Николас Meйep

Семипроцентный раствор

Посвящается Салли

Предисловие

Открытие неопубликованной рукописи Джона X. Ватсона вызвало в литературном мире волну удивления, густо замешенного на скептицизме. Легче было бы найти еще один свиток из пещер Мертвого моря, чем неизвестные строчки, написанные рукой неутомимого биографа.

Конечно, они могли оказаться всего лишь подделкой — некоторые подобные работы отвечали, по общему признанию, самым высоким требованиям, хотя другие были ниже всякой критики, — так что не стоит удивляться, что появление еще одной аутентичной хроники сразу вызвало враждебное отношение в среде серьезных ученых, привыкших иметь дело с каноническими текстами. Откуда она взялась и почему не появилась раньше? — такова была лишь часть неизбежных вопросов, которые ученые были вынуждены поднимать время от времени, сталкиваясь с массой несообразностей в стиле и содержании текстов.

Что касается настоящей рукописи, не так уж и важно, верю ли я или нет в ее подлинность; если это имеет значение, то разрешите сказать, что верю. Относительно же того, как она попала мне в руки, то, откровенно говоря, это результат семейных отношений, о чем свидетельствует письмо моего дяди, кое я и привожу полностью ниже.

«Лондон, 7 марта 1970 года.

Дорогой Ник!

Я знаю, что оба мы с тобой достаточно занятые люди, так что перехожу сразу к делу. (Можешь не волноваться: прилагаемый пакет отнюдь не содержит мои попытки изложить тебе волнующую и (или) легкомысленную жизнь биржевого маклера!)

Три месяца тому назад мы с Винни купили в Хэмпшире дом у некоего вдовца по фамилии Свинглайн (только представь себе такую фамилию!). Бедняга только что проводил в последний путь свою жену — насколько я понял, ее возраст не превышал пятьдесят с небольшим — и был совершенно сломлен несчастьем. Они жили тут еще с довоенных времен, а чердак пребывал в таком состоянии, что его просто не описать. Там была свалена вся рухлядь, мелочи, памятные безделушки и кучи бумаг (какое количество их накапливается за жизнь человека!), и владелец дома сказал, что, если мы возьмемся сами очистить чердак, то все, что там найдем, можем оставить себе!

Необходимость разбираться в чужом хламе — занятие не из самых приятных, и, откровенно говоря, чем больше я думал об этом предложении, тем меньше оно меня привлекало. Чердак был завален старой мебелью, высокими лампами, покосившимися этажерками и даже старыми походными печками (!), и было что-то неприятное в необходимости рыться в прошлой жизни бедного Свинглайна — хотя и с его разрешения.

Винни чувствовала то же самое, но в ней говорил инстинкт домохозяйки. Она прикинула, что там можно найти немало ценного, особенно учитывая сегодняшние цены на мебель, да и, кроме того, она хотела избавиться от всего хлама в доме. Поднявшись на чердак, она спустилась, кашляя от пыли и напоминая собой каминную трубу.

Не буду утомлять тебя изложением подробностей, но мы нашли там конверт с рукописью, которую и посылаем тебе. В свое время покойная миссис Свинглайн была машинисткой (ее девичья фамилия Добсон) и в этом качестве работала в Ойлесуортском приюте для стариков, над которым недавно взяла попечительство Государственная служба здравоохранения (ура, ура!). В ее обязанности входила, в частности, помощь пациентам в написании писем, и среди этих работ, копии которых скапливались на чердаке, нашлась одна, продиктованная ей, как автор сам назвался, неким «Джоном X. Ватсоном, д-ром мед.»!!!

Я взялся было пробежать ее и, лишь прочитав около трех страниц того, что он называет «Вступлением», понял, что за чертовщина попала мне в руки. Конечно, первым делом я подумал, что имею дело с первостатейным мошенничеством, которое почему-то так и не было реализовано, оставшись погребенным на чердаке, но все же я решил проделать небольшую проверку. Первым делом я выяснил, что Свинглайн ничего не знал о рукописи. Затем отправился в Ойлесуортский приют и попросил порыться в архивах. Я сомневался, могли ли сохраниться у них истории болезни со столь давних времен — война ведь все перемещала, но удача мне улыбнулась. В 1932 году тут и в самом деле обосновался такой Джон X. Ватсон, страдающий артритом, а из его досье явствовало, что он служил в Пятом Нортумберлендском пехотном полку! Сомнений больше не оставалось, по крайней мере для меня, и я испытал горячее желание подробнее познакомиться с его историей (неужели тебе не хотелось бы узнать, в какой кампании действительно был ранен Ватсон?), но старшая сестра исключила такую возможность. У нее нет времени рыться в бумагах, сказала она, да и вообще все досье носят конфиденциальный характер. (О бюрократия, что бы без тебя делала Государственная служба здоровья?)

Во всяком случае, я получил достаточно убедительное подтверждение аутентичности этой рукописи, которую и препровождаю тебе, надеясь, что ты используешь ее наилучшим образом. Ты в нашей семье известный поклонник Шерлока Холмса и найдешь, что с ней делать. Если что-то получится, доходы поделим!

С наилучшими пожеланиями

Генри

P.S. Винни говорит, что и ее надо включить, — ведь это она нашла.

P.P.S. У нас сохранилась еще куча интересных рукописей. Стоит осведомиться — вдруг Сотби решит выставить их на аукцион!»

Подлинная или нет, но рукопись представляла собой определенный интерес для издателя, хотя решить проблемы, возникшие с появлением неизвестного текста доктора Ватсона, было не легче, чем готовить рукопись Плутарха.

Я спешно связался с многочисленными поклонниками Шерлока Холмса (не имеет смысла всех перечислять), и все они без устали стали давать советы, комментировать и выражать восхищение по поводу нового открытия. Они были преисполнены искреннего интереса, и с их помощью я привел в относительный порядок повествование доктора Ватсона.

По причинам, которые так и остались неизвестными, Ватсон никогда (насколько нам известно) не пытался опубликовать эту рукопись. Возможно, этому помешала его кончина или же сложности военных лет. Таким образом, готовя работу к публикации, я постарался придать ей тот вид, которым, по моему мнению, она должна была обладать. Так, я убрал длинноты. Старикам нередко свойственна тенденция повторяться, и хотя память Ватсона не пострадала от времени, чувствовалось, что он испытывает гордость от своей способности припоминать мельчайшие детали. Также я убрал некоторые отступления, в которые ОН время от времени пускался, уходя от основной линии повествования и вспоминая прошедшие годы. (Эти отступления я обязательно включу в виде приложений к основному тексту в одном из последующих изданий, так как они не лишены интереса сами по себе.) Помня, что сноски в повествовании раздражают, я сознательно свел их к минимуму, а оставшимся придал непринужденный характер.

Основной же массив текста я оставил практически нетронутым. Доктор был достаточно опытным рассказчиком и не нуждался в моей помощи. И если не считать, что порой я не мог удержаться от искушения внести стилистическую правку (которую уважаемый доктор, без сомнения, внес бы сам, просматривая рукопись), вся рукопись осталась в том виде, в котором вышла из-под рук доктора Ватсона.

Николас Мейер

Лос-Анджелес

Вступление

В течение многих лет мне выпало счастье быть свидетелем, хроникером, а в некоторых случаях и помощником в делах моего друга мистера Шерлока Холмса. Бесчисленное количество раскрытых им преступлений дало ему право считать себя единственным частным детективом. Или, точнее, детективом-консультантом. Действительно, в 1881 году, когда я перенес на бумагу историю нашего первого совместного дела, мистер Холмс был, как он говорил, единственным в мире детективом-консультантом.

Последующие годы решительно изменили ситуацию, и сегодня, в 1939 году, детективы-консультанты (пусть даже не под этим именем) нашли себе широкое применение как в рядах полиции, так и вне ее практически в каждой стране так называемого цивилизованного мира. С удовлетворением должен отметить, что многие из них используют методы и технику, впервые пущенные в оборот моим незабвенным другом много лет назад, хотя далеко не все из последователей настолько благородны, чтобы воздать его гению те почести, которых он заслуживает.

Холмс обладал, как я неоднократно старался подчеркнуть, ярко выраженной индивидуальностью, которая в некоторых случаях граничила с эксцентричностью. Ему нравилось пребывать в состоянии полной пассивности. Он был скрытен так, что порой отчуждался от всего мира: думающая машина, не испытывающая необходимости в прямых контактах или связях с неприятной средой физической реальности. Откровенно говоря, эта репутация исключительно холодного человека сознательно создавалась им самим. К ней не имели отношения ни его друзья — он сам признавал, что их у него немного, — ни его биограф, которого он порой старался убедить в этой черточке своего характера, а только он сам.

Десять лет, прошедшие со времени его кончины, представили мне достаточно времени, чтобы обдумать некоторые вопросы, связанные с личностью Холмса, и я начал понимать то, что всегда знал (правда, не подозревал об этом): Холмс — личность, обуреваемая сильными страстями. Гиперэмоциональность была частью его натуры, которую он старался подавлять едва ли не физическими усилиями. В сущности, Холмс относился к своим эмоциям как к лишнему, отвлекающему от дела фактору. Он был убежден, что так называемая игра чувств лишь мешает точности выводов, которая требовалась при его работе, и ее ни в коем случае не надо принимать во внимание. Он избегал открытого проявления чувств. Моменты, когда в силу обстоятельств они все же вырывались наружу, были исключительно редки и неизменно поражали. Кому доводилось быть их свидетелями, испытывали ощущение, как при вспышке молнии, озаряющей погруженную во тьму равнину.

Но он позволял их себе исключительно редко — их непредсказуемость основательно выбивала его из равновесия. И Холмс предпочитал прибегать к услугам целого арсенала средств, чьей специфической задачей (не важно, знал ли он это или нет) было снимать эмоциональный стресс, когда в том возникала необходимость, Его железная воля, подавлявшая вспышки эмоций, заставляла его обращаться к сложным и достаточно зловонным химическим опытам; он мог часами заниматься импровизациями на скрипке (я неоднократно высказывал свое восхищение его музыкальным талантом); он с удовольствием проводил время, украшая стены нашей резиденции на Бейкер-стрит пулевыми отверстиями, которые в совокупности изображали инициалы старой королевы или какого-нибудь другого лица, которое в данный момент привлекало внимание его неугомонного мозга.

Кроме того, он нюхал кокаин.

Кое-кому может показаться странным, что я, начиная повествование об очередных блистательных успехах своего друга, уделяю столько внимания несущественным мелочам. С другой стороны, в самом деле странен тот факт, что я вообще спустя столько лет обратился к бумаге. Но, прежде чем приступить к повествованию, я могу только надеяться, что мне удастся объяснить читателям его смысл и причины, по которым я так долго откладывал его.

Данная рукопись резко отличается от всех прочих. Мне случалось упоминать о заметках, что я вел все время, но ни одна из них, имеющая отношение ко времени настоящего повествования, пока не нашла отражения. У причины, по которой я, так сказать, уклонялся от выполнения своих обязанностей, есть две стороны. Во-первых, эта история носит настолько странный характер, что мне потребовалось много времени, чтобы выстроить факты в определенной последовательности. Во-вторых, поняв сущность происшедшего, я пришел к убеждению, что в силу многих причин это приключение не должно увидеть свет.

Данная же рукопись счастливо свидетельствует об ошибке в собственных предположениях. Хотя я был уверен, что подробности этой истории никогда не всплывут в памяти, но, приступив к изложению ее, смог убедиться в их свежести. Более того, все детали ее накрепко запомнились и будут жить со мной вплоть до самой смерти, а может быть, даже и после ее, хотя такая метафизика вне пределов моего разумения.

Причины, по которым я воздерживался представить вниманию общества свое повествование, достаточно сложны, Я уже говорил, что Холмс был замкнутой личностью, и посему возникает необходимость в истолковании некоторых черт его характера, чему Холмс решительно противился при жизни. Но не стоит думать, что его возражения, когда он был жив, были единственным препятствием. Будь это так, ничто не могло бы остановить меня от изложения этой истории еще девять лет назад, когда он испустил последний вздох среди обожаемых им холмов Сассекса. Я не обратил бы внимания на упреки, что, мол, я взялся описывать эту историю «над его хладным трупом», образно говоря, ибо сам Холмс с крайним скептицизмом относился к своей последующей репутации и его совершенно не волновало восприятие окружающих после того, как он отправится в путешествие в ту неизведанную страну, откуда еще никто не возвращался.

Нет, причина моего молчания имеет иное объяснение: уважение к его действующим лицам и чувство такта, свойственное Холмсу: забота о репутации других лиц заставила Холмса взять с меня клятву хранить в тайне все, что мне стало известно об этом деле до тех пор, пока все его участники не отойдут в мир иной. И если этого не произойдет до моей кончины, то так тому и быть.

Тем не менее судьба сыграла на руку последующим поколениям. Все возражения ныне отпали, и пока мир выслушивает хвалебные речи и мольбы (среди которых нашли себе место и проклятия, и осуждения), пока биографы и исследователи торопливо печатают то немногое из известного им, я — пока еще сохраняется уверенность руки и ясность мышления (а ведь мне уже исполнилось восемьдесят семь лет, и это солидный возраст) — тороплюсь поведать о том, что знаю лишь я один.

Я упоминаю рассказы «Последнее дело Холмса», в котором идет речь о схватке между Холмсом и его смертельным врагом — зловещим профессором Мориарти, и «Приключение в пустом доме», повествующий о драматическом возвращении Холмса и кратких подробностях его трех лет скитаний в Центральной Европе, Африке и Индии, когда он пытался скрыться от преследований своих заклятых врагов. Я перечел эти рассказы и, должен признаться, удивился, насколько мне не хватило тогда тонкости в повествовании. Внимательный читатель не может не обратить внимание на мои подчеркнутые — и голословные — старания убедить его, что все рассказанное «чистая правда». А что сказать о театральной приподнятости прозы, в чем сказываются, скорее, вкусы Холмса, чем мои? (Хотя он подчеркивал свою любовь к холодной логике, в глубине души он испытывал тягу к весьма романтическим и мелодраматичным поворотам сюжета.)

Как Неоднократно подчеркивал Шерлок Холмс, доказательства, которые неопровержимо указывают в одну сторону, могут, стоит лишь чуть изменить угол зрения, получить полностью иное истолкование. Рискну утверждать, что такой же подход характерен и для литературных трудов. Та неподдельная правда, которая заключена в «Последнем деле Холмса», может быть, способна вызвать подозрения моих читателей и насторожить их.

Но все, что тогда осталось скрытым от глаз, теперь без риска можно открыть обществу. Настало время поведать подлинную историю, ибо таковы были условия, давным-давно выдвинутые Холмсом.

В свое время я упоминал, что мне восемьдесят семь лет, и хотя умом я понимаю, что стою на пороге смерти, с эмоциональной точки зрения я чувствую себя молодым человеком двадцати с лишним лет. Тем не менее, если повествование в силу возраста в какой-то мере и лишится некоторых черт присущего мне стиля, я могу лишь просить прощения у читателей, учитывая и тот факт, что давно не брался за перо. Проще говоря, это повествование основано не столько на моих повседневных записях, сколько, главным образом, связано с предыдущими моими работами и воспоминаниями, которые я храню в памяти.

Еще одна причина возможных упреков заключается в том, что из-за артрита я лишен возможности писать собственноручно и вынужден диктовать свои воспоминания обаятельной машинистке (мисс Добсон), которая взялась перепечатать мое изложение нормальным английским языком; во всяком случае, она мне это обещала.

И наконец, мой стиль может претерпеть изменения по сравнению с предыдущими работами и потому, что это приключение Шерлока Холмса решительно отличается от всего, с чем мне приходилось ранее иметь дело и что осталось в моих записках. Я постараюсь не повторять своих предыдущих ошибок и не буду умерять скептицизм читателей уверениями, что все нижеизложенное — чистая правда.

Джон X. Батсон, д-р мед.

Ойлесуортский приют

Хэмпшир, 1939 год

Часть 1

ПРОБЛЕМА

1

Профессор Мориарти

Как я уже упоминал во вступлении к «Последнему делу Холмса», моя женитьба и вслед за тем необходимость заняться частной практикой вызвали небольшие, но тем не менее заметные изменения, касающиеся моей дружбы с Шерлоком Холмсом. На первых порах он регулярно посещал мое новое обиталище, и я столь же часто наносил ему ответные визиты в нашей старой берлоге на Бейкер-стрит, где мы сидели перед камином, покуривая трубки, и я с замиранием сердца слушал рассказы Холмса о его последних расследованиях.

Но вскоре наш установившийся порядок стал претерпевать изменения: визиты Холмса теперь носили случайный, спорадический характер и становились все короче. И по мере того как расширялась моя практика, мне становилось все труднее отвечать на его любезные посещения.

Зимой 90/91 годов я почти не видел его и только из газет узнавал, что он находится во Франции, занимаясь очередным расследованием. Две полученные от него записки — из Нарбонна и Нима соответственно — содержали только краткую информацию, а их немногословность дала мне понять, что он предельно занят.

Сырая весенняя погода снова вызвала приток больных, и много месяцев, вплоть до апреля, я не получал от Холмса ни слова. Я припоминаю, что было как раз 20 апреля, когда, закончив трудовой день, я вышел из приемной (я был не в состоянии позволить себе роскошь в виде медсестры-регистратора), когда в ней показался мой друг.

Я был удивлен отнюдь не в силу позднего часа, потому что привык к его поздним визитам и исчезновениям. Меня поразили происшедшие в нем изменения. Он был худ и бледен более чем обычно, и я не мог не обратить на это внимание, хотя ему всегда были свойственны худощавость и светлый цвет кожи. Но теперь она имела какой-то нездоровый оттенок, а главное, исчез привычный блеск глаз. Они глубоко запали в глазницах, и взгляд Холмса (как мне показалось) бесцельно блуждал вокруг, ничего не замечая.

— Вы не возражаете, если я закрою ставни? — таковы были его первые слова. И прежде чем я смог ответить, он быстро прошел вдоль стены и резким движением плотно закрыл, надежно заперев на задвижки, все ставни. К счастью, в комнате горела лампа, и в ее свете я увидел струйки пота, стекавшие по щекам Холмса.

— Что случилось? — спросил я.

— Воздушное ружье. — Он вынул сигару, и я увидел, что у него подрагивают руки, когда он полез в карман за спичками. Я никогда прежде не видел его в таком взвинченном состоянии.

— Вот спички. — Я дал ему прикурить. Он с признательностью поглядел на меня из-за колышущегося пламени, вне всякого сомнения заметив мое удивление при виде его поведения.

— Я должен извиниться за столь поздний визит. — Он с наслаждением затянулся и сделал головой короткое быстрое движение, откинув ее. — Миссис Ватсон дома? — продолжал он, прежде чем я успел принять его извинения. Не обращая внимания на мой удивленный взгляд, он стал мерить шагами маленькую комнатку.

— Она в гостях.

— Ах, вот как! То есть вы одни?

— В полном смысле слова.

Он прекратил ходить от стены к стене столь же неожиданно, как и начал, взглянул на меня, и выражение его лица смягчилось.

— Мой дорогой друг, я должен вам кое-что объяснить. Не сомневаюсь, что вы сочтете мои объяснения достаточно странными.

Готовый признать это, я первым делом предложил ему присесть к камину и разделить со мной порцию бренди, если будет на то его желание.

Он задумался над моим предложением с такой сосредоточенностью, которая могла бы показаться даже комичной, если бы я не знал его как человека, никогда не теряющего самообладания из-за ерунды. Наконец он согласился, оговорив, что должен сидеть на полу спиной к камину.

Мы перешли в гостиную, где я разжег огонь в камине. Когда мы расположились с бокалами в руках — я в своем кресле, а Холмс на полу, рядом с пламенем, — я застыл в ожидании.

— Слышали ли вы когда-либо о профессоре Мориарти? — сделав пару глотков, спросил он, приступая наконец к делу.

В сущности, это имя было мне известно, но я не сообщил Холмсу об этом. Порой доводилось слышать его в невнятном бормотании, когда Холмс находился в глубоком забытьи после дозы кокаина. Когда снадобье прекращало свое действие, он никогда не вспоминал это имя, и хотя порой у меня возникала мысль расспросить об этом человеке, что-то в поведении Холмса удерживало меня от расспросов. Он знал, насколько решительно я осуждал его ужасное пристрастие, и я не хотел усугублять возможные трудности, давая понять, что мне стало кое-что известно.

— Никогда.

— О, он настоящий гений в своем деле! — энергично воскликнул Холмс, продолжая оставаться в том же положении. — Этот человек владеет Лондоном — даже всем западным миром! — и никто даже не слышал о нем. — Он удивил меня нескончаемым монологом о «профессоре». С растущим удивлением и мрачными предчувствиями я слушал, как он описывал мне дьявольскую гениальность этого воплощения Немезиды, богини мщения, как он охарактеризовал его. Холмс поднялся и, возобновив свое беспрестанное хождение из угла в угол, в подробностях описывал мне эту карьеру, каждый шаг которой был сопряжен с пороками и злом.

Он поведал мне, что Мориарти родился в приличной семье и, будучи от природы одаренным феноменальными математическими способностями, получил прекрасное образование. В двадцать один год он представил трактат о двоичном счислении, который вызвал единодушное одобрение европейского научного сообщества. Этот научный труд дал ему возможность получить кафедру математики в одном из небольших университетов. Но в этом человеке возобладали, может быть, врожденные дьявольские наклонности, оплодотворенные его незаурядными умственными способностями. Прошло не так много времени, и вокруг него заклубились темные слухи, в результате чего он был вынужден оставить кафедру и вернуться в Лондон, где стал преподавать математику в военном училище.

— Но это было всего лишь прикрытием. — Холмс, положив руки на спинку кресла, вплотную склонился ко мне. Даже при слабом свете камина я видел напряженное выражение лица.

— По мере того как шло время, Ватсон, я все чаще приходил к убеждению, что за всеми преступлениями стоит какая-то сила, какая-то мощная организаторская сила, которая постоянно противостоит закону, успешно скрывая преступников от возмездия. Снова и снова сталкиваясь с самыми разными преступлениями — грабежами, убийствами, кражами — я чувствовал присутствие этой силы, и многие нераскрытые преступления объяснялись ее влиянием. В течение многих лет я старался проникнуть в эту тайну. Наконец мне удалось найти нить, чтобы пойти по следу, и, проследив тысячи ее хитрых извивов, я все же вышел на математическое светило — профессора Мориарти.

— Но, Холмс…

— Он Наполеон преступного мира, Ватсон! — Мой друг изменил положение тела у камина. Падающий сзади отсвет пламени и подрагивающий голос придали ситуации трагический оттенок. Я видел, что он находится в предельном нервном напряжении. — Мориарти — организатор как минимум половины преступных деяний и имеет отношение почти ко всему, что происходит в тайном мире этого огромного города и что вписано в анналы преступности. Он гений, философ, абстрактный мыслитель — он сидит неподвижно, как паук в центре огромной паутины из тысячи нитей, ощущая колебания каждой из них. Можно выловить его агентов, доказать их виновность и отдать под суд, но до него — до него! — не дотянуться, на него никогда не падет тень подозрения!

Холмс продолжал говорить, порой глухо и невнятно, а порой едва ли не декламируя, словно находился на сцене театра «Олд Вик». Он перечислял преступления, организованные профессором, он рассказывал о созданной им системе, защищающей его от малейших подозрений или урона. Он возбужденно повествовал, как он, Холмс, пытался проникнуть сквозь ее ограду и как подручные профессора, выяснив, что он добился определенного успеха, вышли на его след и теперь идут по нему с воздушными ружьями.

Я слушал сбивчивое повествование с растущим чувством тревоги, хотя прилагал все усилия, дабы оно не стало заметно. Я никогда еще не видел Холмса в такой растерянности, и с первого взгляда было видно, что он отнюдь не разыгрывает меня. Он говорил с ужасающей серьезностью, хотя владевший им страх порой лишал повествование связности. Ни одно человеческое существо не могло бы взять на себя такое количество злых деяний, которые Холмс приписывал профессору. Невольно на ум мне пришло воспоминание о заклятых врагах, с которыми боролся Дон-Кихот.

Холмс не успел завершить последнюю тираду. Возбуждение, звучавшее в его голосе, перешло в невнятное бормотание, а потом в еле слышный шепот. Энергичные жесты, которыми он сопровождал свой рассказ, сменились вялостью. Он рассеянно прислонился к стене, потом опустился в кресло, и прежде чем я успел понять, что происходит, Холмс уже спал.

Молча я сидел в отсветах затухающего пламени, не сводя глаз со своего друга. Никогда еще я не видел, чтобы им владела такая глубокая тревога, но я не мог понять, что она собой представляет. Судя по поведению, можно было предположить, что он находится под влиянием сильного наркотика.

Эта мысль поразила меня. Я снова вспомнил ту единственную ночь, когда Холмс обронил несколько слов о Мориарти. Тогда он находился под воздействием дозы кокаина.

Неслышно подойдя к креслу, в котором покоилось его распростертое тело, я осторожно приподнял ему веко и пригляделся к зрачку. Затем я проверил ему пульс. Он был слабым и неровным. Я готов был рискнуть снять с него пиджак и рассмотреть локтевой сгиб в поисках следов уколов, но решил не будить.

Опустившись в кресло, я задумался. Конечно, в прошлом у Холмса были периоды неумеренного увлечения кокаином, которые длились порой до месяца, когда он ежедневно делал себе по три инъекции семипроцентного раствора. Некоторые читатели высказывали совершенно ошибочные предположения, что наша дружба с Холмсом держалась лишь на том, что, как врач, я мог снабжать его этим ужасным наркотиком. Еще не так давно мне довелось услышать мнение, что стремление Холмса поддерживать со мной отношения основывалось только на этом. Я не собираюсь тратить времени на опровержение этих абсурдных предположений, скажу лишь, что у Холмса не было в том необходимости. В прошлом столетии закон не запрещал человеку приобретать в аптеке кокаин, опиум или что ему будет угодно в любых количествах. Подобные деяния не считались противозаконными, и поэтому мой отказ или желание снабжать его кокаином не имели никакого значения. Во всяком случае, я неоднократно делал попытки отвратить его от этой ужасной, приводящей к разрушению личности привычки.

Порой мои старания в самом деле приносили успех — но не столько в силу убедительности доводов, сколько при возникновении нового увлекательного дела. Работа поглощала Холмса целиком; необходимость разбираться в сложнейших хитросплетениях была существеннейшим элементом его существования. Встречаясь с ними, он не испытывал необходимости в искусственных стимуляторах любого рода. Когда он бывал поглощен каким-то делом, я редко видел, чтобы он позволял себе больше, чем бокал вина за обедом, хотя выкуривал большое количество грубого дешевого табака, что было для него единственным способом расслабиться.

Но подобные сложные дела были, скорее, редкостью. Не сам ли Холмс неоднократно сетовал, что среди преступников вывелись крупные личности? «Нет больше выдающихся преступлений, Ватсон», — часто с горечью говорил он мне, когда мы делили с ним квартиру на Бейкер-стрит.

Можно ли предположить, что в тот промежуток времени, когда Холмс маялся от отсутствия занимательных дел и моим отъездом с Бейкер-стрит, он снова стал жертвой — и на этот раз окончательно — того порока, который олицетворял собой кокаин?

Я не мог найти много объяснений всем фактам этой фантастической истории. Ведь один из излюбленных афоризмов Холмса гласил, что, когда вы отбросите все возможные варианты объяснений, оставшийся — каким бы он ни был невероятным — и будет истиной.

Обдумывая эту мысль, я поднялся, выбил трубку о каминную решетку и, решив дождаться естественного развития событий, набросил плед афганской шерсти на безжизненное тело своего товарища и притушил свет лампы.

Не могу с уверенностью сказать, сколько времени прошло в полумраке — может быть, час или два, — потому что я сам задремал, когда Холмс наконец потянулся, разбудив меня. Несколько мгновений я не мог сообразить, где нахожусь и что случилось. Затем, как при вспышке молнии, я все вспомнил и, медленно приподнявшись, включил газовый светильник.

Холмс, встав, уже приводил себя в порядок. Я видел, как он с непонимающим взглядом сначала озирался, припоминая, видимо, где оказался. Неужели он забыл и что привело его сюда?

— Было бы неплохо трубку и глоток спиртного, Ватсон, — с удовольствием потянувшись, повернулся он ко мне. — Ничего нет лучше в сырую весеннюю ночь. Никак вы тоже попали в объятия Морфея?

Я ответил, что, по всей видимости, так оно и произошло, а затем задал ему вопрос о профессоре Мориарти.

Холмс с нескрываемым удивлением посмотрел на меня.

— Кто?

Я попытался напомнить ему, что именно об этом джентльмене он говорил до того, как совместный эффект моего бренди и пламени камина оказали на него свое влияние.

— Ерунда, — коротко ответил он. — Мы беседовали о Винвуде Риде и о «Мучении человека», в связи с чем я еще упоминал о Жан-Поле. Это было последнее, что мне запомнилось, — добавил он, бросив на меня многозначительный взгляд из-под сведенных бровей. — И если вам помнится что-то другое, то могу только предположить, что ваше бренди обладает большим количеством градусов, чем утверждает его производитель.

Я принес ему свои извинения, исходя из предположения, что эти воспоминания в самом деле явились плодом моего воображения, после чего, бросив на прощание еще несколько слов, Холмс откланялся. Было всего три часа утра, но Холмс отверг мое предложение остаться.

— Ночной воздух взбодрит меня, старина. И вы знаете, что мало кто может сравниться со мной в знании ночного Лондона. Поблагодарите миссис Ватсон за прекрасный вечер, она очень милое создание.

Я напомнил ему, что моя жена в отъезде, после чего, бросив на меня быстрый взгляд, Холмс кивнул и еще раз упомянул крепость бренди. Затем мы расстались.

Не в силах справиться с мрачными мыслями, я запер за ним двери и, поднявшись в свою комнату, стал было раздеваться, но передумал и уселся в спальне в кресло у камина, хотя пламя в нем почти сошло на нет, положив руки на колени.

На какое-то время мною овладела мысль, что Холмс был прав. Когда в завершение длинного вечера он замолчал, мы выкурили по паре трубок и опрокинули не менее трех стаканчиков. И я просто придумал все эти разговоры о профессоре Мориарти, в то время когда наша беседа касалась совершенно других тем. Можно ли принять такое объяснение? Я был предельно измотан и знал, что в таком состоянии мне надо приложить немало усилий, чтобы сохранить ясность мышления.

Я нуждался в более убедительных доказательствах. Взяв лампу, я снова спустился вниз. Должен признаться, что если бы горничная, проснувшись, вышла из своей комнаты и увидела меня, я представлял собой довольно любопытное зрелище: мужчина средних лет, босиком, в расстёгнутой рубашке, осторожно пробирается по лестнице своего собственного дома с дурацким выражением на лице.

Я вошел в приемную, где брал начало этот фантастический вечер — если он в самом деле имел место, — и осмотрел ставни. Да, вне всякого сомнения, они были закрыты на задвижки, Но кто закрыл их? Холмс, насколько мне помнится, или я сам? Сев на свое рабочее место, я попытался припомнить все подробности нашего разговора, представив себе, что я — Холмс, внимательно слушающий очередного клиента в нашей старой гостиной на Бейкер-стрит. Доведись кому-нибудь услышать меня, эффект был бы внушительным. Солидный мужчина, подобрав под себя босые ноги, сидит в приемной под лампой и говорит сам с собой: я счел необходимым (подобно тому, как это делал Холмс) время от времени задавать самому себе вслух вопросы, чтобы сформулировать свою точку зрения.

Можешь ли ты припомнить слова и действия собеседника, припомнить, вне всяких сомнений, до того отрезка времени, когда вы оба проснулись и он заговорил о бренди, которое вы выпивали на пару?

— Нет, не могу… хотя, стоп, кое-что я в самом деле помню!

— Отлично, Ватсон, отлично! — раздался у меня в ушах знакомый голос, только на этот раз он был моим собственным.

Едва войдя в приемную, он спросил меня, где Мэри. Я ответил ему, что она уехала в гости и мы в доме одни. Затем позже — после того как мы оба вздремнули в креслах, собравшись уходить, Холмс попросил меня поблагодарить жену за прекрасный вечер. Я снова напомнил, что ее нет в доме, — это удивило его. Он не помнил сказанных ранее слов.

— Ты совершенно уверен, что говорил об этом?

— О да, конечно, — ответил я, даже слегка рассердившись на самого себя при этом вопросе.

— Тогда почему не предположить, поскольку мы оба согласились с расслабляющим влиянием бренди, что это он забыл, просто забыл упоминание об этом факте?

— Да, но… да, нет, к черту! Никто из нас не был под таким влиянием бренди!

Я возбужденно поднялся и, подхватив с собой лампу, направился в гостиную, надеясь, что внутренний голос оставит меня в покое.

Отодвинув занавески на окнах, я увидел, что скоро должно было начать светать. После появления Холмса я уже отменно устал и сейчас был в крайнем изнеможении.

Да появлялся ли он вообще?

Предположение это носило совершенно дикий характер.

И я отругал себя. За окном стали проступать первые проблески рассвета.

Конечно, он тут был.

И тут же я получил убедительное тому доказательство.

Две коньячные рюмки стояли там, где мы с Холмсом их оставили.

Я проснулся на следующее утро или, точнее, тем же самым утром в своей постели, куда я рухнул полураздетый, совершенно измотанный бесплодными ночными размышлениями. Дом был полон звуков наступающего утра, и, проснувшись, я решил первым делом освежиться, окончательно прийти в себя и лишь потом разбираться что к чему.

Завершив процесс бритья и одевания, я спустился вниз и приступил к завтраку. Даже лежавшая на столе свежая почта не могла отвлечь меня от размышлений. Я припомнил, наконец, что щупал пульс Холмсу и заглядывал ночью ему в зрачки. Но один и тот же вопрос не давал мне покоя: было ли это на самом деле или же все эти события были частью сонных видений?

Невозможность разрешить этот вопрос могла свести с ума, и, торопливо покончив с завтраком, я отправился к Куллингуорту с просьбой подменить меня на утреннем приеме. Он с удовольствием согласился (я нередко оказывал ему подобные же услуги), и, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, я взял кеб и направился на Бейкер-стрит.

По-прежнему стояло раннее утро, когда, расплатившись с кебменом, я остановился перед знакомым домом на Бейкер-стрит, 221-б. С удовольствием втянув в себя свежий утренний воздух (хотя он был еще несколько сыроват), я позвонил у дверей. Наша старая домохозяйка, миссис Хадсон открыла их почти сразу же. Не в силах вымолвить ни слова, она с благодарностью посмотрела на меня.

— О, доктор Ватсон, слава Богу, что вы пришли! — без всяких предисловий воскликнула она и, к моему удивлению, схватив за рукав, втащила в прихожую.

— Но в чем?.. — начал было я, но она прервала меня. Приложив палец к губам, она бросила взволнованный Взгляд в сторону лестницы. У Холмса в самом деле был отменный слух, и она дала мне понять, что не хочет быть услышанной им.

— Миссис Хадсон, если этот джентльмен представится как профессор Мориарти, — донесся сверху высокий голос, который трудно было узнать, — проводите его наверх, и я займусь с ним! Миссис Хадсон?

— Вы сами все видите, мистер Ватсон, — с огорчением зашептала она мне в ухо. — Он там наверху забаррикадировался, ничего не ест, весь день сидит за закрытыми окнами, а после того, как я запираю двери на засов и служанка уходит спать, он выскальзывает по ночам…

— Миссис Хадсон!..

— Я поднимусь наверх и повидаюсь с ним, — вызвался я, потрепав ее по руке с уверенным видом, хотя на самом деле я чувствовал себя далеко не лучшим образом. Итак, значит, профессор Мориарти в самом деле существовал, по крайней мере в воображении Холмса. С тяжелым сердцем я одолел семнадцать истертых ступенек, ведущих к старому моему обиталищу. Что произошло с этим благородным умом?

— Кто там? — спросил из-за двери Холмс, когда я постучал. — Мориарти, это вы?

— Это я, Ватсон! — Мне пришлось повторить эти слова несколько раз, после чего он чуть приоткрыл двери и странным взглядом уставился на меня в щель проема.

— Вы же видите, что это всего лишь я, Холмс. Разрешите мне войти.

— Не так быстро. — Носком ноги он придерживал двери. — Может быть, вы пытаетесь ввести меня в заблуждение. Докажите, что вы в самом деле Ватсон.

— Как? — взмолился я, потому что не имел представления, как мне удастся убедить его.

Он задумался на несколько секунд.

— Где я храню свой табак? — бросил он.

— В носке персидской туфли. — Мой незамедлительный ответ заставил его отнестись ко мне с меньшей подозрительностью, и голос несколько смягчился.

— А свою почту?

— Вы кладете ее на вешалку, придавливая складным ножом.

Он что-то одобрительно буркнул.

— С какими первыми словами я обратился к вам?

— «Предполагаю, что вы служили в Афганистане». Ради Бога, Холмс! — воззвал я к нему.

— Хорошо, вы можете войти, — наконец смягчился он. Убрав ногу от дверей, он приоткрыл их и с силой втянул меня внутрь. Едва я переступил порог, как он сразу же закрыл ее, задвинув несколько запоров и задвижек, ни одну из которой я не видел прежде. Пораженный, я наблюдал за его действиями. Он приложил ухо к дверной панели, прислушиваясь уж Бог знает к чему. Наконец, выпрямившись, он повернулся ко мне, протягивая руку.

— Простите, что позволил себе усомниться в вас, Ватсон, — сказал он со столь знакомой улыбкой, — но я должен был быть полностью уверен. Они не остановятся ни перед чем.

— Банда профессора?

— Совершенно верно.

Введя меня в комнату, он предложил чаю, который только что вскипятил для себя, используя для этой цели бунзеновскую горелку, стоящую на столе среди колб и мензурок. Взяв чашку, я сел, продолжая наблюдать за Холмсом и его окружением. Помещение было точно таким же, как и в прежние времена, — и столь же неприбранное. Но окна были плотно закрыты, а ставни на них решительно отличались от тех, что остались у меня в памяти. Они были новыми, специальной конструкции и, насколько я мог судить, сварены из толстых листов железа. Они и еще обилие запоров на дверях были единственными приметами происшедших изменений.

— Располагайтесь, старина.

Рука Холмса, держащая чашку с чаем, лежала на подлокотнике кресла у камина. На нем был знакомый халат (мышиного цвета), и рукав его сполз до локтя, когда он приподнял руку.

Она вся была в следах от уколов.

Я не хочу входить в подробности нашего тяжелого разговора, он остался у меня в памяти и может бросить тень на личность великого человека, когда я думаю, какое воздействие это ужасное снадобье оказало на его способности.

Через час я покинул Бейкер-стрит — меня выпустили во внешний мир с теми же предосторожностями, с которыми я был допущен к Холмсу, — взял другой кеб и вернулся к себе.

Здесь, все еще не в силах прийти в себя от общения с Холмсом в таком состоянии, я столкнулся с неприятным сюрпризом. Встретившая горничная сообщила, что меня дожидается какой-то джентльмен.

— Разве вы не сообщили ему, что сегодня утром меня заменяет доктор Куллингуорт?

— Конечно, сообщила, сэр, — смущаясь, сказала она, — но этот джентльмен настаивает на личной встрече с вами. Я не хотела выставлять его за дверь, так что он ждет вас в приемной.

«Нет, это уже чересчур», — с растущим раздражением подумал я, но тут горничная робко подала мне серебряный поднос.

— Вот его визитная карточка, сэр.

Взяв белый прямоугольничек, я вздрогнул, и кровь застыла у меня в жилах. На карточке были слова: «Профессор Мориарти».

2

Биографическая

Едва ли не минуту я тупо смотрел на нее, но затем, вспомнив о присутствии горничной, сунул ее в карман, вернул поднос и проследовал в приемную.

Я ни о чем не думал. И не хотел думать. Я был неспособен ни к каким мысленным усилиям. Пусть этот… этот джентльмен, кто бы он ни был и как бы он себя ни называл, объяснит мне, если сможет, суть дела. В данный момент у меня не было ни малейших намерений и дальше ломать себе голову.

Он поднялся, как только я открыл двери, — маленькая застенчивая личность лет шестидесяти, со шляпой в руках и удивленным выражением лица, которое тут же сменилось робкой улыбкой, едва только я представился. Протянув мне худую кисть, он нерешительно ответил на мое рукопожатие. На нем был недорогой, но хорошего покроя костюм, который часто можно встретить на поглощенных своим делом людях, не имеющих времени следить за модой. Он производил скорее впечатление монастырского затворника, может быть потому, что близорукие глаза, казалось, привыкли изучать древние пергаменты. Форма головы усиливала это впечатление, потому что он был почти полностью лыс, если не считать нескольких седоватых завитков на затылке и по бокам.

— Я надеюсь, не очень помешал вам, расположившись в приемной, — тихим смущенным голосом сказал он, — но дело, которое привело меня сюда, носит настолько неотложный характер, что я хотел увидеть именно вас, а не доктора… э-э-э… Куллингуорта.

— Ясно, ясно, — прервал я его с резкостью, которая, как я заметил, удивила посетителя. — Прошу вас, изложите, в чем дело, — я смягчил тон, предложив ему сесть. Сам занял место напротив.

— Я даже не знаю, с чего начать. — У него была раздражающая привычка вертеть в руках шляпу при разговоре. Я попытался представить его в том виде, как его описывал Холмс, — блистательное воплощение дьявольского зла, оно неподвижно сидит в центре зловещей паутины, которую не в состоянии представить себе человеческое воображение. Но ни его внешний вид, ни его поведение не способствовали успеху моей попытки.

— Я явился к вам, — внезапно решившись, энергично начал профессор, — потому что из ваших отчетов понял, что вы близкий друг мистера Холмса.

— Имею эту честь, — буркнул я. Я решил быть настороже и, хотя его вид внушал обманчивое спокойствие, решил не позволять вводить себя в заблуждение.

— Я не уверен… как бы мне изложить суть дела, — продолжал он, не переставая мять свою шляпу, — но мистер Холмс… словом, я бы сказал, что он преследует меня, если позволено будет так выразиться.

— Преследует вас? — вскинулся я.

— Да, — торопливо согласился он, опять вздрогнув при тоне моего голоса, хотя, видимо, не уловил смысла поставленного мною ударения. — Я понимаю, что это звучит абсурдно, но я не знаю, как иначе описать ситуацию. Он… ну, он стоит по ночам у моего дома… на улице. — Профессор украдкой бросил на меня взгляд, чтобы увидеть мою реакцию, которая невольно отразилась у меня на лице, Удовлетворившись тем, что я не встретил его слова насмешкой, он продолжил: — По ночам он стоит у моего дома… О, не каждую ночь, конечно… но несколько раз в неделю. Он преследует меня! Порой целыми днями он ходит за мной по пятам. Но не обращает внимания, что меня это волнует. Да, и он посылает мне письма, — спохватившись, добавил он.

— Письма?

— Скорее, в сущности, телеграммы; в них всего одно или два предложения. «Мориарти, берегись, твои дни сочтены». И все такое. И он виделся с директором школы.

— С директором школы? Какого директора вы имеете в виду?

— Мистера Прайс-Джонса, директора Ройлоттской школы, где я числюсь преподавателем математики. — Названное им учебное заведение принадлежало к одной из малоизвестных общественных школ в западной части Лондона. Директор школы вызвал меня и предложил объясниться по поводу обвинений, выдвинутых мистером Холмсом.

— И что вы ему сказали?

— Я сказал, что просто растерян и не знаю, что на них ответить. Я просто не понимаю, в чем тут дело. И директор тогда все мне передал. — Мориарти поерзал на стуле и перевел на меня свои голубые глаза. — Доктор Ватсон, ваш друг убежден в том, что я нечто вроде… — он замялся, подыскивая слова, — главы преступного мира. Совершенно ужасное создание, — беспомощно пожав плечами, он воздел руки. — И я хотел бы со всей искренностью спросить вас: видите ли вы во мне хоть малейшие следы подобной личности?

Должен сказать, что я не мог не согласиться с ним.

— Но что я могу сделать? — со стоном вопросил человечек. — Я знаю, что ваш друг хороший человек, — вся Англия возносит ему хвалу. Но в моем случае он сделал какую-то чудовищную ошибку, несчастной жертвой которой я стал.

Погруженный в размышления, я ничего не сказал.

— Меньше всего на свете я хотел бы доставлять ему какие-то сложности, доктор, — тем же жалобным тоном продолжал он. — Но я буквально схожу с ума. И если этому нельзя положить конец — я имею в виду преследование, — что мне остается, как не обратиться к моему адвокату?

— В этом не возникнет необходимости, — сразу же спохватился я, хотя, честно говоря, сам не знал, что делать.

— От всей души надеюсь на это, — согласился он. — Потому я и пришел к вам.

— Мой друг не совсем хорошо чувствует себя, — сказал я, нащупывая линию разговора. — Такие поступки в нормальном состоянии ему не свойственны. Если бы вы знали его, когда он в добром здравии…

— Но ведь я знаю его, — к моему несказанному удивлению перебил меня профессор.

— Знаете?

— Да, конечно, и мистер Шерлок был одним из самых многообещающих молодых людей.

— Мистер Шерлок?

— Да, конечно. Я был его наставником… в области математики.

Я смотрел на него, открыв рот. По выражению его лица я понял, что мне должен быть известен этот факт. Я заверил его о своей полной неосведомленности по этому поводу и попросил продолжить повествование.

— Мне почти нечего рассказывать. — Жалобная интонация уступила место более связной речи. — До того как я оказался в Лондоне… это было довольно давно, после окончания университета…

— Вы случайно не писали трактат о двоичном счислении? — прервал я его.

Он уставился на меня:

— Конечно нет. Кто в наши дни может сказать что-то новое о двоичном счислении? Во всяком случае, я этого не знаю.

— Прошу прощения. Продолжайте, пожалуйста.

— Как я уже говорил, оставив университет, я принял предложение занять место преподавателя математики в доме сквайра Холмса. Таким образом, я стал учить мистера Майкрофта и мистера Шерлока…

— Простите, что снова прерываю вас, — с нескрываемом удивлением сказал я, потому что Холмс во время нашего с ним общения никогда не заводил разговора о своей семье. — Где это было?

— Конечно, в Сассексе, в их фамильном поместье.

— Их семья родом из Сассекеа?

— Не совсем. То есть корни клана Холмсов коренятся там, но сквайр был вторым сыном, который не мог по закону унаследовать права на поместье. Он с семьей обосновался в Северном Ридинге — в Йоркшире, — где и родился мистер Майкрофт. Затем старший брат сквайра, вдовец, у которого не осталось наследников, умер, и отец мистера Шерлока с семьей перебрался в фамильное поместье.

— Понимаю. Там вы и познакомились с Холмсом?

— Я преподавал обоим мальчикам, — с нескрываемой гордостью ответил Мориарти, — и надо сказать, что они обладали блестящими способностями. Я бы с удовольствием продолжал с ними занятия, но… — он замялся, — произошла та самая трагедия…

— Трагедия? Что за трагедия?

Он снова удивленно воззрился на меня:

— Разве вы не знаете?

— Знаю? Что знаю? Боже небесный, да говорите же! — От возбуждения я едва не вскочил со стула. Эта подробность настолько удивила меня, что, честно говоря, я забыл и состояние Холмса, и его тревоги, полный неудержимого стремления удовлетворить свое любопытство относительно прошлого Холмса. Каждая фраза о предмете разговора, которую ронял этот человечек, вызывала все большее удивление.

— Если мистер Шерлок не считал нужным посвящать вас, то не знаю, имею ли я право…

— Но видите ли…

Словом, я не смог убедить его. Он считал, что является обладателем профессиональных тайн, и никакие мои слова не могли сбить его с этой позиции. Чем больше я давил на него, тем более он становился непреклонен, пока, наконец, не обращая внимания на мои увещевания, не поднялся и не стал оглядываться в поисках трости.

— Поверьте, я сказал все, что имел право вам поведать, — продолжал он стоять на своем, делая вид, что ищет тросточку и избегая смотреть на меня. — Вы должны извинить меня… нет, я не могу и не хочу быть невежливым. Я рассказал вам все что мог и предоставляю вам решать это… эту дилемму.

С тем мы и расстались, но я с трудом мог верить ему. Его застенчивость внезапно уступила место торопливости, и профессор Мориарти оставил меня в раздумьях по поводу последующих действий, которые я должен был предпринять. Вспоминая его мрачные намеки на прошлое Холмса, его упоминания о какой-то трагедии, я про себя решил, что профессор в силу своей сверхчувствительной натуры может считать трагедией то, что я счел бы всего лишь печальным событием, не больше. Но у меня не было времени долго размышлять по этому поводу, потому что мне не давало покоя угрожающее состояние Холмса и туманные угрозы Мориарти (должен с сожалением признать, что профессора можно было понять) о возможности прибегнуть к помощи адвоката. Такой ситуации надо было любым способом избежать. Холмс был легковозбудимой натурой (я и раньше знал, каким стрессам он подвержен, хотя они, конечно, не были результатом воздействия кокаина), поэтому подобное развитие событий было недопустимо.

Путем размышлений я пришел к выводу, что ему нужна интенсивная терапия. Необходимо было положить конец этому ужасному пристрастию, и мне была необходима помощь, ибо из прошлого опыта я знал, что только моих скудных способностей и знаний не хватит. Строго говоря, мне это было не по силам. Во время предыдущих месяцев, когда наши контакты были сведены к минимуму, его губительная тяга возросла десятикратно и теперь крепко держала его в своих объятиях. И если даже раньше я был не в состоянии помочь ему избавиться от нее, то как я мог рассчитывать на успех сегодня?

Посмотрев на часы, я увидел, что почти два. Поскольку большая часть рабочего дня осталась позади, было бы глупо возвращаться в кабинет, тем более что Мэри к пяти возвращалась от миссис Форрестер и я твердо намеревался встретить ее на вокзале Ватерлоо.

Так что в оставшееся время я решил найти Стамфорда и попросить у него совета — не сообщая, конечно, всю правду, которую я собирался изложить в виде рассказа об одном из моих пациентов.

Надо напомнить, когда в 78-м году я учился в Лондонском университете, шкафчик Стамфорда в больнице Барта был рядом с моим. С тех пор он успел получить ученую степень и ныне стал врачом в той же самой старой больнице, где много лет назад в химической лаборатории познакомил меня с Шерлоком Холмсом. Он не так хорошо знал его и всего лишь свел нас вместе, узнав, что мы оба ищем приличную квартиру за умеренную плату. Поэтому, стараясь помочь Холмсу, я не собирался раскрывать его.

Снова я вышел из дома, на этот раз сунув в карман несколько сандвичей с ветчиной, которые приготовила мне горничная (хотя она и протестовала против подобного обеда), как нередко делал увлеченный расследованием Холмс. Эти воспоминания вернулись ко мне острой болью в груди, когда, расположившись в кебе, я направился к Барту.

Современные исследователи не скрывают удивления, что мы с Холмсом предпочитали пользоваться кебами, которые в самом деле обходились недешево, в то время когда куда дешевле было путешествовать в подземке. Поскольку я не собираюсь делать из этого тайну, должен сказать, что хотя подземка в самом деле была куда дешевле, чем конные экипажи, и во многих случаях значительно быстрее, расположение ее линий не представлялось нам однозначным, и мы нередко запутывались.

Однако подлинная причина, по которой мы старались ею не пользоваться, заключалась в том, что в то время подземка представляла собой сущий ад. Заполненная клубами пара, грязная, зловонная и полная опасностей, она производила отвратительное впечатление, и те, кто могли передвигаться иным образом, неизменно старались избегать ее. Люди же, вынужденные постоянно иметь с ней дело, неизбежно страдали от легочных заболевании, и, поскольку район, в котором я практиковал, граничил с подземной дорогой, я видел многих рабочих, строителей и служащих этой сети дорог, о которых можно в буквальном смысле слова сказать, что они отдали свои жизни, дабы сегодняшние обитатели Лондона могли получать удовольствие от самой безопасной и современной транспортной системы в мире.

В 1891 году ни одна из линий не связывала Бейкер-стрит с больницей Барта, так что кеб в то время был не роскошью, а необходимостью (я не говорю об омнибусах, но у них были свои недостатки).

Больничный комплекс Сант-Бартоломью может считаться одним из старейших в мире. Его здания двенадцатого столетия были возведены на фундаментах, заложенных еще римлянами, — как можно предположить, во исполнение обета шута Генриха I, который во время путешествия в Рим серьезно заболел и поклялся, что если он оправится, то возведет самую большую церковь в Лондоне. Не знаю соответствуют ли истине все связанные с ним истории, но принято считать, что Барт начал свое существование как церковь и оставался таковой, пока Генрих VIII не конфисковал ее в пользу короны и не приказал (как он делал повсеместно) уничтожить некоторые чисто церковные детали здании, но и после того, как тут обосновалась больница строение изменилось незначительно. Лет двадцать до того, как я проходил тут практику, неподалеку располагался обширный Смитфилдский рынок с огромной бойней, и говорили, что запах гниющего мяса перекрывал все остальные ароматы на несколько миль в округе. Я мог только радоваться, что еще до моего появления рынку был положен конец и там, где раздавались стоны агонизирующих животных и ручьями текла их кровь, стоят ряды достойных общественных заведений и магазинов. Я не был у Барта последние пятнадцать лет, но мне было известно, что тут почти ничего не изменилось.

Когда же 25 апреля мой кеб въехал под своды его портала, я тем не менее не думал об очертаниях древних строений, равно как даже не бросил взгляда на архитектурную лепнину и барельефы, продолжающие радовать глаз. Расплатившись с кебменом, я прямиком направился в отдел патологии, где предполагал найти Стамфорда.

Путешествие мое пролегало по лабиринту коридоров, из-за чего мне несколько раз приходилось спрашивать направление: я давно тут не был. Запахи Смитфилдского рынка давно испарились. Вместо этого мое обоняние ощущало одуряющие ароматы карболки и спирта, в которых для меня не было ничего нового, потому что они сопровождали меня с начала медицинской карьеры. Тем не менее их концентрация в Барте была довольно высока.

Как выяснилось, Стамфорт читал лекцию, и мне пришлось занять место в задних рядах аудитории и ждать, пока он завершит ее. Сосредоточиться на его словах было трудно — что-то о циркуляции кровотока, если не ошибаюсь хотя не могу утверждать — настолько я был поглощен стоящей передо мной задачей. Припоминаю что, глядя на него, с хозяйским видом расхаживающего по роструму, я вспоминал, что давным-давно и мы с ним сидели на тех же местах, слушая преподавателей, которые старались вбить в наши тупые головы те же самые факты.

Когда лекция закончилась, я торопливо спустился с верхних рядов, и когда Стамфорд был уже у дверей, окликнул его.

— Боже небесный, да никак это Ватсон! — воскликнул он, делая шаг ко мне и с воодушевлением тряся мне руку. — Какие силы занесли вас в Барт в наши дни. Кажется, вы слушали мою лекцию, не так ли?

Болтая таким образом, он, взяв меня под руку, вел сквозь лабиринты переходов в его собственный кабинет, обжитое пространство которого он делил с коллегой, тоже преподавателем. Тот был значительно моложе, и меня радовала непринужденность общения Стамфорда с ним, свидетельствующая о сохранившейся у него раскованности. Годы сказались на нем самым благотворным образом, его юмор был добродушен и откровенен, как и раньше; так же осталась свойственна ему профессиональная торопливость движений, что давало ему повод подшучивать над собой.

Мы поболтали с ним какое-то время: я рассказывал ему о своей жизни, о женитьбе, случаях из практики и так далее, после чего мне пришлось ответить на ряд неизбежных вопросов о Холмсе.

— Кто мог только подумать, что вы так великолепно подойдете друг другу? — хмыкнул он, предлагая мне сигару, которую я с удовольствием закурил. — И вы… вы стали почти так же известны, как и он! Я помню ваши рассказы — «Этюд в багровых тонах», «Знак четырех», у вас истинный дар рассказчика, Ватсон, и, я бы сказал, удивительная способность придумывать названия. Но скажите мне — теперь мы совершенно одни, и я никому и не заикнусь, — неужели наш общий друг, неужели старина Холмс в самом деле делал все те штуки, которые вы описываете? Но только правду!

Я достаточно холодно ответил, что, по моему мнению, Холмс — самый обаятельный и самый умный человек из всех, кого я встречал в жизни.

— О, конечно, конечно, — торопливо согласился Стамфорд, давая понять, что чувство такта ему не изменило. Затем он откинулся на спинку кресла. — Кто бы мог только подумать? Я хочу сказать, что всегда считал его очень умным человеком, но не имел представления… Ну, ну, ну. — Наконец ему пришло в голову, что, очевидно, я пришел к нему с некоей целью, и он решил уделить ей внимание. — Могу ли я чем-нибудь помочь, старина?

Я сказал, что в самом деле может, и, собравшись, коротко описал ему историю болезни вымышленного пациента, попавшего под власть кокаина, намекнув, что в последней стадии заболевания его обуревают фантазии. Я задал Стамфорду вопрос, какие шаги необходимо предпринять, чтобы излечить пациента от его пагубного пристрастия?

Стамфорд, надо отдать ему справедливость, слушал меня с неослабным вниманием, упираясь локтями в стол, он молча курил, пока я излагал детали.

— Понятно, — сказал он, когда я закончил. — Скажите мне вот что: вы имеете в виду, что пациент сам не подозревает, в каком он состоянии, — он верит, что кто-то со стороны угрожает ему? То есть он не понимает, что все его видения лишь результат воздействия препарата?

— Не совсем так. Они присутствуют и в тех случаях, когда он и не употребляет кокаин.

Стамфорд вскинул брови при этих словах и безмолвно вздохнул.

— Я буду совершенно откровенен, Ватсон. Не знаю, можем ли мы тут что-то сделать, или нет. В сущности, — поднимаясь из-за стола и подходя ко мне, сказал он, — медицина знает весьма мало об этих пагубных привычках. Тем не менее, если просмотреть работы на эту тему, станет ясно, что в ближайшем будущем такие препараты, как кокаин и опиум нельзя будет приобретать без назначения врача.

— Это вряд ли поможет мне, — с горечью ответил я. — К тому времени мой пациент, скорее всего, скончается. — В тоне голоса отразились следы терзавших меня мыслей, и он обратил на это внимание. Я позволил себе расслабиться.

Несколько секунд Стамфорд внимательно смотрел на меня, и я постарался спокойно выдержать его взгляд. Он снова сел в свое кресло.

— Не знаю, что и сказать вам, Ватсон. Если бы удалось убедить пациента… вашего пациента, что он должен полностью вверить себя вашему попечению и заботам…

— Это не удастся! — воскликнул я, невольно делая рукой, в которой держал сигару, резкий жест.

— Ну, тогда… — Он беспомощно развел руки. — Хотя подождите. — Он снова поднялся. — Есть кое-что, из чего можно извлечь пользу. Куда я это сунул?

Он начал рыться в хаосе кабинета, перекладывая кучи бумаг и поднимая облака пыли. Еще раз с болезненной остротой я вспомнил беспорядок, свойственный и жилищу Холмса на Бейкер-стрит.

— Вот он! — торжествующе воскликнул Стамфорд, снимая с верхней полки шкафа у окна экземляр «Ланцета»[1].

— От 10 марта, — переводя дыхание, протянул он его мне. — Уже попадался на глаза?

Я сказал, что практика еще не позволила мне заглянуть в него, но скорее всего этот выпуск ждет меня дома.

— Возьмите его на всякий случай. — Стамфорд настоятельно стал всовывать его мне в руки. — Есть один молодой парень… скорее всего в Вене. Честно говоря, я не успел просмотреть всю статью целиком, но, кажется, он занимается лечением пристрастия к кокаину. Имени его я не упомню, но оно приводится в статье, и, может быть, он что-то подскажет толковое. Простите, старина, но, боюсь, это все, что могу для вас сделать.

Я искренне поблагодарил его, и мы расстались, обмениваясь взаимными обещаниями когда-нибудь в ближайшем будущем пообедать, познакомить друг друга со своими женами и так далее. Никто из нас не имел ни малейших намерений выполнять эти экстравагантные обещания, и я ей всех ног понесся на вокзал Ватерлоо. Подобно Стамфорду, у меня не было никакой уверенности, что маленькая статья в «Ланцете» спасет моего друга и поможет ему выкарабкаться из той пропасти, в которую он стремительно попал. И, спеша встретить жену, меньше всего я мог предполагать, что второй раз за десять лет Стамфорду — бесценному, драгоценному Стамфорду! — удастся ответить на мольбы мои и Холмса.

3

Решение принято

— Джек, дорогой мой, что случилось? — Таковы были первые слова моей жены, когда я встретил ее поезд на Ватерлоо. Мы неизменно чувствовали духовную связь, еще с той ночи три года назад, когда впервые встретились[2]. Нас свел воедино запутанный клубок событий, в котором нашли себе место и беглые преступники, и дикари с Андаманских островов, опустившийся отставной офицер. Великий мятеж и легендарные сокровища Акры, и тьма той ужасной ночи, когда мы стояли на нижнем этаже дома в Пондишерри-Лодж, пока Шерлок Холмс в сопровождении хозяина и Тадеуша Шолто поднимался наверх, где ему предстояло обнаружить тело несчастного Бартоломью. В этой мрачной обстановке мы еще не успели сказать друг другу ни единого слова — в сущности, мы еще даже не познакомились, — но наши руки инстинктивно нашли друг друга. Как два испуганных ребенка, мы тем не менее пытались успокоить один другого, что и положило начало взаимной симпатии.

Это безошибочное интуитивное взаимопонимание существовало между нами вплоть до дня ее смерти. И встревоженный взгляд, когда она сошла с поезда, лишний раз подтверждал это.

— Что случилось? — повторила она.

— Ничего. Идем, я все расскажу тебе дома. Это твой багаж?

Пока мы пробивались сквозь толпу, запрудившую вокзал, лавируя между грудами чемоданов, саквояжей, носильщиков и родителей, старающихся держать при себе возбужденных отпрысков, мне удалось отвлечь ее внимание. Пробившись сквозь столпотворение, которое неизменно представлял собой вокзал Ватерлоо, мы нашли кеб и расплатились с носильщиком, успевшим водрузить наш багаж на крышу кеба.

Когда мы расположились на сиденьях и двинулись в путь, жена попыталась вернуться к своему вопросу, но я сделал вид, что не расслышал его, развлекая ее веселой болтовней. Я спросил, хорошо ли она провела время у бывших хозяев, — когда мне выпало счастье узнать ее, она занимала место гувернантки в доме миссис Форрестер.

Сначала, видя мое нежелание беседовать на волнующую ее тему, она удивилась, но поняв, что тут ничего не сделать, решила положиться на меня и охотно принялась рассказывать о своем пребывании в сельском доме Форрестеров в Гастингсе, о детях, своих бывших воспитанниках, которые теперь подросли настолько, что вполне могли обходиться без гувернантки.

— Во всяком случае, они так считают, — со смехом заметила моя жена. Мне казалось, что никогда ранее я не испытывал к ней большей любви, чем во время этой поездки. Она прекрасно понимала, что я чем-то взволнован, но, видя, что я не хочу пока говорить на эту тему, сдержала свои вопросы, продолжая шутить и смеяться всю дорогу, пока я приводил нервы в порядок, прикидывая ход будущего повествования. Она была изумительной женщиной, и вплоть до сегодняшнего дня я тяжело ощущаю ее утрату.

Обед уже ждал нас по прибытии, и мы провели время за столом в той же легкомысленной болтовне, когда каждый старался развлечь другого анекдотами и рассказами о происшествиях, что случились во время нашей разлуки. Когда трапеза приблизилась к концу, она заметила, как слегка изменилось мое настроение, и приободрила меня.

— Ладно, Джек, ты и так уже долго увиливал. Вряд ли тебя так уж интересуют подробности бытия этих ужасных мальчишек. Проводи меня в гостиную, — предложила она, поднимаясь и протягивая мне руку, которую я тут же принял. — Камин уже давно ждет, чтобы мы его разожгли. Мы поудобнее устроимся, ты можешь обзавестись, если хочешь, своей трубкой и бренди с содовой и рассказать мне, наконец, что случилось.

Я покорно, как ребенок, последовал указаниям жены, лишь отказавшись от содовой с бренди. В свое время, в начале нашего знакомства, жену удивило мое описание генерала Гордона[3]. Последний считал смесь бренди и содовой жутким варевом. Моя жена, может быть потому, что я был ранен в Афганистане, с уважением относилась к моему решению вступить в ряды армии, но неизменно пыталась заставить меня изменить привычке, взятой у генерала Гордона. Мои возражения были тщетны. Она отдавала ему искреннюю дань уважения, и первым делом за то, что он положил конец работорговле в Китае, но никогда не теряла надежды, что в один прекрасный день я изменю своим вкусам. Этим вечером она не протестовала, когда я в соответствии со своей привычкой избавился от содовой в своем стакане.

— Итак, Джек, — начала она, уютно устраиваясь на диване, набитом конским волосом, Я расположился в кресле, в котором прошедшей ночью спал Холмс. Мэри по-прежнему была в дорожном костюме из плотного твида, обшлага рукавов и воротничок его были обшиты тесьмой.

Я сделал глоток бренди, аккуратно разжег трубку и лишь затем приступил к рассказу о бедствии, которому был свидетелем.

— Бедный мистер Холмс! — воскликнула она в завершение моего повествования, возбужденно стиснув руки; она не считала нужным скрывать слезы, стоящие у нее в глазах. — Что мы можем для него сделать? Что в наших силах? — Ее готовность и горячее желание тут же броситься на помощь согрели мне сердце. Она отчетливо видела все подстерегающие нас трудности, но не собиралась уклоняться от помощи мне — в этом сказывалась ее искренняя и чистая натура.

— Я думаю, кое-что предпринять можно, — ответил я, вставая, — но это будет непросто. Холмс уже в таком состоянии, что вряд ли добровольно примет чью-то помощь, но он по-прежнему достаточно умен, чтобы его можно было обмануть.

— Значит…

— Минутку, моя дорогая. Я хочу кое-что принести из холла.

Оставив ее, я тут же вернулся с экземпляром «Ланцета», который дал мне Стамфорд. Возвращаясь в гостиную, я прикидывал, сможет ли Мэри в случае необходимости помочь претворить в жизнь мой план. Пока я сидел на вокзале Ватерлоо, ожидая ее, и читал об австрийском специалисте, план начал смутно вкладываться у меня в голове.

Вернувшись в гостиную, я прикрыл за собой дверь и рассказал жене о встрече с© Стамфордом и какие она принесла результаты.

— Ты говоришь, что прочитал статью? — уточнила она.

— Да, и дважды, пока ждал тебя. — Пододвинув кресло, я положил открытый «Ланцет» себе на колени и стал искать нужный абзац.

— Этот доктор… а, вот он тщательно изучил действие кокаина… Первоначально, как он сам признает, пришел к ошибочному выводу, что кокаин обладает чудодейственной силой воздействия, может излечить едва ли не все заболевания и положить конец алкоголизму. Но когда от привычки к нему погиб его лучший друг, он понял, какое ужасное проклятие связано с этим пристрастием.

— Погиб… — сдавленным голосом прошептала она.

Мы с ужасом посмотрели друг на друга, потому что картина гибели Холмса одновременно поразила наше воображение. У моей жены в не меньшей степени, чем у меня, были основания испытывать искреннюю благодарность Холмсу, ибо с его помощью нам удалось найти друг друга. Сглотнув комок в горле, я продолжил.

— Во всяком случае, после смерти друга этот врач, автор статьи, изменил свое восторженное отношение к кокаину и направил всю энергию на излечение тех несчастных, кто уже не может обходиться без наркотика. Пожалуй, сейчас он знает о нем больше, чем кто-либо иной в Европе.

Мы снова обменялись взглядами.

— Ты будешь писать ему? — спросила она.

Я отрицательно покачал головой.

— Нет времени. Саморазрушение Холмса зашло так далеко, что нельзя терять лишнего часа. Он силен и крепок, но даже его организм может не вынести воздействия яда, которым он себя потчует. Если мы не окажем ему немедленную помощь, организм сдаст до того, как нам удастся восстановить мощь его мозга.

— В таком случае, что ты предлагаешь, Джек?

— Я предлагаю отправить его на континент. Я хочу предоставить этому врачу возможность заняться Холмсом и буду оказывать ему всяческую помощь, поскольку знаю Холмса. Готов отдать всю свою энергию и время, если они помогут делу.

Моя жена несколько минут сидела в глубоком раздумье. Когда она снова обратилась ко мне, практическая сторона ее натуры выразилась целым рядом деловых и точных вопросов.

— Предположим, что этому человеку не удастся оказать ему помощь — что тогда?

Я пожал плечами.

— Похоже, сегодня он единственный человек в Европе, который разбирается в этом деле. Что еще нам остается, как не использовать эту возможность?

Она кивнула.

— Но что можно сказать о самом докторе? Захочет ли он увидеться с Холмсом? Может быть, он очень занят или же, — она помедлила, — или же его услуги обходятся слишком дорого.

— Я могу более точно ответить на эти вопросы после того, как получу ответ на телеграмму, — сказал я ей.

— Ты послал телеграмму?

Я сделал это еще на вокзале, прочитав статью. В данном случае я использовал опыт Холмса, который предпочитал телеграммы всем остальным видам связи. Я невольно поежился, вспоминая, какие тексты он отправлял бедному Мориарти. Но в данном случае я действовал совершенно правильно. Ничто лучше телеграммы не могло служить моему замыслу. Что же касается телефонной связи, то, хотя в 91-м году и был проложен подводный кабель, я предпочитал не прибегать к ее услугам, разделяя недоверие Холмса к телефонам. В телеграмме, говорил Холмс, необходимо быть четким, кратким и в результате логичным. Она позволяла сразу получить такой же ответ, не тратя времени на лишние словоизлияния. Тем более что в данном случае мне не требовалось ни медицинских советов, ни долгих рассуждений, а только краткое «да» или «нет».

— Но ведь, — со вздохом откинулась на спинку дивана жена, — но ведь мы не приняли в расчет самого мистера Холмса. Ты признаешь, что никакие уловки не помогут уговорить его обратиться за помощью. Предположим, что этот врач согласится принять его в качестве пациента. Как мы доставим его на место? Из твоего рассказа я поняла, что он находился в состоянии крайней настороженности.

— Это правда, — признал я, склонив голову. — Вытащить Холмса за границу будет нелегко. Для этого у него должно сложиться впечатление, будто он отправляется туда по собственному желанию.

— И как мы сможем способствовать этому?

— Он должен будет поверить мне, когда я буду убеждать его в необходимости последовать за профессором Мориарти, — и он должен поверить, что для такого путешествия есть все основания.

Моя жена одарила меня предельно удивленным взглядом.

— Все основания? — выдохнула она.

— Да. — Я твердо выдержал ее взгляд. — Мы должны проложить ложный след, который приведет Холмса в Вену.

— Он поймет твой замысел, — тут же возразила она. — Никто лучше его не разбирается в следах.

— Вполне возможно, — возразил я, — но, с другой стороны, никто лучше меня не разбирается в Холмсе. — Я склонился к ней. — Я знаю, что пустить в ход, дабы ему показалось, что он ощущает след. Проницательность и хитрость не относятся к числу моих сильных сторон, они свойственны ему. Но я временно позаимствую его качества. Я буду думать, как он, я тщательно просмотрю все свои записи о предыдущих делах, в которых мы работали бок о бок, и ты мне поможешь, после чего, — заключил я, стараясь, чтобы в голосе было куда больше бодрости, чем я чувствовал на самом деле, — мы заставим его пойти нам навстречу. И если необходимо, — решительно добавил я, — я потрачу все деньги, что есть в моем распоряжении.

Моя жена, наклонившись, с серьезным выражением лица приложила обе ладони мне к щекам и посмотрела в глаза.

— И ты все это сделаешь — ради него?

— Я был бы последним подонком, если бы уклонился, — ответил я.

— И я помогу тебе, — просто сказала она.

— Отлично. — Я с воодушевлением сжал ее руки в своих. — Я всегда знал, что могу положиться на тебя. Но первым делом мы должны заручиться согласием доктора.

Но это препятствие нашим планам моментально исчезло, когда после стука в дверь появилась девушка, доставившая нам телеграмму. Дрожащими пальцами я раскрыл ее и прочел краткое послание на ломаном английском, гласившее, что доктор «с удовольствием будет к услугам великого английского сыщика» и что с нетерпением ждет ответа. Я торопливо нацарапал ему ответное послание и послал горничную на телеграф.

Теперь осталось лишь доставить Шерлока Холмса в Вену.

4

Интерлюдия на Пэлл-Мэлл

Конечно, одно дело сказать, что я собираюсь использовать умственные способности Шерлока Холмса, и совсем другое сделать это.

Воодушевленные полученной телеграммой, мы сдвинули стулья поближе и погрузились в молчание, изучая записи о наших с Холмсом делах, которые я снял с полок шкафа. Мы стали планировать наши действия.

Увы, сразу же столкнулись с гораздо большими трудностями, чем я предполагал. Те, кто исследовали мои труды, не скупились на замечания, что их автор непроходимый тупица, безнадежно доверчивая личность, лишенная воображения, и хуже того. Но в этом я не могу признать себя виновным, Коль скоро я уж взял на себя труд описывать достижения моего друга, должен признать, что порой я в самом деле выглядел рядом с ним глуповатым. Однако я не скрывал этих своих качеств — не для того, чтобы подчеркнуть достоинства моего друга в глазах читателей, а давая понять, что в его обществе нелегко было и вполне нормальному человеку. Но когда же, пусть даже руководствуясь самыми благими намерениями в мире, начинаешь думать, как бы обмануть столь выдающийся ум, сразу становится ясно, в чем проблема. В течение вечера мы придумали не менее дюжины ходов, но в каждом из них был какой-то порок, какая-то слабина, которая, как я уже заранее подозревал, сразу же насторожит Холмса. Моя жена, взявшая на себя роль «адвоката дьявола», несколько раз разбивала в пух и прах то, что мне казалось блистательным замыслом.

Не могу даже припомнить, сколько я сидел у камина, уставившись в свои записи и напрягая мозг. Взгляд на висячие часы искренне удивил меня.

— Джек! — воскликнула жена. — Мы совершенно неправильно подходим к ситуации.

— Что ты имеешь в виду? — переспросил я, не в силах скрыть раздражения из-за того, что усилия, которые я прилагал для спасения друга, подвергались критике со стороны жены.

— Не сердись, — тут же поправилась она, заметив краску гнева, залившую мне лицо. — Я всего лишь хотела сказать, что если мы хотим перехитрить мистера Холмса, надо обратиться к его брату.

И как только мне не пришла в голову эта мысль? Невольно я склонился к ней и поцеловал в щеку.

— Ты совершенно права, — сказал я, поднимаясь. — Майкрофт — единственный человек, который сможет помочь. Даже Холмс признаёт, что Майкрофт в интеллектуальном смысле превосходит его.

Снедаемый нетерпением, я сразу же направился к дверям.

— Неужели ты собираешься тут же отправиться к нему? — запротестовала она. — Уже около десяти. Джек, для одного дня ты сделал более чем достаточно.

— Мы не можем терять времени, — ответил я, натягивая пиджак, который висел около камина. — Если я попаду в клуб «Диоген» до одиннадцати, то, вполне возможно, встречу там Майкрофта. Тебе не стоит ехать со мной, — добавил я, еще раз нежно целуя ее в щеку.

Оказавшись на улице, я остановил двухколесный экипаж и велел кучеру доставить меня в клуб «Диоген». Дав указание, я откинулся на спинку сиденья и стал прислушиваться к цоканью копыт по булыжникам. Я не позволил себе задремать, хотя, по правде говоря, меня основательно клонило в сон.

Прекрасно зная Холмса, я не сомневался, что в случае необходимости он способен на сверхчеловеческие усилия. И если я не мог претендовать на блистательность его ума, то по крайней мере выносливости у меня было не меньше.

Утверждать, что хорошо знаю Майкрофта Холмса, я не мог. В сущности, встречал его раз-другой года три назад, когда наши пути соприкоснулись в печальном деле с греческим переводчиком. Более того, я прожил с Холмсом бок о бок не менее семи лет, пока он впервые упомянул о своем брате, и его откровенность удивила меня столь же сильно, как, скажем, утверждение, что земля плоская. Я был поражен еще больше, когда Холмс уточнил, что умственные способности его брата значительно превосходят его собственные.

— Не подлежит сомнению, — помнится, сказал я тогда, — что он пошлине великий детектив, но в таком случае, почему же я никогда не слышал о нем? — Предположение, что в Англии может существовать мозг, не уступающий Холмсу, без того, чтобы хоть кто-то слышал о нем, казалось совершенно невероятным.

— О, — небрежно бросил Холмс, — Майкрофт, образно говоря, предпочитает находиться в тени. Он очень ленив, — добавил он, видя, что я его не понимаю. — Мог бы без труда решить любую загадку, если бы это не было связано с необходимостью вылезать из кресла. К сожалению, от этого никуда не деться, — хмыкнул он, — а Майкрофт терпеть не может что-либо, имеющее отношение к физическим упражнениям.

Он рассказал, что его брат предпочитает проводить большую часть времени в своем клубе «Диоген», который расположен напротив апартаментов на Пэлл-Мэлл. Этот клуб предназначен для тех, кто терпеть не может клубов. Его члены составляют собой самое странное и замкнутое сообщество в Лондоне, и никто из них не имеет права на малейшую реплику в адрес остальных членов клуба. Разговоры в клубе строжайшим образом запрещены, и предаваться им можно только в помещении для посетителей.

Я все же задремал и проснулся, когда кучер открыл дверцу и объявил, что мы прибыли к цели нашего путешествия.

Клуб был по другую сторону улицы. Я быстро пересек ее и вручил швейцару свою визитную карточку, добавив, что буду ждать мистера Майкрофта Холмса в комнате для посетителей. Сухо поклонившись, он отправился выполнять мое поручение, и только легкое высокомерное движение полуприкрытых ресниц дало мне понять, что он не одобряет моего вторжения. Я сделал слабую попытку поправить измятый воротничок и провел рукой по щетине, украшающей подбородок. К счастью, не было необходимости сдавать шляпу в гардероб и заниматься прической. Хотя этот обычай практически исчез, в те времена мужчины часто позволяли себе оставаться в помещении в шляпах.

Минут через пять приблизился неслышными шагами швейцар и, сделав легкое движение рукой в перчатке, пропустил меня перед собой и проводил в комнату для посетителей, где уже ждал Майкрофт Холмс.

— Доктор Ватсон? Я не был уверен, что смогу узнать вас. — Сделав шаг навстречу, он принял мою руку в пухлую ладонь. Я уже как-то упоминал, что по сравнению со стройностью и подтянутостью Холмса его брат был толст едва ли не до неприличия. Годы, насколько я заметил, не изменили его внешность, и он, со своей стороны, столь же внимательно осмотрел меня маленькими глазками, утонувшими в складках жира.

— Насколько я вижу, вас привело какое-то спешное дело, касающееся моего брата, — продолжил он, — потому что из-за него вас весь день мотало по городу в экипажах… и вы были на вокзале Ватерлоо, провожая кого-то… Или нет — встречая, — поправился он. — И вы очень утомлены, — сказал он, указывая на кресло. — Так что прошу вас, расскажите, что случилось с моим братом.

— Почему вы решили, что с ним что-то случилось? — спросил я, не в силах скрыть удивления, и опустился в кресло. Да, он был достойным братом Шерлока.

— Фу, — махнул пухлой рукой Майкрофт. — Я не видел вас три года, и все это время вы были рядом с Шерлоком, взяв на себя обязанности хроникера его дел, насколько мне известно. Внезапно вы наносите мне визит в такое время суток, когда все женатые мужчины предпочитают находиться с женами, и к тому же вы являетесь без своего «алтер эго». Поэтому нетрудно предположить, что с ним что-то случилось, а вы явились за помощью или советом. По состоянию вашего подбородка я вижу, что весь день у вас не было возможности побриться. У вас нет с собой медицинского саквояжа, хотя, по вашему собственному признанию в печати, вы возобновили практику. Таким образом, я делаю вывод, что ваша взволнованность имеет прямое отношение к вечернему визиту ко мне. Дата на корешке билета, высовывающегося из кармана вашего пальто, говорит, что сегодня вы были на платформе вокзала Ватерлоо. Если бы вы кого-то провожали, то у вас не было необходимости идти дальше дверей вокзала и билет для права прохода на платформу, насколько я понимаю, вам бы не понадобился, значит, вы кого-то встречали. Что же касается экипажей, которыми вы пользовались весь день, то ваша щетина и весь внешний вид говорят, что у вас не было времени дома привести себя в порядок, но на вашем пальто нет следов дождя и ботинки сухие, несмотря на плохую погоду на улице. А какое иное транспортное средство, чем то, которое наш мистер Дизраэли назвал лондонскими гондолами, может обеспечить подобный эффект? Как видите, все совершенно просто. А теперь расскажите мне, что случилось.

Он стал неспешно располагаться на стуле напротив, давая мне время прийти в себя от удивления, после чего с любезной улыбкой предложил выпить. Я покачал головой.

— Предполагаю, что вы давно не общались со своим братом? — спросил я.

— Не меньше года.

Мне это не показалось странным, хотя многие и представить себе не могли, каким образом два брата, живущие в одном городе, не ссорясь, что могло помешать их общению, могут держаться в таком отдалении друг от друга. Но братья Холмс представляли собой не правило, а исключение, и я хорошо понимал это.

Предупредив Майкрофта Холмса, что мои новости не несут в себе ничего приятного, я поведал ему о состоянии брата и о том, к какому я собираюсь прибегнуть лечению. Он слушал меня в глубоком молчании, с каждым словом все ниже и ниже опуская голову. После завершения моего рассказа пауза так затянулась, что я подумал, не заснул ли слушатель. Низкий носовой звук почти убедил меня, что так и есть, но Майкрофт стал медленно поднимать голову, пока его глаза не оказались на одном уровне с моими и я не увидел в них боль.

— Мориарти? — наконец хрипло повторил он.

Я кивнул.

Он остановил меня усталым движением руки.

— Совершенно верно, совершенно верно, — пробормотал он и снова погрузился в молчание, рассматривая кончики пальцев. В конце концов, издав еще один вздох, он с трудом поднялся на ноги и оживленно заговорил, словно стараясь избавиться от уныния, в которое погрузили его мои слова.

— Отправить его в Вену будет не так просто, — согласился он, подходя к дверям и дергая шнур колокольчика, — но я не взялся бы считать это невыполнимой задачей. Чтобы сделать это, мы должны просто убедить его, что там находится Мориарти, — он там и ждет его.

— Но я не имею представления, как этого добиться.

— Да? Простейший выход заключается в том, чтобы убедить профессора Мориарти отправиться в Вену, Будьте любезны, Дженкинс, вызовите нам кеб, — обратился Майкрофт Холмс к швейцару, который появился у меня за спиной.

Он хранил молчание в течение всего нашего ночного путешествия до Мунро-роуд, 114 (адрес был на визитной карточке профессора), если не считать того, что спросил меня об австрийском специалисте и о том, кто бы это мог быть. Я подробно рассказал ему содержание статьи в «Ланцете», на что он только хмыкнул.

— Похоже, что еврей, — был его единственный комментарий.

Я вторично испытал подъем духа, присутствие Майкрофта и его интеллект восстановили мои силы. Я испытал искушение расспросить его подробнее о профессоре Мориарти и упоминавшейся трагедии, но придержал язык. Чувствовалось, что Майкрофт был погружен в размышления о состоянии брата, и в характере обоих братьев было нечто заставлявшее воздерживаться от таких расспросов.

Вместо этого я пустился в размышления, каким образом нам удастся убедить профессора Мориарти принять участие в нашем странном мероприятии. Вряд ли мы могли убедить робкого преподавателя просто Оставить свое место и последовать на континент. Он будет колебаться или, что хуже всего, впадет в панику. Я повернулся к спутнику с намерением поделиться своими сомнениями, но он сидел, отвернувшись от меня и высунув голову в окошко.

— Остановитесь здесь, кебби, — спокойно приказал он, хотя мы были еще далеко от цели.

— Если профессор не преувеличивает, — объяснил Майкрофт, когда его грузное тело покинуло кеб, — нам придется быть настороже. Поговорить с ним необходимо, но наш визит должен остаться в тайне от Шерлока, если уж мы решили бодрствовать этой ночью.

Кивнув, я приказал кучеру ждать нас, сколько бы ни продлилось ожидание. Дабы уверить его в серьезности наших намерений, я сунул ему в руку шиллинг и пообещал еще один по возвращении. Затем мы с Майкрофтом направились по пустынной улице к резиденции профессора.

Мунро-роуд представляла собой скромную улочку с двухэтажными строениями, оштукатуренные фасады которых были окружены ухоженными садиками. В конце улицы я увидел синеватый дымок, поднимавшийся в ночном воздухе, и дернул своего осанистого спутника за рукав. Он посмотрел в направлении, куда я указывал, и кивнул. Вдвоем мы скрылись в тени ближайшего здания.

Под единственным светильником стоял Шерлок Холмс и курил трубку.

Забившись подальше в тень и скорчившись под ее прикрытием, мы быстро пришли к выводу, что пока ситуация носит неразрешимый характер. Пока Холмс стоит как раз напротив дома профессора, мы не можем незамеченными попасть в него, разве что удастся как-то отвлечь его, но вот как это сделать, никто из нас не представлял. Тихим шепотом мы кратко обменялись мнениями. Можно было применить стратегию, включавшую в себя подход к дому с задней стороны, но против нее существовало несколько возражений. Вполне возможно, что придется перебираться через изгородь, в этом случае было ясно, что Майкрофт не справится с такими гимнастическими упражнениями, пусть даже изгородь и будет не выше меня. Даже если он ее одолеет и удастся найти в темноте нужный дом, нам придется столкнуться с запертой задней дверью, а неминуемые шум и суматоха, с которыми будет сопряжено наше появление, привлечет внимание Холмса.

Но неожиданно проблемы разрешились сами по себе. Снова глянув на моего друга, стоявшего в желтом конусе света, я увидел, как он выбил пепел из трубки о подошву и двинулся в другой конец улицы.

— Он уходит! — приглушенно воскликнул я.

— Будем надеяться, что ему не придет в голову возвращаться на вахту, — пробормотал Майкрофт, переводя дыхание, когда ему пришлось подняться с колен и оббить пыль, хотя его объемы не позволяли ему дотянуться до них. — И теперь быстро! — решительно снявшись с места, сказал он. — Мы должны достичь цели без помех.

Он направился к дому. Я же остался стоять на месте, наблюдая, как исчезла в темноте фигура моего друга. Казалось, что ее очертания ныне производили впечатление усталости и одиночества.

— Идемте, Ватсон, — прошипел Майкрофт, и я последовал за ним. Встретиться с обитателем квартиры оказалось проще, чем мы предполагали: профессор Мориарти бодрствовал, потому что его попытки уснуть были отравлены, и не в первый раз, знанием того, что Холмс бдит у него под окнами.

Должно быть, он видел нас, потому что дверь оказалась открытой еще до того, как рука Майкрофта коснулась дверного молотка. Мориарти в ночной рубашке и колпаке, накинув на себя красный халат, воззрился на нас близорукими сонными глазами.

— Доктор Ватсон?

— Да, а это мистер Майкрофт Холмс. Можем ли мы войти?

— Мистер Майкрофт! — с нескрываемым изумлением воскликнул профессор. — Каким образом…

— Время не терпит, — коротко поклонившись, Майкрофт объяснил причину своего появления. — Мы хотели бы помочь и вам, и моему брату.

— Да, да, конечно, — торопливо согласился Мориарти. — Прошу вас следовать за мной, но только тихо. Моя домохозяйка и ее горничная уже спят, и я бы не хотел разбудить их.

Когда мы вошли, Мориарти осторожно закрыл за нами дверь и задвинул засов.

— Вот сюда. — Он взял лампу, поставленную им на столик в холле, и мы проследовали за ним по лестнице в его апартаменты. Чем-то они напоминали его ночной халат — аккуратные, но слегка обветшавшие.

— Я попросил бы вас не включать газ, — обратился к нему Майкрофт, увидев, что профессор готов сделать это. — Мой брат может вернуться, и очень существенно, чтобы он не заметил никаких изменений у вас в окне.

Кивнув, Мориарти сел, растерянным движением руки пригласив нас располагаться.

— Что необходимо сделать? — с надеждой спросил он, потому что выражение наших лиц дало ему понять, что положение в самом деле настолько серьезно, как оно ему и представлялось.

— Мы были бы весьма признательны вам, если бы завтра утром вы смогли отправиться в Вену… — начал Майкрофт.

5

Путешествие сквозь туман

Не стоит даже уточнять, к каким уловкам мы прибегали в ту ночь, имея дело с несчастным преподавателем математики, какие приманки, угрозы и уговоры пускали в ход, чтобы заставить его сотрудничать с нами. Я даже не предполагал, что Майкрофт Холмс обладает таким красноречием. Мориарти сначала протестовал, переводя с одного на другого испуганные, как у хорька, глаза, казавшиеся водянисто-голубыми в свете единственной лампы. Но Майкрофт в конечном итоге убедил его. Я так и не понял, в чем заключалась сила его убеждения, но в конце концов этот грузный великан одержал верх над нашим собеседником. Получив обещание об оплате ему всех расходов, тот согласился, не упустив возможности пугливо напомнить нам, что должен представить удовлетворительные объяснения своему директору, оправдывающие его отсутствие в Ройлоттской школе.

Когда наши переговоры завершились, я подошел к окну и из-за портьеры осторожно выглянул на улицу. Холмса нигде не было видно. Вместе с его братом мы вышли тем же путем, как явились, и вернулись к нашему кебу.

На обратном пути я снова с трудом одолел искушение расспросить Майкрофта о прошлом семьи Холмсов. Мне было ясно, что Мориарти поддался на уговоры Майкрофта потому, что последний что-то знал о нем, и притом столь внушительное, что даже не было необходимости упоминать об этом.

Все же я смог противостоять искушению, и это оказалось не так трудно, как я предполагал, потому что провалился в сон на обратном пути, и Майкрофт осторожно потряс меня, когда экипаж остановился. Мы тихо пожелали друг другу спокойной ночи.

— Теперь все зависит от Шерлока, — сказал он.

— Я все думаю, не поставили ли мы его в слишком тяжелое положение, — сказал я, хотя сейчас для меня самым тяжелым было удержаться от зевоты.

Майкрофт, сидящий в экипаже, только хмыкнул.

— Думаю, что нет. Исходя из того, что вы рассказали, я вижу, что ум его остался таким же, как и прежде. Лишь он сам, и никто иной, может изменить точку приложения усилий. Его цель — добраться до Мориарти, и он будет искать пути к этому, так что, я думаю, не стоит ломать себе голову по этому поводу. Все остальное зависит от вашего доктора. Спокойной ночи, Ватсон. — С этими словами он легонько ткнул тросточкой в потолок, и экипаж медленно удалился, скрываясь в покрове сгущающегося тумана.

Я было двинулся в спальню, мечтай о кровати, но тут передо мной предстала жена, которая встретила меня внимательным взглядом.

— С тобой все в порядке, дорогой? — Она приложила прохладную руку мне ко лбу, словно опасаясь, нет ли у меня температуры. Я ответил, что кроме естественного утомления, меня ничто не беспокоит.

— Но что это? — с удивлением вскричал я, увидев на стуле рядом с кроватью поднос, закрытый салфеткой. — Завтрак в постель? Говорю тебе, что я…

— Внутренний голос сказал мне, что у тебя не было времени поесть, — улыбнулась она, ставя передо мной поднос.

Я уже был готов спросить ее, что она имела в виду, как увидел рядом с тарелкой желтый конверт.

Нерешительно глянув на жену, подбадривающую меня волевым выражением лица, я взял конверт и вскрыл.

Позволит ли практика тебе отбыть на несколько дней?

Тщательная подготовка зависит только от тебя.

Не забудь о неоценимой помощи, которая может быть тебе оказана.

Возьми Тоби на Мунро, 114.

Будь осторожен!

Холмс

— Тоби! — Я глянул на жену.

— Пути назад нет, — тихо сказала она.

— Да. — Я старался сдержать волнение в голосе, ибо теперь только со временем станет ясно, что нас ждет.

Торопливо покончив с завтраком, я оделся, и все следы усталости покинули меня, пока жена собирала мне вещи в дорогу. Будучи замужем за старым воякой, родом из такой же семьи, она отлично справлялась с этой обязанностью. Прошло немного времени, и я был готов расстаться с ней, взяв багаж, правда, когда она смотрела на другую сторону, я сунул в саквояж свой старый револьвер. Это было то, что Холмс называл «предосторожностями», и хотя я знал, что мне не придется пускать его в ход, имело смысл дать ему понять, что я не пренебрегаю его инструкциями, но, с другой стороны, не стоило оповещать жену, что я им следую. Я поцеловал ее на прощанье и напомнил, что она должна поговорить с Куллингуортом о замене меня на Время отлучки.

Улицы были затянуты густым туманом. Если несколько часов назад его пелена достигала мне до лодыжек, то теперь он скрывал меня с головой. Я шел сквозь непроницаемую стену едкого желтого смога, который щипал глаза и забивал легкие. В этот час суток Лондон превращался в какой-то мистический город, где можно было ориентироваться только по звукам.

Через несколько кварталов до моего слуха донесся стук копыт и заглушенные призывы уличных продавцов, старавшихся привлечь покупателей с невидимых улиц. В добавление ко всей этой странной обстановке откуда-то доносились звуки органа, наигрывавшего «Бедный маленький лютик».

Так или иначе, я двинулся в путь, постукивая тросточкой, потому что люди возникали передо мной за долю секунды до того, как им надо было уступить дорогу, и я с трудом различал желтый ореол вокруг пятен света. Человек, впервые оказавшийся здесь, с трудом мог бы поверить, что видит уличные фонари. Я, конечно, узнавал их с первого взгляда.

Необходимо напомнить, что этот убийственный покров густого тумана был рутинной приметой Лондона, где я провел детство и молодость. И все же сегодня туман обладал необычайной плотностью. К тому времени, когда я на Пичин-Лейн нашел кеб, он и не думал рассеиваться. Я с раздражением выглянул в окно экипажа, еле различая какие-то приметы местности, говорившие, что мы движемся в правильном направлении. Ганновер-сквер, Гроссенвор-сквер, Уайтхолл, Вестминстер и наконец Вестминстерский мост еле проступали из пелены, по мере того как мы продвигались к улице, на которой обитал мистер Шерман, натуралист, чей великолепный пес Тоби не раз помогал Холмсу в его расследованиях.

Обладай Тоби настоящей родословной, его можно было бы назвать подлинной ищейкой. Но поскольку по его внешнему облику сказать это было невозможно, даже мистер Шерман — мнению его я безусловно доверяю — не мог определить породы. Он считал, что Тоби — наполовину спаниель, наполовину шотландская овчарка с примесью борзой, но я не был в этом убежден. Его обвислых ушей, бело-коричневой шкуры и неловкой походки было достаточно, чтобы у меня зародились сомнения относительно его предков.

Более того, недавнее заболевание лишило его значительной части волосяного покрова, в результате чего трудно было относиться к нему без предубеждения. И все же Тоби был веселым дружелюбным псом и не собирался считать себя ниже всех прочих соплеменников, какие бы ни были у них родословные. Он обладал уникальным даже для собаки обонянием, вполне заменявшим высокую родословную. Насколько я могу судить, когда он пускал в ход свой нюх, соперников у него не было. Читатели могут припомнить великолепную работу Тоби, описанную мною в «Знаке четырех», где на нем лежала главная ответственность за поимку высокородного Джонатана Смита и его ужасного приятеля. Он шел по их следу едва ли не через весь Лондон, руководствуясь лишь слабым запахом креозота, в который попала босая нога одного из преступников. Правда, в ходе преследования он завел нас в какой-то тупик, где стояла бочка с креозотом, но лишь потому, что след беглеца пролегал неподалеку от нее. Собаку нельзя было осуждать за то, что она спутала два одинаковых запаха. Но когда мы с Холмсом вернули Тоби на подлинный след, он тут же осознал свою ошибку и повел нас в правильном направлении, о чем я уже рассказывал.

Но при всем полете фантазии я и представить не мог, до каких высот вырастет гений Тоби.

В конце концов, ориентируясь по собачьему вою и лаю, я понял, что мы прибыли на место, и попросил кучера обождать. У него не было никаких возражений. Путешествие в таких условиях было исключительно трудным и даже опасным.

Выйдя из экипажа, я оглянулся в поисках ряда запущенных домов, которые, как я знал, окаймляли лужайку, но они были недоступны взгляду. Только руководствуясь путеводной нитью в виде голосов питомцев Шермана, я добрался до его дверей. Постучав, я громко позвал хозяина, чтобы перекрыть звучный хор обитателей зверинца, которые выражали недовольство густой туманной пеленой, скрывавшей от них солнце. Правда, мне пришло в голову, что привычка к молчанию им вообще несвойственна, и я попытался представить, какое действие эта постоянная какофония оказывает на Шермана.

Я встречал его несколько раз, когда по поручениям Холмса забирал у него Тоби. Хотя при первой нашей встрече пес обнажил клыки, его недружелюбие тут же исчезло, едва он понял, что я друг мистера Холмса. С тех пор при моих визитах он кидался к дверям, радостно приветствуя меня. В последний раз мы виделись с ним около года назад. В тот раз Холмс решил воспользоваться способностями Тоби, чтобы выследить орангутана в трущобах Марселя. Несмотря на мои настояния, Холмс все же убедил меня, что история эта лишена «интересных примет», и я не предал ее гласности, лишь мельком упомянув, что польское правительство признало заслуги Холмса, наградив его орденом Святого Станислава второй степени.

Дверь наконец открылась.

— Успокойтесь, вы, маленькие бестии!.. — Прищуренные глаза натуралиста воззрились на меня из-за оправы очков. — Никак доктор Ватсон! О, прошу прощения! Входите же, входите! Я-то думал, что опять явились маленькие бездельники, которые пользуются туманом. Как вы только нашли ко мне дорогу?! Входите!

На руках он держал маленькую обезьянку, а мне пришлось переступить через создание, в котором я опознал беззубого барсука. Зоопарк внезапно затих, словно с моим приходом на него набросили одеяло. Если не считать воркования двух голубков, примостившихся на шкафу, и повизгивания поросенка где-то на задах дома, питомцы натуралиста погрузились в полное молчание. Я даже слышал, как неподалеку от дома плещется Темза. Из-за окна еле доносились крики чаек, бесцельно носившихся в тумане.

Шерман осторожно снял со спинки стула старого одноглазого попугая и предложил мне присесть. Хотя у меня не было намерения долго рассиживаться, я все же принял предложение. Весь облик хозяина свидетельствовал, что он соскучился по человеческому общению, и это заставило меня помедлить с прощанием, хотя я понимал, что любая задержка, тем более учитывая трудности путешествия в сторону Хаммерсмита, может помешать использовать возможности собаки.

— Очевидно, доктор, вам нужен Тоби? — спросил Шерман, разнимая лапки обезьянки, обвившиеся вокруг его шеи и осторожно усаживая ее на большую закрытую птичью клетку. — В таком случае подождите, я приведу его. У вас не будет времени выпить со мной чашечку чая? — со слабой надеждой спросил он.

— Боюсь, что нет.

— Понимаю. — Вздохнув, он через боковую дверь направился в питомник. Донесшиеся оттуда лай и повизгивание сказали мне, что собаки рады видеть своего хозяина. Я различил голос Тоби.

Шерман вернулся почти сразу же вместе с псом, оставив остальных питомцев в разочаровании. Узнав меня, Тоби рванулся вперед, натягивая поводок, ясно давая понять, что он полон энергии. Я встретил его куском сахара, которым всегда ознаменовывал нашу встречу. Как обычно, я предложил Шерману плату авансом, и в соответствии с его манерой вести дела — по крайней мере, с Шерлоком Холмсом — он отказался.

— Держите его столько, сколько он вам понадобится, — настаивал он, провожая меня к дверям, для чего ему пришлось обойти стайку цыплят. — Позже мы обо всем договоримся. Пока, Тоби! Будь хорошей собачкой. Передайте мои лучшие пожелания мистеру Холмсу! — крикнул он мне, когда, ведя с собой Тоби, я направился к кебу.

Я крикнул ему в ответ, что обязательно передам, и позвал кебмена, ответный отклик которого сообщил мне, где я его оставил. Следуя в этом направлении, я нашел кеб, и мы забрались в него. Я назвал адрес, по которому Холмс слал свои телеграммы (и где я сам побывал ночью), и мы, нащупывая путь в непроглядном тумане, двинулись в дорогу.

Мы пересекли Вестминстерский мост — едва не столкнувшись с экипажем компании «Уотни Ман» — и затем направились прямо на запад, к Хеммерсмиту. Единственное здание, которое мне удалось опознать по дороге, был железнодорожный вокзал Глочестер.

Повернув на пустынную Мунро-роуд, мы сориентировались по единственному уличному фонарю и остановились у нужного дома.

— Прибыли! — с нескрываемым облегчением объявил кучер, а я осторожно выглянул из экипажа, опасаясь наткнуться на Холмса. Вокруг было совершенно тихо и пустынно, и мой голос, когда я позвал его по имени, странным эхом отразился от плотной стены тумана.

Несколько мгновений я постоял, прислушиваясь, и уже собрался двинуться к дому профессора — который, как я знал, был где-то сзади меня, — как вдруг услышал звук шагов по мостовой справа от себя.

— Алло?

Ответа я не услышал: раздавалось только неровное постукивание трости о мостовую. При этих звуках Тоби слегка насторожился, как и я, и растерянно заскулил.

Постукивание тросточки приближалось.

— Эй? — настойчиво повторил я. — Кто там?

— «Невесты из Макселтона лучше всех! — внезапно донесся из тумана высокий тенор. — По росе они встают, Энни Лори честь поют, и хоть строг у ней отец, я ведь тоже молодец!»

Пораженный, я застыл на месте, волосы на затылке встали дыбом от ужаса, потому что эти звуки на пустынной туманной улице Лондона не несли в себе ни цели, ни смысла.

Шаркающей походкой он медленно возник из тумана, окруженный ореолом света от фонаря, — оборванный менестрель в поношенном распахнутом кожаном жилете, старых кожаных бриджах и неряшливо завязанных ботинках. Седая щетина покрывала его щеки, а на голове у него была кожаная шапка, круглая форма которой сказала мне, что ее владелец имел отношение к шахтерскому ремеслу. Я употребил прошедшее время, потому что на глазах его были темные очки, которые обычно носят слепые.

Я в ужасе продолжал смотреть на это создание, которое, приблизившись ко мне, завершило, наконец, песню, В воздухе повисло молчание.

— Милостыню! Не пожертвуете ли слепому? — стянув шляпу, он протянул ее донышком вниз. Я порылся в карманах в поисках мелочи.

— Почему вы не ответили, когда я обратился к вам? — не без раздражения спросил я, потому что устыдился своего желания вскрикнуть, схватить саквояж и вытащить револьвер. Я испытал еще большее раздражение, представив, в каком глупом положении я мог оказаться, ибо этот слепой певец не испугался бы меня, да и вообще он не испытывал злых намерений.

— Я не мог прервать песню, — ответил он с таким видом, будто это каждому должно быть понятно. У него был легкий ирландский акцент. — Когда я прекращаю петь, мне не платят, — объяснил он, снова протягивая головной убор. Я бросил в него несколько пенни. — Бла-а-адарю, сэр.

— Но, силы небесные, человече, как вы можете заниматься своим ремеслом в этих условиях?

— Ус… условиях, сэр? А что за условия?

— Да этот проклятый туман! — фыркнул я. — В нем и руки перед собой не разглядишь… — И тут я остановился, вспомнив, с кем имею дело. Менестрель лишь выразительно вздохнул.

— Ах, вот что! То-то я удивляюсь, какая странная обстановка вокруг. Думаю, что сегодня за все утро мне и шиллинга не удалось заработать. Значит, туман? Должно быть, просто потрясающий. Ну и ну!

Снова вздохнув, он повернулся, словно бы желая увидеть окружение, что произвело на меня довольно грустное впечатление.

— Вам нужна какая-нибудь помощь? — спросил я.

— Нет, нет… да благословит вас Бог, сэр, но я ни в чем не нуждаюсь. Ведь мне, в сущности, все равно, не так ли? Все то же. Бла-а-адарю вас, губер’тор. — С этими словами он вытащил из шапки деньги, которые я ему кинул, и переправил их в карман. Я попрощался с ним, и он зашаркал дальше, нащупывая тросточкой путь и ничем не отличаясь от всех прочих, блуждающих в этом проклятом тумане. Он снова затянул песню, и его голос постепенно стих, когда певец исчез из виду, проглоченный белесой стеной тумана.

Оглянувшись, я снова крикнул:

— Холмс!

— Не стоит кричать, Ватсон. Я здесь, — раздался у меня за спиной знакомый голос. Резко повернувшись, я оказался нос к носу с уже знакомым слепым певцом.

6

Тоби превосходит сам себя

— Холмс!

Расхохотавшись, он стянул парик, избавился от искусственных бровей и от бородавки на подбородке. Наконец он снял очки с темными стеклами, и вместо того, чтобы увидеть слепые глаза менестреля, я столкнулся со взглядом Холмса, искрившимся спокойным весельем.

— Прошу прощения, мой дорогой друг. Вы же знаете, я всегда был склонен к драматическим эффектам, а на этот раз ситуация была столь превосходной, что я не смог противостоять искушению.

Потребовалось несколько минут, чтобы успокоить перепуганного кебмена, которого весь этот эпизод привел едва ли не в полное бесчувствие, но Холмс, наконец, преуспел и в этом.

— Но к чему весь этот обман? — потребовал я от него ответа, когда Холмс нагнулся погладить собаку, признавшую, наконец, старого друга. Тоби радостно завилял хвостом и облизал ему щеки. Холмс бросил на меня снизу вверх быстрый взгляд:

— Он удрал, Ватсон.

— Удрал? Кто удрал?

— Профессор, — возбужденно сказал Холмс, выпрямляясь. — У вас за спиной, в тумане — его дом. Прошлой ночью я сам наблюдал за ним (обычно я плачу Уиггинсу[4] за эту работу), до полуночи все было спокойно, и я зашел в паб внизу по дороге, чтобы согреться в такую промозглую погоду глотком бренди. Пока я был в отлучке, профессора навестили двое мужчин. Не имею ни малейшего представления, о чем они говорили, но у меня нет ни малейших сомнений, что это были шпионы у него на жалованье, которые пришли сообщить хозяину, как я затягиваю петлю у него на шее. Когда я вернулся, их уже не было, и все оставалось в прежнем виде. Этим утром к одиннадцати часам я получил депешу от Уиггинса. В тот промежуток времени, когда я ушел, а он еще не занял мое место, профессор исчез. Как и куда — это еще предстоит выяснить. Вот я и явился сюда в таком виде, чтобы меня не перехватили его дружки, которые вполне могут устроить тут засаду.

Я слушал его, стараясь сохранять совершенно бесстрастное выражение, с которым и задал несколько вопросов.

— Вы говорите, было двое мужчин?

— Да. Один был высок и грузен — самое малое, стоунов[5] четырнадцать: сырая земля успешно сохраняет отпечатки, из которых можно сделать интересные выводы. Он носит обувь крупного размера с закругленным носком и квадратным каблуком, слегка косолапит при каждом шаге. Человек такого роста и веса часто ставит ступни носками наружу, так что тут любопытный феномен. Передвигался он довольно решительно, и я могу предполагать, что в этой паре он играет главную роль.

— А другой? — Я старался, чтобы мой голос звучал как можно непринужденнее.

— Ах, другой, — Холмс задумчиво вздохнул и рассеянно огляделся по сторонам. — Да, в нем тоже есть кое-что интересное. Он несколько ниже и не так грузен, как его компаньон. Я бы предположил, что рост у него ниже шести футов и он слегка прихрамывает, подобно вам, Ватсон, на левую ногу. Он держался несколько сзади, и второй подозвал его, когда они подошли к дому. Это предположение подтверждается тем фактом, что остались отпечатки только его носков, когда он заторопился на зов. Об этом же говорит увеличившаяся величина шага. Они вошли в дом, поговорили с профессором и покинули его. Я бы мог и пространнее рассказать об их действиях, если бы не этот проклятый туман, мешающий мне воссоздать картину во всех деталях. К счастью, я принял меры предосторожности, так что в случае необходимости без труда найду их. Как вы знаете, в число моих привычек не входит вылавливать мелкую рыбешку, когда крупная уходит сквозь прорехи в сети.

— Не наступите на ванильный сахар! — внезапно вскрикнул он, резко оттянув меня назад, едва только я сделал пару шагов по направлению к дому. — Вы могли попасть в него, — выдохнул он, придерживаясь за меня, чтобы сохранить равновесие. Теперь я окончательно убедился, что он сошел с ума и нуждается в срочной помощи.

— Ванильный сахар? — с предельным спокойствием переспросил я.

— Не волнуйтесь, мой дорогой друг, я не рехнулся, — хмыкнул он, выпуская рукав моего пальто. — Я же говорил вам, что принял меры предосторожности, которые помогут мне выследить любого из посетителей или всех. Расплатитесь с кучером, и я вам все объясню.

Едва держась на ногах, я вернулся к кебу, взял свой саквояж и рассчитался. Кебмен испытал явное облегчение, получив возможность уехать, так как, без сомнения, опасности передвижения в тумане казались ему куда менее страшными, чем непонятные происшествия на тихой Мунро-роуд. Поскрипывая, кеб удалился, а я вернулся к своему другу, который дожидался меня, стоя на том же месте. Взяв меня под руку и держа поводок Тоби, Холмс повел нас к дому, который, хотя я его и не видел, чувствовалось, был где-то поблизости.

— Посмотрите вниз и глубоко вздохните, — посоветовал он. Сев на корточки я вдохнул, как мне было указано, и сразу же ощутил запах ванильного экстракта.

— Ради Бога, зачем?.. — начал я.

— Если уж выбирать, это куда лучше креозота, — ответил Холмс, позволив Тоби обонять запах, — поскольку он не так резок, из-за чего носитель его может понять, что наступил подошвой во что-то пахучее. Преимущество и в том, что запах довольно нестандартный. Он ясно чувствуется, долго держится, и я сомневаюсь, что Тоби собьется со следа — если, конечно, он не приведет нас на какую-то кухню. Вперед, малыш, ищи, ищи! — подбодрил он пса, который и без того внимательно обнюхивал беловатую пыль на тротуаре.

— Я рассыпал его тут прошлой ночью, прежде чем покинуть свой пост, — продолжал Холмс, продолжая избавляться от облачения нищего слепого певца. — Они все протопали по нему — Мориарти, два его сообщника — и проехали колеса кеба, который пару часов назад увез его.

Я возблагодарил бога, что догадался сменить обувь, и поднялся на ноги.

— Итак?

— Итак, Тоби проследует за колесами этого кеба. Обретая окончательную уверенность, мы пустимся преследовать преступников. Вы готовы?

— Не слишком ли поздно?

— Думаю, что нет. Туман, который помешал вам прибыть на место, без сомнения, замедлил и их бегство. Идем же, друг мой!

Он слегка дернул поводок Тоби, углубившегося в изучение ванильного сахара, и мы двинулись. Запах в самом деле был достаточно силен. Несмотря на трудности, которые доставлял нам туман, собака уверенно потянула нас за собой и нетерпеливо переминалась на месте, когда Холмс остановился, чтобы вытащить из кустов на другой стороне улицы спрятанный там свой красный саквояж. Большую часть времени мы, храня молчание, следовали за собакой, которая, энергично натягивая поводок, давала нам понять, что ощущает в воздухе не только едкий сернистый запах смога.

Холмс был спокоен и собран, демонстрируя во веем блеске свои способности, которые, казалось, не покинули его, и я стал думать, не совершаю ли я ужасную ошибку. Может, Мориарти удалось одурачить Майкрофта, как и меня, и он в самом деле является главарем преступной банды. Но я постарался выкинуть из головы эти мысли, которые не мог себе сейчас позволить, и, стараясь не хромать, поспешил за Холмсом и собакой. Сырая погода всегда неблагоприятно действовала на мою старую рану, поэтому в такие дни я старался не покидать дома. Во время краткой остановки я было вытащил трубку, но Холмс сделал предостерегающий знак рукой.

— Собаке и так нелегко в тумане, — объяснил он. — Давайте не будем усложнять ее задачу.

Я кивнул, и мы последовали дальше, пробираясь по улицам, которые были скрыты от нас; в основном нам приходилось двигаться по проезжей части, по следам проехавшего тут кеба.

Таким образом мы проследовали мимо железнодорожной станции Глочестер, которая осталась от нас слева, и я отчетливо услышал свистки поездов в тумане, напоминавшие скулеж щенят, искавших свою мать. Но пес по-прежнему с неослабевающей энергией продолжал тянуть нас за собой.

— Я мог бы написать монографию на эту тему[6], — сказал Холмс, имея в виду использование ванильного экстракта. — Его качества, как вы убедились, просто идеально отвечают поставленной задаче. — Наш проводник вел нас, нигде не замешкавшись, не теряя следа даже в грязи и лужах.

Я пробормотал что-то в знак согласия и облегченно перевел дух, еще раз благодаря судьбу за то, что догадался сменить обувь; в противном случае талантливый пес обратил бы на меня внимание, не дав сделать и пары шагов. И наши игры кончились бы еще до того, как начаться.

Собака продолжала с силой тянуть нас за собой. Я не мог понять, где мы находимся, и приглушенные звуки города лишь отдавались в ушах, стремительно сменяя друг друга. Нога стала серьезно давать знать о себе, и я уже был готов сказать Холмсу об этом, когда он резко остановился и ухватил меня за рукав.

— Что это? — спросил я, переводя дыхание.

— Слушайте.

Едва не оглохнув от ударов сердца, я повиновался. Неподалеку чувствовалось присутствие лошадей, слышалось поскрипывание сбруи, окрики кебменов, и снова донеслись свистки поездов.

— Вокзал Виктория, — тихо сказал Холмс.

В самом деле, мы добрались до этого огромного железнодорожного вокзала.

— Именно это я и предвидел, — пробормотал Холмс мне на ухо. — Багаж у вас с собой. Очень кстати.

Послышалась ли мне саркастическая нотка в тоне его голоса?

— В вашей телеграмме сказано «несколько дней», — напомнил я ему.

Он, не подав виду, что услышал меня, рванулся за Тоби, который прямиком направился к стоянке кебов. Обнюхав землю рядом с лошадьми, которые стояли, засунув морды в мешки с овсом, он внезапно потянул прочь от вокзала.

— Нет, нет, — мягко, но решительно сказал ему Холмс. — С кебом мы уже разобрались, Тоби. Теперь покажи нам, куда делись его пассажиры.

С этими словами он заставил пса подойти к кебу с другой стороны, и тут, наконец, нерешительность покинула ищейку. Радостно взвизгнув, она устремилась к зданию вокзала.

В переполненном зале народу было больше, чем обычно, из-за плохой погоды, нарушившей расписание. Тоби стал пробираться между толп раздраженных пассажиров, порой перепрыгивая через чемоданы, что стояли у него на дороге. Следуя за ним, мы оказались на платформе, откуда отходил «Континентальный экспресс». Здесь он остановился как вкопанный перед пустыми путями, напоминая путника, оказавшегося на краю скалы. След ванильного сахара кончался на платформе. Я посмотрел на Холмса, который, улыбнувшись, многозначительно вскинул брови.

— Вот так, — тихо сказал он.

— И что дальше? — осведомился я.

— Необходимо выяснить, как давно отошел экспресс и сколько нам ждать следующего.

— А собака?

— О, мы возьмем Тоби с собой. Не думаю, что полностью исчерпали его возможности.

— Конечно, использование Тоби — не единственный способ, с помощью которого я могу выследить профессора Мориарти, — сообщил мне Холмс после того, как наш поезд, прорезая густой туман, одолел первые двадцать миль на пути к Дувру. — У меня было как минимум три альтернативы, каждая из которых могла служить моим целям. Без применения ванильного сахара, — добавил он, улыбаясь.

Почувствовав приток свежего воздуха, я несколько приободрился. К юго-востоку от Лондона по-прежнему было облачно и дождливо, но тот факт, что Холмс был со мной и мы двигались в нужном направлении, с успехом компенсировал все неудобства.

Мой спутник не мог сопротивляться одолевавшей его сонливости и минут через тридцать после отбытия задремал, бросив на меня какой-то странный взгляд. Но внезапно он поднялся, ухватившись за верхнюю полку для багажа, чтобы не потерять равновесия.

— Прошу прощения, мой дорогой друг, я на минутку покину вас, — сдавленным голосом сказал он и, бросив очередной смущенный взгляд, стащил с полки свой саквояж.

Еще до того, как поезд отошел от Виктории, он использовал его содержимое, чтобы, избавившись от последних примет маскарадного костюма, вернуть себе прежний вид нее необходимое было у него в саквояже. Я знал, куда он собирается пойти, с какой целью и почему. Тем не менее я подавил возражения. Ведь именно с этой целью я хотел доставить его в Австрию. Да, именно поэтому мы и оказались в этом купе, хотя он сам не подозревал об этом.

Заснувший Тоби лишь чуть приподнял голову, когда Холмс миновал нас, покидая купе. Я потрепал собаку по спине, и она снова уснула.

Холмс вернулся минут через десять и осторожно поставил саквояж обратно на полку. Он сел на место, не обменявшись со мной ни словом, ни взглядом, и сделал вид, что полностью поглощен карманным изданием Монтеня. Я углубился в созерцание бегущих за окном сельских пейзажей, где на залитых дождем лугах паслись коровы, повернувшись спиной к проходящему поезду.

Расписание было согласовано с отплытием судна из Дувра. Покинув купе, мы стали прогуливаться по платформе, разминая ноги, и Холмс снова решил пустить Тоби в ход, дав ему понюхать остатки ванильного сахара, хранившиеся у него в маленьком флакончике. Пес с готовностью взялся за дело, мы же старались определить, где Мориарти покинул прибывший до нас поезд. Я, конечно, знал, что профессора на нем не было, но поскольку Тоби пришел к такому же выводу, у меня не было необходимости поправлять это.

— Если «Континентальный экспресс» следует по расписанию со всеми предусмотренными остановками, профессор должен был тут покинуть его, — заключил Холмс, когда мы пересекали Канал.

Проведя ту же процедуру в Кале — с теми же результатами, — мы продолжили наш путь в Париж, куда прибыли в середине ночи. В этот час Северный вокзал был почти пуст, и нам не составило трудностей обнаружить след ванильного сахара, приведшего нас на платформу, откуда отходил венский экспресс.

Прочитав надпись на указателе, Холмс нахмурился.

— Чего ради он двинулся в Вену? — пробормотал он.

— Может быть, он сойдет где-то по пути, так как поезд делает много остановок, Я надеюсь, что Тоби еще не устал, — добавил я.

Холмс мрачно усмехнулся.

— Пусть даже он полон сил, но мы можем оказаться в гораздо более худшем положении, чем когда повернули не в ту сторону и погнались за бочкой с креозотом, — признал он. — Но я не теряю веры в ванильный сахар. Я проводил убедительные эксперименты… Если след заведет нас в тупик, Ватсон, читатели будут потешаться над нами, вместо того чтобы испытывать восхищение.

Я не стал говорить ему, что мне никогда не придет в голову писать отчет об этом деле.

— Вена займет место Норбери в перечне моих неудач, — засмеялся он, отправляясь посмотреть расписание и убедиться, что экспресс делает остановки там же, где и предыдущий.

— Если собака не сможет больше брать след, — размышлял Холмс, когда в утренних сумерках мы пересекали Францию, — нам придется остановиться. Если же Тоби будет вести нас и дальше за собой, придется признать, что он не потерял следа. Поскольку запах не относится к числу обыденных — во всяком случае, за пределами жилых помещений, — нам придется также согласиться, что он идет все по тому же следу, который не выведет, я надеюсь, по пути на бочку с ванильным порошком.

Я сонно кивнул, стараясь разобрать слова в книге с желтой обложкой, которую купил в Париже, но сон скоро одолел меня.

Когда я проснулся, был уже полдень. Я лежал с ногами на сиденье, прикрытый теплым пальто Холмса. Мой спутник сидел напротив точно в такой же позе, как я оставил его, и, глядя в окно, курил трубку.

— Хорошо выспались? — заметив, что я проснулся, он с улыбкой повернулся ко мне.

Промолчав от боли в затекшей шее, я сказал, что отлично, и поблагодарил его за пальто. Затем я решил расспросить его о наших дальнейших действиях и о том, что ему удалось выяснить.

— Останавливались мы дважды, — сообщил он. — Один раз на швейцарской границе и один раз в Женеве, где стояли едва ли не час. Если верить Тоби, Мориарти не покидал поезда.

Уж я-то отлично знал, что Тоби в самом деле не ошибался. Встав, я зашел в туалет, помылся и побрился, после чего проследовал за Холмсом в вагон-ресторан. Наличие собаки доставляло нам определенные сложности, особенно при пересечении границ, но Холмс нашел выход из положения: вверив Тоби попечению проводника и снабдив его несколькими купюрами, которые он успел обменять в Париже, попросил принести Тоби костей с кухни. Затем мы сели за ленч, и я с тревогой обратил внимание, что и без того неважный аппетит Холмса сошел почти на нет. Но я снова постарался воздержаться от комментариев, и день пошел своим чередом. Женеву сменил Берн, после которого мы увидели дома Цюриха. Ритуал прогулки по платформе повторялся на каждой остановке, и поскольку он неизменно приносил отрицательные результаты, мы с Холмсом, хмурясь и удивляясь, возвращались в свое купе. Холмс снова и снова логически оценивал положение дел, и я, должен отметить, не мог не признать его выводы вполне здравыми.

После Цюриха мы пересекли немецкую границу, за которой последовали Мюнхен и Зальцбург. Но по-прежнему ни на одной платформе не было и следа запаха ванильного сахара.

Весь остаток дня, вплоть до сумерек, я смотрел в окно, очарованный проплывающими видами, столь отличающимися от тех, к которым я привык дома, — маленькие очаровательные коттеджи, аккуратные наряды крестьян с их остроконечными колпаками, звуки йодлей. Погода была солнечная и обещала тепло. Я удивился, что при таком климате не тает снег на вершинах, попадавшихся нам по пути, и поделился соображениями с Холмсом.

— О, этого не миновать, — прищурился он из окна на высящиеся снежные пики. — А затем пойдут лавины.

Мысль о них не доставила удовольствия, но коль скоро они были упомянуты, оказалось невозможным не развить эту тему.

Если лавину может вызвать даже легкий звук, то насколько безопасен шум проносящегося поезда? Что, если его свистки и стук колес сорвут лавину и она погребет нас?

— Вы правы, Ватсон. Довольно зловещая перспектива.

Я посмотрел на своего спутника, который тушил восковую спичку. Не было необходимости осведомляться, каким образом он угадал мои мысли. Я легко мог проследить ход его размышлений.

— Да, взгляните вон туда. — Он проследил за моим взглядом, устремленным к вершинам. — Как смешны и незначительны наши действия по сравнению с этими творениями природы, не так ли? — меланхолично продолжил он. — Представьте себе, что в этом поезде может быть дюжина гениев, чьи мысли и озарения могут оказать человечеству неоценимую службу, но по мановению мизинца Создателя эти пики обрушат свой груз на нас — и где тогда окажется человечество, а, Ватсон? К чему все это приведет?

Его охватил один из тех приступов депрессии, которые я наблюдал у него и раньше. И я ничего не мог поделать.

— Не сомневаюсь, что появятся на свет другие гении, — пробормотал я.

— Ах, Ватсон, — покачивая головой, ответил он. — Добрый старый Ватсон. Вам не страшны никакие лавины мира!

Глянув на него, я увидел, что на глазах Холмса блестят сдерживаемые слезы.

— Простите меня. — Резко поднявшись, он снова потянулся за саквояжем. В данный момент я был ему даже благодарен. «Лекарство вернет ему бодрость духа, и пока я не доставил его к венскому врачу, — не без иронии подумал я, — у меня нет против него возражений».

Вскоре после возвращения Холмса дверь в наше купе открыл высокий рыжеволосый англичанин и неразборчиво пробормотал, может ли он разделить наше общество до Линца. Он сел на поезд в Зальцбурге, но, пока обедал, все места оказались заняты. Вялым движением руки Холмс пригласил его садиться и в дальнейшем не проявлял никакого интереса к нашему соседу. Я же сделал несколько тщетных попыток завязать разговор, но на все мои старания спутник отвечал односложными репликами.

— Я был в Тироле, бродил по горам, — ответил он на один из моих вопросов, и Холмс открыл глаза.

— В Тироле? Не может быть, — сказал он. — Наклейки на вашем чемодане говорят, что вы только что вернулись из Руритании, не так ли?

Сдержанный англичанин побледнел почти так же, как и Холмс. Встав, он переложил багаж и, пробормотав извинения, сказал, что идет выпить.

— Какая жалость, — заметил я после его ухода. — А я хотел расспросить его о коронации.

— Мистер Рассендайл не расположен беседовать на эту тему, — сообщил Холмс.

— Но до чего необычный цвет волос! Он вполне мог бы стать членом Союза[7], а, Холмс?

— Не сомневаюсь, — коротко ответил он.

— Вы говорите, что его фамилия Рассендайл? Я не заметил фамилии на наклейке.

— Я тоже.

— Но тогда каким же образом?.. — начал было я, но он остановил меня коротким смешком и взмахом руки.

— Не собираюсь делать из этого тайну, — сказал он. — Просто я узнал его, вот и все. Он старший брат лорда Берлесдона[8]. Как-то я поболтал с ним на приеме у лорда Топхэма. Ничего собой не представляет, — заключил он, теряя интерес к предмету разговора по мере того, как препарат начал оказывать воздействие.

Было уже почти темно, когда поезд прибыл в Линц, и мы с Тоби отправились на платформу, где ему снова предстояло исполнять свои обязанности, К тому времени Холмс был почти убежден, Что Мориарти направился прямиком в Вену (хотя не мог себе представить, с какой целью), так что его не удивило, что собака не уловила ни малейших следов нужного запаха на станции.

Забравшись обратно в поезд, мы погрузились в сон и спали всю дорогу до Вены, куда прибыли рано поутру.

Снова пришлось бриться и приводить себя в порядок, но на этот раз нами владело сдержанное возбуждение в ожидании того драматического момента, когда Тоби выскочит на перрон и возьмет след ванильного сахара.

Наконец подошло время двигаться. Скрестив пальцы на счастье, мы с Холмсом покинули поезд, неся свой багаж и ведя Тоби на поводке. Мы медленно прошли от одного конца поезда до другого, и перед нами оставался всего лишь один вагон, а Тоби все не подавал обнадеживающих признаков оживления. У Холмса вытянулось лицо, когда мы оказались у ворот, ведущих с вокзала.

Внезапно собака застыла на месте, после чего, уткнувшись носом в землю и вытянув хвост, рванулась по платформе, протянув нас за собой несколько футов.

— Нашел! — в голос воскликнули мы. Так оно и было. Восторженно повизгивая, Тоби развернулся и устремился к выходу с вокзала.

Он столь уверенно провел нас по лабиринтам чужеземной железнодорожной станции, словно находился на Пичин-Лейн, оставшейся в тысяче миль от него. Никакие границы, никакие языковые барьеры не производили на Тоби ни малейшего впечатления, во всяком случае, они не мешали ему идти по следу ванильного сахара. Будь его запах еще более силен, он бы преследовал профессора Мориарти вокруг всего земного шара, если бы тому пришло в голову проделать такое путешествие.

Как бы там ни было, он довел нас до стоянки кебов рядом с вокзалом и остановился, устало глядя и моля о прощении. В то же самое время он дал нам понять, что, приложив столько усилий, теперь он полагается только на нас, которые и должны довести дело до успешного конца. Холмс, казалось, совершенно не был обеспокоен.

— Похоже, что он взял кеб, — невозмутимо заключил он. — В Англии принято, что экипаж, стоящий у вокзала, доставив седока, обычно возвращается на место. Давайте посмотрим, не привлечет ли внимание Тоби какой-нибудь из них.

Увы, этого не случилось, Холмс сел рядом с нашим багажом на скамейку рядом с главным входом и задумался.

— Мне приходит в голову несколько вариантов действий, но я предпочел бы простейший из них: остановимся здесь, предоставив Тоби возможность обнюхивать каждый прибывающий экипаж. — Он взглянул на меня. — Вы проголодались?

— Я позавтракал в поезде, пока вы спали, — ответил я.

— Ну, думаю, что могу позволить себе чашку чая. — Поднявшись, он вручил мне поводок Тоби. — Я буду в буфете, и, может быть, вам повезет.

Он направился в буфет, а я вернулся к стоянке кебов, кучера которых были заинтригованы моим таинственным поведением. Едва только подкатывавший экипаж занимал свое место в очереди, мы с Тоби подходили к нему, и движением руки я давал ему понять, что его надо обнюхать. Кучера веселились, глядя на эти церемонии, пока какой-то грузный джентльмен с налившимся кровью лицом не стал яростно протестовать, и даже со своим школьным немецким я понял, что его тревожит: он боялся Тоби, который обнюхивал его экипаж. Точнее, Тоби еще только собирался это сделать, но я успел оттащить его за поводок.

В этих занятиях прошло примерно полчаса. Задолго до того, как они были завершены, с обоими нашими саквояжами в руках появился Холмс и остановился, наблюдая. Комментировать происходящее не было необходимости, через несколько секунд он подошел ко мне и вздохнул.

— Не срабатывает, Ватсон, — сказал он. — Давайте направимся в отель, где я собираюсь предпринять кое-что еще. Выше нос, дружище. Я же говорил, что у нас есть несколько вариантов. Кеб!

Мы уже готовились подняться в только что подъехавший экипаж, как внезапно Тоби с радостным лаем опередил нас и стал выразительно вилять хвостом. Мы с Холмсом удивленно посмотрели друг на друга и одновременно разразились смехом.

— К тому, кто умеет ждать, все приходит вовремя, Ватсон! — воскликнул он и отправился побеседовать с кучером. Немецкий Холмса был несколько лучше моего, но ненамного. Не считая вызубренных цитат из Гете и Шиллера — оставшиеся от школьных лет, они сегодня были совершенно бесполезны для нас, — его знание многих языков (не считая французского, на котором он говорил достаточно бегло) в основном ограничивалось словарным запасом, связанным с криминалистикой. Он мог сказать «убийство», «грабеж», «мошенничество» или «месть» на многих языках и знал по нескольку соответствующих предложений почти на каждом из них, но этим и ограничивались все его знания[9]. Попытки описать Мориарти вроде бы потерпели неудачу, но кебмен оказался отменно вежлив, особенно когда Холмс предложил ему денег. Он успел приобрести разговорник в книжном киоске рядом с буфетом и сейчас, то и дело тыкая пальцем, отчаянно листал его, стараясь изъясняться по-немецки. Этот громоздкий метод общения оказался бесплоден, и я был отнюдь не обижен, когда другой кучер, который недавно от души веселился, наблюдая за моими действиями, окликнул нас с облучка, сообщив, что «немножко знает по-английски», и предложил свою помощь.

— Слава богу, — пробормотал мой спутник, — а то я мог найти только фразу «Вам не кажется, что погода начинает портиться?»

Засунув разговорник в карман, он обратился к нашему помощнику.

— Скажите ему, — медленно и четко произнося слова, сказал Холмс, — что мы хотим оказаться на том месте, где несколько часов назад он высадил пассажира. — Холмс дал нашему переводчику детальное описание Мориарти, тот изложил его владельцу экипажа, к которому Тоби проявил столь неподдельный интерес.

Когда разговор был в разгаре, кучер вдруг просиял, издал утробный возглас: «О, яволь!» и гостеприимно пригласил нас в экипаж.

Как только мы расположились, он дернул вожжи, и мы покатили по прекрасным оживленным улицам города Иоганна Штрауса или же Меттерниха, как вам будет угодно. Я не имел представления, ни где мы, ни куда направляемся, так как никогда раньше не бывал в Вене. Мы проезжали по живописным улицам, минуя внушительные статуи, разглядывая беззаботных горожан, которые, не подозревая о нашем присутствии, продолжали заниматься своими делами.

Выше я упомянул, что из окон смотрели «мы», но это было только две трети правды. В окна смотрели лишь мы с Тоби. Холмс, как всегда в таких случаях, не обращал внимание на окружение, как бы ни было оно интересно. Позволив себе замечать только названия улиц, по которым мы проезжали, он закурил трубку и откинулся на спинку сиденья, всецело погрузившись в размышления о деле, приведшем нас сюда.

Внезапно меня осенило, что и я должен был бы уделить ему внимание. Через несколько минут — если ничего не помешает — мы с Холмсом окажемся лицом к лицу с доктором, на чью помощь я всецело рассчитывал. Какова будет реакция Холмса? Пойдет ли он нам навстречу? Признает ли, что находится в трудном положении? Будет ли он благодарен или разгневается, что кто-то позволил себе распорядиться его свободой? И как воспримет, что его одурачили, пользуясь его же собственными методами?

Но едва только эти мысли пришли мне в голову, я отбросил их. Я отнюдь не ждал его благодарности, и меня ничуть не удивило бы, если в этих обстоятельствах я не дождусь ее. Главное, что беспокоило меня, основная цель, к которой я стремился, — Холмса необходимо вылечить. Если удастся добиться успеха, то со всем остальным справиться будет уже нетрудно.

Экипаж подъехал к небольшому изящному домику на боковой улочке, неподалеку от основной магистрали. Занятый своими мыслями, я не успел обратить внимание на ее название. Кучер красноречивыми жестами и знаками дал нам понять, что джентльмены прибыли к цели, которую искали.

Мы вылезли, и Холмс, коротко уточнив что-то у кучера, расплатился с ним.

— Он вполне мог нас обчистить, но взял по-божески, — придя в хорошее расположение духа, сказал он, когда кеб отъехал. G облегчением я прочел фамилию владельца дома на небольшой табличке у звонка, когда Холмс позвонил.

Через мгновение дверь открылась, и нас встретила хорошенькая горничная, которую, казалось, совсем не удивило присутствие столь странного пса в компании двух посетителей.

Шерлок Холмс представил нас и был встречен улыбкой, вслед за которой последовало приглашение на ломаном английском войти и располагаться.

Кивнув, мы проследовали за ней в маленький элегантный холл с полом белого мрамора. Домик напоминал изделие дрезденского фарфора. Узенькая лестница с черными перилами вела на галерею, полукруг которой возвышался у нас над головами.

— Прошу вас, вот сюда, — продолжая любезно улыбаться, горничная провела нас в заставленный мебелью кабинет. Дверь выходила прямо в холл. Когда мы расселись, она сказала, что может взять на себя заботы о Тоби и покормить его. Холмс с холодной вежливостью сразу же отказался, бросив на меня из-за плеча девушки многозначительный взгляд, словно желая сказать: «Чем могут накормить нашего драгоценного Тоби под этой крышей?» Но я возразил, что профессор никогда не позволил бы себе столь предосудительные действия.

— Ну что ж, может быть, вы и правы, — согласился он, одарив ледяной улыбкой девушку, которая ждала нашего решения. Я видел, что им снова стала овладевать усталость и он нуждается в очередной инъекции. Поблагодарив горничную, я вручил ей поводок Тоби.

— Ну, Ватсон, что вы обо всем этом скажете? — спросил Холмс, когда она удалилась.

— Пока ничего особенного, — признался я, ища спасения в безличности ответа. Доктор, чувствовал я, в ближайшем времени сам объяснит ситуацию, как он сочтет нужным.

— И все же все совершенно очевидно… очевидно, хотя тут чувствуется какая-то дьявольщина, — сказал он, меряя шагами комнату и останавливаясь у книжных полок, содержание которых, хотя и было большей частью на немецком, все же говорило о круге интересов врача.

Я уже был готов попросить Холмса объяснить смысл его замечания, когда дверь открылась и в комнату вошел невысокий бородатый сутулый человек. Я бы сказал, что ему было сорок с небольшим, хотя позже узнал, что он достиг тридцатипятилетнего возраста. За его легкой улыбкой крылась, насколько я видел, печаль, соединенная с глубокой мудростью. Самой выразительной деталью его лица были глаза — не особенно большие, но темные и глубоко посаженные, затененные нависающими густыми бровями, которые тем не менее не могли скрыть настойчивого взгляда. На нем был черный сюртук, из-под которого по жилету вилась золотая цепочка от часов.

— Доброе утро, герр Холмс, — с сильным акцентом, но на правильном английском обратился он к нему. — Я ждал вас и очень рад, что вы решили прибыть. И вы, доктор Ватсон, — обратился он ко мне с любезной улыбкой, протягивая руку, которую я коротко пожал, не в силах отвести взгляда от лица Холмса.

— Теперь вы можете избавиться от этой омерзительной бороды, — сказал Холмс высоким голосом, знакомым мне по той мелодраматичной ночи, когда он ввалился в мою квартиру и которым говорил на следующий день, во время моего посещения Бейкер-стрит. — И будьте настолько любезны, откажитесь от этого акцента, свойственного, скорее, оперетке. Я предупреждаю, что вам лучше признаться, или же ваше положение заметно осложнится. Игра окончена, профессор Мориарти!

Наш хозяин медленно повернулся к Холмсу, не спуская с него проницательного взгляда, и мягко сказал:

— Меня зовут Зигмунд Фрейд.

7

Два доказательства

Наступило долгое молчание. Своеобразие манеры поведения врача заставило Холмса остановиться. Несмотря на владевшее им возбуждение, он с видимым усилием взял себя в руки и отдал поклон человеку, который спокойно опустился в кресло рядом с письменным столом. Несколько секунд Холмс внимательно приглядывался к нему и затем вздохнул.

— Вы не профессор Мориарти, — признал он наконец. — Но Мориарти был здесь. Где он сейчас?

— Предполагаю, что в отеле, — ответил собеседник, спокойно встретив взгляд Холмса.

При этих словах Холмс вздрогнул, повернулся и обмяк на стуле с выражением невыносимой потери на лице.

— Итак, Искариот, — обратился он ко мне, — вы предали меня в руки моих врагов. Не сомневаюсь, что они компенсируют ваши старания за тот подарок, что вы им преподнесли. — Чувствовалось, что Холмс был на пределе своих сил, и эти слова больше, чем что-либо иное, убедили меня, что его рассудок серьезно пострадал.

— Холмс, этого я от вас не ждал, — вспыхнул я, до глубины души огорченный и разгневанный незаслуженным оскорблением.

— Если я не ошибаюсь, вам бы лучше помолчать, — возразил он. — Тем не менее, давайте не будем ходить вокруг и около. Я опознал отпечатки ваших следов рядом с домом профессора, я обратил внимание, что вы взяли с собой походный саквояж, — это говорило о подготовке к предстоящему путешествию. Его содержимое сказало мне, что вы знали о его длительности, да и я сам увидел, ведь вы собирались в путешествие с той же тщательностью, которая всегда была вам свойственна, и с готовностью отправились в дорогу, едва только о ней зашла речь. Я только хотел бы знать, что вы собираетесь делать со мной ныне, когда я в вашей власти.

— Если вы разрешите мне вставить несколько слов, — спокойно вмешался в наш разговор Зигмунд Фрейд, — я хотел бы уверить вас, что вы выдвинули против своего друга совершенно несправедливое обвинение. Он организовал нашу встречу без малейших намерений причинить вам какой-либо вред. — Он говорил тихо и спокойно, с мягкой уверенностью, которая чувствовалась несмотря на то, что он пользовался чужим для себя языком. Холмс обратил на него свое внимание. — Что же касается профессора Мориарти, доктор Ватсон и ваш брат уплатили ему за поездку сюда определенную сумму денег в надежде, что вы проследуете за ним вплоть до моих дверей.

— И почему же они пошли на это?

— Потому что они были уверены: это единственный путь, который мог бы заставить вас явиться ко мне.

— Но почему они прилагали столько усилий для столь обыкновенного визита? — Я понимал, что Холмс был сейчас основательно смущен, но старался не показывать этого. Он был не из тех, кто позволяет себе ошибаться дважды.

— Неужели вам это надо объяснять? — искренне удивился доктор. — Бросьте, я читал рассказы о ваших делах, да и сейчас передо мной мелькнул намек на ваши выдающиеся способности. Итак, кто я и почему ваши друзья так старались организовать нашу встречу?

— Кроме того, что вы еврей и блистательный врач, который родился в Венгрии и какое-то время учился в Париже, что некоторые ваши радикальные теории в области медицины восстановили против вас респектабельные медицинские круги, в результате чего вы потеряли связи со многими больницами и коллегами по гильдии, и в итоге вам пришлось расстаться с медицинской практикой, — кроме этого я больше ничего не могу вам сказать. Вы женаты, обладаете чувством юмора и собственного достоинства, любите играть в карты, читаете Шекспира и русского писателя, имя которого я не в состоянии произнести. Это все, что могу кратко сказать о том, что представляет в вас интерес.

Фрейд потрясенно уставился на Холмса, а затем внезапно расплылся в улыбке, которая явилась очередным откровением для меня, поскольку была полна детского выражения благоговения и восторга.

— Просто потрясающе! — воскликнул он.

— Всего лишь здравый смысл, — последовал ответ. — Но я по-прежнему жду объяснения этих нетерпимых уловок, если вообще можно о них вести речь. Доктор Ватсон объяснит вам, что мне очень опасно оставлять Лондон на продолжительное время. Как только мое отсутствие станет известно, преступники не преминут им воспользоваться.

— Все в свое время, — продолжал настаивать Фрейд, не в силах сдержать восхищенной улыбки. — Я бы очень хотел узнать, как вы догадались с такой точностью о всех подробностях моей жизни.

— Я никогда не пользуюсь догадками, — корректно поправил его Холмс. — Это порочная привычка, мешающая логическому мышлению. — Он поднялся, и я увидел, что, хотя он старался и не показывать этого, сердце его несколько смягчилось. В том, что касалось его способностей, Холмс был тщеславен как девушка, а в неподдельном восхищении венского доктора не было и следа неискренности или покровительственного отношения. Чувствовалось, что Холмс решил забыть или не обращать внимания на ту опасность, которая, как казалось, угрожала ему, и сполна вкусить радость признания.

— Личный кабинет — идеальное место, где можно составить себе представление о характере его хозяина, — начал он столь знакомым мне тоном, напоминая профессора анатомии, который демонстрирует аудитории устройство скелета. — Не подлежит сомнению, что кабинет этот принадлежит лично вам, о чем можно судить по слою пыли. Вы не допускаете сюда даже горничную, ибо после того; как она наводит порядок, вы с трудом находите вещи на своих местах. — И он провел пальцем по книжной полке, демонстрируя уровень скопившейся пыли.

— Продолжайте, — не скрывая удовольствия, попросил Фрейд.

— Очень хорошо. Далее — если человек интересуется религией и имеет тщательно подобранную библиотеку, то книги на эту тему он обычно держит в одном месте. Тем не менее принадлежащие вам издания Корана, Библии короля Джеймса, Книги мормонов и остальные подобные же фолианты разбросаны, в сущности, по всей комнате, отделенные от Талмуда и еврейской Библии в прекрасных переплетах. Они, конечно, не имеют прямого отношения к вашим занятиям, но подчеркивают интерес, который вы к ним питаете. Какое же может быть иное объяснение, кроме того, что вы сторонник иудейского вероисповедания? Канделябр с девятью подсвечниками на вашем столе подтверждает мое предположение. Кажется, он называется менорой, не так ли?

О вашей учебе во Франции говорит большое количество трудов на французском языке, среди которых заметное место занимают сочинения Шарко. Медицина — достаточно сложная наука, и вряд ли кто-то лишь ради удовольствия будет изучать ее на чужом языке. К тому же потрепанность этих книг говорит, что вы проводили за ними немало времени. А где еще немецкий студент может штудировать такие медицинские труды, как не во Франции? Может быть, я выскажу слишком смелое предположение, но загнутые листы в трудах Шарко заставляют меня сделать вывод, что вы явно выделяете его из круга современников и считаете своим учителем. В любом случае его работы особенно интересуют вас, поскольку там берут начало ваши собственные идеи. И не подлежит сомнению, — с присущей ему дидактической вежливостью продолжил Холмс, — что только выдающийся мозг может усваивать тайны медицины, изложенные на чужом языке, не говоря уж об остальном объеме знаний, собранных в этой библиотеке.

Почти не обращая на нас внимания, он прохаживался по кабинету, словно это была лаборатория.

Откинувшись на спинку кресла и сплетя пальцы на животе, Фрейд внимательно наблюдал за ним. Он был не в силах подавить улыбки.

— Вы читаете Шекспира, о чем говорит эта раскрытая книга. Она могла бы затеряться среди всей прочей литературы на английском языке, но тот факт, что вы держите этот том поблизости, подводит к мысли, что, без сомнения, вы собираетесь в ближайшем будущем снова перелистывать его, поскольку это доставляет вам удовольствие. Что же касается русского автора…

— Достоевского, — уточнил Фрейд.

— Достоевского… то отсутствие пыли на его обложке — кстати, как и на Шекспире, — свидетельствует, что вы сохраняете к нему неизменный интерес. То, что вы дипломированный врач, мне стало ясно, едва только я увидел на дальней стене диплом в рамке. О том, что вы больше не практикуете, говорит ваше присутствие дома в середине дня и то, что вы отнюдь не обеспокоены нашим появлением, которое могло бы нарушить ваше расписание. Об отсутствии контактов с различными профессиональными обществами свидетельствуют эти пустые места на стене, где должны были бы висеть соответствующие дипломы. Я вижу на стене прямоугольники несколько иного цвета, которые говорят мне, где они в свое время висели. Почему же человек убрал подтверждения своего успеха и признания, какая сила могла заставить его это сделать? Только подчеркнутое желание не иметь ничего общего с этими обществами, больницами и так далее. Но почему же он пошел на такой шаг, приложив в свое время немало трудов, чтобы вступить в них? Допускаю, что со временем он мог разочароваться в уровне одного или двух из них, — но не во всех же разом! Так что я имею основания сделать вывод, что именно они дезавуировали вас, доктор, и потребовали, чтобы вы прекратили свое членство в их рядах. Но почему же они пошли на такой шаг — и, судя по размерам стены, их было немало? Вы продолжаете спокойно жить в том же самом городе, где имели место все эти события, так что в их глазах вы дискредитированы в силу своих профессиональных взглядов, в ответ на которые ваши коллеги изгнали вас из своих рядов. Что это могут быть за взгляды? Я не имею о них доподлинного представления, но ваша библиотека, как я уже упоминал, служит свидетельством блестящего, ищущего, дальновидного ума. Таким образом, я возьму на себя смелость предположить, что ваши теории слишком радикальны, слишком шокирующи, слишком обгоняют свое время, чтобы современные медики могли принять их. Может быть, ваши теории имеют отношение к работам Шарко, который, похоже, оказал на вас влияние. Впрочем, не уверен. О вашем браке свидетельствует кольцо на руке, а балканский акцент говорит, что вы родом из Венгрии или Моравии. Думаю, что в своих выводах не упустил ничего существенного.

— Вы упомянули, что мне свойственно чувство собственного достоинства, — напомнил ему доктор.

— Хочу на это надеяться, — ответил Холмс. — Я исхожу из того факта, что вы убрали свидетельства тех обществ, которые отказались признавать вас. Хотя в уединении вашего собственного дома вы вполне могли бы позволить им остаться, получая удовольствие от созерцания недавних успехов.

— А моя любовь к картам?

— Догадаться об этом было несколько сложнее, но я не хочу обижать ваш интеллект рассказом о том, как я пришел к такому выводу. Вместо этого я хотел бы воззвать к вашей ответной откровенности и просить вас объяснить мне, почему наше свидание должно было состояться таким образом. Ведь не для того же, чтобы я продемонстрировал вам свои способности.

— Я уже задавал вам вопрос, — сказал Фрейд с улыбкой, свидетельствующей, что его не покидает восхищение талантами Холмса, — почему вы думаете, что вас обманом завлекли сюда?

— Не имею представления, — с ноткой прежней сдержанности ответил Холмс. — Если вас что-то беспокоит, скажите мне, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам, но почему вы должны были таким загадочным образом…

— На этот раз логика изменяет вам, — мягко прервал его доктор. — Поскольку вы обладаете такими дедуктивными способностями, у меня не будет больших трудностей… во всяком случае, как у профессионала, каким вы меня считаете, — намекнул он, сделав легкое движение головой в ту сторону, где висели исчезнувшие ныне свидетельства. — Готов согласиться, что способ, которым вас доставили сюда, достаточно неортодоксален. Откровенно говоря, мы считали, что вы сами не изъявите желания прибыть ко мне. Это вам ни о чем не говорит?

— Только то, что у меня не было бы желания встречаться с вами, — неохотно ответил Холмс.

— Совершенно верно. Но почему? Допустим, что я мог бы быть вашим врагом, в той же мере, предположим, им мог быть профессор Мориарти. Даже — прошу простить меня — доктор Ватсон. Но можете ли вы допустить, что в их число входит и ваш брат? Допускаете ли вы, что все мы объединились против вас? С какой целью? Если мы не собираемся причинять вам вреда, то, может быть, мы желаем вам только добра? Об этом вы думали?

— Какого рода добра?

— Вы не догадываетесь?

— Я никогда не пользуюсь догадками. Не могу себе представить.

— Нет? — Фрейд снова откинулся на спинку кресла. — Теперь вы не совсем откровенны, герр Холмс. Ибо вы жертва убийственного пристрастия, и вы позволили себе оскорбить своих друзей, которые объединились в страстном желании помочь вам избавиться от этого ярма, не желая признавать, что вы покорились его власти. Вы разочаровываете меня, сэр. Неужели это тот самый Холмс, о котором я читал? Человек, которым я не переставал восхищаться не только из-за его блистательных способностей, но и из-за высокого рыцарства, стремления к справедливости, из-за ею сострадания к униженным и оскорбленным? Не могу поверить, что вы настолько во власти наркотика, что в глубине души не осознаете, в каком находитесь положении, и позволяете себе оскорблять верных друзей.

Я почувствовал, что не могу перевести дыхание. За весь долгий период нашей дружбы с Шерлоком Холмсом я никогда еще не слышал, чтобы кто-нибудь обращался с ним подобным образом. На мгновение мне показалось, что со стороны моего несчастного друга может последовать вспышка ярости. Но должен признаться, я недооценивал его, как и Зигмунд Фрейд.

Наступила еще одна долгая пауза. Холмс сидел неподвижно, склонив голову. Доктор не сводил с него глаз, и в кабинете воцарилось полное молчание.

— Должен признать себя виновным, — наконец заговорил Холмс, и голос его был так тих, что я с трудом улавливал слова.

Фрейд наклонился к нему.

— Я не извиняюсь, — продолжал Холмс, — но что касается помощи, выкиньте эту мысль из головы, вы все. Я в полной власти того дьявольского заболевания, которое и уничтожит меня! Нет, даже не пытайтесь разуверять меня, не тратьте силы. — Протестующим жестом он вскинул руку, но она безвольно упала. — Я прилагал все силы, чтобы избавиться от этой привычки, и потерпел поражение. И если даже я, собрав в кулак все, что у меня есть, не смог добиться успеха, что удастся вам? Едва только человек делает первый неверный шаг, он неизбежно вступает на тропу, ведущую к полному его уничтожению.

Сидя в своем углу, я поймал себя на том, что рот у меня полуоткрыт и я задыхаюсь от переполнявших меня чувств. В комнате воцарилось напряженное молчание, и я не осмеливался нарушать его. Это сделал доктор Фрейд.

— Вы еще отнюдь не вступили на тропу, откуда нет возврата, — ответил он, буквально пронизывая Холмса сияющими глазами и настойчиво склоняясь к нему. — Человек может пойти вспять, избегая гибели, хотя ему потребуется помощь. Первые шаги отнюдь не несут в себе фатальной неизбежности.

— Нет, как правило, так и есть, — простонал Холмс и в голосе его было отчаяние, разрывавшее мне сердце. — Никому еще не удавалось сделать то, что вы описываете.

— Мне удалось, — сказал Зигмунд Фрейд.

Холмс медленно поднял удивленные глаза.

— Вам?

Фрейд кивнул.

— Я брал кокаин и, как видите, свободен от этой привычки. С вашего разрешения, я бы мог помочь и вам окончательно освободиться от нее.

— Вы не сможете, — еле слышно выдохнул Холмс. Хотя его возражение было пронизано недоверием, что-то в тоне голоса подсказало мне, что надежда полностью не покинула его.

— Смогу.

— Как?

— Это потребует определенного времени. — Доктор встал. — И на этот период я хотел бы предложить вам быть моими гостями. Устроит ли вас такое предложение?

Холмс машинально тоже встал и сделал несколько шагов, после чего внезапно повернулся и мучительно схватился за голову.

— Нет смысла! — простонал он. — Даже сейчас меня терзает эта ужасная страсть!

Я было привстал со стула, охваченный желанием приободрить его и успокоить, но остановился на полпути, осознав всю тщетность или даже издевательский характер такой попытки.

Доктор Фрейд неторопливо вышел из-за стола и положил на плечо моего друга свою тонкую руку.

— Я смогу положить конец этой тяге — со временем. Прошу вас, садитесь. — Он пододвинул стул, с которого поднялся Холмс, и усадил его у края своего стола. Холмс молча повиновался, но вся его поза говорила об упадке сил и неверии в себя.

— Знаете ли вы что-нибудь о практике гипноза? — осведомился Фрейд.

— Кое-что, — устало ответил Холмс. — Вы собираетесь заставить меня лаять подобно собаке и бегать на четвереньках?

— Если вы пойдете на сотрудничество со мной, — сказал Фрейд, — и будете доверять мне, я со временем сниму мучающий вас груз. Когда он опять навалится, я опять загипнотизирую вас. Таким образом, мы сможем одолеть пристрастие, а химизм вашего организма завершит процесс. — Он говорил очень медленно и убедительно, стараясь успокоить страдания Холмса и подавить вздымавшуюся в нем волну паники.

Холмс не отрывал от него глаз, пока тот говорил, а затем коротким движением опущенных плеч с подчеркнутым безразличием дал понять, что соглашается.

Мне показалось, что доктор Фрейд, переведя дыхание, наконец позволил себе расслабиться. Подойдя к высокому окну, он отдернул портьеры, рассеяв в комнате сумрак. Затем повернулся к Холмсу, который продолжал неподвижно сидеть.

— А теперь, — сказал Фрейд, пододвигая стул вплотную к нему, — я хочу, чтобы вы выпрямились и не отводили от меня взгляда.

Он вытащил из жилетного кармана блестящий диск часов, на которые я уже обратил внимание, и, придерживая за цепочку, стал покачивать ими взад и вперед перед лицом Холмса.

Часть 2

РЕШЕНИЕ

8

Каникулы в аду

Явное нежелание профессора Мориарти возвращаться обратно в Лондон в компании Тоби внесло некоторое комическое оживление в течение этой поистине ужасной недели. Едва только взглянув на пса — днем я пригласил его на совместную прогулку вокруг его отеля в Грабене, — он объявил, что, хотя он преисполнен самых благих намерений (о чем первым делом свидетельствует его поездка в Вену), но есть пределы его благородства, которые он не в состоянии переступить.

— И граница эта, — сказал он, глядя из-под очков на Тоби, который ответил ему взглядом, полным тепла и доброжелательности, — вот она. Я терпеливый человек и испытываю к вам искреннюю благодарность, доктор Ватсон, но и моему терпению может прийти конец. Я не сказал ни слова о ванильном экстракте, приведшем в полную негодность новую пару ботинок, не так ли? Но это уже чересчур. Я не берусь доставить это животное обратно в Лондон, нет, нет и нет, ни за какие блага мира.

Я был не в том настроении, чтобы шутить с ним, о чем и поставил его в известность. Если он хочет поместить Тоби в багажное отделение, у него есть на то право, но доставить пса на Пичин-Лейн он обязан. Я призвал на помощь авторитет Майкрофта Холмса, и Мориарти, хныкая и стеная, был вынужден принять наше условие.

Я сочувствовал ему, но мы находились не в том положении, чтобы идти профессору навстречу. У меня самого нервы были на пределе, и только теплая телеграмма от жены, говорившая, что дома все в порядке, помогла мне.

Старания Шерлока Холмса избавиться от пут кокаина были самыми героическими и отчаянными усилиями, которые когда-либо мне приходилось видеть. Ни мой профессиональный, ни личный опыт, ни время военной службы не давали мне возможность припомнить такие мучения.

Доктору Зигмунду Фрейду в первый же день удалось добиться успеха. Загипнотизировав Шерлока, он уложил его спать в одной из комнат на втором этаже, предоставленных в наше распоряжение. Как только Холмс вытянулся на широкой кровати, Фрейд схватил меня за руку.

— Быстрее! — приказал он. — Мы должны обыскать все его вещи.

Я кивнул, поскольку мне не надо было объяснять, что являлось предметом наших поисков, и мы вдвоем принялись обыскивать багаж Холмса и карманы его одежды. Все мои принципы протестовали против такого бесцеремонного вмешательства в личную жизнь друга. Но слишком много было поставлено на кон, и, сжав зубы, я принялся за дело.

Нам не составило трудов найти флакончики с кокаином. Холмс захватил с собой в Вену большое количество этого снадобья. Просто удивительно, думал я, извлекая их из его саквояжа, что я не слышал позвякивания во время путешествия, но Холмс обернул их в черный бархат, который раньше окутывал его Страдивари. Я испытал чувство боли, увидев, для какой цели он ныне используется, но, вытряхнув флаконы со смертельным зельем, протянул их Фрейду, который тем временем тщательно обыскивал карманы пиджака и дорожного плаща Холмса, где он обнаружил еще два флакона.

— Думаю, что мы справились с задачей, — сказал он.

— Не будьте столь уверены, — возразил я. — Вы имеете дело с не совсем обычным пациентом. — Он пожал плечами, наблюдая, как я, вынув пробку из бутылочки, смочил кончик пальца в прозрачной жидкости и поднес его к губам.

— Вода!

— Не может быть! — Фрейд лично убедился в содержимом флакона и удивленно взглянул на меня. За нашими спинами, неловко изогнувшись, спал Холмс. — Где же он в таком случае их прячет?

Испытывая серьезное беспокойство и не зная, когда спящий может проснуться, мы стали напряженно думать. Кокаин должен быть где-то здесь. Вывалив содержимое его саквояжа на роскошный персидский ковер, мы еще раз тщательно обыскали его, но ни облачение бродячего певца, в котором Холмс обманул меня, ни принадлежности для грима ничего нам не дали. Все остальное его содержимое составляло некоторое количество банкнот и несколько его любимых трубок. Я хорошо знал и черный «Бриар», и почерневшую пеньковую, и длинный черенок трубки из вишневого дерева и, рассматривая их, убедился, что ни в одной из них не было потайного укрытия. Здесь же был и кальян, которого я никогда раньше у него не видел. Взяв его в руки, я удивился тяжести, он весил больше, чем можно было предполагать по внешнему виду.

— Взгляните-ка, — сказал я, выдергивая пеньковый черенок и переворачивая сосуд кверху дном. Из него выпал небольшой флакон.

— Я начинаю понимать, что вы имели в виду, — признался врач, — но где же он может их прятать? Трубок у него больше нет.

Стоя над опустошенным саквояжем, мы уставились друг на друга, а потом одновременно запустили руки в него. Фрейд опередил меня на долю секунды. Приподняв саквояж, он взвесил его, задумчиво покачивая головой.

— Тяжеловат, — пробормотал он, протягивая его мне. Засунув руку внутрь, я стал простукивать днище и услышал звук, говоривший о наличии еще какой-то полости. — Второе дно! — воскликнул я и тут же принялся за дело. Через несколько секунд я оторвал его, и тут мы и обнаружили маленький черный футляр, на красном бархате которого покоились иглы и запасы кокаина.

Без слов мы вернули все в прежнее состояние, включая флакончики с водой и футляр, после чего сошли вниз. Проследовав за Фрейдом в ванную на первом этаже, мы вылили в умывальник всю найденную нами жидкость. Сунув в карман шприцы, он препроводил меня на кухню, где горничная, которую звали Паула, вернула в мое распоряжение Тоби, и я отправился в отель к Мориарти.

Здесь я хотел бы сделать паузу и представить вашему вниманию описание города, в котором находился, но где хотел бы провести как можно меньше времени.

Вена в 1891 году была столицей империи, которая переживала последнее десятилетие своего расцвета. Она настолько отличалась от Лондона, насколько море не походит на пустыню. Лондон, неизменно пронизанный сыростью, окутанный туманами и зловонием, обитатели которого говорили лишь на одном языке, ничем не напоминал солнечную раскованность столицы империи Габсбургов. Вместо общего языка обитатели ее предпочитали пользоваться самыми разными наречиями, поскольку прибывали сюда со всех уголков Австро-Венгрии. И хотя землячества старались как-то обособиться в отдельных кварталах города, их границы неизменно перемешивались. В любой день можно было встретить и словацкого коробейника, который предлагал свои резные изделия домохозяйкам из богатых кварталов, и взвод боснийских пехотинцев, маршировавших по Пратеру в составе императорской гвардии, и продавца лимонов из Монтенегро, и точильщика ножей из Сербии, тирольцев, евреев, венгров, жителей Моравии и мадьяр, занятых своими повседневными делами.

Город представлял собой ряд концентрических окружностей, в центре которых находился собор Святого Стефана. Здесь же располагался один из самых богатых и старых районов города. Оживленные улицы были заполнены магазинчиками и кафе, а к северу от Грабена, на Бергассе, 19, жил доктор Фрейд. Несколько левее располагались дворец Хофбург, музеи и красивые ухоженные парки. Здесь и кончался «внутренний город». Стены, защищавшие когда-то средневековое поселение, давно были снесены — к удовлетворению императора, — и современный город раскинулся далеко за их пределами. Его очертания определялись кольцом широких бульваров, которые, несмотря на разные наименования, объединялись под общим названием Ринг и охватывали старые кварталы, заканчиваясь у канала, тянувшегося к северу и к востоку от собора Святого Стефана.

Город, как я уже отмечал, перерос свои средневековые границы, очерченные Рингом, и в 1891 году дотянулся до Гюртеля — кольца внешних бульваров, которые еще застраивались, когда я был здесь. Гюртель располагался к юго-западу, примерно на полпути между кафедральным собором Святого Стефана и Шёнбруннским дворцом Марии-Терезии — габсбургским подобием Версаля.

Прямо к северу от Шёнбрунна и несколько восточнее располагался Банхоф, или железнодорожный вокзал, на который мы с Холмсом прибыли в Вену. Через весь город, пересекая канал, тянулись железнодорожные пути, проходя через район, населенный преимущественно евреями и известный как Леопольдштадт. Именно тут, как рассказывал мне доктор Фрейд, он жил ребенком, когда прибыл с родителями в Вену.

Его теперешний дом гораздо больше отвечал его профессиональным потребностям (Холмс ошибся в одном из своих предположений — Фрейд продолжал быть практикующим врачом). Он был неподалеку от Алгемайне Кракен-хаус — большой венской учебной клиники, в которой Фрейд еще недавно работал. Он числился в отделении психиатрии, руководимом доктором Теодором Мейнертом, отзывавшимся о Фрейде с большим восхищением.

Как и Фрейд, Мейнерт был евреем, но данный факт не являлся исключением в медицинских кругах Вены, где немалую часть составляли евреи. Они же доминировали в интеллектуальной и культурной жизни города. Я не так часто встречал евреев и посему почти ничего не знал о них, хотя, могу смело утверждать, был свободен от всякого предубеждения, источником которого, как правило, является невежество. Насколько мне стало ясно, Фрейд был не только блистательным ученым и культурным человеком, но и просто обаятельной личностью, и я убедился (хотя и был несогласен с некоторыми шокирующими аспектами его теории), что именно эти его человеческие качества и внушали пациентам веру в него — кстати, даже когда он сам был недостаточно уверен в себе.

Я чувствую, что отклонился от описания города, и безжалостно останавливаю себя. Невозможно охватить Вену одним взглядом, да и нет в этом особой необходимости для читателя. Поскольку мне предстоит провести тут некоторое время, ее примечательные места не ускользнут от моего внимания.

Оставив упирающегося Тоби на попечение горничной, я спустился по Грабену до кафе «Гринштейдл». Здесь, пока Холмс продолжал спать, мне предстояла встреча с доктором Фрейдом.

Было бы ошибкой называть «Гринштейдл» кафе, потому что сие заведение не имеет ничего общего с тем, что англичане подразумевают под этим словом. Кафе в Вене, скорее, напоминают лондонские клубы. Они представляют собой центры интеллектуальной и культурной жизни, в которых можно в приятном общении за чашкой кофе провести целый день. «Гринштейдл» предоставлял к услугам посетителей биллиардные столы, шахматы, газеты и книги. Официанты были исполнительны и быстры, и каждый час они меняли воду на вашем столе, независимо от того, заказывали ли вы что-нибудь или нет. Кафе было тем местом, где люди встречались, чтобы обменяться идеями, поговорить, почитать или просто побыть в одиночестве. Кухня могла заставить человека заметно прибавить в весе, ибо меню включало в себя разнообразнейшие булочки и пирожные, и надо было обладать незаурядной силой воли, чтобы не поддаться их искушающим ароматам.

Фрейд уже был в кафе, которое, к слову сказать, считалось одним из самых изысканных заведений такого рода в городе, и официант провел меня к его столику. Я заказал пиво, а он сообщил мне, что, хотя Холмс еще спит, необходимо вернуться на Бергассе, 19, как можно скорее. Оба мы понимали, что сейчас не время искать ответы на многочисленные вопросы и проблемы, решить которые необходимо, если мы хотим добиться излечения, но Фрейд успел мне рассказать кое-что о себе и о сущности своих изысканий. Кокаин, объяснил он, имеет только косвенное отношение к тому, чем он сейчас занимается. Он и два других врача заинтересовались подобными препаратами, когда открыли их неоценимое обезболивающее воздействие во время глазных операций. Фрейд же специализировался главным образом как нейропсихолог. Он старался ставить диагноз, пользуясь электропрогностическим методом, что было вне пределов понимания простого практикующего врача, как я.

— Да, я проделал большой путь — и достаточно извилистый, — улыбнулся он, — начиная со скрупулезного изучения нервной системы и до сегодняшнего моего положения.

— Вы психиатр?

Он пожал плечами.

— Трудно определить, кем я сегодня являюсь, — ответил он. — Герр Холмс тоже пришел к такому выводу. Я интересуюсь случаями истерических заболеваний, иногда пациентов доставляют ко мне члены их семей или же я пользую их в частном порядке на дому. Мне трудно сказать, какой будет итог моих изысканий, но я неплохо разбираюсь в истерических состояниях и в том, что называется неврозами.

Я уже был готов спросить его, что он подразумевает под этим термином и прав ли был Холмс, предположив, что некоторые из его теорий были сочтены неприемлемыми в медицинском сообществе, когда он вежливо прервал меня и предложил вернуться к нашему пациенту. Когда мы прокладывали путь среди столиков, заполненных оживленно беседующими посетителями, он, полуобернувшись, из-за плеча бросил мне предложение сопутствовать ему в посещении пациентов. Я с удовольствием согласился и, пройдя по оживленному Грабену, мы воспользовались услугами конки.

— Скажите, — спросил я, когда мы расселись, — знаете ли вы английского врача по фамилии Конан Дойл?

Закусив губу, он старался припомнить.

— Я должен его знать? — наконец спросил он.

— Возможно. Какое-то время он учился в Вене, специализируясь в офтальмологии, как ваши коллеги…

— Кенигштейн и Коллер?

— Да. Может быть, они знали его во время учебы.

— Возможно. — В неопределенности ответа явно не слышалось предложения задать тот же вопрос его сотрудникам. Может быть, они оказались из числа тех, кто предпочел порвать с ним.

— Что вас связывает с этим доктором Дойлом? — спросил Фрейд, словно стараясь скрасить впечатление от краткости своей реплики.

— Менее всего медицинские интересы, заверяю вас. Доктор Дойл пользуется влиянием в некоторых литературных журналах Англии. Сейчас он больше пишет книги, чем занимается медициной, и лишь благодаря ему мне удалось опубликовать мои скромные отчеты о делах мистера Холмса.

— Ах, вот как.

Мы вылезли из конки на углу Вахурингер и Бергассе и пешком направились к дому доктора Фрейда.

Едва только мы переступили порог, как до нас донеслись сверху звуки страшного переполоха. Горничная Паула и женщина, которая была представлена мне как фрау Фрейд, едва заметили нас, когда мы проскочили мимо них наверх. Я почти не обратил внимание на девочку лет пяти, цеплявшуюся за перила. Позже я стал искренним другом Анны Фрейд, но в тот момент нам было не до знакомства. Мы с Фрейдом ворвались в комнату, где Холмс лихорадочно вышвыривал содержимое своего саквояжа, воротничок у него сполз набок, а волосы растрепались, поскольку он уже не владел собой.

Как только мы влетели в комнату, он, повернувшись, уставился на нас дикими глазами.

— Где оно? — вскрикнул он. — Что вы с этим сделали?

Нам потребовалось приложить немало усилий, чтобы справиться с ним, а то, что последовало затем, было хуже и страшнее, чем Рейхенбахский провал, который я еще попробую описать.

Порой влияние гипноза сказывалось, а порой — нет. Порой нам удавалось успокаивать его при помощи седуктивных средств, но Фрейд предпочитал не прибегать к ним, если была возможность обойтись.

— Мы не должны приучать его к успокаивающим средствам, — объяснил он мне, когда мы на скорую руку перекусывали у него в кабинете.

Конечно, было совершенно необходимо, чтобы кто-то из нас постоянно находился с Холмсом, следя за тем, чтобы он не причинил вреда себе или кому-то из окружающих в то время, когда он не мог отвечать за свои поступки. Он дошел до того, что испытывал буквально ненависть при виде кого-либо из нас, включая и Паулу, которая, хотя Холмс наводил на нее страх, добросовестно исполняла свои обязанности. Доктор Фрейд и его домашние понимали, чем вызвано состояние Холмса и не принимали близко к сердцу его вспышки, как бы ни были они оскорбительны, но они глубоко ранили меня. Я даже не мог себе представить, что Холмс способен на такие потоки поношений. Когда я оказался у него в комнате, чтобы составить ему компанию, он столь яростно обрушился на меня, что даже сегодня эти воспоминания доставляют мне боль. Он говорил мне, насколько я был глуп, проклинал себя за то, что терпел общество безмозглого инвалида, и более того. Можно представить, сколько мне стоило сил выдержать этот поток оскорблений и поношений, но я не чувствую себя виновным за то, что, когда он Хотел вырваться в коридор, мне пришлось оглушить его ударом, который — могу признать — оказался, может быть, несколько более сильным, чем следовало бы, потому что я не мог справиться с обуревавшими меня чувствами. Я нанес его с такой силой, что Холмс потерял сознание, а я, испугавшись, позвал на помощь, проклиная себя за то, что не мог сдержаться.

— Не переживайте так, доктор, — Фрейд потрепал меня по руке после того, как мы положили Холмса в постель. — Чем больше он пробудет в бессознательном состоянии, тем наши шансы увеличиваются. Вы избавили меня от необходимости проводить очередной сеанс гипноза, а судя по тому, что вы рассказываете, я не уверен, сработал бы он.

Ночью Холмс проснулся в жару, он бредил. Мы с Фрейдом сидели у его постели, контролируя движения рук, а он что-то бормотал об устрицах, заполонивших мир[10], и прочую чепуху. Фрейд прислушивался к ней с величайшим вниманием.

— Он так любит устрицы? — спросил он у меня во время краткого перерыва, когда Холмс, казалось, успокоился. Я пожал плечами, несколько смутившись из-за того, что не мог дать исчерпывающий ответ.

Наши ночные бдения облегчались присутствием Паулы, а однажды нам пришла на помощь фрау Фрейд. Она была сдержанной обаятельной женщиной, с такими же, как у ее мужа, черными печальными глазами, но четкие очертания ее губ, на которые иногда наплывала улыбка, говорили о больших запасах внутренних сил и твердости характера.

Я принес ей свои извинения, что наше с Холмсом вторжение нарушило покой ее дома.

— Я тоже читала ваши рассказы о мистере Холмсе, — просто ответила она мне. — Хорошо известно, что ваш друг — смелый и достойный человек. И мы оказываем ему помощь как нашему другу. — Я понял, что она имеет в виду их несчастного приятеля, о котором упоминал Фрейд в «Ланцете». — И на этот раз мы не потерпим поражения, — добавила она.

Лихорадка и бред, овладевшие Холмсом, длились трое суток, в течение которых его было практически невозможно покормить. Мы были предельно измотаны, несмотря на периоды отдыха — потому что даже присутствие рядом, когда приходилось наблюдать за его конвульсивными движениями, очень утомляло. К шести часам вечера третьего дня они обрели такой тревожный характер, что я пришел к выводу о неизбежности воспаления мозга. Когда я поделился своими опасениями с Зигмундом Фрейдом, он отрицательно покачал головой.

— Симптомы весьма схожи, — согласился он, — но не думаю, что стоит бояться воспаления мозга. Мы присутствуем при том, как последние остатки яда покидают его организм. Пристрастие к нему терзает его. Если он справится, можно сказать, что он одолел поворотный пункт на пути к полному выздоровлению.

— Если справится?

— Известно, что порой люди не могут вынести такое напряжение, — коротко ответил он.

Мне оставалось только сидеть у постели и в полном бессилии смотреть на ужасные конвульсии и спазмы, прекращающиеся лишь на краткие промежутки времени, назначение которых, казалось, заключалось лишь в том, чтобы дать ему возможность снова собраться с силами. Ближе к полуночи доктор Фрейд настоял, чтобы я немного отдохнул, дав понять, что в противном случае в критическую минуту я не смогу оказать моему другу никакой помощи. Я неохотно отправился к себе в комнату.

Спать я не мог. Хотя до меня и не доносились душераздирающие стоны и вскрики, сама мысль о страданиях Холмса не давала мне погрузиться в сон. Стоила ли игра свеч? Не было ли другого пути его спасения, кроме как поставить его в такое положение, что он может умереть, стараясь выжить? Я не склонен к молитвам, и сам был смущен своим порывом, тем не менее, опустившись на колени, я обратился к Создателю всего сущего — кем бы он ни был, — униженно моля его спасти моего друга. Не могу утверждать, какое воздействие мои молитвы оказали на Холмса, но, во всяком случае, они достаточно успокоили меня, чтобы я смог уснуть.

После четырех дней высокой температуры и бреда Холмс проснулся спокойный и с нормальной температурой.

Когда я, сменив Паулу, вошел в комнату, он бросил на меня вялый взгляд.

— Ватсон? — спросил он столь слабым голосом, что я с трудом расслышал его. — Это вы?

Заверив Холмса, что это в самом деле я, и придвинув стул к постели, я обследовал его и сообщил, что лихорадка наконец покинула его.

— Да? — равнодушно переспросил он.

— Да. Вы на пути к выздоровлению, мой дорогой друг.

— Вот как?..

Он продолжал смотреть на меня или, точнее, мимо меня с рассеянным выражением, свидетельствующим, что он не знает, где находится, и не имеет даже желания понять, как он тут оказался.

Он не возражал, когда я стал считать его пульс, который был, хотя и слабый, но ровный, не протестовал он, и когда фрау Фрейд поставила перед ним поднос с едой. Поел он немного и с видимым усилием. Хотя пришлось напомнить, что перед ним стоит еда, видно было, что есть ему хотелось. Это заторможенное состояние, последовавшее за вспышками бреда и лихорадки, я счел более тревожным, чем все, что предшествовало ему.

Не понравилось оно и Фрейду, когда, вернувшись после посещения своих больных, он обследовал пациента, обосновавшегося у него в доме. Нахмурившись, он отошел к окну, за которым виднелись шпили собора Святого Стефана, — вид, который, кстати, ему решительно не нравился. Успокаивая Холмса, я потрепал его по руке и присоединился к доктору.

— Ну?

— Похоже, что он вырвался, — тихим ровным голосом сказал Фрейд. — Конечно, в любое время привычка может вернуться. В этом и заключается проклятие наркотиков. Интересно было бы узнать, — спросил доктор, — как он пристрастился к кокаину?

— Мне всегда было известно, что он держит его у себя в комнате, — искренне ответил я. — Холмс говорил, что порой принимает его семипроцентный раствор, чтобы избавиться от скуки, когда ему не хватало активных действий.

Повернувшись, Фрейд улыбнулся мне, и в его чертах я опять увидел бесконечную мудрость и сострадание, которые бросились в глаза при первой же встрече.

— Но это не причина, чтобы человек вступил на путь, ведущий к саморазрушению, — мягко возразил он. — Хотя…

— Так что вас волнует? — спросил я, стараясь приглушить голос. — Вы же сказали, что отучили его от этого порока.

— На какое-то время, — повторил Фрейд, снова поворачиваясь к окну, — но мы должны изгнать и самый дух. Есть старая пословица, гласящая, что порой лечение бывает более опасным, чем сама болезнь.

— Так что же нам делать? — запротестовал я. — Позволить ему и дальше отравлять себя?

Фрейд повернулся с прижатым к губам пальцем.

— Я все понимаю. — Прикоснувшись к моему плечу, он вернулся к постели пациента.

— Как вы себя чувствуете? — мягко спросил он, даря улыбкой моего друга. Взглянув на него, Холмс снова уставился в пространство ничего не выражающими глазами.

— Не очень хорошо.

— Вы помните профессора Мориарти?

— Моего злого гения? — Слабый след улыбки тронул уголки его губ.

— И что же именно? — настаивал Фрейд.

— Я знаю, что вы хотите услышать от меня, доктор. Хорошо, я пойду вам навстречу. Он стал моим злым гением, когда ему потребовалось три недели, чтобы объяснить мне элементарные правила арифметики.

— Меня не столько интересуют ваши слова, — тихо ответил врач, — сколько ваша убежденность, что это в самом деле правда.

Наступила пауза.

— Понимаю, — наконец прошептал Холмс. Голос его был еле слышен, и он был полон глубокого страдания. Даже Фрейд, который мог быть столь же цепок и неотступен, как Холмс, когда этого требовали обстоятельства, с трудом нарушил долгое молчание, наступившее после убийственного признания.

Довел разговор до конца сам Холмс. Обведя глазами комнату, он наткнулся взглядом на меня, и его лицо оживилось.

— Ватсон? Подойдите ближе, старина. Ведь вы мой старый друг, не так ли? — неуверенно спросил он.

— Вы же знаете, что так оно и есть.

— Ах, да. — Приняв сидячее положение, он откинулся на подушки, утомленный этим усилием, и в его некогда спокойных серых глазах появилось тревожное выражение, с которым он уставился на меня. — Я почти ничего не помню о последних нескольких днях, — начал он, но я прервал его движением руки.

— Все позади. Не думайте о том, что было. Все позади.

— Я же говорю, что почти ничего не помню, — упрямо продолжал настаивать он, — но, кажется, я позволял себе кричать на вас, осыпать вас различными оскорблениями. — Он смущенно улыбнулся, стыдясь самого себя. — В самом ли деле так было, Ватсон? Или же я просто вообразил?..

— Вы в самом деле просто придумали все, мой дорогой друг. А теперь ложитесь.

— Дело в том, — продолжал он, подчиняясь моему указанию, — я хотел дать вам понять, что на самом деле я ничего такого не имел в виду. Вы слышите меня? Ничего подобного я не думаю. Я четко помню, что обозвал вас Искариотом. Простите ли вы мне столь чудовищное обвинение? Простите ли?

— Холмс, я прошу вас!

— Теперь вам лучше было бы оставить его, — вмешался Фрейд, кладя руку мне на плечо. — Ему надо поспать.

Встав, я поспешно вышел из комнаты, ничего не видя от слез на глазах.

9

Относительно игры в теннис и на скрипке

Хотя Холмс и освободился пока от власти кокаина, необходимо было держать его под постоянным наблюдением, столь же неотступным, что и раньше. Я как-то намекнул относительно возвращения в Англию, предполагая, что самое худшее уже позади, но он умолил меня остаться. Состояние духа Холмса еще было на тревожно низком уровне, его все также трудно было заставить есть и практически невозможно было вернуть в некогда принадлежавший ему мир. Близкий человек рядом был ему столь необходим, что я позволил себя уговорить остаться еще на какое-то время.

Состоялся очередной обмен телеграммами между мной и женой. Я описывал ситуацию и просил у нее прощения за задержку, а она со свойственными ей теплом и бодростью сообщила, что Куллингуорт отлично заменяет меня на приемах и что она рассказала Майкрофту Холмсу о достигнутых успехах в лечении брата.

Тем не менее прогресс, которого удалось достичь Холмсу, был минимален. Потеряв интерес к наркотикам, он с тем же безразличием относился и ко всему остальному. Мы побуждали его есть и прогуливаться в парке рядом с Гофбургом. В таких случаях он покорно подчинялся нам, хотя во время прогулок смотрел только в землю, ни на что больше не обращая внимания. Я не знал, радоваться ли мне или нет подобному развитию событий. С одной стороны, такое поведение было свойственно Холмсу, который всегда уделял больше внимания следам на земле, чем окружающей обстановке. Тем не менее, когда я старался привлечь его внимание к предмету исследований и спрашивал, что он увидел в рисунке следов, он с утомленным видом просил не опекать его и снова погружался в молчание.

Теперь он разделял трапезы со всеми обитателями дома, но отвечал молчанием на все наши попытки втянуть его в разговор и ел очень мало. Рассказы доктора Фрейда о других его пациентах, казалось, не вызывали никакого интереса у Холмса, и боюсь, я был настолько занят вялой реакцией Холмса, что и сам ничего не улавливал из рассказов доктора. У меня остались смутные воспоминания, что он упоминал людей со странными именами, что-то вроде «Человека-крысы» или «Человека-волка», а порой некое лицо по имени «Анна О.». Я понимал, что он скрывал подлинные личности этих персонажей из соображений профессиональной этики, но порой мне казалось, что, употребляя такие прозвища, он терял чувство юмора. Часто, засыпая, я вспоминал обрывки разговоров за обеденным столом в доме Фрейда и невольно улыбался, стараясь представить себе человека в виде крысы или того, кто напоминал волка. Что представляла собой Анна О.? Была ли она толстушкой?

Как ни странно, единственной из обитательниц этого дома, на которую благожелательно реагировал Холмс, была младшая дочка Фрейда. Она была очаровательным ребенком, хотя, как правило, я не склонен особенно умиляться детьми[11]. После первых же дней пребывания Холмса и после его выздоровления она перестала испытывать страх, который поначалу он наводил на всех, и стала свободно заходить к нему. Руководимая каким-то внутренним инстинктом, она всегда вела себя с ним тихо и внимательно, что не мешало их общению. Однажды после ужина она предложила ему показать свою коллекцию кукол. С серьезным выражением лица Холмс безукоризненно вежливо принял предложение, и она направилась к буфету, где хранилось ее собрание игрушек. Я уже был готов встать из-за стола и последовать за ними, но Фрейд сделал мне знак остаться.

— Мы не должны надоедать ему излишним вниманием, — улыбнулся он.

— Как и Анне, — засмеялась фрау Фрейд и позвонила, чтоб принесли еще кофе.

Следующим утром, когда я еще лежал в постели, протирая заспанные глаза, я удивился, услышав голоса из соседней комнаты. Глянув на часы на ночном столике, я увидел, что еще не было восьми. По голосам, доносящимся снизу, было ясно, что Паула на кухне, а остальные члены семьи еще не проснулись. Кто это мог быть?

Тихонько подобравшись к дверям между нашими комнатами, я заглянул в щель. Холмс сидел в постели, тихо разговаривая с Анной, которая примостилась на его кровати. Я не слышал, о чем шла речь, но чувствовалось, что общение доставляет удовольствие им обоим, потому что ребенок задавал вопросы, а Холмс старательно отвечал на них. Услышав его добродушный смешок, я столь же тихо вернулся к себе, стараясь не потревожить случайным звуком их беседу.

После завтрака Холмс вместо того, чтобы пойти с нами в «Момберг», клуб Фрейда, где предполагалось поиграть в теннис, предпочел направиться в кабинет, чтобы почитать Достоевского.

— Доктор Ватсон может подтвердить мое крайнее отвращение к упражнениям такого рода, — улыбаясь, сказал Холмс, когда мы остановились у дверей, все еще надеясь уговорить его присоединиться к нам. — И на самом деле мое желание остаться дома не стоит объяснять мотивами, имеющими отношение к моему заболеванию.

Фрейд решил не настаивать и оставить Холмса на попечение женщин — фрау Фрейд, Паулы и маленькой Анны, — после чего мы отправились в путь.

«Момберг», расположенный к югу от Гофбурга, несколько отличался от тех клубов, с которыми я был знаком в Лондоне. Главным образом тут можно было заниматься физическими упражнениями, ибо возможность интеллектуального и социального общения в избытке представляли кафе города.

Здесь был, конечно, и ресторан с баром, если быть точным, но Фрейду не была свойственна привычка долгой болтовни и светского общения с другими членами клуба. Он сообщил мне, что обожает играть в теннис и пользуется с этой целью кортами клуба. Сам я не играл в теннис, но я хотел познакомиться с клубом и хоть на какое-то время сбежать из дома, где необходимость постоянно присутствовать при борьбе Холмса с самим собой временами действовала подавляюще и погружала меня в депрессию. Без сомнения, доктор Фрейд тоже понимал мое состояние, чем и объяснялось его любезное приглашение.

Теннисные корты размещались в строении, очертания которого напоминали теплицу. Огромные окна в потолке заливали помещение светом, хотя мешали сохранять тепло в холодные месяцы года. Покрытие самих кортов состояло из тщательно отполированного дерева, и когда на всех кортах одновременно шла игра, стук мячей создавал в зале какофонию.

Когда мы направлялись в раздевалку, где доктору предстояло облачиться в теннисный костюм, то миновали группу молодых людей, пивших из высоких бокалов пиво. Они сидели с ногами на скамейках, и на шеях у них висели полотенца. Когда мы проходили мимо, я услышал, как один из них хмыкнул и засмеялся.

— Евреи в «Момберге»! Клянусь, в первый раз, когда я переступил его порог, тут бегали только собаки.

Фрейд, шедший впереди меня, остановился и развернулся лицом к молодому человеку, который сделал вид, что поглощен разговором с приятелями, хотя те не могли удержаться от хихиканья. Когда же он с невинным вопросительным выражением повернулся к нам, я разглядел черты его лица. Его можно было счесть симпатичным, если бы не глубокий шрам от рапиры, прорезавший левую щеку. Шрам придавал его лицу злобное выражение, а ледяные немигающие глаза напоминали взгляд стервятника. Ему не было еще и тридцати, но злоба, читающаяся на его лице, не имела возраста.

— Вы меня имеете в виду? — тихо спросил Фрейд, направляясь к развалившемуся молодому человеку.

— Простите? — Тот был сама невинность, но жесткая складка рта искривилась в усмешке, хотя глаза продолжали оставаться такими же невыразительными.

— Вам, должно быть, интересно узнать, мейн герр, что, когда вы переступили порог этого клуба — что весьма странно, поскольку вы совершенно невежественны, не говоря уж о ваших манерах, — не менее трети его членов составляли евреи. — Он повернулся на пятках и двинулся дальше, оставив за спиной смущенные смешки. Молодой человек со шрамом залился багровой краской и, склонив голову, слушал шепот своего товарища, провожая глазами удаляющуюся фигуру Фрейда.

— Никак это доктор Фрейд? — внезапно крикнул он ему вслед. — Не тот ли это доктор Фрейд, которого попросили из больницы из-за его очаровательных теорий, по которым молодые люди якобы спят со своими матерями? Кстати, доктор, вы спали со своей матерью?

При этих словах доктор замер на месте, после чего со смертельно бледным лицом повернулся к своему мучителю.

— Вот идиот, — коротко бросил он и снова повернулся, добившись желаемого результата. Любитель пива мгновенно вскочил на ноги, в ярости швырнув свой бокал об пол.

— Надеюсь, вы не собираетесь удирать, мейн герр? — крикнул он дрожащим от ярости голосом. — Мой секундант будет к вашим услугам.

Фрейд смерил его взглядом с головы до ног, и уголки его губ тронула усмешка.

— Ну-ну, — с откровенной издевкой сказал он, — вы же знаете, что джентльмены не позволяют себе дуэлей с евреями. Неужели вы не имеете представления об этикете?

— Отказываетесь? Да вы знаете, кто я такой?

— Не знаю и знать не хочу. Но скажу вам, что сделаю, — продолжил Фрейд, прежде чем другой смог возразить. — Я берусь разложить вас на теннисном корте. Это вас устроит?

При таком повороте разговора несколько его приятелей решили было вмешаться, но он яростно отбросил их в сторону, не спуская глаз с Фрейда, который хладнокровно менял обувь и подбирал себе ракетку.

— Очень хорошо, доктор. Встретимся на корте.

— Я не заставлю вас ждать, — ответил Фрейд, даже не глядя на него.

К тому времени, когда мы появились на залитом светом корте, где молодой человек со шрамом и его окружение так тщательно подбирали мячи, словно это были пули, известие о матче разнеслось по всему клубу.

— Не находите ли вы все это абсурдным? — попытался я отговорить Фрейда, когда мы с ним поднимались по лестнице.

— Совершенно абсурдно, — без промедления согласился он, — но не более, чем намерение выпустить кишки друг из друга.

— Вы не опасаетесь проиграть этот матч?

— Мой дорогой доктор, это всего лишь игра.

Если Фрейд относился ко всему происходящему как к игре, то его оппонент был смертельно серьезен, что и продемонстрировал с первых же минут. Он был выше и сильнее, чем врач, и гораздо лучше натренирован, что сразу же бросилось всем в глаза, едва только они показались на корте. Его подачи были сильны и точны, и при всем старании Фрейда он не мог противостоять им, пока подача не переходила к нему. Он проиграл два первых гейма, взяв только один или два очка.

В третьем гейме дела у него пошли лучше, и счет почти выровнялся. Я взял на себя обязанность принести доктору воды, когда стороны поменялись полями.

— В последнем гейме вы действовали куда лучше, — приободрил я его, протягивая полотенце.

— Надеюсь, что дальше будет еще лучше. — Фрейд разминал ноги с полотенцем на шее. — Его игра носит атакующий характер, и, кроме прочих ошибок, он не владеет ударом слева. Вы заметили?

Я отрицательно покачал головой.

— Но это так и есть. Стоит мне подать ему под левую руку, как он теряет очки. Вот увидите.

Я продолжал наблюдать за игрой вместе с двумя сотнями увлеченных зрителей. Удача медленно и неотвратимо стала склоняться в другую сторону, и Фрейд выигрывал у молодого человека один гейм за другим. Сначала его противник не понимал, что происходит. Проигрыш в трех геймах подряд заставил его сообразить, что доктор уловил его слабое место, и он стал все больше и больше смещаться в левую сторону корта в надежде противостоять тактике Фрейда. Таким образом ему удалось отыграть несколько очков, но Фрейд быстро уловил его намерения и пресек их, посылая мячи в другую сторону площадки, куда его противник еле успевал.

Когда тот дотягивался до очередного мяча, Фрейд сразу же отбивал мяч под левую руку, заставляя пересекать всю площадку корта. Игра носила жесткий характер, и было видно, что молодой человек со шрамом не выдерживает ее напряжения. Играя в обороне, Фрейд заставлял его метаться по всей площадке, в то время как он почти недвижимо стоял на месте. Гнев и раздражение заставляли молодого наглеца делать ошибки, которые он никогда бы не допустил, владея собой, и Фрейд меньше чем за час завершил последний сет, наголову разгромив соперника.

Когда тот не смог взять последний мяч, Фрейд спокойно подошел к сетке.

— Ваша честь удовлетворена? — спокойно спросил он. Тот был готов броситься в драку, если бы друзья силой не оттащили его.

В раздевалке, моясь под душем и переодеваясь, Фрейд не обмолвился ни словом о происшедшем, только ответил благодарностью на мои поздравления. Мы направились обратно на Бергассе, 19.

— Наконец я вволю наигрался в теннис, — сказал он, останавливая кеб. — И даже не пришлось ждать корта.

— Замечания этого типа… относительно ваших теорий, — помедлив, все же спросил я. — Вы же в самом деле не считаете, что мальчики… что они…

Он улыбнулся с тем выражением печали, которое уже было мне так хорошо знакомо.

— Можете успокоиться, доктор. Я конечно же так не считаю.

Испустив облегченный вздох, я откинулся на спинку сиденья, хотя, думаю, Фрейд даже не обратил внимания на мою реакцию.

Когда мы вернулись домой, Фрейд предупредил, чтобы я не обмолвился ни словом с Холмсом о теннисной дуэли. Он не хотел беспокоить моего друга описанием этого инцидента, и я с ним согласился.

Мы обнаружили Холмса на том же месте, где оставили его — в кабинете — погруженного в книгу и не склонного к разговорам. Меня устроил уже тот факт, что он хоть к чему-то проявляет интерес. Уединившись в своей комнате, я снова восстановил в памяти происшествие в «Момберге».

Мы так и не узнали имени этого хама, но его полная злобы физиономия, отмеченная дьявольским шрамом, стояла у меня перед глазами весь остаток дня.

Во время ужина мне показалось, что Холмсом снова овладевает недавнее состояние. Несмотря на все наши старания втянуть его в разговор, ответы Холмса были односложны до оскорбительности, Я с тревогой поглядывал на Фрейда, но он предпочитал не замечать моих взглядов, продолжая болтать, как ни в чем не бывало.

По завершении трапезы он, извинившись, встал и вскоре вернулся с каким-то пакетом в руках.

— Герр Холмс, думаю, что могу вас кое-чем порадовать, — сказал он, протягивая ему продолговатую коробку.

— Да?

Взяв коробку, Холмс поставил ее себе на колени, явно не зная, что с ней делать.

— Я телеграфировал в Англию, чтобы мне ее доставили, — продолжил Фрейд, снова садясь. Холмс по-прежнему ничего не говорил, молча глядя на коробку.

— Давайте я помогу вам открыть ее, — предложила Анна, ухватившись за стягивающий ее шнурок.

— Будь любезна, — согласился Холмс, протягивая коробку ребенку.

— Осторожнее, — предупредил отец, когда пальчики девочки стали распутывать узел. — Дай-ка мне. — Карманным ножом отец перерезал шнурок, и Анна, развернув бумагу, раскрыла коробку. Невольно у меня перехватило дыхание, когда я увидел ее содержимое.

— Там другой футляр, — воскликнула Анна.

— Пусть герр Холмс сам откроет его, — посоветовала дочке фрау Фрейд.

— Ну давайте же! — приободрила его Анна.

Не отвечая ей, Холмс вытащил футляр. Медленными, но точными движениями его пальцы открыли замки, и он вынул своего Страдивари, после чего поднял глаза на венского врача.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал он тихим голосом, интонация которого испугала меня. Анна в восхищении захлопала в ладоши.

— Скрипка! — закричала она. — Настоящая скрипка! А вы умеете играть на ней? О, пожалуйста, сыграйте для меня, ладно? Пожалуйста!

Холмс посмотрел на нее, затем перевел взгляд на инструмент, который держал в руках. Его полированная дека блестела лаком в огне газовых светильников. Он провел пальцами по струнам, слегка вздрогнув при их звуках. Прижав скрипку подбородком, Холмс сделал несколько движений шеей, прилаживая инструмент, и попробовал извлечь первые звуки. Мы смотрели на него, затаив дыхание, словно присутствуя в концертном зале. Опустив смычок, он подрегулировал его натяжение.

— Хмм…

Сначала он медленно и осторожно сыграл какую-то музыкальную фразу, непохожую на его стиль исполнения, когда мелодии и фиоритуры стремительно сменяли друг друга. По лицу его расплылась нерешительная улыбка — в первый раз за долгое время я увидел его поистине счастливое выражение, которое, казалось, никогда больше не появится.

А затем он углубился в игру.

Я не раз высоко оценивал музыкальное дарование своего друга, но никогда еще он не играл с такой отдачей, никогда еще его слушатели не были так зачарованы, как в этот вечер. Перед моими глазами развертывалось настоящее чудо, по мере того как инструмент возвращал к жизни его хозяина, а он — его.

Не замечая своих действий, Холмс отодвинул стул и встал, Продолжая играть, и чувствовалось, что с каждым движением смычка к нему возвращалась радость жизни. Я забыл, какую вещь он играл, — я не особенно сведущ в музыке, о чем должно быть известно моим читателям, — но, мне кажется, это были его собственные композиции.

Следующая вещь оказалась мне знакома. Холмс испытывал тягу к вещам, пронизанным сильными чувствами, и, кроме того, он понимал, где и почему находится.

Он играл вальсы Штрауса. О, как он играл! Богатые, сочные, веселые ритмы заполнили помещение и были настолько зажигательны, что Фрейд, обхватив свою жену за талию, стал вальсировать по столовой, направляясь в гостиную, куда последовали Холмс, Анна, Паула и я. Я был настолько захвачен этим зрелищем, видя улыбку на лице своего друга, что не сразу обратил внимание на маленькую ручонку, дергавшую меня за рукав. Опустив глаза, я увидел Анну, которая протягивала мне руки.

Я никогда не считал себя хорошим танцором, тем более что легкая хромота усугубляла отсутствие способностей в этой области, — но я стал танцевать. Все мы были преисполнены энергии и самыми добрыми чувствами.

«Сказки Венского леса», «Венский вальс», «Голубой Дунай», «Вино, женщины и песни» — Холмс играл эти вещи одну за другой, а мы, смеясь и веселясь, кружились по комнате! Затем мы с Фрейдом поменялись партнершами, и я стал вальсировать с его женой, пока доктор, который, насколько я заметил, танцевал не лучше меня, кружил свою дочку. Охваченный безудержной радостью, я даже попробовал покружить Паулу, несмотря на ее смущение и слабые протесты.

Когда наконец музыка смолкла, мы все, задыхаясь, повалились в кресла. На лицах наших по-прежнему сияли улыбки, хотя вызвавшая их музыка смолкла. Холмс опустил скрипку и долго смотрел на нее. Затем он перевел взгляд на Фрейда.

— Я не перестаю изумляться вашим талантам, — сказал ему Фрейд.

— А я начинаю восхищаться вашими, — возразил Холмс, глядя ему прямо в глаза, и во взгляде Холмса, с удовольствием должен отметить, мелькнула знакомая искорка.

Эта ночь была заполнена очарованием музыки. Кажется, где-то у Юлия Цезаря есть описание, как власть музыки смиряет ярость диких животных и успокаивает страсти, но мне никогда ранее не доводилось быть свидетелем такого чуда.

И после того как весь дом отошел ко сну, сквозь тонкую стенку, отделявшую комнату Холмса от моей, я слышал, как он едва ли не до рассвета тихонько водил смычком по струнам. Предоставленный сам себе в выборе репертуара, он обратился к тихой мечтательной мелодии собственного сочинения. Они были пронизаны печалью, и под их звуки я мягко погрузился в глубокий сон. Засыпая, я пытался угадать, возгорится ли искра, вспыхнувшая было в окоченевшей душе моего друга, или же погаснет в свете наступающего дня. Эпизод со скрипкой свидетельствовал, что душа его еще не выжжена дотла, но я не мог отделаться от интуитивных сомнений, хватит ли одной музыки, чтобы вернуть его к жизни. Сквозь сонное забытье передо мной опять всплыла дьявольская физиономия с уродливым белым шрамом на щеке.

10

Изучение истерии

На следующее утро за завтраком Шерлок Холмс был тих и спокоен. По его поведению нельзя было понять, помогла ли музыка ему окончательно встать на путь выздоровления. Столкнувшись с бесстрастным поведением своего пациента, доктор Фрейд был столь же невозмутим. Он, как обычно, всего лишь осведомился, как Холмс спал и не хочет ли он еще кофе.

Последовавшие события навсегда лишили меня возможности с уверенностью утверждать, что только скрипка вернула моего друга в его прежнее состояние. Не зазвени колокольчик у дверей, то сумасшедшее приключение, участниками которого нам довелось стать, не имело бы места. И тем не менее я могу только порадоваться, что явился посыльный с запиской для доктора Фрейда.

Это был курьер из «Алгемайнес Кранкенхаус», той самой учебной клиники, где в свое время работал доктор Фрейд. Посыльный доставил записку от одного из врачей больницы с просьбой к доктору Фрейду зайти осмотреть пациентку, которую доставили прошлой ночью. В тексте записки, прочитанной Фрейдом вслух, мелькнули какие-то знакомые интонации.

«Я был бы весьма обрадован, если вы найдете время проконсультировать меня в связи с достаточно любопытным случаем. Пациентка не хочет или не может вымолвить ни слова, и хотя она очень худа, прочее ее здоровье, кажется, в отменном состоянии. Не найдете ли несколько минут хотя бы осмотреть ее? Ваши методы считаются сомнительными, но я лично всегда относился к ним с уважением».

Записка была подписана фамилией «Шульц».

— Вы видите, каким я считаюсь парией, — складывая записку, улыбнулся Фрейд. — Не согласитесь ли сопутствовать мне, джентльмены, и познакомиться с женщиной, упорствующей в молчании?

— Мне это было бы очень интересно, — с живостью ответил Холмс, складывая салфетку. Собираясь в дорогу, я не без юмора заметил, что вряд ли пациенты нашего доктора представят для него особый интерес.

— О, к пациентам у меня в самом деле не было интереса, — засмеялся Холмс, — но не кажется ли вам, что этот доктор Шульц напоминает нашего старого друга Лестрейда?[12] Поэтому я и решил пойти, чтобы выразить свое уважение и симпатию доктору Фрейду.

До больницы было недалеко, и по прибытии нам сообщили, что доктор Шульц со своей пациенткой находится в отделении психиатрии. Мы нашли его во внутреннем дворике, отделенном от прочего пространства воротами, за которыми пациентам, находящимся под присмотром, разрешалось сидеть или гулять на солнце. В их распоряжении были также различные игры, и около полудюжины из них играли в крокет, хотя игра сопровождалась постоянными криками и обидами, требовавшими вмешательства санитаров.

Доктор Шульц оказался грузным самодовольным человеком лет пятидесяти, с тонкими усиками и внушительными бакенбардами.

Небрежно поздоровавшись с нами, он встретил доктора Фрейда с настороженной вежливостью. Поскольку больница была в равной степени предназначена как для лечения больных, так и для обучения медиков, он не возразил, когда Фрейд осведомился, можем ли мы сопровождать его.

— В сущности, это не мое дело, — объяснял Шульц, пока мы пересекали лужайку, — но, понимаете ли, мы должны с ней что-то делать. Ее доставили к нам после того, как она попыталась броситься в канал с моста Оугартен. Прохожие остановили ее, но ей удалось вырваться, и она снова сделала попытку броситься, в воду. Явно чувствуется, что она недоедала, — подумав, добавил он, — но, оказавшись в полиции, она почти ни к чему не притронулась. И вопрос состоит в том, что с ней делать дальше? Если вам удастся выяснить, кто она такая или что-то в этом роде, я буду у вас в вечном долгу.

Похоже, его не привлекала перспектива быть в вечном долгу у Фрейда, поэтому вместо ответа доктор только улыбнулся мне. Я был поражен, как и Холмс, услышав текст записки Шульца, сходством тона достаточно известного врача и рядового инспектора Скотланд-Ярда, когда им приходилось обращаться за помощью к еретикам и низвергателям устоев…

— Она находится вон там… и в вашем полном распоряжении. Я должен отлучиться в хирургическое отделение. Если вы будете настолько любезны, оставьте мне записку в кабинете. Завтра я буду снова осматривать больную.

Он направился в операционную, оставив нас лицом к лицу с молодой женщиной, которая, сидя в плетеном кресле, немигающими глазами смотрела на простирающийся перед ней газон, даже не жмурясь от ярких лучей солнца. Она в самом деле была заметно истощена, кожа имела легкий голубоватый оттенок. Застывшее положение ее фигуры подчеркивало, что она находится в предельном напряжении.

Оставив нас с Холмсом в некотором отдалении наблюдать за ней, Фрейд неторопливо подошел к женщине и провел рукой перед ее лицом. Не последовало никакой реакции. Она не сопротивлялась, когда он мягко взял ее за кисть, чтобы проверить пульс, а когда он закончил, ее рука безвольно упала на колени. У нее было тонкое лицо, гораздо более тонкое, чем можно было судить по очертаниям проступающих лицевых костей. Мы не могли оценить, сколько она весит, потому что на ней был бесформенный больничный халат. Холмс, явно заинтересованный, внимательно наблюдал за Фрейдом, пока тот обследовал ее.

— Вы теперь понимаете, почему они вызвали меня, — тихо сказал Фрейд. — Они просто не знают, что еще с ней можно сделать. В сегодняшнем положении ее нельзя перевести ни в одно из отделений.

— Что вызвало у нее истерическое состояние? — спросил я.

— Пока об этом можно только догадываться. Бедность, отчаяние, одиночество. Дойдя до предела своих сил, она решила покончить счеты с жизнью, но поскольку ей помешали, она впала в то состояние, в котором мы ее сейчас и видим.

Открыв свой черный саквояж и порывшись в нем, Фрейд извлек шприц и флакончик.

— Что вы собираетесь делать? — Холмс присел рядом с ним на корточки, не отрывая глаз от несчастного создания.

— То, что могу, — ответил Фрейд, закатывая рукав ее белого халата и стерилизуя локтевой сгиб ваткой, смоченной в спирту. — Посмотрим, удастся ли мне загипнотизировать ее. Для этой цели я должен ввести ей препарат, вызывающий расслабление, который поможет мне овладеть ее вниманием.

Кивнув, Холмс поднялся, наблюдая, как Фрейд извлекает иглу.

Как ж уже неоднократно наблюдал, он начал раскачивать перед глазами молодой женщины часы на цепочке, что-то внушая ей спокойным, но уверенным голосом. Я бросил быстрый взгляд на Холмса, пытаясь уловить, какие ассоциации вызовет у него эта процедура, но он был всецело поглощен реакцией женщины на поблескивание часовой цепочки и голос Фрейда.

Движением руки доктор дал нам понять, что мы должны отступить в сторону, чтобы взгляд больной не падал на нас. Он продолжал тихо внушать ей, что она должна расслабиться и слушать только его, что она среди друзей, и так далее.

Сначала мое внимание было привлечено игрой в крокет и связанными с ней криками и шумом, которые раздавались где-то слева от меня, но когда Фрейд принялся за дело, звуки растаяли в отдалении. Убедительный речитатив доктора оказывал на нас такое влияние, что на мгновение мне показалось, будто мы сидим в полумраке его кабинета на Бергассе, 19.

Непроизвольно пациентка стала моргать и щуриться, затем ее глаза стали следить за движением блестящего циферблата часов. Заметив изменение ее состояния, Фрейд дал ей расслабиться и тем же самым мягким голосом приказал ей погрузиться в сон.

Помедлив и моргнув еще несколько раз, девушка подчинилась приказу и закрыла глаза.

— Слышите вы меня или нет? — спросил Фрейд. — Кивните, если слышите.

Она безвольно кивнула головой, и плечи ее обмякли.

— Теперь вы сможете говорить, — сказал Фрейд, — и ответите на несколько очень простых вопросов. Вы готовы? Кивните, пожалуйста, еще раз.

Она послушалась.

— Как вас зовут?

Наступила долгая пауза. Ее рот слегка приоткрылся, но из губ не вырвалось ни звука.

— Прошу вас, говорите отчетливее. Я снова спрошу вас, а вы ответите мне ясно и четко. Как вас зовут?

— Меня зовут Нэнси.

Она говорила по-английски!

Фрейд удивленно сдвинул брови и, невольно бросив на меня короткий взгляд, снова обратил свое внимание на девушку. Слегка откашлявшись, он обратился к ней по-английски.

— Итак, Нэнси. Каково ваше полное имя?

— У меня два имени.

— Ясно. И каковы же они?

— Слейтер. Нэнси Слейтер. Нэнси Осборн Слейтер. Фон Лейнсдорф, — сдавленным голосом добавила она. И произнеся эти слова, ее губы продолжали шевелиться.

— Очень хорошо, Нэнси. Расслабьтесь. Расслабьтесь. С вами все в порядке. Теперь скажите, откуда вы явились?

— Из провидения.

Не скрывая изумления, Фрейд взглянул на часы, и, должен признаться, меня посетила мысль, что мы стали жертвами невероятного розыгрыша — или же ее фантазия в самом деле заставила ее углубиться в дебри метафизики?

Дилемму решил Холмс. Стоя за спиной девушки, он заговорил так тихо, что мы еле слышали его слова.

— Может быть, она имеет в виду Провиденс, столицу Род-Айленда. Это, сколько мне помнится, самый маленький штат Америки.

Не успел Холмс закончить фразу, Фрейд энергично кивнул и снова, опустившись на колени рядом с девушкой повторил свой вопрос.

— Да. Провиденс. Род-Айленд.

— Что вы здесь делаете?

— Я проводила медовый месяц в мансарде.

Ее губы опять конвульсивно дернулись. Спазмы горла настолько искажали ее ответы, что трудно было разобрать слова. Пораженный ее состоянием и невнятной речью, я тем не менее проникся сочувствием к этому бедному изможденному созданию.

— Хорошо, отлично. Расслабьтесь. Расслабьтесь.

Поднявшись, Фрейд повернулся лицом к нам.

— Все это совершенно бессмысленно.

— Задайте ей еще несколько вопросов, — тихо посоветовал Холмс. Его глаза были, как у кобры, прикрыты тяжелыми веками, но я-то видел, что он как всегда собран и напряжен. Он стремительно перерабатывал имеющиеся у него факты. — Задайте ей еще несколько вопросов, — повторил Холмс. — Спросите, где она вышла замуж?

Фрейд повторил вопрос.

— В таверне. — Невнятица произношения затрудняла понимание слов.

— В таверне?

Она кивнула. Фрейд из-за плеча глянул на нас и еще раз пожал плечами. Холмс дал ему знак продолжать.

— Вы говорите, что ваша фамилия фон Лейнсдорф. Кто такой фон Лейнсдорф? Ваш муж?

— Да.

— Барон Карл фон Лейнсдорф? — Фрейд не мог скрыть ноток сомнения в голосе.

— Да.

— Барон скончался… — начал он, и тут женщина, называвшая себя Нэнси, яростным рывком внезапно поднялась на ноги, глаза ее оставались закрыты, но она силилась открыть их.

— Нет!

— Садитесь, Нэнси. Садитесь. Вот так, хорошо. Очень хорошо. А теперь снова расслабьтесь. Расслабьтесь.

Фрейд, встав, повернулся к нам.

— Весьма странно. Как правило, при гипнозе галлюцинации исчезают, но не в данном случае, — сообщил он, сопровождая свои слова многозначительным взглядом.

— Галлюцинации? — поднял веки Холмс. — Что заставляет вас считать, будто она во власти галлюцинации?

— Ее слова не имеют смысла.

— Это не одно и то же. Кто такой барон фон Лейнсдорф?

— Представитель одного из древнейших родов империи. Кажется, кузен императора. Он скончался несколько недель назад.

— Он был женат?

— Понятия не имею. Должен признаться, я просто в растерянности. Мне удалось заставить ее заговорить, но ее слова не дают никакого представления, что же с ней делать дальше.

Кулаком он ударил по ладони другой руки и растерянно отвернулся, а мы продолжали смотреть на странную больную, губы которой снова зашевелились, словно она хотела что-то сказать?

— Могу ли я задать ей вопрос-другой? — спросил Холмс, кивая в ее сторону.

— Вы? — Фрейд не мог скрыть удивления в голосе, услышав такую просьбу.

— Если вы не против. Может быть, мне удастся еще что-нибудь узнать.

Чувствовалось, что Фрейд обдумывает ситуацию, внимательно глядя на Холмса, который с подчеркнутым равнодушием ждал его ответа. Тем не менее масса примет, знакомых только мне, говорили, с каким нетерпением он ожидает разрешения врача.

— Во всяком случае, это не принесет ей вреда, — вмешался я, — если вы признаёте, что не можете разобраться в ситуации, небольшая помощь будет явно нелишней. Могу заверить вас, что мой друг добивался успеха в гораздо более сложных делах, — добавил я.

Фрейд продолжал медлить. Я понимал, что ему не хотелось признавать свое поражение, но содействие ему в самом деле было необходимо, и, кроме того, я подумал, что он понимает, какое это имеет значение для Холмса.

— Хорошо. Но только побыстрее. Препарат уже перестает действовать.

У Холмса восторженно блеснули глаза, но он тут же взял себя в руки, Фрейд склонился к плетеному креслу.

— Тут есть и другой человек, который хотел бы поговорить с вами, Нэнси. Вы можете говорить с ним так же спокойно, как со мной. Вы готовы? — Фрейд еще ниже склонился к ней. — Вы готовы?

— Д-да.

Фрейд кивнул Холмсу, который уже сидел на траве перед креслом и снизу вверх смотрел на девушку. Руки он держал на коленях, сцепив кончики пальцев, как делал каждый раз, выслушивая клиентов…

— Нэнси, расскажите мне, кто связывал вас по рукам и ногам, — сказал он. По мягкости и убедительности голоса он не уступал Фрейду. В мгновенном озарении я увидел, что он говорит тем же тоном, которым успокаивал взволнованных посетителей в нашей гостиной на Бейкер-стрит.

— Не знаю.

Только тут мы с доктором Фрейдом обратили внимание на красные полосы, опоясывающие кисти и лодыжки девушки.

— Они использовали кожаные ремни, не так ли?

— Да.

— И держали вас на чердаке?

— Что?

— В мансарде?

— Да.

— Сколько времени вы там провели?

— Я… Я…

Фрейд предостерегающе вскинул руку, и Холмс нетерпеливо кивнул.

— Хорошо, Нэнси. Забудьте этот вопрос. Скажите мне, как вам удалось бежать? Каким образом вы покинули мансарду?

— Я выбила окно.

— Ногой?

— Да.

Теперь я заметил и царапины на тыльной стороне ее ноги, прикрытые полой халата.

— А затем вы пустили в ход осколки стекол, чтобы перерезать путы?

— Да.

— И спустились по водосточной трубе?

Очень осторожно он стал рассматривать ее руки. Теперь, когда Холмс обратил на них свое внимание, мы увидели обломанные ногти и следы ссадин на ладонях. С другой стороны, руки ее были исключительно красивой формы, с длинными изящными пальцами совершенной лепки.

— И вы упали, не так ли?

— Да… — В голосе ее появились сдерживаемые эмоции, и по подбородку потекли струйки крови из прикушенной губы.

— Взгляните, джентльмены, — встав, Холмс мягким движением отвел у нее со лба пышный рыжеватый локон. Волосы девушки были забраны назад, но один локон выбился, прикрывая багровый синяк на лбу.

Сделав шаг вперед, Фрейд дал понять Холмсу, что пора прекращать вопросы, что он и сделал, отступив и принявшись выколачивать свою трубку.

— А теперь спите, Нэнси. Засыпайте, — приказал Фрейд.

Она послушно закрыла глаза.

11

Мы посещаем оперу

— Что все это означает? — спросил Фрейд. Мы сидели в маленьком кафе в Сенсен-Гассе, расположенном к северу от больницы, и попивали венский кофе, обсуждая положение женщины, называвшей себя Нэнси Слейтер фон Лейнсдорф.

— Это означает насилие, — тихо ответил Холмс. — Мы пока не знаем, насколько правдива ее история, но не подлежит сомнению, что эта женщина была связана по рукам и ногам и голодала, заключенная в комнате, окна которой выходили на другое здание на узкой улице, и что она сбежала из нее таким образом, как описывает его. Очень жаль, что в больнице ее помыли и сожгли одежду. Успей мы увидеть ее в подлинном виде, многое стало бы ясно.

Украдкой я бросил взгляд на Фрейда, надеясь, что он не воспримет реплику Холмса на свой счет. С одной стороны, детектив понимал, что женщина нуждалась в помощи, что она вымокла до нитки и о ней надо было позаботиться, но, с другой стороны, он автоматически рассматривал людей как комплекс проблем, и в такие минуты отношение к ним — особенно для тех, кто был незнаком с его методами, — как правило, удивляло.

Тем не менее доктор Фрейд продолжал придерживаться своей линии размышления.

— Подумать только, — пробормотал он, — что я был готов счесть ее психически больной… что не увидел…

— Вы видели, — прервал его Холмс, — но не обратили внимания. Главное — это умение видеть, и порой оно обретает решающее значение.

— Но кто же она? В самом ли деле она явилась из штата Род-Айленд, или же это часть ее фантазии?

— Теоретизировать при отсутствии фактов — кардинальная ошибка, — провозгласил Холмс. — Она неизбежно приводит к неправильному решению.

Пока Фрейд сидел, уставившись в свою чашку, Холмс стал раскуривать трубку. За последние два часа их позиции разительно изменились. До настоящего времени доктор был ментором и проводником, а теперь эту обязанность взял на себя Холмс — и она была куда более знакома ему, чем роль беспомощного пациента. Хотя выражение его лица продолжало оставаться невозмутимым, я догадывался, с каким удовольствием он вернулся к самому себе, а Фрейд, надо отдать ему должное, не отказывался играть роль его ученика.

— Так что же теперь делать? — спросил он. — Должны ли мы оповестить полицию?

— Она уже была в руках полиции, когда ее нашли, — чуть торопливее, чем обычно, ответил Холмс. — И если тогда они для нее ничего не сделали, почему они будут заниматься ею сейчас? И что мы им скажем? Пока нам известно о ней очень мало, явно недостаточно, чтобы начинать расследование. Во всяком случае, так обстояли бы дела в Лондоне, — сухо добавил он. — Кроме того, если тут в самом деле замешан кто-то из аристократических кругов, вряд ли они захотят влезать слишком глубоко.

— Так что вы предлагаете?

Холмс откинулся на спинку кресла и рассеянно уставился в потолок.

— Не возьметесь ли вы сами разобраться в загадке?

— Я? — Холмс очень искусно изобразил удивление, но предложенная ему задача была так близка к его образу жизни, что я слегка испугался, не переигрывает ли он. — Но ведь мое состояние…

— Ваше состояние отнюдь не лишило вас мозгов, — нетерпеливо прервал его Фрейд. — Кроме того, вы нуждаетесь в каких-то занятиях.

— Очень хорошо. — Резким движением Холмс принял прежнее положение, и было видно, что он прекратил игры. — Первым делом мы должны выяснить все, что удастся, о бароне фон Лейнсдорфе, кто он такой, когда и из-за чего умер и так далее. И, конечно же, была или нет у него жена, и если да, то какой национальности. Поскольку наша клиентка не в состоянии ответить на некоторые вопросы, мы должны подойти к делу с другого конца.

— Почему вы считаете, что чердак, на котором находилась женщина, выходил на другое здание на узкой улице? — спросил я.

— Это элементарно, мой дорогой друг. Кожные покровы нашей клиентки цветом напоминают бледное рыбье брюшко, но из ее собственных слов нам известно, что в ее тюрьме было окно, и потом достаточно большое, чтобы позволить ей сбежать. Вывод: хотя в комнате был оконный проем, какое-то препятствие не позволяло попадать в нее достаточному количеству солнечных лучей, в противном случае она, конечно же, не была бы столь бледна. И что, как не другое здание, могло быть таким препятствием? Рискну предположить, что оно было построено позже, чем то, в котором была заключена эта женщина, ибо архитекторы, как правило, не прорезают окна, выходящие на кирпичную стенку.

— Восхитительно! — воскликнул Фрейд, в которого, как я видел, слова Холмса и его спокойное убедительное поведение вселило надежды.

— Вопрос состоит в том, чтобы из всех возможных вероятностей выбрать самое правдоподобное. Например, в «Буре» потерпевший кораблекрушение герцог с товарищами сообщает о странном шторме, который, выбросив их на берег острова Просперо, даже не замочил их одежды. Годами ученые спорили между собой, что мог представлять собой этот шторм. Некоторые считали, что речь идет о некоей метафизической буре, другие же утверждали, что в такой же мере речь может идти о метафизическом урагане. Но помочь выяснить причину, по которой одежда моряков осталась сухой, может только знание того факта, что в елизаветинском театре гардероб был самой дорогой частью постановки и нельзя было идти на риск порчи одежды, каждый раз поливая ее водой, не говоря уж о том, что актеры могли подхватить воспаление легких. Легко представить себе, как Ричард Бэрбидж[13], разучивая роль, отчаянно требовал от автора избавить его от необходимости каждый раз обливаться водой. Может быть, мы не потеряем сегодняшний день, если вам удастся навести какие-то справки о бароне фон Лейнсдорфе.

— Я хотел бы использовать вас в качестве внимательного слушателя, Ватсон, — сказал Холмс после того, как Зигмунд Фрейд отправился наводить справки о скончавшемся бароне. — Я должен тщательно продумать ход своих действий — не потому что мы столкнулись с неразрешимой тайной, но я чувствую себя, словно моряк, который слишком много времени провел на берегу и должен заново привыкать ходить по палубе. Надеюсь, прогулка поможет мне, если уж говорить о ногах.

Расплатившись, мы направились к Варингерштрассе, по которой повернули направо. Холмс снова набил трубку и остановился закурить, прикрывая огонек от слабого ветра.

— Перед нами две возможности, Ватсон, — сказал он. — Одна заключается в том, что женщина в самом деле может быть той, кем она себя называет, но она может и обманывать нас или, точнее, стараться обмануть. Не удивляйтесь, мой дорогой друг, на данной стадии мы не можем отбрасывать эту идею. И пока у нас нет никаких других данных, нам придется принимать ее такой, как она есть. Но в ходе рассуждений мы должны учитывать и другие элементы ситуации. Почему эту женщину держали где-то на чердаке, связанную по рукам и ногам? Те, кто похитили ее, то ли хотели чего-то от нее добиться или же они хотели предотвратить какие-то ее действия.

— И если она была связана по рукам и ногам, — перехватил я нить его размышлений, — скорее всего, последнее.

Глянув на меня, Холмс улыбнулся.

— Возможно, Ватсон. Возможно. Но приняв за рабочую гипотезу, что она бедная, нищенка, которая, правда, говорит по-английски с американским акцентом, что она могла такого сделать, почему и кому она внушала такой страх? И если похитители так боялись ее и старались предотвратить какие-то ее действия, почему вообще ее оставили в живых? Почему ее просто не… — голос его дрогнул.

— Холмс, предположим, что эти люди — кем бы они ни были — в самом деле хотели избавиться от нее. Почему бы не предположить, что они сознательно довели ее до такого состояния, и она решила покончить с собой, утопившись в канале?

— Вы хотите сказать, что ей позволили сбежать? Думаю, что вы ошибаетесь, Ватсон. Ее побег был спонтанен и бесхитростен, и он представлял слишком большой риск для похитителей, чтобы они позволили ей пойти на такой шаг. Вспомните, что ей пришлось спускаться по водосточной трубе и она ушибла себе голову.

Какое-то время мы шли в молчании. Я заметил, что мы миновали дом доктора Фрейда на Бергассе и направляемся в сторону канала.

— Вы хотите взглянуть на мост Оугартен? — осведомился я.

— Зачем он нам нужен? — нетерпеливо бросил Холмс. — Мы знаем, что констебли обнаружили ее именно там и предотвратили еще одну попытку броситься в воду. Нет, лучше я попытаюсь найти здание, в котором она была заточена. Чертовски неудобно иметь дело с клиентом, который не может разговаривать.

— Почему вы считаете, что вам удастся найти здание? — удивленно выдохнул я. — Оно может располагаться в любом месте Вены!

— Нет, нет, мой дорогой доктор, отнюдь не в любом. Учтите, что в том состоянии, в котором находилась наша молодая леди, она не могла уйти слишком далеко. Ее нашли на мосту, и, следовательно, она попала на него сразу же после бегства. Кроме того, мы выяснили, что дом был обращен к улице, а не выходил на набережную, не так ли? Может быть, он представлял собой какой-то склад, а неподалеку размещалась таверна? Во всяком случае, я не предполагаю, что нам удастся сразу же найти этот дом. Просто я хотел бы познакомиться с окрестностями, где разворачивались эти события.

Он замолчал, оставив меня погруженным в собственные мысли. Я не хотел мешать его размышлениям, но чем больше я думал о складывающейся ситуации, тем больше она смущала меня.

— Холмс, почему женщина, приложив столько усилий для бегства, потом при первой же возможности кидается в реку?

— Хороший вопрос, Ватсон. Он касается основной проблемы нашей истории, ее критического пункта. И хотя в нашем распоряжении масса объяснений, все зависит от того, насколько успешно нам удастся идентифицировать эту женщину.

— Может быть, мы питаем излишние надежды, — осмелился возразить я, хотя никоим образом не хотел мешать мощному лечебному воздействию, которое следствие оказывало на Холмса. — Может быть, она просто несчастная жертва личных взаимоотношений, скажем, разгневанного любовника или же…

— Нет, нет, Ватсон, — рассмеялся он. — Во-первых, женщина — иностранка. Под гипнозом она отвечала на английском, в котором ясно слышался американский акцент. К тому же мы услышали о бароне Лейнсдорфе — это отнюдь не мелкая рыбешка. И наконец, — сказал он, поворачиваясь ко мне, — что с того, если дело само по себе незначительно? Оно носит трагичный характер, и я не вижу причин, по которым эта несчастная женщина должна быть обделена правосудием, поскольку не входит в число более обеспеченных или влиятельных представительниц своего пола.

На этот раз я ничего не сказал, продолжая молча сопутствовать ему, пока мы не оказались в той части города, которая производила куда более неприглядное впечатление, чем остальные по соседству районы.

Почти все дома тут были двухэтажные, и главным образом деревянные, а не каменные. Они были грязные и обветшавшие, многие нуждались в ремонте. Все беспорядочно сгрудились у края канала, на каменистых откосах которого, словно небольшие киты, валялись щелястые лодки. Невысокие телеграфные столбы с обвисшими проводами дополняли картину, последним штрихом которой служили мутные воды канала. Заполненный мусором, который колыхался у бортов непривлекательных барж — большую часть припасов Вена получала по воде, — канал скорее напоминал рукав Темзы, чем ответвление прекрасного голубого Дуная, который, пролегая через город, уходил на много миль к востоку.

Тут и там среди складов и небольших пристаней тянулись кварталы многоквартирных домов, а доносившиеся время от времени взрывы смеха и трели аккордеонов говорили о наличии поблизости увеселительных заведений, которые лишь отдаленно напоминали кафе «Гринштейдл». Примерно в четверти мили справа от нас находился тот самый мост, на котором и началось это приключение.

— Довольно неприглядный вид, — прокомментировал зрелище Холмс, обозревая окрестности, — и любое из этих зданий соответствует нашему предположению, как могло бы выглядеть узилище Нэнси Слейтер.

— Нэнси Слейтер?

— Пока за неимением другого имени будем пользоваться этим, — спокойно объяснил он. — Я не медик и не могу относиться к ней только как к пациенту. В данных обстоятельствах считаться клиентом она тоже пока не может. Ведь мы не можем считать, что работаем по ее просьбе. Не вернуться ли нам? Мне помнится, что доктор Фрейд любезно предложил посетить вечером оперу. Я просто умираю от желания послушать Вителли, хотя некоторые утверждают, что времена его расцвета миновали. Во всяком случае, я хочу убедиться, что вечерний костюм, который вы приобрели для меня, окажется мне впору.

Развернувшись, мы по своим же следам покинули это унылое место. По пути домой Холмс почти не разговаривал, хотя, остановившись у почтового отделения, послал телеграмму. Зная его достаточно хорошо, я не прилагал никаких усилий, чтобы нарушить молчание, а безуспешно пытался самостоятельно собрать воедино разрозненные факты, пока не бросил это безнадежное занятие. Мышление мое было не столь логично и дисциплинированно, как у моего спутника, оно носило, скорее, романтический характер, подсказывавший какие-то невероятные решения, которые я не рисковал даже высказывать.

Тем не менее я добился успеха лишь в одном — зная размеры Холмса, я в силу истощенности его состояния приобрел одежду несколько меньших размеров, и костюм, который я заказал для него у Хорна, в небольшом ателье близ Стефенплац, сидел превосходно.

Когда мы вернулись, доктор Фрейд был уже дома и ждал нас с информацией, которую Холмс сам раздобыл бы, будь он знаком с городом и знай язык. Поиски ее заняли у доктора не так много времени, и он еще успел днем посетить своих пациентов — «Человека-волка» и «Человека-крысу», как он обычно называл их.

Как нам поведал Фрейд, барон Карл Хельмут Вольфганг фон Лейнсдорф был кузеном императора Франца-Иосифа со стороны матери. Сам он был уроженцем не Австрии, а Баварии, и его недвижимое имущество, состоявшее из заводов по производству вооружения и боеприпасов, располагалось в долине Рура в Германии.

Барон, несмотря на уединение, в котором он предпочитал жить, был одним из столпов венского общества и считался страстным поклонником театра. Женат он был дважды — в первый раз на какой-то незначительной принцессе из дома Габсбургов, которая умерла лет двадцать назад, оставив ему в качестве наследника единственного сына.

Молодой Манфред Готфрид Карл Вольфганг фон Лейнсдорф пользовался плохой репутацией. Он был мотом и гулякой. Его карточные долги, как говорили, были просто невообразимы. В делах, связанных с женщинами, он пользовался еще более неприглядной репутацией. Три года он учился в Гейдельберге, но оставил университет, чтобы вести светскую жизнь. Политические взгляды его отличались ярым консерватизмом.

— А вторая женитьба? — вежливо прервал повествование Холмс.

Фрейд вздохнул.

— Имела место за два месяца до его кончины. Во время путешествия в Америку он познакомился в Провиденсе с наследницей текстильной империи Нэнси Осборн Слейтер. Они почти сразу же решили пожениться.

— К чему была такая спешка? — не мог скрыть удивления Холмс. — Обычно люди, обладающие таким состоянием и положением в обществе, скрупулезно соблюдают ритуал знакомства и подготовки к браку, вслед за которым и следуют празднества.

— Барону было уже под семьдесят, — пожал плечами Фрейд. — Может быть, чувствуя приближение смерти, которая в самом деле последовала вскоре после свадьбы, он решил…

— Вполне возможно, вполне возможно. Все любопытнее и любопытнее, — добавил мой компаньон. Он сидел в вечернем костюме, вытянув длинные ноги к пламени камина, и поблескивал глазами из-за полуприкрытых ресниц. Концы пальцев сомкнуты, как всегда, когда он пытался сосредоточиться.

— Они вернулись в Европу на тендере «Алиса» где-то в середине марта, — продолжал Фрейд, — и направились прямо на виллу барона в Баварии — как мне говорили, совершенно уединенное убежище, — где барон и умер через три недели.

— В общей сложности прошло немногим более трех месяцев, — уточнил Холмс. Затем, приоткрыв глаза, он спросил: — Можете ли вы назвать причину его смерти?

Фрейд покачал головой.

— Как я уже говорил, он был далеко не молод.

— Но на здоровье он не жаловался?

— Насколько мне известно, нет.

— Это интересно.

— Но вряд ли из этого можно сделать какие-то выводы, — вмешался я. — Кроме того, когда достаточно пожилой человек — пусть даже в хорошем состоянии здоровья — женится на женщине вдвое младше себя…

— Это-то я как раз и учитываю, — холодно заметил Холмс и снова повернулся в Фрейду. — А что стало с его вдовой?

Фрейд помедлил.

— Мне не удалось узнать. Хотя она расположилась на жительство здесь, в Вене, и ведет еще более уединенный образ жизни, чем ее покойный муж.

— А это значит, что ее вообще может и не быть здесь, — предположил я.

Наступило молчание, пока Холмс обдумывал полученную информацию.

— Возможно, — признал он наконец, — и такой вывод вполне правдоподобен. Она в трауре, почти никого не знает в стране, хотя и бывала тут. Плохо или вообще не говорит по-немецки. Вполне можно предположить, что она решила проводить время не в Вене.

Поднявшись, он бросил взгляд на часы.

— Доктор, готова ли ваша жена разделить наше общество? Мне кажется, вы сказали, что занавес поднимается в половине восьмого?

О Венской опере было написано слишком много — и гораздо более красноречивыми перьями, чем мое, — чтобы я решился давать оценку этому волшебному зданию. К тому же я посетил ее в зените расцвета, и никогда прежде мне не доводилось наблюдать такого величия, как в тот вечер.

Сверканье многочисленных канделябров равнялось лишь блеску бесчисленных драгоценностей, которыми были усыпаны присутствующие в зале женщины. Как бы мне хотелось, чтобы Мэри это увидела! Сияющие в ожерельях алмазы, усыпанные ими бархатные и шелковые наряды соперничали с пышностью самой постановки.

Опера, которую давали в тот вечер, относилась к одному из сочинений Вагнера, но ни за какие блага мира я не могу припомнить ее название. Холмс обожал Вагнера, он говорил, что его музыка помогает заниматься самоанализом, хотя я не мог представить себе, как такое возможно. Я принимал ее звуки. Это было все, что я мог делать, дабы держать глаза открытыми, а уши закупоренными, что и помогало мне вынести этот нескончаемый вечер. Холмс, сидящий справа от меня, с первых же тактов всецело погрузился в музыку. Он заговорил, лишь когда на сцене показался великий Вителли, невысокий тип с толстыми икрами, в ужасном белобрысом парике, который играл главную роль. Я смело могу утверждать, что ноги у него были толстыми, потому что медвежья шкура, в которой он появился, полностью открывала их для обозрения. Да, он в самом деле миновал пору своего расцвета.

— Во всяком случае, ему не стоило браться за Вагнера, — пробормотал Холмс. — Тут не его форте.

Как бы там ни было, с форте или без него, но Холмс на два полных часа погрузился в другой мир. Большую часть времени глаза его были закрыты, а руки спокойно лежали на коленях, пока я осматривал театр, стараясь как-то отвлечься от утомлявшей меня музыки.

И если кто-то еще в зале воспринимал музыку так же, как и я, то это был, конечно, Фрейд. Глаза его были закрыты, но не для лучшего восприятия исполнения — он откровенно спал, в чем я ему искренне завидовал. То и дело он начинал всхрапывать, но фрау Фрейд толкала его в бок, и, смущенно озираясь, он просыпался с удивленным выражением на лице. Вальсы и небольшие пьески вполне удовлетворяли его потребность в музыке. Лишь зная о пристрастии Холмса к опере, он пригласил его. Без сомнения, он хотел быть свидетелем, как у его пациента проявятся первые признаки интереса к окружающему миру. Но, очутившись здесь, Фрейд был не в состоянии заметить и оценить голоса певцов и сценические эффекты, некоторые из которых были весьма занимательны. Он лишь мрачно смотрел на огромного дракона в одной из мизансцен, детище искусной машинерии[14], и периодически погружался в сон. Должно быть, такое же воздействие пение оказало и на меня. Очнулся я, лишь когда газовые светильники начали гаснуть, а люди поднимались со своих мест.

Во время первого антракта я предложил руку фрау Фрейд, и мы отправились в фойе в поисках шампанского. Проходя мимо лож первого яруса, Холмс остановился и взглянул на них.

— Если барон фон Лейнсдорф питал пристрастие к театру, — проталкиваясь в толпе, тихо сказал он, — то, возможно, у него была и ложа в опере. — Легким движением ресниц он указал в их сторону, но даже не повернул головы.

— Вероятно, — подавляя зевоту, ответил Фрейд, — но у меня нет никакой информации по этому поводу.

— Что ж, давайте постараемся выяснить, — предложил Холмс, направляясь в фойе.

Аристократы или представители богатых семейств, имевшие возможность абонировать ложи, не испытывали необходимости толкаться среди зрителей, чтобы получить прохладительный напиток, — официанты в ливреях доставляли им заказанное прямо на места. Что же касается всех нас, то требовалось сочетание ловкости и отваги (как в старом баре «Критерион»), чтобы проложить себе путь сквозь толпу женщин и сопутствующих им мужчин, которые толпились вокруг стойки бара в фойе.

Оставив Фрейда болтать со своей женой, мы с Холмсом решили пробиться к ней и скоро вернулись с победой, хотя должен признаться, что я пролил большую часть содержимого моего бокала, когда не успел увернуться от энергичного молодого человека, спешившего мне навстречу.

Мы нашли Фрейда за беседой с высоким джентльменом изысканной внешности, который с первого взгляда казался моложе, чем на самом деле. Изящно одетый, он смотрел на мир сквозь толстые стекла пенсне, с которым, казалось, родился. У него были правильные черты лица, преисполненного серьезности, хотя он позволил себе слегка улыбнуться, когда Фрейд знакомил нас.

— Хотел бы представить вам Гуго фон Гофмансталя[15]. Мою жену, думаю, вы знаете, а эти джентльмены — мои гости: герр Холмс и доктор Ватсон.

Фон Гофмансталь был неподдельно изумлен.

— Неужели в самом деле герр Шерлок Холмс и доктор Джон Ватсон? — воскликнул он. — Какая честь для меня!

— Как и для меня, — вежливо ответил Холмс, склоняя голову, — если мы имеем дело со столь именитым автором.

Поклонившись, денди в смущении залился краской до корней волос, чего я никак не ожидал от него. Я не знал, какие его произведения Холмс имел в виду, и предпочел тактично промолчать.

Мы стояли тесной кучкой, попивая шампанское, пока Холмс вел оживленную дискуссию с фон Гофмансталем об операх, подшучивая над его коллегой по имени Рихард Штраус, который, насколько я мог судить, не имел отношения к авторам венских вальсов. Наш новый знакомый усиленно старался пользоваться английским, хотя это у него получалось с запинками, и, избежав ответа на сложный вопрос Холмса, какими стихотворными размерами он предпочитает пользоваться, в свою очередь осведомился, что привело нас в Вену.

— В связи с каким-нибудь делом? — спросил он, и глаза у него засияли, как у школьника, соприкоснувшегося с тайной.

— И да и нет, — ответил Холмс. — Скажите, — тут же перехватил он нить разговора, — новый барон фон Лейнсдорф проявляет такой же интерес к опере, как и его отец?

Вопрос был столь неожидан, что фон Гофмансталь растерялся и удивленно уставился на моего спутника. Тем не менее я уловил логику вопроса: если Гофмансталь вращается в светских кругах Вены, бывает за кулисами оперы, он должен близко знать ее ценителей.

— Странно, что вы спрашиваете меня, — растерянно ответил поэт, крутя в руках бокал с шампанским.

— Почему странно? — спросил Фрейд, который с живейшим интересом следил за развитием разговора.

— Потому что до сегодняшнего вечера я бы ответил, что нет, — Гофмансталь перешел на быстрый, но понятный немецкий язык. — Я никогда не представлял, что он питает интерес к опере вообще, и, если говорить откровенно, когда умер старый барон, я мог только сожалеть, что музыка в Вене потеряла такого влиятельного покровителя.

— А теперь? — спросил Холмс.

— А теперь, — ответил поэт по-английски, — он присутствует в опере.

— Сегодня вечером?

Заинтригованный фон Гофмансталь, считай, что вопросы Холмса связаны с успехом дела, которое тот расследует, возбужденно закивал:

— Идемте. Я покажу его вам.

Зрители занимали места в зале, третий звонок возвестил, что представление вот-вот возобновится. Фон Гофмансталь, который сидел не в партере, сопровождая нас, направился к нашим местам. Затем, повернувшись и сделав вид, что высматривает в ложах кого-то из своих знакомых, осторожно толкнул Холмса локтем.

— Вон там. Третья слева от центра.

Мы посмотрели в указанном направлении на ложу, в которой сидели два человека. При первом же взгляде бросилась в глаза величественная женщина, высокую прическу которой украшали драгоценности. Она недвижимо сидела рядом с симпатичным молодым человеком, не отрывавшим от глаз бинокля, рассматривая публику в партере. Его лицо украшала ухоженная бородка, окаймляющая выступающий подбородок, над которым были видны тонкие чувственные губы. Этот подбородок показался мне знакомым, и на мгновение я вообразил, что его обладатель смотрит прямо на нас, потому что фон Гофмансталь настойчиво давал понять, что хочет укрыться от его взгляда. Будучи драматургом, он, конечно, был убежден, что помогает Холмсу в расследовании преступления, что, в сущности, и было. И все же, как мне кажется, он хотел уклониться от присутствия при мелодраматическом развитии событий, без сомнения, желая нам успеха.

Внезапно джентльмен в ложе опустил свой бинокль, и мы с Фрейдом изумленно выдохнули. Это был тот самый молодой грубиян со шрамом, над которым Фрейд одержал победу на теннисных кортах «Момберга».

— Что это за женщина? — спросил он у меня из-за спины.

— Ах, не сомневаюсь, что это его мачеха, — сказал фон Гофмансталь. — Она родом из Америки. Нэнси Осборн Слейтер фон Лейнсдорф.

Я продолжал смотреть на эту неподвижную красавицу и, когда свет стал меркнуть, почувствовал, как Холмс потянул меня за рукав, приглашая занять свое место. Я подчинился, но неохотно, не в силах оторвать взгляда от этой странной пары — привлекательного юного барона и его неподвижной спутницы с точеными чертами лица, чьи драгоценности продолжали поблескивать в темноте ложи.

12

Открытие

Не могу утверждать, что меня захватила вторая половина оперы, ибо был всецело погружен в обдумывание слов фон Гофмансталя, который опознал в женщине из ложи вдову барона фон Лейнсдорфа! Мой взбудораженный ум лихорадочно обдумывал полученную информацию в надежде извлечь из нее какой-то смысл. Холмс не мог оказать мне никакого содействия; я было попытался шепотом заговорить с ним во время прелюдии, но он остановил меня, молча приложив палец к губам, и упоенно погрузился в музыку.

Перед нами открылись новые варианты оценки положения дел. То ли эта женщина в самом деле была вдовой короля оружия, то ли она была обманщицей. Если женщина в ложе воистину была баронессой — а она, должен признаться, производила такое впечатление, — кем же, ради всех святых, была пациентка больницы, обладавшая такой точной информацией, и почему (в этом не было сомнений) ее похитили?

Я украдкой бросил взгляд на Фрейда и убедился, что и он обдумывает эту же проблему. Казалось, он всецело погружен в созерцание человека в медвежьей шкуре, но легкое подергивание ресниц выдавало его подлинные мысли.

В ландо по пути домой Холмс отказался беседовать на эту тему, всю дорогу он оживленно обсуждал спектакль.

Когда мы, наконец, в целости и сохранности добрались до кабинета на Бергассе, 19, Фрейд, пожелав своей жене спокойной ночи, предложил нам бренди и сигары. Я уделил внимание и тому и другому, а Холмс удовлетворился кусочком сахара из белой сахарницы китайского фарфора на кухне. Мы уже расположились в креслах, приготовясь обсуждать наши дальнейшие действия, как Холмс пробормотал извинения и поднялся, сказав, что через минуту вернется. Когда Холмс покидал комнату, Фрейд нахмурился, глядя ему вслед, облизал губы и печально посмотрел мне в глаза.

— Думаете ли вы, доктор, содействовать мне и дальше?

Мучаясь догадками, я последовал за ним, когда он быстро вышел из кабинета и взбежал по лестнице. Не постучавшись, он рывком распахнул дверь в комнату Холмса. Мы обнаружили его сидящим за бюро, на крышке которого лежал шприц и флакончик, где, как я знал, хранился раствор кокаина. Он не удивился, увидев нас, но я был столь поражен, что, застыв на месте, просто уставился на открывшуюся картину. Какое-то время Фрейд тоже не двигался с места. Казалось, что они с Холмсом вступили в молчаливое общение. Наконец, коротко и грустно усмехнувшись, детектив нарушил молчание.

— Я так и предполагал, — медленно, с ноткой мрачности выдавил он.

— Я догадался по взятому кусочку сахара, — сказал ему Фрейд. — Некоторые из ваших методов могут пригодиться при обследовании больного. Но, во всяком случае, вы должны четко понимать, что не сможете помочь ни нам, ни той женщине в больнице, в судьбе которой еще сегодня утром приняли такое участие, если вернетесь к своим привычкам.

— Понимаю.

Подперев подбородок руками, он снова уставился на флакончик. Шприц и кокаин напоминали подношение, возложенное на столь странный алтарь. Я содрогнулся при мысли, какое количество людей, изуродованных духом и телом, воспринимают наркотики как свое божество, поклоняясь им, но, прежде чем Холмс встал и отвернулся от них, я понял, что он уже не входит в их число.

Собрав шприц и сосуд, он осторожно протянул их Фрейду (мне так и не удалось выяснить, как он обзавелся ими) и, взяв свой черный бриар, проследовал за нами из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Когда мы вернулись в кабинет, Фрейд ни словом не обмолвился об инциденте. Вместо этого он предпочел рассказать о нашей встрече с молодым бароном в «Момберге», и Холмс выслушал повествование без замечаний, лишь время от времени бросая реплики: «Не было удара слева? Интересно. А как у него с подачей?»

Я прервал эту линию допроса, осведомившись у Холмса, может ли он сделать какие-то выводы в связи с этим делом.

— Я знаю только то, что лежит на поверхности, — ответил он, — но и оно нуждается в уточнениях и, соответственно, в доказательствах.

— Как их удастся получить? — осведомился Фрейд.

— Мы можем делать какие угодно выводы, но, пока у нас нет доказательств, мы не сдвинемся с места. — Хмыкнув, он позволил себе глоток бренди, которое предварительно налил в бокал. — Они, должно быть, очень умны, чертовски умны. Сообразительность не изменила им, даже когда в наших руках оказался свидетель, но его показания в суде окажутся не только обрывочными, но и, без сомнения вызовут подозрения, если вообще не будут отброшены как несущественные.

Попыхивая трубкой, он погрузился в молчание, пока мы лишь смотрели на него, не осмеливаясь нарушить ход его размышлений.

— Боюсь, что я недостаточно осведомлен о европейской политике, — наконец вздохнул он. — Доктор Фрейд, сможете ли вы помочь мне?

— Каким образом?

— О, предоставив немного хотя бы общей информации. Принц Отто фон Бисмарк еще жив, не так ли?

— Думаю, что да.

— Но он больше не является канцлером Германии?

Фрейд изумленно уставился на него.

— Конечно, нет — вот уже около года.

— Ага. — Он снова погрузился в многозначительное молчание, пока мы с Фрейдом обменялись растерянными взглядами.

— Но, простите, герр Холмс, какое отношение фон Бисмарк имеет к…

— Неужели вы этого не видите? — вскочив, Холмс стал мерить шагами комнату. — Нет, нет, не может быть. — Затем, вернувшись в свое кресло, он сказал: — В Европе назревает война, и это совершенно очевидно.

Как пораженные громом, мы уставились на него.

— Война в Европе? — только и смог выдохнуть я.

Кивнув, он потянулся за очередной спичкой.

— И неслыханного размаха, если я правильно оцениваю ее приметы.

— Но каким образом вы пришли к такому выводу, исходя из того, что видели сегодня вечером? — интонация голоса Фрейда свидетельствовала, что у него появляются сомнения относительно умственного состояния детектива.

— Исходя из взаимоотношений между баронессой фон Лейнсдорф и ее пасынком.

— Но я не заметил, чтобы они как-то общались между собой, — вмешался я, и в моем тоне слышались те же сомнения, что и у Фрейда.

— Потому что общения между ними не происходило.

Поставив свой бокал, он проницательно посмотрел на нас.

— Доктор Фрейд, имеется ли в Вене нотариальная контора, в которой можно ознакомиться с завещаниями?

— Завещаниями? Да, конечно.

— В таком случае я был бы весьма обязан вам, если бы вы были любезны уделить мне утром немного времени и выяснить, кто контролирует недвижимость барона фон Лейнсдорфа.

— В десять у меня пациент, — машинально возразил доктор, но Холмс только мрачновато улыбнулся и поднял руку.

— Поверите ли вы мне, если я сообщу вам, что на кону стоит далеко не один миллион жизней?

— Ну, хорошо. Я сделаю, что вы просите. Но что вам даст завещание?

— С помощью доктора Ватсона я попытаюсь найти щель в броне наших противников, — ответил Холмс, выбивая пепел из трубки. — Как вы думаете, сможет ли ваша пациентка завтра совершить небольшое путешествие?

— Путешествие? Далеко ли?

— О, всего лишь в пределах города. Я хотел бы, чтобы она кое с кем встретилась.

Фрейд задумался.

— Не вижу, почему бы и нет, — нерешительно ответил он. — Здоровье у нее, в общем-то, в порядке, если не считать ее состояния и слабости, вызванной недостаточным питанием, но, думаю, с этим больница уже справилась.

— Прекрасно! — Встав, Холмс зевнул, деликатно прикрыв рот тыльной стороной ладони. — У нас был долгий день, — заметил он, — и так как продолжение его обещает быть еще более долгим, я думаю, самое время отдохнуть.

С этими словами он поклонился и покинул кабинет.

— Что он во всем этом нашел? — вслух удивился я.

— Представления не имею, — вздохнул Фрейд. — Во всяком случае, время идти спать. Не припоминаю, чтобы я так уставал.

Я тоже был измотан, но даже когда тело обрело покой, мозг продолжал лихорадочно работать, пытаясь сложить воедино куски головоломки, с которой мы столкнулись в ходе нашего визита в этот прекрасный и зловещий город. Европейская война! Миллионы жизней! Часто я поражался удивительным способностям моего друга, но никогда еще он не делал столь многозначительных выводов, имея на руках так мало доказательств. Но, Боже небесный, а что, если он окажется прав? Не знаю, как провел ночь Фрейд, но мне всю ночь снились кошмары. Веселый живописный город Иоганна Штрауса больше не вызывал воспоминаний о ритмах вальса, а был переполнен отражениями ночных видений.

На следующее утро, прежде чем каждый из нас отправился по своим делам, мы торопливо позавтракали втроем. Холмс ел с аппетитом, что свидетельствовало о его выздоровлении. На лице Фрейда было решительное выражение, но его односложные ответы говорили, что и ему выпала беспокойная ночь.

Мы уже были у дверей, когда в них появился посыльный с телеграммой для Шерлока Холмса. Раскрыв ее, он жадно пробежал текст, после чего сунул в карман плаща и сказал посыльному, что ответа не будет.

— Наши планы не изменились, — сказал он и отдал поклон Фрейду, не обращая внимания на нашу откровенную заинтересованность. Рассерженно хмыкнув, доктор расстался с нами, а Холмс повернулся ко мне. — А теперь, мой дорогой Ватсон, в путь.

В фиакре мы проследовали до больницы, где записка Фрейда позволила нам извлечь пациентку из ее заключения. Чувствовалось, что физически она несколько оправилась, хотя бледность еще осталась и она по-прежнему хранила молчание. Послушно последовав за нами, она без возражений заняла место в фиакре, поджидавшем у ворот больницы. Холмс глянул на манжет рубашки, на котором он записал место нашего назначения, и мы двинулись через весь город. В присутствии безмолвной пассажирки он отказался изложить таинственную цель нашей поездки, на что и намекнул, когда я задал ему вопрос.

— Все в свое время, Ватсон. Все в свое время.

— Что, по вашему мнению, доктор Фрейд найдет в нотариате? — спросил я, испытывая желание хоть частично познакомиться с его планами.

Повернувшись, он ободряюще улыбнулся нашей спутнице, но она продолжала смотреть прямо перед собой, не обратив внимание на его жест. Ее серо-голубые глаза были совершенно невыразительны.

Фиакр пересек канал и углубился в ту часть города, что была отдана величественным зданиям. Некоторые из них напоминали даже дворцы. Они отстояли на определенном расстоянии от улицы, и высокие живые изгороди скрывали от взгляда их стены, выходящие на ухоженные газоны.

С Валленштейнштрассе мы свернули на широкую подъездную дорожку, которая вела к дому неприятного вида, расположенному на небольшом возвышении; все пространство перед ним было отдано цветнику.

У портика здания стояла закрытая карета, и когда мы помогли сойти нашей спутнице, дверь дома открылась и оттуда вышел джентльмен среднего роста с самой прямой спиной, которую мне доводилось видеть в жизни. Хотя он был в цивильной одежде, его походка безошибочно выдавала в нем не только военного, но и человека, прошедшего прусскую муштру. Однако черты его лица не соответствовали прусскому типу. При первом взгляде оно показалось мне смутно знакомым, напоминая физиономию английского клерка. У него были аккуратно причесанные бакенбарды, на переносице пенсне. Выражение лица несколько рассеянное, словно он не мог точно припомнить, где находится.

Он поклонился нам, точнее женщине, которую я поддерживал под руку, и изящным движением приподнял свой котелок, прежде чем исчезнуть в карете, которая тут же тронулась с места, хотя, насколько я успел заметить, он не дал никаких указаний.

Нахмурившись, Холмс несколько мгновений смотрел вслед удалявшемуся экипажу.

— Вам не кажется, что мы недавно видели этого джентльмена, Ватсон?

— Да, но никак не могу припомнить, где именно. Холмс, что это за дом?

Улыбнувшись, он нажал на кнопку звонка.

— Мы в венской резиденции барона фон Лейнсдорфа, — ответил он.

— Холмс, но это же ужасно!

— Почему же? — Легким движением он перехватил импульсивное движение моей руки. — В данный момент барона тут нет.

— Но что, если он вернется? Вы не имеете представления, как эта встреча скажется на… — Я коротко показал на нашу молчаливую спутницу. — Без сомнения, вы должны были бы обсудить свои намерения с доктором…

— Мой дорогой Ватсон, — серьезно прервал он меня, — ваши чувства делают вам честь. Тем не менее время играет очень важную роль, и мы должны ускорить ход событий. Во всяком случае, она никак не отреагировала на здание. Кто знает? Может быть, если ей доведется испытать потрясение, именно оно и поставит ее на ноги!

Последнюю фразу он произносил, когда перед нами уже открывались массивные двери. Дворецкий в ливрее с бесстрастным выражением лица осведомился о цели нашего визита. Холмс протянул ему свою визитную карточку и на достаточно уверенном немецком объяснил, что во время пребывания в Вене он хотел бы нанести визит хозяйке дома.

Не дрогнув ни единой черточкой лица, дворецкий взял визитную карточку и удалился, оставив нас троих дожидаться в прихожей с высоким сводчатым потолком. Отсюда был виден огромный холл, столь же несообразный, как и весь внешний вид дома. Он был отделан дубовыми панелями и гобеленами. На стенах висело средневековое оружие, портреты в тяжелых рамах, сквозь непропорционально маленькие окна в холл проникал слабый свет.

— Видели ли вы когда-нибудь более мрачное место? — пробормотал Холмс, стоя рядом. — Вы только посмотрите на этот потолок!

— Холмс, я в самом деле должен возразить против этой затеи. Скажите мне, в конце концов, что вы собираетесь делать? Что за странная война и кто в ней будет участвовать?

— Боюсь, что не имею ни малейшего представления, — небрежно ответил он, продолжая неодобрительно разглядывать деревянную резьбу в стиле рококо у нас над головами.

— Тогда, ради Бога, неужели вы думаете…

— Конечно, — вспыхнул он. — Мы присутствуем при споре за право обладания недвижимым имуществом — оно состоит из военных заводов, выдающих огромное количество опасной продукции. И нетрудно предположить… — Он прервал мысль, заметив приближающегося дворецкого.

— Если вы проследуете за мной, — сказал тот, сопроводив свои слова жестом, — я представлю вас баронессе.

Как выяснилось, гид нам и в самом деле был необходим, поскольку обширное помещение представляло собой такой лабиринт, что без его помощи мы никогда не обнаружили бы гостиную баронессы.

Комната была обставлена гораздо более современно, чем остальные комнаты, но обстановка отличалась тем же самым отсутствием вкуса. На диване в центре комнаты, напоминая птицу на насесте, неподвижно сидела та же самая привлекательная женщина, которую мы мельком виден ли предыдущим вечером. При нашем появлении она поднялась и обратилась к нам на английском языке с явным американским акцентом.

— Предполагаю, мистер Шерлок Холмс? Чем обязана… — Внезапно повернувшись, она вскрикнула, узнав нашу спутницу, и невольно вскинула руки, глаза ее расширились от изумления.

— Боже милостивый! — воскликнула она. — Это Нора?

Бросившись к ней, она, не обращая внимания на присутствие нас с Холмсом, нежно схватила ее за руки и повлекла к свету, где уставилась ей в лицо. Последняя же не сопротивлялась, но осталась столь же бесстрастной, как и прежде, отнесясь к действиям баронессы, я бы сказал, с полным равнодушием.

— Что случилось? — вскричала хозяйка дома, растерянно переводя взгляд на нас. — Она так изменилась!

— Вы знаете эту леди? — тихо спросил Холмс, внимательно наблюдавший за происходящим.

— Знаю ли я ее? Еще бы мне ее не знать! Это же моя горничная Нора Симмонс. Несколько недель назад она бесследно исчезла. Боже небесный, Нора, что случилось и каким образом вы оказались в Вене?

Продолжая разглядывать черты лица женщины, сохранявшей мертвое бесстрастие, она окончательно растерялась.

— Боюсь, что она не может ответить на ваши вопросы, — сказал Холмс, мягко отстраняя леди и помогая Норе Симмонс (если она в самом деле была ею) сесть. Затем он коротко рассказал баронессе, как мы столкнулись с ее горничной.

— Но это чудовищно! — воскликнула та, когда Холмс закончил. — Вы говорите, что она была похищена?

— Похоже на то, — не выдавая своих чувств, ответил детектив. — Правильно ли я понял ваше утверждение, что она сопровождала вас в Баварию?

— Она не отходила от меня с момента, как мы вступили на борт судна, если не считать ее выходных дней. — Баронесса возмущенно выпрямилась во весь свой величественный рост. — И она исчезла примерно три недели назад.

— В день смерти барона?

Леди густо запунцовела и стиснула руки.

— В общем-то, да. Норы не было на вилле, когда случилось несчастье. Она спустилась в городок под нами — кажется, он назывался Эрголдбах. В наступившей суматохе никто, конечно, не обратил внимания на ее исчезновение. Как я говорила, это был ее выходной день. Когда она не вернулась на следующее утро, я решила, что, может быть, узнав о трагедии, по каким-то причинам она впала в панику. Мне в свое время представилась возможность узнать, что она нервная и возбудимая натура. — Она помолчала. — Видите ли, мы были очень близки — на самом деле куда больше, чем хозяйка и горничная, — и когда она не вернулась, я начала опасаться, не случилось ли с ней какое-нибудь несчастье, и обратилась в полицию. Может быть, я бы сделала это и скорее, если бы не неожиданная кончина моего мужа.

— Вы употребили слова «какое-то несчастье». Вы не подозревали ее в нечестных поступках?

— Я не знала, что и думать. Она исчезла… — сделав какой-то птичий жест, баронесса замолчала, не в силах найти слова. Нетрудно было увидеть, что она подавлена доставшимися на ее долю переживаниями и ей трудно даже вспоминать о них. Тем не менее Холмс продолжал настаивать.

— И полиция оказалась не в силах найти вашу горничную?

Она покачала головой, а потом импульсивно схватила безжизненно висящие руки другой женщины и в порыве страсти сжала их.

— Дорогая девочка, как хорошо, что я нашла тебя!

— Могу ли я осведомиться, что послужило причиной смерти вашего мужа? — спросил Холмс, внимательно наблюдая за ней.

Баронесса снова густо залилась краской и в полном смущении уставилась на нас.

— У него сдало сердце, — еле слышно сказала она. Я кашлянул, чтобы скрыть свою растерянность, а Холмс поднялся на ноги.

— Примите мои соболезнования. Ну что ж, похоже, что наши дела тут окончены, Ватсон, — небрежно сказал он и, как мне показалось, даже с облегчением. — Вот мы и разрешили эту маленькую загадку. — Он сделал жест в сторону Норы Симмонс. — Мадам, нам очень жаль, что мы нарушили ваше уединение в печали и злоупотребили вашим драгоценным временем.

— Но вы же, конечно, не заберете ее у меня! — вскрикнула баронесса, тоже поднимаясь. — Я только что обрела ее, и, заверяю вас, мистер Холмс, без нее я буду несчастлива.

— Она вряд ли сможет принести вам пользу в ее нынешнем состоянии, — сухо заметил Холмс, — так как сама нуждается в заботе и попечении. — Он снова протянул руку.

— О, но я могу сама ухаживать за ней, — энергично запротестовала баронесса. — Разве я не говорила, что она скорее моя компаньонка, чем горничная. — У нее был такой страдающий голос, что я уже был готов пойти ей навстречу и как врач-профессионал убедить Холмса, что любовь и забота порой могут принести результаты там, где медицина бессильна. Но он резко прервал хозяйку дома.

— Боюсь, что в настоящее время такое решение невозможно, ибо ваша горничная находится на попечении доктора Зигмунда Фрейда из больницы «Алгемайнес Кранкенхаус». Мы взяли на себя большую смелость, без его разрешения доставив ее сюда. И я бы не пошел на это, не будь уверен, что тут ее удастся опознать.

— Но…

— С другой стороны, думаю, что мне удастся убедить доктора со временем передать эту женщину на ваше попечение. Не сомневаюсь, что в Провиденсе вы уделяли внимание делам церкви, заботясь о сирых и убогих, не так ли?

— Я была очень активна в благотворительных мероприятиях такого рода, — торопливо ответила баронесса.

— Не сомневаюсь. Вы можете быть совершенно уверены, что я сообщу этот факт доктору Фрейду, и, конечно же, он примет удовлетворяющее вас решение, когда зайдет речь о дальнейшей судьбе его пациентки.

Она собралась что-то ответить, но Холмс мягко дал ей понять, что спешит, и мы покинули этот дом вместе с несчастной Норой.

Фиакр ждал нас там, где мы его оставили, и, оказавшись в нем, Холмс, наконец, позволил себе облегченно засмеяться.

— Весьма интересное представление, Ватсон. Полное нервного напряжения и выдумки, которой может позавидовать сама Эллен Терри. Конечно, они подготовились к такого рода событию. Женщину, чувствуется, хорошо натаскали.

— То есть она обманывает нас? — Казалось почти невероятным поверить, что эта величественная женщина — мошенница, но Холмс лишь устало склонил голову, просыпав несколько крошек табака из трубки, когда кивнул в сторону нашей пассажирки.

— Вот эта женщина и есть баронесса фон Лейнсдорф, и ей завещано все имущество, — серьезно добавил он. — Теперь, прежде чем завершить это дело, нам придется восстановить сначала ее права, если не здоровье.

— Откуда вы знаете, что та, другая, лжет?

— Вспомните, как она себя вела — в дополнение к этой невероятной истории о горничной, бесследно исчезнувшей из дома, когда у хозяина случился сердечный приступ.

Кивнув, я согласился, что и мне эта история показалась достаточно неправдоподобной.

— Может быть, есть какая-то связь между событиями, которыми мы занимаемся, и она поможет нам понять ее поведение, — предположил я, пытаясь сформулировать появившуюся гипотезу. — Может быть…

— Может быть, — улыбнувшись, согласился он. — И уже есть некоторые факты, убедительно подтверждающие вывод, к которому я пришел.

— И что же это за факты? — не без скепсиса спросил я.

— Интересно узнать, — ответил он, протягивая мне телеграмму и пропустив мимо ушей недоверчивые нотки в моем голосе, — что Слейтеры из Род-Айленда вот уже в течение двухсот лет принадлежат к религиозной секте квакеров. Квакеры проводят свои собрания, не посещают церковь и не занимаются благотворительностью. И это совершенно точно, — добавил он, поворачиваясь, чтобы взглянуть в окно.

На этот раз мне не удалось скрыть удивления, но, прежде чем я нашелся с ответом, он снова заговорил:

— И кстати, я только что вспомнил, где нам доводилось раньше видеть графа фон Шлиффена.

— Какого графа?

— Фон Шлиффена, джентльмена, миновавшего нас, когда мы входили в дом. Его изображение появилось в «Таймсе» несколько месяцев назад. Разве вы не видели его? Если мне не изменяет память, он был назван главой германского генерального штаба.

13

Шерлок Холмс теоретизирует

С бокалом красного бургундского Шерлок Холмс стоял в кабинете на Бергассе, 19, у камина, опершись локтем на его верхнюю мраморную доску.

— По завещанию все переходит к новой баронессе, — сказал он.

Оторвавшись от своих записок, доктор Фрейд со страдальческим выражением лица взглянул на него.

— Если вы заранее знали содержание завещания, могли бы сказать мне об этом, — вежливо заметил он. — А так мне пришлось отменить прием пациента. Но вы убедили меня, что поход в нотариальную контору имеет огромное значение.

Холмс только рассмеялся на вежливый упрек в его адрес и поднял руку.

— Я не сомневаюсь, что вы простите меня, доктор. Мною руководило не столько знание, сколько убеждение. И вы отнюдь не потратили впустую свое утро — доставленные вами данные подтвердили все мои подозрения. Я должен принести вам свою благодарность. Если бы я бегло говорил на немецком, то никогда не позволил бы себе оторвать вас от пациентов. Доктор Ватсон может подтвердить, что я никогда не мешаю его занятиям без убедительных причин. Так вы прощаете меня? Отлично!

После этих слов Холмс рассказал Фрейду о нашей экскурсии. Доктор неодобрительно нахмурился, узнав, что мы взяли с собой пациентку, но успокоился, когда я заверил его в отсутствии с ее стороны какой-либо реакции на дом и его обитателей.

— И теперь пришло время, — продолжил Холмс, доставая свою излюбленную выщербленную глиняную трубку, — собрать воедино все имеющиеся у нас факты и посмотреть, укладываются ли они в рамки созданной нами теории. — Он Сделал паузу, чтобы щипцами извлечь из камина уголек и разжечь трубку. — Но прежде чем приступить к этому, я хотел бы задать вам один, последний вопрос. Что представляет собой как человек новый немецкий кайзер?

— Он занимает этот пост с 1888 года, — вставил я.

Холмс кивнул, но продолжал смотреть на Фрейда, который задумался, собираясь с мыслями.

— Если бы я должен был охарактеризовать одним словом, я бы назвал его ограниченным, — наконец сказал он.

— А что вы можете сказать о его политике?

— Она посвящена главным образом законодательству по социальным вопросам. Он смертельно боится социализма, и его внешняя политика пронизана — насколько я могу судить по газетам — агрессивностью, особенно по отношению к России и, в частности, к ее правам на Балканах.

— Что он представляет собой как личность?

— Это несколько труднее. Он достаточно образован, но возбудим и неуравновешен. Не сомневаюсь, что результатом одного из таких конфликтов и явилась отставка принца фон Бисмарка. Кайзер обожает все, что связано с армией, — мундиры, парады, демонстрации силы. Он… — Фрейд издал короткий смешок.

— Да?

— Честно говоря, в свое время у меня была теория относительно кайзера.

— Мне было бы очень интересно ознакомиться С ней, — тут же вежливо заметил Холмс.

— Вряд ли она представит для вас интерес. — Фрейд резко поднялся, словно досадуя на самого себя.

— Разрешите мне самому судить, насколько она окажется мне полезной, — продолжал настаивать Холмс, сводя кончики пальцев и прислонившись к камину, в зубах он стиснул трубку, и дымок ровной спиралью поднимался к потолку.

Фрейд пожал плечами.

— Вы, должно быть, знаете — то ли по его изображениям, то ли из литературы, — что одна рука у кайзера поражена параличом.

— Параличом?

— Результат какого-то детского заболевания — может быть, полиомиелита. Я не уверен. Во всяком случае, у него есть определенная физическая неполноценность. — Помолчав, Фрейд искоса посмотрел на меня. — Вы первый, кто услышал от меня об этой его особенности.

Холмс кивнул, выпустив очередной клуб дыма.

— Продолжайте.

— Я буду краток. Мне пришло в голову, что, может быть, настойчивое стремление кайзера к демонстрации силы, его любовь к ярким мундирам — особенно с плащами и накидками, скрывающим деформированную руку, к парадам и медалям, которыми он обожает украшать себя, — мне пришло в голову, что эта любовь к воинственным проявлениям определенным образом служит компенсацией его физической неполноценности. Она должна была возместить для него невозможность пользоваться рукой. Будь кайзер обыкновенным инвалидом, он не был бы столь чувствителен, но ведь он глава империи и наследник длинного ряда благородных воинственных предков.

Я был настолько увлечен рассуждениями доктора, что почти забыл о присутствии Холмса. Когда Фрейд закончил, я отвел от него взгляд и увидел, что Холмс смотрит на него с неотрывным вниманием. Меня поразило выражение его лица.

— Весьма любопытно, — наконец сказал он. — Вы понимаете, что вами сделано? Вы успешно использовали мои методы наблюдение и оценку, — чтобы проникнуть в череп другого человека.

— В определенной мере, — коротко улыбнулся Фрейд. — Во всяком случае, ваши методы — как вы предпочитаете их называть, — надеюсь, не защищены патентом? — Говорил он мягко и спокойно, но чувствовалось, что он доволен. Как и Холмсу, ему не было чуждо тщеславие. — И тем не менее все мои предположения могут оказаться полностью ошибочными. Вы сами упоминали, как опасно делать исчерпывающие выводы, не имея для этого в своем распоряжении соответствующих фактов.

— Замечательно, — откликнулся Холмс. — Ваши слова не только очерчивают круг, заключающий в себе истину или ее возможность, если вам угодно, — но они также подтверждают некоторые факты и предположения, которые сейчас я вам изложу. — Он снова поднялся на ноги, но несколько помедлил, прежде чем продолжить. — Замечательно. Знаете, доктор, я отнюдь не был удивлен, если бы использование моих методов дало вам возможность извлечь из них гораздо более глубокие мысли, чем мне, который использует их чисто механически. Но всегда обращайте внимание на физические детали. В какие бы глубины мышления вы ни погружались, они всегда имеют очень важное значение.

Кивнув, Фрейд отдал легкий поклон, слегка смутившись, как мне показалось, услышав это короткое, четкое требование детектива.

— А теперь, — продолжил Холмс, собравшись с мыслями, — разрешите мне изложить вам одну историю.

Пока доктор рассаживался поудобнее, сыщик раскуривал трубку. Как и детектив, Зигмунд Фрейд был великолепным слушателем, хотя их внимание к повествованию клиента выражалось совершенно различным образом. Фрейд не закрывал глаза и не сплетал воедино кончики пальцев. Напротив, он подпирал бородатый подбородок открытыми ладонями рук, закидывал ногу на ногу и слушал, не спуская с собеседника широко раскрытых, внимательных глаз. В такие минуты он производил впечатление человека, читающего в душе другого, чего порой не удавалось даже Холмсу при всей его наблюдательности и чувствительности.

— Богатый вдовец с единственным сыном, которому он уделял не так много внимания, — впрочем, наследник платил ему тем же, — отправляется путешествовать по Соединенным Штатам. Здесь он встречает женщину едва ли не вдвое моложе его, но, несмотря на все разделяющие их препоны (а может быть, благодаря им) они влюбляются друг в друга. Понимая, что годы его сочтены, они решают пожениться без промедления. Женщина родом из добропорядочной квакерской семьи, и они заключают свой союз в квакерской церкви, известной как «дом для встреч». Эти слова, невнятно произнесенные нашей клиенткой, мы поняли как «таверна», учитывая сходное звучание этих слов в английском языке. Заблуждение заставило нас искать гипотетический склад, рядом с которым расположена таверна, что и сбило со следа.

Пара вернулась в уединенный дом мужа в Баварии, где первым делом барон изменил завещание в пользу своей половины. Ее религиозные воззрения, так же как и сформировавшиеся убеждения, делали невозможным для него продолжать контролировать промышленную империю, занятую производством вооружения. Не имея ни сил, ни желания посвятить последние годы жизни распродаже своего состояния, он просто передал его целиком в руки супруги, дав ей право в случае его смерти делать с ним все, что она сочтет нужным.

Но почтенный джентльмен, скорее всего, не учел — или недооценил — ярость, в которую пришел его расточительный сын. Поняв, что его надеждам пришел конец, что несчетные миллионы уплывают у него из рук, это юное исчадие ада решило предпринять определенные шаги. Сторонник сугубо консервативных взглядов и Новой Германии, он обладал кое-какими связями, которые и пустил в ход. Он обратился к некоторым людям, также никоим образом не желавшим, чтобы иностранный поданный — и тем более женщина! — свел на нет действия военной машины кайзера. Молодой человек не только дал карт-бланш на все их действия, но и оказал помощь. Нам еще предстоит выяснить, как все происходило, но, думаю, он как-то способствовал смерти своего отца…

— Холмс!

— Затем ему удалось переправить свою мачеху из Германии и заточить ее в каком-то помещении здесь, в Вене, недалеко от канала. Завещание отца имело силу в двух странах, где были расположены его владения, и молодую вдову теперь побуждали подписать распоряжение в интересах сына. Она отважно отказалась пойти на это. Любовь и религиозные убеждения придавали ей силы, которые помогли справиться и с голодом, и со всеми последовавшими угрозами. Но в одиночном заключении ее рассудок начал сдавать. Тем не менее у нее еще оставались силы задумать и осуществить побег. Но, оказавшись на свободе, она с предельной остротой ощутила безнадежность своего положения. Она не говорила по-немецки, никого тут не знала и была слишком обессилена, чтобы предпринимать какие-то действия. Прыжок с моста показался ей самым простым и легким решением, но проходивший констебль помешал, после чего она и впала в столь беспомощное состояние, которое, доктор, вы так хорошо описали.

Помолчав, он несколько раз затянулся, тактично дав нам время оценить его рассказ.

— А что вы можете сказать о той леди, которую мы видели в опере? — спросил Фрейд, откинувшись на спинку кресла и задумчиво раскуривая свою сигарету.

— Молодой человек, против которого мы ведем игру, нагл и хитер. Узнав, что его мачехе удалось бежать из тюрьмы, он мгновенно принял решение. Понимая не хуже женщины, в каком она окажется беспомощном состоянии, он решил просто списать ее со счетов. Пусть вдова расскажет свою историю, если кто-то окажется в состоянии понять ее. Поэтому он решил не навлекать на себя подозрений, разыскивая ее или нанимая кого-нибудь для поисков. Я не знаю, где он нашел столь умную ученицу. Может быть, она и есть та самая горничная, которую якобы опознала, или же, скажем, какая-нибудь американская актриса, в поисках удачи уехавшая подальше от дома. Но кто бы она ни была, подготовили её отменно и, не сомневаюсь, хорошо заплатили.

Учитывая даже ту слабую вероятность, что его мачеха все же появится на свет, он подготовил убедительную историю. Конечно, ему было известно, что перед бегством его мачеха потеряла рассудок. Он не сомневался, что ее умственные способности далеко не скоро придут в норму, чтобы серьезно привлечь чье-то внимание. Вспомните, Ватсон, что женщина, с которой мы сегодня говорили, назвала свою горничную Норой Симмонс. Это был тоже весьма изобретательный ход со стороны юного барона, хотя именно он и вызвал мои подозрения. То, что у горничной и у хозяйки могут быть одни и те же инициалы, можно принять как случайное совпадение, объясняющее, почему на белье сохранились инициалы Нэнси Слейтер. Хотя она могла бы сказать, что горничная удалилась из дому, прихватив с собой некоторые детали туалета хозяйки, — задумчиво добавил он, обдумывая в ходе разговора различные варианты. — Но нет. Скорее всего, он не решился изложить баварской полиции такой вариант истории.

— То есть об исчезновении горничной стало известно в ту ночь, когда умер барон? — спросил я.

— Или на следующее утро, Я не удивлюсь, узнав что так и было, — сказал мой друг. — Тот молодой человек, с которым нам приходится иметь дело, научился играть в карты у американцев.

— Что вы имеете в виду?

— То, что у него всегда есть козырной туз в рукаве. И вопрос состоит в том… — Его прервал стук в дверь кабинета. Паула приоткрыла ее, чтобы сообщить — прибыл санитар из больницы с сообщением для доктора Фрейда.

Как только она произнесла эти слова, Шерлок Холмс со сдавленным вскриком наклонился вперед, хлопнув себя ладонью по лбу.

— Они захватили ее! — вскричал он. — Какой я был дурак, решив, что они будут медлить, пока я тут болтаю. — Он вылетел из комнаты, без церемонии миновав удивленную горничную, и, налетев в вестибюле на ничего не подозревавшего санитара, схватил его за лацканы.

— Она исчезла, не так ли? Пациентка доктора Фрейда исчезла?

Ошеломленный санитар лишь кивнул, не в силах от изумления вымолвить ни слова.

— Были ли вы на месте, когда ее увозили? — потребовал Холмс ответа от санитара, торопливо натягивая пальто и берясь за шляпу. Посланник лишь покачал головой и сказал, что нет, не был.

— В таком случае вы сведете нас с тем, кто был на дежурстве, — коротко приказал ему детектив, водружая на голову дорожную шапку с наушниками. — Поторопитесь, джентльмены, — бросил он из-за плеча. — Мы не можем терять ни минуты. Ибо, хотя мы всего лишь идем по следам несчастной женщины, на другом конце Европы может заполыхать большой пожар!

14

Мы присутствуем на похоронах

На пути в больницу нашему экипажу пришлось пробираться среди оживленного послеполуденного движения. Никто не разговаривал, если не считать, что Холмс все время поторапливал кучера ехать быстрее. Все мы были погружены в свои мысли. Санитар переводил взгляд с одного на другого и испуганно моргал, когда наш экипаж обгоняли другие кебы, заставляя прохожих отскакивать с дороги. Густые брови Фрейда были нахмурены, а Холмс сидел, склонившись вперед, в мрачном и подавленном настроении, каждые полминуты приподнимаясь, чтобы поторопить кучера.

На одном из перекрестков нам пришлось остановиться. Улицу заполонил отряд венгерской гвардии, отправлявшийся нести караул у Гофбурга. Холмс мрачно воззрился на препятствие и с тяжелым вздохом откинулся на сиденье.

— Нет смысла, — резко бросил он. — Она потеряна, и мы потерпели поражение. — В отчаянии он скрипнул зубами.

— Почему же? — спросил Фрейд.

— Потому что, как только ему представится такая возможность, он ее прикончит. — Холмс вытащил часы и мрачно посмотрел на них. — И эта возможность им уже представилась. Ватсон, — повернулся он ко мне, — вы поступили бы куда лучше, оставив меня наедине с кокаином. Я пережил пик своей славы и ни на что уже не гожусь.

— Разрешите мне не согласиться с вами в обоих случаях, — возразил Фрейд, прежде чем я успел ответить. — Я не думаю, что жизнь дамы подвергается опасности. Вперед, кучер! — крикнул он, как только дворцовая стража освободила нам дорогу. Холмс коротко взглянул на него, но ничего не сказал. Наш кеб, снявшись с места, стал набирать скорость.

— Надеюсь, что вы позволите мне высказать собственное мнение, — решившись, продолжил Фрейд. — Пустив в ход тот же метод, который я использовал при оценке личности кайзера, я пришел к выводу, что, если даже баронесса в самом деле подвергается большой опасности, я не могу поверить в то, что пасынок решится убить ее.

— А почему бы и нет? — искренне заинтересовался его точкой зрения Холмс. — С его стороны это был бы весьма практичный ход.

— Куда практичнее было бы иметь ее в руках, пока еще не решен вопрос с делами после смерти отца, не так ли?

Это привлекло внимание Холмса, и он повернулся лицом к доктору, который тем временем продолжал свою мысль.

— Конечно, он мог пойти и на самое простое решение. Организовать дело таким образом, чтобы они, скажем, оба погибли в дорожной катастрофе, после чего он автоматически унаследовал бы все состояние. Так гласит завещание, и он должен был знать об этом.

Холмс нахмурился.

— Так почему же он этого не сделал? — вслух удивился он.

— Будет ли вам угодно выслушать мою теорию?

Холмс кивнул, и его глаза зажглись живым интересом, поскольку перед ним мелькнула слабая надежда, что доктор может быть прав.

— Не буду вдаваться в подробности моих размышлении, поскольку это потребовало бы слишком много времени, — начал Фрейд. — Вопрос в том, что молодой человек страстно ненавидит свою мачеху. И эти эмоции не могут быть объяснены лишь тем, что в ней он видит препятствие на пути воплощения своих планов политического и финансового характера.

— Но почему? — невольно прервал я его. — Он едва знал ее, а в таком случае каким образом у него могла развиться подобная ненависть?

Фрейд повернулся ко мне.

— Но вы признаете, что его поведение по отношению к своей мачехе было пронизано ненавистью?

— О, вполне.

— Такой ненавистью… — Резкий поворот кеба заставил Фрейда замолчать и ухватиться за петлю. — Такой ненавистью, что, хотя ему было бы куда проще избавиться от нее, он все же предпочел сохранить ей жизнь, наполненную страданиями и мучениями, хотя намерение заключить ее в тюрьму и терзать не может быть объяснено никакими соображениями здравого смысла.

Холмс кивнул, продолжая оценивать вырисовывающуюся ситуацию.

— Таким образом, — продолжал Фрейд, — используя вашу собственную методику, мы должны принять во внимание какой-то другой мотив. Что вы скажете, если я сообщу вам, что эта фанатичная ненависть существовала еще до того, как он встретил женщину, на которой женился его отец, и была бы обращена на любую из женщин, ставших его женой?

— Что?

— Видите ли, из ряда вон выходящее отношение молодого человека к своей мачехе, которую он даже толком не знал, может быть объяснено только одним. Дело в том, что он был настолько предан памяти своей матери, что действия отца и поведение этой женщины вызвали к жизни взрыв ярости, который таился в глубинах его души. За предательство памяти матери отца настигла немедленная смерть. А вторая жена была обречена на мучительное существование — пусть даже с другой точки зрения это было и непрактично. Такова единственная теория, в которую укладываются все факты, и, как вы сами нередко утверждали, герр Холмс, когда все варианты объяснений отброшены, единственный оставшийся и является истинным. Надеюсь, я правильно использовал вашу методику, не так ли? В таком случае мы можем исходить из того, что женщина по-прежнему жива, хотя ей угрожает опасность. Вот к чему мы пришли.

Долю секунды Холмс смотрел на него, прежде чем вскочить и рвануться к воротам больницы, волоча за собой санитара. Доктор Фрейд и я, сказав кучеру, чтобы он обождал, последовали за ним.

Нас без промедления провели к швейцару, который сегодня днем выпустил пациентку доктора Фрейда. Раздраженный привратник изложил ход событий, отпустив несколько высокомерных замечаний по поводу беспорядочного поведения пациентов.

— Опишите тех, кто увез ее, — кратко и бесцеремонно вмешался Холмс. Швейцар, медленно повернувшись, осмотрел его с головы до ног. По манере разговора Холмса и беспорядку в одежде, не говоря уж о том, что она была иностранной, мне стало ясно, что швейцар счел его потенциальным обитателем психиатрического отделения.

— И поскорее, пожалуйста, — поторопил я его, видя что он не изъявляет желания заговорить. — Это исключительно важно.

— Описать их? — неторопливо повторила эта глупая личность. — Да провалиться мне, если я смогу их описать. Вы же знали, кто они такие? — повернулся он к доктору Фрейду.

— Я? — удивленно переспросил Фрейд. — Если бы я их знал, зачем мне было бы нужно от вас их описание?

— Но они сказали, — вскипел этот тип, — что явились от вас! — И посмотрел на Фрейда с таким видом, словно прикидывал и его на роль возможного пациента.

Несколько мгновений они ошеломленно глядели друг на друга. Сухо хмыкнув, Холмс напомнил о себе.

— Хитры и невозмутимы! — воскликнул он, покачивая головой. — Мой утренний разговор с леди на Валленштейнштрассе ясно подсказал им, где можно найти беглянку. А теперь, мой милый, опиши-ка нам их.

— Ну… — швейцар дал весьма смутное описание двух человек, один их которых был невысок, взволнован и с хитрыми глазками, а второй, высокий, наоборот, держался бесстрастно, с подчеркнутым достоинством.

— Это, должно быть, был дворецкий, — заметил Холмс. — Доктор, — повернулся он к Фрейду, — оставьте тут указание вызвать полицию. Скажите им, что из больницы была похищена женщина, и дайте адрес на Валленштейнштрассе. А мы отправимся туда.

Фрейд кивнул и уже был готов отдать соответствующее распоряжение, как нам улыбнулась судьба в виде доктора Шульца, спешащего навстречу.

— Ах, доктор Фрейд! — воскликнул он. — Я надеялся, что вы свяжетесь со мной…

— И вот я здесь, — прервал его Фрейд и рассказал, что случилось, упомянув, по совету Холмса, несколько выразительных деталей. В облике «горничной» он опознал баронессу и сказал, что она похищена.

— Как можно скорее пошлите за полицией, — приободрил он пораженного хирурга, набрасывая адрес фон Лейнсдорфа на клочке бумаги, взятом у швейцара.

Не дожидаясь его реакции, мы втроем направились к кебу.

— Валленштейнштрассе, семьдесят шесть! — крикнул Холмс. — И гоните, если вы дорожите жизнью!

Кучер пробормотал, что, дорожа жизнью, он как раз предпочел бы двигаться с нормальной скоростью, но дернул вожжами, и мы рванули с места. Чувствовалось, что Холмс готов выскочить и обогнать кеб, но пока ему не оставалось ничего другого, как грызть костяшки пальцев.

— Револьвер у вас с собой, Ватсон? — спросил он меня.

Я заверил его, что успел сунуть его в кобуру, когда мы покидали дом. Он одобрительно кивнул.

— Барон, конечно, считает себя в полной безопасности. По его мнению, мы убеждены, что он убил женщину при первой же возможности и избавился от тела. Он даже не подозревает, что мы идем по следу… — Но в голосе детектива не было особой уверенности, и он постепенно замолк, снова вцепившись зубами в костяшки пальцев.

— Неужели он будет таким идиотом? — удивился я, перенимая нить разговора. — Я уверен, что на вилле мы ее не обнаружим.

— Боюсь, что нет, — неохотно согласился он, — но куда же, куда он ее спрячет? — На мгновение Холмс замолчал. — Он понимает, что так или иначе, но поднимется тревога, независимо от того, преследуем мы его или нет, — в этом нет сомнений. Ему придется отвечать на вопрос, если он… — Он снова замолчал, и по прошлому опыту я понимал, что сейчас он пытается поставить себя на место молодого барона и, имея представление о его личности, столь живо набросанной Фрейдом, старается понять, какой ход он предпринял бы, если бы судьба отвела ему роль этого аристократа-маньяка.

Наконец взмыленные лошади доставили нас к дому на Валленштейнштрассе, 76, где мы нашли бесцельно прогуливающихся венских полицейских. Звонок доктора Шульца встревожил их, и они прибыли на моторе. Командовал ими высокий стройный блондин с сержантскими нашивками. В его голубых глазах читалось беспокойство. Он подбежал, едва мы только вылезли из кеба, и четко отдал моему другу честь.

— Герр Холмс? Мы только что прибыли, но дом закрыт и никто не откликается. — Его английский был достаточно примитивен, но понять было можно.

— Как я и предполагал, — вздохнув, ответил детектив. — Мы опоздали. — Он, не скрывая огорчения, огляделся.

— Надеюсь, что нашей вины в этом нет, — забеспокоился сержант. — Как только нам сообщили, мы сразу же прибыли.

— Нет, нет, вы ни в чем не виноваты, хотя ваши люди и затоптали все следы, словно тут гарцевал эскадрон уланов. Попробуем все же присмотреться. — С этими словами он стал подниматься по пологому склону к дому, сопровождаемый посерьезневшим сержантом.

— Герр Холмс, нам хорошо известна ваша репутация, — сказал он, — и префект приказал предоставить моих людей в полное ваше распоряжение.

— В самом деле? — удивленно остановился Холмс. — Какая жалость, что точка зрения вашего префекта не пользуется популярностью в Скотланд-Ярде, — добавил он и снова двинулся в путь, не отрывая глаз от истоптанной перед собой почвы.

Фрейд было двинулся за ним, но я придержал его за руку и шепотом объяснил, что в такие минуты мы можем только помешать Холмсу. Кивнув, он остался на месте.

Осмотр дома Холмс завершил тщательным исследованием состояния земли у портика, которую он исходил вдоль и поперек, издавая невнятные звуки, свидетельствующие, что следы на земле вызывают у него любопытство или неудовольствие. В такие моменты особенно бросалось в глаза его сходство с ищейкой: острые черты лица с выдающимся орлиным носом, устремленное вперед положение тела, осторожная походка — все напоминало собаку, напавшую на след, который она долго искала. А когда он, вынув увеличительное стекло, припал к земле, он еще больше стал напоминать Тоби, уловившего долгожданный запах.

Доктор Фрейд, сержант и остальные полицейские недоверчиво наблюдали за этим зрелищем. Фрейд был поглощен созерцанием Холмса в новой роли, сержант проявлял профессиональный интерес к действиям мастера, его подчиненные не скрывали скептических усмешек. Если они и знали о Холмсе, то только по слухам, и его действия ничего не значили для них. Они подозревали, что он просто разыгрывает их. Я мог бы сообщить им, что Холмс умел при необходимости в самом деле великолепно разыгрывать, но только не в данном случае.

Внезапно он остановился, привлеченный какой-то деталью. Опустившись, он приник лицом к земле и оставался в таком положении несколько минут; после чего встал во весь рост и быстро поднялся по склону.

— Здесь есть убедительные доказательства, что они засунули женщину в большой сундук и таким образом попытаются вывезти ее из страны.

Сержанта настолько поразило открытие Холмса, что он был не в силах выдавить из себя ни слова, но я, зная стремление Холмса к точности, не стал подвергать сомнению его выводы.

— Но, Холмс, куда же он направился с ней?

— Куда? — задумавшись на мгновение, он щелкнул пальцами. — Конечно же, в Баварию! Как только он пересечет границу, то будет в такой же безопасности, как император в Шёнбрунне. Проклятье! — Это восклицание вырвалось у него при виде загнанных лошадей нашего кеба.

— Идемте, Ватсон! — бросил он, направляясь вниз по дорожке. — Мы должны найти другой транспорт и добраться до ближайшего вокзала!

Фрейд, сержант и я, сопровождаемые по пятам смущенными констеблями, вслед за Холмсом миновали главные ворота и оказались на пустынной улице.

Завернув за угол, мы едва не налетели на Холмса, потому что он резко остановился, придерживая развевающиеся полы плаща. В дальнем конце улицы показалась неторопливая похоронная процессия — катафалк, лошади, кареты с сопровождающими в черных одеяниях. Процессия, провожающая в последний путь какого-то торгового деятеля, была преисполнена торжественности, но глаза Холмса блеснули при этом мрачном зрелище, и он устремился вперед.

— Холмс!

Он не обратил на нас внимания. С констеблями, доктором Фрейдом и мною, следовавшими за ним по пятам, он оказался рядом с огромной черной каретой, следовавшей сразу же за катафалком. Вне всякого сомнения, в ней размещались близкие покойного. Холмс не медлил ни секунды. Вспрыгнув на облучок, он перенял вожжи у изумленного кучера, развернул карету с ее места в процессии и щелкнул бичом.

— Ватсон!

Карета прогромыхала мимо нас, и Холмс махнул мне, чтобы я занял в ней место. Фрейд, исполнительный сержант и я едва успели вскочить на подножки и устоять на ногах.

Невозможно было описать выражение удивления и тревоги, появившееся на лицах обитателей экипажа. В нем было четверо, все в элегантных траурных нарядах: корпулентный мужчина с красноватым лицом и седыми бакенбардами, который, несмотря на свой внушительный вид, мог лишь беспомощно заикаться; молодая девушка лет шестнадцати или около того, чье лицо было наполовину скрыто вуалью, смотрела на нас широко открытыми удивленными глазами; пожилая дама была настолько погружена в печаль, что, как мне показалось, даже не заметила нашего появления, поскольку не переставая плакала, утирая слезы маленьким черным платочком. Рядом, утешая ее, сидел молодой человек.

Я счел его за племянника или сына покойного. Поскольку он разрывался между необходимостью выполнять родственные обязанности и растерянностью, я понял, что он не может быть ни противником, ни союзником.

Всю представшую передо мной картину я увидел и оценил в долю секунды. Я был занят тем, чтобы не вылететь из кареты и в то же время, распахнув дверцу, протянуть Холмсу мой служебный револьвер, с помощью которого он мог бы предотвратить всякие попытки кучера помешать ему.

Сержант успел вскочить с другой стороны и держал наготове свое оружие, хотя никто из пассажиров не пытался нам противостоять. Они никак не отреагировали, когда сержант попытался официальным тоном заверить их, что нас вынудила на эти действия крайняя необходимость и у них нет оснований для беспокойства.

Поскольку внутри кареты больше не было мест, доктору Фрейду пришлось остаться на подножке, он придерживался за раму окна, и его волосы развевались на ветру.

Остальные полицейские и участники похоронной процессии, пораженные, остались сзади.

— Как проехать к ближайшему вокзалу? — обернувшись, крикнул Холмс.

— Поезд на Мюнхен отходит только с…

— Черт с ним, с мюнхенским поездом! Где ближайший вокзал?

Сержант ткнул рукой в направлении, которое должно было привести нас на вокзал Хейлигенштадт, и я услышал, как над головой снова свистнул бич, которым Холмс подгонял лошадей.

Кроме храпа лошадей, скрипа упряжи и всхлипываний пожилой дамы, в карете больше не было слышно никаких звуков. Сержант, внимательно осмотрев ее пассажиров, коснулся меня локтем и сделал движение головой. Я взглянул. На внутренней стенке дверцы красовался изысканный герб.

— Надеюсь, герр Холмс знает, что делает, — выдохнул он.

— Как и я, — это было все, что сказал Фрейд. В проеме окна виднелась его голова, и герб на дверце тоже привлек его внимание.

— Не стоит беспокоиться, — ответил я, но в этих обстоятельствах мои слова прозвучали как нельзя более глупо и я сразу же пожалел, что произнес их.

После того как мы снова пересекли канал, карета со скрипом сделала резкий поворот, и мне показалось, что два ее боковых колеса чуть ли не оторвались от земли. Когда она восстановила равновесие, слева я увидел массивное здание вокзала.

Через минуту карета резко остановилась и, прежде чем мы успели покинуть ее, Холмс уже соскочил с облучка и торопливо направился к зданию. Мы бросились за ним, сержант еще раз извинился перед изумленным обществом в карете за наше фантастическое вторжение в столь грустный для них день и даже отдал честь, на которую никто не обратил внимания.

Мы настигли Холмса, когда тот в ходе оживленного разговора с начальником вокзала получил подтверждение, что барон фон Лейнсдорф три часа тому назад отбыл на заказанном им специальном поезде.

— Мы тоже закажем, специальный поезд, — сообщил ему Холмс, но начальник вокзала объяснил, что это надо делать заблаговременно, за несколько часов, чтобы подготовить паровоз и, связавшись по телеграфу, очистить путь впереди. Стало ясно, что едва мы покинули резиденцию барона в середине дня, как тот занялся приготовлениями.

Холмс слушал вполуха подробные объяснения исправного служаки, не отрывая взгляда от платформы. Наконец глаза его вспыхнули: он увидел паровоз под парами с прицепленным сзади тендером и вагоном.

— Так что, как видите, мейн герр…

— Боюсь, что у меня нет времени спорить с вами, — прервал его Холмс, демонстрируя начальнику вокзала мой револьвер. — Мы воспользуемся вот тем транспортом, если вы, конечно, ничего не имеете против. — И от ткнул оружием в направлении паровоза.

Железнодорожник от изумления растерялся, но пришедший, наконец, в себя сержант решил, что дело заходит слишком далеко.

— Послушайте… — начал было он, но мой друг был не в том настроении, чтобы пускаться в разговоры.

— Протелеграфируйте по линии, — приказал он. — Прикажите им остановить тот поезд любой ценой. Пусть они используют любой предлог и тщательно обыщут багаж. Багаж! И быстрее, у нас на счету каждая минута. От быстроты ваших действий может зависеть жизнь женщины и ход истории!

Вымуштрованный сержант был не силах сопротивляться столь решительно отданному приказу и беспрекословно бросился его исполнять.

— А вы будьте любезны сопровождать нас, — предложил Холмс начальнику вокзала, на что несчастный только пожал плечами и подчинился. При нашем появлении машинист проверял клапаны, но через несколько секунд ситуация стала ему ясна. Он только поднял брови, когда начальник вокзала сообщил, что его маленький состав обретает статус специального, после чего должен вернуться обратно.

— Куда мы направляемся? — осведомился он, видя, что начальник вокзала не собирается расставаться с ним.

— В Мюнхен, — ответил Холмс, демонстрируя машинисту револьвер. — Доктор, — повернулся он к Фрейду, прежде чем машинист успел ответить, — у вас нет необходимости сопровождать нас. Может, вам лучше расстаться с нами?

Грустно усмехнувшись, Фрейд покачал головой.

— Я принимал такое участие в этом деле, что не могу не присутствовать при его завершении, — ответил он, демонстрируя ту стойкость, которая была ему свойственна, — да у меня и свои счеты с бароном. Кроме того, эта женщина — моя пациентка.

— Великолепно. Итак…

— Но у нас не хватит топлива до Мюнхена! — запротестовал машинист, придя в себя от изумления после того, как он увидел револьвер и услышал цель нашего назначения, — да и стрелки… все стрелки не в порядке.

— Столкнувшись с препятствием, мы его преодолеем, — ответил я. — Что же касается стрелок, то мы будем переставлять их по мере необходимости.

— Никогда не знал пределов ваших способностей, — улыбнулся Холмс. — Итак, в путь — и на полной скорости!

Машинист и начальник вокзала беспомощно посмотрели друг на друга. Начальник кивнул. Машинист, испустив пессимистический вздох, повернул рычаг, и мы двинулись в путь.

15

Погоня

Мы не могли двинуться с места в карьер — во всяком случае, пока не выбрались за пределы Вены. По пути мы пересекали бесчисленное количество стрелок, да и путь, который по предместьям города шел к северо-востоку, не был предназначен для безостановочной езды. Первые полчаса едва не свели нас с ума, поскольку нам с Фрейдом приходилось постоянно вылезать из кабины паровоза и, повинуясь указаниям машиниста, переставлять стрелки, в то время как Холмс, не выпуская из рук моего револьвера, следил, чтобы машинист и начальник вокзала не помешали нашим планам.

Стремительно спустившаяся ночная мгла осложняла нашу задачу. Стало трудно различать стрелки, и, более того, нам приходилось возвращать их в прежнее положение, чтобы не стать виновниками будущих крушений.

Осталось добавить, что переводить стрелки было нелегко и порой требовались усилия нас обоих, чтобы поставить их в правильное положение. Я испытывал благодарность к Фрейду, вызвавшемуся сопровождать нас. Без него наше положение значительно бы осложнилось.

Мы миновали Хермлеер-парк, едва различимый в сгустившейся тьме, и направились к югу, где наша ветка влилась в основную линию, тянувшуюся с того большого вокзала, на который мы с Холмсом впервые прибыли в этот город, — казалось, это было век тому назад. То и дело попадались стрелки, которые приходилось переводить туда и обратно, и, справившись с последней, мы с Фрейдом буквально взмокли, но наконец-то наш поезд без остановок двинулся в ночь.

К тому времени Холмс успел рассказать машинисту и начальнику станции причину нашего появления, и, внимательно выслушав его, они разительно изменились. Вместо работы под угрозой револьвера, который Холмс тем не менее держал под рукой, они предложили нам содействие и в самом деле стали трудиться на пределе сил.

Ночной воздух был прохладен, но, работая не покладая рук, мы согревались. Тот, кому не доводилось кидать уголь в топку паровоза, не может представить себе, насколько это изматывающее занятие. Но чтобы мчаться со скоростью, которая позволила бы нагнать поезд барона, мы должны были постоянно загружать уголь в топку.

И какой в ней пылал огонь! Мимо нас пролетали городки и поля, а мы с Фрейдом кидали лопату за лопатой, словно от этого зависела наша жизнь. Я сдался первым. Старый шрам на ноге стал мучительно болеть, потому что я растревожил его, постоянно спрыгивая и залезая на паровоз, когда приходилось переводить стрелки. Возбуждение не давало мне заметить боль, но теперь приступы ее стали повторяться с тревожащей регулярностью.

Я держался, пока мы миновали Нойлегенбах, когда окончательно сдался и меня подменил Холмс. Он вручил мне оружие, и я опустился на пол кабины, облокотившись спиной о ее железную стенку и держа револьвер в руках. Теперь я чувствовал холодные порывы ночного ветра и пробирающую дрожь, но, стиснув зубы, решил молчать. Мой друг работал не покладая рук, и ему было не до меня.

Тем не менее, поворачиваясь, чтобы набрать угля на лопату, Холмс заметил мое состояние. Бросив инструмент, он без звука снял плащ и накрыл им меня. Мы не обмолвились ни словом. Увидев благодарность в моих глазах, он только коротко кивнул и ободряюще потрепал меня по плечу, возвращаясь к работе.

Это было зрелище, которое я не скоро забуду: величайший детектив и создатель новой отрасли медицины, известной ныне под именем психоанализа, бок о бок, оба с закатанными рукавами рубашек, споро кидали уголь в топку, словно они были рождены для этой работы.

Стало заметно, что Фрейд стремительно терял силы. Как и я, он отдал все, но, хотя у него и не было тревожившей раны, было видно, что он не был подготовлен к таким усилиям.

Уловив его немую мольбу, Холмс приказал ему остановиться и обратился с просьбой к начальнику вокзала, сказав, что мы будем весьма обязаны, если он займет место доктора. Тот сказал, что с удовольствием поработает, и взялся за лопату. (Будь места у топки побольше, он бы, без сомнения, раньше пришел нам на помощь, но у нее могли разместиться только два кочегара.)

Фрейд отказывался отдавать лопату, утверждая, что он еще в форме, но Холмс настоял, указав, что если он сейчас не отдохнет, то не сможет потом подменить кого-то другого. Спор еще продолжался, когда мы пролетали мимо Бохеймкирхена, чьи очертания мелькнули у меня перед глазами, но наконец доктор сдался и вручил лопату начальнику станции, который охотно взялся за дело.

Фрейд, переводя дыхание, накинул на плечи пиджак и сел напротив меня на пол кабины.

— Не хотите ли сигару? — перекрывая шум, крикнул он.

Он протянул одну мне, и я с благодарностью принял. Фрейд предпочитал прекрасные сигары и курил их почти непрерывно, куда чаще, чем Холмс трубку, хотя, как я заметил, Холмс пользовался слабыми табаками, чтобы не портить обоняние.

Мы с Фрейдом курили в молчании. Холмс с начальником станции продолжали подкидывать уголь в топку, но по выражению лица машиниста, наблюдавшего за показателем давления, регуляторами и клапанами, а так же путем впереди, стало видно, что он обеспокоен состоянием локомотива, который вынужден работать в таком режиме. Обернувшись, он бегло осмотрел показатели давления в котле и крикнул кочегарам, чтобы они сбросили темп.

— Иначе мы взорвемся! — крикнул он, перекрывая шум.

— Ни в коем случае! — гневно возразил начальник станции. — Не обращайте на него внимания, герр Холмс. Я имел дело с этими машинами, еще когда он под стол пешком ходил. Вот проклятье! — выругался он, забрасывая очередную лопату угля в топку. — Этот котел склепан фон Лейнсдорфом, а кто слышал, чтобы изделие фон Лейнсдорфа выходило из строя? Ха! Не обращайте на него внимания, герр Холмс. Он представляет собой молодое поколение: ни смелости, ни риска и ни капли уважения к старшим! — заключил он, тыкая рукой в сторону смущенного машиниста.

— Минутку, — прервал его Холмс. — Вы хотите сказать, что этот двигатель выпущен компанией фон Лейнсдорфа?

— Да, сэр. Конечно! Видите эту пластинку? — Швырнув очередную лопату в приоткрывшуюся дверцу топки, он в свете языков пламени протер заскорузлым рукавом закопченную пластинку у меня над головой. — Видите? — крикнул он.

Холмс с любопытством воззрился на пластинку и, улыбнувшись, повернулся.

— В чем дело, герр Холмс?

— В иронии судьбы, мой друг. В иронии судьбы. За работу!

Мы с ревом и грохотом летели сквозь ночь. Начальник вокзала сообщил нам, что поезд барона состоит из трех вагонов в отличие от нашего и что его локомотив, вышедший за несколько часов до нас, менее мощный. Это заставило нас приободриться, когда мы миновали небольшой городок Сант-Потен, где пришлось переводить всего одну стрелку, а затем и Мелк. Мы продолжали мчаться со скоростью, которую я с трудом мог себе ранее представить.

— Мы должны принять решение, — крикнул начальник вокзала, перекрывая грохот двигателя, когда мы оставили Мелк за спиной. — Вы хотите проезжать через Линц, не так ли?

— Какие еще есть варианты? — крикнул Холмс в подставленное ухо собеседника.

— Ну, если двинемся на Линц, то оттуда лежит самый короткий путь на Зальцбург, — ответил он, прикладывая рупором ладони ко рту, чтобы его было слышно, — но в Линце нам придется сбросить скорость. Там по пути много стрелок, с которыми придется иметь дело. Если же, с другой стороны, мы пойдем через Амштеттен и Штайр, с меньшим количеством стрелок, то на глаза попадется не так много железнодорожников, которые смогут увидеть, что вы делаете… Но вы должны принять решение до того, как мы достигнем Пюхларна. И кроме того, к югу путь не так хорош, — подумав, добавил он.

— Но он годится для движения?

Начальник вокзала повернулся к машинисту, который пожал плечами и кивнул. Холмс с вопросительным выражением лица посмотрел на меня и доктора Фрейда.

— Откуда нам известно, что барон двинулся через Зальцбург? — спросил Фрейд. — Может быть, он избрал путь через Браунау.

— Нет, вот это я вам гарантирую, — ответил наш спутник. — Для специального поезда готовился путь, о котором было сообщено по телеграфу. Я сам занимался этим и знаю.

— Нам повезло, — вмешался Холмс. — Так что вы посоветуете?

Начальник вокзала задумался на несколько секунд, вытирая усы от угольной пыли.

— На юг.

— Очень хорошо.

Проезжая маленький городок Пюхларн, мы сбросили скорость, и Холмс сам, спрыгивая с поезда, переводил стрелки.

Мы с доктором Фрейдом, передохнув, были готовы подменить его, что и сделали, когда стали набирать скорость на пути к Амштеттену. В это время я заметил, что у нас истощаются запасы угля, о чем сообщил Холмсу, вернувшись в кабину и оставив Фрейда в тендере, откуда он подгребал остатки топлива. Кивнув, он ничего не сказал, потому что в это время раскуривал трубку, прикрывая ее полой плаща от ветра.

— Сколько нам еще осталось? — справившись со своей задачей, спросил он у начальника вокзала. Заглянув вместе со мной в тендер, специалист посмотрел на показатели давления, клапаны которых были над головой машиниста.

— Если доберемся до Штайра, считайте, что повезло.

Кивнув еще раз, Холмс поднялся, ухватившись за железные перила, идущие вдоль тендера, вылез наружу и по узкому металлическому карнизу двинулся к тому вагону, что мы тащили за собой.

Я перестал орудовать лопатой и невольно затаил дыхание, моля Бога, чтобы он не сорвался. Его расстегнутый плащ вздымался как парус, а порывы ветра едва не сорвали у него с головы головной убор с клапанами, прикрывающими уши.

На какое-то время он исчез из виду, а мы вместе с Фрейдом вернулись к нашим обязанностям и подбрасывали в топку остатки топлива, но продолжающееся отсутствие Холмса серьезно беспокоило меня. Я уже был готов поделиться опасениями с доктором, когда Холмс влез в тендер с задней стороны, таща с собой кучу занавесок и другого горючего материала, который раздобыл в вагоне.

— Пускайте его в дело, — приказал он. — Сейчас я притащу еще. — С этими словами он снова исчез из тендера.

Было бы весьма полезно — и даже забавно — описать, как мы разламывали на части этот несчастный вагон, сжигая его кусок за куском, стул за стулом, раму за рамой, дверь за дверью.

Достаточно сказать, что мы все принялись за дело, кроме машиниста, который отказался помогать нам и пугливо напомнил, что мы уничтожаем имущество железной дороги. Начальник вокзала что-то гаркнул ему по-немецки, чего я толком не понял, уловив лишь, что он помянул почему-то мать машиниста. Это оказало на него весьма ободряющее действие, после чего начальник, схватив лом из зажима рядом с табличкой, сам принялся крушить вагон, подавая пример машинисту.

Мы мчались сквозь ночь с сумасшедшей скоростью, и нам удавалось поддерживать ее неизменной по мере того, как исчезал разбираемый нами вагон. Мы притормозили, только чтобы перевести стрелку и выбраться на окружную дорогу, и еще раз около пяти утра по настоянию машиниста остановились в Эбензее набрать воды. Операция длилась всего несколько минут; в течение которых мы потеряли часть запасов пара, но машинист не особенно огорчился — и в самом деле мы быстро вновь набрали скорость, подбадриваемые заверениями начальника вокзала, что барону пришлось столкнуться с серьезными препятствиями на большом вокзале Линца.

Когда мы миновали последнюю серию стрелок у Бад Ишля, утренняя заря уже стала окрашивать небо красновато-оранжевыми полосами. Железнодорожники удивленно смотрели на нас, провожая возгласами, когда мы с грохотом пролетали через все станции.

— Они протелеграфируют по пути следования, — предположил я. Машинист коротко кивнул и беспомощно раскинул руки.

— Мы должны пойти на этот риск, — решил Холмс. — Ничего больше не остается делать. На полной скорости, машинист!

Мы мчались вперед под лучами раннего солнца, которое вставало за нашими спинами, освещая гладь очаровательного озера, тянувшегося справа от нас. И хотя у нас практически не было времени для восхищения пейзажами, краем глаза я успел заметить, что они напоминали величественные картины, что открывались перед нами на пути к Вене.

Но теперь, вместо того чтобы сидеть, развалившись в удобном купе, глядя на снежные пики, и предаваться философским раздумьям, я разламывал на куски раму окна, которую Холмс, вооружившись инструментами из кабины машиниста, кинул мне с крыши вагона — он методично отламывал от него кусок за куском и бросал нам. Доктор Фрейд подхватывал их, и мы вместе с ним запихивали дерево в топку, где оно под присмотром начальника вокзала превращалось в ревущее пламя.

Уже был виден Зальцбург, и я подтаскивал очередную кучу обломков, когда одновременный возглас начальника вокзала и машиниста заставил нас высунуться из кабины.

О, чудо из чудес! Не далее чем в трех милях от нас, насколько я прикинул, спешил к юго-западу поезд с тендером и тремя вагонами сзади.

— Вот они! — радостно крикнул Холмс, и его глаза засияли. — Бергер, вы гений! — Он с энтузиазмом хлопнул удивленного начальника по плечу, а затем внимательно присмотрелся к поезду, который, теряя последние силы, тянулся к Зальцбургу. Если даже барон и его компания увидели наш поезд, они не подали виду. Еще миля, и нам пришлось остановиться перевести последнюю стрелку, после чего мчаться прямо по следам специального поезда барона.

16

Что произошло потом

— Теперь мы должны пустить в дело все до последнего запасы пара, — приказным тоном крикнул Шерлок Холмс, прикладывая ладони ко рту, чтобы его было слышно, — и не беспокойтесь относительно стрелок. Они все переведены, чтобы пропустить поезд барона, а мы настигнем его раньше, чем он втянется в пределы Зальцбурга.

Только что мы были на пределе усталости, готовые свалиться без сил, но теперь, воспламененные погоней и подчиняясь указаниям Холмса, отчаянно принялись за дело, кидая в ревущее белое пламя топки то, что еще недавно было аккуратным вагоном. Подъезжая к Зальцбургу, мы втянулись в такой сложный лабиринт путей, что он напоминал систему кровообращения человека. Если бы хоть одна стрелка оказалась переключенной, с нами было бы покончено, и машинист был на грани нервного срыва. Его заменил у рычагов управления энергичный начальник вокзала Бергер, пока перепуганный машинист углубился в собирание разбросанных щепок, боясь даже кинуть взгляд в сторону.

Мы приблизились к поезду барона, и Холмс разрядил пистолет в воздух, чтобы привлечь их внимание. Поступок его, впрочем, не имел смысла, ибо они и так нас видели. Я увидел, как из окна кабины высунулись две головы, и через мгновение транспорт барона прибавил скорость.

Зальцбург промелькнул мимо нас с головокружительной быстротой. Как и несчастный машинист, я понял, что лучше не смотреть по сторонам. Тем не менее оказалось невозможным не обратить внимание на станцию, которая с грохотом пронеслась мимо нас. Мало того что поезд барона пронесся через станцию с гораздо большей скоростью, чем разрешалось, но то, что за ним мчался еще и другой состав, — это было не поразительно, а опасно! Я еле уловил пронзительные свистки (один из них был наш, о нем позаботился Бергер) и крики людей.

Миновав станцию, поезд барона должен был вот-вот пересечь реку Зальцах и оказаться в Баварии, которая простиралась за ней. Не подлежало сомнению, что остатки уничтоженного вагона исчезнут скорее, чем мы предполагали.

— Они опустили шлагбаум! — крикнул Фрейд, указывая на линию границы, которую только что миновал специальный поезд барона.

— Тараньте его! — приказал Холмс, что мы и сделали: деревянный брус превратился в щепки, разлетевшиеся во все стороны.

Оказавшись в Баварии, наш локомотив повел себя как нельзя лучше, и мы начали с каждой минутой настигать беглецов. Разгибаясь от топки, чтобы перевести дыхание, я увидел, как кто-то грозит нам кулаком, а через мгновение услышали выстрелы.

— Лечь! — скомандовал Холмс, и мы приникли к полу кабины — все, кроме растерявшегося машиниста, который именно в эту секунду решил высунуться и получил пулю в плечо. Он отлетел назад, как марионетка, которую дернули за ниточку, и сполз по стенке тендера. Холмс махнул мне рукой, давая понять, чтобы я занялся им, в то время как он с Фрейдом продолжал подбрасывать топливо. Я подполз к несчастному и убедился, что рана не столько серьезна, сколько болезненна. Наложив жгут, я перевязал его, но извлечь пулю в данный момент было невозможно. Наш локомотив дергался на каждом стыке рельсов, и скальпель так и плясал у меня в руках, когда я разрезал машинисту одежду.

Фрейд и Холмс явились из тендера с последними охапками импровизированного топлива, которое тут же отправилось в огонь. Пламя больше поддерживать нечем. Теперь или никогда. Если температура пара начнет падать, как, впрочем, и должно было быть, игра проиграна.

— Надо отцепить остов, который остался от вагона, — предложил начальник вокзала. — Мы сможем немного выиграть в скорости.

Холмс кивнул, и мы с ним, оставив машиниста на попечение Фрейда, принялись за дело. Миновав опустевший тендер, мы оказались на площадке, под которой была сцепка, и земля неслась под нами с устрашающей скоростью.

Холмс свесился вниз, чтобы отцепить огромный железный крюк, а я лег на живот, удерживая его за талию. Справившись с крюком, он принялся отвинчивать массивный болт, который надежно скреплял тендер с вагоном. Из-за большой скорости и оглушающего грохота работа была не из легких, насколько я мог видеть в своем положении. Лежа на узенькой площадке, я не мог следить за его действиями, и скоро у меня стали болеть руки.

Держась из последних сил, я подтянул его. Казалось, операция длилась вечность, и я был счастлив, когда она завершилась. Очутившись в безопасности, Холмс лишь с трудом кивнул головой и присел, чтобы перевести дыхание.

— Не позволяйте никому утверждать, что вы всего лишь мой Босуэлл[16], Ватсон. Пусть никто и не заикается об этом.

Улыбнувшись, я последовал за ним. Когда мы в последний раз миновали тендер, нам пришлось пригибаться, перебираясь через него, потому что кто-то продолжал стрелять в нашу сторону, хотя на большой скорости и с такого расстояния машинист мог лишь случайно попасть под пулю.

Оказавшись в кабине, мы стали вглядываться в лежащий перед нами путь. Сомневаться не приходилось: мы стремительно настигали поезд барона. Я предложил отцепить и тендер, ибо он нам был больше не нужен, но Бергер предупредил нас, что его вес служит балластом, потому что скорость, с которой мы мчались, уже подошла к опасному пределу.

К тому времени мы уже сожгли все, что могло гореть и было в нашем распоряжении, доведя нагрузку на оси до минимума. Больше ничего не оставалось делать. Если сейчас мы не настигнем поезд барона, все наши усилия окажутся тщетны. Я содрогнулся при мысли о возможных международных осложнениях, вызванных тем, что мы проломили пограничный шлагбаум, не говоря уж о том, что нарушили все мыслимые правила передвижения по железным дорогам. Одно только уничтожение железнодорожного имущества чего стоит!

Я увидел, что стрелка на манометре, дрогнув, поползла с крайнего правого положения и вышла из опасной зоны.

Холмс издал тяжелый вздох, который был слышен даже сквозь лязг колес и рев пламени в топке.

— Мы проиграли, — сказал он.

Так оно и случилось бы, но барон, полный страстного желания оторваться от нас, сделал серьезную ошибку. Я уже был готов отпустить реплику, полную ложной бодрости, как мое внимание привлек задний вагон состава барона, который угрожающе быстро стал приближаться к нам.

— Холмс! — показал я. — Он отцепил один из своих вагонов!

Бергер увидел его одновременно со мной и мгновенно со всей силой нажал на рычаг. Я почувствовал, как наши колеса замерли на месте и увидел снопы искр, летевшие из-под них во все стороны, когда мы отчаянно старались избежать столкновения. Те двадцать мучительных секунд, пока мы сближались с вагоном, наша скорость не снижалась. Все от ужаса замерли на месте. Фрейд продолжал поддерживать машиниста, но в последний момент мы поняли, что авария нам не угрожает. Барон отцепил вагон, когда его поезд шел под уклон, и, подчиняясь законам движения, вагон продолжал следовать за ним, хотя мы не избежали бы столкновения без решительных действий Бергера.

Холмс, оценив ситуацию, скинул плащ и бросился в переднюю часть кабины.

— Вперед! — крикнул он. — Мы можем подцепиться к нему!

Бергер было помедлил, оценивая его план, затем кивнул и открыл дроссель на полную мощность. Перила, которые шли вдоль котла, были слишком горячи, чтобы держаться за них, и Холмсу пришлось сбросить куртку и прикрыть ею руки, когда он продвигался вперед, к носу локомотива.

Фрейд, Бергер и машинист (который уже встал на ноги), затаив дыхание, следили, как Холмс дюйм за дюймом пробирался вдоль котла, в то время как поезд барона начал удаляться от нас.

Поскольку Бергер точно оценил скорость сближения, мы мягко притерлись к вагону. Почувствовали короткий удар, но ни локомотив, ни вагон не сошли с рельсов, и так как спуск сменился подъемом, вагон уверенно двигался вместе с нами.

Утвердившись в передней части локомотива, Холмс попробовал перебраться на него. После этого он махнул одному из нас, приглашая последовать его примеру. Я было двинулся, но Фрейд ухватил меня за руку.

— Вас может подвести нога, — крикнул он мне в ухо и, стянув, по примеру Холмса, свою куртку, двинулся по следам детектива.

Он вернулся спустя несколько секунд, таща с собой кучу занавесок, которые мы тут же сунули в огонь, и с предложением Холмса, что, поскольку мы обзавелись большим количеством горючего материала, может быть, имеет смысл отцепить тендер. Бергер согласился, что сделать это теперь можно (хотя и не очень разумно), и, принявшись за дело, мы быстро справились с ним. Холмс вернулся с очередным запасом топлива, и стрелка манометра опять поползла к красной зоне. Благодаря оказавшемуся у нас топливу и тому, что мы освободились от тендера, мы снова стали нагонять поезд барона. Холмс перебрался поближе к Бергеру и что-то прокричал ему в ухо. Повернувшись назад, тот уставился на него, а потом пожал плечами и хлопнул Холмса по спине. Вернувшись ко мне, Холмс попросил передать ему револьвер.

— Что вы собираетесь делать? — спросил я, протягивая ему оружие.

— То, что могу, — ответил он, повторяя слова Фрейда, сказанные им в ответ на тот же самый вопрос. — Ватсон, старина, если нам больше не доведется увидеться, надеюсь, вы тепло будете вспоминать обо мне?

— Но, Холмс…

Пожатие его руки заставило все слова замереть у меня на губах, а он повернулся к Фрейду.

— Так ли это необходимо? — спросил тот. Как и я, он не имел представления о намерениях Холмса, но его слова произвели на Фрейда зловещее впечатление.

— Боюсь, что да, — ответил Холмс. — Во всяком случае, ничего иного больше придумать не могу. Прощайте, Зигмунд Фрейд, и пусть Бог благословит вас за ваши труды и за ту службу, что вы окажете человечеству, — хотя бы за то, что вернули меня к жизни.

— Я не для того спасал вас, чтобы потом помогать расстаться с ней, — запротестовал Фрейд, и мне показалось, что его глаза увлажнились, хотя это могло быть результатом воздействия жара, ветра и пота, заливавшего ему лицо.

Как бы там ни было, Холмс не услышал его, потому что он еще раз двинулся к вагону, что мы толкали перед собой, а поезд барона становился все ближе и ближе. Мы были настолько поглощены наблюдением за его движениями, что не обратили внимания на другой поезд, который появился рядом с нами на параллельном пути. Холмс, внимательно смотревший себе под ноги, не видел его и не слышал наших отчаянных предостерегающих криков. Обрушившийся на него грохот так поразил его, что у него соскользнула рука и он едва не обрушился в пустоту. Но, справившись с мгновенным замешательством, он ободряюще кивнул нам, давая понять, что у него все в порядке. В следующее мгновение он исчез из виду, перебравшись в пустой вагон.

Трудно точно описать то, что произошло далее. Я нередко видел эту сцену во сне и сравнивал свои воспоминания с воспоминаниями Фрейда, но все произошло столь стремительно, в такой суматохе, что и у меня и у него воспоминания проступали лишь обрывочными кусками.

Бергер был поглощен оценкой скорости движения поезда барона и продолжал притираться к его поезду; интуитивно чувствуя, как его машинист открывает и закрывает дроссель, он повторял его действия.

Такой сцепкой мы и втянулись в туннель и в сгустившейся тьме услышали выстрелы, грохот которых перекрывал даже гул летящего поезда. В следующее мгновение мы снова выскочили на свет. Я больше не мог выдерживать это напряжение и, не обращая внимания на разболевшуюся рану, решил последовать за своим другом. Фрейд понял, что на этот раз разубеждать меня бесполезно, и мы оба уже было двинулись вперед, когда вдруг машинист издал крик и ткнул пальцем.

Кто-то карабкался на ближайший к нам вагон! Человек был одет в черное, на нем были блестящие туфли, в одной руке он держал пистолет, а в другой — клинок.

— Это барон! — воскликнул Фрейд.

Был бы у меня револьвер! Просто оружие — любое! Если он прикончит Холмса, а потом решит открыть огонь по нам, мы обречены. Поскольку мы избавились от тендера, у нас не осталось укрытия, и, пристроившись на крыше вагона, он мог всех нас перестрелять. В эти мгновения я думал не о неизбежности смерти, а о том, что не могу погибнуть, не отомстив за Холмса.

Но он отнюдь не погиб! Пока мы смотрели на развертывающееся зрелище, на крыше вагона с другой стороны показалась еще одна фигура. Это был Шерлок Холмс, и, как и барон, в одной руке он держал револьвер, а в другой — холодное оружие, хотя, каким образом оно оказалось на поезде, я не могу себе представить.

Мимо нас летели прекрасные пейзажи Баварии, а два человека лицом, друг к другу застыли на обоих концах крыши вагона. Оба они стояли на месте, стараясь лишь сохранить равновесие на дергающейся под ногами крыше вагона. При этих усилиях Холмс на мгновение потерял равновесие, а барон вскинул револьвер и выстрелил. Тем не менее он не учел тот толчок поезда, который заставил Холмса изменить положение тела. Барон промахнулся, и выстрел ушел впустую. Когда Холмс приподнялся на ноги, барон снова нажал курок, но револьвер молчал. То ли в нем больше не осталось зарядов, то ли его заело. Он яростно отбросил его в сторону. Холмс вскинул свой револьвер и прицелился.

Но не выстрелил.

— Холмс! Стреляйте! Стреляйте же! — кричали мы ему. Если даже он и слышал нас, то не подал и виду. Как и не обратил внимания на наши предостерегающие крики о туннеле, что надвигался из-за спины. Видя, как смерть в виде каменной арки стремительно приближается к детективу, барон рухнул ничком.

По иронии судьбы именно он и спас Холмса. Когда, потеряв самообладание, барон распростерся на крыше вагона, в одно мгновение Холмс понял, чем это вызвано, и поступил подобно ему, но выпустил револьвер, скатившийся вниз.

Секунды, в течение которых поезд мчался сквозь туннель, показались нам вечностью. Что происходит на крыше вагона? В эти мгновения я едва не сошел с ума.

Когда мы снова оказались на свету, то увидели, что противники приблизились друг к другу. Осторожно балансируя, они держали в руках холодное оружие.

Еще мгновение, и они сошлись, клинки скрестились, блеснув на солнце. Они наступали и отступали, стараясь при каждом движении удержаться на ногах. В искусстве владения шпагой оба были отнюдь не любителями. Молодой барон практиковался в Гейдельберге — о чем выразительно свидетельствовал шрам на его щеке, — а Холмс был опытным фехтовальщиком, с которым не могли справиться и чемпионы. Я никогда раньше не видел, как он работает шпагой, тем более когда под ногами была такая предательская поверхность.

Должен признать, барон все-таки превосходил Холмса, Он медленно, но верно оттеснял его к краю крыши, и его дьявольская физиономия исказилась в ухмылке.

— Держись поближе, подгони! — крикнул я Бергеру, и он, не медля нм секунды, открыл дроссель. У Холмса за спиной осталась лишь пара шагов, когда мы снова врезались в поезд барона. Не поторопись мы, с Холмсом было бы покончено.

Барон преследовал соперника с ловкостью дикого животного. Холмс снова споткнулся, и его противник бросился к нему. Детективу удалось увернуться от смертельного удара, но клинок все же коснулся своей цели, и я увидел кровь, хлынувшую из пропоротой руки.

И вдруг все было кончено. Как это случилось, что на самом деле произошло, я так и не понял. Холмс и сам потом говорил, что он ничего не помнит, но выглядело это так, что, стараясь нанести врагу второй удар, барон отвел назад свой клинок, потерял равновесие и, падая, напоролся на острие шпаги Холмса, который в это время выпрямлялся, уходя от нападения.

Барон стремительно отпрянул назад, и эфес вырвался из руки моего друга, но негодяй так основательно напоролся на клинок, что был не в силах выдернуть его из своего тела. Несколько мгновений он стоял, покачиваясь, на крыше вагона с искаженным злобой лицом, а потом со сдавленным криком порой я слышу его во сне — рухнул вниз. Холмс остался стоять на коленях, не в силах подняться. Затем он перевел глаза на нас.

Мы с Фрейдом торопливо перебрались с локомотива на крышу вагона и бросились к нему. Придерживая его с обеих сторон, мы помогли ему спуститься по лесенке с другой стороны. Фрейд хотел тут же осмотреть его рану, но Холмс упрямо покачал головой, сказав, что это всего лишь царапина, и мы проследовали за ним через два вагона, которые все еще составляли поезд барона. В первом из них мы обнаружили распростертое тело дворецкого, пораженного в голову пулей Холмса, когда он открыл огонь по поезду наших противников. Скорчившись в углу, билась в истерике женщина, еще недавно столь убедительно игравшая роль баронессы фон Лейнсдорф. Ее правильные черты лица были искажены ужасом. Она не прореагировала, когда мы проследовали мимо нее, и продолжала рыдать, в отчаянии раскачиваясь вперед и назад. Интерьер вагона был обставлен с крикливой роскошью, которая отличала и венскую резиденцию барона. На стенах между портьерами покачивалось старинное оружие, украшенное гербами, и теперь мне стало понятно, откуда оно попало в руки барона и Холмса. Мы, было, остановились при этом великолепии, но Холмс настойчиво повлек нас дальше.

— Скорее! — взмолился он слабым голосом. — Скорее!

Мы оказались в первом вагоне, большая часть которого была заполнена багажом. В отчаянной спешке вместе с детективом мы пустились на поиски среди бесчисленных сундуков, чемоданов и саквояжей.

— Гляньте на эти отверстия для воздуха, — указал Холмс. Он стоял, опираясь на клинок и ухватившись, чтобы не упасть, за раму окна.

— Здесь! — выкрикнул Фрейд. Взяв у Холмса оружие, он просунул лезвие под дужку огромного замка. С усилием вырвав замок из гнезда, он с моей помощью приподнял крышку на массивных петлях.

В сундуке точно в таком же состоянии, как мы оставили ее, располагалась живая Нэнси Осборн Слейтер фон Лейнсдорф — ее серо-голубые глаза невидяще смотрели на нас.

Несколько мгновений, покачиваясь, Шерлок Холмс смотрел на нее.

— Удара слева у него не было, — пробормотал он и, сделав паузу, добавил: — Давайте притормозим поезда… — После чего рухнул мне на руки.

17

Последняя проблема

— В сущности, войну мы так и не предотвратили, — заметил Шерлок Холмс, отставляя в сторону свой бокал с бренди. — Но, по крайней мере, можем сказать, что оттянули ее.

— Но…

— Нет секретов в том, что в Скапа-Флоу стоит флот, — возразил он с нетерпеливым жестом, в котором, тем не менее, не было раздражения. — Если кайзер решит через Балканы двинуться войной на Россию, он найдет для этого предлог. Поскольку барон мертв и баронесса признана недееспособной, меня не удивит, если немецкое правительство аннулирует завещание и возьмет на себя управление имуществом барона. И тогда, — стараясь не сместить перевязь, поддерживающую его левую руку, повернулся он к Фрейду, — мы с вами, доктор, можем оказаться в противоположных лагерях.

Мы снова сидели в уютном кабинете на Бергассе, 19. Это было последнее посещение приятного помещения, задымленная атмосфера которого так живо напоминала мне нашу берлогу на Бейкер-стрит.

Когда Холмс кончил говорить, Фрейд, соглашаясь, меланхолично покачал головой и потянулся за другой сигарой.

— В какой-то мере я помогал вам предотвратить такое развитие событий, но не могу сомневаться в истинности вашего пророчества. — Он вздохнул. — Может быть, все наши старания ни к чему не привели.

— Я бы не заходил столь далеко, — улыбнулся Холмс, снова меняя положение тела. Рана на руке заживала без осложнений, но острие клинка барона задело нерв, и каждое движение было довольно болезненным. Левой рукой с усилием держа трубку, он поднес ее к губам и прикурил. — Прежде всего нам удалось оттянуть время, и одно это оправдывает все наши усилия. — Он повернулся ко мне. — А время — это то, в чем мир нуждается больше всего. Может быть, со временем человечество сможет справиться с той своей ужасной половиной, что вечно тяготеет к бесплодному разрушению и уничтожению. И если наши труды помогут человечеству обрести хоть лишний час, чтобы понять свое предназначение, то они были не напрасны.

— В наших действиях есть и другой прок, который виден уже сейчас, — заверил я обоих слушателей. — С одной стороны, мы спасли эту несчастную женщину от ждавшей ее судьбы, а с другой… — я смущенно замялся.

Холмс добродушно рассмеялся и продолжил мою мысль.

— А с другой — доктор Фрейд спас мне жизнь. Не окажись я в Вене и не будь ваше лечение столь успешным, сэр, я, без сомнения, не справился бы и с этой, и с другими проблемами, которые еще могут встретиться мне на пути. И, — добавил он, снова поднимая бокал, — если бы вы, Ватсон, не побудили меня действовать вопреки моим желаниям, доктору Фрейду так и не представилась бы возможность спасти гибнущего наркомана. В сущности, вам обоим я обязан жизнью. Что касается Ватсона, у меня впереди целая вечность, чтобы отдать ему долг, но, признаться, не знаю, как рассчитаться с вами, доктор. Если предчувствия меня не обманывают, может быть, я вижу вас в последний раз в жизни. Как я смогу выразить вам свою признательность?

Зигмунд Фрейд ответил не сразу. Пока Холмс говорил, на лице его появилась та самая неподражаемая улыбка. Затем он сбросил пепел с сигары и внимательно уставился на моего друга.

— Дайте мне минутку подумать, — попросил он.

Багаж наш был сложен, все дела завершены. Барон мертв, скоро я буду в Лондоне рядом с моей женой. Личность мнимой баронессы фон Лейнсдорф была установлена: как Холмс и предполагал, она оказалась американской актрисой, оставшейся после гастрольной поездки на континенте. Ее подлинное имя было Диана Марлоу. Во время пребывания труппы в Берлине она встретила молодого барона, который и соблазнил ее. Она подписала заявление, равносильное признанию, а также поставила подпись под документом, в котором обязывалась никогда не упоминать ни о событиях, в которых ей довелось принимать участие, ни об именах их участников, включая и Шерлока Холмса. В дополнение к вышесказанному ее обязали никогда больше не появляться в Германии и Австрии.

Полицейские власти обеих стран были заинтересованы положить конец разгорающемуся большому скандалу, который мог вылиться едва ли не в международный инцидент. Все факты быстро стали известны, но Бергер и раненый машинист, после того как дали показания под присягой, получили, как и мы, совет хранить молчание. Энергичный сержант из венской полиции и его люди тоже были вынуждены дать такое же клятвенное обещание, хотя всем имевшим отношение к этому делу было совершенно ясно, что нет никаких причин, по которым все будут держать язык за зубами. Те, кто распутывали эту сложную схему, довели дело до конца, и пусть даже баронесса когда-нибудь заговорит (в чем я весьма сомневаюсь), императорское правительство и кайзер предусмотрительно решили не выносить на свет Божий свои политические махинации, которые выявились при столь печальных обстоятельствах. Позже я узнал, что в центре событий был не старый император, а его племянник-интриган, эрцгерцог Франц Фердинанд, затеявший эту политическую интригу вместе с графом фон Шлиффеном, бароном фон Лейнсдорфом и канцелярией в Берлине. Как ни странно, старания эрцгерцога были вознаграждены, когда много лет спустя он сам стал жертвой покушения в Сараево, и разразилась война, стоившая кайзеру его трона. И в течение этих мрачных лет, которыми началось столетие, я часто вспоминал краткую, но точную оценку, данную Зигмундом Фрейдом человеку с искалеченной рукой, хотя не могу с уверенностью сказать, был ли он прав в своих выводах. Как я намекал в этом повествовании, я не всегда с ним соглашался.

Складывая вещи, мы с Холмсом непринужденно обсуждали идею о возможности нарушить соглашение, вырванное у нас властями, и поведать миру о скандальных событиях. Ведь в Англии нам ничего не угрожает: ни угнанный поезд, ни дворецкий, павший от пули Холмса, ни нарушение границы — ничто не могло быть пущено против нас в ход как основа для обвинения. Может быть, миру и стоило знать, что замышлялось против него.

И все же мы решили хранить молчание. Мы не были уверены, к какому результату могут привести наши откровения: никто из нас не обладал должной проницательностью, чтобы оценить их последствия. И главное, мы не могли себе позволить изложить правду, не думая о докторе Фрейде. А поскольку он продолжал оставаться в Вене, это соображение и явилось решающим доводом.

— Я скажу вам, чего бы мне хотелось, — наконец сказал Фрейд, кладя сигару и в упор глядя на Холмса. — Мне бы хотелось еще раз подвергнуть вас гипнозу.

Я не имел представления, какие вопросы он хотел бы задать детективу, и его слова явились для меня неожиданностью. Как и для Холмса, который лишь удивленно моргнул и откашлялся, прежде чем ответить.

— Вы хотите загипнотизировать меня? С какой целью?

Фрейд пожал плечами, сохраняя на лице спокойную улыбку.

— Очень хорошо. Я к вашим услугам.

— Мне выйти? — спросил я, приподнимаясь, если Фрейд посчитает, что мое присутствие может помешать процедуре.

— Я бы предпочел, чтобы вы остались, — ответил он, задергивая занавеси и снова извлекая свои часы.

Теперь загипнотизировать Холмса оказалось куда легче, чем в недавнем прошлом, когда он был столь взвинчен. Сейчас уже ничто не мешало им свободно общаться, и времени было с избытком. Через три минуты глаза Холмса закрылись, и он застыл в неподвижности.

— Я бы хотел кое о чем спросить вас, — тихо и спокойно начал Фрейд, — и вы мне ответите. Когда все будет кончено, я щелкну пальцами и вы проснетесь. И не будете помнить ничего из того, что происходит. Вы понимаете?

— Полностью.

— Очень хорошо. — Он перевел дыхание. — Когда вы впервые стали употреблять кокаин?

— В двадцать лет.

— Где?

— В университете.

— Почему?

Ответа не последовало.

— Почему?

— Потому что я был несчастлив.

— Каким образом вы стали детективом? Почему?

— Чтобы карать порок и добиваться торжества справедливости.

— Доводилось ли вам встречаться с несправедливостью?

Пауза.

— Доводилось ли? — повторил Фрейд, бросив на меня беглый взгляд.

— Да.

Сев, я с предельным вниманием и удивлением прислушивался к этому диалогу, руками я сжимал колени, непроизвольно наклоняясь вперед, когда старался уловить тихие реплики.

— Доводилось ли вам лично встречаться со злом?

— Да.

— Что представляло собой это зло?

Холмс снова молчал, и снова его побудили дать ответ.

— Что представляло собой это зло?

— Моя мать обманывала отца.

— У нее был любовник?

— Да.

— И что произошло?

— Отец убил ее.

Отпрянув, Фрейд растерянно огляделся, выпустив меня из виду, а я, вскочив, замер на месте, хотя продолжал все слышать и видеть. Фрейд тем не менее оправился от потрясения быстрее, чем я, и снова склонился к пациенту.

— Отец убил вашу мать?

— Да. — Голос его прервался спазмом рыдания, от которого сжалось мое сердце.

— И ее любовника? — продолжал настаивать Фрейд, хотя его ресницы предательски задрожали.

— Да.

Фрейд помолчал, собираясь с мыслями, прежде чем продолжить.

— И кто был…

— Доктор! — прервал я его, и он глянул на меня.

— В чем дело?

— Не надо… не надо заставлять его вспоминать имя этого человека, прошу вас. Теперь оно уже ни для кого не имеет значения.

Помедлив несколько секунд, Фрейд кивнул.

— Благодарю вас.

Снова кивнув, он обратил свое внимание к Холмсу, который сидел неподвижно, смежив ресницы, отрешенный от мира. И только капли пота на лбу свидетельствовали о терзающих его муках.

— Скажите мне, — попросил Фрейд, — как вам стало известно о поступке вашего отца?

— Мне сказал мой преподаватель.

— Профессор Мориарти?

— Да.

— То есть он принес вам это известие?

— Да.

— Понимаю. — Вынув карманные часы, доктор Фрейд взглянул на их циферблат и снова спрятал в карманчик жилета. — Хорошо. Теперь спите, герр Холмс. Спать, спать. Я скоро разбужу вас, и вы ничего не будете помнить об этом разговоре, ничего. Вы понимаете?

— Так я и сделаю.

— Отлично. А теперь спите.

Понаблюдав за ним и убедившись, что Холмс спит, Фрейд поднялся и подтащил с другого конца комнаты кресло поближе ко мне. Глаза его были гораздо печальнее, чем обычно. Обрезая и закуривая очередную сигару, он не обмолвился ни словом. Я сидел, откинувшись на спинку кресла: голова у меня кружилась, а в ушах стоял гул от испытанного потрясения.

— Человек не обращается к наркотикам только потому, что это можно или они ему нравятся, — наконец сказал Фрейд, прищурившись на меня сквозь дымок сигары. — Помните, как-то я спросил вас, каким образом Холмс пристрастился к наркотикам, но вы не ответили, потому что не уловили всей важности моего вопроса. И все же я с самого начала чувствовал — было нечто, толкнувшее его к этому пагубному пристрастию.

— Но… — Я бросил взгляд в сторону Холмса. — Вы в самом деле догадывались?..

— Нет, не догадывался. Я и представить себе не мог ничего подобного тому, что нам довелось услышать. Но смотрите, как многое объясняется этими фактами. Теперь мы не только поняли источник его тяги к наркотикам, но и почему он выбрал эту профессию. Теперь нам стало ясно, отчего он сторонится женщин и с трудом имеет с ними дело. Далее — получила объяснение его антипатия к Мориарти. Тот страдает из-за роли, которую ему довелось однажды сыграть в этой истории. В возбужденном мозгу вашего друга, находящегося под влиянием очищенного кокаина, Мориарти представлялся частью той преступной связи, за которую он несет свою долю вины. Якобы он не просто виновен, — наклонившись вперед, он взмахнул рукой, подчеркивая свои слова, — а исключительно виновен! Не имея под руками подлинного козла отпущения, на которого можно было бы излить свою боль, герр Холмс обратил свою ярость на человека, от которого он узнал, что произошло. Конечно, все это он хранит глубоко в душе — в области, которую я предпочел бы назвать подсознанием, — никогда не признаваясь даже самому себе в обуревающих его эмоциях, но тем не менее проявления их ясно сказываются на выборе профессии, и в его равнодушии к женщинам, и, наконец, в его пристрастии к препарату, вызывающему наружу его подлинные, глубоко скрытые чувства.

За время меньшее, чем потребовалось для этого рассказа, я уловил ужасающую правду в предположениях доктора Фрейда. Она также объяснила эксцентрическое поведение Майкрофта Холмса, скрывающегося от всего мира в том месте, где была запрещена даже человеческая речь, и стойкую приверженность обоих братьев к холостяцкому образу жизни.

— Вы величайший детектив, — не нашелся я сказать ничего иного.

— Я отнюдь не детектив, — с грустной улыбкой Фрейд покачал головой. — Я врач, который изучает пораженное мышление. — Мне пришло в голову, что разница не так уж и велика.

— Так что же мы можем сделать для моего друга?

Вздохнув, он снова покачал головой:

— Ничего.

— Ничего?

Я был поражен. Неужели он провел меня по этому пути лишь для того, чтобы упереться в тупик?

— Ничего. Я не представляю, как справиться с этими чувствами, кроме как прибегая к столь грубому и неэффективному способу, как гипноз.

— Но почему же он неэффективен? — запротестовал я, невольно схватив его за рукав. — Ведь без сомнения…

— Потому что в данном случае пациент не захочет и, я бы сказал, не сможет согласиться со своими признаниями, когда придет в себя. Он, скорее всего, скажет, что мы лжем.

— Но…

— Бросьте, доктор. Не будь вы здесь и не услышь все своими ушами, разве вы поверили бы?

Я был вынужден признать, что нет, не поверил бы.

— Вот в чем и заключается наша проблема. Во всяком случае, сомнительно, чтобы он остался тут на достаточно продолжительное время, чтобы мы могли путем терпеливых трудов направить сжигающие его страсти по другому пути. Он уже торопится в дорогу.

Мы какое-то время беседовали на эту тему, но я сразу же понял, что он прав. Если какое-то лечение и могло помочь Холмсу, то ему еще предстояло появиться на свет.

— Вы должны взбодриться, — обрадовал меня Фрейд. — Ведь ваш друг — очень деятельная личность. Он занимается благородными делами и вершит их как нельзя лучше. Если не принимать во внимание его беду, он пользуется со стороны окружающих уважением и даже любовью, ему сопутствует успех.

— Может быть, когда-нибудь наука сможет открыть тайны человеческого мозга, — заключил он. — И я не сомневаюсь, что, когда придет такой день, вклад Шерлока Холмса будет значителен — независимо от того, освободится ли его мозг от своей ужасной ноши.

Затем мы оба погрузились в молчание, после чего Фрейд пробудил детектива ото сна. Как он и говорил, Холмс ничего не помнил.

— Я сообщил что-то важное? — спросил Холмс, раскуривая трубку.

— Боюсь, что ничего особенного, — улыбаясь, ответил ему гипнотизер. Мне пришлось при этих словах отвести глаза, а Холмс поднялся и в последний раз медленно обошел комнату, внимательно разглядывая корешки бесчисленных томов.

— Что вы собираетесь делать с баронессой? — спросил он, беря в руки плащ.

— То, что смогу.

Они обменялись улыбками, а затем нам пришлось прощаться с прочими обитателями дома: с Паулой, мадам Фрейд и маленькой Анной, которая безутешно рыдала, махая вслед нашему кебу платочком. Холмс пообещал ей, что когда-нибудь вернется и снова поиграет для нее на скрипке.

Пока мы ехали к вокзалу, он был погружен в задумчивое молчание. Поскольку он продолжал оставаться в таком же состоянии, я не решался мешать ему, хотя внезапная смена настроения удивила и встревожила меня. Тем не менее по прибытии на вокзал мне пришлось заметить, что он направляется на платформу, откуда отходит экспресс на Милан. Улыбнувшись мне, он покачал головой.

— Боюсь, что тут нет ошибки, Ватсон, — сказал он.

— Но поезд на Дувр…

— Я не возвращаюсь в Англию.

— Не возвращаетесь?

— Пока нет. Думаю, что мне требуется какое-то время, которое я хочу посвятить себе, подумать и конечно же собраться, прийти в себя. Так что вы отправляйтесь без меня.

— Но… — от неожиданности я с трудом находил слова, — когда вы вернетесь?

— Когда-нибудь, — небрежно ответил он. — А тем временем, — добавил он, — сообщите брату о моем решении и попросите его передать миссис Хадсон, чтобы моя комната оставалась в прежнем виде и чтобы там ничего не сдвигали с места. Ясно?

— Да, но…

Все было бесполезно. Беспомощно оглядывая переполненный вокзал, я был вне себя от невозможности уговорить его, и мне оставалось лишь сетовать на отсутствие рядом с нами Фрейда.

— Мой дорогой друг, — с теплотой обратился он ко мне, беря меня за руку, — вы не должны принимать так близко к сердцу мои намерения. Говорю вам, я отправляюсь, чтобы окончательно прийти в себя. Но мне нужно время. И может быть, длительное время. — После паузы он торопливо продолжил: — Но даю вам слово, что вернусь на Бейкер-стрит. Передайте мои наилучшие пожелания миссис Хадсон, — завершил он и тепло сжал мне руку, вскакивая на подножку миланского экспресса, который начал медленно отходить от перрона.

— Но, Холмс, на что вы будете жить? Есть ли у вас деньги? — Ускоряя шаги, я шел, почти бежал рядом с поездом.

— Немного есть, — весело улыбаясь, признался он, — но у меня с собой скрипка, и думаю, что смогу заработать себе на жизнь, пока мне служат руки. — Он хмыкнул. — Если вам захочется найти следы моего пребывания, то просто следите за концертной карьерой скрипача по фамилии Синерсон. — Он пожал широкими плечами. — Ну а если мне не повезет, протелеграфирую Майкрофту о займе.

— Но… — Я уже бежал рядом с поездом. — А как быть с вашими читателями… моими читателями! Что я им скажу?

— Все, что хотите, — последовал спокойный ответ. — Сообщите им, что я был убит своим учителем математики, если хотите. Можно ручаться, что они вам все равно не поверят.

Поезд прибавил скорость, и я отстал.

Мое возвращение в Англию прошло без всяких происшествий. Большую часть пути я спал, а когда вышел на перрон вокзала Виктория, меня уже с широкой улыбкой и распростертыми объятиями ждала моя дорогая подруга.

Так что пусть никто не удивляется, что, когда пришло время описать все, что произошло, я последовал совету Шерлока Холмса и с этим намерением вывел первую строчку.

Примечания

1

«Ланцет» — еженедельный журнал для медицинских работников, издающийся в Лондоне с 1823 года. — Прим. пер.

2

Среди исследователей существует ряд острых противоречий, касающихся женитьбы — или женитьб — Ватсона. Не углубляясь в вопрос, сколько он был раз женат и на ком, эта глава и последующие уверенно свидетельствуют, что женщина, о которой идет речь, — это Мэри Морстен, клиентка Холмса в «Знаке четырех», единственная женщина, которую Ватсон называет своей женой. — Прим. авт.

3

Гордон, Чарльз Джордж (1833–1885) — английский офицер, который принимал участие во взятии англичанами Пекина в 1860 году. Командуя китайской армией, подавлявшей восстание тайпинов, он заслужил прозвище Гордон Китайский. — Прим. пер.

4

Уиггинс — веселый и находчивый уличный мальчишка, который время от времени выполнял поручения Шерлока Холмса как его «неофициальный детектив», а его оборванные друзья составляли «регулярные силы Бейкер-стрит». — Прим. авт.

5

Стоун — мера веса, равная 14 английским фунтам, 6,34 кг. — Прим. пер.

6

В сущности, Холмсом уже была написана монография «Исследование следов» — первая подобная работа, в результате которой в Париже впервые был использован гипс для снятия отпечатков следов. — Прим. пер.

7

Ватсон упоминает Союз рыжеволосых — сообщество жуликов, которые использовали в своих целях людей с ярко-рыжими волосами. Обратившись к соответствующему рассказу, читатель узнает все подробности этого дела. — Прим. авт.

8

Это одна из величайших случайных встреч в недавней английской истории, исполненная иронии. Кажется, Ватсон сошёл в могилу, так и не узнав, кем был их представительный рыжеволосый попутчик. Как и доказал Холмс, на самом деле джентльмен только что вернулся из Руритании, а не из Тироля. Его опыт пребывания в этом королевстве и любопытный отчет очевидца о коронации короля Рудольфа V можно найти в книге мистера Рассендилла на эту тему «Пленник Зенды», опубликованной в 1894 году под псевдонимом Энтони Хоуп. — Прим. автора. Перевод книгодела.

В Руритании м-р Рассендилл, пользуясь фамильным сходством, был коронован, в течение некоторого времени исполнял роль короля и спас настоящего похищенного короля из заточения. — Дополн. книгодела.

9

Надо добавить, что, вне всякого сомнения, Холмс владел богатым набором ругательств, что помогло ему расшифровать надпись кровью на стене в «Этюде в багровых тонах». — Прим. авт.

10

Устрицы играли важную роль в подсознании Холмса. В искусственно вызванном бреду («Приключения мертвого детектива») он беспокоился, что мир будет захвачен устрицами. Известно также, что Холмс любил есть устриц. Это доставляло ему большое удовольствие. Не означало ли это, что он таким образом старался утвердить свою власть над ними и скрыть обуревающий его страх? Во всяком случае, интересно было бы проследить источник этой фобии. — Прим. авт.

11

Не в этом ли утверждении кроется причина того, что Ватсон никогда не упоминал о своих детях. Остается неизвестным, были ли они у него вообще? — Прим. авт.

12

Холмс имеет в виду инспектора Скотланд-Ярда г. Лестрейда, который — как и прочие его коллеги из Ярда — с удовольствием порочили методы и теории Холмса, пока не возникала необходимость обращаться к нему за помощью при столкновении с делом, непосильным для их ординарных мозгов. — Прим. авт.

13

Бэрбидж Ричард (1567–1619) — английский актер, выдающийся трагик своего времени. Ведущий актер шекспировского театра, он играл главные роли в «Гамлете», «Короле Лире», «Отелло» и «Ричарде III». — Прим. пер.

14

Можно предложить, что в тот вечер давали «Зигфрида». — Прим. авт.

15

Гуго фон Гофмансталь (1874–1929) — австрийский писатель, приверженец символизма. — Прим. пер.

16

Босуэлл Джеймс (1740–1795) — шотландский юрист и литератор. Всю жизнь он служил закону, но его интересы были отданы литературе. Самой известной его работой считается биографический труд «Жизнь Самуэля Джонсона» (1791). — Прим. пер.

Content

Николас Meйep
Семипроцентный раствор

Предисловие

Вступление

Часть 1 ПРОБЛЕМА

1 Профессор Мориарти

2 Биографическая

3 Решение принято

4 Интерлюдия на Пэлл-Мэлл

5 Путешествие сквозь туман

6 Тоби превосходит сам себя

7 Два доказательства

Часть 2 РЕШЕНИЕ

8 Каникулы в аду

9 Относительно игры в теннис и на скрипке

10 Изучение истерии

11 Мы посещаем оперу

12 Открытие

13 Шерлок Холмс теоретизирует

14 Мы присутствуем на похоронах

15 Погоня

16 Что произошло потом

17 Последняя проблема

Примечания