ей не является». См.: La Civiltà Cattolica. III. 1957. No. 108. Q. 2571. P. 300–301.

67. Panneton G. L’enfer. Paris: Beauchesne, 1956.

68. Ibid. P. 13.

69. Ibid. P. 14–17, здесь цит. P. 16 (эта и следующие цитаты переведены мною с французского оригинала). На P. 21–22 также предлагается объяснение адских видений трех пастушков.

70. Ibid. P. 27–31, здесь цит. P. 28.

71. Ibid. P. 35–38.

72. Ibid. P. 49–51, здесь цит. P. 51. О личности Ломбарди и его движении см.: Iaria R. Verso un mondo migliore. Riccardo Lombardi: chiesa, mondo e Regno di Dio. Milano: Ancora, 2018.

73. Panneton. L’enfer. P. 52–98.

74. Ibid. P. 137–194.

75. Заявление папы Бергольо в мае 2017 года было сделано по результатам комиссии по расследованию, созданной в 2010 Бенедиктом XVI.

76. Fanzaga L., Manetti D. Inchiesta sull’inferno. Salvezza e perdizione nelle profezie di Medjugorje. Milano: Piemme, 2013. Подобные толкования опыта Меджугорья можно найти во многих других книгах, продвигаемых Radio Maria; см., например: Idem. L’Aldilà nei messaggi di Medjugorje. La Regina della Pace chiama l’umanità alla salvezza. Milano: Piemme, 2011.

77. Цит. по: Fanzaga, Manetti. Inchiesta sull’inferno. P. 5.

78. Ibid. P. 91–155.

79. Ibid. P. 160 (отсюда взята также предыдущая цитата).

80. Ibid. P. 160, 166.

81. Ibid. P. 170–171.

82. Ibid. P. 157.

83. Ibid. P. 195–98.

84. Papini G. Il diavolo. Appunti per una futura diabologia. Firenze: Vallecchi, 1953 (далее цит. по изданию 1961 года). Папини сам вспоминал свои предыдущие «встречи» с личностью Сатаны, начиная с 1906 года, когда он издал «Демон мне сказал» (Il Demonio mi disse) и «Искушенный демон» (Il Demonio tentato), и в радиодраме в трех частях «Искушенный дьявол» (Il Diavolo tentato) от 1950-го. См.: Ibid. P. 6–7.

85. Ibid. P. 3.

86. Ibid. P. 4–5.

87. Ibid. P. 14–15.

88. Ibid. P. 16.

89. Ibid. P. 31–35.

90. Ibid. P. 85.

91. Ibid. P. 88.

92. Ibid. P. 325–326.

93. Ibid. P. 350–351.

94. Работа Папини вызвала большую реакцию. Например: Cunsolo L. L’antidiavolo. Critica al “Diavolo” di Giovanni Papini. Milano-Roma: Centauro, 1954; Acqua M. Quo vadis Papini? (Risposta al “Diavolo”). Torino: Rigois, 1955. Очень интересен ответ La Civiltà Cattolica, в статье иезуита Fruscione S. L’inferno non distrugge l’amore // La Civiltà Cattolica. 1954. I. No. 105. Q. 2485. P. 38–50.

95. Papini. Il diavolo. P. 81.

96. Franzoni G. Il diavolo, mio fratello, prefazione di E. Balducci. Soveria Mannelli: Rubbettino, 1986. Здесь мы опустим любые замечания о предисловии к книге от Эрнесто Бальдуччи (1922–1992), которое посвящено теме мира и разоружения. Ограничимся отрывком из его речи, резюмирующим общий смысл: «Когда мы уничтожим ад на земле, тогда будем способны говорить о том, который после смерти <…> Но, возможно, в этот последний момент <…> мы осознаем, что, как только исполнится пророчества Христа, Бог будет всем и во всех, и страх перед преисподней был способом его педагогики любви» (Balducci E. Prefazione. Ibid. P. XIII–XVIII, XVII).

97. См. выше: Гл. VIII, § 2.

98. Franzoni. Il diavolo, mio fratello. P. 5.

99. Ibid. P. 8. 1 сентября Общество по защите животных официально выступило против Папа словами своего президента Сильвано Траиши: Enpa призвала понтифика «в дальнейшем не вовлекать беззащитные виды зверей в свои богословские домыслы, а наоборот, уделить больше внимания осуждению других бесчисленных способов, от которых страдают животные, в том числе со стороны священников» (см.: Ibid. P. 23).

100. Ibid. P. 9.

101. Bocca G. Diavolo attento a Wojtyla // la Repubblica. 22 agosto 1986. P. 1, 4.

102. Mussi F. Se dubbio e dialogo diventano i figli di Satana // l’Unità. 19 agosto 1986. P. 1, 18.

103. Zanardo A. Mediatori e oppositori celesti // Rinascita. 6 settembre 1986. P. 15–16.

104. См. описание в: Franzoni. Il diavolo, mio fratello. P. 18–19, откуда взяты цитата Капанны.

105. Ibid. P. 40.

106. Ibid. P. 60.

107. Ibid. P. 61.

108. Ibid. P. 62.

109. Ibid. P. 66–67.

110. Ibid. P. 131–39, 157.

Эпилог. Libera nos

1. Vorgrimler. P. 506.

2. Minois. P. 389.

3. Данные взяты из Abbruzzese S. La dimensione religiosa // Pollini G., Pretto A., Rovati G. (ed.). L’Italia nell’Europa. I valori tra persistenze e trasformazioni. Milano: FrancoAngeli, 2012. P. 267–302, особ. P. 276. Цифры, относящиеся к продвижению секуляризации, интерпретировались также обратным образом: см. опрос, проведенный институтом статистики Doxa по запросу Союза атеистов и агностиков-рационалистов (2019), доступно по ссылке: www.uaar.it/ doxa2019.

4. Spirito U. La vita come amore. Firenze: Sansoni, 1970 [ориг. изд. 195]. P. 261–267, откуда взяты цитаты. Книга нашла широкий отклик в печати. Исследование: Dessí G. Ugo Spirito. Filosofia e rivoluzione. Milano-Trento: Luni, 1999. P. 166–195.

5. Даже не будем пытаться набросать библиографию по произведению швейцарского богослова, которая и сегодня вызывает оживленные дискуссии. Чтобы ориентироваться в затронутых темах: Minutella A. M. L’escatologia cristologico-trinitaria di Hans Urs von Balthasar. Venezia: Marcianum Press, 2014; относительно обсуждения богословия святой субботы, тесно связанного с пересмотром адского дискурса: Hikota R. C. And Still We Wait. Hans Urs von Balthasar’s Theology of Holy Saturday and Christian Discipleship. Eugene: Pickwick, 2018.

6. См.: von Balthasar H. U. Breve discorso sull’inferno. Brescia: Queriniana, 1988. P. 8–10.

7. Ibid. P. 18.

8. Ibid. P. 22–24.

9. Ibid. P. 32–33.

10. Ibid. P. 48–49.

11. Ibid. P. 53. См. также P. 61–63, где сообщается о примере Екатерины Сиенской, которая просила Бога о возможности встать около «адских ворот, чтобы их закрыть и не допустить никого внутрь».

12. Ibid. P. 58.

13. Ibid. P. 66–68.

14. См.: von Balthasar H. U. Theologie der drei Tage. Zurich: Benzinger, 1969.

15. Видео интервью можно полностью посмотреть на YouTube: www.youtube.com/watch? v=Vz6OwXBJdEo (последнее посещение: 8 февраля 2024).

16. Cavalcoli G. L’inferno esiste. La verità negata. Verona: Fede&Cultura, 2020 [1е изд. 2010].

17. Ibid. P. 9–11, 18–19. Этому вопросу автор посвятил целую главу (P. 60–64): «Церковь никогда не называла имя ни одного человеческого существа, которое находится в аду. Мы знаем, что они там есть, но не знаем, кто и сколько» (P. 60).

19. Ibid. P. 49. См. также P. 69 о природе адского огня.

20. Ibid. P. 51.

21. Ibid. P. 66.

22. Ibid.

23. Ibid. P. 70–71.

24. В 1961 году Преццолини так писал в своих записках о речи Папини: «Папини начал говорить с дьяволом, а закончил разговаривать с Богом» (Prezzolini G. Il Diario di Papini // Idem. Quattro scoperte. Croce, Papini, Mussolini, Amendola. Roma: Edizioni di Storia e Letteratura, 1964. P. 142–150, здесь цит. P. 142).

25. CEI заявила, что изменения в переводе «Отче наш» были вызваны намерением «лучше выразить отцовское лицо Бога»; см.: www.chiesacattolica.it/il-messale-romano-la-terza-edizione-italiana.

Сноски

1

«История вариаций» (фр.). – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

2

Здесь и далее перевод библейских цитат взят из Синодального перевода.

3

В античной традиции Авернское озеро связывалось с царством Аида. Именно здесь в царство мертвых попадает Эней у Вергилия. – Прим. ред.

4

Речь идет о локтях как мере длины. – Прим. ред.

5

«Уже давно богословов просят примирить догму о вечных муках с бесконечным милосердием Бога, а они все еще топчутся на месте» (фр.).

6

Свободный мыслитель. Газета рационалистов (ит.).

7

Наука и вера (ит.).

8

Вестник (ит.).

9

Католическая цивилизация (ит.).

10

Республика (ит.).

11

Единство (ит.).

12

Возрождение (ит.).

Content

Маттео Аль Калак
Пламя преисподней: Путешествие по загробному миру

Аббревиатуры

Предисловие. Преисподняя в Сибири

I. В начале

1. Война на небесах

2. Грех Люцифера

3. Эпическое сражение

4. Ангелы, демоны и огненные пропасти

II. Место и его форма

1. Минус 6960 километров (или почти)

2. Одна преисподняя, много покоев

3. Коническая, обледенелая, расширяющаяся: варианты преисподней

4. Английская мода, или Преисподняя на Солнце

5. Основания материальности: зачем нужна преисподняя (и чистилище)

III. Врата в преисподнюю

1. «Адская Остия»: вулканы, серные копи и термальные воды

2. Когда Христос переступает порог

3. Ad inferos: пороги, ступени, отверстия, пропасти

4. Широкая дверь, закрытая дверь

5. Подчинить врата преисподней

IV. Пойти и вернуться

1. Исследователи преисподней

2. Запрещенные возвращения, разрешенные возвращения

3. Контакты наполовину и упраздненный ад

4. Ад существует. Нужно туда идти

V. Бездна

1. Необъятная пещера

2. Чувства в преисподней: цвета, звуки и запахи

3. Сафари

4. Ни люди, ни животные: психология демонов

VI. Проклятые

1. Место наказания

2. 23 способа (и 30 дней) для пыток

3. Грозный Дрексель и математик Искьердо

4. Всем телом и всем разумом

5. Не для человека… а для демонов

VII. Преисподняя-мир

1. Вторжения

2. Преисподняя других

3. «Политика прежде всего»: Магомет и Кольбер

4. Утопии, не-ад, забавный ад

5. Еврейский ад (почти христианский)

VIII. Что осталось от ада

1. Агония, смерть и извлечение из небытия

2. «Ад – это я»: одухотворение и демонизация царства тьмы

3. Мадонна преисподней

4. Если ад – это лик Господа

Эпилог. Libera nos

Благодарности

Примечания

Сноски