Сергей Курёхин

Немой свидетель

© С. А. Курёхин (наследники), 2025

© С. Г. Дебижев, С. А. Курёхин, 2025

© Андрей Вилли Усов, фото, 2025

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

* * *

Интервью с самим собой

Сергей Анатольевич, мы хотели бы поговорить с вами на разные темы для специального издания, посвященного выходу фильма С. Дебижева «Два капитана – 2», в котором вы играете одну из главных ролей. Возможно ли это сделать сейчас?

Сейчас нет, а минут через десять – можно. Дело в том, что через десять минут закончится мой индивидуальный цикл перемещения солей животного происхождения в мозг из печени. Таким образом я контролирую обмен веществ в моем организме, и, если вы будете говорить со мной в это время, я за себя не ручаюсь.

Прошло 10 минут. Взгляд Курёхина приобрел некоторую осмысленность, и мы решили начать пробовать.

Сергей Анатольевич, в одном из интервью вы сообщили, что вы – ошибка природы. Что вы имели в виду?

Дело в том, что природа в моем лице пыталась сделать курицу. Все мои повадки – куриные. Хотя иногда бывают странности. Я, например, время от времени начинаю рыть нору в земле, что, насколько я знаю, курицам несвойственно, скорее – лошадям.

Нам кажется, что ваш способ отвечать на вопросы – это попытка увильнуть от ответа. Очень хотелось бы услышать от вас что-нибудь искреннее.

Я постараюсь быть предельно искренним.

Тогда мы хотели бы поговорить о политике. Каково ваше отношение к активизации коммунистов в стране?

Коммунисты – очень милые и симпатичные люди. Только хари у них противные. Я, правда, не совсем понимаю, что они хотят, но сразу видно, что они настоящие патриоты чего-то.

Крайне любопытно. В таком случае вы можете сказать что-нибудь о Жириновском?

Жириновский – тоже очень милый и симпатичный человек. Играть роль полуидиота его заставляют. Скорее всего – это Бурбулис, фамилия Бурбулис этимологически связана с Карабасом-Барабасом, и тогда сразу становится видна его сущность. А от сущности до бытия – один шаг, как любил говорить покойный Хайдеггер. Линия Маркс – Энгельс – Бурбулис – Карабас-Барабас еще ждет своего исследователя. Кстати, мне недавно сказали, что Маркс и Энгельс – не муж и жена, а три абсолютно разных человека.

После того как вы в одном из номеров «Огонька» нелицеприятно отозвались о Невзорове[1], изменилось ли ваше отношение к нему?

Я не совсем понимаю, зачем он ведет эту ужасную программу. По-моему, его тоже заставляют. Это происки либо евреев, либо педерастов. То есть это происки крайне правых реакционных сил либо крайне левых прогрессивных, точно не помню. Либо крайне средних. Мне кажется, что ему лучше подошла бы роль ведущего какой-нибудь другой программы, например «Бурда моден представляет».

Сергей Анатольевич, а вы хоть приблизительно представляете, что на самом деле происходит в нашей стране?

Мне Гребенщиков[2] говорил, что наша страна куда-то идет. Кстати, он возглавил движение по переносу столицы из Москвы во Владимир. Только таким путем можно восстановить российскую государственность и Святую Русь. Меня он обещал назначить Великим князем.

Вы христианин?

Да, я православный, хотя всю свою жизнь посвятил каббалистике. Дело в том, что я нашел ошибку, которую допустили Раймонд Луллий и Альберт Великий при создании Голема. До этого все мои попытки создать Нового Человека приводили меня к созданию Вечного Жида. Кстати, Карл Маркс тоже был Вечным Жидом. Я проследил движение ВЖ [Вечный Жид – примеч. автора.] в истории. Но увидел я его только в наше время. И долго стоял перед этой тайной, пока не понял, что Вечный Жид – это я. С этого момента я понял, что космос един и что совсем не обязательно исследовать макрокосмос, как это делает вся современная космонавтика. Мы сконструировали космический корабль и отправили его в микрокосмос, т. е. во внутренний духовный мир человека. Корабль пилотируют две курицы – Мышка и Пышка. У нас в планах запуск искусственного спутника души. В процессе исследований нам удалось расщепить духовный атом. Таким образом, мы вплотную подошли к созданию духовной атомной бомбы.

А кто это «мы»?

Я, Псевдо-Дионисий Ареопагин, Наполеон и Гоголь.

Ваше любимое чтение?

Некрасов. По ощущению юмора с ним может сравниться только Тарас Шевченко, но юмор у Некрасова более изящный. Также очень люблю Борхеса, Розанова, Шестова. Достоевского люблю за невменяемость и мощную многозначительность, прости, Господи, мои прегрешения. Пикуля не люблю, тяжел для понимания.

Любимый композитор?

Каравайчук. А вообще-то, любимых композиторов много. Терпеть не могу только Шостаковича. Сумбур вместо музыки. Да и двух шипящих, согласитесь, многовато для одного слова. Кстати, Сталин тоже его недолюбливал, а у него, как это всем известно, был довольно тонкий вкус.

Собираетесь ли вы в ближайшее время где-нибудь гастролировать?

Недавно меня пригласили в Италию, то ли на работу, то ли на излечение, я так и не понял. И еще я готовлю новую программу для Франции. Называется она «Бородино II». В этой программе я попытаюсь расквитаться с французами за все.

И еще два слова о фильме «Два капитана – 2». Фильм, по-моему, художественный. Он рассказывает о том, что Мао Цзэ-дун и Чан Кайши были сиамскими близнецами, а не китайскими, как это считали до сих пор. Начинается он со сцены концерта «Рок против оргазма». Цель фильма – доказать, что оргазм присущ как живой, так и неживой материи. Это практически все, что я помню. Извините, но мне уже пора идти копать. Всего доброго.

Путешествие по России

В офисе совместной российско-американской нефтяной компании «Талон» царит необычайное оживление. Начинают съезжаться делегации, приглашенные на конференцию по нефтепродуктам, организованную компанией. Огромная работа по подготовке близка к завершению. И в этом заслуга первого заместителя генерального директора фирмы Марины Шувало, элегантной стройной блондинки, явно внимательно следящей за своей внешностью и знающей себе цену. С каждой минутой все происходящее все более напоминает сумасшедший дом. По коридорам снуют секретарши, клерки подписывают деловые бумаги, факсы работают без перерыва, лазерные принтеры постоянно печатают информацию, поступающую с компьютеров. Бесконечно звонят телефоны. С трудом выпроводив в отель делегацию из Турции, шеф компании Никанор Иванович Непанибратов медленно опустился в кожаное кресло:

– Пригласите Марину.

Для Никанора Ивановича подобная суета – привычное дело. Ему, бывшему начальнику отдела внешнеэкономических связей обкома КПСС, приходилось видеть и не такие съезды. Славное было время. Вспомнив свою последнюю встречу с Брежневым на охоте под Волоколамском, он грустно вздохнул. Великий был человек, не чета нынешним. Но сейчас было не время для воспоминаний, нужно было работать. Работать Никанор Иванович любил. На конференцию он возлагал много надежд. Ведь если удастся продать шведам турецкий чай, то можно будет не покупать у немцев голландский сыр. Все это имело мало отношения к нефтепродуктам, но он любил иногда отклоняться в сторону. Сейчас самое главное – японский рынок. Все усилия в этом направлении до сих пор ни к чему не приводили. Японцы охотно шли на контакт, но в заключении договоров были очень осторожны. И здесь ему очень помогала всегда незаменимая Марина. Он не совсем понимал, почему она продолжает с ним работать. При ее внешности, прекрасном знании языков, деловой интуиции и вкусе она бы давно могла открыть собственное дело. Может быть, она неравнодушна к нему? Он сразу же отверг эту мысль. Трижды пытался он уложить ее в постель, но каждый раз терпел неудачу.

Вот и сейчас, когда она вошла в кабинет, он вновь испытал странное волнение в органах дыхания.

– Заебали меня ваши арабы. Они считают, что узбеки уже настолько самостоятельны, что сами могут построить нефтепровод.

Маринина манера выражаться всегда приводила шефа в восторг. Ему казалось, что в свои 25 лет Марина видела в жизни много такого, о чем он в свои 55 и не подозревал. Вот и сейчас он поручил ей переговоры с кувейтской делегацией, наперед зная результаты.

– Но они согласились?

– А куда им еще деться? Все время пялились на мои колготки, аж вспотели.

Никанор Иванович приоткрыл дверь кабинета и выглянул в коридор. В офисе чинно сидела группа из Кувейта из пяти делегатов, приглашенная на конференцию. Европейские костюмы дополняли причудливые головные уборы. Они оживленно жестикулировали. Шеф прикрыл дверь. Марина курила.

– Два отеля уже полностью заняты прибывшими. Куда селить остальных – ума не приложу. Отели требуют предоплату. До открытия – два дня. Через час прибывают американцы. Поеду встречать сама. Этим же рейсом прилетает Джейн. Я тебе рассказывала о ней. Мы вместе учились на филфаке в университете, не видела ее пять лет. Невероятная девка. Интересовалась только мужиками. Танцы и мужики. Танцы, мужики и Достоевский. Все. Постоянно носила с собой автоматический член. Чуть что – раз, и готово. Мы с Катькой ее обожали. А когда я ей по телефону сказала, что Катька наша замуж выходит, так та даже завизжала от восторга. Поедем, говорит, мужа отобьем.

Марина снова закурила и откинулась в кресле. Стройные ноги, бедра облегала юбка от Валентино. Копна слегка рыжих волос и немного детская улыбка придавали ее лицу особое выражение милой наивности, которая никак не вязалась со свободной манерой общения, граничащей с вульгарностью.

– Джейн – это замечательно, но есть дела поважней. Вот последний факс от мистера Озава. Он пишет, что от компании приедет их главный консультант Рейко. Судя по уровню, они заинтересованы в сотрудничестве, что для нас очень важно. Этому парню двадцать один год, но он достаточно крупный специалист в области молекулярной вулканизации. В России впервые. Я надеюсь, ты произведешь на него сильное впечатление и он быстро забудет о Японии вообще и о вулканизации в частности. Приблизительно в это время прибывает и Джейн из Нью-Йорка. Встреть, пожалуйста, японца, а Миша пусть займется американцами. Японцы сейчас важнее керосина. Поезжайте вдвоем, возьмите мой «мерседес».

В аэропорту Пулково было очень оживленно. Марина с Мишей, сотрудником «Талона», крепким мужчиной со страусиным выражением лица, протиснулись в зал прибытия. Завидев группу американцев, Миша, стремительно работая локтями, направился в их сторону. Марина искала глазами Джейн. За пять лет она могла очень сильно измениться.

Вдруг кто-то сзади схватил Марину в объятия, и знакомый голос пропел: «Возьми гитару, она расскажет…» Эту песню Марина любила с детства. Она резко обернулась и увидела улыбающееся лицо Джейн.

Подруги обнялись.

– Ты все такая же толстая.

– Это я толстая?! Да я похудела на четыре кило. Ты лучше посмотри на себя. Небось бросила танцы, занялась бизнесом, сидячий образ жизни…

Марина познакомилась с Джейн в секции модерн-танца в университете. Джейн была слегка полной и всегда немного завидовала Марине, ее стройной, изящной фигуре и умению легко выполнять самые сложные элементы танца. Марина танцевала с увлечением, всем своим существом погружаясь в танец, забывала обо всем… Их подруга Катя тоже несколько раз посетила секцию, но быстро бросила. Катя была из деревни: неторопливая, рассудительная, как все деревенские девушки, она была полной противоположностью Марине, вспыльчивой, динамичной, увлекающейся. На факультете их всех троих очень любили за общительность, веселый нрав и бесконечное остроумие.

– Отгадай, что у меня в сумочке?

– Джейн, какая ты дура, ты совсем не изменилась, неужели по-прежнему…

– Ничего подобного. Просто я хотела показать тебе несколько фотографий.

На фотографии был изображен молодой улыбающийся негр в бейсбольной куртке.

– Марина, это Джеффри, – прошептала ей на ухо Джейн.

– Какой хорошенький. Вылитый Нельсон Мандела.

– Марина, я абсолютно серьезно, а ты со своими идиотскими шуточками. Это большое, сильное чувство.

– Какое по счету?

В этот момент к ним протиснулся Миша.

– Миша, это Джейн.

– Очень приятно. Марина о вас много рассказывала.

– Он врет. Никому я ничего не рассказывала. Ну, ты встретил своих американцев?

– Да, все в порядке. Я отвезу их на своей машине, а вы с Джейн дождитесь мистера Рейко, и увидимся в отеле.

Миша, так же стремительно работая локтями, исчез в толпе. Марина вытащила дощечку с надписью «Талон», подняла ее над головой, чтобы хорошо было видно выходящим в зал прибытия пассажирам рейса Токио – Хельсинки – Петербург. Рослые финны, хохоча, несли тяжелые сумки. Из-за спины одного из финских рок-музыкантов, приехавших на концерт в Санкт-Петербург, появилась худенькая стройная фигурка молоденькой японки. Она огляделась по сторонам, заметила надпись «Талон» и подошла к Марине.

– Рейко, – сказала девушка.

Марина опешила. Эта миниатюрная изящная японка – известный специалист по молекулярной вулканизации? Она ожидала увидеть стройного японца в дорогих очках и с толстым портфелем, а вместо этого…

Из оцепенения ее вывела Джейн.

– Какая прелесть, – сказала Джейн. – Как у Гогена.

– У Гогена – таитянки, – прошептала Марина.

– Я пошутила, – пробормотала Джейн. – Сама знаю.

– Я Марина, замдиректора фирмы, а это Джейн, моя подруга из Нью-Йорка. Она только прилетела, мы не виделись пять лет.

– Я очень рада познакомиться. Багаж ждать не будем, нас уже предупредили, что по ошибке наши вещи отправили из Хельсинки в Москву, так что они прибудут завтра утром.

– Боже мой, бедненькая, так ты осталась без всего! Поехали сейчас ко мне, только по дороге купим какой-нибудь еды. Я живу одна, с мужем разошлась два года назад. Предпочитаю животных. Кстати, у меня примете душ. В отеле все равно вчера отключили горячую воду. Тут такое творится в городе. Чистый дурдом…

Марина подхватила сумку Джейн, и они направились к выходу, у которого уже маячила фигура водителя. Новенький шестисотый «мерседес» за пять минут доставил их к продовольственному универмагу, где, преодолев невероятное препятствие в виде толпы и неразберихи, девушкам удалось купить еды. Машина везла их по вечернему Петербургу. Дворцы, набережные, арки проносились мимо. Рейко с любопытством выглядывала из окна.

– Ты не представляешь, Джейн, как мне все осточертело. Я больше не могу слышать слова «договор», «банк». Мой шеф считает, что я создана для бизнеса. А я только и думаю, как бы вырваться на дачу, не говоря уже о юге. В апреле вернулась из Италии. Представляешь, Адриатика, солнце, а я в костюме – на переговорах. Маркетинг, черт бы его подрал. Да что Адриатика, мужика завести не могу, времени не хватает. Скоро вообще ничего не понадобится.

– А ты попробуй вот это. – И Джейн полезла в сумочку.

– Сумасшедшая, все-таки привезла с собой.

– Да нет, – расхохоталась Джейн, – я не для себя. Хочу Катьке на свадьбу подарить. Отличная шутка.

– Дурацкая шутка в американском духе. Рейко, ты знаешь, что это такое? – И она показала на автоматический член, который Джейн вытащила из сумочки.

Рейко покраснела и сделала вид, что любуется Петербургом.

– А Катька, как закончила филфак, вернулась к себе в деревню и сидит там. Звонит раз в полгода. Последний раз звонила позавчера, спрашивала, приедем ли к ней на свадьбу. Я ей сказала, что попробуем. До конференции – два дня. Успеваем тютелька в тютельку. Можно Рейко с собой взять. Рейко, поедешь с нами в деревню к Катьке на свадьбу? Была когда-нибудь в деревне?

– Не была.

– Вот и замечательно. Переночуем у меня, а завтра с утра – на вокзал.

Квартира у Марины была огромная. Две кошки бросились к двери, когда девушки переступили порог дома. Наскоро приготовленный ужин – и утомленные перелетом Джейн и Рейко забылись глубоким сном, полным необычных сновидений.

Сны Рейко и Джейн. Утро. Солнечные лучи пробиваются сквозь занавески. Редкая для Петербурга погода. Джейн, по привычке проснувшаяся в семь часов утра, уже приготовила завтрак. Девушки с наслаждением потягиваются в постели.

– Марина, а ты уже совсем не танцуешь?

– Какие там танцы. Хотя иногда утром, как проснусь, встану у зеркала, включаю музыку и представляю себя на сцене с нашим балетом, ты бежишь навстречу, а Дима, наш хореограф, кричит: «Легче, коровы!» И так радостно на душе!

Марина подошла к магнитофону и включила музыку, встала в позу и сделала несколько привычных движений. Джейн вскочила с кровати, и они принялись носиться по комнате, изображая танец. Рейко смотрела на них с восхищением.

– Рейко, а ты почему не танцуешь? Только не говори, что не умеешь.

– Я двенадцать лет занималась классическим японским танцем. Даже танцевала в присутствии императора.

Девушки бросились к ней:

– Рейко, покажи.

Рейко в ночной рубашке встала посреди комнаты. Невероятно пластичная, она как будто была сделана из какого-то другого материала.

– Хватит глупостей, пора завтракать. Нужно еще успеть подобрать костюм в дорогу. – И Марина кивнула головой в сторону огромного шкафа, где висели ее вещи.

Завтрак прошел в беседе о мужчинах. Девушки засыпали вопросами Рейко, которая сначала была очень сдержанна, но, почувствовав искреннюю дружбу, стала рассказывать о себе. После завтрака началась примерка костюмов для поездки. Джейн выбрала себе дачные кирзовые сапоги, длинную клетчатую юбку, шляпку с искусственными цветами и рваную джинсовую куртку. Марина – английскую клетчатую рубашку, старые расклешенные брюки, опять входящие в моду, и кроссовки. А Рейко выбрала ситцевый сарафан «Лаура Эшли», который Марина купила себе в Лондоне. По дороге на вокзал они оживленно обсуждали предстоящую поездку.

– Четыре часа на поезде с Московского вокзала, там сорок минут на автобусе, мимо монастыря, на пароме через речку, полчаса через лесок – и мы в деревне Задумчивый Мох. Катька обалдеет. А Рейко будет подарком на свадьбу.

– А монастырь настоящий?

– Еще как настоящий. Монахи все здоровенные. Джейн, спала когда-нибудь с монахом?

– Отстань. С монахом не спала, а с настоящим русским мужиком пересплю в первый же вечер в деревне. Может быть, я для этого и приехала. Не тебя же повидать.

– Разумеется. Только хочу тебя предупредить: сейчас в деревне страшная эпидемия неизвестной болезни. Передается только половым путем. После близости человек начинает невероятно толстеть и через сутки лопается. Вот это болезнь, это не ваш жалкий СПИД. Кстати, по слухам, в монастыре есть чудотворная икона, вылечивающая от СПИДа. У тебя желающих нету?

– Прекрати дурацкие шутки. Я тебе серьезно говорю. Я влюбиться хочу. Может, для этого и приехала. Рейко, а у тебя есть возлюбленный?

– Я обручена с семи лет.

– Вот это да. Хорошо, что не с трех.

На вокзале девушки купили билеты, долго стояли у расписания. Вокруг все время сновали какие-то подозрительные личности.

– Одни жулики. Пойдемте скорее в вагон. Как бы чего не случилось.

У поезда стояла огромная толпа и внимательно следила, как молодой православный священник освящает новый дизельный электровоз. Не торопясь, помахивая кадилом и произнося слова молитвы, он брызгал святой водой на колеса. Двое послушников в рясах, опустив глаза к земле, пели что-то церковное. Зрелище настолько увлекло девушек, что они чуть не опоздали на свой поезд, стоящий на соседней платформе. Марина, оглянувшись, внезапно обнаружила пропажу всех их сумок, до сих пор стоявших рядом.

– Я как чувствовала, что спиздят, – выругалась Марина. Джейн заметно расстроилась.

– Все подарки украли. В милицию заявлять бесполезно – ничего не найдут, только все нервы истреплют. Все украли, гады.

– К счастью, Вилли был со мной. – И Джейн достала из сумочки автомат-член. Девушки расхохотались.

На первой же остановке в поезд подсели цыгане. Женщины с детьми тут же пристали к нашим героиням. Больше всего им приглянулась Рейко.

– Трое детей будет, муж будет хороший, работящий, красавец. Но счастье обретешь не с ним. Любовь обретешь в сострадании, полюбишь героя, но вам не суждено быть вместе.

Марина переводила Рейко слова цыганки, которая потребовала за гадание сто долларов. Марина дала ей пятьсот рублей, и та, очень недовольная, обернулась к Джейн, которая от души хохотала:

– А ты вся в перьях будешь. – И ушла в другой вагон. Табор с песнями медленно перемещался по поезду.

– Как ты думаешь, – обратилась Рейко к Марине, – она правду сказала?

Марина рассмеялась и обняла Рейко. Девушка покраснела. Видно, слова цыганки ее взволновали.

– А жених-то кто у Кати? – Джейн с любопытством уставилась на Марину.

– Точно не поняла. Во всяком случае, не игрок в бейсбол. То ли пастух, то ли учитель ботаники, что одно и то же, по-моему.

– А в церкви венчаться будут?

– Еще как будут. Священник местный, бывший районный председатель исполкома, внезапно уверовал и теперь несет слово Божье людям. Кстати, скоро выходим.

На платформе Марина купила пачку «Мальборо», закурила и, увидев вывеску «Цирк Шапито – 200 метров», крикнула:

– Девки, цирк приехал.

На арене в это время шла репетиция. Клоун, пожилой мужчина интеллигентного вида с приделанным носом, пытался как можно глупее упасть с лошади. Лошадь, покорное и доброе существо, всем своим видом выражала соболезнование артисту. Под куполом резвилась стайка воздушных гимнастов. Они кидали друг другу маленькую толстушку, которая с визгом летала из стороны в сторону. Наконец клоун не выдержал:

– Эй, вы заткнетесь когда-нибудь? Лошадь пугается, может инфаркт случиться. Лошади – они очень чувствительны, до инфаркта.

Девушки с любопытством смотрели на происходящее. Внезапно грянул оркестр. Клоун, заткнув уши, бросился вон со сцены. С трапеции раздалось дружное улюлюканье. Лошадь, приподняв хвост, эффектно удобрила арену цирка. Выскочивший откуда-то служитель сцены аккуратно смел все это в специальный совочек. Девушки зааплодировали.

– Смотрите-ка, японская делегация, – раздался голос с трапеции.

«Идиоты», – подумала Марина и прокричала:

– Мы – инспекция Совмина.

Оркестр смолк. Оркестранты уставились на девушек. Виолончелист чихнул.

– А вон та, правая, ничего, – опять раздался откуда-то голос, и внезапно из-под купола на тросе спустился медведь.

Девушки в испуге отпрянули. Но медведя интересовали только сладости. Не получив желаемого, медведь с досадой посмотрел на Марину, сплюнул и медленно заковылял в сторону лошади, по лесенке взобрался на несчастное животное, видимо привыкшее к такому обращению, и, крикнув по-человечески «О-го-го», помчался галопом вдоль арены.

В ту же минуту к ним подошел пожилой господин во фраке и в цилиндре.

– Доллары меняете? – деловито осведомился он. – Немецкие марки я не беру.

– А с чего вы взяли, что они у нас есть?

– А вы хотите сказать, что их у вас нету?

– Мы ничего не хотим сказать!

– Тогда платите за вход.

– Но у вас всего-навсего репетиция.

Но мужчина уже протягивал им какие-то квитанции.

– Оплата в трехдневный срок в любой сберкассе Челябинска.

Марина с недоумением посмотрела на старичка. Ей показалось, что она спит. Внезапно оркестр заиграл вальс, и несколько полуобнаженных пар закружились на сцене.

– А сейчас – глотание огня и шпаг. – И конферансье указал на заплывшего жиром мужчину в кожаных плавках, который судорожно пытался что-то проглотить. Этого Марина выдержать не могла и быстро выбежала из шапито. На улице ее поджидали Рейко и Джейн.

– Ну как? – спросила Джейн.

– Потрясающе, – огрызнулась Марина. – Пошли быстрее, а то опоздаем на автобус.

В автобусе девушки дремали. Проснулись они только тогда, когда подъехали к переправе. Паромщик, крепкий лысый мужчина в ватнике, неодобрительно посмотрел на девушек.

– Никуда не повезу, – зло сказал он.

– Это еще почему? – удивилась Марина.

– А вы ко мне приставать будете, – ответил мужчина.

– Да он не в своем уме, – проговорила Джейн.

– Еще как в своем. На той неделе вез девиц, так те набросились на меня – еле выплыл. Так что вылезайте, гости дорогие, никуда вас не повезу.

– Ну и черт с ним, – выругалась Марина. – Козел ушастый.

– Что же мы будем делать? – спросила Рейко.

В ту же секунду из-за кустов чертополоха на берегу вылез босоногий веснушчатый мальчуган лет двенадцати, подкрался к девушкам и тихо прошептал:

– А вы к монахам идите, они помогут.

– Какие еще монахи? – переспросила Марина и вспомнила, что невдалеке отсюда находится монастырь.

Но мальчик исчез так же внезапно, как и появился. Девушки пошли в указанном направлении и вскоре увидели монастырь. Несколько монахов неторопливо пропалывали морковку. Марина судорожно думала, как к ним обратиться.

– Святые отцы, помогите, пожалуйста, перебраться на другую сторону.

Отцы уставились на девушек, затем медленно побрели в сторону речки, жестами приглашая девушек следовать за собой. На воде покачивались три лодочки. Каждый монах забрался в свою лодочку, посадил напротив себя девушку и неторопливо погреб к другому берегу. Марина попыталась вступить в разговор.

– Святой отец, а правду говорят, что Сатана побеждает Бога и скоро будет конец света? – кокетливо спросила она.

– Боже милостивый, избавь меня от помыслов греховных, да святится имя Твое.

Получив столь исчерпывающий ответ, Марина задумалась, и остаток пути прошел в молчании. Высадившись на берег, где ее уже поджидали подруги, Марина собралась с духом и еще раз спросила:

– А как добраться до Задумчивого Мха?

Святой отец понимающе закачал головой:

– Через час здесь будет проходить пастух Валентин со стадом, он и укажет вам путь, если будет на то воля Господня.

Двое остальных монахов в знак согласия закивали. Марина поняла, что разговор продолжать бессмысленно. Вскоре вдалеке действительно показалось медленно бредущее стадо коров. Ожидая еще каких-нибудь сюрпризов, компаньонки, наученные опытом, не вступили в диалог с пастухом, а в отдалении пошли за стадом. Вскоре показались первые дома. Девушки от радости захлопали в ладоши.

Найти дом Кати было совсем нетрудно. Задумчивый Мох был типичной деревней среднерусской полосы. Но было в нем что-то берендеевское, сказочное. Какая-то тайна чувствовалась во всем, что-то непонятное носилось в воздухе. Рейко и Джейн с восторгом озирались по сторонам, Марина громко постучала в дверь Катиного дома. В доме раздался детский плач. Дверь распахнулась. На пороге стояла Катя, русская красавица, широкобедрая, пышногрудая, с младенцем на руках. Сзади стоял мальчуган лет шести, а двухлетняя очаровательная девчушка цеплялась за материнскую юбку.

– Катюха! – выдохнула Марина.

– Девки! – завизжала Катя.

Джейн бросилась обнимать Катю, Катя Марину, а Марине ничего не оставалось делать, как начать обнимать Рейко. После первых приступов братской любви Марина, показывая на детей, спросила:

– Это что, твои?

– Мои, мои детушки. А вот и жених мой, Коля Смирнов.

В сенях стоял красавец-мужчина с огромными усами, в гимнастерке. Марина сделала реверанс, Джейн прыснула со смеху, а Рейко, ничего не понимая, на всякий случай покраснела.

– Мы уже вместе восьмой год, троих вырастили, да жить без брака – грех великий, вот мы и решили обвенчаться. Да вы проходите в дом, что в сенях-то стоять. Какие вы молодцы, девчонки, что приехали. Да и казашка с вами хороша, как с картинки.

– Сама ты казашка, это Рейко, она из Токио.

– Врешь!

– Ну вот еще, врать тебе.

Девушки расселись вокруг стола. Вокруг сновали дети.

– А Коля Смирнов, жених-то твой, он кто будет? – тихо спросила Марина.

– А он у меня милиционер. По совместительству генеральный представитель фирмы «Смирнофф» в деревне. На той неделе офис открывает. Они нам на свадьбу подарок прислали. – И Катя отодвинула ширму, за которой стояли ящики с водкой «Смирнофф».

За окном раздался звук мотора. Девушки выглянули в окно. Во дворе Коля Смирнов, уже в милицейской форме, но почему-то с шашкой на поясе, заводил мотоцикл с коляской, на котором красовалась надпись «Смирнофф». Коля вскочил на мотоцикл, дал газ и с ревом помчался по деревенской улице, распугивая кур и поросят.

Пока девушки обменивались новостями, Рейко внимательно изучала обстановку. Ничего подобного ей в своей жизни видеть не приходилось. Иконки, ширмочки, занавесочки, печка, глиняные горшки, самовар, мебель – все это было так романтично. А разговор между тем принял очень интересный оборот.

– Очень люблю я Задумчивый Мох, – говорила тем временем Катя. – Не была я ни в Нью-Йорке, ни в Токио, да особо и не хочу. У нас тут все то же самое.

– Как, то же самое? – удивилась Джейн. – Да ты, Катька, чокнулась со своими коровами.

– Сама ты чокнулась, – обиделась Катя. – Пошли к нашему старосте, он вам такое покажет, чего вы нигде не увидите.

Любопытство победило, и девушки отправились к старосте. Авгий Филиппович Макаров проживал рядом с Катиным домом.

– Авгий Филиппович, принимай гостей.

Навстречу девушкам поднялся долговязый мужчина лет шестидесяти с гладко зачесанными седыми волосами:

– Вот это гости! Да вы откуда такие будете-то?

– Я из Питера, Джейн из Нью-Йорка, а вот Рейко – из самой настоящей Японии.

– Во куда забрались. Только вот что я вам скажу, любезные гости. Глупости все это.

– Что глупости? – удивилась Марина.

– Да этот ваш Нью-Йорк, Токио ваш. Глупости, говорю я вам, да обман простого народа. И чего вам дома не сидится, всё ездите да ездите. Вот у нас никто не ездит, все дома сидят. Нам дома хорошо. Что понадобится, все привозят. Хочешь тебе компьютер, хочешь факс. Вот на той неделе опять гуманитарную помощь получили. Целый грузовик компьютеров, лазерных принтеров и факсов.

Авгий Филиппович развел руками. Вокруг стояли компьютеры. Мониторы загадочно мерцали, принтеры что-то печатали. Марина с ужасом вспомнила свой офис.

– Это мой офис, – любовно проворковал Авгий. – А это моя секретарша – Любовь Сергеевна. – И он показал куда-то в угол.

Только сейчас девушки заметили полную рыжеволосую женщину с ярко накрашенными губами, которая по радиотелефону пыталась связаться с Бразилией.

– Люба, из Турции факса не было? Я им отправил четыре контейнера с обогащенным ураном, как мы договаривались. До сих пор ответа нет. Я уже начинаю волноваться. Может, позвонить в Цюрих?

– Еще рано, Авгий Филиппович, не волнуйтесь. Я просила у банка предварительно оплатить векселя, они уже дали согласие, так что те четыре миллиона долларов уже переведены в Бразилию.

– Любовь Сергеевна – наша деревенская доярка, по совместительству помогает мне в офисе. В деревне народу не хватает, вот все и выполняют двойную работу, – тихо сказал Авгий Филиппович.

В это время за стеной раздалось мычание, Любовь Сергеевна отодвинула заслонку возле компьютера, просунула в отверстие руки и начала доить корову, стоящую в хлеву, примыкающем к офису. Запахло парным молоком.

– Пойдемте, девушки, вы мои гости, я приглашаю вас в ресторан. Тут мы недавно открыли «Макдоналдс», знаете, говорят, в Америке очень популярен.

Они подошли к избушке, на которой была нарисована огромная курица, держащая в клюве надпись «Макдоналдс».

– Ох ты боже мой, чуть не забыл деньги получить, дурень старый, а то бы опростоволосился, осрамился бы перед гостями. – И он затрусил в сторону покосившегося сарая, на котором красовалась надпись «Банк. Принимаем „Американ экспресс“, „Виза“».

Авгий Филиппович порылся в грязных штанах, вынул оттуда какую-то мятую карточку и сунул ее в щель. Раздался страшный грохот. Авгий Филиппович еле успел подставить карман, куда посыпались пачки денег.

– Вот теперь все о̓кей, – довольно пробормотал он. – А то чуть не осрамился.

Девушки вошли в избу «Макдоналдс». Посреди избы стоял огромный дубовый стол, за который Авгий Филиппович усадил всех гостей.

– Очень рекомендую заказать фишмак. Свежий, сочный. На той неделе завезли. Гамбургер тоже хорош, только не первой свежести, уже где-то месяц как новых не подвозили. – Говоря это, он взял жестяную кружку, подошел к огромному баку с надписью «Кока-кола», открыл кран, и мутная зеленая жидкость потекла в кружку.

Девушки оцепенели. В этот момент к ним с ласковой улыбкой подошел продавец, он же официант.

– Что пожелаете? – И он обнажил в улыбке два ряда золотых зубов.

– Как бизнес, Веня, процветает? – Авгий пожал руку продавцу-официанту.

– Какой тут бизнес, Авгий Филиппович, рэкет затрахал.

Как бы в подтверждение его слов мимо окна прошла группа бородатых мужиков в телогрейках и с обрезами наперевес.

– Совсем жизни от них нет.

– А ты обратись в секцию борьбы Сумо, недавно на Корова-стрит открыли. Там ребята серьезные, помогут.

– Это где раньше баня была, а сейчас китайский ресторан?

– Нет, это на Берлога-сквер, а на Корове маленький такой зальчик, возле второго небоскреба. В том году все названия улиц поменяли, до сих пор путаемся, – пояснил он девушкам.

Марина понимающе кивнула. В это время Веня поставил перед девушками глиняные горшочки с чем-то невообразимым.

– Мы совсем не голодные, – робко сказала Джейн. Рейко кивнула в подтверждение, и обе умоляюще посмотрели на Авгия Филипповича, который, вняв мольбам девушек и попрощавшись с Веней, вышел с ними на улицу, на которой красовалась надпись «Курица-стрит». Они побрели вдоль улицы. Невдалеке возвышался огромный деревянный чурбан, в котором, приглядевшись, девушки распознали что-то похожее на монумент с продолговатым красным пятном на макушке.

– Памятник Горбачеву, – пояснил староста. – Работа Виктора Петровича Хлеборезова. Виктор Петрович – последний ученик Малевича, долгое время жил в Америке и вот теперь вернулся на историческую родину. «Не могу, говорит, в Америке. Не промчаться там, говорит, по траве босиком. И на розовом коне тоже не проскакать. Глухари не плачут на бору, только иволга иногда воет, да и то от тоски». Сейчас работает над групповым памятником Бердяеву, Булгакову и Флоренскому. Что ни работа – то уникальный эксперимент.

В это время мимо них прошел человек в эсэсовской форме, молча выбросил вперед правую руку, прокричал: «Хайль Гитлер!» – и проследовал дальше.

– Фриц Помидоров, фантастический человек. Большой оригинал. В сорок первом ушел служить к немцам. После войны мы его в тюрягу посадили, двадцать лет отсидел, сейчас реабилитировали. Работает у нас в Германском посольстве генеральным консулом. А так как никто у нас в Германию не ездит, вот он дурью и мается. Тут из Москвы, из «Московских новостей» приезжали интервью у него брать, так он устроил их к себе, да и продержал родимых две недели. Насилу ноги унесли. Большой оригинал.

Девушкам начало казаться, что они сходят с ума. Они умоляюще посмотрели на Катю. Катя поблагодарила Авгия Филипповича, и девушки быстренько ретировались.

– Какие люди! – восхищенно сказала Джейн. – Я могла бы влюбиться в каждого из них. Кстати, о любви. Катенька, вот тебе мой подарок. Поверь моему опыту, незаменимая вещь в супружеской жизни.

Катя со слезами благодарности расцеловала подругу. Рейко прослезилась за компанию. Одна только Марина что-то недовольно пробурчала насчет озабоченности.

Ночевали все в отеле «Кемпинский». Уютненький, чистенький, он стоял на краю деревни рядом с полем, на котором время от времени приземлялись кукурузники с надписью «Люфтганза». Ночь прошла без особых приключений, исключая то, что кто-то всю ночь пел под баян романсы слегка дребезжащим козлиным тенорком. Романсы были о любви одного одинокого русского юноши к прекрасной японке, дочке самурая. Утром начались приготовления к свадьбе. Венчание было назначено в полдень, а гулять решили в саду возле дома Николая. Девушки одевали Катю к венцу.

– Талию приподними. Вот так. Теперь затягивай. Как не затягивается? Тогда сильнее затяни лифчик. Опять расстегнуть? Нужно кормить Веру грудью? Нашла время.

А мужчины расставляли под яблонями длинные столы. Коля Смирнов без конца подвозил водку. Двое мужчин гонялись за бараном. Авгий Филиппович руководил процессом.

В церкви было прохладно. На венчание собралась вся деревня. Николай взял свидетелем Фрица Помидорова, которому по случаю праздника внуки начистили сапоги кремом и надраили свастику на фуражке. Со стороны невесты свидетелем была Марина в простом сарафане в мелкий цветочек, что было ей очень к лицу. Священник благословил молодых, вокруг которых постоянно сновали дети. И свадебная процессия, выйдя из церквушки, чинно направилась к дому Коли, где в саду уже накрыли столы. И праздник начался. Это было настоящее классическое русское застолье, с безудержным весельем, с лихими плясками, с водкой, которая лилась рекой. Гордость всей деревни, баянист Васька по кличке Кудри, не сводил глаз с Рейко, которая делала вид, что не замечает этого. Это он всю ночь пел романсы у ее окна. Кульминацией праздника были циркачи, которые привели медведя, танцующего на бочке, жонглеров, фокусников. Васька Кудри, отбросив баян, пытался сыграть для Рейко гопак на рожке, но постоянно падал из-за головокружения, вызванного чрезмерным количеством спиртного. Скоро в ход пошел самогон. Марина танцевала гопак с местным кузнецом, а Джейн страстно прижималась к здешнему миллионеру, владельцу лаптевой фабрики «Скалопендра». А когда ночь спустилась на землю, все, кто еще мог стоять на ногах, отправились на дискотеку, где под музыку «Пет шоп бойс» танцевали до утра. Стало светать. Джейн целовалась со скульптором Хлеборезовым, Марина о чем-то горячо спорила с Авгием Филипповичем, а Рейко сидела на холмике, у ног ее примостился Васька Кудри и наигрывал ей на рожке японские мелодии. Вернувшись в отель и лежа в постели, каждая думала о своем.

Проснулись все, когда уже было далеко за полдень. Слегка шумела голова. В дверь просунулась голова Кати:

– Ах вы, лентяйки, немедленно на речку купаться. Заодно расскажу новости.

А новости были такие. Обеспокоенный исчезновением девушек, Никанор Иванович Непанибратов устроил розыск. Японцы объявили, что, если Рейко не найдется в течение суток, Россия должна отдать Японии Курильские острова, а заодно и Крым в придачу. Правительство России заявило свое несогласие с официальным мнением Токио, через час было опубликовано мнение российского парламента, в котором выражалось несогласие с мнением российского правительства, министр иностранных дел России в связи с инцидентом срочно вылетел в Пакистан. Российское телевидение постоянно передавало в записи интервью с Бурбулисом. Полторанин заявил о своей непричастности к этому делу, обвинив во всем крайне правые силы. Президент США на очередном брифинге дал понять, что он, несмотря ни на что, будет поддерживать курс реформ в России. Президент России вынужден был прервать свой отпуск и вылететь в Москву. Таковы были новости. Но все это было так далеко, что об этом никто не хотел и думать. Погода стояла отличная. Авгий Филиппович принес девушкам горячие пирожки с капустой.

– Как замечательно здесь у вас, вдали от пыльных городов, от бесконечной суеты, от сплетен, дутых сенсаций. Мне кажется, что время здесь остановилось. Правда, Джейн?

Джейн кивнула.

Вдалеке на лугу девушки водили хороводы, пели песни, сплетали венки из одуванчиков. Мимо прошли деревенские ребята с косами. Сенокос был в разгаре. Пели птицы. Солнце искрилось в воде. Все это было похоже на рай. Авгий Филиппович молчал. Он хорошо знал, что у всякого счастья есть оборотная сторона.

– Я вчера говорил вам, что у нас все то же, что и в Нью-Йорке, и в Токио. Мы многого достигли, но и мы не свободны от пороков.

– Хочу пороков, – захлопала в ладоши Джейн. – Хочу пороков и извращений.

– Хорошо, – медленно проговорил Авгий Филиппович.

Девушки устремились за ним. Они подошли к небольшой аккуратненькой избушке.

– Здесь раньше был ужасный притон, – проговорил Авгий Филиппович. – Мы его разогнали. Но корни остались. Сейчас я вам их покажу.

Протиснувшись в комнату, девушки с любопытством заглянули вовнутрь. Посреди комнаты на огромной кровати сидели два старичка лет по девяносто. Один, шамкая, вязал что-то на спицах, другой с трудом жевал морковку.

– Это гомосексуалисты, – прошептал староста. – Они живут вместе как муж и жена уже сорок лет.

На стенах висели: портрет Шварценеггера с обнаженным торсом, Оскар Уайльд с цветком в петлице, боксер-негр на ринге, Аполлон, играющий на флейте, и пара фотографий садомазохистского вида.

Староста жестами позвал девушек на улицу.

– Мы не скрываем наших недостатков. Подлинная демократия заключается не в сокрытии негативных сторон, а в их искоренении, – важно произнес староста.

Девушки переглянулись и понимающе хихикнули.

– А здесь живет наш наркоман.

– Как мило! – воскликнула Джейн. – Пойдемте скорее, посмотрим.

Местный наркоман оказался человеком лет тридцати с блестящими глазами и слегка выдающимися скулами. Он страшно обрадовался приходу гостей, усадил всех за стол, угостил чаем и предложил немного расслабиться.

– Вы правда наркоман? – осторожно спросила Марина.

– Конечно, – бойко подтвердил тот.

– А как вас зовут? – осмелела Рейко.

– Кока – сокращенно от «кокаин».

– А где вы берете кокаин? – спросила Джейн.

– Сам делаю, – довольно улыбнулся Кока. – Раньше я всегда очень страдал из-за перебоев с поставками. Вся эта ситуация с Ираком очень осложнила дело. Тогда я решил синтезировать наркотики искусственно. И я сделал открытие. Великое открытие. Пойдемте в комнату.

В соседней комнате стоял огромный железный механизм.

– Что это? – тихо прошептала Марина.

– Аппарат для производства героина. Все великие открытия невероятно просты. Путем химического анализа я расщепил молекулу картофеля и выяснил, что она содержит 0,00017 миллионных долей алкалоида, имеющего сходную молекулярную сетку с героином. Попросту говоря, чтобы получить один грамм героина, нужно пять тысяч тонн картофеля. А этот аппарат под огромным давлением прессует картофель в маленькие таблетки. Вот посмотрите. В этой маленькой таблетке содержится десять тысяч тонн картофеля, которого у нас в деревне предостаточно.

Кока взял таблетку и, любовно поглядев на нее, отправил в рот. Через минуту его глаза заблестели, движения стали спокойными и он произнес:

– Какой кайф – закинуться и отъехать. Девчонки, пошли в блюзовый клуб, рубанемся.

В блюзовом клубе под названием «Бараний свинг» было накурено и душно. На маленькой сцене рубилась ритм-энд-блюзовая группа. Простые веснушчатые деревенские лица ребят обрамляли растафарские прически. Много тонких косичек спускались до пояса. Они что-то пели о судьбе одинокого пастуха, о том, как его притесняют кровопийцы-демократы. Но пастух любит свою пастушку, и ему пофиг эти козлы.

Староста с девушками, не торопясь, шли по деревне.

– Как у вас здорово, – говорила Джейн. – Все как у нас в Америке, даже возвращаться не хочется.

– А есть люди, которым все это не нравится. Это так называемые диссиденты-писсиденты, они спят и во сне видят, как бы сбежать из России. Есть тут у нас два таких типа. Вот посмотрите. – И он указал рукой на крышу одного из домиков.

На крыше стоял совершенно голый человек, вывалянный в перьях. К рукам у него были приделаны два огромных белых крыла.

– Уже восьмой год пытается улететь в Америку. Каждый год падает с крыши, год отлеживается в больнице, кости срастаются, раны заживают, он опять забирается на крышу и вновь пытается улететь в свою Америку, опять падает – и так каждый год.

Девушки, потрясенные, молчали. Медленно идя вперед, они не заметили, как куда-то исчезла Джейн. Когда они спохватились, прошло около часа. Наконец Джейн появилась так же неожиданно, как и исчезла. Глядя на нее, подруги не могли удержать смеха. Джейн была вся в пуху.

– Где ты была, сумасшедшая? – хохоча, спросила Марина.

– Я просто хотела сама поговорить с этим замечательным человеком. Как он любит свободу. Он настоящий герой. Я просто полюбила его всем сердцем.

– Мне кажется, что не только сердцем, – хихикнула Марина, стряхивая с Джейн перья и пух. – (Цыганка оказалась права.)

– Тут у нас еще один есть, по прозвищу Изобретатель.

– Как, еще один? – воскликнула Джейн.

– Тоже хочет сбежать, только в Японию. У него висит дома на стене карта водного маршрута из деревни в Японию. По нашей речке Пеструшке в Оку, из Оки он намеревается попасть в Волгу, а там через Каспийское море, по озерам, через Красное море и Индийский океан, прямиком в Японию. Он изготовил себе водолазный костюм. Как только вода в Пеструшке нагревается до двадцати восьми градусов, он идет к реке, надевает костюм и спускается на дно. Вся деревня приходит его провожать. Как только он погружается, не срабатывает выпускной клапан, и он медленно всплывает. Весь следующий год он чинит клапан – и так каждый год. Видите толпу? Это они собрались его провожать.

Все подошли к реке. Человек лет сорока пяти, с «ежиком» на голове и зеленоватым цветом лица прощался с земляками, брал письма для передачи, обещал звонить. Он уже надел водолазный костюм, достал огромную карту, на которой стрелочками был намечен маршрут, сложил ее, убрал в специальный планшет. Потом улыбнулся, помахал всем рукой. Люди зааплодировали. Он прослезился, еще раз обнял двух или трех односельчан, надел шлем и, тяжело ступая на свинцовых подметках, начал медленно опускаться в воду. Жители махали ему на прощание руками, женщины плакали. Наконец он полностью погрузился. Наступила тишина. Прошло несколько минут. Вдруг на поверхности воды появились пузырьки воздуха, потом их стало больше и больше, наконец огромный фонтан забил из-под воды, и на поверхность реки всплыло тело водолаза. С трудом сорвал он с себя скафандр и, громко чертыхаясь, вылез на берег.

– Клапан не сработал? – участливо спрашивали односельчане.

– Он самый, проклятый, – прохрипел неудавшийся путешественник и медленно побрел в сторону своего дома.

Толпа разошлась.

Джейн расстроилась. Как человек, привыкший жить в реальной демократии, она очень чутко относилась к человеческим слабостям и чувствам и часто сопереживала им. Чтобы хоть как-нибудь развеселить ее, староста пригласил всех в местный «Диснейленд», который был построен на территории бывшей советской ракетной базы. Отсюда должны были стартовать межконтинентальные баллистические ракеты с ядерными боеголовками. Это место было раньше строго засекречено. Его не было ни на одной карте. В особо секретных документах это место проходило под кодовым названием «Мудак 18». «Мудак» расшифровывалось как «Межведомственное управление дистанционным атомным крокодилом». Крокодилом на языке Генштаба называли баллистическую ракету, способную поражать цель в космосе. После рассекречивания территорию базы отдали детям. Там и построили «Диснейленд». Теперь любимым развлечением детей было нажимать разные кнопки и наблюдать, как открывались шахты, а оттуда медленно поднимались устрашающего вида гигантские ракеты. Это и называлось «Диснейлендом».

– Все развлечения у вас какие-то дикие. Ничего такого, что могло бы доставить радость обычному человеку. Хочется каких-то простых переживаний, например любви, – мечтательно произнесла Джейн.

– Села на своего конька, – шепнула Марина Рейко.

– Как ничего такого?! – возмутился Авгий Филиппович. – Месяц назад открыли телефонную Секс-службу в деревне. Как захочется любви, набираешь ноль-восемь – и люби себе на здоровье.

– Давай позвоним, – шепнула Джейн Марине. – Может, скажут что-нибудь, чего мы не знаем. Может, что-нибудь особенное.

– Не буду звонить. Посмотри на Рейко.

Рейко очень устала. Она не привыкла к таким развлечениям и втайне мечтала о покое или неторопливой кропотливой работе.

– Да, Рейко чего-то у нас загрустила. Рейко, хочешь найдем тебе японца?

Рейко улыбнулась.

– Честное слово, сейчас найдем. Он, правда, японец наполовину, мать русская. Но какой-никакой все-таки японец.

– А как он здесь оказался? – полюбопытствовала Марина.

– Это он вам сам расскажет. Пойдем?

Рейко кивнула. Вскоре они подошли к домику, стоявшему от других в стороне.

– Только я вас не предупредил. Он того, двигаться не может. Результат контузии. Афганистан. Вы идите, а я вас покину, дел больно много.

Девушки в нерешительности остановились у двери.

– Раз уж пришли, войдем! – решительно сказал Джейн и постучала.

– Войдите, – раздался тихий голос, и девушки робко вошли в удивительную комнату.

Они как будто попали в музей, на выставку, посвященную Японии. Фотографии из журнала «Япония» украшали все стены, вокруг висели причудливо разукрашенные веера, экзотические птицы, с любовью сделанные из дерева, несколько бонсай и много-много книг в цветных ярких обложках. И за всем этим сложно было сразу разглядеть хозяина, молчаливо сидящего в инвалидной коляске.

– Проходите, пожалуйста, я вам очень рад. У меня редко бывают гости. – Голос хозяина звучал мягко и приятно. Сразу бросалось в глаза его восточное происхождение, но форма носа говорила о том, что он наполовину русский.

– Нам очень неудобно, – смутилась Рейко.

– Ничего страшного, я действительно очень рад. – И молодой человек внимательно посмотрел на Рейко. На вид ему было лет тридцать пять.

– Как вас зовут? – полюбопытствовала Марина.

– Все зовут меня просто Япончик. Я уже отвык от своего настоящего имени. Мне даже прозвище стало нравиться.

– А что у вас… – Джейн запнулась.

– Афганистан. Осколок снаряда, перелом позвоночника. Паралич нижних конечностей. Бегать больше не доведется, – мрачно пошутил он.

– А как вы здесь оказались?

– Длинная и скучная история.

– Можете не рассказывать, – потупилась Рейко.

– Здесь нет никаких секретов. Отец во время войны попал в плен. Он из Осаки. Мостил дороги в Сибири. Там и познакомился с моей матерью. Эта была самая романтическая история, какую только может придумать природа. Они любили друг друга беззаветно и нежно. А потом…

– Что потом?

– Когда родился я, это было в пятьдесят пятом, примерно через месяц после моего рождения. Отец возвращался после работы домой. Нужно было пройти небольшой участок лесом. В общем, домой он не вернулся. Кто-то выстрелил почти в упор. Мать поседела от горя. Ее больше ничего не удерживало там. Похоронив отца, она вернулась в Задумчивый Мох, деревню, где она родилась и выросла и где жили ее родители. Но она уже не видела никакого смысла в жизни. Скоротечная чахотка, и я остался один.

– Какой ужас, – пробормотала Рейко.

– Бедненький, – прошептала Джейн и отвернулась.

– А потом уже совсем просто. Меня призвали в Афганистан. Остальное вы уже знаете. С тех пор я очень много думал об отце. Мне кажется, что я люблю его сейчас больше даже, чем мог бы любить в детстве. Мать мне рассказывала, что отец часто любил повторять: «Ты знаешь, Мария, как я хочу еще раз побывать на Фудзи. Вроде ничего особенного, а что-то очень важное. Если мне когда-нибудь удастся вернуться, я сразу же взойду на Фудзи. Тогда моя жизнь обретет смысл и я обрету покой. Только бы дожить до этого». Но судьба распорядилась иначе. Мне кажется, что мечта отца стала и моей мечтой. Я никогда не был в Японии и знаю, что уже никогда не буду, но я могу мечтать. Для меня мечтать – это значит жить. Каждую ночь я вижу один и тот же сон – я стою на вершине Фудзи, рядом со мной отец, мы смотрим вниз, и к нам медленно поднимается наша мать. Мне даже становится страшно, что, если вдруг моя мечта осуществится, мне незачем будет больше жить.

Рейко плакала. Даже Джейн незаметно утерла глаза. Марина уставилась в одну точку.

– Простите, я не хотел вас так огорчать.

– Вы обязательно, обязательно попадете в Японию и обязательно окажетесь на вершине Фудзи. Мечты должны сбываться. Иначе это не мечты, а иллюзии. – И Рейко со слезами выбежала из дома.

– Рейко, подожди, куда ты?! – И девушки бросились за ней.

Япончик грустно смотрел им вслед. Глаза его странно светились.

Марина и Джейн нагнали Рейко у реки. Она рыдала.

– Я стала совсем другой. За эти два дня я так изменилась, что уже никогда не буду прежней. Я люблю этого человека. Я обязательно помогу ему. Я хочу это сделать немедленно. Я не хочу здесь больше оставаться. Я скоро сюда вернусь и заберу его с собой.

– Рейко, милая, успокойся. Давай сначала попрощаемся с Катей, Колей, Авгием Филипповичем…

– Нет, если хотите, оставайтесь, я сама доберусь до города.

– Мы не можем тебя оставить одну. Поехали.

Они молча сидели на пароме. Паромщик неторопливо курил трубку.

Деревня медленно исчезала вдали. Рейко плакала безмолвно.

– Как же его все-таки зовут? Ведь мы только прозвище знаем. Япончик да Япончик.

– Миша его зовут. – Паромщик вынул трубку изо рта. – И никакой он не японец, а тувинец.

Девушки замерли. Рейко смертельно побледнела.

– Его контузило в Афганистане в голову. Долго не мог прийти в себя, а когда очнулся, уже ничего не соображал. Полная каша в голове. Решил, что он японец, сочинил какую-то идиотскую историю про отца-японца. А отец его жив-живехонек, сидит в той же деревне. Вон видите вдалеке маленький желтый домик? Тувинец он, а никакой не японец. Водку трескает будьте нате. Вся деревня делает вид, что все правда, чтобы не расстраивать человека, инвалид все-таки.

Паром причалил к берегу. Рейко, шатаясь, выбралась на берег. Ее подхватили под руки подруги.

– Это неправда, неправда, вы меня обманываете. Я вам не верю.

– Рейко, милая, пойдем, лапушка, холодно, ты простудишься.

Недалеко на пригорке стоял знакомый серый «мерседес».

– А я за вами. С трудом разыскал. Завтра в десять утра – открытие конференции, а вы где-то шляетесь. Ну и видок у вас. Садитесь скорее в машину, согреетесь.

Девушки залезли в машину. Все трое молчали. А Никанор Иванович продолжал болтать как ни в чем не бывало.

– Пока вы пропадали, тут такое случилось. Знаете тут недалеко деревню Задумчивый Мох? История как в кино. Какой-то местный псих решил, что он умеет летать. Взобрался ночью на крышу своего дома и прыгнул. Естественно, головой в землю. Ему хоть бы что, говорят – не впервой. А дыру в земле пробил чуть ли не на полметра. Смотрит, а из-под земли фонтан черный. Вся деревня сбежалась. Нефть оказалась. Сейчас по подсчетам наших специалистов месторождение по своим запасам богаче всех кувейтских и саудовских, вместе взятых. Фантастика. Я уже купил акций на сто миллионов долларов.

Девушки улыбались сквозь слезы.

Жизнь продолжалась.

Порок и святость[3]. Литературный сценарий

Картина первая. Величественная

30 декабря 1899 года. Панорама Швейцарских Альп перед рассветом. Дивные виды с птичьего полета. Между гигантских вершин по теряющейся в снегу дороге движется кабриолет. Авто с открытым верхом (образца 1899 года). За рулем молодая женщина в прорезиненном макинтоше, сзади две девочки. Лица всех троих скрыты очками-масками от ветра и снега. Из предрассветной тьмы фары выхватывают полный опасности путь. Отражения прыгают в стеклах очков. Лакированный капот автомобиля покрыт налетом инея.

Первые лучи солнца врезаются в пики вершин. Огромный горный орел, посверкивая ледяными очами и балансируя крыльями, стремительно опускается к автомобилю. Клара (так зовут женщину за рулем) извлекает из-под сиденья арбалет и, не отрывая взгляда от дороги, спускает курок. Пробитая навылет птица падает под колеса автомобиля – тот подпрыгивает на ее тушке. Дети аплодируют, при этом мы замечаем, что запястья их рук скованы колодками. Светает.

Картина вторая. Историко-познавательная

После полного дня пути, проходящего вдоль спящих под снегом лугов, авто въезжает в долину. Горный склон усеян каменными башнями, характерными для этих мест. Величественный пастух в папахе и бурке поднимает голову на шум мотора. Обдав облаком снега пастуха и распугав овец, кабриолет растворяется в белизне экрана. Из нижней части кадра ползут печатные буквы в виде панорамы по книжной странице. Сопровождаемый голосом текст повествует об основных событиях последней четверти XIX века: религия, политика, искусство, наука и техника.

Картина третья. Таинственная

Преодолевая полосу сильного дождя, авто мчится дальше. Клара, всматриваясь в дорогу, протирает лобовое стекло. Дети на заднем сиденье над чем-то смеются, оживленно перешептываясь. Дорога идет серпантином. За одним из поворотов вдруг открывается зеркальная перспектива моря. Озаренное заходящим солнцем, оно несет состояние величия и спокойствия. Спускаясь все ниже, автомобиль въезжает в погружающийся в сумерки южный город. Разом вспыхивают газовые фонари – словно отмечают это событие. Город украшен новогодними гирляндами, окна домов освещены. Праздничное состояние дополняется иллюминацией улиц, которые в силу приближающегося праздника довольно пустынны.

Клара резко тормозит, едва не столкнувшись с роскошным «рено». Она встречается глазами с пожилым благообразным господином, сидящим позади шофера. Клара вздрагивает. Мы понимаем, что они узнали друг друга. Дети притихли, вжавшись в кожаные сиденья. Экипажи разъезжаются, причем камера следует за «рено».

Картина четвертая. Светская

31 декабря 1899 года. В роскошном палаццо идет пышный прием по случаю празднования Нового года и нового века.

К парадной лестнице то и дело подкатывают шикарные автомобили и экипажи. Ослепительные дамы в мехах и бриллиантах в сопровождении безукоризненных господ поднимаются по лестницам. Горят канделябры, озаряя мраморные балюстрады, дорогую мебель, фамильные полотна в резных золоченых рамках. Огибая огромную новогоднюю елку, лакеи разносят шампанское. Звучит французская, немецкая, русская и непонятная речь. Оркестр играет «Адажио» Сальери. Все ждут приезда известного социалиста Плеханова, с увлечением обсуждая его личность.

– Наконец передо мной словно предстало все устройство мира, несущегося перед моими глазами, как неразрывная бесконечная цепь… – (Обрывок разговора между двумя гостями.)

Экзотический посол, наклоняясь к дамам:

– Я хочу построить себе трон на огромной холодной горе, окруженной человеческим страхом, где царит мрачная боль… и веселая шутка.

Дамы смеются.

Старая дама: Вы умрете от рака ротовой полости, голубчик.

Посол: Это произойдет 2 января 1901 года, то есть ровно через год и два дня. Вы же, сударыня, погибнете через месяц от кровоизлияния в мозг… Несчастье какое!

Дама: Без ясного взгляда на смерть нет ни порядка, ни трезвости, ни ума, ни красоты.

Некто: Да у вас просто общество взаимного восхищения.

Дама: Ну где же Плеханов? Мне не терпится узнать, чем закончился его американский вояж.

Некто: Элементарная честность требует признать, что Плеханов – человек со своей собственной системой мышления.

Дама: Я слышала, что на нем лежит проклятие третьей степени.

Некто, протягивая вазу с фруктами: По плодам их узнаете их…

Верхом на белом коне появляется Плеханов.

Дамы наводят лорнеты на всадника. Хозяин дома, Роберт Добролюбов, отставной адмирал императорского флота, представляет Плеханова гостям. Среди прочих он знакомит гостя с известным пуантелистом Жоржем Сёра.

Роберт: Разрешите вам представить господина Сёра. Надеюсь, вы слышали о его новой системе живописи.

Плеханов: Разве он еще жив?

Сёра (не поднимаясь с кресла): Я переживу не только вас, но и свою славу.

Плеханов: Друг мой, откуда такая уверенность? Трудно разобраться в предначертаниях судьбы, так же как постигнуть скрытый смысл всего сущего.

Сёра: Для художника все иначе. Стоит ему посмотреть на лицо человека, чтобы разобраться в его душе: ни одна черта его не обманет, двуличность для него так же ясна, как искренность, он провидит тайну сердца даже в едва заметном движении брови. И жизнь для него – бесконечное наслаждение, непрерывающийся восторг, страстное опьянение.

Плеханов, садясь на открытые клавиши рояля: Жизнь скоротечна, мой друг, не стоит к ней так привязываться.

Сёра: Первый же час, давший нам жизнь, укоротил ее. Я устал, извините меня.

Плеханов: Вы уверены, что вам не нужен врач?

Эта риторическая стычка характеризует Плеханова как человека мудрого, саркастического, с легким демоническим налетом. Сёра, в свою очередь, предстает защитником высоких идеалов искусств.

Тем временем толстый церемониймейстер объявляет о наступлении XX века. Камера скользит по нему сверху вниз. На крупном плане мы видим, что у него развязан шнурок на ботинке.

Картина пятая. Освещенная луной

К заднему двору палаццо подъезжает известный нам «рено», из него выходит господин в цилиндре и углубляется в кипарисовую аллею. Часы на башне бьют полночь. Подойдя к стене дома, он нажимает на один из кирпичей и исчезает в образовавшемся проеме. В звездном небе взрываются ракеты фейерверка, освещая ликующий город.

Картина шестая. Жизнеутверждающая

За праздничным столом Плеханов с воодушевлением излагает свои взгляды на происхождение жизни. Среди прочего он затрагивает тему неспособности животных к творческому самовыражению. А также об отсутствии у них тяги к алкоголю. В этот момент в залу вбегают дети во главе с сыном хозяина, Александром. Перед ними бежит розовый поросенок в расшитой жемчугом жилетке и золотых башмачках. Набрав скорость, поросенок прыгает на колени к Плеханову. Тот в испуге опрокидывает бутылку красного вина. Поросенок с наслаждением лакает из лужи. После легкого замешательства идет очередная перемена блюд, прихотливых и необычных по форме. Хозяин, обходя гостей, делает некоторым тайные масонские знаки. Те незаметно оставляют залу.

Картина седьмая. Масонская

В потайной малахитовой комнате магистр Роберт опускается на трон, украшенный масонской символикой. Члены ложи облачаются в мантии со священными знаками. Комната представляет из себя сочетание монументальности и изящества. Пол, потолок, стены, мебель, а также мелкие предметы инкрустированы малахитом и украшены деталями из золоченой бронзы.

Роберт: Любезные братья, близится час Виноградной Лозы. Я хочу сообщить вам следующее: вы знаете, что существование этой комнаты в доме открылось поистине чудесным образом. Третьего дня я проводил тщательное ее обследование. Мои усилия не были напрасны: мне открылась священная энциклика нашего ордена, где есть пророчество, связанное с сегодняшней ночью. В нем сказано (Роберт развернул пергаментный свиток, один из братьев поднес поближе шандал): «В ночь, когда умрет старый Век и стрелки на циферблате Большого Вепря сомкнутся на цифре 1, – явится Он».

К Роберту подвели одного из членов братства – высохшего, трясущегося старика с безумным взором.

– Скажи, брат Хронос, ты видишь… – медленно спросил Роберт.

Старик забился в конвульсиях, лицо его исказилось, на губах выступила пена.

– Здесь… Он здесь, я чувствую… – прошамкал Хронос.

Братья в сильном возбуждении зашевелились, обращая взоры к часам, выполненным в виде бегущего кабана. Стрелки в форме пальцев медленно ползли к цифре 1. Тишина повисла в воздухе. Вдруг комната наполнилась мерным боем часов. Хронос было забился в падучей, но его сосед незаметно дал ему по ребрам. Хронос затих. Магистр Роберт пребывал в отрешенной медитации. Неожиданно малахитовая плита в центре стола отползла в сторону. Из проема, движимый бесшумным механизмом, появляется торс Посланника. Мы узнаем пожилого господина из «рено».

Лицом он обращен к магистру, который приветствует его особым масонским поцелуем. Один из братьев, скептически ухмылявшийся минуту назад, стоит словно в столбняке. У его ног расплывается лужа.

Посланник: ЧАС ПРОБИЛ, И ПСЫ ДИКИХ ЕГЕРЕЙ ВНОВЬ ПЕРЕГРЫЗУТ СВОИ ЦЕПИ…

Картина восьмая. Водевильная

В это время Плеханов мечется по дому в поисках туалетной комнаты. Открыв одну из дверей, он видит ритуальную сцену приема в члены масонской ложи. (Изображение становится графическим в стиле гравюр XVIII века.) Вступающий лежит на ковре, вышитом языками пламени. Присутствующие приставляют к его телу обнаженные шпаги, горят метровые свечи, звучит сакральный текст.

Не дожидаясь конца ритуала, Плеханов, движимый физиологической нуждой, отправляется дальше. Уже на грани срыва, он оказывается в большом овальном зале.

В центре зала стол, ломберная часть которого заменена водой, где плавает макет большого корабля с надписью «Титаник» на борту. У стола собралась группа сухоньких старичков. Эхом доносятся обрывки фраз.

– Но ведь пострадают ни в чем не повинные люди.

– Человечество в принципе не может освободиться от своих всеобщих условий бытия – страданий, мучений и, наконец, смерти.

– Сколько, по вашему мнению, уйдет времени на строительство судна?

– Здесь необходимо учитывать уникальность проекта. Длина этого плавучего города будет равняться двумстам шестидесяти восьми метрам. Пятьдесят тысяч тонн действительного водоизмещения. Ну и рассчитан он будет на три тысячи семьсот девяносто человек. Отсюда ясно, что для сооружения подобного колосса потребуется не только талант инженеров и мастерство техников, но и постройка специальных доков и эллингов, оборудованных различными приспособлениями для сооружения судна и спуска его на воду. Что же касается затрат, то, по предварительным расчетам, они составят пятьдесят миллионов франков.

– И вы собираетесь утопить такие деньги?

– Игра стоит свеч. Я думаю, нам таким образом удастся избавиться от многих наших недругов… Если не от всех.

Далее переминающийся с ноги на ногу Плеханов слышит, как председательствующий излагает план уничтожения цвета европейского общества и последующего захвата власти.

ТИТР: «Титаник» затонул 14 апреля 1912 года.

Рука Плеханова дергает ручку сливного бачка. (Кадры хроники морской катастрофы.) Взгляд Плеханова падает на выложенный узорными керамическими плитками пол. На каждой из плиток начертаны различные знаки и символы. Плеханов, порывшись в карманах, извлекает кожаный блокнот. Перелистывая страницы, испещренные символическими рисунками, он находит изображение, в точности соответствующее мозаике на полу. Отметив что-то на рисунке, он наклоняется к полу, вынимает одну из плиток и видит в образовавшемся окошке сцену в малахитовой комнате. Сидящие за столом члены братства слушают Посланника:

– Народ не способен усвоить моральные идеалы помимо идей повиновения… От него требуется повиновение… и верность.

Хронос: Относись к вышестоящим с почтением, а к народу с добротой…

Роберт останавливает Хроноса взглядом.

Посланник продолжает:

– Авторитет жрецов санкционирует власть. Наш путь – путь сознательного союза со смертью. Нам нужны люди, способные действовать независимо от своего интереса и выгоды. Ведь осуществление желаемого порядка отождествляется с восхвалением порядка существующего. Человеческие чаяния могут получить свое отражение лишь в сфере сверхъестественного, в питаемой верой надежде.

Я прибыл сюда с тем, чтобы вручить вам Священный Ключ. Прошу тебя, брат Роберт, принять этот ларец блюменкрейцеров.

Магистр открывает шкатулку, и перед его взором на черной бархатной подушечке предстает драгоценный ключ, выполненный в форме свиной головы, усыпанной бриллиантами.

Картина девятая. Военная

Этот же ключ (отъезд) мы видим в руках полковника русской армии Добролюбова – сына магистра. Ныне – личного адъютанта императора Николая II.

Поздняя осень 1914 года. Первая мировая война. Окопы под Верденом.

Кругом взлетает взорванная земля. В стереотрубу мы видим, как, развернув знамена, офицерский корпус легендарного генерал-лейтенанта Каппеля печатает шаг. Стройные ряды блестящих офицеров в парадной форме, как одно целое, с ошеломляющим спокойствием двигаются на неприятеля.

«Психическая атака».

Коварные германцы применяют газы. Лица каппелевцев искажают гримасы страданий. Георгиевские кавалеры, задыхаясь, корчатся с выпученными глазами.

Ползут громоздкие танки. В небе реют аэропланы. Непрерывно строчат пулеметы.

Раненный в руку и обе ноги полковник Добролюбов задыхается, кровь идет горлом. Чтобы впустить воздух в легкие, он в отчаянии прокалывает себе горло штыком. Его однополчанин, поручик Воинов, расстегивает ему китель… Выхватывает драгоценную шкатулку и, верный лозунгу «Если не можешь справиться, присоединяйся к противнику», бежит в сторону германских позиций, размахивая в воздухе белым платком.

Добролюбов теряет сознание.

Картина десятая. Медицинская

Над истекающим кровью телом адъютанта царя склонились светила полевой медицины.

Во время операции он бредит, повторяя слова Посланника, обращенные к его отцу.

Добролюбов остается в живых, но теряет способность говорить.

Император, посещая его в госпитале, делится с ним своими переживаниями о судьбах Родины. Фотограф делает снимок их беседы.

По приказанию Николая Добролюбову изготавливают специальный горловой механизм, который частично возвращает ему речь.

Картина одиннадцатая. Географическая

На экране карта Европы. Крупный план руки с красным карандашом, прокладывающим извилистую линию от Цюриха через Берлин и Стокгольм к Петрограду. (Надписи на немецком языке.)

Голос за кадром (по-немецки):

– По нашим подсчетам, в Петроград они прибудут вечером третьего апреля. Вы будете сопровождать их до границ Германии. Возьмите с собой этого перебежчика Воинова в качестве связующего звена. Это вы получите по возвращении.

Рука, оставив карандаш, передвигает по карте открытую коробочку с немецким крестом и золотые плетеные погоны, которые лежат на перевязанной ленточкой пачке денег.

– А это передайте Ленину (рука передвигает по карте еще одну пачку денег).

Экран темнеет.

Картина двенадцатая. Взрывоопасная

1917 год. Ночь с 28 на 29 марта. Германия. Первая мировая война в разгаре.

Отрезок железной дороги между Ганновером и Берлином.

Луч локомотива разрезает темноту.

Посверкивая в темноте горловым механизмом, Добролюбов закладывает взрывчатку на мосту через Эльбу.

Протянув провода к укрытию на берегу и присоединив их к рубильнику, он ждет, когда появится поезд.

В мирный стрекот цикад врывается паровозный гудок – поезд приближается к мосту.

Чья-то рука со щипцами перекусывает провод как раз в тот момент, когда Добролюбов поворачивает ручку взрывателя. Он еще и еще раз давит на ручку, но тщетно. Посверкивая окнами единственного вагона, поезд спокойно проезжает мост.

В окнах вагона мы видим проходящих панорамой Ленина, Крупскую, Инессу Арманд, Воинова и группу евреев с пейсами. Это тот самый поезд, вышедший из Цюриха 27 марта, в котором под охраной немецких офицеров группа большевиков возвращалась в Россию с целью захвата власти.

Добролюбов, получив чем-то тяжелым по голове, теряет сознание.

Картина тринадцатая. Идиллическая

Зима 1918 года. Морозное утро в подмосковном монастыре.

Монахини после заутренней молитвы заняты обыденным трудом – пекут хлеб, кормят свиней и птицу. Убирают двор от снега.

Молоденькая послушница с коромыслом выходит из ворот монастыря; спустившись к реке, она натыкается на медведя-шатуна. В страхе, прижав к себе ведро, она бежит обратно. Медведь за ней. У ворот послушница падает. Из треснувшего деревянного ведра вытекает вода. Медведь на секунду задерживается – нюхает воду и вновь бросается за девушкой, но натыкается на только что захлопнувшуюся калитку. Разъяренный зверь бьет когтистыми лапами по воротам. В этот момент за его спиной раздается выстрел – медведь падает, – в монастырь врываются красные.

Картина четырнадцатая. Противоестественная

Пьяные красноармейцы куражатся над монашками, швыряют в костер бесценные иконы, стреляют в бегающих по двору индюков.

Этим бесчинством руководит комиссар Воинов, бывший офицер корпуса генерала Каппеля. Он тоже нетрезв.

Воинов подъезжает на коне к стайке испуганных босоногих монашек и требует, чтобы они выпили за здоровье мировой революции, чем доводит их испуг до крайности. Хохоча, он под угрозой маузера заставляет оказавшегося тут же красноармейца Ваську Свистунова вступить в скотоложескую связь со свиньей. Весь двор замер, наблюдая эту противоестественную сцену. Оглохший от визга насилуемой свиньи и разочарованный неудачей красноармейца, Воинов одним выстрелом пристреливает обоих. Двор снова приходит в движение. Обернувшись к монашкам, Воинов возвращается к тосту. Сестра Мария подносит бокал шампанского к губам, но внезапно выплескивает его в морду лошади. Та отшатывается, встает на дыбы, в этот момент раздается выстрел, лошадь падает.

Воинов, перевернувшись в воздухе, вылетает из седла – в монастырь врываются белые.

Под предводительством Добролюбова они прыгают с монастырских стен. Происходит битва. Добролюбов долго и отчаянно рубится с озверевшим Воиновым. Фортуна переходит из рук в руки. Раненый, в окровавленной рубахе, с крестом на груди, Добролюбов, лишившись шашки, хватает затоптанное в снегу красное знамя. Используя его как пику, наносит удар в живот Воинову и пригвождает его к мертвому красноармейцу, сжимающему в своих объятиях холодеющую свинью.

Белые побеждают.

Оставшихся в живых красноармейцев уводят расстреливать за стены монастыря. Добролюбов набрасывает свою шинель на полуобнаженную Марию и уводит ее в келью.

Картина пятнадцатая. Православно-эротическая

Внезапное чувство соединяет благородного офицера и еще не принявшую постриг прекрасную монашку. Добролюбов убеждает Марию вернуться в мир. Та плачет от счастья.

В порыве любовных чувств Добролюбов лишает Марию девственности. Во время оргазма Мария видит фантастической красоты звездное небо. Счастливая, она плачет, кутаясь в шинель возлюбленного.

Картина шестнадцатая. Жуткая

Сумерки. Добролюбов выходит наружу покурить. Зябко поводит плечами. Проходит по двору, лавируя между павшими. Выходит за ворота. Долго смотрит на труп медведя, потом в небо, на молодой рогатый месяц. Вдруг, оступившись, он поскальзывается на застывшей луже, падает в снег и катится под гору. Окончательно продрогнув, он быстро карабкается назад, входит во двор, подбирает шинель Воинова с красными застежками-«разговорами»; набросив ее на плечи, он возвращается в келью. В дверях, в полутьме, Мария, очнувшись, видит офицера в ненавистной красной шинели. Ей показалось, что это ее мучитель, комиссар Воинов. Схватив револьвер Добролюбова, Мария несколько раз стреляет…

Добролюбов падает замертво.

Картина семнадцатая. Комическая

Ночь. Молодой месяц, звезды. Через все небо движется комета.

Длинная панорама по монастырскому двору. Догорают костры, собаки нюхают пропитанный кровью снег. В звездном свете на лице пригвожденного знаменем Воинова блестит иней. Его блеск мягко переходит в блеск золотых икон в алтаре. Мы видим Марию, склонившуюся перед распятием в несоизмеримо гигантском соборе.

На распятие садится голубь (символ непорочного зачатия).

Мария кладет руку на живот – она беременна. Гаснут свечи, и вместе с ними гаснут звезды над монастырем.

Светает. Вдали проходят лев и единорог.

Картина восемнадцатая. Анархическая

Ноябрь 1918 года. Деревенская изба. Нестор Махно принимает роды у Марии. В сени вбегает адъютант:

– Нестор Иванович, красные ползут.

– Боже правый, отовсюду красные ползут, – отвечает Махно, вынимая ребенка.

Положив его на стол, он берет шашку и со словами «Необходимо отрезать их от основных сил» обрубает пуповину.

Ослабевшая Мария принимает сына из рук славного атамана. Махно целует счастливую мать и, звеня шпорами, отправляется рубить красную сволочь.

В позе Мадонны Мария кормит новорожденного. По ее лицу наплывом проходят кадры хроники Гражданской войны. Звучит героическая музыка.

На порог врывается запыхавшийся Махно. Он прямо из схватки, лицо рассечено, в руке окровавленная шашка. Другой рукой (высунутой наружу) он держит под уздцы горячего скакуна.

Махно: Я тут пока шашкой махал, прикинул, что забрал я тебя из монастыря на Пасху, а ведь малец не похож на семимесячного. Чей же он, Машенька, голубушка?..

Мария молчит, по щекам ползут слезы. Переведя дух и еще немного потоптавшись на пороге, Нестор Иванович снова отправляется в бой.

Мария перед зеркалом обрезает волосы.

Картина девятнадцатая. Супрематическая

1925 год. Москва. Выставка футуристов.

Большой зал, увешанный картинами. (Изображение черно-белое, сделано под хронику, по экрану бегут царапины. Прерывистый монтаж.)

Камера отъезжает от картины Казимира Малевича «Черный квадрат».

Мы видим Марию с шестилетним Ильей, рассматривающими супрематические опусы.

Выставку посещает министр культуры Луначарский. Он окружен художниками и искусствоведами, которые раболепно убеждают его в том, что будущее за простыми формами.

Луначарский не слушает, он не отрываясь смотрит на Марию.

Мария увлеченно беседует с Малевичем, одетым в разноцветный балахон, как на своем знаменитом автопортрете. К ним подходит Маяковский. Видно, что он изрядно пьян.

Маяковский: Будьте осторожны, Машенька, на вас смотрит сам министр культуры.

Мария: Осторожность – это удел слабых.

– Да, вы правы, дитя мое, – отвечает он и, вдруг повысив голос, чтобы слышали все: – Только Октябрь дал новые огромные идеи! Товарищи формовщики жизни, у нас есть право на эксперимент. Создадим язык для безъязыкой улицы. Она, бедная, корчится безъязыкая – ей нечем кричать, разговаривать.

Мария: Паясничаете, Володя.

– Все, друзья, я отталкиваюсь от вас, как лодка от берега, – говорит Маяковский, выпуская папиросный дым. Повернувшись, он удаляется неровной походкой, цепляя по пути первую попавшуюся даму.

Мария: Иногда он несносен.

Малевич: Однако он прав. Этот сиятельный старец не просто сердцеед средней руки. Я не удивлюсь, если он сегодня же предложит вам руку и сердце.

– И я, пожалуй, приму их, – спокойно говорит Мария.

Она переводит отрешенный взгляд на картину «Крестьяне». Изображение становится цветным, диагонально раскрашенные персонажи оживают и начинают механически двигаться в супрематическом угаре. Мультипликация постепенно переходит в кинокадры из фильма Эйзенштейна «Броненосец „Потемкин“».

Мы видим Марию с Ильей, Луначарского и Горького в кинотеатре. Под стрекот проектора Горький предлагает Марии съездить с ним на Капри.

На экране проходят кадры обнаружения червей в мясе.

Картина двадцатая. Полная подвигов

Весна 1930 года. Италия. Остров Капри. Утопающая в зелени вилла Горького. Солнечным днем Алексей Максимович, Мария и одиннадцатилетний Илья возвращаются с автомобильной прогулки. За рулем сам писатель, поэтому машина виляет и перед самым домом врезается в садовый инвентарь. Ползающий тут же одноногий садовник получает граблями по лбу. Все смеются, включая потирающего лоб садовника. Илья щелкает фотоаппаратом из машины.

Горький активен; широко жестикулируя, он говорит без остановки. Шумной компанией они вываливают из авто вместе с огромным черным ньюфаундлендом, который пугает гуляющих тут же белых козочек.

Горький: Ну, друзья мои, теперь – обедать! Рыбы! Первым делом, и не какой-нибудь этакой, а такой, чтобы не рыба была, а лошадь!

В ответ хлопочущая рядом толстая итальянка-домработница с акцентом сообщает, что рыбаки еще не вернулись. Горький игриво сердится. Все его поведение говорит о том, что он влюблен и его отношения с Марией далеки от простой дружбы.

Ванная комната. Крупным планом возбужденное лицо Марии, кусающей губы до крови. Обеими руками она опирается о край ванны. Горький пристроился сзади. В руке у него опасная бритва, лицо покрыто мыльной пеной.

Оправившись после оргазма, он продолжает бриться, цитируя фразы из своих произведений. Обнаженная Мария моется в ванной. Выжимая лимон, она обтирает себя соком. Горький обращает на это внимание.

Мария: От мужиков только так можно отмыться… Да, давно я не видела звездного неба.

За вечерним чаем Алексей Максимович, сильно окая, рассказывает Марии о Ленине и о своей статье «Несвоевременные мысли».

Горький: Да, Машенька, да, надули нас, голубушка.

– Как шарики, – смеется Илья, стоя с биноклем у окна и глядя в ночь.

– И разлетелись мы по всему свету, – грустно добавляет Мария.

Горький мрачнеет: Господи, душно-то как… Говорил я им, говорил: «Кто посеет ветер – пожнет бурю».

Словно в ответ на эти слова, вдалеке гремит гром. Небо рассекают молнии. Надвигается ураган.

Внезапно порыв ветра распахивает окно, занавеска, лизнув подоконник, вылетает наружу. Алексей Максимович бросается к окну и, освещенный вспышками молний, под аккомпанемент громовых раскатов начинает читать «Буревестника».

«Над седой равниной моря…»

Берег. На утесе мы видим обдуваемого ветром Плеханова. Стоя в позе Мефистофеля, он смотрит на айвазовские волны. Начинается ливень.

«…ждите, скоро грянет буря…» Нет-нет, пусть сильнее грянет буря. Илья смотрит на писателя в бинокль, переворачивая его то так, то этак.

Последние слова «Буревестника» смешиваются с какими-то криками на улице. Горький видит бегущего по дорожке к дому человека. Это промокший до нитки садовник. С трудом переводя дух, он умоляет помочь тонущим рыбакам, среди которых его сын Антонио. На лбу садовника посверкивает шишка – результат дневного происшествия.

Горький, как был в домашних тапках, бросается на помощь.

В свете молний мы видим, как утлую лодчонку захлестывают огромные волны. В небе реет альбатрос.

Горький спасает всех рыбаков, а также вытаскивает из пучины огромного тунца. Мария прижимает к себе взирающего на эту сцену Илью, которого она догнала только у воды.

Вместе с обессилевшим писателем, прижимающим к себе тунца, они возвращаются к дому. Поравнявшись с машиной, Алексей Максимович накалывает босую ногу. Застонав от боли, он передает тунца Илье и, сев на бампер, начинает вынимать занозу.

Его огромная фигура в этой позе выглядит довольно нелепо.

Мария смотрит на писателя со смешанными чувствами.

Дождь хлещет с прежней силой. Молнии освещают сад.

Неожиданно Горький вскакивает и начинает сетовать, что не закрыл верх у машины и теперь придется менять кожаные сиденья, а он их недавно менял… В общем, речь его становится похожей на бред. Понимая это, Мария с домработницей уводят Горького в дом.

В дверях он бьется мизинцем ноги о косяк. Ньюфаундленд облизывает кровь, потом отряхивается, забрызгав все вокруг.

Горького усаживают у горящего камина. Илья протягивает ему полотенце.

– Пламя – очень важная штука, – мягко говорит Горький Илье. – Помнишь, мы смотрели на отражение солнца в куске кварца? – (Илья кивает.) – Чаще смотри на пламя. Пламя способно нести тебя в глубины неизвестного.

Мария ведет Илью в ванную, а Жизель с тунцом отправляется на кухню.

Неугомонный Алексей Максимович по инерции берет в руки второй том «Войны и мира», но усталость дает о себе знать. Горький засыпает, книга соскальзывает с его колен прямо в камин. Огонь, перебросившись на занавески, начинает охватывать комнату. В подвале искрит проводка. В окно влетает шаровая молния.

Разбуженный лаем собаки, Горький спасает Марию, Илью и домработницу Жизель.

Из огня Мария вынесла самое дорогое – шкатулку и горловой механизм Добролюбова. Илья близок к истерике, он сжимает в руках перепуганного котенка, посматривающего на тунца, которого держит Жизель. Горький, поглаживая собаку, смотрит на пылающий дом.

На берегу мы видим Плеханова. Его лицо отражает целую гамму чувств. Поставив руки по швам, он бросается в пучину. В полете он превращается в огромного переливающегося тунца.

Крупным планом проходят лица погорельцев. Все плачут, кроме Марии.

По экрану идут трещины – изображение осыпается, за ним пугающая чернота, в которой проносится огромный самолет «Максим Горький». Из облаков выходит молодой месяц.

Картина двадцать первая. Ненастная

Ночь. Сильный дождь. Самолет садится на правительственной полосе в Москве. Мария с Ильей спускаются по трапу. Их встречает т. Калинин. Он стоит у блестящего черного «мерседеса». Водитель держит над патроном зонт. Вокруг вооруженная охрана с фонариками и собаками.

По дороге в город, пользуясь тем, что Илья спит, Калинин сообщает о смерти Луначарского и снова заводит разговор о женитьбе. Он обещает Марии комфорт и спокойствие. Та молча кивает. Поперхнувшийся во сне Илья натужно кашляет.

Автомобиль уносится в ночь.

Из темноты со скоростью авто проезжают цифры «1938».

Картина двадцать вторая. Социалистическая

Камера отъезжает от мемориальной доски с надписью «Максим Горький», вмонтированной в Кремлевскую стену.

Мы видим Марию с Ильей на Красной площади.

Илья уже молодой человек, он в форме курсанта Суворовского училища. Мария целует его в лоб и говорит напутственные слова. Илья торопится. У него сегодня вступительные экзамены в Высшей школе НКВД.

За массивным, покрытым бархатом столом сидят члены приемной комиссии. Голый Илья стоит посреди зала с невероятно низким потолком. Его босые ноги в центре специально нарисованной на полу звезды.

Комиссия настолько далеко, что ему приходится всматриваться.

– Вы готовы отдать жизнь за товарища Калинина? – эхом доносится до Ильи.

Этот вопрос задает каверзная бабушка в чеховском пенсне и кожаной куртке. К ней наклоняется суровый председатель.

– Товарищ Калинин – отчим этого юноши, товарищ Лившиц.

Старушка, съежившись, нервно пьет воду. Илья прислушивается, пытаясь сквозь эхо понять, о чем идет речь. Старушка громко чихает.

Председатель, наклонившись через стол, спрашивает, готов ли Илья до последней капли своей пролетарской крови защитить свою социалистическую Родину от внешних и внутренних врагов. Илья отвечает, что всегда готов!

Товарищ Лившиц снова чихает – слезы брызжут у нее из глаз. Старческие пальцы начинают скрючиваться, на губах выступает пена. Беспорядочно хватая предметы на столе, она привстает со стула и падает замертво, стаскивая за собой скатерть.

Наплывом проходят годы учебы в школе НКВД. Илья преодолевает полосу препятствий. Перед ним последний рубеж. Высокая, объятая пламенем стена. На крупном плане Илья задирает голову и видит…

Картина двадцать третья. Вероломная

Высотный дом. Илья входит в подъезд. Просторная квартира т. Калинина. Вернувшись домой, Илья видит, как мать рассматривает какие-то фотографии. Мария в замешательстве. Сильно волнуясь, она рассказывает Илье про его настоящего отца. Показывает горловой механизм Добролюбова, драгоценную шкатулку с ключом и фотографии, на которых снят его отец в обществе императора Николая II (император сидит у кровати Добролюбова).

Трогательный рассказ матери вызывает в душе сына целую бурю противоречивых чувств. Голубая кровь дворянина вступает в схватку с моральным кодексом комсомольца.

Илья обнимает рыдающую мать, а из репродуктора, на который наезжает камера, раздаются слова товарища Молотова о том, что Германия вероломно, нарушив мирный договор, напала на Советский Союз.

Из глубины экрана под стук паровозных колес приближается титр 1942 года.

Картина двадцать четвертая. Вероломная

Албания. Вокзал в Тиране.

Илья в кожаной шинели офицера СС (под именем Пауля Рихтера) выходит из поезда.

ТИТР: Тирана. 12 ноября 1942 года.

На соседнем перроне мы видим Клару, которая тут же исчезает в железнодорожных парах.

Такси подвозит Пауля к богатому особняку. Ему навстречу с распростертыми объятиями бросается экстравагантная женщина в летах.

– Пауль, наконец-то ты навестил меня, – говорит она, обнимая Илью. – Ты узнаешь свою тетю Гертруду? – И ее объятия весьма неоднозначны. Илья слегка шокирован.

– Вы прекрасно выглядите, – говорит он, отстраняя «тетю» (резидента советской разведки в Албании).

Спальня «тети».

Конспиративно закрыв дверь и усадив Пауля рядом с собой на кровать, Гертруда скороговоркой вводит его в курс дела. Среди прочего она сообщает о вечернем приеме, на котором будет немецкий посланник фон Штюбе – племянник Кальтенбрунера.

Пауль должен во что бы то ни стало войти к нему в доверие. Говоря это, Гертруда поглаживает Пауля по ноге. Пауль, в свою очередь, передает ей письмо от мужа из Москвы.

Гертруда плачет над письмом.

Пауль со словами «Не забудьте уничтожить» выходит.

– Фрак найдете в своей комнате, – вдогонку кричит «тетя», переходя на «вы».

Вечерний прием в доме «тети» подходит к концу. Пауль выходит в оранжерею, где застает фон Штюбе, нюхающего кокаин. Лицо фон Штюбе выглядит необычно. Правая сторона полностью изуродована – видимо, последствия ожога. На глазу черная повязка, и, если смотреть в профиль, Штюбе имеет два различных облика. Посланник в замешательстве. Пауль, выдержав паузу, протягивает ему изящную коробочку и предлагает попробовать свой.

Оба смеются, понюхивая порошок. Между ними происходит психоделическая беседа.

Фон Штюбе: Религия бедуинов учит среди всего прочего и тому, что душа павшего за своего владыку вселяется в новую телесную оболочку – более удобную, более красивую, более прочную, чем предыдущая. Из-за этого представления они с большей готовностью подвергают свою жизнь опасности.

Пауль (как бы продолжая): И стремится воин навстречу мечу, и с готовностью приемлет смерть, не щадя возвращаемой жизни.

Фон Штюбе (по-латыни): Ad nos vix tenuis famae perlabitur aura. Слабый отзвук их славы едва донесся до нашего слуха. Вергилий.

Пауль: Наградой за доброе дело служит совершение его. Сенека.

Фон Штюбе: Созерцание следует весьма отличать от смотрения. Гете. – И далее, уводя Пауля в гостиную: – Интересно, как же все-таки люди научились записывать музыку знаками?

Пауль: Рано или поздно неизвестное станет известным. А вот непознаваемое никогда не перейдет в разряд известного, но тем не менее оно всегда где-то рядом, оно захватывает и восхищает своим великолепием, и в то же время грандиозность и безграничность его приводят нас в смертельный ужас.

Фон Штюбе: Но согласитесь, Пауль, оно обладает свойством давать нам надежду и ощущение счастья.

В гостиной фон Штюбе садится за рояль и затягивает старинную немецкую песню. Пауль подпевает, оставшиеся гости аплодируют. Все навеселе.

Облокотившись на рояль, «тетя» гладит пальцем край бокала – бокал медитавно звучит. «Тетя» предается воспоминаниям о своей молодости и об отношениях с Кальтенбрунером.

Камера наезжает на стоящую тут же на рояле фотографию.

На фотографии она сама, молодой фон Штюбе, Кальтенбрунер, Геринг в охотничьем костюме и пара мраморных догов.

Фото становится цветным, оживает, и мы видим, как по лужайке идет Кальтенбрунер в компании двух догов. Он приветствует фон Штюбе и Пауля. Все в офицерской форме. Мы понимаем, что они уже в Германии.

Фон Штюбе представляет Пауля дяде.

В саду слышится женский смех – это Гитлер гоняется за Евой Браун.

Ева в национальном костюме, Гитлер – в форме. Молодые люди, стукнув каблуками, приветствуют фюрера. В этот момент подкатывает роскошный открытый лимузин, из которого, пыхтя и отдуваясь, выходит Геринг со сворой гончих. Сразу же после приветствий он заводит речь о ночной охоте на кабанов.

Картина двадцать пятая. Извращенно-философская

Горячий грог перед охотой. Стены гостиной в охотничьих трофеях. Присутствуют: Гитлер, Ева Браун, Кальтенбрунер с дочерью Бригиттой, Пауль.

Геринг играет в шахматы с фон Штюбе. За ними на стене большая старинная гравюра, изображающая панораму Нюрнберга XVII века. Перед ней покачивается на цепях обнаженный меч.

– Вчера я беседовал с Геббельсом о глубоком влиянии Ницше на немецкий дух, – медленно говорит Геринг. – Ведь поколения различаются теперь в зависимости от того, напичкали их Ницше или нет.

Гитлер: Да, он как крысиный яд в кишках наших врагов.

Далее все начинают говорить цитатами:

– Ампутация личности способствует ее саморазгибанию.

– Без кровопролитий любая нация дряхлеет.

– Нет способа говорить о неизвестном, можно быть только свидетелем его.

– Сумасшедшие всегда говорят о самом главном.

– Нужно делать все до конца или вообще ничего не делать.

– Осуществление желаемого порядка отождествляется с восхвалением порядка существующего.

– Формула нашего счастья: Да, Нет, Прямая линия, Цель, – говорит фон Штюбе, передвигая ферзя через все поле.

– А это откуда? – спрашивает Геринг.

– Из Ницше – опыты критики христианства, – отвечает фон Штюбе.

– Я про ферзя, молодой человек. – Все смеются.

– Пусть гибнут слабые и уродливые – первая заповедь нашего человеколюбия… – пытается вступить в разговор Пауль, до этого занятый ухаживанием за дочерью Кальтенбрунера Бригиттой (девушкой слегка не в себе).

Его перебивает Кальтенбрунер:

– Вчера в лабораторном питомнике я видел ритуал выбора крысиного короля. Вспомните Гофмана. Это новое оружие. Зараженные холерой крысы будут использованы в Северном Китае. Кстати, в этом проекте принимают участие японцы.

Картина двадцать шестая. Охотничья

Вспышки выстрелов в ночи. В свете прожекторов мечутся ослепленные кабаны (специально доставленные в деревянных клетках).

Гитлер помогает Еве Браун прицелиться. Та стреляет, слегка задев кабана. Огромный разъяренный вепрь несется на них во весь дух. Ружье дает осечку.

Столкновение кажется неизбежным, однако Пауль в последний момент метким выстрелом сбивает вепря с ног.

Гитлер уводит плачущую Еву в дом. Охота расстроилась. Все удручены.

Бригитта со словами: «Вы спасли нашего фюрера» – бросается Паулю на шею. Ее глаза сияют преданностью.

Картина двадцать седьмая. Мендельсоновская

Бригитта в свадебном платье обнимает счастливого Пауля.

Пауль, с Железным крестом над галстуком и изящной шпагой на поясе, выглядит неотразимо.

Гости аплодируют, переговариваясь между собой.

– Говорят, сам фюрер будет шурином на свадьбе.

Гаснет свет. Из соседней комнаты появляется огромный трехъярусный торт, освещенный множеством свечей.

Первый ярус представляет из себя трех слонов, держащих плоский блин Земли с картой Европы.

Второй ярус выполнен в виде лежащей объемной свастики.

И наконец, венчает это полутораметровое сооружение выполненный из крема макет Красной площади с крестами на башнях.

Надо всем этим мы видим зловещее улыбающееся лицо Гитлера.

Картина двадцать восьмая. Хроникально-анимационная

Пауль с фон Штюбе слушают выступление Гитлера на собрании высших офицеров рейха.

Гитлер: Некоторые ученые, в основном евреи, выдвигают гипотезу, что мутанты несут запас измененных генов, которые якобы позволят выжить в условиях планетарной катастрофы. – (Черно-белое изображение переходит в анимацию, и дальнейший текст иллюстрируется мультипликационными образами.) —…Мы же стремимся получить сверхчеловека, способного выделить для борьбы с врагами колоссальную энергию.

Германия – это женщина с единой душой – вот основа будущего мифологического сознания. Очистить германскую кровь. Отстоять германскую почву – вот наше заклинание! Мы имеем проект Лебезборна «Семена жизни», который позволит улучшить породу при помощи передачи элитной крови и спермы! Улучшив внешние характеристики арийца, мы возродим дух и энергию нации.

С тех пор как Шлиман открыл Трою, уже никто не сомневается в правдивости древних сказаний.

Возродим культуру арийских предков – древнюю религию, способную поднять бюргера, рабочего, крестьянина и интеллигента на невиданную борьбу.

Картина двадцать девятая. Клиническая

Бригитту, терзаемую предродовыми схватками, везут на носилках в операционную.

Пауль в форме офицера СС бежит рядом, держа ее за руку.

Бригитта: Девочка, это должна быть девочка. Сейчас Германии нужны девочки.

Бригитта бледна, глаза слезятся, на лице гримаса. Ноги, торчащие из-под белого покрывала, сводит судорогой.

Пауль (пытаясь овладеть собой): Да, Германии нужны девочки. Нужны девочки Германии. Девочки нужны Германии. Нужны Германии девочки. Германии девочки нужны.

Перед его носом закрывается дверь операционной. Пауль смотрит на часы (он опаздывает на секретное заседание).

Пауль в машине нюхает кокаин.

Картина тридцатая. Наркотическая

Далее глазами Пауля.

Изображение ярко-синее, слегка искаженное. Бункер.

Пауль бежит по коридору мимо застывших часовых. Его внимание привлекает висящая на стене картина – «Жертвоприношение агнца» работы Ван Эйка. Следуют цветные крупные фрагменты полотна. Изображение разворачивается, и мы видим Пауля как бы изнутри картины. С трудом оторвавшись от видения, Пауль следует дальше по коридору.

Изображение продолжает трансформироваться. Серией наплывов проходят кадры искаженной кинохроники Второй мировой войны.

Преодолев наконец коридор, Пауль попадает на тайное совещание лидеров рейха.

Присутствуют: Гитлер, Геринг, Кальтенбрунер, Гиммлер, фон Штюбе. Кроме того, несколько человек в белых халатах и двое неизвестных господ профессорского вида. Обстановка насыщена элементами сюрреализма. В помещении работает кинопроектор. Перед экраном стоит человек, по виду напоминающий Чарльза Дарвина. Его объяснения сопровождаются кинокадрами.

На экране быстро меняющиеся фрагменты гравюр Густава Доре, загадочные ландшафты с пирамидами Майя, древние наскальные росписи, тибетские ритуальные священнодействия и пр.

Дарвин: Воспринимаемый нами мир – неразрешимая загадка. Мы не являемся тем, чем заставляет нас считать себя наш здравый смысл. Одного взгляда на вечность достаточно для разрушения того чувства внутренней благоустроенности, которое дает нам мораль. Ничем не занимаясь, мы просто переходим из одного дня в другой. Мы ждем. Мы знаем, что мы ждем, и мы знаем, чего мы ждем. Свобода – вот то, чего мы ждем! Эта область настолько ошеломляюще обширна, что описать ее вряд ли смог бы даже самый великий из прозревших.

Иногда мы переходим некий критический порог, и мир исчезает, перестает быть тем, чем он является на человеческом уровне.

Силы человека безграничны. Смерть существует лишь потому, что мы намерены умереть с момента нашего рождения, но намерение смерти можно остановить, изменив восприятие жизни.

Целью является достижение полного «осознания», для того чтобы овладеть всеми возможностями, доступными человеку. Именно это состояние предполагает совершенно иной способ ухода из жизни. Это не смерть в ее обычном понимании, это переход в другое качество. Здесь я имею в виду дальнейшее продвижение по лестнице эволюции.

Геринг: Так поделитесь же с нами вашим знанием.

Дарвин: К сожалению, это знание не может быть выражено в словах, но одновременно оно доступно для всех. Его можно ощутить, использовать, но не выразить. В него можно войти путем изменения уровня сознания, поэтому повышенное «осознание» является входом. Но даже вход невозможно объяснить. Его можно только использовать.

Смерть является единственным стоящим противником, который у нас есть. Смерть – это вызов. Мы все рождены, чтобы принять этот вызов. Просто одни знают об этом, другие – нет.

Гиммлер: Лично я считаю, что жизнь, а не смерть является вызовом.

Дарвин: Жизнь – это процесс, посредством которого смерть бросает нам вызов…

Смерть является действующей силой. Жизнь – это арена действия. И всякий раз на этой арене только двое противников – сам человек и его смерть.

Пауль: Я считал, что это мы являемся теми, кто бросает вызов.

Дарвин: Вовсе нет. Смерть задает темп для наших поступков и чувств и неумолимо подталкивает нас до тех пор, пока не выиграет смерть. Если это происходит, смерть признает поражение, позволяя человеку стать свободным и навсегда избежать нового вызова.

Геринг: Как достичь этого практически? Где лежит ответ? В области науки или магии?

Дарвин: Все, что вы должны сделать, – это изгнать из вашего ума сомнения. Как только сомнения изгнаны, все, что угодно, становится возможным.

(Один офицер другому): По-моему, это бред какой-то.

– Помните, мой друг, вы видите человека, которому более ста лет, а выглядит он вполне прилично. Не говоря уже о силе убеждения.

– Вы уверены, что это тот самый Дарвин, который классифицировал виды?

– Ведомство Гиммлера вело это дело. Они отследили каждый год его жизни. Непрерывность его жизни доказана неопровержимо. Кстати, недавно он женился.

– На немке?

– Фолькс дойч, к сожалению.

Дарвин: Чувство времени – это способность точно вычислить момент, в который все, что до этого сдерживалось, должно быть отпущено. Контроль, дисциплина и выдержка подобны плотине, за которой все накапливается. Чувство времени – шлюз в этой плотине.

(Один ученый другому, с восторгом): Он непревзойденный мыслитель, отправившийся в путь к неизвестному. Я работаю в его лаборатории уже два месяца. Он может «увидеть» устрашающие миры и в следующее мгновение как ни в чем не бывало шутить и смеяться с друзьями и незнакомыми людьми.

Дарвин: К сожалению, мы воспринимаем тот мир, который нам известен. Первая из истин заключается в том, что в мире нет отдельных объектов, которые существуют сами по себе, хотя мы, сообразно своему опыту, воспринимаем его как мир предметов и явлений. На самом же деле ничего отдельного не существует, есть лишь отдельная вселенная, образованная эманациями Бога.

Все это сопровождается комментариями, изобилующими научными терминами. Далее речь идет о каком-то препарате, позволяющем свободно перемещаться по лестнице эволюции и по некоторым зонам Африки и Центральной Америки, обладающими таинственной энергией. Текст сопровождается множеством схем, географических карт и хроникальных кадров.

В этой галлюциногенной обстановке Паулю протягивают телефонную трубку. Это звонок из клиники. Голос сообщает о смерти Бригитты и рождении сына.

– Мы входим через врата рождения и выходим через врата смерти, – продолжает Дарвин (действие переносится в клинику).

Клиника.

Врач, откинув простыню, показывает Паулю тело Бригитты, почему-то посвящая его при этом в подробности операции. Потом Пауля отводят в комнату для новорожденных.

Картина тридцать первая. Судьбоносная

Потрясенный Пауль возвращается домой, где застает связного из Москвы.

Тот в грубой форме требует информации и сетует на долгое молчание Пауля. В пароксизме отчаяния Пауль молча убивает связного висевшим до этого на стене альпенштоком. В этот момент раздается стук в дверь.

Пауль накрывает труп медвежьей шкурой и, с трудом взяв себя в руки, открывает дверь.

На пороге оказывается сосед – гадкий старикашка Шульц, пришедший, по обыкновению, сыграть партию в шахматы, поговорить о вожде и заодно сунуть нос в чужие дела.

Чтобы выпроводить суетливого Шульца, Паулю приходится сослаться на обострение геморроя.

Закрыв дверь и оборвав телефоны, он начинает собирать чемодан. Камера наезжает на блестящие глаза медведя. Через наплыв блики переходят в горящие фары.

В сумерках к дому подъезжает автомобиль с двумя мотоциклистами. Пауль видит из окна приближающегося по дорожке фон Штюбе. Выйдя к нему на порог, он пытается объяснить свое состояние. Но Штюбе его не слушает, он отстраняет Пауля и входит в дом, где, активно жестикулируя, обрушивается на Пауля с руганью по поводу его поведения на совещании.

В ходе своего монолога фон Штюбе спотыкается о труп связного.

Видя безвыходность положения, Пауль стреляет сквозь крышку чемодана. Фон Штюбе, разбив стеклянную дверь, падает в другую комнату.

Закрыв чемодан, Пауль выбегает на улицу, где, ловко расправившись с охраной, завладевает автомобилем.

Онемевший Шульц, который в это время поливал на своем балконе цветы, звонит в гестапо. Запинаясь, он пытается объяснить увиденное и почему-то говорит о польском десанте, напавшем на дом Рихтеров.

Картина тридцать вторая. Взрывоопасная

Клиника.

Пауль быстро идет вдоль детских кроваток в родильном отделении. Стук шагов эхом отдается в сводах.

За ним, протестуя, бегает молоденькая однорукая медсестра со свастикой на пустом рукаве белого халата. Обнаружив наконец сына, Пауль поднимает его на вытянутых руках. Тот, в свою очередь, писает ему прямо на рыцарский крест.

Медсестра продолжает причитать.

В результате все трое оказываются на ночной улице.

Воздух разрезает свист падающего снаряда – это началась первая бомбежка Берлина. С ребенком на руках Пауль бежит к машине.

В родильный дом попадает чудовищной силы снаряд.

Сквозь вылетевшие окна вырываются клубы дыма и огня.

Пауль поднимает отброшенную взрывной волной медсестру и, вручив ей ребенка, запихивает в машину.

Автомобиль, вырвавшись за пределы обстреливаемого города, несется к швейцарской границе.

Картина тридцать третья. Приграничная

Швейцарские Альпы. Рассвет.

На затянутой утренним туманом горной дороге стоит автомобиль с пустым бензобаком.

Пауль разводит костер. Голодный ребенок плачет на руках перепуганной медсестры.

Из тумана к ним приближается автомобиль с Кларой и ее дочерями, руки которых по-прежнему скованы колодками.

Клара знаком приглашает всех в машину.

Германо-швейцарская граница.

Яркий солнечный день, неистово поют беззаботные птицы, стрекочут кузнечики, жужжат трудяги-пчелы.

Автомобиль с героями подъезжает к пропускному пункту.

К удивлению Пауля, зажавшего рот медсестре, охрана никак не реагирует на их появление.

Далее происходит невероятное.

Автомобиль проезжает сквозь шлагбаум, словно тот соткан из воздуха. Медсестра, вывернувшись, молит о помощи, но пограничники, не реагируя, продолжают говорить о своем. Клара улыбается.

Картина тридцать четвертая. Межпланетная

На закате путники подъезжают к заброшенному особняку. Мы узнаем особняк магистра Роберта (в котором проходило празднование нового века).

Клара открывает дверцу машины и взглядом дает понять Паулю, что тот должен войти в дом.

Пауль в сомнамбулическом состоянии поднимается по лестнице.

Атмосфера внутри дома говорит о давнем запустении. Ощущение такое, что люди отсюда не уехали, а просто пропали. Мебель не закрыта чехлами, на бюро лежат бумаги и книги, на столах посуда с истлевшими остатками пищи. Все покрыто толстым слоем пыли.

На полу перед Паулем стоит детская деревянная лошадка на колесиках. Пауль толкает лошадку, та со скрипом катится, оставляя за собой глубокий лунный след в пыли.

С удивлением Пауль отмечает нарушение законов инерции, так как лошадка, вместо того чтобы остановиться, проезжает через весь зал и заворачивает за угол.

Озадаченный Пауль следует за ней.

Оказавшееся единорогом деревянное существо упирается в стену, нажимая рогом еле заметную кнопку. Потайной механизм приходит в движение. Участок пола, потрескивая, уходит вниз, увлекая с собой Пауля.

Опустившись словно на лифте, Пауль оказывается в известной нам малахитовой комнате. Проем, сквозь который он вошел, тут же задвигается. Пауль проводит пальцем по столу, отмечая присутствие пыли.

Атмосфера таинственности усугубляется боем часов: ударив трижды, они замолкают.

Внимание Пауля привлекают каменные кресла. Их размеры говорят о том, что в них сидели исполины. Присевший на одно из них, Пауль выглядит как ребенок на троне. Неожиданно тишину разрушает каменный скрежет.

Вздрогнув, Пауль видит, как стена перед ним отъезжает в сторону, открывая за собой фантастической красоты сумеречный пейзаж. Пораженный, он подбегает к краю пола и видит затянутую туманом дорогу, уходящую за горизонт. В усыпанном крупными звездами небе светится голубая планета.

По очертаниям континентов Пауль, охваченный священным ужасом, понимает, что это Земля. В этот момент из-за его спины доносится ржание, и с ним рядом встает огромный белый единорог.

Неведомо откуда доносится таинственный голос:

– Выхожу один я на дорогу; Сквозь туман кремнистый путь блестит; Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, И звезда с звездою говорит.

Слышится стрекот цикад. В ночном воздухе летают светлячки.

В небесах торжественно и чудно! Спит земля в сиянье голубом… Что же мне так больно и так трудно? Жду ль чего? жалею ли о чем?

Пауль, оседлав единорога, взмывает ввысь. Мы видим их силуэты на фоне сияющей голубой планеты.

Уж не жду от жизни ничего я, И не жаль мне прошлого ничуть; Я ищу свободы и покоя! Я б хотел забыться и заснуть!

Земной шар быстро приближается. Герои входят в верхние слои атмосферы. В полете камера наезжает на покрытое потом лицо Пауля. Непонятно откуда взявшаяся рука тампоном промакивает ему лоб. Отъезд. Мы оказываемся в операционной. Врач делает Паулю пластическую операцию. После серии наплывов он приобретает совершенно другой облик.

Но не тем холодным сном могилы… Я б желал навеки так заснуть, Чтоб в груди дремали жизни силы, Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь.

Мы видим усталое лицо уже немолодого человека – камера отъезжает, – постаревший Пауль сидит под раскидистым зеленым дубом, держа в руках маленькую фотографию.

Чтоб всю ночь, весь день, мой слух лелея, Про любовь мне сладкий голос пел, Надо мной чтоб, вечно зеленея, Темный дуб склонялся и шумел.

В ночном небе несутся грозовые облака. Мощный раскат грома взрывает тишину. Из огромной желтобрюхой тучи вырывается сверкающая ветвистая молния. Основной заряд попадает в дуб. Тонкое сверкающее ответвление врезается в Пауля. Дуб вспыхивает. Пауль падает замертво на пышущую паром землю.

С неба летят крупные капли дождя. Начинается ливень.

ТИТР: Швейцария. 12 апреля 1961 года.

Картина тридцать пятая. Магическая

Рассвет. В том же кадре мы видим обугленный дуб и лежащего под ним Пауля. За плечи его трясет молодой человек:

– Отец, отец!

Пауль приходит в себя:

– Сынок, в меня попала молния, по-моему.

– Мы с мамой так волновались, тебя не было всю ночь, – говорит Александр, повзрослевший сын Пауля. – Бог мой… На тебе лица нет. – В голосе молодого человека сквозит немецкий акцент.

Глаза Пауля загораются. Волна чувств проходит по его лицу. Потрескавшиеся губы расплываются в улыбке, которая постепенно переходит в апокалиптическую гримасу. За веками набухают крупные шарики слез.

– На мне действительно нет лица… моего… моего собственного. Вот… вот твой отец. – Пауль протягивает искореженный от влаги снимок с фигурным обрезом.

На фотографии Пауль в обнимку с Бригиттой и фон Штюбе. Молодые люди в форме СС.

– Который из них? – выдавливает из себя поначалу онемевший Александр.

– Это я… Понимаешь… Я. – Пауль тычет пальцем сначала в лицо на фотографии, потом в свое собственное. – То, что ты видишь, – результат пластической операции.

– Ты… Ты был нацистом? – на грани срыва спрашивает Александр.

Отец ему что-то объясняет, но мы его уже не слышим.

Изображение начинает подрагивать, наплывом проходят сцены из жизни Пауля (Ильи).

1. Шестилетний Илья писает на стену в городском закоулке. Спиной его прикрывает смотрящая по сторонам Мария.

2. Капри. На лужайке перед домом Горький с Ильей хоронят котенка. На заднем плане ньюфаундленд справляет нужду.

3. Плачущая Мария передает Илье драгоценную шкатулку с ключом в виде свиной головы.

4. Илья идет в шеренге товарищей на демонстрации. Все в белых спортивных костюмах несут вертикальные красные знамена.

5. Илья (Пауль) пробирается в секретную лабораторию Дарвина.

6. Маленький Александр на руках у Пауля в родильном доме…

Рассказ прерывается громким треском. Это огромная обугленная ветка, отломившись от дуба, летит вниз.

В последний момент Александр отталкивает отца, и они вместе катятся с пригорка.

Отдышавшись, Александр пытается продолжить разговор:

– Кто эти двое на фотографии? Ты сын писателя Горького? Что это за талисман?

– Об этом в другой раз, сынок, я очень устал, – говорит Пауль, обнимая сына. – Не старайся сделать понятной окружающую нас беспредельность. Мы не знаем ни предназначения этих вещей, ни источника их происхождения. – Пауль чихает. – Сейчас я имею такой уровень внутреннего покоя, который приобретают, лишь пройдя через невообразимые битвы с самим собой.

Александр: Откуда все это в тебе, отец?

Пауль: Знание и язык могут существовать независимо друг от друга. Окружающее нас здесь, – говорит Пауль, показывая на окрестности, – сама вечность. И заниматься тем, чтобы уменьшить ее до уровня управляемой чепухи, не только глупо, но и крайне вредно… Не трать свою силу на мелочи, когда имеешь дело с бесконечностью… Ты ни в чем не нуждаешься… У тебя есть все необходимое для этого экстравагантного путешествия, которым является твоя жизнь.

Александр: Мне трудно все это понять.

Пауль: Природа разума заставляет его стремиться понять даже то, что не имеет ничего общего с пониманием. Будь готов к худшему, но не торопись и не паникуй. У ТЕБЯ СОВСЕМ НЕТ ВРЕМЕНИ, И В ТО ЖЕ ВРЕМЯ ТЫ ОКРУЖЕН ВЕЧНОСТЬЮ. Эта дорога, как и любая другая, ведет в вечность. Нужно только идти по ней в абсолютном безмолвии… И сила, подобная ветру, унесет прочь этот мир, – говорит Пауль, обнимая сына.

Из-за спины отца Александр видит женщину, идущую по полю в их направлении. Она лавирует между пасущихся пятнистых коров.

– Мама, – произносит тихо Александр.

Обнявшись, они оба идут ей навстречу. Своей единственной рукой она присоединяется к их объятиям (мы узнаем в ней медсестру из госпиталя).

– Майн гот!.. – начала она было по-немецки, но осеклась, увидев жесткий взгляд мужа.

– Господи, где ты пропадал… – произносит она без вопросительной интонации и, обернувшись к сыну: – Пришел ответ из Нью-Йорка, ты принят в университет.

– Да?! – Александр от радости начинает кружиться, глядя в небо.

– Но это еще не все. Звонили из редакции – они собираются выпустить сборник всех папиных сказок, правда, они удивлены псевдонимом Добролюбов.

– Ничего, привыкнут, – смеется Пауль.

– Но и это еще не все. Ваши русские запустили в космос человека, какого-то Гагарина… Вы понимаете, человек в космосе!

Лицо Пауля приобретает странное выражение, видно, что в нем бьется сильная эмоция.

Пауль: Господи, что они наделали! Что они наделали… Они… Они сами не понимают, что они наделали.

Медленно лицо Пауля переходит в лицо Юрия Гагарина. «Поехали», – говорит тот. Проходят кадры хроники взлета ракеты. Их сопровождает дикторский текст: «Десять секунд, полет нормальный…»

Следуют различные планы Земли из космоса. Серией наплывов мы приближаемся к ее поверхности. В результате мы видим панораму Нью-Йорка с птичьего полета (хроника).

Отъезд. Мы оказываемся в университетской аудитории.

ТИТР: Нью-Йорк. Ноябрь, 1963 год.

Картина тридцать шестая. Конспирологическая

Перед экраном элегантный, вызывающий доверие профессор.

– Так уж случилось, что мы оказались на планете, заселенной разумными существами, – говорит он с лукавой усмешкой, протирая пенсне и обводя взглядом студентов.

К Александру, сидящему на первом ряду, наклоняется невероятно толстый сосед.

– Я знаю, кто убил Кеннеди, – говорит он, нервно дрожа и потея.

Профессор, подойдя к ним, упирается указкой в толстое тело соседа.

– Некоторые к этой категории не относятся, – продолжает он свою мысль. – Итак, – говорит он, возвращаясь к экрану, – сегодня мы поговорим о некоторых проявлениях исторического безумия. Со временем стало очевидно, что догма о случайности всех исторических процессов так же абсурдна, как метод реализма в искусстве. Как известно, ИСТОРИЯ имеет смысл и цель, которые выражаются в тех или иных идеологических формах. Они, в свою очередь, имеют среди людей своих носителей. Эти смысл и цель Истории сопряжены с Божественным планом, и поэтому понимание их принадлежит к сфере метафизики, духа, традиции и в определенных случаях – сфере религии. Причем именно эта область является наиболее закрытой, наиболее таинственной, так как в ней осуществляется реальный контакт Божественного и земного.

Лицо профессора приобретает сомнамбулические черты. Воздев глаза и руки к небу, он медленно произносит:

– «Две чаши весов – на каждой половина вселенной – колеблются где-то в царстве первопричины – на какую я брошу пылинку, та и опустится». Так писал Майринк – правда, по совершенно иному поводу, – продолжает профессор, возвращаясь в нормальное состояние.

Далее он кратко излагает основные конспирологические модели «мировых заговоров», начиная с масонского и кончая заговором «тайного мирового правительства».

В конце объяснения раздается телефонный звонок. Профессор берет трубку, молча слушает и, обернувшись к аудитории, патетически объявляет:

– «ЧАС ПРОБИЛ, И ПСЫ ДИКИХ ЕГЕРЕЙ ВНОВЬ ПЕРЕГРЫЗУТ СВОИ ЦЕПИ».

Сидящий на первом ряду Александр с удивлением ловит на себе пронзительный взгляд профессора. (Мы же узнаем в нем Посланника из малахитовой комнаты.)

– Как ни жаль вам этого, – продолжает профессор, обращаясь уже ко всем, – но дальнейшее объяснение придется прервать. Сейчас в этом зале состоится встреча с этим русским космонавтом – Юрием Гагариным.

По залу проходит волна возбуждения.

– Как обычно, люди действуют, не считаясь с тайной бытия, – добавляет профессор как бы про себя.

Картина тридцать седьмая. Советско-американская

После официальной встречи с советским космонавтом Александр получает приглашение на вечерний прием.

Ситуация на приеме складывается так, что он оказывается среди главных его участников. Знание русского языка, пытливый ум, любовь к русской природе и природное обаяние позволяют Александру быстро сойтись с Гагариным, и к концу вечера они становятся почти друзьями.

Ночью в аэропорту Александр среди прочих прощается с космонавтом у трапа самолета, вылетающего в Москву.

В сутолоке официальных лиц, цветов, фотовспышек и зонтиков Александра оттесняют двое работников ГРУ (Главное разведывательное управление). Прикрыв его черным зонтом и приставив к спине пистолет, они незаметно для всех уводят его в самолет.

(Далее события начинают развиваться с калейдоскопической быстротой.)

Москва. Несколько правительственных машин в сопровождении эскорта мотоциклистов въезжают в Кремль. Одна из них (в которой Александр), отделившись от остальных, подъезжает к штаб-квартире ГРУ.

Пожилой полковник рассказывает Александру о тайной операции, участником которой он невольно оказался.

1. В Базеле умер отец Александра – Илья Добролюбов, он же Пауль Рихтер.

2. Как резидент советской разведки в Германии во времена Второй мировой войны, он вел поиски центральной лаборатории, где готовилось оружие возмездия.

3. Известно, что, перед тем как исчезнуть из поля зрения Москвы, ему удалось вплотную подойти к тайне Третьего рейха.

4. ГРУ предполагает, что к нему в руки попали документы, проливающие свет на сакральную деятельность немецких ученых.

5. Кроме того, была прослежена история самой семьи Добролюбовых, масонские корни которой стали вызывать крайний интерес разведывательного управления.

Любовь к истории, возможность соприкоснуться с ее тайнами, так тесно связанными с тайнами его семьи, и, наконец, безвыходность ситуации берут верх во внутренней борьбе Александра. Он дает согласие на сотрудничество, и его отправляют в Швейцарию за архивом отца.

Картина тридцать восьмая. Сексуально-неполноценная

Кладбище в Базеле.

Александр стоит у еще свежей могилы отца.

Надпись на надгробии гласит: «Смерть – это единственный стоящий противник, который у нас есть». Илья Добролюбов (Пауль Рихтер). 1918–1963.

В отражении на полированном надгробии Александр видит подошедшую к нему Мадлен (его одноклассницу и первую любовь).

Александр: Отец однажды сказал мне, что смерть задает темп для наших поступков и чувств и неумолимо подталкивает нас до тех пор, пока не выиграет поединок или пока мы не совершим невозможное и не победим смерть… Спасибо тебе за то, что ты не забывала моих стариков.

Мадлен: Я ждала тебя два года… Я помню твой прощальный поцелуй. Я храню твои письма под подушкой… Я… Я…

Слезы катятся из глаз Мадлен. Рыдания содрогают все тело. В порыве страсти она бросается на Александра. Вместе они падают на могильный холм и, охваченные любовным порывом, тут же пытаются сблизиться. Однако переполненность чувств не позволяет этому свершиться.

Александр сидит у постели больной матери, держа ее за руку, он расспрашивает об отце.

Мать передает ему саквояж, в котором отец хранил наиболее ценные предметы и документы. Здесь и драгоценная шкатулка с ключом в форме свиной головы, и старинные масонские письмена с магическими рисунками, секретные документы Третьего рейха и, наконец, личный шифрованный дневник Пауля Рихтера.

Изучая документы, Александр отбирает те из них, которые, по его мнению, можно передать в руки ГРУ.

Вечером Александр отправляется к Мадлен. В постели он снова терпит фиаско. Мадлен, как может, успокаивает возлюбленного, однако надлом в душе Александра уже произошел (Александр приходит к выводу, что он несостоятелен как мужчина).

Картина тридцать девятая. Открывающая глаза

Москва. 1973 год.

Александр работает в Главном разведывательном управлении в отделе «Геополитических исследований». Параллельно он ведет собственное расследование масонской линии своей семьи. Работа в этой области заставляет его обратиться к глубинному изучению русской истории и особенно ее метафизическим аспектам. Кроме того, Александр выясняет, что его отец, будучи резидентом советской разведки, был женат на дочери Кальтенбрунера, организовавшего одно из покушений на Гитлера. И он, Александр, результат этого брака.

ТИТР на черном экране: «Пороки, конечно, бродят повсюду и причиняют вред. Но бродят на свободе и добродетели, еще более одичалые и вредоносные».

Картина сороковая. Поворотная

Москва. 1991 год.

Александр работает в аппарате президента Горбачева.

19 августа. Кровавые события путча. Понимая истинную подоплеку происходящего, Александр остается сторонним наблюдателем. После провала штурма российского парламента он принимает решение оставить страну. Вызвав по вертушке вертолет, якобы для спасения президента, Александр отправляется в аэропорт, оттуда в Париж, из Парижа в Нью-Йорк и затем в Лондон.

Время от времени мы видим Плеханова, преследующего Александра, но вечно везде опаздывающего. (Его демонический образ приобретает черты комизма и становится скорее смешным, нежели страшным.)

Картина сорок первая. Исследовательская

Великобритания. 1993 год.

Александр ведет исследовательскую деятельность. Работает в Национальной галерее, Британском музее, посещает научную библиотеку в Оксфорде.

ТИТР: Санкт-Петербург. Конец 90-х годов. Александр в номере гостиницы «Европа».

Стихают (как будто кто-то выключил звук) уличные шумы, в комнате повисает тревожная пауза. Почувствовав что-то неладное, Александр оглядывается вокруг и видит свое отражение в огромном зеркале.

Вдруг зеркальная гладь начинает подрагивать, и навстречу Александру выходит Посланник. Он объясняет, что его жизненный цикл подошел к концу. Время остановилось. Законы здравого смысла прекратили свое действие. Настал момент реализации его миссии.

Посланник надевает на героя рыцарский шлем, происходит трансформация, после которой он предстает в образе своего деда Александра Добролюбова (адъютанта Николая II).

Напоминая о шкатулке со священным ключом, Посланник предлагает Александру спуститься вниз, где его ждет машина с Кларой. Сам же исчезает в зазеркалье. Спускаясь, Александр видит, что люди в гостинице и на улице замерли в неоконченных движениях и жестах. Осенние листья повисли в воздухе.

Далее следуют величественные панорамы Санкт-Петербурга. Автомобиль с героями, двигаясь по городу, объезжает застывшие машины и лавирует между стоящими людьми. Въехав на Троицкий мост, автомобиль набирает скорость и исчезает в пространстве. В этот момент город оживает, как от нажатия невидимой кнопки.

Запыхавшийся Плеханов врывается в номер Александра и видит на его кровати большую розовую свинью.

Плеханов: Опять… Опять я опоздал. Все, больше не могу. Остаюсь здесь. Мне здесь даже нравится. Буду пить «Портер» и водить экскурсии по ленинским местам. Может, даже женюсь… Или стану дирижером духового оркестра.

Взяв трубку телефона, он звонит портье:

– …Я хочу заказать ужин в номер 88. И побольше пива, пожалуйста. Да, и пусть мне принесут путеводитель по городу и еще газету с объявлениями службы знакомств.

Картина сорок вторая. Освещенная утренним солнцем

Швейцария. Машина с героями на полном ходу (из ниоткуда) появляется на дороге, ведущей к дому бывшего посольства России в Швейцарии.

Попав в малахитовую комнату, они видят ожидающего их Посланника. Тот открывает Александру тайну священного ключа и объясняет, что основной миссией Александра является посещение русского императора в момент подписания им отречения от престола.

Клара снимает колодки с детей. Их руки превращаются в крылья, и они предстают в виде ангелов, готовых сопровождать героя в его путешествии во времени. Александр разделяет ключ пополам, один оставляет себе, другой отдает Посланнику. Они вставляют каждый свой ключ в искусно замаскированные прорези и синхронно поворачивают.

По малахитовой стене бежит трещина. Описав прямоугольник, она замыкается, и к ногам героев падает кусок стены. Из образовавшегося проема брызжет яркий божественный свет, вместе с ним через проем в комнату влетает множество маленьких райских птичек.

Посланник кладет свою руку на плечо Александра и подталкивает его в направлении проема.

Пройдя сквозь свет, герой оказывается лицом к лицу с Николаем Чудотворцем и Пантелеймоном-целителем.

За спинами святых шуршат деревья райского сада, в голубом небе сияет радуга. На лужайке резвятся лев с ягненком. За кустами мелькают Адам и Ева.

Николай Чудотворец, пристально глядя в глаза Александра, осеняет его крестным знамением. Пантелеймон-целитель причащает героя из своей коробочки.

Затем образы святых постепенно застывают, превращаясь в писанные иконы.

Начинается стремительное движение вспять. Все сцены фильма с головокружительной быстротой несутся в обратном порядке. Встают и начинают уменьшаться поваленные деревья. Земля вспыхивает то белым сиянием снега, то осенним золотом, то зеленым пламенем травы. Солнце носится по небу, словно метеор. То тают, то появляются звезды. Луна улыбается и исчезает.

Неожиданно все останавливается. Мы видим солдат, стоящих у полевой кухни, мелькающих всадников, пирамиды ружей, слышатся звуки гармони и паровозные гудки.

Александр понимает, что он смотрит на все это из вагона поезда. Обернувшись, он видит императора, сидящего за столом в глубоком раздумье.

Понимая, что император принимает его за своего адъютанта, Александр мягко и спокойно сообщает о своей миссии. В качестве доказательства он предлагает просмотреть принесенную с собой кинопленку.

Император, хорошо расположенный к Добролюбову, с недоумением соглашается.

Герои переходят в соседний вагон, где установлен кинопроектор.

ФИЛЬМ

Динамичный монтаж хроники от 1914 до 1996 года.

Закадровый голос в лаконичной и убедительной форме рассказывает о последствиях падения монархии в России и влиянии этого события на ход мировой истории.

После просмотра герои молча возвращаются в кабинет.

Как человек глубоко религиозный, Николай расценивает происходящее как вмешательство Божественных сил – чудо, прихода которого он ждал и был готов к нему. Добролюбов, в свою очередь, доводит до сведения императора возможный порядок мер, способных развить успехи на фронтах и подавить волнения в Петрограде.

Ангелы, парящие под потолком, с неподдельным умилением взирают на склонившихся над картой героев.

Картина сорок третья. Монархическая

31 декабря 1996 года.

Царское Село. Полдень. Зеркальный зал дворца.

Император всероссийский Александр IV слушает доклад министра иностранных дел. (Государь в форме полковника авиации.) Министр сообщает о скором прибытии императора Китая, а также об очередной просьбе правительства США о принятии Америки в международное монархическое сообщество. Условия, поставленные Россией, на этот раз приняты безоговорочно.

Отправив министра, государь (Александр Алексеевич Романов) подходит к окну и, глядя в парк, видит приближающуюся ко дворцу процессию.

Золотой гусеницей она двигается между мраморных скульптур по направлению к почетному караулу. Площадь перед дворцом богато украшена гирляндами и национальными флагами двух империй. Большой духовой оркестр играет гимн. Медленно падающий снег придает зрелищу характер видения.

От окна государь подходит к камину и переворачивает щипцами задымившееся полено.

Пользуясь паузой в событиях, он включает стоящий на камине телевизор (коробка телевизора выполнена в стиле классицизма).

Картина сорок четвертая. Новогодняя

Санкт-Петербург. Вечер того же дня. Летний сад в праздничной иллюминации. Новогоднее гуляние.

Александр в форме русского офицера идет по аллее. Его взгляд выхватывает милые сердцу сцены человеческой радости: заботливая мать отогревает дыханием ручки малыша. Веселые офицеры играют в снежки с румяными гимназистами.

Бравый городовой помогает подняться поскользнувшейся даме (удивительно похожей на Марию). Оркестр выдувает вальс. В веселом дирижере мы узнаем Плеханова. Неизвестно откуда взявшийся поросенок несется мимо мраморных статуй, застывших в стеклянных футлярах. Снег валит с такой силой, что все вокруг напоминает картины пуантелистов. Александр видит стоящую у дерева Снегурочку. Их взгляды встречаются. Часы Петропавловского собора бьют двенадцать.

В воздухе взрываются огни фейерверка.

Пять дней из жизни барона Врангеля. Либретто драматической оперы в пяти актах

I акт. Таинственный посетитель

II акт. Переход Суворова через Нахимова

III акт. Тайна Махно

IV акт. Узбекский гамбит

V акт. Золотой Член

I Акт

Заснеженная Среднерусская возвышенность. Бескрайняя русская степь. Вдалеке, справа от лева, воют волки и овцы, невдалеке, слева от права, звучит одинокая песнь ямщика. По замерзшему Онежскому озеру, сквозь пургу, с трудом пробираются два путника. Один из них – низкорослый, даже слегка высокий, кряжистый, в тельняшке, отороченной мехом тунгусской куницы, несет остатки метеорита, только что упавшего в эпицентре приземления; второй из них до боли похож на первого. С первого взгляда может показаться, что это два брата, однако наличие третьего путника позволяет нам предположить, что их трое. В процессе беседы выясняется, что армия, еще вчера отступившая к болотам и потерявшая в битве за Москву почти половину обоза, стремительным рывком подошла к подножию Альп. Внезапно путники заметили какой-то мерцающий свет впереди. «Вода!» – закричал один из них и упал, изможденный. Второй на лету подхватил тело падающего друга, подстегнул тройку оленей, и повозка, запряженная собаками, медленно погрузилась в зыбучие пески и покатилась по направлению к воде. «Ура…» – пересохшими губами, стуча зубами, с трудом приподнимая веки, прошептал первый. Скрюченными от холода пальцами он достал какую-то грязную, слегка вонючую тряпку, которая оказалась древней картой региона. «Здесь», – шепотом прошептал, почти прошепелявил он. Второй путник достал из саквояжа складную японскую лопатку и начал медленно рыть, постепенно углубляясь вглубь скважины. Погоня приближалась. Путникам грозила смертельная опасность. «Нашел!» – сдавленным шепотом, с трудом продирая гланды, выхрипнул первый второму. Перед ними открылся вход в подземелье, откуда на путников пахнуло могильной сыростью. Отлив продолжался. Прилив должен был начаться через два часа. «Быстрее, быстрее!» – торопил первый, но у второго уже начала развиваться гангрена. «Уходи один…» – слегка слабея, прошептал, с трудом выдыхая остатки кислорода, второй, и как бы в подтверждение его слов где-то вдалеке от склепа завыла мутирующая лангуста. Крестоносцы приближались, ведя за собой орды тувинцев, постоянно имитирующих горловое пение. Путники кубарем скатились вниз по кварцевому стоку и бросились в покрытый инеем склеп, напоминающий картины Гогена. Железная решетка с кадмиевыми прожилками обдала их запахом чугуна и со скрипом захлопнулась. Они медленно бросились вперед, все время оглядываясь назад, туда, где прошло их детство. Вдруг первый остолбенел и слегка окаменел от ужаса перед непоправимым. Из зияющей впадины туннеля, справа от траншеи, со стены, на них смотрело ужасное лицо, лишенное первичных признаков эволюции. Оно было покрыто селедочным налетом и зеленоватым плесенеобразным лишаем. «Вот он – источник всех наших несчастий», – отвинчивая протез, с трудом промолвил первый, и как бы в подтверждение его слов вдали послышался шум обвала. Путники отступили к торфяным болотам. «Это сэр Вордсворт, герцог Ноттингемский, основатель нашего рода, ебёна мать». – «Да, сэр, – с почтением проговорил второй, с трудом скрывая гасконский диалект. – Лошади поданы». И тройка наших друзей, приспустив поводья, не отрывая взгляда от вершины, куда лежал их путь, понеслись к подножию Альп по направлению к Тибету.

II Акт

А в это время барон Врангель не отрываясь смотрел вниз, на горную дорогу, по которой без конца шли военные автомобили. Смутные контуры проходящих танков напомнили ему родное Забайкалье. Он вбил еще один альпеншток в сланцевый ангедрид и полез выше. Чайки летали вокруг, что-то крича. Они напоминали ему родное Прикарпатье. Он вбил еще один альпеншток в кварцевый антрацит, оперся на слегка выдающийся из скалы лабрадор, напоминающий кварцевый песчаник из сине-зеленой ленточной глины, и задумался. Подмога все еще не приходила, а горцы все приближались. Гортанные выкрики становились все громче, а запах пороха все сильнее. Уже издалека видны были кривые турецкие сабли, напоминающие ятаганы сирийской работы, поблескивающие в лучах заходящего за хребет солнца. Он вбил еще один альпеншток. Со скалы обвалилась верхняя часть отлога. Где-то невдалеке разорвался мерцающий снаряд. Слегка пульсируя, осколок чуть не задел лысеющую голову побежденного генерала. Внезапно он увидел человека в мягкой фетровой шляпе и твидовых ботинках. Человек слегка поблескивал в лучах заходящего солнца. «Вы англичанин?» – обратился к нему генерал. Он не спал уже тринадцать суток. Вместо ответа загадочный незнакомец молча упал со скалы и, с треском ломая кости, покатился в ущелье Грев. Заодно со скалы упали еще несколько человек, по виду напоминающие англичан. Погоня приближалась, но падение незнакомца вызвало небольшой горный обвал, который на время задержал армию султана. Сам султан восседал посреди шатра, окруженный невольницами, нунциями, астрологами, чревовещателями и огнепоклонниками. Мягкий дым стелился посреди шатра. «Опиум», – подумал Врангель. В углу полуобнаженные музыканты играли Шопена. Нунции яростно мастурбировали. В скрипаче Врангель узнал своего бывшего адъютанта, педераста Жору. «Пидер», – подумал Врангель, но было уже поздно. Его заметил один из негров-педерастов, коричневатый зад которого был слегка вздыблен и мерцал в проеме шатра. Глядя на негра, он вспомнил родное Приамурье, вбил еще один альпеншток и полез выше. Вся его юность прошла в Тифлисе. Там он сблизился со Сталиным. «Надо быть мягче», – любил говорить ему Сталин. И он стал мягче. Потом пятнадцать лет каторги за связь с евреями, десять лет тюрьмы за связь с монголами. После отсидки – Гражданская война, ранение, ампутация ног, паралич, заикание. Врачи запретили служить в авиации. Но железный организм взял свое. Паралич прошел, ноги отросли, заикание прекратилось. Вот тогда-то он и сблизился с Махно. Махно любил сидеть вокруг самовара с друзьями либо скакать в поле на гнедой кобыле. Вот и в этот раз он сидел в землянке, пил чай и тихонько напевал что-то арабское. В углу, у печи, там, где стояла резная березовая кровать, слегка шуршала его супруга, бывший красный комиссар Второй добровольческой армии Мария Гнедых. Внезапно у двери раздался какой-то шум. «Комиссары! – побледнела Мария. – За тобой, Коля». – «Брось ты, Маня, это крысы». – «Да нет, комиссары!» – уверяла несчастная женщина. Махно подошел к столу, накренившемуся под тяжестью награбленного. На столе стояла фотография, с которой на него смотрели спокойные, грустные глаза Троцкого. Троцкий еще вчера предупреждал Махно об аресте, но Махно знал, что Берия на это не пойдет. Он пойдет совершенно не на это. А сам Колька Махно помнил Берию босоногим загорелым мальчуганом, залезающим под юбки заводским девчонкам. Девчонки звонко хохотали и постоянно его пиздили. Мать Берии была известным хирургом и, как поговаривали старожилы, вырезала гангрену еще самому Распутину. А Колька Махно всегда с завистью смотрел на Лену Берия, косоглазую сестру Левы, которая медленно умирала от страшной болезни – отсутствия влагалища. Лена была на два года старше его брата, Миши Ворошилова, который только что перешел в 5-й класс церковно-приходской гимназии. А Троцкий еще тогда, в гимназии, ненавидел их всех, считая мудаками и гнидами. Любил он только Тухачевского, уже тогда предчувствовавшего свой расстрел. Заодно был расстрелян некий Сычов-Телятин, якобы коммунист, на самом же деле ублюдок и козел. Это он считал, что узбеки уже настолько окрепли, что сами способны построить коммунизм в отдельно взятой стране. Врангель ударил молотком по альпенштоку, но промахнулся, попал по пальцам, взвыл от боли, укусил пробегавшего рядом горного джейрана, выпустил трос из рук, набрал в легкие воздуха, плавно взмахнул, сжал зубы, со стоном повернулся вправо, как ужаленный отпрянул, страшно вспотел, увидел краем глаза клочок голубого неба и с криком упал в зияющую пропасть, со дна которой доносились победные крики мутантов, каннибалов и карбоньеров. Все погрузилось во тьму.

III Акт

Очнулся он в лагере альбиноса Суворова, в маленьком бразильском городке, неподалеку от столицы. Армия Антанты и Шестой флот уже продвинули фронт на семнадцать миль в сторону. Суворов срочно собрал военный совет. «От Курфюрста Саксонского нет никаких известий. Заебали меня эти шведы. Князь, что вы думаете по этому поводу?» Все повернулись в сторону князя, только что пришедшего в себя от удара. «Нельзя терять ни минуты», – худощавые пальцы князя сжались в один мощный кулак. Внезапно совет был прерван появлением адъютанта фельдмаршала. «Пиздец», – коротко произнес он и упал к ногам генерала Ивана Карамыслова, героя Крымской войны, чем-то похожего на Менделеева. В комнату ворвался морозный, но по-южному северный, январский бриз. «Что это значит?» – в ярости воскликнул князь. «Успокойтесь, фельдмаршал. – Менделеев медленно опустился на скамью. – Вся наша пехота погибла. Половина подорвалась на мине, а вторая утонула в болоте». Наступила мертвая тишина. Генералы не ели уже семь суток. Суворов не отрываясь смотрел на Менделеева. Целый рой воспоминаний пронесся перед мысленным взором этого Гоголя военной науки. Вдруг он смертельно побледнел. «Что это?!» – воскликнул он и дрожащей вытянутой рукой указал на сапог Менделеева. Все увидели огромное родимое пятно чуть выше сапога. «Родной, жив!» – Суворов обнял Нахимова. За окном раздался топот коней. Генералы бросились к окну и увидели подъезжающих на великолепном шотландском мерине Тараса Бульбу, Махно и Мерлина, только что прибывшего из Ирландии. Бульбу окружало пять или шесть сыновей, один из которых был уже почти убит. Мерлин внес на руках раненого барона Врангеля, только что упавшего возле дома, и положил его на Ивана Сусанина, отдавшего жизнь за царя. Мерлин знал, что Сусанину известна тайна рождения Суворова, и поэтому молчал. Сусанин мягким кавалерийским шагом подошел к фельдмаршалу, который в ужасе начал сучить ножками, и раскрыл тайну его рождения, а заодно и тайну создания русской армии. Суворов был на волосок от гибели. Но отравленная ядом дикого тореро стрела, пущенная твердой и умелой рукой случайно оказавшегося в Патагонии Пржевальского, спасла жизнь Суворова, а заодно и его честь, а также честь всего генералитета. Суворов обнял своего спасителя Пржевальского, а также обнял его лошадь, в которой он узнал своего сына, без вести пропавшего сорок лет назад в недрах Аравийской пустыни при выполнении сверхсекретного задания по извлечению квадратного корня из super ego. Последовала трогательная сцена клятвы в вечной дружбе и любви. В процессе любви случайно оказывается замешана дочь вождя племени финно-угорской лингвистической группы, которая тоже выдает тайну рождения лошади Пржевальского, а заодно и страшную тайну рождения всех травоядных животных Нового Света и Тропической Африки. Лошадь на волосок от гибели. Но случайно найденный Рунный Посох открывает Суворову глаза на дочь вождя, а заодно и на других женщин. Следует сцена народного веселья, переходящая в чудовищную оргию, наполненную чувственными возбудителями, пикантными раздражителями и расширяющимися уплотнителями. Оргия сопровождается ритуальным праздником плодородия, возникают огромные ритуальные предметы, характерные для культа матери-земли и ее возлюбленного Диониса-Загрея. Девушки водят хороводы и с грустью поют о предстоящей утрате невинности.

IV Акт

Сцена всеобщего безумия открывает IV акт. Безумный узбекский хан Машлак спит и видит сон. Ему снится, что он в Испании, что он испанский гранд Дон Хуан Карлос де Алмейда. Нежная розово-голубая дымка сопровождает сновидение. Кастилья. Болонья. 1620 год. Волны тихо плещутся, бьются о берег и что-то ласково шепчут. Сидя на берегу Карибского бассейна, Дон Хуан Карлос прощается со своей возлюбленной – креолкой Изабеллой Второй Австрийской. Вдали, за горизонтом, проплывают бригантины, эспаньолы и каравеллы. В розовой дымке видны Острова Зеленого Мыса и Берег Слоновой Кости. Неподалеку в каноэ сидят друзья и сподвижники Дона Хуана – его верные карбоньеры. Издалека доносится звук кастаньет. Дон Хуан знает, что на его след уже напала святая инквизиция и он должен бежать. Путь у него, как и у других испанских конквистадоров, один – Америка. Только что ему сообщили, что герцог Альба уже высадился в Гватемале, а его армия высадилась в Гваделупе. Ветер развевает полы мантильи Дона Карлоса, и виден орден Летучей мыши, подаренный ему самим Фердинандом Вторым Безумным, королем Сардинии, за подавление народного мятежа в Санто-Доминго. Гранды торопят Дона Карлоса – ведь необходимо еще до рассвета переплыть Саргассово море. В последний раз он целует свою возлюбленную, поправляет мушкеты и шпагу, подаренную ему в знаменитой охоте на тюленя-людоеда, который двадцать лет терроризировал индейцев-навахо в окрестностях Ферреро. Они спешат к гондоле. По пути на них пытается напасть гигантская барракуда. Преодолев Великий тропический океан, Дон Хуан попадает на родину Тургенева – в Бразилию, где встречается с изобретателем радио Ползунковым. Пытаясь пробраться в саванну сквозь чащу зарослей диких эвкалиптов, он попадает на подпольные Олимпийские игры, где его буквально потрясает мастерство и опыт спортсменов из Израиля. Завороженный сценой упорной борьбы в пятиборье, он не замечает, что к нему подкрадываются воины и телохранители его злейшего врага – черного мага и масона, еврея-лилипута, педераста Таммерузо. Приверженцы каннибальной системы восприятия мира, они пытаются его съесть, предварительно изнасиловав и расчленив. Дон Хуан на волосок от гибели. Но вовремя подоспевшая подводная лодка «Балалайка 4-бис» спасает Дона Хуана. Со слезами на глазах команда лодки обнимает педераста Таммерузо, в котором она узнает своего капитана, утонувшего сорок лет назад в колодце. Приближается развязка.

V Акт

Повествует о похождениях Галины Гусевой по прозвищу Золотой Член. Галина Гусева – передовик производства, возглавившая коллектив Экспериментального рыбинского кабельного завода в Рыбинске. Трудовому коллективу под руководством Галины Гусевой удалось в рекордный срок наладить производство радиокабелей из рыбы. В качестве приманки для рыбы Галина Гусева использовала мышечную кастрацию, благодаря чему рыба уже к вечеру приобретала свойства кабеля. Эксперимент Галины Гусевой нашел горячий отклик у молодежи. Используя отсутствие выпуклости в зоне погружения и наличия полости в области соединения, Галина Гусева добилась потрясающих результатов, за что ее и наградили орденом Дружбы народов. Прекрасно владея несколькими языками и прекрасно отдавая себе отчет в том, что склонение – это тело языка, Галина Гусева склонялась к использованию языка как тела. Отсюда рукой подать и до использования падежа. Падёж начался после того, как первая партия необрезанной рыбы поступила в свинарники. Падёж свиней способствовал увеличению поголовья медуз, интенсивно мутирующих в процессе сокращения. Сокращая тело языка, можно было рукой подать и до идеологической диверсии. Галина Гусева была немедленно изолирована и помещена в поросший торфом холм. Наблюдение за Галиной Гусевой было поручено Николаю Ивановичу Куропатко, создателю молекулярного распылителя. Распылитель помещался в жидкую среду, где и производились замеры. Вера Петровна Кусько, жена Николая Ивановича, тщательно следила за частотой замера и постоянно повышала интенсивность внутреннего сгорания тела языка. Язык пропитывался жидким магнумом, благодаря чему приобретал свойства кадмия. При взаимодействии с рыбой среда давала щелочной привкус, несмотря на обилие кислоты, которую Вера Петровна постоянно расщепляла, используя для этого распылитель. Когда Николай Иванович Куропатко узнал об этом, он выгнал жену из дома. Вера Петровна обратилась в милицию. Начальником ярославской милиции оказался негр, Иван Семенович Ганнибал, последний отпрыск Пушкина. Он начал читать Вере Петровне венок сонетов, за что и был умерщвлен посредством распылителя рыбы. При помощи радиокабеля из рыбы, изобретенного Галиной Гусевой, Вере Петровне удалось связаться с Москвой. Используя тело языка, она убедила Бурбулиса в необходимости внутреннего переустройства. Бурбулис, понимая всю важность события, немедленно вылетел в Токио. Японцы были уже в курсе всего происходящего, так как им удалось перехватить сигнал, идущий по каналам радиокабелей, и немедленно предложили использовать для производства радиокабелей рыбу, пойманную в районе Курильской гряды. Бурбулис был страшно возмущен недопониманием японцами важности использования языка тела. Пользуясь статистикой, он выяснил, что площадь тела у японца в полтора раза меньше, чем у среднего размера башкира, и в три раза больше, чем у степного кролика. Таким образом, вопрос с языком уже не стоял, миссия Бурбулиса закончилась, и история вошла в свою колею. Народ продолжал трудиться, кривая рождаемости выпрямилась, а пресловутая Галина Гусева по прозвищу Золотой Член мирно закончила свои дни в одном из женских монастырей Приамурья.

Конец драматической оперы

1984–1994

Сергей Курёхин – Михаил Болотовский

Дети – наше будущее

Сергея Анатольевича Курёхина я встретил в планетарии. Дело в том, что одну из крупных звезд, которую откроют в ближайшее время, насколько мне известно, назовут его именем. На презентации новой звезды будет звучать курёхинская музыка, а приглашенные смогут насладиться белыми грибами в клубничном соусе (любимое блюдо маэстро). Кроме того, каждому гостю вручат по ветке САКУРы, срочным разведением которой занимается сейчас администрация планетария. Почему сакуры – да просто это анаграмма С. А. Курёхина! Короче говоря, в ближайшее время нас ждет грандиозное шоу…

Впрочем, пока далеко не все идет гладко. Новая звезда еще не открыта, и вдобавок придется переписывать фонограмму – один из сотрудников планетария по ошибке вместо бессмертной курёхинской музыки записал «Лунную сонату» немецкого композитора Бетховена. Видимо, поэтому Сергей Анатольевич был опечален и разговаривать со мной явно не хотел.

– Давайте сменим тему, – сказал он мне, не дожидаясь первого вопроса.

– Конечно давайте! – немедленно согласился я, фальшиво улыбнувшись.

– Будем говорить серьезно, – предложил он, с тоской посмотрев на меня. – Вы, наверное, ждете от меня каких-то глупых шуток?

– Разумеется, – признался я. – Первое апреля наступает.

– Я серьезный человек, отец троих детей. Они все кричат, их нужно вовремя кормить. Повторяю: я очень серьезный человек.

– Сергей Анатольевич, я предлагаю вам стать главным редактором нашей газеты. Это коллективная просьба всей редакции.

– К сожалению, я вынужден отказаться, дорогие мои… девушки.

(При этих словах я внимательно посмотрел на самого себя, потом оглянулся, но никаких девушек, к великому сожалению, не обнаружил.)

– Вообще, иметь печатный орган – моя давняя мечта. Но я вижу иронию в ваших глазах, увы. Притом, вы понимаете, если я приду, газета станет совсем другой.

– И какие же перемены нас ждут?

– Во-первых, я немедленно изменю название. Введу больше крови и патологии. Например, «Пять углов преступления». Во-вторых, сменю эмблемку. Этот чудный юноша, который бежит куда-то и размахивает руками, – он такой правильный… Я бы ввел какую-то патологию – типа отсутствия одной руки или ноги.

– Года два назад в интервью нашей газете вы сказали, что она всем хороша, только скандалов не хватает…

– Нет, скандалов не надо. Я резко изменил свои взгляды. Наоборот, добропорядочность, гармония, простые, хорошие человеческие чувства… Вам не хватает ярко выраженной идеи. Кроме того, газету ничто не выделяет из остальных. Я бы сделал ее ядовито-зеленого цвета или ярко-оранжевого, такого мерзкого… Нужно думать о детях. Вы, надеюсь, знаете, что дети – это наше будущее?

Совершенно ошеломленный, я покачал головой. Такая оригинальная, потрясающе свежая мысль мне и в голову как-то не приходила.

– Детей и подростков интересуют вещи, о которых вы не пишете. Я не видел ни одной статьи о Дэвиде Тибете (музыкант такой. – М. В.), об индустриальной музыке, об Адольфе Гитлере, о вреде пьянства, наконец. Я знаю подростков, которые выпивают. Это настолько омерзительно, глупо, бессмысленно! А Россия – молодая страна. Даже младенческая. У нее интеллект только формируется. У вас какая зарплата?

Я испуганно пошарил в карманах, понимая, что у меня будут одалживать деньги, но, не найдя ничего, с облегчением вздохнул и назвал цифру.

– Ну, это ничего, – одобрительно сказал Курёхин. – Это что-то около десяти долларов выходит? Или около трех?

– Больше!

– Двенадцать, – убежденно сказал он. – На банку кока-колы. А вы еще предлагаете мне стать редактором вашей газеты, да еще главным! Кстати, будь я редактором, вас бы уволил в первую очередь – за скептицизм. Давайте сменим тему…

– Вы любите приключения?

– Я люблю приключения в катакомбах.

– Подземные приключения. Я бы в катакомбах разместил сеть ночных клубов.

– И вы советуете нам…

– Я не могу предложить ничего позитивного – кроме как для самого себя и для круга близких друзей. Я не хочу навязывать свое мнение. Я не пропагандист. Есть вещи, которые я ценю, и вещи интимные, к которым я стараюсь никого не допускать…

– Вы человек открытый?

– Теоретически – да.

– В школьные годы много было неприятностей, связанных с вашим характером?

– Сначала все шло в нормальном русле – учеба, отметки… А потом в пятом классе произошел перелом – от человека, который приемлет все, до человека, который не приемлет ничего.

– Отсюда и ваша любовь к скандалам и разным эксцентричным действиям?

– Я терпеть не могу скандалы, считаю их безвкусицей и пошлостью. Просто есть несовпадение между внутренним движением и внешним. Это рождает трение. Я позволяю себе делать то, что считаю нужным.

– А что вам больше всего мешает?

– Мне ничего не может помешать… Впрочем, это все личные вопросы. Давайте сменим тему…

– А что вас интересует больше всего?

– Меня интересует область сакрального.

Я испуганно посмотрел на Сергея Анатольевича, и он, вздохнув, объяснил:

– Сакральное – это область таинственного, имеющая под собой ритуальную основу. Понятно?

– Нет, – признался я.

Он удовлетворенно кивнул:

– А область таинственного, не имеющая своего ритуала, – это не сакральное, а Говно-На-Палке. Понятно?

– Вот это уже понятно, – отвечал я.

– Сакрального в жизни очень много. Это область, которая всегда свежа, а свежесть – это то, что я больше всего ценю. Есть глупости, которыми я интересовался всю жизнь, философия например. Раньше я старался все это скрывать, а теперь – нет…

Признаться, больше всего на свете я боюсь двух вещей – головной боли, потому что, когда болит голова, ничего не пишется, и философии, потому что от нее начинает болеть голова.

Встретиться под первое апреля с философом – веселенькое дельце! Я было схватился за голову, но Курёхин сказал…

Как вы думаете, что сказал Курёхин? Правильно: давайте сменим тему!

– Вы еще не решили, как будете праздновать конец второго тысячелетия? – решил я выпендриться и задать навороченный вопрос.

– А оно уже давно прошло!

– То есть как это – прошло?

– Очень просто. В связи с новыми астрономическими открытиями пересматривается вся астрология как лженаука. Сейчас уже известно, что знаков Зодиака на самом деле больше, чем это принято считать. И время идет вперед тоже быстрее. Я недавно купил несколько древних книг по календарям и хочу сейчас сделать для вашей газеты специальное заявление. Двухтысячный год прошел где-то пять-шесть лет тому назад, а вы этого даже не заметили.

– И чем это нам грозит?

– Ничем не грозит. Однако давайте лучше сменим тему.

Холодный пот градом катился со лба. Мне казалось, что за пятнадцать минут общения я переменил по крайней мере тридцать тем, и все безуспешно. Курёхин по-прежнему наотрез отказывался шутить, или, быть может, все то, что он мне поведал, на самом деле было совершенно несерьезно. Он то и дело поглядывал на часы, очевидно боясь, что они окончательно уйдут вперед. Иногда взгляд его скользил куда-то вверх, к куполу планетария, и мне казалось, что он рассматривает свою пока еще неоткрытую звезду и одновременно ругает нерадивого работника, перепутавшего его с Бетховеном. Как человек упрямый до неприличия, я сделал еще одну попытку.

– Вот у вас трое детей – одному двадцать один, другому – одиннадцать, третьему – полгода. Да еще внук. А вы вообще детей любите?

– Я очень люблю детей и подростков. Взрослые меня совсем не интересуют – это люди, которые остановились в своем развитии, – сказал он, участливо посмотрев на меня, – а дети и подростки – они все еще идут вперед. Кроме того, они по природе романтики, а романтизм для меня – категория положительная. Давайте сменим тему.

– Давайте, – согласился я обреченно.

– Я могу еще кое-что пожелать читателям вашей газеты, – вдруг сказал Курёхин. – Девушкам побольше юношей. Юношам побольше девушек. Всем вместе побольше денег. Лимонада не пейте – желудок испортите. Книги читайте только специальные и нужные – их вообще сейчас очень много развелось. Оберегайте себя от информационного нашествия. Лечите болезни. Спортом занимайтесь, но умеренно, не делайте из этого культа. Оранжевый цвет не носите – безвкусица, девушкам дарите цветы. Какие цветы человек дарит – показывает, что у него внутри. Цветы – это достойно мужчин и поддерживает романтизм…

– Так вы тоже романтик?

– Не отвлекайтесь. Еще переходите от кислот к щелочам, а то многие сейчас увлеклись кислотами. Занимайтесь наукой. Настоящий романтик сейчас – это человек науки. Ее надо поднимать.

Я так сосредоточенно следил за ходом его мысли, что на полном автомате нагнулся, чтобы поднять, не сообразив, что науки там нет, с трудом разогнулся.

– Кроме того, слушайте музыку Дэвида Тибета, слушайте любую постиндустриальную музыку. Не читайте газет с плохими названиями…

– Давайте сменим тему, – решительно сказал я…

Уже потом, по зрелом размышлении, я понял, что сердиться на Курёхина бессмысленно. Возможно, купола, телескопы, звезды – вся эта отъездная обстановочка планетария подействовала на него так, что он захотел говорить серьезно. Поди разберись! Но вообще свои бесподобные, изумительные приколы он обычно выдает поздней осенью и ранней весной, – стало быть, время уже прошло, подождем до осени. Кроме того, он не юморист-сатирик – выдающийся композитор, и в последнее время написал очень много великолепной, свежей, такой разной музыки…

Так что, если ты, читатель, хоть немного удивился, если ты не врубился в половину того, что сказал Курёхин, даже если вообще ничего не понял – моя задача с блеском выполнена. Обидно, правда, что первое апреля, которое наступает, мой любимый праздник, уже давным-давно прошел – если, конечно, верить заявлению Курёхина. Впрочем, давайте сменим тему…

Немой свидетель. Заявка на многосерийную телевизионную программу[4]

Авторы программы, известный музыкант Сергей Курёхин и режиссер Дмитрий Месхиев («Гамбринус», «Циники», «Над темной водой»), предлагают взглянуть на музыкальную историю XX века с неожиданной стороны.

В парадоксальной, иногда сенсационной форме они познакомят телезрителей с основными этапами музыкальной культуры нового времени – джаза, психоделической музыки, музыкальным авангардом, сакральной музыкой этнических меньшинств, – однако не в рамках канонического музыковедения, а эмоционального субъективизма.

Свободно совмещая музыкознание с психоанализом, скандальными гипотезами, оригинальными экстраполяциями, авторы, опираясь на уникальный видеоматериал, выстраивают полижанровую структуру, главным аспектом которой остается Музыка.

Влияние негритянского культа вуду на Луи Армстронга, ярко проявившееся в нью-орлеанском джазе начала века. (Вудуистский ритуал жертвоприношения мы видели в картине Алана Паркера «Сердце ангела».) Блюз Миссисипской дельты и сексуальная энергетика черного населения Америки. Юкио Мисима и новый японский шумовой террор (в центре онтологическая связь онанизма и харакири). Советская песня как форма музыкальных заимствований и открытого идеологического плагиата. Советский джаз как форма хасидизма. Советский рок как форма профилактической работы КГБ.

Загадочный лохнесский маг и чернокнижник Апистер Кроули, одна из главных харизматических фигур оккультизма XX века, и его влияние на Черчилля и Гитлера, а также таких музыкантов, как Дэвид Боуи и «Лед зеппелин». Чикагский авангард и левый радикализм студенческой революции 1968 года во Франции. Экзистенциализм и «Новая черная музыка», Жан-Поль Сартр и Малькольм Икс, «Черные пантеры» и Гватари. Психоделия, хиппизм и их гуру во плоти Тимоти Лири, музыкальный футуризм и дадаизм, новая итальянская правая музыка и ранний фашизм. Сан Ра – посланник Сатурна, Нон и калифорнийский культ жестокости (лаборатории по исследованиям в области выживания), Джон Кейдж и Судзуки (дзен-буддизм в Америке), Гурджиев и тибетская ритуальная музыка – таковы сюжеты первых телепередач «НЕМОЙ СВИДЕТЕЛЬ».

В музыкальной социологической телеантологии авторы пропагандируют музпристрастия Ленина, Сталина, Хрущева, Че Гевары.

Широкая эрудиция авторов, фантазия и неожиданная подача материала, богатый иллюстративный материал обещают интересную музыкальную программу. Цикл предполагает ежемесячные одночасовые передачи. Монологи ведущего (С. Курёхин), перед лицом НЕМОГО СВИДЕТЕЛЯ (физиогномически выразительные статисты либо знаменитости) будут разворачиваться в экстравагантных местах и экзотической атмосфере.

Авторы уверены, что музыкальная история XX века, включающая такие имена, как Стравинский, Малер, Колтрейн, до сих пор пребывает в забвении. Чтобы понять всю глубину музыки, мотивации и импульсы музыкального творческого процесса, следует обратиться к нетрадиционному взгляду – оккультным, философским, структуралистским подходам. Неизвестные имена (или небанальные ракурсы уже известных), уникальные факты, музыкальные направления воссоздают перед телезрителями неведомую картину альтернативной истории музыки на рубеже тысячелетий.

В программах будут использованы видеоматериалы, фрагменты из фильмов, интервью, игровые эпизоды, записи живых выступлений, визуальный коллаж и т. д.

В работе над программами принимают участие ведущие музыканты, историки музыки, музыковеды, социологи, психоаналитики, российские и зарубежные эксперты и консультанты.

Морфология «Популярной механики»[5]

Когда я говорю об эволюции «Поп-механики», о том, как она начала существовать, то сложность заключается в том, что я сейчас говорю и думаю о том, как это было тогда. Сейчас я могу исторически рассматривать все это в процессе, а рождалось это из совершенно других отправных точек, и смысл возникновения был совершенно другой, чем тот, который я стал бы сейчас вносить, описывая возникновения; ведь это сейчас я знаю о том, как все разворачивалось, происходило и эволюционировало тогда.

«Поп-механика» была совершенно логическим, умственным образованием, не имеющим никакого отношения к интуиции. Оно четко было сформулировано на уровне мышления, это был продуманный и механически сделанный акт.

Я думаю, что во многом происхождение «Поп-механики» связано с тем, что я не могу уживаться ни с какой средой. Занимаясь музыкой ежедневно на протяжении почти тридцати семи лет, я не мог ужиться ни с какой средой, но при этом приобретал навыки той среды, в которой существовал в течение какого-то времени. Более того, я ухватывал самое главное, основные смысловые структуры той среды, в которой находился, и мне очень быстро становилось скучно. Имея классическое образование, к определенному возрасту я понял все, что касается основ классической музыки, понял ее основную культурную значимость, проблему интерпретации, проблему гения, то есть все те вопросы, которые переживаются в молодости. Мне очень повезло в том смысле, что я эволюционировал параллельно с развитием рок-музыки и частично с развитием джаза, то есть совпали пики умирающего джаза и расцветающего рока. Сейчас для нас это история, а тогда просто выходил новый альбом Колтрейна, новый альбом «Битлз», и никто не предполагал, что они в ближайшее время станут классикой.

Я начал играть в рок-группе где-то году в 64-м; ассимиляция языка рок-музыки происходила органично, не исторически, а в пределах самой эволюции. Речь идет о нахождении внутри структуры, а не о ее описании, о некой рефлексии, причем о нахождении внутри естественной структуры, а также об органическом переживании ее эволюции.

Я любил рок-музыку, но еще я любил джаз, что было редкостью для моих сверстников, поскольку это два принципиально разных типа мышления вообще; я до сих пор не понимаю людей, которые одновременно любят джаз и рок. Когда мне кто-то говорит, что любит и то и другое, я говорю, что это ложь, что это вещи, в своей глубинной основе взаимоисключающие друг друга. Джаз и рок несовместимы, это два принципиально разных проявления энергетической сущности человека. Поэтому, кстати, организмы, совмещающие джаз и рок, всегда оказывались убогими, кастрированными, вызывали насмешку.

Третий принципиальный тип мышления – как бы классический, я называю его ложной мастурбацией (ЛМ). Для меня люди, органично существующие в своей области, всегда вызывали ощущение недоумения; то есть, скажем, Ростропович для меня – ощущение дефективного, убогого искусства, даже не искусства, а бессмысленного, неинтересного, ненужного вида деятельности. Для меня интерпретация всегда должна быть на уровне того, по поводу чего человек рефлексирует; интерпретация должна быть на уровне предмета, о котором идет речь, иначе это не рефлексия, а дерьмо собачье. Если исполнение Моцарта не идет на уровне Моцарта, то это козлиная отрыжка. То же самое и в советском джазе: люди, органично находившиеся в своей среде, всегда казались мне идиотами, потому что это была рефлексия, никогда не достигающая своего идеала. Я уже много писал о том, что советский джаз – это анальное деконструирование, которое ничего не способно произвести, оно неестественно, неаутентично и не доросло до проявления полной патологии. Если бы джазмены типа Лундстрема довели бы джаз до уровня патологии, это стало бы уже высоким искусством, которое можно было бы сравнивать с Луи Армстронгом. А поскольку они оказались жалкими эпигонами, у которых не хватило мощи сделать это патологией, потом возвести это в уровень культа, поместить это в религиозную среду, а одновременно еще и рефлексировать по поводу созданного, давать необходимое описание, то есть возводить свое искусство в ранг философской системы, в ранг вагинального морфогенеза, тогда бы это стало Культурой. Несмотря на то что советский джазмен свингует, как лось, советский джаз – это вообще не музыка, а своеобразная форма хасидизма. Российский джаз так и выродился, то же самое происходит и с роком: хуевый детерминизм! Нужно отдать корабли. Почему я так люблю японцев? Японцы играют ту же хуйню, что и американцы, но благодаря особому преломлению музыка приобретает новый смысл.

Если они играют хард-рок, то делают это в сто раз быстрее. Если это шумовая музыка, то это то же самое, что и у других групп, но с оттенком харакири.

Это уже даже и не просто патология… Нужно всего лишь сильно любить образец, который копируешь, чтобы придать ему карикатурный характер, но при этом нужно сохранять к нему любовь, естественную любовь. Надо любить образец и одновременно проявлять по отношению к нему тотальное предательство. Предательство должно быть космическим. Предать можно только то, что любишь, иначе это не предательство. Предав старую любовь, обретаешь новую, то есть постоянно находишься в состоянии любви. Таким образом, ты развиваешься во времени назад, но не инволюционируешь, а входишь в состояние подлинной эволюции. Тогда это станет новым камнем. Или деревом.

Итак, я играл и горячо любил играть джаз, рок и классическую музыку одновременно, то есть совмещал в себе трех человек (так называемая тринитарная шизофрения). Западная музыка доходила практически одновременно с моментом ее появления, но, находясь в каком-то деформированном отдаленном пространстве, всё превращалось в какую-то чудовищную хуйню. Как у японцев. Я и японскую музыку люблю, потому что нахожу в ней что-то родное, родственное (а именно – ЛМ).

Поначалу играть три музыки было тяжело, но постепенно я начал привыкать; где-то в 70-е годы я настолько привык, что чувствовал себя уже совершенно спокойно, но с людьми мне было неинтересно играть джаз, классическую музыку или рок. Играешь одно – думаешь о другом. Играешь Моцарта – не хватает джаза, и так далее. Так я и играл: переиграл практически со всеми рок-группами Ленинграда, практически со всеми джазменами, кроме традиционных, которые меня ненавидели, и с классическими музыкантами, которые, впрочем, меня вообще не воспринимали, козлы.

Адекватность всем культурам выразилась наконец в том, что я перестал быть адекватным всем им. Я не мог больше существовать ни с одной средой. Джазмены считали меня рок-музыкантом, рок-музыканты считали меня джазменом, а классические музыканты просто считали меня мудаком. Ну и пусть сосут у своего Пендерецкого. «Поп-механика» и стала прямым выражением моих представлений о том, о другом и о третьем. Мне не важна была внутренняя морфология каждого из этих явлений, мне важно было только их взаимодействие.

В «Поп-механике» мое дело – вносить в одно элементы другого. Это чистая форма собственного представления, собственного мышления. Глубинной морфологической связи между различными музыкальными культурами нет, но они уживаются, сосуществуют. Возникает в результате взаимодействия новая морфология. По тому же принципу сейчас делается техно. От рок-музыки я брал ритмическую секцию, забойность; от джаза я брал целые куски типа Каунта Бейси и накладывал на музыку типа «Статус кво». Плюс наслаивалось что-то еще.

С появлением сэмплера появилась не просто новая технология, но новая эстетика. Появилось техно и новое музыкальное мышление. Раньше не понимали, как можно использовать чужую музыку в своем собственном произведении, говорили «плагиат»; с появлением же техно плагиат возведен в культ. Плагиат стал основным эстетическим элементом. Различные морфоструктуры налагаются на единый ритм, ритм, вызывающий экстатическое состояние. Ритм – основа любого ритуала, а техно – это новая ритуальная музыка. То же самое и в «Поп-механике». Мне не важно, что будет петь фольклорный ансамбль, значение имеет лишь четко выраженный символ, знак. Я говорю: не важно, русский это фольклор или тибетский, важно лишь создать само ощущение фольклора. «Поп-механика» – это способ мышления, это не группа. Все, что я делаю – пишу музыку, сочиняю для кино, просто думаю, – я делаю согласно принципу «Поп-механики». Это моя органика, это я. «Поп-механика» – это ритуал, посвященный тайным богам. Кстати, религиозные культы и исторические события также могут быть составляющими «Поп-механики». Главное – не углубляться в морфологию и внутреннюю логику. И так все понятно.

Каждая «Поп-механика» как концерт строилась по своим законам, зависящим от аудитории, от размера зала, от того, кто находился в это время в городе, от ситуации в стране. Поскольку все состоит из блоков, то они автоматически заменяемы. Если кого-то нет, то это компенсируется присутствием другого. За какой-то срок до концерта я составлял план, обзванивал всех, спрашивал, кто может быть на репетиции перед концертом и на концерте, составлял список, а потом из этих элементов, сэмплов, картотеки нужно было составить конкретную программу. Очень приятно, что сами участники не знали, что будет, и не должны были знать, поскольку последовательность действий была для них неизвестна.

Сейчас же мне нравится тишину делать. Если раньше основной прием был – наслоение одного на другое, то теперь мне нравится брать нечто состоящее из трех-четырех уровней и один-два из них выбрасывать. Например, балет в полной тишине. Танцоры танцуют то же, что и всегда, но в полной тишине – и это производит чудовищное впечатление. Это настолько нелепо! То есть принцип «чего-то лишенного одного из своих важных составляющих». Если раньше мне нравилось насыщать, то теперь – делать паузы. Это целое мировоззрение. Объявили номер, но никто не выходит, потом кто-то выходит, делает не то, что нужно, и уходит, опять пауза, потом опять кто-то что-то делает, потом опять все чего-то ждут… Паузами нужно очень умело пользоваться. Это очень приятно.

Главное – работа со звуком. Для меня нет особой разницы, низкое или высокое искусство, нет особой разницы между умением играть и неумением играть, и то и другое органично. Как говорила моя знакомая Любка из Беркли: «Не важно, кто сверху, а кто снизу. Главное – кто кого ебет». Грег Гудман, которого я тогда очень любил, например, просто сел за рояль и начал по нему хуярить, и не эволюционировал от Гайдна через Бетховена, Вагнера, через Прокофьева и Шостаковича к Штокхаузену. Нет, он просто домысливал огромную шкалу развития, выстраивал целую цепочку развития, школа видна, но на самом деле никакой школы не было. Нет разницы между высоким и низким, потому что это совмещенные в едином временном пространстве разные участки эволюции. Эволюций несколько, и в какой-то момент они соединились. «Поп-механика» появилась в тот момент, когда господствовал романтический подход к искусству. Все воспринималось предельно серьезно, джазмены безумно любили свой сраный джаз, а рокеры готовы были за рок свой долбаный глотку другому перегрызть. Никакой самоиронии. Сейчас же, в эпоху постмодернизма, все это стало нормой. Основной принцип постмодернизма – любить и ненавидеть одновременно. Выбраться из бесконечно голого тела постмодернизма оказывается гораздо труднее, чем войти туда (принцип глубинного вагинизма). Хотя, конечно, для многих и войти в постмодернизм нелегко, ведь для этого нужно признать, что все, чем ты раньше занимался, – полная хуйня. Поэтому легче всего оказывается уйти в средневековую музыку, барокко или в какую-то еще более дальнюю область, в какой-то Восток. Это реакция на невозможность стать постмодернистом по-настоящему. Постмодернистам еще хуже, поскольку информационный поток достиг такого уровня, что не быть постмодернистом практически невозможно. Реакция на это такая, например, что среди кинорежиссеров сейчас проявляется невероятное желание создавать предельно простые сентиментальные картины, как в 50-е годы. Но результат выглядит очень жалко – нельзя дважды войти в один поток. Видно их желание выкарабкаться, но также видно, что результат – продукт рефлексии, а не нормальная здоровая потребность делать такие картины. Нужно обладать определенным безумием, чтобы создавать такие вещи. А иначе все равно видна отстраненность, на всем лежит печать надуманности. Таким путем они пытаются выбраться из постмодернизма. Высокий дух романтики необходим, но то, что они принимают за романтику, – это сентиментализм, а сейчас нужен мощный романтический порыв, достигающий героики. Не находя себя в искусстве, люди выходят в жизнь, берут автомат, как Лимонов, например. Мощный же романтический порыв требует самопожертвования, на которое способны не многие. Хочется трагической любви, трагической смерти, и как только появится мощный романтический герой – будет указан выход из постмодернизма. Но очень хочется, чтобы этот романтический герой был Нечеловек, немыслимое существо, Охуенное Виртуальное Альтер эго.

Возвращаясь к самому началу, нужно сказать, что культура теперь не имеет такого значения, как десять лет назад. В основе культуры должен лежать или стоять фольклор. Почему фольклор у нас есть, но мы сами смотрим на собственный фольклор как на китч. Для нас это не народное искусство. Только появляется ансамбль с балалайками, русскими народными инструментами, сразу китч. Другой фольклор – фольклор, а свой только хохот вызывает. Я думаю, что наша культура обречена на эпигонство. Даже с появлением панка немыслимо было представить нашего панка, но он прижился. То же самое и с нью-эйдж – трудно было представить, что эти два аккорда, вяло перетекающие один в другой, обретут столько любителей, что все больше и больше людей будет покупать и слушать эту музыку, пока наконец она не ассимилируется. Что бы ни появилось на Западе в музыке, со временем прекрасно приживается в России, как бы это дико ни казалось на первый взгляд. С другой стороны, это эпигонство нужно возвести в ранг высокой культуры, довести его до уровня высокого искусства, и когда первоначальный образец превращается во что-то немыслимо чудовищное, он превращается в тотем, переходящий в новое произведение искусства. Поскольку российская мысль всегда очень вялая, рефлексия всегда очень банальная, то понимать ее могут всего несколько человек. Цель этих людей – выискивать эпигонов, способных все доводить до ублюдочного состояния и давать зачатки чего-то нового. Поскольку сами творцы культуры не способны что-либо делать, их нужно подталкивать, ничего при этом не объясняя, просто заставлять их переходить грань, насильно к этому принуждать. Либо подкупать деньгами. Например, сказать гитаристу – вот тебе миллион, скреби гитару так, чтобы этот японский козел просто обосрался. В искусстве должен быть жесткий тоталитарный диктат. Затем проекция искусства на политику – и строится новое тоталитарное государство. Достаточно целенаправленной деятельности нескольких людей, и все можно будет так расшатать, что уже ничего не собрать будет. Сейчас политика влияет на культуру, но если установить в культуре жесткий тоталитарный режим, то постепенно она сумеет направлять политику. Закрываем старые границы, определяем новые границы. И все! К этому времени мы умрем, что дальше – непонятно. Бессмысленно противоречить органике. Если просто сказать музыканту: делай то-то и то-то – и будет искусство, то он не поверит. Поэтому его нужно просто обманывать. Постоянно обманывать. Только обманом и хитростью можно заставить делать культуру. Настоящее искусство. Подкупать я не могу, насильно я заставить не могу, нет достаточно сильного аппарата подавления. Пока я могу только хитростью воздействовать.

Я очень люблю описывать каждую предстоящую «Поп-механику». Мне очень важно, чтобы все присутствующие в зале знали, что происходит. Поскольку я ориентирован на сюрпризы, то здесь все происходит наоборот: сюрприз-известный-всем. Все должны знать о моем костюме, о тигре, о садомазохизме, например. Люди должны представлять, и сюрприз должен быть не новым. В этом заключается проверка того, насколько мало значат средства, когда сюрпризы уже не сюрпризы. Все элементы долго вынашиваются и продумываются, но с началом концерта они не важны, они уже органичны, они сюрпризы, не являющиеся сюрпризами. Исчезает ощущение продуманности, столь ценимой всевозможными ишаками (ishakami – очень красивое слово, почти японское). Главное, сберечь от них свой собственный крест.

И хочется закончить стихами:

Спит хомяк, спешит «Варяг»,

Соборный благовест.

Гей, казак, близко враг —

Хочет спиздить крест.

Сноски

1

Невзоров Александр Глебович – признан иноагентом.

2

Гребенщиков Борис Борисович – признан иноагентом.

3

В соавторстве с Сергеем Дебижевым.

4

Программа не была осуществлена.

5

«ОМ», январь – февраль 1997 года.

Content

Сергей Курёхин
Немой свидетель

Интервью с самим собой

Путешествие по России

Порок и святость. Литературный сценарий

Картина первая. Величественная

Картина вторая. Историко-познавательная

Картина третья. Таинственная

Картина четвертая. Светская

Картина пятая. Освещенная луной

Картина шестая. Жизнеутверждающая

Картина седьмая. Масонская

Картина восьмая. Водевильная

Картина девятая. Военная

Картина десятая. Медицинская

Картина одиннадцатая. Географическая

Картина двенадцатая. Взрывоопасная

Картина тринадцатая. Идиллическая

Картина четырнадцатая. Противоестественная

Картина пятнадцатая. Православно-эротическая

Картина шестнадцатая. Жуткая

Картина семнадцатая. Комическая

Картина восемнадцатая. Анархическая

Картина девятнадцатая. Супрематическая

Картина двадцатая. Полная подвигов

Картина двадцать первая. Ненастная

Картина двадцать вторая. Социалистическая

Картина двадцать третья. Вероломная

Картина двадцать четвертая. Вероломная

Картина двадцать пятая. Извращенно-философская

Картина двадцать шестая. Охотничья

Картина двадцать седьмая. Мендельсоновская

Картина двадцать восьмая. Хроникально-анимационная

Картина двадцать девятая. Клиническая

Картина тридцатая. Наркотическая

Картина тридцать первая. Судьбоносная

Картина тридцать вторая. Взрывоопасная

Картина тридцать третья. Приграничная

Картина тридцать четвертая. Межпланетная

Картина тридцать пятая. Магическая

Картина тридцать шестая. Конспирологическая

Картина тридцать седьмая. Советско-американская

Картина тридцать восьмая. Сексуально-неполноценная

Картина тридцать девятая. Открывающая глаза

Картина сороковая. Поворотная

Картина сорок первая. Исследовательская

Картина сорок вторая. Освещенная утренним солнцем

Картина сорок третья. Монархическая

Картина сорок четвертая. Новогодняя

Пять дней из жизни барона Врангеля. Либретто драматической оперы в пяти актах

I Акт

II Акт

III Акт

IV Акт

V Акт

Сергей Курёхин – Михаил Болотовский Дети – наше будущее

Немой свидетель. Заявка на многосерийную телевизионную программу

Морфология «Популярной механики»

Сноски