Джон Карр

ЧЕЛОВЕК-ПРИЗРАК

Об авторе

Джон Диксон Карр родился в Пенсильвании (США) в 1906 году, в семье выходцев из Шотландии. Его отец, юрист по профессии, был членом палаты представителей конгресса США. В возрасте 21 года будущий писатель уехал учиться в Париж, но, по его собственному признанию, занимался там всем, чем угодно, кроме учебы. В 1931 году он женился на англичанке и переехал в Англию. Тогда же Дж. Диксон Карр начал писать детективные рассказы и повести, в центре которых чаще всего стоит «загадка запертой комнаты». Под псевдонимом «Картер Диксон» и под своим собственным именем автор создал около 90 повестей и рассказов, в которых выведены образы талантливых сыщиков-любителей — сэра Генри Мерривейла и доктора Гидеона Фелла. Доктор Фелл, действующий в романе «Человек-призрак», впервые опубликованном в 1935 году, — типичный «средний англичанин», сродни патеру Брауну у К. Г. Честертона или мисс Марпл у А. Кристи.

Широкую известность Дж. Диксон Карр приобрел как биограф Артура Конан Дойла, с сыном которого, Адрианом, одно время работал в соавторстве.

Гроб первый

ЗАГАДКА КАБИНЕТА УЧЕНОГО

Глава 1

УГРОЗА

Для убийства профессора Гримо, а позже — равно невероятного преступления на Калиостро-стрит, подойдут самые фантастические определения. И для этого есть все основания. Те из друзей доктора Фелла, кто любит загадочные ситуации, не смогут найти в своих записных книжках более жуткой истории. Итак, дано: совершены два убийства, причем таким образом, что убийца должен быть не только невидимкой, но еще и легче воздуха. Согласно показаниям свидетелей, этот убийца расправился со своей первой жертвой и буквально испарился. Затем он совершил второе убийство посереди пустынной улицы, в обоих концах которой находились прохожие, но ни одна живая душа не видела его, а на снегу не осталось отпечатков его ног.

Естественно, старший полицейский офицер Хедли никогда не верил в колдовство или привидения. И он был прав — не считая тех чудес, которые в нужный момент получали вполне земное объяснение. Но кое-кто уже начинал задумываться: а не является ли таинственная фигура, участвующая в этом деле, призраком, бесплотной оболочкой? Им начинало казаться, что если снять с него шляпу, черное пальто и детскую карнавальную маску, то под ними ничего не окажется, как у Человека-невидимки из знаменитого романа Герберта Уэллса.

Выше было использовано выражение «согласно показаниям свидетелей». Нам следует быть очень осторожными в отношении этих показаний, особенно, если они получены не из первых уст. И в этом деле читатель в самом начале должен быть поставлен в известность, на чьи показания он может абсолютно положиться, дабы избежать ненужных заблуждений. Так сказать, должно быть заранее известно, что кто-то говорит правду — иначе не будет настоящей тайны, да и самой повести.

Таким образом, необходимо сообщить, что мистер Стюарт Миллз, секретарь профессора Гримо, не лгал, ничего не убавил и не прибавил от себя, а описал все события именно так, как он их видел. Также необходимо отметить, что трое независимых друг от друга свидетелей на Калиостро-стрит (господа Шорт, Блэквин и полицейский констебль Уизерс) говорят чистую правду.

В силу этих обстоятельств одно из событий, предшествовавших преступлению, должно быть освещено более подробно. Это была завязка, толчок ко всем последующим событиям. Мы пересказываем его по запискам доктора Фелла так, как мистер Стюарт Миллз описывал его самому доктору и старшему полицейскому инспектору Хедли.

Это случилось за три дня до убийства, в среду вечером, шестого февраля 193… года, в отдельном кабинете «Уорвикской таверны» на Мьюзеум-стрит. Доктор Шарль Берне Гримо жил в Англии около тридцати лет и говорил по-английски без акцента. За исключением живой жестикуляции, когда он бывал возбужден, и привычки носить старомодную черную шляпу и черный галстук на резинке, доктор казался большим англичанином, чем его друзья. Никому не было известно о годах его молодости. Он был состоятельным человеком, но продолжал преподавать, выступать с лекциями и писать статьи. Но последним он занимался мало, а кроме того, исправлял какую-то общественную должность в Британском музее, которая открывала ему доступ к тому, что он называл «манускриптами по прикладной магии». «Прикладная магия» была его страстным увлечением, и на ней он создал себе научный капитал: любая чертовщина — от вампиров до «черной мессы» — вызывала его живейший интерес. Но в итоге, за все свои труды в этой области он получил пулю в грудь.

Он был рассудительным человеком. Сверлящий взгляд, манера говорить быстро и таким образом, что слова, казалось, сами, без участия губ, выскакивали из горла, смех сквозь зубы. Среднего роста, с мощным торсом, физически очень сильный. Все в округе Музея знали его черную бороду, чечевицы пенсне, прямую спину и семенящую походку.

Профессор жил в массивном старом доме на западной стороне Рассел-сквер. Вместе с ним проживали его дочь Розетта, экономка мадам Дюмон, секретарь Стюарт Миллз и разорившийся экс-учитель по фамилии Дрэймен, которого Гримо держал в качестве помощника в своей библиотеке.

Но настоящей компанией Шарля Гримо были члены своеобразного клуба, учрежденного в «Уорвикской таверне» на Мьюзеум-стрит. Друзья собирались четыре-пять раз в неделю в отдельном кабинете, зарезервированном специально для них. Хотя кабинет и не являлся официально отдельным, случайные посетители не осмеливались заходить в него, если только не были специально приглашены. Завсегдатаями клуба были: шумный и лысый коротышка Петтис, знаток историй о привидениях, Мэнгэн, газетчик, и Барнэби, художник. Руководителем и душой компании был профессор Гримо.

Почти каждый вечер (кроме субботы и воскресенья) Гримо отправлялся в «Уорвикскую таверну» в сопровождении Стюарта Миллза. Там с кружкой горячего грога в руке он садился в свое любимое кресло, чтобы уже весь вечер не вставать из него. По словам Миллза, споры часто бывали жаркими, хотя никто, кроме Петтиса и Барнэби, никогда не давал бой профессору всерьез. Несмотря на всю свою интеллигентность, он был страстной натурой. Обычно они просто слушали его неисчерпаемые истории о колдовстве — настоящем или поддельном, когда простаков дурачат мистификациями. Сам он по-детски обожал запутанные истории и, поведав очередное предание о средневековом колдовстве, в резюме кратко разоблачал его тайны, как автор детективного романа. Друзья наслаждались атмосферой таких собраний, напоминающих старомодные вечера в провинциальной гостиной. Это продолжалось вплоть до вечера шестого февраля, когда ужасное предзнаменование ворвалось в их круг неожиданно, как порыв ветра, распахивающего дверь.

— В тот вечер дул порывистый ветер, — рассказывал Миллз, — и обещали снегопад.

Кроме самого Миллза и Гримо, у камина сидели Петтис, Мэнгэн и Барнэби. Профессор Гримо, дымя сигарой и жестикулируя, излагал легенду о вампирах.

— Откровенно говоря, — сказал Петтис, — меня удивляет ваше отношение к этому вопросу. Сейчас я читаю книгу историй о привидениях, которых на самом деле, разумеется, не было. Тем не менее, я сам верю в привидения. А вы, специалист по всем этим загадочным явлениям, не верите ни одному из фактов, о которых сами же нам рассказываете… Это все равно как если бы издатель «Британской Энциклопедии» написал в предисловии, что не ручается за достоверность статей.

— А почему бы и нет? — сказал Гримо, как обычно почти не разжимая губ и не отводя взгляда от огня в камине.

— Я — человек, который знает слишком много, — продолжил он после паузы. — И потом, нигде не сказано, что настоятель храма должен быть истово верующим. Впрочем, все это не важно. Я занимаюсь этими вещами только для того, чтобы в итоге популярно объяснить всем, как возникают суеверия и легенды. Например, вампиры. Предание, о котором я говорил, пришло из Венгрии, где возникло между 1730 и 1735 годами. Но вот вопрос: каким образом венгры получили доказательства, что мертвецы могут вставать из гробов и появляться среди людей?

— Так, значит, доказательства были? — спросил Барнэби.

Гримо самодовольно выпятил грудь.

— Они эксгумировали на кладбищах трупы и видели, что некоторые покойники оказывались перевернутыми и скрюченными, а на лицах и руках были кровь и ссадины. Это и послужило для них доказательством… Но если мы вспомним, что как раз в это время в Венгрии разразилась эпидемия чумы… Подумайте о тех беднягах, которых похоронили заживо, решив, что они скончались. Представьте, как они бились в гробах, прежде чем умереть по-настоящему. Вот так, джентльмены. Именно это я и имею в виду, когда говорю о корнях суеверий. И это представляет для меня главный интерес.

— И для меня, — раздался чужой голос, — это представляет большой интерес.

Миллз рассказывал, что не услышал тогда, как вошел этот человек в комнату, хотя ему и почудилось движение воздуха от открывающейся двери. Вероятно, все были главным образом поражены именно вторжением постороннего в их компанию, куда практически не допускались чужие, и никто никогда не встревал в их разговоры. Или же их удивил голос того человека, низкий и хриплый, с иностранным акцентом и оттенком торжества, явно звучащим в нем. Как бы то ни было, от неожиданности все просто онемели.

— В нем не было ничего примечательного, — рассказывает Миллз. — Он стоял в стороне от света пламени, в поношенном черном пальто с поднятым воротником, в низко надвинутой шляпе с опущенными полями. А ту небольшую часть лица, которую они могли бы видеть, он прикрывал рукой в перчатке.

Кроме того, что он был худым и длинным, Миллз ничего не мог сообщить. Но в голосе незнакомца, в его манере держаться, в жестах было что-то неуловимо знакомые.

Он снова заговорил. И его речь звучала так, словно он пародировал профессора Гримо.

— Вы должны извинить меня, джентльмены, — сказал он, и торжество в его голосе росло, — за вторжение в ваше общество. Но я хотел бы задать знаменитому профессору один вопрос.

— Никто и не думал возражать ему, — рассказывает Миллз. — Мы все внимательно слушали, словно завороженные. Даже Гримо, продолжая неподвижно сидеть с сигарой во рту, был весь внимание. Он только коротко произнес: «Ну?».

— Вы не верите, — продолжал незнакомец, убрав руку от подбородка и подняв указательный палец, — что человек может восстать из гроба, что он может невидимым проникать повсюду, что четыре стены для него — ничто? А главное, что он опасен, как всякое исчадье ада?

— Я не верю, — резко ответил Гримо, — а вы?

— А я сделал это! Но это еще не все! У меня есть брат, который может еще больше, нежели я, и он очень опасен для вас, профессор. Мне не нужна ваша жизнь. Но он разыскивает вас!

Присутствующие постепенно начали приходить в себя. Молодой Мэнгэн, бывший футболист, вскочил с кресла, а коротышка Петтис нервно заерзал.

— Послушайте, Гримо, — сказал Петтис, — этот тип явно ненормальный. Может быть… — он сделал движение в сторону колокольчика, но незнакомец вмешался:

— Взгляните на профессора Гримо, — сказал он, — прежде чем вы решитесь звать людей.

Гримо взирал на пришельца с нескрываемым ужасом.

— Нет, нет! — воскликнул он. — Оставьте его. Пусть расскажет о своем брате и о гробах…

— О трех гробах, — добавил незнакомец.

— О трех гробах, — согласился Гримо, — если вам так угодно. Сколько вам угодно, ради бога! Теперь, вероятно, вы представитесь нам?

Левой рукой неизвестный вынул из кармана пальто и бросил на стол замусоленную визитную карточку. Вид этой обыкновенной визитки каким-то образом вернул всех к действительности, и дело, казалось, готово было обернуться шуткой, а сам странный посетитель — в чудака-артиста, потому что Миллз взял карточку и громко прочитал: «Пьер Флей, иллюзионист». В одном из углов было напечатано: «2В, Калиостро-стрит», а в другом — нацарапано от руки: «Или Академический театр». Гримо рассмеялся. Петтис выругался и позвонил в колокольчик официанту.

— Итак, — сказал значительно профессор, постучав указательным пальцем по карточке, — я не сомневался, что этим все и закончится. Вы — фигляр, не так ли?

— Разве в карточке написано так?

— Ах, простите, если я понизил ваш профессиональный статус, — продолжал Гримо. — Не соблаговолите ли продемонстрировать нам один из ваших фокусов?

— С удовольствием, — неожиданно согласился Флей. Его движение было таким быстрым, что никто не успел среагировать. Это было похоже на нападение. Он наклонился к Гримо через стол и руками в перчатках опустил воротник своего пальто. И прежде, чем кто-либо из сидевших вокруг смог увидеть его лицо, он вновь поднял воротник. Миллзу показалось, что он заметил ухмылку. Гримо, казалось, остался невозмутимым, но его нижняя челюсть слегка отвисла, а лицо заметно побледнело. Он машинально продолжал постукивать пальцем по визитке.

— А теперь, прежде чем уйти, — произнес Флей, — я задам знаменитому профессору последний вопрос. В один из ближайших вечеров кое-кто собирается к вам. Я тоже в опасности, когда появляется мой брат, но я готов взять риск на себя. Кто-то, повторяю, придет к вам. Угодно вам, чтобы это был я — или мне прислать моего брата?

— Присылайте своего брата! — зарычал, вскакивая, Гримо. — И будьте прокляты!

Прежде, чем кто-либо успел шевельнуться или что-нибудь произнести, дверь за Флеем захлопнулась. И вместе с этой дверью захлопнулась крышка лабиринта загадок, сопровождающих трагедию, произошедшую в субботу вечером, 9 февраля. В описанный нами вечер, 6 февраля, человек-призрак уже ступал неслышно по темным, заснеженным улицам Лондона, и три вещих гроба уже маячили на горизонте.

Глава 2

ДВЕРЬ

В субботу вечером у камина в библиотеке доктора Фелла, в доме № 1 на Адельфи-Террас, царила веселая дружеская атмосфера. Доктор восседал в своем удобном кресле, поблескивая стеклами пенсне с черным шнурком. У него был праздник. Доктор Фелл вообще любил праздники, а сегодня был двойной повод для торжества. Во-первых, его юные друзья — Тед и Дороти Рэмпол — приехали из Америки. Во-вторых, его друг Хедли, старший полицейский офицер из специального отдела уголовной полиции, — вы, вероятно, помните эту фамилию — только что блестяще завершил расследование по делу о бейсуотерском ограблении и теперь пожинал лавры и отдыхал. Тед Рэмпол сидел слева от огня, Хедли — справа, а доктор занимал место посередине, возле чаши с кипящим пуншем. Дамы — миссис Фелл, миссис Хедли и миссис Рэмпол — вели светские беседы наверху, мистер Фелл и мистер Хедли уже начали жаркий спор о чем-то, а Тед Рэмпол расположился в удобном кресле и чувствовал себя совершенно как дома.

Напротив него Хедли, с подстриженными усами и волосами цвета пустынной улицы, не выпуская изо рта трубки, улыбался и подавал время от времени иронические реплики. Доктор Фелл помешивал пунш.

Кажется, они спорили о научных методах в криминалистике, и особенно о применении фотографии. Рэмпол и раньше кое-что слышал об этом. Один из приятелей доктора Фелла, епископ Мэплхэмский, увлек его книгами Гросса, Джезрика и Митчелла. До этого доктор увлекался химией, но, к счастью, все его приборы разбивались еще до начала опытов, так что крыша дома не успевала взлететь на воздух. Единственный ущерб — шторы, сожженные бунзеновской горелкой, в счет не шли. Его занятия фотографией были более успешными. Он купил камеру для микросъемки с ахроматической оптикой и завалил весь дом чем-то, напоминающим некачественные рентгеновские снимки язвы желудка, а теперь объявил, что усовершенствовал метод доктора Гросса по расшифровке записей на сгоревшей бумаге.

— Я гроша ломаного не дам за то, что говорит Гросс! — возразил Хедли. — В большинстве случаев буквы на сгоревшей бумаге вообще не проявляются.

Рэмпол вежливо кашлянул.

— Кстати, — сказал он, — говорят ли вам что-нибудь слова «три гроба»?

Как и рассчитывал Рэмпол — возникла пауза. Хедли подозрительно взглянул на него. Доктор Фелл бросил вопросительный взгляд (ему сначала показалось, что речь идет о названии заведения или марке сигарет), потом в глазах его мелькнула догадка.

— Мы сдаемся, — сказал он. — Или же… вы и в самом деле имеете в виду?.. Какие гробы?

— Видите ли, — начал Рэмпол, — я бы не назвал это обычной криминальной историей…

Хедли присвистнул.

— …Но это очень странное дело, если только Мэнгэн не сгустил краски. Я достаточно хорошо знаю Бойда Мэнгэна, жившего в доме напротив несколько лет. Он чертовски хороший парень, много поездивший по всему миру и имеющий богатое, как у всех шотландцев, воображение.

Рассказчик сделал паузу, не без удовольствия вспомнив дружелюбного и щедрого Мэнгэна, странно сочетавшего в себе вспыльчивость и флегматичность.

— Как бы там ни было, теперь он в Лондоне, работает в «Ивнинг Бэннер». Я его случайно встретил сегодня утром в Хеймаркет. Бойд затащил меня в бар и выложил мне всю эту историю.

— Потом, — Рэмпол многозначительно повысил голос, — когда он узнал, что я знаком со знаменитым доктором Феллом…

— Что вы, что вы! — возразил польщенный Фелл.

— Не говорите чепухи! — потребовал Хедли. — Ближе к делу!

— Не перебивайте, Хедли! Это очень интересно, мой юный друг. Прошу вас, продолжайте!

— Итак, оказалось, что Мэнгэн является почитателем писателя и ученого по фамилии Гримо. Кроме того, он влюблен в дочь профессора, это делает его еще большим поклонником старика. Гримо и несколько его друзей имеют привычку собираться в одном заведении неподалеку от Британского музея, там и случилось несколько дней назад происшествие, которое, кажется, напугало Мэнгэна. В то время, когда старик рассказывал им о мертвецах, встающих из могил, или о чем-то не менее приятном, к ним вдруг вошел странный тип, который начал нести чушь о себе и своем брате, что, мол, они могут вставать из могил и летать по воздуху. (На этом месте Хедли издал недовольный звук и ослабил свое внимание, но доктор Фелл продолжал с интересом слушать Рэмпола). На самом деле, все это выглядело так, словно профессору Гримо кто-то угрожает. В конце незнакомец предупредил, что его брат в ближайшее время навестит Гримо. Самым странным, однако, было то, Мэнгэн готов поклясться, что профессор, как ни старался не подать виду, побелел, как мел.

Хедли хмыкнул: «Ну и что? Просто у человека больное старческое воображение».

— В том-то и дело, — возразил доктор Фелл, — что нет! Я достаточно хорошо знаю Гримо. Послушайте, Хедли, вам это не кажется странным только потому, что вы не знаете Гримо. Гм… Н-да! Продолжайте, юноша! Чем же это закончилось?

— Гримо ничего не ответил. Он быстро обратил все в шутку и дал понять, что их гость не совсем нормален психически. Как только незнакомец удалился, в заведение зашел уличный музыкант и заиграл мелодию «Смелый юноша на воздушной трапеции». Все они рассмеялись и к ним вернулось ощущение реальности. Гримо сказал: «Ну что ж, друзья, наш оживший мертвец должен быть бесплотным духом, если намерен выпорхнуть из окна моего кабинета».

На этом они разошлись. Но Мэнгэну было любопытно узнать, кем был их посетитель, этот самый «Пьер Флей». В надежде раздобыть материал для газетной заметки Мэнгэн на следующий день отправился по указанному в карточке адресу. Театр оказался грошовым и малопочтенным мюзик-холлом в Ист-Энде, где ежевечерне давались представления варьете. Мэнгэну не хотелось сталкиваться с Флеем. Он зашел за кулисы и завел там разговор со швейцаром, тот познакомил его с акробатом, который почему-то назывался «Великим Паяччи», хотя на самом деле был ирландцем. Он рассказал Мэнгэну все, что знал сам:

— Флей известен в театре как чудак. О нем никто ничего не знает, он ни с кем не разговаривает и сматывается сразу после представления. Но он хороший артист, и это, пожалуй, самое главное. Странно, что его до сих пор не заметил какой-нибудь известный антрепренер. У него потрясающие фокусы, особенно с исчезновением…

Хедли снова недоверчиво хмыкнул.

— Нет, — продолжал Рэмпол, — насколько я понял, это не те бородатые штучки, что мы все знаем. Мэнгэн говорит, что Флей работает без ассистента и что весь его реквизит умещается в ящике размером с гроб. Если вам что-нибудь известно о фокусниках, то вы поймете, насколько это невероятно. Этот человек вообще питает странную тягу к гробам. «Великий Паяччи» однажды спросил у него что-то об этом и услышал такое, что заставило его вздрогнуть. Флей резко повернулся к нему и, зловеще осклабясь, сказал: «Нас троих однажды похоронили заживо. Только одному удалось спастись!». «Паяччи» спросил: «А как ты спасся?», и Флей спокойно ответил: «Видишь ли, это был не я. Я был одним из тех двоих, кому не повезло».

Хедли теперь слушал внимательно.

— Однако, — сказал он, — это может оказаться серьезнее, чем я думал. Что этот тип — сумасшедший, ясно. Коль у него маниакальный бред — вы сказали, он иностранец? — я должен связаться с министерством внутренних дел. Если же он попытается доставить беспокойство вашему другу…

— Он пытался доставить ему беспокойство? — спросил доктор Фелл.

— Начиная со среды, — ответил Рэмпол, — профессор каждый день получает с утренней почтой какие-то письма. Он рвет их ничего не говоря. Но кто-то уже успел рассказать дочери Гримо о происшествии в таверне, и она начала беспокоиться. И, наконец, со вчерашнего дня Гримо и сам начал странно себя вести.

— Каким образом? — спросил доктор Фелл с заблестевшими от любопытства глазами.

— Он вчера позвонил Мэнгэну и сказал: «Я хочу, чтобы вы пришли ко мне вечером в субботу. Кто-то грозится нанести мне визит». Естественно, Мэнгэн посоветовал сообщить в полицию, но Гримо пропустил совет мимо ушей. Тогда Мэнгэн сказал ему: «Но вы должны это сделать! Этот тип сумасшедший и может быть опасен. Вы не собираетесь принимать никаких мер предосторожности?» — на что профессор ответил: «О да, конечно! Я собираюсь купить картину».

— Что, что? — переспросил Хедли.

— Картину, чтобы повесить ее на стену. Нет, я не шучу. Кажется, он купил ее: это был какой-то пейзаж, весьма странный, с изображением деревьев и надгробий, причем картина эта была чертовски тяжелой, понадобилось двое грузчиков, чтобы втащить ее наверх. Я ее не видел, знаю лишь, что написал ее один из членов их кружка, криминалист-любитель, художник по фамилии Барнэби. И с помощью этой картины Гримо надеется защитить себя.

Специально для Хедли, который снова взглянул на него с недоверием, Рэмпол подчеркнул последние слова. Оба они обернулись к доктору Феллу. Доктор кивнул головой, не отрывая взгляда от огня. Когда он заговорил, ощущение уюта в комнате сразу исчезло.

— У вас есть адрес дома, юноша? — спросил он лишенным эмоций голосом. — Хорошо. Хедли, вам лучше пойти прогреть машину!

— Да, но послушайте…

— Когда явный псих угрожает нормальному человеку, — сказал Фелл, — это может волновать вас, а может и не волновать. Но когда здоровый человек начинает вести себя, как псих, меня это беспокоит. Может быть, все это пустяки. Но мне это явно не нравится. — Он поднялся с кресла. — Поедем и взглянем на этот дом, даже если мы и опоздали.

На улице дул пронизывающий ветер, снегопад прекратился. Снег лежал белым покрывалом на тротуарах и деревьях вдоль набережной Темзы. На Стрэнде, ярко освещенном и пустынном в этот час, снег уже смешался с грязью. Часы показывали пять минут одиннадцатого, когда они свернули к Олдвичу. Хедли спокойно вел машину. На просьбу доктора Фелла прибавить газу Хедли сначала посмотрел на Рэмпола, а затем обернулся к доктору, сидевшему на заднем сиденье.

— Все это чепуха, — сказал он, — и нас не касается. Кроме того, если у него и был посетитель, то наверняка теперь уже ушел.

— Именно этого я и опасаюсь, — ответил Фелл.

Машина выскочила на Саутхэмптон-Роу. Хедли несколько раз нажал клаксон, словно выражая свое отношение к причудам доктора, но скорость увеличил. Улица в этом месте напоминала плохо освещенный узкий каньон, переходящий в еще более сумрачное ущелье Рассел-сквер. По западной стороне ее тянулось несколько протоптанных в снегу тропинок. Если вы знаете телефонную будку в северном конце Рассел-сквер, то вам, конечно, знаком и дом напротив, даже если вы и не обращали на него внимания. Рэмпол увидел широкий, без украшений, трехэтажный фасад, цоколь которого был сложен из камня, а верх — из красного кирпича. Шесть ступенек вели к большой парадной двери с обитой медью щелью для писем и медной дверной ручкой. Кроме двух зашторенных окон, в которых виднелся свет, весь дом был погружен во тьму. Среди всех домов, окружавших Рассел-сквер, он выглядел как самый обычный дом. Но длилось это не долго.

Окно первого этажа поднялось, распахнулась штора. Какая-то фигура взобралась на подоконник и, оттолкнувшись, прыгнула, перемахнув через огороженный цветник. Прыгавший неудачно приземлился на одну ногу, поскользнулся на снегу и выкатился на проезжую часть, чуть не попав под колеса машины.

Хедли нажал на тормоз. Выскочив пулей из машины, он сграбастал незнакомца прежде, чем тот успел подняться. Но Рэмпол в свете фар уже увидел его лицо.

— Мэнгэн! — воскликнул он. — Какого черта!

Мэнгэн был без пальто и шляпы. Его глаза зло сверкали, как осколки льда.

— Кто это? — резко спросил он. — Нет, нет, со мной все в порядке! Да отпустите же меня!

Он освободился от Хедли и начал вытирать руки об одежду.

— А, это ты, Тед! — сказал он. — Послушай, найди кого-нибудь. Или иди посмотри сам. Только скорее! Он нас запер — и наверху раздался выстрел, мы только что слышали! Он запер нас, ты понимаешь?

Позади Мэнгэна Рэмпол заметил в окне силуэт женщины. Хедли перебил бессвязную речь журналиста:

— Успокойтесь! Кто вас запер?

— Он! Флей! Он еще здесь! Мы услышали выстрел, а дверь слишком прочная, не взломать. Ну, скорее же!

Он взбежал по ступенькам на крыльцо, за ним поспешили Хедли и Рэмпол. Никто не ожидал, что входная дверь окажется незапертой, но она открылась сразу, как только Мэнгэн потянул ручку. В просторной прихожей было темно, если не считать тусклого света лампы, стоящей на столе в дальнем конце холла. Там, казалось, кто-то стоял, глядя в их сторону, и Рэмпол не сразу разглядел, что это всего лишь манекен в старинных японских боевых доспехах. Мэнгэн поспешил к двери справа и повернул ключ, вставленный в замок. Дверь распахнулась, и появилась девушка, силуэт которой они видели в окне. Мэнгэн загородил ей дорогу. Сверху раздался громкий гулкий стук.

— Все в порядке, Бойд! — воскликнул Рэмпол, чувствуя, что сердце у него готово выскочить из груди. — Это старший полицейский офицер Хедли, я рассказывал ему о тебе. Что случилось?

Мэнгэн указал на лестницу.

— Скорее! Я присмотрю за Розеттой. Он еще наверху! Он не мог выйти! Ради бога, будьте осторожны!

На втором этаже настойчиво колотили в дверь.

— Доктор Гримо! — послышался чей-то голос. — Доктор Гримо! Отвечайте, вы слышите меня?

У Рэмпола не оставалось времени на размышления… Следом за Хедли он преодолел лестницу, ведущую в просторный холл, обшитый дубовыми панелями. В глубине холла виднелись три занавешенных окна. Мягкий ковер скрадывал звук шагов. Справа и слева, друг напротив друга, находились две двери. Дверь слева была открыта, справа — закрыта, и в нее колотил кулаками какой-то человек.

При их приближении человек обернулся. В темном холле единственным источником света была лампа в лестничной нише, установленная в животе большого бронзового Будды. В ее тусклом свете они увидели невысокого бледного человека. Длинные волосы у него на голове были всклокочены — настоящее привидение. Человек смотрел на них сквозь стекла больших очков.

— Бойд! — окликнул он. — Дрэймен! Как, это вы? Кто здесь?

— Полиция! — ответил Хедли и подошел к запертой двери.

Человек едва успел отскочить в сторону.

— Вам не удастся войти, — сказал он, потирая костяшки пальцев. — Дверь заперта изнутри. Кто-то там заперся вместе с Гримо. Там стреляли, но он не отвечает. Где мадам Дюмон? Позовите мадам Дюмон! Этот тип, говорю я вам, все еще там!

Хедли резко повернулся к нему.

— Прекратите дергаться и посмотрите, нет ли где-нибудь щипцов. Ключ вставлен в замок изнутри, мы попробуем повернуть его. Нужны щипцы. У вас они есть?

— Я… Я не знаю, где они могут быть…

Хедли повернулся к Рэмполу:

— Сбегайте вниз, под задним сидением машины — мой ящик с инструментами. Возьмите самые маленькие щипцы и прихватите гаечный ключ потяжелее. Если этот тип вооружен…

Рэмпол обернулся и увидел, что по лестнице, тяжело дыша, карабкается доктор Фелл. Прыгая через ступеньки, Рэмпол помчался за щипцами. Проходя мимо закрытой двери на первом этаже, он услышал истерические всхлипы девушки и успокаивающий голос Мэнгэна. Он нашел щипцы и быстро вернулся.

Хедли, все такой же хладнокровный, осторожно вставил щипцы в замочную скважину. Его сильные пальцы напряглись.

— Там что-то движется, — сказал коротышка.

— Не мешайте и отойдите, — приказал Хедли.

Он надел перчатки, обхватил плечи руками и с разгона ударил в дверь. Дверь отлетела, с треском ударившись о стену. Ярко освещенная комната была пуста, только на полу, на темном ковре кто-то, весь в крови, попытался приподняться на руках, но тут же бессильно повалился на бок и затих.

Глава 3

ФАЛЬШИВОЕ ЛИЦО

— Вы оба останетесь в дверях! — приказал Хедли. — А если у вас слабые нервы, то можете отвернуться.

Доктор Фелл ввалился за ним. Рэмпол остался в дверях. Профессор Гримо весил немало, но Хедли, не боясь надорваться, приподнял его. Лицо профессора приобрело землистый оттенок, глаза его были закрыты, и он все еще пытался приложить окровавленный носовой платок к огнестрельной ране на груди.

Несмотря на сквозняк, из комнаты не успел выветриться пороховой дым.

— Умер? — спросил доктор Фелл.

— Умирает, — ответил Хедли. — Видите цвет лица? У него пробито легкое.

Хедли обернулся к коротышке в дверях:

— Позвоните в «скорую помощь», скорее! Шансов никаких, но, может быть, он что-нибудь скажет, прежде чем…

— Да, — сказал доктор Фелл. — Это то, что нас сейчас больше всего интересует, не так ли?

— Это единственное, что мы можем сделать, — холодно ответил Хедли. — Дайте мне подушку с дивана, попытаемся уложить его поудобнее.

Когда голова профессора Гримо опустилась на подушку, Хедли наклонился поближе:

— Доктор Гримо! Доктор Гримо! Вы слышите меня?

Восковые веки вздрогнули. Полузакрытые глаза Гримо были удивленно-беспомощными, как у малого ребенка. Скорее всего, он уже не воспринимал происходящего. Его пенсне свисало на шнурке из кармана халата. Он шевельнул пальцами, словно искал его. Грудь его поднималась и опускалась.

— Я из полиции, доктор Гримо! Кто это сделал? Не пытайтесь говорить, если не можете. Качните головой. Этот человек — Пьер Флей?

В глазах умирающего мелькнул огонек понимания, но тут же погас. Затем Гримо сделал отчетливое отрицательное движение головой.

— Кто же тогда это был?

Гримо напрягся, теряя последние силы. Он заговорил — в первый и последний раз. Его губы произнесли странные слова, о которых речь пойдет позже, и он потерял сознание.

Окно в стене слева было приподнято на несколько дюймов, и от него тянуло холодом. Рэмпол зябко поежился. То, что только что было замечательным человеком, теперь неподвижно лежало на подушках, и лишь по тиканью внутри у него можно было догадаться, что он еще жив. В ярко освещенной уютной комнате было слишком много крови.

— Боже мой, — сказал Рэмпол, — неужели мы ничего не можем сделать?

Хедли сокрушенно кивнул:

— Ничего, кроме того, что я должен приниматься за работу. «Он еще в доме!» Сборище дураков! И я хорош! — Он показал на приоткрытое окно. — Ясно, что этот тип удрал прежде, чем мы вошли в дом. Его уже нет здесь!

Рэмпол осмотрелся по сторонам.

Это была комната площадью примерно 15 на 15 футов со стенами, обшитыми дубовыми панелями и с толстым темным ковром на полу. В стене слева, если смотреть от двери, было окно с коричневыми бархатными гардинами. По обе стороны от окна тянулись книжные полки в несколько рядов с мраморными бюстами наверху. Перед окном стоял массивный письменный стол на резных ножках, на нем слева стояла лампа из цветного стекла и бронзовая пепельница с колбаской пепла от истлевшей сигары. В центре лежала закрытая книга в пергаментном переплете и стоял письменный набор в виде вырезанной из желтого нефрита фигурки буйвола. К столу был придвинут стул с мягким сидением.

Рэмпол перевел взгляд на стену справа от входа. Здесь находился большой камин, также окруженный книжными полками с бюстами. Над камином был прикреплен геральдический щит, а над щитом висели скрещенные рапиры. Мебель — коричневый кожаный диван и такие же кресла — была беспорядочно сдвинута прямо к огню, и на диване виднелась кровь.

И, наконец, прямо напротив входа Рэмпол заметил картину. Среди книжных полок было выгорожено свободное пространство, видимо, недавно специально приготовленное для картины, которую Гримо так и не удалось повесить на место. Она лежала изображением вверх на полу, неподалеку от того места, где нашли самого Гримо, и была крест-накрест рассечена каким-то острым предметом. Она была так велика — футов семи в ширину и четырех в высоту, — что Хедли с трудом вытащил ее на свободное место, желая рассмотреть получше.

— Значит, это, — сказал он, — та самая картина, которую он купил, чтобы «защитить себя»? Взгляните, Фелл, вам не кажется, что Гримо такой же ненормальный, как и Флей?

Доктор Фелл близоруко разглядывал окно.

— Как и Флей, — пробормотал он, — который не совершал этого преступления. Послушайте, Хедли, вы не заметили никакого оружия?

— Нет. Здесь не было даже пистолета, — а мы ищем автоматическое оружие большого калибра, — да и ножа, которым разрезали эту мазню, нигде не видно. Взгляните! На мой взгляд — весьма заурядный пейзаж.

Рэмполу он не казался таким уж заурядным. В нем было что-то необычное, словно художник сумел поймать кистью ветер, гнущий ветви изображенных деревьев. Зритель ощущал опустошенность и страх. Это впечатление создавалось общим мрачным тоном картины, в которой зеленое сочеталось с серым и черным, и только верхушки гор на заднем плане были тронуты белым. На переднем плане под изогнутыми ветвями дерева виднелись три надгробия. Надгробия покосились и, казалось, падали от того, что могилы вздымаются, сотрясаемые изнутри. Даже разрезы на полотне не могли рассеять этого впечатления.

На лестнице раздались шаги, и в комнату влетел Бойд Мэнгэн, еще более бледный и испуганный, чем обычно. Казалось, даже его курчавые волосы распрямились. Он бросил взгляд на фигуру, распростертую на полу, и схватился за голову. С Рэмполом они были сверстники, но мешки под глазами делали Мэнгэна лет на десять старше.

— Миллз уже рассказал мне… Его?.. — он кивнул в сторону Гримо.

Хедли пропустил вопрос мимо ушей.

— Вы вызвали «скорую помощь»? — спросил он.

— Сейчас будут. Вокруг нас полно больниц, и никто не знал, в какую позвонить. Я вспомнил о знакомом профессоре, у которого клиника здесь, за углом. Они… — Он отступил в сторону, чтобы впустить двоих санитаров с носилками, и следом за ними — низкорослого, чисто выбритого человека с лысой головой.

— Это — доктор Питерсон, это — полиция, а это — ваш пациент, — сообщил Мэнгэн.

Доктор Питерсон устремился к лежащему.

— Носилки, ребята! — сказал он, осмотрев профессора. — Здесь я уже ничего не могу сделать. Осторожнее!

— Есть ли хоть какой-нибудь шанс? — спросил Хедли.

— Он может протянуть еще пару часов, не больше, а то и нет. Если бы не такое крепкое телосложение, он бы уже умер. — Доктор Питерсон опустил руку в карман. — Вы захотите прислать своего эксперта, не так ли? Вот вам моя карточка. Я сохраню для вас пулю, когда извлеку. Держу пари, что это 38-й калибр,[1] стреляли с расстояния около десяти футов. Могу я узнать, что тут произошло?

— Убийство, — ответил Хедли. — Приставьте к нему сиделку, и пусть она, если он заговорит, запишет все слово в слово.

Как только доктор вышел, Хедли нацарапал что-то в блокнот и вручил листок Мэнгэну.

— Как вы себя чувствуете? Прекрасно! Мне нужно, чтобы вы позвонили в полицейский участок на Хантер-стрит и передали им эти указания, пусть они свяжутся со Скотленд-Ярдом. Если они спросят, что случилось, объясните. Эксперт пусть сразу же едет в больницу, а остальные — сюда… Кто это стоит в дверях?

Человек в дверях был тем самым невысоким стройным юношей со взъерошенными рыжими волосами. Рэмпол увидел карие любопытные глаза за толстыми стеклами очков в золоченой оправе и приоткрытый рот, словно тот хотел что-то сказать. Юноша стоял, сложив руки на груди. Его первый испуг прошел и сменился любопытством. Он слегка поклонился и сказал бесцветным голосом:

— Я — Стюарт Миллз, и я являюсь, вернее, был секретарем доктора Гримо. Могу я узнать, куда исчез преступник?

— Предположительно, — ответил Хедли, — он скрылся через окно, пока мы все пребывали, не без вашей помощи, в уверенности, что ему не уйти. А теперь, мистер Миллз…

— Прошу прощения, — возразил Миллз, — но тогда он должен обладать поистине сверхъестественными способностями, если ему это удалось. Вы осмотрели окно?

— Он прав, Хедли, — сказал доктор Фелл. — Посмотрите! Это дело начинает мне не нравиться. Если только он не вышел через дверь…

— Нет, он не выходил, — заявил Миллз. — Я — не единственный тому свидетель, но я видел все от начала до конца.

— Тогда он должен быть легче воздуха, чтобы скрыться через окно. Откройте окно и взгляните вниз. Хотя… Подождите! Сперва лучше обыскать комнату.

В комнате никто не прятался. Наконец Хедли, тяжело дыша, поднял окно. Девственный, нетронутый снег покрывал весь двор под окном. Рэмпол высунулся из окна и посмотрел по сторонам.

Ярко светила луна, и все вокруг было отчетливо видно. До земли — футов пятьдесят, стена сложена из гладкого камня. Окно выходило на задний двор, обнесенный невысокой каменной стеной. Снег был нетронут не только в этом дворе, но и в соседнем. На первом этаже с этой стороны окон не было. Самым ближним слева было окно холла — на расстоянии не меньше тридцати футов. Окно справа находилось почти на таком же расстоянии и принадлежало соседнему дому. Прямо под окном расстилался широкий двор, причем до ближайшего дома по прямой было несколько сот футов. И наконец, над окном поднималась до самой крыши гладкая каменная стена, а покатый край крыши не позволил бы зацепиться за нее пальцами или закрепить веревку.

Однако Хедли, задрав голову вверх, заметил:

— Взгляните! Он мог привязать веревку к дымовой трубе или к чему-то другому и оставить ее висеть — на все время своего визита. Убив Гримо, он вылез из окна, взобрался по веревке на крышу и отвязал веревку и скрылся. На крыше должны остаться следы.

— Да, да! — послышался голос Миллза. — Именно поэтому должен вам сказать, что их там нет!

Хедли обернулся. Миллз закончил изучение камина и улыбался ему, однако взгляд у него был мрачный, а на лбу выступили капельки пота.

— Видите ли, — продолжал он, подняв вверх указательный палец, — насколько я понял, человек в карнавальной маске просто исчез…

— В чем, в чем? — переспросил Хедли.

— В карнавальной маске. Разве я выразился непонятно?

— Нет. Мы ничего не поняли, мистер Миллз. Речь шла о крыше, не так ли?

— На крыше нет никаких следов, — сказал Миллз. — Я повторяю, джентльмены, человек в карнавальной маске исчез, и я отказываюсь что-либо понимать.

— Но почему обязательно — исчез?

— Потому что я лично наблюдал за этой дверью и готов, присягнуть, что отсюда он не выходил. Таким образом, можно заключить, что он — «а» — взобрался по веревке на крышу или — «б» — вылез через дымоход. Тогда мы можем составить простое математическое выражение…

— В самом деле? — иронически заметил Хедли. — И что же?

— В противоположном конце холла, — продолжал Миллз, — находится мой кабинет. Из него есть ход на чердак, а там — люк на крышу. Подняв крышку люка, я увидел, что снег на крыше нетронут, и никаких следов на нем нет.

— Вы сами выходили на крышу? — спросил Хедли.

— Нет. Если бы я попробовал это сделать, то не смог бы на ней удержаться. Честно говоря, я даже не представляю, как это можно сделать даже в сухую погоду.

Доктор Фелл повернул к нему свое сияющее лицо. Казалось, что ему не терпится поскорее заполучить тайну в свои руки, словно новую интересную игрушку.

— А что было дальше, молодой человек? — спросил он. — Я имею в виду, что вы подумали, когда увидели, что ваше математическое выражение никуда не годится?

Миллз снова улыбнулся.

— Это мы еще посмотрим. Я математик, сэр. Оставляю это на ваше усмотрение, джентльмены, но заявляю, что через дверь он не выходил.

— Предположим, что вы рассказываете нам все, как было на самом деле, — сказал Хедли. Он сел за письменный стол и достал записную книжку. — Прекрасно. А теперь мы попытаемся восстановить ход событий. Как давно вы работаете у доктора Гримо?

— Три года и восемь месяцев, — ответил Миллз. Рэмпол заметил, что при появлении записной книжки он стал отвечать кратко.

— Каковы ваши обязанности?

— Частично — работа с корреспонденцией, а также общие секретарские обязанности. В более широком смысле — помощь в подготовке к изданию его новой работы «Происхождение и история суеверий в Центральной Европе». Совместно с…

— Так, ясно. Сколько человек живет в этом доме?

— Кроме доктора Гримо и меня — четверо.

— Назовите их.

— Так вам нужны их фамилии? Пожалуйста: Розетта Гримо, дочь профессора. Мадам Дюмон, его экономка. Престарелый друг и помощник доктора Гримо мистер Дрэймен. Еще одна служанка, которую зовут Энни, ее фамилию я никогда не слышал.

— Кто из них находился в доме, когда это случилось?

Миллз внимательно рассматривал носки своих ботинок.

— Этого я вам не могу сказать. Я говорю только то, что мне известно. — Он переступил с ноги на ногу. — После обеда, который закончился в 7.30 вечера, доктор Гримо поднялся к себе поработать. По субботней привычке. Он сказал мне, что не хочет, чтобы его беспокоили до одиннадцати, — это тоже его обычное правило. Он сказал, — капельки пота снова выступили на лбу молодого человека, — он сказал, что около половины десятого к нему, возможно, кто-то придет.

— Он не сказал, кто это будет?

— Нет.

Хедли подался вперед.

— Продолжайте, мистер Миллз! Вам не известно, угрожал ли ему кто-нибудь? Вы слышали о том, что случилось в среду вечером?

— Я? Э-э-э… Да, конечно. Честно говоря, я и сам там был, в «Уорвике». Разве Мэнгэн вам не говорил?

Миллз кратко пересказал то, что было уже известно. Пока он говорил, доктор Фелл отошел в сторону и продолжил изучение комнаты. Больше всего его интересовал камин. Поскольку Рэмпол уже знал, что произошло в «Уорвикской таверне», он слушал Миллза лишь краем уха, наблюдая за Феллом. Доктор изучал пятна крови на спинке и правом подлокотнике дивана. Еще больше кровавых пятен было на ковре перед камином, хотя их и нелегко было разглядеть на темном фоне. Следы борьбы? Рэмпол обратил внимание, что каминная решетка установлена таким образом, что ее непременно опрокинули бы, если бы возле камина была борьба. Внутри камина едва тлели угли под слоем сгоревшей бумаги.

Доктор Фелл что-то пробормотал себе под нос, потом отступил назад и принялся изучать герб над камином. Герб был выполнен в форме щита, разделенного по горизонтали на три поля: красное, голубое и серебряное; в верхнем помещались черный орел и полумесяц, в нижнем — что-то вроде шахматных ладей. Хотя краски и потемнели от времени, в довольно аскетичном кабинете ученого герб выделялся каким-то особенным, варварским богатством.

Доктор Фелл молча принялся изучать книги на полках слева от камина. Перебирая корешки книг, он что-то пробормотал себе под нос. Затем начал вынимать книгу за книгой и, взглянув на титульный лист, ставил на место. Особенно его заинтересовали самые невзрачные тома из всех, стоящих на полке. Он поднял столько пыли и шума, что стало трудно слушать повествование Миллза. Затем доктор обернулся и показал какие-то книги.

— Послушайте, Хедли! Я не хотел бы вам мешать, но это довольно странно и любопытно. Габриэль Добренци, «Yorick es Eliza levelei», два тома «Shakspere Minden Mnnkai», а здесь — чье-то имя… — он замолчал, разглядывая надпись. — Гм! Вам что-нибудь известно об этом, мистер Миллз? Почему-то на этих книгах нет пыли.

Миллз прервал свой рассказ.

— Я… я не знаю. Я думаю, что это из той связки, которую доктор Гримо собирался вынести на чердак. Мистер Дрэймен нашел их среди других книг, которые выносил из кабинета ящиками, чтобы освободить место для картины. Так на чем мы остановились, мистер Хедли? Ах, да! Значит, когда доктор Гримо сказал мне, что ожидает сегодня вечером посетителя, я и не предполагал, что это может быть тот человек из «Уорвика». Он мне об этом не говорил.

— А что именно он вам сказал?

— Я… Видите ли, я после обеда работал в большой библиотеке внизу. Он попросил меня в половине десятого подняться в свой кабинет, оставить дверь открытой и наблюдать за этой комнатой, на случай, если…

— Если что?

Миллз хмыкнул.

— Он не уточнил.

— Значит, он сказал вам все это, — спросил Хедли, — а вы даже не подозревали, кто может прийти?

— Мне кажется, — вмешался доктор Фелл, — я могу объяснить, что имеет в виду наш юный друг. В нем сейчас происходит внутренняя борьба. Юноша, хотя и не лишен воображения, тем не менее не желает знать больше, чем ему предписывают его обязанности. Правильно, мистер Миллз?

— Я не это имел в виду, сэр, — смутился Миллз. — Мои мотивы не имеют с этим ничего общего. Просто я добросовестно исполняю свои обязанности. Так вот, я поднялся к себе ровно в половине десятого…

— А где находились остальные? — перебил Хедли. — Только не говорите, что не можете сказать с уверенностью, просто скажите, где, по-вашему, они находились?

— Единственное, что мне известно, это то, что мисс Розетта Гримо и Мэнгэн находились в гостиной внизу, играли в карты. Дрэймен говорил мне, что собирается уйти, и я его не видел после обеда.

— А мадам Дюмон?

— Я встретил ее, когда поднимался наверх. Она выходила от профессора: относила ему послеобеденный кофе. Я прошел к себе в кабинет, открыл дверь и пододвинул стол таким образом, чтобы видеть холл. Точно без четверти десять раздался звонок. Через пару минут поднялась мадам Дюмон с подносом для визитных карточек. Она уже собралась стучать в дверь, когда я увидел, как следом за ней по лестнице поднимается высокий мужчина. Она обернулась и тоже увидела его. Потом она произнесла несколько слов, которых я не расслышал, но смысл их был понятен — она спрашивала его, почему он не подождал внизу; и было заметно, что она рассержена. Этот тип не ответил. Он подошел к двери, на ходу опустил воротник пальто, снял с головы лыжную шапочку и сунул ее в карман. Мне показалось, что он засмеялся, а мадам Дюмон воскликнула что-то, отскочив к стене, и поспешила открыть дверь. Доктор Гримо появился на пороге. Его точные слова были: «Какого черта! Что здесь происходит?» Потом он увидел высокого мужчину и сказал: «О боже! Кто вы?»

Голос Миллза, хотя он и пытался сохранить внешнее спокойствие, дрожал.

— Продолжайте, мистер Миллз! Вы разглядели этого человека?

— Да, достаточно хорошо. Когда он появился в лестничном проеме, он взглянул в мою сторону.

— И что же?

— Воротник его пальто был поднят, на голове — вязаная лыжная шапочка. Но, джентльмены, у меня дальнозоркость, и я хорошо рассмотрел его лицо. На нем была надета детская карнавальная маска, вроде как из папье-маше. Мне запомнилось, что она изображала продолговатое гладкое лицо розового цвета, с широко открытым ртом. И, насколько я помню, он не снял ее.

— Вы совершенно правы, — раздался спокойный голос со стороны двери. — Это была карнавальная маска. И, к сожалению, он ее не снял.

Глава 4

НЕВОЗМОЖНОЕ

Женщина стояла в дверях, обводя взглядом присутствующих. Рэмпол, сам не зная почему, почувствовал, что это — необыкновенная женщина. В ее внешности, однако, не было ничего необычного, кроме блестящих и очень живых карих глаз. Она была небольшого роста, с крепко сбитой фигурой, на бледном лице выделялись довольно широкие скулы, но у Рэмпола сложилось впечатление, что она, если бы захотела, могла выглядеть красавицей. Одета она была в простое темное платье, украшенное на груди белыми кружевами.

Что же в ней было необычного? Сила, дерзость? Скорее, это была какая-то особенная внутренняя энергия, сродни электрической, которую она распространяла вокруг себя.

Женщина подошла к ним. Рэмпол был убежден, что убийство профессора Гримо нанесло ей удар, от которого ей никогда не оправиться, и она только усилием воли сдерживает себя, чтобы не разрыдаться.

— Я — Эрнестина Дюмон, — сказала она. — Я пришла, чтобы помочь вам найти того мерзавца, который стрелял в Шарля.

Она говорила почти без акцента, но очень глухо и безо всякого выражения.

— Когда я услышала о случившемся, я не смогла сразу подняться наверх. Потом я хотела поехать с ним в больницу, но доктор мне не разрешил. Он сказал, что со мной захотят побеседовать люди из полиции.

Хедли встал.

— Садитесь, пожалуйста. Мы хотели бы поговорить с вами чуть позже. Пока же я попрошу вас внимательно выслушать то, что рассказывает мистер Миллз и, если нужно, дополнить его.

Она зябко поежилась от сквозняка, и доктор Фелл, внимательно наблюдавший за ней, кинулся закрывать окно. Затем женщина бросила взгляд на камин, где под пеплом от сгоревшей бумаги едва теплился огонь. До нее дошли, наконец, слова Хедли, и она кивнула в знак согласия.

— Да, конечно. Он приятный, хотя и бедный молодой человек, и голова у него светлая. Правда, Стюарт? Ты продолжай, пожалуйста, а я послушаю.

Миллз, если и был задет ее тоном, не подал виду. Он только моргнул пару раз, потом картинно воздел руки.

— Если мадам Пифии угодно так думать, — продекламировал он, — я не возражаю. Итак, на чем я остановился?

— Вы говорили о словах доктора Гримо, когда он увидел посетителя: «О боже! Кто вы?» Что было дальше?

— Ах, да! Он не надел пенсне, оно болталось на шнурке, и мне показалось, что он принял маску за настоящее лицо. Но прежде, чем он успел надеть пенсне, незнакомец сделал какое-то быстрое движение рукой и вошел в дверь. Доктор Гримо хотел загородить проход, но не успел, и я услышал смех незнакомца. Когда посетитель вошел, — Миллз сделал паузу, не скрывая своей растерянности, — и это самое странное — мне показалось, что мадам Дюмон, хотя и прижалась к стене, сама закрыла за ним дверь. Я помню ее руку на дверной ручке.

— Мой мальчик! — воскликнула Эрнестина Дюмон. — Что ты хочешь этим сказать? Думай, что ты говоришь, дурачок! Не считаешь ли ты, что я нарочно оставила этого мерзавца наедине с Шарлем? Да он просто захлопнул за собой дверь! Потом он еще повернул ключ в замке.

— Минуточку, мадам… Это правда, Миллз?

— Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли. Я просто хочу сообщить факты и свои личные впечатления. Я ничего не «имею в виду». Поправку принимаю: он, как сказала Пифия, повернул ключ в замке.

— И это он считает невинной шуточкой — «Пифия»! — раздраженно вставила мадам Дюмон. — Ничего себе!

Миллз улыбнулся.

— Итак, джентльмены, я могу поверить, что Пифия была возбуждена. Она начала звать Гримо по имени и дергать дверную ручку. Я слышал голоса изнутри, но находился довольно далеко, а дверь, если вы помните, толстая. Секунд на тридцать все затихло — за это время, надо думать, человек снял маску с лица. Потом профессор Гримо крикнул: «Пошла к черту, дура! Я сам управлюсь».

— Понятно. Не заметили ли вы в голосе испуг или что-нибудь еще?

Секретарь покачал головой.

— Напротив, мне показалось, что он произнес эти слова с облегчением.

— А вы, мадам, подчинились и сразу ушли?

— Да.

— Однако, — заметил Хедли, — это не похоже на обычную шутку: явиться в дом в маске и вести себя таким странным образом. Вам было известно, что вашему хозяину угрожали?

— Я служу у Шарля Гримо более двадцати лет, — ответила женщина спокойно. Слово «хозяин» задело ее, это было видно по глазам. — И я не помню случая, чтобы он не мог где-нибудь управиться сам. Подчиниться? Конечно, я всегда подчинялась ему! Кроме того, вы пока еще не спросили мое мнение, — ее губы растянулись в подобие улыбки, — все это интересно, как сказал бы Шарль, с психологической точки зрения. Вы не спросили у Стюарта, почему ОН подчинился и не поднял шум? Да потому что, по вашему мнению, он просто испугался! Спасибо за внимание. Продолжайте, пожалуйста.

Хедли снова обратился к секретарю:

— Вы помните время, мистер Миллз, когда высокий человек вошел в комнату?

— Было без десяти десять. На моем рабочем столе есть часы.

— А когда вы услышали выстрел?

— Точно в десять минут одиннадцатого.

— Вы хотите сказать, что все это время наблюдали за дверью?

— Да, и очень внимательно, несмотря на то, что Пифия тут говорила о моей робости, я первым оказался у двери, когда раздался выстрел. Дверь все еще была заперта изнутри, как вы, джентльмены, могли убедиться сами — вы подошли вскоре после этого.

— За те двадцать минут, пока они были вдвоем, слышали ли вы голоса, шаги, какие-нибудь другие звуки?

— Один раз мне показалось, что голоса стали громче, и добавился еще один звук, который я мог бы назвать глухим ударом. Но я находился на некотором расстоянии. — Его взгляд встретился с холодным взглядом Хедли. На лбу секретаря снова выступили капельки пота.

— Теперь я понимаю, что все это может казаться вздором. Тем не менее, джентльмены, я клянусь, что так оно и было! — неожиданно он вскинул кулак, и голос его прозвучал звонко.

— Все нормально, Стюарт, — спокойно сказала женщина, — я могу подтвердить твои слова.

Хедли был мрачен.

— Нам от этого, я думаю, не легче. Еще один вопрос, мистер Миллз! Можете ли вы подробно описать посетителя?.. Минуточку, мадам! — Он не дал ей раскрыть рта. — Все в свое время! Итак, мистер Миллз?

— Я могу точно сказать, что на нем было надето длинное черное пальто и вязаная шапочка какого-то коричневатого цвета. Брюки у него были темные. Ботинок я не видел. Его волосы, когда он снял шапку… Это странно! Я теперь точно припоминаю, что его волосы выглядели необычно темными и блестящими, словно вся его голова была сделана из папье-маше!

Хедли, прохаживавшийся взад и вперед по комнате, обернулся к нему так резко, что тот вздрогнул.

— Джентльмены! — воскликнул Миллз. — Вы просили меня рассказать все, что я видел. Именно это я и видел. Это правда!

— Продолжайте! — приказал Хедли.

— Кажется, на нем были перчатки, хотя он и держал руки в карманах, так что я не совсем уверен. Он был высокого роста, на три или четыре дюйма выше доктора Гримо, среднего телосложения. Это все, что я могу с уверенностью сказать.

— Он был похож на того человека, Пьера Флея?

— Пожалуй, да. Так сказать, с одной стороны — похож, а с другой — не похож. Я бы сказал, что он еще выше Флея, и не такой худой, хотя за это я не ручаюсь.

Во время этого допроса Рэмпол краем глаза продолжал наблюдать за доктором Феллом. Доктор в распахнутом пальто и с зажатой под мышкой шляпой бродил по комнате, внимательно изучая ковер. Он наклонялся так низко, что пенсне едва не падало у него с носа. Фелл осмотрел также картину, ряды книг и нефритового буйвола на столе. Он наклонился, чтобы еще раз заглянуть в камин, и вновь поднял голову, чтобы рассмотреть герб. Герб вызывал у него особый интерес — Рэмпол видел это, но одновременно доктор успевал наблюдать за мадам Дюмон. Это не укрылось и от внимания женщины. Она попыталась проигнорировать это открытие, но нервные жесты выдавали ее. Это было похоже на безмолвную схватку.

— У меня есть к вам и другие вопросы, мистер Миллз, — сказал Хедли, — в частности, о случае в «Уорвикской таверне» и об этой картине… Но они могут подождать, пока мы не выясним все остальное. Вы не сходите вниз и не попросите мисс Гримо и мистера Мэнгэна подняться сюда? А заодно позовите и мистера Дрэймена, если он уже вернулся… Благодарю вас. Одну минуточку! У вас есть вопросы, мистер Фелл?

Доктор покачал головой. Рэмпол заметил, что женщина вздрогнула.

— Ваш друг обязательно должен слоняться взад-вперед? — нервно воскликнула она, и иностранный акцепт в ее речи зазвучал уже сильнее. — Это действует на нервы! Это…

Хедли участливо пояснил:

— Я вас понимаю, мадам, но, к сожалению, это его привычка.

— Да кто вы такой, в конце концов? Вы вошли в мой дом…

— Простите, я должен был сразу представиться. Я — старший полицейский офицер Хедли из управления уголовной полиции. Это — мистер Рэмпол. А это — доктор Фелл, о котором вы, наверное, слышали.

— Да. Кажется, да, — она кивнула, потом хлопнула ладонью по столу. — Пусть так. Но все равно, не могли бы вы отказаться от вашей дурацкой привычки? И потом, мне холодно! Нельзя ли, в конце концов, затопить камин, чтобы немного согреться?

— Не советую этого делать, — сказал доктор Фелл, — во всяком случае до тех пор, пока мы не выясним, что это за бумаги были там сожжены. Там было целое аутодафе.

Эрнестина Дюмон воскликнула, теряя терпение:

— О боже! Почему вы все так глупы? Почему вы сидите здесь? Вам отлично известно, кто это сделал. Это был тот самый Флей, и вы это знаете. Так почему вы не схватите его? Почему вы сидите здесь и задаете идиотские вопросы, когда я говорю вам, что это был он?

В глазах ее мелькнула какая-то азиатская кровожадность, словно она представила, как Флей уже всходит на эшафот.

— Вы знакомы с Флеем? — спросил Хедли.

— Нет, нет! Я никогда его не видела. Я имею в виду, до этого не видела. Но Шарль мне сказал.

— Что он вам сказал?

— Этот Флей — сумасшедший. Шарль никогда не был с ним знаком, но у того была бредовая идея, что он связан с нечистой силой. У него якобы есть брат, который тоже, — она покрутила пальцем у виска, — вы понимаете? Так вот, Шарль сказал мне, что Флей должен прийти к нему сегодня вечером, в половине десятого. Шарль велел мне впустить его. Но когда я выносила из кабинета кофейный поднос около половины десятого, он засмеялся и сказал, что если этот человек до сих пор не пришел, то он уже никогда не придет. Шарль сказал: «Завистливые люди обычно пунктуальны». Но он ошибся. Звонок зазвонил без четверти десять. Я открыла дверь. На ступеньках стоял человек. Он протянул мне визитную карточку и сказал: «Не передадите ли вы это профессору Гримо? И спросите, не примет ли он меня?»

Хедли облокотился о спинку дивана и внимательно слушал ее.

— А как насчет фальшивого лица-маски? Вам это не показалось странным?

— Я не видела, что это маска. Разве вы не заметили, что в прихожей горит только одна лампа? Позади него горел уличный фонарь, и все, что я могла видеть, — это его силуэт. Он говорил вежливо и протягивал мне карточку, так что в ту минуту я не могла и подумать, что…

— Минуточку! Вы бы узнали этот голос, если бы услышали его еще раз?

— Не знаю… Пожалуй, да… Но он звучал искаженно, его заглушала маска, теперь я это понимаю… Ах, почему здесь такие мужчины? — Она откинулась в кресле, и из глаз ее брызнули слезы. — Я женщина, но я знаю! Если кто-то нанес вам обиду, то вы его выследите и убьете, а потом ваши друзья придут в суд и присягнут, что вы в это время были в другом месте. Но вы не будете надевать размалеванную маску, как старик Дрэймен с детворой в ночь перед Рождеством, вы не будете вручать карточку, как этот выродок, подниматься, убивать человека в его кабинете, а потом скрываться через окно! Это похоже на страшные истории, которые я слышала в детстве… — ее терпение иссякло, и началась истерика. — О боже, Шарль! Бедный, бедный Шарль! — причитала она.

Хедли спокойно ждал. Эрнестина Дюмон быстро взяла себя в руки и вновь стала холодной и отчужденной, как картина, стоящая напротив. Лишь грудь тяжело вздымалась и слышался скрип ногтей о подлокотники кресла.

— Значит, этот человек сказал, — напомнил Хедли, — что, мол, не передадите ли вы карточку? Хорошо. А мистер Мэнгэн и мисс Гримо, насколько я понимаю, находились в это время в гостиной недалеко от входной двери?

— Странно, что вы меня об этом спрашиваете. Интересно, почему? Да, они, кажется, были там, я не обратила внимания.

— Вы не помните — дверь комнаты была открыта или закрыта?

— Не знаю. Но мне кажется, что она была закрыта, иначе в прихожей было бы светлее.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Значит, этот человек дал мне карточку, и я уже хотела сказать: «Входите, пожалуйста, я сейчас узнаю», когда я вспомнила! Я не рискнула остаться один на один с сумасшедшим и решила подняться и позвать Шарля вниз. Поэтому я сказала ему: «Подождите здесь, я спрошу», и быстро захлопнула дверь у него перед носом, так что замок защелкнулся, и он не мог зайти. Потом я подошла к лампе и взглянула на карточку. Она до сих пор у меня, и я могу показать ее вам. Она была чистой!

— Чистой?

— На ней ничего не было напечатано или написано. Я пошла наверх, чтобы показать ее Шарлю и попросить его спуститься вниз. Но бедняга Миллз уже рассказал вам, что случилось дальше. Собралась постучать в дверь и услышала, что кто-то поднимается по лестнице за мной. Я обернулась, и это был он, тощий и длинный, прямо за моей спиной! Но я могу поклясться на распятии, что заперла эту дверь внизу! Однако я не испугалась! Нет! Я спросила, что все это значит? И опять же, поймите, я не могла видеть фальшивое лицо, потому что яркий свет лестничного пролета был у него за спиной. Он ответил мне по-французски: «Мадам! Вы не имеете права так обращаться со мной», потом опустил воротник пальто, снял лыжную шапочку и сунул ее в карман. Я открыла дверь, чтобы позвать Шарля, но Шарль уже стоял на пороге. Только тогда я увидела маску, она была бледно-розовая, почти как настоящее тело. И прежде чем я успела что-нибудь сделать, он заскочил в комнату, захлопнул за собой дверь и повернул ключ в замке.

Она замолчала и перевела дыхание.

— А потом?

Она грустно сказала:

— Я ушла, как велел Шарль, не поднимая шума. Но ушла недалеко: чуть-чуть спустилась по лестнице так, чтобы не терять из виду дверь, и не покидала своего поста до тех пор, пока не услыхала выстрел. Я была там, когда Стюарт кинулся к двери и начал колотить в нее, когда вы все начали подниматься по лестнице. Но уже не могла ничего сделать. Я знала, что там произошло. Почувствовав, что силы оставляют меня, я едва успела дойти до своей комнаты на втором этаже, и мне стало плохо. У женщин это бывает, — губы у нее задрожали, — но Стюарт был прав: никто не выходил из этой комнаты, и господь свидетель, что мы говорим правду. Не знаю, как это чудовище вышло отсюда, но только не через дверь… А сейчас — я прошу, я умоляю вас — разрешите мне уйти. Мне нужно в больницу, к Шарлю…

Глава 5

ЗАГАДОЧНЫЕ СЛОВА

Ей ответил доктор Фелл. Он стоял спиной к камину на фоне скрещенных рапир и геральдического щита и в окружении полок со старинными книгами и белыми мраморными бюстами выглядел как барон эпохи феодализма. Его пенсне на носу хищно блеснуло, он откусил кончик сигары и аккуратно бросил его в камин.

— Мадам, — сказал он, — мы не хотим вас задерживать. Я должен вам сказать, что у меня нет никаких сомнений в правдивости вашего рассказа, так же как и в правдивости рассказа мистера Миллза. Прежде чем перейти к главному, я докажу, что верю вам. Мадам, не помните ли вы, во сколько сегодня вечером кончился снегопад?

Мадам Дюмон настороженно взглянула на него. Несомненно, она слыхала о докторе Фелле.

— Какое это имеет значение? По-моему, было полдесятого. Да! Я это помню, потому что когда поднималась к Шарлю с кофе, то выглянула в окно и заметила, что снег больше не идет. Это так важно?

— О да, мадам, это очень важно! Иначе ситуация, с которой мы столкнулись, невозможна лишь наполовину… Вы совершенно правы. Гм! Вы помните, Хедли? Примерно в полдесятого он и кончился. Верно?

— Да, — ответил полицейский. Он с недоверием смотрел на Фелла. — Это было точно в половине десятого. Ну и что?

— А то, что снегопад прекратился не только за сорок минут до того, как незнакомец скрылся из этой комнаты, — продолжал доктор, — но он прекратился за пятнадцать минут до того, как тот пришел в дом. Верно, мадам? Он позвонил в дверь без четверти десять? Хорошо… А теперь, Хедли, вспомните, когда мы подъехали к дому? Вы не заметили, что при входе в дом ни на ступеньках, ни на тротуаре перед крыльцом не было ни одного следа?

Хедли издал приглушенный рык:

— О, ч-ч-черт! Это верно! Весь тротуар был нетронутым. Это… — Он замолчал и повернулся к мадам Дюмон. — Значит, это и есть ваше доказательство того, что вы ей верите? Фелл, вы что, свихнулись? Мы же слышали рассказ о том, как человек позвонил, потом прошел сквозь закрытую дверь, и все это через пятнадцать минут после того, как кончился снегопад, и тем не менее…

Доктор Фелл усмехнулся.

— А чему, собственно, вы удивляетесь? Ведь уже ясно, что он исчез отсюда, не оставив следов. Так неужели вас огорчает известие, что он явился сюда точно так же?

— Я не знаю, — ответил Хедли, — но, черт побери, это так! Сколько я имел дела с убийствами в закрытых комнатах, убийцы всегда входили и выходили по-разному. Если я обнаружу способ, который одинаково хорошо работает в обоих направлениях, это перевернет все мои представления. Значит, вы говорите…

— Послушайте, пожалуйста, — вмешалась мадам Дюмон, бледная от волнения, — я сказала вам чистую правду, свидетель бог!

— И я верю вам, — сказал доктор Фелл, — не обращайте внимания на Хедли. Он вам тоже поверит, когда я ему объясню. Я и не думаю сомневаться в том, что вы нам сказали. Но я очень сомневаюсь в том, что вы собираетесь сказать нам сейчас.

Хедли прищурился:

— Я всегда этого боялся. Я всегда терпеть не мог ваших чертовых парадоксов. Честно говоря, я…

— Продолжайте, пожалуйста, — сказала женщина.

— Кхе-кхе… Благодарю вас. Итак, мадам, сколько времени вы служите экономкой у Гримо? Хотя нет, неправильно. Лучше так: сколько времени вы с ним знакомы?

— Больше двадцати пяти лет, — ответила она. — Когда-то я была больше, чем экономкой…

Взгляд ее опустился на скрещенные пальцы, но когда она вновь подняла его… Глаза ее сверкнули — с таким блеском поджидают в засаде врага, чтобы неожиданно наброситься на него.

— Я расскажу вам, — продолжала она спокойно, — и надеюсь, что вы дадите мне слово сохранить все услышанное в тайне. Это может вызвать ненужные разговоры, не имеющие отношения к данному делу. Речь идет не обо мне, поймите меня. Розетта Гримо — моя дочь. Она родилась здесь, в Англии, и в книгах регистрации иностранцев на Боу-стрит должна сохраниться запись. Но она не знает об этом — никто об этом не знает. Я вас умоляю, сохраните это в тайне!

Блеск в ее глазах погас, голос зазвучал совсем тихо.

— Ну что же, мадам, — сказал доктор Фелл, — я не думаю, чтобы это каким-то образом касалось нас. Мы-то, конечно, никому не скажем…

— Что вы имеете в виду?

— Мадам, — вежливо сказал доктор. — Я не знаком с юной леди, но держу пари, что все эти годы вы беспокоились напрасно. Она, скорее всего, уже знает. Таковы все дети. И она пытается скрыть это от вас. И все от того, что мы привыкли думать, будто до двадцати лет человеку недоступны сильные переживания. Давайте забудем об этом, хорошо? — Он улыбнулся. — Вот что я хотел спросить: где и когда вы познакомились с Гримо? Это произошло до того, как вы приехали в Англию?

Глубоко вздохнув, она ответила:

— Да, в Париже.

— Вы парижанка?

— Что, что? Нет, во всяком случае не по рождению. Я из провинции. Мы познакомились с Шарлем, когда я работала в Париже костюмершей.

Хедли заглянул в свою записную книжку.

— Костюмершей? — переспросил он. — Вы хотите сказать — портнихой?

— Нет, я имею в виду то, что сказала. Я работала в парижской Опере. Вы можете это проверить. И чтобы сберечь ваше время, я скажу, что замужем никогда не была, и моя девичья фамилия — Дюмон.

— А Гримо? — спросил доктор Фелл. — Он откуда родом?

— Кажется, с юга Франции. Но учился в Париже. Все его родные умерли, так что вряд ли это вам что-нибудь даст. Он унаследовал все их деньги.

В ее ответах чувствовалась внутренняя напряженность, не соответствовавшая простоте вопросов. Зато следующие три вопроса доктора Фелла были настолько необычны, что Хедли оторвал глаза от своих записей, а мадам Дюмон недовольно поморщилась.

— Какого вы вероисповедания, мадам?

— Греко-католического, а что?

— Гм… Был ли доктор Гримо когда-нибудь в Соединенных Штатах, есть ли у него там друзья?

— Никогда не был. И, насколько мне известно, друзей у него там тоже нет.

— Говорят ли вам что-нибудь слова «семь башен», мадам?

— Нет! — побелев, как мел, воскликнула мадам Дюмон.

Доктор Фелл, закончив раскуривать сигару, рассматривал женщину сквозь клубы дыма. Он отошел от камина, и она инстинктивно вжалась в спинку кресла. Но Фелл всего лишь указал рукой на картину, точнее — на белеющие на горизонте горы.

— Я не интересуюсь тем, что здесь изображено, — продолжал он, — но я спрашиваю: говорил ли профессор Гримо, зачем он купил это? В чем заключается ее сила, ее магические чары? И как он рассчитывал с ее помощью уберечься от пули? Или, может, от дурного глаза? — Словно вспомнив что-то, удивившее его, доктор замолчал. Потом он подошел к картине, поднял ее одной рукой с пола и с любопытством повертел.

— О боже! — сказал Фелл изумленно. — О боже! Вот это да!

— В чем дело? — насторожился Хедли. — Что вы там заметили?

— Нет, нет, ничего! — ответил доктор. — В этом-то все и дело! А как по-вашему, мадам?

— Я думаю, — дрожащим голосом сказала женщина, — что вы — самый странный человек из всех, кого я знала. Я не знаю, что означает эта картина. Шарль мне ничего не говорил, только посмеивался. Почему бы вам не спросить у художника? Его зовут Барнэби, он должен знать. Но вы никогда не делаете то, что нужно. По-моему, это похоже на изображение вымышленной страны.

Доктор Фелл кивнул.

— Я боюсь, что вы правы, мадам. Я не думаю, что эта страна существует. И если три человека были похоронены в ней, их будет нелегко найти. Как по-вашему?

— Да прекратите вы, наконец, говорить загадками! — воскликнул Хедли, но тут же заметил, что слова доктора произвели на Эрнестину Дюмон неожиданное впечатление: она вздрогнула, как от удара током, и быстро встала из кресла.

— Я ухожу, — сказала она. — И вы не сможете меня задержать. Вы здесь все сумасшедшие! Вы сидите здесь, а Пьер Флей тем временем скрылся. Почему вы не преследуете его? Почему вы ничего не делаете?

— Потому, мадам, что доктор Гримо сказал, что Пьер Флей не совершал этого преступления, — Фелл выпустил из рук картину, и она со стуком упала на спинку дивана. Вид этой вымышленной страны, да еще с тремя надгробиями посреди скрюченных деревьев неожиданно внушил Рэмполу страх. Он все еще рассматривал картину, когда на лестнице раздались шаги.

Все облегченно вздохнули, увидев простое честное лицо сержанта Беттса, которого Рэмпол помнил по делу об убийстве в лондонском Тауэре. За ним вошли двое с аппаратурой для фотографирования и снятия отпечатков пальцев. Полицейский в форме остановился позади Миллза, Бойда Мэнгэна и девушки, вошедших в комнату.

— Бойд сказал, что вы хотели меня видеть, — сказала девушка сдержанно, — но я уехала со «скорой помощью». Надеюсь, вы меня поймете. Поспешите туда, тетушка Эрнестина, отец умирает…

Розетта Гримо изо всех сил старалась сохранять спокойствие, но даже по тому, как она снимала перчатки, было заметно, что ей это плохо удается. Рэмпол был удивлен, увидев, что ее волосы, аккуратно уложенные за уши, были густого русого цвета. Лицо ее было довольно крупным, с заметно выступающими скулами, не то чтобы красивое, но привлекательное и живое. Широкий рот, с ярко накрашенными губами, странно контрастировал с продолговатыми карими глазами. Девушка прильнула к Мэнгэну, державшему ее норковую шубку. Она была близка к истерике.

— Да пойдете вы или нет? — воскликнула Розетта Гримо. — Вы что, не понимаете, что он умирает, тетушка Эрнестина?

— Если эти джентльмены отпускают меня, — ответила женщина спокойно, — я пойду.

Между двумя женщинами словно пробежала электрическая искра. Они обменялись быстрыми взглядами. Хедли сохранял молчание, словно присутствуя на очной ставке двоих подозреваемых в Скотленд-Ярде. Потом он сказал:

— Мистер Мэнгэн, не отведете ли вы мисс Гримо в комнату мистера Миллза в конце холла? Благодарю вас, мы сейчас к вам придем. А вы подождите, мистер Миллз!.. Беттс!

— Да, сэр?

— Я хочу поручить вам опасную работу. Мэнгэн не передавал вам, чтобы вы захватили веревки и фонарь? Хорошо. Необходимо чтобы вы поднялись на крышу и исследовали каждый ее дюйм в поисках любых следов, особенно над этой комнатой. Потом спускайтесь во двор за домом и осмотрите его и оба смежных двора тоже. Мистер Миллз поможет вам… Престон! Вы здесь?

Остроносый молодой человек вошел в комнату из холла — это был сержант Престон, чьей специальностью было искать тайники, и который в громком деле с «Очевидцем смерти» обнаружил потайное укрытие в стене.

— Пройдите везде и посмотрите, нет ли тайников. Простучите все стены. Проверьте, не мог ли преступник уйти через дымоход… Вы, ребята, занимайтесь отпечатками пальцев и фотографированием. Каждое пятно крови, прежде чем сфотографировать, отмечайте мелом. Но не трогайте эту сгоревшую бумагу в камине… Констебль! Где, черт побери, констебль?

— Я здесь, сэр!

— Вы позвонили на Боу-стрит насчет человека по имени Пьер Флей?.. Хорошо. Теперь отправляйтесь и привезите его сюда. Если никого нет дома, подождите. Послали кого-нибудь в театр, где он работает?.. Прекрасно! Пока все. По местам!

Он вышел в холл, бормоча себе что-то под нос. Доктор Фелл вышел вслед за ним.

— Послушайте, Хедли, — спросил он на ходу. — Ведь вы идете беседовать с мисс Гримо? Я полагаю, что принесу больше пользы, если останусь здесь и помогу вашим дилетантам фотографировать…

— Если они с вашей помощью испортят пленку, меня повесят, — усмехнувшись ответил Хедли. — Пленка стоит денег, а кроме того, нам нужны доказательства. Давайте поговорим с вами в частном порядке. Что это за чертовщина насчет семи башен и людей, похороненных в стране, которой не существует? Я уже имел дело с вашими мистификациями, но до такой степени — никогда. Давайте-ка лучше сравним наши записи. Что вы…

Он обернулся, потому что Стюарт Миллз взял его за локоть.

— Э-э-э… Прежде чем я поведу вашего сержанта на крышу, — сказал секретарь, — я должен вам сказать, что, если вы хотите побеседовать с мистером Дрэйменом, то он дома.

— Дрэймен? Да, да! Когда он вернулся?

Миллз пожал плечами:

— Насколько я могу предположить, он не возвращался. Он вообще никуда не уходил. Я только что заглянул в его комнату…

— Зачем? — с неожиданным интересом спросил доктор Фелл.

Секретарь часто заморгал.

— Любопытство, сэр. Я застал Дрэймена спящим, и разбудить его будет нелегко — наверное, он принял снотворное. Мистер Дрэймен обожает его. Он не наркоман, это просто слабость.

— Самые ненормальные домочадцы из всех, что я видел, — заметил Хедли. — И что дальше?

— А дальше, сэр, внизу находится один из друзей доктора Гримо. Он только что прибыл и хочет видеть вас. Не думаю, что у него что-то срочное, но он — один из тех, кто был в «Уорвике» в среду вечером. Его зовут Петтис, мистер Энтони Петтис.

— Петтис, вы говорите? — переспросил Фелл. — Это тот самый Петтис, что собирает истории о привидениях и пишет всякую чушь? Гм… Хорошо. Какое отношение он имеет ко всему этому делу?

— Я тоже спрашиваю: какое отношение он имеет к делу? — спросил Хедли. — Послушайте, у меня нет сейчас времени с ним беседовать. Возьмите у него, пожалуйста, адрес, скажите, что я сам завтра к нему зайду. Благодарю вас, — он повернулся к Феллу. — А теперь, пожалуйста, продолжайте — насчет семи башен и вымышленной страны.

Доктор Фелл подождал, пока Миллз уведет сержанта Беттса. В доме было тихо, единственное, что нарушало тишину, — звук голосов из комнаты профессора. Желтый свет из ниши на лестнице по-прежнему освещал холл. Фелл, озираясь, подошел к зашторенным окнам и убедился, что все три окна закрыты изнутри. Затем он обратился к Хедли и Рэмполу.

— Я полагаю, что нам необходимо сравнить наши заметки, прежде чем мы пригласим остальных свидетелей. Но ни слова о семи башнях! Единственное, что у нас есть, — это несколько бессвязных слов, произнесенных жертвой, и они могут быть ниточкой к разгадке этой тайны. Я имею в виду то, что пробормотал Гримо перед тем, как потерять сознание. Помните, вы спросили оба: был ли стрелявший в него Пьером Флеем? Он покачал головой. Тогда вы спросили, кто это сделал? Что он ответил? Я хочу, чтобы все по очереди вспомнили, что услышали.

Он взглянул на Рэмпола. Молодой человек задумался. Он запомнил отдельные слова, но стоявшее перед глазами зрелище окровавленной груди профессора Гримо мешало собраться с мыслями.

— Первое, что он сказал, — ответил Рэмпол, — прозвучало как «хор».

— Чушь! — вмешался Хедли. — Я записал все, что услышал. Первое слово было похоже на «вата», и пусть меня повесят, если…

— Подождите, не перебивайте, — сказал Фелл. — Продолжайте, Тед!

— В общем, я не поручусь за точность, но дальше я услышал: «не самоубийство» и «не мог использовать веревку». Потом было что-то вроде «крыша» и «снег», а потом — «новый год». Последние его слова я понял как «слишком светло». Повторяю, за точность я не ручаюсь.

Хедли был снисходителен.

— Вы все перепутали, — сказал он. — Даже если и поняли кое-что правильно. Хотя надо сказать, что мои записи все равно ничего не проясняют. После «вата» он сказал «родник». Вы правы насчет «веревки», хотя про «самоубийство» я ничего не слышал. «Снег» и «крыша» услышаны верно, «слишком светло» было потом, затем он сказал «был пистолет», в самом конце он сказал что-то про «новый год» и — я еле расслышал — еще что-то вроде «не вините бедного…», и все.

— О боже! — вздохнул доктор Фелл. — Джентльмены! Это невероятно, но, кажется, я могу объяснить, что он сказал. Пусть я и не слышал всего этого, но могу предположить, что вы одинаково далеки от истины.

— Ну, а какова же ваша версия? — спросил Хедли.

Доктор прошелся взад и вперед по холлу.

— Я слышал только первые несколько слов, — сказал он. — И они вполне объяснимы, если только прав я. А все остальное — просто бред…

— Нет, нет, ни в коем случае! — подал голос Хедли, постучав пальцем по своей записной книжке. — Если привести все в порядок и записать все, что мы услышали, а потом сравнить… Вот так. Тогда у нас получится:

а) Ваш вариант:

«Хор. Не самоубийство. Он не мог использовать веревку. Крыша. Снег. Новый год. Слишком светло».

б) Мой вариант:

«Вата. Родник. Он не мог использовать веревку. Крыша. Снег. Слишком светло. Был пистолет. Не вините бедного…»

— Вот что у нас получилось, — продолжал Хедли. — И, как всегда, Фелл, вы уцепились за самую бессмысленную часть. Я могу объяснить то, что было сказано в конце, но скажите, какого черта умирающий человек будет бормотать о вате и роднике?

Доктор Фелл посмотрел на свою почти истлевшую сигару.

— Гм… Да! Нам следует внести ясность в это дело. Слишком много непонятного. Давайте последовательно все рассмотрим… Во-первых, друзья, что случилось в этой комнате после того, как Гримо был застрелен?

— Откуда я могу знать? Этот же вопрос я могу задать вам. Если здесь нет тайного хода…

— Нет, нет! Я не имею в виду этот фокус с исчезновением. Вы настолько увлечены этой загадкой, что даже не пытаетесь спросить себя: а что еще здесь произошло? Во-первых, давайте выясним очевидные вещи, которым мы можем найти объяснение, и отсюда будем вести дело дальше. Итак, что должно было произойти в этой комнате после того, как профессор Гримо был застрелен? Начнем с этих следов вокруг камина…

— Вы имеете в виду, что преступник поднялся по дымоходу?

— Я абсолютно уверен, что он этого не делал, — раздраженно ответил доктор Фелл. — Этот дымоход настолько тесен, что вы и кулак в него не просунете! Подумайте! Во-первых, тяжелый диван был сдвинут со своего места. На его спинке много крови, словно Гримо упал и сполз с него. Ковер перед камином тоже весь в крови, стул отброшен от камина. Наконец, я обнаружил пятна крови на каминной решетке и даже внутри камина. Они вели к большой куче сожженной бумаги, заполнившей камин.

Теперь подумайте о поведении преданной профессору мадам Дюмон. В комнате ее внимание было приковано к камину. Мадам Дюмон то и дело смотрела на него, и у нее едва не началась истерика, когда она поняла, что меня он тоже интересует. Если вы помните, мадам Дюмон предприняла неуклюжую попытку заставить растопить камин, хотя должна была бы понимать, что нас этим не проведешь. Нет, друзья, там кто-то пытался сжечь какие-то письма или документы, и она хотела убедиться, что все сожжено.

— Значит, ей было об этом известно? — спросил Хедли. — А вы, тем не менее, сказали, что верите ей.

— Да, я верил и верю ее рассказу о посетителе и убийстве. В чем я сомневаюсь — это в сведениях, которые она сообщила нам о себе и о Гримо… Теперь подумайте еще раз о том, что произошло! Таинственный посетитель застрелил Гримо. Гримо, находясь в сознании, не зовет, тем не менее, на помощь, не пытается задержать убийцу, поднять шум или наконец открыть Миллзу, колошматившему в дверь. Он делает что-то другое и с таким усердием, что даже, как заметил доктор, усугубляет свою рану в легком.

А я скажу вам, что он делал! Он знал, что жить ему осталось недолго, и вот-вот в комнату ворвутся люди, а возможно — и полиция. У него было что уничтожать. Вот он и возился у камина, сжигая эти улики. Отсюда и сдвинутый диван, и пятна крови — вам теперь понятно?

Ответом было общее молчание.

— А эта женщина, мадам Дюмон? — наконец спросил Хедли.

— Она, конечно, знала об этом. Это была их общая тайна. И она, конечно же, любила его.

— Если это верно, то значит, он уничтожал что-то чертовски важное, — сказал Хедли. — Как вы догадались? И что это за тайна? Почему вы думаете, что у них вообще была какая-то страшная тайна?

Доктор Фелл пригладил волосы.

— Я едва ли смогу вам это объяснить, — сказал он. — Но кое-что и меня озадачивает. Видите ли, и Гримо, и Дюмон — такие же французы, как мы с вами. Женщина с такими резко очерченными скулами, произносящая «х» как «г», не может принадлежать к латинской расе. Но это неважно. Они оба — мадьяры. Чтобы было ясно: Гримо родом из Венгрии. Его настоящее имя — Кароль, или Шарль, Гримо-Хорват. У него, вероятно, мать француженка. Он приехал из Трансильвании, которая раньше входила в состав Венгерского королевства, но была аннексирована Румынией после войны 1914-18 годов. В начале нашего века Кароль Гримо-Хорват и два его брата были заключены в тюрьму. Я говорил вам, что у него было двое братьев? Одного мы не знаем, а второй называет себя Пьером Флеем.

Мне неизвестно, какое преступление совершили братья Хорваты, но они были заключены в тюрьму Зибентюрмен[2], на рудники в районе Траджа, в Карпатских горах. Шарль, по-видимому, сбежал. Самая страшная тайна в его жизни теперь не может иметь отношения к тюремному заключению или даже к побегу из тюрьмы — Венгерское королевство разгромлено и больше не существует. Более вероятно, что произошло что-то ужасное между братьями, имеющее отношение к тем трем гробам и погребению заживо, то, что могло иметь для него гибельные последствия при разглашении. Это все, что я могу сейчас сказать. У кого-нибудь из вас есть спички?

Глава 6

СЕМЬ БАШЕН

Хедли протянул доктору Феллу коробок спичек и недовольно посмотрел на него.

— Вы шутите, — спросил он, — или это — черная магия?

— Ничего подобного. Я бы не прочь обладать такими способностями. Эти три гроба… Черт побери, Хедли! — воскликнул доктор, схватившись за голову. — Кажется, я догадался!

— Да уж я вижу. Вы знали это все раньше? Как вы узнали? Подождите! — Хедли заглянул в свою записную книжку: «Хор», «Вата», «Родник». Другими словами, вы хотите сказать, что Гримо на самом деле пытался произнести «Хорват» и «рудник»? Тогда все понятно! Если это действительно так, то у нас в руках ключ к разгадке всего остального!

— Насколько я понял, — сказал Фелл, — вы согласны со мной. Благодарю вас. Как вы здесь остроумно заметили, умирающие обычно не говорят о вате и родниках. Если наша версия верна, то все тогда становится на свои места. Он действительно сказал это, Хедли, и я слышал все именно так. Вы спросили его об имени убийцы, не так ли? Был ли это Флей? Нет. Тогда кто это сделал? И он ответил: «Хорват».

— А это и его подлинное имя.

— Да. Послушайте, — сказал доктор Фелл, — если это прольет бальзам на ваши раны, я скажу вам, что это — не сложная детективная загадка, и у меня не было никаких источников информации за пределами этой комнаты. Сейчас я раскрою их вам, хотя, видит бог, я все время пытался подсказать.

Это было так. Мы услышали от Теда Рэмпола о странном посетителе, угрожавшем Гримо и многозначительно говорившем о людях, которых похоронили заживо. Гримо воспринял его серьезно, он явно знал этого человека и знал, о чем он говорит, потому что после этого он приобретает картину, изображающую три могилы. Когда вы спросили Гримо, кто стрелял в него, он называет фамилию: «Хорват» — и говорит что-то о рудниках. Показалось вам странным — слышать это от французского профессора или нет, еще удивительнее было увидеть здесь этот герб над камином, видите: орел, полумесяц и скрещенные рапиры…

— К черту геральдику, — резко отозвался Хедли, — что он означает?

— Это — герб Трансильвании. Бывший герб бывшей страны, едва ли известной в Англии (и во Франции тоже) даже до войны. Итак, венгерское имя, потом венгерский герб. Потом — эти книги, которые я показывал вам. Вы знаете, что это за книги? Это английские книги, переведенные на венгерский язык. Я не смог прочитать их…

— Слава богу!

— …но я смог, по крайней мере, узнать полное собрание сочинений Шекспира, «Письмо Йорика к Элизе» Стерна и «Эссе о человеке» Попа. Это было настолько странно, что я просмотрел их все.

— А что здесь странного? — спросил Рэмпол, — обычные книги, как в любой домашней библиотеке. В вашей, например.

— Конечно. Но представьте, что француз хочет почитать английских авторов. Он прочтет их по-английски или достанет французский перевод. Но едва ли он начнет свое знакомство с английской литературой с перевода на венгерский язык. Другими словами, это не просто венгерские книги, но это и французские книги, по которым француз мог бы практиковаться в своем знании венгерского языка, это — книги английских авторов. Родным языком того, кто был их хозяином, был венгерский! Я просмотрел книги, надеясь обнаружить имя, и когда нашел «Кароль Гримо-Хорват, 1898 год», нацарапанное на одном форзаце, это все поставило на свои места. Если «Хорват» было его настоящим именем, почему он так долго скрывал это? Вспомните слова: «похороненные заживо» и «рудник», и вам все станет ясно. Но когда вы спросили, кто стрелял в него, он ответил «Хорват». Профессор явно говорил не о себе, а о ком-то еще по фамилии Хорват. Когда я подумал об этом, Миллз как раз рассказывал о человеке в таверне по имени Флей. Миллз сказал, что в этом человеке ему что-то показалось очень знакомым, хотя раньше он его никогда не видел, а его речь звучала пародией на профессорскую. Что это может означать? Да только то, что это был его родной брат! Вы помните, речь шла о трех гробах, но Флей упомянул только о двух братьях. Значит, Гримо был третьим братом!

Только я об этом подумал, как вошла мадам Дюмон, славянская внешность которой не оставляла никаких сомнений. Если бы я сразу сказал, что Гримо — выходец из Трансильвании, это бы сузило область нашего расследования. Но к ней нужно было подходить осторожно. Обратите внимание на фигурку буйвола на столе профессора. Это ничего вам не напоминает?

— Во всяком случае не Трансильванию, — ответил Хедли, — это скорее наводит на мысль о Диком Западе — «Буффало-Билл», краснокожие и прочее… Постойте! Поэтому вы спрашивали у нее, был ли когда-нибудь Гримо в Соединенных Штатах?

Доктор Фелл кивнул:

— Это был вполне невинный вопрос, и она ответила. Я бывал в Венгрии, Хедли. Я, начитавшись о Дракуле, ездил туда в молодые годы. Трансильвания — единственная европейская страна, где выращивают буйволов, — их используют как тягловый скот. Венгрия полна самых разных вероисповеданий, но Трансильвания принадлежит к греко-католической церкви. Я спросил Эрнестину Дюмон о ее вероисповедании, и она подтвердила мои подозрения. И тогда я подбросил ловушку, которая не сработала бы, если Гримо каким-либо законным образом был связан с рудниками. Но я назвал единственную тюрьму в Трансильвании, заключенные которой работают на рудниках, — Зибентюрмен, Семь Башен, даже не упомянув, что речь идет о тюрьме. Это почти добило мадам. Теперь вы, наверно, поймете мое замечание о семи башнях и стране, которой не существует. И ради бога, дайте же мне наконец спички!

— Они у вас в руке, — ответил Хедли, подойдя к доктору и взяв у него сигару. — Ну что ж, это звучит вполне правдоподобно. Ваша ловушка насчет тюрьмы сработала. Но предположение о том, что три человека являются братьями… Честно говоря, считаю это самым слабым местом в ваших рассуждениях…

— Допустим. И что из этого?

— Только то, что это решающий момент. Предположим, что Гримо хотел сказать не о человеке по фамилии Хорват, стрелявшем в него, а каким-то образом имел в виду самого себя? Тогда убийца может быть кем угодно. Но если все же эти трое братьев — не выдумка, и он хотел об этом нам сообщить, тогда все очень просто. Мы приходим к выводу, что стрелял Пьер Флей, или, в крайнем случае, брат Флея. Флея мы можем схватить в любое время, а что касается его брата…

— А вы уверены, что узнаете этого брата, — спросил доктор Фелл, — если встретите его?

— А как вы думаете?

— Я подумал о Гримо. Он владел английским языком в совершенстве и не менее свободно сходил за француза. Я не сомневаюсь, что он действительно учился в Париже, а мадам Дюмон в самом деле шила костюмы в Опере. Потом он почти тридцать лет жил в Англии, читал свои лекции, никому ничем не угрожая и ничем не выделяясь. Никто и никогда не замечал в нем ничего дьявольского, хотя мне кажется, что это был подлинный дьявол в человеческом обличье. Никто его ни в чем не подозревал. Он носил твидовые костюмы, аккуратно стригся, любил портвейн и стал заурядным британским сквайром… А где же его третий брат? Он-то меня больше всего интересует. Представьте, что он сейчас здесь, среди нас, и никто не знает, кто он такой на самом деле.

— Возможно. Но мы ничего не знаем об этом брате.

Доктор Фелл, пытаясь раскурить сигару, поднял глаза кверху:

— Да. И это беспокоит меня, Хедли. — Он на мгновение замолк, потом отбросил спичку и выпустил клуб дыма. — Мы имеем двух теоретических братьев, которые взяли себе французские имена, Шарль и Пьер. Кроме них, есть еще третий. Для краткости назовем его Анри…

— Послушайте, вы хотите сказать, что вы о нем тоже что-то знаете?

— Напротив, — ответил доктор Фелл, — я хочу подчеркнуть, как мало нам известно. Мы знаем о Шарле и Пьере. Но у нас нет ничего об Анри, хотя Пьер и использовал его в своих угрозах. Это было, если помните: «У меня есть брат, который может больше, чем я», «Он очень опасен для вас» и так далее. Но за этим никто не вырисовывается: ни человек, ни призрак. Это беспокоит меня. Мне кажется, что за всем этим делом стоит поистине ужасная фигура, он использует полоумного Пьера в своих гнусных целях и он также опасен для Пьера, как был для Шарля. Я не могу избавиться от мысли, что в сцене в «Уорвикской таверне» он был тайным режиссером, и сам был где-то рядом, наблюдая за происходящим. Что… — Доктор Фелл обвел взглядом присутствующих. — Я надеюсь, что ваш констебль задержит Пьера и не спустит с него глаз? Он может оказаться чрезвычайно полезен.

Хедли сделал неопределенный жест рукой.

— Да, я понимаю, — сказал он, — но вернемся к фактам. Собрать факты будет нелегко, предупреждаю вас заранее. Сегодня же я свяжусь по телеграфу с румынской полицией. Но если Трансильвания была аннексирована, в неразберихе и беспорядке, которые царили там, официальные документы могли и не сохраниться. К тому же сразу после войны в тех местах был большевистский мятеж, не так ли? Но как бы то ни было, нам нужны факты! Давайте поговорим с Мэнгэном и с дочерью Гримо. Я не совсем, кстати, понимаю его поведение…

— Да? Почему?

— Я имею в виду, что Мэнгэн находился здесь по приглашению профессора на случай прихода посетителя. Допустим. Тогда он должен был выполнять обязанности сторожевой собаки, сидя в комнате недалеко от входной двери. Раздался звонок, если Дюмон не врет, и входит таинственный посетитель. Все это время Мэнгэн не проявляет никакого любопытства, он сидит в своей комнате за закрытой дверью и поднимает шум тогда, когда слышит выстрел, и неожиданно обнаруживает, что заперт. Где логика?

— Логики здесь нет, — сказал Фелл. — Во всяком случае, явной. Но об этом позже.

Они вышли в холл и Хедли принял самый бесстрастный вид, открывая дверь в секретарскую. Это была комната несколько меньших размеров, чем кабинет, забитая полками со старинными книгами. На полу лежал потертый ковер, стояло несколько простых стульев. Под лампой в зеленом абажуре как раз напротив двери стоял рабочий стол Миллза. На столе стояли стакан с молоком, блюдце с сушеным черносливом и лежала книга Уильямсона «Дифференциальное и интегральное исчисление».

— Держу пари, что он пьет минеральную воду, — возбужденно сказал доктор Фелл, — держу пари, что он пьет минеральную воду и читает подобные вещи для удовольствия. Я держу пари… — он замолчал, потому что Хедли, довольно грубо толкнув его локтем, уже разговаривал с Розеттой Гримо.

— Естественно, мисс Гримо, я не хотел бы беспокоить вас в такое время…

— Пожалуйста, ничего не говорите, — сказала девушка. Она сидела у камина в таком напряжении, что даже вздрогнула. — Я имею в виду — ничего не говорите об этом. Понимаете, я любила отца, но не слишком сильно, и пока кто-нибудь не начнет говорить об этом, удается не думать…

Она прижала ладони к вискам. В отблеске камина снова стала заметна дисгармония между рисунком ее рта и разрезом глаз. Это было неуловимо, Розетта унаследовала несколько грубоватую славянскую красоту своей матери. Лицо и глаза жили, казалось, какой-то особой, независимой друг от друга жизнью, и выражение глаз странно не соответствовало выражению лица. Она была возбуждена. Мэнгэн беспомощно стоял за ее спиной.

— Хотя, пожалуй, — проронила девушка, опустив руку на подлокотник кресла, — есть одна вещь, которую я хотела бы знать, прежде чем вы начнете свой допрос с пристрастием.

Она указала головой на дверь.

— Стюарт провожал вашего сыщика на крышу. Правда, что этот человек, убивший моего отца, вошел и вышел безо всяких?..

— Пожалуй, лучше поручить это мне, Хедли, — очень спокойно сказал доктор Фелл.

Доктор, как знал Рэмпол, был глубоко убежден, что является образцом тактичности. Очень часто он бывал тактичен не более чем кирпич, упавший с крыши на голову прохожего. Но его искренняя убежденность в том, что он делает все как нужно, его добродушие и наивность оказывали порой воздействие, достичь которого простой тактичностью было невозможно. Это выглядело так, словно не кирпич, а сам доктор свалился на голову прохожего и тут же начал выражать ему свои соболезнования по этому поводу и трясти ему руку. И неожиданно люди начинали ему верить и охотно рассказывать о себе.

— Черт побери! — воскликнул он. — Конечно же, это неправда, мисс Гримо. Мы узнаем, как преступнику удался его фокус, чего бы нам ни стоило. Кроме того, допроса с пристрастием не будет, а ваш отец еще может остаться жить. Послушайте, мисс Гримо, я нигде раньше вас не видел?

— О, я знаю, что вы пытаетесь утешить меня, — сказала девушка, слабо улыбаясь, — Бойд рассказал мне о вас, но…

— Нет, я не это имел в виду, — серьезно возразил Фелл, он вспомнил: — Ах, да! Вы учитесь в Лондонском университете, не так ли? Конечно. И вы посещаете дискуссионный кружок или что-то в этом роде? Мне кажется, что я встречал вас на диспуте о правах женщин, не правда ли?

— Розетта, — угрюмо заметил Мэнгэн, — ярая феминистка. Она говорит, что…

— Ах, да, да! — перебил его доктор Фелл, — теперь я вспомнил. Да, конечно, я помню этот диспут, закончившийся самой замечательной свалкой изо всех, что я когда-либо видел, не считая митингов пацифистов. Вы выступали за права женщин, мисс Гримо, и против тирании мужчин. Да, да! Вы, я помню, очень серьезно слушали, как какая-то тощая особа двадцать минут говорила о том, что необходимо для идеального существования женщины, и становились все мрачнее и мрачнее. И когда наконец вы взяли слово, ваш голос зазвенел громко и свободно, вы говорили о том, что все, что нужно женщине для идеального существования, — это поменьше разговоров и побольше сношений…

— О боже! — воскликнул Мэнгэн, вскакивая.

— Да, я тогда так думала, — горячо ответила Розетта, — но вы же не полагаете, что…

— Эффект, произведенный этим словом, был неописуемым. Это все равно, как если произнести «Асбест!» перед бандой пироманьяков. Я был вынужден даже отпить глоток воды, чтобы сохранить спокойствие, а вам известно, друзья, что к этому я прибегаю крайне редко. Интересно, часто ли вы обсуждаете эту тему с мистером Мэнгэном? Это, должно быть, очень содержательные разговоры. Что вы обсуждали, например, сегодня вечером?

Оба Мэнгэн и девушка, заговорили разом, перебивая друг друга. Доктор Фелл сделал знак рукой, и они удивленно умолкли.

— Да, — сказал доктор, — теперь вы понимаете, что вам нечего бояться беседы с полицейским? И что вы можете говорить обо всем совершенно свободно? Это будет лучше для всех. Давайте сейчас же и побеседуем хорошо?

— Хорошо, — сказала Розетта, — у кого-нибудь есть сигарета?

Хедли взглянул на Рэмпола и проворчал:

— Старый зануда добился-таки своего.

«Старый зануда» раскуривал сигару, пока Мэнгэн торопливо искал сигареты для девушки. Потом доктор Фелл снова заговорил:

— А сейчас я хочу узнать об одном очень подозрительном моменте. Вы что, были так увлечены друг другом сегодня вечером, что ничего не заметили, пока не поднялся шум? Насколько я понимаю, Мэнгэн, профессор Гримо попросил вас побыть здесь сегодня вечером в предвидении возможных затруднений. Так в чем же дело? Вы что, не слышали звонка?

Лицо Мэнгэна помрачнело. Он сделал резкое движение рукой.

— О, я понимаю свой промах. Но в то время я не подумал об этом. Откуда мне было знать? Конечно же, я слышал звонок. Честно говоря, мы оба даже разговаривали с этим типом…

— Вы. Что вы делали? — перебил Хедли.

— Не думаете же вы, что я позволил бы незнакомцу пройти мимо нас по лестнице? Но он назвался Петтисом. Энтони Петтис — вы знаете его.

Глава 7

ПОСЕТИТЕЛЬ В МАСКАРАДНОМ КОСТЮМЕ

— Конечно, теперь-то мы знаем, что это был не Петтис, — продолжал Мэнгэн, давая девушке прикурить от своей зажигалки, — у Петтиса рост всего пять футов и четыре дюйма Кроме того, я вспоминаю, что и голос был не так уж сильно изменен. Но слова были из лексики Петтиса…

Доктор Фелл нахмурился:

— А вам не показалось странным, что этот собиратель историй о привидениях вырядился словно на маскарад? Он что, любит пошутить?

Розетта Гримо удивленно взглянула на доктора, ее рука с сигаретой замерла.

— Шутить? — повторил Мэнгэн и нервно поправил волосы, — Петтис? Боже мой, конечно нет! Это совсем на него не похоже. Но мы же не видели его лица. Дело было так. Мы сидели в гостиной с самого обеда…

— Подождите, — перебил Хедли, — дверь была открыта?

— Нет, — ответил Мэнгэн, — вы же не будете сидеть зимним вечером на сквозняке. Я знал, что звонок мы услышим. Кроме того, честно говоря, я не ожидал, что что-нибудь может случиться. Профессор дал нам понять за обедом, что все это мистификация, розыгрыш, и что все уже каким-то образом уладилось.

Хедли внимательно посмотрел на него:

— А у вас тоже сложилось такое впечатление, мисс Гримо?

— Да, в некотором роде… Я не знаю! Всегда трудно сказать, — ответила она с неожиданной злостью, — удивлен он или обеспокоен, или то и другое вместе. У моего отца странное чувство юмора, и он любит драматические эффекты. Не помню, чтобы за всю свою жизнь я видела его напуганным. Но в последние три дня он вел себя настолько странно, что когда Бойд рассказал мне о том человеке в таверне…

— В чем выразилась необычность его поведения?

— Ну, например, в том, что он начал разговаривать сам с собой. И раздражаться из-за пустяков, чего с ним никогда прежде не случалось. А потом он вдруг начинал слишком много смеяться. Но самое главное — эти письма. Он начал получать их с каждой почтой. Не спрашивайте меня, что в них было, он их все сжег. Они были в простых дешевых конвертах… Я бы вообще не узнала про них, если бы не его привычка… — Она замялась. — Может, вы поймете. Мой отец — один из тех людей, которые никогда не вскроют письма в вашем присутствии так, чтобы вы сразу же не узнали, от кого оно. Он тут же реагировал: «Чертов мошенник!» или «Это опрометчиво с твоей стороны!» или же «Так, так, так! А вот и письмо от старины такого-то». Не знаю, понятно ли вам…

— Нам понятно. Продолжайте, пожалуйста.

— Но когда он получал ЭТИ письма, то ничего не говорил. Ни один мускул на его лице не дернулся. И он открыто ни одно из них не уничтожил, кроме того, что получил вчера утром за завтраком. Взглянув на письмо, отец порвал его, встал из-за стола, прошел к камину и швырнул обрывки в огонь. Как раз в это время тетя… — Розетта взглянула на Хедли. — Мисс… мадам — то есть тетя Эрнестина! Как раз в это время она спросила отца, не хочет ли тот еще бекона. Вдруг он обернулся к ней и закричал: «Пошла к черту!» Это было так неожиданно, что прежде чем мы пришли в себя, он уже выскочил из комнаты, бормоча, что, мол, нет человеку покоя в его собственном доме В тот день он уехал и вернулся уже с той самой картиной. Он был опять весел, посмеивался, помогая таксисту и кому-то еще тащить картину наверх. Я не хочу чтобы вы подумали… — она задумалась и добавила: — Я не хочу чтобы вы подумали, будто я не люблю его.

Хедли пропустил это мимо ушей:

— Он когда-нибудь вспоминал о человеке из таверны?

— Так между прочим, лишь когда я спросила его об этом. Он ответил, что это был один из шарлатанов, которые часто угрожали ему за то, что он высмеивает суеверия. Конечно, я ему не поверила.

— Почему, мисс Гримо?

Наступила пауза, во время которой она не мигая смотрела на него.

— Потому что я почувствовала, что на этот раз дело обстоит серьезно. И потому еще, что я часто интересовалась, не было ли в прошлом моего отца чего-нибудь такого, что могло бы угрожать ему в настоящем…

Это был прямой вызов. Розетта откинулась в кресле, отблеск огня отражался в ее полуприкрытых глазах. Рэмпол заметил, что она колеблется.

— Что еще? — спросила девушка.

Хедли выглядел удивленным:

— Угрожать ему в настоящем? Я не совсем вас понимаю. У вас есть основания так думать?

— О, нет ни в коем случае! Но эти странности… — отрицательный ответ был слишком быстрым, — просто я долго прожила рядом со своим отцом. И потом, моя мать — она умерла, когда я была совсем маленькой. Говорят, она была ясновидящей… Но вы спрашивали меня о…?

— Во-первых, о сегодняшнем вечере. Если вы считаете, что изучение прошлого вашего отца поможет нам, то Скотленд-Ярд займется этим.

Она убрала сигарету изо рта.

— Но, — продолжал Хедли бесстрастным голосом, — давайте вернемся к рассказу мистера Мэнгэна. Вы оба были в гостиной после обеда, и дверь в холл была закрыта. Профессор Гримо сказал вам, когда он ждет посетителя?

— Да, — ответил Мэнгэн. Он вынул носовой платок и вытер пот со лба, — я не подумал о том, кто это может быть… Он пришел слишком рано. Профессор говорил о десяти часах, а тот тип пришел без четверти…

— …Десять. Ясно. Вы уверены, что Гримо сказал именно так?

— Ну да! Так оно и было. Около десяти часов. Не так ли, Розетта?

— Я не знаю. Мне он ничего не говорил.

— Хорошо. Продолжайте, мистер Мэнгэн.

— У нас было включено радио. И напрасно, потому что музыка была слишком громкой. Мы играли в карты, сидя у камина. Но я все равно услышал звонок. Я посмотрел на часы, стоящие на каминной полке, они показывали без четверти десять. Я уже встал, когда услышал, как открывается входная дверь. Потом услышал голос мадам Дюмон, говорившей что-то вроде «Подождите, я знаю», и звук, как будто дверь захлопнулась. Я окликнул: «Эй, кто там?» Но радио производило такой шум, что я был вынужден подойти и выключить его. И сразу же после этого я услышал голос Петтиса — нам обоим показалось, что это был Петтис — крикнувшего: «Привет, ребятки! Это Петтис! Что это за церемонии в приемной у генерал-губернатора? Я сейчас поднимусь и вломлюсь к нему!»

— Это его подлинные слова?

— Да. Он всегда называл доктора Гримо «генерал-губернатором», никто больше так фамильярно о нем не отзывался, кроме Барнэби, который называл Гримо «папой римским»… Поэтому мы ответили «хорошо» и больше не беспокоились. Мы вновь сели за карты. Но я заметил, что время приближается к десяти, и насторожился.

Хедли сделал пометку в своей записной книжке.

— Значит, человек, назвавшийся Петтисом, — сказал он задумчиво, — разговаривал с вами через дверь, не видя вас? Как он узнал, что вас там двое, как вы думаете?

— Наверное, — Мэнгэн задумался, — он видел нас через окно. Когда вы поднимаетесь по ступенькам на крыльцо, вы можете заглянуть в комнату через ближайшее окно. Я всегда это замечал. Обычно, заметив кого-нибудь в гостиной, я стучу в окно, вместо того чтобы звонить.

Полицейский продолжал делать пометки. Он хотел было задать вопрос, но удержался. Розетта наделила его внимательным немигающим взглядом. Хедли сказал:

— Дальше. Вы дождались десяти часов…

— И ничего не случилось, — продолжав Мэнгэн, — но, странное дело, с каждой минутой после десяти часов я волновался все больше и больше. Я уже говорил, что никого на самом деле не ждал, и уже тем более не ожидал никаких неприятностей. Но я представлял этот темный холл и эти японские доспехи, и чем больше я думал, тем меньше мне все это нравилось…

— Я знаю, что ты имел в виду, — сказала Розетта, — я тоже об этом тогда подумала, но боялась сказать тебе, чтобы ты не решил, будто я ненормальная.

— О, у меня тоже были такие мысли. Было около десяти минут одиннадцатого, когда я понял, что больше не могу сидеть просто так. Я бросил карты на стол и сказал Розетте: «Послушай, давай выпьем чего-нибудь, включим все лампы в холле — или сделаем что-нибудь еще!» Я хотел позвонить Энни, но вспомнил, что по субботам у нее выходной…

— Энни? Это служанка? Да, я забыл про нее. Дальше, пожалуйста.

— Итак, я пошел к двери, но она оказалась запертой снаружи. Именно так! Представьте, что у вас в спальне висит какая-нибудь картинка, и вы настолько к ней привыкли, что не замечаете ее. Однажды вы входите и чувствуете, что в комнате что-то не так. Это беспокоит вас, потому что вы никак не поймете, в чем дело. Внезапно вас осеняет, и вы видите, что картинка исчезла. Понимаете? Я почувствовал то же самое. Мне показалось, что что-то не так сразу же, как этот тип отозвался из холла, но я ничего не понимал, пока не обнаружил, что дверь заперта. Пока я, как идиот, дергал ручку, раздался выстрел.

Выстрел в закрытом помещении производит страшный грохот, так что мы услышали его очень ясно. Розетта вскрикнула…

— Неправда, этого не было! — возразила она.

— …Потом она сказала то, о чем и я думал: «Это был не Петтис. Это был ОН…»

— Вы запомнили время?

— Да. Было десять минут одиннадцатого. Я попытался выбить дверь изнутри. Вы когда-нибудь замечали, как легко ломаются двери в романах? Эти истории — сплошная выдумка. Десятки дверей вылетают там от малейшего усилия. Но попробуйте сделать это в жизни! Я чуть было не сломал себе ключицу и потому решил, что лучше вылезть в окно и войти снаружи. Там я столкнулся с вами, и остальное вы уже знаете.

Хедли постучал по записной книжке карандашом:

— Входная дверь всегда бывает открытой, мистер Мэнгэн?

— О боже! Я не знаю! Но как бы то ни было, она оказалась открытой.

— Да, она была не заперта. Вы можете что-нибудь добавить к этому, мисс Гримо?

Ее ресницы вздрогнули:

— Ничего особенного. Бойд рассказал все, как было. Но ведь вас всегда интересуют разные пустяки, даже если они не имеют отношения к делу. Возможно, это тоже не имеет отношения к делу, но я вам расскажу… Незадолго перед тем, как раздался звонок в дверь, я встала, чтобы взять сигареты со столика у окна. Радио было включено, как уже сказал Бойд. Но я услышала откуда-то с улицы громкий звук — словно что-то тяжелое упало с большой высоты. Это был не обычный уличный шум. Словно человек упал.

Рэмпол ощутил беспокойство. Хедли спросил:

— Удар от упавшего тела, вы говорите? Вы выглянули, чтобы посмотреть, что это было?

— Да, но я ничего не заметила. Естественно, я только отдернула штору и выглянула из-за нее, но я могу поклясться, что улица была пустынной… — Она помолчала, потом выдохнула: — О боже!

— Да, мисс Гримо, — сказал Хедли, — все шторы были опущены, как вы верно заметили. Я специально обратил на это внимание, потому что мистер Мэнгэн запутался в них, когда прыгал из окна. Поэтому я и спросил, каким образом посетитель увидел вас в этой комнате через окно. Но, может быть, окна были не все время зашторены?

Воцарилась тишина, нарушаемая только звуками на крыше. Рэмпол бросил взгляд на доктора Фелла, который осматривал дверь. Потом Рэмпол взглянул на невозмутимого Хедли, затем на девушку.

— Он думает, что мы говорим неправду, Бойд, — сказала Розетта Гримо холодно, — лучше мы будем молчать.

Хедли улыбнулся:

— Я ничего подобного не думаю, мисс Гримо. И я скажу вам, почему. Потому что вы — единственный человек, который может нам помочь. Я даже могу рассказать вам, что произошло… Фелл!

— Да? — отозвался доктор.

— Я хочу, чтобы вы меня выслушали, — продолжал Хедли. — Совсем недавно вы имели удовольствие сообщить нам, что доверяете сведениям — совершенно невероятным, — которые сообщили нам Миллз и мадам Дюмон. Я хочу отплатить вам той же монетой. Я не только верю рассказу этих двоих, но и докажу их правдивость, объяснив эту невероятную ситуацию.

Доктор Фелл набычился и уставился на Хедли, всем своим видом показывая, что готов к схватке.

— Не всю ситуацию, конечно, — продолжал Хедли, — но этого достаточно, чтобы сузить круг подозреваемых до нескольких человек и объяснить, почему на снегу нет отпечатков.

— Ах, вот оно что! — презрительно заметил Фелл. — А я, знаете ли, надеялся, что у вас и в самом деле есть что сказать. Но это же и так очевидно.

Хедли стоило труда сохранить спокойствие.

— Человек, которого мы разыскиваем, — продолжал он, — не оставил следов на тротуаре или на ступеньках потому, что он все это время был в доме. Он все время находился здесь. Он был или — (а) — обитателем дома или же — (б), — что вероятнее, спрятался где-то здесь, использовав для этого ключ от входной двери, раньше, этим же вечером. Это объясняет все несуразности в показаниях. В нужное время преступник надел свой маскарадный костюм, вышел за дверь и позвонил в звонок. Это объясняет, почему он знал, что мисс Гримо и мистер Мэнгэн находились в гостиной, хотя шторы были закрыты — он видел, как они туда входили. Это объясняет, почему, когда дверь захлопнулась у него перед носом и ему велели подождать снаружи, он спокойно смог войти — у него был ключ.

Доктор Фелл пробормотал что-то себе под нос и откашлялся:

— Гм-м! Но зачем преступнику было затевать все эти фокусы, даже если он и не совсем нормальный? Если он живет в доме, тогда все понятно: он хотел, чтобы посетитель выглядел человеком посторонним. Но если он и впрямь пришел со стороны, зачем ему был нужен этот риск — прятаться в доме задолго до того, как все случилось? Почему не пойти сразу и не сделать свое дело?

— Во-первых, — ответил Хедли, загибая палец, — он должен был узнать, где находятся люди, чтобы они не смогли ему помешать. Во-вторых, что еще важнее, он хотел окончательно подготовить свой трюк с исчезновением, чтобы на снегу не осталось следов. Для психа — назовем его по-вашему, братцем Анри — это было очень важно. Поэтому он проник в дом, когда шел снег, и дождался, пока он кончится.

— Кто такой, — спросила Розетта, — братец Анри?

— Это просто имя, моя дорогая мисс Гримо, — вежливо ответил Фелл, — я же сказал вам, что вы его не знаете… Теперь, Хедли, у меня будут замечания. Мы тут все время говорим о том, что снег начался и перестал, словно кто-то может управлять им. Получается, что некто говорит сам себе: «Эге! В субботу вечером я совершу преступление. В этот вечер, я думаю, примерно часов в пять вечера пойдет снег, которым прекратится в половине десятого. У меня будет время, чтобы проникнуть в дом и подготовить свой фокус до окончания снегопада». Вот так! Ваше объяснение еще более шаткое. Проще поверить, что человек прошел по снегу, не оставив следов, чем предположить, что он точно знал, когда ему начать действовать.

Хедли был невозмутим.

— Я пытаюсь, — сказал он, — подойти к самому главному. Но если вам угодно спорить… Неужели вы не видите, что этим объясняется и последняя загадка?

— Какая загадка?

— Наш друг Мэнгэн говорит, что посетитель грозился прийти в десять часов. Мисс Дюмон и Миллз говорят о половине десятого. Подождите! — он пресек попытку Мэнгэна перебить его. — Кто говорит неправду? А или Б? Во-первых, по каким причинам нужно лгать относительно времени, когда гость грозился прийти? Во-вторых, если А говорит «десять часов», а Б говорит «половина десятого», виноват он или нет, один из двух заранее знал, когда придет посетитель. И кто правильно назвал время прихода?

— Никто, — сказал Мэнгэн, — это было в девять сорок пять.

— Да. Это означает, что никто не лжет. Это означает, что его угроза Гримо была неопределенной, имелось в виду в полдесятого, в десять или около того. А Гримо, который изо всех сил демонстрировал, что не испугался угроз, тем не менее позаботился сообщить оба срока, чтобы быть уверенным, что все будут на своих местах. Но почему же братец Анри не был точен? Да потому, как заметил доктор Фелл, что он не мог включить или выключить снегопад, как лампочку. Он поставил на то, что сегодня вечером будет снег, как и в предыдущие вечера, но вынужден был ждать, пока снегопад кончится, даже если бы ему пришлось ждать до полуночи. Ему не пришлось ждать долго. Снегопад прекратился в половине десятого.

Доктор Фелл раскрыл было рот, чтобы возразить, но промолчал.

— Таким образом, — сказал Хедли, — я доказал вам, что верю вам обоим и рассчитываю на вашу помощь… Человек, которого мы ищем — не просто знакомый. Он хорошо знает этот дом изнутри — расположение комнат, привычки обитателей, уклад жизни. Он знает клички и привычные фразы. Он знает, как мистер Петтис обращается не только к профессору Гримо, но и к вам, следовательно, это не просто деловой знакомый профессора, с которым вы можете быть не знакомы. Поэтому я хочу знать все о людях, часто бывавших в этом доме. Обо всех, кто был близок к профессору и соответствует вашему описанию.

Девушка воскликнула:

— Вы думаете, что это кто-то… Но это невозможно! Нет, нет и нет!

— Почему вы так считаете? — резко спросил Хедли. — Вам известно, кто стрелял в вашего отца?

Она вскочила на ноги:

— Нет, конечно же нет!

— Вы подозреваете кого-нибудь?

— Нет. Кроме… — она задумалась. — Вы, конечно, еще не познакомились со всеми живущими в доме, например с Энни или мистером Дрэйменом. Подумайте об этом. Но ваши предположения несостоятельны. Во-первых, у моего отца было мало друзей и только двое из них подходят под ваши описания, но ни один из них не может быть человеком, которого мы ищем. Они не могут быть им хотя бы по своим физическим данным. Один — это Энтони Петтис, он ростом не выше меня. Другой — Джером Барнэби, художник, нарисовавший ту странную картину. У него есть один физический недостаток, благодаря которому его любой признает за милю. Тетя Эрнестина или Стюарт узнали бы его тут же.

— Все равно, что вам известно о них?

Она пожала плечами:

— Петтис — лысый и низкорослый… Он из тех, кого называют добрым приятелем, и он очень умный. Барнэби известен как художник, хотя ему стоило бы стать криминалистом. Он высокого роста, крупный мужчина. Любит разговоры о преступлениях. По-своему привлекателен. Я ему очень нравлюсь, и Бойд ревнует меня к нему. — Она улыбнулась.

— Мне он не нравится, — сказал Мэнгэн, — честно говоря, терпеть его не могу, и он об этом знает. Но Розетта права в одном: он никогда не смог бы сделать ничего подобного.

Хедли опять пометил что-то в записной книжке.

— В чем заключается его физический недостаток?

— Деревянная нога. Это заметно с первого взгляда.

— Благодарю вас. Пока это все, — Хедли закрыл свою записную книжку. — Думаю, вам всем лучше отправиться в больницу. У вас есть вопросы, Фелл?

Доктор подошел к девушке и вперил в нее свой взгляд.

— У меня только один вопрос, — сказал он. — Мисс Гримо, почему вы так уверены, что преступник — мистер Дрэймен?

Глава 8

ПУЛЯ

Ответа на свой вопрос он не получил.

— Вы дьявол! — воскликнула Розетта Гримо.

Рэмпол увидел, как сверкнули ее глаза и вспыхнуло лицо. Она вскочила и в развевающейся шубке вылетела в дверь, за ней рванулся Мэнгэн. Дверь захлопнулась. Мэнгэн на секунду вернулся, бросил: «Извините!», и дверь снова закрылась. Вид у Мэнгэна при этом был растерянный.

Доктор Фелл сохранял спокойствие.

— Розетта — дочь своего отца, Хедли, — заметил он. — Она лишь до поры до времени сохраняет спокойствие, словно порох в патроне, потом от едва заметного прикосновения спускаемого курка — бах! Интересно, что она знает?

— Она — иностранка. Но дело не в этом. Мне кажется, — сказал Хедли, — что вы ведете себя как стрелок в компании, шутки ради отстреливающий у кого-нибудь сигарету изо рта. Что означает ваша фраза насчет Дрэймена?

Доктор Фелл принял обиженный вид.

— Одну минуту… Что вы о ней думаете, Хедли? А о Мэнгэне? — Он повернулся к Рэмполу. — Мне показалось, что Мэнгэн — это типичный ирландец.

— Ну и что? — спросил Рэмпол.

— А мне показалось, — сказал Хедли, — что она может спокойно сидеть и анализировать жизнь своего отца (голова у нее работает чертовски хорошо), а потом вдруг удариться в истерику, вспомнив, что она не оказывала ему должного почтения. Я думаю, что Мэнгэн не сможет с ней справиться, если только не воспользуется ее собственным советом, данным во время диспута в Лондонском университете.

— С тех пор как вас произвели в старшие полицейские офицеры, — заявил доктор Фелл, — я заметил, что вы стали циником. Послушайте, вы, старый сатир! Неужто вы сами верите в то, что наговорили здесь нам про убийцу, прятавшегося в доме до тех пор, пока не кончился снегопад?

Хедли усмехнулся:

— Это объяснение не хуже любого другого, а лучшего пока нет. Мозги свидетелей всегда должны быть чем-то заняты… По крайней мере, я поверил им. Посмотрим, что дадут поиски следов на крыше. Но об этом позже. Как насчет Дрэймена?

— Для начала я запомнил одно странное замечание мадам Дюмон. Оно было настолько странным, что я не мог не обратить на него внимания. Она произнесла его в состоянии, близком к истерике, когда говорила о том, как загадочно вел себя убийца. Она сказала, что если вы захотите кого-нибудь убить, вы не нацепите размалеванную маску, как «старик Дрэймен в ночь перед Рождеством». Позже без всякого умысла, беседуя с Розеттой о Петтисе, я употребил выражение: «одетый, как на маскарад». Вы обратили внимание на выражение ее лица, Хедли? Она ничего не сказала, но задумалась. Она ненавидела человека, о котором подумала. Кто был этим человеком?

Хедли посмотрел куда-то вдаль:

— Да, я помню. Она явно подумала о ком-то, кого подозревала или хотела, чтобы мы его подозревали. Она практически дала понять, что это — кто-то из домашних. Но если быть честным, это настолько странная компания, что я чуть было не решил, что она подозревает свою мамашу.

— Нет сомнений, что мисс Гримо подумала о Дрэймене. Вспомните: «Вы еще не познакомились с Энни и с мистером Дрэйменом, подумайте об этом», на последнем имени она сделала ударение… — доктор Фелл обошел вокруг стола. — Мы должны побеседовать с ним. Он меня заинтересовал. Кто он такой, этот Дрэймен, старый друг и нахлебник Гримо, принимающий снотворное и надевающий карнавальные маски в рождественскую ночь? Каково его положение в доме, чем он здесь занимается?

— Вы имеете в виду шантаж?

— Чепуха, юноша! Вы когда-нибудь слышали, чтобы школьный учитель был шантажистом? Нет, нет. Они всегда слишком обеспокоены своим реноме, тем, что люди могут сказать о них. Преподавательская профессия имеет свои недостатки, но она не плодит шантажистов… Нет, скорее это было доброе деяние Гримо — принять его, но… — он замолчал, потому что в комнату ворвался порыв холодного ветра. Дверь в противоположном конце комнаты открылась и вновь закрылась. На пороге стоял Миллз. Губы его посинели от холода, шея была замотана толстым шерстяным шарфом, но вид у него был довольный. Залпом проглотив стакан молока, он подошел к огню и начал отогревать руки.

Согревшись, он сказал:

— Я наблюдал за вашим сыщиком, джентльмены, через люк на крыше. Он едва не свалился вниз. Прошу извинить, если я помешал, но я очень хочу вам помочь. Может, у вас будет какое-нибудь поручение для меня?

— Разбудите мистера Дрэймена, — сказал Хедли, — если нужно, окатите его водой. А еще… Еще — Петтис! Если мистер Петтис все еще здесь, скажите ему, что я хочу его видеть. Что удалось обнаружить сержанту Беттсу?

Беттс ответил сам. Он, весь облепленный снегом, только что вошел.

— Сэр, — заявил он, — клянусь честью, что на крыше нет не только человечьих, но даже птичьих следов. Я осмотрел каждый дюйм, — он отряхнул перчатки, — я привязался веревкой к трубе, так что смог спуститься и осмотреть все карнизы. По краям крыши нет ничего, вокруг труб тоже ничего, нигде ничего. Если кто и поднимался вечером на крышу, то он должен быть легче воздуха. А сейчас я пойду осмотрю задний двор…

— Ну и дела! — воскликнул Хедли.

— Именно так, — сказал доктор Фелл, — пойдемте лучше посмотрим, что нашли наши ищейки в той комнате. Как там дела у Престона?

Сержант Престон покуривал у открытой двери, давая понять, что работу закончил.

— Это заняло у меня довольно много времени, сэр, — доложил он, — потому что надо было отодвинуть книжные полки и задвинуть их на место. Результат нулевой! Никаких потайных ходов! Дымоход целый и без всяких фокусов, ширина его всего два-три дюйма и поднимается он под углом… Это все, сэр. Ребята тоже закончили.

— Отпечатки пальцев?

— Их много, кроме того — вы поднимали и опускали окно, сэр? Я узнал ваши отпечатки пальцев.

— Обычно я бываю осторожнее. Что еще?

— Больше на окне ничего нет, ни одного отпечатка, словно и окно, и рама были протерты. Если кто-нибудь выходил через окно, он должен был ухитриться нырнуть в него, ничего не задев.

— Достаточно, благодарю вас, — оказал Хедли, — подождите внизу. Займитесь задним двором, Беттс… Нет, вы подождите, мистер Миллз. Престон пусть разыщет мистера Петтиса, если он еще здесь. А я хочу поговорить с вами.

— Похоже, — сказал Миллз, когда полицейские вышли, — что вы опять сомневаетесь в моей правдивости. А я уверяю вас, что сказал правду. Я находился здесь. Посмотрите сами.

Хедли открыл дверь. Перед ними на тридцать футов тянулся холл, а напротив была дверь, ярко освещенная лампой из лестничного пролета.

— А не могли вы ошибиться, — спросил Хедли, — и на самом деле он не входил в комнату? Это мог быть обман зрения, я слыхал о таких вещах. Я не думаю, что женщина могла напялить маскарадный костюм… черт! Вы же видели их вместе…

— Никакого обмана зрения быть не могло, — сказал Миллз, — я видел всех троих очень ясно. Мадам Дюмон стояла напротив двери, чуть-чуть правее ее. Длинный человек был чуть левее, посередине — доктор Гримо. Длинный вошел внутрь точно и закрыл за собой дверь; оттуда он не выходил. И происходило это все не в полумраке.

— Я не вижу причин для сомнений, Хедли, — сказал доктор Фелл. — А что вы знаете о Дрэймене? — спросил он Миллза.

Глаза Миллза сузились. Он заговорил тихо, оправдывающимся тоном:

— Это верно, сэр, что он любопытный тип. Но я знаю о нем слишком мало. Он живет здесь несколько лет, насколько мне известно, дольше меня. Он был вынужден оставить преподавательскую работу, потому что почти ослеп. Он и сейчас почти слепой, несмотря на лечение, хотя с виду этого не скажешь. Он помогает доктору Гримо.

— Он был ранее знаком с Гримо?

Секретарь задумался.

— Не знаю. Я слышал, что профессор знал его по Парижу, где он учился. Как-то раз профессор Гримо вроде как в шутку обмолвился, что мистер Дрэймен однажды спас его жизнь, и назвал его своим самым лучшим другом.

— Да? Интересно. А почему вы недолюбливаете его? — спросил доктор Фелл.

— Я не могу сказать, что я люблю его или недолюбливаю, он мне безразличен.

— Значит, его недолюбливает мисс Гримо?

— Мисс Гримо недолюбливает его? — переспросил Миллз. — Да, мне тоже так показалось, но я не могу быть в этом уверен.

— А почему он так любит маскарады?

— Маскарады? — удивился Миллз. — Простите, я вас не понял. Видите ли, он очень любит детей. У него было двое сыновей, которые погибли несколько лет назад. Это была трагедия. Жена его после этого прожила недолго. Тогда он и начал терять зрение… Он любит играть с детьми в их игры и сам иногда похож на ребенка. Его слабость — это новогодний праздник. Весь год он откладывает деньги на шутихи и фейерверки, мастерит карнавальные костюмы и…

В дверь постучали, и вошел сержант Престон.

— Внизу никого нет, — доложил он, — этот джентльмен, которого вы хотели видеть, уже ушел. Только что был посыльный из больницы, он принес вам вот это.

Он протянул конверт и квадратную картонную коробку, какие бывают у ювелиров. Хедли раскрыл конверт, пробежал глазами записку и выругался.

— Проклятье! Гримо скончался, — оказал он, — прочтите!

Рэмпол через плечо доктора Фелла прочел записку:

«Для старшего полицейского офицера Хедли: Гримо скончался в 11.30. Посылаю вам пулю. Как я и предполагал, она тридцать восьмого калибра.

Гримо находился в сознании почти до самого конца. Он говорил отдельные слова и фразы, которые слышали я и две-три сиделки, но он вероятно бредил и понять смысл слов трудно. Я хорошо его знал, но никогда не слышал, что у него есть брат.

Доктор сказал дословно следующее:

«Это сделал мой брат. Я не думал, что он выстрелит. Бог знает, как он вышел из той комнаты. Только что он был здесь и тут же его не стало. Возьмите карандаш и бумагу, быстрее! Я скажу вам, кто мой брат…»

Тут у него пошла горлом кровь и он умер, ничего больше не сказав. Жду ваших распоряжений относительно тела. Если нужна моя помощь, я всегда к вашим услугам.

Э. X. Питерсон, доктор медицины».

Они переглянулись. Тайна получила свое логическое завершение, все факты были налицо и имелись свидетели, но за всем этим маячил человек-призрак. Выдержав паузу, Хедли повторил:

— Бог знает, как он вышел из той комнаты.

Гроб второй

ЗАГАДКА КАЛИОСТРО-СТРИТ

Глава 9

ШЕВЕЛЯЩАЯСЯ МОГИЛА

Доктор Фелл бесцельно прошел по комнате, вздохнул и уселся в кресло.

— Братец Анри, — пробормотал он. — Гм-м, да! Я боюсь, что нам придется вернуться к братцу Анри.

— Черт с ним, с братцем Анри! — раздраженно сказал Хедли. — Сперва надо найти братца Пьера. Он все знает! Почему от констебля до сих пор ничего нет? Где человек, которого он должен был взять в театре? Они что, заснули все?

— Не нужно спешить, — отреагировал Фелл, — именно этого от нас и ждет братец Анри. Предсмертное заявление профессора дало еще одну ниточку…

— К чему?

— К тем словам, что он сказал нам и которые мы не смогли понять. Но боюсь, что это опять заведет нас в тупик. Он ничего не пытался сообщить нам, он всего лишь хотел задать нам вопрос.

— Что это означает?

— Вспомните его заявление: «Бог знает, как он вышел из той комнаты. Только что он был здесь и тут же его не стало». Теперь попробуем рассортировать слова из вашей бесценной записной книжки. У вас и у Теда версии чуть-чуть различаются, но мы начнем со слов, которые вы услышали одинаково. Отбросим первые слова — я думаю, что теперь мы можем с уверенностью сказать, что это были «Хорват» и «рудник». Отбросим и те слова, по которым у вас возникли разногласия. Какие слова есть в обеих записях?

Хедли щелкнул пальцами.

— Я начинаю… Да! Слова были: «Он не мог использовать веревку. Крыша. Снег. Новый год. Слишком светло». Так. Если мы сравним оба его заявления, то получим что-нибудь вроде: «Бог знает, как вышел из комнаты. Он не мог использовать веревку, чтобы подняться вверх на крышу или спуститься вниз на снег. Только что он был здесь, тут же его не стало. Было слишком светло, чтобы я не заметил…» Минуточку, обождите! А что же насчет…

— А теперь, — сказал доктор Фелл, — можно сравнить различия. Тед услышал: «не самоубийство». Это укладывается в общую картину с остальными словами. «Это не самоубийство, я не убивал сам себя». Вы услышали: «Был пистолет» — и это тоже можно легко связать с его заявлением: «Я не думал, что он выстрелит». Пока все ясно, не так ли?

— А как же «Новый год»? Это ни к чему не подходит.

Доктор Фелл насмешливо взглянул на Хедли и Рэмпола.

— О да, это так. Это — самая легкая часть задачи, но она же может оказаться и самой головоломной, смотря как мы к ней подойдем. Все зависит от того, как произнесенное слово воздействует на слух и какие вызывает ассоциации. Какие ассоциации вызывают у вас слова «Новый год»?

— Елка. Праздник. Маскарад… Черт возьми! — вскричал Хедли. — Вы хотите сказать, он имел в виду, что убийца был в карнавальной маске?

— Именно, — кивнул доктор. — Это вас не наводит на размышления?

— Это наводит меня на необходимость побеседовать с мистером Дрэйменом, — мрачно заявил Хедли и направился к двери. В дверях он столкнулся с Миллзом.

— Подождите, Хедли, — окликнул его доктор Фелл, — вы всегда так стремительны, что никогда не дослушиваете до конца? Почему вы заподозрили Дрэймена? Ведь все может быть как раз наоборот! Мы еще не сложили все слова в нашей головоломке. Мы учли всего одну вещь: маска могла напомнить Гримо не только Дрэймена, но и кого-нибудь другого. Но Гримо точно знал, кто скрывается под маской. И этим объясняются его слова: «Не вините бедного…» Он испытывает искреннюю привязанность к Дрэймену. Теперь, — обратился Фелл к Миллзу, — приведите его сюда.

Когда дверь закрылась, Хедли уселся в кресло и начал нервно раскуривать сигару.

— Опять ваши фокусы? — спросил он. — Что конкретно вы предлагаете?

— Чуть позже, с вашего позволения, я собираюсь провести исследование по методу Гросса.

— Что-что?

— Исследование по методу Гросса. Разве вы не помните? Мы спорили об этом сегодня вечером. Я собираюсь очень осторожно собрать пепел от сгоревшей бумаги из камина и попробовать по методу Гросса прочитать текст. Я не говорю — весь текст, хотя бы часть его. Тогда мы узнаем, почему для Гримо это было важнее жизни.

— А как вам это удастся?

— Увидите. Не окажу, что это всегда удается, но иногда бывает, что сложенные вместе листы не сгорают, а только обугливаются, и тогда все получается… Кроме этого, других предложений у меня нет… Что это?

Сержант Беттс, на этот раз не настолько вывалявшийся в снегу, как прежде, вошел с докладом.

— Я обшарил весь задний двор, сэр. И два смежных тоже, и поверх стен посмотрел. Нигде нет никаких следов… Но мне кажется, что кое-что мы все же нашли, я и Престон. Когда я вернулся в дом, навстречу мне по лестнице сбежал какой-то длинный старый болван. Он видимо плохо знал дом, так что с разгона налетел на вешалку. Потом он схватил пальто и шляпу и бросился к двери. Он сказал, что его зовут Дрэймен и что он живет здесь, но мы решили…

— Понятно, что он показался вам подозрительным, — сказал доктор Фелл, — приведите его к нам.

Вошедший обладал по-своему внушительной фигурой. У него было тонкое выразительное лицо, обрамленное седой шевелюрой, и ярко-голубые глаза. Удивленно приподнятые брови придавали лицу обиженный вид. Несмотря на худобу, в нем чувствовалась физическая сила. Роста он был высокого и напоминал отставного военного, хотя и несколько опустившегося. На нем было надето темное пальто, застегнутое на все пуговицы. Он стоял в дверях, прижав к груди шляпу, и не решался войти.

— Извините меня, джентльмены. Я очень сожалею, — сказал он. Голос его звучал неуверенно. — Я знаю, что должен был прийти сначала к вам. Но мистер Мэнгэн разбудил меня и сказал, что случилось. Я решил бежать в больницу к Гримо узнать, не могу ли я быть чем-то полезен…

Рэмполу показалось, что этот человек еще не пришел в себя после снотворного. Хедли предложил ему сесть.

— Мистер Мэнгэн сообщил мне, — продолжал он, — что доктор Гримо…

— Доктор Гримо умер, — оказал Хедли.

Дрэймен умолк. В комнате воцарилось молчание. Дрэймен помял в руках шляпу, потом сказал:

— Упокой господь его душу! Шарль Гримо был настоящим другом.

— Вам известно, от чего он умер?

— Да, Мэнгэн сказал мне.

Хедли внимательно наблюдал за ним.

— Тогда вы должны понимать, что единственное, чем вы можете помочь, чтобы поймать убийцу вашего друга, — это рассказать нам все, что вам известно.

— Да, конечно, да.

— Прошу вас не забывать об этом ни на минуту, мистер Дрэймен! Нам хотелось бы узнать кое-что о прошлом профессора. Вы хорошо его знали. Где вы с ним познакомились?

— В Париже. Он защитил докторскую диссертацию в университете в 1905 году, в тот год я с ним и познакомился, — старик говорил тихо, прикрыв глаза рукой. — Он был блестящим ученым. Ему предложили профессорскую кафедру в Дижоне. Но, получив богатое наследство, он оставил работу и вскоре уехал в Англию. После этого мы много лет не виделись. Вы это хотели узнать?

— Вы были знакомы с ним до 1905 года?

— Нет.

Хедли подался вперед:

— А где вы спасли его жизнь? — резко спросил он.

— Спас его жизнь? Я не понимаю вас.

— Вы бывали в Венгрии, мистер Дрэймен?

— Я… я путешествовал по Европе и, возможно, бывал и в Венгрии. Но это было много лет назад, когда я был молод. Я не помню.

Теперь настала очередь Хедли «выстрелом погасить сигарету»:

— Вы спасли его жизнь, — заявил он, — в районе тюрьмы Зибентюрмен в Карпатских горах, когда он совершал побег, не так ли?

Дрэймен вцепился руками в подлокотники кресла.

— Что? Я не… — пробормотал он.

— Бесполезно отпираться. Нам известно все — даже даты. Кароль Хорват, еще будучи на свободе, надписал книгу 1898-м годом. Положим, что на диссертацию в Париже у него ушло не менее четырех лет. Мы можем сузить период, когда он был осужден и бежал, до трех лет, — сказал Хедли, — так что я могу запросить Бухарест и получить все данные в течение 12 часов. Вам лучше сказать правду. Я хочу знать все о Кароле Хорвате и двух его братьях. Один из них и убил его. Я должен наконец предупредить вас, что сокрытие подобной информации является серьезным преступлением. Итак?

Дрэймен еще некоторое время сидел, прикрыв лицо рукой. Потом он убрал руку от лица, и было странно увидеть на нем подобие улыбки.

— Серьезное преступление, — повторил он. — Неужели? Откровенно говоря, сэр, ваши угрозы гроша ломаного не стоят. Поживите с мое и вы поймете, что меня уже ничем не испугаешь, — его лицо приняло серьезное выражение. — Сэр, я искренне готов дать вам любую необходимую информацию, если это поможет найти убийцу Гримо. Но я не вижу смысла в том, чтобы перебирать грязное белье…

— Даже если это поможет найти его брата, который убил его?

Дрэймен вздрогнул:

— Послушайте, если вы думаете, что это вам поможет, то я искренне вам советую забыть об этом. Я не знаю, откуда вам стало это известно, но у него действительно были два брата. И все они были заключены в тюрьму. Их осудили за политическое преступление. Мне кажется, что тогда едва ли не каждый второй среди молодежи был замешан в этих делах… Забудьте о двоих братьях. Их уже много лет нет в живых.

В комнате было так тихо, что Рэмпол услышал потрескивание дров в камине и дыхание доктора Фелла. Хедли взглянул на Фелла, а потом на Дрэймена.

— Откуда вам это известно?

— Гримо сказал мне, — ответил Дрэймен. — Кроме того, об этом деле в свое время писали все газеты от Будапешта до Брашова. Вы легко можете это проверить. Они оба умерли от бубонной чумы.

— Если бы вы могли это доказать, — не сдавался Хедли.

— Вы обещали, что мы не будем рыться в грязном белье. Если я расскажу вам, как все это было, вы оставите мертвых в покое?

— Все зависит от того, что вы нам расскажете.

— Хорошо. Я расскажу вам то, что видел сам. Это — страшное дело. Гримо и я никогда о нем не вспоминали вслух. Но я не забыл о нем…

Он замолчал на некоторое время, потом продолжал:

— Простите меня, джентльмены. Я пытался вспомнить точную дату, чтобы вы смогли все проверить. Единственное, что я помню, — это было в августе или сентябре 1900 года — или, может, 1901? Как бы то ни было, я могу начать свой рассказ, как обычно начинаются романы: «В один из последних сентябрьских дней 19… года одинокий всадник спешил по пустынной дороге в безлюдной глуши юго-восточных Карпат». Всадник был я. Я спешил попасть в Традж до темноты — собирался дождь.

Он улыбнулся.

— Я нарочно придерживаюсь повествовательной манеры, потому что она соответствует моему тогдашнему настроению и многое объясняет. Я пребывал в романтическом байроновском возрасте, переполненный вольнолюбивыми политическими идеями. Я путешествовал верхом, потому что считал, что так я лучше смотрюсь, и даже носил пистолет за поясом для защиты от мифических разбойников, а также распятие на шейном шнурке — для защиты от привидений. Но ни привидений, ни разбойников мне не попадалось, хотя, судя по всему, они должны были там водиться. Место было глухое и таинственное. Трансильвания, если вы помните, с трех сторон окружена горами. Для глаза англичанина непривычно было видеть поле ржи или виноградник, поднимающийся вверх по крутому склону, красно-желтые наряды жителей, живописные домики и тому подобное.

Так я ехал по извилистой дороге, пока не достиг самого глухого места. Начиналась буря, и на многие мили вокруг не было никакого жилья. За каждым деревом мерещилась всякая нечисть, но было еще кое-что, пугавшее меня. В то жаркое лето разразилась, охватив огромные пространства, эпидемия чумы. В деревне, через которую я проезжал, — я забыл ее название — мне оказали, что чума уже на рудниках, в горах, лежащих на моем пути. Но мне нужно было встретиться с моим английским приятелем, тоже туристом, в Традже. Кроме того, я хотел взглянуть на старинную тюрьму, получившую свое название от семи белых холмов, расположенных неподалеку. Поэтому я решил ехать.

Я знал, что тюрьма уже где-то рядом, потому что впереди виднелись семь белых холмов. Но неожиданно вокруг стемнело и поднялся такой страшный ветер, что казалось, он вырвет с корнем деревья. Я подъехал к трем могилам. Они были свежие, вокруг них еще видны были следы ног на рыхлой земле. Вокруг не было ни души.

Хедли перебил его:

— Место, — сказал он, — точь-в-точь как на картине, которую доктор Гримо приобрел у мистера Барнэби.

— Я не знаю, — ответил Дрэймен удивленно. — Разве? Я не заметил.

— Не заметили? Вы видели картину?

— Не очень хорошо. Я очень плохо вижу. Так, лишь общие очертания…

— А три надгробия?

— Я не знаю, что вдохновило мистера Барнэби. Бог свидетель, я никогда ему ничего не рассказывал. Скорее всего, это просто совпадение. На тех могилах не было надгробий. Там были простые деревянные кресты.

Но вернемся к моей истории. Я, не слезая с лошади, разглядывал могилы, и на душе у меня было неуютно. В наступивших сумерках вид у них и впрямь был зловещий. Но не это главное. Я успел подумать, что если это могилы заключенных, то почему они так далеко от тюрьмы? В следующую минуту моя лошадь дернулась, едва не сбросив меня. Я еле удержался в седле. Спешившись, я привязал лошадь к дереву и обернулся, чтобы посмотреть, что ее так напугало. Земля на одной из могил шевелилась! Не думаю, что мне доводилось прежде видеть что-либо ужаснее. Из могилы доносился царапающий звук…

Глава 10

КРОВЬ НА ПАЛЬТО

— В голову мне, — продолжал Дрэймен, — сразу пришла мысль о вампирах и прочих ужасах. Честно говоря, я страшно испугался. Я попытался вскочить на лошадь, выхватить пистолет. Когда я обернулся еще раз, я увидел, что из могилы что-то вылезло и идет ко мне.

Вот так, джентльмены, я познакомился с одним из своих лучших друзей. Человек наклонился и поднял лопату, брошенную, видимо, одним из могильщиков. Держа лопату наперевес, он приближался. Я окликнул его по-английски: «Что вам нужно?» — потому что от страха не мог вспомнить ни слова на любом другом языке. Человек остановился. Через секунду он ответил по-английски, но со странным акцентом: «Помогите, — сказал он, — помогите, милорд, и не бойтесь», или что-то в этом духе, и отбросил лопату. Лошадь успокоилась, но не я. Человек был невысок, но очень крепок, лицо его было темным и изможденным. Начался дождь. Он стоял под дождевыми струями, крича мне что-то. Я не помню, что именно, что-то вроде: «Послушайте, милорд! Я не умер от чумы, как двое этих бедняг! — и показал на могилы. — Я вообще не заразился. На мне — моя собственная кровь, я поранился, когда выбирался из могилы». Все это выглядело совершенно дико: и место, и этот человек, перемазанный землей и кровью. Потом он сказал, что он не преступник, а политический заключенный и бежал из тюрьмы.

Дрэймен улыбнулся, вспоминая.

— Я согласился помочь ему. Бедняга был одним из трех братьев, студентов Клаузенбургского университета, арестованных за участие в агитации за независимую Трансильванию под протекторатом Австрии, как это было до 1860 года. Все трое сидели в одной камере, и двое почти одновременно умерли от чумы. Он симулировал те же симптомы — и с помощью тюремного врача, тоже заключенного, притворился умершим. Вся тюрьма была охвачена страхом, и никто не осмелился приблизиться к трупам, чтобы проверить диагноз, поставленный врачом. Даже те, кто хоронил их, отворачивались, укладывая трупы в сосновые гробы и заколачивая крышки. Их похоронили подальше от тюрьмы. Самое главное было то, что гвозди они забивали небрежно. Доктор смог вложить ему в гроб щипцы, я их видел.

Сильный человек, не теряя присутствия духа и не расходуя слишком много воздуха, смог приподнять головой крышку гроба настолько, чтобы просунуть щипцы в образовавшуюся щель. После этого он мог выбраться из могилы…

Когда он узнал, что я из Парижа, разговор пошел легче. Его мать была француженкой, и он в совершенстве говорил по-французски. Мы решили, что лучше всего бежать во Францию, где он мог назваться другим именем, не вызывая подозрений. У него были где-то спрятаны деньги, а в родном городе его ждала девушка, которая…

Дрэймен осекся, но Хедли помог ему:

— Я думаю, нам она известна, — сказал он, — пока мы можем называть ее «мадам Дюмон».

— Она должна была привезти ему в условленное место деньги и последовать за ним в Париж. Гримо торопился поскорее уехать из этого страшного места и торопил меня.

Мы не вызывали ни у кого подозрений. Я дал ему одежду из своего гардероба. В те времена паспортов не было, и он выехал из Венгрии под видом моего английского друга, с которым мы должны были встретиться в Традже. Что было во Франции, вам известно. Вы можете проверить все, что я сказал, — закончил свою речь Дрэймен.

— А как насчет царапающего звука? — спросил Фелл. — Я думаю, что это важно, — пояснил он, — очень важно. Послушайте, мистер Дрэймен! У меня есть два вопроса. Вы слышали царапающий звук, доносившийся из могилы. А это значит, что могила была неглубокой, не так ли?

— Очень неглубокой, иначе бы он не смог выбраться из нее.

— Второй вопрос. Эта тюрьма — она хорошо охранялась?

Дрэймен был удивлен:

— Я не знаю, сэр. Но мне известно, что в то время в нее понаехало много начальства. Я думаю, тюремным властям досталось за то, что они не смогли предотвратить вспышку чумы — для рудников нужны были здоровые рабочие. Кстати, имена умерших сообщались в печати, я сам видел. Еще раз спрашиваю вас: зачем рыться в прошлом? Вы видите, что ничего дискредитирующего в биографии Гримо нет, но…

— Вот именно, — оказал доктор Фелл, — именно это я и хочу подчеркнуть. Ничего дискредитирующего. Просто человек в прямом смысле слова похоронил свою прежнюю жизнь.

— Но это может бросить тень на мадам Дюмон, — сказал Дрэймен, — неужели вам не ясно, на что я намекаю? А дочь Гримо? И все эти глупые предположения, что кто-то из его братьев мог остаться жив? Они умерли, а мертвые не встают из своих могил. Могу я узнать, откуда вам известно, что Гримо был убит одним из его братьев?

— От самого Гримо, — сказал Хедли.

Сначала Рэмполу показалось, что Дрэймен не понял. Потом старик вскочил с кресла, и тут же снова сел.

— Вы обманываете меня? — спросил он. — Почему вы меня обманываете?

— Это правда! Прочтите вот это!

Он бросил на стол записку доктора Питерсона. Дрэймен взял было ее в руки, но тут же опустил и покачал головой:

— Мне это ничего не говорит, сэр. Вы хотите сказать, что перед смертью он…

— Он оказал, что убийца — его брат.

— Кроме этого он ничего не сказал? — спросил Дрэймен.

Хедли не ответил, предоставив ему простор для воображения. Дрэймен, помолчав, продолжал:

— Но это невероятно! Вы хотите сказать, будто этот тип, что угрожал ему, был одним из его братьев? Я ничего не понимаю. Сразу, как только я узнал, что его зарезали…

— Зарезали?

— Да, а что?

— Его застрелили, — сказал Хедли, — с чего вы взяли, будто его зарезали?

Дрэймен пожал плечами.

— Я, кажется, очень плохой свидетель, джентльмены, — сказал он. — Наверное, я сам пришел к такому выводу. Мистер Мэнгэн сказал мне, что на Гримо напали и он умирает, что его убийца скрылся, изрезав на куски картину. И я заключил, что… — он шмыгнул носом. — Вы хотели спросить о чем-то еще?

— Как вы провели этот вечер?

— Я проспал его. У меня бывают боли, глазные боли. Сегодня глаза разболелись у меня за обедом, и я, вместо того чтобы идти на концерт в Альберт-Холл, принял снотворное и лег спать. И я ничего не помню с половины восьмого до того времени, когда Мэнгэн меня разбудил.

Хедли изучал его расстегнутое пальто.

— Понятно. Вы раздевались перед тем, как лечь спать, мистер Дрэймен?

— Прошу прощения, что вы сказали? Раздевался? Нет. Я снял обувь, и все. А что?

— Вы выходили из своей комнаты?

— Нет.

— Тогда откуда у вас эти кровавые пятна на пиджаке?.. Да, да, вот эти! Встаньте! Оставайтесь, где стоите! Теперь снимите пальто.

На Дрэймене был светло-серый костюм, на котором пятна были хорошо заметны. Цепочка пятен тянулась поверх пальто, потом переходила на костюм, к правому карману.

— Это не может быть кровью, — бормотал он, — я не знаю, что это, но это не может быть кровью!

— Мы разберемся. Снимите пальто, пожалуйста. Боюсь, нам придется пока забрать его у вас. В карманах что-нибудь есть?

— Но…

— Откуда у вас эти пятна?

— Я не знаю. Клянусь, я не знаю. Это не кровь. Почему вы так решили?

— Давайте пальто сюда, — Хедли наблюдал, как Дрэймен дрожащими руками вынимает из карманов мелочь, билет на концерт, носовой платок, пачку сигарет «Вудбайн» и коробок спичек. Затем Хедли взял пальто и разложил его у себя на коленях. — Вы не возражаете, если мы осмотрим вашу комнату? Хотя я обязан предупредить вас, что ордера на обыск у меня нет и вы можете отказать — пока…

— Нет, нет, что вы! — ответил Дрэймен, отирая пот со лба. — Если бы вы мне сказали, как это случилось, инспектор! Я ничего не знаю. Я не имею к этому никакого отношения, — он грустно улыбнулся. — Я арестован? Если да, то я также не возражаю.

Рэмпол заметил, что Хедли колеблется. Перед ним был человек, только что поведавший странную историю, которая может быть, а может и не быть правдивой. На его пальто обнаружены пятна крови. Но Рэмпол, сам не зная почему, был склонен верить этому человеку.

Хедли выругался себе под нос и окликнул: «Беттс! Престон!» Вошедшему полицейскому он приказал:

— Беттс! Отвезите это пальто эксперту, пусть проверит эти пятна. Видите? К утру чтоб доложили. На сегодня все. Престон, вы пойдете с мистером Дрэйменом и осмотрите его комнату. Вы хорошо знаете, что нужно искать, заодно поинтересуйтесь насчет маскарадных принадлежностей. Я сам к вам подойду… Вас, мистер Дрэймен, я попрошу утром зайти в Скотленд-Ярд. У меня все.

Дрэймен кивнул и вышел в сопровождении Престона, не переставая трясти его за рукав и спрашивая: «Откуда у меня взялась эта кровь? Ничего не понимаю, откуда она взялась?»

— Не могу знать, сэр, — отвечал Престон. — Осторожнее, не заденьте дверь!

В комнате воцарилась тишина. Хедли покачал головой.

— Что вы думаете о нем, Фелл? — спросил он. — Он выглядит простаком, но, по-моему, не так прост, как кажется. Теперь я понимаю, почему молодежь его не любит.

— Гм, да! Когда я соберу остатки бумаг из камина, — отозвался доктор Фелл, — я поеду домой, чтобы подумать. Потому что то, о чем я сейчас думаю…

— Что, что?

— …поистине ужасно.

Доктор Фелл энергично поднялся с кресла, надвинул шляпу на лоб и повертел в руках трость.

— Не верю я в эту историю с тремя гробами, хотя Дрэймен в нее, возможно, и верит. До тех пер, пока наша версия не опровергнута, будем считать, что двое из братьев Хорватов не умерли.

— Вопрос состоит в том, что…

— Что с ними стало. Да, конечно. Предположим, Дрэймен верит в то, что рассказывает. Во-первых! Я не верю, что братьев посадили за политическое преступление. Гримо бежит из тюрьмы, имея «небольшие сбережения». Он залегает на дно на пять лет или около того, а потом вдруг «наследует» значительное состояние, проживая под абсолютно другим именем, от кого-то, о ком он прежде не слышал. И он тут же скрывается из Франции без всяких объяснений. Во-вторых! В чем же заключается страшная тайна Гримо, если все это правда? Большинство сочло бы этот побег в духе Монте-Кристо весьма романтической историей, и не более того, а что касается его «политического преступления», то для рядового англичанина это не больший криминал, чем заехать в глаз полицейскому во время футбольного матча. Нет, Хедли, тут что-то не так!

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, — спокойно ответил Фелл, — что Гримо был жив, когда его положили в гроб. Представьте, что двое других тоже были живы. Если их «смерть» была инсценирована так же, как «смерть» Гримо? Если в двух других гробах находились живые люди, когда Гримо выбрался из своей могилы? Но они не могли выбраться, потому что щипцы были только у Гримо. Вряд ли у них были другие инструменты. Щипцы достались Гримо как самому сильному из троих. Когда он выбрался наружу, он мог легко освободить остальных, как они договорились. Но он решил оставить их в земле, потому что тогда ему не нужно было бы делить с ними деньги, которые они похитили вместе. Блестящее преступление! Блестящее!

Все молчали. Хедли пробормотал что-то.

— Я знаю, что это — грязное дело, которое обычному человеку и в голову прийти не может, — продолжал доктор Фелл — но только таким образом мы можем объяснить все, в том числе и почему человек опасается преследования, если его братья смогли выбраться из своих могил… Почему Гримо так торопил Дрэймена уехать с того места? Зачем было рисковать, когда можно было переждать непогоду возле могил, куда никто из местных жителей не рискнул бы забрести ночью? Эти могилы были неглубокими! Если бы братья спустя некоторое время начали задыхаться и поняли, что никто не спешит их откапывать, они начали бы биться в своих гробах, и Дрэймен мог бы заметить это, услышать шум…

— Это все ваше воображение, — сказал Хедли, — этого не может быть. Кроме того, в этом случае они не смогли бы выбраться из могил. Они бы задохнулись и умерли.

— Неужели? — спросил Фелл. — Вы забыли о лопате.

— Какой лопате?

— Той самой, которую в спешке забыл кто-то из могильщиков. В тюрьмах, даже в плохих, не прощают такую небрежность. Могильщики должны были за ней вернуться. Я представляю все это очень живо! Вот возвращаются охранники в поисках этой дурацкой лопаты. Они слышат или видят то, чего так боялся Гримо. По долгу службы или из простого человеколюбия они раскапывают могилы, и оба брата, уже потерявшие сознание, но еще живые, предстают их взорам.

— И никто не кинулся искать Гримо? Да они бы всю Венгрию прочесали в поисках беглеца!

— Гм-м, да! Я тоже об этом думал. Мне кажется, что тюремные власти не стали этого делать, чтобы самим не подставлять свои головы под удар. Что бы сказало о них начальство, узнав, что они допустили подобное? Лучше уж все скрыть. Лучше водворить двух оставшихся братьев в тюрьму, а про третьего забыть.

— Это все теория, — сказал Хедли, — но если все это верно, то Гримо получил то, что заслужил. Но мы все равно будем искать его убийцу. Если это и есть вся история…

— Конечно же, это не вся история, — сказал Фелл, — даже если она и правдива и если это ее самая ужасная часть. Мне кажется, что есть еще один злой гений почище Гримо — это человек-призрак, он же братец Анри. Почему Пьер Флей сказал, что боится его? Понятно, почему Гримо боялся, но почему Флей боится своего брата и союзника против их общего врага? Почему опытный фокусник боится фокусов, если только его брат не сам дьявол?

Хедли засунул записную книжку в карман и застегнул пальто.

— Если хотите, идите домой, — сказал он. — Мы здесь закончили. А я пойду искать Флея. Кто бы ни был третьим братом, Флей должен его знать. И он скажет, это я вам обещаю. Я только загляну в комнату Дрэймена, но там я не рассчитываю что-либо найти. Ключ к этой тайне в руках у Флея, и он приведет нас к убийце.

Они узнали об этом только на следующее утро, когда Флей был уже мертв. Он был застрелен из того же пистолета, из которого был убит Гримо. И убийца был невидим для свидетелей и не оставил никаких следов на снегу.

Глава 11

УБИЙСТВО ПОСРЕДСТВОМ ЧЕРНОЙ МАГИИ

Когда доктор Фелл постучал в дверь в девять часов утра, его гости еще не просыпались. Рэмпол спал очень мало. Когда он с доктором вернулся в половине второго, Дороти не успокоилась, пока муж не рассказал ей все в подробностях. Они запаслись сигаретами и пивом и удалились в свою комнату, где Дороти уселась на подушки со стаканом пива в руке и приготовилась слушать. Ей понравились описания мадам Дюмон и Дрэймена, но Розетта Гримо вызвала неприязнь. Даже когда Рэмпол упомянул об ее речи в дискуссионном клубе, его жена хоть и одобрила ее тезис, но не изменила своей точки зрения.

— Все равно, попомни мои слова, — сказала Дороти, — эта милая блондинка как-то замешана в этом деле.

— Ты же не думаешь, что она могла убить своего отца? Тем более, что она была заперта в комнате.

— Нет-нет, я этого не думаю. Мистер Дрэймен и миссис Дюмон тоже, кажется, невиновны. А вот Миллз — тот похож на преступника. А ты утверждаешь, что он говорит правду?

— Да, я в этом уверен.

— О!.. У меня есть гениальная идея. Самые подозрительные личности — это те двое, которых вы не видели, Петтис и Барнэби.

— Почему?

— Очень просто. Возражение против Петтиса заключается в том, что он маленького роста, не так ли? Не помню, где я об этом читала, кажется, где-то в средневековых легендах. Помнишь, там часто присутствует таинственная фигура громадного рыцаря в латах с опущенным забралом, который приезжает на турнир и побеждает всех подряд. Тогда против него выезжает самый сильный рыцарь. Ударом копья он сбивает шлем с незнакомца, который, ко всеобщему ужасу, отлетает прочь вместе с головой. Потом вдруг из глубины лат раздается голос юноши, которому эти латы были просто слишком велики…

Рэмпол взглянул на нее.

— Дорогая, — сказал он, — это все выдумки… Послушай, ты и впрямь хочешь сказать, что Петтис мог прийти, нацепив фальшивую голову на плечи?

— Ты слишком консервативен, — сказала она, поморщив нос, — я думаю, что это неплохая мысль. Хочешь подтверждения? Сейчас! Разве Миллз не обратил внимания, что тыльная часть головы блестит, как будто вся голова сделана из папье-маше? Что ты на это скажешь?

— Я скажу, что это кошмар. У тебя нет других ценных мыслей?

— Как же, есть, — невозмутимо подтвердила Дороти, — это касается невозможной ситуации. Почему убийца Не хотел оставлять следов своих ног? Ты будешь выдумывать самые сложные причины, вплоть до того, что убийца просто решил подшутить над полицией. А дело просто в том, что он боялся оставить следы, потому что они настолько приметные, что привели бы сразу к нему! Потому что у него есть какой-то физический недостаток или что-то другое, что приведет его прямиком на виселицу, если только он оставит свой след.

— А…

— А ты говорил мне, что у этого Барнэби деревянная нога.

Когда перед рассветом Рэмпол наконец уснул, его продолжали преследовать кошмары, в которых деревянная нога Барнэби выглядела еще более зловеще, чем человек с фальшивой головой.

Он подскочил с кровати, когда доктор Фелл постучал в дверь в воскресенье в девять часов утра. Рэмпол быстро побрился и оделся, догадываясь, что если Фелл поднял его в такой ранний час, значит ночью произошло еще что-то страшное.

Завтрак был накрыт у окна с видом на террасу. Пасмурный день снова обещал снегопад. Доктор Фелл полностью одетый сидел во главе стола и читал утреннюю газету.

— Братец Анри, — пробормотал он и отбросил газету.

— Да, да. Снова он. Хедли только что позвонил и сейчас будет здесь. Взгляните-ка сюда. Если мы думали, что столкнулись с трудной задачей вчера вечером, то — взгляните-ка сюда! Я — как Дрэймен — я не могу в это поверить. Это даже вытеснило убийство Гримо с первой полосы. Посмотрите! К счастью, газетчики пока не заметили связи между этими двумя историями.

Рэмпол увидел заголовки: «Убийство мага посредством магии», «Загадка Калиостро-стрит», «Вторая пуля — тебе!»

— Калиостро-стрит? — переспросил американец. — Где это? Я слышал странные названия улиц, но это…

— Вы никогда о нем не слышали, — ответил доктор Фелл, — это один из переулков, куда вы могли бы попасть только случайно, пытаясь сократить себе дорогу, и были бы крайне удивлены, обнаружив настоящую деревню в центре Лондона… В общем, эта Калиостро-стрит в трех минутах ходьбы от дома Гримо. Это — маленький аппендикс позади Гилфорд-стрит на противоположной стороне Рассел-сквер. Насколько я помню, там много мелких лавочек и меблированных комнат. Братец Анри после выстрела в доме Гримо пришел туда и там завершил свое дело.

Рэмпол пробежал глазами заметку:

«Вчера вечером на Калиостро-стрит было обнаружено тело убитого человека, который опознан как Пьер Флей, французский иллюзионист. Он в течение нескольких месяцев выступал в Мюзик-холле на Комершл-Роуд, а две недели назад снял комнату на Калиостро-стрит. Вчера вечером около половины одиннадцатого он был обнаружен застреленным при обстоятельствах, наводящих на мысль, что маг был убит посредством магии. Никто не видел убийцу, не оставившего никаких следов, хотя три свидетеля отчетливо слышали голос, сказавший: «Вторая пуля — тебе».

Калиостро-стрит имеет двести ярдов в длину и заканчивается глухой кирпичной стеной. В начале улицы есть несколько магазинов, в это время закрытых, но в витринах горел свет, и тротуары перед ними были очищены от снега. Но примерно двадцать ярдов в середине улицы покрывал нетронутый снег.

Мистер Джесс Шорт и мистер Р. Дж. Блэквин, приезжие из Бирмингема, направлялись к своему другу, живущему в меблированных комнатах в конце улицы. Они шли по правой стороне улицы. Мистер Блэквин, обернувшись, чтобы посмотреть номер дома, заметил человека, идущего на некотором расстоянии позади них. Этот человек шел медленно, нервно озираясь на ходу, словно ожидал увидеть кого-то. Он шел посередине улицы. Но улица была слабо освещена, и кроме того, что он высокого роста, а на голове у него широкополая шляпа, мистер Шорт и мистер Блэквин ничего не заметили. В то же самое время полицейский констебль Генри Уизерс, контролирующий Кондуит-стрит, подошел к месту, где начинается Калиостро-стрит. Он увидел идущего по снегу человека, но не обратил на него внимания. И через три-четыре секунды все это случилось.

Мистер Шорт и мистер Блэквин услышали позади себя возглас, затем кто-то отчетливо произнес: «Вторая пуля — тебе», — и смех, за которым последовал приглушенный пистолетный выстрел. Когда они обернулись, человек, шедший по улице, еще раз вскрикнул, взмахнул руками и упал вниз лицом.

Улица, как они заметили, была абсолютно пустынной от начала и до конца. Более того, человек шел посередине улицы и оба свидетеля утверждают, что ничьих следов, кроме его собственных, на снегу не было. Это подтверждает и констебль Уизерс, подбежавший к месту происшествия. В свете витрины ювелирного магазина они увидели, что жертва лежит вниз лицом, раскинув руки, и из огнестрельной раны в левой части спины течет кровь. Оружие — длинноствольный револьвер «кольт» 38-го калибра, модель тридцатилетней давности, было найдено в десяти футах позади тела.

Несмотря на услышанную фразу и то, что оружие лежало в стороне от тела, свидетели подумали, что произошло самоубийство, — на эту мысль их навела пустынная улица. Они заметили, что человек еще дышит, и перенесли его в приемную доктора М. Р. Дженкинса, находящуюся в конце улицы. Констебль тем временем убедился, что следов нигде нет. Пострадавший вскоре скончался, не сказав ни слова.

Самое странное открылось после. Пальто убитого вокруг входного отверстия было опалено, что свидетельствовало о том, что пистолет был приставлен в упор или находился на расстоянии нескольких дюймов. Но доктор Дженкинс заявил — и полиция это подтверждает, — что самоубийство исключается. Ни один человек, отметил он, не сможет выстрелить себе в спину под таким углом, особенно из длинноствольного пистолета, который был найден. Это было убийство, но совершенно невероятное. Если бы этот человек был застрелен с некоторого расстояния, через окно или дверь, то отсутствие следов ни о чем не говорило бы. Но он был застрелен в упор сзади кем-то, кто стоял близко, разговаривал с ним, а потом исчез.

У убитого не найдено никаких бумаг или документов, указывающих на его личность, и никто не смог опознать его. Спустя некоторое время тело было отправлено в морг».

— А как насчет полицейского, которого послал Хедли, — спросил Рэмпол, — он смог установить его личность?

— Он смог сделать это позже, — ответил доктор Фелл. — Когда он прибыл туда, шум уже поутих. Он разыскал полисмена, когда тот опрашивал местных жителей. Тем временем тот человек, которого Хедли послал в Мюзик-холл, позвонил и сказал, что Флея там нет. Флей сказал директору, что вечером он выступать не будет, и ушел. Для опознания тела пригласили домохозяина Флея с Калиостро-стрит. Для полной уверенности попросили приехать кого-нибудь из Мюзик-холла. Вызвался какой-то ирландец с итальянской фамилией. Конечно же, это был Флей, и он был мертв.

— А вся эта история, — спросил Рэмпол, — та, что в газете, она правдива?

Ему ответил Хедли. Он вошел, держа в руке папку для бумаг.

— Да, все правильно, — сказал он, садясь поближе к огню, — я специально дал подробную информацию газетчикам, в надежде, что отзовется кто-нибудь из знакомых Флея или его брата Анри. О боже! Фелл, я схожу с ума! Эта кличка, придуманная вами, застряла у меня в голове, и я никак не могу от нее избавиться. Я думаю о брате Анри так, словно это его настоящее имя. Впрочем, скоро мы узнаем его подлинное имя. Я дал телеграмму в Бухарест. Братец Анри! Мы только напали на его след и тут же вновь потеряли…

— Да успокойтесь же вы! — воскликнул доктор Фелл, выпуская клубы табачного дыма. — Кажется, вы всю ночь занимались этим делом. Удалось вам узнать что-нибудь еще? Расслабьтесь, смотрите на все философски.

Хедли выпил подряд несколько чашек кофе и закурил сигару, постепенно приходя в норму.

— Ну что ж! Начнем! — сказал он, доставая бумаги из папки. — Изучим в деталях этот газетный отчет, а также то, о чем в нем не говорится. Сначала об этих двоих, Блэквине и Шорте. Они надежны, и определенно никто из них не может быть братом Анри. Мы запросили Бирмингем и узнали, что оба хорошо известны в своем районе, где прожили всю жизнь. Они оба — состоятельные люди, из хорошего общества, которых невозможно заподозрить в лжесвидетельстве. Констебль Уизерс тоже исключительно надежный человек. Если все эти люди говорят, что никого не видели, это значит, что они говорят правду, даже если и добросовестно заблуждаются.

— Каким образом?

— Я не знаю, — сказал Хедли, — но не исключаю этой возможности. Я бегло осмотрел улицу, хотя дома у Флея пока не был. Конечно, по освещенности ее не сравнишь с Пиккадилли-Серкус, но все же там не настолько темно, чтобы три человека могли ошибиться. Что касается следов, то, если Уизерс говорит, что их не было, я должен поверить ему на слово. Вот так.

Доктор Фелл хмыкнул. Хедли продолжал:

— Теперь относительно оружия. Флей был убит выстрелом из «кольта» 38-го калибра, так же как и Гримо. В барабане было всего две стреляные гильзы — значит, всего было два патрона и убийца использовал оба. В современных револьверах, как вы знаете, гильзы выбрасываются, как в автоматическом пистолете, но этот револьвер настолько старый, что у нас нет ни малейших шансов установить его происхождение. Он в хорошем состоянии и стреляет современными пулями в стальной оболочке, но кто-то прятал его много лет.

— Вы выяснили, куда шел Флей?

— Да, он шел на встречу с Анри.

Глаза доктора Фелла широко раскрылись:

— Да? Значит, вы взяли след, ведущий к…

— Это все, что нам удалось узнать, и, — сказал Хедли, — если в течение ближайших двух часов это не принесет результатов, я съем вот эту папку для бумаг! Помните, я сказал вам по телефону, что Флей отказался от выступления в театре вчера вечером? Мой сотрудник узнал это через директора театра по фамилии Айзекштейн и акробата по фамилии О’Рурк.

Суббота, естественно, театральный день. Все театры на Лаймхауз-Вэй дают непрерывные представления с часу дня до одиннадцати вечера. Первый выход Флея был назначен на пятнадцать минут девятого. За пять минут до этого времени О’Рурк, который сломал накануне руку и не мог выступать, спустился в подвал покурить. В подвале у них оборудована котельная.

Хедли развернул сложенный лист бумаги:

— Вот что рассказал О’Рурк и как записал с его слов Самерс, и О’Рурк заверил это своей подписью:

«Когда я вошел в асбестовую дверь и спустился вниз, я услышал звук, как будто кто-то ломает дерево. Я аж подпрыгнул от удивления, когда увидел, что старый чудак Флей стоит возле топки, ломая свой реквизит и бросая его в огонь. «Что ты делаешь?» — спросил я. Он ответил: «Я уничтожаю свой реквизит, синьор Паяччи» (вы знаете, это мой сценический псевдоним). Он потом сказал: «Моя работа закончена, мне все это больше не нужно», — и швырнул в огонь свои фальшивые канаты и пустотелые бамбуковые палки. Я сказал: «Послушай, ты с ума сошел? Твой выход через несколько минут, а ты даже не одет». Он ответил: «Я же сказал тебе. Я иду на встречу со своим братом. Мы должны с ним уладить одно старое дельце».

Он поднялся по лестнице, у двери обернулся и сказал: «Если со мной что-нибудь случится, моего брата можно найти на той же улице, где живу я. Он не постоянно живет там, но сейчас снял комнату». А в это время сверху спускается старик Айзекштейн, ищет его. Он своим ушам не поверил, когда узнал, что этот чудак отказывается выступать. Вспыхнула ссора. Флей заявил: «Я знал, что так и будет», потом снял шляпу, картинно поклонился и сказал: «Спокойной ночи, джентльмены! Я возвращаюсь в свою могилу». После этого он вышел и больше я его не видел».

Хедли сложил лист бумаги пополам и убрал в папку.

— Да, он был хорошим артистом, — сказал доктор Фелл, пытаясь разжечь свою трубку, — жаль, что братец Анри…

— Мы надеемся найти его временное убежище на Калиостро-стрит, — продолжал Хедли, — для этого нужно выяснить, куда шел Флей, когда его убили? Вряд ли к себе домой. Он жил в доме номер 2В в начале улицы, а шел в другом направлении. Он был застрелен, когда прошел чуть больше половины пути, между домом номер 18 справа и номер 21 слева — на самой середине улицы. Я послал Самерса проверить все дома, начиная от середины улицы и разузнать обо всех подозрительных жильцах.

Доктор Фелл пригладил свои волосы.

— Да, но я бы не стал особенно надеяться на эту улицу. Представьте, что Флей от кого-то убегал, когда в него стреляли.

— Убегать в направлении тупика?

— Неверно! Говорю вам, это неверно! — загремел доктор, приподнимаясь со стула. — Это же улица! Улица, а не замкнутое четырьмя стенами пространство! Человек идет по заснеженной улице. Вскрик, чей-то голос, выстрел! Свидетели оборачиваются, а убийца исчез. Куда? Что, пистолет по воздуху прилетел и выстрелил у Флея за спиной?

— Чепуха!

— Я знаю, что это чепуха! Но я продолжаю задавать свои вопросы, — продолжал доктор Фелл, — я спрашиваю, связано ли это событие с тем, что произошло на Рассел-сквер? Если до сих пор мы подозревали всех, то теперь, очевидно, почти все они отпадают. Даже если они говорили нам неправду в доме Гримо, они все равно не могли подбросить револьвер на Калиостро-стрит.

Лицо Хедли исказилось злой ухмылкой:

— Хорошо, что вы напомнили! Это еще одна наша удача. А я чуть не забыл! Мы могли бы снять с кого-нибудь подозрение, если бы убийство на Калиостро-стрит произошло чуть раньше или чуть позже. Но это не так. Флей был застрелен в 22.25. Другими словами, через пятнадцать минут после Гримо. Братец Анри не оставил нам никаких шансов. Он точно рассчитал, что мы сразу же направим кого-нибудь на поиски Флея. И с помощью своего фокуса с исчезновением братец Анри (или кто-то другой) опередил нас.

— Или кто-то другой? — повторил Фелл. — Ход ваших мыслей мне интересен. Почему — «кто-то другой»?

— Вот об этом я и хочу поговорить — о тех самых пятнадцати минутах после убийства Гримо. Я вижу в этом деле новые грани, Фелл. Если вы задумаете совершить подряд два убийства, вы же не будете, совершив одно, откладывать второе. Вы сразу же совершите его, пока все, в том числе и полиция, настолько заняты первым убийством, что никто потом точно и не вспомнит, кто где находился в это время.

— Но мы легко можем составить временную таблицу, — заметил доктор Фелл. — Давайте попробуем. Во сколько мы подъехали к дому Гримо?

Хедли достал листок бумаги:

— Как раз тогда, когда Мэнгэн выскочил из окна, а это было не позже чем через две минуты после выстрела. Скажем, в десять часов двенадцать минут. Мы взбежали по лестнице, обнаружили запертую дверь, принесли щипцы и открыли ее. Это еще минуты три.

— Не слишком ли быстро? — перебил Рэмпол. — Мне показалось, что мы возились дольше.

— Это всегда так кажется, — ответил Хедли, — я сам, бывало, ошибался. Помните то дело об убийстве в Кайнестоне, Фелл? Там чертовски умный убийца пытался создать себе алиби, пользуясь тем, что свидетели всегда склонны преувеличивать все промежутки времени. Это все оттого, что мы мыслим в минутах, а не в секундах. Попробуйте сами. Положите часы на стол, закройте глаза и откройте их, когда, по-вашему, пройдет одна минута. Скорее всего, пройдет только тридцать секунд. Так что я не согласен — не больше трех минут! Дальше. Мэнгэн позвонил, и «скорая помощь» приехала очень быстро. Вы запомнили адрес больницы, Фелл?

— Нет, эти скучные детали я оставляю вам, — ответил Фелл, — кто-то говорил, что она за углом, насколько я помню.

— На Гилфорд-стрит, сразу за детской больницей. Фактически это рядом с Калиостро-стрит… Предположим, что «скорая помощь» доехала до Рассел-сквер минут за пять. Получается десять двадцать. А что же следующие пять минут — время, оставшееся до второго убийства? И не менее важные десять-пятнадцать минут после? Розетта Гримо, одна, уехала на «скорой помощи» вместе со своим отцом, и какое-то время ее не было. Мэнгэн, один, находился где-то внизу, звонил по телефону по моей просьбе и не поднимался наверх, пока не вернулась Розетта. Я никого из них всерьез не подозреваю, но привожу как пример. Дрэймен? Никто не видел Дрэймена в это время и еще очень долго после. Что касается Миллза и мадам Дюмон, то они, я думаю, вне подозрений. Миллз все это время с самого начала провел с нами почти до половины одиннадцатого, а мадам Дюмон вскоре присоединилась к нему, оба они были у нас на виду.

Доктор Фелл усмехнулся.

— Единственные, кто остался вне подозрений, — это те, кого мы и так не подозревали. Позвольте пожать вашу руку, Хедли! Кстати, вам что-нибудь дал осмотр комнаты Дрэймена? И что там насчет этих пятен?

— О! Это человеческая кровь, вне всяких сомнений. Но осмотр комнаты Дрэймена ничего не дал. Мы там нашли несколько масок гномов, но все это не то: с большими носами, ушами, бакенбардами и прочим. Ничего похожего на гладкое розовое лицо. Там вообще было много всякой всячины для детского любительского театра…

— «Погладить — на пенни, покрасить — на два!» — продекламировал доктор Фелл строку из детской песенки. — В годы моего детства, бывало…

— Какое это имеет отношение к делу? — грубо перебил его Хедли. — К чему нам ваши сентиментальные воспоминания?

— Потому что мне пришла в голову одна идея, — вежливо ответил доктор Фелл, — и какая идея! — Он посмотрел на Хедли. — А что с Дрэйменом? Вы его арестовали?

— Нет. Во-первых, я не понимаю, как он мог это сделать. Во-вторых…

— Вы не верите в его виновность?

— Гм-м, — задумался Хедли, — я бы так не сказал, но тем не менее он выглядит в качестве потенциального преступника наименее убедительно из всех. Как бы то ни было, пора бежать! Сначала — на Калиостро-стрит, потом нужно побеседовать кое с кем. Наконец…

Они услышали звонок в дверь, и служанка пошла открывать.

— Там внизу какой-то джентльмен, сэр, — доложила она, вернувшись, — который говорит, что хочет видеть вас и мистера Хедли. Его зовут мистер Энтони Петтис, сэр.

Глава 12

КАРТИНА

Доктор Фелл, широко улыбаясь и роняя пепел из трубки, сердечно приветствовал гостя. Мистер Петтис слегка поклонился.

— Вы должны извинить меня, джентльмены, за столь раннее вторжение, — сказал он, — но поймите мое состояние. Я знаю, что вы искали меня вчера вечером, и это стоило мне бессонной ночи, — он улыбнулся. — Самым серьезным в моей жизни преступным деянием было то, что однажды я забыл вовремя продлить разрешение на содержание собаки, и меня долго потом мучили угрызения совести. И Когда я выходил гулять со сбоим незаконным псом, мне казалось, что каждый полицейский в Лондоне смотрит на меня с подозрением Я тогда потерял аппетит и сон. Поэтому сейчас я решил сразу же разыскать вас. Ваш адрес мне дали в Скотленд-Ярде.

Доктор Фелл помог гостю снять пальто, потом проводил его к креслу. Мистер Петтис был низкорослый, болезненного вида человек с лысой головой и удивительно громким голосом. Лицо у него было аскетичным и довольно нервным.

— Это ужасно — то, что случилось с Гримо, — сказал он, — и я готов сделать все, чтобы помочь вам. — Он улыбнулся. — Вы не хотите усадить меня под настольную лампу? Не считая детективных романов, это мое первое знакомство с полицией.

— Что за ерунда, — ответил доктор Фелл. — Я давно хотел с вами познакомиться, у нас с вами есть статьи по одной и той же тематике. Что вы будете пить? Виски? Бренди с содовой?

— Сейчас слишком рано, — неуверенно сказал Петтис, — но если вы настаиваете, спасибо. Я хорошо знаком с вашими трудами о сверхъестественном в английской классической литературе, доктор. Они очень интересны, Но я не совсем согласен с вами (и доктором Джеймзом), что привидение в романе всегда должно быть зловещим.

— Конечно же, оно должно быть зловещим. И чем зловещее, — возразил доктор Фелл, — тем лучше. Мне не нужны всякие там легкие дуновения у изголовья, шепот и вздохи. Мне нужна кровь! — Он взглянул на Петтиса так, что тот почувствовал себя неуютно. — Привидение должно быть зловещим, — повторил доктор. — Оно не разговаривает. Оно не призрачно, а вполне ощутимо. Оно возникает лишь на короткое мгновение и никогда не появляется при дневном свете. Наконец, обстановка должна быть старинной, классической, так сказать. А то сейчас появилась нездоровая тенденция пренебрегать старинными библиотеками и древними руинами и населять привидениями бакалейные лавки и пивные. Это они называют «дань современности». Но и в современной жизни люди боятся не пивных, а старинных руин и заброшенных кладбищ. Никто не может отрицать этого.

— Кое-кто утверждает, — заметил Петтис, — что старинные руины больше никому не нужны. Вы верите, что в наше время может существовать настоящая литература о привидениях?

— Естественно, может, и есть блестящие авторы, но и им грозит опасность под названием «мелодрама». Страх только тогда страх, когда он разработан как точная наука, без размазывания манной каши. Если человеку в субботу вечером рассказали анекдот, а засмеялся он только в воскресенье в церкви, это означает, что у него что-то неладно с чувством юмора. Но если человек прочитал повесть о привидениях вечером в субботу, а через две недели до него дошло, что он должен был испугаться, это значит, что повесть никуда не годится.

Хедли хлопнул по столу ладонью:

— Вы замолчите наконец? — спросил он. — Нам некогда слушать ваши лекции. Мы лучше послушаем мистера Петтиса. — Заметив, что доктор Фелл обиделся, он примирительно добавил:

— Кстати, сейчас хочу поговорить как раз о субботнем вечере, о том, что было вчера.

— И о привидении? — спросил Петтис. — О том, что посетило беднягу Гримо?

— Да… Во-первых, всего лишь для проформы, я должен попросить вас подробно рассказать, что вы делали вчера вечером. Особенно в промежутке между девятью тридцатью и десятью тридцатью.

Петтис отставил свой стакан. На его лице снова отразилось беспокойство:

— Так вы хотите сказать, мистер Хедли, что я под подозрением?

— Привидение сказало, что оно — это вы. Разве вы не знаете?

— Что? О боже, нет! — воскликнул Петтис, вскакивая с кресла. — Сказало, что оно — это я? Что вы имеете в виду?

— Так вы расскажете нам, что вы делали вчера вечером? — повторил Хедли, пропуская мимо ушей тираду Петтиса.

— Никто вчера мне об этом не сказал. Я был в доме Гримо после того, как его убили, но мне никто не сказал, — зачастил Петтис взволнованно, — что касается вчерашнего вечера, то я был в театре. В Королевском театре.

— Вы, конечно, можете доказать это?

Петтис пожал плечами:

— Я не знаю. Я могу рассказать вам о спектакле, он мне, кстати, не понравился. Ах, да! У меня где-то должны были сохраниться билет и программа. Но вы хотите знать, видел ли меня там кто-нибудь из знакомых? Нет, боюсь что нет. Я ходил один. У меня не много друзей, и каждый из них, особенно в субботний вечер, движется по своей орбите.

— И каковы эти субботние орбиты? — спросил Хедли.

— Гримо обычно работает — простите, я не могу свыкнуться с мыслью, что его уже нет в живых, — работал до одиннадцати. После этого его можно было беспокоить сколько угодно, но не раньше. Барнэби обычно играет в покер в своем клубе. Мэнгэн проводит почти все вечера с дочерью Гримо. Я хожу в театр или кино, но не всегда. Я — исключение из правил.

— Понятно. А после спектакля? Когда вы ушли из театра?

— В одиннадцать или около того. Спать было рано. Я решил зайти к Гримо и выпить с ним. А дальше вы знаете. Миллз рассказал мне, и я хотел сразу же вас увидеть. Я долго ждал внизу, в прихожей, но никто не обращал на меня внимания. Тогда я пошел в больницу узнать о состоянии Гримо. Я пришел туда сразу после того, как он умер. Это ужасно, мистер Хедли, и я клянусь…

— Зачем вы хотели меня видеть?

— Я был в «Уорвикской таверне», когда этот Флей болтал языком, и я решил, что могу быть вам полезен. Я, естественно, сразу подумал, что это Флей его убил, но утром я раскрыл газету и…

— Минуточку! Мы к этому еще вернемся. Тот, кто прикинулся вами, использовал ваши привычные выражения и тому подобное. Так кто же из вашего окружения (или вне его), по вашему мнению, способен на это?

— Хотел бы я это знать, — ответил Петтис, задумчиво глядя в окно. — Не думайте, что я хочу уйти от ответа на ваш вопрос, мистер Хедли, — сказал он, помедлив, — честно говоря, я не могу подумать ни на кого. Но эта мысль не дает мне покоя. Давайте на минутку представим, что убийца — это я.

Хедли напрягся.

— Успокойтесь! — продолжал Петтис. — Я не убийца, но предположим, что это так. Я отправляюсь убивать Гримо в каком-то дурацком наряде (а я бы скорее пошел на риск быть узнанным, чем надевать что-нибудь подобное). А по пути я зачем-то сообщаю двум молодым людям свое имя.

Он сделал паузу.

— Но это только на первый взгляд. Опытный следователь может сказать: да, умный убийца мог так поступить. Это самый действенный способ выставить дураками всех тех, кому придет в голову его заподозрить. Он слегка изменил голос, ровно настолько, чтобы люда потом могли об этом вспомнить, он говорил как Петтис, потому что хотел, чтобы люди подумали, что это не Петтис. Вам понятно?

— Да, — сказал Фелл, улыбнувшись, — я тоже об этом подумал.

Петтис кивнул.

— Тогда вы, вероятно, подумали и о том, что я бы изменил не только голос. Я бы допустил в словах какую-нибудь оговорку. Я бы сказал что-нибудь необычное, не свойственное мне, что они потом смогли бы вспомнить. Посетитель этого не сделал. Его имитация была слишком тщательной, что снимает с меня подозрения.

Хедли усмехнулся.

— Вы оба хороши, — сказал он, обращаясь к Петтису и Феллу, — но скажу вам как профессионал, что преступник не смог бы провести полицейского таким образом. Его все равно вывели бы на чистую воду — и отправили на виселицу.

— Значит, вы меня отправите на виселицу, — сказал Петтис, — если найдете улики против меня?

— Непременно!

— Спасибо за откровенность, — сказал Петтис, — я могу продолжать?

— Конечно, продолжайте. Что у вас еще?

— Позвольте мне сделать одно предположение. В сегодняшних утренних газетах вы — или кто-то из ваших коллег — рассказываете об убийстве Гримо. Вы рассказали, что убийца использовал снегопад в своих целях, то есть он должен был быть уверен, что вечером пойдет снег, который закончится к определенному времени, поставив на это все. То есть он зависел от снегопада. Верно?

— Да, я говорил что-то в этом духе. Ну и что?

— Тогда я думаю, вы могли бы вспомнить, — ответил Петтис, — что в прогнозе погоды ничего подобного не было. Вчерашний прогноз не обещал никакого снега.

— О черт! — воскликнул доктор Фелл, ударив по столу кулаком. — Неплохо! Я об этом и не подумал. Хедли, это все меняет! Это…

Петтис достал пачку сигарет и раскрыл ее.

— Вы можете возразить мне, — продолжал он, — что убийца знал, что будет снег, именно потому, что прогноз говорил, что его не будет. Но я думаю, что метеослужба заслуживает не больше насмешек, чем, например, городская телефонная сеть. То есть она допускает ошибки, но ведь не всегда. Вы мне не верите? Загляните во вчерашние газеты и…

— Да, — сказал Хедли, — это, кажется, все меняет. Если бы человек собирался совершить преступление в расчете на снегопад, то он обязательно заглянул бы в прогноз погоды. У вас есть что-нибудь еще?

— Боюсь, что это все. Криминалистика — это скорее по части Барнэби, чем по моей, — сказал Петтис, — я обратил внимание на прогноз случайно, хотел узнать, надевать мне калоши или нет. Привычка… Что касается человека, имитировавшего мой голос, то почему вы подозреваете меня? Я — безобидный старый человек, мне не подходит роль таинственного мстителя. Это мог сделать любой, кто знает мою манеру говорить.

— А как насчет членов кружка в «Уорвикской таверне»? Бывал ли там кто-нибудь еще, о ком мы до сих пор не слышали?

— Да, бывали еще два непостоянных члена. Но я не могу ни одного из них представить в этой роли. Это старик Морнингтон, который больше пятидесяти лет прослужил в Британском музее, у него надтреснутый тенор, который никогда не спутаешь с моим голосом, и еще Суэйл, а он вчера вечером выступал по радио, так что у него алиби…

— В какое время он выступал?

— В девять сорок пять или около, хотя я не ручаюсь за точность. Кроме того, никто из них не бывал у Гримо в доме. Другие посетители таверны? Кто-нибудь из них мог слышать наши разговоры, но в беседу они никогда не вступали. Я думаю, что вам стоит подумать над этим. Повторяю, единственными близкими друзьями Гримо были я и Барнэби. Но я не убивал, а у Барнэби — алиби, он вчера вечером играл в карты в своем клубе.

Хедли внимательно посмотрел на него:

— Я надеюсь, что он действительно играл в карты?

— Я не знаю, но держу пари, что это так. Барнэби не дурак. И он не стал бы совершать преступление именно в тот вечер, когда его отсутствие в обычном для него месте было бы обязательно замечено.

Это, кажется, убедило Хедли больше, чем все ранее сказанное Петтисом. Он продолжал барабанить пальцами по столу. Доктор Фелл был погружен в свои мысли. Петтис переводил взгляд с одного на другого.

— Если я дал вам пищу для размышлений, джентльмены… — начал он, и Хедли оживился:

— Да, да! Конечно! Кстати о Барнэби: вы знаете о картине, которую Гримо приобрел у него, чтобы защитить себя?

— Защитить себя? Как? От чего?

— Мы не знаем. Я думал, что вы сможете объяснить это нам. Вам что-нибудь известно о семье профессора?

Петтис был озадачен.

— Ну, что ж, Розетта — очень приятная девушка. На мой взгляд, чересчур современная, — он поморщил лоб, — жену Гримо я никогда не знал, она умерла много лет назад. Но я не понимаю…

— И не надо. Что вы думаете о Дрэймене?

Петтис усмехнулся.

— Старик Хьюберт Дрэймен — самый неподозрительный человек из всех, кого я знаю. Настолько неподозрительный, что кое-кто думает, что он просто мастерски прикидывается.

— Вернемся к Барнэби. Вы знаете, что вдохновило его написать ту картину, или когда он ее сделал, или еще что-нибудь о ней?

— Я думаю, он написал ее год или два назад. Я запомнил ее, потому что это был самый большой холст в его студии. Как-то раз я спросил его, что он хотел изобразить. Он ответил: «Это воображаемое отображение того, что я никогда не видел». У нее было какое-то французское название, что-то вроде «Dans l’Ombre des Montagnes Du Sel».[3] Да! Я вспомнил! Барнэби еще сказал мне: «Вам она нравится? Гримо, когда увидел, аж подпрыгнул».

— Почему?

— Я не обратил внимания на его слова, решил, это шутка, что очень похоже на Барнэби. Картина стояла в студии, собирая пыль так долго, что я был удивлен, когда Гримо в пятницу утром вдруг пришел и попросил ее продать.

Хедли подался вперед.

— Вы были при этом?

— В студии? Да. Я зачем-то зашел в то утро к Барнэби — не помню зачем. Гримо очень спешил и был…

— Испуган?

— Нет, скорее возбужден. Гримо затараторил, как пулемет: «Барнэби, где ваша картина с соляными горами? Мне она нужна. Скажите вашу цену». Барнэби с удивлением посмотрел на него: «Эта картина ваша, если она нравится вам, возьмите ее». Гримо ответил: «Нет, мне она нужна для дела и я хочу купить ее». Тогда Барнэби назвал какую-то смехотворную цену вроде десяти шиллингов, и Гримо сразу же выписал ему чек. Он ничего не объяснил, кроме того, что у него есть свободное место на стене в кабинете, и он хочет повесить ее туда. Вот и все. Он забрал картину, и я помог ему поймать такси…

— Она была завернута? — спросил вдруг доктор Фелл так громко, что Петтис вздрогнул.

Кажется, этот вопрос заинтересовал доктора больше всего.

— А почему вы об этом спрашиваете? — спросил Петтис. — Я как раз хотел сказать — насчет шума, поднятого Гримо по поводу упаковки картины. Он потребовал бумагу, а Барнэби сказал: «Где, по-вашему, я возьму вам такой лист бумаги, чтобы завернуть ее? Зачем вам это нужно? Несите как есть». Но Гримо настоял, чтобы тот сходил и принес ему несколько ярдов коричневой оберточной бумаги из соседней лавки. Барнэби это не понравилось.

— Вы не знаете, Гримо сразу повез картину домой?

— Нет, кажется, он хотел еще вставить ее в раму, но я не уверен.

Доктор Фелл сел в кресло и больше вопросов не задавал.

Хедли продолжал еще какое-то время спрашивать Петтиса, но, как заметил Рэмпол, ничего важного узнать больше не удалось. Когда разговор переходил на личности, Петтис был осторожен в суждениях. Он рассказал, что среди домашних профессора никаких трений не было, не считая неприязни между Мэнгэном и Барнэби. Барнэби, хотя и был на тридцать лет старше, проявлял интерес к Розетте Гримо. Профессор никогда об этом ничего не говорил, но, похоже, не осуждал его ухаживания, хотя, по мнению Петтиса, против Мэнгэна у него тоже не было возражений.

— Но я полагаю, джентльмены, вы понимаете, — заключил Петтис, вставая, чтобы уйти, когда часы Биг-Бэна пробили десять, — что все это второстепенно. Едва ли кто-нибудь из нашего круга может иметь отношение к убийству. Что касается финансовой стороны дела, то мне известно немногое. Гримо был богат. Его адвокаты, насколько я знаю, — Теннант и Уильямс с Грэйс-Инн… Кстати, джентльмены, как насчет совместного ленча у меня? Я живу на другой стороне Рассел-сквер. Хотелось бы продолжить с доктором Феллом беседу о привидениях…

Он улыбнулся. Доктор Фелл поспешил принять приглашение, пока Хедли не отказался, и Петтис вышел.

— Итак, — проговорил Хедли, — с ним все ясно. Конечно, мы все проверим. Интересная мысль: зачем любому из них совершать преступление именно в тот вечер, когда их отсутствие обязательно будет замечено? Надо повидаться с этим Барнэби, но, похоже, что и он здесь ни при чем…

— А прогноз погоды обещал, что снега не будет, — сказал доктор Фелл задумчиво. — Хедли, это разбивает вдребезги все наши предположения! Это все переворачивает вверх тормашками. Едем на Калиостро-стрит! Это лучше, чем блуждать в потемках.

Он снял с вешалки пальто и шляпу.

Глава 13

ТАЙНАЯ КВАРТИРА

В это зимнее воскресное утро Лондон казался вымершим. Улицы на многие мили были пустынны. И Калиостро-стрит, куда, наконец, свернула машина Хедли, выглядела так, будто еще не просыпалась.

Калиостро-стрит была перенаселена лавками и меблированными комнатами. Это были задворки Кондуит-стрит — тоже вытянутой и узкой торговой улицы, тянувшейся от спокойной Гилфорд-стрит на севере до перегруженной транспортом Теобальдз-роуд на юге. Калиостро-стрит примыкала к ней ближе Гилфорд-стрит, почти незаметная между домами, нижние этажи которых занимали мясная и бакалейная лавки. Улица была прямой и всего через двести ярдов упиралась в глухую кирпичную стену.

Хедли, доктор Фелл и Рэмпол стояли в начале Калиостро-стрит и разглядывали ряды магазинчиков и лавок, тянувшиеся по обеим сторонам улицы. Все они были закрыты, витрины большинства из них закрывали щиты из гофрированной жести. Не закрытые ставнями витрины были различной степени чистоты — от сверкающего ювелирного магазина в дальнем конце справа до пыльной и беспросветной табачной лавки в начале улицы на той же стороне. Поверх лавок тянулись два жилых этажа из красного кирпича с желтыми или белыми оконными рамами. Холодный ветер гнал по улице обрывки газет и прочий мусор.

— Славное местечко, — заметил доктор Фелл, — ну что же, давайте выясним некоторые детали, прежде чем перейдем к делу. Покажите мне, где находился Флей, когда его убили. Кстати, где он жил?

Хедли указал на табачную лавку, возле которой они стояли.

— Над ней, в самом начале улицы, как я вам и говорил. Мы сейчас туда зайдем, хотя Самерс уже был там и ничего не нашел. А пока давайте пройдем, строго держась середины улицы… — Он двинулся вперед. — Очищенные тротуары заканчивались где-то здесь, футов через сто пятьдесят. Дальше — нетронутый снег. Еще дальше, тоже около ста пятидесяти футов — вот здесь.

Он остановился и осмотрелся по сторонам.

— Как раз на полдороги. Вы обратили внимание на ширину улицы? Отсюда и справа и слева до стен домов не меньше тридцати футов. Если бы он шел по тротуару, мы могли бы предположить, что кто-то высунулся из окна с пистолетом, присоединенным каким-то образом к шесту, и…

— Чушь!

— Конечно чушь, но что мы еще можем предположить? Вот перед вами улица, вы можете убедиться сами. Я знаю, что ничего подобного не было, а тогда что же? Опять же свидетели ничего не видели, если бы что-нибудь было, они не могли бы не заметить. Посмотрите! Останьтесь там, где вы стоите, и не оборачивайтесь!

Хедли прошел дальше, следя за нумерацией домов. Потом он перешел на тротуар справа.

— Вот здесь находились Блэквин и Шорт, когда услышали вскрик. Вы идете посередине улицы. Я иду впереди вас. Я оборачиваюсь — вот так. Как далеко я сейчас от вас?

Рэмпол, которому все это уже надоело, посмотрел на Фелла, возвышающегося посреди пустынной улицы.

— Эти двое, — сказал доктор, — были не дальше, чем в тридцати футах! Хедли, это все кажется мне даже более странным, чем я думал. Он находился посреди снежной целины. Они обернулись, услышав выстрел… гм-м!

— Именно так. Теперь об освещении. Представьте, что вы — Флей. Справа от вас, чуть впереди, возле дома номер 18 — уличный фонарь. Чуть позади, тоже справа, освещенная витрина ювелира. Свет в ней не яркий, но все же… Теперь попробуйте объяснить, могут ли свидетели ошибаться, говоря, что возле Флея никого не было?

Его слова отзывались на пустынной улице гулким эхом.

— Ювелир… — задумчиво произнес Фелл. — Ювелир! И свет в витрине. В магазине кто-нибудь был?

— Нет. Уизерс тоже об этом подумал и проверил. Это было обычное витринное освещение. И витрина и дверь были закрыты решетками, как сейчас. Никто не мог туда войти или выйти оттуда. Кроме того, это довольно далеко от того места, где находился Флей.

Доктор Фелл подошел, чтобы взглянуть на зарешеченную витрину. За стеклом на черном бархате были разложены дешевые кольца и часы, пара подсвечников, а в середине стояли большие немецкие настольные часы, которые показывали одиннадцать часов. Доктор Фелл вернулся на середину улицы.

— Все это, — сказал он, — с правой стороны улицы. А Флей был застрелен со спины слева. Отсюда можно заключить, что нападавший подошел с левой стороны. Даже если он не оставил следов на снегу, мы все равно можем определить, с какой стороны он подошел.

— Он подошел отсюда, — раздался чей-то голос.

Порыв ветра создавал впечатление, что слова сами собой возникли из воздуха. На мгновение Рэмпол ощутил страх. Ему показалось, что он слышит голос невидимого убийцы точно так же, как его слышали свидетели убийства. Он, вздрогнув, обернулся. Плотный молодой человек с красным лицом, в низко надвинутом котелке, спускался по ступенькам из открытой двери дома номер 18. Молодой человек улыбнулся и помахал рукой Хедли.

— Он подошел отсюда, сэр! Моя фамилия Самерс. Помните, вы вчера поручили мне узнать, куда этот лягушатник направлялся, когда его убили! И поспрашивать домовладельцев насчет подозрительных жильцов… Я узнал об одном таком жильце. Он вышел отсюда. Извините, что перебил вас.

Хедли сухо поблагодарил его. Он увидел, что из двери показалась еще одна фигура. Самерс заметил этот взгляд.

— Нет, сэр, — сказал он улыбнувшись, — это не он. Это мистер О’Рурк, парень из Мюзик-холла, тот, что опознал вчера лягушатника. Он мне помог сегодня утром.

Человек отделился от дверного косяка и спустился по ступенькам. Он выглядел тощим, несмотря на теплое пальто. В нем действительно было что-то итальянское, это впечатление усиливалось черными длинными усами с нафабренными кончиками. В зубах он держал трубку, с удовольствием выпуская клубы дыма. О’Рурк представился — ирландец с итальянским псевдонимом, выговор у него был американский, а подданство, как оказалось, канадское.

— О’Рурк. Джон Л. Салливэн О’Рурк, — сказал он, — кто-нибудь знает, что означает «Л»? Я не знаю, и папаша мой тоже не знал, «Л», и все! Я знал старика Флея. Мне чертовски жалко этого чудака…

— Спасибо, что вы помогли нам, — сказал Хедли.

— Я сейчас не могу работать, — О’Рурк показал забинтованное запястье левой руки, — если бы я знал, что так выйдет, то пошел бы вчера с Флеем… Простите, если я помешал вам…

— Извините, сэр, — перебил Самерс, — если вы пойдете со мной, я покажу вам нечто важное. Домовладелица тоже хочет рассказать вам о своем жильце. Это несомненно тот, кого мы ищем. Но сначала я хочу показать вам его жилье.

— Что там у него дома?

— Во-первых, кровь, — ответил Самерс, — а еще — довольно странная веревка. Вас она должна заинтересовать, да и все остальное тоже. Этот тип — взломщик, если судить по его имуществу. Он вставил в дверь специальный замок, так что мисс Хейк (это домовладелица) не могла войти. Но я использовал отмычку. Этот тип уже успел скрыться. Мисс Хейк сказала, что он довольно долго снимал комнаты, но пользовался ими всего один или два раза.

— Идемте, — сказал Хедли.

Самерс провел их через сумрачную прихожую и наверх через три лестничных пролета. Дом был тесным: на каждом этаже всего по одной меблированной квартире. Дверь в квартиру на верхнем этаже, расположенная поблизости от люка, ведущего на крышу, была открыта. Самерс ввел их в темный коридор с тремя дверьми.

— Сначала сюда, сэр, — сказал он, показывая на первую дверь слева. — Это ванная. Я был вынужден бросить шиллинг в электросчетчик, чтобы включить свет.

Он повернул выключатель. Ванная комната с облезлыми стенами и рваным линолеумом на полу, с сидячей, покрытой пятнами ржавчины ванной, мутным зеркалом на стене и умывальником была переоборудована из кладовки.

— Он пытался вымыть здесь все, сэр, — продолжал Самерс, — но на ванне остались красноватые подтеки. Здесь он мыл руки. А здесь, в шкафчике для полотенец…

Театральным жестом он распахнул шкафчик и извлек оттуда еще влажное полотенце, на котором были хорошо заметны пятна, напоминающие кровь.

— Отлично, Самерс! — похвалил Хедли, рассматривая полотенце, — теперь, пожалуйста, другие комнаты. Меня заинтересовала веревка.

В комнатах стоял странный химический запах, который не перебивал даже запах крепкого табака из трубки О’Рурка. Окна в большой комнате закрывали тяжелые шторы. На широком столе был разложен набор каких-то стальных инструментов с округлыми концами и изогнутыми ручками (Хедли присвистнул: «Отмычки?»), несколько разобранных замков и какие-то записи. Там же стоял мощный микроскоп, коробка, наполненная осколками стекла, химикаты в банках. На стене была полка с книгами, а в углу — маленький металлический сейф, увидев который Хедли издал возглас удивления.

— Если он взломщик, — сказал он, — то это самый современный взломщик из всех, что я видел. Я не встречал ничего подобного у нас в Англии. Вы занимались этим, Фелл. Узнаете?

— В верхней части вырезано большое отверстие, — вставил Самерс, — если он использовал автоген, то это самая тонкая работа из всех, что я видел.

— Он не пользовался автогеном, — сказал Хедли, — все гораздо тоньше и проще. Я не силен в химии, но, думаю, что это порошок алюминия и окись железа. Все это смешивается на сейфе, добавляется магниевый порошок и подносится спичка. Смесь не взрывается, она просто выделяет температуру в несколько тысяч градусов и выплавляет отверстие в металле… Видите эту металлическую трубку на столе? У нас есть одна такая в полицейском музее. Это — дефектоскоп, или, как они его называют, «рыбий глаз», с линзой в форме полусферы. Вы можете вставить его в отверстие в стене и наблюдать все, что происходит в соседней комнате. Что вы думаете обо всем этом, Фелл?

— Да, да, — сказал доктор, — я думаю, что вы правы… Но где же веревка? Меня она очень заинтересовала.

— В другой комнате, сэр, — ответил Самерс, — комнате, обставленной в каком-то, я бы сказал, восточном стиле. И впрямь — азиатская роскошь: яркие драпировки, мебель, мишура и безделушки. Странно было видеть все это здесь.

Хедли отдернул шторы, впустив в окна тусклый зимний свет. Окна выходили на задние дворы домов вдоль Гилфорд-стрит и на аллею, ведущую в сторону детской больницы. Но Хедли недолго разглядывал вид из окна. Взор его привлек моток веревки, лежащий на диване.

Веревка была тонкая, но очень прочная, с завязанными через каждые два фута узлами — обычная веревка, если не считать любопытного приспособления, прицепленного к одному ее концу. Оно выглядело как черная резиновая чашка, чуть больше кофейной, очень плотная на ощупь.

— Ого! — сказал Фелл, — посмотрите, да это же… — Он покрутил что-то пальцами, потом вдруг развел руки с видом победителя. Веревка разделилась на две части.

— Вот так! Да, я думаю, что это из реквизита Флея. Видите? Веревка с секретом. Она снабжена винтом с одного конца и резьбой с другого, и вы можете скрутить их. Соединения не видно — можете разглядывать сколько хотите, и веревка выдерживает любое натяжение. Вы уловили мысль? Люди из публики связывают иллюзиониста внутри его ящика. Это место с резьбовым соединением проходит там, где руки. Зрители снаружи могут держать концы веревки в руках. Видите? А он раскручивает соединение и освобождается, а потом снова быстро все закручивает. Оп-ля! — О’Рурк затянулся табачным дымом. — Да, это одна из его веревок, теперь я не сомневаюсь.

— Я тоже не сомневаюсь, — сказал Хедли, — а как насчет присоски?

— Видите ли, Флей был скрытным человеком, и как все фокусники, не любил раскрывать свои тайны. Но кое-что я от него узнал. Это довольно известный фокус. Вы слыхали об «индийской веревке»? Факир бросает веревку вверх и она застывает вертикально. По ней поднимается мальчик и — бац! — исчезает.

— Я слышал также, — сказал доктор Фелл, — что сейчас никто не может его исполнить.

— Вот именно! Вот поэтому Флей и начал готовить реквизит для этого фокуса. Не знаю, удалось ли ему это. Я думаю, что присоска нужна была ему для того, чтобы брошенная вверх веревка закрепилась за что-нибудь. Но я не знаю, как это делается.

Хедли кивнул.

— Я слышал о подобных вещах, но сам никогда не видел и даже сомневался в их существовании. Взгляните сюда! Это присоска. Вы наверняка видели похожие в детских игрушках. Пружинный пистолет выстреливает стрелу с миниатюрной присоской на конце, и она прилипает к стене.

— Вы хотите сказать, — сказал Рэмпол, — что взломщик прикрепляет эту штуку к стене и она может удержать его на веревке?

Хедли задумался.

— Говорят, что так они и действуют. Я, конечно, не знаю…

— Но как он освободит ее? Он что, уйдет и оставит ее висеть?

— Конечно, он нуждается в сообщнике. Если сжать эту штуковину с боков, под нее попадет воздух и она отвалится. Все равно не понимаю, как он ею мог пользоваться?

О’Рурк, внимательно осмотрев веревку, вежливо кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.

— Послушайте, джентльмены, — сказал он, — я не хочу вам мешать, но все это — чепуха.

Хедли обернулся к нему:

— Почему? Вам что-нибудь известно об этом?

— Держу пари, — ответил О’Рурк, — что эта штука принадлежала Флею. Дайте мне ее на минутку, и я скажу точно. Так. Хотя я не совсем уверен, что это его веревка. Здесь много всяких странных деталей. Но…

Он взял веревку в руки и пропустил ее сквозь пальцы, пока не дошел до середины. Здесь он удовлетворенно хмыкнул.

— И кто-то должен был взбираться по ней, — сказал Хедли, — взбираться и исчезать?

— Ну, если только ребенок… — ответил О’Рурк задумчиво. — Но я скажу вам: эта штука не выдержит веса взрослого человека. Я бы показал вам, джентльмены, но у меня рука сломана…

— Думаю, что это ни к чему, — сказал Хедли. — Самерс! Вы составили словесный портрет этого типа?

Самерс кивнул.

— У нас не будет трудностей с его розыском, сэр. Он проживал под именем «Джером Барнэби» — скорее всего фальшивым. Но у него есть особая примета, которую невозможно скрыть — деревянная нога, сэр!

Глава 14

ЗАГАДКА ЦЕРКОВНЫХ КОЛОКОЛОВ

Неожиданно доктор Фелл громко рассмеялся. Сидя на красно-желтом диване, который угрожающе скрипел под ним, он хохотал до слез:

— Ой, не могу! — приговаривал он. — Вот это да!

— Что вы имеете в виду? — спросил Хедли, — не вижу ничего смешного. Неужели это не убеждает вас, что Барнэби виноват?

— Это окончательно убеждает меня, что он невиновен! — ответил Фелл, доставая из кармана красный носовой платок, чтобы вытереть глаза. — Я подозревал, что в одной из комнат мы найдем что-нибудь в этом духе. Это было бы слишком хорошо, чтобы оказалось правдой. Барнэби — Сфинкс без загадки, преступник без преступления…

— Вас не затруднит объяснить?

— Нисколько. Хедли, оглянитесь вокруг и скажите, что напоминает вам это место? Вы когда-нибудь встречали хоть одного взломщика, вообще преступника, который бы обставлял свое тайное убежище так бестолково, в таком «романтическом» вкусе? С отмычками, разложенными на столе, с микроскопом и таинственными химикатами? Настоящий взломщик, настоящий преступник всегда старается, чтобы его логово выглядело добропорядочнее, чем у церковного старосты. А эта обстановка непохожа даже на то, что здесь кто-то играл во взломщика. Но если вы чуть-чуть подумаете, то поймете, что это вам напоминает по сотням книг и фильмов. Это выглядит так, как будто кто-то играл здесь в детектив…

Хедли задумчиво огляделся, сбитый с толку.

— Когда вы были ребенком, — продолжал доктор Фелл, — разве вы не мечтали о тайном убежище? И не представляли, что люк на чердак — это тайный ход? Разве вы не играли в Великого Сыщика? Кто-то уже говорил вам, что Барнэби — криминалист-любитель. Может, он пишет книгу. В любом случае у него есть и время, и деньги на это. Да мало ли среди нас таких «взрослых детей»? Он создал свое «alter ego».[4] Он занимался этим втайне, потому что его окружение высмеяло бы его, если бы узнало.

— Но, сэр… — возразил Самерс.

— Подождите, — перебил его Хедли, — я понимаю, что все здесь выглядит неубедительно. Но что вы скажете насчет следов крови и этой веревки? Веревка принадлежит Флею, не забывайте. А кровь?

Доктор Фелл кивнул.

— Н-да! Боюсь, вы не совсем правильно меня поняли. Я не сказал, что эта квартира не могла играть никакой роли в нашем деле. Я лишь предупредил вас, чтобы вы не заблуждались относительно двойной жизни Барнэби.

— Мы скоро все это выясним, — проворчал Хедли, — и если он — убийца, то мне нет дела до того, насколько невинной была его двойная жизнь. Самерс!

— Сэр?

— Отправляйтесь на квартиру к мистеру Джерому Барнэби, — я понимаю ваше удивление, но я имею в виду другую квартиру. Я дам вам адрес. Вот: Блумсбери-сквер, 13А, второй этаж. Запомнили? Доставьте его сюда под любым предлогом. Ни о чем не спрашивайте и не отвечайте на его вопросы. Вам понятно? Идите!

Самерс вышел. О’Рурк, с неподдельным интересом слушавший их разговор, подал голос:

— Ну что ж, джентльмены, я рад, что вы напали на след. Я не знаю, кто такой этот Барнэби, но кажется, вы с ним уже знакомы. У вас есть еще вопросы ко мне?

Хедли порылся в своей папке.

— Вот ваши показания, — он вынул лист бумаги. — Вы можете к ним что-нибудь добавить? Вы уверены, что Флей говорил вам, будто его брат снимает квартиру на этой улице?

— Именно так он и сказал, сэр. Он говорил, что видел его где-то здесь.

— Но это не одно и то же. Как именно он сказал?

О’Рурк задумался.

— Он сказал: «У него там квартира, я видел его на той улице». Да, да, кажется именно так он и сказал!

— Вы уверены в этом? Вспомните!

— Я и вспоминаю! Поставьте себя на мое место. Я не помню дословно, но это еще не значит, что я говорю неправду. Это самое большее, что я могу для вас сделать.

— Что вам известно о его брате? Флей когда-нибудь раньше упоминал о нем?

— Ни разу! Ни слова! Я хочу, чтобы вы правильно меня поняли: когда я говорил, что знаю Флея лучше всех, это вовсе не означает, что я знал что-нибудь о нем. Никто о нем ничего не знал. Он не из тех, кто после нескольких кружек пива расскажет вам все о себе. Это все равно, что пытаться свести дружбу с Дракулой.

— Самая главная загадка, с которой мы столкнулись, — сказал Хедли, — это невероятность ситуации. Вы видели сегодняшние газеты?

— Да, — глаза О’Рурка сузились, — а что?

— В обоих убийствах преступник использовал какой-то трюк, фокус. Вы говорили, что знаете фокусников-эскапистов и их приемы. Вы не могли бы предположить, какой из них мог быть использован?

О’Рурк засмеялся, демонстрируя два ряда прекрасных зубов.

— Вот оно что! Понятно! Послушайте, скажу вам честно: когда я предложил вам испробовать эту веревку, я заметил ваш взгляд. Вы заподозрили меня? Я так и подумал. Успокойтесь, я не способен на такие чудеса. Что касается вашего вопроса… Я здесь не авторитет, а если что и знаю, то предпочитаю помалкивать. Своего рода профессиональная этика. Поэтому я стараюсь не болтать о всяких фокусах с исчезновениями и прочим.

— Почему?

— Потому, — ответил многозначительно О’Рурк, — что, во-первых, большинство людей сильно разочаровывается, когда узнает секрет фокуса. К тому же секрет этот обычно так прост, что люди просто не верят, что их одурачили. Они говорят: «О черт! Не говорите нам обо всем этом! Я видел это всего секунду». Во-вторых, в фокусе с исчезновением обычно участвует помощник. Это разочаровывает людей еще больше. Они говорят: «Ну, так вам помогали…», как будто это самое главное.

Он нервно затянулся.

— Странная все же бывает публика. Они идут смотреть фокусы, вы им говорите, что это фокусы, они платят деньги, чтобы увидеть фокусы. И все равно они почему-то разочаровываются, когда узнают, что это не настоящая магия. Когда они слышат объяснение того, как человек выбрался из закрытого ящика или завязанного мешка, который они проверяли, они огорчаются, узнав что это — трюк. Чтобы быть хорошим фокусником-эскапистом, нужно быть хладнокровным, сильным, опытным и быстрым, как молния. А еще — иметь мозги. Но люди предпочитают, чтобы это была настоящая магия, которая не под силу обычному человеку. А на самом деле ни один человек, кто бы он ни был, никогда бы не смог пройти сквозь стену, пролезть в замочную скважину и так далее. Возьмем для примера фокус с завязанным и запечатанным мешком, вот один из способов. Выходит исполнитель — в середине группы людей, с легким мешком из черного муслина или сатина, достаточно большим, чтобы войти туда в полный рост. Он залезает в мешок. Его ассистент затягивает этот мешок примерно на шесть дюймов ниже края и крепко завязывает его длинным платком. Затем люди из публики могут добавить еще узлов, если хотят и запечатать узлы, его и свои, воском, со своими печатями — все что угодно. Бац! Исполнителя закрывает ширма. Через тридцать секунд он выходит, а через руку у него переброшен мешок, все узлы завязаны и опечатаны, как были. Оп-ля!

О’Рурк сделал паузу, затянулся, потом продолжал.

— Теперь, джентльмены, мы подходим к главному. Мешков два, оба совершенно одинаковы. Один из них фокусник сворачивает и засовывает за пазуху. Когда он залезает в мешок и ассистент встряхивает и затягивает его поверх головы исполнителя, появляется на свет дубликат. Он высовывается на шесть дюймов из первого мешка и, черный на черном, выглядит как его верх. Ассистент завязывает дубликат, прихватив самый краешек верхнего мешка, так что снаружи ничего не заметно. Потом идут узлы и печати. Когда исполнитель оказывается за ширмой, то ему остается сбросить мешок, в котором он стоит, спрятать его за пазуху и выйти, держа завязанный и запечатанный дубликат. Вам все понятно? Это очень просто, а публика ломает голову над загадкой. Но когда они узнают, как это делается, они говорят: «А, так вам помогали…»

Хедли, вопреки обыкновению, слушал с интересом, а доктор Фелл — с детским любопытством.

— Я понимаю, — сказал Хедли, — но человек, которого мы ищем, который совершил эти два убийства, не мог иметь помощников! Кроме того, это не фокус с мешками…

— Понятно, — сказал О’Рурк, — тогда я расскажу вам еще об одном эффектном трюке. Его можно демонстрировать на любой сцене, вплоть до открытой площадки, где нет ни потайных люков, ни прочих хитрых приспособлений. Выезжает верхом на коне фокусник в шикарном голубом костюме, на шикарной белой лошади. С ним выбегает группа ассистентов в белых одинаковых костюмах, с обычным цирковым «оп-ля!». Они сначала бегают по кругу, потом двое ассистентов взмахивают большим веером, который — всего на мгновение — закрывает фокусника. Веер падает — его кидают в публику, чтобы она убедилась, что все — о’кей, а человек на лошади исчез. Он испарился прямо с центра арены. Оп-ля!

— И как же это делается? — спросил Фелл.

— Очень просто! Человек и не покидал арену. Но вы не видите его потому, что шикарный голубой костюм сделан из бумаги — поверх настоящего белого костюма! Когда поднимается веер, он срывает с себя голубой костюм и прячет его под белый. Он спрыгивает с лошади и просто присоединяется к группе ассистентов в белых костюмах. Дело в том, что никто никогда не пытается заранее сосчитать ассистентов и они все вместе уходят. Это — основа большинства фокусов. Вы смотрите на кого-то и не видите его или, наоборот, видите что-то, чего на самом деле там нет.

В комнате было тихо, слышалось завывание ветра за окном. Вдалеке раздался звон церковных колоколов. Хедли потряс своей записной книжкой.

— Мы уходим от темы, — сказал он. — Все это достаточно интересно, но какое все это имеет отношение к делу?

— Никакого, — согласился О’Рурк, — я рассказал вам, потому что вы спросили. И чтобы показать, против кого вы играете. Не хотел бы вас огорчать, сэр, но если против вас — опытный иллюзионист, у вас нет абсолютно никаких шансов на выигрыш. Эскаписты — народ ученый, и это их работа. И нет на земле тюрьмы, которая смогла бы их удержать.

Хедли помрачнел.

— Мы еще посмотрим. Главное, что меня интересует, — это почему Флей послал своего брата совершить убийство. Флей был иллюзионистом, Флей и должен был бы это сделать. Но он этого не сделал. Был ли его брат таким же, как он?

— Не знаю. Во всяком случае, я не встречал его имя на афишах. Но…

— Минуточку, Хедли, — перебил доктор Фелл, — приготовьтесь к встрече гостей через пару минут. Взгляните туда — только не подходите близко к окну!

Он показал рукой. Прямо под окном по аллее шли двое, сутулясь от холодного ветра. Они свернули с Гилфорд-стрит и, к счастью, смотрели себе под ноги. В одной из фигур Рэмпол узнал Розетту Гримо, второй был высоким мужчиной, опиравшимся на палку, его правый ботинок был необычайно толст.

— Выключите свет в остальных комнатах, — велел Хедли. Потом повернулся к О’Рурку: — Я попрошу вас об одном одолжении. Быстрее спускайтесь вниз и отвлеките чем-нибудь домовладелицу. Задержите ее до тех пор, пока я вам не скажу. Захлопните за собой дверь.

Доктор Фелл был удивлен.

— Послушайте, вы же не собираетесь спрятаться, чтобы подслушать их ужасные секреты? — спросил он. — Да они же сразу обнаружат нас! Здесь сильно накурено — О’Рурк постарался.

Хедли задернул занавески.

— Ничего не поделаешь, мы должны попробовать. Будем сидеть тихо. Если у них что-то на уме, они могут выдать себя сразу же, едва войдя в квартиру. Людям это свойственно. Кстати, что вы думаете об О’Рурке?

— Я думаю, — сказал доктор Фелл, — что О’Рурк — самый наблюдательный и надежный свидетель по этому кошмарному делу. Он спас мое интеллектуальное самолюбие. Он для меня — как церковные колокола.

Хедли, который подсматривал сквозь щель между шторами, обернулся.

— Церковные колокола? Какие колокола?

— Обычные церковные колокола, — ответил доктор Фелл, — я хочу сказать, что, когда я блуждал в потемках, эти колокола раскрыли мне глаза. Они удержали меня от ужасной ошибки… Да, да, я вполне здоров. Это просветление, Хедли! Наконец-то, просветление!

— Может быть, вы прекратите говорить загадками? Неужели церковные колокола объяснили вам трюк с исчезновением убийцы?

— О нет! — сказал доктор. — К сожалению, нет. Они всего лишь сообщили мне имя убийцы.

В комнате воцарилась напряженная тишина, так что было слышно дыхание присутствующих. Внизу хлопнула дверь и послышались шаги двух человек по лестнице. Одни шаги были легкими и быстрыми, другие — тяжелыми и неторопливыми. Шаги приближались. Раздался звук открываемого замка, дверь раскрылась и вновь захлопнулась. Потом щелкнул выключатель.

— Значит, вы потеряли ключ, который я вам дал, — раздался низкий мужской голос, — и вы говорите, что не приходили сюда вчера вечером?

— Ни вчера вечером, — ответил рассерженный голос Розетты Гримо, — ни в какой другой из вечеров. Я вообще никогда не собиралась сюда приходить. Вы меня немного испугали. Теперь, когда я здесь, я невысокого мнения о вашем убежище. Приятно ли вы провели время вчера вечером?

— Вот что, вы, чертовка! — отозвался мужской голос. — Я вообще здесь вчера не был и не думал сюда приходить!

— Вы лжете, Джером, — спокойно ответила Розетта.

— Почему вы так думаете?

Хедли резко распахнул дверь комнаты.

— Мы тоже хотели бы услышать ответ, мистер Барнэби, — сказал он.

Их лица застыли в испуге и удивлении, словно изображенные на моментальном фотоснимке. Розетта Гримо вскрикнула, прикрыв лицо руками. Джером Барнэби не пошевельнулся. Вдруг резким жестом он сорвал с головы шляпу и швырнул ее на диван.

— Ну? — гневно спросил он. — Что вам угодно? Трое на одного, да? У меня, правда, в трость залит свинец…

— Не надо, Джером, — перебила его девушка, — они из полиции.

— О! Полиция! — иронически отозвался Барнэби. — Я польщен. Взломали и вошли, да?

— Вы — жилец этой квартиры, — сказал Хедли, — и не являетесь домовладельцем. Не объясните ли вы, что означают все эти восточные украшения?

Лицо Барнэби побагровело.

— Послушайте, вы! — прорычал он, угрожающе поднимая трость. — Какого черта вам здесь нужно?

— Во-первых, пока мы не забыли, я хочу спросить, о чем вы говорили, когда вошли сюда?

— Вы что, подслушивали?

— Да. И к сожалению, мы не смогли услышать главного. Мисс Гримо сказала, что вы были в этой квартире вчера вечером. Это правда.

— Я здесь не был.

— Вы не были… Он был, мисс Гримо?

К ней уже вернулось самообладание, и она заговорила спокойным голосом, лишенным каких бы то ни было эмоций:

— Раз уж вы подслушали, отрицать не имеет смысла, не так ли? Не знаю, зачем вам это нужно. Я ничего не могу поделать с собой после смерти моего отца… Кем бы Джером не был — он не убийца. Но поскольку это вас интересует, то я скажу: да, Джером был в этой квартире вчера вечером.

— Как вы узнали об этом, мисс Гримо? Вы были здесь?

— Нет. Но я видела свет в окне этой комнаты в половине одиннадцатого.

Глава 15

ОСВЕЩЕННОЕ ОКНО

Барнэби с удивлением посмотрел на Розетту, словно видел ее впервые. Потом он заговорил спокойным ровным голосом, резко отличавшимся от его прежнего агрессивного тона.

— Послушайте, Розетта, будьте осторожнее! Вы понимаете, о чем вы говорите?

— Да, конечно. Хедли вмешался.

— В половине одиннадцатого? Как вы могли увидеть этот свет, если в это время находились вместе с нами в своем доме?

— О нет! Я не была там, если вы помните. То есть была, но не в это время. Я была в больнице вместе с врачом у изголовья моего умирающего отца. Не знаю, известно ли вам, но задняя стена больницы находится напротив задней стены этого дома. Я случайно выглянула в окно и увидела. В этой комнате горел свет и в ванной, кажется, тоже, хотя я в этом и не уверена…

— Откуда вам известно расположение комнат, — спросил Хедли, — если вы никогда здесь не бывали?

— А я заметила это только сейчас, когда мы вошли сюда. Вчера вечером я не знала расположения комнат. Я знала только, что он снимает эту квартиру и где находятся ее окна. Шторы были задернуты неплотно, потому я и заметила свет.

Барнэби все еще разглядывал ее с удивлением.

— Один момент! Э-э-э… Инспектор! — сказал он. — Послушайте, Розетта, а вы не могли ошибиться окнами? Или перепутать дом?

— Нет, Джером, этот дом стоит по левую сторону аллеи, и квартира находится на верхнем этаже.

— И вы видели там меня?

— Нет, я сказала, что видела только свет. Но об этой квартире знали только вы и я. И поскольку вы пригласили меня сюда вчера вечером и сказали, что будете ждать…

— О боже! — воскликнул Барнэби. — Интересно, насколько далеко вы можете зайти? Продолжайте, пожалуйста! Мне интересно знать, насколько у вас хватит совести?

— Да что вы? — притворно изумилась Розетта. — Да, да! Мы договорились о свидании! Теперь я не могу с уверенностью сказать, что мне этого хотелось. Скорее мне хотелось проверить, действительно ли он тот добрый старинный друг семьи, за которого себя выдает…

— Только не называйте меня так! — резко возразил Барнэби. — Ради бога, не называйте меня так! Хотел бы я знать, когда вы говорите правду, а когда — лжете, как (простите меня, джентльмены) маленькая лживая сучка!

Розетта, пропустив оскорбление мимо ушей, спокойно продолжала:

— …Или же он просто грязный шантажист, которого интересуют, конечно, не деньги, а я. Вы сказали: сучка? Сука — если вам так угодно! Я согласна, я заслуживаю этого. Но почему? Потому что вы отравляете все, к чему прикасаетесь! Эти ваши грязные намеки…

— Намеки на что? — спросил Хедли.

— На прошлое моего отца. На мое происхождение, например. Но это неважно, все это меня нисколько не волнует. Речь идет о куда более страшных вещах… А я-то думала, что старик Дрэймен — шантажист… Вчера вечером Джером предложил мне прийти сюда. Почему вчера? Да потому что по субботам я обычно встречаюсь с Бойдом, и это должно было утолить тщеславие Джерома. Но я не пошла — надеюсь, вы поймете меня, хотя он нравится мне, и я ничего не могу с этим поделать. Это так ужасно…

— Мы должны выяснить все до конца, — сказал Хедли. — На что вы намекали, мистер Барнэби?

Барнэби ответил не сразу. Сначала он долго разглядывал свои руки, о чем-то размышляя. Наконец он поднял голову и заговорил.

— Я никогда и не думал ни на что намекать. Да, строго говоря, это было, но не преднамеренно. Клянусь, я не хотел. Иногда, знаете ли, само вылетает… Для меня это было захватывающей игрой в детектив, не больше. Я никогда не принимал ее всерьез. Я не думал, что вы воспримете все так серьезно, Розетта, и если это — единственная причина вашего интереса ко мне, и вы приняли меня за шантажиста — я приношу вам свои извинения. — Он сделал паузу, потом продолжал:

— Посмотрите на эту квартиру, джентльмены! Особенно на гостиную — вы ее уже видели. И вы найдете ответ: «Великий Сыщик», старый мечтательный дурак на деревянной ноге…

— И как, удалось ли Великому Сыщику узнать что-нибудь о прошлом доктора Гримо? — насмешливо спросил Хедли.

— Нет… Если бы я что-нибудь знал, разве я не сообщил бы вам?

— Посмотрим. Вы знаете, что у вас в ванной комнате — пятна крови? Как раз там, где мисс Гримо видела вчера вечером свет. Вы знаете, что Пьер Флей был убит у дверей этого дома незадолго до половины одиннадцатого?

Розетта Гримо вскрикнула. Барнэби вскинул голову.

— Флей убит? — спросил он. — Кровь? Нет! Где? Что вы говорите?

— Флей снимал жилье на этой же улице. Мы думаем, что он шел оттуда, когда его убили. Как бы то ни было, он был убит на улице перед входом в этот дом тем же человеком, который убил доктора Гримо. Вы можете удостоверить свою личность, Барнэби? Можете ли вы, например, доказать нам, что вы не являетесь на самом деле братом доктора Гримо и Флея?

Барнэби уставился на него.

— О боже! Вы с ума сошли! — проговорил он. — Брат? Теперь мне ясно… Нет, я не его брат. Неужели вы думаете, что если бы я был его братом, я бы ухаживал за его… — Он бросил взгляд на Розетту. — Конечно, я могу доказать вам это. У меня где-то должно быть свидетельство о рождении. Я могу представить людей, знавших меня всю жизнь.

Хедли подошел к дивану и взял в руки моток веревки.

— Что это за веревка? Это часть вашей игры в Великого Сыщика?

— Это? Нет. А что это? Я никогда этого не видел!

Рэмпол взглянул на Розетту Гримо и увидел, что она плачет. Она стояла неподвижно, опустив руки, а из глаз ее текли слезы.

— А можете ли вы доказать, — продолжал Хедли, — что вас не было в этой квартире вчера вечером?

Барнэби глубоко, с облегчением вздохнул.

— Да, к счастью, я могу это доказать. Вчера вечером я был в своем клубе с восьми до половины двенадцатого. Десятки людей могут это подтвердить. Если конкретно — спросите троих моих партнеров по покеру. Вы хотели алиби? Вот вам самое надежное алиби из всех! Здесь меня не было, я не оставлял кровавых пятен, уж не знаю, где вы их нашли. Я не убивал ни Флея, ни Гримо, ни кого-нибудь еще. Что вы теперь скажете?

Хедли резко обернулся к Розетте.

— Вы продолжаете настаивать, что видели здесь свет в половине одиннадцатого?

— Да… Но, Джером, я не имела в виду…

— Вы утверждаете, — продолжал Хедли, — что видели свет, хотя, когда мой человек пришел сюда сегодня утром, электрический счетчик был отключен?

— Я… Да, все равно это было. Но я хотела бы сказать…

— Предположим, мистер Барнэби говорит правду. Вы сказали, что он пригласил вас сюда. Может ли быть так, что он пригласил вас как раз в то время, которое собирался провести в клубе?

Барнэби положил руку на плечо Хедли.

— Подождите! Давайте проясним ситуацию, инспектор. Именно так я и сделал. Это было некрасиво с моей стороны, но я сделал это. Объяснить, почему?

— Один момент! — перебил доктор Фелл. Он достал носовой платок и шумно высморкался, после чего заговорил:

— Хедли, позвольте мне кое-что сказать! Мистер Барнэби сделал это единственно для того, чтобы пощекотать нервы и себе, и мисс Гримо. Не так ли? Что касается света, который не включался, то это очень просто. Это же шиллинговый счетчик, если вы обратили внимание. Кто-то был здесь. Он оставил свет включенным, возможно, на всю ночь. Счетчик отмерил электроэнергии на шиллинг, а потом отключился. Мы не знаем, в каком положении были выключатели, потому что здесь уже побывал Самерс. Так что у нас есть доказательства, что вчера вечером здесь кто-то был. Вопрос в том, кто это был? Вы говорите, — он посмотрел на девушку и Барнэби, — что никто, кроме вас, не знал об этой квартире. Но получается, что кто-то все-таки знал о ней.

— Я могу лишь заверить вас, — сказал Барнэби, — что никогда и никому не раскрывал этой тайны. Может, кто-нибудь заметил, что я хожу сюда, или…

— Или я проболталась кому-нибудь? — вспыхнула девушка. — Но я не делала этого. Не знаю, почему.

— Но у вас был ключ от этой квартиры? — спросил доктор Фелл.

— Был, но я потеряла его.

— Когда?

— Откуда я знаю? Я не заметила. Я хранила его в сумочке и обнаружила пропажу только сегодня утром, когда мы собрались сюда. Но я хочу выяснить кое-что, — она обернулась к Барнэби. — Скажите, что вы знаете о моем отце? Не стесняйтесь! Эти джентльмены — из полиции, и они сумеют разобраться. Не увиливайте! Отвечайте! Что это за братья?

— Хороший совет, мистер Барнэби, — сказал Хедли. — Вы написали картину, о которой я как раз собирался вас расспросить. Что вы знаете о докторе Гримо?

Барнэби пожал плечами и ответил с заметной иронией.

— Розетта, если бы я знал, если бы я только мог предположить, что мои детективные усилия будут истолкованы как… Хорошо! Я кратко расскажу вам то, что должен был рассказать уже давно, если бы знал, что это так волнует вас. Ваш отец был когда-то каторжником на рудниках в Венгрии и бежал оттуда. Ничего страшного, правда?

— Каторжник?! За что?!

— За попытку поднять мятеж, как мне сказали… Но по-моему, за кражу. Видите, я вполне откровенен с вами.

— А откуда вы это узнали? — спросил Хедли. — От Дрэймена?

— Так Дрэймен тоже знал об этом? — удивился Барнэби. — Впрочем, я догадывался об этом. А что, джентльмены, знаете вы?

Не дождавшись ответа, он продолжал.

— Вы спросили о картине. Картина была скорее следствием, чем причиной. Она была написана под впечатлением от этой проклятой лекции с «волшебным фонарем».

— С чем-чем?

— С «волшебным фонарем». Это довольно романтическая история. Она случилась полтора года назад, когда я зашел переждать дождь в маленький зальчик в Северном Лондоне, где какой-то человек читал лекцию о Венгрии и демонстрировал картинки с помощью «волшебного фонаря». Они захватили мое воображение, особенно одна, напоминающая то, что я потом написал. Ее сопровождал рассказ о трех могилах и вампирах, который произвел на меня глубокое впечатление. Я пришел домой ошеломленный и сразу же принялся за работу. Всем знакомым я отвечал, что это — плод моей фантазии, но мне мало кто поверил. А потом картину увидел Гримо.

— Мистер Петтис сказал нам, — заметил Хедли, — что Гримо «аж подпрыгнул», увидев ее.

— Подпрыгнул? Пожалуй, так оно и было! Профессор так жадно разглядывал картину, что я принял это за признание моего таланта и, решив прокомментировать ее, сказал: «Вы видите, земля на одной из могил как будто шевелится? Он хочет выбраться наружу!» Я все еще бредил вампирами, понимаете? Но он этого не знал. На мгновение мне показалось, что он сейчас бросится на меня.

Потом, рассказывал Барнэби, Гримо долго рассматривал картину и расспрашивал автора, даже менее наблюдательный человек заподозрил бы, что здесь что-то не так. И Барнэби начал потихоньку собирать факты: несколько пометок на книгах из библиотеки Гримо, герб над камином, случайно оброненное слово… А за три месяца до убийства Гримо неожиданно сам во всем признался ему, взяв с него обет молчания. История его была точно такой, как рассказывал Дрэймен: чума, двое умерших братьев, побег…

— И это все! — воскликнула Розетта. — Это все, что стоило мне таких волнений?

— Да, моя дорогая, — ответил Барнэби. — Я говорил, что в этом нет ничего ужасного. И я не хотел, чтобы полиция знала об этом, но вы настояли…

— Будьте внимательны, Хедли, — тихо сказал Фелл, взяв его за локоть, а затем уже громко обратился к остальным:

— Хорошо, мы верим этому, мистер Барнэби. Предположим, что все это правда. Скажите, вы были в «Уорвикской таверне» в тот вечер, когда появился Флей?

— Да.

— И что же? Зная то, что вы знали, неужели вы не связали это происшествие с прошлым профессора? Особенно когда Флей упомянул о трех гробах?

Барнэби задумался, потом сказал:

— Откровенно говоря, да. В тот вечер я возвращался домой вместе с Гримо — это было в среду. Я ни о чем не спрашивал, но думал, что он сам мне что-нибудь расскажет. Придя к нему, мы сели у камина в его кабинете, Гримо налил себе изрядную порцию виски, что делал нечасто. Я заметил, что он очень пристально смотрит на огонь…

— Кстати, — перебил его доктор Фелл. — Где он хранил свою деловую и личную переписку? Вы знаете это?

Барнэби взглянул на него.

— Об этом лучше спросить у Миллза, — ответил он. — Возможно, у профессора был сейф, но, насколько мне известно, он держал бумаги в закрытом ящике своего стола.

— Продолжайте.

— Мы долго сидели в молчании. Царила та атмосфера неловкости, когда каждый хочет что-то сказать, но не решается. Наконец я не выдержал и спросил: «Кто это был?» Гримо издал рыкающий звук, как собака, собирающаяся залаять, и заерзал в кресле. Наконец он сказал: «Я не знаю. Это было так давно. Это мог быть врач, он похож на врача».

— Врач? Он имел в виду того врача, что засвидетельствовал его смерть от чумы в тюрьме? — спросил Хедли. Розетта Гримо вздрогнула и опустилась в кресло, прикрыв лицо руками. Барнэби ощутил неловкость.

— Да, — сказал он. — Послушайте, стоит ли продолжать?.. Хорошо, хорошо… Гримо сказал тогда: «Это обычный шантаж». В его лице было что-то мефистофелевское, когда он повернулся ко мне, освещаемый отблесками огня в камине. Я спросил: «Да, но что он может сделать?» Я подозревал, что на его совести отнюдь не политическое преступление. Профессор ответил: «О! Он ничего не сможет! Он всегда был трусом». Потом он спросил: «Вы хотите жениться на Розетте, не так ли?» Я ответил утвердительно. — «Очень хорошо, — сказал он. — Женитесь». Я засмеялся и сказал, что Розетта, кажется, предпочитает другого. Гримо ответил: «А, этот юнец! Я все улажу».

Розетта подала голос:

— Так вы обо всем договорились?

— О боже! Неужели не понятно? Я просто рассказываю все, как было. Это были его последние в тот вечер слова, и я не собирался об этом распространяться…

— Что вам не удалось, не так ли?

— Как видите. Это все, джентльмены, что я хотел вам рассказать. Когда Гримо примчался в пятницу утром за картиной, я был удивлен. Но он сказал мне, что это не мое дело.

Хедли молча делал записи в своем блокноте. Потом он посмотрел на Розетту. Девушка сидела на диване. Под меховой шубкой на ней было надето темное платье, а голова была непокрыта и ее светлые волосы странно гармонировали с цветом диванной обивки.

— Я знаю, — сказала она. — Вы собираетесь спросить меня, что я думаю обо всем этом: о моем отце и прочем. Я не знаю. Этот рассказ снимает тяжелый груз с моей души, но я боюсь, что мне сказали не всю правду. Да если бы я знала обо всем этом раньше… Ведь вы же не осуждаете моего отца за то, что он скрывал свое прошлое?

— Я не о том хотел вас спросить, — сказал Хедли. — Я хочу знать, почему вы всегда отказывались прийти сюда с мистером Барнэби, а сегодня утром вдруг решились на это?

— Конечно же, чтобы поговорить с ним. И еще: я хотела напиться или что-нибудь в этом духе. Мне стало так страшно, когда мы нашли в шкафу это пальто с пятнами крови…

Она замолчала, увидев, как изменились лица у слушающих ее.

— Когда вы нашли… Что? — спросил Хедли в наступившей тишине.

— Пальто с пятнами крови на подкладке спереди, — ответила она растерянно. — Разве я вам не говорила? Но вы же не дали мне сказать! Как только мы сюда вошли, вы сразу выскочили, как… как… В общем, это пальто висело в шкафу в прихожей. Джером обнаружил его, когда вешал туда свое пальто.

— Чье это пальто?

— Ничье! Это — самое странное! Я его никогда не видела. Оно не подходит никому в нашем доме. Оно было бы велико отцу — да он бы никогда и не надел такое жуткое пальто. Стюарт Миллз в нем просто утонул бы, а Дрэймену оно было бы мало. Пальто новое. Оно выглядит так, словно его до этого никогда не надевали.

— Понятно, — сказал доктор Фелл.

— Что вам понятно? — спросил Хедли. — Хорошенькое дело! Вы говорили с Петтисом про кровь — вы ее получили. Слишком много крови! И все не там, где нужно. Что вы об этом думаете?

— Я понял теперь, — ответил доктор Фелл, — где Дрэймен перепачкался в крови вчера вечером.

— Вы хотите сказать, что он надевал это пальто?

— Нет, нет! Подумайте! Вспомните, что говорил ваш сержант. Он сказал, что Дрэймен почти слепой, сбежал по лестнице и кинулся к шкафу за пальто и шляпой. Хедли, он соприкоснулся с пятнами крови, когда они были еще свежими! И неудивительно, что он потом не мог понять, откуда они взялись. Это многое объясняет.

— Нет, будь я проклят, если это так! Это объясняет одно и запутывает другое. Лишнее пальто! Идемте! Мы сейчас же отправляемся туда. Если вы хотите поехать с нами, мисс Гримо, и вы, мистер…

Доктор Фелл покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Вы поезжайте, Хедли, а я должен еще кое-что выяснить. Есть нечто, переворачивающее все это дело на сто восемьдесят градусов, нечто, ставшее сейчас самым главным!

— Что же это?

— Квартира Пьера Флея, — сказал доктор Фелл и вышел из комнаты.

Гроб третий

ЗАГАДКА СЕМИ БАШЕН

Глава 16

ПАЛЬТО-ХАМЕЛЕОН

По мере приближения времени ленча с мистером Петтисом, доктор Фелл становился все мрачнее.

Сначала доктор отказался вернуться с Хедли на Рассел-сквер. По словам доктора, в комнате Флея должен был скрываться ключ к разгадке, и он должен был немедленно отправиться туда. Рэмпола он пожелал оставить подле себя для какой-то «грязной работенки».

— Так что же вы там собираетесь найти? — спросил Хедли. — Ведь там уже побывал Самерс!

— Единственное, на что я надеюсь, — проворчал доктор, — это найти там следы пребывания братца Анри. Так сказать, его фирменный знак. Его дух, в конце концов. Его… где моя шляпа? Черт бы побрал этого братца Анри!

Потом доктор задержал всех, пристав с расспросами к мисс Хэйк, домовладелице.

Перед этим О’Рурк галантно развлекал ее воспоминаниями о своих гастролях; оба оказались отчаянными болтунами, так что неизвестно, чьих рассказов было больше, — его или мисс Хэйк.

По признанию доктора Фелла, расспросы мисс Хэйк оказались безрезультатны.

Домовладелица — увядающая старая дева довольно приятной наружности, но слегка свихнутая — рассказывала только о грабежах и убийствах. Доктору Феллу стоило больших трудов убедить ее, что Барнэби — не скрывающийся от правосудия преступник. Впрочем, кое-какие сведения она дала. Прошлым вечером с восьми до одиннадцати часов ее не было дома, ходила в кино, а потом почти до полуночи гостила у своих друзей на Грэйс-Инн-роуд. Она не могла сказать, кто мог воспользоваться комнатой Барнэби, и даже не слышала об убийстве до самого утра. Что касается других ее квартирантов, то это американский студент с женой, снимающие первый этаж, и ветеринар, живущий этажом выше. Все трое накануне вечером отсутствовали.

Проверить это поручили Самерсу, а Хедли вместе с Розеттой Гримо и Барнэби отправились на Рассел-сквер в дом профессора. Тем временем доктор Фелл, искавший еще какую-нибудь общительную домовладелицу, нарвался на необщительного домовладельца.

Помещение над табачной лавкой в доме № 2 выглядело как декорация в бедном спектакле — темно, пусто и пахнет чем-то затхлым. Энергичное звяканье колокольчика извлекло из глубины лавки Джеймса Долбермана, хозяина и продавца одновременно. Это был пожилой, невысокого роста человек с поджатыми губами и узловатыми пальцами. Он обитал в убежище из дешевых романов и засушенной мяты. До всего случившегося ему не было ровным счетом никакого дела.

Глядя мимо Фелла, сквозь витрину, словно ожидая, что кто-нибудь войдет и даст повод уклониться от разговора, Долберман выдавил из себя несколько скупых фраз. Да, у него был постоялец. Да, его звали Флей, он был иностранцем. Он занимал комнату на верхнем этаже. Он прожил там две недели, заплатив вперед. Нет, домовладелец о нем ничего не знает и не желает знать, кроме того, что он не причинял ему никакого беспокойства. У жильца была привычка разговаривать с самим собой на непонятном языке, и это все. Домовладелец ничего о нем не знал, потому что почти не видел его. Почему Флей выбрал верхний этаж? А откуда ему знать? Спросили бы у Флея.

А разве вы не знаете, что Флей убит? Да, знает. Здесь был полицейский, который тоже задавал глупые вопросы и водил его на опознание тела. Но ему до этого нет никакого дела. А что он думает о выстреле, раздавшемся в двадцать пять минут одиннадцатого вчера вечером? Было похоже, что здесь Джеймс Долберман мог бы что-то сказать, но он только крепче стиснул зубы и еще пристальнее стал вглядываться в окно. Он находился тогда на кухне и слушал радио, выстрела не слышал, а услышал бы — все равно бы не вышел. Приходил ли кто-нибудь к Флею? Появлялись ли какие-нибудь незнакомцы, как-нибудь связанные с Флеем? И тут последовал неожиданный ответ. Губы домовладельца по-прежнему двигались вяло, но он стал разговорчивее. Да, здесь есть кое-что такое, чем следовало бы заняться полиции, вместо того чтобы попусту тратить деньги налогоплательщиков. Он несколько раз видел одну личность гнусной наружности, крутившуюся возле дома. Этот тип явно что-то высматривал. Один раз он о чем-то разговаривал с Флеем, а потом молниеносно исчез. Этот человек похож на преступника. Мистер Долберман не любит людей, которые крутятся везде просто так, неизвестно зачем. Нет, он не может его описать — это не его дело, да и видел он этого человека в сумерках.

— А не могли бы вы, — спросил доктор Фелл, из последних сил сохраняя терпение, — описать хоть что-нибудь, одежду незнакомца, например?

— Не исключено, — сдался мистер Долберман, — что он был одет в довольно экстравагантное пальто из светло-желтого твида и, похоже, с красными пятнами. Тут уж вы сами разбирайтесь. До свиданья, джентльмены. Вот вам ключи от его комнаты.

Как только они оказались на темной узкой лестнице, Рэмпола прорвало:

— Вы были правы, сэр, что все дело оказалось перевернутым с ног на голову. И самое непонятное — это пальто. Мы искали зловещую фигуру в длинном черном одеянии, а вместо нее появился некто в желтом окровавленном пальто. Так какого же все-таки оно было цвета? И может ли вся проблема упираться в цвет пальто?

Доктор Фелл шумно вздохнул и сказал:

— Вообще-то я имел в виду другое, когда говорил, что дело может повернуться на сто восемьдесят градусов. Но оказалось, что все как раз заключается именно в пальто. Гм, Некто-О-Двух-Пальто. Да, я думаю, что даже если пальто и разные, носит их один и тот же преступник.

— Вы говорили, что знаете, кто убийца.

— Да, я знаю, кто он, — ответил доктор Фелл. — А известно ли вам, почему я испытываю непреодолимое желание пнуть самого себя? Не только потому, что все это время он был у меня под носом, а потому что практически все время он говорил мне правду, а я, несмотря ни на что, так и не сумел почувствовать это. Он был настолько правдив, что даже сама мысль, что я не верил ему и считал его наивным, причиняет мне боль.

— Трюк с исчезновением?

— Вот этого я пока не знаю… Ну, вот мы и пришли.

На верхнем этаже, куда едва проникал дневной свет, помещалась всего одна комната. В нее вела грубо сколоченная дверь, окрашенная в зеленый цвет. Потолок в комнате был низкий, окна, по всей видимости, не открывались уже давно. Пошарив в полумраке, доктор Фелл нащупал газовую лампу под обшарпанным абажуром. Дрожащее пламя осветило аккуратно прибранную, однако довольно бедную комнату, оклеенную грошовыми обоями. Из мебели здесь были только белая железная кровать и облезлое бюро. На последнем лежала записка, придавленная пузырьком из-под чернил. Над мутным зеркалом висела дощечка, на которой витиеватым старинным шрифтом была написана цитата на Священного Писания: «Мне отмщение и аз воздам».

Тяжело дыша, доктор Фелл подошел к бюро и развернул записку. Рэмпол отметил в строках этого краткого сообщения даже некую напыщенность:

«Джеймсу Долберману, эсквайру.

Я оставляю Вам мои немногочисленные пожитки, как они есть, взамен недельного уведомления об освобождении квартиры. Они мне более не понадобятся. Я возвращаюсь в свою могилу.

Пьер Флей».

— Почему он с такой настойчивостью твердит о возвращении в могилу? — спросил Рэмпол. — Все это выглядит так, словно здесь заключен какой-то смысл, даже если его там нет… Ведь Флей — реальная личность, а не кто-то, выдававший себя за Флея!

Доктор Фелл не ответил, он снова впал в мрачное настроение, которое усугублялось по мере изучения потертого серого ковра на полу.

— Ни одного следа, — простонал он, — ну хоть бы какая-нибудь отметина, автобусный билет или еще хоть что-нибудь! Нет, осматривать его имущество я не собираюсь. Полагаю, что Самерс уже сделал это. Идемте отсюда! Возвращаемся на Рассел-сквер, к Хедли.

Молча они шли в направлении Рассел-сквер. Хедли заметил их из окна гостиной и отправился открывать парадную дверь. Он встретил друзей в слабо освещенной прихожей. Дьявольская маска на висевших позади него самурайских доспехах являла собой замечательную карикатуру на него самого.

— Я чувствую, что у нас прибавилось проблем, — почти с мягкостью в голосе произнес доктор Фелл. — Мне нечего вам сообщить. Я предполагал, что моя экспедиция окончится ничем, но не нахожу утешения в том, что оказался провидцем. Что нового у вас?

— Это пальто… — начал Хедли. — Послушайте, Фелл, получается бессмыслица. Если Мэнгэн лжет, то я не могу найти здравого объяснения, зачем он это делает. Это пальто уже у нас. Новое пальто, совершенно новое. Карманы пустые — в них не найдено даже обычного мусора, пуха или табачной трухи, появляющихся, стоит лишь поносить пальто совсем немного. Однако если сначала мы столкнулись с загадкой двух пальто, то теперь возникла другая, которую можно назвать «загадкой пальто-хамелеона».

— А что случилось с пальто?

— Оно поменяло цвет.

Доктор Фелл прищурился, что свидетельствовало о его нарастающем любопытстве.

— Я никоим образом не думаю, — сказал доктор, — что это событие так сильно повлияло на ваш рассудок, не так ли? Гм, поменяло цвет, вы говорите? Уж не собираетесь ли вы сообщить мне, что теперь пальто стало ярко-изумрудным?

— Я только хочу сказать вам, что оно поменяло цвет. Идемте!

Он открыл дверь в гостиную. Комната была обставлена в духе старомодной тяжеловесной роскоши: светильники из бронзы, позолоченные карнизы, тяжелые шторы, напоминавшие застывший водопад. Все лампы были зажжены. Барнэби развалился на кушетке, Розетта нервно ходила по комнате взад и вперед. В углу за радиоприемником стояла Эрнестина Дюмон, уперев руки в бедра и закусив верхнюю губу, с язвительным выражением на лице. И наконец, Бойд Мэнгэн стоял спиной к камину, от возбуждения раскачиваясь из стороны в сторону.

— Я знаю, что эта вещь чертовски здорово на мне сидит, — яростно твердил Мэнгэн. — Я знаю. Согласен, пальто мне впору, но оно не мое! Во-первых, я всегда ношу непромокаемый плащ — он висит в прихожей. Во-вторых, я никогда не позволил бы себе купить такое пальто — оно стоит не меньше двадцати гиней. И в-третьих…

Хедли постучал по дверному косяку, привлекая внимание. Появление доктора Фелла и Рэмпола, казалось, успокоило Мэнгэна.

— Не могли бы вы повторить все это еще раз? — попросил Хедли. Мэнгэн закурил. Пламя спички отразилось в его темных глазах кровавой точкой. Он затянулся и выпустил клуб дыма с видом человека, которому на роду написано пострадать за правое дело.

— Лично я не понимаю, — возразил Мэнгэн, — почему все вечно упирается в меня. Возможно, существовало другое пальто, хотя мне опять-таки не понятно, почему кому-то приспичило повсюду разбрасывать свой гардероб… Послушай, Тед. Сейчас я покажу его тебе.

Он схватил Рэмпола за руку и потащил к камину, словно собираясь выставить на всеобщее обозрение.

— Придя сюда вчера вечером, я собирался повесить свое пальто — я имею в виду непромокаемый плащ — в гардероб прихожей. Как правило, там нет необходимости включать свет, вы нащупываете первый попавшийся крючок и вешаете свою одежду на него. И я бы особо не беспокоился, но у меня был с собой сверток с книгами, который мне хотелось положить на полку, поэтому я включил свет. И увидел еще одно пальто, висевшее в дальнем углу. Оно было примерно такого же размера, как и то желтое твидовое, что у вас. Точно такое же, только черное.

— Еще одно пальто, — повторил доктор Фелл, с любопытством взглянув на Мэнгэна. — Мой мальчик, почему вы сказали «еще одно пальто»? Если вы в чьем-нибудь доме увидели сразу несколько пальто, вам пришло бы в голову так сказать? Из собственного опыта знаю, что наименее приметная вещь в доме — это висящая на вешалке одежда. И даже если вам кажется, что одна из вещей — ваша, вы не можете точно знать, какая именно. Не так ли?

— Я знаю пальто всех присутствующих здесь, — возразил Мэнгэн. — А на это я обратил особое внимание, так как решил, что оно должно принадлежать Барнэби. Мне не сказали, что он уже здесь, и я поинтересовался, пришел ли он…

Барнэби держал себя по отношению к Мэнгэну грубовато-снисходительно. Он уже не был таким жалким, как на Калиостро-стрит.

— Мэнгэн, — произнес он, обращаясь к доктору Феллу, — очень, ну просто очень наблюдательный молодой человек. Ха-ха-ха! Особенно там, где дело касается меня.

— А у вас есть возражения? — спросил Мэнгэн, понизив голос.

— А пусть он расскажет вам одну историю. Розетта, дорогая! Разрешите предложить вам сигарету. Между прочим, могу сказать, что это было не мое пальто.

Мэнгэн обернулся к доктору Феллу и продолжал:

— Как бы то ни было, я запомнил его. А сегодня утром пришел Барнэби и обнаружил, что пальто с кровью на подкладке — то, что светлое — висит на старом месте. Разумеется, единственным объяснением может быть то, что на вешалке было два пальто. Сумасшествие какое-то. Я могу поклясться, что вчера вечером пальто никому из присутствующих не принадлежало. И вы сами можете убедиться в этом. Было ли на убийце одно пальто, или оба, или ни одного? Кроме того, у черного пальто был какой-то странный вид…

— Странный? — перебил его доктор Фелл так резко, что Мэнгэн вздрогнул. — Что значит: странный?

Эрнестина Дюмон вышла из-за радиоприемника. Этим утром она выглядела еще более осунувшейся: щеки ее ввалились, вокруг глаз залегли темные круги, придававшие ее внешности таинственность. Но несмотря на это, черные ее глаза не утратили блеска.

— Боже, что за резон продолжать обсуждать все эти глупости? — воскликнула она. — Почему вы не спросите меня? Очевидно, что я должна знать об этом больше, чем он. Разве не так? — Она взглянула на Мэнгэна и нахмурилась. — Нет, нет! Я думаю, что вы старались рассказать правду, как вы ее поняли, но слегка напутали. Да, желтое пальто было здесь вчера вечером. Рано вечером, перед обедом. Оно висело на том же крючке, на котором Мэнгэн, как он сказал, видел черное. Я тоже видела его.

— Но… — возмутился было Мэнгэн.

— Послушайте, — загудел, успокаивая его, доктор Фелл. — Давайте подумаем вместе: а не можем ли мы разобраться во всем этом? Если вы видели пальто, мадам, не поразило ли оно вас чем-нибудь необычным? Не показалось ли оно странным, если вы знали, что оно никому из присутствующих здесь не принадлежит?

— Ну, не совсем так, — Эрнестина Дюмон кивнула в сторону Мэнгэна. — Я не видела, как он вошел. Я просто предположила, что это его пальто.

— А между прочим, кто впустил вас? — спросил доктор Фелл Мэнгэна сонным голосом.

— Энни. Но я сам вешаю свои вещи. Я готов поклясться…

— Хедли, пригласите-ка служанку, если она здесь, — попросил Фелл. — Это пальто-хамелеон меня просто заинтриговало. О боже! Да оно просто замучило меня! Итак, мадам, я не утверждаю, что вы говорите мне неправду, за исключением того, что вы сказали о нашем друге Мэнгэне. Некоторое время назад я говорил Теду Рэмполу о том, насколько отдельные личности бывают, к сожалению, правдивыми… Хедли! Вы беседовали с Энни.

— О да, — ответил Хедли, в то время как Розетта Гримо прошла мимо него, звоня в колокольчик, — она сказала, что вчера вечером ее не было, она возвратилась домой около полуночи. Но я не спрашивал ее о том, о чем хотите спросить вы.

— Я не пойму, из-за чего поднят весь этот шум? — воскликнула Розетта. — Какая разница? У вас что, нет других дел, кроме того как заниматься ерундой, выясняя, какого цвета было пальто — желтого или черного?

— Это существенно меняет дело, — возразил ей Мэнгэн, — и вы отлично понимаете это. Я не знаю, кто из нас прав, но ведь прав же кто-то! Хотя я допускаю, что Энни вообще не в курсе дела. О господи! Я вообще ничего не знаю!

— Все нормально, приятель! — иронически заметил Барнэби.

— Идите вы к черту! — огрызнулся Мэнгэн.

Хедли втиснулся между ними и заговорил тихо, но настойчиво. Барнэби, который выглядел достаточно бледно, снова сел на кушетку. Когда вошла служанка, нервное напряжение присутствовавших в комнате достигло предела, однако все старались сохранять внешнее спокойствие.

Энни была востроносой здравомыслящей девицей, за которой никогда не замечали никаких глупостей. Слегка склонив голову в наколке, которая сидела на ней как влитая, она преданно посмотрела на Хедли своими спокойными карими глазами. Она была немного расстроена, но, по крайней мере, не нервничала.

— Я забыл спросить вас кое о чем в отношении вчерашнего вечера, — произнес Хедли, с трудом подбирая слова. — Ведь вы впускали мистера Мэнгэна, не так ли?

— Да, сэр.

— В какое примерно время?

— Не могу сказать, сэр, — она казалась озадаченной, — должно быть, за полчаса до обеда. Точно не помню.

— Вы видели, как он вешал свои шляпу и пальто?

— Да, сэр Мистер Мэнгэн никогда не доверяет их мне, иначе я бы, конечно…

— Вы заглядывали в гардероб?

— О, я понимаю… Да, сэр, заглядывала! Видите ли, когда я впустила его, я сразу же направилась в столовую, однако меня тут же позвали вниз, на кухню. Поэтому я возвращалась через прихожую. Там я заметила, что мистер Мэнгэн, уходя, оставил свет в гардеробе, поэтому я и заглянула туда и убедившись, что там никого нет, выключила свет.

Хедли подался вперед.

— А теперь будьте внимательны. Вам знакомо светлое твидовое пальто, обнаруженное в гардеробе сегодня утром? Вы знали о нем, не так ли? Отлично! Вы помните, на каком крючке оно висело?

— Да, сэр, помню. — Она поджала губы. — Этим утром я была в прихожей, когда его обнаружил мистер Барнэби, а вслед за ним — и все остальные. Мистер Миллз сказал, что мы должны оставить его там, где оно висит, прямо с кровью и всем прочим, потому что полиция…

— Точнее, Энни! Я спрашиваю о цвете этого пальто. Когда вы заглянули вчера вечером в гардероб, это пальто было желтым или черным? Вы можете вспомнить?

Энни пристально посмотрела на Хедли.

— Да, сэр, я помню… Сэр, вы спрашиваете, желтое или черное? Вы это имеете в виду? Ну что ж, сэр, если быть абсолютно точной — ни то, ни другое. Потому что на том крючке никакого пальто вообще не было.

В комнате роем носились голоса: гневный — Мэнгэна, истерически-насмешливый — Розетты, радостный — Барнэби. Только Эрнестина Дюмон с выражением усталости и презрения на лице продолжала хранить молчание. Целую минуту Хедли изучал воинственно серьезное лицо свидетельницы — Энни стояла, гордо откинув голову и сжав кулачки. Хедли, сохраняя агрессивное молчание, направился к окну. Тут доктор Фелл захохотал.

— А ну, не унывать! — призвал он всех присутствующих. — В конце концов мы же не изменили своего цвета. И я настаиваю на том, что это весьма разоблачающий факт. Гм. Ха-ха! Пойдемте, Хедли. Хороший завтрак — это именно то, что нам сейчас нужно!

Глава 17

ЛЕКЦИЯ О ЗАКРЫТОЙ КОМНАТЕ

На столе стоял кофе, винная бутылка была пуста, сигары — зажжены. Хедли, Петтис, Рэмпол и доктор Фелл сидели за столом вокруг лампы с красным абажуром в полутемном ресторане гостиницы. Они задержались дольше всех, и лишь несколько человек продолжали сидеть за соседними столиками в этот располагающий к безделью полуденный час зимнего дня, когда особенно остро чувствуешь уют камина, а за окном падает снег. На фоне тусклого блеска рыцарских доспехов доктор Фелл более чем когда-либо напоминал барона-феодала. Он с презрительным видом разглядывал кофейную чашечку, которую, казалось, опасался проглотить. Доктор сделал широкий жест сигарой, прокашлялся и вполне дружелюбно объявил:

— А сейчас я прочту лекцию, друзья мои, по общей механике и развитию ситуации, известной в детективной литературе как «закрытая комната».

Хедли застонал.

— Как-нибудь в другой раз, — предложил он. — Слушать лекции, когда у нас есть дела…

— А сейчас я прочту лекцию, — безжалостно повторил доктор Фелл, — по общей механике и развитию ситуации, известной в детективной литературе как «закрытая комната». Кхе. Всех возражающих просим опустить эту главу. Кхе-кхе!

Итак, джентльмены, для начала могу сказать, что в течение последних сорока лет, развивая свой ум чтением шедевров беллетристики…

— Если вы собираетесь анализировать неанализируемые ситуации, — перебил его Петтис, — при чем тут детективная литература?

— А при том, — доверительно произнес доктор, — что мы оказались героями детективного романа, и не делаем вид, что сами все знаем и лишь водим за нос доверчивого читателя. Давайте не будем искать оправданий тому, что мы ввязались в дискуссию о детективных романах, а честно воздадим хвалу благороднейшим устремлениям книжных героев.

Однако продолжим, джентльмены. Обсуждая эту тему, я не собираюсь искать аргументы путем навязывания каких-либо правил. Единственное, о чем я намерен говорить, — это о личных вкусах и пристрастиях. Перефразируя Киплинга, мы скажем: «Существует девять и еще шестьдесят способов организовать хитроумное убийство, и каждый из них — верный». Вариант с «закрытой комнатой» является самым интересным в детективной литературе. Мне нравится, когда мои убийства часты, кровавы и нелепы. Я люблю, когда мой сюжет насыщен яркими красками и воображением, хотя не могу вспомнить, чтобы какая-либо история основывалась единственно на том, что она могла бы произойти в действительности. Я не намерен слушать унылый гул повседневности. Куда более предпочтительнее грохот Ниагары или звон колоколов собора святого Павла. Все подобные вещи, должен вам признаться, доставляют счастье и радость и не побуждают подвергать критике содеянное.

Некоторые люди, которым не нравятся мрачно-трагические оттенки, настаивают на том, чтобы их вкусы воспринимались как норма. Осуждая, они употребляют слово «неправдоподобно». И таким образом они вводят себя в заблуждение, полагая, что «неправдоподобно» всего-навсего означает «плохо».

Теперь, по-видимому, имеет смысл подчеркнуть, что слово «неправдоподобно» является единственным, которое не следует употреблять, предавая проклятью детективную литературу. Значительная часть нашей любви к детективам основывается на любви к неправдоподобию. Когда совершено убийство А, а В и С находятся под подозрением, кажется неправдоподобным, что выглядящий вполне невинно Д может быть виновен. Однако именно он и является убийцей. Если Д имеет надежное алиби и дал показания под присягой, кажется неправдоподобным, что преступление совершено им. Однако именно им оно и совершено. Когда детектив обнаруживает на пряже щепотку угольной пыли, кажется неправдоподобным, что такой пустяк может иметь какое-то значение. Но это именно так. Короче говоря, мы подошли к тому месту, где значение слова «неправдоподобно» как в насмешку теряет смысл. Никакой правдоподобности вообще не может быть до самого конца книги. И если вы пожелаете увязать убийство с лицом, причастность которого маловероятна, вам вряд ли придется скучать, так как мотивы его действий в отличие от лица, первым попавшего под подозрение, менее правдоподобны и обязательно глубже завуалированы.

Когда у вас вырывается вопль «этого не может быть», когда вам уже поперек горла все эти маньяки-убийцы, и при этом вы говорите, что вам эта история не нравится, — это достаточно честно. Если вам что-то не нравится, вы вправе об этом сказать. Но когда вы свое собственное отношение к чему-либо превращаете в узаконенный критерий оценки достоинства или даже правдивости истории, ваши слова звучали бы уже так: «Эти события не могли произойти, потому что, если бы они произошли, мне бы это не понравилось».

Так где же правда? Мы должны проверить это на примере, условно именуемом «запертой комнатой», так как этот случай в силу своей неправдоподобности оказался под наиболее ожесточенным огнем мнений.

К своему удовольствию скажу, что большинство людей испытывает интерес к запертым комнатам. С удовольствием признаюсь, что и я сам отношусь к числу этого большинства. Так посмотрим, что нового мы можем для себя открыть? Почему мы испытываем двойственное чувство, когда слушаем объяснения по поводу запертой комнаты? Вовсе не от нашего скептицизма, а просто потому, что подсознательно чувствуем какое-то разочарование. А от этого ощущения — что вполне естественно — всего один шаг к тому, чтобы все происходящее назвать неправдоподобным или просто нелепым.

Вкратце, чтобы быть точным, — разошелся доктор Фелл, размахивая сигарой, — отсылаю вас к тому, что рассказывал нам сегодня О’Рурк об иллюзиях, которые имеют место в действительности. О господи! Да разве может история иметь шансы на успех, если мы начинаем язвить даже по поводу происходящего в действительности? Уже сам факт, что это происходит, а параллельно с происходящим отлично уживаются и сами иллюзионисты, заставляет нас с вниманием относиться к подобным трюкам. Когда такие трюки встречаются в детективных романах, мы называем это неправдоподобным. Когда же это случается в повседневной жизни, мы вынуждены признать правдоподобность, однако, получив объяснения, попросту испытываем разочарование. Секрет разочарования в обоих случаях кроется в одном и том же — мы ожидаем слишком многого.

Видите ли, когда результат фокуса воспринимается как нечто магическое, ожидаешь увидеть магию и в процессе исполнения этого фокуса. Однако, если волшебства не обнаруживается, мы называем фокус надувательством. И, наконец, последняя черта характера убийцы, которую мы должны обсудить, — это непостоянство линии его поведения. Смысл эксперимента состоит в том, чтобы выяснить, может ли быть совершено убийство? Если да, то могло бы оно быть совершено без проникновения в запертую комнату? Человек исчез из запертой комнаты — так? Очевидно, что нарушение им законов природы дает ему право нарушать законы правдоподобия. Если человек изъявил желание стоять на голове, мы вряд ли согласимся, чтобы при этом его ноги оставались на земле. Примите это к сведению, джентльмены, когда будете давать оценку. Вы можете назвать результаты эксперимента неинтересными или еще как-нибудь — это дело вкуса. Однако остерегитесь заявлять, что это неправдоподобно или таит в себе уловку.

— Хорошо, хорошо! — заерзал на стуле Хедли. — Лично я не считаю себя большим специалистом в этом вопросе, однако, если вы настаиваете на лекции, тема которой, очевидно, имеет некоторое отношение к нашему делу…

— Да.

— …то при чем тут запертая комната? Вы сами сказали, что убийство Гримо не представляет для нас особой проблемы. Главная загадка в том, что человек застрелен среди пустой улицы…

— Ах, это! — доктор Фелл отмахнулся с таким презрением, что Хедли удивленно уставился на него. — Я уже знал разгадку, когда еще не рассеялся дым выстрела. Я вполне серьезно. То, что не дает мне покоя в настоящий момент, — это исчезновение из комнаты. И в поисках ключа к разгадке я намерен провести классификацию различных способов убийства, которое можно совершить в запертой комнате. Упомянутое вами преступление совершено одним из таких способов.

Итак, перед вами комната с одной дверью, одним окном и прочными стенами. Рассматривая способы исчезновения из комнаты, где дверь и окна закрыты наглухо, я не стану упоминать примитивные способы проникновения в запертую комнату, которые уважающий себя автор просто обойдет молчанием. Нет необходимости рассматривать также различные варианты этого способа, например, когда в оконной раме имеется щель, позволяющая просунуть руку; или когда в потолке проделывается отверстие, через которое бросается нож, затем отверстие закрывается потайной заглушкой, при этом пол на чердаке присыпается пылью в целях маскировки и т. п. Принцип остается тот же, вне зависимости от того, через какое отверстие убийца проникает внутрь, будь оно меньше наперстка или больше амбарных ворот… Что касается классификации, то вы, мистер Петтис, могли бы делать кое-какие пометки…

— Хорошо, — усмехнулся Петтис. — Продолжайте.

— Первое. Преступление совершено в наглухо закупоренной комнате, которая действительно как бы загерметизирована. Объяснения:

1. Это — не убийство, а цепь случайных совпадений, которые привели к несчастному случаю, напоминающему убийство. Ранее, до того как комната была заперта, совершено нападение с целью ограбления — жертве нанесены ранения, в комнате сломана часть мебели — очевидно, в результате смертельной схватки грабителя и жертвы. Позже, уже за запертой дверью, грабитель либо непреднамеренно убивает жертву, либо душит ее, при этом допускается, что все эти события происходили в одно и то же время. В указанном случае способом умерщвления является проламывание головы предметом типа дубинки, фактически же — с использованием какого-либо предмета обстановки. Это может быть угол стола или острый край кресла, но наиболее распространенным предметом является каминная решетка.

2. Это — убийство, однако жертву вынуждают совершить самоубийство или умереть в результате несчастного случая. Цель достигается имитацией присутствия в комнате призраков, внушением или, что наиболее распространено, применением газа, вводимого в данное помещение извне. Газ или яд вызывает у жертвы состояние невменяемости, заставляет ее крушить все вокруг себя, создавая ложные признаки борьбы, а затем убить себя ударом ножа. В других случаях жертва протыкает себе голову шипом канделябра, вешается на электрическом проводе или душит себя своими же руками.

3. Это — убийство, совершаемое механическим устройством, заранее устанавливаемым в комнате и маскируемым под какой-либо невинно выглядящий предмет обстановки. Это может быть ловушка, устроенная кем-либо давно умершим и срабатывающая либо автоматически, либо после того, как ставится на взвод преступником уже в наше время. Это также может быть какое-нибудь новшество современной науки. Например — огнестрельное оружие, вмонтированное в телефонную трубку и стреляющее в голову жертве, когда трубка снимается с телефонного аппарата. Или пистолет, нажатие спускового крючка которого производится за счет расширения воды в результате замерзания. Мы имеем часы, которые стреляют, когда вы начинаете их заводить; это могут быть старые настенные часы с отвратительным дребезжащим боем, и, когда вы, пытаясь унять дребезжание, касаетесь механизма боя, выбрасывается лезвие, вспарывающее вам живот. Мы знаем случаи, когда для проламывания черепа используются весовые гири, сбрасываемые с потолка. Существуют кровати, испускающие ядовитый газ, когда вы нагреваете их своим телом, отравленные иглы, не оставляющие следов…

— Видите ли, — сделал отступление доктор Фелл, — когда мы имеем дело с механическими устройствами, область неправдоподобных ситуаций рассматривается шире и выходит за рамки только запертой комнаты. Здесь можно продолжать до бесконечности, вплоть до использования механических устройств для умерщвления электрическим током. Например, пропускание тока через шнур, ограждающий картины, или шахматную доску, или даже перчатку. Смерть может таиться в любом предмете домашнего обихода, включая электрокипятильник. Однако в нашем случае подобные способы, похоже, применения не нашли.

Итак, мы продолжаем:

4. Это — самоубийство, совершенное с целью создать видимость преднамеренного убийства. Человек наносит сам себе удар сосулькой, сосулька тает, в запертой комнате никакого оружия не обнаруживается, предполагается убийство. Человек стреляет в себя из пистолета, привязанного к резиновому жгуту, другой конец которого выведен в дымоход — пистолет втягивается туда после выстрела и, таким образом, пропадает из поля зрения. Вариантом этого трюка (уже не связанного с запертой комнатой) является пистолет, привязанный к перекинутой через перила моста гире и падающей после выстрела в воду. Таким же способом пистолет может быть выброшен из окна в сугроб.

5. Это — убийство, в основу которого положена иллюзия и перевоплощение. Так, жертва, для всех еще считающаяся живым человеком, уже лежит убитая в комнате, за дверью которой ведется наблюдение. Убийца, либо одетый как его жертва, либо принятый со спины за жертву, быстро входит в комнату, сбрасывает маскирующее его платье и тут же выходит, уже будучи самим собой. Иллюзия состоит в том, что он, выходя из комнаты, как бы пропускает входящего в нее человека. В любом случае у него есть алиби: когда позже обнаруживается тело жертвы, убийство рассматривается как событие, произошедшее после того, как воображаемая «жертва» вошла в комнату.

6. Это — убийство, которое, хотя оно и совершено преступником, находящимся в момент убийства вне комнаты, тем не менее дает основания предполагать, что совершивший убийство должен был находиться внутри комнаты.

— В своих пояснениях, — прервал рассуждения доктор Фелл, — я классифицирую этот вид убийства под общим наименованием «Убийство на расстоянии» или «Сосулечное убийство». Я уже говорил о сосульках, и вы понимаете, что я имею в виду. Дверь заперта, окно слишком мало, чтобы позволить убийце проникнуть в комнату, и тем не менее жертве внутри комнаты наносятся колотые раны, при этом оружие не обнаруживается. Или извне производится выстрел, где в качестве пули используется сосулька, — не будем рассуждать, насколько это практично, — которая тает бесследно. Такой способ убийства находил широкое применение в период правления династии Медичи, а появился он в Риме в I веке н. э. Итак, сосулька может выстреливаться из огнестрельного оружия или лука и метаться, как нож. Кроме того, известны случаи применения соляных пуль, а также пуль, изготовляемых из замороженной крови.

Все это иллюстрирует мои соображения о преступлении, совершенном внутри комнаты преступником, находившимся за ее пределами. Существуют также другие способы. Например, жертве может быть нанесен удар очень тонким лезвием, настолько тонким, что она даже не почувствует его и, лишь уйдя в другую комнату, вдруг упадет замертво. Или на голову жертве, выглянувшей из окна, недоступного снизу, сбрасывается сосулька; череп пробит и при этом никакого оружия — оно растаяло.

К этому же пункту (хотя это также имеет отношение и к пункту 3) мы можем отнести убийства, совершаемые с использованием ядовитых змей и насекомых. Змей можно спрятать не только в комод и сейф, но и в цветочный горшок, книгу, канделябр, а также трость. Я даже помню одну веселую историю, когда янтарный черенок курительной трубки, выполненный в виде скорпиона, на самом деле явил к жизни скорпиона, когда жертва намеревалась взять трубку в рот. Что касается величайшего в истории детективного жанра убийства на расстоянии, то это случай, когда убийцей стало солнце: проникший в запертую комнату сквозь окно солнечный луч переотразился в стоявшей на столе бутылке, сыгравшей роль увеличительного стекла, и воспламенил капсюль патрона в висевшем на стене ружье — спавший в комнате остался лежать в своей кровати с развороченной грудью.

А теперь я перехожу к заключительному пункту моей классификации:

7. Это убийство, в основу которого положены действия, прямо противоположные описанным в пункте 5. Это означает, что фактическая смерть жертвы наступает значительно позже предполагаемой. Жертва, приняв наркотики, спит в запертой комнате. Стуком в дверь разбудить ее не удается. Тогда убийцы поднимают ложную панику, выламывают дверь, врываются в комнату и, допустим, перерезают жертве горло, при этом они пытаются доказать другим, что увидели нечто, чего на самом деле не видели…

— Минуту! — прервал его Хедли, постучав по столу. Доктор Фелл, сияя от своего красноречия, повернулся к нему с милой улыбкой. Хедли продолжал:

— Все это очень хорошо! Вам приходилось иметь дело со всеми случаями, связанными с запертыми комнатами…

— Со всеми? — фыркнул доктор Фелл, широко открывая глаза. — Конечно же нет. Я не могу всесторонне рассмотреть случаи даже в рамках этой классификации. Ведь это только общая схема, сделанная экспромтом… А еще я намеревался поговорить о различных способах таинственного запирания изнутри дверей и окон. Итак, господа, я продолжаю…

— Пока воздержитесь, — упрямо произнес Хедли. — Я намерен возразить вам, пользуясь вашими же аргументами. Вы говорите, что мы можем получить ключ к разгадке, формулируя ряд способов, к которым прибегает убийца-трюкач. Вы сформулировали семь пунктов, каждый из которых применительно к данному делу может быть опровергнут на основании вашей же собственной классификации. Ведь общая идея вашей классификации состоит в том, что никакой убийца не исчезал из комнаты, потому что никакого убийцы в момент совершения преступления там не было. Все это не так! Единственно, что мы знаем точно, если не допускать, что Миллз и Дюмон — лгуны, это то, что убийца действительно был в комнате! Господа, что вы думаете об этом?

Петтис, сидевший впереди всех и отражавший своей лысиной свет красной лампы, делал аккуратные пометки тонким золотым карандашом. Но вот он поднял свои выразительные глаза.

— Э-э… да! — произнес он, слегка кашлянув. — Я думаю, что пункт 5 наводит на размышления. Иллюзия! А что, если Миллз и госпожа Дюмон действительно не видели, чтобы кто-то входил в ту комнату; что, если они стали свидетелями мистификации, если все случившееся было иллюзией подобно волшебному фонарю?

— Я думал над этим тоже, — заметил Хедли. — Я втолковывал Миллзу эту мысль вчера вечером и обменялся с ним парой слов на эту тему сегодня утром. Где бы ни был убийца, он не был иллюзией и он действительно вошел в ту дверь. Он был вполне материален, чтобы отбрасывать тень и сотрясать пол вестибюля шагами, чтобы вести разговоры и хлопать дверью. Вы согласны со мной, Фелл?

Доктор мрачно кивнул и затянулся своей дорогой сигаретой.

— О, да, я с этим согласен. Он был вполне материален и он вошел в комнату.

— И при этом, — развивал тему Хедли, в то время как Петтис заказал еще кофе, — утверждаете, что все, что мы знаем, — неправда, что все было совершено тенью из волшебного фонаря. Но не тень из волшебного фонаря убила Гримо, это был реальный пистолет в реальной руке. И наконец, Гримо не был застрелен механическим устройством. Более того, он не стрелял сам в себя и не прятал пистолет в дымоход, согласно одной из ваших версий. Во-первых, человек не может выстрелить сам в себя с расстояния нескольких футов. А во-вторых, пистолет не может махом вылететь в дымовую трубу, пронестись над крышами домов до Калиостро-стрит, застрелить Флея, а после всего этого шлепнуться на землю. Черт возьми, Фелл! Я рассуждаю точно так же, как и вы! Мои рассуждения находятся под очень сильным влиянием вашего образа мышления. В любую минуту я ожидаю вызова из участка, поэтому хочу вернуться к здравому смыслу… Что с вами, доктор?

Доктор Фелл, широко раскрыв глаза и уставившись на лампу, медленно опустил кулак на стол.

— Дымоход! — произнес он. — Дымоход! О господи! Хедли, каким же я был ослом!

— А что дымоход? — спросил полицейский. — Мы же доказали, что убийца не смог бы выбраться через дымоход.

— Да, конечно. Но я не это имею в виду. Я начинаю кое-что понимать, пусть даже мой проблеск — тусклый, как лунный свет. Я должен еще раз осмотреть дымоход.

Петтис фыркнул от смеха.

— Как бы там ни было, — предложил он, — вы могли бы также свернуть эту дискуссию. Я согласен с Хедли в отношении одного — вам бы лучше поэкспериментировать о дверями, окнами и дымоходами.

— К моему сожалению, — продолжал доктор, выходя из состояния прострации и обретая свой прежний пыл, — в детективной литературе способы побега с использованием дымоходов популярностью не пользуются. В детективах дымоходу отводится особая роль. Например, бывают дымоходы с примыкающими к ним потайными комнатами, проникнуть в которые можно через заднюю стенку камина или даже отодвинув весь камин. Бывают даже комнаты под каминами. Более того, через дымоход можно сбросить все что угодно, преимущественно что-нибудь отравленное. Однако убийцы выбираются через дымоход крайне редко. Кроме всего прочего, этот способ намного грязнее, чем через двери и окна, при этом дверь намного более предпочтительна. Мы можем классифицировать несколько способов создания иллюзии того, что дверь заперта изнутри:

1. Манипулирование с ключом, оставленным в замке. Это старый излюбленный способ, однако слишком хорошо всем известный, чтобы он мог использоваться всерьез. Черенок ключа захватывается клещами и поворачивается с наружной стороны двери; мы проделали это сами, когда открывали кабинет Гримо. Один из специально предназначенных для этого инструментов состоит из узкой металлической планки длиной около двух дюймов, к которой привязан кусок прочной веревки. Перед выходом из комнаты планка вставляется в отверстие головки ключа таким образом, чтобы ее можно было использовать как рычаг, а веревка пропускается под дверью наружу. Затем дверь изнутри запирается — для этого вам достаточно потянуть за веревку, чтобы повернуть ключ в замке. Далее подергиванием веревки вы высвобождаете планку из головки ключа, планка падает на пол и вы вытягиваете ее под дверью из комнаты.

2. Простое снятие петель с двери, не трогая замка или задвижки. К этому трюку прибегает большинство школьников, желая забраться в буфет со сладостями, однако он возможен при условии, что петли расположены с наружной стороны двери.

3. Манипуляции с задвижкой. И снова — веревка, на этот раз используемая в сочетании со шпильками или штопальными иглами. Так, шпилька втыкается в дверь с внутренней стороны и используется как рычаг, перемещающий задвижку. Рычаг приводится в действие веревкой, выведенной наружу через замочную скважину. Существует также более простой способ: на конце веревки особым образом завязывается петля, которая может быть распущена резким рывком за другой конец веревки; петля набрасывается на набалдашник задвижки, другой конец веревки пропускается под дверью; дверь закрывается и запирается на задвижку перемещением веревки вправо или влево.

4. Манипуляции со шпингалетом или падающей щеколдой. Шпингалет стопорится в верхнем положении каким-либо подкладываемым под него предметом. Дверь закрывается, предмет вытягивается и позволяет шпингалету упасть в гнездо. Наилучшим средством стопорения шпингалета является кубик льда.

5. Простая, но эффективная иллюзия. Преступник, уже совершивший убийство, запирает дверь снаружи и оставляет ключ у себя. При этом все остальные считают, что ключ вставлен в замок с внутренней стороны. Убийца поднимает панику, разбивает верхнюю панель двери, просовывает в пролом руку с ключом и, делая вид, что он обнаруживает его с внутренней стороны, отпирает дверь.

Существуют также некоторые другие способы, например запирание двери снаружи и возвращение ключа внутрь комнаты с помощью все той же веревки, однако вы сами видите, что ни один из всех этих способов не нашел применения в нашем деле, потому что дверь в интересующую нас комнату находилась под постоянным наблюдением Миллза.

— Итак, — подвел итоги Петтис, — вы исключаете дверь как вариант исчезновения убийцы. Но при этом, насколько я понимаю, вы также исключаете и дымоход?

— Да, именно так, — подтвердил доктор Фелл.

— В таком случае, — потребовал Хедли, — следующим пунктом нашего маршрута должно быть окно — не так ли? Безостановочно рассуждая о способах, которые явно не нашли бы применения, вы напрочь упустили из вида единственный способ, которым убийца мог бы воспользоваться…

— Да потому, что это не было запертое окно, вы что, не понимаете этого? — возопил доктор Фелл. — Я могу привести массу интереснейших случаев с окнами, но при условии, что эти окна заперты. Вы можете разбить окно, осторожно запереть его на шпингалет, а перед тем, как уйти, просто заменить все оконное стекло на новое и зашпаклевать его — новое стекло выглядит как старое, а окно заперто изнутри. Окно же в нашем случае не было ни заперто, ни просто закрыто — оно было всего лишь неприступно.

— Похоже, я читал где-то про человека-паука, — заметил Петтис.

Доктор Фелл покачал головой:

— Давайте не будем обсуждать возможности человека-паука разгуливать по совершенно гладким стенам. Важнее другое, он должен был откуда-то начать и в каком-то месте остановиться. Однако следов нет ни на крыше, ни на земле под окном, — доктор потер виски. — Но если хотите, я могу высказать одно-два предположения на сей счет.

Он замолчал и поднял глаза. В конце опустевшего зала возник силуэт какого-то человека, в нерешительности переминавшегося с ноги на ногу. Затем он стремительно приблизился, и все увидели, что это Мэнгэн. Лицо его отличалось удивительной бледностью.

— Есть ли что-нибудь новое? — спросил Хедли, стараясь сохранять максимальное спокойствие. — Что-нибудь новое о пальто, меняющих свой цвет?

— Нет, — ответил Мэнгэн, переводя дыхание. — Что-то случилось с Дрэйменом, видимо — апоплексический удар. Нет-нет, он жив, но очень в плохом состоянии. Он пытался связаться с вами, когда его хватил удар… Он постоянно твердил о каких-то диких вещах: будто кто-то ходит по его комнате, о фейерверках, о дымоходах.

Глава 18

ДЫМОХОД

Снова три человека — напряженных, с измученными нервами — собрались в гостиной. Стюарт Миллз, стоя спиной к камину, прочищал свое горло способом, который приводил Розетту в неистовство. Эрнестина Дюмон спокойно сидела у огня, когда Мэнгэн ввел в гостиную доктора Фелла, Хедли, Петтиса и Рэмпола. Свет не зажигали, тень Миллза закрывала слабые проблески огня, только бледные отсветы снеговой пелены дня проникали через тяжелые кружевные занавеси. Вошел Барнэби.

— Вы не сможете его увидеть, — сказала Эрнестина, сосредоточив свое внимание на тени Миллза. — С ним сейчас доктор. Все одно к одному. Возможно, он сошел с ума.

Розетта, скрестив руки на груди, ходила взад-вперед с присущей ей кошачьей грацией. Она повернулась лицом ко вновь пришедшим и заговорила неожиданно резко:

— Я, знаете ли, больше не в силах всего этого вынести. Это может продолжаться еще очень долго… У вас есть какие-нибудь соображения по поводу того, что случилось? Вы знаете, как был убит мой отец или кто его убил? Ради бога, скажите что-нибудь, даже если вы обвините во всем меня!

— Вы не могли бы рассказать нам подробно о том, что случилось с мистером Дрэйменом, — спокойно произнес Хедли, — когда это произошло, насколько опасно его положение?

Мадам Дюмон пожала плечами:

— Возможно, опасность достаточно серьезная. Его сердце… Я не знаю. Он — в полном изнеможении. Лежит сейчас без сознания. И станет ли ему лучше, я тоже не могу сказать. Что же касается того, что с ним произошло, у меня нет никаких предположений…

Миллз снова кашлянул, прочищая горло. Голова его качалась из стороны в сторону, а на лице застыла страдальческая улыбка.

— Сэр, — обратился он к Хедли. — Если вы полагаете, что мы имеем дело с нечестной игрой, или думаете, что совершено нападение с целью убийства, — оставьте эти мысли. Как бы это ни казалось странным, вы получите объяснения по поводу этого от нас, так сказать, попарно. Я имею в виду то, что те же самые люди, которые присутствовали здесь вчера вечером, вновь собрались все вместе. Пифия и я, — он поклонился в сторону Эрнестины Дюмон, — находились вместе наверху в моем кабинете. И, как я понимаю, мисс Гримо и наш друг Мэнгэн были здесь внизу…

Розетта кивнула головой:

— Вы бы лучше послушали все с самого начала. Вам Бойд не рассказывал, что Дрэймен спускался сюда?

— Нет, я ничего не говорил об этом, — ответил Мэнгэн с некоторой горечью. — После того случая с пальто я хотел бы получить некоторые объяснения у кого-нибудь. — Он повернулся, мышцы его лица напряглись. — Полчаса назад, как вы можете убедиться, мы с Розеттой были здесь одни. У меня вышла ссора с Барнэби, обычное явление. Все переругались из-за того пальто, и мнения наши разделились. Барнэби ушел. Я вообще не видел Дрэймена, он оставался у себя в комнате все сегодняшнее утро. Каким-то образом Дрэймен вошел сюда и спросил меня, как он может связаться с вами.

— Вы считаете, что он что-то обнаружил?

Розетта презрительно фыркнула.

— Скорее всего он думал, что обнаружил. Очень загадочно. Он вошел, подергиваясь, как он это обычно делает, и, как уже сказал Бойд, спросил о том, как ему поговорить с вами. Бойд спросил его, что случилось…

— Не вел ли он себя так, как будто он обнаружил, гм, что-то существенное?

— Да, именно так. Мы оба аж подпрыгнули.

— Почему это?

— С вами было бы то же самое, — сказала невозмутимо Розетта, — если вы ни в чем не виноваты. — Она поежилась как от холода. — Итак, мы спросили, что случилось в конце концов? Он подергался немножко и сказал: «Я обнаружил, что у меня из комнаты пропала одна вещь, и это напомнило мне кое-что, о чем я забыл прошлым вечером». Глупо полагаться на память сумасшедшего человека, хотя он выглядел вполне разумным. В общем, ему показалось, что, когда он лег вчера вечером спать, приняв снотворное, кто-то входил в его комнату.

— До убийства?

— Да.

— И кто же входил к нему в комнату?

— В этом-то весь вопрос! Он или не знал, или не хотел говорить, или это было просто видение. Вероятнее всего последнее. Я не вижу, — сказала Розетта столь же безучастно, — другого варианта. Когда мы задали ему этот вопрос, он уклонился от ответа и произнес: «Я действительно не могу этого сказать». О господи! Как я ненавижу людей, которые не могут открыто сказать, что они имеют в виду! Мы оба были так раздосадованы.

— Бог с ним, — сказал Мэнгэн, чувствуя все большую неловкость. — Черт бы побрал все это, тогда я сказал ему…

— Сказали что? — быстро спросил Хедли.

— Я сказал ему: «Ну, если вы обнаружили так много, почему бы вам не пойти на место, где совершено это страшное убийство, чтобы обнаружить еще что-нибудь?» Да, я был обижен. Он задел меня за живое. В течение минуты он смотрел на меня, а потом сказал: «Да, кажется, я так и сделаю. Мне следует получше во всем убедиться». С этими словами он вышел. Приблизительно через двадцать минут мы услышали такой звук, как будто кто-то с грохотом скатился вниз по лестнице… Как видите, мы не покидали комнаты, хотя… — тут он запнулся.

— Ты мог бы продолжать, — обратилась к нему Розетта с удивительным безразличием. — Я не возражаю, пусть все знают об этом. Я хотела прокрасться за ним и проследить. Но мы ничего такого не сделали. И через двадцать минут мы услышали, как он, спотыкаясь, спускается по лестнице. Когда он делал, наверно, последний шаг, раздался сдавленный стон и глухой звук, шлепок, я бы сказала. Бойд открыл дверь: там, скрючившись, лежал Дрэймен. Лицо его покраснело от прилива крови, вены на лбу посинели. Страшное дело! Естественно, мы сразу же послали за доктором. Он, будучи в бреду, прошептал что-то вроде слов «дымоход» и «фейерверк».

Эрнестина Дюмон, оставаясь абсолютно беспристрастной, не отводила глаз от огня. Миллз сделал небольшой шаг вперед.

— Позвольте мне вмешаться в рассказ, — сказал он, наклоняя голову, — я, возможно, смогу дополнить его. Если, конечно, Пифия мне разрешит…

— Бог ты мой! — вскричала Эрнестина. Ее лицо было в тени, когда она подняла голову, но Рэмпол успел все-таки заметить, как сверкнули ее глаза. — Вы всегда изображаете из себя шута. Может быть, хватит? Пифия, Пифия… Ну и замечательно! Я достаточно Пифия, чтобы знать, что вы не любите бедного Дрэймена и наша маленькая Розетта тоже его не любит. Господи! Что вы понимаете в людях? Дрэймен — хороший человек, несмотря на то, что он чуть-чуть сумасшедший. Он мог ошибиться. Он был накачан наркотиками. Но сердце у него доброе, и если он умрет, я буду молиться за его душу.

— Могу ли я начать? — осведомился Миллз, ничуть не смутившись.

— Да, можете начинать. — Она состроила ему гримасу и замолчала.

— Пифия и я были в моем кабинете на верхнем этаже напротив кабинета Гримо, как вам известно. Дверь была открыта. Я перекладывал какие-то бумаги и заметил, как мистер Дрэймен поднялся наверх и вошел туда.

— Вы знаете, что он там делал? — спросил Хедли.

— К сожалению, нет. Он закрыл дверь. Я даже не могу предположить, чем он там занимался, так как из кабинета не доносилось ни звука. Спустя некоторое время он вышел оттуда в таком состоянии, которое я могу описать словами «неустойчивое положение».

— Что вы подразумеваете под этим?

Миллз нахмурился.

— Я сожалею, сэр, но здесь невозможно подобрать более точное определение. Я только хочу сказать, что у меня создалось впечатление, что он позволил себе лишние перегрузки. Это, без сомнения, вызвало или ускорило коллапс, так как у него налицо была явная предрасположенность к апоплексии. Если можно, я поправлю Пифию: с его сердцем ничего не случилось. И еще я хочу добавить то, о чем до сих пор не упоминалось. После того, как его подняли с пола, я заметил, что его руки и рукава запачканы сажей.

— Опять дымоход, — тихо проворчал Петтис, а Хедли повернулся к доктору Феллу. Тут он оказался просто шокированным, потому что доктора Фелла в комнате не оказалось. Человек его веса и размеров, как правило, не может исчезнуть столь таинственно, но доктор исчез, и Рэмпол подумал, что знает, где он.

— Идите за ним скорее, — быстро сказал Хедли американцу, — и смотрите, чтобы он не устроил вам очередную мистификацию. Итак, мистер Миллз…

Вопросы Хедли гулом отдавались в голове Рэмпола, который вышел из гостиной в темный холл. В доме было очень тихо, так тихо, что когда он поднимался по лестнице, внезапный телефонный звонок на нижнем этаже заставил его слегка вздрогнуть. Проходя мимо двери Дрэймена, он услышал хриплое дыхание и тихие шаги по комнате. Через дверь он смог увидеть чемоданчик доктора и его шляпу на стуле. На верхнем этаже не горело ни одной лампы, и тоже стояла такая тишина, что он слышал голос Энни, разговаривавшей по телефону.

В кабинете Гримо царил полумрак. За окном кружились редкие снежинки. Слабый неясный свет предзакатного солнца проникал сквозь окно. Он разливался багрянцем по комнате, поблескивал на старинных доспехах, раззолотил каминную решетку и сделал призрачными белые бюсты на книжных полках. Казалось, после смерти Шарля Гримо, наполовину ученого, наполовину невежды, его призрак полюбил эту комнату, он прохаживался по ней и радостно посмеивался. Большое свободное пространство на стене между деревянными панелями, оставленное для картины, встретило Рэмпола с насмешкой. У окна в черном плаще неподвижно стоял доктор Фелл, опершись на свою трость, и пристально смотрел на закат.

Скрип двери не оторвал его от этого занятия. Рэмпол, чей голос звучал словно эхо, произнес:

— Ну, как?

Доктор Фелл оглянулся. С усталым раздражением он выдохнул табачный дым, так что тот свернулся в тонкую струйку.

— А? Что «ну, как»?

— Нашли что-нибудь?

— Мне кажется, я знаю правду, — ответил он и упрямо повторил, — мне кажется, я знаю правду. И к вечеру, вероятно, смогу это доказать. Гм, гм. Как видите, я стоял здесь, размышляя, как бы это сделать. Это старая проблема, сынок, и она с каждым годом все труднее и труднее: небеса становятся более снисходительными, кресло — более мягким, а человеческое сердце… — Он потер рукой лоб. — Что такое справедливость? Я спрашивал себя об этом почти после каждого дела, которым я руководил… Ну да ладно. Пойдемте вниз!

— Все-таки, как насчет камина? — настаивал Рэмпол. Он подошел к нему, начал его рассматривать, выстукивать, но так и не заметил ничего необычного. Немножко сажи высыпалось в очаг, на слое копоти, покрывающем заднюю стенку камина, была проведена линия. — Что же здесь не так? Может быть, существует какой-нибудь тайный проход?

— О нет. Здесь нет никаких оснований для твоих подозрений. Никто там не стоял. Я боюсь, — добавил он, когда Рэмпол засунул руку в отверстие дымохода и стал ощупывать его, — ты напрасно теряешь время. Здесь нечего искать.

— Но, — с отчаянием в голосе произнес Рэмпол, — если этот брат Анри…

— Да, — раздался в дверях металлический голос, — брат Анри.

Этот голос был настолько не похож на голос Хедли, что они сразу не узнали его. Хедли стоял на пороге с листком бумаги в руке; лицо его было в тени, но столько мрачного спокойствия было в его голосе, что Рэмпол уловил в нем что-то вроде отчаяния. Тихо закрыв за собой дверь, Хедли продолжал:

— Наша ошибка заключалась в том, что мы поддались гипнотическому воздействию версии о брате Анри. Версия растаяла — и мы вынуждены начинать все сначала. Фелл, мне трудно поверить, что, когда вы говорили, что дело перевернуто с ног на голову, вы были абсолютно уверены в справедливости своих слов. Ведь это дело не только перевернуто с ног на голову, оно вообще неправдоподобно! У нас черт побери, выбита почва из-под ног! — Он с яростью посмотрел на бумагу. — Звонили из Скотленд-Ярда. Из Бухареста получено сообщение.

— Кажется, я догадываюсь, о чем вы собираетесь нам сообщить, — кивнул головой доктор Фелл. — Вы хотите сказать, что брат Анри…

— Брата Анри не существует, — произнес Хедли, — последний из трех братьев Хорватов умер тридцать лет назад.

Тусклый красноватый свет заката становился все слабее. В тишине холодного кабинета был слышен доносившийся издалека шум Лондона, готовящегося к наступлению ночи. Хедли подошел к письменному столу и развернул листок бумаги, чтобы все могли прочесть его.

— Ошибка здесь невозможна, — продолжал Хедли, — случай хорошо известен. Телеграмма, которую они прислали была слишком длинная, и я записал дословно наиболее существенные места из того, что они прочитали мне по телефону. Взгляните.

«Требуемая информация получена без труда… Два человека из моего собственного отделения работали тюремщиками в Зибентюрмене в 1900 году и подтвердили следующее. Факты: Кароль Гримо Хорват, Пьер Флей Хорват и Николас Реви Хорват были сыновьями профессора Кароля Хорвата (из Клаузенбургского университета) и Сесили Флей Хорват (француженки), его жены. За ограбление Банка Кунара в Брассо в ноябре 1898 года три брата были приговорены в январе 1899 года к двадцати годам тюремного заключения. Банковский сторож умер от нанесенных ран. Похищенное так и не было обнаружено, считается, что оно спрятано. Все трое при помощи тюремного доктора во время чумы в августе 1900 года предприняли отчаянную попытку совершить побег путем симулирования смерти с целью быть захороненными в чумной могиле. Тюремщики Дж. Ланер и Р. Георгей вернулись к могилам час спустя с деревянными крестами и обнаружили, что поверхность могилы Кароля Хорвата нарушена. Проведенное расследование показало, что гроб в ней открыт и пуст. Вскрыв две другие могилы, тюремщики обнаружили Пьера Хорвата, окровавленного и бесчувственного, но еще живого. Николас Хорват уже умер от удушья. Он был перезахоронен после того, как окончательно убедились в его смерти. Пьер был возвращен в тюрьму. Скандал замяли, беглеца искать не стали, и история оставалась неизвестной до конца войны. Пьер Флей Хорват никогда с тех пор не был умственно полноценным. Освобожден в январе 1919 года, отсидев полный срок. Заверяю вас, что третий брат без сомнения мертв.

Александр Куза, директор полиции.

Бухарест».

— Да, — сказал Хедли, — когда они закончили читать, — это подтверждает, что цель событий восстановлена правильно, за исключением одной маленькой детали: убийца, за которым мы гонялись, оказался призраком. Брат Анри (а если быть точным — то брат Николас) никогда не покидал своей могилы. Там он остается и по сей день. А что касается всего дела в целом…

— Это моя ошибка, Хедли, — признался доктор Фелл. — Я говорил вам сегодня утром, что вплотную подошел к величайшей в моей жизни ошибке. Я был постоянно парализован мыслью о брате Анри и не мог думать о чем-либо другом вообще!

Итак, нам не остается ничего другого, как признать свою ошибку. Однако где искать ключ к разгадке? Остается только месть в отношении Гримо и Флея. Но если исключить и это, то что же тогда?

— Не считаете ли вы, — спросил Хедли, — что кто-то умышленно повернул все дело таким образом, чтобы оно выглядело как месть? Сейчас я уже готов поверить во что угодно. Но существуют совершенно не объяснимые вещи, например: как настоящий убийца узнал бы, что мы можем забраться так далеко в прошлое, как бы он узнал, что мы должны увязать профессора Гримо с венгерским преступником, а также с Флеем? У нас появился чертовски замечательный повод задуматься над тем, что существует третий брат, который убивает первых двух, а это вызвало сомнения в том, что Николас мертв. Гримо сказал, что в него стрелял его третий брат, а когда человек чувствует, что умирает, он никогда не врет… Но может быть, он имел в виду Флея?

— Приношу свои извинения за то, что прерываю вас, — вмешался Рэмпол, — но это не объясняет, почему Флей также постоянно твердил о третьем брате. Так жив братец Анри или нет?

— А может быть, — предположил Хедли, — он действительно мертв, но убийца заинтересован в том, чтобы вернуть его к жизни. Полагаю, что это уже теплее. Реальный убийца принимает на себя роль человека, которого братья не видели в течение почти тридцати лет. Затем совершается убийство, мы нападаем на его след и классифицируем преступление как месть. Что вы думаете об этом, Фелл?

Доктор Фелл тяжело вздохнул и обошел вокруг стола.

— Неплохо, неплохо. Но каковы мотивы убийства Гримо и Флея?

— Что вы имеете в виду?

— Ведь должна быть какая-то канва, целая цепь мотивов. Миллз, Дюмон, Барнэби или еще кто-то должен был убить Гримо. Еще кто-то должен был убить Флея. А я должен указать на кого-то среди целой группы людей. Почему Флея должен был убить кто-то из тех, кто окружал Гримо, если ни один из них, вероятно, даже не видел его? Если эти убийства совершил только один человек, где же связывающая их нить? Уважаемый профессор из Блумсбери и балаганный актер с тюремным прошлым, что их связывает?

— Я полагаю, что это один и тот же человек, имеющий отношение к прошлому обоих, — заметил Хедли.

— Кто? Вы имеете в виду мадам Дюмон?

— Да.

— Тогда как быть с тем, кто олицетворяет собой брата Анри? В этом случае Дюмон оказывается вне подозрений.

— Я так не думаю. Послушайте, ведь вы основываете свою версию о том, что Эрнестина Дюмон не убивала Гримо на том, что, как вы полагаете, она его любила. Нет, Фелл, это не может служить веским доводом. Вспомните хотя бы ее абсолютно неправдоподобную историю…

— В сговоре… с Миллзом, — сардонически усмехаясь, сорвался доктор Фелл. — Способны ли вы вообразить себе еще каких-нибудь заговорщиков, которые могли бы так дурачить полицию своими сказками? А когда такие, как Дюмон да Миллз надевают маски да еще вступают в сговор, — это уж слишком! Учтите, что «двойной убийца Эрнестина Дюмон» абсолютно вне всяких подозрений, — ведь в момент смерти Флея она находилась здесь, в этой комнате.

Доктор Фелл задумался, в его глазах замерцал огонек.

— А если обратиться к следующему поколению? Розетта — дочь Гримо. Думаю, что загадочный Стюарт Миллз на самом деле — сын мертвого брата Анри.

Хедли изучающе посмотрел на Фелла, почувствовав, как в нем начинает укрепляться зловещее подозрение.

— Я полагаю, что нам открывается еще более страшная мистификация, поэтому споры с вами считаю бесполезными. Почему вам так хотелось убедить меня в правильности вашей версии?

— Во-первых, — ответил доктор Фелл, — я хочу убедить вас в том, что Миллз говорит правду, а во-вторых, потому что я знаю, кто истинный убийца.

— Тот, кого мы неоднократно встречали и с кем беседовали?

— О, да! И очень часто.

— И у нас есть шанс?..

Доктор Фелл, еле сдерживаясь, некоторое время сверлил взглядом поверхность письменного стола.

— Господи, помоги нам, — произнес он странным тоном, — а я тем временем возвращаюсь домой…

— Домой?

— Да, чтобы заняться опытами по системе Гросса, — пояснил доктор Фелл.

Глава 19

ЧЕЛОВЕК-ПРИЗРАК

Доктор Фелл заперся в маленькой каморке в библиотеке. Эта комнатка предназначалась для его «научного экспериментирования», как это он называл, и что, по мнению его жены, было просто валянием дурака. Валять дурака — одно из любимых человеческих занятий, поэтому Рэмпол и Дороти предложили доктору свою помощь. Но он был столь серьезен и так непривычно взволнован, что они покинули его, осознавая, что шутить в данном случае было бы неуместно. Неутомимый Хедли где-то бегал, проверял алиби. И Рэмпол, уходя, задал только один вопрос:

— Я слышал, вы собираетесь прочесть те сгоревшие письма, — сказал он. — И я знаю, что вы считаете их важными для нас. Но что вы ожидаете в них найти?

— Наихудшее из возможного, — ответил доктор Фелл, — то, что вчера вечером поставило меня в глупое положение. — И он, сонно кивнув, закрыл дверь.

Рэмпол и Дороти сидели около камина, глядя друг на друга. За окном кружился снег, и этот вечер не располагал ни к каким приключениям. Сначала Рэмпол подумал, что стоило бы пригласить Мэнгэна на обед, и позвонил ему. Но тот ответил, что Розетта, по-видимому, не сможет пойти, а ему лучше было бы не покидать ее. Соответственно, чета Фелл сослалась на необходимость работы в библиотеке.

— Еще со вчерашнего вечера, — произнес Рэмпол, — я слышу о методике чтения сгоревших писем, разработанной Гроссом. Но, кажется, никто толком не знает, в чем она заключается. Вероятно, она основывается на применении химических реактивов.

— А я знаю, в чем она заключается, — ответила ему Дороти с чувством собственного превосходства. — Я прочитала о ней сегодня днем, пока ты бегал по своим делам. Но бьюсь об заклад, что несмотря на всю свою простоту, эта методика не будет работать… Я могу поспорить на что угодно!

— Ты читала Гросса?

— Да, это достаточно просто. Он пишет о том, что надписи на сгоревшей бумаге светлеют. Ты никогда этого не замечал?

— Я не припоминаю, чтобы я когда-либо наблюдал нечто подобное, — заметил Рэмпол. — Но по правде говоря, я вообще редко видел открытый огонь до моего приезда в Англию.

Дороти нахмурилась.

— Вообще-то эта методика приемлема для картонных коробок, на которых что-нибудь напечатано, коробок из-под мыла или чего-нибудь еще в этом роде. Но обычное письмо… Во всяком случае, вот что нужно делать. Ты берешь побольше прозрачной копировальной бумаги и прикалываешь ее к доске булавками, а затем наклеиваешь на нее кусочки сгоревшего письма.

— А если кусочки бумаги сильно скомканы? Они ведь порвутся.

— Ага! В этом-то, по мнению Гросса, вся хитрость и заключается. Нужно размягчить эти кусочки. Для этого ты сооружаешь вокруг кальки рамку высотой 2–3 дюйма так, чтобы все кусочки были внутри нее. Затем ты протаскиваешь рамку через сложенную в несколько слоев влажную ткань. Это увлажняет бумагу и все кусочки расправляются. После того, как они уже разглажены и приклеены, ты отрезаешь лишнюю кальку вокруг каждого кусочка, а затем восстанавливаешь их расположение на куске стекла. Как мозаику. Потом ты накрываешь все вторым куском стекла, скрепляешь края обоих стекол и смотришь сквозь них на свет. Но я спорю на что угодно…

— Что ж, попробуем, — сказал потрясенный Рэмпол, загоревшись этой идеей.

Эксперименты со сгоревшей бумагой не были столь уж успешными. Сначала он вытащил из кармана старое письмо и поднес к нему спичку. Несмотря на все его старания, оно вспыхнуло слишком резко, свернулось в трубочку и, выскользнув из его рук, медленно упало в камин. От всего письма осталось около двух дюймов съежившейся черноты. И хотя он опустил на колени и тщательно обследовал все уголки бумаги, никаких надписей не осталось и в помине. Рэмпол поджег еще несколько клочков, которые разлетелись в разные стороны, как маленькие ракеты во время салюта. Вскоре он просто обезумел и стал поджигать все, что попадалось ему под руки. И чем больше он входил в раж, тем сильнее он верил, что фокус удастся когда-нибудь, если он сделает все как нужно. Был опробован и печатный текст. Он напечатал несколько раз на пишущей машинке доктора Фелла: «Сейчас пришло время всем добрым людям прийти на помощь партии», и вскоре весь ковер был усеян клочками бумаги.

— Кроме того, — продолжал убеждать себя Рэмпол, прислонившись щекой к полу и закрыв один глаз, изучая их, — они не просто обгорели, они сожжены дотла. Они абсолютно не удовлетворяют поставленным условиям. Ага! Держи-ка. Слово «партия» я вижу как при свете дня. Буквы несколько меньше, чем обычный шрифт, они как будто выдавлены на черном, но они существуют.

Дороти разволновалась, когда сделала следующее открытие.

В письмах удалось разобрать слова «11-я восточная улица». Исследуя мелкие хрупкие кусочки, они в конце концов без труда обнаружили слова «субботний вечер», «похмелье» и «джин». Рэмпол удовлетворенно поднялся с коленей.

— Ну вот, если эти кусочки можно будет расправить, то метод себя оправдает, — провозгласил он. — Единственная загвоздка состоит в том, сможем ли мы отыскать столько слов, чтобы понять смысл письма? Кроме того, мы с тобой всего лишь дилетанты. Гросс смог бы разобрать все. Но что же все-таки собирается найти доктор Фелл?

* * *

Рэмпол проспал все следующее утро, частично из-за усталости, а частично из-за того, что наступивший день был таким мрачным, что до десяти часов ему не хотелось открывать глаза. Было не просто так темно, что нужно было зажигать свет, но и крайне холодно. Когда он спустился вниз в маленькую столовую позавтракать, горничная, подавая яйца и ветчину, была в негодовании:

— Доктор только что пошел принимать ванну, сэр, — сообщила она. — Он не спал всю ночь из-за своих научных штучек, и я обнаружила его спящим здесь в кресле в восемь часов утра. Я не знаю, что скажет миссис Фелл, просто не могу себе представить. Хедли тоже пришел сюда. Он в библиотеке.

Хедли нетерпеливо спросил о новостях:

— Видели ли вы Фелла? — спросил он. — Ходил ли он за теми письмами? И если так, то?..

Рэмпол поинтересовался:

— У вас есть новости?

— Да, и притом важные. Петтис и Барнэби исключаются. У них железное алиби.

По Адельфи-Террас кружил ветер, широкие оконные рамы дребезжали. Хедли продолжил:

— Я виделся вчера с карточными партнерами Барнэби. Один из них, между прочим, судья, старик Бэйли. Было бы довольно-таки трудно затащить человека в суд, когда судья может подтвердить его невиновность. В субботу вечером Барнэби играл в покер с восьми часов почти до половины двенадцатого. А сегодня утром Беттс побывал в театре, в котором Петтис, по его словам, смотрел в тот вечер пьесу. И он действительно смотрел. Один из буфетчиков в театре достаточно хорошо его знает.

Кажется, второй акт представления заканчивается в пять минут одиннадцатого. Несколькими минутами позднее, во время антракта, буфетчик может в этом поклясться, он обслуживал Петтиса, подавая ему в баре виски с содовой. Другими словами, он выпивал как раз в тот момент, когда Гримо был застрелен почти в миле от театра.

— Я ожидал этого, — помолчав, сказал Рэмпол. — То, что я услышал, лишний раз подтверждает мои догадки — я был бы рад предложить вам взглянуть на это.

И он достал свое расписание, которое он составил прошлой ночью. Хедли взглянул на него.

— О, да. Я и сам набросал нечто подобное. Это звучит убедительно, особенно пункт о девушке и Мэнгэне, хотя мы не можем слишком точно ручаться за время в данном случае. Однако, я думаю, это нам пригодится. — Он постучал листом по ладони. — Я допускаю, что это сужает круг наших поисков. Надо еще раз сходить к Дрэймену. Я звонил туда сегодня утром. Все там слегка в истерике, так как старика привезли назад в дом, и я не смог многого добиться от Розетты, кроме того, что Дрэймен находится в полусознательном состоянии и под морфием. Мы…

Он остановился, так как услышал знакомые неуклюжие шаги, которые замерли перед дверью при последних словах Хедли. Затем дверь открылась и в комнату вошел доктор Фелл. Взгляд его был тусклый, он казался частью этого хмурого утра и во взгляде его читался суровый приговор.

— Ну что, — затормошил его Хедли. — Вы нашли, что искали в этих бумагах?

Доктор Фелл пошарил по карманам и вытащил свою черную трубку. Прежде чем ответить, он, переваливаясь с ноги на ногу, подошел к камину и выбросил спичку в огонь. В конце концов он усмехнулся, но как-то чересчур криво.

— Да, я нашел, что хотел. Хедли, я дважды в моих гипотезах, высказанных в субботу вечером, неумышленно направил вас по ложному следу. Настолько ложному, с такой чудовищной, ошеломляющей нелепостью, что, если бы я не сохранил свое самоуважение пониманием очевидности этого, я бы заслуживал самого страшного наказания, предназначенного для дураков. Но мои соображения были не единственной грубой ошибкой. Случай и окружение способствовали еще большей ошибке, они объединились, чтобы создать ужасающую, необъяснимую головоломку из того, что в действительности было просто банальностью и безобразным, пустым убийством. О, убийца был проницателен, я не отрицаю этого. Но я узнал все, что хотел узнать.

— Итак, как все-таки насчет тех писем? Что в них было?

— Ничего, — сказал доктор Фелл.

Было что-то жуткое в том, как он медленно и трудно говорил.

— Это значит, — вскричал Хедли, — что метод не работает?

— Нет, метод работает. Я имел в виду, что в этих бумагах ничего не было, — прорычал доктор Фелл. — Мы вряд ли смогли бы найти там хотя бы одну строчку, либо отрывок, либо кусочек рукописного текста — слабый шелест в напоминание о тех страшных секретах, которые я поведал вам в субботу вечером. Вот что я имел в виду. Впрочем, да, гм. Там было несколько кусков плотной, как картон, бумаги, на которых были напечатаны одна или две буквы.

— Так почему же эти буквы…

— Потому что это были не буквы. Именно так. Вот поэтому-то мы и ошиблись. Разве вы до сих пор не понимаете, что это было?.. Так вот, Хедли, давайте-ка покончим с этим и выкинем всю эту мешанину из головы. Вы хотели бы встретиться с Невидимым убийцей, не так ли? С ужасным вурдалаком, с человеком-призраком, который проходит через наши сны? Хорошо, я вас представлю друг другу. Вы на машине? Тогда вперед. Посмотрим, смогу ли я получить признание.

— От кого?

— От одного лица из дома Гримо. Пойдемте.

Рэмпол смутно видел приближающуюся развязку и боялся, какой она может быть. Хедли вынужден был прокрутить вручную полузамерзший двигатель, прежде чем машина завелась. Они несколько раз попадали в уличные пробки, но Хедли не ругался. Спокойнее всех был доктор Фелл.

В доме на Рассел-сквер все шторы были опущены. Он выглядел еще более мертвым, чем вчера, так как смерть вошла вовнутрь и поселилась в нем. Было так тихо, что они снаружи услышали перезвон колокольчика, когда доктор Фелл позвонил. После долгого ожидания Энни открыла дверь. Она была без наколки и передника, выглядела очень бледной и напряженной, но достаточно спокойной.

— Нам бы хотелось увидеть мадам Дюмон, — сказал доктор Фелл.

Хедли нервно озирался по сторонам, стараясь внешне оставаться безразличным ко всему. Энни, отступая, произнесла из темноты коридора:

— Она дома с… она дома, — и направилась к двери гостиной. — Я позову ее, — тут она запнулась.

Доктор Фелл покачал головой. Он переступил через порог и удивительно спокойно открыл дверь в гостиную.

Тяжелые коричневые шторы были опущены, и многослойные кружевные занавески приглушали слабые лучи, пробивавшиеся сквозь них. Комната выглядела теперь еще просторнее, так как вся мебель затерялась в полумраке, впрочем, за исключением одного предмета из мерцающего черного металла, обшитого белым сатином. Это был открытый гроб. У покойника, вспоминал потом Рэмпол, ему виден был только кончик носа. То ли свечи так подействовали, то ли запах цветов и ладана, но вдруг все происходящее сверхъестественным образом из каменного Лондона перенеслось в окрестности Венгерских гор, где золотой крест, неясно мерцая, охраняет от дьявола, а чесночный венок отгоняет завывающего вампира.

Но первое, что они заметили, силуэт Эрнестины Дюмон, которая стояла за гробом, положив руку на его край. Нежный свет свечей позолотил ее седеющие волосы, смягчил и сгладил сгорбленную линию спины. Когда она медленно повернула голову, они увидели, что глаза ее глубоко запали, хотя она не плакала. Ее плечи окутывал тяжелый ярко-желтый платок с длинной бахромой, красной вышивкой и бисерным шитьем.

И тут она заметила их. Ее руки стиснули край гроба, как будто она хотела заслонить умершего.

— Было бы лучше, мадам, если бы вы во всем сознались, — сказал доктор Фелл очень мягко. — Поверьте мне, так действительно было бы лучше.

На секунду Рэмпол подумал, что она перестала дышать. Затем она издала звук, напоминающий кашель, ее безутешное горе сменилось истерическим весельем.

— Признаться? — произнесла она. — Что еще вы придумаете, идиоты несчастные? И не подумаю. Признаться! Признаться в убийстве?

— Нет, — сказал доктор Фелл.

Его голос прозвучал очень громко. Она уставилась на него широко раскрытыми глазами, и впервые во взгляде ее появился страх — она увидела, что Фелл приближается к ней.

— Нет, — повторил доктор. — Вы не убийца. Позвольте мне сказать, кто вы.

Он нависал над ней, заслоняя собою горящие свечи, но говорил на удивление мягко.

— Видите ли, мадам, вчера человек по имени О’Рурк кое-что рассказал нам. Среди прочего — и то, что большинство фокусов, как на арене, так и вне ее, исполняются с помощью ассистента. Этот трюк не был исключением. Вы были ассистенткой фокусника и убийцы.

— Человека-призрака, — добавила Эрнестина с истерическим смехом.

— Человека-призрака, — повторил доктор и обернулся к Хедли, оцепеневшему от недоумения. — Хотите увидеть убийцу, за которым вы охотились все это время? Он перед вами, но господь не позволит предать его суду!

Фелл медленно поднял руку, указывая на мертвенно-белое, с плотно сжатыми бескровными губами лицо доктора Шарля Гримо.

Глава 20

ДВЕ ПУЛИ

Доктор Фелл не сводил глаз с женщины, которая заслонила собой гроб, словно желая защитить мертвого.

— Мадам, — обратился он к ней. — Человек, которого вы любили, мертв. Теперь он недосягаем для закона и за все уже расплатился. Наша неотложная задача, ваша и моя, расставить все точки над «i», чтобы не пострадал никто из живых. Вы замешаны в этом деле, хотя и не принимали непосредственного участия в убийстве. Поверьте, мадам, если бы я мог объяснить все сам, не прибегая к вашей помощи, я бы так и поступил. Знаю, что вам это приносит страдание. Но вы сами видите, что это необходимо. Мы должны убедить инспектора Хедли в том, что дело можно закрывать.

Что-то в его голосе, возможно — искреннее сочувствие, убедило ее. Истерика прошла.

— Вы знаете? — воскликнула она. — Не обманывайте меня! Вы действительно знаете?

— Да, это так.

— Идите наверх. Идите в ЕГО комнату, — грустно произнесла она. — Скоро я к вам приду. Я не могу начать разговор прямо сейчас. Я должна еще раз подумать обо всем. И ради бога, ни с кем ни о чем не говорите, пока я не приду. Прошу вас! Я никуда не убегу.

Доктор Фелл жестом удержал Хедли от высказываний. В полном молчании они поднялись по сумрачной лестнице на верхний этаж. Они никого не встретили, и никто не видел их. Войдя в темный кабинет, Хедли включил настольную лампу, Убедившись, что дверь плотно прикрыта, он обернулся к доктору.

— Вы хотите сказать, что Гримо убил Флея?

— Да, именно так.

— В то время, когда он лежал без сознания, умирая на глазах у свидетелей? Или он из больницы отправился на Калиостро-стрит и…

— Не тогда, — спокойно возразил доктор Фелл. — Видите ли, именно здесь кроется ваша ошибка. Она и направила вас по ложному пути. Вот что я имел в виду, когда сказал, что дело повернулось не с ног на голову, а пошло в ложном направлении. Флей был убит раньше Гримо! И что самое ужасное, Гримо пытался нам сказать об этом, зная, что умирает. А мы неверно истолковали его слова. Садитесь, я попробую объяснить вам. Когда вы уловите три основных момента, не понадобится больше никаких моих комментариев. Все объяснится само по себе.

Он уселся в кресло за письменным столом. Некоторое время молчал, разглядывая лампу, затем продолжил:

— Три основные момента заключаются в следующем: первое — братца Анри не существует, братьев было только двое; второе — оба они говорили правду; третье — вопрос времени повернул дело в ложном направлении.

Многое в этом деле связано с короткими промежутками времени и с тем, насколько они коротки. Можно смело сказать, что все это дело — следствие неправильно определенного времени. И вы легко в этом убедитесь, если вспомните кое-что.

Например, вчерашнее утро! Я уже тогда подумал, что есть что-то необычное в показаниях свидетелей на Калиостро-стрит. Выстрел прозвучал, как нам они сообщили с удивительным единодушием, в десять двадцать пять. Я заинтересовался, откуда такая потрясающая точность? Даже при обычном уличном происшествии большинство свидетелей расходятся в определении времени. Значит, у этих троих была какая-то причина для подобной точности. Почему время убийства не вызывало у них никаких сомнений?

Причина, конечно же, была. Как раз напротив того места, где упал Флей, находилась ярко освещенная витрина ювелирного магазина. Она была самой приметной точкой на всей улице. Свет из нее падал на убитого, к ней в первую очередь бросился констебль в поисках убийцы — короче, она не могла не привлечь внимания. А в ней стояли большие часы необычной формы и их не могли не заметить. И уж конечно никто не мог не обратить внимания на время, которое они показывали. Отсюда и такое единодушие.

Но меня насторожило еще кое-что. После того, как Гримо был убит, Хедли вызвал своих людей на Рассел-сквер и сразу же приказал одному из них задержать Флея в качестве подозреваемого. Во сколько же прибыли сюда эти люди?

— Около десяти сорока, — сказал Рэмпол, — по приблизительным подсчетам. Это отмечено в моей таблице.

— А когда мог прибыть на Калиостро-стрит полицейский, посланный задержать Флея? Между пятнадцатью и двадцатью минутами после того, как, предположительно, Флей был убит. Но что происходит за этот короткий промежуток времени? Невероятное количество событий! Флея отнесли в квартиру врача, где он умер. Врач констатирует смерть. Была предпринята безрезультатная попытка установить личность убитого, а потом, по словам газеты, «спустя некоторое время» приехала машина, которая увезла тело Флея в морг. Вот сколько всего! А когда человек, посланный Хедли, прибыл на место происшествия, все уже закончилось — даже констебль уже опросил жильцов соседних домов! И все утихло, просто невероятно!

К сожалению, я был настолько глуп, что не оценил важность всего этого вплоть до вчерашнего утра, пока не увидел часы в витрине того магазина. Вспомните еще раз. Вчера утром мы мирно завтракали у меня дома; ворвался Петтис, и мы проговорили с ним — до какого времени?

Возникла пауза.

— Ровно до десяти, — ответил Хедли и щелкнул пальцами. — Да! Я вспомнил потому, что как раз, когда он собрался уйти, пробили часы на Биг-Бене.

— Совершенно верно. Он ушел, а мы оделись и поехали прямо на Калиостро-стрит. Теперь прикиньте, сколько времени нам понадобилось, чтобы одеться, спуститься вниз, проехать небольшое расстояние по безлюдным улицам в воскресное утро? Эта поездка и в субботний вечер, когда улицы забиты транспортом и пешеходами, не займет больше десяти минут. В общем, все вместе едва ли заняло больше двадцати минут. Но на Калиостро-стрит мы увидели ювелирный магазин, часы в витрине которого показывали одиннадцать! Но даже тогда мое скудоумие не позволило мне усомниться в их точности — так же, как это произошло с тремя свидетелями убийства.

Сразу после этого, если вы помните, Самерс и О’Рурк провели нас в квартиру Барнэби. Мы довольно долго осматривали ее, а затем беседовали с О’Рурком. И пока он говорил, я услышал звон церковных колоколов. Когда начинают звонить церковные колокола? Не после одиннадцати часов, когда служба уже началась, а перед этим, естественно. Но если те немецкие часы были точны, то времени было бы уже далеко за одиннадцать! И тогда мой сонный разум пробудился. Я вспомнил Биг-Бен и нашу поездку на Калиостро-стрит. Сочетание этих колоколов и Биг-Бена против каких-то паршивых часов иностранного происхождения! Церковь и государство — так сказать — не могут ошибаться! А часы в витрине спешили больше чем на сорок минут. Следовательно, выстрел на Калиостро-стрит накануне вечером не мог прозвучать в десять двадцать пять. Он раздался в девять сорок.

Рано или поздно кто-нибудь должен был заметить это. Возможно, что кто-то уже заметил. Что-нибудь в этом роде непременно всплыло бы на дознании… Факт остается фактом: происшествие на Калиостро-стрит произошло за несколько минут до того, как человек в маске позвонил в дверь этого дома в девять сорок пять.

— Но я все равно не понимаю… — запротестовал Хедли.

— Невероятная ситуация? Нисколько! И я готов теперь рассказать вам всю эту историю с самого начала.

— Хорошо. Но позвольте мне прежде кое-что узнать. Если Гримо, как вы говорите, застрелил Флея незадолго до девяти сорока…

— Я не говорил этого, — перебил его доктор Фелл.

— Что?

— Вы поймете, если внимательно выслушаете мои рассуждения с самого начала. На прошлой неделе в среду, когда Флей впервые появился на нашей сцене, можно сказать, прямо из могилы, чтобы предстать с ужасными угрозами перед своим братом в «Уорвикской таверне», Гримо принял решение убить его. В самом деле, Гримо — единственный, у кого были мотивы для убийства. И, черт побери, это были серьезные мотивы! Он жил в безопасности, был богат и уважаем в обществе, его прошлое похоронено. И вдруг — занавес! — и появляется некто, оказавшийся его братом Флеем. Гримо, совершив побег из тюрьмы, убил одного из своих братьев, оставив его заживо погребенным в могиле. Пьера Флея спас случай, и он принялся разыскивать предателя. Гримо грозила депортация и смертная казнь.

Теперь вспомните, что сказал Флей, представ перед Шарлем в тот вечер в таверне. Подумайте, почему он говорил и действовал так, а не иначе, и вы поймете, что полоумный Флей вовсе не был сумасшедшим, каким хотел бы казаться. Если он хотел отомстить, то почему появился в присутствии свидетелей — друзей Гримо? Он использовал в своих угрозах умершего брата только один раз. Зачем он так акцентировал его образ? Зачем он сказал: «Мой брат опасен для вас» и «Мне прислать моего брата»? И зачем, в конце концов, он оставил свою визитную карточку с адресом? Эта карточка в сочетании с угрозами и дальнейшими действиями очень важны. Вот что имел в виду Флей на самом деле: «Ты, мой брат, разжирел и разбогател на ограблении, которое мы совершили когда-то вместе. Я беден и презираю свою работу. Ты должен прийти ко мне по этому адресу, чтобы обсудить наши дела. Или, может, мне лучше обратиться в полицию?»

— Шантаж, — заключил Хедли.

— Именно! У Флея, конечно, не все были дома, но он был далеко не дурак. Заметьте, как он закрутил в последних словах: «Я тоже в опасности, когда появляется мой брат, но я готов взять риск на себя». Здесь он ясно дает понять Гримо: «Ты, братец мой, можешь попытаться убить меня, тебе не привыкать, но я готов рисковать. Договоримся по-хорошему или должен появиться умерший брат, чтобы отправить тебя на виселицу?»

Теперь припомните его действия вечером накануне убийства. Помните, как он сжигал свой реквизит фокусника? А что он при этом сказал О’Рурку? Этим словам, если их рассматривать в свете того, что нам сейчас уже известно, можно найти только одно объяснение. Итак, он сказал: «Они мне больше не понадобятся. Моя работа закончена, разве я не говорил тебе, что иду повидаться с братом? Мы должны уладить с ним одно старое дельце». Он имел в виду, что Гримо принял его условия и Флей расстается со своей прежней жизнью бедняка-артиста. Но имея возможность в прошлом убедиться в коварстве Шарля, Пьер Флей решил подстраховаться и обиняками предупредить О’Рурка напоследок: «Если со мной что-нибудь случится, моего брата можно найти на той же улице, где живу я. Он не постоянно живет там, но сейчас снял квартиру».

Я объясню это его заявление чуть позже. Но вернемся к Гримо. Профессор никогда и не думал принимать условия Флея. Флей должен быт умереть. Изощренный, коварный ум Гримо (который, как вам известно, больше чем кто-либо из всех, с кем мы столкнулись в этом деле, имел пристрастие к магическим трюкам) отказывался принять сумасбродные требования невесть откуда появившегося брата. Флей должен умереть — но сделать это было сложнее, чем кажется.

Если бы Флей пришел к нему без свидетелей, чтобы ни одна живая душа не видела и не могла потом как-то связать его с Гримо, все было бы очень просто. Но Флей был слишком опытен для этого. Он показал всем друзьям профессора свою визитную карточку и намекнул на страшную тайну, связанную с Гримо. Неудобно получается! Теперь, если Флея найдут убитым, кто-нибудь может сказать: «Привет! Это не тот тип, который?..» и т. д. И следствие может заинтересоваться, потому что одному богу известно, что еще мог наговорить Флей другим людям о Гримо. Что бы ни случилось с Флеем, имя Гримо всплыло бы на следствии. Единственное, что он мог сделать, — это представить дело таким образом, будто Флей угрожает его жизни, посылать самому себе письма с угрозами, переполошить домашних, сообщив всем, что Флей грозится нанести ему визит в тот вечер, когда он сам собирается навестить Флея. Скоро вы поймете, как блестяще он спланировал это убийство.

Эффект, который он хотел произвести, заключался в следующем. «Смертельно опасного Флея» должны увидеть, когда он якобы пришел к Гримо в субботу вечером. Для этого нужны свидетели. Они должны видеть, как Флей вошел к нему в кабинет. Раздается шум борьбы, выстрел, падение тела. Дверь открывается. Гримо находят одного — с ужасно кровавой, но неопасной огнестрельной раной. Никакого оружия нет. Из окна свисает веревка, по которой, как все думают, Флей спустился вниз. (Вспомните: в прогнозе погоды говорилось, что к тот вечер снега не будет, так что следы искать бесполезно…) Гримо говорит: «Он хотел меня убить, я притворился мертвым и он скрылся. Нет, не вызывайте полицию — я не пострадал». А на следующий день Флея находят мертвым в его собственной квартире. Его найдут с простреленной грудью, пистолет в руке и курок спущен, так что факт самоубийства не вызовет сомнений. На столе — записка самоубийцы. В расстройстве от содеянного он убил и себя… Вот какое впечатление хотел произвести Гримо, джентльмены.

— Но как он собирался это сделать? — спросил Хедли. — И, кстати, все было не так!

— Нет, конечно. План не удалось осуществить. О заключительной части фокуса — с Флеем, входящим к нему в кабинет, когда он на самом деле уже лежал мертвым в приемной врача на Калиостро-стрит, я скажу чуть позже. Гримо, не без помощи мадам Дюмон, провел необходимую подготовку.

Он договорился с Флеем, что встретится с ним у него на квартире на верхнем этаже над табачной лавкой. Он сказал Флею, что придет в девять часов вечера в субботу, чтобы уладить вопрос с деньгами (вы помните, что Флей расстался со своим реквизитом и оставил свой театр в Лаймхаузе около восьми пятнадцати).

Гримо выбрал субботний вечер, потому что, по нерушимому обычаю, он должен был находиться в это время один в кабинете и никому не разрешалось беспокоить его ни под каким предлогом. Он выбрал этот вечер и потому, что должен был воспользоваться черным ходом, уйти и вернуться через полуподвал, а Энни, чья комната расположена там, в этот вечер уходит из дому — у нее выходной. Вы помните, что после того, как Гримо поднялся к себе в кабинет в семь тридцать, НИКТО не видел его до тех пор, пока он, согласно показаниям свидетелей, не открыл дверь кабинета перед незнакомцем в девять пятьдесят. Мадам Дюмон заявила, что разговаривала с ним в кабинете в девять тридцать, когда приносила ему кофе. Кратко объясню, почему я не поверил этому заявлению, — на самом деле его не было в кабинете, он находился на Калиостро-стрит. Мадам Дюмон было приказано спрятаться за дверью кабинета, а в девять тридцать выйти оттуда. Зачем? Затем, что Гримо попросил Миллза подняться наверх в девять тридцать и понаблюдать за дверью кабинета из комнаты напротив. Миллзу нужно было убедить в том, что Гримо работает. Но на всякий случай, если Миллзу вдруг взбредет в голову, проходя мимо кабинета, окликнуть профессора или заглянуть в кабинет, мадам Дюмон должна была помешать этому.

Миллзу была отведена в этом фокусе роль зрителя, которого дурачит фокусник. Почему? Во-первых, потому что хотя он и необычайно исполнителен и готов выполнить все инструкции в точности, он настолько запуган этим «Флеем», что никогда не вмешается, когда человек-призрак начнет подниматься по лестнице. Он не только не попытается остановить человека в маске за те несколько опасных секунд, пока тот не зайдет в кабинет (как что могли бы сделать Мэнгэн или Дрэймен), но даже не выйдет за порог своей комнаты. Ему велели оставаться у себя, и он так и сделал. Во-вторых, Гримо выбрал его, потому что он очень маленького роста — значение этого факта станет понятно чуть позже.

Итак, в девять тридцать ему было приказано подняться наверх и наблюдать за кабинетом. Это потому, что человек-призрак должен был появиться сразу же после половины десятого, хотя на самом деле он опоздал. Отметим первое противоречие: Миллзу было сказано, что посетитель придет в девять тридцать, а Мэнгэну — в десять! Причина очевидна. Внизу должен был обязательно находиться кто-то, кто потом засвидетельствовал бы, что посетитель вошел через парадную дверь, подтвердив показания мадам Дюмон. Но Мэнгэн мог проявить любопытство к посетителю, мог окликнуть его, если бы профессор не сказал ему, что гость вообще не придет, а если и придет, то не раньше десяти. Было сделано все, чтобы ввести его в заблуждение, заставить его сомневаться до тех пор, пока человек-призрак не минует опасную дверь. А на всякий случай, чтобы исключить любую неожиданность, Мэнгэна и Розетту всегда можно было запереть.

Что касается остальных: у Энни выходной, Дрэймена обеспечили билетом на концерт, Барнэби играет в карты у себя в клубе, Петтис в театре. «Поле боя» свободно. Незадолго до девяти часов Гримо выскользнул из дома через черный ход. Игра началась.

Некоторое время, вопреки прогнозу, шел сильный снег. Но Гримо не принял его всерьез. Он был уверен, что успеет сделать свое дело и вернуться к половине девятого, и если снег к этому времени еще будет идти, то потом не придется объяснять, почему ускользнувший через окно посетитель не оставил следов. В любом случае Гримо зашел слишком далеко, чтобы остановиться.

Он вышел из дому, прихватив с собой старинный револьвер «кольт», заряженный только двумя патронами. Я не знаю, что за шляпа была на нем, но пальто было твидовое, желтое в красноватых пятнах. Он купил пальто на несколько размеров больше, весьма экстравагантного цвета, потому что ничего подобного он никогда не носил и никто не смог бы его узнать в нем, если бы увидел. Он…

Хедли перебил его:

— Подождите! Как насчет этих пальто, меняющих свой цвет? Это случилось чуть раньше. В чем тут дело?

— Я снова вынужден просить вас подождать, пока мы не дойдем до его заключительного трюка.

Итак, Гримо отправился к Флею. Там он должен был какое-то время проговорить с ним вполне дружелюбно. Он сказал бы ему что-нибудь вроде: «Ты должен бросить эту берлогу, братец! Теперь ты будешь жить в комфорте — я об этом позабочусь. Почему бы не оставить здесь все и не перебраться в мой дом? Оставь все это барахло своему домохозяину!» — я общем, все что угодно, лишь бы заставить Флея написать записку для домовладельца. «Я возвращаюсь в свою могилу», — все, что могло потом быть истолковано как записка самоубийцы!

Доктор Фелл подался вперед.

— А потом Гримо вынимает свой «кольт», приставляет его к груди Флея и улыбаясь нажимает на спусковой крючок.

Это произошло бы на верхнем этаже пустого дома. Как вы заметили, стены там очень толстые и не пропускают звук. Домовладелец живет далеко внизу и он — самый нелюбопытный человек на всей Калиостро-стрит. Никакой выстрел, особенно из револьвера, приставленного к груди, не будет услышан. Пройдет некоторое время, пока обнаружат труп — это может случиться не раньше утра. А что в это время будет делать Гримо? Убив Флея, он повернет оружие стволом к себе, чтобы нанести себе легкое ранение, пусть даже если пуля застрянет в его теле — вы помните по эпизоду с тремя гробами, что он здоров как бык и чертовски хладнокровен. Револьвер он оставляет Флею. Приложив платок к своей ране и прилепив его пластырем — чтобы в нужную минуту сорвать, он отправляется домой с намерением завершить свой трюк, который должен доказать, что Флей приходил к нему, что Флей стрелял в него, а потом вернулся на Калиостро-стрит и застрелился из того же револьвера, так что никакое дознание ничего бы и не заподозрило. Я понятно объясняю? Это было бы преступление, направившее следствие в ложном направлении.

Именно так Гримо собирался действовать. Если бы ему удалось все, что он задумал, это было бы гениальное преступление, и вряд ли мы могли бы усомниться в самоубийстве Флея.

Была только одна загвоздка с осуществлением этого плана. Если бы кто-нибудь — не обязательно опознанный — был замечен входящим в дом Флея, дело запахло бы жареным. Тогда это не сошло бы так просто за самоубийство. С улицы имелся только один вход — дверь позади табачной лавки. А на Гримо было приметное пальто, в котором он вел разведку накануне (Долберман, владелец лавки, заметил, как он крутился возле дома). И Гримо нашел выход из положения в тайной квартире Барнэби.

Вы понимаете, что Гримо скорее всех мог узнать о логове Барнэби на Калиостро-стрит. Барнэби сам рассказал нам, что за несколько месяцев до убийства, когда Гримо заподозрил его в тайных мотивах для написания картины, он принялся не только расспрашивать его, но и следить за ним. Итак, Гримо знал об этой квартире. Ведя слежку, он узнал, что у Розетты есть ключ. И когда пришло время, он стащил его у нее.

Дом, в котором находится квартира Барнэби, был на той же стороне улицы, что и дом, где жил Флей. Все эти дома стоят вплотную друг к другу, их крыши соприкасаются и можно пройти вдоль всей улицы, просто переступая с одной крыши на другую. Оба — и Барнэби, и Флей, если вы помните, жили на верхних этажах. Вы помните, что мы увидели, когда поднимались к Барнэби?

— Да, конечно, — кивнул Хедли. — Лесенку, ведущую к люку на крышу.

— Именно. И возле квартиры Флея есть точно такая же. Гримо оставалось только пройти задами на Калиостро-стрит — через аллею, которую мы видели и, окна Барнэби. Он вошел через заднюю дверь (как позже это сделали Барнэби и Розетта), поднялся на верхний этаж, а затем на крышу. Потом он прошел по крышам до дома, где жил Флей, спустился через люк, так что никто не мог его заметить. Более того, он знал, что Барнэби будет в этот вечер играть в карты у себя в клубе.

Но вот тут-то все и пошло вкривь и вкось. Он должен был прийти к Флею раньше, чем тот возвратится домой, так как приход через крышу мог насторожить Флея. Но мы уже знаем, что Флей был предусмотрителен. Возможно, его насторожила просьба Гримо принести с собой одну из своих веревок, которая была нужна Гримо в качестве улики против Флея. А может быть, Флею стало известно, что Гримо в последнее время крутился на Калиостро-стрит.

Братья встретились в той квартире, освещенной газовой лампой, в девять часов. Мы не знаем, о чем они говорили, и никогда уже не узнаем. Но очевидно, что Гримо усыпил бдительность Флея, они как будто забыли старые счеты. Гримо удалось убедить его написать ту самую записку. И тогда…

— Я не оспариваю это, — вставил Хедли, — но как вы узнали?

— Гримо сам рассказал нам, — ответил доктор Фелл.

Хедли удивленно уставился на него.

— О, да! Когда я понял эту ужасную ошибку со временем, я начал кое-что подозревать. Итак, Флей написал записку. Он надел шляпу и пальто, чтобы идти — Гримо хотел, чтобы дело выглядело таким образом, будто он убил себя сразу же после своего визита к нему. Они собрались выходить. И тогда Гримо решил действовать.

Возможно, что Флей был начеку и, увидев пистолет, пытался убежать, а может быть, он бросился на Гримо, и это случилось во время борьбы — мы этого уже не узнаем. Но Гримо допустил ужасную ошибку. Он выстрелил, и пуля попала не в грудь жертвы, а вошла ему под левую лопатку. Рана была смертельной, но не из тех, что вызывают мгновенную смерть. План Гримо рушился на глазах. Флей успел вскрикнуть, и Гримо уже мерещились голоса преследователей. Но он не потерял присутствия духа даже в эту трудную минуту. Он вложил пистолет в руку упавшего Флея. Потом взял моток веревки. Как бы то ни было, план должен был быть выполнен. Но у него не было времени, и он не хотел рисковать, стреляя еще раз. Он бросился вон из квартиры. Крыша — слышите, крыша! Крыша была его единственным шансом. Ему везде мерещились полицейские. Возможно, он вспомнил о трех могилах, затерянных в Карпатских горах. Итак, он вернулся на крышу дома Барнэби и спустился в его квартиру.

Только там он начал приходить в себя.

А что произошло за это время? Пьер Флей смертельно ранен, но у него железная закалка — ведь он пережил погребение заживо. Убийца скрылся. Но Флей не сдается. Он должен идти — идти к врачу. Помните, Хедли? Вы вчера спросили, почему он шел в дальний конец улицы, в тупик? Да потому что там (как мы узнали из газеты) жил врач, тот самый, к которому его потом отнесли. Он смертельно ранен и знает это, но он не побежден! Пистолет все еще в его руке — он сует его в карман, на всякий случай, и спускается вниз — из последних сил на пустынную улицу, где нет возможности даже поднять тревогу. Он идет…

Вы задавали себе вопрос: почему он шел посередине улицы и озирался по сторонам? Самым правдоподобным объяснением будет следующее: он знал, что убийца где-то рядом, и опасался нового нападения. Ему казалось, что посередине улицы он будет в большей безопасности. Впереди него шли двое. Он проходит освещенную витрину и видит впереди справа уличный фонарь…

Но где же Гримо? Он не обнаружил за собой погони, но все еще боится. Он не осмеливается выйти на крышу и посмотреть. Но постойте! Он не может удержаться от того, чтобы не проверить, как там — все ли спокойно? Он может выглянуть из парадного и уйти по улице, не так ли? В этом нет ничего опасного, поскольку дом, где обитает Барнэби, пуст.

Гримо потихоньку спускается вниз, открывает дверь, перед этим расстегнув пальто, чтобы намотать на себя веревку. И как раз под фонарем он видит Флея, медленно идущего посередине улицы, — человека, которого он всего минут десять назад оставил умирать в соседнем доме.

И это была последняя встреча братьев. Рубашка Гримо служила хорошей мишенью в свете фонаря, и Флей, теряя рассудок от боли и ярости, не колебался ни секунды. Он громко произносит: «Вторая пуля — тебе!», вскидывает оружие и стреляет.

Это отнимает у него последние силы. У него сильное кровотечение. Он вскрикивает, выпускает из руки револьвер, которым пытался запустить в Гримо, и падает вниз лицом. Это, друзья мои, и был выстрел, который трое свидетелей слышали на Калиостро-стрит. Это был тот выстрел, которым Гримо был ранен в грудь прежде, чем успел закрыть дверь.

Глава 21

РАЗГАДКА

— А потом? — спросил Хедли, когда доктор Фелл умолк.

— Трое свидетелей, конечно, не видели Гримо, — ответил Фелл после долгой паузы, — потому что он не выходил за дверь и не приближался к лежащему посреди пустынной улицы человеку.

— Черт побери! — тихо сказал Хедли. — Это же все объясняет, но я бы никогда и не подумал, что… Простите. Продолжайте, Фелл!

— Гримо находится за дверью. Он знает, что ранен в грудь, но не знает, что это серьезно. Ему случалось переживать и не такое — мы это знаем. В конце концов, он получил рану — то, чего сам хотел. Но план его летит ко всем чертям! Но откуда ему было знать, что часы в витрине у ювелира врут? Он даже не уверен, что Флей мертв. Ему, конечно, повезло с этими часами, но он-то не догадывался об этом. Единственное, что он знает — это то, что Флей уже не будет найден в своей комнате как жертва самоубийства. Флей, возможно, лишь тяжело ранен и сможет говорить. Гримо в панике, он уже видит себя на виселице.

Все последующее происходит сразу после выстрела. Он не может оставаться там, в темном парадном. Лучше всего осмотреть свою рану и убедиться, что он не оставил следов крови. Где это сделать? Наверху — квартира Барнэби. И он идет туда, открывает дверь и включает свет. Вокруг него обмотана веревка — больше она ему не нужна. Он уже не может представить все так, как будто Флей приходил к нему, потому что Флей, возможно, в это время уже дает показания в полиции. Гримо отбрасывает веревку. Потом — осмотр раны. Желтое твидовое пальто все перепачкано кровью изнутри, кровь и на остальной одежде. Но входное отверстие or пули невелико. Гримо достает носовой платок и пластырь и заклеивает рану. Кароль Хорват, которого ничто не могло убить, плевать хотел на эту ерунду! Он тверд и решителен как никогда. Но в ванной комнате у Барнэби остались следы крови, и он пытается смыть их. Который час? О боже! Он опаздывает — уже без четверти десять! Скорее домой, пока его не схватили…

И он забывает выключить свет. Когда нагорело электричества на шиллинг и свет выключился, мы не знаем. Во всяком случае, минут сорок-сорок пять спустя свет еще горел и Розетта видела его.

Но по дороге домой, я думаю, к Гримо полностью вернулось самообладание. Кем бы ни был Гримо, по натуре он оставался игроком. Не стоит рисовать его одной черной краской. Он убил своего брата, но мне кажется, что он не смог бы убить своего друга или женщину, которую любил. Так где же выход? Есть только один шанс, крохотный, но шанс. Он заключается в следовании его первоначальному плану и в попытке представить дело так, будто Флей все же побывал у него и нанес ему рану в его собственном доме. Оружие осталось у Флея. Гримо скажет, а свидетели подтвердят, что он никуда не отлучался из дому весь вечер. Если они подтвердят, что Флей приходил к нему — пускай тогда полиция попробует что-нибудь доказать! А почему бы и нет? Снег? Он кончился, и следов Флея не осталось. Гримо отбросил веревку, которой Флей якобы должен был воспользоваться для бегства.

Флей выстрелил в него в девять сорок. Гримо вернулся домой около десяти. Как он вошел в дом, не оставив следов? Очень просто! Просто для человека с его здоровьем, лишь слегка раненого (а рана была нетяжелой и если бы он не делал того, что он сделал, то сейчас был бы жив, чтобы отправиться на виселицу). Он возвращается через черный ход и полуподвал. Каким образом? На ступеньках, ведущих вниз к полуподвалу, конечно, есть снег. Но над дверью нависает козырек, поэтому непосредственно перед входом снега нет, а расположен черный ход недалеко от дорожки, ведущей к соседнему дому. Он мог запрыгнуть с этой дорожки прямо на ступеньки, ведущие вниз. Вы помните звук, напоминающий падение тела, как раз перед тем, как раздался звонок в дверь?

— Но он же не звонил в дверь!

— Нет, звонил, но изнутри, зайдя с черного хода. Наверху его уже ждала Эрнестина Дюмон. Теперь они были готовы исполнить свой фокус.

— Да, — сказал Хедли, — вот мы и подошли к фокусу. Как же он был исполнен и откуда вам это известно?

— Откуда мне известно? — отозвался доктор Фелл. — Первое, что навело меня на размышления — это вес картины, — он лениво указал на прислоненный к стене холст. — Да, это был вес картины. Это было не слишком ценно, пока я не вспомнил кое-что еще…

— Вес картины? Да, картина, — пробормотал Хедли, — я совсем забыл о ней. Какова же ее роль в этом деле? Что Гримо собирался с ней делать?

— Это я и хотел выяснить.

— Но вес картины! Она весила не так уж много. Вы же сами поднимали и вертели ее одной рукой.

Доктор Фелл гордо распрямил плечи.

— Вот именно. Вы попали в самую точку! Я поднимал ее одной рукой и вертел ее… Так зачем же Гримо понадобились двое крепких мужчин, таксист и еще один, чтобы затащить ее наверх?

— Что?

— Да, именно так. Об этом нам говорили дважды. Гримо, забрав картину из мастерской Барнэби, легко отнес ее вниз по лестнице. Тем не менее, вернувшись домой с той же самой картиной, он был вынужден нанять двух человек для ее переноски. Где же она успела набрать столько веса? Картина не была вставлена под стекло — сами видите. Где был Гримо все это время — с утра, когда он купил картину, и почти до обеда, когда он вернулся домой? Это слишком большая вещь, чтобы таскать ее с собой просто так. И почему Гримо так настаивал на том, чтобы ее завернули?

Нетрудно догадаться, что он использовал картину для того, чтобы спрятать с ее помощью нечто, что грузчики занесли к нему вместе с картиной, сами о том не подозревая. Нечто в той же упаковке. Что-то очень большое — семь футов на четыре…

— Но там ничего не могло быть, — возразил Хедли, — иначе мы нашли бы это в комнате, не так ли? В любом случае, этот предмет должен быть абсолютно гладким, иначе он был бы заметен сквозь обертку. Что может быть таким большим — семь футов на четыре — и одновременно таким, что незаметно сквозь оберточную бумагу?

— Зеркало, — ответил доктор Фелл.

В наступившей тишине он поднялся с кресла и лениво продолжал.

— И его можно было спрятать хотя бы в очень широком и тесном дымоходе, в который мы все пытались пропихнуть кулаки и упирались в выступ в том месте, где дымоход делает изгиб. Здесь не нужна магия. Нужно просто иметь сильные руки и плечи.

— Вы хотите сказать, что этот чертов фокус?..

— Новый вариант фокуса, — сказал Фелл, — очень эффектный. Взгляните на эту комнату. Что вы видите на стене напротив двери?

— Ничего, — ответил Хедли. — Я хочу сказать, что там были книжные полки, которые он убрал. Теперь там голая стена.

— Вот именно. А есть какая-нибудь мебель между дверью и этой стеной?

— Нет.

— Значит, если вы посмотрите из холла, то увидите только черный ковер, никакой мебели, а в конце — голую стену, обшитую дубовой панелью?

— Да.

— Теперь, Тед, откройте дверь и выгляните в холл. Какого цвета ковер и стены там?

Рэмпол пошел взглянуть, хотя уже знал ответ.

— Они точно такие же, — сказал он, — на полу лежит ковер, как здесь, и стена тоже дубовая.

— Правильно! Кстати, Хедли, вы можете вытащить это зеркало из-за шкафа — вон того? Оно стоит там со вчерашнего дня, когда Дрэймен обнаружил его в трубе. Вынимая и опуская его вниз, старик и надорвался. Мы проведем маленький эксперимент. Не думаю, что кто-нибудь из живущих в доме помешает нам, но мы должны на всякий случай убедиться в этом. Я хочу, чтобы вы взяли это зеркало, Хедли, и поставили его напротив дверного проема — так, что когда вы распахнете дверь (она открывается вовнутрь направо), край двери будет в нескольких дюймах от зеркала.

Инспектор с трудом поднял зеркало, которое действительно было спрятано за шкафом. Оно было больше, чем те вертящиеся зеркала, которыми пользуются портные, — на несколько дюймов выше и шире, чем дверь. Оно прочно стояло на ковре и поддерживалось в вертикальном положении откидывающейся опорой. Хедли с любопытством осматривал его.

— Так нормально?

— Да. Теперь, если вы откроете дверь, то собственно комнату вы увидите на пару футов, не больше. Попробуйте!

— Я понял вас, но если вы это сделаете, тогда тот, кто сидит в комнате напротив, например Миллз, увидит свое отражение в зеркале.

— Вовсе нет. Только не под таким углом — очень небольшим, но вполне достаточным, под которым будет установлено зеркало. Вы сейчас убедитесь в этом. Идите оба туда, где сидел Миллз, а я пока установлю зеркало. Не смотрите, пока я не скажу.

Хедли, пробормотав, что, мол, все это чепуха, но все равно любопытно, вышел вслед за Рэмполом. Они не оглядывались, пока не услышали оклик Фелла.

Холл был сумрачным, с высоким потолком. Пол до самой двери покрывал черный ковер. Доктор Фелл стоял возле двери, как церемониймейстер во дворце. Он стоял немного правее двери и держал руку на дверной ручке.

— И вот она открывается, — провозгласил он, быстро распахнул дверь и тут же снова ее закрыл.

— Ну, и что же вы увидели?

— Я увидел комнату внутри, — ответил Хедли, — или мне по крайней мере показалось, что это так. Я видел ковер и противоположную стену. Комната показалась мне очень большой.

— Вы ее не видели, — сказал доктор Фелл, — на самом деле вы видели отражение стены, находящейся справа от того места, где вы стоите, и ковер, лежащий перед вами. Вот почему комната кажется вам такой большой. Зеркало, как вы знаете, больше двери. И вы не видите отражения самой двери, потому что она открывается вовнутрь. Если вы внимательно посмотрите, то увидите нечто, похожее на тень, лежащую в дверном проеме. Это то место, где находится основание зеркала. Но ваше внимание будет наверняка сосредоточено на том, что отражается в зеркале… Кстати, вы меня видите?

— Нет, вы в стороне, мы видим только вашу руку на дверной ручке.

— Да, здесь и стояла мадам Дюмон. Теперь — последний эксперимент, пока я не объясню, как сработал весь этот механизм. Тед, вы сидите за тем столом, где сидел Миллз. Вы значительно выше его ростом, но это сейчас неважно. Я буду стоять снаружи, дверь будет открыта, и я буду смотреть на свое отражение в зеркале. Теперь скажите мне, что вы видите.

При тусклом освещении, с частично открытой дверью эффект был ошеломляющим. Фигура доктора Фелла стояла в дверном проеме напротив другой фигуры — неподвижной и зловещей.

— Я не прикасаюсь к двери, как вы заметили, — раздался голос доктора, но судя по движению губ, и Рэмпол мог в этом поклясться, говорило отражение! Зеркало отражало звук.

— Кто-то услужливо открывает и закрывает для меня дверь, иначе мое отражение выдаст мое движение. Быстро — что еще вы заметили?

— Ну, один из вас, кажется, длиннее, — ответил Рэмпол, рассматривающий отражение.

— Который?

— Вы сами, стоящий в холле.

— Вот именно. Во-первых, это потому, что вы смотрите с некоторого расстояния, но самое главное — это то, что вы сидите. Для человека ростом с Миллза я буду выглядеть великаном. Теперь, если я сделаю быстрое движение, схватившись за ручку двери (представьте, что я сделал такое движение), а мой помощник, стоящий справа, тоже сделает резкое движение и захлопнет дверь. А что будет делать отражение?

— Метнется навстречу вам, вроде как пытаясь преградить вам дорогу.

— Да. Теперь идите сюда и вновь прочтите показания Миллза, если они у Хедли с собой.

Когда они вернулись в кабинет, доктор Фелл сел в кресло и тяжело вздохнул.

— Извините меня, джентльмены. Я должен был установить правду уже давно, из показаний Миллза. Позвольте мне напомнить его слова. Послушайте, Хедли!

«Она (мадам Дюмон) хотела уже постучать в дверь, когда я увидел, как следом за ней по лестнице поднимается высокий мужчина. Она обернулась и увидела его. Потом она произнесла несколько слов, которых я не расслышал, но смысл их был понятен, — она спрашивала его, почему он не подождал внизу, и было заметно, что она рассержена. Этот тип не ответил. Он подошел к двери, на ходу опустил воротник пальто, снял с головы лыжную шапочку и сунул ее в карман…»

— Вы видите, джентльмены? Он должен был сделать это, потому что отражение не должно было быть с поднятым воротником и в шапочке. Тот, кто якобы находился в комнате, должен был предстать в халате. Но я заинтересовался, почему незнакомец не снял маску?

— Да, а как насчет маски? Миллз сказал, что он не снял ее…

— Миллз не видел, как он ее снял. Мы найдем объяснение этому позже, когда вспомним показания Миллза:

«Мадам Дюмон воскликнула что-то, отскочив к стене, и поспешила открыть дверь. Доктор Гримо появился на пороге».

— Появился! Именно это он и сделал! А что же мадам Дюмон? Это — самое слабое место. Испуганная женщина, глядя на угрожающую фигуру, стоя перед комнатой, в которой находится мужчина, способный ее защитить, никогда не отскочит в сторону! Она бросится к двери в поисках защиты. Вспомним показания Миллза. Он сказал, что Гримо был без пенсне (оно бы просто не поместилось под маской). Но человек в двери, как ему показалось, поднял руку, чтобы надеть пенсне. Далее Миллз говорит: «Мне кажется, что мадам Дюмон хотя и прижалась к стене, сама закрыла за ним дверь. Я помню ее руку на дверной ручке». Не совсем естественное движение! Она возражала, но Миллз был прав.

Нет смысла продолжать. Но здесь я столкнулся с трудностью. Если Гримо был один в этой комнате, если он свободно вошел в нее, как насчет его одежды? Как насчет длинного черного пальто, коричневой лыжной шапочки и особенно — карнавальной маски. В комнате их не было. Тогда я вспомнил о бывшей профессии мадам Дюмон — изготовлении костюмов для парижской Оперы, я вспомнил историю, которую нам рассказал О’Рурк, и я понял…

— Что?

— Что Гримо сжег их. Он сжег их, потому что они были сделаны из бумаги, как костюм «Исчезающего всадника», о котором нам рассказал О’Рурк. Гримо не мог рисковать, сжигая в камине настоящую одежду, — у него было слишком мало времени. И вместе с ними он сжег чистые — абсолютно чистые! — листы бумаги. Он сделал это, чтобы скрыть факт сожжения бумажного костюма. Опасные письма! Я готов прибить себя за то, что мне в голову пришла такая глупость! — Он стукнул кулаком по столу. — Ведь на столе не было кровавых следов, ведущих к ящику, где он держал свои письма! Была еще одна причина жечь бумагу — необходимо было уничтожить следы «выстрела».

— «Выстрела»?

— Не забывайте, что в этой комнате должен был прозвучать выстрел из пистолета. Но то, что слышали свидетели, было на самом деле взрывом шутихи — из запасов Дрэймена для новогоднего праздника. Клочки взорвавшейся петарды разлетелись далеко. Она была сделана из плотного картона, который плохо горит. Я нашел часть обрывков в куче сгоревшей бумаги. Теперь ясно, почему мы не нашли никакого оружия. В современных патронах — в частности, и в тех, что используются в револьвере Кольта, который был найден на Калиостро-стрит, используется бездымный порох. Вы можете ощущать его запах, но никогда не увидите дым от него. Но в комнате плавали клубы порохового дыма, несмотря на открытое окно, — они остались от взрыва шутихи. Теперь подведем итоги! Карнавальный костюм Гримо состоял из черного пальто, длинного, как халат и — если опустить воротник — неотличимого от халата. Костюм включал также бумажную шапочку, к которой была прикреплена маска так, что снимая шапочку, ее владелец снимал и маску, и прятал и то и другое в карман. И весь этот наряд висел вчера вечером внизу, а до этого был спрятан в кабинете.

К сожалению, Мэнгэн заметил его, что не укрылось от наблюдательной мадам Дюмон, и она перенесла костюм в более безопасное место, как только он ушел. Конечно, она никогда не видела там желтого твидового пальто. Гримо держал его наверху в готовности к своему предприятию. Но оно было обнаружено вчера после обеда в гардеробе, и всем показалось, что оно было там все это время. Вот вам и пальто-хамелеон.

Теперь вы можете восстановить то, что произошло, когда Гримо, убив Флея и сам получив пулю, вернулся в дом в субботу вечером. В самом начале своего фокуса он и его помощница были в смертельной опасности. Вы помните, что Гримо опоздал. Он рассчитывал вернуться к девяти тридцати, а смог это сделать только без четверти десять. Чем больше он опаздывал, тем ближе было время, когда он велел Мэнгэну ждать посетителя, и Мэнгэн уже был на своем посту. Дело было на грани краха, а Гримо — на грани безумия. Он вошел через черный ход, где его ждала помощница. Твидовое пальто с пятнами крови отправилось в гардероб, чтобы больше уже не появиться, — пока он не умер. Дюмон открыла дверь, позвонила в звонок, высунув руку, и закрыла ее, пока Гримо надевал свой маскарадный костюм. Но они слишком затянули это дело. Мэнгэн окликнул их. Гримо, все еще не пришедший в себя, впал в панику от страха перед разоблачением. Он зашел слишком далеко. Он не мог позволить себе проиграть из-за какого-то бездарного юноши. Поэтому он и представился Петтисом, воспользовавшись сходством голосов и даром подражания — предварительно заперев дверь. Да, это было ошибкой, но Гримо уже походил на футболиста, перед которым стоит одна цель: пройти через защитников к воротам и забить гол.

Фокус был исполнен, он — один в своей комнате. На нем — маскарадный костюм поверх рубашки, рана заклеена пластырем. Ему остается лишь запереть за собой дверь, надеть халат, уничтожить бумажную одежду и засунуть зеркало в дымоход…

Так, как я сказал, было задумано. Но дело усложнилось — началось кровотечение. Гримо не был убит пулей сразу же, но физические напряжения, особенно при заталкивании зеркала в тайник, усугубили рану в легком. У него пошла кровь горлом, он упал на диван, оттолкнув при этом стул, и последним усилием попытался схватиться за кочергу. Жизнь угасала в нем. Не сумев позвать на помощь, он понял, что умирает… И, как ни странно, был рад этому.

Голос доктора Фелла глухо отдавался в холодной комнате. Потом они увидели, как дверь открылась и на пороге появилась фигура женщины с отрешенным лицом.

— Он сознался, — голос доктора Фелла не изменился. — Гримо пытался сказать нам правду об убийстве Флея и о том, как Флей убил его. Но мы предпочли не понять, пока я не догадался по часам, когда на самом деле все произошло. О боже! Неужели вы не видите? Вспомните его последние слова, произнесенные перед смертью!

«Это сделал мой брат. Я не думал, что он выстрелит. Бог знает, как он вышел из той комнаты…»

— Вы имеете в виду комнату Флея на Калиостро-стрит? — уточнил Хедли.

— Да, и шок, перенесенный Гримо, когда он увидел в свете уличного фонаря дважды убитого им брата. Вспомните: «Только что он был здесь, и тут же его не стало… Возьмите карандаш и бумагу, быстрее! Я скажу вам, кто мой брат…» Он не думал, что кто-нибудь знает о Флее. И попытался объяснить все это дело.

Во-первых, он пытался сказать нам о братьях Хорватах и руднике. Затем перешел к Флею и к тому, что произошло: «Не самоубийство». Увидев Флея на улице, он больше не пытался представить его смерть самоубийством. «Он не мог использовать веревку» — Флей этого действительно не мог сделать после того, как Гримо выбросил веревку за ненадобностью. Затем «Крыша» — Гримо имел в виду не эту крышу, а другую, по которой он прошел в квартиру Флея. Далее — «Снег», который сломал все его планы. «Слишком светло» — вот тут-то заключается самое главное, Хедли! Светло было от уличного фонаря, благодаря чему Флей заметил Гримо и выстрелил, не промазав. «У него был пистолет» — это ясно. «Новый год» — это про маску. И наконец: «Не вините бедного…» — не Дрэймена он имел в виду, а Петтиса. Это было «последнее прости» Петтису, имя которого было использовано Гримо в панике.

Возникло долгое молчание.

— Да, — сказал Хедли, — все ясно, кроме одного. Как насчет изрезанной картины и где нож?

— Нанесение порезов картине было, как я думаю, одним из последних штрихов в этом трюке. Это сделал сам Гримо — он любил такие эффекты. Что касается ножа, то я не знаю. Он был у Гримо где-то здесь, видимо спрятан вместе с зеркалом. Но сейчас в дымоходе его нет. Я думаю, что Дрэймен нашел его вчера и унес…

— Здесь вы не правы, — раздался голос.

Эрнестина Дюмон стояла в дверях и улыбалась. Руки ее были сложены на груди.

— Я слышала все. Вы можете повесить меня, а можете и не вешать. Мне все равно. После стольких лет, проведенных с Шарлем… Нож взяла я. Он нужен мне для других целей.

Она все еще улыбалась и глаза ее гордо блестели. Тут Рэмпол заметил, что в руке у нее — нож, но было уже поздно. Эрнестина Дюмон резко взмахнула рукой…

Доктор Фелл вскочил с места и замер, глядя как ее лицо покрывается мертвенной бледностью.

— Я совершил преступление, Хедли, — произнес он. — Я снова угадал правду.

Перевод С. МИНИНОЙ

Примечания

1

Соответствует калибру 9 мм.

2

Зибентюрмен (Siebenturmen) — Семь Башен (нем.).

3

«О человеке в соляных горах» (фр.).

4

Второе я (латин.).

Content

Джон Карр
ЧЕЛОВЕК-ПРИЗРАК

Об авторе

Гроб первый ЗАГАДКА КАБИНЕТА УЧЕНОГО

Глава 1 УГРОЗА

Глава 2 ДВЕРЬ

Глава 3 ФАЛЬШИВОЕ ЛИЦО

Глава 4 НЕВОЗМОЖНОЕ

Глава 5 ЗАГАДОЧНЫЕ СЛОВА

Глава 6 СЕМЬ БАШЕН

Глава 7 ПОСЕТИТЕЛЬ В МАСКАРАДНОМ КОСТЮМЕ

Глава 8 ПУЛЯ

Гроб второй ЗАГАДКА КАЛИОСТРО-СТРИТ

Глава 9 ШЕВЕЛЯЩАЯСЯ МОГИЛА

Глава 10 КРОВЬ НА ПАЛЬТО

Глава 11 УБИЙСТВО ПОСРЕДСТВОМ ЧЕРНОЙ МАГИИ

Глава 12 КАРТИНА

Глава 13 ТАЙНАЯ КВАРТИРА

Глава 14 ЗАГАДКА ЦЕРКОВНЫХ КОЛОКОЛОВ

Глава 15 ОСВЕЩЕННОЕ ОКНО

Гроб третий ЗАГАДКА СЕМИ БАШЕН

Глава 16 ПАЛЬТО-ХАМЕЛЕОН

Глава 17 ЛЕКЦИЯ О ЗАКРЫТОЙ КОМНАТЕ

Глава 18 ДЫМОХОД

Глава 19 ЧЕЛОВЕК-ПРИЗРАК

Глава 20 ДВЕ ПУЛИ

Глава 21 РАЗГАДКА

Примечания