Джон Диксон Карр

Пылай, огонь

1

«Так кто же решил послать вас, чтобы освободить его?»

Эта женщина никоим образом не могла быть убита в просторном, залитом светом коридоре. Она не могла погибнуть на глазах трех очевидцев. И тем не менее она была мертва.

Иными словами, как скажет вам Чевиот, это самое загадочное в его практике убийство начиная с 1829 года.

До восшествия на престол королевы Елизаветы оставалось еще полных восемь лет. Они были ознаменованы постепенным исчезновением изысканных денди и прекраснейших куртизанок, славившихся белизной кожи и загадочными улыбками, салонов, сверкавших драгоценностями и известных скандалами, в результате одного из которых старый тучный король Георг IV испустил дух за столом в Виндзорском замке.

Дело происходило в середине 1950-х годов. Детектив-суперинтендант Джон Чевиот по-прежнему был жив и в отменном здравии.

Примерно в десять часов октябрьского вечера Чевиот остановил такси на Истон-роуд. Водителю он сказал: «В Скотланд-Ярд». Затем, захлопнув дверцу, сел на заднее сиденье.

Чевиот был суперинтендантом в отделе «С-1». Руководитель управления по расследованию уголовных преступлений имел под своим началом десять отделов «С», среди которых «С-1» занимался расследованием убийств. Чевиот занял свой пост потому, что заместитель начальника был убежден — продвижение по службе должно обусловливаться способностями, а не стажем.

Сегодня уже не считается позором, если ты пришел в полицию из Винчестера или Тринити-колледжа. И, убедившись, что человек справляется со своими делами, никто не будет возражать, если он станет рыться в старых полицейских, досье в Центральном бюро Скотланд-Ярда.

К тому же Чевиот научился держать под контролем свое излишне пылкое воображение: вел он себя столь же флегматично и невозмутимо, как и все остальные. Суровая обстановка обычной школы, как оказалось, неплохо готовила для работы в полиции с ее полувоенной дисциплиной. Но если ему удалось вынести то, что свалилось на него, то лишь благодаря женщине и своему собственному чувству юмора.

Итак, Чевиот, разрешите напомнить, сел в такси на Истон-роуд и приказал водителю везти его в Скотланд-Ярд.

Ночь была сырая и довольно прохладная, с легким туманом. Он не обращал внимания, как едет машина. Мысли его были заняты делом, которое не имеет отношения к повествованию. Он мог поклясться, что в этот день его не посетили никакие мрачные предчувствия. Чевиот не мог и представить себе, в каком странном мире он окажется, в каких событиях он утонет, когда машина наконец притормозила в том месте, где и должна была остановиться.

«Итак, если эта уборщица, — думал он, — говорит правду…»

Наклонившись влево, он повернул ручку дверцы. Открыв машину, он вышел. Шляпой он зацепился за верхнюю раму дверцы, отчего шляпа упала на пол машины.

С удивлением прервав размышления, Чевиот пригнулся в дверях машины. На нем была мягкая фетровая серая шляпа. Она никоим образом не могла так основательно задеть раму дверей, чтобы скатиться с головы.

Вместо того чтобы глянуть из-за плеча, он уставился на представшую перед ним картину. Сквозь туман он увидел блеклый свет газовых светильников, которые, напоминая своеобразные стеклянные гробики, размещались там, где должны были стоять стандартные фонарные столбы.

Что ж, это зрелище не должно было вызвать ни сердечных спазм от ужаса, ни даже удивления. Многие районы Лондона по-прежнему освещались газом.

Осторожно нагнувшись, он поднял шляпу, взяв ее за твердые закругленные поля. Выходя, он увидел под ногами у себя высокие ступеньки. Экипаж, в котором он прибыл, нес на себе два медных дорожных светильника, заправленных маслом. В тусклом свете одного из них он не видел ни кучера, ни лошадь. Но теперь он ощутил запах в салоне, который отдавал конским потом.

Чевиот не промолвил ни слова. Выражение его лица не изменилось. Он опустил ногу в грязь, которая дюймовым слоем покрывала булыжную мостовую. Но обратился он к кучеру высоким от напряжения голосом:

— Сколько я вам должен?

— Шиллинг, — ответил кучер.

Это было все, что он сказал. Но больше, чем странностью окружавшей его обстановки, Чевиот был удивлен мстительной ненавистью, прозвучавшей в тихом голосе кучера.

— Значит, шиллинг, — автоматически ответил он. — Где я сел к вам?

Щелкнул невидимый хлыст, издав звук, полный той же ненависти.

— На Истон-роуд. Сказали: «Скотланд-Ярд». Но вы имели в виду «Большой Скотланд-Ярд», что еще? — Снова щелкнул хлыст. — Вот так!

Чевиот посмотрел на шляпу, которую держал в руках. Она несколько напоминала современный головной убор с высокой тульей, но была заметно выше и тяжелее, и ворс на ней смахивал на бобровый мех. Что-то не то случилось с его волосами, которые были, он чувствовал, куда длиннее и гуще, чем обычно; он задумчиво взвесил шляпу на руке.

Правая его кисть попыталась скользнуть в карман брюк. Его пальто великолепного плотного сукна было слишком длинным; ему пришлось откинуть его полу, чтобы добраться до кармана непривычно тугих брюк, откуда он извлек горсть мелочи.

И все это время странный невидимый голос изливал на него потоки ненависти:

— Никак, вы большая шишка, точно? — спрашивал он. — Вижу, что вы один из двух новых комиссаров этой вонючей полиции Бобби Пиля…

— Что?

— То, что слышали! — В голосе слышалась тихая ярость. — Глянь, напялил на себя гражданскую одежду! И вдобавок ко всему еще попытается не заплатить мне. А что, нет? Скажет, что, мол, вообще не садился…

Чевиот поднял глаза.

— Помолчи, — сказал он.

В свое время женщина-репортер писала, что суперинтендант Чевиот из отдела по расследованию убийств «выделяется своими строгими светло-серыми глазами, хотя мне лично кажется, что по натуре он человек добрый».

Без сомнения, кучер понимал, что позволил себе лишнее. И когда он видел обращенные к нему эти светло-серые глаза, в них было такое зловещее выражение, что слова не пошли у него с языка. Глаза резко выделялись на сухом лице, мрачность которого подчеркивалась белыми уголками воротничка и аккуратно завязанным галстуком черного сукна.

«Вот черт возьми!» — подумал кучер. Ему расхотелось с ним связываться. Он не хотел иметь серьезных неприятностей от типа, который несет в себе такое ощущение опасности.

— Вот, возьмите, — мягко сказал Чевиот. Он протянул два шиллинга кучеру, который уже успел спрыгнуть и поддерживал дверцу.

Если вся поездка от Истон-роуд стоила всего шиллинг, то этот бобби дает ему огромные чаевые. Кучер схватил монеты. Утопая в грязи, кеб почти беззвучно развернулся и, поскрипывая, покатил по Уайтхоллу, закрытому пологом этой странной ночи. Но невидимый голос все же выкрикнул два оскорбительных слова:

— Пилер![17] Шпион!

Повернувшись, Джон Чевиот направился налево в небольшой тупичок, где, освещенный газовым светильником на кронштейне, стоял единственный кирпичный дом, в окнах нижнего этажа которого было видно несколько огоньков. Вязкая грязь смочила обшлага его брюк и неприятно холодила ноги.

Неужели он реально ощущает все это?

Но такого не может быть! Чевиот был в этом уверен.

«Вот старый Скотланд-Ярд, — думал он. — Точно там, где и должен находиться. Он, конечно, не изменился. Как и мои глаза, мои чувства, мое мышление».

Но внезапно его охватили ужас и откровенное отчаяние.

«О, Господи, это в самом деле случилось! Я и представить себе такого не мог, даже когда перерабатывал. Но это случилось».

И тут он впервые увидел эту женщину.

Закрытая, покрытая черным лаком карета с позолоченными спицами колес, запряженная серыми лошадьми с лоснящейся шерстью, остановилась почти вплотную к окнам дома номер четыре по Уайтхолл-плейс. Чевиот едва смог разглядеть ее, потому что светильники на облучке горели слабыми синими огоньками. Но тут он увидел, как кучер в высокой шляпе и красной ливрее спрыгнул с облучка.

Он подкрутил маленькое колесико в корпусе лампы, пламя которой сразу же расцвело ярким желтым цветком. Открылась дверца кареты. Женщина поставила ножку на ступеньку и замерла, ожидая помощи кучера. Она в упор посмотрела на Чевиота с расстояния в десять ярдов.

— Мистер Чевиот, — обратилась она к нему. Голос у нее был мягким и нежным, и в нем слышались нотки застенчивой вежливости. Смутившись, она опустила длинные ресницы и снова села в карету.

Чевиот продолжал стоять на месте.

Дело обстояло хуже некуда. Он успел бросить на нее лишь беглый взгляд. И тем не менее, хотя он никогда в жизни раньше ее не видел, он знал, кто она такая.

Она не была юной девушкой. Ей могло быть лет тридцать или около того. Женственная, стройная, она была очаровательна. На ней была белая парчовая накидка с желтой оторочкой, которая облегала плечи и грудь, оставляя руки свободными.

Волосы чистого золота были разделены посередине и чуть закрывали лоб, обнажая уши, и крутой волной падали на спину. Они как нельзя лучше оттеняли мягкую красоту лица и шеи, лишь чуть тронутых рисовой пудрой. Ее рот без следов помады, как и ее округлый подбородок, был мал. Привлекали внимание глаза: большие, вытянутые к вискам, с тяжелыми ресницами, чистого темно-синего цвета, взгляд которых был невинен, как у четырнадцатилетней девочки.

Одно из самых тяжелых испытаний, выпавших в жизни на долю Чевиота, заключалось в необходимости подойти прямо к карете. Краем глаза он заметил, что кучер в высокой шляпе и красной ливрее снова взгромоздился на козлы и неподвижно сидел там, глядя перед собой.

«Я слеп, — казалось, говорила ему спина кучера. — Я ничего не слышу и ничего не вижу».

Чевиот снял шляпу. Поднявшись на ступеньку кареты, он просунул голову внутрь.

Это был не наемный кеб. Даже от бордовой обивки пахло жасминными духами. Женщина сидела, откинувшись на спинку сиденья, полузакрыв невинные синие глаза, но, как только Чевиот оказался в карете, она выпрямилась.

— Дорогой мой, — еле слышно произнесла она.

Затем она подняла к нему лицо, подставляя губы для поцелуя.

— Мадам, — сказал Чевиот, — как ваше имя?

Вспыхнув, синие глаза широко открылись.

— Не зовут ли вас Флора? Не так ли?

— Будто вы не знаете!

— Вы леди Дрейтон. Вы вдова. Вы живете в…

Даже в минуту наивысшего напряжения или страсти, как он знал, она могла придавать своим словам оттенок скромности или даже застенчивости.

— Я живу там, — шепнула она, — где вечно жду твоего появления. Как всегда.

Чевиот старался сохранять спокойствие, хотя так никогда и не смог объяснить свои действия. Встав на колено, он крепко обнял ее за талию и прижался щекой к ее груди.

— Не смейся надо мной, — сказал он. — Ради Бога, не смейся надо мной.

Флора не сказала ему, что она и не думает смеяться над ним. Она не сказала ему, что он причиняет ей боль своим объятием, хотя так и было. Вместо этого она обхватила его за шею и щекой прижалась к его голове.

— Дорогой мой! Что это? В чем дело?

— Я ничего не понимаю. Я схожу с ума. Я несчастный обитатель бедлама. Видишь ли…

Секунд тридцать он то ли шептал, то ли выкрикивал дикие слова. Сомнительно, чтобы Флора, которая запомнила все сказанное и повторила потом его слова, поняла хотя бы одну десятую из них.

Но по мере того как он говорил, черная завеса ужаса как-то постепенно стала отпускать его. Он ощущал, как мягкая душистая плоть вздымается и опадает под его щекой. Он чувствовал ее руки вокруг своей шеи.

«У полицейского офицера при исполнении обязанностей, — думал он, — есть и некоторые преимущества».

Чевиот поднялся на ноги, едва не наступив на край бело-желтой накидки, стянутой в талии и широкой внизу, как предписывала мода. В карете он не мог выпрямиться во весь рост. Наклонившись, он легко положил ей руки на плечи, и ее голова откинулась назад.

Казалось, что шея у Флоры была слишком хрупкой, чтобы выдерживать золотую копну ее волос. Ее большие удлиненные глаза затуманились слезами, и она дрожала. Она так волновала его, что…

— Ты не сумасшедший, — мягко сказала она ему. Затем, отвернув голову, сделала гримаску. — Если, конечно, не считать, что ты хочешь стать суперинтендантом в их Центральном управлении, иди в Центральном отделе, или как там он называется. — В глазах у нее снова появилось тревожное выражение. — Но если ты сойдешь с ума, что будет со мной? Если ты считаешь себя сумасшедшим, то кто же тогда я?

— О, ты образ из книжки с картинками!

— Мой дорогой?

— Точнее говоря, из фолианта с раскрашенными рисунками из…

Он уже был готов сказать «из музея Виктории и Альберта», но спохватился.

— Никто не знает, — сказал он, — как давно я люблю тебя. Никто и не узнает.

— Ну, я на это надеюсь. — Она разжигала в нем пламя страсти. — О, как бы я хотела, чтобы мы оказались дома! Но… но не опаздываешь ли ты на свою встречу?

— Встречу? С кем?

— Конечно же с мистером Мейном и полковником Роуэном!

На сиденье рядом с Флорой лежали большая леггорновая шляпа и красная кашемировая шаль. В полутьме Чевиот тупо уставился на них. Как и каждый, кто имел дело с архивными документами, он знал имена первых двух комиссаров полиции, на пару деливших власть, — это были мистер Ричард Мейн и полковник Чарльз Роуэн.

Он знал, как они выглядят, знал их истории. Он знал…

— Ты имеешь в виду, — сказал он, откашлявшись, — сэра Роберта Пиля?..

— Сэра Роберта? — изумленно взглянула на него Флора. — Я слышала, что старый сэр Роберт очень болен и, говорят, что он не выживет. Но неужели он уже умер? И мистер Пиль унаследовал его баронетство?

— Да нет же, нет! Еще нет! — вырвалось у Чевиота. Прости, — успокоившись, добавил он. — Я всего лишь ошибся.

— Ну-ну, — пробормотала Флора. — Предполагаю, что тебе пора идти. Но прошу тебя, прошу, не оставайся там слишком долго.

И она снова подставила ему свои губы.

Нет необходимости уточнять, чем они были заняты последующие несколько минут. Во всяком случае, когда Чевиот покинул карету и уверенно направился к дверям дома номер четыре по Уайтхолл-плейс, последние следы волнения покинули его.

«Итак, вперед, — насмешливо хмыкнул внутренний голос. — Не является ли все это всего лишь частью твоих снов, тайными мечтами, которые скрывают, но лелеют все мужчины? Разве ты не хотел увидеть воочию первые исторические шаги начинающего действовать Скотланд-Ярда? Когда толпа представляла собой сборище разъяренных тигров, когда банды были куда более жестоки, когда полицию ненавидели и подвергали нападкам за ее якобы покушения на свободу личности? Когда расследование загадочных преступлений, грабежей и убийств являлось делом случая или результатом шепота информатора?»

«Давай признаем, — продолжал тот же насмешливый голос, — что убийство — всегда подлое и, как правило, глупое преступление; оно не имеет ничего общего с романами. И тем не менее! Разве ты не лелеял в мечтах, как бы ты мог поразить их, раскрывая тайны с помощью своего знания дактилоскопии, баллистики или современных способов дедукции? И даже сейчас разве ты не мечтаешь в глубине сердца, что поразишь их своими возможностями?»

— Да! — громко пробормотал суперинтендант Чевиот.

Номер четыре по Уайтхолл-плейс представлял собой красивый кирпичный дом, сквозь занавешенные окна которого по обе стороны от двери пробивались полосы света. Чевиот поднял дверной молоток и с силой опустил его.

Показалось ли ему, что кто-то, стоя за его спиной, издал смешок?

Чевиот повернулся: да, показалось. Никого не было.

Дверь была открыта человеком — да, именно такую личность Чевиот и предполагал увидеть.

Это был мужчина среднего роста, с красным лицом, и его осанка безошибочно позволяла предположить, что он служил в армии. Его сюртук, доходивший до середины бедер, был темно-синего цвета, с металлическими пуговицами, ряд которых опускался до пояса. Брюки у него тоже были темно-синие.

Окинув пришедшего взглядом, он застыл в сухом, но вежливом поклоне.

— Да, сэр?

— Моя фамилия Чевиот, — небрежно сказал гость. — Не сомневаюсь, что мне назначена встреча с полковником Роуэном и мистером Мейном.

— Да, сэр. Не будете ли любезны проследовать за мной, сэр?

Дубинка твердого дерева и наручники, которыми были вооружены пилеры, были скрыты полами его сюртука. В сущности (и это было настойчивое пожелание мистера Пиля), его подчиненные практически ничем не отличались от обыкновенных граждан, если не считать сине-белой повязки на левой руке, которая говорила лишь, что они находятся при исполнении обязанностей.

Чевиот неторопливо проследовал за ним, оказавшись в широком просторном вестибюле с дверями по обе стороны. Дальнейшее путешествие убедило его, что дом заметно одряхлел, о чем говорили запах сырости и пятна, расползшиеся на пурпурных обоях.

Держась подчеркнуто прямо, из дверей справа вышел полисмен. Он распахнул их.

— Мистер Чевиот, — оповестил он хриплым голосом, который, чувствовалось, водил близкое знакомство с бренди.

На секунду Чевиота охватила слепая паника, приступ которой оказался сильнее, чем все, что он испытал до этого. Приговор вынесен. На радость или на горе, на смерть или на свободу, но он должен идти по тропе, пролегавшей Бог знает куда. Ну что ж! Флора благословила его.

Он успел окинуть лишь беглым взглядом обширную комнату с дубовыми панелями, на которых в изобилии были развешаны охотничьи трофеи. Ему смутно припомнилось, что полковник Роуэн был холостяк и предпочитал служебную квартиру. И, распрямив плечи и с небрежной улыбкой, Чевиот сделал шаг вперед.

— Добрый вечер, джентльмены, — сказал он.

2

Проблема птичьего корма

В сущности, в помещении было три человека. Но так как один сидел за письменным столом в углу, Чевиот сначала увидел только двоих.

На полу лежал турецкий ковер, настолько истертый и усыпанный табачным пеплом, что о его первоначальном цвете можно было только догадываться. В середине комнаты стоял полированный стол красного дерева. На нем среди разбросанных бумаг и коробок с сигарами высилась лампа с красным абажуром, сквозь который был виден яркий огонек фитиля.

Сбоку от стола, в удобном кресле с выцветшей пурпурной обивкой, сидел высокий, стройный человек лет под пятьдесят, которого можно было бы назвать даже красивым. Его седеющие густые волосы были зачесаны назад и завитками спускались на высокий лоб. Первым делом в его внешности обращали на себя внимание глаза и широкие ноздри; они усиливали впечатление ума и чувствительности, читавшиеся на этом тонком лице.

Это, конечно, был полковник Чарльз Роуэн. Кроме шпаги и портупеи на нем была полная форма 52-го пехотного полка: красный сюртук с золотыми эполетами, с обшлагами коричневого цвета и серебряной оторочкой. Он сидел, скрестив ноги, обтянутые белыми лосинами. В левой руке он держал зажженную сигару, а правой, в которой была пара белых перчаток, постукивал по ручке кресла.

Чевиот посмотрел на мужчину, сидевшего за столом.

Мистер Ричард Мейн, известный адвокат, которому было тридцать с небольшим лет, курил сигару. С первого взгляда его лицо казалось совершенно круглым. Это впечатление создавали его ухоженные черные волосы и такие же бакенбарды, которые, сходясь на подбородке, не окаймляли полностью его лицо лишь потому, что им для этого не хватало дюйма или около того. Из этого обрамления смотрели темные глаза, тоже блестящие и умные, сочетавшиеся с длинным носом и большим ртом.

Одеяние мистера Мейна напоминало костюм Чевиота, только несколько худшего качества. На мистере Мейне был пиджак темного оттенка, стянутый в талии и свободно падавший едва ли не до колен. В проеме его высокого стоячего воротничка виднелся белоснежный шейный платок. Брюки его из коричневого вельвета, как у Чевиота, были заправлены в сапожки.

«Ну держись! — подумал последний. — Возьми себя в руки!»

Тем не менее, отвесив вежливый общий поклон, он продолжал бороться с кашлем.

— Я… я должен извиниться за опоздание, джентльмены.

Оба его собеседника, приподнявшись, ответили на приветствие. Одновременно они кинули свои сигары в плевательницу китайского фарфора, стоявшую под столом.

— Я бы предпочел, чтобы вы даже не упоминали об этом, — улыбнулся полковник Роуэн. — Что касается меня, скорее я должен вас поблагодарить за появление. Это, насколько я понимаю, ваш первый визит в Скотланд-Ярд?

Возникла небольшая пауза.

— Видите ли… — сказал Чевиот, сделав неопределенный жест.

— Ах, да. Будьте любезны, садитесь вот в это кресло, и мы поговорим о вашей квалификации.

Мистер Мейн, который уже занял свое место, снова вскочил на ноги. Нельзя сказать, что на его лице появилось выражение недружелюбия, но на нем читалось непреклонное упрямство.

— Роуэн, — сказал он низким голосом, в котором чувствовался легкий ирландский акцент. — Мне это не нравится. Простите меня, мистер Чевиот, — движением черных бровей он указал на полковника, — но сей джентльмен страдает избытком благородства. Роуэн, так не пойдет!

— А я вот, — пробормотал его собеседник, — в этом не уверен.

— Не уверен? Черт возьми, да это противоречит прямому приказу самого Пиля! Полицейские силы должны набираться из бывших рядовых и находиться под командованием сержантского состава. Сержантского. Пиль не жалует джентльменов, о чем и говорит. — Тут мистер Мейн, что-то припоминая, прищурился. «Сержант гвардии, получает двести фунтов в год, — процитировал он, — лучше отвечает моим целям, чем капитан с высокой военной репутацией, который может служить и даром, пусть даже я мог бы дать ему тысячу фунтов в год». Что вы на это скажете?

Полковник Роуэн медленно повернул к мистеру Мейну свое тонкое лицо, увенчанное седеющими волосами; высокий черный воротничок, заставивший его прямо держать голову, придавал его вежливости оттенок холодности.

— После первого же нашего смотра, — сказал он, — мы были вынуждены уволить пятерых офицеров за то, что они были пьяны при исполнении обязанностей. Не стоит упоминать тех девятерых, которых мы освободили в связи с их жалобами на слишком длинные рабочие часы.

— Пьянство? — улыбнулся молодой юрист. — Подумаешь! А что же еще мы могли ждать?

— Я думаю, что нечто лучшее. Минутку.

Отвесив еще один вежливый поклон, полковник Роуэн подошел к письменному столу в дальнем углу комнаты. Там он тихим голосом обменялся несколькими словами с человеком, сидевшим за этим столом. Человек, которого Чевиот не мог разглядеть, протянул полковнику лист бумаги размером 13 на 17 дюймов, с которым полковник Роуэн вернулся к собеседникам.

— Итак, сэр, — сказал он, глядя на Чевиота. — Ваше заявление. — Он сел. Это же сделали мистер Мейн и Чевиот, который не переставал мять неловкими пальцами круглые поля шляпы.

Под пристальным взглядом спокойных светло-голубых глаз полковника Роуэна ему казалось, что он становится меньше ростом. Он смутно припомнил портрет полковника с пятью медалями на мундире. Этот человек дрался во всех основных битвах войны на Полуострове[18] и командовал частью под Ватерлоо.

— Я вижу, — сказал полковник, глядя в лист, — что вы служили в армии во всех последних компаниях?

Он, конечно, имел в виду наполеоновские войны. Но Чевиот мог искренне говорить о единственной известной ему войне.

— Так точно, сэр.

— Ваше звание?

— Капитан.

Мистер Ричард Мейн хмыкнул. Но полковник Роуэн остался невозмутим.

— Ясно. Как мне кажется, в 43-м полку легкой пехоты. — Теперь он говорил о Чевиоте в третьем лице, словно последний тут отсутствовал. — За время службы имеет награды… хм-м-м! Голыми руками его не взять.

Чевиот промолчал.

— Живет, — теперь полковник обращался непосредственно к Мейну, — в холостяцкой квартире в Олбани[19]. Имеет независимые источники дохода: в ходе знакомства его банкир, мистер Гроллер с Ломбард-стрит, любезно сообщил нам это. Известен как отменный стрелок из пистолета, борец и фехтовальщик. — Он одобрительно глянул на разворот плеч Чевиота и перевел взгляд на Мейна. — Его увлечения и личные дела… хм-м. Это уже нас не касается.

Голос Чевиота прозвучал непривычно громко:

— Если вы ничего не имеете против, сэр, мне было бы интересно услышать, что вы выяснили относительно моей личной жизни.

— Вы настаиваете?

— Я прошу.

— Порой увлекается азартными играми, — прочел полковник Роуэн, не глядя на него, — но может месяцами не прикасаться к картам или костям. Знакомств среди противников алкоголя не имеет, но и пьяным его никогда не видели. Хорошо известна его дружба с леди Дрейтон…

— Хм-м-м, — буркнул Мейн.

— Но, повторяю, нас это не касается.

И он бросил лист бумаги на стол.

Обилие потрясений, доставшихся на долю Чевиота, произвело на него действие, обратное ожидаемому. Они вызвали у него подъем духа, возбуждение типа «черт побери все!», теперь он был готов ко всему.

Это настроение пришло к нему как нельзя кстати, потому что он услышал низкий голос мистера Мейна.

— Итак, мистер Чевиот! — сказал адвокат, выбросив руки на стол и так резко наклоняясь к ним, что Чевиот испугался, как бы лампа не опалила ему бакенбарды. — С вашего разрешения, я задам вам несколько вопросов, которые собирался задать полковник Роуэн.

Мистер Мейн, встав, заложил руки под фалды сюртука. Это движение позволило увидеть его бархатный жилет, на котором черные арабески переплетались с зелеными, подчеркивая блеск золотой цепочки от часов, увешанной печатями и брелоками.

— Сэр, — продолжал он, — вы изъявили желание занять пост суперинтенданта в нашем Центральном подразделении или отделе внутренних дел. У вас есть, как мы слышали, независимые источники дохода. Но ваше вознаграждение будет составлять всего двести фунтов в год. Ваши обязанности будут отнимать у вас двенадцать часов в день. У вас будет тяжелая, опасная, порой кровавая работа. Мистер Чевиот, почему вы хотите занять этот пост?

Чевиот тоже вскочил на ноги.

— Потому что, — возразил он, — работа в полиции требует умения не только утихомиривать уличные скандалы и задерживать пьяных и проституток. Вы согласны?

— И если даже я согласен?..

— Предположим, преступление совершено неизвестным лицом или лицами. Грабеж? Взлом? Даже, — Чевиот подчеркнул каждый слог, — убийство?

Нахмурившись, мистер Мейн колыхнул фалдами сюртука. Полковник Роуэн хранил молчание.

— Такими преступлениями, насколько мне известно, — продолжал Чевиот, — ныне занимаются сыщики полицейского суда. Но сыщики — взяточники. Их труд может быть оплачен и частным лицом, или же правительство может выдать им вознаграждение в зависимости от значимости преступления. И конечно! Боу-стрит[20] всегда готов представить вам жертву, которую остается только повесить. И как часто вы вешаете подлинного преступника?

Мейн отреагировал с непривычной резкостью.

— Редко! — сказал он. — Чертовски редко! Через некоторое время, лет так через десять, — добавил он, — мы вообще откажемся от сыщиков. Мы создаем новую полицейскую структуру, которая, по нашему замыслу, должна будет называться «детективной полицией».

— Отлично! — звонко сказал Чевиот. — Но почему бы мне, в добавление к остальным своим обязанностям, не стать первым сотрудником вашей детективной полиции? И сразу же не приступить к исполнению своих обязанностей?

Наступило молчание.

Полковник Роуэн был удивлен и даже несколько раздосадован. Но на лице мистера Мейна появилось новое, совершенно иное выражение.

— А в самом деле, почему бы и нет? — зажигаясь, воскликнул юрист. — Мы живем в новые времена, Роуэн. Во времена пара, железных дорог, механических мельниц и ткацких станков!

— И к тому же, — возразил полковник, — бедности, которая выглядит все хуже и хуже. Призывы к реформам могут вызывать бунты — не забывайте об этом. Необходимость создать семнадцать подразделений возникнет лишь через год. Вы слишком торопитесь, Мейн.

— Я тороплюсь? Удивительно! Все доказывает, что мистер Чевиот справится с работой. Но что заставляет вас лично считать, сэр, что она вам по плечу?

Чевиот отвесил поклон.

— Потому что я могу это доказать, — сказал он.

— Доказать? Как?

Чевиот торопливо обвел взглядом комнату.

Лампа с красным абажуром давала слабый рассеянный свет, который смутными отблесками ложился на мечи, мушкеты и шлемы, развешанные по стенам. У задней стенки, рядом с белой мраморной вешалкой, притулилось побитое молью чучело бурого медведя; словно прислушиваясь, он стоял на задних лапах, вытянув передние, одного стеклянного глаза у него не было.

Чевиот обратился к полковнику Роуэну.

— Сэр, — обвел он рукой комнату, — есть ли среди этого оружия заряженный пистолет?

— По крайней мере, — серьезно ответил тот, — один у меня имеется.

Полковник открыл ящик письменного стола. Оттуда он вынул револьвер средних размеров, на рукоятке его, насколько Чевиот успел заметить, была серебряная пластина с инициалами полковника.

Столь же серьезно его владелец поставил оружие на предохранитель и протянул его Чевиоту.

— Этот годится?

— Великолепно. С вашего разрешения, сэр, я попытаюсь провести один эксперимент. И вы, джентльмены, будете его свидетелями. Стоп! — Чевиот посмотрел на фигуру за письменным столом. — Я вижу, тут есть и третий. Это несколько осложняет мою задачу.

Полковник Роуэн повернул голову:

— Мистер Хенли! — позвал он.

Раздался какой-то глухой звук, и звякнул абажур лампы, словно кто-то неловко выбирался из-за стола. Из тени появился невысокий коренастый человек пятидесяти с лишним лет.

Из-за раны, полученной при Ватерлоо, он слегка прихрамывал и опирался на тонкую трость черного дерева. У него были веселые карие глаза, приплюснутый нос и добродушный мясистый рот. Даже его зачесанные набок густые рыжеватые волосы не могли скрыть пробивающуюся лысинку на макушке.

Чувствовалось, что перед вами предстал лихой малый, ценитель женщин, любитель хорошей еды и вина. Это было видно несмотря на его строгий темный костюм и почтительность, с которой он предстал перед полковником Роуэном.

— Могу ли я представить вам мистера Алана Хенли, нашего старшего клерка?

— Ваш слуга, сэр, — с той же почтительной интонацией произнес мистер Хенли, и несмотря на сдержанность тона, было видно, что это качество не всегда присуще ему.

Он отпустил Чевиоту откровенную улыбку, чего полковник Роуэн не увидел. Затем, положив свою трость на узкий край стола, он оперся на него обеими руками и принял вид глубокой задумчивости.

— Но! — взорвался мистер Мейн. — Что это за эксперимент? Что этот парень собирается делать?

— Увидите! — сказал Чевиот.

Носовым платком не первой свежести, вытащенным из кармана под фалдами, он протер револьвер, хотя тот и так был в идеальном состоянии. Затем, придерживая его левым указательным пальцем за дуло, а правым за спусковую скобу, он положил его под лампу.

— Снаружи, — сказал он, засовывая платок обратно в карман, — дежурит констебль. Я предложил бы кому-нибудь выйти и сказать ему, чтобы он не спускал с меня глаз, во всяком случае, чтобы я никоим образом не мог увидеть, что тут происходит.

— Ну? Ну? Ну?

— Затем закройте двери, заприте их. Один из вас, джентльмены, как я предлагаю, должен взять револьвер. И пусть из него будет произведен выстрел с любого угодного вам расстояния, ну, скажем, в это чучело медведя.

Все, повернувшись, посмотрели на чучело, которое, словно прищурившись, смотрело на них одним стеклянным глазом.

— Наконец, — продолжал Чевиот, — вы дадите мне знак, что я могу возвращаться. И я скажу, кто из вас троих стрелял, с какого расстояния и что он делал до и после выстрела. Вот и все.

— Все? — эхом повторил мистер Мейн после паузы удивления.

— Да, мистер Мейн.

Стол вздрогнул, когда мистер Мейн обрушил на него удар кулака.

— Человече, да вы просто с ума сошли! — едва не завопил он. — Этого не может быть!

— Могу ли я попробовать?

— Бедный старый Том, — с легкой грустью сказал полковник Роуэн, посмотрев на чучело бурого медведя. — Я добыл его в Испании много лет назад. Так что еще одна пуля ему не повредит. К тому же, — не без едкости добавил полковник, — наш гость без труда сможет определить, с какого расстояния был произведен выстрел. По следам порохового ожога.

Чевиоту показалось, что сердце у него замерло. Ведь не могли же в самом деле эти люди?..

Его оцепенение разделили старший клерк, а также юрист, мистер Алан Хенли, блеснув пробивающейся лысинкой, грузно повернулся, широко открыв глаза. Струйка пота сползала по коротким рыжеватым бакенбардам.

— С-сэр? — спросил он.

— Бросьте, Хенли, вы же были на войне! Разве вы никогда не обращали внимания на характер ранений?

— Нет, сэр. Не могу утверждать, на чего, — тут мистер Хенли, кашлянув, сразу же поправил свою грамматическую неточность, — не могу утверждать, что обращал.

— Если выстрел произведен с достаточно близкого расстояния, то на мундире остается черный след ожога. Даже если стреляют с десяти или двенадцати футов, в зависимости от мощи заряда, может остаться слабый след. В противном случае пусть мистер Чевиот простит меня, я бы счел его предложение невероятным.

— Невероятным? — вскричал мистер Мейн. — А я скажу, что это невозможно! — Он посмотрел на Чевиота. — Может быть, заключим небольшое пари, — предложил он, — что вам это не удастся?

— Мистер Мейн, я…

Чевиот замолчал.

Ком отвращения тошнотным спазмом поднялся у него в горле. То, что он собирался сделать, было фокусом, и причем дешевым. Нетрудно представить себе, как можно ошеломить несведущих людей своим превосходством в знаниях, создав о себе представление как о всезнайке. Но когда вы предстаете лицом к лицу с необходимостью сделать это, то в смущении осознаете, что у вас нет на это сил.

— На пять фунтов? — продолжал настаивать юрист, запуская руку в карман и вынимая ее с купюрой. — Скажем, пять фунтов, идет?

— Мистер Мейн, я не могу взять ваших денег. Мы имеем дело с очевидностью. Видите ли…

Тра-та-та! Тра-та-та!

Это всего лишь раздался резкий стук в дверь в коридоре. И только в это мгновение они осознали, как велико было возникшее в комнате напряжение. Мистер Мейн подпрыгнул. Даже полковник Роуэн, при всей своей невозмутимости, вздернул подбородок.

— Да, да, кто там? — крикнул он.

Дверь открылась, пропустив констебля. Высокий шлем полицейского казался еще выше в неясном свете лампы. Застыв по стойке смирно, он отдал честь. Затем, промаршировав по направлению к полковнику Роуэну, он протянул ему вчетверо сложенный лист бумаги, запечатанный странной печатью желтого воска.

— Вам письмо, сэр. Лично и все такое.

— Благодарю вас.

Краснолицый констебль тем же шагом вернулся к дверям и застыл рядом с ними. Полковник Роуэн, глянув на письмо, повернулся к нему.

— Биллингс!

— Сэр!

— Это письмо было открыто. Кто-то снизу поддел печать.

— Да, сэр, — хриплым голосом немедленно отрапортовал Биллингс. — Я предполагаю, что это была та леди, сэр.

— Леди? Какая леди?

— Та леди, сэр, карета которой стояла как раз под окнами. Леди, сэр, с такими красивыми волосами, такими прекрасными, что в жизни таких видеть не доводилось.

— Ага, — пробормотал полковник Роуэн, переводя взгляд на Чевиота.

— С вашего разрешения, сэр, — сказал Биллингс, снова отдавая честь. — Я услышал, как снаружи подъезжает конный экипаж и решил, что это патруль. Открыл ворота на улицу. Но было вовсе не то. Это был ливрейный лакей на лошади. На лошади! — добавил он, не скрывая отвращения. — В мое время, сэр, нас заставляли бегать. И бегать как молния.

— Биллингс!

— Очень хорошо, сэр. А, ну да. Леди высунула голову из окошка кареты. Лакей остановился и этак льстиво посмотрел на нее. Она что-то сказала ему, я не расслышал, что именно. Он сунул ей в карету это письмо. Она тут же вернула его. Он подъехал, вручил его мне и ускакал, не дожидаясь ответа. Больше ничего не могу доложить, сэр.

«Ради Бога, — в смятении думал Чевиот, — какое отношение ко всем этим делам имеет Флора? К делам, которые, в сущности, касаются полиции?»

Но он промолчал. За Биллингсом закрылась дверь. Полковник Роуэн при всеобщем молчании вскрыл и прочел письмо. Выражение его лица изменилось. Он посерьезнел и протянул письмо мистеру Мейну.

— Я серьезно опасаюсь, мистер Чевиот, — сказал он, — что нам придется отложить наш эксперимент с револьвером. К нам пришло известие о достаточно серьезном деле. Кто-то снова украл запасы птичьего корма у леди Корк.

Наступила пауза.

Слова эти прозвучали так неожиданно, что в первую секунду Чевиот не смог даже улыбнуться. Он не был уверен, что правильно расслышал сказанное.

— Птичий корм? — повторил он.

— Птичий корм! — объявил мистер Мейн, который прямо дрожал от возбуждения. Внезапно в глазах его мелькнула какая-то мысль, и он бросил письмо на стол. — Клянусь Юпитером, Роуэн! Поскольку наш добрый друг Чевиот считает, что у него есть способности детектива, вот ему и предоставляется возможность. Иными словами, я хотел бы увидеть, что его хвастливое заявление относительно револьвера имеет под собой основания. А после этого испытания можно будет решить, заслуживает ли он то, на что претендует!

— Честно говоря, — сказал полковник, — я придерживаюсь той же точки зрения.

Глаза всех присутствующих уставились на Чевиота, который, медленно склонившись, подобрал с пола свою шляпу.

— Понимаю, — с подчеркнутой вежливостью сказал он. — Значит, вы хотите, чтобы я расследовал это отвратительное преступление?

— Вам это происшествие кажется всего лишь забавным, мистер Чевиот?

— Если откровенно, полковник Роуэн, то да. Но в свое время я получал и более бессмысленные задания.

— Еще бы, — сказал полковник, у которого перехватило дыхание. — Еще бы! — Несколько секунд он помедлил. — Вы знакомы с леди Корк? Или, называя ее полным титулом, с графиней Корк-и-Оррери?

— Нет, сэр.

— Леди Корк — одна из самых заметных фигур в обществе. У нее много клеток с птицами. Среди них есть даже знаменитый попугай ара, который болтает, бегает и курит сигары. Второй раз на неделе кто-то крадет корм из кормушек нескольких клеток. Больше ничего не украдено, кроме птичьего корма. Но леди Корк очень разгневана.

Мистер Мейн подчеркнуто молчал.

— Мы — мы представляем собой новую организацию «Метрополитен-полис»[21]. Мне нет необходимости говорить вам, как толпа ненавидит нас и боится. И если мы хотим добиться успеха, мы должны добиться признания со стороны аристократии. Сам граф, занимающий ныне пост премьер-министра, без особого желания содействует нам в этом, во всяком случае, гордости за нас он не испытывает. И не обуревает ли вас излишняя гордыня, мистер Чевиот?

— Нет, — ответил Чевиот, опуская глаза. — Я понимаю. И прошу прощения.

— Мы должны действовать немедленно. Сегодня вечером леди Корк дает бал для молодежи. Вы джентльмен, и ваше присутствие пройдет незамеченным. Вы понимаете, в чем ценность моего подхода, Мейн?

— Черт побери, Роуэн, я не собираюсь вам возражать! — вскричал мистер Мейн.

— Лучше всего, чтобы мистер Хенли черкнул вам несколько строк, которые мы с Мейном подпишем, и они будут подтверждением ваших полномочий. Хенли!

Но главный клерк уже направился к письменному столу, за которым и расположился. Подкрутив фитиль лампы, он заставил ее озарить стол ярким синевато-желтым светом, который в сочетании с зеленым абажуром производил странный эффект, и стал затачивать кончик пера.

— Хенли, как я предполагаю, мог бы составить вам компанию, буде у вас появится желание делать какие-то заметки. Мы должны позвонить и попросить подготовить лошадей. Однако стоп! — У полковника на лице появилось выражение сосредоточенности. — Прав ли я в своем предположении, что карета снаружи принадлежала леди Дрейтон?

В комнате воцарилось молчание, нарушаемое лишь скрипом пера по бумаге.

— Вы правы, — сказал Чевиот. — Могу ли я осведомиться, где живет леди Корк?

— На Нью-Берлингтон-стрит, номер шесть… вы проводите туда леди Дрейтон?

— Собираюсь.

— Ага! У нее, без сомнения, есть приглашение на бал, и вы должны выразить желание направиться туда с ней в карете, не так ли?

— С вашего разрешения, сэр.

— Кстати, — отвел глаза в сторону полковник Роуэн. — Это дело вашей совести — узнать, вскрывала ли она письмо. Итак, Хенли!

Старший клерк протянул половину листа, на котором виднелись четыре четкие строчки. Он положил его на стол, рядом с чернильницей. Мистер Мейн и полковник Роуэн торопливо черкнули свои подписи. Мистер Хенли посыпал лист мелким песком, сложил его и протянул Чевиоту.

— А теперь поторопитесь, — посоветовал полковник Роуэн, — но без лишней спешки! Хенли поедет верхом и будет рядом с вами. Он и объяснит суть дела. Одну минуту!

Джон Чевиот почувствовал, как у него необъяснимо вздрогнуло сердце. Тонкое лицо полковника Роуэна с большими глазами предстало перед ним символом мягкого, но непререкаемого авторитета.

— Это дело может показаться вам пустяковым. Но я снова говорю вам, что оно имеет исключительное значение. Вы не подведете нас, мистер Чевиот? Вы приложите все силы?

— Я буду стараться изо всех сил, — сказал Чевиот, — чтобы разрешить загадку исчезнувшего птичьего корма.

Он не без юмора поклонился, прижав шляпу к сердцу. Последнее, что бросилось ему в глаза, когда он выходил навстречу самому ужасающему кошмару, который он только мог себе представить, был зловещий блеск отполированного дула револьвера, лежащего под лампой на столе.

3

Карнавал в газовом свете

Без малого дюжина скрипок, сопровождаемая звуками арфы, задавала стремительный ритм танца. Открытые газовые светильники, развешенные над плоскими стеклянными подставками, подпрыгивали и покачивались в такт музыке.

Как только карета Флоры Дрейтон повернула на Нью-Берлингтон-стрит, короткую и довольно узкую улочку слева от Риджент-стрит, до них сразу же донеслись звуки музыки.

Дом номер шесть по Нью-Берлингтон-стрит был большим зданием с двумя фронтонами красного кирпича, с грязновато-белыми колоннами по обе стороны дверей, выходивших на улицу, и белыми оконными рамами. Двери были плотно закрыты. Но сквозь белесую пелену тумана пробивался желтовато-голубой подрагивающий газовый свет. Он был виден сквозь портьеры на окнах, так как те были наполовину приоткрыты.

«Тумп-тумп», — были слышны шаги танцоров, когда они сближались и вновь расходились. В окнах, выходивших на улицу, мелькали тени: они то отчетливо вырисовывались, то снова расплывались. Оконные переплеты слегка подрагивали от шума.

Кучер негромким возгласом успокоил норовистых лошадей, которым не давала покоя жесткая упряжь. Копыта их глухо стучали о мостовую.

— Флора!

— Да-да?

— Эта музыка. Танцы. Что это?

— Но, Джек, это всего лишь кадриль. Бога ради, что же еще это может быть?

В памяти Чевиота всплыли смутные представления о старомодных танцах. Он никогда не видел их воочию, но постарался это скрыть.

Флора, забившаяся в угол после всего, что ей пришлось вынести во время этого краткого путешествия, прижала руку к груди.

Она любила его. Видя его рядом, с его светло-серыми глазами, высоким лбом, на который падали густые завитки каштановых волос, с насмешливыми складками от крыльев носа до рта, Флора Дрейтон со всей остротой почувствовала, как глубоко и страстно она его любит.

Флора не была собственницей, во всяком случае убежденной. Будучи достаточно умной женщиной, она не требовала, чтобы он давал ей отчет о каждой смене своего настроения. Она понимала, что скоро в нем, как обычно, заговорит совесть, и к нему вернутся те нежность и мягкость, которые с самого начала покорили ее. Но он не должен ни подсмеиваться над ней, ни дразнить ее, он не имеет права так поступать! Она и без того была чрезмерно испугана.

А сам Чевиот?

Покинув дом номер четыре на Уайтхолл-плейс, одолев пелену тумана, сквозь который пробивалось газовое сияние, и сев в карету с позолоченными спицами колес, Чевиот мучительно стал размышлять, что он должен сказать ей. И когда их экипаж повернул на Нью-Берлингтон-стрит, перед ним снова предстала сцена в Скотланд-Ярде.

Кучер в красной ливрее, соскочив с облучка, поспешил открыть дверцу кареты. Чевиот, держа шляпу в руке, замялся на ступеньке.

Флора продолжала сидеть, откинувшись на пурпурную спинку сиденья и, не глядя на него, тяжело дышала, пытаясь справиться со своими чувствами. На ней по-прежнему не было шляпы. Казалось, что ее золотые волосы, открывающие ушки и длинной волной спадавшие на спину, вообще не знают шляпы. Но на плечи она накинула красную кашемировую шаль. Ее руки, в белых перчатках до локтей, были скрыты в большой меховой муфте с такой же бело-желтой оторочкой, что и на ее платье.

— Итак! — выдохнула она, все так же не глядя на него. — Достался ли тебе тот отвратительный, гнусный пост, которого ты так отчаянно добивался?

— Гнусный! — воскликнул Чевиот, все еще медля на ступеньке.

Флора вскинула голову.

— А разве нет?

— Получи я этот пост, я бы командовал четырьмя инспекторами и шестнадцатью сержантами, у каждого из которых в подчинении было по девять констеблей.

— Если бы ты получил его? — Наконец она подняла на него глаза. — Значит, он тебе не достался?

— Пока еще нет. Первым делом я должен выдержать испытание. Флора, не затруднит ли тебя, если мы направимся к леди Корк? Я… я предполагаю, что у тебя есть пригласительный билет?

Вскрывала ли она письмо или нет?

Чевиот был уверен, что, как правило, он достаточно хорошо разбирается в человеческих характерах.

Но Флора, с ее до смешного невинным ртом и такими же невинными синими глазами, которые сейчас были широко открыты, так действовала на него, что он не мог ни в чем разобраться. Да и, кроме того, черт возьми, какое значение имеет, вскрывала ли она это письмо или нет? Ему была ясно видна краска смущения на ее лице, когда она опустила глаза.

— Моя репутация еще достаточно высока, — очень тихим голосом сказала она, — и нет дверей, которые были бы закрыты для меня. Да! У меня есть приглашение. И на тебя тоже.

Из муфточки она вынула две большие квадратные карточки, украшенные излишним, на его консервативный взгляд, количеством орнамента, затем она спрятала их обратно.

— Но ты клялся, что не пойдешь туда, — укоризненно шепнула она, — потому что терпеть не можешь синих чулок. Я сама не в восторге от них, так что понимаю тебя. И самая оригинальная из всех — леди Корк, Бог ей судья. Джек! Ну, пожалуйста, пойдем!

— Мистер Чевиот, — обратился к нему откуда-то сзади грубоватый голос.

Флора отпрянула. Чевиот резко повернулся.

На черной лошади, нервно косящей круглым глазом, сидел мистер Хенли, старший клерк. Его коренастая невысокая фигура настолько уверенно держалась в седле, что он напоминал кентавра; поводья он небрежно держал двумя пальцами левой руки. Его шляпа из лоснящегося бобрового меха была небрежно засунута под мышку.

Лошадь, переступая копытами, танцевала на месте. Мистер Хенли приструнил ее. В правой руке у него была толстая узловатая трость, больше подходящая для пеших прогулок, а также плоская папка шагреневой кожи с письменными принадлежностями.

Он наклонился к Чевиоту.

— Я отбываю, — сказал он. — Но одно слово вам на ухо, сэр.

Его карие глаза, сохранявшие неизменную веселость на широком мясистом лице, на этот раз посерьезнели, когда он старался проникнуть взглядом сквозь туман, окружавший их со всех сторон.

— Будьте очень осторожны, когда говорите с леди Корк. Да! И также с мисс Маргарет Ренфру. То есть если вам придется говорить с ней.

«И все это, — в смятении подумал Чевиот, — из-за украденного птичьего корма?»

Но он понимал, что старший клерк был далеко не дурак. Изображая преувеличенную почтительность, мистер Хенли поднес два пальца ко лбу. Затем черный жеребец, разбрызгивая грязь, двинулся прочь — мимо адмиралтейства, очертания которого смутно виднелись вдали, искаженные туманом, затем он перешел на рысь, потом на галоп, которым и исчез по направлению к Уайтхоллу.

— Джек! — тихо взмолилась Флора. — Да вылезай же! — Она обратилась к безмолвному кучеру на козлах: — Роберт! Будьте любезны, к леди Корк.

Значит, она знала даже имя, данное ему при крещении. В свое время все, по крайней мере в Скотланд-Ярде, звали его Джеком. Все это было столь фантастично, что…

— Репутация, — словно про себя заговорила Флора. — Словно она что-то значит. О, словно я дам за нее хоть фартинг! Дорогой мой…

И снова она оказалась в его объятиях, и сладкое опьянение заставило улетучиться все его мысли.

Но другие мысли и чувства, столь же неотвязные, как запах ее духов, продолжали беспокоить Флору. Она откинула голову назад.

— Джек. Кто был этот человек? Человек с сумкой для депеш?

— Его фамилия Хенли. Он старший клерк в комиссариате полиции.

— Маргарет Ренфру… — начала Флора.

— Да?

— Ты не знаком с леди Корк, — сказала Флора. — Я совершенно уверена, что ты не знаком с леди Корк. Но ты мог встречаться с Маргарет Ренфру. Да, ручаюсь, что ты знаешь Маргарет Ренфру.

— Флора, я…

— Ты знаком с ней, не так ли?

Внезапно, к своему изумлению, Чевиот почувствовал, что держит в руках тигрицу. Нежную и женственную, но тем не менее тигрицу. Маленькими кулачками она отчаянно стала бить его в грудь. С удивившей его силой она извивалась, стараясь избавиться от его объятий.

— Флора! — Он был скорее удивлен, чем разгневан. — Флора! — рявкнул он.

Внезапно она снова утихомирилась. Этот взрыв чувств, который выразился в столь решительных действиях, сказал ему, что она с трудом удерживается от слез.

— Послушай, моя дорогая, — мягко сказал он. — Я никогда даже не слышал имени этой женщины, кто бы она ни была, пока Хенли не упомянул ее. Скоро, в один прекрасный день, я смогу сказать тебе, кто я и что я. Я смогу сказать тебе, когда ты впервые предстала в моем воображении и почему твой образ так долго не покидает меня.

Он скорее почувствовал, чем увидел, с каким изумлением уставились на него глаза, опушенные длинными ресницами.

— Но пока я ничего не могу поведать тебе, Флора. Я не хочу пугать тебя ни за что на свете, я не позволил бы себе это. Вот что мне досталось: в незнакомом месте, среди людей, которых я не знаю, мне приходится решать идиотскую загадку. И мне нужна твоя помощь.

— Дорогой мой, конечно, я помогу тебе. В чем она заключается?

Чевиот объяснил ей смысл своего задания.

— О да, это достаточно смешно, — сказала она, хотя Флора не воспринимала ситуацию с таким юмором, ибо видела, как она волнует его. — Но я понимаю, почему она так важна для них. Даже личность, именуемая «графом», кто бы он ни был, думает…

Внимание!

Чевиот успел замолчать как раз вовремя, потому что к нему пришло мгновенное озарение.

«Графом», без сомнения, был премьер-министр, граф Веллингтон. Хотя ему минуло шестьдесят, он был еще достаточно бодр, чтобы в марте этого года участвовать в дуэли на пистолетах с лордом Уинчилси. («А теперь, Хардинг, — сказал он своему секунданту, — беритесь за дело и отмерьте шаги. Я не хочу впустую терять время. Черт побери! Да не подходите так близко к канаве. Когда я подстрелю его, он свалится прямо в нее».)

Трудно было поверить, что эта грубоватая реплика останется в истории. Сегодня сереброголовый и остроносый граф был более чем жив, и его рычание наполняло Апсли-хаус[22]. Пока карета грохотала и подпрыгивала по камням мостовой, Чевиот старался представить себе реальность, отдаленную от его времени более чем на столетие. Сэр Джордж Мюррей управлял министерством по делам колоний; лорд Абердин был секретарем по иностранным делам, а мистер Роберт Пиль, кроме всего прочего, возглавлял министерство внутренних дел.

Ошибка Джона Чевиота прошла незамеченной. Флора была восхищена, поистине восхищена, как любая женщина, к помощи которой обращаются при разрешении загадки.

— Но почему?.. — продолжала она настаивать.

— Почему птичий корм? Не могу на это ответить. Больше ничего не украдено. Ты хорошо знакома с леди Корк?

— Очень. Исключительно хорошо!

— Хм-м-м. Не является ли она определенным образом… как бы это выразиться?.. Определенным образом несколько эксцентричной особой?

— Не больше, чем прочие. Надо тебе сказать, что она очень стара, ей, должно быть, далеко за восемьдесят. И у нее есть свои причуды. Она сто раз будет рассказывать тебе, о чем ей поведал доктор Джонсон, когда она была девочкой, и что она ему ответила. Она расскажет, до чего напился бедный Босуэлл[23] в компании с лордом Грэхемом, и как он вел себя на одном из приемов ее матери, и какие отпускал непристойные замечания в адрес присутствующих леди, а потом он был так смущен своим поведением, что в виде извинения написал ей венок сонетов, которые она до сих пор хранит в своем сандаловом ящике.

— Верно, верно! — воскликнул Чевиот, вспомнив «Жизнь…» Босуэлла. — А не является ли леди Корк на самом деле мисс Марией Монктон?

— Да! Джек!

— Моя дорогая?

— Почему ты делаешь вид, что никогда не слышал о ней, когда это не так? Ты такой нервный и напряженный, словно… словно тебе предстоит идти на казнь?

— Ты должна извинить меня, Флора. Скажи, хранит ли леди Корк в доме большие суммы денег?

Флора еще дальше отодвинулась от него.

— Господи помилуй, конечно, нет! Зачем ей это нужно? Зачем это вообще нужно?

— Есть ли у нее драгоценности?

— Думаю, что какие-то есть. Но она постоянно держит их в большом железном ящике у себя в будуаре, в розовом будуаре, и ключ от ящика хранится только у нее. Какое это имеет отношение к…

— Стоп, стоп! Дай мне подумать. Ты знаешь ее горничную?

— Приди в себя, Джек! Откуда мне знать горничных своих знакомых!

Но Чевиот, барабаня пальцами по колену, продолжал сидеть, тупо уставившись на нее. Флора наконец смягчилась.

— Это верно, — сказала она, вздернув своей маленький круглый подбородок. — Я несколько знакома с Соланж. Да, с ее горничной. Соланж просто обожает меня, что порой бывает даже утомительно.

— Отлично, отлично! Это может пригодиться. И наконец, есть ли у леди Корк родственники? Дети? Племянники или племянницы? Близкие, друзья?

— Ее муж, — сказала Флора, — умер больше тридцати лет назад. Дети ее выросли и разъехались. — Флора умоляюще вскинула руки. — Только не смейся над ней, — взмолилась она. — Многие, я знаю, подсмеиваются над ее излишне громким голосом и старомодностью. Но у кого еще такая добрая душа, чтобы болтать с молодежью, когда она предпочла бы выпить чаю и посидеть за книжкой? А они только бьют ее китайский фарфор, пачкают ковры и ломают мебель. Не смейся над ней, Джек, молю тебя.

— Обещаю, что не буду, Флора. Я…

Он уже не в первый раз во время поездки внимательно вглядывался в окошко. Наконец они вроде стали подниматься вверх по мостовой, у которой было куда лучшее покрытие.

Чевиот отодвинулся в сторону и, опустив створку окна, которая с треском упала, высунул голову наружу. Затем он принял прежнее положение и обнял Флору за плечи.

— Вперед! — беспечно воскликнул он. — Я знал, что тут не может быть ни Трафальгарской площади, ни колонны Нельсона, ни Национальной галереи. Но, ради Бога, где же мы сейчас. Что это?

— Дорогой мой! Это всего лишь Риджент-стрит!

— Риджент-стрит. — Чевиот прижал руку ко лбу и задумался. — Ах, да.

Тут карета резко свернула влево на Нью-Берлингтон-стрит. Он увидел газовое освещение, пробивающееся из окон четвертого этажа.

До них донесся стремительный танцевальный ритм скрипичной музыки. Он спросил, что это за танец. Флора забилась в угол кареты, испуганная и недоумевающая. Карета остановилась, и Чевиот молча выругал себя.

Он пришел к выводу, что должен следить за своими словами. Но присутствие Флоры казалось таким естественным, вызывало ощущение такой теплой интимности (почему?), что, разговаривая с ней, он не взял на себя труд остановиться и пораскинуть мозгами. Без нее он чувствовал себя просто растерянным.

— Флора, — сказал он, с трудом сглотнув комок в горле, — послушай меня еще раз. Я обещай больше не пугать тебя. Я приложу для этого все усилия. — Теперь в голосе его звучали вся серьезность, вся убежденность, на которые он только был способен. — Но помоги мне, пусть даже ты еще многого не понимаешь. Когда я объясню тебе, что собираюсь сделать, ты все поймешь и, как я предполагаю, посочувствуешь мне. А пока, дорогая моя, надеюсь, ты простишь меня. Могу ли я на это рассчитывать?

Выражение лица Флоры изменилось, когда она взглянула на него. Помедлив, она протянула ему руку. Схватив Флору в объятия, он принялся целовать ее, не обращая внимания на тени танцующих, которые были видны в тумане над их головами.

— Так я могу рассчитывать? — продолжал он настойчиво спрашивать ее. — Простишь ли ты меня, я хочу сказать?

— Простить? — Она не могла подобрать слов от изумления. — О, Джек, но что же тут прощать? Только не говори больше загадками. Пожалуйста! Я этого не вынесу.

Затем он обратил внимание на кучера, терпеливо ждущего минуты, когда он сможет открыть двери, и отпустил Флору.

Легким движением Флора привела в порядок волосы, слегка одернула платье. Но щеки у нее раскраснелись, и, когда Чевиот, выпрыгнув наружу, протянул ей руку, помогая выйти, она появилась с опущенными глазами. Флора сунула ему две карточки с приглашениями.

— Ты не в вечернем костюме, — с легкой укоризной пробормотала она. — Хотя… Многие джентльмены так обильно пьют, собираясь на бал, что забывают переодеться.

— То есть не имеет значения, если я притворюсь слегка выпившим?

— Джек! — В голосе у нее появилась странная новая нотка.

— О, я только поинтересовался.

В сущности, его в самом деле интересовало, каким образом джентльмены в крепком подпитии могли достаточно устойчиво держаться на ногах, принимая участие в этом изысканном танце. От крыльца к мостовой была протянута красная ковровая дорожка, но двери дома оставались закрытыми.

Впрочем, их прибытие не осталось незамеченным. Как только они с Флорой поднялись на первую же ступеньку, швейцар в оранжево-зеленой ливрее распахнул створки дверей. На них обрушился оглушительный шум голосов.

Они вошли в длинный вестибюль с натертым воском полом и деревянными панелями восемнадцатого века, расписанными эпигонами Ватто и Буше; отсюда с правой стороны поднималась красивая лестница, которую не портил даже уродливый ковер на ней.

Открывающиеся из фойе налево и направо двери представляли глазу большие пустоватые помещения, где в этот вечер стояли столы с холодной закуской. Сверху доносились не только звуки музыки и танцев, от которых подрагивал потолок и позвякивали стеклянные подвески на канделябрах, с газовыми рожками. Невидимые глазу, где-то в задних покоях, более дюжины мужских голосов орали песню, сопровождая исполнение звоном бокалов.

— Хо! — дружным возгласом завершили они свой номер и яростно зааплодировали сами себе. Раздались звуки вылетающих пробок. Кто-то разбил стакан.

Флора отдала свою кашемировую шаль бесстрастному швейцару, хотя, к удивлению Чевиота, оставила при себе меховую муфту. Она попыталась сказать: «Мы сильно запоздали», но голос ее заглушил взрыв шума. Во всяком случае, Чевиот ее не расслышал.

Теперь к нему снова вернулась привычная собранность полицейского офицера. Его ждала работа, которую он должен был сделать. И не имело значения, в каком странном времени он оказался. Он сделает свое дело, он проведет тщательное расследование, хотя первым делом должен следить за своими словами, а то не пройдет и десяти минут, как он выдаст себя.

Он протянул швейцару свою шляпу и пригласительные билеты.

— Я… — начал он.

Внезапно шум голосов стих. Несмотря на крики протеста, скрипки и арфа торжественно начали плавную мелодию. Над головой теперь слышалось только шарканье ног. Замолчали и певцы в задней комнате. Оттуда доносилось только несколько голосов, которые, начав с крика, перешли на нормальную тональность, сливаясь в смутное бормотание. Явственно доносился запах светильного газа, который даже в душном фойе нельзя было ни с чем спутать.

— Мне нужно не сюда, — сказал Чевиот, — хотя я и приглашен на бал. Будьте любезны проводить меня к леди Корк.

Швейцар в своей оранжево-зеленой ливрее с легким высокомерием смерил его с головы до ног.

— Боюсь, сэр, что ее сиятельство…

Чевиот, который разглядывал обстановку в поисках птичьих клеток, пока не попадавшихся ему на глаза, резко повернулся.

— Проводите меня к леди Корк, — коротко сказал он.

Справедливости ради надо сказать, что он не старался продемонстрировать силу и полномочия, которыми обладал, когда смотрел швейцару в глаза. Тот облизнул губы.

— Очень хорошо, сэр. Я доложу о вас…

И тут практически одновременно случились два происшествия.

Откуда-то из-под лестницы, где, расположившись в кресле, он скрывался от глаз, появился Алан Хенли с толстой узловатой тростью в одной руке и футляром с письменными принадлежностями в другой.

И в ту же секунду по лестнице стала неторопливо спускаться стройная женщина в белом одеянии.

— Все договорено, — сказала она низким хрипловатым контральто. — Добрый вечер, мистер Чевиот.

Флора, которая в это время стягивала перчатку с одной руки, даже не повернулась. На лице ее появилось подчеркнутое выражение полной незаинтересованности. Она заговорила не шевеля губами и так тихо, что ее мог расслышать только Чевиот.

Флора, которая, как ему казалось, была столь откровенной, на этот раз и в самом деле не пыталась скрыть свои неприкрытые неприязнь и насмешку.

— Вот она, ваша драгоценная мисс Ренфру, — сказала она.

4

Женщина на лестнице

Да, Маргарет Ренфру была в самом деле прекрасна. Или почти прекрасна.

Она была смуглой брюнеткой с безукоризненной фигурой. Нисколько Чевиот успел заметить, в этом году было в ходу полдюжины модных причесок. Волосы мисс Ренфру завивались густыми блестящими локонами, закрывавшими уши. У нее был прекрасный цвет лица, который лишь подчеркивали слегка нарумяненные щеки. У нее были темные прямые брови, оттенявшие живые темно-серые глаза; нос с широкими ноздрями был чуточку длинноват, но его скрашивали очертания подбородка и рта с блестящими темно-красными губами.

Она еле заметно улыбалась. Держась подчеркнуто прямо, она спустилась по лестнице, одной рукой в белой перчатке придерживаясь за перила. Ее белое длинное платье, как у Флоры, стянутое в талии и свободно ниспадающее от бёдер, было окаймлено черной полоской и украшено по подолу гирляндой роз.

Эта почти совершенная красота во всем блеске предстала в душном фойе, озарённом трепещущим светом газовых светильников. И тем не менее — ни за что в жизни Чевиот не мог бы понять или проанализировать, в чем было дело, — в ней было что-то неприятное, что-то не гармонирующее, почти отталкивающее.

Маргарет Ренфру спустилась к подножию лестницы. Снова прозвучал ее хрипловатый голос.

— О, леди Дрейтон. — И она склонилась перед Флорой в низком реверансе.

Даже Чевиот отметил, что он был слишком подчеркнут для выражения простой вежливости, слишком глубок. Он был полон сарказма и вызова. Флора, повернувшись, холодно кивнула.

При более близком рассмотрении становилось ясно, что на мисс Ренфру было старое, хотя тщательно вычищенное и подштопанное, платье. Но казалось, что она чуть ли не гордится этим фактом, насмешливо выставляя его напоказ.

— Простите мою бесцеремонность, — сказала она с легкими ироническими нотками в последнем слове, — с которой я решила сама представиться вам. Но я видела вас на прогулке верхом в парке, и ваши достоинства и хорошие манеры не вызвали у меня сомнений. С вашего разрешения, я Маргарет Ренфру.

На этот раз она в самом деле была неподдельно вежлива. Ее живые глаза под темными бровями уставились на Чевиота и сочли его достаточно привлекательным. Но в следующую же секунду глаза ее потемнели и в них появилось жесткое выражение.

Чевиот поклонился в ответ.

Слово «хорошие манеры» угрозой всплыло у него в мозгу. Упоминание о достоинствах заставило его внутренне содрогнуться. Молнией промелькнули слева полковника Роуэна — «известен как стрелок из пистолета, борец и фехтовальщик».

Да, он был обладателем серебряного кубка, полученного за успехи в стрельбе из пистолета в столичной полиции. Но как он справится с оружием без нарезки, заряжающимся с дула, пули которого то и дело отличались друг от друга, — это было уже совершенно другое. Он не разбирался в борьбе, если не считать полученных им в свое время нескольких уроков дзюдо. Он не был даже уверен, что представляет собой рапира. Впрочем, неважно, неважно!

— К вашим услугам, мисс Ренфру. Я тоже имел удовольствие видеть вас, — с наивозможной для себя грацией солгал он. — Как я предполагаю, вы имеете какое-то родственное отношение к леди Корк?

У Маргарет Ренфру был высокий голос.

— Родственное? Увы! Я всего лишь дочь одной из ее старых подруг. Я просто бедная приживалка, сэр. И существую благодаря щедрости леди Корк.

— Без сомнения, в качестве компаньонки?

— Что такое компаньонка? — подчеркнуто заинтересовалась женщина. — Никогда не слышала, что это такое. Когда-нибудь вы расскажете мне об этом подробнее.

Вышитый розами подол ее платья колыхнулся и опал. До чего поразительная женщина! Почему ее окружает атмосфера какой-то смутной тайны и подавленных страстей, в которых смешались гордость и стыд? Мисс Ренфру отвела от него глаза и глянула на мистера Хенли.

— Этот… этот джентльмен, — сказала она, качнув густыми локонами, — объяснил мне, что вы явитесь как представитель полковника Роуэна. Очень хорошо. Итак, мы вас дождались! Прощу вас следовать за мной.

Подол ее платья взметнулся, когда она двинулась по лестнице. И тут же фойе, куда высыпала куча народа, наполнилось гулом И шумом.

Его заполнило полдюжины молодых людей в вечерних костюмах, среди которых был и юный гвардейский офицер в ярко-красном мундире, лицо его было украшено ухоженными усами и густыми бакенбардами; из задней комнаты в вестибюль хлынули ароматы пунша и бренди. Облегающие сюртуки, очень узкие брюки в сочетании с белыми пластронами или жилетами придавали всем до карикатурности резкие очертания.

Но они были далеко не карикатурами.

— Джек, старина! — раздался добродушный голос, которого Чевиот никогда раньше не слышал.

Раскрасневшийся молодой человек, которому на первый взгляд было никак не больше двадцати одного или двадцати двух лет, вцепился ему в руку, демонстрируя свое расположение. Вздернутый нос нового знакомого, широкий рот и мутноватые глаза сочетались со светло-каштановыми волосами и бакенбардами, чем-то напоминая мистера Мейна.

— Фредди! — с искренним удовольствием воскликнула Флора, протягивая ему левую руку.

— Флора! Радость моя! — заорал молодой человек по имени Фредди. Он склонился над ее рукой, издав сдавленный звук, полный страсти, типа «м-м-м!», и, поцеловав ее перчатку, неловко выпрямился, чуть не упав.

— Клянусь Господом! — с энтузиазмом добавил он. — Должно быть… сколько же? Две недели? Да! Самое малое две недели, провалиться мне, как я никого из вас не видел! — Он ткнул пальцем в белой перчатке в Чевиота и оглушительно расхохотался. — Скрываешь свои грешки, скрываешь! Не обращай внимания. Завидую. Слушайте, — он ткнул пальцем в потолок, — а не потанцевать ли нам?

— Только не сейчас, Фредди, — Чевиот подчеркнул его имя. — Дело в том…

«Дело в том, — думал он, — что человек, у которого постоянно возникает желание спрашивать себя: «Кто я? Что я?», находится явно на пути к смирительной рубашке».

К счастью или к несчастью, но эта опасность ему не угрожала. Молодой гвардейский офицер, единственный эполет которого говорил, что он в звании капитана, с красными лампасами на узких черных брюках, вздернув подбородок, вмешался в их разговор.

— Да неужто! — сказал он томным утомленным гнусавым голосом, заметно шепелявя. — А я думаю, что кто-то так и мечтает попасть в танцевальный зал.

Несмотря на свою томность и расслабленность, говоривший был высок и силен. Внезапно ухватив одного из стоящих рядом за накрахмаленную сорочку, он оттолкнул его в сторону и сделал шаг вперед.

Увидев, как тот приближается к нему, Чевиот ощутил прилив гнева. Подобравшись, он напрягся и подготовился. Гвардейский офицер, которого никто не осмелился остановить, ринулся прямо на него — и содрогнулся, словно налетев на скалу.

Фредди завопил от удовольствия. Но гвардейский офицер не разделил его восторгов.

— Неужто? — повторил он таким же томным, но более громким голосом. — Почему бы тебе не признаться, куда ты направляешься, приятель? И кто ты вообще такой, приятель?

Чевиот не обратил на него внимания.

Маргарет Ренфру, поднявшаяся на четыре ступеньки, смотрела на Чевиота краем глаза, откинув локоны. Он обратился к ней.

— Не покажете ли мне дорогу, мисс Ренфру?

— Я с тобой говорю, приятель! — рявкнул гвардейский офицер, схватив Чевиота за левую руку.

— А я с тобой не разговариваю, — сказал Чевиот, поворачиваясь и высвобождая свою руку из чужой. — Надеюсь, что и впредь мне это не понадобится.

Вытянутая физиономия капитана Хогбена, украшенная черными усами и бакенбардами, приобрела цвет его мундира. Затем он стал смертельно бледен.

— Клянусь Господом! — сдавленным голосом прошептал он, отводя назад правую руку в белой перчатке. — Клянусь Господом!

Но тут же четверо его друзей с хохотом накинулись на него и, несмотря на отчаянное сопротивление капитана, потащили его вверх по лестнице.

— Сдержи свои страсти, Хогбен!

— Ты же не собираешься вызывать лучшего стрелка в городе, не так ли, Хогбен?

— Изабелла ждет тебя, Хогбен! Она просто умирает от желания увидеть тебя, Хогбен, клянусь адским пламенем!

Компания сплетенных тел грохнулась о стенку, миновав мисс Ренфру, которая с отвращением отстранилась от них, запинаясь и падая, компания потащилась вверх по лестнице. Чевиот успел лишь мельком увидеть длинное разъяренное лицо гвардейца с растрепанной шевелюрой.

— Я тебя запомню! — донесся до него вскрик.

Молодой Фредди, с сияющей улыбкой поклонившись Флоре и Чевиоту, последовал за всеми прочими. Длинные фалды его сюртука летели вслед за ним, когда он взбегал по лестнице. Через секунду компания исчезла.

Маргарет Ренфру вздернула плечо.

— Сущие щенки, — невыразительно сказала она. И затем с большей силой: — Как с ними скучно. Я бы предпочла человека постарше, с опытом.

Она не смотрела на Чевиота. Ее взгляд, внимательный и загадочный, приковался к чему-то за его плечом. Затем она повернулась и неторопливо стала подниматься по лестнице.

Флора, если даже и почувствовала прилив гнева, не показала его. Она была взволнована и даже несколько испугана, когда поднималась наверх рядом с Чевиотом.

— Тебя не успели предупредить, — тихо сказала она. — Но я молю тебя об одном!

— Да?

— Не ссорься с капитаном Хогбеном, молю тебя, не надо!

— В самом деле?

— Не серди его и вообще не связывайся с ним. Он известен своей подлостью и отсутствием благородства. Я терпеть не могу этих слов, но ты можешь пострадать!

— Как ты меня пугаешь!

— Джек!

— Я не сказал ничего, кроме «Как ты меня пугаешь».

Флора засунула руки в меховую муфту.

— И… кроме того, ты был довольно суховат с бедным Фредди Доббитом.

Чевиот остановился почти на вершине лестницы. Снова он поднес руку ко лбу. И голос его был лишь чуть громче, чем у нее.

— Флора, сколько еще раз мне придется просить у тебя прощения? Этим вечером я просто сам не свой.

— И ты считаешь, что я этого не замечаю? Я пытаюсь всего лишь помочь тебе! — Она снова замолчала, утомленная столь бурной вспышкой. Чувствовалось, что он лихорадочно соображает, что к чему.

— У Фредди, бедного мальчика, хотя он и сын лорда Ловестоута, нет ни пенни. Но он страшно обожает тебя; вот почему он и мне нравится. Он развлекает леди Корк своими ужимками и своими сказками…

— Сказками? Какими сказками?

— О, это всего лишь болтовня! Ну, например, о ворах, поскольку ты так занят этим противным птичьим кормом.

— Что именно о ворах, Флора? Расскажи мне!

— Ну, например, что кто-то может украсть обожаемого ара леди Корк, того попугая, который курит, — мол, кто-то утащит его прямо с насеста и все такое. Или что он не будет даже утруждаться, вскрывая замок ее сейфа, он просто утащит его целиком.

— Вот как! — пробормотал Чевиот, щелкнув пальцами. — Вот как!

Поднявшись по лестнице, они оказались в широком, хорошо освещенном коридоре. Он повернулся, с интересом осматриваясь вокруг.

Стены были украшены росписью в китайском стиле, столь восхитительном лет сорок назад, но теперь несколько поблекшим. Черные лакированные панели стен с золотыми драконами в свете масляных ламп бросали отблески на шелковые ширмы и украшенные росписями пустые фарфоровые вазы. Лампы стояли на маленьких низких столиках тикового дерева, рядом с которыми вдоль дальней стены располагались гнутые стульчики из такого же тика.

Стоя спиной к коридору, Чевиот увидел посередине стены закрытую двустворчатую дверь, на глянцевой оранжевой поверхности которой вились золотые арабески. Она вела в бальный зал; из-за нее доносился гул голосов и приглушенные звуки скрипок.

Все двери были выкрашены в оранжевый цвет с золотыми узорами, контрастировавшими со стенами черного лака. Вторые двустворчатые двери, тоже закрытые, были расположены в конце коридора. По правой стороне были распахнуты две одностворчатые двери. Современный ковер с блеклыми цветами был покрыт грязными следами ног и пылью.

— Мистер Чевиот?

Но Чевиот рассматривал птичьи клетки.

— Мистер Чевиот! — повторила мисс Ренфру, которая, обратись к нему лицом, стояла у двустворчатых дверей вдали.

Здесь было восемь птичьих клеток, которые по четыре в ряд свешивались с потолка по обе стороны тикового столика вдоль стены. В каждой из клеток беспокойно прыгали канарейки, некоторые издавали трели. Все клетки были позолочены и очень большие. Как он и предполагал.

Сделав шаг, он взял из одной из клеток кормушку из белого китайского фарфора. Она тоже была внушительных размеров. Клетка качнулась, встрепенувшаяся канарейка вспорхнула на жердочку, и Чевиот, осторожно ставя кормушку на место, краем глаза увидел, как Маргарет Ренфру, ожидавшая его, с силой сцепила руки.

— Вы считаете, что это очень вежливо, — обратилась она к нему, — заставлять ждать леди Корк?

Неожиданно заявила о себе Флора.

— Я уверена, мисс Ренфру, — ясным голосом сказала она, — что леди Корк не будет возражать, если я и никто иной задержит мистера Чевиота на пару секунд.

— Вы, как правило, и задерживаете его? Ну, конечно! И даже в таких случаях?

— Особенно в таких случаях!

— Вы же знаете, насколько важны дела леди Корк!

— Не сомневаюсь, — вежливо согласилась Флора. — Как и мои. Так что мне понадобится всего лишь минутка, договорились?

Чевиот, готовый запротестовать, повернулся и впервые увидел Флору при ярком свете.

Она была выше, чем он предполагал; выше, и у нее были более женственные формы. Может быть, сидя в карете, он представил ее меньше ростом из-за тихого голоса и миниатюрных рук. Свет озарял чистую гладкую кожу ее лица и плеч. На губах ее была вызывающая улыбка. От ее облика у него перехватило дыхание.

В тот же самый момент двустворчатые двери за спиной мисс Ренфру, ведущие в будуар леди Корк, распахнулись и тут же мягко прикрылись.

Оттуда выскользнула смуглая девушка с оливковой кожей, лет восемнадцати или девятнадцати. Чепчик прикрывал ей уши, а длинный передник поддерживался завязками. Она была хорошенькая, с такими выразительными сияющими карими глазами, что часто они казались черными.

Обратившись к Маргарет Ренфру, девушка пробормотала: «Прошу прощения, мисс» — и заторопилась по коридору к лестнице. По пути она отвесила реверанс Флоре, искоса одарив ее взглядом, полным обожания.

— Мистер Чевиот! — снова окликнула его мисс Ренфру. — Не думаете ли, что вы теперь?..

— Мадам! — вмешался почтительный голос.

Чевиот и забыл о мистере Хенли, который вслед за ними поднялся наверх. Но он был рад увидеть этого коренастого, крепко сбитого человека.

— С вашего разрешения, мадам, — сказал старший клерк, адресуясь к мисс Ренфру и отвешивая ей поклон, — я бы взял на себя смелость войти первым. И обещаю вам, что мистер Чевиот не задержится.

— В таком случае будьте любезны.

Она открыла одну створку двери и вошла. Мистер Хенли, бросив быстрый одобрительный взгляд из-под рыжеватых бровей, последовал за ней, закрыв за собой двери. Чевиот остался наедине с Флорой в аляповато расписанном коридоре.

— В чём дело? — спросил он. — Ты хотела мне что-то сказать?

Флора, мотнув головой, пожала плечами, стараясь отвести от него взгляд.

— Ну-ну… — пробормотала она. — Если это не так сложно для тебя, и ты мог бы пожертвовать мне один танец…

— Танец? И это все?

— Все! — отозвалась Флора, широко открывая глаза. — Все?

— Я же не могу, Флора! Я же при исполнении обязанностей!

Так он выразился. Но он не мог противостоять ей, и она это отлично понимала. Но может быть, именно поэтому, похоже, ее сердце смягчилось и она не стала слишком настаивать.

— Ну что ж, — сказала она, скривив рот в огорченной гримаске. — Я вижу, что тебя главным образом интересуют эти ужасные полицейские дела. Во всяком случае, первым танцем будет вальс, а кое-кто считает этот танец просто восхитительным. Очень хорошо! В таком случае я буду сидеть здесь, — и она с изящной неторопливостью опустилась на один из четырех стульчиков, — и ждать, пока ты не покончишь с делами.

— Но ты не можешь здесь ждать!

— Почему же? Я не могу позволить себе зайти в зал, все подумают, что меня некому сопровождать! Почему бы мне не подождать здесь?

— Потому что… Ну, я сам не знаю! Но ты не должна! — С заметным усилием Чевиот восстановил душевное равновесие. — Тем не менее, если ты по-прежнему хочешь помочь мне…

Флора мгновенно преисполнилась внимания.

— Да, да! Все что угодно!

— Эта темноглазая девушка в чепчике… Та, что только что промелькнула мимо нас. Прав ли я, предполагая, что она горничная леди Корк? Как ты назвала ее? Соланж?

— Да? А что с ней?

— Вот что мне надо…

Он дал короткую инструкцию. Флора вскочила на ноги.

— О, с этим я справлюсь, — закусив губу, сказала она. — Хотя это… это так странно!

— Что, Бога ради, тут может быть странного?

— Не важно. — Ее темно-синие глаза, которые казались огромными и блестящими в сиянии светильников, уставились ему в лицо. — Ты что-то ищешь, не так ли? И подозреваешь ее?

— Да.

— Но что это? И кого ты ищешь?

— Пока я не могу сказать. Пока. Я еще не уверен, что напал на верный след. Я должен обмануть эту Соланж, а времени у меня немного. — В памяти у него всплыли стоящие внизу столы с холодными закусками. — Флора! Присоединяется ли обычно леди Корк к своим гостям за ужином?

— Да, конечно! Всегда!

— И в какое время тут принято приступать к ужину?

— Как правило, к полуночи. — Она с любопытством приглядывалась к нему. — А затем, как ты, конечно, знаешь, танцы продолжаются до часа или двух ночи. Мы… мы очень поздно подъехали, как я уже говорила. Мне даже не преподнесли программку танцев, что говорит о плохих манерах в этом доме. Сколько сейчас времени?

Ни о чем не думая, Чевиот автоматически вытянул левую руку и отогнул обшлаг сюртука, чтобы взглянуть на часы. Никаких часов на руке не было. Флора смотрела на него с растущим удивлением.

Он опустил отяжелевшую левую руку в кармашек жилета. Часы представляли собой толстый золотой репетир с двойной цепочкой. Вытаскивая его, он скреб пальцами по крышке, не представляя, как открыть ее и увидеть циферблат.

— Джек! — тихо сказала она, но в голосе ее слышался ужас. — Неужели ты не можешь открыть собственные часы?

Не будь ее, смущающей его своим присутствием, он бы никогда не сделал такой ошибки. Наконец он нажал головку, и крышка откинулась.

— Без двадцати пяти минут полночь, — сказал он, откашлявшись.

— О, Господи, — с молитвенным выражением прошептала Флора.

Она отпрянула от Чевиота, стараясь отдалиться от него и душой и телом. Ему показалось, что между ними возникла туманная стена.

— Сначала, — сказала Флора, — я решила, что ты шутишь. Ты не можешь… этого не может быть… после всех твоих обещаний…

Она отпрянула от него и легко пошла, почти побежала по коридору, устланному выцветшим ковром, между черных лакированных стен с золотыми драконами, направляясь к лестнице, по которой спустилась Соланж.

— Флора! Что я сделал?

Ответа не последовало. Она исчезла.

Чевиот с щелканьем захлопнул крышку часов, и, ощущая их вес, вместе с золотой цепочкой и брелоками опустил в кармашек. Он был мокр от напряжения.

Он испытал едва ли не молитвенное желание понять эмоциональный подтекст, сопровождавший чуть ли не каждое слово, сказанное сегодня в этом доме. Он присутствовал во всем, что тут делалось и говорилось, и, даже не понимая смысла, он ощущал его присутствие. И тем не менее…

— Справлюсь! — громко сказал он, выпрямляясь.

Он резко постучал в дверь. Он не мог предвидеть, что в какой-то мере из-за его собственных слов и действий через двадцать минут в этом доме произойдет убийство.

5

Убийство под звуки вальса

— Входите! — раздался хриплый голос.

Повернув ручку, Чевиот толкнул створку дверей.

Его встретил ошеломляющий нечеловеческий вопль, издававший звуки типа «ха-ха-ха!», и на мгновение ему показалось, что его издает очень старая женщина, сидевшая у камина по другую сторону комнаты, скрестив руки на гнутой рукояти трости.

Она была невысока ростом и, скорее, ширококостная, чем полная; шеи практически не было видно. Ее белый чепчик, оборки которого обрамляли крупную голову, покрывал снежно-белые волосы. Платье ее также было белого цвета. Тем не менее, несмотря на возраст, у нее была превосходная кожа, а черты лица выдавали следы былой красоты. Ее маленькие хитрые глазки выжидательно уставились на Чевиота.

— Ну-ну, — громко сказала она. — Закройте-ка двери.

Чевиот притворил их.

По другую сторону камина на деревянном шесте с перекладиной сидел ее излюбленный неизменный спутник — огромный красно-зеленый ара. Попугай обходился без клетки, он был прикован к перекладине тоненькой цепочкой, обвивавшейся вокруг одной из ног. Голова его была украшена красно-белыми перышками, и на Чевиота уставился хитрый круглый глаз. Взъерошив перья, попугай потоптался на шесте, как человек, вытирающий ноги о коврик у дверей и, закинув клюв, издал тот же самый вопль, который Чевиот уже слышал.

От него мороз шел по коже.

— Как я догадываюсь, вы леди Корк?

— Догадываетесь? Тело Господне! Разве вы не знаете?

— Я офицер полиции, леди Корк…

— Эй! Это еще что такое?

— …И оказался здесь, чтобы задать вам несколько вопросов…

— До чего мы дожили! — вопросила леди Корк. — Услышать такое — и от сына Джорджа Чевиота? Ни одного изящного комплимента? Ни слова о том, как я хороша в свои годы? Что за манеры царят в наши дни?

Чевиот заставил себя собраться, не давая выхода своим эмоциям.

Леди Корк расположилась в комнате, заставленной столами и трюмо, украшенными завитками позолоченной бронзы и черепаховыми накладками, стульями с гнутыми спинками и китайскими вазами. Розовые стены были увешаны картинами — миниатюрами в золотых и серебряных рамках, датированными никак не ранее 1829 года. Но сама она большей частью принадлежала восемнадцатому столетию, и ароматы ее обстановки говорили об этом же.

Он должен найти не только правильный подход к ней, но и единственно верные слова.

— Тем не менее, мадам, — улыбнулся он, — я не слышал, что покойный доктор Джонсон удостоил вас уж очень изысканных комплиментов при вашей первой встрече.

Леди Корк, которая уже открыла рот, так и осталась сидеть, не произнеся ни слова.

— На самом деле, как я читал, он назвал вас тупицей. Но к тому же он обратился к вам со словами «дорогая», а некоторое время спустя преподнес изящные извинения за то, что так окрестил вас. Мадам, я бы предпочел при первой же нашей встрече преподнести вам и комплименты и извинения, не откладывая их до второй.

Наступило молчание. Леди Корк была изумлена, но никоим образом не выражала неудовольствия. Она смотрела на него, приоткрыв рот. Затем в долю секунды и манеры, и речь ее претерпели стремительное изменение.

— Мне доставит большое удовольствие, сэр, — произнесла она, обретая подлинное достоинство, — иметь дело с джентльменом, который в наше распущенное время предпочитает отдавать свое время книгам, а не картам и игре в кости. Вы, подобно волшебнику, нашли удивительно удачную форму комплимента.

— О, молю вас, мадам, я далеко не волшебник! Я мог лишь процитировать обращенные к вам строки мистера Босуэлла: «Она предстает посланницей высших сил, вокруг которой расцветает жизнь».

— Златоуст! — вскричала леди Корк. — Златоуст!

(«О, Господи, — с отчаянием подумал Чевиот, — какого безнадежного идиота я изображаю из себя!»)

Эта мысль пришла ему в голову и потому, что Маргарет Ренфру, которая стояла рядом с мраморным камином, опираясь на него локтем, не скрывая иронии, смотрела на него.

Несколько поодаль, исполняя обязанности секретаря, с несчастным видом сидел мистер Хенли; разложив свои письменные принадлежности, он занес перо над листом бумаги, на котором пока еще не появилось ни слова.

— Мой дорогой юноша, — с сердечным радушием сказала леди Корк, — садитесь! Прошу вас, присаживайтесь! Да садитесь же, вам тут всегда рады!

Она сияла каждой морщиной лица, как девочка, полная радости и оживления.

Своей клюкой с загнутой верхушкой она указала на широкое плетеное кресло, стоявшее рядом с насестом для попугая. Ара, живое воплощение зла, поцарапал когтями перекладину и издал несколько невнятных звуков. Во взгляде Чевиота на попугая было симпатии не больше, чем попугай одарил его при встрече.

— Не надо бояться, — насмешливо сказала леди Корк. — Он, бедняга, не усядется вам на голову, потому что я приковала его. В своей жизни он уже и так совершил немало преступлений.

— Рад это слышать.

— Это правда, что он покушался на королевские чулки. Правда, он всего лишь обиделся, — серьезно уточнила леди Корк. — Преступление было пресечено за счет ноги леди Дарлингтон.

Никто не улыбнулся; хотя она ожидала именно такой реакции. Ее легкое замешательство напомнило Чевиоту о его собственных ошибках. Хотя ее невысокая сгорбленная фигура продолжала источать достоинство, чувствовалось, что леди Корк была несколько растеряна и даже смущена.

— М-да… Я предполагаю, что вам поведали о наших… не очень приятных проблемах здесь?

Чевиот сел.

— Возможно, они не так уж и тревожны, как вам кажется, — сказал он.

В комнате возникло странное, с оттенком неприязни, напряжение. Леди Корк ткнула клюкой в слабое пламя камина.

— Я много что слышал, — сказал Чевиот, — но не имею представления о том месте, откуда был украден корм. Может быть, с кухни? Из гардеробной? Из буфетной?

— Нет, нет, нет! — решительно возразила леди Корк. Он обратил внимание, что в будуаре клеток не было. — Из этого… как бишь его? Ну, вы понимаете. Из той штуки на краю клетки, куда засыпается корм.

— Да, так я и предполагал. Но мы должны в первую очередь все выяснить. Мадам, сколько птичьих клеток у вас в доме?

— Ну, в моей спальне живут четыре попугая…

Леди Корк показала на другую дверь, ведущую из будуара, как раз напротив двустворчатой двери. Если бы Чевиот сейчас вошел в будуар через них, то другая дверь осталась бы у него справа. Ее спальня была одной из комнат, выходивших прямо в коридор.

— Четыре попугая! — с ударением сказала она. — К тому же добавьте еще шесть клеток с самыми разными птицами — но все исключительно экзотичны и восхитительны — в столовой, что позади спальни. И, как вы могли уже видеть, в коридоре восемь канареек. Это все.

Она дважды стукнула тростью. Значит, практически во всех комнатах на этом этаже; в бальном зале птиц не было.

— Сэр! — громким шепотом прошипел из-за спины мистер Хенли. — Вы хотите, чтобы я вел стенографическую запись?

Приняв решение, Чевиот кивнул, имея в виду только леди Корк.

— Насколько мне известно, кормушки дважды… дважды подвергались нападению похитителей?

— А! Однажды во вторник, то есть три ночи назад, а потом в четверг, то есть прошлой ночью. Они были вычищены дочиста, словно собака их вылизала, ни семечка не оказалось на полу — и это в середине ночи!

— Благодарю вас, мадам. Значит, были ограблены все восемнадцать клеток?

— Нет, нет, нет! — Во взгляде леди Корк появилось какое-то новое выражение. — Всего пять из них. Четыре во вторник ночью, прямо в моей спальне, где я спала. И одна клетка с канарейкой в коридоре прошлой ночью. Вы считаете, что это немного? Но я прямо с ума схожу. Плоть Господня, да я прямо вне себя!

— Тетя Мария… — начала мисс Ренфру, словно собираясь ей возразить.

— А ты бы помолчала, ангел мой!

Чевиот оставался невозмутим.

— Могу я осведомиться, мадам, кто конкретно занимается клетками? Чистит их и все такое?

Качнув белыми оборками чепчика, леди Корк с гордым удовлетворением посмотрела на него.

— Можете — и вы получите ответ. Хубильо!

— Прошу прощения…

— Хубильо! Черный мальчик, — объяснила леди Корк, поднимая руку фута на четыре от пола. — Это мой личный слуга, у него специальная зеленая ливрея и шапочка с черным плюмажем. Леди Холланд, а также леди Шарлевиль, — добавила она, презрительно фыркнув при упоминании двух других известных светских дам Лондона, — просто выходят из себя от зависти, видя его!

— Не сомневаюсь, мадам. И я предполагаю, что вы никогда не держите деньги у себя дома?

— Деньги? Деньги? Смерть богачам! — отчетливо выкрикнула леди Корк, которая принадлежала к радикальному крылу партии вигов. Она стукнула своей клюкой о пол. — Если примут билль о реформах, я вывешу флаги на окнах!

— Но вы храните у себя драгоценности… мадам, могу ли я взглянуть на ваш сейф?

Леди Корк, которой минуло восемьдесят четыре года, проявила отменную прыть.

Поднявшись из кресла, она возбужденно проковыляла через комнату. Запустив руку за пазуху, она извлекла оттуда цепочку, на которой висели два ключа.

Одним из них она открыла письменный стол работы Буля, откуда вынула небольшой металлический ящик. Хотя он был невелик, похоже, был сделан из слоновой кости и окован железом. Подняв его, она грохнула ящик на стол, отодвинув в сторону синюю вазу.

Чевиот торопливо последовал за ней.

Она открыла ящик и откинула крышку.

— Вот! — объявила она и, вернувшись в кресло, сделала движение, словно отряхивая руки после неприятной работы.

— Приношу свою нижайшую благодарность, мадам.

В дальнейшем тишину не нарушали никакие звуки, кроме скрипения пера мистера Хенли или случайного скрежета, когда он окунал перо слишком глубоко в чернильницу. Леди Корк рассеянно уставилась в пространство. Но Маргарет Ренфру несколько раз бросала на него взгляд, покачивая густыми локонами. Наконец скрип пера остановился.

Чевиот слышал, как в жилетном кармане у него тикали часы. Время, время, время!

Ящик был далеко не полон и не очень тяжел. Кроме тиары и нескольких браслетов остальные предметы были невелики по размерам, хотя представляли большую ценность из-за украшавших их рубинов, изумрудов и особенно алмазов. Здесь были кольца, серьги, крохотные нагрудные часики, усыпанные алмазами. Чевиот тщательно сосчитал их, выкладывая один за другим на стол.

Тишину, которая становилась почти невыносимой, нарушали только звуки вальса, доносившиеся из зала.

Он никогда раньше не мог себе представить, что скрипки и арфа могут издавать столь громкие звуки и что вальс на три такта может звучать в столь стремительном темпе. Музыка перемежалась радостными вскриками танцующих. Он представил себе, как они в сумасшедшем темпе несутся по навощенному полу.

В этот момент Чевиот, как и все остальные, услышал осторожный стук в двери, выходившие в коридор.

— Прошу прощения, — вежливо сказал он.

Торопливо подойдя к дверям по толстому ковру, заглушавшему его шаги, он приоткрыл одну створку дюймов на десять.

Снаружи стояла Флора. Она не смотрела на него или, во всяком случае, старалась отвести глаза. Но ее рука (левая рука, которая была в перчатке, машинально заметил он), протянула ему сложенный лист бумаги.

Взяв его, он прикрыл двери и вернулся к столу. Под низким абажуром лампы драгоценности переливались снопом блестящих искр, которые бросали отблески на розовые стены, увешанные картинами. Развернув лист, он неторопливо пробежал глазами по строчкам.

— Ну? — вопросила его из кресла леди Корк. — И что же мы теперь будем делать?

Поскольку мистер Хенли уже нетерпеливо крутил головой в высоком воротничке, Чевиот сделал ему знак продолжать запись.

Улыбаясь, он подошел к креслу хозяйки дома.

— Леди Корк, — сказал он, — я насчитал тут тридцать пять драгоценностей. Но, как явствует из моей информации, тут должно было быть сорок. Куда делись остальные пять?

— Но почему?.. — она остановилась.

— Ну же, мадам! — Он говорил в своей напористой манере, к которой столь часто прибегал раньше. — Не лучше было бы выложить мне всю правду?

Взвились и опали последние аккорды вальса.

— Что у вас там написано в бумаге?

— Я получил информацию, мадам. Остальные пять драгоценностей были украдены, не так ли?

— Ха-ха-ха! — заскрежетал ара и, хлопая крыльями, затанцевал на насесте. Краем глаза Чевиот отметил, как выпрямилась Маргарет Ренфру. Ее блестящий красный рот (она что, облизывала губы?) был полуоткрыт, словно в изумлении.

— Вы хотите обвинить меня, — громко, но без выражения сказала леди Корк, — в краже моих собственных безделушек?

— Только не в краже, мадам. Просто вы хотели спрятать их.

— Фредди Деббит сказал!..

— Да. Похоже, что Фредди Деббит много чего сказал. И не сомневаюсь, что, кроме всего прочего, он вызвал у вас беспокойство, расписав, как воры могут утащить ваш сейф. Учитывая наш опыт, леди Корк…

— Чей опыт?

— …Хочу сказать, что для женщины является совершенно естественным инстинкт прятать самые ценные вещи, причем так, чтобы они в случае опасности были под руками. Это особенно относится к вещам, с которыми связаны сентиментальные воспоминания.

Чевиот говорил спокойно, вежливо и убедительно.

— И мне трудно представить себе лучшее место, где можно спрятать кольца, браслеты, небольшие камешки, — продолжал он, — чем в кормушке птичьей клетки. Отдаю должное вашей предусмотрительности. Кому это может прийти в голову? И даже в том случае, если подозреваемый попытается ночью взять кормушку из клетки, это разбудит птиц и вызовет всеобщий переполох, который выдаст вора с головой. Таким образом вы попытались спрятать свои самые ценные вещи. Я прав?

— Да! — сказала леди Корк.

Ее окончательно сразили слова о «сентиментальных воспоминаниях». Неловко склонив короткую шею, она уставилась в огонь. Как ни странно, из-под морщинистых век выползли две слезы и скользнули по щекам.

— Они остались от мужа, — кашлянув, сказала она, не отрывая глаз от пламени. — Ах! И от другого мужчины, который уже шестьдесят лет покоится в земле.

Настойчивые ритмы вальса, казалось, ни на секунду не оставляли Чевиота.

— Я должен напомнить вам, — мягко сказал он, — что эти драгоценности были украдены. И похититель до сих пор не найден.

Не оборачиваясь, леди Корк согласно кивнула.

— Тетя Мария, — вмешалась мисс Ренфру, и голос ее выражал глубокое сострадание, — они будут найдены. Не переживайте. Но, кстати, уже около полуночи. Гости ждут приглашения к столу. Разрешите ли мне заняться этим?

Леди Корк, не поворачиваясь, снова с силой кивнула. Дряхлые опущенные плечи ее сотрясала дрожь.

Белое платье мисс Ренфру, с розами по окаймленному черным подолу, скользнуло через дверь, ведущую в спальню, а не через двустворчатые двери. Провожая ее глазами, Чевиот хотел было заговорить, но изменил свое намерение.

— Леди Корк, я не могу и не хочу расстраивать вас еще больше. Но почему вы не сказали о пропаже драгоценностей? Почему вы скрыли этот факт?

— Чтобы они снова смеялись надо мной? Как они всегда делают?

— Да. Я понимаю.

— Человек, который позволяет себе смеяться над вами, — со сдавленным голосом неожиданно вмешался мистер Хенли, — ответит передо мной. Клянусь Богом, ответит!

Эти слова заставили её встрепенуться. Повернув голову, она одарила мистера Хенли милостивой улыбкой. И, стараясь скрыть свои слезы, посмотрела на Чевиота.

— И кто бы мог подумать, — фыркнула она, хотя по щекам ее продолжали струиться слезы, — что у сына Джорджа Чевиота хватит ума вообразить себе все это?

— Это моя работа, мадам.

— Ваша что?

— Моя работа, должен вам сказать. Могу ли я задать вам несколько вопросов?

— Можете.

— Итак, во вторник вечером, решив попробовать, что у вас получится, вы спрятали четыре драгоценности в кормушках клеток попугаев в вашей спальне? Так. И вы были вне себя от ужаса, изумления и гнева, когда на следующее утро обнаружили их исчезновение. В четверг вечером вы спрятали очередную драгоценность в клетке канарейки, что в коридоре: что-то небольшое и не вызывавшее у вас воспоминаний, скорее всего, вы хотели сделать из спрятанной вещи ловушку для вора?

Леди Корк откинулась на спинку кресла.

— Да! Верно! Но, человече, откуда вам все это известно? Не так давно мы говорили о волшебниках. До чего странная жизнь. Вы что, один из них?

Чевиот, ошарашенный такой оценкой его наблюдений, вытекавших из здравого смысла, сделал смущенный жест.

— Это всего лишь предположение, мадам. И не больше.

— Ага! Тогда вот что скажите мне, синьор Калиостро! — Несмотря на слезы, ей не изменила проницательность. — Почему этот проклятый мошенник пересыпал содержимое кормушек в коробку или что там у него было и оставил их совершенно пустыми? Почему он просто не порылся в них пальцами? И не вытащил оттуда все безделушки, создав впечатление, что к корму и не прикасались?

— Мадам, этому есть несколько объяснений. Я мог бы изложить вам их все, но предпочитаю самое убедительное.

— Ну же!

— Я уверен, что на следующее же утро, леди Корк, вы первым делом поспешили к клеткам, чтобы убедиться в безопасности ваших сокровищ, так?

— Плоть Господня! — сказала леди Корк. — Так я и сделала!

— Так что похититель (он или она, пока неизвестно) ночью должен был действовать как можно быстрее. Не так просто осмотреть клетку, не побеспокоив попугая, чьи крики могли бы разбудить вас. Вне всяких сомнений, вора меньше всего беспокоило, в каком состоянии будут найдены кормушки. Вы понимаете, что это значит?

— Ну?

— Разберемся. Надежно ли запираются на ночь наружные двери дома?

— Как Ньюгет! Или Казначейство! Или даже еще основательнее, насколько я знаю.

— Запираете ли вы на ночь двери своей спальни?

— Нет! Какая в том необходимость?

— Значит, похититель, он или она, — кто-то из ваших близких. Полагаюсь на ваше здравомыслие, мадам: у вас нет никаких предположений относительно того, кто бы мог быть этим вором?

— Нет, — помолчав, она подчеркнуто вымолвила это слово.

— Рассказывали ли вы кому-нибудь о вашем намерении спрятать драгоценности?

— Никому! — уверенно рявкнула леди Корк.

— Тогда еще один вопрос, мадам. Вы уверены, что ночью не слышали никаких звуков, не видели отблеска света в течение всей ночи?

— Нет. Дело… в лаудануме.

— Лаудануме?

— Старухи, мальчик мой, спят очень плохо. — Теперь она рассердилась на него. — И я пью его каждую ночь, чтобы обрести покой. И ничего не могу поделать! Даже когда в четверг я расставила силки, сунув дешевое колечко в клетку к канарейке, мне пришлось выпить лекарство, чтобы не мучиться. Ну и что страшного? Разве сам король не пьет лауданум из-за спазм в мочевом пузыре? И когда его министры заходят к нему с разговорами о государственных делах, разве он не в таком одурманенном состоянии, что не может говорить с ними?

Разговаривая, она яростно тискала руками навершие своей трости. Тем не менее тон ее изменился.

— Король, — сказала она. — Они ненавидят его, не так ли? Да! Его ненавидят! А я знала его, когда он был молод, красив как Бог, и весь двор следил за его романом с Пердитой Робинсон.

И снова мышцы ее лица безвольно расслабились и, как она ни старалась, слезы обильно текли по ее щекам.

— Убирайтесь, — откашлявшись, каркнула она. — С меня хватит для одного вечера. Вон с глаз моих!

Чевиот сделал знак мистеру Хенли.

Старший клерк аккуратно закупорил чернильницу, отложил ручку, закрыл папку с бумагой и, опираясь на свою трость, сделал несколько легких шагов к камину, рядом с которым висел шнур для вызова прислуги; Хенли потянул за него. Затем они с Чевиотом направились к дверям.

— Стоп! — внезапно остановила их леди Корк.

С удивительным для ее вида достоинством, не обращая внимания на залитое слезами лицо, она поднялась.

— Несколько последних слов! Я все знаю. Я все знаю, не важно, как или от кого, относительно моей броши с изумрудами и алмазами, сделанной в виде кораблика. Это был первый подарок, полученный мною после свадьбы от мужа. И я слышала, что она была заложена у Вулкана.

Казалось, от звуков вальса она была готова прийти в ярость. Она с такой силой ударила тростью в пол, что даже ара подскочил и вскрикнул.

— Мою брошь! — переведя дыхание, сказала она. — У Вулкана!

«У Вулкана? — подумал Чевиот. — В ломбарде? У ростовщика?»

Он не мог спрашивать, кто такой Вулкан. Естественно, она предполагала, что он отлично знает это имя. Но задать этот вопрос можно было кому-то другому, и поэтому он только поклонился.

— Спокойной ночи, леди Корк.

После того как Чевиот захлопнул двери, они остановились в широком пустынном коридоре, с двумя рядами китайских светильников, молча глядя друг на друга.

— Итак, — спросил мистер Хенли, — что вы извлекли из всего этого?

— Дело в том, — откровенно признался Чевиот, — что она настолько принадлежит восемнадцатому столетию, что я с трудом понимал ее произношение, не говоря уж о смысле ее слов. Какое облегчение перейти на нормальный язык.

(На нормальный язык. За девяносто лет до своего рождения!)

— Ага! — пробормотал мистер Хенли, лукаво глядя на него. — Ясно. Я и сам пару раз просто терялся, хотя значительно старше вас. Но вот что я хотел бы сказать…

— Она не сказала нам всей правды. Она знает или предполагает, кто украл ее драгоценности. И если бы они не были связаны с сентиментальными воспоминаниями; она, может быть, вообще не заговорила бы о них. И совершенно ясно; что…

Чевиот замолчал, потому что его собеседник отвернулся от дверей. Он внимательно вглядывался в пространство перед собой; его рыжеватые брови сошлись воедино, и он полуприподнял трость, указывая на что-то. Чевиот тоже повернулся.

Примерно в десяти футах от них, повернувшись к ним спиной, стояла Флора Дрейтон.

В общем-то в ее присутствии здесь не было ничего необычного. Она стояла справа от них, ближе к закрытым дверям танцевального зала, и под ногами у нее был выцветший ковер.

В ее застывшей напряженной позе с откинутой головой и руками, глубоко засунутыми в муфту, было что-то неестественное. Хотя они не видели ее лица, во всей ее фигуре читались мука и отчаяние.

У Чевиота сжалось сердце, словно кто-то схватил его холодными, пальцами.

Через секунду открылась дверь, одна из тех одинарных оранжевых дверей, что была слева от них, если стоять лицом к лестнице. За ней крылся проход в спальню леди Корк.

Резко захлопнув ее за собой, оттуда вышла Маргарет Ренфру. Она стояла почти боком, так что во всяком случае были видны только очертания ее подбородка. Мисс Ренфру прошла прямо перед Флорой по диагонали, торопливо направляясь, по всей видимости, к дверям бального зала.

Здесь она несколько помедлила, изменив, очевидно, свое намерение. Сделав нетерпеливый жест, она легко повернулась и прямо посередине ковра двинулась к лестнице. Она была примерно в десяти футах от застывшей на месте Флоры.

И в этот момент — как не хватало тут хронометриста, который точно все засекал бы! — кто-то выстрелил.

В силу причин, о которых будет сказано ниже, они не услышали выстрела. Стремительные пассажи дюжины скрипок, звучные аккорды арфы, шарканье ног танцующих, смех женщин и возбужденные громкие голоса мужчин создавали в коридоре невообразимый шум.

Но пуля попала Маргарет Ренфру точно под левую лопатку.

Чевиот, не отрывавший от нее глаз, увидел, как по спине, обтянутой белым платьем, хлынула темная струя. Было похоже, будто кто-то огромной нечеловеческой рукой толкнул ее вперед. Она сделала еще два шага, ноги у нее подкосились, и она рухнула лицом вперед.

Две или три секунды, которые показались бесконечными, она лежала неподвижно. Затем, судорожно сжав пальцы, она заскребла ими по ковру. Она попыталась опереться на руки, но ей удалось лишь приподняться на локтях. Мучительный спазм сотряс ее тело. Плечи у Маргарет Ренфру передернулись. Она упала, гулко стукнувшись лбом об пол, разметав густые черные кудри. И осталась недвижимой.

В мертвой тишине взвились ритмы вальса:

«Пока мы скользим по летней волне, нет, не кончаются сны.

Пока мы скользим, наши мысли вослед нам летят…»

Чевиот рванулся вперед так, что золотые драконы на выцветших стенах слились для него в одну полосу. Он упал на колени у недвижимой фигуры.

Пулевое отверстие было невелико, из него вытекла небольшая уже засыхающая струйка крови. Оружие явно было мало, с легким пороховым зарядом, звука которого почти не было слышно. Такая пуля не могла нанести серьезную рану, если только не попадала прямо в сердце.

Куда она и попала. Вытащив часы, он нажал на кнопку, откинул крышку. Подсунув руку под лоб женщины, он приподнял ей голову и поднес стекло циферблата к накрашенным губам, автоматически отметив время. Стекло осталось чистым, не затуманенным. Она скончалась за двадцать секунд.

Чевиот опустил ее голову. Защелкнув часы, он опустил их в кармашек жилета.

Мистер Хенли, бледный как бумага, со сжатыми губами, склонился к нему. Лицо у него было таким же растерянным, когда он неуклюже опустился на колени рядом с ним.

— Что?.. — начал он.

К счастью, он смотрел лишь на тело мисс Ренфру. Чевиот отвел от него глаза и похолодел.

Застывшая поза Флоры изменилась. Теперь она стояла лицом к нему в тех же десяти футах. Ее глаза невидяще смотрели на Чевиота. Ее стала сотрясать неудержимая дрожь, с которой она была не в силах справиться, потому что не владела нервами. Муфта выскользнула из ее дрожащих рук.

Хотя она продолжала придерживать муфту левой рукой, правая ее рука — в перчатке до локтя, на тыльной стороне которой широко разошелся шов, — беспомощно выскользнула из муфты.

И из нее выпал крохотный пистолетик с позолоченной пластинкой на деревянной рукоятке. Он упал на ковер и, поблескивая, остался лежать.

Флора уронила муфту, судорожно вздохнула и прижала руки к глазам.

6

Кошмар в коридоре

Чевиот, встав, решительно ухватил за плечо мистера Хенли, по-прежнему стоявшего на коленях.

— Переверните ее! — приказал он.

— А?

— Положите ее на спину и проверьте, скончалась ли она. Вы же были на войне и не должны терять головы. И пусть ничто не ускользнет от вашего внимания!

— Как скажете, сэр.

Если только старший клерк повернется…

Но он не поворачивался. Хромая нога заметно мешала ему, когда он возился с обмякшим и отяжелевшим телом убитой.

И тут детектив-суперинтендант сделал то, что, как он был уверен, не смог бы сделать ни за что в жизни.

Он молча подошел к Флоре. Ее глаза, в которых застыла немая отчаянная мольба, не отрывались от него. Он поднял пистолет, надежно ухватив его за дуло большим и указательным пальцами. В нескольких футах сбоку от нее стоял один из очень низких чайных столиков тикового дерева. Несмотря на то, что высокая лампа с шелковым абажуром создавала впечатление, что должна опираться на солидное основание, он знал, что тяжелая фарфоровая ваза, в которой она была укреплена, была пустой внутри.

Левой рукой он приподнял лампу. Правой опустил в нее пистолет. Тот полностью скрылся в фарфоровой полости.

Но предварительно он отметил еще несколько деталей. Оружие было еще теплым. На его пальце, скользнувшем по дулу, остался чёрный след сгоревшего пороха. На маленькой золотой пластинке, врезанной в рукоятку, были выгравированы инициалы «А. Д.».

После того как пистолет скрылся в вазе, необходимо было как можно быстрее повернуться. Мистер Хенли еще не смотрел в его сторону. Но…

Боже всемогущий!

Ему показалось, что одна из створок дверей, ведущих в бальный зал, приоткрылась на пару дюймов и тут же снова закрылась. В ужасе ему показалось, что он увидел в проеме что-то черное, то ли сюртук, то ли волосы, промелькнувшие на фоне ярко-оранжевого косяка с его золотыми арабесками.

Но полной уверенности у него не было. Он успел заметить мгновенное движение лишь краем глаза, в долю секунды, и, конечно, не мог быть полностью убежден.

Маргарет Ренфру лежала на спине, широко открыв глаза, с отвисшей челюстью. Она не слышала музыки и никогда больше впредь не услышит ее.

Мистер Хенли, с лица которого еще не сошла бледность, вставая на ноги, понемногу стал обретать свою рассудительность.

— Мистер Чевиот, — спросил он, — кто это сделал?

Чевиот рискнул посмотреть на Флору. Его глаза с мольбой уставились на нее, словно он спрашивал: «Флора, Флора, как ты могла?..»

И ее глаза с тем же отчаянием отвечали: «Это не я! Это не я! Это не я!»

— Мистер Чевиот, — низким хриплым голосом повторил старший клерк, — кто это сотворил?

На этот раз он не следил за правильностью языка.

— Вы этого не делали, — сказал он. — Я тоже нет. При всем уважении к леди и ни на что не намекая, — он качнул головой в сторону Флоры, — она также этого не делала. Я наблюдал за ней, и она ни на секунду не вынимала рук из муфты.

Это было правдой.

Это открытие поразило Чевиота, как ударом молнии, и он выпалил, не раздумывая:

— Вы видели рану. Ее сделало небольшое оружие, из тех, что называют карманными. Если бы вы или я стреляли из кармана, чтобы заглушить звук…

Мистер Хенли, издав какой-то невнятный звук, очнулся от своих размышлений.

— Осмотрите мою одежду! — сказал он, оглядывая сам себя. — Вы же суперинтендант из отдела внутренних дел. Осмотрите меня! А я то же самое сделаю для вас!

— Но…

— Прошу вас, сэр! С вашего разрешения, сэр! Я настаиваю!

Чевиот сделал это. Он даже раскрыл пайку с письменными принадлежностями и осмотрел трость. Он ничего не обнаружил. Но он был готов к этому. Когда мистер Хенли осматривал его, он думал лишь о муфте Флоры. В ней не могло быть…

— Неужели дело только в размерах? — предположил он, выдавив из себя некое подобие искаженной улыбки. Он взял муфту Флоры.

Она не могла стрелять сквозь нее, не оставив на подкладке следа ожога от пороха. Покрутив муфту в руках и не обнаружив в ней дыры, он вернул ее хозяйке.

Флора больше не дрожала. Ее страх перед ним, который заставил ее повернуться спиной к Чевиоту, каковы бы ни были его причины, ныне исчез. Но, заговорив, она с трудом шевелила губами.

— Дорогой мой! — шепнула она столь тихо, что он с трудом расслышал ее. — Мой дорогой, дорогой, дорогой! Ты же знаешь, что я этого не могла…

Тут она наконец обрела голос.

— Но кто же это сделал! — вскрикнула она. — Ведь тут в коридоре больше никого не было.

И это было правдой; кроме них, в коридоре никого больше не было.

Масляные светильники бросали мрачные отсветы на черные лакированные стены. Возбужденные доносившейся музыкой, канарейки прыгали в клетках, пытаясь издавать невнятные трели. Чевиот посмотрел на мистера Хенли.

Тот почтительно отдал ему честь, приложив два пальца ко лбу.

— Это не мое дело, мистер Чевиот. Но, — и он обвел руками обстановку, — есть только одно объяснение. Должно быть, приоткрылась одна из этих дверей, за которой и было оружие.

— Я могу поклясться, — тихо сказал Чевиот, — что, когда раздался выстрел, ни одна из этих дверей не открывалась.

— Вы уверены в этом, сэр?

— Совершенно.

— Но…

— Стоп, стоп! Дайте мне подумать!

Он уставился на ковер. Женщина не могла погибнуть от пули в сердце, если бы не было человеческой руки, нажавшей на спусковой крючок, и тем не менее это произошло. Чевиот отчетливо слышал, как тикают часы в кармашке жилета.

Этот звук заставил его прийти в себя. Снова вытащив часы, он выяснил, что три минуты тому назад миновала полночь. Вальс скоро кончится; танцы длятся уже довольно долго. Мисс Ренфру направлялась, как она сама сказала, пригласить гостей на ужин. И через несколько минут вся толпа вывалит сюда. И если они увидят труп в коридоре…

— Минутку! — сказал Чевиот.

Подойдя к дверям танцевального зала, он приоткрыл одну створку и заглянул внутрь.

Никто не увидел его или, во всяком случае, не подал виду, что увидел.

Пока он вглядывался в массу танцующих, его обдало волной жаркого воздуха, густого, но благоухающего духами. Дюжина скрипачей как сумасшедшие приплясывали на своем небольшом возвышении. Широкие подолы женских нарядов и пышные рукава крутились перед ним радугой розовых, голубых, зеленых, белых цветов.

Перед его глазами промелькнуло не менее полудюжины самых разных причесок; у некоторых женщин были цветы в волосах, некоторые украсили себя перьями. На тонких шнурках, обмотанных вокруг нежных запястий, болтались программки танцев. У всех дам были перчатки до локтей, в то время как мужчины в черных сюртуках предпочитали короткие белые перчатки.

Кое-кто, как сказала Флора, считает вальс непристойным танцем, Чевиот не мог этого понять. Партнеры держатся друг от друга на расстоянии вытянутой руки. И все же…

И все же под покровом этого мира, представшего перед ним как во сне, озаренного неровным светом газовых светильников, пульсировало странное подавленное возбуждение. Чевиот ощущал его. Лица женщин раскраснелись от танцев, а мужчин — от напряжения или выпивки. В этом зале с навощенным до стеклянного блеска полом, с тяжелыми зелеными портьерами, закрывавшими окна, никто не скрывал своих страстей и эмоций.

«Что тут происходит? — попытался понять он. — Да, с первого взгляда все ясно. Но уже вторая мысль предельно примитивна: эта обстановка привела к убийству».

Он увидел, что с внутренней стороны дверей торчит большой медный ключ. Чевиот сделал шаг за порог. Незаметно заведя руку за спину, он повернул ключ, вытащил его и опустил его себе в карман.

«Внешне, — продолжал он лихорадочно думать, — тут все пристойно, как в женском колледже. Но что творится в глубине?»

Берегись!

Вальсирующая пара, вынырнувшая из разноцветья танцующих, налетела на него. Он не успел увернуться.

Раздался мягкий звук столкновения тел. Танцующие покачнулись, но не сбились с ноги. В ту же секунду Чевиот рассыпался в извинениях перед молодой женщиной.

— Мадам, молю вас простить меня. Это исключительно моя ошибка. Я слишком загляделся.

Юная леди, хорошенькая и худенькая, со светло-каштановыми волосами и широко расставленными газельими глазами, в синем шелковом платье и прической типа «не забывай меня», перевела дыхание, приостановившись в стремительном скольжении.

Но она не забыла сделать изящный реверанс, вскинув большие глаза, и, улыбнувшись, опустила их.

Наконец Чевиот понял общее свойство всех этих женщин, которое бросилось ему в глаза у Флоры. Это была их неизменная женственность, самое сильное оружие женщины, которое так беспокоит мужчин.

— Прошу вас, не беспокойтесь, сэр, — улыбнулась ему девушка, пристально глядя на него. — Умоляю вас, не обращайте внимания! Это совершенно обычное дело. И я не сомневаюсь, что мой партнер согласится со мной!

Она повернулась. Теперь на Чевиота в упор глядели глаза того самого гвардейского офицера, капитана Хогбена, с которым недавно он обменялся резкостями на лестнице.

Несколько секунд капитан Хогбен, дыша ненавистью и запахом бренди, не произносил ни слова. Тем не менее он не производил впечатления особенно разгневанного человека; он был, как и раньше, расслаблен и томен. Он разгладил свои усы и бакенбарды.

— Снова ты, парень? — протянул он. — Ну и ну! Я должен поговорить с тобой, парень, в соответствующее время и в соответствующем месте. Так что мы еще с тобой встретимся!

Он резко выкинул правую руку, чтобы презрительно толкнуть Чевиота в грудь.

Странности сопутствовали ему весь вечер. Волна ярости, которую Чевиот редко чувствовал и никогда не показывал, бурно вскипела в нем. В долю секунды мгновенным движением руки он остановил капитана. А затем его левая рука всем весом, с силой, как таран, врезалась в грудь гвардейского офицера.

Пятки сапог капитана Хогбена разъехались на скользком паркете. Он шлепнулся на пол с грохотом, от которого вздрогнули язычки светильников, но немедленно вскочил, щелкнув каблуками своих блестящих ботфортов, и в глазах у него плескалась ярость.

Было бы неправдой утверждать, что девушка с каштановыми волосами поспешила пресечь стычку. Она лишь приподняла руки, готовясь к продолжению танца и мягко пробормотала несколько неразборчивых слов.

Чевиот ждал, глядя капитану Хогбену в глаза.

Но требования, хорошего тона одержали над ним верх. Капитан Хогбен повернулся к партнерше. Никто из танцующих не обратил особого внимания на этот инцидент. Только женщина в лиловом наряде громко взвизгнула, и мимо них пролетел увлеченный танцем круглолицый Фредди Деббит, держащий на вытянутых перед собой руках величественную брюнетку в розовом платье.

Чевиот вышел из зала. Притворив двери, он вытащил клюй и закрыл обе створки. Ключ он оставил в замке.

Но лоб его был мокр от пота.

Черт возьми, что с ним происходит? Неужели и его так возбудила атмосфера бального зала? Или его терзают и не дают покоя кроющиеся в глубинах сознания сомнения относительно Флоры… и ее невиновности?

Сама Флора, которая отодвигалась все дальше и дальше от мертвого тела, распростертого в коридоре, где сейчас стало заметно тише, со слезами бросилась к нему.

— Джек! Во имя всего святого, что ты делал в танцевальном зале? В такое время?

Чевиот окончательно пришел в себя.

— Закрыл его, — коротко сказал он, продолжая изучать лицо Флоры в поисках искренности в ее глазах и очертаниях рта. — Разве мы можем позволить, чтобы сюда высыпала толпа народа? Естественно, нет. Нельзя, чтобы тут воцарилась суматоха.

— Но это ужасно. — Она качнула золотой копной волос в сторону тела Маргарет Ренфру и заломила руки. — Что нам теперь делать?

— Я покажу тебе.

Флора едва не вскрикнула, когда он снова оставил их. На этот раз Чевиот поспешил в будуар леди Корк. Постучав, он повернул ручку, которая неизменно, издавала при этом громкий щелчок, и вошел.

Леди Корк дремала в кресле у потухшего огня; ее чепчик с оборками сполз набок, а руки покоились на трости. Даже ара сидел с закрытыми глазами. Но, услышав щелканье замка, он встрепенулся и закрутил головой.

Но проницательность не покинула старую леди. И при виде Чевиота на лице ее сразу же отразилось напряженное ожидание.

— Что-то неладно, юноша? — спросила она, поднимаясь. — Выкладывайте, я готова. Что случилось?

— С сожалением должен сообщить вам, что ваша племянница, мисс Ренфру…

— Она мне не племянница, — сказала леди Корк, и ее лицо окаменело. — И даже не родственница, если уж об этом зашла речь. Что она теперь выкинула?

— Ничего. Она стала жертвой несчастной случайности. Говоря откровенно, она мертва.

— Мертва, — после долгого молчания повторила леди Корк, и под глазами у нее проступили белые пятна. Затем она прищурилась. — Несчастная случайность, вы говорите?

— Нет. Просто к такой формуле прибегает полиция, чтобы смягчить потрясение. Она была убита выстрелом в сердце сзади и сейчас лежит в коридоре. Поэтому, мадам, — Чевиот встретил и выдержал ее взгляд, — я и обращаюсь к вам за помощью. Как полицейский офицер, я должен перекрыть доступ в коридор большого количества людей, пока не осмотрю его. Не будете ли вы настолько любезны помочь мне, задержав гостей в бальном зале, что-то сообщив им или предложив еще потанцевать… словом, все что хотите? Их надо задержать минут на десять или пятнадцать, не сообщая им (пока!) о несчастье. Можете ли вы это сделать?

— Эге, — сказала леди Корк, подтягивая к себе свою палку. — И могу, и сделаю. Там есть с десяток вдов и пожилых дам, которые мне помогут!

Она торопливо засеменила к дверям, но остановилась, поджав губы.

— Выстрел, — ровным голосом сказала она. — Кто это сделал? Ее любовник?

На этот раз лицо Чевиота полностью сохранило невозмутимое выражение, ничего не выдав.

— Значит, у мисс Ренфру был любовник, леди Корк?

— Ба! Только не рассказывайте мне! Уверена, что он у нее был!

— И его имя?..

— Откуда мне знать? Эта шельма держала язык за зубами. Но разве вы не заглядывали ей в глаза?

— Кое-что я в самом деле заметил.

— Гордость и в то же время стыд? Обидчивость и в то же время жестокость и страх, что ее может выдать выражение лица? Когда это написано большими буквами при помощи румян и помады! К чему все это в тридцать один год? Ба! В наши дни совесть никому не нужна!

Гнев исказил ее лицо, колыхнув морщины, как камень, брошенный в воду.

— Вот то, чего я терпеть не могла, и не собираюсь этого отрицать! Лицемерка, проклятая лицемерка! К чему? Неужели она думала, что я против? — Леди Корк внезапно раскашлялась, и не понять, то ли из-за смеха, то ли по другой причине. — В мое время, юноша, девушка не считалась достойной внимания, если до того, как ей минет двадцать, у нее не было полдюжины ухажеров. Если вы хотите найти ее франта, то он, скорее всего, в зале. Но она отрицала, что у нее кто-то есть… А теперь она мертва.

— Леди Корк!

Она уже почти добралась до дверей.

— Э?

— Прав ли я, предполагая, как мне кажется, уже некоторое время, что ваши драгоценности похитила мисс Ренфру? Или что, по крайней мере, вы считали ее похитительницей?

Музыка прекратилась.

В старом обветшавшем доме внезапно воцарилась тишина. Из бального зала донеслись аплодисменты, но они были лишь данью вежливости. Можно было предположить это, потому что утомленные гости, мужчины и женщины, мечтали сейчас лишь об обильной еде и выпивке.

— Итак, леди Корк? Вы подозревали мисс Ренфру?

— Молодой человек, молодой человек, вы торопитесь! Неужели вы не слышите то, что слышу я? Даже не услышав приглашения на ужин, они все равно рванутся к лестнице, как стадо диких коней. Идем!

— Они не смогут рвануться. Я запер двери снаружи.

— Да неужто? — заскрипела леди Корк, напоминая своего попугая. Ее поведение изменилось. Она разглядывала его с неподдельным сарказмом. — Ручаюсь, что это только разожжет их любопытство. А ведь вы хотите хранить все происшедшее в тайне? Что, по-вашему, они будут думать, когда найдут двери закрытыми?

— Вы ответите на мой вопрос, леди Корк?

— Молодой человек, да вы, никак, наседаете на меня?

— Нет, мадам. В любом случае, если даже вы не ответите, я буду вынужден сделать вывод, что вы в самом деле подозревали мисс Ренфру. И действовать буду соответствующим образом.

Она уставилась на него.

По выражению ее лица он понял, что нащупал правду.

Он мог ручаться, что она была на волоске от того, чтобы гаркнуть: «Да!», но с присущей ей непредсказуемостью изменила свое намерение. Фыркнув, леди Корк с треском распахнула двери и решительно вышла.

Чевиот в разочаровании мог только последовать за ней.

Леди Корк не обратила внимания ни на мистера Хенли, ни на Флору, которые продолжали стоять там, где он их оставил. На несколько секунд невысокая согбенная фигура склонилась над телом Маргарет Ренфру.

— Бедная девочка, — пробормотала леди Корк.

Не промолвив больше ни слова, она просеменила к дверям зала, открыла их, вошла внутрь и закрыла за собой. Гул голосов перешел в приветственные крики, а затем сменился взрывом оваций.

— Итак! — обратился Чевиот к Флоре. — Давай посмотрим, что тут можно сделать.

Конечно, он не должен был допускать, чтобы изменилось положение тела. Но это пришлось сделать, потому что он, только он мог отвлечь внимание клерка и успеть спрятать еще горячее оружие, из которого недавно стреляли.

Но не это было самым главным. Маргарет Ренфру уже стала окоченевать. Очертания ее тела, включая положение рук и ног, отпечатались на пыли, покрывавшей ковер. Осторожно перевернув ее в прежнее положение, он вытянул ей руки вдоль тела и соединил ноги.

Сделав это, он ощутил свою полную беспомощность.

Он не мог сделать снимков. У него не было ни мела, ни увеличительного стекла, ни клейкой ленты для снятия отпечатков. Но и это было не так важно, в конце концов, он мог бы найти какие-то грубые заменители.

В мире не существовало баллистика, который мог бы идентифицировать пулю, вылетевшую из ствола без нарезных каналов. Даже веря в невиновность Флоры, даже принимая за истину все объяснения, как у нее в муфте оказалось оружие, он никогда не смог бы указать, из какого пистолета был сделан выстрел.

Отпечатки пальцев, на которые он так рассчитывал в эксперименте с мистером Мейном и полковником Роуэном, здесь были более чем бесполезны. Кроме слуг, например Соланж, если не считать его, мистера Хенли и леди Корк, все остальные обитатели здания были в перчатках.

Блистательные преимущества, которыми он обладал, рассыпались в прах. Он был предоставлен лишь самому себе и своей сообразительности.

— Мистер Хенли, — сказал он, поворачиваясь и на глазок прикидывая расстояние. — Среди ваших письменных принадлежностей нет ли случайно кусочка мела?

— Мела, мистер Чевиот? — переспросил последний, делая шаг назад. — Ей-богу, сэр, не могу понять, зачем он вам понадобился.

— Обрисовать очертания тела. Мы же не можем оставлять его здесь.

— А! — выдохнул мистер Хенли, испытывая облегчение при этом понятном объяснении. — У меня есть угольная палочка, если она вам пригодится.

— Да! Благодарю вас! Я вижу, что ковер имеет достаточно светлую раскраску для этой цели. Если вы ничего не имеете против, дайте мне ваши принадлежности. Я сам сделаю набросок и произведу обмеры.

Минут десять, пока они молча наблюдали за ним, а Флора была близка к истерике, он углубленно занимался делом. Чтобы измерить расстояние, он использовал свой длинный шелковый галстук. Он ходил взад и вперед от тела к стене, а затем снова отступал в коридор.

Из зала все громче и громче доносились голоса. Чевиотом снова овладел страх перед нашествием публики. Пером он торопливо скреб по бумаге, чернила расплывались. Черт возьми, тут не было промокательной бумаги, и он забыл о песке.

— Думаю, что это все, — сказал он, возвращая папку мистеру Хенли и помахивая в воздухе листом бумаги, чтобы просушить его. — Мистер Хенли, мне неудобно вас утруждать. Но у вас тут лошадь. Можете ли поехать за хирургом? За любым, но лучше, чтобы он был достаточно квалифицированным.

— Мистер Чевиот! Эта леди мертва! Никакой хирург не сможет вернуть ее к жизни.

— Да. Но он может достать пулю и определить направление пулевого канала.

— С-сэр?

— А теперь слушайте меня! — потребовал Чевиот, уставившись в глаза старшего клерка, едва не выкатившиеся из орбит. — Мы пришли к выводу, не так ли, что стреляла не леди Дрейтон?

— О! Значит, это сделал я!

— В дальнейшем мы пришли к выводу, — мягко продолжил Чевиот, — что у леди Дрейтон вообще не было никакого оружия?

— О, конечно!

— Очень хорошо. — Он не осмеливался взглянуть на Флору. — Но тут в коридоре нет никакого оружия. Я только что обыскал его. Следующее замечание касается положения тела мисс Ренфру. Она была убита выстрелом в спину. Все мы это видели и не сомневаемся в этом, она лежит, как вы видите, посередине ковра, лицом к лестнице и перед всеми дверями, выходящими в коридор.

— А! То есть это означает…

— Это означает, что мы не можем игнорировать возможность, что одна из этих дверей могла быть на секунду приоткрыта и снова закрыта.

— Но вы говорили…

— Я знаю, что говорил. Я по-прежнему считаю, что ни одна из этих дверей не открывалась. Тем не менее, если мы не принимаем во внимание эту версию, нам остается поверить лишь в чудо или во вмешательство злых духов.

— Да, сэр! Оно и есть! Хотя все говорят, что это вранье, но тут могут быть и колдуньи…

Чевиот не обратил внимания на его слова. Он сделал еще один шаг вперед.

— Вы спрашивали меня, зачем нужен хирург. Чтобы извлечь пулю, после чего он сможет сказать, был ли произведен выстрел прямо в спину или под углом. Если сбоку, то откуда — слева или справа? Вы понимаете, какое значение это имеет? Вы понимаете, что тогда мы поймем, где, видимый или невидимый, стоял убийца?

— Ага! — выдохнул, выпрямляясь, мистер Хенли. — Сэр, — смущенно откашлявшись, добавил он. — Прощу прощения. Теперь я вижу, что полицейский детектив должен знать куда больше того, чем уметь выколачивать пятерней признание из взломщиков просто потому, что он уверен в своей правоте. Я отнимал у вас время, мистер Чевиот, но больше не буду злоупотреблять им. Я бегу, сэр, чтобы привести вам хирурга.

Он с достоинством поклонился. Повернувшись, он направился к лестнице и исчез из виду.

Несколько секунд Чевиот смотрел ему вслед.

Он знал, что выражение «выколачивать пятерней» означало работу кулаками. Несмотря на его углубленный интерес к политическим и социальным аспектам истории, который помогал ему понимать выражения, бывшие в ходу в полиции, все же трудно было предполагать, чтобы он смог усвоить каждую услышанную им фразу.

И, оказавшись рядом со свалившимся на него преступлением, он мог только с достоинством нести тот груз, который навалило на него время.

Наклонившись, он подсунул одну руку под плечи Маргарет Ренфру, а другую под колени и поднял отяжелевшее мертвое тело.

— Флора! — с напряжением обратился он к ней. — Мы должны куда-нибудь перенести ее.

Флора, готовая уже заговорить, отказалась от своего намерения. Придерживая муфту на правой руке, она торопливо открыла створку дверей около лестницы.

Чевиот, которому предстояло перенести туда тело, помедлив, повернулся.

Он слышал гул голосов из бального зала. Леди Корк не сможет достаточно долго продержать гостей там. И его не устраивало, что, когда все хлынут наружу, кто-то может задеть лампу и обнаружить спрятанный там пистолет. И к тому же…

С заметным усилием придерживая висящее на сгибе руки тело, он приподнял лампу одной рукой и вытащил маленький пистолетик, на позолоченной пластинке рукоятки которого были отчетливо видны инициалы «А. Д.».

Он не мог опустить пистолет в карман, так как для этого требовалось положить тело. Холодная влажная щека мисс Ренфру прижималась к его собственной, и он едва не уронил ее.

Флора облизала губы. Она была бледна, как труп мисс Ренфру. Хотя густые шелковистые волосы Флоры были в порядке, она растерянно пригладила их обеими руками, прикрывая уши.

Чевиот быстро проследовал за ней в открытую дверь, которая вела в столовую. На обоих концах длинного чиппендейловского стола, чистого и блестящего, стояло по массивному серебряному канделябру на шесть свечей. Она зажгла свечи, трепещущие язычки пламени бросали отблески на пол, натертый воском. По стенам и по углам заплясали смутные тени.

— Джек! Что ты делаешь?

— Кладу тело на стол. Сегодня вечером этой комнатой пользоваться не будут. Закрой двери.

Как только он опустил свою тягостную ношу на стол, между двумя источниками неверного света, он услышал, как медный ключ повернулся в замке. Замок сразу же защелкнулся, едва только Флора потянула ручку дверей.

Он слышал, как с грохотом распахнулись двойные створки дверей бального зала. Хотя в запертую комнату к ним и доносились приглушенные звуки, он из-за гула не мог разобрать ни одного слова. Громкоголосая толпа, удаляясь, проследовала по коридору.

Чевиот подошел к дальнему концу стола. Он стоял лицом к Флоре, которая застыла, прижавшись спиной к дверям. Вид распростертого трупа, на который падали отблески света, заставил ее нервы натянуться как струны. Тем не менее, преодолевая собственную слабость, она сделала шаг вперед.

Он был обязан выполнить свой долг. Глядя на нее из-за стола, он приподнял на ладони пистолет, поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза.

7

«Ибо большая любовь плавит и свинец…»

Флора отпрянула от него.

— Итак… что? — спросила она.

— У меня есть несколько вопросов, которые я хотел бы задать тебе, моя дорогая. Подожди!

Прежде чем она успела открыть рот, он вскинул руку. Голову его пронзил острый приступ боли, горло сжал рвотный спазм.

— Запомни, пожалуйста, что я прикрывал тебя. Я никогда не напомнил бы тебе об этом, Флора, ни единым словом, если бы не хотел дать тебе понять, что ты можешь доверять мне… В прошлом, Флора, мы с тобой были любовниками.

— Джек! Ради всего святого! Не говори таких вещей! А что, если нас кто-то подслушивает?

— Очень хорошо. Но подожди еще немного, — настаивал он. — И, ради Бога, не считай, что я пьян или сошел с ума… — глаза его блеснули, — услышав то, что я собираюсь сказать тебе. Что я сделал, когда сегодня впервые встретил тебя в карете у Скотланд-Ярда?

— Джек!

— Что я сделал?

Флора вздернула голову и слегка отвернулась.

— Ты… ты обвил меня руками, положил голову мне на колени и наговорил целую к-кучу глупостей. И еще ты сказал, что я как картинка из книги.

— Да. Так я в то время и думал.

— Ты… так думал? — Флора отпрянула от него.

В памяти у него молнией вспыхнуло воспоминание о нежном цвете лица и яркости нарядов акварели «ин фолио» в музее Виктории и Альберта: «Леди Флора Дрейтон, вдова сэра Артура Дрейтона. Работа Ш. Фуркье, 1827 р.».

— Флора, я не дамский угодник. До настоящего времени я никогда бы не позволил себе даже прикоснуться к незнакомой женщине, но в подсознании я чувствовал, что ты мне отнюдь не чужая.

— Ты и я? Чужие?

— Этого я не говорил. Весь сегодняшний вечер я думал над этим, и мое предположение переросло в уверенность. Когда-то, может быть, в каком-то другом воплощении, мы были с тобой так же близки, как и сегодня.

С этими словами Чевиот сделал короткий резкий жест.

— Это все, — сухо сказал он. — Я сказал тебе об этом лишь для того, чтобы объяснить самому себе, да и тебе, почему я действую подобным образом. Но не лги мне. Этот пистолет. — Он поднял оружие. — Как он у тебя оказался?

Было видно, что Флора с трудом воспринимала все события, обрушившиеся на нее в эту ночь. Новый для него тон, резкий и грубоватый, хлещущий как бичом, лишил ее последних сил. Ее колотило, и она с трудом удерживалась на ногах.

— Как он у тебя оказался, Флора?

— Он… он принадлежал моему мужу.

— То есть инициалы «А. Д.», вырезанные на пластинке?..

— Д-да!

— Почему ты захватила его с собой сегодня вечером?

Изумление, с которым она взглянула на него, невозможно было сыграть, понял он.

— Принесла сюда? Но я этого не делала! Никогда!

— Послушай, моя дорогая, — мягко сказал он. — И у других женщин были меховые муфты, когда они приезжали сюда. Но ни одна из них не брала ее с собой. Почему ты не оказалась среди них?

Хотя ответ на вопрос, который он ей задал, был прост и ясен, она не могла найти слов.

Вместо этого Флора швырнула муфту на один из чиппендейловских стульев. Вытянув правую руку, она решительно ткнула пальцем в прореху перчатки, образовавшуюся из-за разошедшегося шва. Губы ее искривились, стараясь выдавить хоть слово.

— Когда я ждала тебя в карете, а ты был с мистером Мейном и полковником Роуэном, я натянула перчатки. И… и шов разошелся. Поэтому мне пришлось прятать правую руку, так что, когда ты сказал, что мы отправляемся к леди Корк, я была просто обязана прятать ее. Разве ты не видел, что я подала Фредди Деббиту левую? Или как я левой рукой подавала тебе список драгоценностей? И все время старалась прятать другую руку?

Чевиот уставился на нее.

— И это все? — спросил он.

— Все? — непонимающе, эхом отозвалась Флора. — Все?

— То есть ты не использовала муфту, чтобы прятать в ней пистолет?

— О, Господи, конечно, нет!

— То есть все это, Флора, связано с разошедшимся швом на перчатке? А ты не могла надеть перчатки так, как они есть? Или просто снять в доме обе?

Флора не без ужаса посмотрела на него.

— Надеть на бал рваную перчатку? Или, что еще хуже, явиться вообще без перчаток?

— Но!..

— Должна тебе сказать, что, если бы ты уступил мне и пошел танцевать со мной, моя перчатка была бы скрыта в твоей левой руке, и ни одна душа ничего бы не заметила. А в противном случае… — Она с отчаянием всхлипнула. — О, мой дорогой, что с тобой делается?

Наступило молчание. Чевиот повернулся в сторону.

Догорающие свечи еле слышно потрескивали. Их слабые отблески падали на закрытые сукном молчаливые клетки, в которых содержалось то, что леди Корк называла «исключительно экзотическими и удивительными созданиями». Он смутно различал очертания столовой, на стенах которой висели большие портьеры и поблескивало серебро.

Он возненавидел этот слабый дрожащий свет. Он даже Флоре придавал какой-то призрачный вид. С содроганием он подумал, что говорит с женщиной из другого века, из века, когда обычаи, принятые в обществе, были столь же незыблемы, как законы Рима.

Когда он снова повернулся к ней, они уже смотрели друг на друга с пониманием в глазах.

— Ты не веришь мне? — огорченно спросила Флора.

— Да! да! Я верю тебе! — не кривя душой ответил он. — Но каким образом этот пистолет оказался в доме?

— Она одолжила его. — Флора бросила беглый взгляд на то, что лежало на столе, и отвела глаза. — Больше двух недель тому назад.

— Мисс Ренфру одолжила его? Зачем?

— Для леди Корк, как она сказала. Ты же не забыл, что примерно месяц тому назад тут поблизости произошло ограбление? Когда взломали три дома по соседству?

— Я… нет, не забыл.

— Эта странная женщина сказала, что леди Корк вообще ничего не боится. Она сказала, что в доме, кроме слуг, нет никого из мужчин, что в случае необходимости леди Корк сама сможет постоять за себя. Я терпеть не могу такие вещи и ничего в них не понимаю! Но Мириам нашла пистолет Артура у него в кабинете среди прочих его вещей. Там же был и… и кисет с пулями, рожок с порохом и небольшой шомпол. Эта ужасная женщина все забрала с собой. И вот она мертва.

— Флора, вот что я пытаюсь понять…

— И ты мне не веришь!

— Да нет! Я верю тебе! Но я хотел понять, каким образом пистолет оказался в твоей муфте, откуда он выпал сразу же после…

— О, мой дорогой, дорогой мой, совсем не из этого пистолета… убили ее!

— То есть как?

— Потому что из него стреляли задолго до того, как она погибла. Он уже был разряжен, когда я нашла его.

— Что?

— Я нашла его в коридоре. И это правда!

Флора собрала все силы, стараясь убедить его.

— Джек, не сердись на меня. Я буду предельно терпеливой. Я расскажу тебе все, что ты хочешь услышать. — Голос ее дрожал. — Но я больше не могу выдержать, когда ты задаешь мне вопросы в… в присутствии этой женщины. Она смотрит на меня, а рот у нее открыт, словно она хочет укусить меня.

Ничего не видя от слез, Флора кинулась к дверям. Она никак не могла найти ключ. Кулачками она беспомощно заколотила по двери.

Не говоря ни слова, Чевиот, обогнув стол, оказался рядом с ней. Держа пистолет левой рукой, он обнял ее за плечи. Флора, ослабев от рыданий, уткнула голову ему в плечо.

— Я не подумал, — сказал он. — Теперь коридор должен быть пуст. Мы можем перейти в будуар леди Корк. А теперь успокойся.

Он открыл двери. Когда они выскользнули наружу, Флора отпрянула от него. Чевиот снова запер двери снаружи и опустил ключ себе в карман.

И тут же они столкнулись нос к носу с кем-то еще.

Поднявшись по лестнице, по коридору торопливо шла девушка, которую он недавно где-то видел. Она с усилием несла перед собой большой поднос с холодным мясом и бокалом шампанского.

Широкий подол ее темно-синего платья развевался при движении. Густые светло-каштановые волосы были уложены в прическу «не забывай меня». Когда она удивленно подняла глаза с мягким газельим выражением, он, увидев этот короткий нос и большой рот, сразу же вспомнил ее.

Она танцевала с этим идиотом, капитаном Хогбеном, когда он столкнулся с ними в бальном зале. Она была той девушкой, которая…

Видно было, что она не ожидала увидеть здесь Флору и резко остановилась. Флора сразу же повернулась к ним спиной.

— Вас не было внизу, — пробормотала девушка в синем платье. — Я решила отнести вам…

Она опустила глаза на поднос, содержимое которого вдруг стало так подпрыгивать у нее в руках, что шампанское выплеснулось.

— Мой-папа-говорит-что-я-слишком-много-болтаю-и-это-в-самом-деле-правда-хотя-я-никому-не-навязываю-своего-общества-когда-оно-нежелательно-о-Господи…

Все это она с присущей ей наивностью выпалила на одном дыхании. Девушка всучила ему поднос с мясом и шампанским, так что ему пришлось перенять груз, хотелось ему этого или нет.

— Это очень любезно с вашей стороны, мисс… мисс?..

Времени вежливо раскланиваться с ней решительно не было. Она пробормотала:

— Вы-совсем-забыли-меня-о-Господи-Хьюго-Хогбен-будет-в-ярости, — оставила его с подносом, взметнув каштановыми кудрями, побежала к лестнице, на которой стремительно и исчезла.

Чевиот, отягощенный подносом с холодным мясом и державший в другой руке стакан с шампанским, в то время как пистолет болтался у него на пальце, продетом под спусковую скобу, уставился на лестницу, догадываясь, что бедная девушка ничего не поняла.

Она оцепенела от ужаса, только когда увидела Флору. Конечно, как-то не принято, чтобы мужчина разгуливал по дому с обнаженным оружием. Тем не менее, хотя девушка в синем первым делом увидела пистолет, она не выказала особого удивления.

Она вообще не удивилась.

Хотя, возможно, его профессиональные инстинкты оказывают ему дурную услугу. Он видит намеки и следы там, где их нет и в помине. Но он может обдумать ситуацию, когда присоединится в Флоре в будуаре леди Корк и закроет за собой двери, — если ему вообще будет предоставлено, время на обдумывание.

Ибо Флора сразу же набросилась на него, и в пылу ярости ее красота стала еще ослепительнее.

— Ты специально все это делаешь? — сдавленным голосом спросила она.

— Специально? Что я делаю?

— Как будто ты не знаешь!

— Флора, о чем ты толкуешь, черт побери?

— Ты хочешь вызвать у меня ревность? Поэтому ты все время подкалываешь и мучаешь меня?

— Я так и не пони…

— Он не дамский угодник! — взорвавшись, передразнила она его. — Если ты хочешь сказать, что не строишь глазки, не выступаешь с напыщенным видом, не спрыскиваешь духами бакенбарды, как кое-кто, я могу быть только благодарна тебе. Но можешь ты подумать о своей репутации? Взять хотя бы эту ужасную особу Ренфру. А теперь и маленькая Луиза Тремьян! Подумать только!

— Луиза Тремьян? Эта девочка в голубом? Так ее зовут?

Флора была так изумлена, что лишилась дара речи. Она отпустила ему увесистую пощечину открытой ладонью. Силы у нее было немного, но удар получился хлестким.

Чевиот не шелохнулся. В нем, в котором постоянно жила глупая, но неизбывная ревность к ее покойному мужу, о котором он вообще ничего не знал, вспыхнуло желание отпустить ей ответную пощечину. И, не будь у него заняты обе руки, он так и сделал бы. Флора увидела выражение его глаз и перепугалась.

— Я уже однажды говорил тебе, — он изо всех сил старался сдерживаться, — что я и в глаза не видел мисс Ренфру до сегодняшнего вечера. С чего ты взяла, что это не так?

Флора не обратила внимания на вопрос, проигнорировав его.

— Черт бы ее побрал! — крикнула она, топнув ногой. — Чтоб она провалилась!

Даже эти невинные выражения звучали в устах Флоры столь неуместно, словно она разразилась градом грязных ругательств. Но ее уже понесло.

— Джек, сколько тебе лет? Да, я знаю. И все же — сколько тебе лет?

— Тридцать восемь.

— А мне тридцать один! — сказала Флора таким тоном, словно она была дама более чем средних лет, на пороге старости. Тон ее изменился. — Разве ты не видишь, как на тебя смотрела эта женщина? Сегодня вечером? На лестнице? Когда эти противные молодые люди спешили мимо нее? А она смотрела прямо на тебя и сказала…

— Но она…

Их голоса прозвучали одновременно. Какая-то мысль, которая могла бы помочь ему, скользнула у Чевиота в мозгу, но исчезла в смятении чувств, охвативших его.

— Я всегда сохраняла верность тебе, — сказала Флора. — После всего, что произошло между нами, и ты это знаешь. Ты должен это знать. Нет такого мужчины…

У нее перехватило дыхание, и она смолкла. Но не могла удержаться от того, чтобы не поддразнить его, одарив соблазнительной вызывающей улыбкой.

— Конечно, — добавила она, — кроме моего мужа.

— Да пошел он к черту, провалиться бы ему!

— Джек! — с насмешливым удивлением произнесла она, не в силах скрыть удовлетворения. — Ты же не ревнуешь к Артуру?

— Если тебе угодно, то да.

— Но, дорогой, это же абсурдно! Он…

— Я не хочу ничего больше слышать о нем!

Их голоса были перекрыты нечеловеческим вскриком.

— Ха-ха-ха! — заскрежетал ара, сидящий на перекладине над головой Флоры. Встопорщенный цветной хохол на голове придавал ему сходство с дьяволом, когда он подпрыгивал на насесте, пытаясь взлететь.

Чевиот снова отчетливо осознал, где он находится: в розовом будуаре, и перед ним стоят проблемы, которые необходимо разрешить, но присутствие вечной Евы, обнимавшей его за шею, отвлекало его. Он поставил поднос и бокал с шампанским на черепаховый столик, рядом с плетеным креслом леди Корк.

Но он продолжал держать в руках пистолет, только осторожно переложил его в правую руку, придерживая за спусковой крючок. Огонь в камине почти погас. В комнате похолодало.

— Флора, с этим надо кончать.

— С чем именно?

— Не притворяйся. Ты все прекрасно знаешь. Сядь сюда.

Флора опустилась в плетеное кресло, вцепившись пальцами в его ручки.

— О, Джек, неужели мы в самом деле…

— Да. В самом деле. Ты рассказала мне, что мисс Ренфру одолжила этот пистолет для леди Корк две недели назад. Видала ли ты его или слышала ли о нем за эти две недели до сегодняшнего вечера?

— Боже небесный, конечно, нет. В любом случае я видела эту ужасную вещь два или три раза в жизни.

— Сегодня вечером, как ты сказала, она была найдена тобой в коридоре. Как и когда ты нашла его?

— Ну вот! Ты сам послал меня, — с укоризненными нотками в голосе возразила Флора, — составить с Соланж список всех драгоценностей леди Марии Корк. Соланж очень толковая девочка и наизусть помнила все из них, но она не умеет читать и писать, так что мне пришлось самой все записывать. Потом я вернулась и вручила тебе список, даже не заходя в комнату. Ты не помнишь?

— Ясно. И дальше?

Флора в отчаянии вскинула руки, но потом уцепилась за ручки кресла.

— А дальше, — сказала она, — я села на один из этих тиковых стульев у маленького столика и стала ждать тебя. Как мне и было сказано.

— На какой стул? У какого столика?

— Ох, откуда мне помнить? Хотя погоди — вспомнила! Это был стул у того же самого столика, на котором… на котором ты позже спрятал пистолет в вазу.

— Господи! Продолжай!

— Делать мне было нечего, кроме как волноваться и ломать себе голову. И ты был тому причиной. Я не идиотка и не болтушка, ты же знаешь. Ты не говорил ни о чем, кроме этого идиотского птичьего корма, тем не менее все время ты был так напряжен, что порой тебя даже била дрожь. Ты задавал вопросы относительно воров, денег и драгоценностей. Ты приказал мне принести их список, но не сказал, зачем он тебе нужен. Дорогой мой, я чувствую, случилось или случится что-то ужасное.

— Продолжай!

— Ну что ж! Наконец я опустила глаза на ковер, как раз под столиком. Я увидела, что там что-то отливает золотом. И блестит. Я подумала, что там лежит какая-то драгоценность или что-то такое. Но, нагнувшись, чтобы рассмотреть предмет поближе, я увидела, что там было.

— Ты узнала этот пистолет?

— Да! О, Господи, да! С инициалами Артура на рукояти.

— И что ты сделала?

— Я не осмелилась притронуться к нему. Я боялась, что он заряжен и может выстрелить. Ногой я вытолкнула его из-под стола.

— И затем?

— Я увидела, что он уже разряжен. Посмотри на него! Курок спущен. Посмотри на обгоревший клочок бумаги под ним. Это то, что вы называете пыжом, не так ли? Да! Я убедилась, что он разряжен и не представляет больше опасности.

— Что ты тогда сделала?

Остановившись, Флора подняла на него глаза.

— Я подняла его, — четко сказала она, — и сунула за подкладку муфты.

— Почему ты так поступила?

— Я…

Слова ее, до сих пор такие четкие и ясные, замерли у нее на губах. Уставившись на зеленые и розовые узоры ковра, она замолчала.

— Почему, Флора? В этом — краеугольный камень того, что произошло… Хотя подожди! Когда ты подобрала пистолет, как ты это сделала? Ты можешь показать мне? Но если ты боишься притрагиваться к нему, я не буду настаивать.

Снова она взглянула на него.

— Конечно, не боюсь!

— Тогда покажи.

Он держал оружие на весу, поставив его на предохранитель. Ладонь Флоры легла на пистолет сверху, закрыв курок и часть ствола, пальцы касались и деревянного цевья. Застыв в таком положении на несколько секунд, она отбросила его.

— Спасибо, Флора. Когда ты его держала, был ли ствол (вот эта часть), был ли ствол теплым?

— Теплым? Нет. Во всяком случае, сквозь перчатку я не чувствовала. — Хотя она не могла читать его мысли, от Флоры не мог укрыться ни один оттенок его мысли. — Джек! В чем дело?

— В общем-то ни в чем. И после этого ты положила пистолет в муфту?

— Да. И держала его обеими руками.

— За сколько времени до убийства это произошло?

— Господи, чего ты от меня ждешь? Я была так расстроена. Кто-то стрелял из пистолета в доме, где и без того хватает неприятностей. Может быть, прошло несколько минут, точно не помню. Все, что я помню…

— Да?

— …Это то, что я вскочила и повернулась лицом в другую сторону. И осталась так стоять. Мне казалось, что я не могу сдвинуться с места. И в этот момент я услышала щелчок (они всегда щелкают) дверей той комнаты. Оттуда вышли ты и тот хромой человек, беседуя друг с другом. Я не оглядывалась, я не хотела, чтобы кто-то увидел мое лицо. Я услышала, как ты сказал что-то вроде: «Она не говорит правды» или «всей правды», хотя не могу ручаться за точность слов. Я решила, что ты имеешь в виду меня.

— Ты решила… что?

Жест Флоры заставил его замолчать.

— Колени мои подкосились, и меня стала бить дрожь. Я не могла двинуться с места. Из спальни Марии Корк вышла эта ужасная женщина Ренфру, направившись в зал для танцев. Но она изменила свое намерение и направилась к лестнице. Она была впереди от меня и слева. Я почувствовала дуновение воздуха и какой-то легкий свист или что-то вроде этого. Она сделала еще несколько шагов и упала лицом вперед. И больше ничего я не могу тебе сказать.

— И тем не менее…

— Прошу тебя, дорогой мой!

— Но я обязан узнать у тебя, Флора, пусть даже это останется только между нами: зачем? Почему ты с самого начала спрятала оружие?

Мягкие очертания лица Флоры отвердели, когда она подняла на него глаза. Флора уверенно и твердо посмотрела на него, и ее длинные ресницы не дрогнули.

— Потому что, — ответила она, — я чувствовала, что отвечаю за эту ошибку.

— Прошу прощения…

— Когда Артур был жив, — со страстной настойчивостью сказала она, — все, что не получалось, было связано с моими ошибками. Во всяком случае, я так считала. Теперь, когда бедный мой муж скончался два года назад, стаяло еще хуже. Я ничего, ну совершенно ничего не могу сделать, без того чтобы эти отвратительные люди вокруг не думали и не говорили обо мне ужасные вещи. Я знаю, Джек, что я не уродина и не старая карга, и во мне говорит не тщеславие. Но что я могу тут сделать? Я даже стараюсь не кататься по Рингу в моей карете, никому не улыбаюсь и ни с кем не раскланиваюсь, ибо тут же вижу любопытные глаза и слышу шепот. «Ага!» — перешептываются они, считая, что я кем-то увлечена, хотя я даже не думаю об этом.

Внезапно Флора протянула руку, коснувшись пистолета.

— Он принадлежит мне, — сказала она. — Во всяком случае, принадлежал Артуру, а это одно и то же. Прежде чем тут произошло… произошло убийство, когда начались разговоры о похитителях драгоценностей и других интригах, кто-то стрелял из принадлежавшего мне оружия. И первым моим побуждением было спрятать его, спрятать, спрятать до того, как кто-то может меня в чем-то заподозрить. Может, это было глупо. Может, я и в самом деле сделала глупость. Но неужели ты не можешь понять меня?

Наступило молчание.

Чевиот кивнул. Он положил руку ей на плечо, и она прижалась к ней щекой, теплой и нежной. Затем он отстранился от нее, рассеянно глядя на картины и миниатюры, украшавшие розовые стены.

Да, каждое слово из повествования Флоры могло быть чистой правдой.

Здравый смысл говорил ему, что в суде его убежденность стала бы предметом насмешек, «Итак, джентльмены! Вам не кажется ли, что это весьма сомнительные доводы? Можем ли мы полагаться…» И так далее. И Чевиот, в чьи обязанности входило первым выслушивать свидетелей и определять меру их искренности, сам понимал, что возражения будут звучать весьма убедительно.

Попугай, молча ерзавший на насесте, внимательно изучил их одним глазом, а потом вывернул шею, стараясь присмотреться другим.

Если этот ара снова заорет, решил Чевиот, я сверну шею этой чертовой птице. А пока же…

— Ты говоришь, Флора, что в коридоре прозвучали два выстрела?

— Дорогой мой, я говорю только о том, что случилось.

Чевиот сжал зубы.

— Мне приходится тебе кое-что сказать. Когда я поднял пистолет с ковра и спрятал его под лампой, ствол его по-прежнему был теплым.

— Теплым? Теплым? — помолчав, повторила она. — Конечно, он должен был быть теплым! Он лежал в муфте, и я держала его обеими руками, а минуты все шли и шли! — Запнувшись, она растерянно спросила: — Ты… ты все еще сомневаешься в моих словах?

— Нет, В тебе я не сомневаюсь. И не ломай себе больше голову.

Флора прикрыла глаза.

— А теперь, — без паузы продолжил он, — ты должна отправляться домой. Ты и так уже на пределе и дальнейших разговоров просто не выдержишь. Швейцар вызовет твою карету.

— Да, да, да! — Она с готовностью встала. — И ты поедешь со мной. — Она помедлила. — Не так ли? — спросила она.

— Нет! Я не могу!

— Но прошу тебя, почему же?

— Это происшествие недолго будет оставаться тайной. Да так и должно быть. С другой стороны, я должен опросить всех слуг и гостей в доме.

— Да, да, я понимаю. Но потом?

— Ты хоть представляешь, сколько людей болтается в доме тут и там? Это может занять у меня всю ночь.

— Ах, вот как… Да, в самом деле.

— Ради Бога, Флора, неужели ты не видишь, что я действительно не могу?

Когда она отстранилась от него, он потянулся остановить ее. Но Флора ускользнула от его рук гибким и грациозным, как у балерины, движением и направилась к дверям. Около них она повернулась, вскинув подбородок и развернув плечи.

— Ты не хочешь быть со мной, — сказала она.

— Флора, да ты с ума сошла! Этого я хочу больше всего на свете!

— Ты не хочешь, — высоким голосом повторила она. Глаза ее затуманились слезами не гнева, а укоризны. — У меня нет другого объяснения, если ты не можешь быть со мной в то время, когда я больше всего нуждаюсь в тебе. Очень хорошо. Получай удовольствие от общества Луизы Тремьян. Но если ты сейчас не пойдешь мне навстречу, то не трудись искать со мной встреч и впредь. Так что спокойной ночи, Джек, и я думаю, что мы прощаемся с тобой.

И она исчезла.

8

Разговор шепотом в кофейне

Рассветало.

Утро, скрывавшееся за низким сумрачным октябрьским небом, давно уже наступило, когда суперинтендант Чевиот наконец оставил дом номер шесть по Нью-Берлингтон-стрит, закрыв за собой парадную дверь здания, в котором уже сновали слуги, приводя дом в порядок после суматохи прошедшей ночи.

Чевиот уже обрел второе дыхание, когда кажется, что мозг работает четко и ясно, хотя на самом деле он готов каждую минуту подвести тебя, не выдержав и непроглядной депрессии, и нервного напряжения.

Он попытался выкинуть из памяти, что происходило, когда он пытался опрашивать толпу гостей. Ему пришлось пережить унижение, которое он не скоро забудет. Он был готов бросить это дело, подумал он, не окажи ему содействие леди Корк, молодой Фредди Деббит и та Луиза Тремьян, к которой Флора так безосновательно его приревновала.

Флора…

О, черт бы все побрал!

Можно ли надеяться, что Флора разгневалась только потому, что была переутомлена?

Теперь в его кармане, аккуратно завернутая, лежала пуля, которая сразила Маргарет Ренфру. Любопытное свидетельство, имеющее к Флоре прямое отношение, было обеспечено ему хирургом, которого Хенли доставил вскоре после ухода Флоры.

Во всяком случае, эта сцена стояла у него перед глазами. Все происходило в столовой, озаренной свежими свечами, вставленными в канделябры, где над распростертым на столе телом мертвой женщины склонился хирург, изучая его.

Мистер Даниэл Сларк, хирург, был маленьким суетливым человечком средних лет, на котором лежала печать профессиональной серьезности, и в глазах светилось понимание всего происходящего. Он поставил на стол свой побрякивающий инструментами саквояж, который оказался на удивление мал. Рассмотрев пулевое ранение, он облизал губы, покачал головой и пробормотал:

— Мда… мда.

— Прежде чем вы приступите к делу, мистер Сларк, — обратился к нему Чевиот, — могу ли я задать вам сугубо личный и конфиденциальный вопрос?

Маленький хирург извлек из саквояжа зонд и хирургические ножницы, причем ни один из инструментов не блистал чистотой.

— Можете спрашивать, сэр, — серьезно взглянул он на него.

— Я вижу, мистер Сларк, что вы человек светский?

Хирург сразу же проникся к нему расположением.

— Даже при нашей непростой профессии, сэр, — напыщенно сказал он, — мы кое-что знаем о жизни света. О да, дорогой мой. Кое-что!

— В таком случае значит ли что-либо для вас имя Вулкан?

Положив инструменты, мистер Сларк пригладил свои черные бакенбарды.

— Вулкан. — Голос у него был совершенно невыразительным. — Вулкан.

— Да! Может ли он быть содержателем ломбарда? Или ростовщиком?

— Да бросьте! — сухо и с легким подозрением в голосе сказал мистер Сларк. — Вы тоже, насколько я вижу, светский человек. И вы, суперинтендант наших новых сил защиты порядка, вы говорите мне, что не знаете Вулкана?

— Нет. Признаю!

Внимательно оглядев его с головы до ног, мистер Сларк бегло осмотрелся. Они были одни; Чевиот, решив сам справиться с делом, отослал старшего клерка домой. Мистер Сларк еле заметно подмигнул.

— Ну что ж! — пробормотал он. — Не сомневаюсь, что силы порядка, когда им это надо, могут быть и слепыми. Я слышал (повторяю — только слышал), что поблизости от Сент-Джеймского дворца расположено не менее тридцати фешенебельных игорных домов…

— Ах, вот как!

— И возможно (только возможно, не так ли?), заведение Вулкана находится среди них. Доводилось ли вам ставить на красное и черное или на рулет…

— Что значит рулет?

— Ба! Мой дорогой сэр! Официально это называется рулеткой. Французское название французской игры. Должен ли я докладывать вам, как в нее играют?

— Нет. Я догадываюсь, как играют в нее. Иными словами, если у человека не хватает денег поставить на кон, он всегда может раздобыть их, заложив или продав драгоценности?

— Так часто и делается, — с еще большей сухостью сказал мистер Сларк. — Но (прошу прощения) это уже не мое дело. Будьте любезны, подайте мне ножницы. Итак, как мы пустим их в ход?

Ножницы, лязгнув, разрезали ткань платья. Под ним не было ни корсета, ни нижнего белья. Мистер Сларк ввел зонд в раневой канал и грубовато, но быстро сделал разрез скальпелем, никогда не знавшим асептики. Вытащив пинцетом пулю, он обтер с нее кровь платком, извлеченным из кармана, и протянул пулю Чевиоту.

— Вы желали получить данный предмет? Ну-ну! Осмелюсь предположить, что окружному коронеру это и не пришло бы в голову, когда я расскажу ему. Завтра они ею займутся. Кстати, что касается направления раневого канала…

Скоро они завершили беседу. Из того, что хирург сообщил ему, и после сравнения пули с пистолетом сэра Артура Дрейтона, Чевиот был точно уверен в одном: Флора была совершенно невиновна. И в случае необходимости это можно было убедительно, доказать. Пуля, попавшая в сердце жертвы, хотя и небольшая по размерам, все же была слишком крупной, чтобы проскользнуть в пистолетное дуло. Пороховые пятна были смыты с нее кровью; поскольку она не попала в кость, то не сплющилась, и тусклый свинцовый шарик свободно катался по столу.

Правда, это новое доказательство лишь усложнило задачу. Теперь предстояло отыскать способ, каким можно было на глазах трех свидетелей застрелить женщину. Во всяком случае, пока он не представлял, как это можно сделать.

Чевиот был вне себя. Он по-прежнему злился, когда, сев за стол, тщательно стал составлять рапорт, который, после трех часов напряженной работы, занял девять плотно исписанных листов. Швейцар, которого с трудом удалось уговорить, взялся доставить его в Скотланд-Ярд, чтобы он утром же оказался в руках мистера Мейна и полковника Роуэна.

— Что-то тут не так, — бормотал он про себя, исписывая листы. — Здесь, в рапорте, все ясно как божий день. Но я ничего не понимаю.

Главное, что Флора была невиновна.

В таком состоянии духа, решив, наконец, что все расставил по местам, он покинул дом леди Корк, подставив лицо свежему ветерку.

Но угрызения совести по-прежнему терзали его, и он не мог успокоиться. В первый раз в жизни он кое-что утаил в рапорте, или, по крайней мере, исказил истину. Он почти ничего не упомянул о Флоре, назвав ее лишь как свидетельницу и процитировав лишь часть ее рассказа, которая показалась ему существенной. О пистолете, который ныне лежал у него в боковом кармане, он даже не упомянул; во всяком случае, кто бы ни стрелял из него, никто не был убит выстрелом из этого оружия. Он просто уточнил, что оружие найти ему не удалось.

Как бы там ни было, рапорт пошел по назначению, и ничего изменить в нем не удастся.

Чевиот покрылся холодным потом — и не из-за свежего утреннего ветерка, — когда он подумал, что могло бы случиться с ним, если бы кто-то увидел, как он поднимает оружие и прячет его под лампой. К счастью, сказал он себе, никто этого не видел.

«Хоть немного отвлекись от своих мыслей! Смотри, куда ты идешь!»

Часы показывали четверть восьмого утра, и на Нью-Берлингтон-стрит еще горели уличные фонари. Из дымовых труб поднимались к низкому серому небу дымки, медленно оседая копотью на грязную мостовую. Но дома красного кирпича или белого камня выглядели аккуратными и чистыми. На парадных дверях почти каждого из домов красовалась начищенная медная пластинка с именем ее обитателя.

«Я совсем забыл, — подумал он, — что мы, конечно, в Уитли. А чтобы разобраться в топографии, нужна куча карт. И к тому же…»

Да. Когда он повернул направо по Нью-Берлингтон-стрит, оставив за спиной то, что называлось Сэвиль-стрит, и снова двинулся направо по Клиффорд-стрит, он увидел уличный указатель, который привел его к очередной медной табличке с именем коронера на ней.

Впереди простирался такой же ряд уличных светильников. Если он в самом деле занимает комнаты в Олбани, как упоминал полковник Роуэн, перед ним лежит самый короткий путь домой. Бурное оживление на Бонд-стрит захватило и понесло его с собой.

Большинство витрин освещалось желтыми газовыми светильниками. Чевиот миновал несколько дворников, пытавшихся густыми метлами разогнать грязь. В глаза ему бросился красный мундир почтальона. То и дело попадались бледные скорбные лица бедняков, у которых не было работы и которые не знали, чем себя занять. Они брели мимо него или стояли, тупо уставясь в витрины, заполненные китайскими тканями, золотыми украшениями и высокими шелковыми тюрбанами, — сообщения на французском языке называли их последним криком моды.

Спустившись по Бонд-стрит и Пикадилли, Чевиот прошел мимо огней гостиницы. Стеклянная дверь, на которой было написано: «Кофейня», напомнила ему о терзавшем его голоде.

Пока он медлил, владелец соседнего с гостиницей магазина — четкие буквы на вывеске гласили, что тут продается оружие и выполняются слесарные работы, — открывал свое заведение. Оружейник, человек в годах, с совершенно седой головой, подозрительно взглянул на него.

Чевиот торопливо отворил дверь кофейни.

Внутри его встретил густой ковер, ряд ниш с дубовыми стенками, или, точнее, кабинок с деревянными столами, вытянувшимися вдоль стены. В настенном зеркале, укрепленном в дальнем конце кофейни, он увидел свое собственное отражение.

В зеркале над камином, висящем на стенке слева, краем глаза он заметил двух джентльменов, завтракавших в нише напротив и горячо спорящих о чем-то приглушенными голосами.

Оба они не снимали шляп за едой, и Чевиот поступил точно так же, когда, забравшись в кабинку радом с дверями, расположился там.

На столе лежала смятая и в пятнах газета. Рядом валялось несколько монеток, оставленных на чай, и стоял стаканчик с зубочистками. Развернув газету, он присмотрелся к дате.

Сегодня было 30 октября 1829 года.

Светильник в медном кольце бросал желтовато-голубые отсветы. В кофейне стояла тишина, если не считать тихого напряженного разговора двух мужчин в нише поодаль.

Один из них отчетливо сказал:

— Бросайте это гнилое местечко, сэр! Нужны реформы, сэр! Голоса всех домовладельцев в соответствии с единым планом.

— Только без вигов, сэр! — ответил второй. — С вашего разрешения, пусть нас виги оставят в покое!

Чевиоту отчаянно хотелось расспросить Флору. Но если даже не учитывать, что он не знает толком, где она живет, Флора может разгневаться или понять неправильно, если увидит его у себя дома в восемь утра.

Он был почему-то уверен, что Флора, пусть даже сама не понимая этого, знает тайну, как и почему он оказался в прошлом столетии.

Даже при этих шуточках, которые с ним откололо время, должны быть ответы на вопросы «как» и «почему». Он не мог просто так взять и провалиться в какую-то дыру, чтобы появиться в этом времени. Его предки были сквайрами в восточной части страны, в течение восьми или девяти поколений никто из них не жил в Лондоне.

Похоже, что все знали и принимали его. Леди Корк неизменно обращалась к нему как к «сыну Джорджа Чевиота». Но имя его отца было…

Каким оно было?

Чевиот не смог припомнить.

Он сидел, застыв на месте и держа в руках газету. Ну и идиотское положение!

В его памяти отлично сохранились все события прошедшей ночи. Он отчетливо, как текст лежащей перед ним газеты, видел страницы одного из учебников, которым он пользовался в Хендоне в полицейском колледже в старые времена, и раздел, посвященный заряжающемуся с дула оружию. Некоторые из студентов посмеивались над этим старьем, не утруждали себя учением и отчаянно списывали на экзаменах.

В воображении он мог представить себе лица отца и матери. Вот самая простая проверка: как была девичья фамилия его матери?

Она тоже исчезла у него из памяти.

— Да, сэр? — раздался голос рядом с ним.

Голос был ровен и спокоен, но прозвучал для него ударом грома. Чевиот поднял глаза на официанта, подпоясанного фартуком, который застыл в вопросительной позе.

— Да, сэр? — повторил он.

Чевиот заказал яйца всмятку, ветчину, тост и крепкий черный чай. Когда официант удалился, он вытер пот со лба.

Он пытался проникнуть памятью все дальше и глубже, словно погружаясь в глубокую воду. Неужели пройдут часы, дни или недели и вода забвения покроет его с головой?

Он закрыл глаза. В своей прежней жизни он жил (и отлично!) в квартире на Бейкер-стрит. По какому адресу, какой был у него номер квартиры? Он отчаянно напрягся, стараясь припомнить. Был ли он холостяком или был женат? Ради всего святого, он должен это вспомнить. Ну же! Он был…

— Джек, старина! Привет! — расслабленным голосом кто-то обратился к нему с сердечным приветствием.

Рядом с нишей, чуть покачиваясь, но определенно трезвый, стоял молодой Фредди Деббит.

— Подумать только, — сказал он и, кренясь, занял место по другую сторону стола, — подумать только, я нашел тебя здесь. Ты был завсегдатаем этого заведения, не так ли?

Кое-как напяленная меховая шапка Фредди сползла набок. Кнопка его носа покраснела, а круглое лицо отливало бледностью после ночной попойки. Воротничок, галстук и манжеты рубашки были мятыми и грязными.

Чевиот заставил себя расстаться с паническими мыслями.

— Где вы были, Фредди? — спросил он, не скрывая горечи в голосе. — Вы тоже… э-э-э… исчезли вместе с остальными?

Фредди постарался сглотнуть, словно в горле у него застряла порция жидкости, и не смог.

— Кое-кто из нас, — сказал он, — как вы знаете, направился к Кэрри. У нее появились новые девочки, то есть у Кэрри. Мне т-т-тоже досталась неплохая.

— Ясно. Я вижу.

Но Фредди старательно избегал взгляда своего собеседника.

— Хотя, — внезапно добавил он, — я хотел бы поговорить о прошлой ночи. Поэтому я здесь и оказался. Хотел видеть вас, чтоб мне провалиться.

— В связи с чем?

— Ну…

В эту секунду снова возник официант, поставив на стол поднос с заказом и ловко сервировав стол серебряным чайным прибором и неизменными сахарницей и молочницей.

— Позавтракаете, Фредди? — предложил Чевиот.

Юноша передернулся.

— Нет, благодарю. Хотя подождите! Пинту кларета и бисквит.

— Пинту кларета, сэр. Бисквит, сэр. Очень хорошо, сэр. — Официант снова испарился.

— Джек!

— Да?

— Прошлой ночью… — Фредди откашлялся. — Когда прошлой ночью вы сообщили, что Пег Ренфру мертва и попросили всех нас остаться для допроса, ваше сообщение, что вы офицер полиции, прозвучало для всех как пощечина…

— Фредди, я должен поблагодарить и вас, и леди Корк, и мисс Тремьян за те усилия, которые вы приложили, чтобы помочь мне. Но остальные? Они даже не дали себе труда отказаться отвечать на мои вопросы. Они вообще не обращали на меня внимания, покидая дом, словно я был какой-то мусор под ногами.

Фредди съежился.

— Видите ли, старина… черт побери, Джек! Вы только не обижайтесь, но они были правы!

— Ну?

— Вы же знаете, что пилеров в самом деле воспринимают как отбросы общества.

— Это относится и к полковнику Роуэну? Или к Ричарду Мейну? Или даже к мистеру Пилю?

— Тут совсем другое дело. Пиль — член кабинета министров. Остальные двое — комиссары. Но все остальные и прочие? — Фредди помолчал, копаясь в зубочистках на столе. — Черт побери, все так неожиданно обрушилось! Почему вы не сказали, что просто хотите все выяснить? Или что вы хотя бы светский репортер? Это бы все восприняли куда лучше. Но пилер! Пилер осмеливается задавать вопросы офицеру гвардии, как, например, Хогбену?

Чевиот положил на тарелку нож и вилку, которые крутил в руках. Он промолчал; он понимал, в каком затруднении находится юноша, лет на шестнадцать или семнадцать моложе его, который пытается помочь ему. Он продолжал есть.

— И вы! — сказал Фредди, возя по столу зубочисткой. — Вы! Пилер! До сих пор! Но, по крайней мере (я надеюсь, старина!), еще не слишком поздно?

— Не слишком поздно?

— Я слышал, что вы вроде окончательно не присоединились к ним, верно? Вроде стукнули кулаком по столу или что-то такое?

— Нет.

На бледном с красным носиком лице Фредди появилось нечто вроде оживления, и он взъерошил свои бакенбарды. Положив зубочистку, он тихо обратился к Чевиоту.

— Вы должны все это бросить, старина. Тогда все поймут, что вы просто пошутили, и мы все вместе посмеемся.

— Пошутил?

— Ну, скажем, у вас такая странная манера шутить, не так ли? Но бросьте эту историю. Я чертовски сожалею; вы колоссально всех обдурили, но должны бросить. Если вы этого не сделаете…

Фредди облизал губы. Ему было невероятно трудно поднять глаза на собеседника, к которому он испытывал искреннюю привязанность. Но Чевиоту внезапно стало ясно, что в характере Фредди Деббита гораздо больше силы воли, чем он мог подозревать.

— Джек! Некоторые из нас… а, черт возьми, мы любим вас! Но если вы не бросите это дело…

— Да? И если я не брошу это дело?

— Тогда, черт побери, мы заставим вас это сделать!

Чевиот положил нож и вилку.

— И как вы предполагаете с этим справиться?

Фредди было уже открыл рот, чтобы возразить ему, как в этот момент у их столика показались два человека. Одним из них был официант, который нес на подносе кларет и бисквит для Фредди. Другим был гвардейский офицер в полной парадной форме.

Это был изысканный молодой человек, аккуратно причесанный, двадцати с небольшим лет. Его высокая меховая шапка с коротким красным плюмажем справа говорила, что он принадлежал ко Второму, или Колдстримскому, полку, и держался он неестественно прямо.

У него были проницательные умные глаза, манеры сдержанные и вежливые, хотя и в нем чувствовалась та же расслабленность и томность, свойственная его коллегам.

— Я не ошибаюсь, вас зовут мистер Чевиот?

— Да, — ответил Чевиот.

Он даже не приподнялся, чего, казалось, ожидал офицер. Он просто смерил подошедшего взглядом сверху донизу, не выказывая ему никакого расположения.

— Надеюсь, вы не будете удивлены, сэр, когда я сообщу вам, что я здесь по поручению моего друга капитана Хогбена из Первого пехотного полка.

— Да?

— Капитан Хогбен поручил мне высказать вам его мнение, что ваше поведение прошлым вечером, по крайней мере в двух случаях, носит оскорбительный, не джентльменский характер.

Застонав, Фредди Деббит выругался сквозь зубы. Официант мгновенно исчез, как будто его сдуло ветром.

— Ну и? — спросил Чевиот.

— Исходя из этого, — продолжил офицер, — капитан Хогбен поручил мне сообщить вам, что, учитывая ваше совершенно неприемлемое для него положение члена так называемой полиции, он готов удовлетвориться письменным извинением.

Отодвинув дубовую скамью, Чевиот встал.

— Да плевать мне на него, — почти вежливо сказал он. — Но с чего это взяли, что армия может равняться с полицией?

Сухое умное лицо его собеседника осталось бесстрастным. Но легкая мгновенная судорога заставила дернуться его щеку.

— Я должен предупредить вас, сэр, что в противном случае вы получите еще один вызов. Я лейтенант Уэнтворт из Второго пехотного. Вот моя карточка.

— Благодарю.

— Тем не менее, сэр, я еще не закончил.

— Так, будьте любезны, заканчивайте.

— В том случае, если вы отказываетесь принести письменные извинения, капитан Хогбен просит вас представить мне своего друга, с которым мы могли бы обговорить время и место встречи. Каков будет ваш ответ, сэр?

— Мой ответ будет — нет.

Во взгляде лейтенанта Уэнтворта мелькнуло удивление.

— Должен ли я понимать вас, сэр, что вы отказываетесь от вызова?

— Конечно, отказываюсь.

— Вы… вы предпочитаете принести извинения?

— Конечно, нет.

В кофейне наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь слабым потрескиванием газовых светильников.

— Что я могу передать капитану Хогбену?

— Вы можете сказать ему, — едва ли не с нежностью сказал Чевиот, — что у меня есть работа и нет времени заниматься детскими шалостями. Кроме того, можете передать ему, что я надеюсь увидеть его когда-нибудь поумневшим.

— Сэр! — почти нормальным человеческим голосом воскликнул лейтенант. Лицо его потеряло надменное окаменевшее выражение. — Вы понимаете, что вас ждет? Вы знаете, что может сделать капитан Хогбен?

— Надеюсь, у меня нет необходимости уточнять, куда он может засунуть то, что собирается делать. Будьте здоровы, сэр.

Лейтенант Уэнтворт уставился на него.

Его левая рука опустилась на рукоятку шпаги. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы позволить себе усмешку. Но уголки его губ чуть приподнялись, изображая легкое презрение, и подбородок, перетянутый ремешком мехового кивера, дрогнул. Он поклонился Чевиоту в ответ, резко повернулся и вышел из кофейни, четко печатая шаг.

Двое мужчин в отдаленной нише, которые приподнявшись, чтобы наблюдать за происходящим, торопливо сели. Чевиот видел, как его позор отразился во взгляде Фредди Деббита, который с тихой, молчаливой, но закипающей в нем яростью продолжал приканчивать свою яичницу с ветчиной.

— Джек!

— Да?

— И это вы? — вырвалось у Фредди. — Оказались трусом?

— Вы в самом деле так считаете, Фредди? Кстати, — и Чевиот отодвинул тарелку, — вы хотели поведать мне, как собираетесь заставить меня уйти из полиции?

— И вы сейчас думаете об этом! О, Господи! Да Хогбен возьмет хлыст…

— Как, Фредди? Как вы заставите меня подать в отставку?

— Это не я, — возразил собеседник, который уже почти успел покончить с кларетом. — Это сделают другие. Когда новость станет известна повсеместно, вас нигде не будут принимать. Вам придется уйти из всех своих клубов. Вы не сможете показаться ни в Аскоте, ни в Ньюмаркете[24]. Как пилер вы не сможете зайти даже в игорный дом…

— Даже, — спросил Чевиот, — к Вулкану?

— Почему именно к Вулкану? — запнувшись, быстро, спросил Фредди.

— Не важно. Не имеет значения.

— Черт побери, Джек, вы совершенно не тот человек, которого я видел две недели назад! Это все Флора Дрейтон? Ее влияние? Или что? — Сделав последние глотки кларета, Фредди проявил склонность к сентиментальности и плаксивости. — Но не могла же она требовать от вас, чтобы вы стали паршивым пилером. Почему бы не считать, что все ваши действия прошлой ночью были связаны с Пег Ренфру и драгоценностями? Да что там, я мог бы сказать вам… — Спохватившись, он замолчал.

— Да, — согласился Чевиот. — Так я и предполагаю, что могли бы.

— А?

— Только что, Фредди, я благодарил вас за помощь, которую вы мне оказали. И вы, и леди Корк, и Луиза Тремьян. Но, в сущности, никакой реальной помощи вы мне не оказали. Леди Корк была слишком упряма; мисс Тремьян слишком боялась Бог знает чего; вы же испытывали благоговейный страх перед вашими друзьями.

— Да провалиться им, ничего подобного! Только…

— Подождите! Еще до того, как внизу я стал задавать вам вопросы, со слов Флоры и леди Корк стало ясно, что вы немало знаете об этом деле. Ваше неизменно хорошее настроение, ваше отменное чувство юмора привели к тому, что леди Корк решила спрятать свои драгоценности в кормушках. И вы постоянно болтались где-то поблизости.

— Вы же знаете, что это была только шутка!

— Допустим. Но в самом ли деле Маргарет Ренфру похитила драгоценности леди Корк, в чем убеждена хозяйка дома?

— Да! — ответил Фредди, уставившись в стол.

Джон Чевиот тихонько испустил вздох облегчения. Но на лице его ничего не отразилось.

— Маргарет Ренфру, — пробормотал он.

— А в чем дело, старина?

— Я припоминаю ее. — Чевиот сделал неопределенный жест рукой. — Этакая живая брюнетка с прекрасной фигурой. Она могла бы быть очень привлекательной, просто красавицей, если бы не… не что? Холодность? Жесткость? Явное пренебрежение? Застенчивость? Единственная личность, в характере которой я не смог разобраться.

Фредди решил было заговорить, но передумал.

— Послушайте, — решился Чевиот, увидев блеснувшие глаза молодого человека. — Она была убита наповал. Она оказалась в центре всей этой неразберихи. И мы не двинемся с места, пока не выясним ее роль.

После чего Фредди Деббит, на лице которого появилось рассеянное выражение, пробормотал странные и даже удивительные для него слова.

— Пылай, огонь, — сказал он, — и клокочи, котел!

— Что это?

— Вы знаете Эдмунда Кина? — вышел Фредди из транса. — Актера?

— Мы никогда с ним не встречались, — совершенно искренне ответил Чевиот.

— Хм. Впрочем, ладно. С ним покончено. Он окончательно спился — теряет память и все такое. Хотя, должен сказать, он еще числится в Ковент-Гардене и по-прежнему играет.

— Фредди. Я спрашивал вас о…

— Парень невысок ростом, но отнюдь не карлик, — продолжал свое Фредди. — И с широченной грудью, а голос у него такой, что стекла дрожат. Когда в старые времена Кин был истым светским львом, отец рассказывал мне, что он редко бывал в обществе. «Плевать мне на них!» — говорил Кин. Теперь все это в прошлом, он еле волочит ноги и не может доковылять от Ковент-Гардена до Оффли, его приглашает к себе лишь Мария Корк.

— Хотя стоп, стоп! — вскинулся Фредди. — Как-то вечером, месяц или около того тому назад, Кин был у леди Корк. И, думаю, он в первый раз увидел Пег. Он был так перепуган, словно увидел привидение как-там-его-имя. Он не сводил с нее глаз. И… «Пылай, огонь, и клокочи, котел!» О, черт возьми! Не выходит из головы этот голос, от которого даже у швейцаров волосы вставали дыбом. Не могу понять, что он имел в виду. Честно говоря, он набрался глинтвейна с бренди.

Они сидели в кофейне, залитой неверным светом газовых светильников, но эти слова заставили Чевиота поежиться. Перед ним всплыло лицо мисс Ренфру, ее кривящиеся губы — о чем она думала, что таилось в ее сердце?

— Фредди! Можете ли вы мне рассказать то, что знали о ней? И особенно о ее таинственных любовниках?

Собеседник помедлил.

— А если я это сделаю, — с непритязательной юношеской хитростью обратился он к Чевиоту, — бросите ли вы свои глупости с пилерами? А?

— Не могу обещать. Но, возможно, в будущем моя точка зрения изменится.

Фредди внимательно осмотрелся по сторонам и махнул рукой.

— Слушайте! — шепнул он.

9

Невиновность Флоры Дрейтон

Подтянутая фигура полковника Чарльза Роуэна, стоявшего у стола в своем кабинете (здесь же были мистер Мейн и мистер Хенли) излучала гордость и удовлетворение.

Но на вытянутом невозмутимом лице его не отражалось и следа этих чувств:

— Мистер Чевиот, — начал он, — могу ли я иметь честь представить вас мистеру Роберту Пилю?

Пятый человек в комнате, сцепив за спиной руки и оттопырив нижнюю губу, стоял у окна, глядя на почти облетевшие деревья и обнажившиеся кусты во дворе Скотланд-Ярда; наконец он повернулся.

Мистер Пиль был высоким человеком с крупной головой, и его внешний вид говорил о присущей ему властности. На нем был длинный коричневый сюртук с высоким воротничком черного бархата и широкими прорезями петель. В сорок один год у него был цветущий цвет лица, на удивление большие и внимательные глаза. Чевиот, лишь читавший о нем, представлял его холодным и напыщенным; и действительно, речи мистера Пиля на заседаниях кабинета министров отличались высокопарностью и были насыщены латинскими цитатами.

Но в действительности его манера доведения резко отличалась от книжного представления Чевиота.

— Мистер Чевиот, — сказал он с широкой улыбкой, пожимая его руку, — вы убедили меня. Он ваш!

— Сэр?

— Да, пост ваш, человече! Вы суперинтендант министерства внутренних дел!

— Мистер Пиль, — вмешался полковник Роуэн, аккуратно приводя в порядок груду бумаг на своем столе, — был более чем приятно удивлен вашим рапортом.

— Лучший, который я когда-либо читал, — тут же перехватил инициативу мистер Пиль. — Они послали вас. И ради чего? Ради кражи птичьего корма. Вы же установили (и как!), что там были похищены драгоценности. Вам удалось найти, где были они спрятаны. Вы выдвинули предположение, кто мог это сделать, и фактически убедили Марию Корк признать вашу правоту. Все расчеты были проведены с такой математической точностью, о которой можно только мечтать… Вы математик, мистер Чевиот?

— Нет, сэр. Математика всегда была моим слабым местом.

Брови говорившего удивленно приподнялись.

— Хм. Жаль. Вы удивляете меня. А вот я-то математик. Скажу вам больше: я ланкаширец, человек практичный. Если что-то у вас не идет, подходите к делу с другого конца и не бросайте его: вот это и есть практический подход. И если вы правы, не обращайте внимания, как вас будут называть. Вас в любом случае будут оскорблять, эхо доводится слышать и мне.

Мистер Пиль принялся расхаживать по комнате, казалось, в ней бушевал ураган. Хотя кабинет полковника Роуэна и мистера Мейна был не так мал, присутствие высокой фигуры министра внутренних дел заставило его уменьшиться в размерах.

Затем его румяное лицо снова повернулось к Чевиоту.

— Теперь, сэр, касательно вас. Итак, вы суперинтендант данного подразделения. И тем не менее! Мы не можем позволить, чтобы такие головы, как ваша, подвергались риску нападения уличных хулиганов.

— Но, сэр…

— Говорю я, мистер Чевиот.

Было три часа пополудни, и в воздухе стоял легкий морозец октябрьского дня. Водянистый солнечный свет, падая на последние пожелтевшие листья на ветках, проникал сквозь красные портьеры и ложился бликами на турецкий ковер, посеревший от бесчисленных кучек пепла.

С прошлой ночи тут ничего не изменилось. Даже увесистый пистолет с серебряной рукояткой и полуспущенным курком, который придерживался примитивным предохранителем, все так же лежал на столе под незажженной лампой красного стекла.

Чевиоту — свежевыбритому, после ванны, в модной новой одежде — его положение уже не казалось столь странным. Тут он чувствовал себя уже более привычно, чем в занимаемых им комнатах в Олбани, где молодой и серьезный камердинер помог ему управиться с кадушкой горячей воды и подобрал одежду, которая ныне была на нем.

Если бы он стал вдумываться во все эти обстоятельства, они бы привели его в ужас. Но сейчас он видел перед собой только пронизывающий взгляд министра внутренних дел.

— Говорю я, мистер Чевиот, — повторил он.

— Прошу прощения, сэр.

— Ладно, ладно. — Мистер Пиль отмахнулся. — Тем не менее вам придется взять на себя большинство номинальных обязанностей старшего инспектора. Вы будете ходить без формы, даже без желтого галуна вокруг воротника, говорящего о вашем звании. Вы должны будете оставаться в цветном платье, таком, какое на вас сейчас.

(«Как мне это не пришло в голову? — подумал Чевиот. — «Цветное платье» означает просто штатский наряд, о чем я должен был догадаться после слов кучера кеба»).

— Пока еще не может быть никакой детективной полиции, — объявил мистер Пиль. — Будет хуже, если появятся люди в форме, и все начнут кричать: «Шпионы!» Но он будет у нас, — кивнул он на Чевиота, — всей детективной полицией под одной шляпой. Вы математик, полковник Роуэн?

— Мистер Пиль, — вежливо начал полковник Роуэн, — у меня есть некоторые элементарные…

— А вы математик, мистер Мейн?

Молодой юрист, чьи округлившиеся глаза и щеки сочетались с черными полукружиями бакенбардов, с трудом сдержал поток слов, готовых вырваться наружу. Мистер Мейн помялся, вытаращив глаза, и отрицательно покачал головой.

Мистер Пиль хмыкнул.

— Ну ясно, — сказал он. — Впрочем, вам и не надо быть ими, чтобы бегло подсчитать те выплаты, которые мы должны выкладывать этим проклятым типам с Боу-стрит. За задержание взломщика — сорок фунтов. Поймали грабителя — сорок фунтов. Убийцу — сорок фунтов. — И снова он кивнул на Чевиота. — Вы представляете, сколько денег мы сэкономим благодаря ему.

— О, несомненно, — серьезно сказал полковник Роуэн.

— Итак? — продолжал настаивать мистер Пиль, в упор глядя на Чевиота.

На мгновение все замолчали.

— Да, сэр? Что именно?

— Я должен вернуться в Палату общин. Я не могу оставаться здесь. Но одну вещь я должен выяснить.

Тут мистер Пиль вернулся к столу, где уперся сжатыми в кулаки огромными руками в разбросанные листы рапорта Чевиота.

— Кто убил племянницу Марии Корк, эту женщину, Маргарет Ренфру? И как, черт побери, это было сделано?

Наконец Чевиот понял, почему четыре пары глаз настойчиво уставились на него.

Даже во взгляде мистера Пиля светилось нестерпимое любопытство.

Министр внутренних дел смотрел на него, поджав губы. Мистер Мейн просто уставился на него. Сидя за столом в углу, мистер Хенли наклонился вперед, опираясь на трость черного дерева. Полковник Роуэн, стараясь скрыть свои чувства, похлопывал белыми перчатками по белым же брюкам, сочетавшимся с красным мундиром.

— Сэр, — ответил Чевиот, — пока я не могу этого сказать.

— Вы не можете сказать? — эхом отозвался мистер Пиль.

— Нет, сэр. Пока нет. Лишь утром я получил очень важную информацию от мистера Фредерика Деббита, которая не нашла отражения в рапорте. Но…

— И это человек, — недоверчиво воскликнул мистер Пиль, обращаясь к остальным, — кому достаточно лишь одного взгляда на свидетеля — и он может рассказать нам почти все, что произошло. И тем не менее даже он не может объяснить одну деталь.

Сердце у Чевиота замерло.

В результате трудов прошлой ночи, трудов, за которые в прошлой жизни он не удостоился и слова похвалы от своего начальства, он произвел на эту публику такое впечатление, что теперь они ждали от него чуда. Чуда, которое он должен был представить.

И не только. Этот огромный дом, который непрестанно расширялся, чтобы вместить в себя все подразделения полиции, сегодня был полон шума и оживления. В его распоряжение явились четыре инспектора с узкими серебряными галунами на воротничках и сержанты, украшенные металлическими номерами от одного до шестнадцати. Как ему и было сказано, шестьдесят пять констеблей ожидали его инспекции на маленьком плацу с тыльной стороны дома.

Это была суровая публика, готовая и огрызнуться, и помрачнеть при встрече с суперинтендантом, который не смог бы справиться с ними. Еще при входе в здание до него донеслись звуки многочисленных шагов, пахнуло густым запахом виски, и он услышал треск деревянных дубинок, на которых в шуточной битве сошлись два весельчака.

Ему предстояло в полном смысле слова пройти нелегкое испытание.

Но Чевиот, который с самого утра только тем и занимался, что держал в узде свои эмоции, не позволил себе потерять контроль над ними и сейчас.

— Мистер Пиль, — холодно сказал он, — я попросил бы вас обратить внимание на возникшие перед нами трудности. Вот, например! Насколько я понимаю, вы читали мой рапорт?

— Да. От слова до слова.

— И вы также видели мою схему коридора верхнего этажа, где произошло преступление?

Мистер Мейн молча порылся среди бумаг на столе, вынул план и приподнял его.

— Неужели все это, — сокрушенно сказал мистер Пиль, — так уж необходимо? Я видел этот коридор много раз.

— И я, — сказал полковник Роуэн, уставившись в угол потолка.

— Прошу прощения, — ответил Чевиот, — но дело не только в этом. В заключение я прошу обратить ваше внимание на направление пулевого канала, установленное хирургом.

Он помолчал, обводя взглядом каждого из слушателей.

— Траектория пули, которая убила мисс Ренфру, — четко и ясно сказал он, — представляла собой совершенно прямую линию. Вы обратили на это внимание? Совершенно прямую линию.

Мистер Пиль сделал маленький шаг назад, присматриваясь к плану и оценивая его своими большими внимательными глазами. Оба же комиссара, полковник Роуэн и мистер Мейн, склонились вперед.

— Я понимаю, к чему вы клоните, мистер Чевиот, — ответил полковник Роуэн. Он взял план у своего компаньона и постучал по нему. — В этом коридоре, выходящем на лестницу, есть две одностворчатые двери слева и одна двустворчатая (от бального зала) справа. Тем не менее ни одна из этих дверей не была открыта. Так что, если… если тело этой бедной женщины лежало прямо перед нами, то траектория должна была быть проложена по диагонали, а не прямо.

— Совершенно верно! Ну и?..

— Да неужели, черт побери, — наконец взорвался мистер Мейн, — это не ясно как божий день?

— Неужто? — осведомился Чевиот.

— Пуля, — сказал мистер Мейн, — была выпущена из задней части коридора. Откуда очень близко до того места, где стояли вы с мистером Хенли. Вы это допускаете?

— В определенной степени. Да.

— Мы должны принять за истину, — продолжал мистер Мейн, обретая привычное свое достоинство, — что ни вы, ни мистер Хенли не имеете к ней отношения. Вы смотрели друг на друга. А как насчет тех двустворчатых дверей сразу же за вами? А? Что относительно дверей, ведущих в будуар леди Корк?

— Ну и?..

— Вы стояли спиной к ним. И осмелюсь предположить, что он и то могли открыться?

— Теоретически да.

— Только теоретически, мистер Чевиот?

— Да. Но лишь, — возразил Чевиот, — со скрипом и щелканьем замка, напоминавшим пистолетный выстрел. Как я указывал в своем рапорте, замок щелкал каждый раз, открывали вы дверь или закрывали ее. Мы должны были бы услышать его, но этого не произошло. Во-вторых, возможно ли, чтобы кто-то выстрелил из пистолета из-за моего плеча или из-за спины Хенли, — и никто из нас не ощутил ни запаха пороха, ни движения воздуха от пролетевшей пули?

— Возможно ли это, сэр? — с изысканной судейской вежливостью повторил мистер Мейн. — Возможно ли? Мой дорогой сэр, да ведь это и произошло.

— Прошу прощения?

С явной неохотой мистер Мейн ткнул указательным пальцем.

— Где бы ни находилось место, откуда была выпущена пуля, вы не можете отрицать, что оно должно было быть где-то недалеко от вас, так? Да, так. И тем не менее вы утверждаете, что почти ничего не слышали, не чувствовали и ровным счетом ничего не видели?

— Вы хотите сказать, что я лжец, мистер Мейн?

— Джентльмены! — решительно вмешался полковник Роуэн.

Мистер Роберт Пиль, искренне наслаждаясь, лишь молча переводил взгляд с одного на другого.

— Я всего лишь… э-э-э… подвергаю сомнению точность ваших наблюдений, мистер Чевиот, — с достоинством сказал адвокат. — Я — юрист, сэр. И я должен смотреть в лицо фактам.

— А я офицер полиции, сэр. И занимаюсь тем же самым.

— И вы с этим отлично справились. — Мистер Мейн выхватил план из рук полковника Роуэна и приподнял его. — На этом вашем восхитительном плане, как я вижу, отмечено расположение всех дверей?

— Совершенно верно.

— Отлично! Мог ли кто-то из танцоров незамеченным выскользнуть из зала незадолго до убийства?

— Во всяком случае, не в то время, когда леди Дрейтон ждала в коридоре.

— Ах, да! Леди Дрейтон, — насмешливо сказал мистер Мейн. Он внезапно вытаращил большие круглые глаза. Чевиот почувствовал укол страха. — Но пока мы оставим ее в покое. Насколько я понимаю, леди Дрейтон сидела в коридоре не все время, предшествовавшее убийству?

— Нет. Она спускалась вниз, чтобы составить список драгоценностей леди Корк.

— Со-вер-шен-но верно! — согласился мистер Мейн, покачиваясь на пятках. — Верно! И тем не менее я повторяю: мог ли убийца, он или она, выскользнуть из зала незамеченным другими танцующими?

— Да, и довольно легко. Когда я сам заглянул в него, танцующие были так увлечены, что никто даже не посмотрел на меня.

— Ага! — сказал мистер Мейн, снова принимаясь раскачиваться. — Я хотел бы изложить вам, мистер Чевиот, вполне допустимое предположение. Давайте представим себе, что убийца в самом деле выбрался из зала. Он или она по диагонали направляется к двери в столовую. Здесь у нас, — и он показал на плане, — свидетельство того, что тут находится дверь из столовой, ведущая в спальню леди Корк, и еще одна дверь из ее спальни в будуар.

Мистер Мейн бросил план на стол и, торжествующе поблескивая темными глазами, остался стоять, все так же покачиваясь на пятках.

— И давайте допустим, мистер Чевиот, — продолжал он, — что убийца юркнул в спальню леди Корк. Как только вы с Хенли оставили будуар, закрыв за собой двустворчатые двери, убийца двинулся к ним и приоткрыл за вашими спинами одну створку. Под прикрытием звука открывающихся дверей он произвел выстрел на высоте плеча из-за ваших спин. Затем он прикрыл двери и перебрался в спальню. И разве мы не можем допустить, — мистер Мейн снова автоматически выкинул палец, — такое развитие событий?

— Нет, — сказал Чевиот.

— Нет? Интересно, почему же?

— Потому что, — возразил Чевиот, — леди Корк все время находилась в спальне.

— Я отказываюсь понимать…

— Неужто, мистер Мейн? Подумайте! Когда некоторое время спустя я зашел в будуар, леди Корк дремала у камина. Но едва только щелкнул замок, она мгновенно пришла в себя.

— Ну?

— Ну же, сэр! Неужели вы считаете, что убийца мог пробраться в будуар, открыть немилосердно скрипящую дверь, выстрелить из пистолета, снова закрыть двери и удалиться, проделав все это так, что ни мы, ни леди Корк не заметили его? Или вы считаете леди Корк соучастницей преступления?

Воцарилось напряженное молчание.

Мистер Пиль разглаживал подбородок, прикрывая рукой улыбку. Полковник Роуэн, чья аккуратная прическа слегка растрепалась на висках, был так задумчив, что казалось, будто он здесь отсутствует. Ричард Мейн пребывал в растерянности, хотя его темные глаза сверкали яростью.

— Вы считаете, что эта ситуация невозможна, мистер Чевиот?

— С вашего разрешения, сэр, именно так я и считаю.

— Здесь, без сомнения, — сказал адвокат, — есть очень простое объяснение. Но я бы не торопился предлагать его.

Чевиот всего лишь приподнял плечи и сделал жест рукой, приглашающий высказаться всех остальных.

Круглое лицо мистера Мейна смягчилось. Откровенно говоря, как он не раз доказывал в прошлом и еще докажет в будущем, он был добрым и очень толковым малым. Но его кипучая энергия, свойственная тридцатитрехлетнему человеку, порой заставляла его думать, что он может решить любую проблему лишь силовым напором.

По-прежнему колеблясь, он подошел к ближайшему окну и отдернул портьеру. Перед глазами его простиралось пространство двора, залитое грязью, засыпанное опавшими листьями и изрезанное следами экипажей. Он глянул на скромную, но элегантную карету мистера Пиля, дожидавшуюся хозяина, на голые кусты, на одинокое высокое покосившееся дерево, на голых ветках которого оставалось еще несколько желтых листьев.

Затем мистер Мейн сжал губы. Подойдя к столу, он ткнул в листы, исписанные почерком Чевиота.

— Мистер Чевиот, — сухо сказал он, — почему вы прикрываете леди Дрейтон?

У мистера Хенли, сидящего за столом в углу, в руке дрогнуло перо и покатилось по столу, мистер Хенли еле успел поймать его.

У Чевиота перехватило дыхание.

— Какие у вас есть основания утверждать, — осведомился он, — что я прикрываю леди Дрейтон?

Мистер Мейн нетерпеливо махнул рукой.

— Дело не в том, что вы говорите. Дело в том, что вы не говорите. Бросьте! Она представляет собой вашего самого важного свидетеля, а вы почти ничего не говорите о ней. В соответствии с вашим собственным отчетом леди Дрейтон стояла в десяти или двенадцати футах за спиной жертвы. И, что еще более странно, у нее была с собой муфта. Вы изучали историю, мистер Чевиот?

— К счастью для себя, да.

— Значит, вы должны знать, — сухо сказал юрист, — что примерно в конце семнадцатого столетия, во времена так называемого гнусного «папского заговора», женщины привыкли защищать себя, нося в муфтах карманные пистолеты.

При этих словах мистер Мейн выпрямился.

— Мне будет очень жаль, мистер Чевиот, — с подчеркнутой вежливостью продолжил он, — если наше сотрудничество начнется с недоразумений. Но (простите меня!) мы так мало знаем о вас. Говорят, что вы известный атлет. Тем не менее удастся ли вам справиться с очень непростой командой, которой вы должны ныне руководить? Прошлым вечером вы весьма хвастливо старались убедить нас, что любой может взять пистолет — да, тот самый, что лежит ныне на столе! — выстрелить в чучело медведя, и вы сможете сказать, кто из нас стрелял. Выполнили ли вы свое обещание? Мне кажется, что нет. Вместо этого…

Неожиданно он замолчал.

Он замолчал и повернулся к окну, потому что никто из находящихся в помещении не мог не услышать доносившийся снаружи голос.

Он сотрясал октябрьский воздух, который, потеряв водянистую желтизну, обрел мрачноватую серость. Чевиот понял, кому принадлежал этот голос: капитану Хогбену, и теперь в нем не было и следа былой шепелявости. Он был хриплым, грубым, полным ярости, ненависти и торжества.

— Выходи, Чевиот! — орал он. — Выходи, трус, и получи, что тебе причитается!

10

Битва во дворе

Чевиот сделал три стремительных шага к ближайшему от него окну и, подобно мистеру Мейну, отбросил портьеру.

Внизу, не далее чем в тридцати футах от дома, виднелись три человека. Утопая в грязи, они недвижимо стояли под высоким изогнутым деревом с немногими оставшимися на нем листьями.

Капитан Хогбен и лейтенант Уэнтворт были в полной парадной форме. Их пурпурные мундиры и белые портупеи ярко выделялись в сероватом воздухе, так же как тугие белоснежные лосины. На левом боку каждого из них висел прямой палаш в позолоченных ножнах, и на обоих были высокие медвежьи шапки. И только короткий белый плюмаж на левой стороне головного убора Хогбена и такой же короткий красный плюмаж справа у Уэнтворта позволял отличить форму Первого пехотного полка от Второго.

Но были и другие различия.

Капитан Хогбен, подбоченившись, стоял под высоким деревом. Над ремешком головного убора, перетягивающим подбородок, было видно его покрасневшее от натуги лицо и искривленный рот, выкрикивающий ругательства. Левое его плечо было приподнято, а правое опущено; в правой руке в белой перчатке он держал рукоятку хлыста, который волочился за ним по земле.

Лейтенант Уэнтворт стоял строго и неподвижно. Между ними, дрожа всем телом, размещался Фредди Деббит.

Хогбен увидел в окне Чевиота.

— Выходи, трус! — завопил он. — Выходи сейчас же, а не то…

Напряжение Чевиота, которое он сдерживал весь день, лопнуло и с таким грохотом рассыпалось на куски, что он на мгновение едва ли не оглох.

Он резко повернулся. На лице его расплылась широкая улыбка, полная такой убийственной ярости, что четверо собеседников просто не узнали его с первого взгляда.

— Прошу простить меня, джентльмены, за небольшую отлучку, — сказал он голосом, незнакомым даже ему самому.

Двинувшись к дверям, он распахнул их.

В коридоре его встретил шум и топот торопливых шагов. На нижней площадке марша была мешанина высоких шлемов и тугих синих мундиров с металлическими пуговицами, обладатели которых торопливо затягивали портупеи. В дальнем конце неподвижно стоял высокий инспектор с узким серебряным галуном на воротнике, удерживавший тех, кто рвался наружу.

Как только в дверях показался Чевиот, все застыли как вкопанные.

Прямо перед Чевиотом оказался невысокий, но очень широкоплечий сержант с цифрой 13 по обеим сторонам его воротничка. У него было красное лицо и насмешливые глаза, которыми он внимательно оглядывал нового суперинтенданта, застыв по стойке «смирно» и отдавая честь.

— Ваши приказания, сэр?

Чевиот заговорил негромким голосом, но его, казалось, было слышно во всех уголках здания.

— Приказов не будет. Пусть каждый остается на своем месте. Я сам справлюсь.

Глаза сержанта блеснули. Откуда-то из-за спины он извлек подвешенную там длинную дубинку, сделанную из очень твердого железного дерева.

— Дубинку, сэр?

— Зачем мне оружие? Посторонитесь!

Чевиот решительно двинулся к парадным дверям. У них были огромные тяжелые створки. Когда, повернув ручку, он рванул их на себя, дверь ударилась о стену и тут же возвратилась в прежнее положение.

Все в нем было предельно напряжено; быстро оценив взглядом ситуацию, он спрыгнул прямо в грязь. В нескольких десятках шагов от него, недалеко от кирпичной стены здания, стояла карета мистера Пиля с двумя лакеями на запятках и сонным кучером на козлах. Одна из лошадей внезапно отпрянула и заржала.

Капитан Хогбен издал торжествующий вопль. Отведя правую руку, он поспешил через двор.

В соответствии с общепризнанными правилами Чевиот должен был стоять неподвижно, принимая избиение. Он мог даже согнуться, прикрывая руками лицо, как подобает вести себя тому, кто отказался от вызова на дуэль. Эта ситуация неизменно описывалась в книгах; Хогбен, Уэнтворт и Фредди Деббит твердо верили, что так оно и есть в реальной жизни.

Но ничего подобного он и не подумал делать.

Вместо этого, приподняв левую руку, оставив правую чуть позади, Чевиот стремительно двинулся навстречу Хогбену, чтобы встретить его посредине двора.

Слишком поздно Хогбен увидел, что они не могут не столкнуться. Слишком поздно он догадался, что ему стоило бы остановиться и пустить в ход орудие избиения. Но он не мог остановить свое стремительное движение, хотя у него еще было время поднять хлыст. Правая его рука взметнулась, и черный кончик хлыста зазмеился по земле.

Чевиот резко остановился. Хогбен не смог этого сделать. Как только его правая рука дернулась вперед, пальцы левой руки Чевиота цепко ухватились за кисть гвардейца. Надежно уперевшись правой ногой, он слегка повернулся боком и изо всех сил рванул нападавшего.

Капитан Хьюго Хогбен, шести футов ростом, весивший одиннадцать стоунов и десять фунтов[25], головой вперед пролетел над левым плечом Чевиота.

Ножны его палаша со звоном отлетели в сторону. Хогбен шлепнулся головой вниз, и лишь его меховая шапка, превратившаяся в грязный комок, спасла его от сотрясения мозга. Тело его врезалось в землю с таким грохотом, что вышибло из легких остатки воздуха и последние остатки здравого смысла из головы.

Чевиот оседлал неподвижную фигуру, чей бело-красный мундир ныне распростерся в черной грязи, и вырвал хлыст из руки Хогбена. Смотав его в тугое кольцо, он зашвырнул хлыст в кусты.

Затем он снова поднялся на ноги.

— А теперь вставай! — потребовал он.

Лошади, запряженные в карету, пронзительно заржали и подались назад. Кучер, который едва не свалился с облучка, успокоил их и пробормотал слова, которых никто не расслышал. В кустах зашуршал холодный ветерок. Увядшие листья сорвались с дерева и, лениво кружась в воздухе, опустились на землю.

Капитан Хогбен быстро пришел в себя и поднялся на ноги.

Левая его рука, затянутая в перчатку, рванула ремешок, придерживавший на подбородке головной убор. Обеими руками он медленно снял с головы тяжелую меховую шапку и отбросил ее в сторону. Весь его мундир, от кончиков сапог до физиономии, был заляпан грязью, которая оставила нетронутыми только полоску лба, пространство вокруг глаз и ушей, где оно было прикрыто головным убором, чистое, незаляпанное пятно оставалось и на скуле под правым глазом.

У капитана помутнели глаза. Он нетвердо стоял на ногах. Но отваги у него хватило бы и на десятерых.

— Свинья, — сказал он.

Его правая рука взметнулась, готовая с размаху нанести сокрушительный удар в лицо соперника.

Чевиот нырнул ему под руку. Его встречный удар жестоко поразил Хогбена, заставив повернуться на месте. Контратака была столь неожиданной, что и плечи, и руки у Хогбена моментально обвисли.

В ту же секунду его правая рука была перехвачена у кисти и заведена за спину. Инстинктивно Хогбен рванулся, стараясь освободиться от хватки человека, оказавшегося у него за спиной. Но вместо этого он лишь издал болезненный вскрик.

— Если ты еще попробуешь дергаться, — четко сказал Чевиот, — то сломаешь себе руку. А теперь марш отсюда, пока я не посадил тебя в камеру. И не пытайся больше угрожать людям, что изобьешь их хлыстом, пока не научишься держать его в руках.

Лейтенант Уэнтворт, по-прежнему стоявший на месте, высоким голосом обратился к нему.

— Отпустите его! — так надменно приказал он, что в Чевиоте вновь вскипела ярость. — Ты слышишь, пилер? Отпусти его, говорю я тебе!

— С удовольствием, — рыкнул он.

Отпустив капитана Хогбена, он взметнул обе руки и с силой опустил их сцепленными на основание шеи капитана. Всю силу он вложил в это движение, напоминающее удар катапульты.

Капитан Хогбен, спотыкаясь, сделал три длинных шага, обмяк и едва устоял, чтобы не рухнуть лицом вниз. Одним коленом он коснулся земли и застыл в таком положении секунд на шесть.

Затем, выпрямившись, он повернулся, тяжело дыша. Белое пятно под правым глазом придавало его взгляду странное выражение: полное ярости и в то же время растерянное.

— Черт бы тебя побрал, — прошептал он.

Левой рукой он схватился за ножны на боку. Раздался скрежет стали, когда он извлек палаш и снова приготовился к нападению.

Не надо было даже предсказывать, чем все это кончится, если Хогбен, видевший перед собой только голову противника, сделает выпад, намереваясь снести ее с плеч.

Дружный вопль предупреждения, вырвавшийся из множества глоток, раздался подобно военному кличу, но Чевиот не услышал его.

В этом не было необходимости. Капитан Хогбен отвел назад руку и плечо, готовясь нанести сокрушительный рубящий удар. И в ту долю секунды, когда он перемещал вес тела на другую руку, Чевиот кинулся на него.

Мистер Роберт Пиль, полковник Чарльз Роуэн, мистер Мейн и мистер Алан Хенли, забыв о вежливости и субординации, отталкивали друг друга от окна, чтобы не упустить ничего из происходящего перед их глазами.

Офицеры вместе с констеблями, забыв о полученном ими приказе, высыпали из дома и выстроились вдоль стен, наблюдая за схваткой.

Например, мистер Пиль успел только уловить блеск лезвия, взлетевшего высоко в воздух. Оно воткнулось острием в грязь не далее чем в четырех футах от ног лейтенанта Уэнтворта. Мистер Пиль так и не понял, как Чевиот выбил его.

Но капитан Хогбен каким-то образом взлетел в воздух спиной к земле. И прежде чем все увидели подошвы сапог Хогбена, обращенные к зданию, он приземлился на голову и спину и остался лежать недвижим.

Разными, совершенно разными были эмоции в небольшом застывшем кружке, столпившемся вокруг упавшего Хогбена.

Чевиот, хрипло дыша и чувствуя, как пот заливает глаза, отошел в сторону. Обхватив правой рукой рукоятку, он вырвал клинок из земли. Левой рукой он взялся за лезвие. Клинок сломался с резким сухим звуком, когда он переломил его о колено и отбросил оставшиеся в его руках обломки.

— О, Господи, — молитвенно прошептал Фредди Деббит.

Строгие черты лейтенанта Уэнтворта обрели мертвенную бледность. Он облизал пересохшие губы. И хотя голос его был спокоен, в нем слышались нотки ужаса.

— Вы сломали оружие гвардейского офицера, — сказал он.

— Неужто? — выдохнул Чевиот, на которого эти слова не произвели никакого впечатления. — Но что вы, черт возьми, — не без удовольствия добавил он, — вы, гвардейцы, из себя воображаете?

Лейтенант Уэнтворт не ответил. Он просто был не в состоянии подобрать слов. Словно Чевиот спросил короля, что он, черт возьми, из себя строит, или же задал этот вопрос самому всемогущему Богу. Уэнтворт просто растерялся.

— Мистер Чевиот, я…

В первый раз за все время Чевиот повысил голос.

— А теперь слушайте меня, — рявкнул он, вытаскивая часы и глядя на поверженного Хогбена. — Я даю вам ровно тридцать секунд, чтобы утащить отсюда это… это существо. Если вы не успеете, я скручу вас по рукам и ногам и предъявлю обвинение в нападении на офицера полиции. Выбирайте.

— Джек, старина! — взвыл Фредди.

— А, никак, тут мой дорогой Фредди! — с изысканной вежливостью обратился к нему Чевиот. — Мне кажется, вы объявляли, что являетесь моим другом, не так ли? Так что же вы делаете во вражеском лагере?

— Провалиться мне, Джек, я в самом деле ваш друг! Я пытался предотвратить все это! Спросите Уэнтворта, если мне вы не верите! — Обеспокоившись, Фредди бросил взгляд в сторону и остановился в тревоге. — Хогбен! Прекратите!

Неукротимый капитан Хогбен с трудом поднимался на ноги.

— Нет! — сухо сказал лейтенант Уэнтворт.

Двинувшись к Хогбену, он схватил своего друга за левую руку и развернул его. Фредди с удивительной для его внешности силой и решительностью уцепился за правую руку Хогбена.

— Нет! — повторил Уэнтворт. — Если вы снова, как деревенщина, пустите в ход руки, он ославит вас на все времена. Успокойтесь!

— Десять секунд, — пробормотал Чевиот.

Уэнтворт вежливо повернулся к нему.

— Мистер Чевиот! Вы же не собираетесь на самом деле арестовывать…

— Неужто? — с широкой улыбкой осведомился Чевиот. — Вы так думаете?

— Я не сомневаюсь, мистер Чевиот, что, несмотря на вашу профессию, вы все же джентльмен. Некоторое время назад, во вполне понятном пылу, я позволил себе несколько слов, о которых искренне сожалею. Примите мои извинения, сэр. — Уэнтворт слегка склонил свой высокий меховой головной убор. — Тем не менее дело зашло слишком далеко. Вы должны встретиться с капитаном Хогбеном у барьера…

— На пистолетах? — с сарказмом спросил Чевиот. — Осталось пятнадцать секунд!

— Да, на пистолетах! Говорю вам, вы должны встретиться с ним, или же он получит право просто застрелить вас на улице.

Чевиот, готовый уже презрительно ответить на эти слова, заметил выражение лица Фредди Деббита. И, поняв суть морального шантажа, который Фредди старался пустить в ход этим утром, он ощутил прилив вдохновения. Теперь он понимал, какая перед ним стоит цель.

— Согласен! — сказал Чевиот, захлопывая крышку часов.

— Так вы встретитесь с ним?

— Я встречусь с ним.

— Вы поступили бы куда разумнее, — сказал Уэнтворт, переводя дыхание, — скажи вы об этом несколько раньше. С кем я должен встретиться в роли вашего секунданта?

— С присутствующим тут мистером Деббитом. Он обговорит с вами все детали, включая место и время по вашему выбору. — Чевиот опустил часы в кармашек. — Вы согласны, Фредди, не так ли?

— Я… я… черт возьми, да!

— Очень хорошо. Но предварительно я должен буду настоять на одном условии.

Лейтенант Уэнтворт оцепенел.

Чевиота бросало в жар, несмотря на холодных воздух. Он старался хотя бы в общих чертах представить себе обстановку квартиры, в которой он жил (где?) в своей прежней жизни как суперинтендант отдела «С-1».

Вспомнить ему ничего не удавалось. Медленно и безжалостно память отказывала ему. Тем не менее ему как-то удалось восстановить очертания обстановки, расположение комнат и даже запах и атмосферу того места, в котором он когда-то обитал, хотя ему трудно было в это поверить.

— Тир Джоя Мантона, — рявкнул Чевиот, — кажется, находится на Дэвис-стрит, двадцать пять? Да, да, я знаю, что Мантон уже скончался. Но тир по-прежнему принадлежит его сыну, а рядом, под номером двадцать четыре, лавка оружейника?

— Ну и?..

— До того как мы выйдем к барьеру, — сказал Чевиот, — мы с капитаном Хогбеном померяемся силами: каждому по шесть выстрелов — и любая ставка, которую вы только пожелаете.

Лейтенант Уэнтворт был скандализован.

— Двое соперников, — вскричал он, — будут меряться силами перед дуэлью? Это нево…

— Стоп! — прохрипел капитан Хогбен. — Помолчи!

Хогбен теперь уже надежно утвердился на ногах, хотя руки его так же безвольно висели вдоль тела. Заляпанное грязью лицо было мертвенно-бледным, что было особенно видно по контрасту с черными бакенбардами и прической. Он еще с трудом переводил дыхание; сплюнув грязь, попавшую ему в рот, он снова заговорил.

— Вы говорите, ставка любая? — спросил он, жадно облизывая губы.

— Да!

— На тысячу гиней! А?

— Договорились, — сказал Чевиот.

— Я слышал, что вы считаете себя, — фыркнул Хогбен, все еще стараясь перевести дыхание, — непревзойденным стрелком из пистолета, особенно когда приходится стрелять по жребию. Но обещаю, что все будет совсем по-другому, когда вы выйдете к барьеру. Именно так! Вы можете изображать из себя все что угодно, когда вам не угрожает опасность. Так что мы ставим на кон?

На этот раз и Чевиот был вынужден перевести дыхание.

— Если вы одержите надо мной верх, — громко объявил он, — и судьи подтвердят это, я тут же на месте плачу вам тысячу гиней. Если же повезет мне…

— Ну? И что же?

— Мне остается лишь полагаться на ваше слово британского офицера. Вы расскажете все, что вам известно о покойной Маргарет Ренфру. Как и ваш друг лейтенант Уэнтворт. Это все.

В кустах снова прошелестел порыв ветерка. Лошади в упряжке мистера Пиля по-прежнему перебирали ногами, и кучер успокаивал их.

— Подождите! — с загадочным выражением лица сказал Уэнтворт. — Я снова должен выразить протест против…

Хогбен, который уже постарался обрести прежнюю осанку, успокоил его.

Произношение его теперь потеряло признаки изысканности. Когда он, повернувшись, глянул на Чевиота подбитым глазом, в нем горела такая злоба и хитрость, что они должны были послужить Чевиоту предупреждением. Он должен был увидеть оскаленные клыки в засаде, призванной навсегда покончить с ним.

— Договорились! — коротко сказал Хогбен тихим голосом.

— А я говорю вам, что кодекс… — начал Уэнтворт.

— Плевать на кодекс! Помолчи, Адриан, и дай мне шапку!

Лейтенант Уэнтворт торопливо подобрал из грязи вымазанный головной убор, хлопнул им о колено, чтобы очистить, и неторопливо водрузил на голову приятеля, который затянул ремень на подбородке. Хогбен слегка поморщился от боли, но продолжал держаться прямо. Он даже не взглянул на обломки палаша.

Фредди Деббит выскочил на Уайтхолл. Сунув два пальца в рот, он пронзительно свистнул. Показалась большая и широкая открытая коляска, влекомая двумя вороными лошадьми, сиденье в которой было обито белым шелком, как бы для того, чтобы оттенять плюмажи гвардейцев.

За ним почти вплотную катился другой открытый экипаж: более скромный, но куда лучше ухоженный, от красных колес до расчесанных хвостов серых лошадей.

В нем сидел полный багроволицый джентльмен в рединготе с бархатным воротничком поверх сюртука и в величественной шляпе. Расположившаяся рядом с ним Луиза Тремьян, едва не выпав из коляски, в упор уставилась на Чевиота.

На юной Луизе был один из этих модных тюрбанов синего шелка и белая накидка, синие шнурки которой обвивали шею. Ее глаза газели на нежном девичьем лице передавали ему беззвучное послание, как и шевелящиеся губы, из которых поначалу не вырывалось ни звука.

— Я должна была немедленно увидеть вас в связи с…

Полный джентльмен, увидев, как она повернула голову, тронул Луизу за плечо. После того как Луиза покорно скрылась за отворотами шляпки, этот толстый джентльмен — скорее всего, отец, дядя или близкий родственник — так выразительно поднял свои густые черные брови, что, будь он на сцене, выражение его лица было бы безошибочно принято за гримасу крайнего удивления.

— Эй, парень, — фыркнул капитан Хогбен.

Чевиот перевел на него взгляд, чувствуя, как в нем снова вскипает ненависть.

— Итак, у Мантона? — переспросил капитан Хогбен. — Завтра утром в девять часов?

Чевиот сухо кивнул.

— А потом, значит, дуэль?

Чевиот снова кивнул.

Не обращая больше на него внимания, капитан Хогбен повернулся и направился к первой коляске. Двигался он неверными шагами; Уэнтворт и Фредди Деббит поддерживали его под руки с обеих сторон. Но, сделав всего два шага, он снова повернулся.

Единственный глаз, которым он еще мог смотреть, был полон демонической ненависти.

— И пусть лишь Бог поможет тебе, — негромко сказал Хогбен, — когда я увижу тебя на мушке своего пистолета!

Лейтенант Уэнтворт дернул его за руку. Они с Фредди повлекли Хогбена за собой и помогли одолеть ступеньки экипажа, в котором он расположился между ними. Кучер щелкнул бичом, и черные лошади повлекли экипаж по Уайтхоллу. Над дугой второго экипажа качался фонарик. И пока Луиза сидела в нем, скромно опустив глаза, а джентльмен заряжался доброй понюшкой нюхательного табака из табакерки слоновой кости, экипаж прогромыхал мимо Хогбена, направляясь во двор Адмиралтейства по другую сторону улицы.

Суперинтендант Чевиот стоял молча, опустив голову.

Концы его высокого воротничка обвисли, не подпирая больше подбородок. Чевиот медленно приходил в себя.

Он дал Хогбену по рукам. Но он был далеко не уверен, не оказался ли он сам в дураках. В грязи лежали два куска сломанного им палаша. Чевиот, слегка устыдившись, поднял их и взвесил в руках.

По-прежнему не поднимая глаз, медленно и тяжело ступая, он направился к зданию.

Только подойдя к нему, он поднял голову — и остановился как вкопанный.

Ибо глазам его предстало то, чего он никак не предполагал увидеть.

Все шестьдесят пять его констеблей стояли по стойке «смирно», выстроившись в две шеренги по обе стороны от входа. Их возглавляли шестнадцать сержантов, по восемь с каждой стороны дорожки, ведущей ко входу. И перед ними по двое стояли четыре инспектора.

Они стояли, застыв на месте, так развернув плечи, что, казалось, синяя ткань мундиров готова была лопнуть. Руки были вытянуты по швам. Они смотрели прямо перед собой стеклянными невидящими глазами, хотя каждый стоящий в строю не сомневался, что все его соседи готовы взорваться приветственными криками.

Стояла мертвая тишина, которую нарушали только легкие порывы ветра.

То была величайшая честь, которую они могли отдать ему. Чевиот понял это. Он ощутил прилив гордости и вдохновения, который заставил его подтянуться, и голова у него чуть закружилась. Но теперь уже, справясь со своим смущением, он понимал, что должен делать.

— Кто из вас, — коротко спросил он, — старший инспектор?..

Высокий худой человек, которого он успел заметить раньше, с носом, который оказался бы впору и Панчу с журнальной обложки, сделал два четких шага вперед и отдал честь.

— Сэр! — отрапортовал он. — Инспектор Сигрейв, сэр!

— Великолепный строй, инспектор Сигрейв. Благодарю вас.

— Сэр!

Чевиот глянул на два обломка лезвия, которые он держал в левой руке.

— У меня тут, — сказал он, — первый трофей для нашего маленького музея. Он будет принадлежать всем нам. Возьмите.

Он решительно передал обломки лезвия инспектору Сигрейву, который, звякнув металлом, аккуратно взял их. Легким движением руки инспектор дал понять строю «Не орать!», хотя линия высоких шлемов качнулась, готовая разразиться восторженным воплем.

Чевиот снова неторопливо обвел взглядом застывший строй слева и справа от себя.

— Вольно, — сказал он.

Улыбнувшись в первый раз, он прошел между своими подчиненными и, поднявшись по ступенькам, вошел в открытую дверь здания.

Он даже не слышал рева, раздавшегося за его спиной.

Ему было над чем подумать: мистер Мейн явно не собирался прекращать нападения, а ему было кого защищать, даже в присутствии министра внутренних дел.

Подойдя к двери кабинета полковника Роуэна, он открыл ее, не утруждая себя излишней вежливостью вроде стука в дверь. Войдя, он закрыл ее за собой.

Затем он медленно обвел взглядом мистера Роберта Пиля, полковника Роуэна, Алана Хенли, снова занявшего место за своим столом, и, наконец, мистера Ричарда Мейна.

— Итак, джентльмены, — сразу же приступил он к делу, — на чем мы остановились, прежде чем нас неожиданно прервали? Как мне кажется, мистер Мейн собирается обвинять в убийстве Флору Дрейтон?

11

Луиза Тремьян и дорогой папа

— Черт побери, человече, — воскликнул мистер Мейн, высвобождая руки из-под пол сюртука, — я никогда не говорил ничего подобного! Я сказал лишь…

Полковник Роуэн поднял руку, призывая к молчанию.

Обрезая кончик сигары и раскуривая ее, полковник продолжал мерить шагами свой кабинет. Он остановился перед Чевиотом, и его широкие ноздри раздулись.

— Суперинтендант, — сказал он, вынимая сигару изо рта. — Первый пехотный — старейший полк в английской армии. Ваше поведение было просто нетерпимым, и я должен сделать вам самый серьезный выговор. Э-э-э… считайте, что вы его получили, — добавил полковник Роуэн, снова беря в рот сигару.

— Есть, сэр, — сказал Чевиот.

Мистер Пиль, который был больше не в силах скрывать свои эмоции, разразился громовым хохотом. Но затем он прищурил глаза, и в них появился холодок.

— Что касается меня, мистер Чевиот, — сказал он, — я бы дорого дал, чтобы узнать — то ли вы просто вышли из себя, то ли сделали все это совершенно сознательно, с целью потрясти своих людей. Ну, на них вы произвели впечатление. И, должен признаться, что и на меня тоже, сэр! Но в то же время вы обеспечили себе массу неприятностей.

— Из-за капитана Хогбена, сэр?

— Хогбена? Этого болвана? Остальные офицеры Первого пехотного не хотят с ним даже разговаривать; вот почему он был вынужден обратиться за помощью к офицеру из Колдстримского полка. Я имею в виду графа. Графа и гвардию. Он считает, учтите, что только его полк был у Ватерлоо…

При этих словах полковник Роуэн выпрямился.

— …И возникнут ужасные неприятности, если он обо всем услышит. Кроме того, — пробормотал мистер Поль, поглаживая подбородок крупной рукой, — меня интересует, о чем вы так вежливо беседовали с Хогбеном перед тем, как он ушел.

— Чисто личные проблемы, сэр. Они не имеют отношения к делу.

— Хм, — задумчиво сказал мистер Пиль.

Чевиот подошел к столу.

— Но вот что имеет к нам отношение, — повернулся он к присутствующим, — это заявление мистера Мейна о том, что я пренебрегал своими обязанностями и что я прикрывал леди Дрейтон.

— Я так считаю. Да! — с достоинством поднял голову мистер Мейн.

— На каком основании? — стукнул рукой по столу Чевиот. — С вашего разрешения, сэр, я повторю свои аргументы. Как вы утверждаете, у вас вызвало подозрение то, чего я «не говорил». С точки зрения закона мне никогда не приходилось слышать, чтобы человека осудили за лжесвидетельство в силу того, что он не говорил.

— Вы выкручиваетесь!

— Нет, я утверждаю. Ваше так называемое доказательство, для которого вы использовали выражение «необычное обстоятельство», заключается лишь в том, что у леди Дрейтон была с собой муфта. Читали ли вы мой рапорт, сэр, — Чевиот поднял листки и потряс ими, — в котором подчеркивается, что в этих обстоятельствах не было ничего необычного. Любой может засвидетельствовать, что у леди Дрейтон была порвана перчатка на правой руке, и, как любая другая женщина, она хотела скрыть прореху. И этим вы пытаетесь доказать, что в муфте был скрыт какой-то пистолет?

Темные глаза мистера Мейна блеснули.

— Доказательство? Я вообще о нем не упоминал. Я всего лишь обратил внимание на ту линию расследования, которой вы, похоже, пренебрегли.

— Сэр! — раздался низкий хрипловатый голос из глубины комнаты.

Алан Хенли стоял, согнувшись над столом и упираясь в столешницу толстыми пальцами. Хотя было только пять часов дня, небо настолько потемнело и в комнате стоял такой сумрак, что фигуры присутствующих обрели призрачные очертания.

Вспыхнул широкий фитиль; мистер Хенли с громким стуком водрузил на свой стол лампу с зеленым абажуром, который контрастировал с красным абажуром на другом столе. Он с подчеркнутой почтительностью склонил набок свою крупную голову с рыжеватыми бакенбардами.

— Сэр, — повторил он, обращаясь к полковнику Роуэну, — она не имела к этому отношения.

— Ну? К чему не имела? — мягко спросил полковник Роуэн, вынимая сигару изо рта.

— У леди, — продолжал настаивать Хенли, — не было пистолета. Я сам был там, сэр. И все видел. Что же касается того, что суперинтендант пренебрег… что вы, сэр, это было первое, о чем он подумал.

— Что?

— Ему пришло в голову (прошу прощения, полковник), что выстрел мог быть произведен леди. Я-то знал, что это было не так, я смотрел на нее. У нее, так же как у суперинтенданта и у меня, не было оружия. Но он попросил ее показать муфту и вывернул ее, чтобы убедиться — не стреляла ли она сквозь нее. И убедился, что нет.

Поскольку мистер Хенли искренне верил в каждое слово, его заключение прозвучало с редкостной убедительностью.

Все это время перед глазами Чевиота стоял облик Флоры; ревность Флоры и ее ярость, с которой она накинулась на него, длились всего лишь несколько минут — хотя почему она вообще приревновала его к Маргарет Ренфру? Весь день она ждала его в своем доме на Кавевдиш-сквер; он там не объявился. Он мог прийти и смущенно пробормотать, что признает свою ошибку; она бы зарыдала и призналась, что это была ее ошибка, после чего упала бы в его объятия…

И тут в голову к нему пришла мысль, от которой его буквально заколотило.

Откуда он знает, что Флора живет на Кавендиш-сквер, если она в самом деле живет там? Откуда у него такое знание ее поступков после ссоры или недоразумений?

Но теперь он должен собраться с мыслями. Мистер Хенли продолжал говорить с присущей ему настойчивостью.

— …Так что, как видите, сэр, я даже не читал рапорта суперинтенданта. И до последнего времени даже не слышал о нем. Но и хирург сказал, что пуля была выпущена сзади и летела по прямой. Ну вот! А любой вам подтвердит, что леди Дрейтон стояла позади бедной женщины, футах в двух или трех, и справа от нее. Так что она могла стрелять только под углом, иначе у нее бы не получилось, верно?

Мистер Ричард Мейн приподнял плечи.

— Похоже, что вы все против меня, — сказал он.

— Нет, сэр, мистер Мейн, ни в коем случае! — Старший клерк с жаром снова обратился к полковнику Роуэну. — Разрешите еще несколько слов, полковник?

Улыбнувшись, полковник Роуэн утвердительно махнул рукой с сигарой.

— Я лично думаю, — сказал мистер Хенли, — что мистер Мейн прав в своем предположении относительно выстрела откуда-то из-за двустворчатых дверей. Звук! — Он фыркнул, надув щеки. — Там не было бы слышно ни щелканья замка, ни даже слабого выстрела. Мы с суперинтендантом (да, сэр?) были слишком поглощены тем, что нам только что сказала леди Корк. И ни на что больше не обращали внимания. По мне, так рядом с нами можно было бы выпалить из мушкета — и то бы мы не услышали. Вот так!

— Весьма вам благодарен, — пробормотал Ричард Мейн, — за это объяснение.

— Мейн! — мягко обратился к нему полковник.

— А?

— До настоящего времени, — улыбнулся полковник, — мы с вами выполняли свои обязанности, отлично понимая друг друга. Давайте надеяться, что так будет и впредь. Всегда! Насколько мне известно, вы собираетесь жениться на очаровательной молодой леди?

— Совершенно верно, — с гордостью объявил собеседник, тщательно подравнивая обшлага рубашки.

— И думаю, что не ошибаюсь, предположив, что эта леди придерживается строгих моральных и религиозных правил?

— Всем нам известны, полковник Роуэн, ваши свободные воззрения…

— Те-те-те! — возразил полковник, разгоняя рукой сигарный дым. — А теперь признайтесь, Мейн! Признавайтесь же! Разве в глубине души у вас не зародилось сразу же подозрение в адрес Чевиота и леди Дрейтон лишь потому (как бы мне поделикатнее выразиться?), что она его возлюбленная?

Мистер Мейн был слишком честен, чтобы полностью отрицать это предположение. Стоя у стола, он несколько заколебался, засунув руки под полы сюртука.

— Может, вы и правы, — сказал он. Затем решительно стукнул ладонью по столу. — Однако к делу! Мы услышали то, чего суперинтендант не говорил. Ну, а что он говорил? Мистер Чевиот, кто убил Маргарет Ренфру?

Чевиот облизал губы. Дом сотрясали порывы поднявшегося ветра. В этой комнате, увешанной красными коврами, на которых в изобилии красовалось оружие, озаренной светом из-под зеленого абажура, застыло напряжение, которое ощущал каждый из собеседников.

— По моему мнению, сэр, она была убита ее любовником.

— Ага! — Мистер Мейн прикоснулся к листам рапорта. — Тем таинственным любовником, о котором вы так часто упоминаете? Каково же его имя?

— Пока еще я не могу вам его назвать, — искренне признался Чевиот. — Даже Фредди Деббит, который знает все сплетни в Лондоне, не мог мне сказать этого. Но я могу описать его.

— Прошу вас.

— Это человек, — неторопливо начал Чевиот, взвешивая все факты, — родившийся в хорошей семье и получивший соответственное воспитание, хотя он не богат и постоянно попадает в трудные ситуации. Он несколько старше мисс Ренфру и обладает физической привлекательностью для женщин. Он заядлый игрок. Он… — Чевиот сделал паузу. — Скажите мне, джентльмены. Кто-нибудь из вас видел ли Маргарет Ренфру?

Полковник Роуэн кивнул, старательно изучая своими голубыми глазами угол вешалки. Мистер Мейн сухо склонил голову.

— Очень хорошо, — сказал Чевиот. — Пылай, огонь, и клокочи, котел!

— Прошу прощения, — пробормотал юрист.

Чевиот развел руками.

— Вот перед вами прекрасная женщина, — сказал он, — тридцати одного года. Внешне она холодна и величественна, хотя с трудом сдерживает бушующие в ней страсти. Она с ненавистью и яростью воспринимает свое положение бедной родственницы в доме, хотя старается не показывать этого.

— Да? — рассеянно произнес полковник Роуэн, медленно выпуская дым сигары.

— Когда такая женщина влюбляется, она способна взорвать все вокруг. И, по словам леди Корк, она в самом деле влюбилась. Конечно, она отчаянно отрицала даже факт существования такого человека. Но она испытывала к нему столь страстную любовь (или похоть, как вам угодно это называть), что лгала ради него и крала ради него драгоценности, чтобы он мог посещать игорный дом Вулкана…

— Представила ли леди Корк, — вежливо осведомился мистер Мейн, — доказательства того, что именно мисс Ренфру похитила драгоценности?

— Как вы знаете, мне лично нет. Но вот Фредди Деббит…

— Доказательство, основанное на слухах, мой дорогой сэр.

Чевиот посмотрел на него.

Его не ввело в заблуждение вежливое выражение лица юриста и интерес, светившийся в его темных глазах. Мистер Мейн был не только честным человеком, он был умной и тонкой личностью, хотя порой руководствовался скорее инстинктами, чем здравым смыслом. Он твердо вбил себе в голову, что Флора Дрейтон в чем-то виновна или вообще имеет какое-то отношение к этому делу. И стоит Чевиоту сделать малейшую ошибку, стоит мистеру Мейну узнать те факты, которые суперинтендант скрыл от него, весь этот пороховой погреб взорвется с оглушительным грохотом.

Мистер Мейн ждал, скрестив на груди руки. И, образно выражаясь, Чевиот нанес ему ответный удар.

— Доказательства, основанные на слухах? — спросил он. — Господи Боже, а что же еще у меня есть? Напоминаю вам, сэр, что мы еще не в суде.

— Не стоит горячиться, мистер Чевиот. Что вы предполагаете делать?

— Сегодня вечером я отправляюсь в игорный дом Вулкана, — сказал Чевиот, — расположенный по Беннет-стрит, 12, недалеко от Сент-Джеймс-стрит. В случае необходимости я буду играть по-крупному у стола…

— На какие деньги? — внезапно вмешался мистер Роберт Пиль, поднимаясь во весь рост. — Предупреждаю вас — только не на деньги правительства! Только не на деньги правительства!

Поклонившись, Чевиот коснулся своего кармана.

— Да, сэр. Только на мои собственные. Именно поэтому, с сожалением должен вам признаться, я и запоздал сегодня. Мне пришлось посетить моего банкира на Ломбард-стрит.

— На свои собственные? — с удивлением выдохнул мистер Пиль. — Ну, друг мой, вы идете на все ради дела! — Он усмехнулся. — Должен вам сказать, что много слышал об этом Вулкане. Это один из тех немногих домов в Сент-Джеймс, куда допускают и леди.

Мистер Мейн вскинул брови.

— Леди? — повторил он. — Ах да, понимаю. Вы имеете в виду проституток.

С холодным высокомерием, которое он приобрел в палате общин, мистер Пиль повернулся к нему.

— Нет, молодой человек. Я говорю не о проститутках. Я имею в виду именно леди, женщин из общества. Их сопровождают для защиты слуги, и им никто не осмеливается досаждать. Говорят, что там самые ловкие крупье в городе, и, когда садишься за стол, тщательно следи за своим выигрышем. Во всяком случае, — торопливо добавил мистер Пиль, поймав взгляд полковника Роуэна, — так мне говорили. — Он повернулся к Чевиоту. — Так как вы предполагаете действовать, молодой человек?

Полковник Роуэн был заинтересован не меньше министра внутренних дел.

— Да! Каков ваш план?

— Ну…

— Надеюсь, никаких налетов? Это будет нелегко. Лестница у них всегда перекрыта железной дверью.

— Нет, нет, никаких налетов. Я предполагаю отправиться туда в одиночку…

— Это чертовски опасно, — сказал полковник, отрицательно качая головой. — Если они узнают в вас офицера полиции…

— Значит, я должен рискнуть. Кроме того, я, с вашего разрешения, в определенном смысле буду чувствовать себя защищенным.

— Каким образом? Что вы собираетесь делать?

Настала очередь Чевиота мерить шагами душную продымленную комнату.

— Этим утром, когда мы с Фредди Деббитом сидели в кофейне в гостинице, — начал он, выглядывая из окна, — он набросал мне план дома Вулкана, включая и его личный кабинет.

— Ну и?..

— Как считает леди Корк, весьма ценная часть ее коллекции драгоценностей находится, скажем, в виде залога, в кабинете Вулкана. Опознать ее легко: брошь с алмазами и рубинами, сделанная в виде кораблика. Так как она не продана, а только заложена, она по-прежнему должна находиться там. Весьма сомнительно, чтобы брошь была заложена лично мисс Ренфру; ее неприязнь к азартным играм хорошо известна, и вряд ли она могла позволить себе быть столь неблагоразумной. Нет! Это было сделано мужчиной. И стоит мне только добраться до этой броши, мы заставим Вулкана выдать нам имя этого человека.

— И таким образом, — не без сарказма спросил мистер Мейн, — вам удастся доказать, что он убил мисс Ренфру?

Отвернувшись от окна, Чевиот подошел к столу и в упор посмотрел на адвоката.

— С точки зрения закона — нет, — признал он. — Но если вы отказываетесь собирать доказательства вины какого-то человека, так как мы еще не знаем в точности, кто виновник, то все расследование впредь можно прекратить. Я руководствуюсь лишь убеждением, основанным больше на опыте, чем на том, что можно выразить в словах.

— То есть вы рискуете наудачу?

— Исходя из убеждения, как я сказал! И когда мы будем знать имя этого человека, мы захватим его врасплох.

— Может быть… может быть, вы и правы. Но каковы бы ни были ваши личные убеждения, вы уверены в своих выводах?

— Нет! Нет и нет! Существует ли вообще человек, кроме разве такого маньяка, как покойный генерал Бонапарт, который был бы столь уверен в себе? А вы уверены в себе? А полковник Роуэн или мистер Пиль? Я могу быть уверен лишь в том, что мое предположение вполне резонно. Слишком запутанное дело. Могу даже сказать, что убийцей могла быть и женщина.

— Женщина? — эхом отозвался мистер Пиль.

И в эту секунду в дверь раздался резкий отрывистый стук.

Ее открыл невысокий, но очень широкоплечий и мускулистый сержант, у которого на воротнике была цифра 13; на выражение его красного лица Чевиот уже обратил особое внимание. Сержант повернулся к полковнику Роуэну, но его четкий жест, которым он отдал честь, был адресован только Чевиоту.

— Леди хочет увидеть суперинтенданта, сэр.

— Леди? — растерянно переспросил полковник Роуэн, обозревая усыпанный табачным пеплом хаос в своем кабинете. — Это невозможно, сержант Балмер! Нам негде принять ее!

Сержант Балмер не шелохнулся.

— По имени Луиза Тремьян, сэр. Говорит, у нее есть важная информация относительно мисс Ренфру, но не хочет говорить ни с кем, кроме суперинтенданта, и только с глазу на глаз с ним.

Полковник Роуэн потушил сигарету о край стола и, сдунув искры, бросил ее в плевательницу китайского фарфора, стоявшую под столом.

— Мистер Пиль, — обратился он к министру внутренних дел, — вы, конечно, заняты сейчас важными государственными делами. Мы… мы не можем принять эту юную леди в моей квартире наверху. Но мы с мистером Мейном покидаем эти апартаменты, чтобы мистер Чевиот мог увидеться с ней здесь. Без сомнения, сэр, вы составите нам компанию.

Величественно, подобно римскому императору, мистер Пиль водрузил на голову свой высокий меховой головной убор.

— Конечно, сэр, я составлю вам компанию, — произнес он столь же величественно. — Но провалиться на месте, если мне это хочется. Эти чертовы комнатные игры кто-убил-кого-и-как заставили меня совершенно забыть о долге перед нацией.

Через несколько секунд полковник увел своих спутников. В полутемном коридоре застыл сержант Балмер, рядом с которым были видны высокая фигура и выдающийся нос инспектора Сигрейва. Чуть придержав дверь, Чевиот шепнул им:

— Инспектор! Сержант! Свободны ли вы от несения службы, чтобы помочь мне сегодня вечером? Скажем, между половиной одиннадцатого и часом — надо немножко потревожить шулеров.

Его люди не просто выразили согласие, но и желание отправиться с ним хоть на край света.

— Хорошо! Сможете ли вы еще освободить от обязанностей шесть констеблей? Отлично!

— Вам нужны специалисты, сэр? — шепнул инспектор Сигрейв.

— Да, мне нужны альпинисты, то есть люди, которые смогут вскарабкаться на крышу или каминную трубу столь же бесшумно и быстро, как взломщик.

— У нас есть такие, сэр, — сказал инспектор, подняв глаза к небу, словно подсчитывал наличный состав. — Точно такие, как вам нужно. Между нами говоря, я не взялся бы утверждать, что в свое время они в самом деле не были взломщиками.

— Еще лучше. Позже мы с вами потолкуем по секрету. А теперь пригласите леди.

Чевиот безуспешно попытался разогнать руками завесу табачного дыма. Приподняв раму окна, он убедился, что на ней нет щеколды для поддержки и был вынужден опустить ее. И тут вошла Луиза.

Он решил, что ей лет девятнадцать или двадцать. В своем синем тюрбане, в белой пелерине, отороченной синим, которая обрисовывала пышные рукава ее платья и широкий кринолин, отстоящий от пола на три дюйма, с ее огромными влажными глазами, она была так очаровательна, что могла бы вскружить Чевиоту голову, будь он лет на десять моложе.

Но он предпочитал более зрелых женщин, чье умение поддерживать разговор весьма ценил. Чевиот сначала встретил ее несколько покровительственно, что она сразу почувствовала и несколько обиделась. Он, в свою очередь, увидел ее реакцию и сразу же стал весьма галантен, чем откровенно обрадовал ее.

— Я испытываю искреннее удовольствие видеть вас, мисс Тремьян, — сказал он, — обмахивая носовым платком сиденье красного кожаного кресла, отчего оттуда поднялось лишь еще больше пыли. — Не будете ли так любезны присесть?

— О, благодарю вас…

— Э-э-э… боюсь, что эта комната…

Но Луиза совершенно не обратила внимания ни на пыль, ни на беспорядок в помещении, казалось, что она и ожидала увидеть ее в таком виде. Под его взглядом она опустила ресницы и бросила испуганный взор в сторону окна.

— Прошу простить мою настойчивость, мистер Чевиот. Но мне было очень необходимо увидеться с вами. Мне даже пришлось обмануть папу. Мистер Чевиот, ну почему некоторые отцы так боятся всего?

Чевиот подавил желание сказать, что они к тому же слишком много едят и пьют для своих лет и вообще предпочитают не выходить из дома.

— Никогда этим не интересовался, мисс Тремьян. Но неужели они неизменно в таком настроении?

— Во всяком случае, мой. Когда мы ехали через Вестминстер, мой дорогой папа не переставая говорил о портном…

— О ком?

— О портном. Папа говорил, что он или подожжет дом, или устроит бунт, или что-то такое еще из-за реформ[26]. А впрочем, ладно! Мы следовали за коляской капитана Хогбена, потому что капитан пригласил нас посмотреть, как он отделает вас хлыстом. Но у него ничего не получилось, не так ли?

Тут Луиза повернула голову, вскинула свои ясные глаза и без стеснения посмотрела на него прямо в упор.

— Мне кажется, что это было просто восхитительно, — сказала она.

Чевиот, чувствовавший себя так, словно находился под обстрелом Амура, с трудом сглотнул комок в горле. Он еще не привык общаться с женщинами столь юного возраста. Но они ему очень нравились.

— Э-э-э… благодарю вас.

Луиза тут же вспыхнула и снова отвела глаза в сторону. Но, почувствовав к нему доверие, она стремительно заговорила.

— Дорогой папа был просто в ярости. Всю дорогу он был просто вне себя. «Ч. п.[27] этого типа, — говорит он и еще разные ужасные слова, ну, вы понимаете, относительно вас. — Я всю жизнь наблюдал за схватками, но такого бойца еще не видел, и, ч. п. меня, — говорил он, — если я понимаю, как этот парень с ним справился». Понимаете, папа был очень сердит, потому что хочет выдать меня за капитана Хогбена…

— И вы собираетесь выйти за него замуж, дорогая мисс Тремьян?

— Насколько я знаю, ни в коем случае! — выкрикнула Луиза, с вызовом вскинув свой маленький подбородок. — Как я уже говорила, папа был так расстроен, что был вынужден остановиться у своего клуба, оставив меня в холле. Но я выскочила наружу, села в экипаж и приказала Джою отвезти меня сюда.

— Насколько я понимаю, вы хотите что-то сообщить мне?

— Да, да, да! О, дорогой мой мистер Чевиот. Я должна сообщить вам две ужасные вещи. Я так хотела сказать их вам прошлым вечером, но в первый раз там была Флора Дрейтон… — Она остановилась.

— Да, — сказал Чевиот, уставясь в пол.

Он чувствовал, что от этой стройной девушки в с инем тюрбане и белой накидке исходит волна страха и неуверенности. И, что было хуже всего, в чем он никак не мог разобраться, эти страх и неуверенность начинали сказываться и на нем.

— Я хотела рассказать вам, — ее сотрясала дрожь, но она продолжала говорить ясным чистым голосом, — об… об этом человеке.

— Человеке? Каком человеке?

— О том, к которому имела отношение Пег Ренфру. Говорят, она просто обожала его. Так сильно, что порой даже ненавидела его. Вы понимаете это?

— Думаю, что да.

— А я никак не могу понять. Но говорят, — с предельной откровенностью продолжала Луиза, — что Пег крала деньги для этого человека и похитила драгоценности, чтобы он мог играть. Но она была в ужасно тяжелом положении: бедная родственница, целиком зависящая от леди Корк. Она понимала, что, если леди Корк это станет ясно, она выкинет ее из дома. Поэтому несколько дней назад она сильно изменилась.

Чевиот кивнул, не поднимая глаз.

— Пег была жесткой, ужасной жесткой женщиной. И говорят, она сказала ему, что никогда больше не украдет для него ни одного пенни или каких-то драгоценностей. И если он будет настаивать, сказала она ему, то она расскажет о нем леди Корк и всем остальным. А у этого человека (о, дорогой мистер Чевиот, я только повторяю сплетни!) был очень отвратительный характер.

Несмотря на всю свою сдержанность, Луиза пришла в возбуждение.

— А он сказал, что, если только она промолвит хоть слово кому-нибудь, он убьет ее. Застрелит. И это случилось, не так ли?

Снова Чевиот кивнул, не глядя на нее. Он догадывался, что она бросает на него быстрые испытующие взгляды, приоткрыв свой большой невинный рот.

— И понимаете, прошлой ночью, когда вы задавали людям вопросы, я п-пыталась вам все рассказать. Но вокруг было так много народу, и все слушали! Я могла лишь намекнуть.

От возбуждения на лбу у Чевиота выступил пот. Он даже не предполагал, что убийца окажется почти у него в руках. Склонив голову, он стоял лицом к Луизе, ухватившись левой рукой за край стола со следами подпалин от сигар.

— Да, я все понимаю, сказал он. — Как и леди Корк. Но ваши намеки были так загадочны, так невнятны, что я не воспринял их, пока Фредди Деббит сегодня утром не объяснил мне в кофейне. Луиза! Ведь все это может быть обыкновенными сплетнями. Могу ли я быть в них уверенным?

— Ладно! Об этом говорили мои папа с мамой. Я всегда подслушиваю, хотя они об этом не догадываются.

— А теперь послушайте меня. Кому-то должно быть известно имя любовника Пег, который угрожал ей! Вы слышали о нем?

— А вы… вы нет?

— Нет, да и откуда мне было услышать, если все словно воды в рот набрали? Что говорят — кто он такой?

— А в-вы не догадываетесь?

— Да нет же, нет! Так кто он такой?

— Ну ладно! — пробормотала Луиза, опуская ресницы. — Некоторые считают, что это вы.

Неожиданность и невероятность этих слов так потрясла обоих, что им потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя.

Секунды шли за секундами. Чевиот, который всем весом опирался на левую руку, лежащую на столе, почувствовал, что ладонь ее мокра от пота. Качнувшись, он сделал шаг вперед и едва не упал.

— Откровенно говоря, — заторопилась Луиза, — я-то знаю, что это неправда!

Но она сама не была уверена в своих словах; несмотря на все усилия, которые она предприняла, чтобы предупредить его, она испытывала страх перед ним, и в ее голосе слышалась мольба — опровергни меня.

— Хотя надо сказать, — столь же торопливо продолжала она, — порой вы в самом деле просто ужасно увлекаетесь азартными играми. Но только когда вы крепко, выпьете, а в обществе вы никогда не позволяете себе напиваться.

Она использовала почти те же самые слова, что и полковник Роуэн прошлым вечером.

Луиза остановилась. Подняв глаза, он уставился ей в лицо.

— Луиза, — хрипло сказал он, — вы в самом деле считаете, что я мог брать деньги у женщины? Или что я нуждался в них? Я ведь в них не нуждаюсь!

— Нет, нет, нет! Но… но люди часто говорят такое, хотя на самом деле им очень нужны деньги, не так ли? И многие удивляются, что, мол, если у вас столько денег, почему вы пошли на эту ужасную работу полицейского офицера?

Чевиот взял себя в руки. Он видел опасность, подстерегавшую его на каждом шагу и исходившую от этой тупоголовой публики, которую ему не убедить. И он еще пытался опрашивать их относительно убийцы!

Знала ли все это Флора? Во всяком случае, кое-что ей должно было быть известно. Тогда становится понятно…

— Поверите ли вы мне, — обратился он к Луизе, — если я скажу вам, что до прошлого вечера я никогда в жизни не встречался с Маргарет Ренфру? Ведь, в сущности, она сама это признала в присутствии других лиц!

— Но… но ведь так она и должна была говорить, не так ли? И Пег всегда объявляла, что может влюбиться только в человека старше себя, который… — Луиза замялась, подбирая слова, — который принят в свете. Я припоминаю, как однажды она заметила (о, лишь мельком, поправляя шляпку), как хорошо вы держитесь на лошади.

— Послушайте! В первый раз я услышал имя этой женщины…

Чевиот резко остановился.

Так же, как от потрясения могут замереть все эмоции, в той же мере оно может заставить увидеть ряд фактов, которые до этого стояли перед глазами, но им не придавалось подобающего значения. Перед его мысленным взором представали четко отпечатанные его собственные слова и факты, о которых они говорили. И факты и события стали выстраиваться один за другим в стройную цепочку.

Раньше он не видел их в такой последовательности. Он был ослеплен своими чувствами. Стоя у стола, он рассеянно смотрел куда-то в пространство. Под абажуром лампы, рядом с листами своего рапорта он, опустив глаза, увидел пистолет полковника Роуэна с блестящей серебряной рукояткой.

Если бы только прошлой ночью ему удалось снять элементарные отпечатки пальцев с пистолета, чтобы выяснить, кто стрелял, ему бы уже была ясна суть происходящего. Вместо этого…

— Копоть! — громко сказал он. — Копоть, копоть!

Луиза Тремьян, вскочив с кресла, отпрянула от него.

— Мистер Чевиот! — со страхом выдохнула она, вскидывая руки и тут же роняя их.

— Я еще не сказала вам, — заторопилась она, — самое ужасное из всего. Это касается и вас, и… и леди Дрейтон.

Чевиот был вынужден прервать нить размышлений.

— Да? — едва ли не грубо осведомился он. — Да?

Луиза пододвинулась к окну. Чувствовалось, что она разрывалась между страхом и обожанием: она боялась нанести обиду и в то же время она бы с наслаждением перенесла оскорбление от него.

— Мы танцевали, — сказала она, — с Хьюго Хогбеном. Должно быть, это было после… после того…

— После того, как была убита мисс Ренфру. Так?

— Да! И мы… — теперь настала очередь Луизы замолчать, крутя головой из стороны в сторону.

Она явно встревожилась куда больше, чем он. Чевиот не слышал тяжелых грузных шагов, казалось, сотрясавших весь дом и пропитого голоса, который раздался внизу.

— Это папа, — сказала Луиза. Ее короткий носик и большие губы сморщились как у ребенка. — Он будет бить меня. Он добрый хороший человек, но, если я что-то не придумаю, он изобьет меня. Я не могу этого вынести, не могу!

Кинувшись к дверям, она растворила их и захлопнула за собой.

Чевиот в ту же секунду бросился за ней, но уже опоздал. Кроме констебля, застывшего под потухшим светильником, в коридоре никого не было, и парадные двери уже захлопнулись.

Он услышал густой мужской голос, перекрывавший скрип экипажа и топот копыт, когда коляска разворачивалась во дворе. Луиза дала ему понять, что их с Флорой подстерегают еще большие опасности. Но она исчезла вместе со своим добрым хорошим папой.

Чевиот вернулся взять шляпу. Он решил не ходить к тем, кто ждал его наверху в квартире полковника Роуэна. Вместо этого, дав короткие указания инспектору Сигрейву и сержанту Балмеру, он вышел наружу.

В верхней части Уайтхолла он нашел кеб. После поездки, которая показалась ему невыносимо долгой, по грязным улицам, в лужах которых уже начинали отражаться газовые светильники, он наконец оказался у дома номер восемнадцать по Кавендиш-сквер.

Дом Флоры был сложен из белого камня, которого еще не коснулось дыхание смога. Но все окна его были плотно закрыты, и за ними не было видно ни огонька, не раздавалось ни звука. Хотя он стучал в двери и едва не оборвал шнур звонка, дергая за его медную ручку, ответа не последовало.

Пообедав и тщательно переодевшись, в половине десятого вечера Чевиот, дожидаясь своих спутников, стоял в темном проходе на Беннет-стрит рядом с Сент-Джеймс-стрит, глядя на игорный дом Вулкана.

12

«На тринадцать, черное»

Во тьме подъезда, по обе стороны его, показались две фигуры — одна ниже, а другая повыше Чевиота.

Чевиот был в полном вечернем костюме, включавшем в себя длинное, до пят, черное пальто с короткой пелериной, воротник которой был оторочен каракулем, и высокий блестящий цилиндр.

— Свисток взяли, сэр? — шепнул справа сержант Балмер.

— Да. Он спрятан за фалдами фрака, и заметить его невозможно.

— А дубинку?

— Нет.

— Вы без дубинки, сэр? — в свою очередь осведомился инспектор Сигрейв. — Но, конечно, у вас есть пистолет?

— Пистолет? — Чевиот повернулся к нему. — С каких пор отделу по расследованию уголовных преступлений разрешено пользоваться оружием?

— Э-э-э… что, сэр?

Чевиот спохватился. Он несколько раз сглотнул, чтобы справиться с растерянностью.

— Прошу прощения. Обмолвился. А теперь слушайте — я не думаю, что вам или кому-либо еще необходимо входить в дом. Но если в этом возникнет необходимость, а у кого-то из ваших молодцов есть оружие, избавьтесь от него. Вы поняли меня?

Сержант Балмер, насколько он успел заметить, был смел, но беспечен. Инспектор же Сигрейв, несмотря на свою невозмутимость, был куда более обеспокоен.

— Сэр! — вежливо сказал он. — Прошу прощения, суперинтендант, но в этом доме полно пистолетов и сабель. И мистер Пиль сказал, что при особых обстоятельствах мы тоже можем пользоваться ими.

— Сейчас у нас нет таких обстоятельств. А теперь внимание!

Стояла ясная холодная ночь; луны не было видно, но звезды светили ярко и чисто.

Беннет-стрит, короткая и узкая улочка, освещенная лишь одним фонарем, была первой улицей справа, если с Пикадилли сворачивать на Сент-Джеймс-стрит. Чевиот и его спутники стояли в подъезде рядом с темным зданием каретника мистера Купера. Беннет-стрит была столь же пустынна, как бульвар в Помпеях. Но сквозь густую непролазную грязь, покрывавшую Сент-Джеймс-стрит, непрестанно пробирались кабриолеты, экипажи, кареты, и были слышны окрики кучеров, щелканье бичей и топот копыт.

Чевиот обратился в своим спутникам.

— Придет время, — сказал он, — когда эти люди — все они! — будут считать вас своими друзьями, своими защитниками, своими спасителями в дни мира и дни войны. Вам достанется высокая честь. Помните об этом!

Сержант Балмер промолчал. Инспектор Сигрейв коротко хмыкнул.

— Предполагаю, что на нашу долю это не достанется, сэр.

— Да. Ваше время обойдет вас стороной. Но это придет, — схватил его за руку Чевиот, — если вы будете действовать по моим указаниям. Вы не должны пользоваться никаким оружием, ни огнестрельным, ни холодным, только ваши руки и дубинки, если понадобится.

— Я с вами, сэр, — сказал сержант Балмер. — Я не могу оставить оружие на улице. Но я мог разрядить его.

— Сэр! — сказал инспектор Сигрейв. — Вы были раньше у Вулкана?

— Да, — солгал Чевиот.

— Значит, вы догадываетесь, что вас ждет, если они поймут, откуда вы?

— Да.

— Очень хорошо, сэр, — сказал инспектор, отдавая ему честь и снова вытягивая руки по швам.

Откинув полы пальто рукой в белой перчатке, Чевиот вытащил тяжелые серебряные часы на серебряной же цепочке, как требовалось этикетом вечернего костюма.

— Ровно десять тридцать, — сказал он. — Время идти. Ах, да! Вот что я забыл спросить. Этот Вулкан… Как он выглядит?

В темноте он услышал удивленный вздох сержанта Балмера.

— Вы же, кажется, здесь бывали, сэр? Но вы никогда не видели его?

— Во всяком случае, мне его не представляли.

— Этакий здоровый малый, сэр, — пробормотал сержант Балмер, качая головой. — Выше вас и пошире в плечах. Голова у него совершенно голая, без единого волоска на ней. Один глаз стеклянный. Не помню только какой — левый или правый. И говорит, и ведет себя как джентльмен, хотя не знаю, где он этого набрался. Если вы собираетесь разговаривать с ним…

— Именно это я и собираюсь сделать, и вы это знаете.

— Тогда держите ушки на макушке, сэр. Вы и не услышите, как он подкрадется к вам, а двигается он стремительно, как молния. И если начнется свалка, главное, не позволяйте ему заходить к вам со спины.

— Почему его называют Вулканом? Ведь это не его подлинное имя?

— Еще бы, — сержант ухмыльнулся. — Но один джентльмен, очень образованный человек, рассказал мне эту историю. Думаю, что из Библии.

— Да?

— Да, сэр. Вулкан был богом подземного мира, а его женой была богиня Венера. Однажды она забавлялась с Марсом, богом войны, и Вулкан застукал их. Ну вот! То же самое произошло и с этим Вулканом, что через дорогу.

— Ну? Каким образом?

— У него как-то была очередная жена — красивая баба, но та еще зараза. Как-то он засек ее, как говорится, на месте преступления — на ней не было ни клочка одежды, а рядом находился армейский офицер. И наш Вулкан выкинул этого Марса прямо через окно второго этажа. Так что он непростой тип. Будьте настороже!

— Ясно. Ну, инструкции у вас имеются. Удачи.

Спустившись по ступенькам подъезда, в котором они скрывались, Чевиот пересек темную улицу.

Вечерний Лондон был заполнен скрипом колес и глухим топотом копыт; для него было странно слышать эти звуки, но отделаться от них он не мог.

Вулкану принадлежал трехэтажный дом темного кирпича, причем верхний этаж был меньше по размерам, чем остальные два. На улицу из окон не пробивалось ни лучика, если не считать, что, когда входная дверь приоткрывалась, из ее проема падал свет. Как ему было известно, такой внешний вид был свойствен всем игорным домам — те, кто сюда направлялся, воспринимали свет из дверей как приглашение войти.

Поставив ногу на первую ступеньку, ведущую к дверям, Чевиот оглянулся.

Да, приходится признать, что он несколько нервничал.

Но в глубине души он понимал, что это состояние свойственно ему было лишь потому, что он не нашел Флору. В течение тех часов, пока он отчаянно искал ее, расспрашивал всех, ему стало ясно одно: Флора была для него больше, чем женщиной, которую, как он считал, любил. Она была необходима ему, она владела его жизнью и душой, и, хотя он никогда не осмелился бы произнести вслух столь банальные слова, он не мог жить без нее.

Думать так не возбранялось. Тем не менее необходимо было существовать дальше. Жить в пустынном для него Лондоне, столь незнакомом и в то же время смутно узнаваемом, в городе, который принадлежал Флоре.

Если только…

Стоя на ступеньках, Чевиот встрепенулся.

Небольшой изящный экипаж с яркими светильниками на облучке, на котором восседал столь же элегантный кучер, вывернулся с Арлингтон-стрит. Он пересек улицу, направляясь к дому Вулкана.

При вежливой поддержке лакея из экипажа выпорхнул человек, как две капли воды смахивающий на Чевиота ростом и внешним видом. Но новоприбывший был моложе; у него были рассеянные глаза, длинный красноватый нос и роскошные каштановые бачки.

Бок о бок они поднялись по каменным ступеням, вежливо уступая друг другу дорогу, пока не оказались перед приоткрытой дверью.

— Только после вас, сэр, — сказал Чевиот, скромно отступая в сторону.

— Ни в коем случае, сэр! — провозгласил подъехавший гость, который был слегка пьян и подчеркнуто любезен. — Прошу вас, прошу! Я не могу себе позволить. Только после вас.

Этот обмен любезностями мог бы продолжаться до бесконечности, если бы Чевиот не толкнул наконец входную дверь, после чего, обмениваясь взаимными поклонами и улыбками, они оказались в небольшой прихожей, смахивающей на пещеру. Прямо перед ними оказалась другая дверь: несмотря на лакированную поверхность и тщательность отделки, чувствовалось, что она толстая и тяжелая; в ее панель был вделан смотровой глазок.

Со скрипом повернулся массивный ключ. Лязгнули два отодвигаемых запора. Дверь приоткрыл швейцар в строгой черно-красной ливрее, которую оживляли лишь белый воротничок, такие же перчатки и золотые (на первый взгляд) пряжки туфель. Как и у всех прочих швейцаров, у него были густо напудренные волосы, хотя в целом привычка пудрить волосы отмерла уже лет тридцать назад.

Любой полисмен, бросив лишь беглый взгляд на замкнутое лоснящееся лицо швейцара, изрезанное шрамами, понял бы, с кем имеет дело.

— Добрый вечер, милорд, — с равнодушным дружелюбием сказал швейцар. Затем с тем же выражением, в котором скользнула лишь легкая тень заинтересованности, он повторил: — Добрый вечер, мистер Чевиот.

Чевиот пробормотал что-то невнятное. Его нервы, моментально напрягшиеся в преддверии неизвестности и в ожидании опасности, сразу же успокоились, как только он понял, что его тут должны хорошо знать.

Швейцар молча помог освободиться от пальто неизвестному милорду. Но поскольку тот не выразил намерения снять цилиндр, Чевиот предпочел сделать то же самое.

— Ха-ха-ха! — внезапно разразился смехом милорд. Глаза его возбужденно блестели, и он потирал руки в белых перчатках в предвкушении удовольствия. — Хорошая игра сегодня, Симпсон?

— Как всегда, милорд. Не затруднит ли вас, джентльмены, пройти наверх?

Мраморный вестибюль, в котором встретил их швейцар, был большим и пустынным, хотя под высоким потолком была духота, которую лишь несколько смягчал слабый запах цветов. Описывая его убранство, журналист обязательно написал бы, что «тут в обилии стояли вазы, содержащие изысканные букеты и экзотические растения».

Лестница, покрытая красным ковром, вела к закрытым дверям наверху. Перила ручной работы представляли собой затейливое сплетение металлических кружев, выкрашенных золотой краской. Милорд теперь так и лучился приветливостью, когда поднимался по лестнице рядом с Чевиотом.

— Вы впервые у Вулкана, сэр? — осведомился он.

— Пожалуй, что так, должен признаться.

— Вот как? Впрочем, это не важно. — По лицу милорда проскользнула мгновенная тень. — Будем держаться рядом, и я вас тут со всеми познакомлю, за пару дней освоитесь. Главное, что тут идет честная игра. — К нему снова вернулось искрящееся дружелюбие. — Чувствую, что сегодня мне повезет, я всегда это чувствую. К чему вы испытываете пристрастие? Красное и черное? Карты? Просто рулетка?

— Боюсь, что: весьма слабо разбираюсь, что такое красное и черное.

Милорд внезапно остановился и, нетвердо держась на ногах, оперся спиной о металлические перила.

— Не знаете, что такое красное и черное? — воскликнул он, в изумлении открыв глаза. — Ну и ну! Черт побери! Вы сущий Джонни-Новичок. Да игры проще и быть не может. Я покажу вам!

Милорд распростер руки в белых перчатках.

— Вот стол, — объяснил он, изображая его длину. — Вот тут нуар, то есть черное, слева от меня. Тут руж, красное, справа. В середине сидит крупье…

Он поперхнулся, зайдясь от смеха, потом снова стал серьезен и торжественен.

— Прошу прощения, — сказал он с поклоном. — Столько: общался с этой публикой (хорошие ребята, должен вам сказать), что и говорить стал, как они. Я имею в виду крупье, конечно.

— Думаю, что понимаю вас.

— Отлично. Крупье, под руками у которого шесть колод перетасованных карт, сначала выкладывает карты слева. Смысл в том, что на картах должно выпасть тридцать одно или как можно ближе к нему. Предположим, что крупье выкинул тридцать одно очко. Он говорит: «Первый!» Затем поворачивается направо, к красному полю. Улавливаете?

— Да.

— Хорошо. На этот раз, предположим, он выкладывает туза (он идет за единицу), затем картинку (это десятка), девятку, еще картинку, пятерку и… черт побери! — Удивленно остановившись, милорд облизал губы. — Сколько выпало на красное?

— Тридцать пять.

— О, это плохо. Крупье кричит: «Четыре! Черное выиграло!» Все очень просто: вы делаете ставку на красное или черное, вот и все. — Милорд замолчал. — Правда, всегда есть шанс, что выпадет апре.

— И что же это значит, разрешите осведомиться?

— А! Это значит, что и на черное, и на красное выпало одинаковое число. Тридцать один, тридцать четыре, как хотите. К счастью, бывает это нечасто. — Милорд слегка нахмурился. — И в таком случае банк загребает все деньги.

— Банк загребает… — начал Чевиот, спохватившись, закашлялся и кивнул.

— Просто, не так ли? — спросил милорд.

— Очень. Не подняться ли нам?

На площадке они предстали перед дверью, относительно которой не было никаких сомнений, что она из прочного металла, никаких глазков в ней не было. Внимательно приглядывавшийся Чевиот сразу же обратил на это внимание.

Красное и черное была не только простая игра, она и рассчитана была на простодушных и доверчивых. Когда в деле были все шесть колод, одно и то же число на красном и на черном полях выпадало куда чаще, чем понтирующие, целиком захваченные страстью к игре, могли себе предположить; банк неизменно оставался в выигрыше. Банк вообще ничем не рисковал: понтирующие постоянно заключали пари друг с другом.

— Ну, а моя игра, — воскликнул милорд, — это рулетка! Сегодня я их высажу, провалиться мне, если я этого не сделаю. Кроме того, у стола с рулеткой всегда есть нечто весьма привлекательное. Кэти де Бурк.

— Ах, да, — согласился Чевиот, делая вид, что это имя ему знакомо. — Кэти де Бурк.

Милорд подмигнул.

— Она собственность Вулкана, — сказал он, — но эта женщина принадлежит всем. Вы не сможете не заметить, что она постоянно у стола с рулеткой. И если ее не окрестили в церкви просто Кейт Бурк, то я не… впрочем, не важно. Волосы цвета вороньего крыла! Пухленькая, как куропаточка! Смуглая, как…

Он замолчал. За дверью прозвучал звонок, который, скорее всего, послал швейцар снизу.

Четырехдюймовая стальная дверь беззвучно приотворилась. На пороге стоял очередной швейцар, и Чевиот поймал себя на том, что не может оторваться от лицезрения безжизненных глаз и припудренного лица в шрамах.

…За его широкой спиной был виден большой игорный зал с высоким потолком, в помещении стояла густая жаркая духота. Зал занимал все пространство дома от стенки до стенки.

Окон тут не было. Желтые бархатные портьеры с красным узором сплошь закрывали все стены, опускаясь до темно-красного ковра, украшенного желтыми кругами. В стене слева Чевиот увидел огромный мраморный камин, в котором бушевало пламя. Вдоль стен справа стоял длинный стол под белой скатертью, уставленный серебряными блюдами с сандвичами, салатами из лобстеров, вазами с фруктами и длинными рядами бутылок.

Но главное, тут царило лихорадочное возбуждение вокруг столов, уставленных высокими канделябрами с восковыми свечами.

Напротив железной двери боком стояли два стола — каждый восемнадцати футов в длину, — закругленные по концам и затянутые зеленой тканью для записи ставок.

Ближайший стол был предназначен для игры в красное и черное, с большим красным треугольником в правой части стола и таким же черным треугольником — в левой. Оттуда, где стоял Чевиот, второй стол он различал хуже, но он ему напомнил обыкновенную рулетку, если не считать, что колесо было погрубее с виду.

За каждым столом, лицом к нему, сидел крупье. Рядом с ним стоял второй крупье, держа в руке деревянную лопаточку с длинной ручкой.

— Пока, пока, — сказал Чевиоту милорд и удалился, беззвучно ступая по толстому ковру. Его голос прозвучал до странности громко в этом обширном помещении.

Тут стояла тишина, нарушаемая только негромким бормотаньем крупье, шлепаньем выбрасываемых карт, пощелкиванием шарика в колесе рулетки и сухими звуками деревянной лопаточки, сгребавшей фишки из слоновой кости.

Чевиот, обшаривавший взглядом зал в поисках шулеров и вышибал Вулкана, пригляделся к столу. Места вокруг него были прочно заняты публикой, большинство из которой составляли мужчины в безукоризненных вечерних костюмах и цилиндрах; они сидели бок о бок у стола на стульях, представлявших грубое подобие чиппендейловских изделий.

Крупье, убедившись в том, что и черная, и красная половина стола покрыты фишками, каждая из которых имела стоимость от пяти до ста фунтов, быстро стал выбрасывать карты на черное.

Не сводя глаз с разлетающихся карт, Чевиот приблизился к столу.

— Шесть! — пробормотал крупье. — Теперь на красное.

Молодой человек со старообразным выражением лица, из-за которого он выглядел лет на сорок, хотя ему было не больше двадцати одного — двадцати двух лет, перевел дыхание и придвинулся со стулом поближе.

— Теперь-то мне повезет! — зашептал он. — Красное просто обязано выпасть! Обязано! Бьюсь об заклад…

— Tc-c-c!

Крупье выкладывал карты на другой половине стола. Руки его двигались быстро и четко, но не настолько, чтобы нельзя было подсчитать количество выпадающих очков.

Он выбросил королеву пик, валета бубен и десятку червей, все по десяти очков. Помедлив, он перевернул очередную карту, которая оказалась восьмеркой бубен.

— Семь! — объявил он. — Выиграло черное.

Молодой человек искривил старческое лицо, словно веки не могли удержать тяжесть ресниц, что-то пробормотал и поднялся из-за стола. Стоящий рядом с ним высокий грубовато-добродушный человек с внешностью отставного морского офицера и с белоснежным пластроном накрахмаленной рубашки, мягко взял его под руку и повлек за собой.

Обогнув этот стол, Чевиот направился к рулетке. В камине потрескивал огонь, бросая отблески на ряды бутылок.

На рулетке закончился очередной кон, и он услышал легкий вскрик. Раздалось позвякивание сгребаемых фишек.

У этого стола тоже было полно народу. Бесшумно подошел швейцар с подносом, на котором стояли бокалы с кларетом, бренди и шампанским.

Приблизившись к рулетке, Чевиот остановился и огляделся. Вдоль всей задней стены, на высоте примерно четырнадцати футов, шла узкая галерея, перила которой тоже напоминали металлическое кружево, но, скорее всего, были сделаны из полированного дерева. С обоих концов галереи, тоже затянутой желтым бархатом, в игорный зал спускались две узкие лестницы с красными ковровыми дорожками.

«Вот оно», — подумал Чевиот.

Желтые портьеры не могли скрыть три двери, выходившие на галерею. Средняя была из блестящею красного дерева, и на ней красовалась золотая буква «В».

«Личный кабинет Вулкана. Если он достаточно аккуратен, и описание Фредди правильно, мой план чего-нибудь да стоит…»

Он посмотрел еще раз на стол рулетки, вокруг которого стояла толпа. Рядом с ним сидели две женщины.

Одной из них, судя по описанию милорда, должна была быть Кэти де Бурк, принадлежавшая Вулкану.

Она сидела с правой стороны стола, повернувшись спиной к изобилию закуски — салатам из лобстеров и грудам сандвичей. Кэти была невысокой, хорошенькой и мрачноватой женщиной. Ее глянцевые черные волосы, схваченные блестящей цепочкой, были откинуты назад. Глаза у нее были живые и яркие, но черные зрачки мрачно смотрели на все окружающее. В правой руке она держала кучу фишек, рассеянно кидая их перед собой на стол. Полные ее губы были плотно сжаты, и было видно, что она не может преодолеть подавленность…

Другая же женщина…

Взгляд Чевиота переместился к дальнему концу стола, где на стуле рядом с крупье сидела другая женщина.

Это была Флора.

— Делайте ваши ставки, леди и джентльмены. — Это был крупье, у него был тонкий равнодушный голос. — Делайте-ваши-ставки, делайте-ваши-ставки, делайте-ваши-ставки.

Флора почувствовала его присутствие гораздо раньше, чем он увидел ее, может быть, она следила за ним с первой же минуты. Она сидела с опущенными ресницами, на ней было темно-синее бархатное платье, отороченное золотой каймой, с низким декольте, которое поддерживали лишь две полоски материи.

Перед ней высилась небольшая кучка жетонов слоновой кости. Густые золотистые волосы Флоры, так же как у Кэти, были отброшены назад, напоминая о прошлой ночи. Вплотную за стулом, не спуская с нее глаз, стоял ее мускулистый кучер в ливрее.

На мгновение она вскинула глаза на Чевиота.

В этом взгляде были и раскаяние, и призыв, и мольба о прощении. И, глядя друг на друга, они почувствовали такую близость, словно лежали в объятиях друг друга.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивал ее взгляд, в котором светилось понимание.

— А что ты здесь делаешь?

Флора растерянно опустила глаза, перебирая фишки. Кучер узнал Чевиота и испустил вздох облегчения.

Чевиот беззаботно пошел вдоль стола, лавируя между джентльменами, которые, прежде чем сделать ставки, освежались из бокалов, подносимых швейцаром.

Царящий тут азарт игры, казалось, совершенно не трогал его. Он никогда не мог понять тех странных людей, которые посвящали весь свой досуг картам, когда вокруг было так много хороших книг. Правда, порой его одолевали и другие искушения. И если бы не сила воли, он легко мог бы увлечься женщинами и выпивкой.

Когда он был очень молодым человеком в той жизни, которая невозвратно миновала, он был готов пуститься во все тяжкие. Он кончал Кембридж, и одна девушка была просто вне себя и отказалась выйти за него замуж, потому что он решил пойти в полицию, вместо того чтобы стать практикующим юристом. Он был слишком упрям, чтобы уступить ей, но пустился в длительный запой. На что девушка сказала…

Воспоминания заколыхались и померкли.

Память явно подводила его: он не мог даже вспомнить ее имя и как она выглядела.

От спертого воздуха, от жара пламени, от постоянного мельтешенья гостей, которые не играли, а медленно перемещались по комнате, затянутой желтым, у него потемнело в глазах и закружилась голова.

Он сосчитал до десяти, и у него прояснилось перед глазами. Пока он помнит свои обязанности полицейского, все остальное не имеет значения. Если же он забудет и их…

Теперь он оказался по другую сторону стола рулетки и стал лениво прохаживаться вдоль него. На его поле по обе стороны от нескладного колеса располагались желтые квадраты с черными и красными цифрами на них. Это было…

Он мгновенно насторожился.

Когда шарик рулетки останавливался на цифре ноль, все ставки доставались банку. На этом колесе ноль повторялся дважды. Было и кое-что еще.

— Делайте ваши ставки, леди и джентльмены! Делайте-ваши-ставки, делайте-ваши-ставки-делайте-ваши-ставки!

Чевиот затесался в толпу, прижавшись бедром к столу, как раз между Флорой и первым крупье. Кучер почтительно поклонился и сделал шаг в сторону.

С Флорой Чевиот не обменялся ни словом. Он лишь нежно положил руку ей на плечо. У нее была теплая и чуть влажная кожа, и плечо дрогнуло под его пальцами. Снова она лишь мельком бросила беглый взгляд в его сторону. Под тонким слоем пудры, покрывавшей ее лицо, оно слегка раскраснелось и вспотело.

— Добрый вечер! — громко сказал Чевиот ближайшему крупье, чтобы привлечь к себе внимание.

Крупье, приподняв голову, кивнул и улыбнулся, показав испорченные зубы.

— Добрый вечер, мистер Чевиот! — ответил он и снова речитативом затянул приглашение делать ставки.

Теперь Чевиот обратился ко второму крупье.

— Для начала, — еще громче сказал он, — обменяйте мне скромные двести фунтов. Будьте любезны, на фишки по пятьдесят фунтов.

Из бокового кармана он извлек деньги, которые успел взять в Гроллер-банке. Тысяча фунтов в пятифунтовых банкнотах составляла внушительную кучу денег.

В ту же секунду на него обратили внимание не менее дюжины пар глаз; обступив его, любопытные внимательно наблюдали за его действиями.

У стола, за которым играли в красное и черное, по его прикидкам, стояли девять молодцов Вулкана. По крайней мере четверо рассредоточились среди слоняющейся по комнате и глазеющей публики. Вместе с еще двенадцатью, сгрудившимися вокруг стола рулетки с колесом посередине, их было человек двадцать пять.

Вполне возможно, что их было и больше, скажем, на четыре или пять человек, то есть среди ста двадцати гостей четверть составляли люди Вулкана.

Второй крупье, перед которым лежала целая куча банкнот, золотых монет и фишек, только кивнул. Засунув остальные деньги в карман, Чевиот протянул сорок пятифунтовых купюр и получил четыре жетона по пятьдесят фунтов каждый. Он небрежно взял их неловкими пальцами.

Один жетон у него выскользнул. Он упал на ковер рядом с первым крупье, который в этот момент склонился к рулетке. Нагнувшись, Чевиот быстро взглянул на правую ногу крупье, которую тот держал под псевдочиппендейловским стулом.

Затем он выпрямился.

— Сегодня вечером, — объявил он звенящим голосом, — ко мне пришло вдохновение.

И, вспомнив номер на воротничке мундира сержанта Балмера, он протянул руку и кинул сотню фунтов на черную цифру тринадцать.

Среди собравшихся вокруг стола пронесся тихий шепот.

— Джек!.. — протестующе начала Флора.

Снова он ободряюще сжал ее плечо.

Все шло, как он и надеялся. Если человек позволяет себе такую уверенность, что идет против общепринятых правил, остальные последуют за ним.

Он увидел обращенные к нему лица, раскрасневшиеся от кларета и бренди. Руки стали перебирать жетоны из слоновой кости. Личность, которую Чевиот знал как милорда, с заметно покрасневшим от выпивки носом, решительно кинула двадцать фунтов на ту же цифру — черную тринадцать. То же сделал и высокий молодой человек с рыжеватыми бачками, сидевший на дальнем конце, которого, как смутно припомнил Чевиот, он видел на балу у леди Корк.

Остальные, проявив большую осторожность, ставили на красное или черное, на чет или нечет. Большинство из них делили между собой четыре номера, кроме очень высокого стройного юноши, который стоял с мрачным видом человека, играющего Гамлета; он бросил на красную шестерку жетонов на шестьдесят фунтов. И затем, надвинув шляпу на глаза, сел на свое место.

Все ставки были сделаны, игра предстояла нешуточная; у крупье изменился тон голоса.

— Ставки окончены! — выразительно сказал он, вставая.

Одной рукой он крутанул красно-черное колесо. Другой рукой запустил шарик из слоновой кости в направлении, противоположном вращению.

Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь мерным пощелкиванием шарика.

Соприкоснувшись с наклонной поверхностью колеса, он подскочил, ударился о бордюр из той же слоновой кости и несколько замедлил свой бег, то и дело стукаясь о поребрик колеса. Оно вращалось все медленнее и медленнее.

Суперинтендант Чевиот снова небрежно обошелся с оставшимися у него жетонами. Один из них опять упал на ковер. Он нагнулся подобрать его; быстро взглянув на правую ногу крупье, он выпрямился.

Колесо замедлило свое вращение, и шарик остановился. Слегка поколебавшись, он со щелчком свалился в ячейку с нулем.

Все стоявшие вокруг стола дружно выдохнули воздух, издав общий стон, в котором смешались мольбы и проклятия.

И в это время Чевиот почувствовал, что за его спиной кто-то внимательно наблюдает за ним.

В тени высокой галерейки, четко выделяясь на фоне желтых портьер с красными узорами, стоял сам Вулкан.

13

Собрание проклятых

Но Чевиот не выказал никакого интереса. Он даже не повернул головы. Краем глаза он бросил на него лишь беглый взгляд, который позволил ему создать представление о крупном широкоплечем человеке с блестящей лысой головой, одетом в безукоризненное сочетание черного и белого.

Самоуверенно улыбаясь, Чевиот обратил все внимание на стол. Пока лопаточка ка длинной ручке сгребала многочисленные жетоны, многие бросали на него гневные взгляды, даже не очень скрывая желание прикончить его тут же на месте.

Но милорд, чье раскрасневшееся лицо сохраняло совершенно бесстрастное выражение, всего лишь пожал плечами и вытащил кошелек красного шелка. Рядом с ним сидел явный шулер, крепко сколоченный человек в пестром парике, скрывающем шрамы на голове, который что-то одобряюще шептал на ухо милорду.

Столь же невозмутим был и молодой человек с рыжеватыми бачками, который прошлым вечером танцевал на балу у леди Корк. Рядом с ним также располагался мошенник, который подбадривал игрока, дыша ему в затылок; то был костлявый человек средних лет, с морщинистым лицом и искусственными зубами, которые выдавались вперед, когда он разговаривал.

— Джек! — шепнула Флора, которая вслед за ним преданно поставила тоже пятьдесят фунтов на черное тринадцать. — Не думаешь ли ты, что уже время…

— Естественно, думаю, мадам, — галантность Чевиота была не лучшего сорта. Он кинул взгляд на белые скатерти столов с едой и винами и бросил на зеленое сукно два оставшихся у него жетона, — что не мешало бы освежиться, как я предполагаю?

— Да, да, да! — Флора встала, отодвинув стул.

— Удача к нам придет попозже, — сказал Чевиот, обращаясь к мускулистому кучеру Флоры. — А тем временем не подержите ли вы стул леди Дрейтон и наши ставки?

— Да, Роберт, пожалуйста! — попросила его Флора.

— Я позабочусь обо всем, — сказал кучер, кивая с мрачным выражением на лице. — Можете положиться на меня, сэр и мадам, я все сделаю.

Глянув в дальний конец стола, Чевиот не мог удержаться от того, чтобы не приглядеться к Кейт де Бурк.

Одинокая и отчужденная, Кейт сидела, положив локти на стол и рассеянно поигрывая жетонами. На ней было светло-зеленое платье, которое подчеркивало очарование ее плоти. Только раз, когда Чевиот делал ставку, она с любопытством подняла на него глаза. Затем снова принялась поигрывать жетонами.

«Клик-клик-клик!» — доносилось до него их пощелкивание, когда он, взяв Флору под руку, проходил с ней под галереей.

Оценивающе взглянув на Флору, Кейт лишь чуть повернула голову, после чего вернулась к прежнему состоянию.

Золотая волна волос Флоры падала ей на плечи. В своем темно-синем платье, отороченном золотой вышивкой, с белыми перчатками до локтей и золотистой сумочкой в руке, на фоне кричащей безвкусицы обстановки она всем бросалась в глаза.

Но она держала голову опущенной, и голос ее был еле слышен.

— Джек.

— Да?

— Прошлым вечером, — все тем же тихим голосом торопливо заговорила Флора, — ты был так терпелив. Я же вела себя просто невыносимо, просто ужасно. Мне было так стыдно потом! Стыдно, стыдно и еще раз стыдно!

— Моя дорогая, не надо так волноваться. Мы обо всем переговорили. Но теперь мы должны окончательно понять друг друга. Например, прошлой ночью мне довелось услышать сплетни о…

— И тем не менее, — тем же самым тоном прервала его Флора, — ты мог бы сегодня нанести мне визит.

— Нанести тебе визит? Так я и сделал! Я чуть не оборвал тебе звонок. Но мне никто не отвечал.

Флору было еле слышно, когда она приподняла голову:

— Ах, да! Мне пришлось поехать навестить мою тетю в Челси, и я сказала слугам не отвечать, если ты будешь звонить. Но ты, в конце концов, мог кинуть как доказательство твоего посещения записку в почтовый ящик.

Остановившись, Чевиот внимательно пригляделся к ней.

— Боже милостивый, Флора, неужели ты всегда должна быть такой упрямой?

— Упрямой? — Голубые глаза ее расширились и сверкнули, но она успела подавить свой гнев, прежде чем он овладел ею. — Упрямая, — прошептала она. — Да. Такая я и есть. Дорогой мой, что же мне теперь делать?

— Ничего, — улыбнулся он, — если не считать того, что ты пустила в ход чисто женское оружие. В таком возрасте…

— В каком возрасте?

— У тебя нет прав, почти нет свободы, никаких привилегий. Каким еще оружием ты можешь пользоваться? Но прошу тебя, не пускай его в ход против меня. В этом нет необходимости. Флора! Посмотри на меня!

Они стояли рядом с буфетом.

Чевиот, который давно уже снял шляпу и засунул свои белые перчатки в проймы жилета, положил шляпу на белую скатерть стола. Он приподнял большое блюдо с сандвичами с холодной говядиной и толстыми ломтями ветчины. Флора взяла один из них, по-прежнему не глядя на Чевиота.

Вдоль всего стола стояли влажные ведерки со льдом, из которых высовывались горлышки бутылок, покоящихся в тающем льде. Вытащив одну из них, с шампанским, марка которого была ему незнакома, он наполнил два бокала. Флора, по-прежнему не поворачивая головы, взяла один из них.

— Я хочу повторить, — сказал он, — что прошлой ночью я не слышал никаких сплетен о Маргарет Ренфру и о себе. Насколько я догадываюсь, их слышала ты?

— А ты считаешь, что под ними не было оснований?

— Слышала ли ты что-нибудь еще на эту тему?

— Нет. А было еще что слушать?

— Флора! Посмотри на меня! Подними голову!

— Не буду!

— Значит, тебе довелось услышать, — с сарказмом сказал он, — что украденные деньги и драгоценности — дело моих рук?

Флора вскинула полные слез глаза, и ее губы раскрылись в немом изумлении.

— Но это просто смешно! Ты? Это сделал? Да это же просто предельно глупо… это… Интересно, какая глупая женщина осмелилась это сказать?

— Как ты знаешь, такие слухи — только часть сплетен. Но если ты поверила в одно, то можешь поверить и в другое. Не так ли?

— Я…

— Но разве ты только что не пустила в ход против меня чисто женское оружие, Флора? А разве ты в глубине души не понимаешь, что у Маргарет Ренфру никогда не было ничего общего со мной, а у меня с ней? Разве ты не знаешь этого?

Наступило молчание. Затем Флора коротко кивнула.

— Да, — сказала она. — То есть я понимала — если ты со мной, то просто не можешь быть с нею. — Она покраснела, но отважно взглянула ему в глаза. — Да, у меня были такие ужасные мысли, вот и все. И я ничего тут не могла сделать.

— Значит, можно считать, что между нами никогда больше не будет никаких недоразумений?

— Никогда! Никогда! Никогда!

Он поднял бокал с шампанским. Флора чокнулась с ним. Быстрыми глотками оба выпили содержимое бокалов, отставили их и дружно отложили в сторону сандвичи, к которым никто из них не прикоснулся.

И Флора протянула ему руки.

Он просто физически не мог рассказать ей о самой большой опасности, подстерегавшей их. Он не мог поведать ей о подозрениях мистера Ричарда Мейна. Если бы кто-то увидел, как из муфты Флоры выпал пистолет или как он его прятал под лампу, обоим им пришлось бы предстать перед судом по обвинению в убийстве.

Но об одном он должен был предупредить ее немедленно.

Он привлек ее к себе и зашептал на ухо.

Если ты доверяешь мне, дорогая, то ты должна сделать то, что я попрошу тебя. Ты должна уйти отсюда, и уйти немедленно.

— Уйти? — Он почувствовал, как Флора встрепенулась. — Почему?

— Потому что тут вокруг громилы Вулкана. И их тут слишком много. Я чувствую опасность.

— Громилы? Кто они такие?

Чевиот еще раз обвел взглядом помещение, стараясь не обращать на себя внимания.

— Существует обычай нанимать для охраны дома несколько здоровых мужчин, которым платят две или три гинеи за ночь.

— Да? И что еще они делают?

— Они подлавливают простаков и этаких Джонни-Новичков, которые полны желания сорвать банк и побуждают их играть, пока те не спускают все, что у них есть. Шулера, конечно, заключают между собой фальшивые пари, потом, когда часа в три заведение закрывается, они рассчитываются и с ним, и между собой. Если у простака появляются подозрения — ну что ж! Его чаще всего уговаривают не поднимать шума. Если же этого не получается, к услугам шулеров есть громилы с пистолетами и ножами.

Он еще раз скользнул взглядом по человеку у желтой портьеры.

— Говорю тебе, — яростным шепотом обратился он к ней, — здесь их слишком много! Слишком много шума и разговоров, разве ты не замечаешь? В воздухе висит слишком большое напряжение, ты только посмотри, как они переглядываются друг с другом.

— Я ничего не вижу!

— Может, ты и не видишь. А я вижу. Они ждут какого-то сигнала, после которого тут все взорвется.

— Взорвется? Что именно?

— Я не уверен, но… Флора! Почему ты сегодня пришла сюда?

— Я… я надеялась найти тебя. Я… я думала… — она замолчала.

— Ты думала, что я снова ударился в игру и стал пить еще основательнее, потеряв последние остатки разума? В чем ты меня и подозревала прошлым вечером?

— Я не это имела в виду! Честное слово! Только…

— Ну, так обрати внимание, что я совершенно нормален. Еще одно доказательство в пользу того, что ты должна покинуть это заведение, прежде чем тут что-то произойдет. Получи наличными за свои жетоны и отправляйся, Роберт позаботится, чтобы доставить тебя домой.

Он стоял к ней почти вплотную, так что смог нагнуться и поцеловать ее в губы. Он скорее почувствовал страсть, охватившую ее тело, чем увидел следы ее на лице. Флоры, он почувствовал также, что ее настроение изменилось в долю секунды.

— О, Господи, — шепнула Флора, — неужели это снова случится?

— Снова?

— Как это произошло прошлым вечером. Ты поручился своей честью. Я ждала и ждала тебя до первых лучей рассвета. — Сейчас ею руководил не гнев, а, скорее, усталое любопытстве. — Неужели тебе доставляет удовольствие, Джек, когда я схожу с ума и мечусь из стороны в сторону, плачу и колочу по подушке, пока не приходит рассвет и у меня уже не остается ни слез, ни каких-либо чувств?

Движением головы Чевиот показал на игорный зал.

— Сегодня вечером, — сказал он, — тебе угрожает опасность. Как и мне, хотя куда в меньшей степени. Но я обязан оставаться здесь. Моя работа…

— Да. — Он почувствовал, как она передернулась от отвращения. — Твоя работа. Я буду честной с тобой. Это то, что я ненавижу.

(«И ты тоже, Флора?»)

— Опасность? — тихо переспросила она. — Что ж, всем настоящим мужчинам приходится встречаться с опасностью; это так естественно, так же, как они пьют, играют в азартные игры и… — Она сглотнула комок в горле. — Если бы ты был офицером армии или флота и началась война, я боялась бы за тебя. Но в то же время и гордилась бы тобой и была бы счастлива. Гордилась бы! — Отвращение, которого она не могла больше скрыть, потрясло ее. — Но полиция! Иметь дело с этими омерзительными уголовниками, которым самое место в тюрьме! И ты хочешь, чтобы я из-за этого переживала? Мы не муж и жена. Есть ли у тебя право требовать этого от меня?

— Нет, — сказал Чевиот, отпуская ее руку.

— Джек! Я имела в виду…

Чевиот взял шляпу со стола.

Его так долго учили скрывать свои мысли, что даже Флора, которая знала его или считала, что знает, не увидела следов ярости и горечи на его бесстрастном лице.

— И в самом деле, — делая вид, что соглашается с ней, сказал он, — какого черта в этой полицейской работе! Давай забудем ее. Я провожу тебя домой и останусь с тобой, сколько ты захочешь.

— Джек! — Наступила легкая пауза. — Ты в самом деле этого хочешь?

Несмотря на всю охватившую его горечь, ему показалось, что он в самом деле хочет этого.

«И в самом деле, какой смысл? — молча разозлился он на самого себя. Разве могу я в одиночку одолеть предрассудки, берущие начало во времена Кромвеля? Почему я должен тратить свои мозги и принимать поношения, стараясь убедить идиотов, что в один прекрасный день полиция будет олицетворять законность и порядок? Не лучше ли предаться любви с Флорой, чем ждать, пока тебе на темной улице размозжат голову, что ждет большинство из нас. Какой смысл? Кого это волнует?»

Он с усилием отогнал от себя эти мысли.

— Можешь не сомневаться, что именно этого я и хочу, — объявил он с полной серьезностью. — А теперь мы должны идти.

— Да, да, да!

— У тебя есть шубка или ротонда?

— Да, внизу. В фойе!

— Значит, мы обмениваем наши жетоны и уходим. Не обопрешься ли на мою руку, Флора?

И когда они шли вдоль задней стены помещения, когда проходили под галереей, минуя стол с рулеткой, он чувствовал, как Флора до кончиков пальцев была преисполнена гордости и возбуждения. Он сам был полон энергии от ее присутствия.

Второй крупье у рулетки, едва оторвав глаза от стола, на котором игра была в полном разгаре, обменял им жетоны на банкноты и золото. Колесо снова стало вращаться. Увлеченные игроки, приковавшиеся к нему взглядами, даже не подняли глаз на них.

И тем не менее…

Когда он подвел Флору к дверям в сопровождении ее кучера, Чевиот испытал ощущение, что повернулась далеко не одна голова и множество глаз уперлось ему в спину. Чувство это было сродни звериному инстинкту, который заставил его напрячься.

Швейцар с запудренными шрамами на лице стоял у железной двери с двумя запорами. Чевиоту показалось, что он несколько помедлил, прежде чем беззвучно отодвинуть запоры и открыть двери.

За спинами Чевиота и Флоры раздался низкий, мягкий и глубокий голос.

— Неужели, леди Дрейтон! — произнес он. — Мистер Чевиот, неужели? Вы, конечно же, не собираетесь так поспешно покидать нас?

За их спинами высилась могучая фигура Вулкана. За ним стояла Кэти де Бурк.

Вулкан был на два или три дюйма выше Чевиота и, соответственно, шире в плечах и мускулистее, хотя массив его мышц был почти полностью скрыт отлично сшитым костюмом. Часть его массы может быть жиром, подумал Чевиот, хотя сам усомнился в этом.

Человек этот передвигался неслышными кошачьими шагами, а его могучая шея, сливавшаяся с плечами, надежно поддерживала совершенно лысую блестящую голову. У него почти не было бровей. Стеклянный глаз был у него справа, как ни странно, смотрел он мягко и доброжелательно. Вулкан старался, чтобы на него не падал свет, присматривался к окружающему миру левым глазом. На вид ему могло быть лет сорок пять. Вулкан, чувствовалось, приложил немало стараний и терпения, чтобы годы не сказались на его внешности члена палаты лордов — и он подчеркивал свой вес в обществе изумрудными и рубиновыми кольцами на левой руке и кольцом с алмазом на правой.

Он перевел взгляд на Кэти. Эта заклинательница змей, чью яркую цыганскую красоту оттеняло светло-зеленое платье, обожала его. У Чевиота появилось подозрение, что Вулкан повлек ее с собой к дверям лишь для того, чтобы потешить свое тщеславие.

— Я предполагаю, леди Дрейтон, — своим сонным тихим голосом продолжил Вулкан, — что вы в первый раз почтили нас своим визитом?

— Я… я думаю, что в самом, деле так.

Железная дверь продолжала оставаться распахнутой. Флора кинула на нее взгляд из-за плеча. Кучер Роберт, насупившись, стоял за ее спиной.

— В таком случае, — улыбнулся Вулкан, — могу ли я представить вам мою жену? Кэти, познакомься с леди Дрейтон.

Кэти настолько явно походила на уличную женщину, что Чевиот не мог скрыть изумления. Чувствовалось, что Вулкан школил ее долго, тщательно и даже, может быть, жестоко. Кэти не были свойственны неуклюжесть манер и разболтанность поведения. Она склонила голову, подражая Флоре, и пробормотала несколько вежливых слов низким контральто; произношение ее напоминало манеру говорить Вулкана.

— Мистер Чевиот! — вежливо обратилась к нему Флора, показав на открытую дверь. — Не думаете ли вы, что уже время…

— Увы! — сказал Вулкан.

Он вскинул ладони своих массивных рук, и кольца на пальцах заискрились зелеными, красными и ослепительно белыми искрами.

— Как хороший хозяин, — не без юмора сказал он, — я хотел бы, но не имею права задерживать уходящих гостей. — В тоне его появились насмешливые нотки. — Но вы, мистер Чевиот! Должен признаться, вы меня удивляете!

— Ну? Каким образом?

— Я не мог себе представить, сэр, что вы боитесь игры по-крупному. Или вообще чего-то боитесь.

Для кого-либо другого эти слова могли бы прозвучать комплиментом.

Но, произнося их, говоривший повернулся к Чевиоту своим мертвым стеклянным глазом. И даже когда Вулкан улыбался, выражение лица его давало понять, что эти слова — не что иное, как вызов, сопряженный с насмешкой.

И в эту секунду Чевиот понял, что не может уйти отсюда.

Не может! Он, должно быть, сошел с ума, если, поддавшись уговорам Флоры, позволил себе даже подумать о таком исходе.

У него есть тут дело, которое он обязан завершить. Он едва не бросил на произвол судьбы инспектора Сигрейва, сержанта Балмера и шесть констеблей, которые должны были действовать по его указаниям. Из-за Флоры он решил изменить своему долгу, и эта мысль неотвязно терзала его.

Он не может пойти на это ни из-за нее и ни из-за любой другой женщины на свете. Чевиот посмотрел на Вулкана.

— Идет! — щелкнул он пальцами. — Спасибо, что напомнили. Есть одно маленькое дельце, которое я хотел бы обсудить с вами.

Вулкан широко распростер руки жестом понимания и согласия.

Чевиот повернулся к Флоре.

— Я думаю, мадам, — улыбнулся он, — что будет куда лучше, если мы сейчас расстанемся. Под попечительством Роберта вам будет совершенно спокойно.

Стиснув в руках золотистую сумочку, Флора смертельно побледнела.

Она далеко не глупа, понял Чевиот. Она догадывается о причине, по которой он должен остаться. Но поймет ли она ее и, главное, примет ли? На лбу его выступила легкая испарина.

— Мадам, завтра нам предстоит встретиться, — сказал он, в то же время настойчиво моля ее взглядом понять, что он имеет в виду сегодняшний вечер. — Если я прибуду хоть на одну минуту позже часа, вы можете дать мне отставку.

Голос Флоры звучал ровно и невыразительно.

— Отставку? — повторила она. — Как можно дать отставку тому, кто тебе никогда не принадлежал? Спокойной ночи, мистер Чевиот. Следуйте за мной, Роберт.

Когда она миновала дверной проем, Роберт тяжело двинулся за ней. Дверь закрылась, и щеколды бесшумно вошли в гнезда.

— Итак, — сказал Чевиот, — как говорит привидение в одной из историй, мы заперты на всю ночь.

Лицо Вулкана с крупными чертами изобразило легкое смущение.

— Мистер Чевиот, мистер Чевиот! До чего вы деловиты! — рука его было двинулась по направлению к внутреннему карману, но затем он в смущении опустил ее. — Прошу прощения. Но если речь идет о временных денежных затруднениях, вы всегда можете рассчитывать на мое содействие.

— О, дело не в деньгах. — Чевиот небрежно вытащил из кармана пачку купюр и столь же небрежно сунул их обратно. — Нет, отнюдь не в них! — Он глянул в лицо Вулкану, искусственный глаз которого был полон зловещей загадочности. — Речь идет, как я сказал, о деловом предложении, из которого, как мне кажется, мы оба сможем извлечь выгоду.

— Ах, вот как? — пробормотал Вулкан.

— Может быть, у вас тут есть место, где мы смогли бы поговорить с глазу на глаз?

— О, вне всякого сомнения, Мой кабинет. Кэти, радость моя, не будешь ли ты так любезна составить нам компанию и зажечь свечи? Будьте любезны следовать за мной, мой дорогой сэр.

Ступая по мягкому ковру, Чевиот двинулся за ним по направлению к столам с холодной закуской.

При словах Вулкана пульс у него зачастил. Вулкан в самом деле был бережлив. Выходя из кабинета, он гасил все свечи.

Но сердцу не было необходимости ускорять свой бег. Как только он впервые почувствовал взгляд Вулкана, упершийся ему в спину, возникшее напряжение заставило его и думать, и действовать легко и стремительно, но это относилось только к нему одному.

Они все знали.

Все шулера и громилы, собравшиеся в этом зале, знали, что он офицер полиции, и теперь ждали только сигнала наброситься на него и прикончить.

Он прошел сквозь строй глаз. Всем своим существом он воспринимал мельчайшие детали, даже запах макассарового масла от мужских причесок или скрип стула.

Вулкан, на полированной поверхности черепа которого отражался блеск восковых свечей, отчего его массивная фигура казалась еще круглее, склонился к Кэти.

— Ты меня любишь, малышка?

— Да! — тихо сказала Кэти. В голосе ее звучала столь до непристойности откровенная страсть, что Чевиот не мог не восхититься. Ему показалось, что если бы не величественная манера Вулкана держаться, напоминавшая осанку епископа, она бы, подпрыгнув, укусила его за мочку уха.

Вулкан, замурлыкав, не пытался даже скрыть удовлетворения, с которым он воспринимал ее обожание.

— Вот мы почти и пришли! — сказал он.

Они проходили мимо того места, где еще недавно стояли Флора и Чевиот. Всего в нескольких футах справа от них были два марша узенькой лестнички, которая вела на галерею.

Из связки восковых свечей, стоявших в вазе на столе, Кэти вытянула одну. Но она не пыталась зажечь ее. И в самом деле, кроме как от светильников на противоположной стороне комнаты фитиль свечи, которую она держала, не мог бы заняться.

Слегка заторопившись, Чевиот двинулся вперед и остановился. Как бы там ни было, он должен первым подняться по лестнице. Но стоявший сзади Вулкан облегчил ему задачу.

— Только после вас, мой дорогой сэр, — сказал он с вежливым поклоном.

Поднимаясь по узкой лестнице, Чевиот понял, что его предположение было верным. И лестница, и галерея целиком были сделаны из дерева. Даже перила, окраска которых должна была создать впечатление чугунного литья, были из старого обветшавшего дерева. В случае пожара тут было бы не самое приятное место.

Безошибочно можно было предположить, что центральная дверь ведет в кабинет Вулкана. Свечи, поддерживаемые бра по обе стороны двери, бросали свет на красное дерево глубокого темного оттенка и на блестящую букву «В».

Вулкан был у него за спиной, а сзади следовала Кэти. Чевиот глянул через перила. Прямо под ними был длинный стол рулетки. После всеобщего гула в зале наступила странная тишина. Он прекрасно понимал, с каким невысказанным ликованием смотрит не него зловещая команда Вулкана.

Чевиот небрежно прислонился к левому косяку дверей. Вынув из жилетного кармана кольцо с двумя ключами, одним длинным, а вторым коротким, Вулкан открыл двери и распахнул их — внутрь направо.

— И снова — только после вас, мой дорогой сэр, — сказал Вулкан.

Кэти была занята тем, что запаливала фитиль свечи от канделябра справа от дверей.

— Благодарю вас, — сказал Чевиот.

Он вошел в непроглядную тьму комнаты с подчеркнутой нерешительностью. Как бы для того, чтобы уступить дорогу своим спутникам, он тут же скользнул влево вдоль стены.

И тут, действуя мягко и стремительно, он сделал движение, от которого зависела его жизнь.

14

Озарение и обман

На стене, примерно в четырех футах от него, торчала медная ручка звонка, от которой по комнате тянулся единственный шнур.

Пальцы Чевиота нащупали ее.

У него не больше двенадцати секунд, чтобы сделать то, что надо сделать.

Если свет восковой свечи упадет в комнату до того, как он сделает все, что нужно, с ним тут же будет покончено.

Его шляпа мягко упала на ковер. Из жилетного кармана он выхватил предмет, в поисках которого сержант Балмер обыскал полгорода, пока не нашел его у мастера, делавшего очки: тоненькая отверточка, не больше дюйма длиной.

Руки у Чевиота больше не дрожали. Пальцы двигались с холодной, продуманной четкостью и стремительностью. В темноте он мог полагаться только на свои ощущения. Нащупав микроскопический винтик в выпуклости ручки, который крепил ее к шнуру, он вогнал лезвие отвертки в шлиц винта.

— Радость моя, что ты так долго возишься? — это был мягкий бас Вулкана.

— Да ладно, чтоб у тебя глаза лопнули! — то было музыкальное контральто Кэти.

— Я предупреждал тебя, радость моя, чтобы ты не смела употреблять таких слов.

Едва только комнату озарили первые отблески восковой свечи, крохотный винтик упал в руку Чевиота.

Когда это произошло, сердце его от страха оказалось в горле — он боялся, что шнур от звонка может скользнуть по стене или что ручка упадет в комнату.

Но шнур, прикипевший к ручке, оставался в том же положении. Как и сама ручка. Чевиот успел сунуть и винт, и отвертку в карман жилета, отойти от стены и наклониться, поднимая шляпу, которую озарил колеблющийся свет свечи, упавший на ковер.

— А это, мистер Чевиот, — раздался сочный голос Вулкана, — моя святая святых, которую газеты предпочитают обзывать разными вульгарными словами. Кэти, будь любезна, зажги обе лампы.

Чевиот лишь смутно различал очертания большой комнаты с низким потолком. Ее обои, как предписывала давно скончавшаяся мода времен французской империи, были расписаны вертикальными зелеными и оранжевыми полосками. В задней стене напротив дверей были два крохотных окошка, почти полностью закрытые занавесями оранжевого бархата.

— Обратите внимание на стол, — с некоторой чопорностью предложил Вулкан.

Мебели в помещении почти не было, и стол сразу же бросился Чевиоту в глаза.

На первый взгляд, в полумраке, он показался столом для рулетки. Он был восемнадцати футов в длину, располагался торцом к окнам, и в середине его высилось колесо рулетки.

Но оно было чисто декоративным. Поверхность стола представляла собой полированное красное дерево. По обе стороны стола, на некотором расстоянии от колеса, стояли две китайские статуэтки, каждая высотой не менее фута, раскрашенные в естественные цвета и покрытие густой глазурью. За ними, тоже по обоим концам стола, стояло по лампе со стеклянными оранжевыми абажурами.

— Еще раз обратите внимание! — сказал Вулкан, когда Кэти, приподняв абажур, зажгла лампу справа.

Мрачноватое и несколько угрожающее сияние залило комнату, окна которой не открывались несколько лет.

Фигура справа от колеса рулетки представляла собой известное изображение Вулкана: черный от копоти, сутулый и в то же время могучий и широкоплечий, с молотом в одной руке и сетью в другой.

— Да, — признал Чевиот. — Великолепная работа. А статуя слева… — Он остановился.

Кэти быстро передвинулась к другому концу стола, и он услышал легкий хлопок загоревшегося фитиля.

Вторая фигура представляла обнаженную Венеру, выходящую из моря. Редко, когда скульптор, художник, глазуровщик вкладывали столько вдохновения в свое творение, производившее впечатление живой и страстной чувственности.

— Классическая мифология, — продолжал объяснение Вулкан, — Венеру, или Афродиту, обычно представляет светловолосой. Так что вы, мистер Чевиот, скорее всего, предполагали увидеть…

Он замолчал, деликатно кашлянув.

— Но эта Венера, — сказал он, и, казалось, даже его стеклянный глаз блеснул восторгом, — смуглая и темноволосая. Смотрите, как падают ей на плечи темные волосы. Глаза ее полузакрыты, а руки, ладонями наружу, опущены вдоль тела. Видите?

— Отлично. Это столь необычно, просто восхитительно.

Вулкан издал свой мягкий смешок. Кэти де Бурк с дрогнувшими губами стояла у второй лампы. Затем она двинулась вдоль стола по комнате.

У стены справа стоял большой шкаф китайского лака с двустворчатыми дверцами и выдвижными ящиками. Прижавшись к нему спиной, Кэти остановилась и замерла, вздернув подбородок, полуприкрыв глаза и опустив руки с повернутыми наружу ладонями.

— Это я, — подчеркивая каждое слово, сказала она. — И я горжусь этим! И что мне еще надо?

— Кэти!

Жадно вытянув губы, Кэти направилась к Вулкану и обхватила его руками за шею.

— Поцелуй меня, голубчик, — сказала она.

Вулкан повел плечами. Он отшвырнул ее назад с такой силой, что она еле устояла на ногах. Спиной и головой она ударилась о дверцу шкафа китайского лака, что стоял справа от открытых дверей.

Но Кэти только рассмеялась, явно испытывая удовольствие. На этот раз она приблизилась к нему с такой подчеркнутой скромностью, что, несмотря на ее красоту, а может быть, именно из-за нее, она вызывала неприятное впечатление. У Чевиота мелькнула мысль, что она специально пыталась подражать Флоре Дрейтон.

— Значит, мой дорогой, я не могу оставаться тут, пока ты будешь разговаривать с этим джентльменом?

— Нет. У нас дела. Оставь нас.

Вулкан, положив Кейт руку на плечо, развернул ее к открытым дверям и, повернувшись к Чевиоту, сразу же заговорил благодушным тоном.

— Простите, мистер Чевиот, что на некоторое время я обошел вас своим вниманием! Садитесь… вот сюда.

В его спокойном жесте была такая властность, что Чевиот невольно обернулся.

У стены, слева от дверей, недалеко от медной ручки, стоял большой и широкий письменный стол времен Регентства. Его гладкая поверхность была покрыта зеленой кожей, а два ряда выдвижных ящиков по обе стороны стола были украшены металлическими ручками в виде львиных голов.

Сбоку, по обе стороны стола, раскинулись широкие удобные кресла зеленого бархата.

В глаза Чевиоту бросилось еще кое-что. У дальнего конца стола стояли два образца из знаменитой коллекции тростей, принадлежавшей Вулкану. Одна из них, изогнутая подобно посоху, была из тяжелого черного дерева с серебряным набалдашником. Другая — с изящным изгибом в верхней части, чувствовалось, была куда легче.

Тревожным эхом всплыло предостережение: «Не позволяйте, чтобы он подходил к вам со спины! Не позволяйте…»

Но Вулкан все время держался от него в отдалении.

Толстая дверь красного дерева с шумом захлопнулась, и Чевиот обернулся на этот звук. Вулкан, пустив в ход ключ побольше, аккуратно запирал ее.

— Всего лишь предосторожность, — объяснил он, — чтобы нам не помешали в нашем уединении.

— Конечно, — согласился Чевиот, располагаясь в том дальнем кресле, на которое указал ему хозяин.

Вулкан опустил связку ключей в жилетный карман.

Каждая складочка его вечернего костюма выражала самодовольство. Подойдя к Чевиоту, он застыл над ним башнеообразным колоссом, и тень его упала на оранжево-зеленые обои.

— Разве это не странно? — насмешливо спросил он. — Странно, должен я сказать, что человек — и снова подчеркиваю, человек, не обладающий никакими особыми достоинствами, — все же вызывает такую привязанность у многих женщин? Даже у женщин (я не имею в виду Кэти, хотя я обожаю ее больше, чем кого-либо), даже у женщин аристократического происхождения и с изысканными вкусами?

Вулкан обвел взглядом белый пластрон своей рубашки, бросающиеся в глаза запонки и кольца на пальцах.

— И такого человека я знаю, — с легкой улыбкой добавил он.

— О, да, — сказал Чевиот, не глядя на него. — Как и я.

Вулкан застыл в молчании, стоя перед креслом рядом со столом.

Словно стрела, попавшая туда, куда и нацелил ее Чевиот, фраза произвела загадочный эффект.

— Могу ли я предложить вам сигару, мистер Чевиот?

— Благодарю вас.

Большинство сигар, которые он покупал и курил в свое время, имели отвратительный вкус. Эта же, которую ему предложили из глубокого сандалового ящичка с тонкими стенками, стоявшего на столе, была превосходной «гаваной». Из правого жилетного кармана он вынул гильотинку для обрезания кончиков сигар, которая висела на другом конце толстой серебряной цепочки от часов.

Взяв сигару, Вулкан сделал то же самое.

— Бокал бренди, мой дорогой сэр? — расплылся он в сияющей улыбке. — О, не раздумывайте! Это подлинный «Наполеон», и притом высшего качества.

— Не могу устоять, благодарю вас. Никогда не пробовал вкуса подлинного «Наполеона».

Вулкан поставил на поднос между стаканами хрустальный графин и разлил бренди по бокалам, не прикасаясь к ним. Чевиот, поднявшись, двинулся к столу. Споткнувшись, он едва не упал, но удержался на ногах, налетев на Вулкана.

— О, прошу прощения, — вскрикнул Чевиот, обретая равновесие. — Непростительная оплошность с моей стороны!

— Отнюдь, — сказал Вулкан.

Взяв бокал с бренди, Чевиот снова уселся. Вулкан, продолжая стоять, подкрутил металлический стерженек в дюйм длиной у основания игрушечной пагоды из золота и серебра. С легким треском поднялся язычок пламени на пропитанном маслом фитиле. Вулкан аккуратно дал прикурить Чевиоту.

Затем он прикурил сам, поднял бокал и комфортабельно расположился в удобном кресле зеленого бархата.

— Как мы говорили… — сказал Чевиот, втягивая дым в легкие.

Легкая улыбка, вызывавшая представление об акуле, оскалившей челюсти, скользнула по лицу Вулкана и тут же исчезла.

— Да, — сказал он, — это было в самом деле очень забавно, когда вам вздумалось споткнуться о меня. Вы хотели убедиться, сколько я вешу, не так ли? И, предполагаю, сочли меня достаточно увесистым, верно?

Чевиот не ответил.

— А теперь, мистер суперинтендант Чевиот, — точно таким же тоном продолжил Вулкан, — я хотел бы знать, что вам на самом деле от меня нужно?

Голос Чевиота не дрогнул при ответе.

— Как я и говорил вам, — ответил он, выдыхая дым и следя за его кольцами, — я предлагаю вам честную деловую сделку. Обмен…

— Чем?

— Информацией. И верьте мне, он устроит нас обоих.

— Простите мою откровенность, сэр, — сухо сказал Вулкан, покачав своей большой головой, — но мне кажется, что вряд ли вы мне сможете что-то предложить. Хотя! Излагайте.

— Вы слышали, как я предполагаю, об убийстве Маргарет Ренфру в доме леди Корк прошлой ночью?

Вулкан изумился.

— Мой дорогой сэр! Да кто же этого не слышал? В «Морнинг пост» об этом происшествии несколько колонок.

— Отлично! Лицом, которое, как мы предполагаем, является убийцей, вам была предложена в залог брошь из рубинов и алмазов, выполненная в форме кораблика. Еще четыре драгоценности, список которых у меня с собой, — и Чевиот притронулся к нагрудному карману, — скорее всего, тоже заложены у вас.

— Как печально, что джентльмен позволяет себе такие предположения. Имеющаяся у меня законная лицензия дает право принимать вещи в залог.

— Эти драгоценности краденые.

— Откуда мне было знать об этом? — спросил Вулкан.

Замолчав, он сделал глоток бренди и затянулся сигарой.

— Если они украдены, — великодушно предложил он, — они должны быть возвращены. Но подумайте, какие передо мной стоят трудности! Все ли обстоит так, как вы говорите? Изумрудная и какая-то там еще брошь, выполненная в форме кораблика? Имеете ли вы представление, сколько таких побрякушек проходит через мои и моих крупье руки в течение года? И вы требуете, чтобы я помнил все из них?

— Да бросьте вы, — нахально сказал Чевиот.

— Прошу прощения?

— Я сказал — бросьте, — повторил Чевиот, допивая бренди и ставя бокал на стол. — Насколько я понимаю, вы не выдаете залоговых квитанций. Но вы ведете бухгалтерские книги, в которых против описания каждого предмета стоит имя человека, сдавшего его вам в залог. Да или нет?

— Да, — помолчав, согласился Вулкан. — Я веду бухгалтерские книги. Так что вы на самом деле хотели бы узнать?

— Имя человека, который заложил эту брошь.

— И что же вы можете предложить мне взамен?.. Минутку!

Вулкан поднял руку с бокалом. Он выпрямился в кресле. Исходящая от него сила должна была подавить Чевиота, заставить его застыть на месте.

— Разрешите мне, — предложил он, — сказать это вам. Любое сделанное вами предложение должно касаться моего игорного дома. Верно, содержание его является противозаконным. Но закон редко проявляет себя в данном случае. Почему? Потому что человека, который с удовольствием проводит время за игорным столом, вам вряд ли удается убедить, что игра — это преступление. И мне-то хорошо известно, что тут ведется честная игра. Поэтому я могу выдвинуть три убедительных объяснения, — продолжал он, — почему вы не можете помочь мне и, уж конечно, не сможете причинить мне вред. Во-первых, если новая полиция решит совершить налет на мое заведение, меня заблаговременно предупредят.

Чевиот кивнул.

— О, да, сказал он. — В этом я не сомневаюсь.

И снова ему показалось, что выпущенная им стрела попала точно в цель.

Впечатление силы, исходящей от Вулкана, оставалось неизменным. Точно таким же оставался и тон его голоса. Но если его стеклянный глаз, в котором отражались оранжевые отблески свечей, был мертвенно-неподвижен, то в здоровом глазу блеснула злоба.

— Во-вторых, сказал он, — вам никогда не удастся найти свидетелей, которые решатся обвинять меня в суде. Представители высшего общества, боясь скандала, никогда не пойдут на это. И… ну, скажем, люди среднего класса или низкорожденные — просто не осмелятся свидетельствовать…

— Потому что ваши громилы могут их подкупить, запугать или избить до смерти?

— Мне не нравится ваш тон, мистер Чевиот.

— И мне ваш тоже. Могу ли я выслушать изложение и третьей вашей причины?

— Охотно! — Вулкан осторожно положил сигару на край стола и поставил рядом бокал. — И, в-третьих, ваша полиция никогда не доберется сюда. Вы уже обратили внимание на мою железную дверь, толщина которой составляет четыре дюйма, и на основательные стены? Для того чтобы вашей полиции взломать двери ломами, топорами или что вы там предпочитаете, понадобится минут двадцать, а то и полчаса. Согласны?

— Да.

— Но к тому времени, дорогой сэр, тут не останется никаких доказательств. Мои гости или, во всяком случае, те, кто предпочтут скрыться, исчезнут. И глазам тех, кто ворвется сюда, предстанет только мирная беседа джентльменов в гостиной.

Чевиот засмеялся.

Он постарался, чтобы смех его звучал как можно оскорбительнее.

— Вулкан, — сказал он, — вы разочаровали меня.

Ответа не последовало. Язычок пламени за хрустальным абажуром лампы опал и померк, в комнате стало темнее.

— Простите мою откровенность, — сказал Чевиот, слегка передразнивая интонацию своего собеседника, — но вы похожи на содержателей всех остальных подобных домов на соседних улицах. Вы соорудили такую неодолимую, такую внушающую уважение дверь, что никому и в голову не может прийти одолеть ее, — кроме разве профессиональных взломщиков. Но, как и все прочие, вы совершенно забыли о своей задней двери.

Кивком Головы Чевиот указал на два окна в задней стенке, плотно закрытые оранжевыми портьерами.

— За этими окнами, — сказал он, — идет крутая черепичная крыша, которая спускается к конюшне у задней стены дома. Когда сегодня во второй половине дня я прохаживался около нее, то увидел, что задняя дверь была широко открыта, чтобы обеспечить доступ воздуха в дом. За ней размещались буфетная и кухня. Они выходили в столовую, размещенную в нижнем этаже, и в то помещение, где идет рискованная игра в кости.

Вулкан не шевельнулся и не проронил ни слова.

— Когда вечером я снова очутился около конюшни, — продолжал Чевиот, — ваша задняя дверь по-прежнему была приоткрыта. Вулкан, Вулкан! Будь у меня сейчас около этих дверей пятьдесят констеблей, они бы через двадцать секунд ворвались в игорный зал.

И тут Вулкан дернулся.

С удивительной для его размеров стремительностью он вскочил на ноги подобно пантере. В долю секунды он отпрыгнул от стула. Его правая рука ухватилась за медную ручку от шнура, который подавал сигнал вниз, и резко дернула ее. Ручка осталась у него в руке.

— Нет, — сказал Чевиот. — Таким образом вам не удастся дать сигнал своим бандитам.

Медная ручка с глухим стуком упала на ковер. Без слов, без улыбки Вулкан двинулся к столу красного дерева.

Его толстые пальцы опустились в карман жилета, порылись в нем, затем скользнули в другой карман…

— Нет, — сказал ему Чевиот, — и это тоже не сработает.

Из бокового кармана он вытащил и показал Вулкану его кольцо с двумя ключами.

— Я боюсь, — сказал он, — что мне пришлось заглянуть в ваш карман, когда я налетел на вас. Так ли я был неуклюж, по вашему мнению?

Лысая голова Вулкана медленно повернулась к нему. Его здоровый глаз налился кровью.

— Конечно, — добавил Чевиот, — вы всегда можете начать колотиться в двери и звать на помощь. Но поскольку, как все видели, вы находитесь тут наедине с невооруженным человеком на два или три стоуна легче вас, я предполагаю, что вы постесняетесь пойти на это.

— Да, — согласился Вулкан, — вы правы. И зачем мне это делать, — наконец улыбнулся он, — если я в любой момент сам могу отобрать у вас ключи?

Чевиот учитывал такой поворот событий.

— Ну и что, если вам это удастся? — насмешливо спросил он. — Я предлагаю вам наконец поверить мне. В то, что у задней двери нет констеблей.

— Если это ложь или запугивание!..

— Я никогда не лгу, — сказал Чевиот, — и не запугиваю. И презираю тех, кто прибегает к таким приемам. — Он следил за интонацией своего голоса. — Кроме того, поскольку вы так много разговаривали, вы так и не выслушали, какое предложение хочу я вам сделать в обмен на имя убийцы.

— Очень хорошо. Говорите.

Склонившись вперед, Чевиот аккуратно положил свою наполовину выкуренную сигару на серебряный поднос с графином. Затем он встал, перенеся вес тела на правую ногу.

— Ваша рулетка оснащена жульническим приспособлением, — сказал он. — И я могу это доказать. В таком случае вы будете разорены.

Только следующие резко брошенные слова Чевиота, обращенные к здравому смыслу Вулкана, удержали того от нападения.

— Азартные игры? — сказал он. — Какое мне дело, что вы обчистите тут тысячу юных болванов, если взамен я смогу отомстить за одну человеческую жизнь? Она мало что значит для вас? Ну так, черт возьми, она многое значит для меня! Я не хочу ни насилия, ни страданий — можете подобрать любое слово. Как, надеюсь, и вы. Хотите, я продемонстрирую вам, как действует ваше колесо внизу?

Не дожидаясь ответа, он сделал шаг назад. Обойдя стол с левой стороны, где стояли две прислоненные к нему трости, он встал за рулеткой спиной к портьерам.

На колесе лежал маленький шарик из слоновой кости. Чевиот поднял его.

Затем, не глядя на Вулкана, он опустился на колено на толстый зеленый ковер. Его пальцы стали исследовать ковер справа от того места, где должен был стоять стул крупье. Затем они переместились влево.

Чевиот встал.

Вулкан в упор глядел на него из-за стола, их разделяло пространство в два с половиной фута шириной.

— Итак? — осведомился Вулкан.

— Этот стол в порядке. Но я покажу вам принцип. Он так древен, так стар и примитивен, что уже забыт в современном… — Чевиот запнулся и замолчал.

— Да?

— Правая нога крупье контролирует четыре (да, четыре) очень маленькие кнопочки, скрытые под ковром. От них идут и проходят через ножки стола очень тонкие провода. Легкое нажатие приводит в действие три сжатые пружинки, которыми управляет сжатый воздух. В ваше… в наше время этот принцип уже был хорошо известен. Но ни одна из пружинок не может развернуться на всю длину. В таком случае раздался бы мощный взрыв.

Чевиот сделал паузу.

Но когда он заговорил, его взгляд внезапно остановился на тонкой струйке дыма от сигары, лежавшей на дальнем конце стола.

— Нет, нет, никогда! — выдохнул он, словно борясь со своими собственными чувствами. — Лишь очень легкое прикосновение, запасов воздуха должно хватить на всю ночь!

— И чем же все это кончается, хотел бы я осведомиться?

— Смотрите!

Чевиот легонько подтолкнул посеребренный обод колеса рулетки, и красно-черная раскраска ее замелькала перед глазами. Затем он бросил на нее шарик.

Подпрыгнув, тот, как всегда, с пощелкиванием полетел по колесу, то и дело ударяясь о его внешний обод из слоновой кости. Постепенно пощелкивание шарика становилось все тише, и было слышно только прерывистое дыхание Вулкана.

— Повторяю, — чем же все это кончается? — требовательно спросил Вулкан.

— Смотрите!

— Я ничего не вижу!

— Когда шарик замедляет свой бег, становится ясно, что через один или два оборота он остановится где-то около нуля или двойного нуля, расположенных друг против друга. Прикосновение пятки или носка крупье может одновременно контролировать три спрятанные пружинки. И не важно, в каком месте находится шарик, потому что колесо разделено на четыре части. Прикосновение заставляет чуть приподняться три из них: чуть-чуть, практически незаметно для глаза. И когда это колесо едва наклоняется в сторону…

Чевиот наклонился к нему.

— Господи Боже, оно в самом деле наклоняется!

Пальцы Чевиота лишь чуть скользнули по краю, но тайный механизм действовал куда более эффективно. Легкое изменение положения колеса, замедлявшего свой бег, невозможно было определить невооруженным глазом. Но шарик, поколебавшись на месте, с щелканьем свалился в ячейку с двойным нулем.

Чисто выбритые скулы Вулкана не были прикрыты бакенбардами, и видно было, как по ним поползли струйки пота.

— Я крутанул его лишь раз, — сказал Чевиот. — Сколько недель или месяцев практикуются ваши крупье?

— Я…

— Все кончено, — сказал Чевиот, глядя прямо в глаза человеку, стоящему по другую сторону стола. — Не кажется ли вам, что ваша ставка бита, Вулкан?

15

Обряды Венеры

Как бы он хотел тяжелым спокойным безмятежным взглядом уставиться Вулкану в лицо! Но он не мог.

— Так не думаете ли вы, что ваша ставка бита? — повторил он. — И если вы хотите, чтобы я объяснил вам…

— Дорогой сэр, вам никому ничего не придется объяснять, потому что вы никогда не выйдете из этой комнаты.

— Нет? Я выйду отсюда, — сказал Чевиот, — в любое время, как только пожелаю.

— Ложь! Вы снова лжете?

Чевиот подошел к одному из окон и слегка отодвинул в сторону портьеру оранжевого бархата.

— Я совершенно честно сказал вам, — начал Чевиот, — что у ваших задних дверей нет констеблей. Но за этим окном, на скате крыши находятся шесть констеблей и два офицера. Мне стоит только приподнять створку окна и подать сигнал или, в крайнем случае, разбить стекло. Они перемахнут подоконник и ворвутся сюда, прежде чем вы успеете сделать хоть шаг к двери. — Он еще больше отдернул занавес. — Вы сомневаетесь в этом, Вулкан?

— Опустите занавес! Закройте окно!

Чевиот подчинился. Два человека застыли по обе стороны стола, наблюдая за каждым движением друг друга. Вулкан первым проявил готовность к переговорам.

— Каковы ваши условия, мистер Чевиот?

— Вы их слышали. Брошь с алмазами и рубинами, а также ваша бухгалтерская книга, где против описания каждого предмета стоит имя клиента. За это мы оставим вас в покое.

— Мда… — пробормотал своим низким голосом Вулкан. — Должен признаться, я законопослушный гражданин. И кроме того, ключ все равно у вас.

— Ключ?

— На колечке с ключами, которое вы так ловко стащили у меня, короткий подходит ко всем ящикам моего письменного стола. Слева находится моя коллекция драгоценностей, к сожалению, они валяются там как попало. В двух верхних ящиках справа вся моя бухгалтерия. Вот и все.

От сигары Вулкана, лежавшей на самом краю стола, уже пошел резкий запах тлеющего дерева. Словно подчеркивая свою полную независимость, он сдвинулся с места и пошел вдоль стола. К дверям? Да. Но он даже не смотрел в сторону дверей. Миновав большой шкаф китайского лака, он повернулся лицом к Чевиоту.

Тот, сделав движение вправо, обогнул игорный стол с другого конца и остановился около письменного. Краем глаза он поглядывал из-за плеча, не выпуская Вулкана из виду. Вулкан стоял, опираясь на середину стола, поставив бокал и положив сигару на тот его конец, который теперь стал дальним для Чевиота, он равнодушно изучал колесо рулетки.

Вынужденный отвести глаза, Чевиот вставил маленький ключ в замочную скважину верхнего ящика справа. Ключ легко повернулся, и он выдвинул ящик.

По крайней мере, в этом Вулкан ему не соврал. Внутри лежали четыре гроссбуха. Огромные, в переплетах из толстого картона, на верхних крышках которых были белые наклейки с аккуратно выведенными датами: 1823–1824 годы.

Гроссбухи были столь велики, что ему придется вытаскивать их один за другим, класть на стол и рассматривать, прежде чем он найдет то, что ему нужно. Ему придется…

«Не позволяйте ему заходить к вам со спины! Не позволяйте ему…»

Подошвой Чевиот отодвинул в сторону кресло, чтобы на всякий случай обеспечить себе полную свободу действий. По возможности незаметно вытащил часы, полированная серебряная крышка которых должна была сыграть для него роль зеркала, и аккуратно повесил их на задней стенке ящика.

Он успеет заметить любое движение у себя за спиной.

Затем он вытащил первый гроссбух и разложил перед собой на столе, не спуская глаз с полированной поверхности часов. Второй гроссбух был почему-то датирован 1822–1823 годами. Он выволок и его и бросил на стол.

Внизу лежала бухгалтерская книга за 1828–1829 годы.

Вот она!

Чевиот не успел заметить стремительное перемещение Вулкана влево у себя за спиной. Он не успел заметить, как тот схватил серебряный набалдашник тяжелой трости черного дерева, изогнутой подобно посоху.

Но он увидел, как в полированной крышке часов мелькнул какой-то черный предмет. Он успел заметить алмазный блеск на взметнувшейся руке Вулкана. И в ту долю секунды, когда трость должна была опуститься ему на голову, Чевиот успел отпрыгнуть вправо.

Он успел уберечь голову и даже плечо и руку, хотя…

Сорванные с места часы остались болтаться на цепочке, которую каким-то чудом удержала гильотинка для сигар в другом кармане жилета Чевиота.

Удар, который должен был прийтись ему по затылку, лишь скользнул по густым волосам и пришелся по плечу и руке, которой он прикрылся.

Ему пришлось несладко. Он почувствовал оглушающую силу удара, и от затопившей его волны боли помутилось в глазах.

Он услышал рычание Вулкана, когда трость врезалась в зеленую кожу стола, едва не вывернув ему кисть. Произошло то, о чем Чевиот все время мечтал. Хотя скула его опухла и в ней пульсировала боль, руки и ноги не изменили ему.

Схватив легкую гнутую трость — во всем мире она употреблялась только слепыми — он обежал вокруг стола и остановился за колесом рулетки. Затем расчистил себе поле действия, смахнув со стола пустой бокал и потухшую сигару.

Оскалившись, Вулкан повернулся к нему. Держа в руках тяжелую трость, он двигался легкими кошачьими шагами, меряя глазами разделявшее их пространство стола.

Сдавленным шепотом они обменялись несколькими репликами.

— Если вы только притронетесь к портьере… — это был шепот Вулкана.

— Я не притронусь. Пока вы не прикоснетесь к дверям.

— Значит, лицом к лицу?

— Да!

В ту же секунду Вулкан сделал выпад через стол, метя в голову Чевиота.

Чевиот даже не пытался парировать его легкой тростью, поскольку та только бы разлетелась в щепки. Вместо этого он отпрыгнул в сторону. Гнутый посох, описав широкий полукруг, с треском врезался в дальний край стола. В красном дереве осталась глубокая вмятина. Оранжевый абажур лампы подпрыгнул и задребезжал, а китайская статуэтка качнулась.

Но Вулкан, лишь на мгновение потерявший равновесие, снова был в боевой стойке. Чевиот мог лишь с молчаливой издевкой наблюдать за ним. Столкнувшись с такой мощью и стремительностью действий, он не рисковал применить захват из арсенала джиу-джитсу, пока…

Пока он не выведет Вулкана из себя и тот не потеряет равновесия.

Вулкан ждал, слегка перемещаясь из стороны в сторону. Чевиот занял позицию у края стола, не спуская с него глаз.

Вулкан снова промахнулся, сделав размашистый выпад, отчего улыбка Чевиота стала еще шире.

Вулкан медленно отодвинулся от стола. Столь же неторопливо он сдвинулся влево, пока перед ним не оказалась одна из китайских статуэток. Один глаз у него не видит, припомнил Чевиот, он может ошибиться в оценке дистанции.

Вулкан тоже понял это, что вызвало у него приступ ярости. Он сделал еще шаг назад. Чевиот же, напротив, прижался к краю стола и даже слегка перегнулся над ним.

Вулкан мощным движением развернулся на месте и кинулся вперед. Слишком поздно он увидел, куда придется его удар, но уже не мог остановить замаха. Вся мощь его пришлась на улыбающуюся Венеру с рассыпавшимися по плечам черными волосами. Китайская статуэтка разлетелась на мелкие осколки, когда трость врезалась в стол.

По-прежнему никто не проронил ни слова. Вулкан застыл на месте, и его единственный глаз расширился от ужаса. Его бледное лицо стало еще бледнее. Словно пораженный столбняком, он прошептал единственные слова, полные искренних человеческих чувств, которые Чевиоту довелось от него услышать.

— Кэти, — сказал он. — Моя бедная Кэти.

И тут же ярость снова охватила его. Кровь бросилась ему в лицо, и лишь скулы остались такими же бледными. Он кинулся к столу, перегнулся через него, но Чевиот внимательно следил за его движениями. Видя перед собой ненавистное лицо противника, Вулкан размахнулся, желая нанести сокрушительный удар, — и потерял равновесие.

Чевиот уже отбросил бесполезное оружие. Когда сжатая в кулак правая рука Вулкана метнулась через стол, левой рукой он схватил ее за кисть, как в схватке с капитаном Хогбеном. Он дернул на себя это огромное тело Левиафана, которое рухнуло на стол рядом с рулеткой.

Не более чем на секунду шея Вулкана оказалась на краю стола, словно ожидая удара гильотины. Ребром правой ладони Чевиот резко, словно ножом, рубанул противника по основанию черепа. Затем рывком перевернул его на спину, заставив крутануться колесо рулетки.

Вулкан тяжело перевалился сначала на бок, а потом на спину, конечности у него подергивались. Полузакрытые глаза с подрагивающими ресницами остекленели. Похоже, что он не дышал.

Колесо рулетки замедляло свой ход и наконец остановилось.

Чевиот, обливаясь потом, смотрел на Вулкана, ужасаясь творению своих рук.

Точно нанесенный удар такой силы мог не только оглушить человека, что он собирался сделать, а и убить. Но в самом ли деле он собирался всего лишь оглушить его? Точно ли он выбрал место, после удара по которому Вулкан лишь впадет в беспамятство?

Вся эта схватка, не считая сказанных шепотом слов и треска ударов трости Вулкана, проходила в мертвой тишине.

Не в силах вымолвить ни звука, Чевиот в этой ужасающей тишине торопливо стал искать часы, чтобы проверить, замутится ли их стекло от дыхания жертвы. Часы куда-то исчезли. Склонившись, от попробовал пульс. Ему показалось, что он слышит его биение, но полной уверенности в этом не было. Разорвав рубашку на груди у Вулкана, он прижал пальцы к его сердцу.

Сердце билось — слабо, но ровно. Вулкан был только без сознания.

Чевиот поднялся на ноги. Необходимость наклоняться вызвала боль в левой стороне головы. Через пару секунд к нему вернулись силы, и он обошел вокруг стола. Взяв гроссбух за 1828–1829 годы, он положил его на стол. Тут же он нашел свои часы на цепочке и гильотинку для сигар. Вынув из замка короткий ключ, он сунул кольцо с ключами в карман.

Затем, прислушиваясь к малейшему звуку внизу, он заторопился к окну. Открыть его оказалось непросто. Он с силой дернул створку, едва не выбив стекло. Пришлось ударить кулаком по раме, пока не поддалась вторая створка.

Глоток холодного ночного воздуха освежил и успокоил его. Задернув у себя за спиной занавеси, он вытащил свисток. Его пронзительная трель раздалась в ночном небе.

Он вернулся назад, переступив через тело Вулкана, который теперь тяжело, с хрипом, дышал, лежа на полу рядом со своим изогнутым оружием, и направился к дальнему концу стола, обращенному к дверям. Теперь, когда жар схватки покинул его, он снова был полон внимания и настороженности.

Из-за опущенных портьер, держа дубинки наготове, как черти в пантомиме, появились инспектор Сигрейв с одной стороны и сержант Балмер — с другой. Они поспешно отступили в сторону. Шесть констеблей с повязками на рукавах, говорившими, что они находятся при исполнении обязанностей, и с дубинками наголо, гурьбой перевалили через подоконник и выстроились в шеренгу.

— Какие будут приказания, сэр? — обратился к нему инспектор Сигрейв.

— Прежде всего, наденьте ручные кандалы на эту спящую красавицу. Он в любую секунду может прийти в себя.

Сержант Балмер вытащил из-под сюртука наручники и защелкнул их на толстых запястьях Вулкана. Его глаза чуть не вылезли из орбит, когда он этим занимался.

— Господи! — вырвалось у него.

— Тихо! — сказал Чевиот.

— Но что вы сделали с этим быком, сэр? — заинтересовался Балмер. — Мы ничего не видели и не слышали, кроме разве смутных звуков вроде драки. Да и у вас просто ужасно опухла голова. Не просто было, наверно, уложить старину Вулкана.

Инспектор Сигрейв, с лица которого не сходило озабоченное выражение, взглядом принудил его к молчанию и снова застыл по стойке «смирно».

— Ваши приказания, сэр? — повторил он.

— Те же, что и при разработке плана. Оказавшись в этом заведении, я нашел устройство, при помощи которого Вулкан обирает своих гостей. Обнаружив его, я пустил его в ход в качестве оружия, с помощью которого получил доступ к его бухгалтерским книгам и броши, которую я ищу.

— И… и вам все это удалось сделать, сэр?

— Да, к счастью. Смотрите сами! Его гроссбух за 1828–1829 годы лежит раскрытый на столе. В четырех левых ящиках стола находится его коллекция драгоценностей. Вот!

Чевиот извлек из кармана кольцо с ключами и положил его на край стола.

— Короткий, — сказал он, — подходит ко всем ящикам. Основная причина, по которой я пригласил вас сюда, заключается в том, что мы должны действовать в большой спешке. Четверо из вас возьмут на себя каждый по ящику и тщательно обыщут их. Ищите главным образом брошь, она станет нашим доказательством, но действуйте как можно быстрее, пока нас не нашли.

— И затем, сэр? — продолжал настаивать инспектор Сигрейв, который хотел четко представить себе все детали.

— После этого мы освобождаем Вулкана и уходим по крышам. Мы не будем трогать ни Вулкана, ни его заведение. Я ему обещал, и я сдержу слово.

— Прошу прощения, сэр, — хриплым сдавленным голосом сказал один из констеблей, — но, может быть, стоит устроить тут хорошую драку?

Чевиот, который был уже почти рядом с креслом, в котором располагался еще недавно, резко повернулся.

— Драку? Как мы вдевятером сможем одолеть тридцать громил, да еще не менее полудюжины швейцаров внизу, большинство из которых вооружены?

По шеренге, стоящей у противоположной стены, прошел легкий шепот.

— Тридцать? Может быть, тридцать шесть? — воскликнул сержант Балмер. — Да этих мошенников тут вдвое меньше, чем когда капитан Уимпер и Черный Карлик ворвались в такое заведение и перерезали глотку Билли Хенчу!

— Да, но Вулкан предупредил свою шайку. Он знал, что я появлюсь. Кто-то заранее предупредил его. Но оставим это! Быстрее! Если у нас в руках будет доказательство, мы победили! Мы полностью…

Он остановился.

Раздался какой-то странный деревянный скрип. По лицу Балмера, стоявшего в другом конце комнаты, Чевиот понял, что и он услышал его.

Двустворчатая дверь большого китайского шкафа внезапно распахнулась, словно отброшенная рукой маньяка, что, впрочем, было довольно близко к истине.

Внутри его, скорчившись, находилась Кэти де Бурк.

Видно было, что она рвала лиф платья и свои блестящие черные волосы, беспорядочными прядями рассыпавшиеся по плечам. Растянувшиеся в странной гримасе губы обнажали десны. Ее припухшие глаза пылали яростью.

«Она все время была здесь, — мелькнула у Чевиота мысль. — Я ведь так и не видел, как она покинула комнату. Вулкан на всякий случай оставил свидетеля. Она слышала каждое слово и, даже видя, как развалилось ее изображение, не осмелилась броситься на помощь. Она…»

И тут Кэти вскрикнула. Ее пронзительный вопль, казалось, должен был быть услышан всеми в игорном зале. Взмахнув широким подолом платья, Кэти вылетела из шкафа. Так долго просидев в темноте, она почти ничего не видела. Но она успела различить смутное поблескивание ключей, лежащих на столе.

Повернувшись, Кэти схватила ключи и бросилась к двери красного дерева, которая была от нее не дальше чем в трех шагах, — и тут только все находящиеся в комнате пришли в себя.

— Балмер! Хватайте ее!

Одновременно с Балмером и Сигрейвом Чевиот кинулся к дверям. Но они опоздали.

В сущности, все совершили одну и ту же ошибку. Чевиот так и не понял, каким чудом Кэти нащупала замок, мгновенно распахнула запертую дверь и вылетела наружу.

Столкнувшись в дверях с Балмером, он вытянул руку и резко рванул того назад. Тем не менее он не мог себе позволить хватать женщину за шиворот, как мошенницу. Она ничего не сделала.

Но Кэти, стремительно кинувшаяся бежать по узкой галерее, на мгновение остановилась, чтобы взглянуть назад. Он мельком увидел ее лицо и копну спутанных волос, искривленную линию рта и ужас в глазах.

В горячке бегства она увидела смутные очертания лица человека, перед которым рухнул ничком на столе ее непобедимый Вулкан и которого он лишил чувств жестоким ударом по шее.

За промежуток времени, достаточный, чтобы сосчитать до двух, Чевиот успел увидеть, как в большой, затянутой желтым комнате внизу все повскакивали на ноги, увидел поднятые к нему лица и три больших канделябра со свечами на уровне своих глаз.

— Стоп! — крикнул он. Он попытался сказать это спокойно и вежливо, но его голос громом раскатился по всему дому. — Мы не причиним вам вреда. Мы не тронем вас. Но остановитесь, или вы сами…

Но Кэти слышала лишь пугающий голос человека, который…

Она снова вскрикнула. И вслепую рванулась вправо. Она еще раз попыталась бросить взгляд из-за левого плеча, но увидела лишь блеск свечей в канделябре. Они ослепили ее, и, ничего не видя перед собой, она врезалась в деревянные перила.

Треск ломающегося дерева и разлетающейся в стороны резьбы, проломленной ее телом, не был так громок, как удар трости Вулкана по столу. Но длился он куда дольше.

Перевернувшись в воздухе, Кэти упала лицом вниз. Она свалилась с высоты в четырнадцать футов, и ее тело безвольно ударилось об пол, потому что она была без сознания. Всем своим весом, над которым она была уже не властна, Кэти подломила правую ножку стола рулетки.

Не выдержав выпавшей на ее долю нагрузки, тут же подломилась и вторая. Остальные ножки, заскрипев, тоже рухнули. Противоположный край восемнадцатифутового стола, покрытого зеленым сукном, уродливо перекосился и приподнялся в воздух.

Жетоны из слоновой кости, банкноты и золотые монеты покатились с его поверхности. Но в зале воцарилось немое молчание не из-за этого.

С хрустом и скрежетом два длинных провода прорвали ковер под столом и все увидели, что они крылись в ножках с левой стороны. Ярко блестя в свете канделябров, они прорывали ковер еще дальше, в результате чего появилась и металлическая пластинка с четырьмя черными кнопками на ней.

Стол, словно кто-то вдохнул в него жизнь, сошел с ума.

Впрочем, как любая машина, когда ее ломают. Мало кто понял, что означает шипение вырывающегося под давлением воздуха. Но все увидели, как само по себе закрутилось колесо рулетки, когда из-под него с одной стороны выскочили металлические пружины, развернувшись, как змеи в броске. С лязгом вылетела еще одна пружина, врезавшись в колесо.

Все собравшиеся в зале, и игроки, и громилы, столпились вокруг стола, дабы увидеть, что происходит. Зрелище заставило всех застыть на месте.

Лишь Чевиот, склонившись над выломанными перилами, не спускал глаз с Кэти де Бурк.

Она распростерлась под столом, и юбка у нее задралась выше колен. Он не видел ее лица. Но ее раскинутые руки не шевельнулись. Пальцы ее царапнули по зеленому сукну. Медленно, с трудом приходя в себя, она приподняла голову и огляделась.

Никто не услышал, как Чевиот издал вздох облегчения.

Это он отдал неверный приказ: «Балмер! Хватайте ее!» — который мог бы привести к смерти женщины и так едва не сошедшей с ума. Ему стало дурно, когда он увидел ее падение.

И все же, как это часто бывает, ее расслабленное тело упало так мягко, как умеют падать только жокеи и пьяницы. Женщина не только не разбилась насмерть и ничего себе не поломала, но даже не пострадала.

Вряд ли прошло больше нескольких секунд с момента ее падения. Но все его восемь спутников, несмотря на его отчаянные жесты, уже высыпали на галерею, разместившись по обе стороны от него.

Они предстали перед глазами тридцати громил, которые наконец медленно стали переводить взгляды на галерею.

Они оказались в ловушке. Если только…

Собравшиеся в игорном зале продолжали горячо перешептываться. Чевиот отчетливо заметил четырех человек, стоявших у дальнего конца рулетки. Высокий молодой человек, которого швейцар называл милордом, со своими растрепанными рыжими бачками и красным носом, сохранял ледяное спокойствие. Рядом с ним стоял крепко сколоченный вышибала в парике, угрожающе выставив перед собой руки.

Прямо за колесом рулетки, уставившись на него, стоял высокий человек с каштановыми бачками, которого Чевиот видел у леди Корк. А за ним отирался тощий костлявый жулик с морщинистым лицом и искусственными зубами.

— Эй! — крикнул Чевиот.

Среди собравшихся пробежал шепоток. Все подняли глаза, которым предстали дубинки и форменные мундиры, среди которых выделялся Чевиот в вечернем костюме и с пустыми руками.

— Вот так вас обманывали, — сказал он, указывая на рулетку.

В дальнем конце комнаты, от стола, за которым играли в красное и черное, раздалось щелканье взводимого пистолета.

— Да, мы полиция, — сказал Чевиот. — Но на чьей вы стороне — на стороне тех, кто обманывал и обирал вас, или на нашей?

Один, два, три, четыре…

«Милорд» повернулся к вышибале в причудливом парике. У него был высокий хрипловатый голос.

— Ты, проклятая паршивая дешевка, — едва ли не с удивлением сказал он.

Размахнувшись левой рукой, он врезал вышибале прямо в толстый живот. Правая его рука обрушилась тому на голову. Задыхаясь и потеряв равновесие, вышибала рухнул на стул, который тут же сломался под ним.

В то же самое мгновение резко исказилось выражение лица костлявого человека с искусственными зубами. Из рукава у него показался нож. Но он не успел пустить его в ход против обладателя рыжих бачков, стоявшего перед ним. Выхватив из рук второго крупье лопаточку на длинной ручке, рыжие бачки с такой силой обрушил ее на голову громилы, что у того провалились в глотку искусственные зубы.

У стола, за которым играли в красное и черное, двое набросились на крупье и, схватив за воротник, повалили того на ковер, обсыпаемые дождем карт. Кто-то разбил бутылку. Кто-то издал боевой клич. И закипела битва.

С обоих концов галереи вниз вела узкая лестница. Во главе своего отряда Чевиот кинулся вправо. Поймав взгляд инспектора Сигрейва, размещавшегося на левом фланге, он высоко поднял руку и щелкнул пальцами.

— Вперед! — крикнул он.

Во главе трех констеблей с пустыми руками он спустился прямо в гущу схватки, пока инспектор Сигрейв с остальными своими людьми спускался справа.

16

«Я страстно целовал тебя… Они убили меня»

Часы пробили три, когда наемный кеб свернул на Кавендиш-сквер к дому Флоры Дрейтон.

Пассажир, несмотря на одолевавшую его усталость, сиял от счастья. Он едва не пел.

Внешне он сохранял полную респектабельность. Ни его пальто, ни шляпа не пострадали во время свалки у Вулкана. Пальто было застегнуто до самого подбородка, шляпа лежала рядом на сиденье, ибо из-за синяка на голове ему было трудно надеть ее.

У Чевиота несколько ныла челюсть справа, но, похоже, она не опухла. Прочих травм на теле почти не ощущалось, хотя он понимал, что завтра они крепко дадут о себе знать. На сиденье справа от него лежали два гроссбуха и его носовой платок, в котором, завязанные, покоились пять драгоценностей.

— Та-ти-та! — позволил себе замурлыкать суперинтендант Чевиот, который не отличался особой музыкальностью. — Если бы только Флора не рассердилась…

Кэбмен замедлил неторопливую рысь лошадей и подъехал к дверям ее дома.

Чевиот выглянул из окошка кеба. Дом был темен и заперт, но ему надо было бы найти какой-то способ проникнуть в него. Он вгляделся в него и, удивившись, пристальнее пригляделся еще раз.

На полукруглое окно над парадной дверью падали отсветы газового светильника. Хотя окно слева от дверей было плотно закрыто, в узенькую щель пробивался свет изнутри.

Собрав воедино гроссбухи, свою шляпу и носовой платок, Чевиот торопливо выбрался наружу, поспешив расплатиться с кебменом, который предусмотрительно открыл дверцу. На этот раз он не стал спорить с кебби относительно чаевых: тот потребовал уплатить ему на шесть пенсов или хотя бы на три больше, чем ему причиталось, и Чевиот выложил их.

Он направился к дверям. Едва он успел прикоснуться к двери, как ее распахнула женщина средних лет, стройная и подтянутая, со строгим выражением лица, в чепчике и длинном переднике. Она смахивала скорее на экономку, чем на горничную.

— Добрый вечер, сэр, — вежливо сказала она, словно он явился в семь вечера, а не в три ночи.

— Э-э-э… добрый вечер.

— Позвольте вашу шляпу, сэр.

— Благодарю вас. Но, — заторопился он, — пальто и все остальное я оставлю.

— Очень хорошо, сэр, — с легким поклоном согласилась женщина.

— Э-э-э… она… то есть леди Дрейтон… она?..

Женщина с вежливой серьезностью указала на закрытые двустворчатые двери, выходившие на левую сторону мраморного фойе.

Флора не слышала шума подъехавшего кеба. В своем темно-синем вечернем наряде, отороченном золотом, она сидела за круглым столиком у камина, сжимая в руках книгу в кожаном переплете, в которой не могла прочесть ни строчки.

На столе горела керосиновая лампа. На камин белого мрамора, в котором ярко полыхало пламя, ложились желтые отсветы, и темные тени у нее под глазами не были видны.

Когда Чевиот распахнул и закрыл за собой двери, она осталась сидеть так же недвижимо; ее тонкая фигура не двигалась, а в устремленных на него глазах читался страх перед тем, что он мог пострадать. Убедившись, что он невредим, она издала легкий вздох облегчения.

Чевиот торопливо положил гроссбухи, платок с завернутыми драгоценностями и шляпу на кресло с обивкой из вишневого бархата. Флора кинулась к нему, обхватив его руками с такой силой, что он невольно дернулся от боли, которую причиняли ему синяки. Флора откинула голову. Он с такой страстью приник к ней поцелуем, что через несколько секунд подумал, что было бы лучше — как бы это выразиться поделикатнее, — если бы она несколько отстранилась от него.

Голос у него был хрипловат. Но он постарался придать ему легкость и небрежность.

— Могу ли я предположить, радость моя, что из всех женщин на земле ты самая непредсказуемая?

— Что за прекрасный комплимент. — Флора с трудом удерживала слезы. Она в самом деле решила, что это изысканный комплимент. — Когда захочешь, ты можешь говорить прекрасно.

Тем не менее не в силах забыть, что должна играть роль светской дамы, она слегка отстранилась от него, хотя продолжала оставаться в его объятиях.

— Фу! — сказала Флора, изображая отвращение. — Ты снова курил!

— Конечно, мне пришлось курить. Но тебе не стоит делать такой вид, словно я накурился опиума или гашиша. Это всего лишь табак.

— Который, — объявила Флора все еще со слезами на глазах, — является отвратительной привычкой, неприемлемой в любом приличном доме. Если мужчине хочется покурить, он курит в каминную трубу.

— Он… что?

— Он садится к очагу, — и она величественным жестом указала на зев камина рядом с собой, — всовывает голову внутрь и пускает дым в трубу. Конечно, — торопливо добавила Флора, — в нем не должно быть огня.

Чевиотом овладело состояние, в котором смешались удовольствие, подъем духа и ощущение того, что наконец он начинает понимать ее.

— Я искренне надеюсь, что мне этого не придется делать, — серьезно сказал он. — Если бы мне пришлось засовывать голову в дымоход, боюсь, что основательно опалил бы себе бакенбарды еще до того, как докурил бы сигару.

— Но у тебя их совсем нет… о, погоди! Ты снова смеешься надо мной. Я ненавижу тебя!

— Флора, посмотри на меня. Тебе в самом деле так не нравится курение?

— Да. Конечно, оно мне не нравится. Поцелуй меня еще раз. — И затем после паузы: — А я уже думала, что не увижу тебя сегодня вечером…

— Так и могло случиться.

— Нет, нет! Я была просто вне себя! — сказала Флора, отбрасывая свой великосветский тон и становясь сама собой. — Потому что я была так напугана! Ты что, думаешь, я ничего не слышала о Вулкане? Или о его репутации? И ты пошел прямо к нему в логово. И там, где ты был… впрочем, не важно! Там ты встретился с неприятностями, не так ли?

— Да, с небольшими. Не стоит и говорить о них.

— Слава Богу, — не в силах перевести дыхание, сказала она. — Дорогой мой! Иди сядь и все расскажи мне. Дай, я сниму твое пальто.

— Нет, нет! Только не пальто!

Но Флора уже расстегнула верхнюю пуговицу и размотала тяжелый шерстяной шарф. Когда пальто оказалось у нее в руках, она издала слабый крик.

И воротничок, и галстук у него исчезли. Рубашка была мятой, грязной, и в двух местах на ней виднелись пятна засохшей крови. Брюки его, разодранные на коленях, были все в пыли, так же как и порванный сюртук. И как он ни старался скрыть от Флоры, на правом рукаве была видна черная опаленная дыра от пули.

— Я… я понимаю, — сглотнув комок в горле, сказала Флора. — Я все вижу. Значит, были всего лишь небольшие неприятности, о которых не стоит и говорить.

Она расхохоталась и продолжала смеяться, не в силах справиться с собой.

— Флора! Прекрати! Ты не должна так себя вести!

При первых же звуках его голоса смех прекратился.

Прижав руки к груди, она подняла на него глаза, в которых была такая нежность, что он не мог вынести ее взгляда.

— Нет, дело тут не в нервах или в мигрени, Джек. Честное слово, я смеялась над комизмом ситуации. Но все шло от сердца, которое и у меня может болеть. А теперь я скажу, что я решила, решила в эту ночь.

Она облизала губы и еще плотнее прижала руки к груди.

— Говоря откровенно, мой дорогой, я многого не понимаю в тебе. Порой ты мне кажешься человеком из другого мира. Я не могу понять, почему ты так настаиваешь, чтобы заниматься только «своей работой». — В смущении она закусила губу. — Джентльмены не работают или, во всяком случае, не нуждаются в этом. Никогда, никогда, как говорил мой отец. Нет, и не спорь!.. Почему я должна соглашаться с тобой? Неужели я такая глупая? — вскричала она. — И все вокруг тоже глупые? Неужели я воображаю, что все это притворство на самом деле реально? Прошлой ночью я проявила глупость — да, в самом деле! — и этим вечером тоже! Но если ты любишь меня, ты не сочтешь меня глупенькой. И если ты уж так предан своей полиции — что ж, и я буду ей предана! Не обращая внимания на свое достоинство! Потому что я люблю тебя, и ты мне нужен такой, какой ты есть!

Чевиот не мог поднять глаз. Он стоял с опущенной головой. В горле у него стоял комок, и у него не было сил посмотреть на нее.

Флора приблизилась к нему. Он подался к ней, и, поскольку на левой руке у нее висело его пальто, взял ее правую руку, поднес к губам и поцеловал.

Наконец они полностью поняли друг друга, и их охватило такое тепло, которого, казалось, не могла лишить никакая сила в мире… как вдруг в комнату донеслось звяканье колокольчика в вестибюле.

Флора, вспылив, отпрянула от него.

— В такой час! — воскликнула она. — Ну нет! Я сказала Мириам никого не принимать! Сегодня вечером они уж не заберут тебя у меня!

— Можешь быть в этом уверена. — У него был мрачный голос. — Никакой силе в мире не удастся это сделать.

В вестибюле мелькнул свет, и он услышал осторожное царапанье по двери, затем, после долгой паузы, строгая экономка открыла двери.

— Миледи… — в некотором замешательстве начала она и остановилась. — Я, как вы знаете, не собиралась беспокоить вас, но, видите ли… тут леди Корк.

— Леди Корк? — растерянно переспросила Флора.

Невольно сжав кулаки в грязных белых перчатках, Чевиот поморщился от боли в ободранных до крови суставах рук.

— Нам бы лучше повидаться с ней, — пробормотал он.

— Ты… ты уверен?

— Да. Сегодня днем, Флора, я начинаю решать эту проблему.

— Об убийстве Маргарет Ренфру?

— Да. Я был слеп. Но теперь я знаю, кто совершил убийство, и вечером у Вулкана я понял, как оно было совершено. И когда я выясню одну деталь и задам один вопрос, на который можете ответить только вы с леди Корк, передо мной предстанет полная картина.

Флора с трудом перевела дыхание.

— Мириам, пригласите леди Корк войти.

Как только за ней закрылась дверь, Чевиот заговорил тем же торопливым шепотом.

— Что бы я ни сказал, ты не должна волноваться. Все в порядке. Но сегодня утром мистер Ричард Мейн, один из двух комиссаров полиции, лез из кожи вон, чтобы выдвинуть против тебя обвинение в убийстве Маргарет Ренфру, а я прикрывал тебя. Нет, я прошу тебя: не выходи из себя и не подноси руку ко рту! — Бросив взгляд на пока еще закрытую дверь, Чевиот заговорил еще быстрее. — Придет время, — сказал он, — когда я смогу обелить тебя. Но только путем признания, что оба мы врали и скрывали доказательства, что сегодня пока еще представляет большую опасность. Единственная моя надежда заключается в том, что я смогу доказать, как было совершено убийство. И, как я думаю, — подчеркиваю, как я думаю, — мне удастся доказать это с начала до конца.

Он поднял руку, призывая к молчанию. Выхватив у Флоры пальто, он накинул его на себя, успев застегнуть воротник как раз в ту секунду, когда Мириам объявила о графине Корк-и-Оррери.

Прежде чем их глазам предстала маленькая сухая надменная женщина, они услышали шарканье ее ног и постукивание трости.

На этот раз на леди Корк не было ее белого чепчика с оборками, но высокая шляпа с широкими полями, из тени которых смотрели ее хитрые умные глаза, производила то же самое впечатление. Она была в знакомом белом платье, на которое была наброшена меховая шуба.

Вместе с ней в комнату вошел дух восемнадцатого столетия, вместе со всеми его призраками, кружащимися вокруг нее в неверном свете канделябров.

— Никак, это ты, девочка! — обратилась она к Флоре, но, несмотря на всю решительность, в ее голосе слышались нотки извинения. — Я бы не решилась беспокоить тебя в столь поздний час, если бы не увидела проблески света сквозь окна нижнего этажа. — Она слегка подчеркнула последние слова.

Случись эта встреча дня два или три назад, Флора была бы в смятении и растерянности. Но на этот раз она предстала воплощением сдержанного улыбающегося изящества.

— Я всегда рада вас видеть, леди Корк. Но, конечно, вам придется поздно лечь спать.

— Я всегда поздно ложусь. Я не сплю. — Леди Корк с хрустом покрутила шеей. — Нет, нет, девушка, уж оставьте на мне шляпу и шубу. Не приставайте ко мне!

Последнее замечание было обращено к ее хорошенькой юной горничной Соланж, замешкавшейся в дверях. Влажные карие глаза Соланж в смущении уставились на Флору из-за отворотов зеленого чепчика.

— Садись туда, — леди Корк указала концом трости на дальнее кресло, — и чтоб тебя не было ни видно, ни слышно. Визит мой будет краток.

— Как и мой, — пробормотал Чевиот, плотнее запахивая пальто.

— Это вроде сын Джорджа Чевиота? — с сарказмом осведомилась леди Корк. Ее взгляд переместился с Флоры на него. — Неужто? Ба! А теперь излагайте всю правду, и пусть дьяволу станет стыдно.

— В сущности, мадам, я бы серьезно рекомендовал сделать это вам.

— Ну? Неужели вы хотите сказать, что я не говорю правду?

— Порой говорите, мадам. Но откровенность посещает вас очень редко.

Он не сомневался, что леди Корк его понимает. Она фыркнула, оглядела комнату в серовато-серебряных обоях, ее кресла, софу и оттоманку, обтянутые бархатом вишневого цвета.

Снова фыркнув, она доковыляла к креслу Флоры у камина, рядом с круглым столиком, и плюхнулась в него. На столике лежала открытая книга, которую Флора пыталась читать перед приходом Чевиота.

Леди Корк уткнулась в страницы. Казалось, что она принюхивается к запаху типографской краски.

— Вы знаете, где я была этой ночью? Нет? Отлично! Я обедала с Джоном Уилсоном Крокером, — яростно вымолвила леди Корк, — и еще с парочкой красноподкладочных тори. Можете ли вы себе представить, с каким наглым предложением обратился ко мне Крокер?

— Да, — тут же вмешался Чевиот. Это был единственный способ остановить ее долгие рассуждения. — Мистер Крокер предложил выпустить в свет новое издание Босуэлла с примечаниями, что потребует от него года два или больше. Не сомневаюсь, что ему были нужны ваши воспоминания.

— Ну да, так он и сказал. Да провалиться ему…

— Вам нечего опасаться, мадам.

— А?

— Молодой мистер Макколей, который пишет такие великолепные статьи в «Эдинбург ревью», ненавидит мистера Крокера больше, чем холодную телятину. Наступит время, и он так разделается с мистером Крокером, что даже будущие поколения будут помнить это.

— Вы никак пророчествуете, — пробормотала леди Корк, скрестив руки на трости. — Но какое это имеет значение? В свое время я устраивала приемы для всех этих паршивых литературных львов прошлых лет, от Вашингтона Ирвинга до молодого Дизраэли, когда он стал знаменит своим романом «Вивиан Грей». Но таланты исчезли. Свет потух. Все прошло.

— Только не таланты, я протестую! — воскликнула Флора. — Разве, например, мистер Дизраэли не является сейчас звездой первой величины?

— Вы только посмотрите, — хмыкнула леди Корк, с трудом поворачивая шею. — Да кому не известно, что он ездит на континент и убеждает всех, что сразу же по возвращении станет членом парламента?

— И он добьется своей цели, — серьезно сказал Чевиот. — Обещаю вам, что он добьется своей цели.

— Бен Дизраэли? А почему вы так ухмыляетесь при этих словах?

— Я всего лишь вспомнил «Вивиана Грея». Одну из самых интересных личностей в книге зовут лорд Биконсфилд. В юности мистер Дизраэли в самых сумасшедших мечтах и представить себе не мог, что в один прекрасный день его назовут…

— Ну, дальше, парень! Что ты замолчал, словно язык себе прикусил? Кем его назовут?

— Я собирался поговорить совсем на другую тему.

Прямо у камина, напротив кресла, в котором разместилась леди Корк, стояла широкая софа. Флора села на нее, поближе к гостье, а Чевиот рядом с ней.

Но когда он произнес последние слова, в леди Корк произошла разительная перемена. Она наклонилась вперед, опираясь на трость, пожевала челюстями и резко сказала:

— Я услышала от Крокера кое-что еще.

— Да?

— Да. Примерно в половине двенадцатого подошел швейцар и что-то прошептал на ухо Джону Уилсону. И я услышала, — с подчеркнутой неторопливостью продолжила леди Корк, — что сын суперинтенданта Джорджа Чевиота только с восемью пилерами молнией ворвался к Вулкану. Черт знает, как им это удалось. За семь минут по часам они измолотили всех его громил и покидали их в кучу.

Чевиот вздохнул.

— Это не совсем точно, мадам.

— Тогда что же там случилось? — свирепо осведомилась старуха. — А, парень? Что же там случилось?

Чевиот в упор посмотрел на нее.

— Эта история, — сказал он, — может подождать до другого раза. Пока достаточно сказать, что эти неотесанные болваны…

— Что… что ты сказал? — изумившись, переспросила Флора.

— Прошу прощения. Я имел в виду веселую живую публику. То есть джентльменов, предпочитающих честную игру. Они пришли в ярость, увидев, как их обманывали. Практически все они, по крайней мере восемь из десяти, навалились на этих жуликов, вступив в бой на нашей стороне. В результате наши силы настолько увеличились, что даже трудно это было назвать схваткой. Они были смяты не за семь минут, а за пять.

Покончив с этой темой, он по-прежнему продолжал в упор смотреть на леди Корк.

— Но я не допускаю мысли, мадам, что вы явились сюда в половине третьего утра лишь для того, чтобы выяснить детали свалки у Вулкана. Не руководил ли вами интерес к принадлежащей вам броши?

Леди Корк опустила вспыхнувшие глаза. От ее наигранного возбуждения не осталось и следа.

— Не буду отрицать, — пробормотала она. — То было моим свадебным подарком, вы же понимаете, — закончила она фразу по-французски. — Первым из полученных мною. Четыре остальные драгоценности… да пусть они останутся у Вулкана. Пусть он распоряжается ими, меня они не волнуют. Они не имеют для меня значения. Но эта брошь…

Чевиот поднялся на ноги. Он подошел к креслу у дверей. На гроссбухах лежал узелок из носового платка.

Вернувшись к леди Корк, он положил сверток ей на колени и, распутав узлы, развернул его. В дрожащем свете газового светильника рассыпались ослепительные искры драгоценных камней.

— Разрешите мне, — вежливо сказал он, — представить вам все пять изделий.

Леди Корк опустила глаза. Какое-то время она сидела, не произнося ни слова, не издав ни одного возгласа. Она прижала сморщенные ладони к губам, и ее сухонькое тело несколько раз качнулось в кресле.

Наконец она взяла один из предметов, маленький кораблик из рубинов и алмазов, прижала его ко рту, а потом провела им по щеке, тихо мурлыкая песенку, забытую уже лет шестьдесят назад.

Флора отвернула голову. Прошло несколько секунд, и леди Корк, откашлявшись, уставилась на нее.

— В наши дни, парень, — сказала она, — такие люди не появляются на свет.

— Но я ничего или почти ничего особенного не сделал, — искренне сказал Чевиот; он в самом деле верил, что так и есть. — Если вы хотите поблагодарить кого-то, благодарите Сигрейва, Балмера, моих шестерых констеблей. Клянусь Богом, мадам, они действовали просто великолепно. В моем рапорте, уже доставленном комиссарам, я дал им самую высокую оценку.

— А вы, как я предполагаю, — фыркнула леди Корк, — просто стояли рядом и ничего не делали?

— Я…

— Хватит! — голосом, в котором прозвучали нотки истинного достоинства, сказала леди Корк. Она приподнялась. — Мистер Чевиот, мне в самом деле трудно выразить в словах свою признательность вам. Но я напишу о ней Бобби Пилю. Да что там, я напишу самому графу!

— Тем не менее я предпочел бы, чтобы вы этого не делали.

— А?

— Если вы хотите выразить мне свою признательность, мадам, вам достаточно всего лишь сказать мне правду.

На собеседников снова легла мрачная тень.

Брошь упала из ее руки в кучку остальных драгоценностей. Тихо шипели газовые светильники. Флора стиснула руки, И перед ними предстал облик женщины, убитой выстрелом в спину.

— Прошлой ночью, — продолжил Чевиот, — вы рассказали мне некую историю. Вы сообщили мне, что в среду вечером спрятали четыре своих самых больших драгоценности, включая и эту брошь, в кормушки птичьих клеток в вашей спальне.

— Но так и было! Я в самом деле это сделала! Вы сами в этом убедились!

— Верно, и я не собираюсь этого отрицать. А вот что было вечером в четверг?

Открыв рот, леди Корк закрыла его и отвела глаза в сторону.

— Вы утверждали, — настойчиво продолжал Чевиот, — что поддались искушению и взяли лауданум. Приняв это лекарство, вы не видели похитителя.

— Я…

— Прошу прощения, но мне трудно в это поверить. Вы были в таком возбуждении, буквально поражены ужасом. И, пусть даже всего лишь подозревая, кто был похитителем, вы должны были опознать его. Вот, например, это кольцо, которое вы спрятали.

Чевиот приподнял его. Зловеще блеснул единственный бриллиант на нем.

— По бухгалтерским книгам Вулкана, он дал за него (оно было заложено, а не продано) сто гиней. Вам не кажется, что это немалая цена? Вам пришлось положить для вашего вора стоящую наживку. И вы хотите убедить нас, что выпили снотворное до того, как должны были увидеть похитителя? Нет, этого не может быть. — Он остановился. — И вы видели его, не так ли? И опознали в нем Маргарет Ренфру?

— Да, — после долгого молчания сказала леди Корк.

— Сможете ли засвидетельствовать это под присягой, мадам?

— Могу, и я это сделаю! — вскинула голову леди Корк.

Некоторое время она задумчиво смотрела на них, и в ее старческих глазах читались ум и хитрость.

— Да, я видела ее, — неожиданно добавила она. — Босоногую, в тонкой ночной рубашке, со свечой в руках. Увы! Пег никогда ничего не стеснялась, и я всегда подозревала ее в этом, хотя отлично знала, — и тут она подмигнула, — что вы не в ее вкусе, Но, ей-богу! Пока я не увидела ее той ночью, с полуоткрытым ртом и пылающими щеками, когда она схватила кольцо, я и представить себе не могла, какие дьявольские силы владеют ее душой и плотью.

— Пылай, огонь, — пробормотал Чевиот, — и клокочи, котел!

— А? Что вы сказали?

— Прошу прощения, — спохватился Чевиот. — Всего лишь цитата, которая в какой-то мере имеет к ней отношение. Пламя поднялось слишком высоко. И варево в котле стало переливаться через край. И тем не менее она продолжала оставаться сама собой, она не изменила своей молчаливой сдержанности и прекрасно все понимала.

— Ну? — с нескрываемым любопытством спросила леди Корк.

Он присоединил бриллиантовое кольцо к остальным драгоценностям на коленях леди Корк.

— У меня есть еще один вопрос, мадам, которого я не могу избежать. Он касается того письма, которое вы написали в ночь убийства. Имеет ли оно отношение и к присутствующей тут леди Дрейтон?

— Ко мне? — вскричала Флора.

Чевиот улыбнулся. Над камином между светильниками висел портрет Флоры в полный рост, написанный три или четыре года назад, кисти стареющего сэра Томаса Лоуренса, который, с тех пор как стал президентом Королевской академии, редко принимал такие предложения.

Все время Чевиот не мог удержаться от того, чтобы не бросать украдкой взгляды на портрет, переводя их затем на Флору. Сидя на диване, она подпирала подбородок руками, затянутыми в перчатки. И за тонкой лайкой перчаток чувствовалось мягкость и нежность ее щек и подбородка.

— К вам, — повторил он. — Моя дорогая, когда сегодня днем мистер Мейн обрушился на меня с градом вопросов, я больше всего боялся, что он вспомнит о письме. Потому что я не знал, что ему ответить.

Стоя рядом с камином, он повернулся к леди Корк.

— Прошлым вечером, предшествовавшим ночи убийства, вы написали письмо полковнику Роуэну, в Скотланд-Ярд?

— Да, ну и что из этого?

— Вы тщательно запечатали его. Печать была желтого воска? Да. Почему, позвольте осведомиться, вы адресовали его именно полковнику Роуэну, а не обоим комиссарам полиции?

— Ну, милый мой, полковник Роуэн часто бывал у меня дома. Он был даже знаком с бедной Пег.

— Понимаю, Флора! — Он посмотрел на нее сверху вниз. — Как припоминаешь, ты ждала у полицейского управления в своем закрытом экипаже. Подъехал швейцар с письмом. Ты остановила его и попросила у него письмо.

— Ох, дорогой мой! — Флора выпрямилась. — Я в самом деле так и сделала! Я совсем забыла.

— Это же, к счастью, сделал и мистер Мейн. Почему ты попросила передать письмо тебе?

— Как вы и говорили, оно было тщательно запечатано печатью желтого воска. Я увидела это при свете лампы на облучке кареты. — Флора помолчала, и лицо ее залилось краской. — Пусть будет известно хоть всему миру, — с отчаянием сказала она, — но я должна была быть с тобой. И всем было известно, куда ты этим вечером направился. И я решила, что письмо может быть адресовано мне.

— И ты его взяла. Ты сломала печать?

— Боже небесный, конечно, нет. Оно было адресовано полковнику Роуэну. Да и, кроме того, печать была уже сломана.

Чевиот уставился на нее.

— Господи! — воскликнул он. — Еще лучше. А теперь, леди Корк, с вашего разрешения! Кому вы передали в руки ваше письмо после того, как написали его?

— Ну как же, конечно, Пег Ренфру! Я была наверху в своем будуаре и…

— Кому она передала его?

— Швейцару внизу. Кому же еще?

— Когда письмо попало в руки полковника Роуэна, — пробормотал он, глядя в пламя камина, — печать на нем была уже сломана. Значит, сломать ее могла, скорее всего, сама Маргарет Ренфру. — Он хлопнул в ладоши. — Да! Она поняла (прошу простить меня, мадам) ваши смутные намеки относительно украденных драгоценностей. Она поняла, что сейчас сюда явится полиция. Леди Корк! Вы заметили потом какие-нибудь изменения в ее поведении?

— Ага, — мрачно кивнула старуха. — Заметила.

— Она стала вести себя резче? Вызывающе? Испуганно? Скорее всего, испуганно, потому что… стоп! Заметили ли вы под покровом ее непроницаемой внешности какие-то угрызения совести? Призналась бы она в то время, если бы я стал задавать ей вопросы в лоб?

— Могла бы, — фыркнув, ответила леди Корк. — Скажу больше того: я думала, что она так и сделает. И я могла бы… ба, неважно! Кто знает, что делается в сердце одинокой женщины? Могла она, не могла… Но…

— Ясно. Убийца заткнул ей рот.

Стоя у потрескивающих в камине поленьев, жар которых заставлял его щуриться, Чевиот прикинул, что ситуация стала обретать определенные очертания.

— Он застрелил ее. Спокойно и хладнокровно. Лишь потому, что боялся разоблачения. Всего лишь из-за горстки драгоценностей. Из-за пачки грязных… прошу прощения: я имел в виду банкноты.

— Джек! — прервала его Флора. — Ради всего святого, откуда ты знаешь все эти ужасные выражения? «Неотесанные болваны». «Грязные бумажки». И еще дюжина. Где ты их набрался?

Чевиот застыл на месте.

— Я… я и сам не знаю.

— Я спрашиваю, — продолжала настаивать Флора, — потому что некоторые из них встречаются в этой книге. В той, что я читала перед твоим приходом.

— В книге? — переспросил он, поворачиваясь к круглому столику.

К удивлению обеих женщин, он кинулся к нему и схватил книгу в кожаном переплете. Открыв ее, он взглянул на титульный лист.

— Она, — сказал Чевиот, — была опубликована пять лет назад. Должно быть, я читал ее, но то ли забыл, то ли не закончил. Но я не предполагал, что ты читаешь такие книги, Флора. «Ужасный результат азартных игр, завершившихся убийством бедной мадам Йор, а также процессом и осуждением Джона Туртелла, убийцы, и его сообщников, с добавлением…»

Флора торопливо перебила его:

— Нет, не в этой части! Во второй части книги! Посмотри дальше!

— «Бич игрока, — вслух прочитал он, — или исчерпывающее разоблачение системы азартных игр в метрополисе, а также…»

На титульном листе был еще текст, но он уже не стал читать его. Он быстро пролистал книгу до конца, бегло проглядывая страницы. Флора снова запротестовала.

— Нет, ты пропустил часть об азартных играх. Тут есть еще одно добавление. Об одном ужасном человеке, по фамилии Проберт, который имел отношение к убийству Йор, и что он рассказывал после того, как его выпустили. — Она запнулась. — Джек! В чем дело?

Никогда раньше она не видела Чевиота таким бледным; свет лампы падал на страницы книги, которую он держал в дрожащих руках.

У него были все основания для подобного поведения.

На четыреста восемнадцатой странице в глаза ему бросилась дюжина строчек, отпечатанных более темным шрифтом. Он медленно прочел страницу и последующие три, смутно усваивая их содержание, И наконец, шесть строчек наверху пятой страницы свели все воедино.

— Ну-ну! — проворчала леди Корк, бросая на него вопросительный взгляд из-под полей шляпы. — В самом деле, что это с вами делается?

— Я бы назвал это завершенностью, — сказал Чевиот.

— Завершенностью?

— Да. — Он закрыл книгу. — В сущности, мне это не было нужно. Тем не менее я получил подтверждение. Я нашел подсказку, где искать то, что мне нужно. — Он слегка улыбнулся. — Вы имели в виду убийцу, мадам?

— Я не имела, но…

— Он у меня в руках, — без всякого выражения сказал Чевиот. — Он у меня в руках. — И он сжал пальцы правой руки. — Вот здесь.

— Итак, — провозгласила леди Корк, с такой силой ударив тростью об пол, что драгоценности едва не слетели с ее колен, — но кто же он, этот убийца? И как вам удалось его определить?

— Прошу прощения, мадам. Я еще должен поразмыслить.

— То есть вы мне не скажете?

— Не могу.

— Так! Прекрасные же у вас манеры! В таком случае я забираю свои драгоценности (большое вам спасибо за них) и удаляюсь.

Полная возмущения, причины которого ей и самой не были ясны, она уже стала завязывать платок в узелок, когда вмешался Чевиот. Положив книгу на стол, он склонился к ней и помог завязать платок, затянув узлы на нем. Затем с наивозможной вежливостью взял у нее драгоценности.

— Мне очень неприятно, леди Корк, но пока еще я не могу позволить вам забрать драгоценности. Они должны предстать в виде доказательств.

На лице леди Корк появилось изумленное выражение.

— Я не могу их взять? Даже брошь? Мой свадебный подарок?

— Мадам, прошу простить меня! Они, конечно, будут возвращены вам. Если хотите, я вам тут же напишу расписку.

— Расписку! — вскрикнула леди Корк, словно это предложение оскорбило ее больше всего. — Расписку!

Опираясь на трость, она решительно поднялась на ноги, одернув наброшенную на плечи меховую шубу.

— Спокойной ночи, мэм, — обратилась она к Флоре. — Идем со мной, девочка! — бросила она смугло-оливковой Соланж, которая все это время, не шелохнувшись, просидела в углу и, скрестив ноги, смотрела во все глаза. Соланж заторопилась открыть двери. Леди Корк промаршировала через них едва ли не строевым шагом.

— Кучер окоченел, как и я, — буркнула она. У открытых дверей леди Корк приостановилась, бросив взгляд на Чевиота.

— Эй-эй! А я и не думала, что вы можете так бледнеть! И что у вас так будут трястись руки! Я бы сказала, что вам надо серьезно привести себя в порядок, когда завтра вы встретитесь…

Глянув на Флору, она закусила нижнюю губу и остановилась. На лице ее под маской гнева проступило смущение.

Чевиот, уставившись на нее, пытался понять, откуда она все узнала. Например, от Фредди Деббита, рот ему не заткнуть. Ведь завтра, после стрельбы на пари, ему предстоит встретиться на дуэли с капитаном Хьюго Хогбеном. Он совершенно забыл об этом.

Леди Корк, замешкавшаяся в дверях, пожевала губами и снова изменила свои намерения.

— Мистер Чевиот! Я… я прошу вас простить фантазии глупой старой женщины с ужасным характером. Я питаю к вам искреннюю привязанность, вы это знаете. Я перед вами в неоплатном долгу, и это тоже вам стоит знать. — На глазах ее блеснули слезы. — Удачи вам, молодой человек. И да поможет вам Бог.

Дверь за ней закрылась. Снизу донеслись неясные звуки голосов, а потом раздался стук захлопнувшейся тяжелой входной двери.

Флора, которая поднялась, провожая леди Корк, теперь снова опустилась на софу, недалеко от Чевиота, который остался стоять, уставившись на двери.

— Джек, что она имела в виду? Когда говорила… говорила, что да поможет вам Бог?

— Ничего особенного. Завтра в девять утра я должен на спор стрелять в тире Джоя Мантона. И все.

— Ох.

Он продолжал смотреть на закрывшиеся двери. Он никогда не имел дела с этими проклятыми пистолетами. Он даже не представлял, сколько они весят, как сбалансированы по руке, какой ударной силой обладает их пуля. Он может больше никогда не увидеть Флору.

В камине затрещало полено, выбросив сноп искр. Чевиот повернулся. Наклонившись, он страстно обнял Флору.

17

Шесть выстрелов на пари

В этом длинном кирпичном помещении, завершавшемся железной стеной, выстрелы из пистолетов грохотали подобно пушечной канонаде.

Клубы дыма от черного пороха так сгустились, что даже Джой Мантон-младший, который привык к ним, еле различал лицо своего клиента, очень напряженное. Чевиот вытянул руку для последнего выстрела.

Трах! Свинцовая пуля расплющилась о металл и шлепнулась на каменный пол.

В тире наступила такая тишина, что, несмотря на открытую дверь, сквозь которую доносились звуки из мастерской, слышалось тиканье часов на стене. Было десять минут десятого. Суперинтендант Чевиот тренировался с двадцати минут девятого.

Джой Мантон заторопился вдоль железной загородки, доходившей ему до пояса, от которой до стенки с мишенями было ровно тридцать шесть шагов. Потянув канат, он со скрипом поднял окно в крыше, чтобы выпустить пороховой дым.

Кирпичные стены, выкрашенные в белый цвет, требовали едва ли не ежедневной покраски. С правой стороны размещалось окно, сейчас слегка приоткрытое. Сквозь него клубами стал выходить дым.

Он ел глаза, от него щипало в носу и першило в легких. Дым рассеивался, и Чевиот проморгался. У обоих лица были в пятнах пороховой гари.

— Вы можете с этим справиться, сэр, — сказал Джой, откашлявшись. — Можете. — Но он изо всех сил боролся с чувством неприятия, которое рвалось наружу. — Но, прошу прощения, мистер Чевиот, вы все делаете неправильно.

— Я знаю.

— Но, сэр…

На полке над железной решеткой лежал дуэльный пистолет средних размеров.

Чевиот отстрелял не менее дюжины пистолетов: от убийственного двенадцатого калибра, который ни на что не годился, потому что отдача слишком подбрасывала ствол, до маленького карманного, напоминавшего принадлежавший покойному мужу Флоры.

Каждый раз после выстрела Джой-младший молча откладывал пистолет в сторону, выбивал капсюль, быстро прочищал ствол шомполом с масленой тряпкой и подвешивал в длинный ряд пистолетов вдоль левой стены.

Чевиот по-прежнему стоял неподвижно, изучая результат последнего выстрела. Казалось, смотреть было не на что. Железная стена вся была в пятнах пороховой гари, кое-где покоробленная и неровная, испятнанная клочками белой бумаги.

Джой-младший, поерзав на месте, приподнялся на носки. Это был крепко сколоченный юноша с песочного цвета волосами, высокими скулами и серьезными глазами. Лицо его было в черных пятнах пороха, как у гоблина. На нем был темный сюртук, коричневый передник и бриджи темно-красного цвета с темными гамашами. Он еще не в полной мере обрел вежливые манеры своего отца, но уже усвоил предельную откровенность его речи, ибо он был восприемником славы оружейника, знаменитого с 1793 года.

«Вот, — подумал Джой. — Вот так!»

Ему хотелось, чтобы джентльмен с широкими плечами и светло-серыми глазами хотя бы улыбнулся, или засмеялся, или же отпустил шутку, как все прочие.

Этот мистер Чевиот, кроме белоснежной нижней рубашки, был одет во все черное, даже передник он предпочел черный.

«В чем дело? — продолжал думать Джой. — Вроде непохоже, что он готовится к дуэли, так? Он сказал, что у них будет всего лишь соревнование. Кроме того, может быть, они уже дрались на дуэли рано утром».

— Прошу прощения, сэр! — громко сказал он.

— Я знаю, — повторил Чевиот. Повернув голову, он улыбнулся. — Но у меня ничего не получается, Джой. Во всяком случае, если я хочу попасть в цель.

— Сэр?

— Какую вы предлагаете мне занять стойку? Боком к мишени, так? Правая нога выставлена вперед, левая отставлена в сторону?

При каждом движении Чевиота Джой серьезно кивал.

— И далее, — продолжал показывать Чевиот, — опустив правую руку вниз, я вскидываю ее вот так и навожу на цель, держа ее прямо и неподвижно. Вот таким образом, не так ли?

— Сэр, это единственный образ действий! Ручаюсь вам, — с воодушевлением воскликнул Джой, — ручаюсь вам, что даже мой па не смог бы предложить вам ничего иного!

— И тем не менее… Вы убедитесь в этом. Вы больше думаете о форме, а не о результате, не так ли?

— Сэр?

— Многие прекрасные стрелки из пистолетов (я не говорю, что все, но многие) ведут себя так, как вы и говорите. Но в таком положении трудно брать цель на мушку. Это словно… словно вы вытягиваете руку, тыкая указательным пальцем. А на самом деле все должно происходить очень быстро. Это (какое бы мне подобрать слово?) — дар, сноровка, что-то вроде фокуса. Он или есть или нет. — Чевиот помолчал. — Могу ли я тут где-нибудь помыться?

Джой-младший испытал удовольствие от того, что наконец до его слуха донеслись слова, которые он мог понять.

— Вот тут, сэр. Откройте воду.

К стенке слева, за перильцами и рядом с дверью, ведущей в магазин, был прикреплен коричневый каменный рукомойник с краном над ним и короткой металлической ручкой насоса рядом. Маленькое зеркальце наверху было отполировано, а тонкое полотенце рядом — безукоризненно чистое.

Чевиот вымыл лицо и руки желтым мылом, время от времени подкачивая воду.

Меховая шляпа плотно села ему на голову, так как опухоль уже стала опадать. Но подсыхающие ссадины на теле еще здорово давали о себе знать, когда он наклонялся над раковиной.

Хуже всего, о чем он с горечью думал, было то, что эта дуэль где-то, как-то, когда-то состоится, но он ничего не знал об этом, и она была совершенно не нужна ему.

Он принял вызов Хогбена, только чтобы раззадорить его. И заставить принять участие в стрельбе на пари. Если ему удастся отстреляться лучше, чем Хогбену и Уэнтворту, они расскажут ему все, что знают о Маргарет Ренфру. Но теперь ему уже ничего больше не надо было знать о погибшей женщине, дело завершено. Теперь имела значение сама дуэль.

Если после прошедшей ночи он потеряет Флору…

После прошедшей ночи, после утра, после этих нескольких часов…

Если в результате этой дурацкой дуэли, когда пуля пробьет ему голову, он потеряет Флору…

Может быть, ему всего лишь снится кошмарный сон?

До него донеслось ровное тиканье часов с большим белым циферблатом на стене. Было пять минут десятого.

Повесив полотенце на гвоздь, он усилием воли заставил себя не думать о Флоре и вернулся к железной загородке, рядом с которой тянулась длинная полка с оружием.

— Джой! Будьте любезны, Джой!

Джой-младший, который к тому времени прочистил, отполировал и положил на место последний пистолет, поспешил на его зов. Чевиот поднял с пола папку зеленой кожи с ручкой, которую взял с собой из Олбани.

В сущности, обычно в ней лежали письменные принадлежности, но он избавился от всего ее содержимого ради этого предмета, который он собирался показать. Положив папку на полку, он расстегнул ее и вынул оттуда маленький пистолет с золотой пластинкой, врезанной в рукоятку.

— Джой, вам доводилось раньше видеть его?

— Да, это же изделие Мантона. — Джой с удовольствием уставился на оружие. — Видите, вот наша марка. Его сделали еще до моего рождения, а теперь я делаю совсем новые. «А. Д.». Ручаюсь, что сделано на заказ.

— Да. Для человека, ныне покойного. Если у вас есть подходящие пули, не можете ли вы зарядить его?

— Первым делом его надо почистить. Вы только загляните в ствол!

— Отлично, прочистите его. А потом зарядите. Но поторопитесь!

Временами оборачиваясь, Чевиот барабанил пальцами по полке. Не появлялись ни капитан Хогбен, ни лейтенант Уэнтворт, ни даже Фредди Деббит. В конце концов, Фредди должен был сообщить ему время и место настоящей дуэли, и, что еще важнее, расстояние, с которого им предстояло стреляться.

Передняя часть тира с большими полукруглыми окнами по обе стороны от двери напоминала обычный магазин. Сквозь частый переплет рам, выкрашенных в белый цвет, он видел Дейвис-стрит. Перед его глазами представали, как и везде, длинные ряды каменных столбиков коновязей с металлическими кольцами, и ничего больше.

Переменчивая октябрьская погода гнала по небу облака, из-за которых порой проглядывало солнце; лучи его падали сквозь стеклянную крышку люка в потолке. В тир с улицы проникал запах сырой земли.

Джой, стоя у стены слева, зарядил маленький пистолет. Из металлической фляжки он отмерил порцию пороха. Предварительно он загнал в ствол маленький маслянистый пыж: оторвав клочок газеты, Джой аккуратно сложил его, скатал и загнал внутрь с помощью шомпола.

— Куда мне повесить мишень, сэр?

— На этот раз, Джой, мне не понадобится мишень. Я буду стрелять просто в стену.

Щелкнул взведенный курок. Раздался негромкий, еле слышный звук выстрела. Вместо того чтобы уставиться на железную стену, Чевиот склонился над барьером и уставился на руки Джоя.

— Он так мал, — показал он на пистолет. — Но вы чувствуете запах пороха? Неужели у него такой резкий запах?

— Конечно! — удивленно вскричал Джой. — Как всегда!

— Ясно. А теперь принесите мне, пожалуйста, пулю.

— Сэр?

— Пулю, которую я только что пустил. Принесите ее мне.

Джой подобрался к стене с мишенями. Ногой он откинул в сторону несколько расплющенных пуль. Присмотревшись, он поднял одну и вернулся.

— Осторожнее, сэр. Она еще горячая.

Чевиота не волновало, обожжет ли он себе пальцы. Заряд пороха опалил разорванный надвое пыж и оставил черные следы на мягком свинце. Кивнув, он положил пулю в папку и вынул оттуда книжку в кожаном переплете.

— Джой, я не пьян, и я не сумасшедший. У меня есть основания поступать подобным образом. Будьте так любезны прочитать дюжину строчек вот здесь. И еще шесть строчек вот тут.

Наступило молчание; небо то светлело разрывами облаков, то снова мрачнело.

— Так в чем дело, сэр? — осведомился Джой. — Все совершенно ясно.

— Но оружие? Сначала я не мог себе представить, что такое оружие уже изобретено, и это говорит о моей глупости.

— Изобретено? — воскликнул Джой. — Да как же, мистер Чевиот! Мы его делаем из года в год вот уже много лет! Разве вы не видели коронационную процессию короля восемь… нет, девять лет назад?

— Нет. Я… меня здесь не было.

— Королевский экипаж был просто великолепен. Как мечта. Я никогда ни до, ни после не видел короля, потому что он не появлялся в Лондоне. Он был такой большой и тучный! Глаза у него все время были полузакрыты, словно его ничего не волновало. Хотя на самом деле ему было из-за чего волноваться. Он все время вертелся, постепенно распаляясь, потому что люди не кричали: «Ура!» Ну никто! И вы помните пулевое отверстие в окне королевской кареты? И как никто не мог сказать, откуда оно появилось?

— Да! Вроде я читал… впрочем, не важно. Продолжайте.

— Не изобретено! — снова воскликнул Джой, устыдившись, что позволил себе прийти в такое возбуждение. — Ну как же, сэр, я сам делал тут кое-что такое!

— Сами сделали? Могу ли я взглянуть?

Внезапно обретя величественный, как и у своего отца, вид, Джой открыл маленькие воротца в барьере и вышел наружу.

— Будьте любезны, — сказал он, — проследовать в магазин.

Тиканье часов теперь слышалось более отчетливо. В магазине, на полках которого лежали различные образцы оружия, стояла приятная атмосфера, пропитанная запахами дерева и масла. Здесь было несколько ружей, но большинство из них представляли спортивные одностволки; стволы их были отполированы, а ложа и цевья поблескивали коричневыми оттенками свежего дерева. Джой двинулся между стоек с ружьями…

Банг!

Чевиот был слишком увлечен, чтобы услышать стук копыт на улице. До его слуха донесся лишь грохот захлопнувшейся двери с улицы, ведущей в тир; туда вошли три человека.

— Задержите их! — быстро сказал Чевиот Мантону. — Любым способом!

В открытых дверях магазина стоял капитан Хьюго Хогбен.

Как и лейтенант Уэнтворт, показавшийся у него за спиной, капитан Хогбен на этот раз был без формы. Он был весь в черном одеянии, из-под которого виднелась белая сорочка; шляпа была ухарски сдвинута на бок, а на руке висело пальто. Остальные двое были в обыкновенных костюмах, хотя жилет Фредди Деббита отливал всеми цветами радуги. Хогбен отвел свои маленькие глазки.

— Этот тип здесь, — сказал он из-за плеча Уэнтворту. — Насколько я понимаю, он репетировал.

Хогбен избегал обращаться прямо к Чевиоту или смотреть на него, даже когда они стояли лицом к лицу. Выражение лица Хогбена, окаймленного веерообразными черными бачками, было бесстрастным, если не считать легкой издевки, что слышалась в его словах.

— Привет, Джой, — сказал он. — У нас пари на тысячу гиней. А где деньги этого типа?

Повернувшись на каблуках, он направился обратно в тир.

Последним в магазин торопливо влетел Фредди. Кивком он дал понять Мантону-младшему, что тому пора идти в тир, и Джой исполнил его указание. Фредди, которого от возбуждения била лихорадка, понизив голос, обратился к Чевиоту.

— Черт побери, Джек! Где вы были? Я искал вас повсюду. Кстати! Я же должен сообщить вам условия… э-э-э, встречи, не так ли?

— Где она состоится?

— Как раз за старым садом Воксхолл-Гарденз. К северо-востоку от него стоит какое-то подобие древнего греческого храма, и там есть пустое пространство, окруженное деревьями. Знаете это место?

— Да, — ответил Чевиот, который не имел о нем представления. — С какого расстояния мы будем стреляться?

— С двадцати шагов, — Фредди, не спуская глаз с собеседника, сглотнул комок в горле, потому что это расстояние было гораздо меньше общепринятого. — Согласны?

— Согласен. Время?

— Сегодня вечером, в пять часов.

— Вечером? — Это известие несколько ошеломило его; Чевиоту пришлось вытащить часы и откинуть их крышку. — Я никогда не слышал, чтобы такие встречи назначались на вечер. Да и кроме того!.. Давайте прикинем, сегодня тридцать первое октября…

— Преддверие Дня Всех Святых, — попытался выдавить из себя шутку Фредди, — когда призраки прогуливаются в замках и злые силы летят по ветру.

— К пяти часам, Фредди, почти стемнеет. Как мы разглядим друг друга?

— Знаю, знаю! — пробурчал Фредди. — Но это время назначил Хогбен, передав свое пожелание, конечно, через Уэнтворта. Да, так никогда раньше не делалось, но в дуэльном кодексе нет никаких указаний на время встречи. Мы проглядели его вдоль и поперек. Черт побери, Джек, да вы, никак, взволнованы?

— Разве я говорил, что меня это волнует?

— Нет, но… — У Фредди невольно сорвался голос. — Черт побери, человече, да вы же лучший стрелок!

Из тира, примыкавшего к магазину, донесся голос Хогбена, обращавшегося непонятно к кому.

— Пусть этот тип войдет сюда, — фыркнул он, — и попытается это доказать!

— Спокойнее, Джек! — вскинулся Фредди.

Он был прав. Чевиот не мог позволить снова выйти из себя, видя перед собой этого гвардейца, ни на йоту, ни на долю секунды. Чевиот расслабил напрягшиеся мускулы, кивнул и проследовал за Фредди в тир.

И тут, бросив взгляд в одно из больших полукруглых окон, выходивших на улицу, он увидел, как из-за угла поворачивает открытый экипаж, в котором сидит Флора.

Влекли его две гнедых лошади в белой упряжи; кабриолет низко сидел на рессорах. И Флора в короткой меховой шубке, с руками в муфте, в высокой светлой шляпке, под которой на этот раз были спрятаны ее золотые волосы, тоже увидела его.

Прижав сначала руки ко рту, она затем порывистым движением протянула их к Чевиоту. Ее глаза и губы сказали все остальное.

Приподняв шляпу, Чевиот отвесил поклон, надеясь, что его глаза будут столь же красноречивы. Он не осмелился глядеть на нее дольше чем секунду-другую, ибо мог потерять пришедшую к нему собранность. Он не ждал ее появления и, повернувшись, с трудом пришел в себя от потрясения.

Вся подготовка, которая шла в соответствии с громкими приказаниями Хогбена, была почти завершена.

Джой Мантон зарядил шесть дуэльных пистолетов, расположив их на полке в двух футах от себя. Они абсолютно не походили на современное Чевиоту оружие; одна только круглая пуля весила не меньше двух унций. Затем Джой взял ящик с мишенями.

Эти мишени из плотного материала, который позже получит название гильзового картона, были круглые, белого цвета, примерно двух дюймов в диаметре. На тыльной стороне каждой из них была капелька клея.

Держа в одной руке влажную тряпку, а в другой коробку с мишенями, Джой направился к стене, на которой их предстояло разместить. Он счистил со стенки остатки бумаги. Прикинув расстояние, он смочил оборотную сторону шести мишеней. Шлепками ладоней он прилепил их на стенку, толщина которой напоминала железные двери в заведении Вулкана.

Когда Джой вернулся, мишени предстали белыми пятнышками на фоне черной стены. С расстояния в тридцать шесть шагов они казались крошечными.

— Итак! — сказал Хогбен, переступая с ноги на ногу, словно собираясь сорваться с места и пуститься бежать. Он обращался к лейтенанту Уэнтворту. — На тысячу гиней. А где деньги этого типа?

Уэнтворт, которого представить себе без формы было еще труднее, чем Хогбена, в изумлении выпрямился. Он увидел, что его компаньон совершенно серьезен.

— Хогбен, — сказал он, — разрешите мне сказать вам, что я не потерплю впредь подобного поведения. В нем нет необходимости. В любом случае джентльмен, побившийся об заклад, не может позволить себе…

— Где деньги этого типа?

Не говоря ни слова, Чевиот подошел к стойке, располагавшейся с левой стороны, рядом с которой Джой Мантон с подкосившимися ногами привалился к стене. Рядом с его локтем он выложил пачку банкнотов, россыпь золотых соверенов и немного серебряных монет.

По-прежнему храня молчание, он вернулся к Фредди, притулившемуся у окна, спиной к нему.

Хогбен отбросил пальто. В первый раз он взглянул на Чевиота.

— Итак, парень! — Он мотнул головой по направлению к полке с пистолетами. — Стреляй первым!

Чевиот неожиданно сделал шаг вперед. Фредди, уловивший выражение его лица, бросился между ними.

— Надо бросить монету! Это будет честно! Бросить монету!

— Как вам угодно, мистер Деббит, — согласился Уэнтворт, вынимая монету из жилетного кармана. — Хогбен, эта встреча была предложена не вами. Так что ваше слово.

— Орел, — сказал Хогбен, когда монета взвилась в воздух.

— Решка, — объявил Уэнтворт, — наклонившись к упавшей монете. — Каковы будут ваши пожелания, мистер Чевиот?

— Пусть он стреляет первым.

Хогбен, нимало не обеспокоившись, водрузил шляпу на голову. Он взял с полки первый, ближний к нему пистолет. Раздался легкий приглушенный щелчок, когда курок был взведен. Встав боком к мишеням, Хогбен расставил ноги, заняв общепринятую позицию.

Было слышно лишь громкое тиканье часов на стене. Никто не мог позволить себе пошевелиться, вымолвить хоть слово поддержки и одобрения.

Теперь с Хогбена слетело все чванство. Не в силах выкинуть из головы мысль о лежащих перед ним деньгах, он стал молчалив и собран. Он тянул время, чего никогда не мог бы себе позволить во время дуэли. Подняв правую руку, он чуть опустил ее и выпрямил. Он ждал, пока на крохотную мишень вдали упадет луч света из стеклянного люка в потолке.

Трах!

Из ствола вырвался сноп пламени, и под сводами тира раздалось гулкое эхо удара пули о железо. Мишень, пораженная точно в центре, разлетелась в клочки, которые тут же охватило пламя.

Хогбен лениво положил пистолет и потянулся за вторым.

Второй его выстрел поразил верхний край мишени, который тут же разлохматился, но мишень осталась висеть на стене.

Третий его выстрел ушел в молоко.

Сплющившаяся пуля с визгом отлетела назад и ударилась в пол на полпути от наблюдателей. Хогбен постоял несколько секунд, опустив голову, и над воротником на затылке встопорщились черные волосы, но тем не менее он сохранил хладнокровие. Их окутывал едкий пороховой дым, и он ждал, пока клубы его рассеются.

Четвертый выстрел поразил мишень скорее ближе к краю. Но пятая и шестая пули легли точно в цель. В сущности, шестая мишень полностью сгорела.

Положив шестой пистолет, Хогбен подчеркнуто приосанился.

— Вот так! — самодовольно сказал он, не спуская глаз с банкнот и золота. — Перекрой-ка меня, приятель!

Да, отстрелялся он превосходно. Это было ясно всем. Но никто не промолвил ни слова, пока Хогбен мыл руки в раковине, а Джой Мантон протирал стенку сырой тряпкой. Он прикрепил к ней шесть новых мишеней.

Посвистывая сквозь зубы и сложив на груди руки, капитан Хогбен стал неторопливо фланировать по тиру. Джой взялся чистить и перезаряжать шесть пистолетов. Всем казалось, что это занятие длится невыносимо долго; лишь только Хогбен небрежно насвистывал «Его любимую лягушку».

— Ваш черед, мистер Чевиот, — сказал лейтенант Уэнтворт.

У Чевиота пересохло в горле. Он не смотрел на Флору. Фредди коснулся его руки. Помедлив, он двинулся к барьеру.

Трах! Трах! Трах! Трах! Трах! Трах!

Чевиот, не сдвинувшись с места, стрелял с быстротой, поразившей его спутников. После грохота выстрелов наступило изумленное молчание. Черные пороховые облака окутывали их лица, руки и даже барьер. Шесть выстрелов прозвучали за несколько секунд.

На улице гнедые лошади присели в упряжке и заржали. Чевиот положил последний пистолет и присоединился к Фредди у окна. Дым постепенно рассеивался, уходя в окна и в люк в потолке.

Все шесть мишеней были поражены точно в центр, часть из них свалилась со стены, а остальные дотлевали. Кроме нескольких прилепившихся к стене клочков бумаги, плававших в клубах дыма, стена была совершенно чистой, словно Джой только что промыл ее.

Посерьезневший Уэнтворт, который стоял рядом с задумавшимся Хогбеном, очень вежливо обратился к Фредди.

— Я думаю, мистер Деббит, не может, быть никаких сомнений в том, что ваш доверитель выиграл пари?

— Н-нет! Н-нет! Черт побери, ни малейших сомнений!

— Очень хорошо. — Уэнтворт повернулся к Чевиоту. — Сэр, мы готовы предоставить вам определенную информацию…

Но Чевиот, откашлявшись из-за дыма, остановил его.

— Сэр, у меня больше нет потребности в данной информации. Я освобождаю вас от этой обязанности.

— Отлично! Просто чертовски отлично! — сказал Хогбен и расхохотался. — Потому что вы все равно ее не получили бы.

Тонкие черты лица Уэнтворта побагровели.

Нетрудно было убедиться, что результаты стрельбы заставили капитана Хогбена расстаться с последними остатками вежливости. По крайней мере, он должен был бы догадаться, что дуэль на расстоянии двадцати шагов может иметь фатальный исход для обоих. Но Хогбен продолжал сохранять высокомерную надменность.

— О, я держу свои обещания, — сказал он, поднимая с пола пальто и накидывая его себе на плечи. — Но вы сделали ошибку, приятель. Я сказал, что в самом деле дам информацию. Но я не уточнил, кому я ее дам, припоминаете? И не говорил, что получите ее вы.

Он вытаращил глаза, наслаждаясь собственной хитростью, и снова расхохотался.

— Я готов тут же предоставить ее вашему начальству, как-там-его, в Уайтхолле. Кстати, Уэнтворт! Вы договорились с Деббитом о месте и времени нашей встречи?

— Да.

— Мы будем пользоваться моими пистолетами?

— Стоп! — воскликнул Фредди, вытирая измазанное лицо. — Я забыл упомянуть…

— Оружие любое, — коротко прервал его Чевиот и направился к раковине.

— Так и договорились, приятель, — сказал Хогбен, — и вы сами это сказали. — Он привалился плечом к дверному косяку. — Двинулись, Уэнтворт?

— Нет.

— Вы идете, Деббит?

— Да, да! То есть не с вами. У меня назначена другая встреча. Джек, старина. Мои поздравления и жму руку! Вот так! — Фредди понизил голос. — И не сомневайся относительно вечера. Ты его подстрелишь. До встречи там. Пока!

За окном Флора привстала в экипаже, стараясь разглядеть очертания фигуры Чевиота. Кончив умываться, он улыбнулся и помахал ей.

За Хогбеном захлопнулась дверь. Он вскочил в седло своей белой лошади и пустил ее в галоп, направляясь на юг, к Беркли-сквер. Фредди, остановившись рядом с Флорой, чтобы приподнять шляпу, поклониться ей и отпустить пару цветистых комплиментов, торопливо двинулся на север по направлению к Оксфорд-стрит.

Не имея представления о потрясении, которое обрушится на него через несколько секунд, Чевиот расплатился с Джоем за использование тира и выслушал его комплименты. Оставив Джоя обливаться потом после пережитого напряжения, он взял зеленую папку из-за барьера, где он оставил ее.

Лейтенант Уэнтворт тоже направился к умывальнику, где остановился, изучая в зеркальце мрачные черты своего лица. Чевиот, пробормотав на прощание ему несколько вежливых слов, открыл двери.

— Будьте здоровы, сэр! — крикнул ему Джой Мантон-младший. — Я думаю, что скоро сюда толпой повалит публика. И помоги мне Бог выдержать ее нашествие!

Уэнтворт резко нажал металлическую ручку насоса. Вода плеснула в раковину, брызнув ему на костюм. Его лицо в зеркале искривилось выражением, которое меньше всего можно было ожидать увидеть на нем.

— Мистер Чевиот, — сказал он, когда к нему снова вернулось самообладание, — могу ли я переговорить с вами на тему, имеющую жизненно важное значение?

18

Ловушка у Воксхолл-Гарденз

Дверь была полуоткрыта. Прохладный осенний воздух, наполненный запахами гниющих листьев, все же был чист и мягок, Чевиот придержал двери.

— Да? В чем дело?

Он неохотно повернулся. Флора, чья боязнь нарушить приличия не позволила ей выйти из кареты и направиться в тир, сделала нетерпеливую гримаску. У Чевиота разболелась голова; спал он не более часа и мучился кошмарами.

— Сэр, — сказал лейтенант Уэнтворт. — Похоже, что нарушаю слово. Или выражаю сомнение в своем друге. Но я чувствую, что обязан сказать вам. Вы не заметили ничего странного в поведении Хогбена?

Чевиот сделал неопределенный жест папкой.

— Откровенно говоря, сэр, — ответил он, — капитан Хогбен начинает меня утомлять. Даже если мы убьем друг друга на дуэли, это будет…

— Мне кажется, — сказал Уэнтворт, — что дуэль не состоится.

— Что?

Теперь они остались в тире одни. Как только четко и недвусмысленно прозвучало слово «дуэль», Джой Мантон тут же исчез в магазине.

Уэнтворт плеснул водой в лицо, вытер его и придвинулся ближе. Без мундира он напоминал скорее студента, чем солдата: он был так же корректен и вежлив, но в нем исчезло высокомерие, словно у человека, который ночью обрел какой-то ужасный опыт.

— Что вы сказали? — вопросил Чевиот. — Дуэль не состоится? Исчезла вся опасность?

— Этого я не говорил. Опасность, может быть, очень велика. Для вас.

— Но и для Хогбена…

— О, Хогбен ничем не рискует. Многие могли бы сообщить вам, что он никогда не ведет честную игру.

Это же говорила и Флора. Чевиот выглянул из окна. Флора стояла в экипаже, придерживая шляпу; ветер развевал ее юбку, и по губам ее можно было прочесть, что она спрашивала: «В чем там дело? Почему ты не выходишь?»

— Но что Хогбен может сделать? — продолжал настаивать Чевиот. — Насколько я понимаю, и вы там будете? И мой секундант?

— Да, если появится Хогбен. Больше я ничего не могу вам сказать, сэр, я ничего не знаю, а только догадываюсь. Я пытался быть другом этого человека, но это выше моих сил. И вполне возможно…

— Да?

— Что кто-то мог бы столкнуться с вами в сумерках. И Хогбен был бы только очень рад вашей смерти.

Чевиот, вспомнив, что забыл пальто, сдернул его с крючка около окна. Открытая дверь скрипнула петлями и качнулась. Перед ним возникла ухмыляющаяся физиономия Хогбена, на которой было выражение торжества, как у шулера, у которого в рукаве был припрятан козырной туз.

«Кто-то мог бы столкнуться с вами в сумерках». В сумерках Дня Всех Святых.

— Лейтенант Уэнтворт, — сказал Чевиот, запахивая пальто и снова берясь за дверную ручку. — Я искренне благодарю вас за предупреждение.

Поклонившись, он закрыл за собой дверь и заторопился к Флоре.

Даже когда он вспрыгнул на ступеньку и сел рядом с Флорой, которая подвинулась, освобождая ему место, никто из них не говорил о том, что больше всего занимало их обоих. Правда, Флора начала:

— Во сколько ты ушел от меня утром? — но тут же поперхнулась, наткнувшись взглядом на прямую спину Роберта, ее кучера. На запятках не было никого из лакеев.

— Я слышала, — сменила она тему, — что ты опытный стрелок из пистолета. Но я даже видеть не хочу, как ты этим занимаешься. Как только тебе удалось одолеть капитана Хогбена! — В голосе ее были гордость, удовольствие и легкое смущение, когда она добавила: — Но… но, я надеюсь, что ты с ним не поссорился?

— Ни в коем случае, как ты сама видела.

— Но я ничего не слышала, дорогой мой. Кроме выстрелов.

— А там нечего было и слушать.

— Я думаю, — серьезно сказала Флора, кивнув на плетеную корзину со снедью, стоявшую у ее ног, — что, если хочешь, мы можем поехать куда-нибудь на природу. Там в корзинке есть вино и еда. Ведь мы можем на весь день уехать из Лондона?

— Да! Я должен только на минутку забежать в Скотланд-Ярд. Что ты скажешь, Флора, если мы поедем куда-нибудь в район Воксхолл-Гарденз?

— Прекрасное место! — Глаза у Флоры засияли. — Конечно, в это время года сад закрыт. Со времен моего дедушки туда не пускают вульгарную публику, хотя время от времени для них устраивают там фейерверки и запускают шары.

— Флора, не употребляй таких слов!

Она смутилась.

— Не употреблять… таких слов?

— «Вульгарная публика». Придет время, когда мы поймем… — спохватившись, он поперхнулся.

— Джек! Разве я обидела тебя?

— Нет, нет! Ты никогда этого не делала, эти слова вырвались у меня случайно, прости меня. Там есть какой-то греческий храм, как мне кажется, в северо-восточной части сада?

— О, да! — Она повысила голос. — Вы слышали, Роберт?

— Миледи, — ответил кучер. — Я все слышал.

Экипаж развернулся на Беркли-сквер, и прохладный воздух, струящийся с темнеющего неба, обвевал их лица. Запахнувшись в короткую меховую шубку, обшитую бело-синей тесьмой, Флора под ней взяла Чевиота за руку. Ей очень хотелось поговорить о них самих, и она не могла отказать себе в этом удовольствии.

— Ты сказал, к Скотланд-Ярду? — с неестественным удивлением спросила она. — Ручаюсь, ты туда направляешься из-за тех людей, что захватили у Вулкана. Понимаю, что ты не можешь мне ничего рассказывать. Но по городу ходят самые разные слухи, и тебя превозносят до небес.

— Меня?

— Ну, и твою полицию тоже.

— Вот это уже лучше! На это я и рассчитывал!

— Так расскажи мне! Если полиция налетела на игорный дом, разве его посетители не так же виноваты, как и хозяева? Разве они не арестованы?

— Теоретически ты права.

— И тем не менее все подчеркивают, что ты не арестовал никого из игроков. Ты всем пожал руки, поблагодарил за мужество в схватке и заверил всех, что ничье имя не будет упомянуто. Это правда?

Чевиот засмеялся. Смех позволил ему освободиться от нервного напряжения.

— Моя дорогая, как я мог арестовать тех, кто помогал мне? — объяснил он. — Кроме того, они дали мне немало дельных советов. Тебе надо было бы видеть в этой каше инспектора Сигрейва и сержанта Балмера. Громилы так и валились под ударами их дубинок…

— Прошу тебя!

— …А потом Сигрейв и Балмер стали выволакивать за шиворот одного за другим с криками: «Вот Джимми Такой-то, разыскивается за взлом!» или: «Вот Том Сорвиголова, разбой на дороге, поджог и Бог знает что еще». Я должен был заранее предвидеть это: Вулкан собрал у себя половину всех мошенников Лондона. И когда мы уложили их рядком в фургоне…

— Не смейся! Это совсем не смешно!

— Дорогая Флора, но это в самом деле смешно. Мне пришлось уверять игроков, что это не налет на игорный дом, а самая крупная операция года по обезвреживанию известных преступников. В результате чего отделам «В», «С» и «Д» пришлось открывать свои камеры, чтобы разместить всех задержанных. Вот почему и я задержался.

— Да. Ты приехал очень поздно.

Экипаж миновал Беркли-сквер, где няни в высоких чепчиках прогуливали малышей в саду под еще не опавшей желтоватой листвой. Прогрохотав по Беркли-стрит, экипаж повернул налево, в сумятицу Пикадилли.

Флора, очнувшись от глубокого раздумья, снова заговорила:

— Вулкан, — пробормотала она. — Вулкан и эта его женщина! Джек, что?..

— Все это было довольно неприятно. Он тоже сейчас сидит в камере.

— Тогда я не хочу слышать ни слова о нем. Хотя нет, расскажи мне еще раз.

— Женщину мы освободили. Самого же Вулкана… ну, мы его уложили в наручниках отдохнуть в его кабинете наверху. К тому времени, когда я нашел ключи от ящика с драгоценностями (Кэти бросила их с галереи вниз), Вулкан пришел в себя и попытался добраться до своих гроссбухов, несмотря на то что на нем были наручники. Я и представить себе не мог, что у него был пистолет.

— Вот почему у тебя дырка от пули в рукаве. Не так ли?

Чевиота покинуло беспечное настроение.

— Это не важно, — сказал он. — Да, — повторил он, — я не мог себе представить, что у него был пистолет. Он даже не попытался вытащить его, когда мы носились вокруг стола. Вулкан, пусть и по своим правилам, но все же вел себя по-спортивному. А вот Хогбен!..

— Что Хогбен? — очень тихо спросила Флора. — Я догадываюсь, что между вами что-то произошло. Тебе не кажется, что мне будет легче, если я буду знать об этом?

— Не забивай себе голову мыслями о Хогбене. У него есть какие-то карты в рукаве, или ему кажется, что они у него есть. И, думаю, я догадываюсь о его намерениях. Вот и все.

Он не сказал больше ничего. Экипаж повернул вниз к Хаймаркету, где он пересекался с Пикадилли, налево по Кокпур-стрит и дальше вниз к Уайтхоллу.

— Флора, могу ли я отдать приказание твоему кучеру? Роберт! Будьте любезны, остановитесь у дома номер четыре по Уайтхолл-плейс. Во двор не въезжайте, держитесь у фонарного столба рядом.

— Очень хорошо, сэр.

Когда экипаж остановился у красного кирпичного дома, он, вылезая из него, обратился к Флоре:

— Я ненадолго. А потом, я надеюсь, мы вместе посмеемся.

Но пробыл он гораздо дольше, чем ожидалось. Флора, засунув руки в муфту, считала минуты, которые тянулись как часы. Перед ней была прямая неподвижная спина кучера. Вокруг грохотали колеса проезжавших экипажей, раздавались голоса тех, кто сидел в них, и весь этот шум заставлял женщину разрываться между предвкушением счастья и мрачными предчувствиями.

Прошло не менее часа, прежде чем он появился: с извинениями он занял место в экипаже и дал сигнал Роберту трогаться, но лицо у него было мрачным.

— Боюсь, — сказал он, — что ты должна провести со мной весь вечер.

— Но чего еще мне надо? — вскричала Флора. — Это отнюдь не наказание. И… и теперь мы можем смеяться?

— К сожалению, пока нет. Я не должен держать тебя при себе, но, может быть, это будет наилучшим выходом. Видишь ли, я обещал сегодня к восьми часам представить убийцу Маргарет Ренфру.

Лошади прибавили шагу, натянулись вожжи, и карета покатилась быстрее.

— И поэтому, — добавил он, — я освобожден от одной обязанности. Если у Пиннера начнутся какие-то волнения, мне не придется командовать людьми.

— Джек, — сдавленным голосом ответила она, — я прошу тебя не говорить загадками. Что за волнения?

— Ну, есть такой портной по фамилии Пиннер. Припоминаю, что вчера, — он потер уставшие глаза, — кто-то говорил о некоем портном со склонностью к произнесению зажигательных политических речей. И я только что услышал о нем от полковника Роуэна и мистера Мейна. Его мастерская на… м-м-м, да, на Парламент-стрит, как они сказали.

Сообщив это Флоре, он помрачнел.

По мере того как экипаж катился к югу, исчезали все признаки Уайтхолла, которые ему запомнились еще с прошлой жизни.

Впереди высились клинообразные очертания массива зданий, закопченных дымом многочисленных каминных труб; их разделяли две улицы. Та, что вела направо, прикинул он, должна быть Кинг-стрит, а слева, тянувшаяся вдоль реки, должна быть Парламент-стрит.

Он был прав. Роберт повернул лошадей налево, лавируя между несколькими колесными экипажами; мимо них проплывали древние потемневшие фасады домов из выщербленного камня. Здесь размещалось множество магазинчиков — торговцев сальными свечами, изготовителей зеркал, мясников; они располагались между частными домами, у входа в которые не было ни медных досок, ни отполированных колокольчиков.

— До чего мрачные руины, — пробормотал он. — Посмотри туда!

По другую сторону Парламент-стрит небольшая толпа собралась вокруг человечка с выпяченной грудью и взлохмаченными седыми волосами, который стоял, взгромоздившись на деревянный ящик рядом с дверями магазина, на которых было крупно выведено: «Т. Ф. ПИННЕР, ШИТЬЕ И КРОЙ».

По противоположной стороне улицы прогуливался полицейский, который не спускал глаз с толпы, но не вмешивался. Человечек с выпяченной грудью и седыми волосами, с бутылкой джина в кармане сюртука, был уже в крайнем возбуждении.

— Разве вы не хотите отмены Хлебных законов?[28] — кричал он. — Голодную смерть вы не переспорите. Их она не волнует! Есть ли среди вас хоть один человек, который не голодал бы или не видел, как голодает его семья? — потряс он в воздухе сжатыми кулаками.

— Нет! — завопили голоса. По толпе, небольшой, но плотной, прошло волнение. Она уже частично перекрывала дорогу. Роберт уже несколько раз взмахнул хлыстом, примериваясь пустить его в ход.

— Поезжай! — сказал Чевиот, встав в экипаже. — И никого не трогай! Поезжай!

— Есть только один путь добиться этого, — гремел голос оратора. — Это принять билль о реформе парламента. Факты, истинные факты говорят…

Они миновали собравшихся, и голос за их спинами стал затихать. Лишь кто-то крикнул им вслед, и ничего больше не последовало.

— Но, Джек, — запротестовала Флора, которая была больше удивлена, чем испугана, — это же происходит каждый день. Какое мы имеем к этому отношение?

— Во всяком случае, не сегодня вечером…

Он по-прежнему стоял в покачивающемся экипаже, придерживаясь за перильца у облучка. Он не мог вымолвить ни слова, потому что его со сверхъестественной силой охватили воспоминания о прошлом, частью которого он был.

Справа, осененные покоем древности, безмятежно возвышались башни Аббатства. Слева за Вестминстерским мостом он увидел еще одну башню: приземистая и квадратная, она выделялась среди скопища разномастных зданий, притулившихся к массивным стенам Вестминстер-холла[29]. Через пять лет все, что простиралось от него в левую сторону, станет жертвой огня, кроме Вестминстер-холла, и исчезнет. Он не мог оторвать взгляд от старого здания парламента, над квадратной башней которого развевался флаг, говоривший о том, что парламент заседает.

И, поблескивая в вечерних сумерках, под Вестминстерским мостом, мимо квадратной башни, текла Темза — тесно зажатая берегами, темно-коричневая от грязи и сточных вод, тихая речка, по которой еще придет в город холера.

— Джек, — сказала Флора, — ради Бога, о чем ты только что говорил?

Он даже не помнил, что о чем-то говорил. Сев рядом, он взял ее за руку.

— Прости. Думаю, что тот подвыпивший портной показался тебе смешным и глупым? И тем не менее он был прав. Все это будет.

— И ты? И ты выступаешь за реформы?

— Флора, я ни за что не выступаю. Я всего лишь сожалею о тех неприятностях, что доставил тебе и, возможно, еще доставлю в силу причин, которые я не могу пока объяснить. Но давай в самом деле поедем на природу. И, ради всех святых, давай забудем обо всем, если это у нас получится.

Казалось, что они в самом деле забыли обо всем. Когда они пересекли сравнительно недавно возведенный, склепанный из железа мост Воксхолл, на той стороне реки, где простирались просторы Сюррея, перед ними открылась восхитительная местность, тронутая красотой осени. Воксхолл-Гарденз был совершенно безжизнен, и на его извилистых дорожках, на площадке для оркестра, рядом с двумя статуями, Аполлона и (странное соседство) бюстом Генделя, не было ни души.

Но тем приятнее было пребывать тут в одиночестве. Экипаж тем временем выехал на поляну, окруженную деревьями. В задней части ее за деревьями отливал белизной мрамора небольшой полукруглый храм со статуей внутри. Поскольку храм был выстроен в греческом стиле, богиня, скорее всего, должна была носить греческое имя Афродиты.

Роберт осадил лошадей, остановившись недалеко от здания. Обмотав вожжи вокруг кнутовища, он спрыгнул, чтобы помочь Флоре выйти из экипажа, причем обратился к ней с вежливой просьбой.

Скорее всего, в течение часа или двух у миледи не возникнет в нем надобность. Недалеко от входа в Воксхолл-Гарденз, сказал он, есть небольшая таверна под названием «Пес и Стервятник», так что не может ли он позволить себе отсутствовать какое-то время?

Флора коротко сказала ему, что может. Его шаги были почти неслышны, когда он удалился от них по увядшей траве сада.

— А теперь, сэр, — Флора смотрела на Чевиота с насмешливой улыбкой, но на сердце у нее лежал смертельный холод, — не будете ли вы так любезны объяснить все те намеки, которые мне довелось от вас услышать? Ты что, хочешь, чтобы я окончательно с ума сошла? Я… Что случилось?

Чевиот уставился в небо.

— Время, — не раздумывая, сказал он. — Должно быть, сейчас куда позже, чем я предполагал.

Проще было бы посмотреть на часы. Но он не решался это сделать.

— Время? — растерянно откликнулась Флора. — Разве в нем дело?

— Нет, нет, конечно, нет! Разве что…

— Ты хочешь поесть или выпить? — перебила его Флора, торопливо распаковывая корзинку, стоящую у нее под ногами. — Здесь есть много чего, если тебе не надоело мое общество.

— Прекрати! Перестань кокетничать. У нас на это нет времени.

— О, я понимаю! Но этой ночью, или, точнее, утром было так… так…

— Да, — с силой сказал он. — Все было прекрасно и изумительно. Прекрасно и изумительно, хотел бы я повторить. Именно поэтому я должен задать тебе вопрос: Флора, мы поженимся с тобой?

— Поженимся?

— Да. Я совершенно серьезен.

— Ну конечно! Что за вопрос! Я… я уже столько раз в мечтах давала обет перед алтарем. Но ты… ты ведь никогда не спрашивал меня.

— Ты уверена в себе? И ты никогда не передумаешь? Потому что эти мысли приходили мне в голову. Когда я сегодня утром тихонько спускался по лестнице, стараясь никого не разбудить в доме, мне пришло в голову…

— А мне пришло в голову, — перебила она его, — как ты мог уйти, не разбудив меня! Я всегда просыпалась вместе с тобой. А сегодня я протянула руку, а тебя уже не было. Это было ужасно. Словно ты ушел навсегда.

— Флора, прекрати! Больше ни слова… подожди минутку!

Он опустил голову. Рядом с корзинкой размещалась его зеленая папка. Но сейчас он не думал даже о ней. Осенние листья, среди которых сохранились мазки зелени, смешанные с желтоватым и красным цветом увядания, под сенью которых стоял греческий храм, тихо перешептывались под порывами ветерка.

— Нет, — с отчаянием сказал он, — этого не может быть. Ты пленница своего века, и тебе никогда не удастся вырваться за его пределы. В то время как я…

— Да?

— Слушай! Всего три ночи назад я обещал рассказать тебе все. Я должен это сделать, хотя не сомневаюсь, что ты не поверишь мне. Так же, как это было у леди Корк, ты отпрянешь назад и сочтешь, что я напился до полного сумасшествия, хотя у меня были ясные глаза и четкая речь…

— Что ты хочешь мне рассказать?

— И тем не менее я должен все поведать тебе, — настаивал он, не обращая внимания на ее слова, — потому что сны и предчувствия не дают тебе покоя. И я думаю, Флора, что скоро нам придется расстаться друг с другом.

— Нет!

Она оказалась в его объятиях, но ее толкнул к Чевиоту не любовный порыв. Она не в силах была вынести напряжения, которое вызывал в ней его шепот.

— Но что может разделить нас? Ты имеешь в виду… смерть?

— Нет, моя дорогая. Не смерть. Но что-то похожее.

У Флоры вырвался крик протеста. Он с отчаянием прижимал ее к себе, мучительно страдая от щемящей боли, охватившей их обоих, когда невозможны слова; они едва ли слышали друг друга. Флора утверждала, что он собирается умирать, он же возражал, что не говорил ничего подобного. Этот диалог повторялся снова и снова, пока над их головами не сгустились тени.

— Прошу тебя, — всхлипнула Флора, — так скажи же, что ты имел в виду?

— Только то, что я должен тебе объяснить. Скоро придет час, может быть, ознаменованный победой и торжеством, когда измерение, именуемое временем, сменит свои ход. И все исчезнет. Все! Можно ли будет его счесть «несущественным изменением»? Ни в коем случае! Это будет ужасно.

— Я ничего не понимаю! Ничего!

— Сон, который пришел ко мне…

— Ох, эти сны! Всем известно, что в жизни все бывает наоборот!

— В один прекрасный день, моя дорогая, жизнь предстанет куда более запутанной, чем этот сон. Нет, скорее всего, я употребил не то слово. Это не сны. — Он с трудом перевел дыхание. — Ладно. Лучше всего тебе выслушать правду. Когда ты как-то сказала мне, что я выгляжу так, словно появился из другого мира, ты была гораздо ближе к правде, чем можешь себе представить. На самом деле я…

— Миледи! Сэр!

Лишь через несколько секунд они, замкнутые в узком пространстве своего собственного мира с его проблемами, услышали, как кто-то вежливо покашливает в нескольких ярдах от них. Преисполненный почтительности Роберт, кучер, едва не поперхнулся и сделал шаг назад.

Мир, окружавший их, исчез, и Флора с Чевиотом растерянно осмотрелись вокруг.

Проморгавшись, Чевиот огляделся. Вокруг сгустились сумерки. Он еле разглядел Роберта, стоявшего в густой тени с фонарем в руках.

На них опустился сырой туман. В нем отсвечивали белизной лишь очертания греческого храма.

— Простите, миледи, — почтительно сказал Роберт. — Но я предположил, что вы ждете моего возвращения. Уже двадцать пять минут шестого.

Рука Чевиота метнулась к жилетному карману.

— Шестого?

— Да, сэр. И даже больше того. Столько было на часах, когда я вышел из «Пса и Стервятника», а мне еще понадобилось время добраться сюда.

В это время они услышали цокот копыт по дорожке, по которой только что пришел Роберт. Несколько всадников скакали галопом, приближаясь с каждым мгновением. Он прикинул, что их должно быть не меньше трех. Лучи фонаря, качавшегося в руке первого, бросали отсветы на желтеющую листву.

Там должен быть Хогбен. Остальные два всадника, скорее всего, лейтенант Уэнтворт и Фредди Деббит. С другой стороны, Хогбен мог взять с собой кого-то другого…

— Роберт, — тихо сказал он, — прошу вас, занимайте свое место и как можно скорее доставьте леди Дрейтон домой.

— Роберт, — высоким, но спокойным голосом вмешалась Флора, — вы не будете делать ничего подобного. Мы останемся здесь.

Первый всадник выбрался на открытое место, а остальные следовали за ним. Они придержали коней, которые с хрипом раздували ноздри. Когда первый всадник приподнял фонарь, Чевиот увидел того, кого меньше всего предполагал тут встретить.

Третьим всадником в самом деле был лейтенант Уэнтворт. Но вторым оказался сержант Балмер. А первым — инспектор Сигрейв, у которого поблескивали на воротнике серебряные шевроны.

— Сэр, — хрипло спросил инспектор, подымая фонарь, — может ли этот ваш кучер ехать как можно скорее? Он тоже понадобится.

— В чем дело? — осведомился Чевиот. — Что вы тут делаете? Я предполагал встретить капитана Хогбена. У меня… У меня с ним была назначена встреча на пять часов.

Сигрейв и Балмер обменялись взглядами.

— Так вот в чем дело! — буркнул последний. — Видите ли, сэр, у капитана Хогбена в пять часов состоялась другая встреча. Скорее всего, он просто постарался убрать вас с дороги. А сам он встречался в Скотланд-Ярде с полковником Роуэном и мистером Мейном.

— С полковником…

— Сэр! Он обвинил леди Дрейтон в убийстве Маргарет Ренфру, а вас в том, что вы помогали ей. Он уже представил свое заявление, он и мисс Луиза Тремьян. Они сказали, что видели, как леди Дрейтон стреляла, и как у нее из муфты выпал пистолет, и как вы спрятали его под лампу. И они почти убедили мистера Мейна. Во всяком случае, больше чем наполовину.

Чевиот поднялся в экипаже во весь рост. С предельной яркостью в воображении у него всплыл тот коридор в доме леди Корк в ночь убийства. Он припомнил, как ему показалось, что одна из оранжево-золотистых дверей, ведущих в бальный зал, чуть приоткрылась и тут же снова закрылась и как в ее проеме блеснули глянцем гладко причесанные черные волосы…

Да, он в самом деле видел все это. Но и он был открыт взору Хьюго Хогбена.

19

Контрудар

Была четверть седьмого, когда в кабинете полковника Роуэна и мистера Мейна был задан самый главный вопрос, на который тут же последовал ответ.

— Вы готовы, капитан Хогбен, — спросил мистер Мейн, — подписать заявление, с которого наш старший клерк сейчас снимает две дословных копии?

— Да, готов.

Мистер Мейн сохранял полную бесстрастность, чуждую и удовлетворения и разочарования, ибо он был юрист до мозга костей, но голос его время от времени срывался. Он сидел за своим столом, и оранжевый абажур лампы бросал кровавые отблески на увешанные оружием стены. Полковник Роуэн, наоборот, стоял за своим столом, и на скулах его рдели нервные пятна румянца.

— Отдавайте отчет в своих словах и действиях, капитан, — коротко бросил он. — И мистер Мейн, и я — члены городского магистрата. Вы делаете заявление под присягой.

Хогбен, стоявший перед столом с небрежно сложенными на груди руками, смерил его взглядом с головы до ног. Не подлежало сомнению, что он не принимал во внимание полковника, который командовал в свое время Пятым пехотным полком. Выражение лица Хогбена ясно говорило об этом.

— Что толку в пустой болтовне? — спросил он, тараща свои маленькие глазки. — Я сказал, и этого достаточно, не так ли?

— А вы, мисс Тремьян? — с изысканной вежливостью обратился к ней полковник Роуэн. — Вы также готовы подписать заявление?

Луиза Тремьян, которая, забившись в широкое кресло, сидела у окна, была близка к истерике. Ей только что минуло девятнадцать лет. Прижимая муфту из чернобурки к шубке такого же меха, она подняла к полковнику бледное лицо с огромными влажными глазами.

Даже ее модный тюрбан голубоватого шелка придавал ей еще более детский вид. И все же какое-то упрямство и настойчивость, унаследованные ею от своего дорогого папы, удерживали ее от того, чтобы она дала волю своим эмоциям.

— Я клятвенно заверяю вас, как уже заверяла раньше, — невнятно произнося слова, сказала Луиза, — что не видела леди Дрейтон… ладно! Я не видела, что она стреляла.

Последние слова привели ее в ужас, так как она не могла представить себе, что способна произнести их.

— Только не это! — все же продолжала настаивать она. — Хьюго видел. Своими глазами я видела только то, что последовало потом, в чем и могу поклясться. В сущности, это я и пыталась рассказать мистеру Чевиоту вчера. Но я не видела, как леди Дрейтон… кого-то уб-бивала.

— Осторожнее, моя дорогая! — Хогбен опустил руки, и в его голосе прозвучали угрожающие нотки. — Вы говорили мне…

— Я не говорила!

— Капитан! — приказным тоном рявкнул полковник Роуэн. Хогбен по привычке выпрямился, затем, вспомнив, где он находится, презрительно фыркнул. — С вашего разрешения, — добавил полковник Роуэн, — мы не позволим, чтобы эта молодая леди подвергалась запугиванию.

Мистер Мейн, развалившийся в кресле, предостерегающе поднял руку.

— Ну-ну, мой дорогой Роуэн, — сказал он. — Я тут не вижу никакого запугивания. Во всяком случае, мы этого не допустим. Но боюсь, что перед нами доказательства, и, боюсь, достаточно серьезные доказательства. Возьметесь ли и вы сейчас защищать вашего мистера Чевиота?

— Мы еще не слышали его точку зрения.

— Верно. Верно. Но он солгал нам, мой дорогой Роуэн. Разве вы можете усомниться в этом? Неужели вы предполагаете, что капитан Хогбен и мисс Тремьян сочинили свою историю с начала до конца, тем более что она подтверждает то, что я и сам предполагал?

Полковник Роуэн замялся с ответом, и мистер Мейн продолжил.

— Он не сказал ни одного слова об этом пистолете и вообще о каком бы то ни было пистолете. Он солгал нам, а это самое серьезное прегрешение для офицера полиции. Как адвокат…

— Тем не менее как у юриста у вас уже сложилось убеждение по делу.

— Прошу прощения, Роуэн. Убеждение сложилось у вас. Вы испытываете симпатию к мистеру Чевиоту, потому что это человек вашего круга. У него хорошие манеры. Он сдержан. Он скромен — для вас. Он никогда первым не прибегает к силе, пока не подвергнется нападению, но в этом случае действует стремительно и резко.

— Еще один чисто английский принцип, — вежливо сказал полковник Роуэн, — который я рекомендовал бы вашему вниманию.

— Но, — возразил мистер Мейн, резко хлопнув по столу, — он человек без всяких моральных принципов. То ли он прикрывал свою любовницу, леди Дрейтон, которая, как всем известно, ненавидела мисс Ренфру, то ли, что еще хуже, будучи в связи с мисс Ренфру и решив избавиться от нее, он сам задумал и осуществил это преступление.

При этих словах мистер Мейн распростер руки.

— Я делаю этот вывод только из имеющихся доказательств, Роуэн. Когда мы получим копии заявления… — Услышав отчетливый скрип пера, мистер Мейн сморщился и повернулся. — Эй, эй, Хенли, неужели вы с вашей скорописью еще не кончили снимать копии?

На углу стола старшего клерка стояла лампа под зеленым абажуром. Откинувшись на спинку стула, мистер Хенли положил ручку.

— При всем к вам уважении, сэр, — сказал он своим низким хрипловатым голосом, — мне довольно трудно работать, когда у меня буквально дрожит рука. И разрешите мне еще раз выразить уважение к капитану и его даме, но все это неправда.

— Хенли!

— Мистер Мейн! — ответил старший клерк. — Я сам был там!

При желании старший клерк мог быть скромен и незаметен. Но ему с трудом удавалось скрыть сильные стороны своей натуры. Свет лампы отчетливо высвечивал резкие черты его грубоватого лица с рыжеватыми бачками и блестящими карими глазами.

— Так как я был там, — перо казалось совсем крошечным в его кулаке, — я должен был бы все это видеть. И если бы пистолет в самом деле выпал из муфты благородной леди и мистер Чевиот спрятал бы его под лампой, неужели это ускользнуло бы от моего глаза?

— Именно так, — торопливо выпалил капитан Хогбен. — И я скажу тебе почему, чиновничек. Ты стоял спиной. Ты стоял, склонившись к трупу, переворачивая его лицом кверху. Не так ли, приятель? Да или нет?

— Да или нет, Хенли? — ровным голосом повторил мистер Мейн.

На лбу мистера Хенли высыпали капельки пота.

— Может быть, — сказал он. — Возможно, я и не мог этого увидеть. — Он кивнул в сторону Луизы Тремьян, которая была почти в бессознательном состоянии. — Но, как эта юная особа сказала вам, леди Дрейтон не роняла пистолета из муфты. Я же смотрел на нее! И в подкладке муфты не было отверстия от пули! Она не могла этого сделать!

— Даже в том случае, — тихо спросил мистер Мейн, — если она быстро повернула муфту боком, — руками он показал это движение, — и выстрелила из ее проема, так, чтобы не оставлять следов пороха на подкладке?

— Я…

— Возьметесь ли вы утверждать под присягой, что этого не могло произойти?

Мистер Хенли оперся на свою толстую трость черного дерева. Покачнувшись, он едва не упал и, отведя глаза в сторону, опустил их.

— Видите ли… — нерешительно начал он.

— Значит, вы не можете поклясться? — потребовал от него ответа мистер Мейн.

— Нет, сэр, под присягой я не взялся бы…

— Значит, ваше заявление не имеет значения. Вам осталось дописать лишь полдюжины строчек. Так что садитесь, мой добрый Хенли, и заканчивайте свое дело.

Когда клерк, сгорбившись, снова взялся за перо, на губах Хогбена появилась легкая надменная и загадочная улыбка. Но полковник Роуэн внезапно вскинул руку.

— Слушайте! — приказал он.

В течение пяти или шести секунд никто не проронил ни слова. В помещении стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь скрипом пера по бумаге. Луиза Тремьян спрятала лицо в ладони. Разве только чуткое ухо полковника Роуэна уловило слабый отдаленный шум. Во всяком случае, он незамедлительно приподнял колокольчик со стола, который издал резкое пронзительное звяканье.

В ту же секунду открылась дверь, ведущая в коридор, и на пороге предстал сержант с номером девять на воротнике мундира.

— Сержант! — сказал полковник Роуэн. — Каковы последние сообщения о… о тех небольших беспорядках на Парламент-стрит?

— Сэр! — отдал ему честь появившийся на пороге сержант. — Пока еще ничего серьезного, сэр. Но толпа растет. Дело в том…

— Да? В чем дело?

— Видите ли, сэр, дело не только в этом малом, портном Пиннере. Там уже не меньше полдюжины ораторов. Когда наши ребята заставили одного из них заткнуть свою картофелечистку, из других дверей высыпала толпа народа с факелами, которая окружила их.

— Кто там командует, сержант?

— Инспектор Бейн, сэр. Там еще сержант Кроссли со своими констеблями, которых у него от десяти до девятнадцати. Поступают жалобы из палаты общин, сэр.

Вмешался мистер Мейн.

— Говорю вам, Роуэн, что мы не можем больше послать туда людей!

— Во всяком случае, не из нашего отделения, — холодно улыбнулся полковник Роуэн. — Но, с вашего разрешения, Мейн, отделения «С» и «Д» предоставят нам человек восемнадцать. Сержант! Пусть они присоединятся к остальным. И никакого насилия, пока оно не станет неизбежным.

— Есть, сэр.

— Сержант! — несколько иным тоном обратился к нему мистер Мейн. — Когда вы исполните приказ, не будете ли вы столь любезны выйти на улицу и доставить нам пару свидетелей, чтобы заверить документ? Любых прохожих.

— Очень хорошо, сэр.

Когда затянутый в портупею сержант открыл двери, из коридора донесся какой-то шум. Было ясно, что спать полиции в эту ночь не придется. Не прошло и минуты, как сквозь закрытые портьеры донесся грохот экипажа, который на полной скорости ворвался во двор, где и остановился.

Почти сразу же сержант доставил двух свидетелей. Одним из них был потрепанный человек с взлохмаченными седыми волосами, а другим — почтенный морщинистый джентльмен, который направлялся в Атенеум-клуб. Оба были далеко не в самом лучшем расположении духа.

— Джентльмены, джентльмены, — принялся успокаивать их мистер Мейн. — Мы задержим вас не больше чем на минуту. Вы уже закончили, Хенли? Отлично. Я почтительно прошу вас, мои дорогие сэры, всего лишь поставить свои подписи как свидетелей под двумя копиями документов. Капитан Хогбен?

Хогбен небрежно начертил свою роспись. То же сделали и остальные. Копии были заверены и запечатаны, а свидетелей выпроводили столь же бесцеремонно, как и пригласили. Мистер Мейн сиял.

— Хотя это вряд ли имеет значение, — сказал он, — но могу ли я попросить вас, мисс Тремьян, вручить капитану Хогбену вашу муфту?

— Мою муфту? — изумилась Луиза Тремьян.

— Если вам будет угодно. И пусть он покажет нам, как леди Дрейтон боком держала муфту во время выстрела, хорошо?

— Да! — резко ворвался новый голос. — Во всяком случае, пусть он нам это покажет!

Голос был негромок. Более того, он был тих, подчеркнуто тих и сдавлен.

В открытых дверях стоял суперинтендант Джон Чевиот.

Лицо его было бледным, а стиснутые челюсти разжались только тогда, когда он произнес эти несколько слов. Под накинутым пальто, он, как и Хогбен, был весь в черном, если не считать полоски белой сорочки и золотой цепочки от часов с брелоками на жилете. В руке он держал предмет, напоминающий зеленую папку.

Но впечатление, произведенное этим тихим, почти мирным голосом, было таково, что в комнате наступила мертвая тишина и всех присутствующих охватила дрожь. Луиза Тремьян подавила готовый вырваться у нее вопль.

Сразу же за ним стояла Флора Дрейтон, а за ними держался сержант Балмер. Чевиот поклонился Флоре, пропуская ее в комнату. В мертвой тишине он усадил ее в другое широкое кресло, недалеко от Луизы. Легко кивнув всем собравшимся, Флора заняла место в нем. Она была еще более бледна, чем Чевиот, но, так же как и он, сдержанна и высоко держала голову.

Чевиот сделал загадочный жест сержанту Балмеру, который, кивнув, закрыл двери. Чевиот легкими шагами пересек комнату, приблизившись к столу, за которым сидел мистер Мейн. Среди разбросанных бумаг насмешливым напоминанием тут лежал пистолет полковника Роуэна с серебряной рукоятью.

Не говоря ни слова, с отвращением на лице, Чевиот переместился к столу старшего клерка, на который и положил зеленую папку.

Наконец это мрачное молчание было нарушено голосом мистера Мейна.

— Вы появились довольно поздно, мистер Чевиот, — сказал он.

— Да, сэр. Это верно. Некое лицо, — ответил Чевиот, — приложило немало сил, чтобы я вообще тут не появился.

Слегка повернувшись, он глянул на Хогбена. Тот, оскалив зубы, засмеялся ему в лицо. Этот хриплый смех резко контрастировал со спокойной и твердой вежливостью двух комиссаров полиции.

— Конечно, мистер Чевиот, — ровным голосом сказал мистер Мейн, — вы проявили излишнюю смелость, когда пообещали нам доставить убийцу мисс Ренфру к восьми вечера, не так ли?

— Я так не считаю, сэр. — Чевиот снял пальто и шляпу, аккуратно положив их на стул и вернулся к столу. — Кроме того, сейчас только четверть восьмого.

— Мистер Чевиот! — вмешался полковник Роуэн, и в голосе его были едва ли не умоляющие нотки. — Капитан Хогбен сделал заявление, с которого ныне сняты заверенные копии…

— Я был готов к этому, сэр. Могу ли я взглянуть на заявление?

Мистер Хенли протянул ему копию.

За каминной решеткой, бросая отсветы на большого, траченого молью медведя с одним стеклянным глазом, горел огонь. Никто не проронил ни слова, пока Чевиот медленно перечитывал текст заявления. Флора Дрейтон, по-прежнему сидевшая с высоко поднятой головой, переводила взгляд с полковника Роуэна на мистера Мейна и на капитана Хогбена, на Луизу она не глядела.

— Понимаю, — тем же самым спокойным холодным голосом заметил Чевиот. Он положил листы на стол. — Капитан Хогбен, без сомнения, готов ответить на несколько вопросов, касающихся его заявления?

Он повернулся лицом к Хогбену. Тот стоял, сложив руки на груди, и спокойствие в его глазах сменилось удивлением.

— Вопросы, приятель? От тебя, приятель? Ну, уж нет, черт побери!

— Боюсь, что вам придется отвечать, — тихо сказал полковник Роуэн.

Даже мистер Мейн, несмотря на все свое предубеждение, был непреклонен.

— Конечно, придется! — согласился он, стукнув по столу костяшками пальцев. — Вы обвинили леди Дрейтон и мистера Чевиота в заговоре с целью убийства. Не будем опережать события, но пока еще он суперинтендант этого отделения. Если вы отказываетесь отвечать на вопросы, то ценность вашего заявления становится весьма сомнительной.

— Перед этим типом? — вспылил Хогбен, но затем взял себя в руки. — Спрашивайте! — бросил он.

Чевиот взял заявление.

— Вы утверждаете, что видели, как леди Дрейтон произвела выстрел?

— Да! И попробуйте опровергнуть это!

— Далее вы утверждаете, что оружием был маленький пистолет с золотой пластинкой, врезанной в рукоятку, на которой были вырезаны какие-то инициалы, так? И, по вашим словам, вы видели, как он выпал из муфты леди Дрейтон, и я подобрал его?

— Да!

Чевиот раскрыл папку, вынул оттуда пистолет, принадлежавший покойному мужу Флоры, и протянул его Хогбену.

— Этот?

Хогбен прищурился, чувствуя в вопросе какую-то ловушку.

— У вас нет необходимости медлить с ответом, — тем же спокойным тоном сказал Чевиот. — Я подтверждаю, что это пистолет из муфты леди Дрейтон. Вы опознаете его?

— Да! — торжественно сказал Хогбен, возвращая его.

— Обоняли ли вы дым? Во время выстрела или после него — ощущали ли вы пороховой дым?

— Нет! — фыркнул Хогбен. — Это просто смешно! Я… — Он замолчал, настороженно сжав губы.

— Вы слышали звук выстрела?

— Я…

— Поскольку вы отказываетесь отвечать, мы спросим других, кто там присутствовал. Мисс Тремьян, слышали ли вы выстрел?

— Нет! — удивившись, сказала Луиза. — Но, честно говоря, оркестр…

— Мистер Хенли! А вы слышали выстрел?

— Н-нет, сэр. Как я уже говорил. Но, как утверждает эта молодая леди…

Чевиот повернулся к двум комиссарам полиции и положил на стол маленький пистолет.

— Обратите внимание, джентльмены. Ни звука выстрела, ни, что гораздо более важно, малейшего признака порохового дыма. На последний факт, должен признаться, в свое время я не обратил внимания.

Мистер Мейн заерзал на своем стуле с прямой спинкой, и он заскрипел под ним.

— Мистер Чевиот! — поднял он руку. — Вы признаете, что леди Дрейтон убила несчастную женщину из этого пистолета?

— Нет, сэр.

— Но вы признаете, что данное оружие находилось в муфте леди Дрейтон? И что вы его скрыли под основанием лампы?

— Признаю, сэр.

— Значит, вы солгали? Вы скрыли доказательства?

— Так я и сделал, сэр.

— Ага! В таком случае, — голос у мистера Мейна охрип, — я хотел бы задать вам прямой вопрос: почему вы это сделали?

— Потому что эти доказательства только сбили бы вас со следа, как сбивают сейчас. — Голос Чевиота, которым он владел с таким трудом, что у него ныло все тело, все же стал громче, что произвело на всех поразительное воздействие. — Потому что этот пистолет не имеет никакого отношения к убийству Маргарет Ренфру. И позвольте мне в меру моих сил доказать вам это.

С тем же выражением лица он подошел к закрытой двери, коротко стукнул в нее и вернулся на свое место.

Дверь открыл сержант Балмер, который втолкнул в помещение маленького сопротивлявшегося человечка в ярком пестром жилете и с темными растрепанными бачками. Беглый взгляд из-под ресниц сразу же дал ему понять, что он находится в светском обществе, но складка пересохших губ говорила о том, что никогда и ни за что он не скажет ни слова ни о чем.

— Мистер Хенли, — спросил Чевиот, — можете ли вы опознать этого джентльмена.

— Ну как же, сэр, — с удивлением на лице сказал старший клерк, — это хирург, которого по вашему указанию я привез три ночи назад, когда вы выразили желание изъять пулю из тела бедной леди. Это мистер Даниэл Сларк.

Мистер Сларк наконец неторопливо снял шляпу и подошел к столу.

— Я рад видеть вас, джентльмены, — обратился он к двум комиссарам полиции, хотя его настороженный и раздраженный тон говорил, скорее, об обратном. — Суперинтендант Чевиот, должен заметить, вытащил меня из дома в чертовски неподходящее время. Я…

Жест Чевиота остановил его.

— Мистер Сларк. Три ночи назад, двадцать девятого октября, присутствовали ли вы в доме номер шесть по Нью-Берлингтон-стрит и извлекли ли вы в моем присутствии пулю из тела мисс Маргарет Ренфру?

— Я извлекал пулю из тела женщина. Да.

— Явилась ли данная пуля причиной ее смерти?

— Насколько я могу судить, — сказал мистер Сларк, приглаживая бакенбарды и опустив глаза, — да.

Чевиот снова открыл папку. Он вынул оттуда маленький круглый и гладкий свинцовый шарик, завернутый в бумагу с написанными на ней буквами. Он блеснул под красным абажуром, когда Чевиот поднес к нему ладонь с лежащей на ней пулей.

— Опознаете ли вы данную пулю?

Наступило молчание. Наконец мистер Сларк, кивнув, вернул ее.

— Именно та пуля, сэр, — объявил он.

— Вы уверены?

— Уверен ли я, сэр? Как вы можете заметить, она не расплющилась, потому что не коснулась костей. Вот отметка, напоминающая вопросительный знак, сделанная моим скальпелем. В свое время я обратил на нее внимание. Вот и еще характерные царапины от моего пинцета. Вы хотите, чтобы я дал показания под присягой? Я и так должен отвечать за свои слова, сэр. Тем не менее я могу поклясться.

— Мистер Мейн! — сказал Чевиот.

Он толкнул через стол пистолет с золотой пластинкой на рукоятке и положил перед мистером Мейном маленькую пулю.

— Вы можете и не быть специалистом по оружию, сэр, — продолжил он. — Пусть даже вы никогда не притрагивались ни к одному из них. Но возьмите его, сэр. Благодарю вас! А теперь постарайтесь засунуть пулю в дуло, как я это пытался сделать три ночи назад.

Мистер Мейн инстинктивно отпрянул. Но, будучи вынужден, взял оба предмета. После небольшой паузы он откашлялся.

— Эта… эта штука не лезет! — с отчаянием в голосе вскричал он. — Эта пуля, какая бы маленькая она ни была, все же слишком велика, чтобы попасть в дуло этого пистолета.

— Следовательно, — заключил Чевиот, — данная пуля никоим образом не могла быть выпущена из пистолета леди Дрейтон, не так ли?

— Да. Я признаю это.

В первый раз за все время Чевиот повысил голос.

— Из чего явствует, — указал он на Хогбена, — что этот человек под присягой выложил целую кучу лжи!

Все сидели, застыв на своих местах, слыша лишь шум в ушах; тем не менее он не помешал им услышать отдаленный гул толпы. Обе женщины приподнялись.

Хогбен, уронив руки, бросил беглый взгляд на дверь.

Ухмыляясь, так что были видны даже десны, в дверях стоял сержант Балмер.

— Минутку! — прервал молчание полковник Роуэн.

Отойдя от стола, полковник Роуэн прислушался с выражением удовлетворения на своем тонком красивом лице. Затем он нахмурился и закусил губу.

— Я совершенно согласен, — сказал он, когда в комнате опять воцарилось молчание, — что эта пуля никоим образом не могла быть выпущена из данного оружия. Но… могу ли я взглянуть на пулю, Мейн?

Мистер Мейн протянул ему кусочек свинца.

— Вы заставили меня задуматься, мистер Чевиот, — сказал юрист. — И, что касается меня, я… я признаю, что снова проявил излишнюю торопливость. И тем не менее, сэр! Это никоим образом не снимает с вас обвинение в укрывательстве доказательств или же…

Полковник Роуэн снова прервал его.

— По моему мнению, — сказал он, — вопрос гораздо серьезнее, чем выяснение того, могла ли эта пуля принадлежать оружию леди Дрейтон. Эта пуля вообще не имеет отношения ни к какому оружию.

— О нет, имеет, — сказал Чевиот.

Полковник Роуэн прервал его.

— Думаю, могу предположить, — с изысканной вежливостью обратился он к нему, — что у меня несколько больше опыта в обращении с оружием, чем у вас, мистер Чевиот. Эта пуля — он подкинул ее на ладони, — совершенно гладкая, и на ней не осталось следов пороха.

— Совершенно верно, сэр. Такой я и обнаружил ее три ночи назад.

— Но любая пуля, выпущенная из любого пистолета, — сказал полковник Роуэн, — как только вылетает из ствола, несет на своей мягкой свинцовой поверхности следы зерен пороха!

— И снова я хотел бы обратить ваше внимание, сэр, — зазвеневшим голосом сказал Чевиот. Он еще раз нырнул в папку и извлек оттуда сплющенную закопченную пулю. — Вот, например, пуля, которую я отстрелял сегодня утром в тире Джоя Мантона из этого же пистолета.

— Со всем уважением к вам, могу ли я осведомиться, какого черта…

Чевиот положил на место сплющенную пулю.

— Но это не относится к любому оружию, полковник Роуэн, — сказал он.

— Вы смеетесь надо мной, мистер Чевиот!

— Ни в коем случае, сэр. Я не могу смеяться над тем, кто защищает близкого мне человека. Задумайтесь, полковник Роуэн! Без звука! Без запаха порохового дыма! Наконец, на самой пуле нет и следа пороха! Из какого же таинственного оружия мог быть произведен выстрел, убивший мисс Ренфру?

Полковник Роуэн застыл на месте. К нему пришло озарение, и он медленно перевел взгляд своих бледно-голубых глаз…

— Вы поняли! — сказал Чевиот. — Признаю, что я был слеп и глуп вплоть до прошлой ночи, когда обнаружил, как действует шулерская рулетка в игорном доме Вулкана.

— Вулкана? — с изумлением переспросил мистер Мейн.

— Да, сэр. И где-то в середине расследования я понял, какое действие может произвести мощная пружина, управляемая давлением сжатого воздуха.

— Мощная пружина? Сжатый воздух?

Чевиот вытащил из папки книгу в кожаном переплете и перелистал ее страницы.

— Разрешите мне зачитать вам два кратких абзаца из книги, озаглавленной «Ужасные последствия азартных игр…» и так далее, опубликованной фирмой мессира Томаса Келли и т. д. в 1824 году. Она описывает грубое преступление Джона Туртелла, который убил шулера по имени Вильям Йор; он буквально вышиб ему мозги дулом пистолета. Ну, часть, рассказывающая о приемах шулеров, нам не интересна.

Но вот тут, в приложении, есть свидетельство одного мошенника, Проберта. И не важно, правдивое ли оно или ложное, но оно кое-что проясняет. Туртелл, говорит он, собирался убить еще одного человека, по имени Вуд. Запомните: Вуд!

— Но я все же хотел бы знать… — начал мистер Мейн.

Чевиот, нашедший наконец нужное место, прервал его, начав зачитывать текст.

— «Проберт, — громко читал он, — пришел вечером домой еще довольно рано и нашел свою хозяйку с дочерью выпивающими внизу у себя, так как Вуд уже пошел спать, предполагалось, что, когда он уснет, Туртелл подкрадется к дому, откроет двери ключом, полученным от Проберта, поднимется в комнату Вуда и убьет его выстрелом в сердце из духового ружья».

Наступившая в комнате тишина, несмотря на отдаленный шум, давила на присутствующих почти физически.

— Духовое ружье, — пробормотал полковник Роуэн, щелкнув пальцами.

— Подождите! — остановил его Чевиот.

— «После этого, — продолжал читать он, — Туртелл должен был вложить в руку Вуда маленький пистолет, создавая впечатление, что тот покончил жизнь самоубийством».

Чевиот захлопнул книгу.

— Преступление, даже то, которое замышляется, — задумчиво сказал он, — часто идет протоптанными тропками, не так ли? Кроме того, Туртелл должен был обеспечить себе алиби.

Щелчком пальцев Чевиот дал знак сержанту Балмеру у дверей.

— Хотелось бы знать, как сегодня выглядит такое духовое ружье? Ответ был найден на странице 485. Разрешите мне зачитать вам еще немного!

Он быстро перелистал страницы.

— Вот! «Духовое ружье, — прочел Чевиот, — напоминало узловатую трость…»

— Э-э-э… что?

— …Узловатую трость, — неумолимо продолжал читать Чевиот, — содержащую в себе не менее шестнадцати зарядов. Достаточно было нажать пальцем один из шишковатых выступов на трости, и раздавалось лишь слабое шипение, которое с трудом мог различить даже тот, кто стоял рядом.

Захлопнув книгу, Чевиот отшвырнул ее.

— Сержант Балмер! — приказал он. — Покажите нам то, что вы нашли там, где оно и должно было быть.

Рука Балмера нырнула за дверь. Затем он вышел на середину комнаты, держа предмет, который приковал к себе взгляды всех присутствующих, а мистер Мейн даже вскочил на ноги.

Чевиот показал пальцем.

— Вот мы и нашли объяснение предельно загадочному преступлению. Но преступлений, которые невозможно расследовать, не существует. Убийца выстрелил практически у всех на глазах. Своими собственными глазами я видел, как он вздымал оружие для выстрела, но решил, что он просто указывает на что-то. И если вы признаете, что я невиновен, то он был единственным, кто стоял прямо за спиной жертвы.

Набрав воздуха в грудь, Чевиот повернулся к комиссарам полиции.

— Убийца, джентльмены, это ваш собственный старший клерк — мистер Алан Хенли.

20

Убийца найден

Перед глазами Флоры Дрейтон, вцепившейся влажными ладонями в шелковую подкладку муфты, лица всех присутствующих поплыли в красно-зеленых кругах.

Она не различала лица Чевиота и была только рада этому.

Перед ее глазами стоял лишь мистер Алан Хенли. Мистер Хенли с полуоткрытыми мясистыми губами и выкатившимися глазами был мертвенно-бледен от ужаса. Его коренастая фигура попыталась опереться о трость черного дерева, но он запнулся и едва не упал лицом на стол.

Все окружающее пространство теперь, казалось, заполнял лишь звенящий голос Чевиота.

— И я представлю тому доказательства. Когда три дня тому назад я впервые встретил здесь мистера Хенли (должен признаться, я отнесся к нему с полным доверием), то сразу же отметил, что в нем есть черточки дамского угодника, фата, любителя хорошей пищи и вина. Он явно продвигался по службе и, чувствовалось, хотел взлететь еще выше.

Тогда он, как и сейчас, опирался на тонкую трость черного дерева. Прогулочная трость, заключавшая в себе духовое ружье, которое вы видели в руках сержанта Балмера, была найдена в запертом комоде в доме мистера Хенли, и он никогда не осмеливался приносить ее на службу. Полковник Роуэн, как опытный военный человек и охотник, конечно, сразу же опознает, какой цели должна была служить ее толстая шишковатая ручка.

Три ночи назад, когда я был направлен в дом леди Корк разобраться в деле, которое тогда касалось лишь похищения птичьего корма, он был приглашен сопутствовать мне как стенографист. И не получи он приказания сопутствовать мне, Хенли все равно нашел бы какой-нибудь извинительный предлог составить мне компанию.

— Но последующее развитие событий, о которых может свидетельствовать и леди Дрейтон…

Чевиот на секунду повернулся к Флоре.

Она не могла себе позволить взглянуть на него. У него было холодное выражение лица, а в широко расставленных светло-серых глазах читалась жестокость. Флоре, привыкшей к тихой уютной жизни, озаренной светом газовых светильников, показалось, что словно кто-то сжал ее сердце железными пальцами; нет, она не могла даже взглянуть на него.

Но Чевиот уже отвернулся от нее.

— Когда мы с леди Дрейтон покинули дом, — продолжил он, — мистер Хенли уже сидел верхом. Он, видите ли, должен был поехать перед нами. Но первым делом он остановился у нашего закрытого экипажа. Мельком, пользуясь неярким светом фонаря на облучке, он позволил мне обратить внимание на толстую узловатую трость, на которую он сменил свою тонкую тросточку из черного дерева.

Опознай я в ней духовое оружие, его план рухнул бы с самого начала. Но, откровенно говоря, я ничего не заметил. Да простит мне Бог, ровным счетом ничего! Я ничего не понял, даже когда мне была предоставлена открытая и циничная возможность осмотреть оружие сразу же после убийства.

Но я хочу вернуться к тем минутам, когда он сидел верхом на лошади рядом с каретой леди Дрейтон. Я заметил его странное смущение, как я уже отметил, обильный пот, заливший ему лоб (почему?), когда полковник Роуэн заметил, что на одежде того, кто застрелен выстрелом в упор, должны оставаться следы черного пороха.

Склонившись с седла, мистер Хенли сказал мне: «Будьте очень внимательны, когда говорите с леди Корк. И также с мисс Маргарет Ренфру. То есть, если вам доведется говорить с ней».

Это было первое упоминание имени мисс Маргарет Ренфру. Почему?

Каким образом мистеру Хенли удалось так много узнать о внутреннем распорядке дома леди Корк?! Я заметил, что когда он оказался в нем, то держал себя с почтительностью слуги. Он старался быть как можно незаметнее. Леди Корк не знала его. И мисс Ренфру не подавала виду, что знает его. Но вот что необходимо припомнить… Когда мы с Флорой оказались в доме леди Корк, нас встретила спускавшаяся с лестницы мисс Ренфру. Она была в странном, взвинченном состоянии, в котором было очень трудно разобраться. Но не подлежало сомнению, что оно было достаточно вызывающим — и в то же время стыдливым.

Стоя на лестнице, она с подчеркнутым юмором произнесла несколько выразительных слов. Она адресовала их группе молодых людей, которые, миновав ее, поднялись наверх.

«Какие же они щенки, — сказала мисс Ренфру. — И как они не умеют наслаждаться жизнью! Я предпочитаю мужчину постарше, с опытом!»

Она не смотрела на меня. Нет. Ее глаза, в которых было какое-то странное загадочное выражение, были устремлены куда-то мне за спину. Прошу прощения, леди Дрейтон, но я вынужден просить вас вступить в разговор. Кто стоял за мною на лестнице, сопровождая нас?

Сначала Флора, у которой пересохло во рту и не повиновались губы, не могла вымолвить ни слова. Но она тоже отлично помнила эту сценку на лестнице.

— Это… это был мистер Хенли, — промолвила она. — Но я не обратила на него внимания.

Чевиот снова повернулся.

— Мы все не обращали на него внимания, — сказал он. — Но вы только присмотритесь к нему! Он приятен на вид, этого никто не может отрицать. Ему свойственно чисто мужское обаяние. Своими трудами он поднялся из положения, которое вы можете счесть довольно низким до поста старшего клерка комиссариата полиции.

Я не могу доказать и не берусь утверждать, когда и как он впервые познакомился с Маргарет Ренфру. Не стоит удивляться тому, что одинокая и симпатичная женщина, чья страстная натура в силу каких-то странных причин не знала ни привязанности, ни любви, стала жертвой опытного мужчины, который отлично овладел наукой обольщения.

Более того! Стоит ли удивляться тому, что и она ему вскружила голову?

Он прилагал все усилия, чтобы предстать перед ней во всем блеске. И эта женщина, которой он внушил безрассудную страсть, в конце концов стала красть для него деньги. Она пошла даже на то, чтобы украсть для него драгоценности леди Корк. С какой целью? Чтобы он мог набить себе карманы, чтобы он мог швырять соверены на игорный стол у Вулкана, чтобы он в своих собственных глазах был «истинным джентльменом», которым тщился быть.

Тем не менее он столкнулся с препятствием, которое никак не принимал во внимание.

Он не принимал во внимание душу мисс Ренфру, в которой жило глубокое презрение ко всем окружавшим ее. Нанесите мельчайшую обиду ее снобизму — и вы для нее не существуете. Припомните, как она держала себя, — вы все, знавшие ее! Страстность всего ее облика, неприкрытая тяга к комплиментам и лести — это полностью захватывало и поглощало ее. Но в это время… В то время она стала испытывать стыд оттого, что ограбила леди Корк. Но это была часть того, что творилось в ее душе. Главным образом она испытывала ужас, что обрела любовника из того круга, которым она никак не может гордиться. В ее глазах он был довольно грубым человеком. Человеком, который не умеет правильно изъясняться, с плохими манерами, с ковыляющей походкой — короче, мужчиной, не обладавшим заметными для нее достоинствами. Вот чего она стыдилась. Вот почему она была готова предать его, что он отлично видел и понимал. И поэтому, чтобы спасти свое с таким трудом завоеванное положение, он убил ее, прежде чем она открыла рот.

Чевиот помолчал.

Мистер Алан Хенли, привалившийся к столу с лампой под зеленым абажуром, издал какой-то сдавленный звук. Он не промолвил ни слова. Но он вскинул правую руку с пером в ней, и бумаги разлетелись по столу.

— Стоп! — сказал Мистер Мейн.

Словно приходя в себя от забытья, мистер Мейн потер лоб и сжал в ладонях круглое лицо.

— Вы говорили с большой силой убедительности, мистер Чевиот, — сказал он. — Но этот человек, — кивнул он на мистера Хенли, — преданно служил делу, отдавая ему все свои способности…

— Согласен! — сказал полковник Роуэн.

— И свидетельствующие против него доказательства должны быть представлены во всей полноте, — стукнул рукой по столу мистер Мейн. — Духовое ружье, которое вы представили нам — пока единственное доказательство, которое может быть предложено вниманию суда. Всегда можно доказать, что пуля, на которой нет следов нагара, была выпущена из духового ружья, но…

Мистер Даниэл Сларк, который рассеянно покусывал поля шляпы, позволил себе поднять глаза.

— Сэр, — обратился он к мистеру Мейну, — могу подтвердить вам, что она действительно была выпущена из духового ружья. Как хирург, я имею некоторый опыт в распознавании пуль.

— Но вы не сказали это мистеру Чевиоту?

— Я достаточно сдержан, сэр. Мне не задавали такого вопроса.

— Очень хорошо! — И мистер Мейн уставился на Чевиота. — Но у вас слишком мало доказательств, кроме убеждения, что, мол, «женщина это видела», «человек так сказал». Есть ли у вас какие-то доказательства, из которых вытекает, что мисс Ренфру в самом деле украла драгоценности леди Корк, а мистер Хенли наложил на них руку?

— Да! — сказал Чевиот, снова открывая папку.

— Вот здесь, — сказал он, — лежит письмо, собственноручно написанное леди Корк. Сегодня рано утром она вручила мне его в Олбани. В нем — суть разговора, который я вел с ней поздним вечером. Леди Корк действительно видела, как Маргарет Ренфру похитила бриллиантовое кольцо. И ей было известно, что мисс Ренфру готова сделать признание; как вы убедитесь, она собиралась дать свои показания перед судом.

Еще раз он обратился к содержимому папки. Вытащив, он развязал круглый сверток, сделанный из носового платка; на столе перед глазами блеснула снопом искр кучка драгоценностей. Рядом с ними Чевиот с грохотом водрузил два гроссбуха.

— Вот, — продолжал он, — сами драгоценности. Любой из моих людей подтвердит вам, что я нашел их в игорном доме Вулкана, и леди Корк опознала их. А теперь взгляните на записи в бухгалтерских книгах! — Найдя нужную страницу, он ткнул в нее пальцем. — Посмотрите, чье имя написано против описания залогов, — вот тут, и тут, и тут. Все пять из украденных предметов. И всюду стоит имя Алана Хенли.

Замолчав, мистер Мейн углубился в записи.

— Это, — сказал он, — похоже, что…

— Все ясно, — сказал полковник Роуэн, справившись с замешательством.

— И вы все это подозревали, мистер Чевиот, — поднимая глаза, осведомился мистер Мейн, — с самого начала?

— Нет, сэр. Вынужден признаться вам, сэр, что ни в коем случае! Мои глаза открылись только вчера днем, чему помогло одно замечание мисс Луизы Тремьян.

— Мое замечание? — вскричала Луиза. — Мое?

Широко открыв глаза, с дрожащими губами, она направилась к ним с таким видом, что вот-вот готова упасть в обморок, и Чевиот был вынужден поддержать ее.

Флора швырнула свою муфту на стул за спиной. В эту минуту она ненавидела Луизу всеми силами души и искренне верила, что может убить ее.

— Вы высказали предположение, — не без едкого юмора сказал Чевиот, — что я мог бы быть любовником мисс Ренфру.

— Но я никогда на самом деле не думала…

— Никогда, мисс Тремьян? — вежливо прервал он ее. — Но как бы там ни было, я решительно отказался от этой чести. В ответ на ваши слова я сказал что-то вроде: «Послушайте! Я впервые услышал имя этой женщины…»

И дальше я не проронил ни слова. Я вспомнил, как я в самом деле впервые услышал это имя и кто назвал его: мистер Хенли. Прошедшие события стали обретать более четкие формы. В это время я смотрел прямо на стол, на пистолет полковника Роуэна с серебряной рукояткой. Я припомнил, как это обыкновенное оружие лежало на столе мистера Хенли…

(Алан Хенли оцепенел. Никто не заметил этого, кроме Чевиота.)

…И я с предельной ясностью припомнил, что в момент смерти мисс Ренфру в коридоре совершенно не чувствовалось запаха пороха. Не был слышен звук выстрела, на пуле не было следов пороха. Но мне и в голову не приходила мысль о духовом ружье, пока рулетку в доме Вулкана не разворотил взорвавшийся резервуар с сжатым воздухом.

И теперь последовательность событий в ночь убийства не могла не выстроиться в логический ряд. Этот маленький пистолетик, — и Чевиот приподнял оружие с золотой пластинкой на рукоятке, должен был послужить лишь целям обмана, увести нас со следа.

Кто одолжил это оружие у леди Дрейтон? Официально — леди Корк, но, как нам уже известно, одолжила его и хранила у себя мисс Ренфру. Мистер Хенли, как нам тоже известно, явился в дом примерно за полчаса до появления в нем леди Дрейтон и меня.

Ему было не так трудно похитить пистолет из комнаты взволнованной женщины, которая была уже на грани признания. И когда он убил мисс Ренфру, никому и в голову не могло прийти, что в его толстой узловатой трости скрывается духовое ружье.

Предполагалось, что причиной смерти будет сочтен этот игрушечный пистолетик. Вы убедитесь, что на самом деле убийство было совершено из такого же оружия, которое пустил в ход Джон Туртелл, чтобы покончить с Вудом. Сомневаюсь, чтобы Хенли отстреливал пистолет в доме. Скорее всего, он вышел с этой целью в сад и стрелял в мягкую землю. Затем у него было время вернуться в дом, спрятать пистолет под столиком на верхнем этаже в коридоре рядом с будуаром леди Корк и спокойно занять свое место в фойе.

Незадолго до убийства леди Дрейтон нашла разряженный пистолет. В силу убедительных причин, которые она исчерпывающе изложила мне и на которых я не считаю нужным тут останавливаться, она решила спрятать его у себя в муфте.

Тем временем в будуаре, где я спрашивал леди Корк в присутствии мисс Ренфру и мистера Хенли, продолжало расти напряжение.

Господи, вам надо было видеть, в каком состоянии находилась тогда мисс Ренфру! Вам надо было видеть, какие долгие и настойчивые взгляды она бросала на мистера Хенли, который сознательно делал вид, что полностью поглощен своими записями. И надо было видеть, в каком состоянии она вышла из комнаты.

Он понял, что должен убить ее и сделать это как можно быстрее. Все было подготовлено для этого.

Я думаю, полковник Роуэн, вы бы увидели истину гораздо раньше, разобравшись, как мы стояли в коридоре, если бы мистер Мейн не был так настойчив, выдвигая обвинения против леди Дрейтон и меня. Я в этом уверен!

Мы с Хенли покинули будуар, прикрыв за собой двери. Затем мы повернулись. Леди Дрейтон стояла примерно в дюжине футов от нас, несколько правее, спиной к нам. Мисс Ренфру открыла двери будуара и вышла.

Что произошло в эти минуты? За две секунды до этого мистер Хенли приподнял свою трость, словно указывая на что-то. Я не видел, как он нажал спусковой крючок. Может, он и не собирался ничего делать — пока не увидал мисс Ренфру. На этот счет у меня нет никакого мнения. Да и откуда оно могло у меня появиться?

Мисс Ренфру двигалась под углом к нам, направляясь вроде к дверям танцевального зала. Примерно в середине коридора она повернулась и пошла по направлению к лестнице, оказавшись спиной к нам. Если вы загляните в показания леди Дрейтон, которые я включил в свой отчет, перед вами предстанет истина. О чем она рассказала нам?

Флора сама не могла припомнить своих слов. Она была в полной растерянности. Но Чевиот, положив на стол маленький пистолетик, заговорил четко и ясно.

— Флора Дрейтон, — сказал он, — сообщила мне следующее: «Она, то есть мисс Ренфру, находилась передо мной, несколько слева. Я почувствовала на своей руке что-то вроде порыва ветерка и услышала легкий свист. Она сделала еще несколько шагов и упала лицом вниз». Наконец Флора припомнила все происходившее, которое ярко предстало перед ней. К ней снова вернулось ощущение ужаса, охватившее ее в ту ночь.

— Иными словами, — продолжал Чевиот, — она почувствовала, как мимо ее левой руки пролетела пуля. Хенли, который находился прямо за спиной своей жертвы, наконец нажал кнопку. Я не услышал никаких звуков, потому что все заглушалось музыкой. Будь расстояние несколько побольше, эта маленькая пуля не могла причинить серьезной раны. Но мисс Ренфру была поражена прямо в сердце. Она сделала еще два шага и рухнула мертвой. Это был последний акт драмы, — сказал Чевиот. — Но еще не последнее звено в цепи.

— Вы говорите, — неожиданно высоким голосом сказал мистер Мейн, — что еще не последнее звено в цепи?

— Да, — решительно сказал Чевиот. — Вы считаете, что Алан Хенли был вашим преданным работником?

— Да! — в один голос сказали полковник Роуэн и мистер Мейн.

— Он не был таковым, — покачал толовой Чевиот. — Хотя я не подчеркиваю этого в своем втором рапорте, появилось много доказательств, что между Вулканом и Аланом Хенли существовала тесная связь. Оба они занимались самообразованием, хотя Вулкан, который вращался в самых различных кругах, обладал более изысканными манерами. Оба страдали от физических недостатков, полученных в результате несчастных случаев: у мистера Хенли — хромая нога, а у Вулкана — стеклянный глаз. Оба были исключительно тщеславны, главным образом в том, что связано с женщинами. Когда мы находились в кабинете Вулкана, он не мог удержаться от намеков на это обстоятельство. Он заметил, что, как странно, что некоторые мужчины, пусть даже и с природными недостатками, обладают такой властью. Имея в виду, конечно, себя, он добавил, что знает таких людей. А я, увидев две трости, стоящие у дальнего конца рулетки в его кабинете, сказал: «И я тоже».

Он был очень сообразителен. Он сразу же понял, что я имею в виду мистера Хенли. Стрела попала точно в цель.

Несколько позже он кинул мне еще один намек, который укрепил мои подозрения. Он сказал, что, если полиция решится совершить налет на его игорный дом, его успеют предупредить заранее. И, уже не испытывая удивления, я сказал, что предполагал нечто подобное.

Тогда Вулкан все понял. Он понял, что я имел в виду старшего клерка комиссариата полиции. И снова стрела попала в цель.

Ваш преданный работник? Нет, я так не думаю! Мистер Хенли сотрудничал с Вулканом, не только предлагая ему в залог драгоценности. Как далеко он зашел в сотрудничестве с другими владельцами игорных домов и в чем он оказывал им содействие — это предстоит вам выяснить. Так что преданность никогда не была ему свойственна!

Снова Алан Хенли издал какой-то бессвязный звук.

Он ничего не отрицал, у него просто не было сил говорить. Его левая рука невольно дернулась, словно он хотел схватить пистолет с серебряной рукояткой и направить его в себя. Но он не смог этого сделать.

В его вытаращенных глазах стоял образ поджидающего его палача. Он закрыл руками лицо. Трость черного дерева со стуком упала на пол. Головой вперед он без сознания упал на стол среди разметавшихся бумаг.

Перед глазами Флоры, у которой першило в горле, появилась еще одна фигура. За столом мистера Хенли стоял капитан Хогбен, перебросив пальто через правую руку. Фигура его была частично освещена лампой с зеленым абажуром. Правая рука его змеиным движением дернулась вперед…

— Разве это не смешно?.. — начал мистер Мейн, но Чевиот резко прервал его.

— Смешно? — вскричал он. — Есть и более смешные вещи!

Тем, кто слышал его, показалось, что Чевиот сошел с ума.

— А ведь я суперинтендант отдела «С-1» департамента по расследованию уголовных преступлений! Я, который так гордился моими познаниями научной криминалистики! Я не мог себе представить, что оно уже существует, и потратил два дня, не подозревая о существовании обыкновенного духового ружья, о котором в 1829 году мне мог поведать любой оружейник!

Все уставились на него. За спиной сержанта Балмера, который стоял недвижимо, подобно скале, держа в руках толстую узловатую трость, дверной проем был переполнен полисменами, толпившимися в коридоре. Сквозь их толпу пробился еще один сержант, с цифрой девять на воротнике.

Тяжело переведя дыхание, сержант застыл по стойке «смирно» и отдал честь.

— Сэр! — сказал он полковнику Роуэну. — Начался бунт. Этот портной, напившись, поджег свой собственный дом. Черт знает, почему он это сделал, но они все прямо рехнулись. На Парламент-стрит шестьсот человек, с которыми идет драка, и все дубинки пущены в ход. Они напали на наших людей и высыпали на Кинг-стрит…

— Нам придется справиться с этим, — рявкнул полковник Роуэн. — Кстати, мистер Чевиот, не сошли ли и вы с ума? Что значат ваши слова об отделе «С-1»? О «департаменте по расследованию уголовных преступлений»?

Чевиот засмеялся.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я совершенно запамятовал биографию короля Георга IV, написанную мистером Фулфордом, в которой он упоминает дырку от пули духового ружья, обнаруженную в окне королевской кареты. Это было в 1820 году. И духовое оружие было известно задолго до этого. Но потребовалась встреча с Джоем-младшим, чтобы напомнить мне.

— Биография короля? — эхом откликнулся удивленный мистер Мейн. — Но ведь король еще жив! Еще не существует никакой биографии Его Величества!

— Да, сэр, — согласился Чевиот. — К тому же я забыл, что работа мистера Роджера Фулфорда не будет опубликована еще больше ста лет.

— Боже небесный! — выдохнул полковник Роуэн. — Мистер Чевиот! Следите за своими словами, иначе мы решим, что вы окончательно сошли с ума.

— Может, так и есть, — возразил Чевиот. — Но я должен разобраться еще кое в чем. Это совершенно не имеет отношения к мистеру Хенли.

И он указал на капитана Хогбена, рука которого по-прежнему лежала на столе мистера Хенли.

— Я имею в виду этого человека, — резко сказал Чевиот. — Капитан Хогбен, давая показания под присягой, совершил клятвопреступление. Оно было совершено в присутствии членов магистрата. И он за это заплатит. В соответствии с требованиями времени, наказание за это…

Все действия Хогбена уложились в одно стремительное движение.

Правая рука его схватила пистолет с серебряной рукояткой. Левой рукой он сдернул со сгиба локтя длинное черное пальто и швырнул его в голову Чевиота, закрыв ему лицо.

Рванувшись к дверям, он увидел, что проем забит полицейскими. На мгновение Хогбен оказался между Флорой и Луизой. Раздался треск стекла и ломающегося дерева, когда он, прикрывая рукой лицо, кинулся головой вперед сквозь нижнюю раму окна. Все услышали, как он ударился о землю и откатился в сторону. Через несколько мгновений он вскочил на ноги. Лошади, запряженные в карету, испуганно заржали и подались назад. Но оседланной верховой лошади для Хогбена тут не было, они с Луизой, как и Чевиот с Флорой, прибыли сюда в карете.

В слабом свете газовых светильников у входа они увидели, как он тяжело побежал по Уайтхоллу. Чевиот, который наконец освободился от пальто, швырнул его на пол у дверей.

— Пусть все остаются на своих местах! — крикнул он. — Этого преступника я возьму сам.

Кинувшись к окну, он, прикрывая лицо от осколков стекла, высунул ноги и выпрыгнул наружу. Все собравшиеся в комнате увидели, как он бросился вслед за Хогбеном, который бежал по Уайтхоллу.

В стремлении остановить Хогбена сержант Балмер вскинул духовое ружье, готовый стрелять. Но он был не в силах найти на ручке трости, какую выпуклость надо нажать, чтобы ружье выстрелило. И когда Чевиот исчез за окном, Балмер швырнул ружье на пол.

— Сэр, — сказал он полковнику Роуэну. — Я всегда подчинялся суперинтенданту. Но сейчас я хочу нарушить его приказ. Я тоже…

Проверив боковой карман под мундиром, он тоже исчез в окне.

Алан Хенли продолжал лежать лицом вниз на столе. Остальные стояли неподвижно. Полковник Роуэн, мистер Мейн, мистер Сларк, Луиза, Флора…

До них не доносилось никаких звуков, кроме тяжелых шагов сержанта Балмера, бежавшего по подмерзшей грязи. Затем стихли и они. Издали еле слышны были крики взбунтовавшейся толпы.

— Нет! — вскрикнула Фора. И после паузы снова: — Нет!

Ею владело предчувствие, подсказанное сердцем, что вот-вот случится то, что и должно было случиться.

Откуда-то поблизости до них донесся четкий сухой звук пистолетного выстрела.

Можно было бы сосчитать до трех, максимум до четырех — и столь же ясно раздался звук второго выстрела.

Затем наступило молчание.

Полковник Роуэн очень медленно подошел к разбитому окну и, высунув голову, посмотрел налево.

— Балмер! — крикнул он, хотя сержант, скорее всего, не мог его слышать. — Балмер!

Далеко к югу красные отсветы пламени пожаров стали озарять небо.

Смертельно бледный полковник Роуэн отдернул голову от окна и повернулся. Неверными шагами, словно в ступоре, он добрался до стола и застыл за ним — в своем пурпурном мундире, с окаменевшим лицом.

Все присутствующие, пораженные изумлением, чувствовали себя как во сне. Он длился и длился, но он не мог быть бесконечен. Из руки мистера Сларка выпала шляпа и легла на пол. Луиза Тремьян съежилась в кресле. Только Флора продолжала стоять на месте, вздернув подбородок, гляди куда-то вдаль.

Наконец они услышали звуки шагов. Сержант Балмер, тяжело волоча ноги, появился в комнате. Никто не подгонял его, когда он шел мимо окон, никто не проронил ни слова.

Медленно, с помрачневшим и усталым лицом, он проложил себе путь сквозь толпу в коридоре. Когда сержант появился в дверях, по лицу его было видно, что он ничего не понимает из происходящего. В опущенной руке он держал пистолет с короной и правительственной эмблемой.

— Итак? — откашлявшись спросил полковник Роуэн. Гнев так и бурлил в нем. — Что случилось? И где… где суперинтендант Чевиот?

Видно было, что Балмер с трудом приходил в себя.

— Видите ли, сэр, — сказал он, — суперинтендант не вернулся.

— Я знаю! Где он?

Сержант Балмер вскинул голову.

— Я что хочу сказать, сэр, — с трудом выдавил он, — он вообще не вернется. Я что хочу сказать… он мертв.

И снова мрачное молчание воцарилось в комнате, освещенной лампами под красным и зеленым абажурами.

— Понимаю, — пробормотал полковник Роуэн.

— Хогбен, — со всей силой ненависти сказал Балмер, — Хогбен и не собирался никуда убегать. Хогбен… — он остановился и повернулся. А вы же знаете суперинтенданта. Он двинулся на него с пустыми руками. И Хогбен выхватил пистолет и выпалил ему прямо в лицо.

У сержанта Балмера перехватило горло, и он сделал еще одно отчаянное усилие, чтобы заговорить.

— Ну вот, — сказал он. — Я был неподалеку. Суперинтендант предупредил меня, чтобы я никогда не носил с собой заряженное оружие. Я заверил его, что не буду. Но оно у меня было. Я подошел почти вплотную, так что промахнуться просто не мог. И я влепил пулю этому подонку Хогбену прямо между глаз. И, видит Бог, я горжусь этим.

Все молчали, пока мистер Мейн не взорвался.

— Это была ошибка Чевиота! — вскричал он, не в силах справиться с нервным потрясением. — «Пылай, огонь, и клокочи, котел!» Он всегда цитировал эти слова, когда шла речь о Маргарет Ренфру. И он не знал, он не догадывался, что эти слова могли быть отнесены скорее к нему. — Мистер Мейн пришел в себя. — Леди Дрейтон! Прошу простить меня! Я не имел в виду…

Голос у него прервался.

Флора не шевельнулась, она не проронила ни слова, не посмотрела ни на кого. У нее лишь дрожали губы, и дрожь эта становилась неудержимой; все слышнее становился рев толпы, и пламя окрашивало пурпуром край неба.

Эпилог

«О, женщина! В нашем доме, где царит покой…»

Когда Чевиот увидел фигуру повернувшегося Хогбена, черным силуэтом выделяющуюся на фоне языков пламени, он сразу же понял, что сейчас произойдет, потому что отдаленные отсветы мелькнули на посеребренном стволе пистолета.

Он успел вымолвить лишь одно слово: «Флора!» — как Хогбен нажал курок.

Что-то с огромной силой ударило его по голове. Или это ему показалось, потому что он не увидел вспышку, не услышал выстрела. Одна лишь мысль мелькнула у него, что странно было бы падать ничком, а не на спину, получив удар тяжелой пули.

Затем наступила темнота, кроме которой ничего больше не было.

Он не мог сказать, сколько длилось погружение в эту темноту. До него доносились звуки и голоса, словно из другого мира. Он чувствовал свои мышцы, свои нервы и сердце. В голове у него проплывали какие-то мысли, что несказанно удивило его.

Если он мертв, то, конечно, не может думать. И, конечно же, не может слышать.

— Суперинтендант! — сказал чей-то голос.

Чевиот приподнял голову, которая страшно болела, у него все расплывалось перед глазами. Как ни странно, он стоял на коленях у дверцы какого-то кеба.

— Я ничего не мог сделать! — снова и снова повторял голос. — Как мог я что-то разглядеть в этом проклятом тумане, когда машина едва только вывалилась из ворот и врезалась в меня передним бампером?

— Пуля, — сказал Чевиот. — Должно быть, она не попала в меня!

— Какая пуля? — сказал голос у него над ухом. И он узнал его.

Он высунул голову из открытой двери такси. Перед ним стояла стена непроглядного октябрьского тумана. Шляпа на нем была мягкой и современной формы. Сквозь туман мерцали слева огни паба.

Оглядевшись, прямо перед собой он увидел высокие железные ворота с полукруглой аркой прохода между Центральным управлением Скотланд-Ярда и его южным отделением. Перед самым капотом его такси стояла другая машина, на крыше которой светилась панель с черными буквами «Полиция».

— Ты что, не видел знак здесь? — обрушился на водителя такси полицейский шофер. — Не знал, что никаким машинам не позволено проезжать под этой аркой?

— Осторожнее, мистер Чевиот, — сказал сержант Бойс, который помогал инспектору Хастингсу во время ночного дежурства в Центральном управлении Скотланд-Ярда.

— Э-э-э… да.

— Вы получили основательный удар по голове, — продолжил сержант Бойс. Как и все, кто дежурил по ночам, он был в штатском. — Когда машины столкнулись, вы крепко стукнулись головой о ручку дверей. Но кожа цела, так что вы получили только сотрясение. Опирайтесь на мою руку и вылезайте.

Придерживаясь за его предплечье, Чевиот вылез из машины и почувствовал под ногами основательность асфальта.

Время вернулось на место.

— Не может быть, чтобы я спал, — сказал Чевиот.

— Конечно, вы не спали. Кстати, ваша жена звонила полчаса назад и сказала, что подъедет и заберет вас на машине. Не пугайте ее! Она сейчас внутри и…

— Это не было сном! — сказал Чевиот.

— Спокойнее, суперинтендант!

— Тайна убийства наконец разрешена, — продолжал Чевиот, все еще не в силах окончательно прийти в себя. — Разрешена до последней детали. Но обо всем остальном я никогда не узнаю и не смогу узнать. Я в самом деле существовал в 1829 году! Прошлое повторяется! Мне никогда не доведется увидеть доску у старого здания парламента…

— Послушайте, суперинтендант…

— …Я никогда не встречал описания тира Джоя Малтона на Дейвис-стрит и не знал, под каким номером он там находится. Часть моей подлинной жизни находится здесь, смешавшись с той частью, которую я и во сне не мог себе представить. Я не могу отделить их одну от другой. Если только она… она…

Легкие каблучки процокали по асфальту, направляясь из дежурной комнаты, и торопливо миновали арку. Под ней показалась женская фигура.

— Все в порядке, сэр? Вот ваша жена.

У Чевиота все прояснилось в голове. И сердце, словно издав немой крик, сбросило с себя тяжесть.

Женские руки обвились вокруг него, и он обнял ее в ответ. Сквозь туман на него смотрели те же самые синие глаза. Тот же самый рот, та же самая изящная фигура, те же самые золотые волосы под кокетливой шляпкой — все сливалось в тот облик, который он видел перед собой перед тем, как потерял сознание.

— Здравствуй, дорогой, — сказала Флора.

Примечания

17

Пилер, полицейский — по имени Роберта Пиля, реорганизовавшего лондонскую полицию в 1829 году. — Здесь и далее прим. пер.

18

Имеется в виду война 1808–1814 гг. на Пиренейском полуострове, когда войска Англии и Португалии, вместе с испанскими патриотами, дрались с Наполеоном.

19

Фешенебельный жилой дом на улице Пикадилли в Лондоне, построенный во второй половине XVIII века.

20

Боу-стрит, сыщики с Боу-стрит (или полицейского суда) — главный уголовный полицейский суд в Лондоне, получивший название по улице, на которой расположен.

21

Официальное название полиции Лондона, за исключением Сити, имеющего собственную полицию.

22

Здание в Лондоне на улице Пикадилли, где ныне находится дом-музей герцога Веллингтона, названное так по имени его первого владельца лорда Апсли, который построил его в 1778 году.

23

Джеймс Босуэлл (1740–1795) — шотландский юрист и писатель. Всю жизнь занимался правом, но основные его интересы были связаны с литературой. Его самая известная работа — «Жизнь Самуэля Джонсона» (1791).

24

Аскот — ипподром близ Виндзора, посещение скачек которого считается важным событием для английской аристократии. Такой же ипподром и близ Ньюмаркета.

25

Стоун — мера веса, равная 6,34 кг; фунт равен примерно 400 граммам.

26

Билль о реформе парламентского представительства, предоставивший голоса средней и мелкой торгово-промышленной буржуазии, давший представительство новым промышленным центрам и уничтоживший часть «гнилых местечек».

27

«Черт побери»: застенчивая Луиза не осмеливается сказать эти слова вслух.

28

Общее название законов, регулировавших в XV–XIX веках ввоз и вывоз зерна и других сельскохозяйственных продуктов, которые усугубляли бедственное положение масс; были отменены в 1846 году.

29

Дворцовый холл — огромный зал, единственная сохранившаяся часть старого Вестминстерского дворца.

Content

Джон Диксон Карр
Пылай, огонь

1 «Так кто же решил послать вас, чтобы освободить его?»

2 Проблема птичьего корма

3 Карнавал в газовом свете

4 Женщина на лестнице

5 Убийство под звуки вальса

6 Кошмар в коридоре

7 «Ибо большая любовь плавит и свинец…»

8 Разговор шепотом в кофейне

9 Невиновность Флоры Дрейтон

10 Битва во дворе

11 Луиза Тремьян и дорогой папа

12 «На тринадцать, черное»

13 Собрание проклятых

14 Озарение и обман

15 Обряды Венеры

16 «Я страстно целовал тебя… Они убили меня»

17 Шесть выстрелов на пари

18 Ловушка у Воксхолл-Гарденз

19 Контрудар

20 Убийца найден

Эпилог «О, женщина! В нашем доме, где царит покой…»

Примечания