Оливия Левез

Сильвер

Посвящается Майку, моему товарищу по звездным наблюдениям

Из всех живых существ, состоящих из плоти, на корабль следует взять только самых сильных и ловких, держать их под присмотром, обеспечивать их жизнедеятельность; они должны будут заселить новый мир.

Отрывок из Мантры, Основатель-12, Харибда

Olivia Levez

Silver

Copyright © Olivia Levez, 2024

This edition is published by arrangement with Darley Anderson Children’s Book Agency Ltd and The Van Lear Agency

© О. М. Обвинцева, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Нечто наблюдает за мной яркими глазами-бусинками. Оно наклоняет голову, показывает мордочку и свистит. Высокая нота, повторяющаяся раз за разом. Два коротких звука, затем переливчатая трель. Его насест усыпан огненными ягодами. Я посылаю в него искру, и оно подпрыгивает. Нахожу в памяти подходящее слово: «Дерево». На дереве сидит пищуха. Птица.

Я сижу на корточках на чужой земле. Под моими пальцами – шипы, перемежающиеся с маленькими комочками. Шишки. Иголки. Я встаю и оглядываюсь, разминаю сначала одну ногу, потом другую. Корабль исчез. Никаких капсул, никаких станций обновления Защиты, никаких Воспитательных комнат. Никаких коридоров с вечно проецирующими стенами.

Я иду к скоплению деревьев. Каждая ветка прогибается под белой сверкающей субстанцией. Этот мир ярок, но не настолько ярок, как Харибда.

Черный воздух. Что-то дымится. Здесь почва поднимается вверх, к опушке. В ней прорезаны глубокие рытвины, дым исходит именно от них. Темный, горький. Три борозды – горящие шрамы на вершине холма. Эти отметины, оставленные посадочными опорами, – единственный признак того, что здесь когда-то была Харибда. Значит, это и вправду случилось. Меня выбрали и высадили на Землю.

Когда мне сказали, что я выиграла Отбор, часть меня не могла поверить, что это правда – что я Первый Пионер. У меня даже не было времени на то, чтобы в последний раз прогуляться по кораблю, который я называла домом всю свою жизнь. Из зала Отбора меня сразу увели к порталу транспортировки. Боты-надзиратели не дали мне даже оглянуться. И вот теперь я здесь.

Мне кажется, будто в воздухе застыло ожидание. Что-то приземлилось на мое запястье. Перо? Небо до краев заполнено хлопьями, они слепляются вместе, кружатся. Я вытягиваю руки. На них приземляется еще несколько пушинок, и они сразу же исчезают, оставляя маленькие мокрые пятнышки. Моя кожа серебрится от их прикосновения. Я смотрю на искрящуюся массу и сканирую наши уроки человеческого языка: «Снег». Здесь, возле земли, он более плотный, мягкий и сверкает как бриллианты. Я опускаю в него голые ноги. Вскрикиваю от шока: холодно.

И все же времени на размышления нет. Пора начинать. Я быстро бегу, следуя цепочкам следов – глубоким вмятинам и бороздкам в снегу. Золотистый холм, синие тени и множество существ с припудренными спинами. «Овцы». Когда я к ним приближаюсь, они продолжают неторопливо двигаться, стряхивать снежную пыль, пощипывать растения с искрящимися снежными шапочками.

Мою кожу покалывает. За мной наблюдают.

Создание смотрит на меня в упор. Я вижу в его глазах отражение леса. Над его бровями растут ветви деревьев.

«Доверять нельзя, – думаю я. – Эти создания опасны».

Так мы стоим вдвоем неподвижно и смотрим друг на друга. Его уши дергаются. Глаза – черная жидкость, и внутри их я – серебристая, мерцающая. Оно продолжает смотреть на меня. Моя кожа сверкает. Этого достаточно. Создание мчится прочь. Только мелькает хвост.

Я следую за ним, но оно петляет среди деревьев, проводит меня сквозь лес, выводит из него. Теперь я его потеряла. Вижу камни, а по другую сторону от камней…

Я смотрю вниз – на человеческое поселение. Здания, сгруппированные в четком порядке, ряд за рядом. Землеходы ползают, как жуки, по своим нехитрым дорогам. Не думала, что их будет так много.

Будучи примитивной формой жизни, люди существуют в группах, называющихся семьями. Они едят ртом и испражняются. Ты должна стать как они, войти к ним в доверие. Тебе понятна твоя задача? Что ты должна сделать?

Каждое здание забито кучкующимися людьми. Я представляю, какая от них исходит вонь, их надоедливую толкотню, и меня передергивает.

* * *

Чувствую внезапный порыв ветра. Я поворачиваюсь – и вижу, как озаряется вершина холма. Значит, корабль не оставил меня.

И теперь я наблюдаю за тем, как снежинки меняют направление, облака расходятся. И хотя Харибда замаскирована, я знаю, что она здесь, что это мой корабль. Я закрываю глаза и поднимаю руки, чтобы обновить Защиту, заново наладить контакт. Энергетический поток, световой луч с корабля перенесет информацию, которую я уже успела собрать. В обмен он подзарядит мою кожу, сделает меня сильной и полной энергии для того, чтобы успешно справиться с миссией. Харибда невидимкой будет висеть в небе на протяжении всего моего присутствия на Земле, используя свои маскировочные мощности. Люди ничего не увидят, кроме привычного неба и звезд. Мой народ всегда будет где-то рядом.

Добро пожаловать, Первый Пионер. Еще раз поздравляем тебя с тем, что выбрали именно тебя.

С появлением голоса Основателей луч обновления Защиты становится ярче. Теперь их слова звучат внутри моей головы, под самой кожей.

Я склоняю голову.

Как ты знаешь, мы отобрали только самых лучших, самых сильных и самых преданных нашей великой миссии. Беспощадность, целеустремленность, покорность – вот качества, которые должны быть у Первого Пионера.

Вначале голос Основателей состоит из двенадцати голосов, затем из трех, а потом сливается в один – не имеющий возраста, идеальный, прекрасный.

Я опускаюсь на колени и протягиваю руки в благодарности:

– Спасибо, о Харибда, вы не пожалеете…

Тихо. Мы никогда не сожалеем о наших решениях. – Пауза. – Нас впечатлила демонстрация твоих способностей во время Отбора. Несмотря на неудачный инцидент в конце, ты все равно смогла продемонстрировать великую силу, ловкость и мощь. Ты всегда сияла ярче других кадетов, даже в Воспитательных комнатах. – Пауза. – Именно поэтому мы решили поверить, что момент проявления слабости на самом деле был умной тактикой, необходимой для того, чтобы перехитрить своего оппонента, обнажая его собственную слабость, его страх.

Все еще не могу поверить, как я, допустив эту ошибку, смогла одержать победу. Я не могу признать, что это была никакая не тактика, а кое-что гораздо хуже. Но я никогда не повторю ту же самую ошибку. Никогда.

Однако учти, Первый Пионер: мы будем очень внимательно за тобой наблюдать. Ты знаешь, это был не первый раз, когда ты нарушила Мантру. Нам нужно, чтобы наш Первый Пионер проложил путь для нашего народа.

Я поднимаю голову. Я докажу им, что они сделали правильный выбор, что я готова для выполнения этой миссии, что я способна преодолеть собственные слабости. Я не разочарую Основателей. Я готовилась к этому всю свою жизнь. К возможности найти новый дом для Харибды.

Ты, Первый Пионер, останешься здесь до тех пор, пока мы не соберем достаточно информации для того, чтобы приступить к следующему этапу нашего плана. Однако учти: у нас не так много времени. Мы уже достаточно ждали того, чтобы достичь нашей новой земли.

Ты научишься вселяться в людей. Внедришься в жилище человека. Переймешь его личность. Проверишь, насколько они жизнеспособны, чтобы вместить нас. Воспользуйся своими силами. Помни свои уроки. Только так мы получим достаточно знаний для колонизации.

– Я понимаю, о Основатели. И я с этим справлюсь.

Ты избранная. Ты Первый Пионер. Ты проложишь путь для проекта «Ультима».

Я закрываю глаза – обновление Защиты усиливается. Ледяной заряд луча сжимает меня, наполняет энергией мою кожу, делает меня сильной. Немного кусается, но я не против. Для меня его сияние – словно тепло одобрения Основателей.

Как и всех остальных кадетов на корабле, меня вырастили специально для этого. Наша кожа, сильно отличающаяся от кожи людей, наделена специальными свойствами: изменять форму, метать искры, исцелять саму себя, увеличивать скорость, выносливость и силу. Без обновления Защиты мы ослабнем и потеряем все эти дары, наши способности. И что еще хуже, мы не сможем передавать информацию нашим Основателям, не сможем поддерживать контакт с нашими лидерами. Наша служба и есть наша награда.

Моя харибдианская кожа мерцает, луч Защиты проходит по горлу, рукам и ногам, усиливая ее естественное серебристое сияние.

Мантра будет оберегать тебя наряду с Защитой. Ты должна регулярно возвращаться на это место, место нашей посадки, чтобы обновлять Защиту и передавать информацию. – Пауза. – Ты готова приступить к этой миссии, дитя? Понимаешь ли ты, какие опасности тебя ждут? Что люди коварны, что они попытаются забраться тебе под кожу? Если ты им позволишь, уже они вселятся в тебя, а не наоборот.

– Я понимаю, Основатели.

Ты готова?

– Я готова.

Произнеси слова.

– Я сильная, я под Защитой, я беспощадна.

Тебе поручена миссия чрезвычайной важности, дитя. Не подведи нас. Либо ты добьешься успеха. – Пауза. – Либо нет.

Луч обновления Защиты пылает белым. Моя кожа натягивается, и я вскрикиваю. На какой-то момент становится слишком холодно, слишком напряженно, слишком давяще. Короткая вспышка чего-то ранее мне незнакомого. Но потом ощущение рассеивается.

Мы верим в тебя, Первый Пионер.

Облака снова затягивают небо. Мой корабль исчезает.

* * *

Я слышу крики и ускользаю обратно под прикрытие деревьев. Неподалеку чья-то фигура топает вперед сквозь снег.

– О боже, Финч, это ужасная идея.

«Человек». Сквозь ветви я вижу, что он совсем не похож на меня, даже когда я меняю форму своей кожи, чтобы под него мимикрировать. На Харибде мы всё делали не так. Результаты наших тренировок были далеки от реальности: наши головы получались слишком вытянутыми, а брови – слишком высоко посаженными. Этот человек выглядит ярко. Он шуршит, выдыхает дым и туман.

– Финч? Ну серьезно, я возвращаюсь обратно. Позвони мне, хорошо?

Я смотрю, как оно идет обратно к дорожке, ведущей к человеческому поселению. Приходит другой человек. Мужского пола. Этот разводит руки в стороны и задирает голову к звездам и снегу.

– Как красиво, – говорит он.

Достает что-то из футляра, ставит на землю. Я опускаюсь на четвереньки за деревом и наблюдаю. Он возится с трубой, прижимает к ней глаз и наклоняет. Похоже, это прибор для наблюдений. С помощью него изучает небо.

Снежинки мечутся и кружатся. Ломается ветка, парень поворачивается. И тут я вспоминаю, кто я и что мне нужно сделать. Я быстро маскируюсь, использую свою кожу для того, чтобы слиться с окружением, молясь, чтобы та не мерцала. Человек морщит лицо, вглядывается в деревья, среди которых стою я.

– Кто здесь?

Мы пристально вглядываемся друг в друга.

– Дипа? Это ты?

Он не должен меня разглядеть. Но тут я осознаю, что слишком поздно: снег уже осел на моих плечах, придавая мне форму.

Человек делает шаг назад:

– Что ты такое?

Ой-ой. Неужели меня так быстро раскрыли? Этот парень не может меня обнаружить, я должна сосредоточить все внимание на поддержании маскировки. Однако теперь моя кожа мерцает и сверкает, я становлюсь серебристым мерцанием. Такое всегда происходит, когда я испытываю сильные эмоции. Запрещенная слабость. Кожа всегда меня выдавала. Мы встречаемся взглядами, его глаза широко раскрыты, темные и озадаченные. Мне нужно двигаться. Он меня увидел. Я посылаю в него искры, и он вскрикивает – дикий звук.

Он торопливо собирает свои приспособления и убегает. Только белый порошок летит во все стороны. Я стряхиваю снег с плеч и гонюсь за ним. Я не должна его упустить. Не могу позволить ему сбежать после того, как он увидел мою истинную форму. Он устал, но продолжает мчаться вперед. Я следую по его следам – быстро и бесшумно.

Он быстр, но я быстрее. Я стремительно бегу по заснеженным холмикам, легкая и текучая. У меня больше не получается поддерживать маскировку. Скорость заставляет меня мерцать. Он запинается, оглядывается, глаза широко раскрыты, всматриваются. Я представляю голос Основателей: «Вот этот! Вселись в мальчишку!»

Я мчусь по зигзагообразной дорожке его следов, сломанных веток и рассыпавшихся иголок. Я следую за звуком его криков, возни, за паром от его дыхания. Мы достигаем проволочной стены, в которой запутались обрывки овечьей шерсти. На ней висит знак: «Карьер! Не приближайтесь!»

Я направляю в парня искры, он вскрикивает, переваливается через проволоку, роняет рюкзак. В этот раз он не останавливается, чтобы подобрать его. Я перепрыгиваю через сломанный забор, овцы молчаливо смотрят. В вечернем свете их глаза сияют зеленым; они выбрались из своего загона и теперь двигаются на край холма. Я прислушиваюсь к звукам, пытаясь понять, куда исчез парень, но не слышу ничего, кроме снежной тишины.

Я поднимаю его упавший рюкзак. Подхожу к краю обрыва. Вижу следы и борозды там, где он, должно быть, скатился вниз. Я не слышала, чтобы он кричал. Закидываю его рюкзак себе на плечо.

Этот человек сломан. В отличие от харибдианцев они не восстанавливаются.

Я спускаюсь за ним вниз.

* * *

Держись подальше от людей. Они коварны. Не дай им заразить тебя. Не пускай их под кожу. Прикосновения ведут к агонии, чувства – к страданиям.

Отрывок из Мантры, Основатель-12, Харибда

Парень лежит на выступе. Он весь укутан, снег смягчил его приземление. Я скатываюсь вниз, опускаюсь перед ним на четвереньки. Его веки закрыты и обрамлены маленькими припорошенными снегом волосинками. Я наклоняюсь ближе, прислушиваюсь, стараюсь никак его не касаться.

Они грязные, уродливые. Будь осторожна, они могут заразить тебя. Они коварны, но их можно использовать.

Он неподвижен. Может, он сломался до такой степени, что я уже ничего не могу сделать? Я наблюдаю, как снег уже начинает покрывать его, он остывает. Стоит ли мне сделать это сейчас? Или сбросить его вниз? Или просто оставить?

Внезапный вздох. Его ресницы подрагивают.

Он просыпается.

Я задерживаю дыхание и отшатываюсь. Но он снова замирает. Я вижу, как его губы синеют.

Рядом с ним лежит его экранчик – блестит в снегу. Я держу над ним запястье, пока он не загорается светом изнутри. Я провожу по нему пальцем – на уроках на корабле нам показывали, что люди именно так с ним обращаются, – и теперь вижу внутри картинки: пара человек и еще одно создание. «Собака». Я убираю экранчик в рюкзак и снова смотрю на парня.

Скоро мне нужно будет сделать выбор. Но не здесь, на открытом пространстве. Я смотрю на свои ладони. Он укутан в черную куртку. Мне не придется прикасаться к нему. Я беру его за бока, взваливаю себе на плечо. Его голова повисает. Так я несу его, как мешок, сквозь завывания вьюги и ветра обратно на вершину скалы. Он легкий. С него спадает шапка.

Я достигаю пещеры, низкой и укромной. Внутри повсюду валяются остатки – корки апельсина, твердые и закручивающиеся. Поддеваемые ветром шуршащие пакеты: «Лидл», «Моррисонс», «Уайтроуз»[1]. Яркие упаковки со странными словами: «Космические конфетки», «Треккер», «Кислые змейки»[2].

Я кладу человека на пол пещеры. Опустошаю его сумку. Поглаживаю его вещи, прижимаю к лицу. Снова его экран. Бутылка, наполненная жидкостью. Глубоко вдыхаю. Ничем не пахнет. Я выглядываю наружу, смотрю на необыкновенные вращения снега, поворачиваюсь обратно к парню. Он дрожит.

Его лицо, брови, волосы покрыты корочкой из снежных звезд. Над его глазом есть отметина – возникла на месте, на которое он упал, – фиолетовый полумесяц. Его веки дрогнули один раз, но не открылись. Я наблюдаю за тем, как он дышит.

«Вселись в него. Сейчас, пока он спит».

Вот она, прекрасная возможность. Я еще не вошла в поселение, а уже отыскала человека. Харибда будет под впечатлением. Мне только и осталось, что подойти ближе, обернуть вокруг него свою кожу и потерять вещественность. Когда я окажусь внутри, его воспоминания, его тело станут моими. Я покопаюсь в его сознании, поищу информацию. Отведу мое новое тело обратно в его человеческий дом, чтобы собрать еще больше сведений. Докажу Основателям, которые выбрали меня для этой миссии, что я достойна их доверия.

Я сделаю это сейчас.

Я наклоняюсь вперед. Его запах усиливается – сильный и странный.

– Кто ты?

Я вздрагиваю.

Парень открыл глаза и теперь смотрит на меня. Он сумел приподняться на локте. Я быстро маскируюсь. Неловко дергаюсь, и моя кожа мерцает серебром.

– Ты человек?

Он пытается придвинуться ближе, вглядывается во мрак. Его зрачки расширяются от страха. Я вижу в их отражении, что я мерцаю и моя вещественная форма мерцает, мне трудно замаскироваться снова.

Я не могу этого сделать. Не могу в него вселиться.

Я колеблюсь. И минуты промедления достаточно. Парень поднимается и убегает.

«Он болен и слаб, – думаю я. – Нам нужен кто-то посильнее. Что, если он умрет, пока я буду внутри его?» – вот что я говорю самой себе. Пытаюсь поверить, что это правда.

Я иду по следам парня между деревьями, вниз, в сторону поселения. Потом наконец вижу его самого, как он размахивает руками у дороги. Рядом с ним останавливается землеход, водитель открывает дверь и подзывает его. Помогает ему забраться на заднее сиденье, они уезжают, и только после этого я перестаю прятаться за деревом.

Я представляю голос Основателей, эхом повторяющий Мантру: «Не пускай их себе под кожу. Прикосновения ведут к агонии, чувства – к страданиям».

Неужели именно это я и сделала? Это ли они имели в виду?

Однако я была осторожна и касалась его только через его укрывала. Я в безопасности. В этот раз я не нарушила Мантру.

Ранее

Первая волна предназначена для тестирования. Вторая волна – для того, чтобы вселиться. Таков великий план Харибды.

Отрывок из Мантры, Основатель-12, Харибда

Доброе утро, Кадет-39.

Я выхожу из своей капсулы сна и встаю лицом к порталу.

Поздравляем. Настал особый день. Сегодня День Отбора.

Двери раздвигаются. Я иду на станцию обновления Защиты проверить, насколько заряжена моя кожа. На стенах-проекциях мелькают изображения: сегодня там плавают рыбы, сияющие как драгоценные камни. Пузырьки света в мире цвета. Когда я прохожу мимо, они бросаются в разные стороны, уклоняются друг от друга – яркие, идеальные, никогда не касающиеся, движущиеся как одно целое. Когда я была ребенком из Воспитательных комнат, я любила выбирать одну рыбку и следить за ней, так и наблюдала, пока мои глаза не начинало жечь от усталости, представляя, каково это – жить в такой цветной среде. Я стою под лучом обновления Защиты, закрываю глаза, ожидая, пока меня просканируют и наполнят силой.

Уровень энергии высокий. Вы полностью под Защитой.

Количество претендентов – два. Это финальный тест на звание Первого Пионера.

Моя рука мерцает. Я жду, пока моя кожа вернется в нормальное состояние. Я должна быть спокойной, мне нужно прикладывать усилия, чтобы лучше держать себя под контролем. Теперь, когда осталось победить только одного кадета, у меня появился настоящий шанс. Все, ради чего я работала, все долгие годы упорных тренировок свелись к одному: остался только наш поединок.

Пройдите в зал Отбора.

До сих пор ни одного кадета не пускали в зал Отбора, никто еще не сумел пройти настолько далеко. Возможно, Кадет-10 уже там, оценивает обстановку. Моя бывшая партнерша по тренировкам, запретный друг. А теперь конкурент. Снова слетает искра.

«Не думай об этом». Я должна оставаться сосредоточенной.

Я произношу Мантру, чтобы успокоиться: «Мы избранные. Мы дети Харибды».

Пройдите в зал Отбора, – снова раздается ровный голос. – Если вы одержите победу над вашим соперником, вас выберут в качестве того, кто покинет корабль. Вы отправитесь на Найденную Землю.

Мой разум заполняет пробел, недосказанный Основателями: «А если вы потерпите поражение, вас сбросят в Воронку».

Я сильная. Я достойная. Я дитя Харибды.

Я выхожу в коридор, который теперь переполнен другими кадетами, потоком хлынувшими в зал Отбора, чтобы посмотреть сегодняшнее мероприятие. Все они из моей категории – кандидаты, которых я победила во время Отбора. Все оценки и тесты свелись к одному, последнему кадету, над которым я должна одержать верх.

Они болтают друг с другом.

– Представь, каково это – быть избранным. Говорят, Земля – единственная оставшаяся жизнеспособная планета…

– Люди проще других форм жизни. Скорее всего, они почти не будут сопротивляться. В отличие от неудачных попыток на других планетах…

– А ведь они медлительные, грузные.

– Подожди, пока мы в них вселимся. Благодаря нашим способностям они станут быстрее.

– Они должны быть благодарны.

Смех.

Он прерывается, стоит им меня увидеть. Кадеты расходятся, пропуская меня вперед. Склоняют головы, демонстрируя уважение.

Мы следуем по изгибу коридора, покидая наш сектор и направляясь в зал Отбора, расположенный в самом сердце корабля. Моя кожа снова искрится. «Сохраняй спокойствие. Сосредоточься».

Другие кадеты усиленно старались с трансформациями, готовясь так к этому особенному дню. Мы переглядываемся друг с другом. Вот Кадет-9 с раздвоенным подбородком. Кадет-43 – с попыткой отрастить брови. Кто-то даже сформировал волосы, которые теперь сияют и завиваются на затылке, заправленные за идеальные уши. Этот кадет мог бы почти сойти за человека. Они подвергают кожу трансформациям, отрабатывая навыки, которые могут им понадобиться на Земле, когда мы ее наконец-то колонизируем. Это важный шаг к пониманию новой формы жизни. Именно этим занимались наши предшественники, разведчики: трансформациями, имитированием, подражанием людям с целью собрать первостепенную информацию – ту самую, на основе которой мы изучали наших будущих хозяев и жизнь на Земле. Эта информация теперь отображается на стенах-проекциях, мимо которых мы сейчас проходим, – показывает нам наш новый мир. Остался последний шаг к выполнению проекта «Ультима», и его сделает кадет, который сегодня одержит победу: вселение в людей – завершающий этап успешной колонизации.

Кадеты за мной выстраиваются в шеренгу так, будто это я их веду. Они хотят быть мной. Повсюду бурлит энергия, другие тоже не могут сдержать искрения. Остаток пути до зала Отбора я прохожу, ощущая прилив гордости.

«Я сильная. Я достойная. Я дитя Харибды».

Некоторым кадетам сложно поддерживать форму. Лицо Кадета-12 вытягивается и сжимается, а уши съеживаются и исчезают. Пальцы Кадета-7 выглядят как почки. Он мерцает, пытаясь вернуть их обратно. Признак напряжения.

Я смотрю вниз, на мои идеальные пальцы, и сжимаю их. Я даже имитировала вены. Они сияют серебром, разветвляясь под моей кожей, как корни и деревья на Земле. Изящное дополнение. Надеюсь, Основатели будут довольны. Заметят, насколько пристальное внимание я уделяю деталям. Вся моя усиленная подготовка, все дополнительные часы занятий вели к этому моменту. Так же усиленно, как я, тренировался только еще один кадет. Это мой шанс показать себя, сделать так, чтобы Основатели мною гордились. Ощутить воздух Земли на моей коже.

И покинуть этот корабль навсегда.

При мысли о такой возможности я почти начинаю мерцать, однако мне удается сохранить самообладание.

«Не показывай страх. Не показывай слабость».

Мы проходим мимо Воспитательных комнат, там за малышами следят Мониторы – посылают в них искры, если они начинают хныкать или поднимают ручки, желая, чтобы к ним прикоснулись. На корабле нет места потаканию и физическому контакту, как и на Земле. Прикосновения и близость запрещены. Симпатия делает нас слабыми. Это самое главное правило Мантры.

Выживают только сильнейшие.

Эти комнаты теперь пусты. Я на своем печальном опыте знаю, что всем кадетам вход туда запрещен.

Дальше мы проходим Учебные комнаты. Всплывает воспоминание, как мы с другими малышами повторяли: «А – ананас, б – бык, с – стул». Изучали жизнь на Земле, чтобы когда-нибудь обрести там лучшую жизнь.

Уже не в первый раз задумываюсь, куда делись все новые малыши. Разве они не должны быть здесь, со всеми? Особенно в такой день?

Я отмахиваюсь от этой мысли: кто я такая, чтобы задавать вопросы?

Стены-проекции рябят изображениями рыб, другой прыгающей фауны; пышной растительности и цветов в изобилии. Напоминание о том, что мы потеряли, что Шипастые отобрали у нас, когда они украли нашу планету и изгнали нас, отправив наш народ в вековой поиск нового дома. И все это мы заново обретем на Земле.

Когда мы наконец поднимаемся в зал Отбора, звучит наш гимн «Песнь Харибды», мы тоже начинаем подпевать:

Мы те, кто был избран,

Мы защищены и сильны,

Мы дети Харибды.

Мы продолжаем петь, выходя на арену, и не прекращаем, даже когда чувствуем ее присутствие. Гул Воронки.

Основатели защитят нас,

Научат нас, как заселить

Новый мир для Харибды.

Чувствуя вихрь энергии, которая дает силу нашему кораблю, всему нашему существованию, концентрироваться становится гораздо сложнее. Я наблюдаю за лицами других кадетов – они видят ее в первый раз. И не могут отвести взгляд, на их лицах застыл благоговейный ужас.

Она красива. Присмотревшись внимательнее, в ее глубинах можно увидеть все цвета Вселенной. На Воронку можно смотреть весь день, и ни один оттенок не повторится.

На таком близком расстоянии слышно и ее стремительное движение – низкий, ужасный, но завораживающий звук. Это звук завываний ветра; в ее вое заключена ярость, которую мы все испытываем со времен Великого предательства; ее сила напоминает нам, кем мы были раньше и кем мы станем снова, когда обретем новый дом.

Однажды, много лун назад, я ощутила ее на собственной коже, пробравшись к ней через секретную точку доступа в заброшенной части корабля.

Моя кожа мерцает, когда я вспоминаю, что почувствовала тогда. Я была в восторге. И в ужасе.

Финальная нота гимна растягивается. Кожу покалывает. Я никогда не перестану испытывать радостное волнение от того, что я кадет, который служит своему кораблю.

Когда во время Великого предательства Шипастые разграбили и украли нашу родную и любимую планету Харибда, наши храбрые Основатели, самые умные инженеры своего поколения, построили этот корабль, чтобы спасти нашу расу, благодаря чему нам удалось сбежать по небу.

Каждый из них загрузил свой разум в Основателя-12 – главный компьютер, управляющий кораблем, который стал новой Харибдой. Потеряв вещественную форму, Основатели слились в одно сознание. Они пожертвовали своими телами и кожей, чтобы управлять кораблем и дать энергию Воронке. Отобрав самых лучших из генофонда выживших, они создали новое поколение харибдианцев, которых обучили быть пионерами и найти для нас среди звезд новый дом. Мы обязаны отыскать новую планету, чтобы жертва Основателей не была напрасной.

С тех пор как наш народ сбежал с Харибды, прошло сто лет, и все попытки колонизировать другие планеты провалились. Пока не была найдена Земля. Разведчики первой волны доказали, что на Земле есть подходящая биосфера, что люди просты и доверчивы – в них будет легко вселиться. Однако в предыдущие попытки было потеряно немало рекрутов. Мы не сдадимся. Нас выбрали из всего генофонда. Мы натренированы и готовы и не упустим наш великий шанс.

Первая волна предназначена для тестирования. Вторая будет вселяться в людей.

Все зависит от кадета, который станет Первым Пионером. От того, что произойдет сегодня. Сейчас.

Трибуны с местами для зрителей поднимаются до самого верха этого великого зала, изгибаясь вокруг Воронки, которая находится посреди помещения.

Голос Основателей слышен в каждом уголке зала, и шепот кадетов стихает по мере того, как они занимают свои места.

Пришло время финального испытания. Оно дает двум нашим самым лучшим кадетам возможность доказать свою силу. Решающий поединок, заканчивающий Отбор. Мы все хотим увидеть, чему вы научились, как сильно вы выросли.

Кадеты искрами показывают свое одобрение. Я замечаю, что зал неполон.

Когда я была помладше, на борту корабля было много других: разведчики, кадеты, малыши. Интересно, что со всеми ними случилось? Однако я доверяю моим Основателям. Я знаю: на то должна быть веская причина. Возможно, они не продемонстрировали те навыки, которыми обладаю я. Я снова чувствую прилив гордости.

Воронка сдвигается, и из ее глубин появляется платформа. Она зависает над Воронкой. Платформа Отбора, на которой я скоро буду бороться за заветный титул Первого Пионера. Вся моя жизнь шла к этому моменту.

Ранее

Опускается дымка, и на платформе появляется двенадцать вертикальных камней. Приземистых, высоких, громоздких.

Меня передергивает. Они похожи на людей разных форм, некрасивые, недоделанные. Но, конечно же, это всего лишь голограммы, созданные Основателями. Это все часть испытания. Тот, кто отправится на Землю, должен побывать в разных средах.

Соперники, займите места за камнями.

Я встаю на платформу и занимаю место, чтобы начать. Кадет-10 делает то же самое на противоположной стороне. Замечаю, что ее глаза прикрыты веками, как у людей. Какое изящное дополнение. Ее рот растягивается – улыбка. А она хороша. И она должна быть такой. Харибда любит игры, и эта самая смертельная из всех. Потому что в конце финальной битвы проигравший будет принесен в жертву Воронке.

Вполне закономерно, что в борьбе за самую главную награду поражение ведет к самому страшному наказанию. Это первая схватка не на жизнь, а на смерть. Прямое свидетельство нашего успеха, подтверждение его Харибдой. Нас осталось двое, последние претенденты уже успели убедиться в нашей силе в предыдущих раундах. Теперь мы должны доказать ее перед Воронкой.

От того, что мне нужно сражаться, демонстрировать свои навыки в присутствии этой закручивающейся энергетической массы, все мои чувства обострены. Я не должна показывать страх – страх того, что я упаду в нее, если потеряю баланс, страх ее бурлящей засасывающей силы. Когда я прыгаю, мне нужно смотреть, куда я приземляюсь, не оборачиваться к Воронке, игнорировать ее гул. Я должна быть осторожной. Один неверный шаг – и меня затянет в ее глубины. Я должна фокусироваться на своем оппоненте. И ее силы я знаю лучше, чем кто-либо еще.

Кадеты, наблюдающие за происходящим с трибун, затихают.

Да начнется состязание!

Когда я слышу указание Основателей, моя кожа шипит и потрескивает.

Я стою рядом с высоким камнем, загнутым, как палец. Это тест на скрытность, поэтому я маскирую кожу таким образом, чтобы она приняла его вид – рябой, жесткий. Если бы он был настоящим, он был бы холодным на ощупь. Я знаю это с занятий. Люди делали круги из вертикальных камней. Внутри этих кругов они почитали свое яркое солнце. Почитать – молиться, ликовать, любить.

Ряды зрителей исчезают на заднем плане – я фокусируюсь на задаче. Опускаюсь на корточки перед камнем. Правила скрытности просты: тишина, маскировка, элемент неожиданности. Будь невидимой для своего врага. Воспользуйся любой известной тебе тактикой, чтобы напасть на него. Кто выживет – тот победит.

Вспышка. Кадет-10 обнаружила себя. Я вижу, как мерцают контуры ее тела: она сидит на корточках рядом с самым приземистым камнем. Ее выдал страх. А может быть, это всего лишь тактика и она намеренно меня заманивает?

Дымка закручивается спиралями и оседает. Создается впечатление, будто соперница дышит вместе с камнем. Дыхание – одно из свойств организма людей. И я тоже должна буду это делать, если мне доведется вселиться в одного из них.

Под нами бурлит Воронка, неустанно пульсирующая колонна. Она голодна. Ее нужно накормить.

«Сфокусируйся. Не думай о Воронке. Думай о своем оппоненте».

Еще больше ярких частиц сверкают и тают. Я покидаю защиту своего камня и направляю туда искры. И промахиваюсь. Я выдала свое местоположение. Основатели все увидели. Однако потом…

Там. Рядом с вертикальным камнем я вижу серебристую дрожь сидящего на корточках кадета. Она целится в меня первая. Слабая попытка, небольшое мерцание. Я отражаю его локтем. Возвращаю разряд обратно, он обрушивается на ее плечи и голову внезапной россыпью искр. Это больно. Я вижу это по ее глазам: они сначала вспыхивают, потом становятся темнее.

Лазерный порез застает меня врасплох – коварный резкий удар, который рассекает мою щеку, чудом не задевая глаза. Я с трудом удерживаюсь на ногах. Поднимаю голову вверх. Кадет-10 наблюдает за мной, глаза горят, губы изгибаются. Она лишь изобразила слабость.

«Будь сильной. Не падай. Ты не должна показывать Основателям свою слабость».

Я расправляю плечи, заставляю себя напасть на нее. Отправляю серию небольших, но точных разрядов в сторону верхней и нижней части торса. Кадет-10 даже не дергается. Ее ответный удар приходится на мою руку. Я кричу от боли. Воронка позади нас гудит громче, словно догадываясь, что я слабею.

Ее молния прорезает мою кожу. Я вижу, как она расходится, края шипят и закручиваются. Еще один удар – и я упаду в Воронку. Выживет только сильнейший. Я сжимаю и разжимаю руки.

«Посмотри ей в глаза. Не дай никому увидеть твой страх».

На противоположной стороне платформы моя соперница стоит в позе триумфатора: руки подняты к зрителям, спина – к Воронке. Остальные кадеты встали, стреляют искрами в сторону крыши Харибды. Кадет-10 думает, что победа уже за ней.

Когда она поворачивается, набирая энергию для луча, Воронка вспыхивает. Я знаю, что близится финальный удар, на который уйдет вся ее сила. Эффектная концовка. Она не сможет сопротивляться.

Гул Воронки звучит в моей голове, вибрирует под кожей. Ее цвета вращаются перед глазами.

Если я проиграю, такова моя судьба – быть скормленной Воронке и вечность вращаться внутри ее. Наивысший акт служения нашему кораблю. И наивысшее наказание.

«Подумай обо всем, что тебе придется потерять, обо всем, ради чего стоит победить: зелено-голубой планете Земля, ее рыбах, и птицах, и цветах; о чести быть той, кто найдет дом для своего народа».

Я вкладываю всю свою оставшуюся силу в яркий разряд. Идеальный укол, которого она не ожидает. Соперница опускает руки. Спотыкается, падает, цепляется руками за край платформы.

На ее лице шок. И вдруг я вижу перед собой не Кадета-10, моего последнего оппонента, а малыша, которым она когда-то была, в капсуле, расположенной над моей в Воспитательных комнатах.

Сила Воронки уже начинает тянуться к ней.

Толпа кадетов наклоняется вперед, они наблюдают. Я чувствую смотрящие на нас невидимые глаза Основателей.

Я поднимаюсь, готовясь заявить о своей победе, и встаю над ней, свисающей с платформы. Мы смотрим друг другу в глаза.

Проблеск серебра.

Ей страшно.

Хватит одной, последней искры. Я сжимаю пальцы, чувствую приток энергии. Осталось достаточно. В самый раз.

Кадет-10 наблюдает за мной, ждет, что я буду делать. Ее глаза – два бездонных океана.

Всего лишь одна искра.

Я поднимаю руку для удара.

Но вместо этого я вижу, как моя рука тянется, чтобы сжать ее руку.

«Что я делаю?» Я быстро ее отдергиваю и опускаю. Делаю шаг назад от моей соперницы.

Пальцы Кадета-10 сжимают край платформы. Она собирает все оставшиеся силы, чтобы вскарабкаться наверх, в безопасность.

Она пошатывается и встает.

Мы смотрим друг на друга. Я медленно поворачиваюсь к зрителям и поднимаю руки в победном жесте.

Но никто не радуется за меня. Все затихли; только гудит Воронка. Она закручивается сильнее, быстрее. Она голодна. Ей нужно, чтобы ее покормили.

Время бежит. Трибуны замерли. Мои конечности кажутся чужими и тяжелыми, словно они больше не мои.

Что я наделала?

Не так это должно было закончиться.

Я не смогла себя остановить. Я почти выиграла – победа была в пределах досягаемости, и я ее упустила. Чтобы спасти Кадета-10.

Теперь я не смогу победить. То, что я сделала, хуже поражения. Я нарушила Мантру столькими способами. Лучше бы я потерпела неудачу в сражении, сама упала бы в Воронку, чем это.

Кадет-10 гневно смотрит на меня с платформы неподалеку, ненавидит. Я украла ее славу – из-за того, что спасла ее. Возможно, нас обеих сбросят вниз за мое непослушание.

Потом по залу разносится голос Основателей:

Финальный результат определен. Другого выбора нет. Правила нельзя изменить. Отойди от края, Кадет-39.

Я повинуюсь в трансе. Не знаю, что сейчас случится. Не могу контролировать свое мерцание.

Ты снова показала свою слабость. Ты взяла на себя дерзость спасти свою соперницу. Ты протянула ей руку, показала сострадание. – Голос Основателей пропитан отвращением. – Почему так, Кадет-39? Ты знаешь, что контакт запрещен. Ты знаешь правила.

Я сжимаю руки, чтобы они не мерцали. Заставляю себя поднять голову. Я смотрю на Кадета-10, которая упала на колени и трясется. Мой последний шанс. Может быть, я все еще смогу спасти нас обеих.

– Я хотела, чтобы битва продолжилась дольше. Чтобы она не закончилась слишком быстро. Мне было чему еще научить Кадета-10, о Харибда. Только сейчас я понимаю, что совершила ошибку. Этого больше не повторится. Я извлекла урок. Я готова выполнить свои обязательства. Вы не пожалеете, что выбрали…

Хватит. – Пауза. – Мы внимательно за тобой наблюдали, Кадет-39, считывали твою информацию. В битве ты продемонстрировала скорость, выносливость и силу. Мы верим, ты показала важный навык, необходимый для нашей особенной миссии.

Слова Основателей доходят до меня как во сне. Они говорят именно то, что я всю жизнь хотела услышать. В них весь смысл. В них моя судьба.

Они действительно готовы закрыть глаза на мою ошибку? Я не смею надеяться.

Всю нашу жизнь Мантра учила нас повиноваться Основателям. А я ослушалась их на виду у всех. Не могут же они после этого наградить меня их высочайшим признанием.

Подними руки и встань лицом к твоему народу, для которого ты только что выиграла самый великий приз из существующих. Поздравляем, Первый Пионер. Ты отправишься на Землю.

Меня переполняет радость. Основатели простили меня, несмотря на то что я показала слабость, а ведь должна была показать благодарность; доказать, как никогда прежде, что я достойна.

Однако прежде, чем я полностью успеваю осознать свою победу, я вижу, как к торсу моей соперницы взмывают потоки энергии и, быстро вращаясь, связывают ее. Харибда визжит в триумфе и с ужасающей быстротой сбивает Кадета-10 с платформы вниз, в самое сердце Воронки.

Она кричит, пытаясь схватиться за край. На секунду кажется, что у нее все получится. А потом ее затягивает, закручивает в поток, она сливается с ним, меняет форму. У Кадета-10 нет никаких шансов, она не может сопротивляться такой силе.

Я подбегаю к краю, но ее лицо, искаженное воем, уже стало сливаться с воем Воронки. Я последний раз смотрю в ее горящие глаза, а потом ее уносит прочь.

* * *

Воспоминание мигает и бледнеет. Круг моих мыслей замыкается.

Как и в зале Отбора, я с большой вероятностью упустила свой шанс, позволив парню сбежать. Со мной что-то не так, я отличаюсь от других. Я всегда пыталась это что-то спрятать, подавить, затолкать глубоко внутрь. Эта потребность налаживать контакт, протягивать руку…

Но не стоит об этом думать. Харибда узнает. Они всегда все знают.

Я никогда не была похожа на них, на других кадетов. Говорят, что даже в Воспитательных комнатах я плакала больше всех. Что я кричала и не могла остановиться. Кого я так громко звала?

Ты хотела, чтобы тебя накрыли Защитой, – объясняли мне Мониторы. – Ты хотела ощутить силу.

«Ты сияешь так ярко. Ни у кого нет таких ярких искр. Как тебе это удается?» В голосе кадетов всегда звучали нотки зависти. Как я могла им объяснить то, чего я всегда боялась: что моя энергия исходит не из силы, а из ужаснейшей слабости?

И все же я выиграла Отбор. Среди всех для этой миссии выбрали именно меня. Но когда я в следующий раз обновлю Защиту, Харибда все увидит. Как я уже успела их подвести. Они спросят, почему я не вселилась в мальчишку, почему я его отпустила.

Я просто смотрела на него, когда он лежал.

Но я тогда думала, что, если вселюсь в него сейчас, его может забрать смерть. А я оказалась бы запертой в его теле.

Я встаю, искрами убираю с себя снег. Я сильная. Я избранная. Я докажу, что я достойна и что я не ослушалась Мантры. Я расскажу им, что я наблюдала, собирала информацию. Проверяла, жизнеспособный ли из него получится хозяин.

Я покажу Харибде, что они сделали хороший выбор. Я не повторю той же ошибки.

Я вселюсь в следующего, кого встречу.

* * *

– Гав.

Звук в отдалении. Я сажусь на четвереньки в снегу. Прислушиваюсь: это собака.

На вершине холма мерцает огонек. Снова и снова. И вот он останавливается на некотором расстоянии от меня. Ненадолго замирает, потом раздается другой звук. Звук медленно карабкающегося человека. С тех пор как парень убежал, сюда больше никто не приходил. «Снег их отпугнул», – думаю я и прячусь за деревьями.

– Пеппер! Боже, я опять ее потеряла.

Язык отличается от того, на котором люди говорили вчера. Однако на Харибде мы выучили все языки людей.

Шуршит одежда, потом слышно, как кто-то принюхивается, тяжело дышит. Собака бросается к просвету между деревьями. Останавливается.

– Пеп-пер!

Собака уставилась на меня, виляет хвостом. Глаза яркие, как луна. Вокруг ее шеи повязан ремешок. Если я поймаю эту собаку, то мне достанется и человек.

Я протягиваю руку. Она пятится, рычит.

Я рычу в ответ.

Осторожно опускаюсь на четвереньки. Медленно.

Так близко. Я почти могу ее коснуться.

– Черт, а-а-а-а!

Человек поскальзывается и сползает вниз, прямо в пространство между мной и собакой. Девушка. Я маскируюсь, сливаюсь с окружением, смотрю и слушаю. Бледное лицо, темные волосы. Водит повсюду фонариком. Скоро она подойдет поближе, и тогда я вселюсь в нее. Я весь день ждала, пока придет новый человек, и наконец вот он – мой шанс.

Она зовет собаку, прерывисто дыша. Раз за разом подносит ладонь к глазам. Я наблюдаю за ней, вслушиваюсь в ее слова.

– Пеппер? Пеппер! – И потом: – Глазам своим не верю!

Морда собаки выглядит так, будто она смеется. Она крутится и пританцовывает на склоне холма, в конце концов сворачивает на тропинку, ведущую вдоль карьера. Бежит вниз сквозь теснящиеся деревья – туда, где живут люди.

– Постой! – Теперь она говорит на языке парня.

Я готовлюсь к прыжку.

– Кто здесь? Ау? – Она поворачивается в мою сторону, но теперь, благодаря тому что снег прекратился, она не видит меня за маскировкой. Однако знает, что я здесь. Прищуривается.

«Сделай это сейчас, вселись в нее».

– Вы не… вы не видели собаку? Большую такую, светлую, с желтоватым оттенком?

Я не выхожу из-за деревьев, продолжаю выжидать.

– На самом деле она не моя, я просто за ней слежу. Она – как это по-английски – сущий кошмар.

Я меняю положение в темноте.

– Есть здесь кто? – спрашивает она снова и снова. В ее голосе чувствуется напряжение.

И тогда я с громким треском выбираюсь из своего укрытия, кожа теряет маскировку, готовясь к новому процессу. Она видит мою истинную форму, взвизгивает и пятится к занесенным снегом ступеням, которые ведут к поселению.

«Не смотри ей в глаза».

Моя кожа шипит, развертывается.

Я теряю вещественность, становлюсь серебристым мерцанием.

Моя кожа оборачивается вокруг нее, подстраиваясь, прилаживаясь к новому телу.

Она прочесывает и сканирует информацию, заново закрепляется.

Я вижу дверь – фиолетовую, в царапинах. Изображения пони. Я касаюсь ручки, давлю на нее. Не заперта. Дверь немного сопротивляется, но потом я распахиваю ее и оказываюсь внутри.

* * *

Плотно. Твердо. Тяжело.

Я сжимаю и разжимаю новые пальцы, поднимаю и опускаю руки. Каждое действие требует усилий. Я раскрываю рот, прощупываю языком холодное покалывание зубов.

«Ты дитя Харибды. Ты сильная».

Я вдыхаю воздух, он холодный.

«Они дышат. Они едят. И ты тоже должна».

Я вдыхаю и выдыхаю. Ее грудь поднимается, опускается. Я чувствую себя неправильной и тяжелой. Этот сжатый объем слишком удушающий, слишком удушающий. Я делаю более глубокие вдохи. Так лучше.

Ее сознание толкается и сопротивляется. Как много мыслей! Голова переполнена!

Как же она боится.

Я отталкиваю ее разум на задворки сознания, чтобы было проще просматривать файлы ее памяти.

Я прощупываю ее: мысли, слова, хаос. Она рассказывает мне все, что нужно, чтобы стать ею. Она говорит мне свое имя, показывает свою жизнь. Я один за другим снимаю слои времени, слои идентичности.

«Меня зовут Сильвия Ковальская. Мне девятнадцать. Я изучаю языки. Мне нравится путешествовать, я побывала во многих местах».

Прекрасно. Именно это мне и надо, чтобы удовлетворить Харибду.

«Я из польского города Закопане. Я приехала в Англию в рамках проекта „Лапы“. Студенты языковых курсов в обмен на проживание приглядывают за питомцами хозяев дома, гуляют с ними, кормят их».

Я проталкиваюсь дальше. Сильвия пытается сопротивляться, но я слишком сильная, слишком сосредоточена на цели. Вскоре она перестает упираться, уходит обратно на задворки.

«Мой любимый цвет – зеленый, мой любимый город – Осло. Я впервые поцеловалась рядом с дворцом Дожей, в Венеции. Его звали Нико, у него была синяя челка, его дыхание пахло лимонами».

Кусочки сознания Сильвии давят и дергаются. Они проталкиваются в мою голову, их слишком много.

Что-то не так. Передо мной встает стена, высокая и твердая. Теперь Сильвия сопротивляется. Я надавливаю сильнее, чувствую, как блоки поддаются.

«Больше всего я люблю своего дедушку. Он живет ради своего сада и ради меня. Он смеялся, когда я сказала ему, что уезжаю; он плакал, когда я первый раз вернулась домой…»

Я узнаю, что мне нравятся лошади и видеоигры, грозы и тосты с арахисовой пастой, лисы, ярко-синий цвет и польские пончики с голубикой, запах дождя на горячем асфальте, парень с голубой челкой, а еще девочка по имени Магдалена.

Я хочу съездить в Антарктиду и научиться танцевать лимбо, сделать тату с лисой и выучить рифф[3] «Black Dog»[4], спрягать английские глаголы, стать юристом, водить трактор, гулять с девочкой по имени Магдалена.

Я ищу информацию, которая будет полезна для ориентирования в этом странном мире.

Что-то не так. Настойчиво проталкивается одна конкретная мысль. Она что-то потеряла.

Желтоватое. Тяжело дышащее. Смеющееся.

Собаку. Чтобы стать этим человеком, мне сначала нужно найти собаку.

* * *

Тебе будет оказана честь, ты получишь этот мир в свое полное распоряжение.

Отрывок из Мантры, Основатель-12, Харибда

– Гав!

Собака ждет меня на окраине леса, в самом низу ступеней. Я произвожу поиск имени: «Пеппер». Стоит мне подойти ближе, как она поворачивается и мчится прочь, к мерцающим огням человеческого поселения.

Она несется через дорогу, и я мгновенно следую за ней.

Землеход ревет. Я сканирую языковой файл Силь-вии: «Машина».

– Эй, какого черта ты тут вытворяешь? Ты…

Я поворачиваюсь. Человеческое лицо – красное, влажное, извергающее слова. Его транспортное средство с трудом тормозит на мокром снегу. Я мчусь за собакой. Вблизи все громко спешит и ярко мигает. Строения, огни, слова:

«В Рождество работаем до 19:30!

Хо-хо-хо! Счастливого Рождества!

До Рождества осталось 7 дней – упакуй свои подарки здесь!»

Я двигаюсь вперед по улице, вздрагивая каждый раз, когда кто-то из людей оказывается возле меня. Я быстро дышу. Все слишком близко, слишком сильно давит.

– Ты в порядке, дорогая?

Ко мне приближается лицо с круглыми глазами и шевелящимся ртом. Это красноносая женская особь, закутанная в овечью шерсть. Я ускоряюсь. Тело Сильвии становится менее тяжелым, более моим. Я теперь лучше понимаю, как люди двигаются, как они устроены.

Снег на земле тает. По обе стороны улицы со стеклянных фасадов в глаза бросаются все новые кричащие слова: «Shoes R Us», «Teen Style», «Phones As U Go». Я бормочу их себе под нос. Люди всех цветов, форм и размеров издают звуки: кряхтение, громкий смех, слова и крики. Глаза, руки, рты, зубы. Большие окна магазинов заполнены твердыми, неподвижными людьми. Еще больше зданий, еще больше слов: «Четкий взгляд», «Ноготки от Натс», «Eye Browze», «Мир творчества». Повторение этих слов меня успокаивает.

– Эй, красавица, не хочешь согреться?

Еще один мужчина – краснолицый, пугающий. Он тянет ко мне руки, и я отшатываюсь. Мне не нравится то, как его глаза скользят по мне. Я убеждаюсь, что на нас никто не смотрит, и посылаю в него искры. Человек падает на спину. Раздается звук бьющегося стекла.

– Мое пиво! Ах ты…

Я продолжаю следовать за собакой, пробираюсь через улицу, бегу, уворачиваюсь от людей, двухколесников, колясок с детьми, фонарей. Сильвия здесь уже была. Я узнаю названия: «Дворец Абдула», «Рыбное место», «Мальдип Плаза». Мы близко друг к другу – и я, и собака это чувствуем. Становится тише.

– Гав-в! – говорит собака.

Она знает эту улицу. Тянет меня к зданию, присоединенному к ряду других таких же. Это дом с двумя окнами в крыше. Сбоку есть сад. В саду растет высокое дерево с ветвями, царапающими крышу. Собака скребется лапой в переднюю дверь, оглядывается и смотрит на меня.

Я нахожу ключ в кармане Сильвии. Вставляю его в дверь и поворачиваю.

«Меня зовут Сильвия, я новая няня для вашей собаки».

«Силь-ви-я». Я практикую правильное произношение своего нового имени.

Дверь открывается. Я вхожу внутрь, и на меня со всех сторон наступают запахи: вонь человеческой кожи и пота, дыхание собаки, масла для тела. Я думаю о своем корабле, его успокаивающих коридорах и воздухе, не пахнущим ничем. Закрываю нос и рот рукой.

Я смотрю на собаку, а собака смотрит на меня. Мы дома.

* * *

– Что ты делаешь на моей кровати?

На меня в упор смотрит юное создание. Глаза цвета овечьего навоза, волосы цвета увядшего папоротника. Оно разбудило меня. Я резко сажусь, но готова бежать.

– Не двигайся, а то стрелять буду.

В дверном проеме стоит девочка. Сжимает в руке оружие – пистолет.

– Только. Попробуй. Шелохнуться.

Я оцениваю ее оружие. Пластиковое. Сделано в Китае. Уровень угрозы – нулевой.

Она покрепче сжимает пистолет и медленно приближается ко мне. На ее одежде нарисованы ракеты.

– Я так и думала, – говорит она ровным голосом. Она что-то нажимает на своем «Юниорском космошокере», и раздается звук: «У-а-а-а-а-а-у-а-у-а-у-а, у-а-а-а-а-а-у-а-у-а-у-а!» Танцуют синие, зеленые, красные огоньки. – Ты шпионка, посланная сюда, чтобы разрушить мою семью! Я буду их защищать. Я буду их защищать. Я буду их защищать.

Я встаю с кровати, пытаюсь упорядочить мысли. Мне нужно вести себя как они. Сделать так, чтобы они меня приняли. Действовать так, как действовала бы Сильвия.

Девочка делает еще один шаг вперед, каждая ее фраза как удар кулаком:

– Никому нельзя входить в мою комнату. Кроме Финча. И иногда мамочки. Я иногда захожу к Финчу, когда не надо бы, но он об этом не знает.

«Можно было бы выбраться через окно, – думаю я. – Убежать обратно к тому месту на холме, куда приземлялся корабль».

Я отмахиваюсь от этой мысли и шепчу слова Мантры для успокоения: «Я могущественная. Я безжалостная. Я сильная». Я должна оставаться здесь до тех пор, пока не выполню свою миссию.

– Разумеется, я могу спустить на тебя мою собаку. Она прогонит тебя отсюда. Она, вообще-то, очень большая. Только спит пока что.

– Я Сильвия, – представляюсь я, ища глазами собаку. – Мне девятнадцать лет. Я путешествую, чтобы увидеть мир.

– Я буду за тобой следить очень внимательно. – Девочка подходит еще ближе ко мне, пыхтит. А потом уносится прочь из комнаты.

Я слышу топот ее ног по лестнице. Снизу доносятся голоса.

Подхожу к двери. В доме стало больше людей, я могу различить их слова.

– Иди приляг, выглядишь ужасно. Правда, скажи Тому, что случилось. И что ты сегодня не сможешь выйти на работу. Или я за тебя скажу.

В ответ приглушенное бормотание. Голоса повышаются, становятся все громче и громче. Хлопает дверь.

– Все хорошо, Дудлс. Нет, я не кричала. Я говорила громче, чтобы быть услышанной. Есть разница.

Пауза, потом:

– В смысле, на твоей кровати какая-то девушка?

«Меня зовут Сильвия. Мне девятнадцать лет. Я путешествую, чтобы увидеть мир».

Я повторяю слова про себя, выходя на лестницу.

– Эй, есть там кто?

Снизу вверх, задрав головы, на меня смотрят девочка и женщина. Рот женщины раскрыт в широкое «о».

– Я же тебе говорила! – шипит девочка.

– Боже мой, ты, наверное, собачья няня! Прости, пожалуйста, я забыла, что ты сегодня приезжаешь к нам. Дудлс, поставь чайник. И прекрати гримасничать. – Женщина говорит очень быстро и улыбается. – Прости, что нас не было дома, но я рада, что ты тут уже немного обустроилась. Будешь чай? Может, тебе что-то надо? Прости, я даже не помню, как тебя зовут.

– Она очень странная, и ее зовут Сильвер, – кричит девочка с кухни.

– Дудлс-с-с! – Женщина буквально шипит это имя. – Боюсь, она у нас слишком прямолинейная. Я Стелла, мать этого монстра. Ты к нам приехала издалека? Ну же, спускайся.

Я спускаюсь по лестнице и стараюсь держаться подальше от ее излишне подвижных рук. У человека по имени Стелла волосы цвета старых роз, темные у корней. Она носит длинную юбку, которая вся звенит из-за бусин и колокольчиков.

– Проходи, Сильвер. Какое милое имя.

«Меня зовут Сильвия», – хочу сказать я. Девчонка все перепутала. Но потом останавливаю себя. У меня никогда раньше не было своего имени. Сильвер. Я пробую звучание этого имени на языке.

– С нашего разговора в «Зуме» как будто прошла целая вечность. Совсем из головы вылетело, что ты приезжаешь сегодня.

На кухне из аппарата под названием «чайник» поднимаются облачка пара. Когда Стелла двигается, ее юбка издает мелодичные звуки.

– Мне она не нравится, мама. Сделай так, чтобы она ушла.

– Тихо, Дудлс. Помнишь, что тебе мисс Джексон говорила про грубость? – Стелла открывает дверь холодильника. Цокает.

– Что она делала в моей кровати? – громко спрашивает девочка.

– Дора Элис Мэттьюс! Еще одно замечание, и… – Стелла тянется к моей руке, но я уклоняюсь. «Прикасаться – агония, чувствовать – испытывать боль». – Прости, пожалуйста. Она иногда бывает чересчур прямолинейной.

Пауза. Стелла снова отходит к чайнику, звеня юбкой. За ее спиной девочка по имени Дудлс, или Дора, смотрит на меня в упор, а потом показывает язык так, чтобы Стелла не увидела. Я показываю ей в ответ.

Стелла ставит передо мной дымящуюся чашку.

– Так, надо, пожалуй, отодвинуть эти рабочие тетради… Пеппер тебя утомила? Боюсь, она у нас очень активная. Мы взяли ее маленьким щенком, и нас никто не предупредил, что она вырастет до размеров осла.

Я с недоумением смотрю на поднимающийся от чашки пар.

– Ты пьешь травяной? Молока у нас нет. Это имбирь с женьшенем. А может, и ромашка с медом: они у нас тут все перепутаны.

Тут я понимаю, что должна принять это внутрь. Они так кормятся. Людям столько всего нужно. Они слишком зависимы. На корабле единственным источником нашего питания является луч обновления Защиты. Основатели обеспечивают нас всем необходимым. Я беру сосуд, смотрю на бледную жидкость, поднимающийся пар. Стелла нюхает травяные пакетики и начинает раскладывать их по кучкам. Я подношу чашку ко рту. Заставляю горло Сильвии проглотить жидкость. Горячая. Я кашляю и выплевываю остальное. Не понимаю, почему люди пьют то, что причиняет боль.

Глаза Дудлс округляются.

– Вкусный чай, – говорю я.

Стелла отворачивается от сортировки чая и садится рядом с нами.

– А ведь хорошая идея – жилье в обмен на уход за собакой. Ты не против брать на себя готовку иногда? Конечно, я не хочу тебя пере… Немного неловкая ситуация. У меня никогда не было домработницы или кого-то в этом духе. Эм. Хорошо. Давай посидим и пройдемся по списку. Боюсь, что дом не в лучшем состоянии. С тех пор как мой муж… Ну, в общем, сейчас тут только я и дети, у меня попросту не хватает на все времени. Но ты правда можешь сильно мне помочь: от Пеппер столько хлопот… Извини, наверное, не стоило мне это тебе говорить, да? Не хотелось бы отбить у тебя желание помогать еще до того, как ты приступила!

Я и не догадывалась, что люди могут вместить столько слов в такой короткий промежуток времени. Пытаюсь придумать, что ей ответить.

Стелла наклоняется вперед, а я вжимаюсь в спинку стула.

– О’кей. Кажется, я слишком много говорю. Как насчет тебя? Откуда ты приехала? Я помню, что тебе нравится путешествовать…

Я обращаюсь за помощью к сознанию Сильвии, вижу людей в саду, как они едят и улыбаются. Я знаю, что они ее семья. Ко мне приходят слова.

– У меня есть два брата – Александр и Давид, – говорю я. Кажется, так надо. – Они живут в Польше с моим дедушкой. Я приехала сюда, чтобы путешествовать и подтянуть мой английский.

Стелла кивает:

– Ну разумеется, какая все-таки замечательная идея, правда? Каждый извлекает свою пользу. У тебя есть где жить – своя комната, а нам есть кому поручить заботу о Пеппер. Я сейчас так занята преподаванием и организацией моей первой выставки, что рада любой помощи. Теперь я дам тебе время, чтобы обустроиться. Если тебе что-нибудь понадобится, просто крикни.

Новый звук заставляет нас обеих поднять головы.

В раме дверного проема стоит парень.

– Ее зовут Сильвер, она невероятно странная и будет жить с нами, – информирует его Дудлс.

– Дудлс. Я говорила тебе быть повежливее, – говорит Стелла, потом поворачивается к парню. – Финч, познакомься с нашей новой собачьей няней – Сильвер. Сильвер, это мой сын – Финч.

Парень делает шаг вперед, и я замечаю, что у него темные, как тени деревьев, глаза. А на лбу синяк, похожий на фиолетовый полумесяц.

* * *

Моя чашка со звоном разбивается о плитку.

– О боже, только не волнуйся, это всего лишь пасхальная чашка[5], я сейчас уберу…

Я уже держу осколки в ладонях.

– Подожди, ты же порежешься, дай я…

Стелла опускается на пол со щеткой, а я отодвигаюсь. Парень наклоняется, чтобы подобрать осколок, валяющийся у моей ноги.

Моя кожа мерцает.

– Ай! Я обо что-то обжегся. – Он отдергивает руку.

– Я не удивлена, что тебя отправили домой из паба. Поверить не могу, что ты пошел на смену. У тебя могло быть сотрясение…

– Да мам, я в порядке. Правда. Забудь про это, хорошо?

Парень по имени Финч даже не смотрит на меня, просто берет тарелку из холодильника и уходит. Слышен глухой топот шагов на лестнице.

– Не обращай на него внимания, – говорит Стелла. – Я вас позже нормально познакомлю… Ты в порядке? Не порезалась?

Я трясу головой и выхожу из кухни следом за ней.

– А-а, вот и твой чемодан. Ты оставила его внутри, а потом вышла на прогулку с Пеппер? Как предусмотрительно с твоей стороны.

Я заглядываю в ментальный архив Сильвии.

– Я упустила собаку, – сообщаю ей. – Стоило мне открыть дверь, как она вылетела наружу.

Ко мне приходят воспоминания. Золотистого окраса собака пританцовывает и подпрыгивает впереди, ведя Сильвию к холмам. Сильвия, нервничая, бежит за ней. Вдруг она ее потеряет? А вместе с ней и место жительства? Вдруг ее собьет машина? Ее сумка – чемодан – осталась внутри, у порога.

– Я подниму его наверх. Ты, наверное, устала после того, как Пеппер задала тебе жару? Мне так жаль, не очень хорошее начало получилось.

«Задать жару»? Не знаю, что это значит, но решаю не спрашивать. Нужно вести себя осторожнее, чтобы вписаться в эту группу людей. Я вспоминаю лицо Дудлс, наблюдавшей за тем, как я пью чай. Уже что-то сделала не так. Мое горло до сих пор побаливает, хотя я его полечила.

Стелла ведет меня вверх по лестнице:

– Комната Дудлс. Моя комната. Главная ванная. Твоя комната – на следующем этаже, рядом с комнатой Финча…

Мы карабкаемся по винтовой лестнице на самый верх, под крышу.

– Разумеется, можешь пользоваться чем угодно на кухне, – говорит Стелла, когда мы входим в последнюю комнату, – но, если вдруг тебе понадобится, тут есть чайник и микроволновка.

На покатом потолке, прямо над кроватью, есть окно, из которого видно небо.

– Боюсь, кран в душе тут немного туговат. И я хочу извиниться за Дудлс, у нее что на уме, то и на языке, и она долго привыкает к новым людям. – Стелла говорит из комнаты для мытья. Я подхожу к кровати, надавливаю на нее. – Я скажу Финчу принести тебе полотенце. Тебе наверняка хочется помыться.

Я следую за ней в комнату для мытья. Поворачиваю краны. Закрываю. Потом снова открываю. Нижний резервуар с крышкой предназначен для случаев, когда мне нужно вывести из себя испражнения или воду.

– Я думаю, здесь есть все, что может тебе понадобиться. Пользуйся, чем хочешь. Мм, тебе, наверное, довольно жарко в пальто и ботинках?

Она смотрит на мои ноги. Я осознаю, что мне нужно было снять ботинки Сильвии. Я начинаю снимать с себя одежду, и она отворачивается.

– Ну что ж, я тогда оставлю тебя принимать душ. Если тебе что-нибудь будет нужно, дай мне знать.

И дверь закрывается. Я выдыхаю. Поворачиваю кран в душе и наблюдаю за поднимающимся паром. Я задумываюсь о том, что она имела в виду под мытьем. Пытаюсь выжать что-нибудь из воспоминаний Сильвии, но они мигают, мои силы почти на исходе. Завтра мне нужно будет снова обновить Защиту и поделиться с кораблем моим прогрессом. Я должна оберегать себя от всех этих людей. Хотя опасными они не кажутся. Пока я не заметила никаких угроз. Это все потому, что они не действуют напрямую; мне стоит быть настороже.

Я боюсь мальчишку. Когда я увидела его на кухне, то не смогла вовремя подавить мерцание. Его глаза внимательно следили за мной. Помнит ли он меня? Но он не видел ничего, кроме мерцания, контура в метели. Пока я несла его в безопасное место, он был без сознания. Все, что он мог запомнить, – мои глаза в харибдианской форме. Как же он теперь может меня узнать, если я выгляжу как человек и ношу одежду? Он никогда не встречался с Сильвией. И даже если бы они уже были знакомы, он бы все равно не догадался, что я захватила ее тело и разум. Потому что он знал ее недостаточно хорошо, чтобы заметить разницу.

Я думаю о его синяке, как ярко он выделялся на его коже. Какими синими стали его губы под воздействием холода.

Я должна быть осторожной. Даже владея знаниями Сильвии, я уже наделала ошибок. Между моим обучением тому, как работает это тело, и получением информации из ее ментального архива есть ощутимый пробел.

Я продолжаю снимать одежду Сильвии. С ботинками возникают трудности. Моим пальцам приходится учиться, как развязывать шнурки. Я вытягиваю каждый из ее пальцев на ногах. Снова оказавшись босиком, я чувствую себя гораздо свободнее. Снимаю еще больше слоев, пока на полу не образуется кучка из них.

На стене висит овальная гладь. Зеркало. Люди любят в него смотреться. Разведчики узнали об этом в первую волну: несмотря на ужасный внешний вид, люди весьма тщеславные. Они обожают прихорашиваться, наряжаться, раскрашивать себя – то есть делать все то, что мы, харибдианцы, находим отвратительным.

Освободившись от слоев, я разглядываю свое новое тело: его холмы, впадины и выступы. Волосы в странных местах. Подозрительную впадинку внизу средней части тела. «Пупок». Люди рождаются от особи женского пола, к которой присоединяются мясным канатиком. Какой же примитивный и грязный способ вхождения в мир, на много световых лет далекий от Воспитательных комнат, для которых отбираются только лучшие, выращиваются в ростовых капсулах, где все питательные вещества тщательно выверены и условия жизни строго контролируются.

У меня бледное угловатое лицо. Освобожденные от шапки волосы темные и длинные, спереди обрезаны прямо над глазами. Глаза каре-зеленые. Нос усеян точками. Веснушки. Сильвия их ненавидит.

Я растягиваю рот в том, что они называют улыбкой. Трогаю твердые края моих зубов. У меня длинные ресницы, как у того парня. Один из передних зубов сколот.

Напоминание об эпизоде с велосипедом. Я одолжила его у брата. Катилась слишком быстро вниз с холма, перелетела через руль. Красная вспышка страха.

Я наклоняюсь вперед, заставляю глаза засеребриться. Вот. Я все еще внутри. Все еще я. Прижав ладони к стеклу, я пристально вглядываюсь в его глубины.

Ранее

Не дай человеческой хитрости обмануть тебя. Не допусти, чтобы тебя увели с пути к твоей истинной и ясной цели.

Отрывок из Мантры, Основатель-12, Харибда

Урок на борту Харибды, около двух или трех лет назад. В передней части Учебной комнаты появляется голограмма стоящего человека – голого и волосатого. Те, кто сидит в первых рядах, отшатываются в отвращении.

Покинув Воспитательные комнаты, в которых мы жили, будучи малышами, мы стали кадетами и приступили к изучению земных языков, земной флоры и фауны, харибдианской истории, работе с мерцанием, а также тренировали покорность, силу и выносливость. Слушали уроки по Мантре; изучали информацию, добытую в первую волну, тактики незаметности. Учились маскировке и трансформациям с помощью кожи. Мы получали непрекращающийся поток сведений, готовящих нас к следующему этапу.

Кадеты, займите свои места для сегодняшнего занятия, – звенит голос Основателей.

Голограмма человека поднимает голову. В этот раз это особь мужского пола. Он смотрит на нас как идиот.

Знать своего врага – значит обладать силой. Люди – низшая из всех форм разумной жизни. Они паразиты, они скверны. Это нам известно доподлинно. Они заражают друг друга. Они по большей части выживают в хаосе, а не в порядке. Люди живут как Шипастые. И если они выглядят безобидными, то это не значит, что они таковыми являются на самом деле. Шипастые прятали свое оружие ровно до нападения. У людей тоже есть скрытые оружия. Мы должны быть осторожными. Вам понятно?

– Да, – говорим мы. – Мы понимаем. – Нас учили этому всю жизнь.

Шестнадцать лет назад бесстрашные разведчики спустились на эту планету, чтобы протестировать доминирующие виды. Для сбора информации они сменили форму и притворились людьми, в итоге выяснив, что те прекрасно подходят для колонизации: они слабые, глупые, незащищенные. Кроме того, разведчики обнаружили близкую к идеальной биосферу, которая без людей должна стать еще лучше. Однако жизнь на Земле далась им нелегко. На обратном пути к кораблю многие из них погибли. Мы свели воедино все их открытия и создали новую партию харибдианцев – кадетов, рожденных, чтобы стать самым сильным поколением и закончить миссию.

Я чувствую прилив гордости, разливающейся по комнате. Мы и есть те самые кадеты. Я бросаю взгляд на Кадета-10. Как и я, она выбрала место впереди. И она так же, как и я, жаждет узнать, как сделать так, чтобы вторая волна оказалась намного успешнее первой. Мы так долго хотели это выяснить.

Основатели продолжают:

Мы считаем, что ответ на этот вопрос – миссия, для которой мы вас тренировали, а именно – вселение.

В комнате повисает тишина. Замешательство. Мы не знаем такого слова.

У вашей кожи есть множество великолепных свойств. Самое примечательное из них – способность терять вещественность и менять форму. Пока что вы пользовались ею только для мелких фокусов – трансформации и маскировки. Однако вы способны на большее. Гораздо большее. Поэтому, когда вы спуститесь на Землю, вы воспользуетесь этой способностью, выберете подходящего человека-хозяина и сольетесь с ним в единое целое. Вы поглотите все его мысли, привычки и знания. Вы вселитесь в него.

Мы все как один съеживаемся на своих местах в отвращении.

Подобраться настолько близко к человеку, буквально оказаться внутри его – это мерзость. Мы год за годом учили это на наших занятиях. Это запрещено Мантрой.

Проносится гул шепотков, мы все разглядываем человеческую голограмму.

Сквозь шум снова прорезается голос Основателей:

Кадеты, держите себя в руках. Мы понимаем ваше смятение. Некоторые из вас, возможно, ощущают панику или даже страх. И это нормально. Все это часть вашего учебного пути.

Пауза.

Мы знаем, что вы видите здесь противоречие. Но вы были избранными со времен Воспитательных комнат. Мы знаем, что вы к этому готовы.

В комнате происходит едва уловимая перемена. Мы все садимся немного прямее. Мы хотим, чтобы Основатели были нами довольны. Мы верим, что сказанное ими – правда.

Голос Основателей – ровный и мягкий:

Вы готовы к этому испытанию, кадеты?

– О да, да, – отвечаем мы.

Мы внимательно прислушиваемся к тому, как Основатели объясняют, почему это единственный способ завоевать мир людей и создать для нас новый дом. Мы должны будем захватить их тела, но потом они полноценно станут нашими. Мы обернем их харибдианской кожей, укрепимся таким образом в нашей новой форме, молекула за молекулой поглотим их информационное поле. Так жить на новой планете будет гораздо безопаснее: естественная защита людей убережет нас от микробов, нового чужого солнца и атмосферы, которая вредна для нас в естественном обличии. Да, мы могли бы использовать нашу собственную кожу для того, чтобы трансформироваться и копировать их, но гораздо проще и экономнее будет воспользоваться собственной энергией местной формы жизни. Более эффективное распределение ресурсов. Следовательно, нас не постигнет участь предыдущих разведчиков, которые потратили все свои силы, подстраивая свою форму под людскую.

Я тщательно концентрируюсь, стараясь все запомнить. Мельком оглядываю аудиторию. Другим кадетам тоже трудно усвоить эту информацию. Я не одна такая. Я напоминаю себе, что я сильная и что я докажу, что я самая лучшая.

Рисков будет предостаточно. Взгляните на этого представителя их рода, – учат Основатели, и голограмма начинает вращаться, показывая нам человека со всех сторон. – Если вы не хотите заразиться, вам нужно оставаться сильными. Вы хотите, чтобы вас заразили?

Мы смотрим. Нас передергивает.

– Нет, – отвечаем мы. – Не хотим!

Тогда знайте, что люди коварные, как Шипастые. Хозяин может попытаться вас отторгнуть, заставить вас сопереживать, испытать чувство заботы. Будьте равнодушными. Так они пытаются вас контролировать. Не позволяйте им ничего. Вы можете использовать их слабость себе на пользу. Вы всегда должны быть настороже. Помните, что вы харибдианцы.

Мы хором повторяем слова Мантры: «Я знаю, кто моя настоящая семья. Я принадлежу Харибде».

Вы все были выбраны из генофонда за вашу жесткость. Вас тренировали быть чистыми, храбрыми и целеустремленными. Сосредоточенными на одной-единственной миссии. Вы будете первыми, кто успешно вселится в людей. Но для этого вам нужно будет полностью подчиняться правилам Мантры.

Внутри меня горит вопрос, я жажду узнать. Я поднимаю руку.

Да, Кадет-39?

– Откуда вы знаете, что это сработает? Что, если у нас не получится… вселиться?

Длинная пауза. Ко мне поворачиваются все кадеты.

Потому что мы уже это делали.

Голограмма перед нами разделяется на две. Разведчик выходит навстречу человеку. Мерцание – он теряет вещественность и оборачивается вокруг человека; оказавшись внутри, возвращает вещественность своей харибдианской коже. Человек кривится, его глаза округляются.

Оно знает.

Серебристая рябь, и разведчик вновь обретает форму. Там, где раньше стоял человек, теперь кучка мерцающей пыли.

Кадет-10 поворачивается ко мне. Ее глаза сияют. Она наслаждается представлением.

Потом разведчик падает на колени, слабеющий, умирающий.

Некоторые разведчики пытались вселяться, но были слишком слабы для этого. Они были натренированы только на то, чтобы собирать базовую информацию об объектах. Вас выращивали без этих недостатков. Тот, кого изберут в качестве Первого Пионера, будет вселяться в людей, чтобы получить прямой опыт взаимодействия с человеческими эмоциями и слабостями. Эта информация необходима для воплощения проекта «Ультима». И ваши попытки будут успешными.

– А что случилось с этим человеком? – спрашиваю я.

Он тоже оказался опустошен. Перестал существовать. Его, так сказать, суть была высосана. Ничто стало ничем.

Смех. По аудитории прокатывается волна одобрения.

Я смотрю на кучку пыли. Она мерцает, а потом блекнет.

Симбиозная пыль, – объясняют Основатели. – Вот что случается, когда ты долго живешь в таком слабом существе. Обыкновенный побочный эффект от вселения. Если что-то подобное случится с вами, нужно будет просто переселиться в другого, более сильного хозяина.

– А если бы разведчик покинул его раньше?

Возможно, он бы выжил. Но какая разница? Ты задаешь слишком много вопросов. Что-то не так, Кадет-39?

Все смотрят на меня, выжидая.

Я трясу головой:

– Нет, ничего.

* * *

Воспоминание мерцает, потом бледнеет. Я опустошена. Я жажду воздуха. Я уже больна от того, что загнана в пространство с человеческими запахами и заперта внутри чужого тела. Мне нужно снова стать собой.

«Помоги мне, дедушка. Найди меня, Магдалена».

Мысли Сильвии оттягивают на себя внимание. У нее много друзей и родственников, о которых она часто думает. Меня кольнуло новое озарение. Что, если они уже задумались, почему она до сих пор не вышла на контакт? Недостаточно просто захватить ее физическую форму. Чтобы успешно выполнить миссию, я должна стать ею на всех уровнях.

Я нахожу ее телефон и включаю его искрой. Как и Основатели, люди так же заселяют свои компьютерные системы. У меня создается впечатление, будто это пространство, в котором люди без устали тормошат и расспрашивают друг друга.

Тридцать три непрочитанных сообщения.

«Как тебе семья?»

«Как дела?»

«Ты чего молчишь??? Ты в порядке?!»

Я быстро даю инструкцию чат-боту, чтобы тот отвечал каждый раз, когда ее люди выходят на контакт. Не так уж и трудно скопировать ее голос, дав приложению доступ ко всем ее предыдущим сообщениям.

Потом я покидаю тело Сильвии: разворачиваю свою кожу, теряю вещественность, снова становлюсь собой. Я кладу ее на кровать, натягиваю одеяло до подбородка. Она спит. Вселение изнурило ее не меньше, чем меня.

На ум приходит образ: голограмма человека. Он дрожит. А потом становится мерцающей горсткой пыли.

Я моргаю, прогоняя картинку прочь. Нет времени для глупостей. Меня сюда послали для выполнения миссии.

Но сначала мне нужно выбраться. Вот-вот настанет земная ночь. Я поднимаю раму окна наверх, внутрь влетает поток воздуха. Я хочу заново вдохнуть широкое пространство этого мира. Собираюсь с силами, подпрыгиваю и вылезаю на крышу. Повыше есть площадка. Я карабкаюсь туда, смотрю на небо и задерживаю дыхание.

Небо горит. На нем движутся и смешиваются все цвета радуги. Я пытаюсь дать им названия, но ни у меня, ни у Сильвии не хватает слов. Я не могу отвести взгляда, тянусь к небу пальцами, словно хочу потрогать. Оно красивое, как Воронка, но при этом другое. Солнечный диск закатывается за чернильные холмы. Сначала загорается одна звезда, потом другая. Скоро все земное небо оказывается усыпано ими. Повисает луна.

Я и представить себе не могла, что так будет. В мою первую ночь на Земле, на обожженном холме, куда я приземлилась, я уснула и пропустила это зрелище. А на корабле не было ни одного окна, из которого можно было бы выглянуть наружу: Основатели запретили все, что отвлекало бы нас от их учений.

Теперь же я смотрю на небо так, словно хочу выпить звезды. Если бы я их потрогала, было бы мне больно? Как от огня? Как от искр?

Но, даже не трогая их, я ощущаю нечто очень близкое к боли. Все это напоминает мне о том, что я должна обновить Защиту. Основатели направят на меня луч Защиты, я искупаюсь в его свете и буду защищена; они дадут мне силу, которая понадобится мне для выживания в этом мире.

Снег больше не падает. Улицы простираются вдаль, машины теперь ездят с подсвеченным передом. Внизу видны темные сгустки деревьев и кустов. Дерево в саду стоит тихо и неподвижно, словно задумалось.

Неожиданный стук. Кто-то открывает окно. Я замираю, прислушиваясь. Чувствую запах – обжигающий, горький. Вздох человека, выдыхающего прошедший день.

Это тот парень. Финч. Наши комнаты находятся на одном уровне. Если он сейчас сюда выберется, то увидит меня такой, какая я есть на самом деле, – мне надо замаскироваться и спрятаться. Если это вообще сработает; я вспоминаю нашу первую встречу, он тогда словно знал о моем присутствии. Создается впечатление, что, когда я рядом с ним, мне трудно использовать свои силы, фокусироваться. Возможно, он опасен. Я тщательно концентрируюсь на том, чтобы оставаться неподвижной.

Выйдет ли он на крышу? Я прислушиваюсь изо всех сил. Слышно только его дыхание, запах горького дыма.

Я непроизвольно мерцаю.

– Здесь кто-то есть?

Я съеживаюсь. Звук приподнимаемого выше окна.

Однако потом все озаряется светом. Громкий рокот за забором. Хлопает дверь машины. Звук шагов. Крик снизу.

– Финч, ты идешь с нами? Я слышала, что случилось.

– Дипа, это ты? Подожди, я спускаюсь.

Звук захлопнутого окна.

Я закрываю глаза, меня омывает облегчением.

* * *

Мне снятся дверные проемы. Белый шипящий портал. Фиолетовая поцарапанная дверь.

Стук. Я смотрю вниз, мои человеческие руки все в синяках и ссадинах. Когда я прекращаю стучать, звук остается. Прижимаю ладони к двери, прислоняю к ней лоб. Я не знаю, пытаюсь ли я пробраться внутрь или выбраться наружу.

* * *

Я пробуждаюсь от звука другой машины. Наступило новое земное утро.

Я наблюдаю за тем, как люди готовятся уезжать. Они много раз открывают переднюю дверь, заходят и выходят, снова ее захлопывают. Но никто не смотрит наверх. Никто не видит меня на крыше. Все укутались в куртки с капюшонами. Малышка по имени Дудлс кричит и плачет. Финч стоит над ней и говорит что-то тихим голосом. Стелла сидит в машине, заставляя ее рычать. Дудлс забирается внутрь. Громко хлопает дверью. Машина медленно движется по недавно оттаявшей дороге.

На Финче снова черная куртка. Я наблюдаю за тем, как он садится на двухколесник, запускает его и тоже вскоре исчезает из поля зрения. Я проскальзываю обратно в дом через окно спальни. Мне нужно воспользоваться этим временем и начать работу.

Я не смогла заснуть на этой кровати. В комнате Дудлс было по-другому. Тогда я легко провалилась в сон, потому что Сильвия была измотана от вселения и беготни за Пеппер по всему человеческому городку. Однако в этот раз я не могла вселиться в человека и быть запертой на всю ночь. Я не могла лежать на незнакомых простынях, на человеческой кровати, чувствуя, как Сильвия проталкивается с краев сознания, требуя вернуть ее тело. Теперь она в ней спит. Ее веки дергаются, а потом ненадолго открываются. Видит ли она меня?

«Только не думай о горстке пыли».

Я быстро теряю вещественность, обволакиваю ее, возвращаюсь внутрь.

В первую очередь я осматриваю сумку Сильвии. Внутри завернутые мягкие рулончики. Больше укрывал – человеческой одежды. Пухлая сумочка с незнакомыми предметами, цилиндриками, кисточками. В отдельном отсеке обнаруживается маленький сверкающий буклет с золотистой птицей на обложке. Внутри фотография Сильвии, глаза смотрят вперед, лицо ничего не выражает.

На самом дне я нахожу красные ботинки, отличающиеся от тех, в которых она ходила по снегу. По бокам у них есть движущиеся зубы: «Молния». Я принюхиваюсь: чувствуется смесь запахов человеческой и животной кожи. Кладу их обратно в чемодан.

Потом я спускаюсь вниз. На кухне Пеппер сидит в своей корзине, выпрямившись настолько, насколько это возможно. Наблюдает за мной. Разговаривают человеческие голоса.

До-о-оброе утро, Вустершир. До Рождества осталось всего шесть дней. Снег прекратился, поэтому давайте порадуем вас праздничным настроением. На снежную тему, конечно же. В первую очередь поприветствуем нашего старого друга Шейкина Стивенса[6], я уверен, вы его помните, с песней «Merry Christmas Everyone!».

Звучит музыка – мужчина поет о снеге.

На кухне никого нет, только собака. Звуки доносятся из аппарата на столешнице. Я машу над ним рукой, и он шипит; голоса смазываются, потом затихают.

Радио.

– Доброе утро, Пеппер, – говорю я собаке.

Она виляет хвостом.

«Сначала осмотрю дом, пока люди уехали, – думаю я. – Начну со спален, просканирую их, впитаю все, что смогу, для Харибды. Какие у них уязвимости? Какие у них слабости?»

Собака прыгает на меня, гавкает.

– Нет, – говорю я. – Сидеть, сидеть!

Я отпугиваю ее искрой. Она высоко взвизгивает и, дрожа, бежит обратно к своей корзине. Шерсть мерцает, она облизывает лапы, опускает морду и смотрит на меня.

Сначала комната парня.

Стены внутри покрыты изображениями планет, лун и звезд. Малыш на двухколеснике летит над лесом на фоне большой луны. Кровать Финча стоит под скатом крыши. Кровать аккуратно заправлена, даже уголки подогнуты, одежда сложена. Я нюхаю подушку, она пахнет мятным ополаскивателем и собакой. Рядом с кроватью Финча лежит стопка страниц – «2001 AD»[7]. Я беру самую верхнюю и нюхаю: запах сладкий и сухой. Эта комната ассоциируется у меня с тишиной. Местом, в котором можно спрятаться. Я провожу запястьем по всему перечисленному, чувствую покалывание на коже, которая записывает новую информацию.

Над его кроватью много фотографий, мягко выцветших, как лепестки сухих цветов. На многих изображены одни и те же фигуры: черноволосый мальчик стоит рядом с высоким мужчиной. Только мальчик на каждой фотографии разного роста и возраста, а на мужчине постоянно одна и та же куртка, которую сейчас носит Финч. Черная, спереди слово «NASA», на рукаве флаг с белыми и синими полосками.

На длинном столе тихо жужжат два больших экрана. На треноге стоит его дальногляд, то есть телескоп, направленный на окно в крыше. Я прислоняю глаз к его кончику. Все размывается, видно только яркое солнце.

Снизу доносится звук. Я уже собиралась уходить, но боковым зрением уловила какое-то движение.

Один из его экранов проснулся. На нем видны создания с пузырчатыми телами, которые сокращаются и раскрываются. Они пульсируют, их длинные отростки развеваются, как волосы. Я ищу подходящее слово: «Медуза». Я видела их иногда на стенах-проекциях дрейфующими среди рыб. Смотрю на них зачарованно. Их пульсирующие движения успокаивают меня, заставляют забыть о цели. Потом я замечаю внизу экрана символ в виде конверта. Я провожу над ним запястьем. Выплывает слово: «Неотправленное». Когда медузы исчезают, на их месте на экране появляются слова.

Дорогой папа,

я знаю, что прошло немало времени.

У нас тут происходит слишком много странной фигни, которую я не могу толком объяснить.

– Что ты делаешь в моей комнате?

Захлопываю крышку. Быстро оборачиваюсь. Финч стоит прямо за мной. Его глаза горят.

– Осматриваюсь.

– Осматриваешься?

Воздух как будто стал совсем другим. Я не могу сказать Финчу, что обыскивала его комнату. Я не могу сказать, что мне нужно записывать информацию…

– Именно так, я…

– Пожалуйста, покинь эту комнату. Извини, конечно, но тебе сюда нельзя. – Каждое слово произнесено медленно и четко.

Он широко распахивает дверь.

– Пеппер, э-э, развлекалась, как могла, пока ты тут осматривалась. – Мы спускаемся вниз, его голос холоден, как оконное стекло.

По всей кухне разбросана одежда, с плиты свисает юбка-колокол Стеллы, под столом валяется наполовину сжеванный башмак. Весь пол усеян чем-то похожим на розовую бумагу.

– Пеппер! Брось это!

Пеппер тащит за собой свою корзину. С ее головы тоже что-то свисает. Финч стягивает это с нее.

Потом он начинает собирать одежду по всей кухне. Я отцепляю нечто болтающееся на дверной ручке и протягиваю ему. Финч вырывает предмет у меня:

– Мама только что одежду постирала. И, судя по всему, она прогрызла пакет с кормом.

– Кто, Стелла?

– Пеппер. – Он забирает ключи с крючка. – Забыл взять. – Поворачивается ко мне. – Слушай, на тебе собака, присматривай за ней, хорошо? Мама написала тебе инструкцию на стикерах. Мне нужно вернуться на работу, скоро начинается моя смена…

Хлопает дверь. Пеппер рядом со мной ухмыляется и шумно дышит.

* * *

На столе лежат липкие розовые квадратики – стикеры. Они порваны и пожеваны – их погрызла Пеппер. Я складываю их вместе, до тех пор пока закорючки на них не образуют слова.

1. Когда встанешь, покорми Пеппер (две с половиной кружки сухого корма – стоит на столешнице), а потом выйди с ней на прогулку – у тебя будет ~5 минут на то, чтобы вывести ее на улицу.

2. Отправляйся с ней в парк, который находится у нас за домом. Бросай ей там теннисный мяч, пока она не ухайдакается. Лучше всего использовать «Турбо-метатель».

3. НЕ корми ее ничем другим.

4. НЕ оставляй ее одну.

5. Удачи!!!

В пакете с собачьим кормом виднеется дыра размером с голову. Расстегиваю верх: внутри в коричневых гранулах утопает желтая кружка. Насыпаю корм в миску Пеппер, отмеряя ровно две с половиной кружки.

Пока я это делаю, она сидит рядом со мной и стучит хвостом по полу.

– Ешь, – говорю я. И она ныряет мордой в еду.

Пока она занята, я могу продолжить сбор информации.

«Have yourself a merry little Christmas»[8], – раздается голос.

Я резко поворачиваюсь, мерцаю. Звук исходит из гостиной, рядом с каким-то деревом. Большой экран в углу ожил. Тут я осознаю, что Пеппер уже поела и наступила на простенький электронный девайс. Пульт.

На экране появляется семейство людей: они стоят на коленях у блистающего огнями дерева и разворачивают цветастую бумагу.

Я смотрю, как маленький мальчик достает из своей порванной бумаги «Монстробластер», а женщина рядом с ним улыбается и смеется. Мальчик бежит, чтобы обхватить ее руками. Я продолжаю смотреть. Посылаю в него искру, чтобы сцена поменялась.

За столом сидит человек, не улыбается. За ним на стене-проекции мелькают картинки. «Артиллерийские дуэли продолжаются, битва не заканчивается», – говорит он мне.

Бегут темные фигуры, опустив головы. Здания похожи на сколотые зубы. Взорванный пейзаж. Сцены смерти, разрушений и войны.

Взрывы. Умирающее солнце. Похоже на вторжение Шипастых. Основатели правы. Мы справимся со всем намного лучше. Люди не заслуживают этой планеты.

Я снова отправляю искру, сцена меняется.

Женская особь с голубыми волосами выдавливает зеленые завитки на башню, собранную из круглых губок. Вокруг одной из ее рук завиваются крупные яркие цветы.

– Каково это – попасть в полуфинал «Коронных Рождественских блюд», Кейт?

– Просто потрясающе! Я здесь ради моего дедушки.

За столом сидит группа людей. На кухне. Они тесно столпились над тарелками с тортом.

Происходящее не выглядит опасным. Их лица улыбаются, глаза сияют.

Я сажусь ближе и впитываю происходящее.

Так проходит день.

Я узнаю, что хлопья «Солнышко» – единственные хлопья, с которых стоит начинать свой день, что скоро начинается январская распродажа и что люди на Рождество отдают друг другу свои сердца.

Крупный план: вниз льется горячая блестящая подлива. «Ммммм. – Члены семьи улыбаются. – Спасибо, папа!»

«Накормите их любовью в это Рождество», – говорит голос.

Сцена снова меняется.

Сначала мне кажется, что это существа другого биологического вида. Двухголовое создание качается и бормочет. Потом они помещают свои ладони по обе стороны противоположного лица. Все-таки люди. У одного из них глаза полузакрыты, улыбается, рот полуоткрыт. Я наклоняюсь вперед.

Они соединяются. Гладят друг друга своими губами.

Экран меняется. Я моргаю. Смотрю на мои руки – руки Сильвии. Касаюсь шеи и губ. Нет. Наш образ жизни лучше. Никогда не прикасаться. Держаться на расстоянии. Быть под защитой и защищать. Чтобы вернуть концентрацию, я шепчу слова Мантры: «Прикосновения ведут к агонии, чувства – к страданиям».

Харибда знает лучше всех. Я должна быть настороже, как они мне и говорили. Я напоминаю себе: «Люди опасны, как Шипастые».

Я вздыхаю. Больше тут нечего изучать.

Небо снаружи потемнело. Люди скоро вернутся домой. Я оглядываюсь по сторонам. Пеппер кормится из фиолетовой фольги. По всему полу валяются обрывки и обертки. Дерево наполовину завалилось, на нем покачиваются яркие шары. Мы с собакой смотрим друг на друга.

Я отбираю у нее фольгу, и Пеппер вертится на задних лапах.

– Пошли, – говорю ей. Мне нужно, чтобы она была чем-то занята, пока я выполняю свою миссию.

Я увожу собаку наверх. В комнате Стеллы тихо и темно. У окна стоит большой аппарат с надписью «Speedo-Runner». Я встаю на него. Пол под ногами начинает двигаться, мне приходится быстро-быстро идти, на экране передо мной мелькают цифры.

На стене Стеллы висят полосы блестящей бумаги – ряды цветов, помеченных заголовком «Мир творчества». Я пробегаюсь пальцами по каждой, касаюсь написанных на них слов: «теплый платан», «осенний рассвет», «запеченная тыква», «шоу-бизнес», «апельсиновый лимонад», «полуночное море», «лесная шалость» и «сиреневый румянец». Как странно собирать коллекцию цветов. Они похожи на Воронку, только действуют на меня более успокаивающе.

– «Объятие», «марлин», «морской прибой», «оазис», «рожденный в небе», «веревочный». – Я шепотом произношу каждое название, поглаживая полоски.

Сорок калорий и тысячу шагов спустя я уже знаю их все наизусть.

– Гав-в! – говорит Пеппер.

И начинает стягивать покрывало с постели Стеллы. Я заново его поправляю и разглаживаю, собираюсь было выгнать Пеппер из комнаты, но тут заново смотрю на аппарат, и у меня появляется идея.

* * *

Экран Финча ждет меня. Если я буду действовать быстро, то успею.

Мне нужно понять, много ли он успел увидеть, что он запомнил. Мне не нравится, как он на меня смотрит, словно его глаза видят меня насквозь.

«Извини, конечно, но тебе сюда нельзя».

Я отмахиваюсь от его слов. Если я буду очень осторожной, он ведь ничего не узнает, правда?

В этот раз он закрыл доступ к своему девайсу паролем. Мне не составляет никакого труда просканировать его компьютер и забраться внутрь.

* * *

Дорогой папа,

я знаю, что прошло немало времени.

У нас тут происходит слишком много странной фигни, которую я не могу толком объяснить. Как ты понимаешь, маме я этого рассказать не могу. Поэтому рассказываю тебе. Все равно ты мне не ответишь.

В общем, вчера я отправился на холмы с твоим телескопом, нашим телескопом, которым ты позволял мне пользоваться, когда я был еще ребенком. Глупая затея: в прогнозе предупреждали о метели, и в кои-то веки не ошиблись. Дипа уговаривала меня уйти, но я ее и слушать не хотел. Ну ты знаешь, каким я упрямым становлюсь, когда чем-то увлечен.

Я был на пути к Окраинному холму, когда увидел что-то странное. Мне не очень-то хотелось возвращаться домой, потому что сейчас это последнее место, где я хочу находиться. Я раздумывал, будет ли мама опять меня тормошить насчет поступления в универ, и сколько истерик закатит Дудлс перед тем, как наконец принять ванную, и выгулял ли кто Пеппер. В общем, вот я плетусь и вдруг вижу свежие следы на снегу. На первый взгляд человеческие, вот только с одной подозрительной особенностью: это были отпечатки босых ног.

Сам посуди: кто, находясь в здравом уме, будет снимать ботинки посреди метели? Я остановился, чтобы рассмотреть их, но тут у меня возникло неприятное ощущение, будто за мной кто-то наблюдает. Я поднял голову и увидел силуэт. Готов поклясться, среди деревьев стояла какая-то фигура, смотрела на меня. Нечто серебристое, мерцающее, припорошенное снегом.

У меня сердце в пятки ушло. Я убежал оттуда, сильно напуганным. В этом силуэте было что-то нездешнее. В смысле, это существо совсем не походило на человека. Я запнулся, упал на спину и покатился вниз, в карьер. Каким-то образом я умудрился схватиться за дерево, торчащее из скалы, и упал на выступ.

Потом я, видимо, отключился, потому что больше ничего не помню, кроме странных снов. У меня было такое ощущение, будто меня несет кто-то удивительно сильный. И эти глаза, папа. Серебристые глаза! Звучит безумно, да?

Даже не знаю, зачем я тебе это все рассказываю. Я никогда не смогу тебе это отправить, потому что…

На парковке раздается шум. Семья вернулась. Я опускаю экран, закрываю дверь. Сегодня вечером мне будет что показать Харибде во время обновления Защиты, уже предвкушаю их похвалу.

Однако что-то не так. Нехорошая атмосфера. Громкие звуки.

Я крадусь и прислушиваюсь.

– Это еще что такое?

– Мама… Мама! Ты видела Пеппер?

Повышенные голоса. Дудлс. Стелла. Гавканье собаки. Хлопающая дверь. Потом тишина.

А теперь что не так? Какие еще человеческие правила я нарушила?

Я делаю глубокий вдох и спускаюсь.

* * *

Будучи великодушными и заботливыми, Основатели покроют тебя Защитой, эта броня сделает тебя сильной, даст тебе энергию.

Отрывок из Мантры, Основатель-12, Харибда

– Пеппер лает без остановки, ты в курсе?

Дудлс стоит в дверном проеме комнаты Стеллы и с яростью смотрит на меня. Облако ее волос с одной стороны выше, чем с другой.

– Кое-кто привязал ее к беговой дорожке, она сбежала и устроила дикий беспорядок. – Дудлс проталкивается мимо меня к лестнице, бросает через плечо: – Мама ушла в свою мастерскую, чтобы «билитироваться»[9].

Пеппер больше не привязана крепко-накрепко к аппарату для бега, где я ее оставила. «Турбо-метателя», который я прикрепила к дорожке спереди, тоже нигде не видно. Что еще хуже, собака, похоже, прогрызла часть двери в спальню.

Я смотрю на экран. Она пробежала три тысячи шагов, что равняется 1,3 километрам.

Возвращаюсь на кухню, Дудлс теперь сидит за столом, по которому рассыпаны цветные ручки. Девочка тянется к конусообразной банке, покрытой кнопками, с округлой головой и длинными ручками. Я сканирую ментальный архив Сильвии: «Далек»[10]. Безжалостный захватчик Вселенной. У этого экземпляра отворачивается голова, и внутри обнаруживаются печеньки. Дудлс берет одну и продолжает рисовать.

– Мама хочет с тобой поговорить. Она ждет тебя в своей мастерской.

Слышу громкое «гав-гав-гав», на кухню врывается Пеппер, за ней входит Финч.

Моя рука мерцает, я прячу ее за спиной. У Пеппер на голове висит мишура, еще за ней тащится провод с маленькими лампочками.

Финч сдергивает с нее все лишнее.

– Я думал, твоей обязанностью было за ней присматривать. – Он сердито смотрит на лампочки и кладет их на кухонный стол.

Дудлс хихикает, прикрываясь ладонями.

– Я уже сказала, что ей надо поговорить с мамой. – Она берет еще одно печенье из банки-Далека. Раскрашивает что-то на своем рисунке. – Вот. Готово. Тебе нравится?

Она поднимает лист, чтобы нам обоим было видно. На нем человек с розовыми волосами стреляет в высокую босую девушку. Из оружия исходят зигзаги, символизирующие выстрелы. Размером оно почти со свою обладательницу, на нем написано: «Супергалактический лазер-бластер».

* * *

В мастерской Стеллы к потолку подвешены листья, рисунки, бумажные цветы, обрезки ткани, бумага для проращивания семян. А еще фотографии, перья и нити. Повсюду лежат коробки и свертки с одеждой и материалами, газеты, рассыпавшиеся бусины и ленты. Банки с пуговицами. Тазики с яркими разноцветными кирпичиками из пластика. Плотные стопки тщательно перевязанных открыток на день рождения, на Рождество, на День матери: «Добро пожаловать домой», «Поздравляю», «Спасибо», «Люблю тебя, мамочка».

– Поставь обратно, пожалуйста.

Я ставлю на место банку, которую держала в руках.

Стелла сидит спиной ко мне. В этот раз колокольчики на ее юбке молчат. Напротив нее – стопки тонких желтых книжек. Вытряхивает маленькую палочку из картонной коробочки, на которой написано «Marlboro Lights». Зажимает ее между губ, вызывает огонь большим пальцем и поджигает.

Я смотрю на нее во все глаза.

Глубокий вдох. Она постукивает кончиком палочки в одну из своих кружек. Вздыхает.

– Просто присядь. Мне нужно с тобой поговорить.

Единственное место, куда можно сесть, – табурет, заваленный вырезанными отпечатками ладоней. Я чувствую на себе ее взгляд, пока убираю их и кладу на пол. От ее горящей палочки исходит горький дымок. Сигарета. Сильвия курила такую один раз вместе с парнем, у которого была синяя челка.

– Судя по всему, ты оставила Пеппер на весь день привязанной в моей спальне. – Голос Стеллы холоден, как лед. Она наклоняется вперед. – Теперь мне хочется услышать твою версию. Итак. – Она откидывается назад. Создает еще больше дыма. Наблюдает за мной.

Из дома доносится лай Пеппер. В воздухе ощущается опасность. То ли имела в виду Харибда, говоря про скрытую угрозу от людей? Стелла сверлит меня глазами. Мне нужно убедить ее в том, что я не хотела навредить животному.

– На три тысячи шагов у нее ушло ровно десять минут. – Я хочу добавить, что для собаки ее размера и веса нужно намного больше, но у меня язык заплетается. Кожу покалывает. Я чувствую себя опустошенной.

– Мне нужно обновить Защиту.

– Что, прости?

Я слишком поздно осознаю, что сказала это вслух.

Стелла показывает мне стопку желтых тетрадей:

– Вот. Смотри, что наделала Пеппер! Видишь, что случается, когда она остается без присмотра?

Все тетради наполовину искусаны, имя «миссис Мэттьюс» на каждой погрызено. Я открываю самую верхнюю и вижу, что слюна собаки размыла чернила.

– Все мои оценки, Сильвер. Моя группа готовится к экзамену. Я их учительница, черт возьми. Как мне им теперь объяснять, что это моя собака съела их домашнюю работу?

Она вырывает у меня рабочие тетради и бросает их на пол:

– Я уже молчу о том, насколько жесток был твой поступок. Бедная собака, зачем ее так мучить.

– Но я не хотела…

Однако слова Стеллы только продолжают набирать обороты.

– Дала ей уронить елку… и тебе не кажется, что пора переодеться?

Я смотрю на халат, который нашла на двери Сильвии. Снаружи Пеппер носится по саду и лает на воздух.

Глаза Стеллы горят.

– Сильвер, я не уверена, что мы с тобой сработаемся.

– Сработаемся?

– Да, с тобой. У нас не получается. Я понимаю, что тебе тяжело быть далеко от дома, и я не могу отрицать, что ты не пыталась помочь нам с Пеппер… Но твои методы…

– Я могу помогать лучше! – говорю я.

– Возможно, я все-таки просто не готова к тому, чтобы брать на проживание чужого человека. Я верю, что ты не замышляла ничего дурного, Сильвер, но Финч говорит, что этим утром застал тебя в своей комнате и ты позволила Пеппер устроить такой беспорядок, а теперь еще и это. Я думала, если мне кто-нибудь будет помогать по дому, у меня появится время на то, чтобы поработать над моей заявкой на выставку. Я думала, что наконец-то выхожу из тупика, а теперь мне надо заставить моих одиннадцатиклассников переделывать всю работу заново и дерево тоже заново украшать, и, черт, я говорю слишком много… Послушай… – Она наклоняется вперед, в ее глазах те же медно-рыжие вкрапления, что и у Дудлс. – Я не думаю, что мы сработаемся, Сильвер. Мне очень жаль, но тебе придется уехать.

Комната плывет. Я не могу признаться Харибде, что потерпела неудачу. Нет, только не сейчас, моя миссия только началась.

– Пожалуйста, – говорю я. На моем языке слово звучит странно, но не на языке Сильвии.

Из нее продолжают литься слова. Она говорит, что знает других учителей со свободными комнатами. У меня такое ощущение, будто я куда-то падаю.

– Пожалуйста, – повторяю я.

Стелла долго смотрит на меня, потом тушит сигарету, тыкая ею о кружку.

– Боже, теперь я чувствую себя ужасно. Рождество ведь совсем скоро. – Она вздыхает. – Ладно, давай так, договоримся об испытательном сроке, хорошо? В одну неделю. Оставайся жить в той комнате, но в обмен ты будешь четко следовать всем моим инструкциям по присмотру за Пеппер. И ты никогда не должна забывать о личных границах. Больше не заходи в комнаты моих детей.

Я киваю и быстро ухожу, пока она не передумала.

Земное солнце проливает на небо свои невозможные цвета, а я шагаю к месту своего приземления на Обожженном холме.

– «Киноварь»[11], «солнечный танец», «коралловый восторг», – говорю я по пути.

Я боюсь людей с их пронизывающими взглядами. Они очень мнительные и гораздо умнее, чем мы думали. И они на самом деле коварные. Когда я обновлю Защиту, Основатели увидят, что я не справляюсь с моей задачей. Что я позволила парню увидеть меня в истинной форме, что Стелла мне не доверяет, что она дала мне одну неделю. Каким-то образом мне нужно убедить Основателей в том, что я все еще на верном пути к выполнению моей миссии.

* * *

Сегодня видно новую звезду – холодную, яркую, серебристую. Прибыв на место высадки, я закрываю глаза и жду. Я знаю, что мой корабль висит надо мной под маскировкой. И теперь я чувствую холодные мурашки от обновления Защиты. Моя кожа сразу же наполняется энергией Воронки, она получает подзарядку и одновременно передает в обмен информацию, которую я собрала. Но что-то изменилось. Обычно я жду речи Основателей с нетерпением, сейчас же мой позаимствованный живот сжимается от страха.

Я стараюсь стоять прямо и шепчу Мантру:

– Я сильная. Я могущественная. Я принадлежу Харибде.

Добро пожаловать назад, Первый Пионер. Сколько времени прошло с твоего последнего обновления Защиты?

– С тех пор как я приземлилась на Землю, прошло два дня.

Как ты себя чувствуешь, дитя?

– Я чувствую себя в безопасности. Я чувствую себя защищенной. Сильной.

Следовала ли ты Мантре?

– Да, я следовала Мантре.

Судя по твоей информации, ты помедлила с мальчишкой. Он прекрасно подходил для вселения. – Пауза. – Почему так?

– Я… я не была готова.

Ты не была готова? Мы построили корабль Харибда, подарили тебе жизнь, тренировали тебя быть Пионером с младенчества. – Их голос переходит на визг. – А ты смеешь нам говорить, что была не готова?

Я падаю на колени, мои пальцы тянут обожженную траву.

– Я прошу прощения, о Харибда.

Нам не нужны твои извинения. Они для слабых. Нам нужны результаты. Какие результаты у тебя есть, Первый Пионер?

– У меня есть информация.

Собаки, цвета и бредни мальчишки. Что это за информация? Ты тратишь время впустую!

– Простите меня, я…

Бестолочь!

Я съеживаюсь.

И какими методами ты пользуешься? Обыскиваешь их жилище. Смотришь их медиа. Ведешь себя пассивно. Мы тебя не этому учили. Разведчики уже добыли для нас подобную информацию. Мы хотим от тебя большего, Первый Пионер. Чего же ты ждешь?

Я глубоко дышу. Закрываю глаза.

– Что я могу для вас сделать, о Харибда?

Мы хотим, чтобы ты сосредоточилась. Мать уже тебя подозревает. А должна доверять тебе. Больше никаких ошибок. Они должны поверить в то, что ты одна из них. Ты получила ультиматум! От человека!

Я смотрю на яркую звезду, которая на самом деле Харибда.

– Я разработаю план, о Основатели. Я не подведу.

Отлично. Есть только одно направление, следуя которому ты можешь добыть полезную информацию. Выясни, какие у людей слабости. Ты вселишься в каждого из членов семьи. Начни с матери. – Пауза. – И напоминание тебе, Первый Пионер, чтобы лучше фокусировалась.

Ветер хлещет по лицу. Деревья, кусты, Обожженный холм исчезают. На их месте возникают голограммы. Человек, голый и глупый, спотыкаясь, идет вперед. Теперь он сменяется присевшей собакой с прижатыми ушами и щелкающими зубами. Теперь я вижу земное солнце, неистовое и яркое. Наконец – Воронку, вечно вращающуюся в луче обновления Защиты. Я отворачиваю лицо от ее рева, сжимаю пальцы на почерневшей траве. Она исчезает.

«Основатели напоминают мне, зачем меня сюда отправили», – говорю я себе. Эти символы мне уже показывали. Они обостряют мое чувство долга, и, как бы они ни пугали, без них никак.

В состоянии ли ты выполнить эту миссию, Первый Пионер?

– О да, Харибда.

Вспомнила ли ты свое предназначение? Ты все еще верна проекту «Ультима»?

– Да, я…

Тогда не подведи нас.

Звезда, которая на самом деле Харибда, пульсирует еще один раз и исчезает.

Ранее

В земных годах мне тринадцать, я сижу в камере Исправления поведения. Я здесь в первый раз, хотя знаю других кадетов, которые здесь уже были. Мне страшно.

У стены стоит монитор, наблюдает за мной. Когда я вошла, меня привязали к стулу. Теперь мы ждем.

Знаешь ли ты, почему ты здесь, дитя? – наконец – по ощущениям спустя целую вечность – звучит голос Основателей.

– Я ослушалась, о Харибда. Я вошла в Воспитательные комнаты, хотя это было запрещено.

Я начинаю дрожать.

Тебе повезло, что в твоем спальном секторе есть ответственный кадет. Нас, разумеется, предупредили о том, что твоя капсула сна пуста.

На пустовавших до этого момента стенах-проек-циях вспыхивает знакомое мне лицо. Смелое, пылкое, с яркими глазами. Оно говорит:

– Кадет-39 воспользовалась отключением света, о Харибда. Я пыталась убедить ее не идти в Воспитательные комнаты, но она меня не послушала. – Кадет-10 склоняет голову. – Я подумала, что мой долг – сообщить вам.

Внутри меня сжимается что-то холодное. Не могу поверить, что Кадет-10 так со мной поступила.

Я пытаюсь подобрать слово для этой новой эмоции. Наверняка я знаю только одно: то, что я испытываю, запрещено. Потому что это чувство означает, что мы с Кадетом-10 стали слишком близки. Можно даже сказать, что мы друзья.

Меня начинает трясти еще сильнее, когда получается подобрать правильное слово: «Предательство».

– Все было не… – начинаю говорить я, однако сковывающие меня ремешки сжимаются, голова фиксируется в неподвижном положении. Я пытаюсь сопротивляться, но напрасно.

Расслабься, дитя. Мы просто хотим тебе показать несколько символов. Чтобы помочь тебе сфокусировать разум. Тебе нужно будет только смотреть на стены. Не прекращай на них смотреть.

Меня продолжает трясти, а лицо Кадета-10 перетекает в новый образ. А потом еще в один и еще в один. Изображения сменяют друг друга.

Кошка. Малыш. Щенок. Цветок. Солнце. Рыба. Ростовая капсула. Ребенок с поднятыми руками.

Значит, не наказание. Мне всего лишь надо смотреть на картинки.

Собака, которая как будто улыбается. Маленькая панда, неуклюже делающая свои первые шаги.

Появляется больше символов. Кадет-10. Воронка. Человек с широко раскрытым ртом. Человек с крепко зажатыми глазами. Человек, раздетый, дрожит у портала. Кадет-4 корчится на полу.

Меня коробит.

Открой глаза.

Я не хочу это видеть.

Хнычущий ребенок, его лицо измазано грязью и слезами. Старик, протягивающий пустую миску. Мать, поднимающая безжизненное дитя.

Если все это проверка, я не должна реагировать. Но как я ни стараюсь очистить свой разум, не чувствовать, сменяющие друг друга картинки продолжают жечь. Я не сдерживаюсь и вскрикиваю.

Поток изображений не прекращается. Они, наоборот, начинают меняться быстрее, каждую секунду появляется новое. Я перестаю улавливать ход времени, перед глазами все плывет, я мерцаю и вспыхиваю.

Пока…

Достаточно. Можешь идти.

Зажим на моей голове раскрывается. Ремешки перестают сковывать тело. Я сажусь прямо и моргаю. В голове туман, некоторые символы продолжают в нем мелькать. Неужели наказание закончено? Я стараюсь не слишком на это надеяться.

– Вы не отправите меня в Воронку?

А ты хочешь, чтобы отправили?

– Лучше умереть, чем допустить промах, – говорю я, но мой голос срывается.

Спасибо, Кадет-39. Можешь возвращаться на занятия. Мы получили все, что нам надо.

Я медленно встаю. Моя голова пульсирует, но я чувствую себя легче. Опустошенная, но успокоенная. Я не понимаю, что только что произошло, но не мне ставить под вопрос мудрость Харибды.

Основатели добры. Они всегда знают, как лучше. Они видели мои слабости, и они простили меня. И я за это благодарна.

– И это все? Больше ничего?

Портал с тихим шипением раздвигается в стороны.

* * *

– Финч, заберешь Дудлс из школы? Мне нужно сосредоточиться на заявке к выставке. – Стелла раскладывает веера цветов по обеденному столу.

– Я схожу за ней, – быстро вызываюсь я. Растягиваю лицо Сильвии в улыбке.

Сильвия сегодня беспокойная; я чувствую, как она сопротивляется. Вселение совсем не похоже на то, как нам его описывали. Меня не отпускает чувство, будто не человек заражает меня, а я заражаю ее.

Я ждала, пока представится возможность застать Стеллу в одиночестве. Чтобы вселиться в нее по приказу Харибды, мне нужно покинуть тело Сильвии, а это значит, что сделать это я могу только ночью, когда она будет спать. И все же прошлой ночью этого не произошло. Уже второй раз.

Вместо этого я старалась быть идеальной гостьей и собачьей няней. С тех пор как я получила предупреждение, я только и делала, что отводила Пеппер в парк и бросала ей там мячик с помощью «Турбо-метателя» весь день напролет. Я больше не прокрадывалась в комнаты людей. Я заново украсила дерево. Мне нужно показать Харибде, что люди мне доверяют.

Стелла бросает взгляд на Финча. Ее взгляд говорит: «Не оставляй Дудлс наедине с этой девушкой».

– Пусть лучше Финч сходит, – говорит она весело. – Учителя его знают.

Финч не смотрит на меня, завязывает свои ботинки, потом говорит:

– Если хочешь, пойдем со мной. И возьми Пеппер, Дудлс будет рада.

Пеппер танцует, кусая свой поводок.

– Сидеть! – приказывает Финч, и она садится и дрожит от нетерпения, пока к ней прицепляют поводок.

Сегодня я оделась как следует. Я проверила, чтобы одежда из чемодана Сильвии сочеталась на мне так же, как на людях по телевизору. На мне джинсы, футболка, куртка. Я даже заставила себя надеть красные ботинки с зубчатой молнией.

– Мне взять «Турбо-метатель»?

– Боже, не надо. Она с ума сходит, когда его видит. – Финча передергивает.

Я знаю, что он имеет в виду. У меня ушло так много времени на то, чтобы отмыть слюну с рук после того, как я бросала ей мячик большую часть дня.

Мы идем по дороге в городок молча. Я пытаюсь придумать, что сказать, но мне сложно фокусироваться. Голова Сильвии наполнена тревогой. Ее мысли, словно рыбки, выплывающие на поверхность. Она думает о своем дедушке и о ямочке на подбородке девочки по имени Магдалена. Похоже, она пришла в себя и сражается со мной. Я сосредотачиваюсь и выталкиваю ее.

Тишина нарастает. О чем обычно разговаривают люди? Я вспоминаю рекламу, которую видела по телевизору.

– Рождество ожидается холодным, – говорю я Финчу.

– Правда? Я что-то не заглядывал в прогноз погоды. Сейчас, в общем-то, неплохо, не очень холодно, с тех пор как метель закончилась.

Я бросаю взгляд в сторону его глаз и думаю о том, как я замерцала при нем во время бури, и о его припорошенных снегом ресницах.

Снова повисает тишина.

– Хлопья «Солнышко» – единственные хлопья, с которых стоит начинать свой день, – сообщаю я.

– Что, прости?

– И ты можешь приобрести очаровательный комплект полотенец из натурального египетского хлопка в самых модных оттенках этого сезона. Да еще и пошитых из специального волокна, на котором не возникает зацепок. И стираются они хорошо. – Я обнажаю зубы, как ведущие по телевизору.

– Э… Это ты так свой английский тренируешь? – Над его переносицей появляется волнистая морщинка.

– О, Финч! Привет, дружище! – кричит парень впереди нас, Финч отводит взгляд от меня и смотрит на него, тот подходит к нам.

– Неужели ты, Оскар! – Финч оставляет меня у магазина, утаскивая за собой Пеппер.

Вокруг них собирается толпа, появляется все больше людей с рюкзаками на спинах.

– Так давно тебя не видели, предатель!

– Мы думали, ты в космосе растворился. Даже не писал ничего.

Среди них я замечаю другого человека, которого видела на холме. Ее зовут Дипа. Они смеются, хлопают друг друга по спинам, наклоняются, чтобы погладить собаку. Пеппер подпрыгивает и гавкает, виляя хвостом.

– Прости, Сильвер. – Финч возвращается. – Не очень вежливо с моей стороны. Идем, поздороваешься с моими друзьями. Некоторые из них вернулись домой из универа на праздники, вот только приехали с вокзала. Ребята, знакомьтесь, это Сильвер. Она новая собачья няня у Пеппер.

– Ха, удачи тебе! – это говорит Дипа. Вблизи она… Мне хочется назвать ее яркой. Ее глаза сияют. На голове алая шапка. Еще на ней надето сочное бирюзовое пальто, которое напоминает мне о юрких рыбках, плавающих на стенах-проекциях Харибды. Она хочет схватить меня, и я отпрыгиваю.

– Ой, ого, извини. Видимо, ты не большой любитель объятий. – Теперь Дипа просто делает похожий жест. – Как насчет воздушного объятия, а? Приятно познакомиться, гостья Финча. Мне тебя даже жалко: не так уж просто следить за этой сумасшедшей. – Она гладит собаку. – Ты ведь у меня такая, да? И такая красавица, а? Да-да, ты у меня такая. Кстати, мне нравятся твои ботинки. Потрясающий цвет. Где ты их достала?

– Достала из чемодана, – отвечаю я.

Финч перебивает:

– Как ты могла заметить, Дипа не дает и слова вставить. Познакомься с остальными: Оскар, Кэл, Пит.

Я вспоминаю о манерах.

– Привет, Оскар, Кэл и Пит.

Жду, что они сейчас будут сверлить меня глазами, окружат меня со всех сторон, сомкнутся вокруг. Но они просто приветственно кивают и улыбаются. Один из них, Оскар, ест что-то из бумажного пакета, что-то горячее – от него исходит пар. Он протягивает пакет мне. Поблескивающее, желтое, хрустящее. Картошка. Я трясу головой.

А потом обо мне все забывают. Я наблюдаю за тем, как они разговаривают, постоянно перебивая, толкаются локтями и тыкают друг друга. Как они только разбирают, что им говорят? Почему они не против, что к ним постоянно прикасаются?

Финч сообщает им, что ему пора идти забирать сестру. Они все смеются, тянут его вместе с собакой вниз по холму. В последний момент Финч поворачивается и подзывает меня, помахивая одной рукой:

– Ты идешь?

Но я трясу головой.

Я смотрю, как они уходят, смеясь и болтая. Я не готова к такой жизни. От того, впишусь я или нет, так много зависит. Они не должны ничего заподозрить. Как мне вообще убедить их в том, что я одна из них? Люди не кажутся мне опасными или угрожающими. Они просто сбивают меня с толку.

Я не стала к ним присоединяться по еще одной причине. Я поворачиваюсь к магазину позади меня. На качающейся табличке написано: «Коробка с игрушками». И на витрине стоит как раз то, что мне нужно.

Я подхожу поближе и провожу пальцем по напечатанным словам: «Детский игровой набор „Костюм космонавта Cosmokid“, включает в себя комбинезон, блестящий шлем, тянущиеся серебристые перчатки и многоразовый бейджик». Я улыбаюсь. У меня есть план.

Внутри темно и тихо. Я осматриваюсь и пытаюсь понять, что надо делать. У прилавка стоит мужчина с малышом, привязанным к его торсу, и передает что-то мужчине с белыми, торчащими, как перья, волосами.

– Это ее первая книга, так ведь? – уточняет Перьеволосый. – С вас шесть фунтов девяносто девять центов.

Отец кивает. Передает ему карту, и я наблюдаю за тем, как Перьеволосый прикладывает ее к маленькой машинке. Ребенок издает пронзительные звуки – громкие, захлебывающиеся.

– Она проголодалась. Подождите, не поможете мне достать бутылочку?

Перьеволосый роется в сумке, висящей на спине мужчины. Я занимаю место в очереди, а мужчина тем временем сует в рот малышке соску, та перестает визжать и вместо этого издает причмокивающие звуки.

– Что-нибудь подсказать, моя хорошая? – Теперь Перьеволосый улыбается мне.

– Мне нужны подарки, – отвечаю я. – Для маленькой девочки, которая хочет стать космонавтом. – Я показываю пальцем на «Детский игровой набор» с витрины.

Лицо старика озаряется радостью.

– О, прекрасный выбор, моя хорошая. На Рождество, так ведь?

– На сейчас, – отвечаю я.

Наблюдаю за тем, как он вынимает костюм из витрины. Отсюда до сих пор видно Финча и его друзей. Тот, кого зовут Оскар, передает картошку девушке по имени Кэл, она раскрывает рот и смеется. Я прижимаю лицо к стеклу, а они исчезают, уходя глубже в город.

– Может, что-то еще? – спрашивает Перьеволосый.

Я вспоминаю улыбающиеся семьи из рекламы.

– Все! – говорю я ему. – Все, что есть в витрине.

Перьеволосый протягивает мне космический корабль «Дискавери» с ракетой для запуска, лунным кратером и складывающейся солнечной панелью в наборе, а потом показывает мне весь космический отдел в магазине, расположенный между висящими на веревках человечками и пупсами со стеклянными глазами, одетыми в розовые платья. После вдумчивого обсуждения мы выбираем:

«Транспортное средство с двумя кислородными баллонами», одна штука;

«Рюкзак космонавта Real Kidz», одна штука;

«Межгалактический лазер», одна штука.

– Какие прекрасные подарки, этой девочке по-настоящему повезло! – Пожилой мужчина сияет.

Пока он раскладывает все по пакетам, я провожу запястьем над устройством для оплаты.

– Ты уверена, что сможешь все это унести? – спрашивает он. – Мы также предлагаем услуги доставки.

– Да, спасибо, я справлюсь, – отвечаю я.

Я подхватываю под мышки все пакеты и коробки и проталкиваю себя наружу через дверной проем, при этом чувствуя на себе его озадаченный взгляд. На улице вижу, как он стоит за стеклом, почесывает затылок и смотрит на опустевшую витрину.

Карабкаясь обратно на холм, где находится жилище Мэттьюсов, я думаю о счастливых улыбающихся лицах человеческих семей, которых я видела по телевизору. О музыке и смехе, которые звучали, пока они распаковывали подарки. Стелла с дочерью обрадуются.

Так я докажу Харибде, что я могу стать одной из них, что они меня приняли.

* * *

Будь неутолима в своей миссии по сбору данных. Если видишь возможность вселиться в другое существо, не упускай ее. Не позволяй ничему отвлекать тебя от твоей задачи.

Отрывок из Мантры, Основатель-12, Харибда

В комнате Финча свет горит, а в комнате Стеллы – нет. Пеппер спит в своей корзине – набегалась в парке и устала. Я спускаюсь вниз и стучу в дверь Дудлс.

Она лежит на животе и рисует, рядом с ней валяется пушистый фальшивый кролик.

– Уходи, – говорит она.

– Я купила тебе подарки, – отвечаю я. Не забываю улыбнуться. Чувствую себя до странного нервно. Кожа покалывает и натягивается. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы удержать ее от мерцания.

Она поднимает голову и смотрит на меня снизу вверх. Хмурится.

– Зачем?

Я ненадолго задумываюсь.

– Чтобы извиниться за то, что я спала в твоей кровати и напугала тебя.

– Ты и правда говоришь прикольно. Это не ты меня пугала, а я пугала тебя. Пиу-пиу-пиу-у-у! – Она притворяется, будто стреляет в меня.

Я передаю ей подарки, которые положила в наволочку от моей подушки.

– Мне говорили, что нельзя принимать подарки от незнакомцев, тем более иностранцев. А ты иностранка, причем реально очень странная, – говорит она мне, но принимает наволочку. – Это на Рождество?

– Нет, это тебе на сейчас. – Когда я говорю это, у меня в животе возникает искрящееся ощущение.

Она опускает голову, тянет за бант и заглядывает внутрь. Вытаскивает «Межгалактический лазер». Со свистом втягивает воздух. Я жду.

– Это правда мне? – Она поворачивает его, нажимает сначала на красную кнопку, потом на синюю.

– У него есть пятьдесят различных звуковых эффектов, – рассказываю я. – И дисплей, который светится в темноте.

– Можешь достать его из коробки?

Я расцепляю и распутываю все проволочки, пока до конца не вытаскиваю бластер из картонной упаковки.

Она выхватывает его из моих рук и тут же наводит на меня же:

– А ну, прочь, неизвестная форма жизни, или я разнесу тебя на мелкие кусочки! – Она размахивает пистолетом в воздухе. – Ну, давай!

– Чего? – говорю я.

– Подними руки вверх, как будто ты меня испугалась и я вот-вот схвачу тебя.

Я делаю, как мне было сказано, и она подходит очень близко. Я готовлюсь задержать дыхание, но от нее не пахнет ничем неприятным. Только кокосом и гибискусом.

Ее глаза сияют. «Вселиться в нее будет так просто…»

– Почему ты так странно на меня смотришь?

– Ничего. Просто так.

– А теперь я буду гнаться за тобой!

Мы то запрыгиваем на кровать, то спрыгиваем с нее, Дудлс гоняет меня по комнате и смеется.

– Там еще есть, – напоминаю я. – В наволочке.

Дудлс садится на пол и вытаскивает остальные подарки.

– Почему ты даришь мне рождественские подарки, хотя Рождество еще не наступило? – спрашивает она. Ее темные глаза пристально смотрят на меня.

Я хмурюсь:

– Но по телевизору все говорят, что уже Рождество.

– Рождество будет только двадцать пятого, глупенькая. – Она берет очередную коробку. – Неужели это корабль «Дискавери»? Настоящий? И с запускающейся ракетой? Как по телевизору показывали?

Она с энтузиазмом начинает разрывать упаковку, я помогаю ей выложить маленькие пластиковые кусочки.

– Иногда они забывают положить все детали, – сообщает Дудлс. – Мама всегда говорит, что прежде, чем купить что-то в магазине, нужно сначала все проверить. А все потому, что она один раз купила несколько полок, а к ним не положили много-много саморезов, которые там должны были быть, и мама тогда принесла их домой, распаковала и сказала ругательное слово, а потом…

Мы достаем бумажную инструкцию и считаем детали.

– Все на месте?

Она улыбается мне:

– Все на месте.

Потом она прыгает по комнате, пытаясь надеть костюм космонавта. Я помогаю ей застегнуть ее новый шлем.

– Получается, шлем, который для меня сделал Финч, мне больше не нужен, да? – спрашивает она у меня. – Твой намного лучше.

Она показывает мне картонную коробку, обклеенную серебристой бумагой и пуговицами.

– Да, новый намного лучше, – говорю я, и это чистая правда.

В комнате стало как будто светлее, словно ее залило солнечными лучами. Дудлс показывает мне, как изображать лунную походку, потом мы учим и ее игрушечного зайца. Она рассказывает мне, что назвала его Сердитым кроликом.

– Покормишь меня через шлем космическими печеньками, Сильвер?

Дудлс убегает вниз за печеньем, а потом мы играем в игру, где она медленно ходит по комнате, делая огромные шаги, словно в замедленной съемке, а я кормлю ее крекерами каждый раз, когда она прилуняется на космической станции в виде кровати. Потом мы собираем космический корабль «Дискавери» с ракетой для запуска, лунным кратером, складывающейся солнечной панелью и транспортным средством с двумя кислородными баллонами. Вскоре весь пол усыпан крошечными пластиковыми фигурками, некоторые из них даже свешиваются с ящиков и абажуров.

Так мы играем, пока небо за окном не темнеет, пока не раздается звук поворачиваемого в замочной скважине ключа и не открывается входная дверь – Стелла дома.

– Если я услышу хоть одну рождественскую песню, когда зайду в очередной магазин, я сверну шею какой-нибудь индюшке. Точнее, я бы свернула ей шею, если бы она не была заморожена. И уже со свернутой шеей, – говорит Стелла, входя в дом. Свою речь она завершает серией тяжелых вздохов. Потом повышает голос, чтобы докричаться до верхнего этажа: – Я взяла рыбу с картошкой-фри, нет сил на готовку сегодня.

Звук шагов, взбегающих по лестнице, и голова Стеллы показывается в дверном проеме.

– Ты что, не слышала эти волшебные слова, Дудлс? «Картошка фри»?

А потом она видит Дудлс в костюме космонавта, медленно сканирует взглядом солнечную панель, космический корабль, лунный кратер. Ее лицо вспыхивает красным.

– Что тут происходит? – Она заходит внутрь, я замечаю глиттер на ее щеке. Солнечный свет улетучивается. – Дудлс? Картошка фри остывает внизу, а сейчас ты мне очень подробно объяснишь, почему твоя комната выглядит как магазин игрушек.

– Мамочка-а-а-а! – Дудлс начинает плакать. Стреляет в меня глазами. – Скажи ей, Сильвер! Скажи ей, что ты купила это все для меня.

Стелла напрягается. Вроде мелочь, но так бросается в глаза. Потом она делает длинный глубокий вдох, похожий на дрожь.

– Где ты это все достала? Сильвер? – Она поворачивается ко мне, ее губы – тонкая полоска.

– В «Коробке с игрушками», – отвечаю я.

– Мамочка! Не заставляй ее все вернуть, ну мамочка, мамочка, ну пожа-а-алуйста!

Заходит Финч. Смотрит на нас:

– Что происходит?

Стелла тяжело опускается в кресло.

– Да черт его знает что! Она набрала Дудлс подарков, а нам теперь нужно разобраться, как это все вернуть… Да еще и упаковки все разорваны… Часть из этих вещей была у Дудлс в списке для Санты, и… О боже, я так устала, я все утро составляла мою заявку на выставку. Потом ходила по магазинам и до сих пор не выставила эти чертовы отметки десятиклассникам. Я хотела это сделать до рождественских каникул…

Она хватается руками за голову.

Я смотрю на них на всех по очереди. Дудлс до сих пор в шлеме, лицо мокрое и красное. Стелла, сгорбившись, смотрит в одну точку перед собой. Финч сидит на полу и пытается посчитать детали космической станции, складывая их обратно в коробку. Я было опускаюсь, чтобы помочь ему, но он качает головой:

– Не надо, все нормально, я сам. Правда.

Внизу начинает лаять Пеппер.

– Я займусь ей, – говорю я, и в этот раз меня никто не останавливает.

* * *

Пеппер позволяет мне наполнить ее миску с водой и пытается лизнуть мою руку. Стоит на ней появиться искрам, как собака тут же отпрыгивает. Наверху Дудлс кричит и плачет, пока Стелла пытается снять с нее шлем.

Мне нужно обновить Защиту, силы быстро иссякают, я рискую, постоянно находясь рядом со всеми этими людьми. Я снова не справилась. Пеппер рядом со мной начинает дрожать, словно чувствует мое настроение.

По стенам дома ползут трещины, и это я их создала. Я ловлю себя на том, что думаю о девочке, о Дудлс, о том, как сияли ее глаза, в отражении которых я увидела свое лицо. О влажных глазах собаки и о том, как она взвизгнула, когда в первый день я пустила в нее искры. Да, совсем не так я представляла себе жизнь с людьми.

Я не буду обновлять Защиту. Не сегодня. Харибда сразу же поймет, что у меня ничего не вышло. Опять.

Пеппер наблюдает за мной из корзины, положив голову между лапами. Я тянусь к ней, чтобы прикоснуться, и в этот раз она не вздрагивает. Я чувствую тепло ее головы, мягкость ушей. Ко мне приходит образ: Сильвия гладит собаку своего дедушки. Пеппер вздыхает и закрывает глаза.

Что я делаю? Я быстро отдергиваю руку обратно.

* * *

Сильвия видит сны. Ее веки дергаются, и она издает тихие звуки, прямо как Пеппер, когда та спит. Хозяйка этого тела осознает: что-то пошло не так. Она хочет вернуть себя. Мне нельзя допускать, чтобы она спала слишком долго, – вдруг очнется. Но быть внутри ее всю ночь, проживать ее сны мне сложно. Что со мной не так?

С каждым утром мне становится все сложнее, а не проще находиться внутри ее. Это как носить одежду, которая стала мала. Я напоминаю себе Дудлс, когда та отказывается надевать школьную форму. Но ведь это не одежда, которую ты носишь, а жизнь. Даже если она всего лишь человек, ее жизнь все равно значит больше, чем пара ботинок.

Вселиться – это как открыть дверь. У каждого живого существа она своя. Дверь Сильвии фиолетовая и поцарапанная. Мне интересно, как выглядит дверь моего сознания. Наверное, она закована в цепи, заперта на замки и засовы, а для полной надежности к ней придвинут валун. Да, а еще она сделана из закаленной стали. И на ней висит табличка: «Держитесь подальше».

Я не знаю, должны ли вообще Пионеры видеть двери. Возможно, мы были созданы только для того, чтобы терять вещественность, оборачиваться вокруг другого существа, а потом заселяться внутрь. Быстро. Легко. Точно.

Моя миссия – поглощать информацию. В том числе сны Сильвии.

Я заставляю себя потерять вещественность и снова войти в ее сны.

И все же, если я буду жить в ней слишком долго, она превратится в пыль.

* * *

Женская особь в утренней передаче сообщает, что до Рождества осталось два дня. В доме тихо. Я ищу «Турбо-метатель» и нахожу его на холодильнике.

При виде него Пеппер начинает подпрыгивать, бросаться на него, крутиться и гавкать.

– Нет, – говорю я. – Сидеть, девочка! – Возможно, прогулка пойдет на пользу нам обеим.

Моя голова переполнена обрывками и фрагментами снов Сильвии. Я вижу, как дедушка подзывает ее, чувствую запах лимонов и свежеиспеченных пончиков, слышу визги ее братьев-близнецов. Есть там и парень с голубой челкой, и короткий поцелуй в щеку ее подруги Магдалены. Со всем этим смешивается тихий звук скольжения дверей на корабле, ровный гул Воспитательных комнат.

Как странно, она думает о Харибде. И наверное, совсем не подозревает, что в ее сознание прокрались чужие, мои воспоминания. Что теперь у нас общие сны.

* * *

Когда мы заходим в парк, я достаю из кармана мячик Пеппер. Кладу его в «Турбо-метатель», целюсь и запускаю.

– Вау-у-у-у, смотри-ка!

Я поднимаю взгляд и вижу, как на нас глазеет группа подростков. Один из них застыл с поднятым цилиндриком в руке, выдыхая облачка пахнущего черникой пара. У молодой женской особи рядом с ним тоже рука зависла в воздухе: она собиралась бросить камень в урну, помеченную «Только собачьи отходы».

– Эй, Супергерл, запусти-ка его еще раз. Своим метателем.

– Ты видел, как далеко он улетел?

– Ее надо на Олимпийские игры отправить.

Пеппер срывается с места и бежит за мячиком на другой конец парка. Я прикидываю, что мне понадобится сделать примерно пятьдесят таких бросков, прежде чем собака устанет и захочет спать. Краем уха слышу, как подростки кричат и хлопают.

Пеппер перестает бежать за мячом, приседает и выпускает спиральную дымящуюся кучку.

– Эй, не забудь убрать за своей собакой, – слышу голос за своей спиной. – Подумай об окружающей среде, что ли!

– Помни, что тут мелкие играют. – Выдуватель черничного дыма указывает на собаку.

После этого я собираю отходы Пеппер в мешочек, на что ребята мне одобрительно кивают.

Я запускаю мячик снова, и в этот раз она бежит за ним еще ретивее. Вот только в этот раз не возвращается обратно. Я иду ее искать.

Я дохожу до верхней части парка и вижу там тоннель – трубу, сделанную из расписанного сверху камня. У входа в нее валяется розово-желтый мячик.

– Пеппер? – зову я.

Внутри – гнездо из одеял, стопка книг, пара ботинок, кусок картона. Пеппер тыкается носом в одеяла, толкает их лапой, виляет хвостом.

– Идем, – говорю я и наклоняюсь, чтобы схватить ее за ошейник. И тут гнездо из одеял шевелится.

– Ты бы в такую погоду пальто надела. – Мужчина машет мне рукой, и я замечаю, что у него не хватает двух пальцев. Культи заканчиваются сморщенными узлами. Пеппер тыкается в него носом, и он гладит ее. – Тебе хочется залезть в мои карманы, не так ли, девочка?

Он достает что-то из кармана пальто и кормит ее с руки.

Я осознаю, что это его дом. Рядом с постелью стоит небольшая стопка книг. Я читаю заголовки: «Война миров», «Франкенштейн». Самая верхняя – «О дивный новый мир».

– Прекрасная книга. Гениальная, но ужасающая, – говорит мужчина. – Ты читала? Все равно что заглянуть в будущее. – Он качает головой.

– Нет пока, – отвечаю я. Беру у него книгу и сканирую ее содержимое.

Достигнув последней страницы, я роняю ее так, словно она внезапно стала горячей. В ней рассказывается о мире, где детей приучают не испытывать эмоций и не развивать индивидуальность, где их выращивают в капсулах и подвергают модификациям. О мире, в котором их всех контролирует государство.

Мужчина хмурится:

– Ты в порядке? Присядь, дорогая.

Я не вижу ни одного места, пригодного для сидения, поэтому продолжаю стоять.

– Это все правда? – спрашиваю я. Успокаиваю дыхание. Эта книга. Эти люди. У меня такое ощущение, будто я вселилась сразу во множество человек, в их мир, в их мысли и чувства.

– Вполне может ей стать. Он знал, о чем он пишет… этот Хаксли. Некоторые называют его пророком.

Пророк. Тот, кто видит будущее.

– Только представь: жить в мире, где нет личного пространства, где государство полностью контролирует твои мысли. Мир, в котором тебя пытают, когда ты изъявляешь свободу воли. Я такого не потерплю. – Он трясет головой. – Я предпочитаю быть свободным. Имей в виду, здесь потихоньку тоже так становится.

– В каком плане?

Однако он стучит по носу и не отвечает.

Мои глаза останавливаются на его кармане. В нем что-то шевелится.

Через отверстие наружу пробивается голова собаки, Пеппер начинает подпрыгивать и гавкать.

– Это Элвис, – говорит мужчина. – А меня зовут Трехпалый.

Элвис подходит ближе и бодает меня головой. Пеппер лижет его нос, на что Элвис виляет хвостом. У него мягкая широкая голова, он не пахнет своим хозяином. Только собакой.

– Когда он был щенком, я все время таскал его в кармане, у него тогда еще не было никаких прививок. Я его даже на асфальт не выпускал. Он мой спаситель.

– Он не дал вам утонуть в реке? – спрашиваю я. Вспоминается программа по телевизору, как животные спасают людей из воды в программе «Животные спасают жизни».

– Какой реке? Нет-нет, ничего подобного.

Мужчина умолкает.

В тоннель забегает собака в усыпанном блестками жилете, за ней идет ее человек.

Женщина останавливается, завидев Трехпалого.

– О, Перл, – говорит она. – Идем, вот хорошая девочка.

Трехпалый вздыхает и собирает вещи, засовывает «О дивный новый мир» и остальные книги в сумку.

– Ну, приятно было поговорить, милая. Мне пора уходить, нужно освободить место для малышей, которые скоро тут будут играть. – Он гладит сумку с книгами. – А вот это составит мне компанию.

Я оттягиваю Пеппер от Элвиса и ухожу. На выходе из тоннеля оборачиваюсь, вспомнив слова людей из утренней передачи, и говорю ему:

– Счастливого Рождества.

Трехпалый медленно кивает мне.

* * *

Мир представлялся мне тайной, которую я стремился постичь.

Мэри Шелли. Франкенштейн

– Я не могу выгнать ее накануне Рождества, – доносится с кухни повысившийся голос Стеллы.

Я подкрадываюсь ближе и прислушиваюсь.

– Сам подумай, что я за человек, если такое сделаю.

Ей в ответ – бормотание. Кажется, это Финч.

– Что ты о ней думаешь? Она не кажется тебе странной?

Я задерживаю дыхание.

Распахивается кухонная дверь, и я быстро встаю так, будто только что спустилась.

Передо мной стоит Финч с охапкой проводов. Стелла зовет меня из кухни:

– А, это ты, Сильвер. Я хотела с тобой поговорить. Можешь подойти сюда ненадолго?

Мои ноги слабеют. В животе все переворачивается.

Финч бормочет что-то про гирлянду на крыше, выходит наружу и чем-то там дребезжит.

– Осторожнее там! – кричит ему вслед Стелла, а потом поворачивается ко мне. – Пеппер выглядит счастливой. – Она медлит. – Я заметила, сколько внимания ты ей уделяешь.

Она наблюдает за мной. Ее кружка полупуста, на ней написано «Лучший учитель». Рядом с ней стоит стопка работ для проверки, но она еще не бралась за свою красную ручку.

Я подхожу ближе, колеблюсь. Сейчас Стелла одна. Финч на крыше. Идеальная возможность для выполнения моего задания.

– Сильвер? Зачем ты так нависла надо мной?

Стелла удивленно смотрит на меня и ставит кружку с кофе обратно на стол.

– Давайте я налью вам еще кофе, – говорю я и беру кофейник. Кофе брызжет на рабочую тетрадь, мы вместе смотрим на пятно. Фамилия Томми Какого-то размылась.

– Не важно. – Сам ее голос похож на вздох. Она наклоняется, чтобы погладить собаку по голове, Пеппер виляет хвостом. – Все еще сонная. Куда ты ее водила?

Я рассказываю ей о нашем походе в парк и Трехпалом. Чувствую головокружение. Мне нужно обновить Защиту.

– Ты в порядке? – Лицо Стеллы нависает совсем близко. В ее янтарных глазах я вижу отражение глаз Сильвии, пока не горящих серебром.

«Сделай это сейчас!»

Я делаю шаг назад, моргаю. Пеппер сонно дергается.

– На, попей. – Стелла пододвигает ко мне стакан с водой. – Я подумала, сейчас подходящее время для разговора. В смысле, пока я не ушла с головой в рассуждения десятиклассников о том, что двигало леди Макбет. – Она делает паузу. – Послушай, я знаю, у нас сложились непростые отношения, но вот что я думаю. Забудь про недельный испытательный срок. Разумеется, ты можешь с нами остаться на Рождество. Я сейчас очень занята планированием моей выставки, и твоя помощь нам очень нужна. Вот только…

Я жду.

– Пожалуйста, не делай больше такого – не покупай Дудлс подарков. Я знаю, ты действовала из добрых побуждений, но…

Я кожей чувствую ее дыхание – так она близко. Ее зрачки расширены, взгляд теплый, открытый.

Дверь Стеллы солнечно-желтого цвета. Сверху – витраж, изображающий рассвет. Ручка латунная, отполированная. Дверь свежевыкрашенная и распахивается, стоит только надавить.

Войти внутрь не составляет труда.

* * *

Стелла тяжелее, чем Сильвия. Живот давит, бедра трутся друг о друга. Чувствую боль в правом колене, напряжение в плечах. Мои пальцы – ее пальцы. Ее ступни – мои ступни. Я шевелю пальцами на ногах и руках, чувствуя чужеродность. Моргаю ее веками. Контуры нечеткие, она близорука.

У моих ног лежит тело Сильвии. Еще только день, скоро она очнется, задумается, где она, что происходит. Совсем не то, что ночью, когда я могу спокойно ее оставить, зная, что она продолжит спать.

«У тебя мало времени».

Я делаю глубокий вдох, наполняю легкие Стеллы воздухом. Ее юбка звенит.

Я должна быть осторожной, чтобы она не догадалась о моем присутствии. Я начинаю постепенно проталкиваться, прощупывать пространство ее разума, изучать. Чувствую, как она отступает, позволяя мне расположиться основательнее. Вот Стелла ретировалась в дальние уголки своего сознания, и теперь все это просторное яркое пространство мое.

«Мне нужна сигарета».

Я отмахиваюсь от этой мысли Стеллы.

Пеппер вылезает из своей корзины и проводит языком по щеке Сильвии. Я смотрю вниз – на лицо, которое еще совсем недавно смотрело на меня из зеркала. Жива ли она? Превращу ли я ее в пыль? Я задерживаю дыхание, выжидаю. Ее веки подрагивают. Она издает стон, потом затихает.

Я выдыхаю, стараюсь сфокусироваться. Меня не отпускает ощущение, что что-то не так. Я держусь за кухонный стол, пытаюсь дышать.

Пеппер скулит и трогает Сильвию лапой.

– Уйди, – говорю я.

Она рычит на меня и ретируется обратно в свою корзину.

«Сигарету», – требует Стелла.

Наверху кто-то кашляет. Вдруг сейчас сюда войдет Финч? Где мне спрятать Сильвию?

Ветер снаружи шуршит листьями, и на мгновение мне кажется, что это звук Воронки.

Я подхватываю Сильвию за куртку и тащу ее в гардеробную. Кладу ее у дальней стены, где совсем темно, за картошкой, резиновыми сапогами и походным снаряжением. Потом закрываю дверь на защелку, меня начинает трясти.

Пеппер наблюдает за мной, опустив голову на лапы. Я пытаюсь ее коснуться, но она ежится и рычит.

Она знает.

Я отвожу руку Стеллы от нее. Вижу след краски на ногте. Может, Стелла тоже меня подозревает? Пытается понять, кто я?

«Мне правда очень нужна сигарета».

Я позволяю пальцам Стеллы найти то, что ей так хочется. Сигареты спрятаны в кармане ее самого большого кардигана, который она обычно надевает поверх пижамы, когда ненадолго выходит на улицу в плохую погоду.

Картонная коробочка – тонкая, аккуратная, с острыми уголками. На ней изображено человеческое легкое, пожухшее и почерневшее. Под легким написано: «Курение убивает». Я смотрю на эту пачку, и меня одолевают сомнения.

«Сейчас».

Руки Стеллы знают, что делать. Они откидывают крышку, вытягивают сигарету из ее тесно прижатых друг к другу соседок, беленьких и чистеньких. Ныряют обратно в тот же карман и находят что-то маленькое, пластиковое, зеленое. Щелкают и вызывают пламя. Стелла хочет, чтобы я поместила палочку между губами. В оконном отражении я наблюдаю за тем, как она поджигает кончик сигареты, глубоко вдыхает, вдыхает еще глубже, как из ее рта выходит дым.

«А-а-а-ах».

Она закрывает свои глаза – мои глаза. Дым – горячий, горький – жжет ее легкие глубоко внутри. Я снова затягиваюсь – она снова затягивается. Я двигаюсь – она медленно передвигается по комнате, дышит, вздыхает, смахивает пепел в пустую банку из-под джема. Потом прикуривает еще одну.

«Я ужасная мать».

Ее разум охватывает страх, мысли бегут одна за другой:

«Я не знаю, как у нее будет получаться в средней школе»;

«Ему нужно было поступить в университет. В этом пабе он только зря тратит свою жизнь»;

«У меня ничего не получается. И как давно я уже не справляюсь?».

Я открываю дверь холодильника и смотрю на бутылку вина, которая там стоит. Как хорошо было бы выпить немного. Я наливаю себе большой бокал «Соаве», а мысли Стеллы, мои мысли, продолжают копиться:

«Мне нужно достать для Дудлс новое направление»;

«И откуда только мне взять денег на Рождество?».

Из глубин ее памяти всплывает что-то новое, что она держала внутри себя на протяжении многих лет, намного более тяжелое, чем все предыдущие мысли, что-то…

Задняя дверь открывается, заходит Финч:

– Мама? Ты что, куришь?

Он пристально смотрит на мою руку. Я роняю сигарету на пол, давлю ее ногой, разгоняю дым ладонью.

– Нет, – отвечаю голосом Стеллы.

Его рот раскрыт.

– И это после всего, что ты сказала. Поверить не могу. Ты такая… такая… лицемерка. – Он трясет головой, а его лицо покраснело.

– Хочешь, я сделаю тебе сэндвич? – спрашиваю я. Я не раз слышала, как Стелла ему это говорит.

– Нет, я не хочу, чтобы ты мне его делала. Сам справлюсь. – Финч открывает дверь холодильника. Даже его спина выглядит разозленной.

Я наблюдаю за тем, как Финч достает сыр и кусочек ветчины. Потом он нарезает хлеб, намазывает его толстым слоем масла.

Ощущения от глотания странные. Вино холодное и кислое. Оно наполняет мой рот, согревает кровь. Я делаю еще один глоток и еще один.

«Он позволял мне гладить его ноги, пока я читала ему сказки. Когда дети подрастают, это немного похоже на смерть, не так ли?»

«После того, что случилось, Финч несколько месяцев не разговаривал».

«Он не трогал мой животик, даже не смотрел на него. Спрашивал только: „Где папа?“ и „Я хочу увидеть папу“».

«Меня одной ему никогда не было достаточно».

А потом…

Вот оно, снова. Мигнуло, вне досягаемости. Я концентрируюсь, пытаюсь уловить, что это.

«Я все поняла, когда нашла сообщения».

– Сообщения, – говорю я. И глотаю еще вина.

Финч снова повернулся к нам, держа во рту сэндвич, сделанный наспех.

– Чего? Ты странная сегодня какая-то, мама. Такое ощущение, будто хочешь от меня отделаться. Почему ты не заводишь привычный разговор о том, что мне пора купить билет, чтобы зря не тратить годовой перерыв?

Я вожу кончиком пальца по кромке бокала. Движение производит неприятный высокий звук, похожий на писк комара. Я прекращаю.

Финч проглатывает остатки сэндвича и говорит:

– Мне нужны запасные лампочки для гирлянды на крышу. – Он открывает дверь в гардеробную.

– Стой!

«Ему туда нельзя».

Он хмурится, положив руку на защелку.

– Ну правда, ты постоянно отчитываешь меня за все подряд… а потом сама… да еще и на кухне, внутри. Подумай о Дудлс, она может стать пассивным курильщиком. Разве ты не слышала, что дети курильщиков в два раза сильнее предрасположены к тому, чтобы начать курить самим, и…

– Господи, Финч, я всего лишь человек, – говорю я, и в этот раз у меня получается выдать именно то, что сказала бы Стелла. Финч угрюмо замолкает.

Раздается звук – кто-то стучит.

Финч хмурится:

– Что это такое? Кажется, звук идет из гардеробной.

– Да ерунда, – говорю я. – Крыса, наверное.

– Крыса?

Мне нужно не дать ему войти внутрь.

– Там засела одна очень большая крыса, тебе лучше не смотреть, – отвечаю я голосом Стеллы.

– Почему ты так странно разговариваешь? Ты меня пугаешь.

Он начинает рыться в гардеробной, и я замираю.

– Тут что-то двигается. Подожди, мне кажется, я вижу… – Он наклоняется, готовый нырнуть под одежду.

– Не надо.

Он поворачивается.

Мы смотрим друг другу в глаза.

– Не знаю, стоит ли ему все рассказать.

– Что рассказать?

Финч замирает.

– Что рассказать?

Я произнесла лишнее вслух.

Что-то цепкое и темное таится в теплых и светлых уголках сознания Стеллы. А потом воспоминание наконец выходит наружу – красное, колючее, разбитое. Воспоминание, под грузом которого я тяжело опускаюсь на стул.

«Он рассказал мне обо всем, когда я была на третьем месяце беременности. Я чувствовала себя усталой и больной, мы только недавно узнали, я думала, мы оба счастливы. Я постирала все твои детские пеленки и распашонки, разложила их на кровати. Когда я их складывала, мне было так спокойно, солнце озаряло окно, кровать, комнату. Школьный семестр почти закончился, я была счастлива, так ждала, что скоро смогу проводить много времени с моим мальчиком, моей семьей».

«Он закончил читать тебе историю, зашел в комнату. До этого я прислушивалась к звукам из детской, как он своим глубоким мягким голосом рассказывал о звездах и планетах, загадках Вселенной. И как ты, своим более высоким, тонким и чистым голоском, ему отвечал, я разобрала только несколько слов: „правда?“, и „папочка?“, и „папа“. Ты только-только начал говорить „папа“, и меня это немного печалило – ты подрастал.

Я повернулась к нему и улыбнулась. Однако выражение его лица заставило меня застыть на месте. В моих руках все еще были твои ползунки.

– Что? – спросила я. – Что такое?

И тут он мне все рассказал».

– Что такое, мама? – спрашивает Финч, он все еще наполовину в кладовке, наполовину на кухне.

– У тебя голос твоего отца.

Мысли Стеллы то включаются, то выключаются – маленькие крючочки боли. Я прихлебываю вино.

– Мама! Ты правда меня сейчас пугаешь.

«„У меня появилась другая, – вот что он сказал. – Мне очень жаль“.

Он состроил наивную мальчишескую мину, и в этот момент я его возненавидела. Он развел руки так, словно хотел оспорить решение футбольного рефери. Создавалось впечатление, будто, если бы рядом с ним в тот момент находилось зеркало, он бы заглянул в него, чтобы посмотреть, как выглядит со стороны, работают ли его природные чары.

О, а как он говорил! Он был хорош, Финч. Он сказал мне, что сначала они были просто друзьями. Но у них оказалось так много общего, а он чувствовал себя таким одиноким. Что я постоянно занята работой, а теперь еще и моей новой одержимостью рисованием. Что он всегда поддерживал меня и будет поддерживать и в этом плане ничего не изменится. Что касается тебя, его маленького мальчика, любимого маленького рыцаря, чудесного космонавта, он обещает всегда тебе помогать… Когда он коснулся моего живота, меня передернуло.

„И тебе тоже, моя маленькая принцесса“, – сказал он мягко, а меня затошнило.

Его лицо приняло обиженное выражение; он очень хорошо умел выглядеть обиженным. Ему казалось, что это делает его привлекательнее.

Вот таким был твой отец, Финч.

Человеком, который ушел и ни разу не оглянулся назад.

Ту женщину зовут Лорна Джей. Она американка. Они живут в Хьюстоне. У них теперь своя семья, квартира в Спринг-Вэлли, полосатый оранжевый кот. В конечном счете он решил полностью разорвать все контакты. Они оба подумали, что так будет лучше.

И все это я не могу рассказать тебе по одной причине.

По той причине, что твоя версия намного лучше».

Я слышу, как Сильвия просыпается. Шуршат мешки с картошкой. Я чувствую, как Стелла пытается пробиться сквозь меня.

– Он был учителем физики, – мягко говорю я.

Финч смотрит на меня озадаченно. Трясет головой:

– Эм, как скажешь. Я все равно терпеть не могу крыс. Оставлю тебя наедине с твоим… расслабляющим напитком. – Он смотрит сначала на бутылку, потом на сигарету. – Если собираешься продолжить, впусти сюда хотя бы немного воздуха.

Он распахивает заднюю дверь и подпирает ее цветочным горшком.

– Хорошего дня, мам.

И все, он ушел.

Ощутив внезапный прилив слабости, я сползаю на пол. Сильвия стонет. Она уронила несколько жестяных банок. Я вытаскиваю ее из гардеробной и усаживаю спиной к кухонным шкафчикам для опоры. Ее ресницы подрагивают.

– Ты, – говорит она, – ты. – Ее глаза округляются.

Я очень осторожно отстраняюсь от Стеллы – как старая кожа отходит от новой. Высвобождаясь, испытываю тянущее ощущение. Если перестараюсь, велика вероятность, что мое присутствие заметят. Вдыхаю, дергаюсь – как рыбка, попавшаяся на крючок, – и удаляюсь из сознания Стеллы; выхожу из ее телесной массы.

Сильвия очень слаба. Когда я возвращаюсь в нее, она даже не сопротивляется.

Стелла в обмякшей позе сидит за столом. Я пускаю в нее искру, чтобы она проснулась. Она выпрямляется и проводит трясущейся рукой по волосам.

– Какое странное ощущение, – говорит она, – не могу толком его описать. Я чувствую себя довольно необычно. – Стелла мельком смотрит на меня. – Думаю, мне нужно прилечь. Я все закрою позже, не волнуйся.

И этим она намекает на то, что ей не хочется, чтобы я запирала дом, потому что, несмотря на все сказанное, она не очень-то мне доверяет.

Поднявшись наверх, я падаю на кровать. Не могу забыть распахнувшиеся глаза Сильвии. Широкие. Испуганные. Обвиняющие.

* * *

Я смотрюсь в зеркало в спальне. Я не могу обновить Защиту, не сегодня. Подожду до завтра.

– Прости меня, – шепчу я лицу Сильвии. Ее кожа под моей поцарапана. Я случайно чиркнула ее ногтем, пока тащила.

– Прости меня, – говорю я снова. Мягко касаюсь ее щеки и наблюдаю за тем, как моя кожа запечатывает ее.

Внизу тихо. Стелла и Дудлс спят в своих кроватях. Стелла забрала бутылку с собой. Над окном в крыше ветви дерева переплетаются друг с другом, образуя колыбельку. Мне пока нельзя спать. Я боюсь, что увижу сны. Вселение в Стеллу полностью вымотало меня. Человеческий разум сложен и полон беспокойств. Взять контроль над их телом легко. Оно не протестует – протестует их разум. Все кажется неправильным, и я не знаю, как это изменить.

* * *

На крыше спокойно. Видны созвездия, которые они называют Орионом, Кассиопеей и Большой Медведицей. Видно и земную Луну с лицом старика. Я оставила Сильвию спать в кровати. Я вздыхаю и наконец чувствую умиротворение. Вдалеке, зависнув над Обожженным холмом, замаскированная Харибда ждет, пока я приду, чтобы обновить мою Защиту и передать информацию. И хотя я ее не вижу, я чувствую ее присутствие как волну холодных мурашек.

Подо мной – окно комнаты Финча. Дома его нет, и свет выключен. Я думаю о компьютере. Он всего лишь в паре метров от меня. Так легко получить доступ к информации. Что, если он опять писал обо мне? Подозревает ли он что-нибудь? Я вспоминаю его глаза, когда я вселилась в Стеллу. Желание узнать больше только возрастает. Я наклоняюсь над краем крыши, прижимая руки к его окну, пока не чувствую, как компьютер активируется.

Дорогой папа,

это снова я. Сегодня вечером будет метеоритный дождь Урсиды. Когда-то мы с тобой вместе смотрели на падающие звезды. Каждый раз, когда я замечал одну, ты говорил мне, что надо загадать желание, и уверял, что оно обязательно исполнится. Интересно, ты тоже будешь смотреть на этот метеоритный дождь? Я люблю представлять, как ты, где-то в исследовательском центре, хмуришься, пытаясь решить сложную проблему: может, анализируешь траекторию полета или изучаешь последствия от ошибок сенсоров. Полагаю, ты очень занят на своей работе. Мало у кого папа работает в NASA.

Мама ведет себя странно. Прошлой ночью она курила на кухне. Мне кажется, она на грани. На какое-то мгновение мне показалось, что она упомянула тебя. Но конечно, она никогда о тебе не рассказывает, а я никогда ее не спрашиваю. Думаю, у нас на это табу. Граница, которую никто не смеет переступать. Похожая на ту границу, которую ты переступил, когда выбрал карьеру, отказавшись от нас, твоей семьи.

Но я тебя понимаю. Точнее, мне кажется, что понимаю. Сам-то я пока не знаю, что мне делать со своей жизнью, но, когда я смотрю на ночное небо, как мы с тобой смотрели, когда я был маленьким, на все эти звезды, на то, какое огромное количество возможностей вокруг, я тоже думаю, что есть нечто большее.

В общем, мама запирается в своей мастерской, и дома в основном только я, Дудлс и Сильвер. Сильвер – наша новая собачья няня. Она какая-то странная, но, думаю, действует из лучших побуждений. В ее глазах есть нечто особенное. Они одновременно и красивые и грустные.

А пишу я тебе на самом деле в основном потому, что недавно я увидел кое-что необычное через телескоп. Над холмами появилась новая звезда. Более того, я видел ее днем, она стояла на одном месте и не двигалась. Такое вообще возможно? Поначалу я подумал, что мне показалось. Но ведь твой телескоп никогда не лжет, не так ли? Сейчас она пока исчезла. Не знаю, что бы это значило. Буду держать тебя в курсе (говорит он ничуть не иронично).

Как бы то ни было, до скорого, папа (еще более иронично),

Финч

– Чертовы тупые фиговины!

Бряцанье, как будто кто-то что-то волочет. Лестница. Слова, известные мне как ругательства, что-то забрасывается наверх, обвивается вокруг моих ног.

Я выпрыгиваю обратно на крышу. Моя кожа блестит серебром. Я быстро трансформируюсь, принимая облик Сильвии в халате.

Провода, запутанные, скомканные, на них много лампочек в форме звезд и цветов. Появляется голова Финча. Он тяжело дышит и тянет за собой еще больше переплетенной паутины.

Заметив меня, он вздрагивает:

– Гос-с-споди! Напугала меня до чертиков. Что ты тут делаешь? Наверху?

Я меняю положение, чтобы спрятать мои мерцающие ладони. Впрочем, сверкание почти прошло. Я успела трансформироваться вовремя. Главное, чтобы он не заглянул в мою комнату, а я всегда была сконцентрирована. Тогда будет не важно, что я сама по себе: он все равно будет думать, что я настоящая Сильвия.

– Все нормально? – Финч пристально смотрит на меня, все еще держа гирлянду.

– Я думаю о доме, – говорю ему и концентрируюсь на поддержании формы, волос Сильвии, ее носа, подбородка.

– И какой он, твой дом? – спрашивает парень.

– Он далеко.

– А. – Он кашляет. Потом поворачивается и начинает распутывать гирлянду. – Мама сказала, ты из Польши?

– Да, это верно, – отвечаю я. Слова, звучащие тяжело и неправильно, повисают в воздухе. Они, как и Сильвия, мне не принадлежат.

Что бы сказал этот человек, если бы я рассказала ему правду? Что я родом из места, которое находится дальше некоторых звезд, что над Обожженным холмом повисло не что иное, как мой корабль?

– Вам всем хочется, чтобы я уехала, – говорю я.

Он смотрит на меня во все глаза:

– Ты просто начала не слишком удачно. Мама сейчас стрессует немного, она… Ну, в общем, не важно. Как бы то ни было, через пару дней будет Рождество.

Финч ползком двигается дальше и принимается крепить гирлянду вокруг печной трубы, а потом и вдоль края крыши. Медлит.

– Послушай, раз уж ты здесь, не поможешь мне? Даже думать не хочу о том, как я это снимать буду, но Дудлс любит, когда весь дом светится.

Он улыбается, и его зубы сияют лунной белизной.

– Сильвер?

– Да, я помогу.

Я хватаюсь за конец гирлянды, выглядящий как изогнутый пластиковый шнур, а сама она обернута во множество слоев вокруг шеи и плеч Финча.

– Для чего это все? – Я встаю и дергаю за гирлянду.

– Эй! Осторожнее!

Он протягивает мне руку. Я отшатываюсь.

– Будь осторожна. Тут крыша не очень прочная. Черепица болтается. Мама пытается заставить владельца дома починить ее.

Финч пятится обратно к лестнице. Снова спускается вниз.

– Ты серьезно спросила? Не знаешь, зачем вешают гирлянды? Ну, в смысле, Рождество же. Разве там, откуда ты родом, нет гирлянд?

– Нет, – говорю я, а потом добавляю: – Да, есть. – Потому что Сильвия показывала мне гирлянды, обвивающие ветви деревьев в Кракове, а вот на Харибде…

«Мы поклоняемся только самим себе».

– Можешь, пожалуйста, подать кабель, – кричит он мне. – Хочу попробовать…

– Попробовать? Ты уверен? – кричу я в ответ.

Он вытягивает лестницу из-под водосточного желоба и с лязгом раздвигает ее, пока она не становится в два раза длиннее. Пока он лезет наверх, к дымовой трубе, я крепко держу лестницу снизу, для устойчивости. Потом я взбираюсь за ним, легко и быстро, пока он не видит.

– Я тут, – говорю, хлопая его по плечу.

Он подпрыгивает:

– О боже, что ты делаешь? Как ты здесь… Силь-вер, сейчас же уйди с края крыши. И убери это от моего лица!

– Но ты сказал, хочешь попробовать… – отвечаю было я, но вижу его округлившиеся глаза и понимаю, что неправильно его поняла, и теперь он смотрит на меня с опаской.

– Мне показалось, что ты сейчас упадешь. – Мы смотрим друг на друга во все глаза, а потом он трясет головой и смеется. – Видимо, я не настолько отважен, когда дело касается высоты.

Финч передает мне кусачки, я беру их осторожно, стараясь не коснуться его, а потом помогаю прикрепить гирлянду к водостоку и кровельной черепице.

– А это ты куда хочешь? – спрашиваю.

Мне приятно помогать ему – под светом земной Луны и россыпью сияющих звезд.

– О, это любимое украшение Дудлс. Снежный ангел. Я думал о том, чтобы повесить эту штуку над ее окном… подожди, я тебе помогу…

Но я уже свешиваюсь с края крыши, используя водосточную трубу и оконные выступы в качестве подставок для рук и ног.

– О боже… – Финч смотрит на меня с края, присвистывая. Его лицо блестит. – Ты поскользнулась? Подожди, я позову на помощь. Господи, и телефона-то с собой нет.

Я смотрю на него снизу вверх, машу ему снежным ангелом, которого держу в одной руке.

– Я более чем в порядке, – успокаиваю Финча. – Сюда прикрепить?

– Ничего себе! Ты гимнастка, что ли? Черт. Черт. – Он протягивает мне руку, а я быстро трясу головой.

– Я справлюсь.

Я заканчиваю прикреплять ангела и взбираюсь обратно. Финч быстро дышит.

– Никогда так больше не делай, – говорит он. – Лестница же есть!

– Я в полном порядке.

Он качает головой, с нажимом проводит рукой по волосам.

– Подожди здесь, я включу гирлянду изнутри. Крикни мне, работают лампочки или нет.

Я наблюдаю за тем, как он поворачивается и нащупывает ногой лестничную ступеньку. Медленно слезает вниз, пока не исчезает из виду.

Минуту спустя слышу:

– Огни зажглись?

– Нет, – отвечаю я.

– Видимо, неисправные контакты. – Он тяжело вздыхает.

Я пялюсь на свои руки. Напрягаю их и смотрю, как они мерцают. Заглядываю вниз. Финч суетится неподалеку, пытаясь поправить каждую лампочку. Я оставляю его за этим занятием и иду к источнику питания. Тот представляет собой пластиковую коробочку, прикрепленную к кабелю, который выходит из окна в его комнате. Я провожу над ней рукой, чувствую слабое место, размыкание – пульсирующую энергию, бегущую по переплетенным кабелям.

Как следует фокусируюсь. Шипение, хлопок, а потом…

Слышу его ликующий возглас:

– Заработало! Дудлс будет так счастлива!

Я смотрю вниз, в сад, туда, где он стоит. Его лицо озарено мерцающими огоньками – огоньками цвета мармеладок, которые Дудлс на самом деле не стоит есть, потому что в них содержатся вредные для ее СДВГ[12] E-добавки: «сладость жвачки», «мандариновый вихрь» и «сочный лайм».

– Отлично! – говорит Финч, поднявшись наверх.

Я до сих пор вижу, как разноцветные огоньки отражаются в его глазах, пульсируют на его шее, в его волосах. Он поднимает руку, делает мне знак, чтобы я повторила, а потом шлепает своей ладонью по моей. Шлепок ладонями – я видела, как другие люди делают такой жест.

Я резко втягиваю воздух, как будто меня кто-то ужалил, а Финч продолжает разглядывать огоньки.

– Пойду покажу Дудлс, как теперь дом выглядит из сада. Думаю, она не расстроится, что я ее ради этого разбудил. Ты только с крыши не прыгай.

И все, он снова ушел.

Оставшись одна, я с недоумением смотрю на свою руку. Не понимаю.

«Прикосновения ведут к агонии. Чувства – к страданиям».

Я глажу ладонь в том месте, где она встретилась с его ладонью.

Все совсем не так, как мне говорили.

«Ты предала. Ты скомпрометировала себя».

Его рука коснулась моей, ладонь к ладони, – на мгновение мы были соединены. И никаких искр, никакого желания отшатнуться.

Я что-то почувствовала.

Я что-то почувствовала, когда он прикоснулся ко мне, и это была не боль.

Ранее

Мы стоим в коридоре близко друг к другу, голос Кадета-10, тихий и завлекающий:

– Слабо зайти внутрь?

– Нам нельзя, – говорю я. – Мониторы нас сразу засекут. Их никогда не отключают. Даже во время блэкаутов.

Никто не знает о блэкаутах, кроме меня и Кадета-10. Остальные кадеты крепко спят с своих капсулах, как стоило бы и нам. Я боюсь блэкаутов, хотя и знаю, что они дают нам хорошую возможность потренироваться, освоить новые навыки, обойти сверстников. Почему их так много и почему они всегда происходят ночью? Мы никогда не сможем спросить об этом, не выдав, что мы покидаем свои капсулы – что мы нарушаем правила.

– Да, но они работают в режиме энергосбережения. И ты можешь замаскироваться, – говорит Кадет-10.

Мы научились маскироваться совсем недавно. Я чувствую прилив восторга. Приближается очередное оценивание. И где еще я смогу так хорошо попрактиковаться, как не здесь?

Мы смотрим друг на друга. Глаза Кадета-10 огромные, широко распахнутые и серебристые. Ее рот дергается.

– Боишься, Кадет-39?

– Никогда, – выдавливаю я из себя, хотя это первый раз, когда мы идем на такой риск. В Воспитательные комнаты больше никому не разрешается заходить.

На самом деле же мне страшно. Хотелось бы мне этим поделиться с Кадетом-10. На секунду я представляю, как беру ее за руку и признаюсь, что да, я боюсь. Это было бы странно и одновременно успокаивающе. Вместо этого я ругаю себя и подавляю мерцание. «Мы не друзья, – напоминаю я себе. – Мы всего лишь партнеры по тренировкам. Близость запрещена. Я должна помнить Мантру».

Кадет-10 кивает. Именно она привела меня в этот коридор, вытащив из Сектора сна к Воспитательным комнатам. По пути мы прошли мимо пустой капсулы Кадета-4.

«Что с ним случилось? – Я в очередной раз задаюсь этим вопросом, но потом быстро подавляю эту мысль: – Не думай о нем».

Чем ближе мы подходим к Воспитательным комнатам, тем сильнее я сомневаюсь в своем решении.

– Думаю, нам все же не стоит этого делать, – говорю я Кадету-10. – Мы нарушим Мантру.

– Не более чем когда мы тренируемся дополнительно. – Кадет-10 тихонько смеется. – И эти тренировки сослужили тебе добрую службу, не так ли? Ты хорошо себя показала на последнем испытании.

Ее слова звучат жестко. Горько. Я знаю, что ей не все равно, что я ее победила. Что я показала себя лучше.

– Мы сделаем всего один кружочек, а потом вернемся в наши капсулы сна еще до того, как закончится блэкаут.

Теперь мы стоим у Воспитательных комнат. Раньше эти стены были прозрачными, чтобы мы видели, насколько успешно продвигается программа по рождению всех этих младенцев, которых подготавливали к выходу в новый мир, который мы завоюем для них. Однако теперь стены закрыты. Причем довольно давно. Почему – мне неизвестно.

– Ну? – Кадет-10 продолжает меня подначивать.

Я колеблюсь. Мы давно не играли в игры, где нужно выполнить действие. Я скучала по тому, как они щекочут нервы.

Замечаю, как я киваю, соглашаясь с ней. Еще – мне любопытно. Я хочу увидеть малышей. Более того, мне нравится, как Кадет-10 смотрит на меня, как ярко сияют ее глаза, когда она видит, что мы мыслим одинаково.

Она моргает мне дважды, и я моргаю в ответ.

Рот Кадета-10 дергается, она морщит лицо, концентрируясь, пытаясь замаскироваться. Я наблюдаю за тем, как она мерцает, потом ее лицо подергивается рябью и бледнеет. Ее тело сливается со стенами. Не идеально, но правдоподобно.

Дверь в Воспитательные комнаты открывается, и, когда она входит внутрь, раздается щелчок.

Я закрываю глаза, не собираясь отставать. Фокусируюсь на том, чтобы потерять вещественность ровно настолько, чтобы скрыть свою форму. Вот. Готово.

Все звуки внутри комнат приглушены, тишину нарушают только пульсация и подсасывание ростовых капсул. Я сосредотачиваюсь на поддержании маскировки. Она работает только тогда, когда ты спокоен и внимателен.

– Я знала, что ты пойдешь за мной. – Голос Кадета-10, раздавшийся сбоку, чуть не вынуждает меня замерцать.

– А где все остальные? – спрашиваю я, заметив, что многие капсулы пусты.

Свет горит только в первой комнате, ее источник энергии защищен от блэкаутов. Когда-то в каждой Воспитательной комнате стояли ряды капсул с нарожденными. И подрастающих младенцев там хватало.

– Да какая разница. – Шепот Кадета-10 доносится от луча для кормления, который обеспечивает стабильный поток питательных веществ. – Давай подбодрим их искрами. Поможем Мониторам научить их не чувствовать и не нуждаться.

Глаза Кадета-10 как будто танцуют в темноте, а потом растворяются. Я вижу, как воздух колеблется и мерцает там, где она движется между рядами, периодически с нее спадает маскировка.

Слабый смех. Искра. Потом еще одна.

Что-то в поведении Кадета-10 глубоко беспокоит меня. Мне хочется попросить ее остановиться, но я не могу издать ни звука при Мониторах. Они выстроились вдоль стен и иногда патрулируют ряды.

Я занимаю позицию у двери и жду. Я прослежу за тем, чтобы Кадет-10 не оставалась здесь слишком долго и не попала в неприятности.

Монитор подъезжает ближе – низенький, гладкий, цилиндрический. Его роботизированные руки сгибаются, извиваются, сенсорами прощупывают пространство. Я вжимаюсь в ближайшую нарождающую капсулу.

За мной что-то наблюдает. Малыш. Моя маскировка его не одурачила, он чувствует, что я здесь.

Нас учили никогда не смотреть на нарожденных. Они пока не знают Мантры и потому считаются опасными.

Этот малыш смотрит в пространство, которое на самом деле замаскированная я, и моргает. Его глаза – мерцающее серебро, глубокие, как тайны. Ему еще только предстоит пройти через формирование защиты, но его кожа сияет так, словно у него есть своя внутренняя сила. Его руки сжимаются и разжимаются, как морские анемоны, как звезды.

Я не могу удержаться. Подхожу ближе.

Его пальчики, такие маленькие, уже готовы сжаться вокруг моего пальца.

Его глаза округляются, он тянется к моему мерцанию в воздухе.

«Не трогай. Прикосновения ведут к агонии».

И я все равно к нему тянусь.

Я улавливаю вспышку, мерцание в темноте. Замираю.

Звучит сирена. Я поднимаю взгляд и вижу, что все Мониторы выстроились в шеренгу и теперь направлены на меня.

Тревога: посторонний! Тревога: посторонний! Тревога: посторонний!

Мониторы надвигаются на меня, вытягивая руки. Я ошалело оглядываюсь по сторонам.

Кадет-10? Где ты?

Слишком поздно замечаю, что с меня слетела маскировка. И что Кадет-10 сбежала. Бросила меня здесь одну.

* * *

Если ложь может так походить на правду, кто может поверить в счастье?

Мэри Шелли. Франкенштейн

Даже спустя столько лет мысли о предательстве Кадета-10 все еще вызывают острую боль. Даже несмотря на то, что теперь она вращается в Воронке, пропав навеки.

Но ярче всего внутри меня горит один-единственный вопрос: почему Харибда солгала мне? Я изучаю руку в том месте, где ладонь Финча дотронулась до моей: слабый след переливающегося блеска там, где мы соприкоснулись. Наши руки идеально подошли друг к другу. И мне не хотелось прерывать контакт. Я пытаюсь подобрать подходящие слова, чтобы описать это чувство: яркость, воодушевление, безопасность.

Что, если все это время Основатели были не правы? Что, если такой образ жизни, человеческий, лучше? Если бы я дотронулась до того нарожденного в Воспитательной комнате, остался бы он таким же? Не было бы никакой боли, только тепло? Ко мне приходит все больше воспоминаний, заставляющих что-то внутри меня переворачиваться и жечь.

В Воспитательных комнатах плачет малыш: когда он поднимает ручки, желая, чтобы его подержали, в него направляют искры.

Малыши, оставшиеся на ночь одни в своих ростовых капсулах.

Мониторы патрулируют коридоры, заставляя нас держаться подальше друг от друга.

Никаких прикосновений, никакой боли.

Я поворачиваю ладонь. Она не болит. Вместо этого появляется желание. Как будто я проголодалась по чему-то, чего никогда раньше не пробовала.

В эту ночь я не вижу снов. Я лежу на крыше и смотрю на Луну сквозь ветви дерева. Глажу одну руку другой. Вспоминаю его руку на моей.

* * *

Кексик Кейт из «Коронных рождественских блюд» сияет. Сегодня у нее волосы цвета радуги.

– Я посвящаю этот десерт моему любимому коту Дилану, который каждый день был моим солнышком!

– Как трогательно! А Дилану нравится рождественское полено? – спрашивает ведущий.

– К сожалению, нам пришлось попрощаться с Диланом два года назад, на Рождество. – Ее голос дрожит, потом она прижимает ладони к глазам. – Ох, прошу прощения. Что это я?

Ведущий обнимает ее, и камера наезжает, фокусируясь на них.

Оправившись, Кейт указывает на маленькую малиновку, которую она сделала из марципана.

– Эта птица напоминает мне о Дилане, поэтому я украшу ею мое коронное рождественское блюдо. – Она улыбается, храбрясь. – Дилан ловил малиновок и приносил их нам – оставлял на полу в кухне. – Кейт снова прикладывает ладони к глазам. – Вот каким котом он был!

– Просто прекрасным! – соглашается ведущий.

Потом он обращается к зрителям, которые смотрят передачу дома:

– Если вам тоже хочется приготовить убийственное рождественское полено Кейт, заходите на «VidFlip» – там вы найдете все рецепты. А теперь… да начнется приготовление коронных блюд!

Через двадцать девять минут, тридцать пять секунд оба конкурсанта заканчивают печь вкуснейшие угощения, в каждое из которых они не забывают вложить душу, сердце и любовь. Потом десерты оценивают, осматривают со всех сторон и пробуют на вкус, и победителем в итоге объявляется Кексик Кейт.

– А теперь сюрприз! – кричит ведущий.

Выбывших конкурсантов вместе с их семьями приглашают в комнату, украшенную рождественскими огнями, листвой, свисающими с потолка ангелами и звездами. Они улыбаются и обнимаются, усаживаются за стол. Играет музыка. Происходящее похоже на несколько реклам, слившихся в одну.

Я машу рукой над телевизионным экраном, чтобы остановить изображение. Смотрю на него долгое время, размышляю. Потом проверяю, как там Пеппер: она все еще спит в корзине, утомленная пятьюдесятью забегами за мячиком, пущенным из «Турбо-метателя» этим утром. Для воплощения в жизнь новой идеи мне понадобится только айфон Сильвии.

У меня уходит ровно семьдесят семь минут на то, чтобы посмотреть достаточно видео и определиться, что именно я хочу сделать. Я пишу списки на розовых квадратиках Стеллы и собираю информацию о содержимом ее кухонных шкафчиков. Осталось найти всего пять продуктов.

Я улыбаюсь. Остальное не составит труда.

* * *

На двери висит табличка: «Никаких холодных обзвонщиков». Я думаю: «Как же это странно – судить гостей по их температуре». Нажимаю на звонок. Проходит две минуты и семнадцать секунд. Наконец дверь открывает женщина с лицом, как будто сделанным из мятой бумаги. Прислоняется к дверному проему.

– Да? – Ее голос скрипит, как дверь в ванную Стеллы.

– Здравствуйте. Я Сильвер. Ваша соседка, – представляюсь я, не забывая улыбнуться.

– Но ко мне уже заходила Шантей, дорогая. Такая славная девушка. Всегда приносит мне книги по пятницами.

– Нет, меня зовут Сильвер, – повторяю я. – Мне хотелось бы одолжить у вас некоторые ингредиенты, которые понадобятся мне завтра для коронного рождественского блюда.

Она хмурится:

– Что-что, дорогая? С Шантей что-то не так? О боже, у меня на руках есть некоторые библиотечные книги, которые я должна ей отдать. Ты давай заходи…

Цепочка падает, дверь открывается, и я оказываюсь в темном узком коридоре. По обеим его сторонам возвышаются стопки коробок и черных сумок. На полу лежат груды журналов, картона и газет, шуршащих от потоков воздуха. Еще там полно конвертов, подписанных: «Миссис Бетти Чаттерли, квартира № 5».

– Да, дорогая, тебе лучше пройти вот здесь. Осторожнее: там газонокосилка…

Она проходит мимо засохшего дерева, шаркая ногами, я ныряю между стеной и коробкой с «Набором для игры в свингбол[13] – веселье для всей семьи». С башни из журналов «Сильные мышцы, ежемесячник» и «Хорошая хозяйка» спрыгивает кошка.

– А вот и ты, я все думала, куда ты делся… Знакомься, это мой Перси, – говорит она мне. – Он гораздо лучше своего предшественника! – Тут она вдруг издает внезапный фыркающий звук, слишком громкий для ее миниатюрного тела.

Женщина проводит меня в комнату, заставленную стульями. Я задумываюсь, зачем ей столько стульев, если она живет одна. Сильно пахнет пылью и сухими цветами.

– А, что это я! Не хочешь ли ты чашечку чая, милая, или, может, попкорн? Я всегда держу дома немного попкорна на случай, если ко мне в гости заглянут мои правнуки. Правда, делают они это теперь все реже и реже, подросли потому что. Одна из моих правнучек сейчас примерно твоего возраста, моя дорогая, ей всегда нравился мой буфет со сладостями. Ох, как он ей нравился! Не хочешь посмотреть?

– Мне нужно одолжить у вас мадагаскарскую ваниль.

Она смотрит на меня недоуменно.

– А, что это я! Я тебя было приняла за девушку из «Понедельничных обедов». Но сегодня ведь не понедельник, правда? Подожди-ка…

Спустя пару минут она возвращается назад, неся какой-то металлический предмет.

– Раз уж ты здесь, не поможешь мне открыть банку с супом? Я последнее время только им и питаюсь, но иногда у меня не получается открыть его из-за моего ужасного артрита. – Она показывает мне свои руки – узловатые и кривые.

Я вспоминаю, что у меня есть розовый квадратик, достаю его и показываю ей.

– Мадагаскарская ваниль, – повторяю я. – И еще вот эти ингредиенты. Пожалуйста.

Она хмурится:

– Что тут написано, милая? Съедобный глиттер? У меня не очень-то хорошее зрение. Вся еда в кладовке, милая, вон за той дверью…

Кладовка представляет собой узкий шкафчик, заставленный жестянками: в основном это банки с грибным крем-супом от «Cambell»[14], еще там стоит башенка из больших фиолетовых жестяных банок, подписанных как «Quality Street»[15].

– Не сделаешь мне маленький сэндвич, милая?

Мне ничего не остается, кроме как выполнить ее просьбу. «Это хорошая возможность для практики, – думаю я. – Перед завтрашним днем». На ее кухне я нахожу остатки хлеба в пластиковом пакете. Нож лежит в раковине. Я намазываю для нее кусок лососевым паштетом, а она за мной наблюдает.

– Вы уверены, что у вас нет мадагаскарской ванили? Мне сегодня нужно приготовить крокембуш[16].

Бетти кладет открывашку на птичью клетку.

– Мадагаскарскую? Это что? Я с таким вздором дела не имею. – Она фыркает. – Они постоянно пытаются сделать меня лучше. А мне не надо становиться лучше, в таком-то возрасте. Я уже давно знаю, что мне нравится, а что нет, хм!

Я выжидаю. Стараюсь не задумываться о том, что Пеппер осталась одна в кухне.

Бетти закрывает глаза. Выражение ее лица подсказывает мне, что она размышляет. Потом она открывает глаза и говорит:

– А знаешь, вон там что-нибудь да должно быть… – Она указывает на покачивающиеся груды, штабеля, стопки бумаги. – Кстати, мне говорили, что ты будешь не против помочь мне с разными легкими поручениями: вытереть пыль, приготовить несложный обед. Можешь сделать нам чаю, милая? Чайник где-то там лежит.

Она начинает убирать с дивана коробки и стопки бумаги, потом издает стон.

– Вам больно? – спрашиваю я.

– Да это все мой артрит, милая, и капризная спина. Я переживу.

– Около пяти-десяти лет, – добавляю я.

– В смысле?

– Столько вам осталось прожить. Мое предположение, основанное на вашем возрасте и образе жизни.

Она сверлит меня взглядом, потом снова фыркает:

– Хм, должна сказать, ты совсем не такая, как твоя предшественница. Она мне постоянно говорила: «Ой, ну смотрите, какая вы молодец» и «Давайте вас немножко приподнимем, хорошо?» – словно мне каких-то там семь, а не семьдесят семь лет. Ты мне нравишься. Ты говоришь все как есть.

Я думаю о своей силе и о том, как мы пользуемся ею на корабле для лечения самих себя. Когда она отворачивается, я даю маленькой искорке спрыгнуть с моей руки и пройтись по ее спине, запястьям, колену. Ее пробивает дрожь, и она выпрямляется.

– У-уф. Так лучше.

– Мне пора идти, готовиться, – быстро говорю я и иду по направлению к двери. Время течет быстро. Потом я замечаю черную сумку, из которой вываливается одежда, и останавливаюсь. – Можно мне взять? – спрашиваю.

– О, бери, что хочешь, дорогуша. Я в эти сумки даже не заглядываю. Хотела избавиться от ненужного барахла, да не знаю, с чего начать. Вся эта одежда мне уже давно не подходит.

– Мне нужно платье для рождественского дня, – делюсь с ней.

Потом снова разворачиваюсь, чтобы уйти, предварительно помахав ей, этой пожилой даме, стоящей в узком темном коридоре.

И вдруг на мгновение во мне вспыхивает чувство…

Одиночество.

Я колеблюсь. Потом громко и четко, так, чтобы она точно услышала, рассказываю свой план на завтра.

И оставляю Бетти в дверном проеме удивленно смотрящую мне в спину.

* * *

Канун Рождества – это время, когда человеческие семьи наполняют чулки фундуком и яблоками, катаются на ослах и жарят каштаны на огне, открывают крышки пианино, поют песни, в последний момент покупают и упаковывают подарки.

Канун Рождества – это время, когда Дудлс отказывается ложиться спать, Финч работает допоздна, а Стелла плачет над замороженной индейкой: ведь все ее горшки из папье-маше вышли неудачными. Вместо того чтобы жарить каштаны, Стелла сидит спиной к радиатору и безучастно смотрит на коробку с кроссовками.

– Тут написано, что ее нужно размораживать двадцать четыре часа. Зачем я купила такую большую?

– Обувь? – переспрашиваю я. Мне тяжело расслышать ее слова, потому что Дудлс воет. Уже 01:07, а она все еще отказывается идти спать.

– Индейку.

Я не могу ей сказать, что размер индейки не важен, иначе мой сюрприз с гостями не получится.

– И зачем я их купила? – Она пинает обувную коробку. – После того как я им купила одинаковые костюмы эльфов, Финч и Дудлс запретили мне покупать им одежду без них. Что на меня нашло? Они ему не понравятся.

Она снова засовывает бумагу обратно в кроссовки и накрывает их крышкой. Прячет лицо в ладонях.

Я хмурюсь.

– Хотите, я спою рождественскую песню? «Feed the World» или «Mistletoe and Wine»?

– Что? Ради всего святого, не надо. Вина. Или лучше кофе. Так я хоть не засну… – Ее голос обрывается.

Я варю полный кофейник и наливаю ликер «Рождественский пудинг» в одну из ее маленьких винтажных рюмок. Добавляю на поднос шоколадный батончик «Curley Wurley», приношу ей. Стелла пытается нащупать кончик клейкой ленты. Пеппер лежит рядом с ней, прямо посреди упаковочной бумаги с принтом из праздничной брюссельской капусты. Наверху Дудлс грохочет стулом о пол своей спальни. Так она имитирует взлеты ракеты. Ее типичное занятие, когда она злится.

Стелла не глядя засовывает в рот батончик и говорит нечто совершенно неразборчивое. Я забираю у нее клейкую ленту. У меня есть идея.

– Что ты делаешь с мукой? – спрашивает Стелла и зевает.

Я заканчиваю посыпать скотч мукой и растираю ее по его поверхности.

– Вот, смотрите, край! – показываю ей, она оживляется. – Я на «VidFlip» видела, как это делают.

– Боже, и правда! – Стелла опустошает рюмку с ликером. – Ммм, «Рождественский пудинг», вкусно. Ты такая смышленая.

– Хотите еще одну? – спрашиваю я через какое-то время. Но она не отвечает. Она спит. Пеппер кладет подбородок на плечо Стеллы и смотрит на меня. Мы сегодня навещали Трехпалого, и она устала: много бегала за Элвисом по парку.

Я накрываю их обеих одеялом. И людям, и животным нравится, когда их укутывают.

Оставшись в одиночестве, я думаю: «Теперь ты можешь вернуться на Обожженный холм и ждать там Харибду. Обновила бы Защиту, показала бы Основателям, что ты выяснила».

Потом я задумываюсь о замороженной индейке и съедобном глиттере, о Дудлс, об упаковочной бумаге с брюссельской капустой и о моих списках на розовых квадратиках. Принимаю решение.

* * *

– Вы только представьте себе лица ваших гостей в тот момент, когда вы поставите перед ними на стол свое потрясающее главное угощение.

Для этого видео Кексик Кейт накрасилась тенями «Снежное сияние» и сделала стрелки цвета «синий фруктовый лед». Ее голландские косы сияют «Единорожьим глиттером». Я ставлю видео на паузу и пробегаюсь глазами по розовым квадратикам:

Задание 1: помой руки (приблиз. время – 30 сек.).

Задание 2: собери конус (приблиз. время – 10 мин.).

Задание 3: сделай заварное тесто (приблиз. время – 5 мин.).

Пока что выглядит довольно просто. Время 01:45. Достаточно для того, чтобы приготовить «Праздничный крокембуш с кремом англез и сложным сахарным украшением». Ах да. Вспомнила. Достаю индейку из ведра с горячей водой, в котором ее оставила Стелла, и посылаю в нее искры, пока та не оттаивает. Кладу индейку на плиту и возвращаюсь обратно к моему коронному блюду.

Пеппер наблюдает за тем, как я тщательно вытираю руки полотенцем, и кладет подбородок на свой пищащий мячик. Не стоит оставлять собак в кухне во время готовки, но мне лучше держать ее под присмотром.

Я нажимаю на кнопку «воспроизвести» и смотрю, как мерцает единорожий глиттер Кексик Кейт, слушаю ее объяснения, как собирать крокембуш.

– Та-а-ак кла-а-ассно, – говорит она, выстраивая гигантский конус с напечатанным на крафтовой открытке ангелом наверху. – Если степлер не зажимается, используйте скотч! – радостно продолжает она.

У меня уходит ровно семнадцать минут на то, чтобы найти скотч и степлер. Под конец этих семнадцати минут я достаю скотч из-под руки Стеллы и обнаруживаю степлер под грудой ее рабочих тетрадей. Он большой, поцарапанный, и на нем напечатано: «Не забирать из класса! Принадлежит м-ру Никсону!!!»

Конус у Кексик Кейт высотой в двадцать семь сантиметров. Я решаю увеличить его до тридцати семи. К тому времени, как я подравниваю дно моего конуса и ставлю его на стол, улыбка Кейт увядает, но это все потому, что я слишком долго держала ее на паузе. Ноутбук нагрелся, и я тоже. Я смотрю дальше, она сообщает мне, что я должна постепенно нагреть и взбить масло, молоко и муку для заварного теста. Когда в кастрюле появляются пузырьки, она говорит мне, что примерно через десять секунд мне нужно будет пулей ввести в готовящееся заварное тесто муку. Фраза «пулей ввести» сбивает меня с толку. На то, чтобы найти, помыть и вытереть водный пистолет Дудлс, уходит еще двадцать три минуты.

Кексик Кейт, занятая приготовлением заварного теста, теперь выглядит по-другому: волосы собраны в два милых пучка по бокам головы, вместо синих стрелок – фиолетовые, – она смеется над своими серьгами-снеговиками и говорит, что они – подарок от одного из фанатов. Снеговики качаются туда-сюда, пока она энергично взбивает яйца.

– Ваша цель – добиться такой консистенции, при которой тесто стекает вниз как бы неохотно. – Она улыбается, а я смотрю на свою ложку. Когда я трясу ее, заварное тесто остается на месте. Наверное, это и есть неохотно.

Выдавить заварное тесто на противень оказывается легко, как и потом начинить испеченные и остуженные заварные пирожные кремом англез. Ко мне возвращается надежда на то, что я еще успею вернуться к своему расписанию. Даже Пеппер устала от интенсивной утренней прогулки с «Турбо-метателем» и теперь мирно спит на своем мячике.

– О'ке-е-е-ей, ребята. Следующий шаг потребует ловкости, поэтому смотрите внимательно.

Гладкий переход со щелчком – и вот Кейт закрывает свои остролистовые[17] ногти перчатками. Я бросаю взгляд на часы: «02:56». Теперь уже в любой момент с работы может вернуться Финч. Я торопливо насыпаю сахар и воду в самую чистую сковороду Стеллы и жду, пока смесь не закипит и не запузырится. Каким-то образом мне нужно будет спрятать собранный крокембуш до рождественского обеда.

– Даже одна капля этого сиропа способна вызвать у вас сильный ожог, так что будьте осторожны, – предупреждает Кейт.

Я смотрю на свои руки. Я наблюдаю, как капля сахарного «клея» падает на запястье правой руки. Появляется яркий ожог – мертвенно-розовый. Я втягиваю воздух, ощутив нечто острое, мимолетное. Боль. Посылаю искры в пострадавшее место, пока то не заживает: наблюдаю за тем, как появившаяся отметина из красного становится розовой, а потом вовсе исчезает, как моя кожа разглаживается. Уже в который раз задаюсь вопросом, каково это – получать травмы так же легко, как люди.

Финч возвращается ровно в тот момент, когда я разбрызгиваю сахарный сироп на наличник в дверном проеме, – это самый оптимальный метод для получения идеальных карамельных прядей.

Он терпеливо ждет, пока я закончу, а потом ныряет под висящие в проеме нити. Рассматривает их какое-то время, а затем заглядывает за мое плечо и видит получившийся крокембуш по рецепту Кексик Кейт.

– О… Интересно! – говорит он и показывает пальцем на мой конус из заварных пирожных.

– Я хотела удивить и обрадовать твою семью моим коронным рождественским блюдом, – говорю я.

Финч молча оглядывает кухню.

– А ты времени зря не теряла, – наконец говорит он. – Ты не против? – Он подцепляет пакетик из-под хлопьев, украшающий мой крокембуш, и убирает его. – Пеппер хорошо себя вела? – У него глаза цвета жженого сахара. В моей груди что-то трепещет.

Я сглатываю и киваю:

– И Дудлс уснула.

– Ого-о-о, – протягивает он и спрашивает: – Как это у тебя получилось?..

– Сначала четыре игры с бластером пришельцев, потом просмотр «Эльфа» и сладкий подарок.

– Некоторые из этих булочек отвалились. Как их прикрепить?..

– Они приклеиваются на сахарный сироп.

Я наблюдаю за тем, как он берет сковороду с конфорки. Прошу его передать мне чайную ложечку, и она мерцает.

– Ты это видела?

Я быстро прячу руку.

– Чайная ложечка… Видела, как она сверкнула?

– Как странно, – говорю я. Мы вместе пялимся на ложечку так, словно она вот-вот снова сверкнет. Тем временем мои руки серебрятся и покалывают, я прячу их под стол. Я хочу, чтобы он снова коснулся моей ладони. И в то же время мне страшно.

Финч трясет головой:

– Наверное, показалось. У меня сегодня была длинная смена. – Он заканчивает приклеивать последнюю заварную булочку. – Вот так. А теперь иди спать. Я тут уберусь. О, и пока я не забыл…

Я поворачиваюсь и вижу, как он протягивает мне что-то. Рассматриваю его руку. У него чистые, аккуратно подстриженные ногти; на запястье есть темные волоски. Я беру у него подарок, думая, буду мерцать опять или нет. Но в этот раз, к счастью, ничего не произошло.

– Не знаю, дарят ли тебе такое дома, – говорит он. – Счастливого Рождества!

* * *

Финч подарил мне носок, наполненный чем-то бугристым.

Я высыпаю его содержимое на кровать. Два мандарина, три ореха в скорлупках и четыре конфеты «Quality Street». Для меня. Я нюхаю мандарины, выставляю в ряд орехи и конфеты на видном месте. На одном из мандаринов – маленькая наклейка с надписью «Перу». Я осторожно отлепляю ее и приклеиваю себе на руку. На носке написано «Пятница», хотя сегодня вовсе не она. Я ложусь спать и подкладываю его под щеку.

* * *

Рождественское утро начинается со стука в дверь.

Я лежу в кровати и ем свои конфетки.

– Можно войти? – Голос Стеллы. – Счастливого Рождества! – с улыбкой говорит она, входя в комнату. Она зевает и вручает мне серебристую сумочку с прикрепленной к ней биркой. – Дудлс уже давно не спит. Смотрит рождественские мультики один за другим и почти доела свой второй сладкий подарок. Можно?

Я осознаю, что Стелла хочет присесть на край кровати. Отодвигаю ноги. Так странно настолько близко находиться к человеку, дышать с ним одним воздухом.

– Я просто хотела сказать тебе спасибо. За все, что ты для меня сделала. Упаковала все подарки – это сколько у тебя времени-то ушло… В общем, огромное тебе спасибо! Я очень тебе благодарна.

– В дизайне скотча есть один существенный недостаток, – говорю я.

Пауза, Стелла обдумывает мои слова.

– А ты права, есть. Как бы то ни было, я надеюсь, тебе понравятся твои подарки. Хоть они и небольшие, конечно. – Она колеблется, а потом предлагает: – Обнимемся?

Я сомневаюсь. Ее руки широко раскрыты. А потом мы стискиваем друг друга в объятиях – я раньше наблюдала такое только со стороны. Стелла пахнет сигаретами и лимонами. И хотя я уже знаю, что этого не случится, все равно жду боли, обещанной Основателями. Какое-то время я не могу издать ни звука.

Когда я прихожу в себя, Стелла смотрит на меня с грустной улыбкой:

– Ты в этом нуждалась, не правда ли, милая? – она пожимает мою руку. – Можешь оставаться в кровати сколько хочешь, а я пойду проверю индейку. Она все-таки разморозилась, кто бы мог подумать.

– Спасибо за серебристую сумочку, – говорю я и смотрю, как она уходит, шелестя юбкой.

Внутри сумочки два предмета, завернутые в ткань. Я разворачиваю первый: это восковая роза, украшенная глиттером. Она пахнет розой, пачулей и жасмином, в ней есть фитиль. Я вдыхаю запах, прикладываю ее холодную поверхность к своей щеке и ставлю ее на прикроватный столик рядом с подарками от Финча.

Следующий подарок – маленький горшочек, на дне которого нацарапана буква «С» – Стелла. Он красивый и изогнутый, как семечко. Предметы на ощупь холодные, но в то же время кажутся мне теплыми. Я осторожно сворачиваю упаковку.

На бирке, прикрепленной к сумочке, написано:

Сильвер,

мне жаль, что сначала мы не поладили. Огромное тебе спасибо за всю помощь, которую ты мне оказала за последние несколько дней. Мы все очень тебе благодарны. Счастливого Рождества!!!

Стелла хх.

Я отвязываю бирку и помещаю ее на видное место. Снизу чувствуется запах нагреваемого мясного жира. Я слышу, как Стелла гремит на кухне. Хмурюсь.

Возможно, мне стоило ей сказать, что я пригласила гостей?

* * *

Раздается дребезжание дверного звонка. Пришел Трехпалый с Элвисом и женщиной, у которой осунувшееся лицо и кожа цвета «линялый хлопок».

– Бррр, сегодня ужасно холодно. Ты уверена, что нам сюда можно, милая?

– Да, конечно! – Я широко улыбаюсь. На мне атласное болеро цвета «устричный розовый» и брюки в морском стиле с высокой талией цвета «виридианский зеленый». Я знаю, что это хорошее сочетание. Я видела его в журнале «Как носить винтаж стильно».

В этот раз, вместо того чтобы держаться на расстоянии, я беру Трехпалого за руки. Они теплые и твердые. Я чувствую, как он колеблется и потом крепко сжимает мои в ответ. Несмотря на недостающие фаланги, его руки похожи на лопаты. Мы отпускаем друг друга, но момент повисает. Колебания воздуха между нами одновременно видимы и невидимы. Глаза Трехпалого блестят.

– Ну, – говорит он. – Ну… Как мило с твоей стороны. – Он покашливает и снова похлопывает меня по руке. – Я привел гостью. Надеюсь, ты не против.

– Веселее вместе, – говорю я фразу, услышанную мною по телевизору. Мои руки все еще покалывает от прикосновения Трехпалого. Сегодня я не хочу думать о Харибде. И о том, насколько Основатели ошиблись насчет людей. Вскоре мне, конечно, придется обо всем этом задуматься. Вскоре, но не сегодня.

– Это Тат и ее собака Призрак, – сообщает Трехпалый.

Тат обнимает себя руками и вытирает нос рукавом, потом опускает взгляд в пол. Все ее тело трясется. Я замечаю, что она продолжает громко шмыгать носом. Призрак – маленький белый терьер, я его видела пару раз в парке.

Когда я подхожу ближе, Тат едва заметно вздрагивает. Она похожа на настороженную птицу. Я мягко касаюсь ее руки, стараясь не напугать.

– Мне нравится твоя собака, – говорю ей. Она робко смотрит на меня и чуть улыбается.

От Тат и Трехпалого исходит… непростой запах. Он состоит из немытой кожи, влажных скамеек, мокрых носков, прокисшей еды, крепких сигарет и телесных выделений.

Тат дрожит. Ее глаза полуприкрыты. Она выше Сильвии, но кажется гораздо меньше. В ней как будто съежилось нечто большее, чем только тело.

Я провожу их в столовую и приношу одеяло Стеллы из ягнячьей шерсти, которое достала из дивана.

– Вот так, – говорю, укутывая одеялом острые плечи Тат. Она меня не благодарит. Только смотрит на меня затуманенным взглядом.

Снова дребезжит звонок. Пеппер выпрыгивает из корзины и начинает бегать до Элвиса и обратно.

– Можете открыть? – прошу Трехпалого. Финч работает в первую смену, за рождественским обедом, а Стелла в своей мастерской пытается найти одинаковые тарелки.

Он смотрит на дверь и отвечает:

– О нет, милая, думаю, твоей маме это не понравится. Если ты не против, я воспользуюсь вашей ванной, чтобы привести себя более-менее в порядок.

Я отвожу его в ванную комнату и говорю:

– Я тут оставила кое-какую одежду, в которую вы можете переодеться.

Потом впускаю внутрь Бетти. Помогаю ей подняться по лестнице, она идет, опираясь на ходунки. Крепко хватается за меня, поддерживая равновесие. Но мне не больно. На ней бальное платье цвета фуксии, и она накрасилась тенями цвета «павлинья синева». От нее пахнет экзотическими цветами. Выйдя из тени своего дома, она сияет. Я сжимаю ее руки, они все в узлах, как сучковатое дерево.

Она гладит меня и говорит:

– Благослови тебя Бог.

– Мне нравится ваша шляпа, – говорю ей. На ее шляпе чучела мертвых птиц.

– Колибри, – поясняет Бетти. – Мой Лори был таксидермистом. Я хотела, чтобы он сделал мне чучела Джинджер и Фреда, но он не согласился.

– Кто такие Джинджер и Фред?

– Мои волнистые попугайчики. Они были такие красивые. Каждое утро целовали меня после первой выкуренной сигареты. – Бетти толкает меня локтем. – Тебе идет моя одежда, дорогая. Мне очень нравились эти штаны. Мне всегда казалось, что в них я выгляжу в точности как Лорен Бэколл[18].

– Кто все эти люди? – Дудлс выходит из комнаты с телевизором, на ней все еще пижама «Space Wars». Морщит нос. – Странный у них запах.

– Счастливого Рождества, юная леди, – приветствует ее Бетти. – Говоришь все как есть, а? – Она смеется каркающим смехом. – Прямо как я в твоем возрасте.

Дудлс поспешно возвращается обратно в комнату с телевизором.

Бетти наклоняется близко ко мне, и я не отшатываюсь от нее.

– Вон тот мужчина у собачьей корзины, на нем еще смокинг моего Барри… Мне кажется, я его где-то видела…

Я поворачиваюсь и вижу, что Трехпалый читает «Анну Каренину». Рядом с ним лежит привычная стопка библиотечных книг. Следующая на очереди – «Комната с видом».

– Конечно, он ваш сосед. – Я улыбаюсь. – Трехпалый О'Мэлли, в рабочие дни – в парке, по выходным – у библиотеки, за исключением дождливых дней.

Трехпалый встает.

– Приятно познакомиться, – говорит он. Они с Бетти пожимают друг другу руки. – Могу я предложить?.. – Он указывает в сторону стола с напитками и подает ей коктейль, в котором брякают кубики льда. Меня радует, что он вычистил почти всю грязь у себя из-под ногтей и теперь от него ощутимо пахнет лосьоном после бритья «В два раза жарче».

– Смешал несколько «Беллини», в точности как подают в баре «У Харри».

– Бар «У Харри»? – переспрашивает Бетти. Она держит напиток перед собой так, словно он бесценный.

– В Венеции. Любимый бар Хемингуэя. Вы читали Хемингуэя?

Трехпалый явно доволен собой. Костюм Барри сидит на нем очень хорошо, он даже выглядит выше, осанистее. Они много и громко смеются, касаются друг друга.

Я замечаю, что в комнату вошел Финч. Подумываю о том, чтобы обнять его, но жест кажется мне слишком эмоциональным.

Трехпалый показывает Бетти, как приготовить еще один «Беллини», а Пеппер, Элвис и Призрак гоняются друг за другом. Финч смотрит на происходящее с изумлением.

– Кто все эти люди? – шипит он.

– Просто наши рождественские гости. – Я улыбаюсь. – Ты проходи, проходи. Угощайся праздничным кексом.

– А мама знает?

– Ты знаком с Тат? – спрашиваю я. – Она спит в гостиной. – Я вручаю ему кекс.

– Как насчет «Беллини», парень? – кричит Трехпалый. Он нашел винтажные бокалы и держит их, подняв руки вверх, пока собаки радостно вертятся вокруг его ног.

– Знакомься, это Элвис и Призрак, – представляю собак Финчу.

Он медленно качает головой:

– А где мама?

Трехпалый предлагает всем «Хемингуэев», в каждом плавает по лепестку розы. Даже Дудлс достается один после того, как она прокрадывается обратно в комнату.

– Никакого абсента для маленьких. – Он подмигивает. – Лаймовый сироп!

Финч то и дело беззвучно раскрывает рот. Я предлагаю ему тарелку звездных-звездных[19] пирожков.

Финч трясет головой, подходит к двери и заглядывает в столовую.

– Все норм, Тат? – бормочет он.

– Норм, приятель? – говорит Тат ему в ответ.

Они в запутанной последовательности обмениваются ударами кулаков. Финч приседает на корточки и начинает разговаривать с ней. Теперь, когда Тат открыла глаза, я вижу, что они у нее зеленые.

В кухне пищит духовка и гремят крышки. Воет пожарная сигнализация.

– Кажется, у тебя там, внутри, что-то пригорело, – говорит Бетти. – Хочешь, я посмотрю, милая?

Дудлс стоит в дверях, прижимая ладони к ушам.

– Я схожу за мамой, – говорит Финч.

– Хорошая идея, – отвечаю я. Хлопаю в ладоши. – Итак, теперь, когда у всех есть предобеденные напитки и закуски, настало время для развлечений!

Очень сложно говорить так, чтобы тебя услышали, когда гавкают собаки, пикают таймеры, гаджеты и пожарные сигнализации. Трехпалый машет у детектора кухонным полотенцем.

Финч меня останавливает:

– Эм, Сильвер. Я думаю, тебе не стоит устраивать никаких, э-э, развлечений. Понимаешь, не думаю, что маме чего-то такого захочется, и…

– Но ведь пение рождественских гимнов – это важно! – возражаю я. – Я составила список. Мы будем выбирать по очереди и…

– Сильвер, нет. – Точно таким же тоном он говорит что-то собаке.

Мое лицо обдает неприятным теплом.

– Я думаю, нам нужно просто усадить всех, выгнать собак в сад, снять гирлянду с Пеппер и…

– Но это сюрприз для Стеллы, – перебиваю я. – Я сделала это все для нее. Так я хочу извиниться за то, что я дала Пеппер съесть тетради ее учеников и купила Дудлс не те подарки, и…

– Да-да, я понимаю. – Финч встает рядом со мной. Близко. – Ты… приготовила нечто особенное, Сильвер. Но пока давай просто посидим все за столом, хорошо?

Сигнализация умолкает, и его голос внезапно становится громким.

Я наблюдаю за тем, как он достает тарелки из посудомоечной машины и несет их в столовую.

– Дудлс, может, вернешься в комнату с телевизором, где тихо и спокойно?

– Можно я лучше сделаю логово под столом? – спрашивает Дудлс.

– Только если ты разрешишь принести туда какую-нибудь еду, хорошо?

– Обед космонавта?

– Ну да! – отвечает он.

– Ты же не против, если Трехпалый сделает тебе особый космический напиток? – спрашиваю я ее.

Дудлс оживленно кивает.

– Можно мне взять Пеппер?

– Да, – говорим мы в унисон.

Мы находим достаточное количество стульев, чтобы все с горем пополам уместились за столом, а потом всей компанией приносим и расставляем еду. Некоторые кексы, как и некоторые овощи, как и фарш, немного подгорели; индейка все еще на сковороде, а не на блюде с запеченным картофелем, пастернаком и сосисками в беконе, как было на картинке. Я смотрю на свои розовые стикеры и кладу их за хлебницу – в стопку всего того, что люди обычно не читают, а потом, когда оно окончательно теряет важность, не глядя отправляют в переработку.

– Давай мы не будем заморачиваться с антикварными супницами. Я не знаю, куда делась мама, – говорит Финч. Он выглядит нервным, но все равно садится за стол.

Я занимаю место рядом с ним и оглядываю комнату. Бетти смеется над чем-то, что ей только что сказал Трехпалый, Элвис слизывает крем с пальцев Тат, Дудлс тихо напевает под столом, – чтобы ее услышать, нужно прислушаться. Все издают охи и ахи, и я думаю, что к охватившему меня чувству можно подобрать название, причем теплое.

Потом слышится звук открывающейся задней двери.

Финч смотрит на меня, и у него на лице буквально написано: «Мама».

* * *

– Я подумала, что, пока индейка готовится, почему бы мне снова не попробовать закончить мои горшочки… Мне показалось или я слышала пожарную сигнализацию? Так и не нашла блюдо для индейки, но зато попались хлопушки. Они лежали под… Ой! – Голос Стеллы становится напряженным. – Что здесь делают собаки?

Финч встает из-за стола и уходит в кухню, теперь я его не вижу.

– О боже, боже, – говорит Дудлс из-под стола. Все разом опускают взгляды в бокалы.

– Что она сделала? – Голос Стеллы шипит, как масло для индейки в духовке.

И тут ее голова выглядывает из-за двери.

– Привет, дорогая, – говорит Бетти.

– Привет, – говорит Трехпалый.

Тат что-то мямлит. Она вернулась обратно в кресло и теперь спит, натянув одеяло Стеллы на голову.

– К нам пришли, э-э, соседи. Все в порядке, Сильвер приготовила много еды. – Голос Финча звучит натянуто.

Он ведет Стеллу к столу и усаживает ее во главе.

– Вот, возьми мой стул, милая. Я посижу на фортепьянном, – говорит Трехпалый.

Стелла дает ему поменять стулья. Она выглядит потрясенной.

– Элвис! Оставь гирлянду Пеппер в покое!

Челюсть Стеллы опускается вниз. «Элвис?» – спрашивает она у Финча одними губами.

Тат издает храпящий звук, и Стелла подпрыгивает.

– Да это Тат, – говорят Бетти и Трехпалый в унисон. – Она очень устала, бедная. Вчера в хостеле было слишком шумно.

Короткая пауза, грудь Стеллы вздымается, пока она делает вдох. Мы, замерев, смотрим на нее, а потом она говорит:

– Ну а чего мы тогда ждем? Всем счастливого Рождества! Финч, разрежешь?

* * *

– А ты чего не ешь? – тепло звучит голос Финча рядом со мной.

Я опускаю взгляд и смотрю на мой рождественский обед, вдыхаю его богатый аромат. Все это время я просто наблюдала, что остальные делают за столом.

Финч улыбается мне:

– Они все выглядят счастливыми, да?

Я улыбаюсь ему в ответ. Это дается легко.

Втыкаю вилку в картофелину с хрустящей корочкой, макаю ее в пряный соус, подношу ко рту. Я прикасалась к людям и не испытывала при этом боли. Я голодна, я ем, и все это происходит на самом деле. Я чувствую себя своей.

* * *

– А вот, – говорю я, – мое коронное рождественское блюдо!

Дудлс даже специально вылезла из-под стола, чтобы помочь мне его донести. Мой крокембуш выше и лучше, чем тот, который Кексик Кейт сделала во время последнего испытания. Никто не обращает внимания на кусочки картона, и все охают, шипяще-мерцающее ощущение становится все легче и светлее. Я стою перед гостями и улыбаюсь, улыбаюсь.

Я наблюдаю за тем, как они касаются друг друга, наклоняют друг к другу головы, машут руками при разговоре; пожимают их, похлопывают по плечу, щекочут под подбородком и поглаживают животы у собак.

И я думаю: как что-то из этого можно считать неправильным, почему Основатели солгали?

* * *

– Ради всего святого, Сильвер, поставь уже это на стол! Он выглядит так, как будто весит тонну! – скрипуче восклицает Бетти. – Надеюсь, я не сломаю зубы этой карамелью.

Финч роется в посудомоечной машине:

– Похоже, мы использовали все тарелки.

Стелла рассеянно улыбается:

– Знаете, я немного не в себе. Выпила слишком много твоих вкуснейших «Хемингуэев», Трехпалый.

– Да давайте просто возьмем кружки и чайные ложечки, – говорит Бетти, выходя из кухни. – Я посмотрела, хватает.

– Ну разве не мило? Ну разве не приятно? Какие вы все замечательные соседи, – говорит Стелла заплетающимся языком.

Финч закатывает глаза:

– Сколько вы абсента добавляете в свои «Хемингуэи»? В него вроде входит полынь или что-то такое?

Трехпалый корчит гримасу:

– Я четко знаю, в каких пропорциях делается идеальный «Хемингуэй». Щедрой мерой коктейля не испортишь.

– Щедрой мерой, – бормочет Стелла и зевает. Кто-то дает ей кружку с крокембушем и чайную ложечку.

– Ммм, кремово-кремовый, – говорит Дудлс, выбравшаяся из-под стола. Сначала она сама облизывает пальцы, а потом дает их облизать собаке.

– Фу, Дудлс. Это же мерзко, – укоряет ее Финч.

– В обратном порядке было бы хуже, – сообщает ему Дудлс.

– Вот уж никогда бы не подумала, – удивляется Бетти. – Этот крокем-чего-то-там весьма приятен на вкус, дорогая. – Бетти наскребает еще немного десерта и предлагает его Трехпалому, который кивает и делает еще один глоток коктейля.

– Знаете, что мне напоминают эти витые сахарные нити? – говорит он внезапно. Мы все прислушиваемся. Только с дивана, где спят в обнимку Тат и Призрак, доносится храп. – Дело было на самой заре, летним утром, на беговой дорожке. Я лежал и несколько часов наблюдал за тем, как паук плетет паутину. Каждая капелька росы сияла так, будто была отдельным миром. Солнце окрасило небо алым…

– Абрикосовым румянцем, – говорю я.

– Фиалковым.

– Голубино-розовым.

– Голубиным.

– Розовым золотом…

– И вот я наблюдал за ним, а время как будто замерло, само утро задержало дыхание, увидев этого паука.

– Как красиво, – говорит Стелла с придыханием. Ее глаза блестят. Она берет руку Трехпалого и сжимает ее. Так они сидят и улыбаются друг другу.

Тат сонно вздыхает, все еще свернувшись калачиком под одеялом из ягнячьей шерсти.

– Бедная. Уморилась, – говорит Бетти. Тянется к Тат и укрывает ее получше.

Финч наклоняется ко мне, избегает смотреть в глаза:

– Все никак не мог сказать тебе: ты сегодня выглядишь прекрасно.

Моя грудь трепещет.

Тишину нарушают только треск карамели, звон ложечек о фарфор и приятный голос Нэта Кинга Коула[20] из колонок – то есть никакой тишины и нет в помине, но атмосфера все равно умиротворяющая. «Это я ее создала, как и еду, – думаю я. – Благодаря мне все эти люди сейчас близко сидят за столом».

А потом я вспоминаю.

– Игры! – Я улыбаюсь. В статье «Идеальная рождественская вечеринка» написано, что на всех хороших вечеринках должны быть игры. – Есть игра с туалетной бумагой, игра с бросанием яйца, твистер и…

– Как насчет чего-то не требующего движений? – бормочет Стелла. – Все, что ты перечислила, звучит утомительно.

– Правда или действие? – предлагает Финч.

Я не знаю эту игру, хотя подозреваю, что в «действие» я уже играла. Внимательно слушаю, как Финч объясняет, что у каждого игрока есть выбор: выполнить чье-то задание, которое может быть глупым или неловким, или сказать что-то, являющееся правдой.

– А когда сказанное неправда? – спрашиваю я.

– Тогда, когда это ложь, – озадаченно, но все же с улыбкой отвечает Финч. – Я начну, – говорит он. – Трехпалый, правда или действие?

– Легко. Действие. – Трехпалый ставит чашку на стол.

– О’кей, сам напросился. Слабо отмыть всю эту посуду?

– Ну это такое себе действие, – говорит Дудлс. – Слабо спеть рождественский гимн наоборот?

Трехпалый тут же подпрыгивает вверх со стула и начинает петь «God Rest You Merry Gentlemen», пятясь задом наперед на кухню. Все смеются.

– Очередь Сильвер, – говорит Финч и смотрит на меня.

Я тоже смотрю на него, у него глаза глубокого теплого оттенка.

– Правда или действие?

– Правда, – говорю я, потому что мне не хочется ходить задом наперед. – Трава зеленая. На холмах поют жаворонки. Сегодня Рождество.

Говорить правду легко. Я могу рассказать много разных правд.

– Да не такую правду. – Он смеется. – «Нехорошую». Например, секрет. Что-то, что пока никому больше не известно.

– Нехорошую правду, – повторяю я. Смотрю на всех них по очереди, на всех этих людей. И у Бетти, и у Дудлс подбородки запачканы кремом. Трехпалый что-то царапает в своей маленькой черной записной книжке. Стелла дремлет, опустив голову на руку, просыпается каждые пять секунд, словно ее резко кто-то разбудил. Атмосфера вокруг стола теплая и добрая.

Идею мне подает Стелла.

– Мне обязательно нужно сказать именно свою правду? – спрашиваю я.

Финч пожимает плечами:

– Наверное, нет.

– Я знаю кое-что, – говорю я и по кругу улыбаюсь каждому. Трехпалый издает звук под названием «рыгание» и извиняется. – Дэйви Мэттьюс, мужчина, который является твоим отцом, на самом деле не космонавт, – начинаю я. Меня никто не перебивает, поэтому я продолжаю: – Он на самом деле учитель физики. И когда тебе было девять, он уехал вовсе не потому, что его взяли в NASA. Он познакомился в интернете с женщиной по имени Лорна Джей и переехал к ней в Америку. Теперь у него новая семья и две дочки-близняшки. У него есть кошка по имени Юри и собака по имени Базз. Он…

– Заткнись! – говорит Финч. – Просто заткнись!

Я умолкаю. Атмосфера меняется. Теперь в ней как будто появляются иглы и электричество.

– Но он и вправду живет в Хьюстоне, – поясняю я. – Хотя бы это было правдой.

В этот момент я узнаю, что нехорошая правда ранит.

* * *

Ничто не вызывает у нас столь мучительных страданий, как резкая и внезапная перемена.

Мэри Шелли. Франкенштейн

Финч сбивает один из хрустальных бокалов с «Хемингуэем», солонку и свечку, а потом спешно выходит из комнаты. Рождественский колпак остается лежать на его стуле. Создается ощущение, будто с тех пор, как мы взрывали хлопушки, прошло много дней.

– Господи, – говорит Стелла, – о Господи, Господи.

Дудлс опять соскальзывает под стол. Бетти обвивает вокруг нее руку, а потом поднимает взгляд на меня, у нее добрые глаза.

– Возможно, тебе стоит уйти, дорогая. Мы наведем тут порядок.

– Да, точно. – Трехпалый встает, начинает собирать со стола тарелки, кружки, ложки. – Оставь это все нам, милая. Мы возьмем на себя эту работу, да, Бетти?

«Мне нужно найти Финча, – думаю я. – И починить то, что разрушила нехорошая правда».

* * *

Финч подпер чем-то дверь, и из-за этого я не могу войти внутрь. Тогда я залезаю на крышу и прислушиваюсь к звукам у его окна: долбит громкая музыка, от которой болят и ломят ребра. Его окно в крыше закрыто жалюзи и заперто.

Когда я снова спускаюсь вниз, Стелла сидит на последней ступеньке с незакуренной сигаретой в руке.

– Откуда ты могла узнать? – спрашивает она, не глядя на меня.

В этот раз я уже понимаю, что не могу сказать ей правду. Я не могу ей сказать: «Я забралась тебе в голову, просканировала скрытые синапсы[21] твоего разума, захватила твое тело». Я не могу ей сказать: «Я ощутила тяжесть твоего ребенка глубоко внутри тебя, увидела, как отец Финча разорвал ваше совместное будущее в мелкие клочья, видела, как эти клочья разлетаются, пока малыш крошечными ножками пинает теплые стены твоей утробы».

Ничего из этого я не могу сказать. В голову приходит только одно место, куда я могу пойти.

* * *

Ворон резко каркает, слетая с камня на краю Обожженного холма. Я смотрю вниз, на поселение, на крышу, принадлежащую Мэттьюсам. Я расколола это единодушие и эту семью. Я попыталась сделать как лучше, но только все испортила, и теперь все намного хуже. Я не принадлежу этому месту. И никогда не принадлежала. Я не принадлежу ни к какому месту. Я никто.

И это невыносимо. Вот она – боль, о которой предупреждали нас Основатели. И здесь, на этом холме, она наконец-то прекратится. Основатели мне помогут.

Я опускаюсь на холодную землю и поднимаю руки к небу.

– Пожалуйста, придите, – шепчу я. – Мне нужно обновить Защиту. Мне нужно, чтобы вы прогнали эту боль.

Земля неожиданно озаряется белым. Я смотрю на свои руки и ощущаю знакомое покалывание – они начинают серебриться. Они уже почуяли мое присутствие, отследили меня по коже. Они пришли, чтобы спасти меня. Харибда.

* * *

Я знаю, кто моя истинная семья. Я принадлежу Харибде.

Отрывок из Мантры, Основатель-12, Харибда

Добро пожаловать обратно, Первый Пионер.

С моего последнего обновления Защиты прошло шесть дней.

Ты безрассудно перестала обновлять Защиту, хотя она оберегает тебя, хотя она дает тебе броню. Почему?

– Мне нужно было время на то, чтобы выполнить ваше задание. Вы попросили, чтобы я…

Основателям известно, какие указания они выдали. – Пауза. – Смогла ли ты их выполнить?

– Да, мне удалось, о Харибда. Я вселилась в одного из них. В мать – Стеллу.

И тут в моей голове возникает странный образ: Пеппер бросает розово-желтый мячик к моим ногам, хочет, чтобы ее погладили по голове, похвалили.

– Она позволила мне остаться…

Позволила?

– О да, я…

Разве ты не харибдианка? И неужели ты думаешь, что, будучи Пионером, ты должна просить у людей разрешения?

– Я… Нет, разумеется, нет. Просто я…

Ты начинаешь говорить как они. Будь осторожнее, Пионер, ты не должна заразиться их природой. – Пауза. – Вот что происходит, когда ты не обновляешь Защиту, когда ты не следуешь Мантре.

– Я впитывала в себя информацию, о Харибда. Я всегда оставалась верна своей миссии…

Молчи. Это мы узнаем сами.

– О Харибда, пожалуйста, я испытываю такую боль. – Я поднимаю лицо навстречу свету. – Пожалуйста, обновите мою Защиту.

Всему свое время. Видишь, что происходит, когда ты не обновляешь Защиту, дитя? Ты становишься слабой. Ты становишься такой же, как они. – Белый свет надо мной мигает. – Расскажи нам еще раз, почему ты тянула. – Пауза. – И в этот раз не лги.

– Я… собирала новую информацию. У людей было Рождество. И это было… очень занятое время.

Очень занятое время. – Их голос меня передразнивает. – Дитя, ты позволила себе погрузиться в их жизнь. Ты убедила себя в том, что ты им важна. Но они презирают тебя за твоей спиной. Шепчутся и дразнят. Этим людям до тебя нет никакого дела. Не забывай об этом. Ты нужна только нам, Основателям.

– Мне так от этого больно. – Я резко вздыхаю. В животе все переворачивается, в груди неприятно тянет. Эти ощущения не проходят с тех самых пор, как я сказала «плохую правду».

Мы можем это исправить. Хочешь, мы это исправим? – Слышатся мягкие воркующие и успокаивающие интонации.

– Пожалуйста…

Приготовься к обновлению Защиты.

Я тянусь вперед. Закрываю глаза, луч обновления Защиты находит меня, защищает, укрепляет.

Время замедляется, пока…

Ты собрала много интересной информации, дитя.

Я вздыхаю. Чувствую, как мое тело расслабляется.

Эти люди слабы, как мы и ожидали. Ты показала нам изнутри, как они устроены, как незначительны их проблемы и конфликты. И все это ты впитала в свою кожу, идеальный банк информации. И все же…

Я смотрю наверх, в самый луч. Я не вижу Харибду, хотя чувствую, что она нависает где-то близко. Снимать маскировку над этими холмами для корабля слишком большой риск.

Мы чувствуем нарушение.

Я вздрагиваю.

Вытяни свою руку.

– Пожалуйста…

Я наблюдаю за тем, как белый огонь распространяется по серебру моих вен, движется вниз по руке к левой ладони. Луч Защиты нашел что-то, представляющее для них интерес. Я задаюсь вопросом, как мне мог нравится его ледяной холод. Место, в котором моя ладонь встретилась с ладонью Финча, горит.

Что это такое, дитя? – Их голос добрый, любопытствующий, но боль только усиливается.

Я ахаю.

Мы видим у тебя признаки привязанности. Твоя кожа демонстрирует нам след воспоминания, в котором тебя… касались. Это прямое нарушение Мантры: скажи нам ее слова.

– «Держись подальше от людей. Не позволяй им проникнуть под кожу. Прикосновения ведут к агонии. Чувства – к страданиям…» Пожалуйста, пусть это прекратится…

Обжигающе «белое-белое-белое» на моей ладони, там, где он меня коснулся.

– Пожалуйста!

Как это произошло?

– Я была слаба. Я потеряла бдительность. Ничего подобного больше не повторится.

А другие случаи?

– Другие?

Их было так много, неужели ты не осознаешь?

Больше уколов боли. Пеппер лижет мою ладонь. Рука Бетти на моем предплечье. Мимолетное прикосновение волос Стеллы к моей шее, когда она меня обняла. Чужое дыхание на моем лице – Дудлс наклоняется надо мной. Каждое воспоминание жжет. Мигают белые вспышки, Харибда сканирует, считывает информацию, напоминает мне. Они считали каждое касание с моей кожи. Каждое поглаживание, тычок, сжатие воспроизведено в памяти заново. И каждое горит, как раскаленное клеймо.

Я дергаюсь и извиваюсь, стону. Жжение останавливается так же внезапно, как и началось. Я падаю вперед, на обожженную траву, и тяжело дышу.

Время напомнить тебе, что случается, когда мы доверяем.

* * *

Луч Харибды сначала бледнеет, а потом разгорается еще ярче. Холмы покрываются рябью и исчезают. Камни, деревья, городок внизу теперь перекрыты сияющим голографическим городом – броским, тянущимся ввысь, гордым.

Когда-то мы были великой цивилизацией.

Однажды на Харибде потерпел крушение корабль. Вот так Шипастые спустились к нам с неба – у них кончились запасы энергии, их дом остался далеко позади. Наша раса отличалась способностью сопереживать. Мы пустили этих незнакомцев в свои жизни, в свои дома.

«Располагайтесь, – сказали мы. – Позвольте нам помочь вам, обеспечить всеми необходимыми ресурсами».

Шипастые были обворожительным, миниатюрным и субтильным народом. Однако физическую силу они компенсировали своими словами и шепотом. Они были красноречивы, умели хорошо притворяться и завоевали наше расположение. Чрезвычайно доверчивые харибдианцы оказались не чета этим незнакомцам. Мы не знали, что они от нас скрывали: что под своими плащами они носили шипы – острые, смертоносные, предательские.

«Мы так благодарны, что нам дали приют, взяли к себе», – говорили они.

Они танцевали с нами, пели наши песни, играли с нашими малышами.

Картина сменяется музыкой и танцами. Шипастые в темных плащах и с клинками, пристегнутыми к ремням, присоединяются к ритуальным танцам нашего народа. Вот какими мы, харибдианцы, были раньше: наши глаза сияли, мы хлопали в ладоши и покачивались.

Я наклоняюсь ближе, чтобы получше разглядеть мир, который когда-то был моим. Мир, которого я никогда не знала.

Больше всего их заинтересовала наша харибдианская кожа.

«Вы видели, какая в ней заключена мощь? Смотрите, как он мерцает, как она блестит. И как она работает? Что она может делать?»

И мы с большой охотой им все продемонстрировали. Какими же глупыми мы были, что доверились им.

Мы пустили Шипастых в наши зоны торговли, дали им места в правительстве, в наших домах. И на протяжении всего этого времени незнакомцы наблюдали за нами, изучали нас. Натачивали свои шипы и строили планы.

Сцена темнеет. Мне показывали эту историю уже много раз, и я знаю, что будет дальше, но все равно продолжаю надеяться на иную концовку.

Они пришли ночью, пока мы спали. Они сожгли наши города.

Огонь. Крики. Город в пламени и руинах. Меня заставляют заново переживать весь этот ужас: дикие глаза, клинки вонзаются в плоть, растут горы тел. Младенцы сжимаются от страха, плачут.

На горьком опыте мы познали, насколько слабыми нас делает доброта. Что мы всегда должны быть настороже.

Харибдианцы бегут на площадь. Они горят, бьют себя ладонями по лицу, кожа мерцает и серебрится. Из-за огня они не могут исцелить себя, пытаются потерять вещественность, но и это у них не получается.

Однако худшее было еще впереди.

Шипастые разорили нашу планету, захватили власть, опустошили наши ресурсы, изувечили наш прекраснейший мир. Они украли нашу кожу и воспользовались ею против нас.

Но легко мы им не сдались. Харибдианские повстанцы дали отпор, они научились не доверять и бороться, они задействовали все свойства своей кожи. Они научились трансформироваться, чтобы узнавать следующие маневры своего врага. Они научились маскироваться ради обмана. Они освоили тактики скрытности.

Однако и этого было мало. В конечном счете Шипастые оказались чрезмерно хитрыми. Мы доверяли им слишком долго, открыли перед незнакомцами двери в наши дома и города.

У храбрейших из повстанцев созрел план. Мы построили корабль, чтобы выжившие могли сбежать и найти новый дом. Зная, что на эту задачу уйдет много лет, мы загрузили наши сознания в систему контроля над кораблем. Мы напитали ее силой нашей собственной кожи и кожи тех, кто потерял жизнь, сражаясь. Мы создали Воронку – водоворот информации и энергии, который проталкивает нас вперед, сквозь космос.

Наш корабль Харибда поднимается высоко и ярко горит, словно звезда, над почерневшей планетой.

Мы, Основатели, пожертвовали собственной кожей, чтобы управлять кораблем, мы поклялись никогда не повторять ошибок прошлого. Никогда больше не доверять.

Снова меняется сцена, теперь передо мной одиноко плетущийся харибдианец, кожа которого мерцает от страха. Он не замечает, что в тени его поджидает Шипастый. Не видит, как тот поднимает свой шип и мягко подносит его кончик к щеке своей юной жертвы.

Потом раздается медленный протяжный крик.

* * *

Я закрываю лицо руками.

Мы многого насмотрелись и извлекли уроки. Никакой больше боли. Мы станем сильными. Восстановим наш род. Мы научимся не быть слабыми. Не быть уязвимыми. Не доверять.

Последние слова – шипение.

– Но люди вовсе не Шипастые, – шепчу я.

Глупая. Ты даже сейчас не можешь усвоить урок? Мы не можем рисковать.

Изображение меняется. Теперь передо мной ряд малышей, которые стоят и смотрят на меня – не мигая, осуждающе.

Ты правда хочешь быть той, кто подвел своих людей? Они заслуживают шанс на то, чтобы освоить новый мир. Ну что это за существование на корабле? Постоянные скитания, даже якорь бросить негде. Это все должно было быть временно.

Младенцы начинают скандировать Мантру:

«Из всех живых существ, состоящих из плоти, на корабль следует взять только самых сильных и сноровистых, держать их под присмотром, обеспечивать их жизнедеятельность; они должны будут заселить новый мир».

Связь между Основателями и детьми Харибды нерушима. Мы избрали вас из генофонда умирающей планеты. Мы изменили и улучшили вас для вашей же собственной безопасности. С помощью ростовых капсул увеличили вашу мощность. Дали защиту вашей коже, чтобы вы были сильными, чтобы вы не страдали ни от боли, ни от болезней, ни от повреждений. Построили корабль, который вы зовете домом.

– Но когда люди ко мне прикасаются, мне вовсе не больно! – вставляю я. Мне хочется, чтобы меня поняли.

Поднимается порыв ветра. Дрожат листья.

Мой голос – шепот.

– Я не вижу в людях признаков опасности. Они приняли меня. Может, есть другой путь… – Мой голос срывается.

Ты перечишь нам!

Я вздрагиваю. Ветер хлещет, нарастает до воя. Далекий ворон улетает прочь в протесте.

Расскажи нам о человеческом мальчишке. – Голос Основателей становится мягким, будничным, обходительным.

Я сглатываю.

– Его зовут Финч.

Не имеет значения, какое у него имя. Мы хотим знать, есть ли у него слабые места. Ценен ли он для нашего проекта? Можем ли мы им воспользоваться?

Даже тот факт, что я произнесла имя Финча, кажется мне предательством, словно я уступила что-то Харибде. И словно они выплюнули его обратно.

Ты уже в него вселялась?

– Я получила доступ к его компьютеру. Его разум полон беспокойств.

Он подозревает. Он наблюдает. Из-за тебя он заметил маскировку нашего корабля.

– Нет, он просто интересуется звездами. Его отец…

Тебе следует внимательно следить за этим человеческим мальчиком. Возможно, за всем этим стоит нечто большее. Приглядывай за ним. Наблюдай за его движениями. Вселись в него. Но не забывай правила. Давай повторим Мантру.

Я склоняю голову.

Ты признаешь свою истинную семью?

– Я знаю, кто моя истинная семья.

Ты будешь сильной?

– Я буду сильной.

Ты будешь стабильной?

– Я буду стабильной.

Ты будешь уязвимой?

Последний вопрос – ловушка. И я в нее не попадаюсь. Я сильная. Я устойчивая. Я могущественная.

– Я не позволю себе быть уязвимой, – говорю я.

Изображение передо мной мигает, пропадает, и вот я снова стою одна посреди деревьев. Когда я смотрю вверх, на небо, корабля под названием «Харибда» там уже нет.

* * *

Что значит «доверять»?

Доверие никак не связано с улыбающимися лицами. Доверие – это нечто, что дрожит в воздухе между тобой и людьми. Это паутина, которую описал Трехпалый; нити, которые отходят от одного к другому. Она одновременно и хрупкая и сильная.

Внутри меня ворочается и хочет вывернуть меня наизнанку боль. Боль от осознания, что я ранила людей.

Теперь моя Защита обновлена, мое могущество полностью восстановлено, и все же кожа помнит яркую вспышку ярости Основателей на каждом участке, которого касались люди. Я жажду, чтобы боль прошла, я хочу почувствовать вместо нее холодный туман на моем лбу, щеках, шее.

Раздается крик птицы, другая откликается ей в ответ. Глухой флейтовый звук, но до боли прекрасный.

Основатели говорят, что люди такие же, как Шипастые.

Но что, если это не так? Чем в конечном счете является проект «Ультима»? Они используют меня для того, чтобы я по очереди вселилась во всех этих людей: сначала в Сильвию, потом в Стеллу, теперь в Финча. Когда это все закончится? Начало чему я, возможно, положила?

Я представляю, как кадеты выстраиваются на холмах, бегут потоком на городок, на дома. Живя с этой семьей, я помогаю Харибде воплотить ее план. И мне не хочется думать о том, что станет с Финчем, Стеллой и Дудлс, когда это случится. Мысли об этом кажутся слишком мрачными, слишком жгучими.

В голову закрадывается голос: «На самом деле тебе причиняют боль не люди, а Харибда».

Я захватила человеческое тело. Я пришла с улыбкой, меня приняли, мне стали доверять. Это я представляю опасность для людей, а не наоборот. Обманщица – это я. Я и есть Шипастая.

На борту корабля нас учили быть преданными одной цели, не проявлять милосердия и никогда не показывать слабости.

Но могу ли я доверять учению Основателей?

Ранее

Благословенны беспощадные, потому что именно им суждено вселиться.

Отрывок из Мантры, Основатель-12, Харибда

Я обвожу взглядом соперников. Когда-то мы все жили вместе в Воспитательных комнатах. Теперь мы враги. Нельзя показывать другим кадетам, насколько мне страшно. Кадет-10 дважды подмигивает мне, и я чувствую себя смелее. Это наш особый знак. Двое против всех.

Я выпрямляюсь. Разминаю пальцы, чувствую теплое сияние от того, что недавно обновила Защиту. Сила, которой нас одаряют Основатели, течет по моей коже, растекается по моему телу. Благодаря ей я сияю.

Значит, нас осталось десять. В прошлой фазе было намного больше. Я задаюсь вопросом, куда делись другие кадеты, те, кого не выбрали. Может быть, их отправили на нижний уровень заново учить уроки с малышами? На корабле хватает дел: обучать, наблюдать, следить и ухаживать за оборудованием. Если мы пройдем это испытание, мы достигнем другого уровня, у нас будет капсула для сна побольше. Если мы пройдем этот тест, мы наконец начнем учиться всему тому, что нужно, чтобы стать Первым Пионером.

Зал испытания прост и пуст, в нем ничего нет, кроме поднятой платформы. Мониторы объясняют, что нам нужно сделать. Мы должны по очереди вскарабкаться на платформу, спрыгнуть с нее и трансформироваться в прыжке, не забыв безопасно приземлиться.

Я бросаю взгляд на Кадета-10, ее глаза оживленно поблескивают. Она поворачивается ко мне и кивает. Мы отрабатывали эти навыки на наших секретных тренировках вне занятий, когда блэкауты блокировали деятельность на корабле.

Добро пожаловать, кадеты, на эту фазу отбора. Повторяйте за нами. Победят только самые лучшие и самые сильные.

«Победят только самые лучшие и самые сильные».

Можете начинать.

Монитор вызывает первого, кому предстоит карабкаться: Кадет-21.

Этот кадет – один из лучших атлетов. Он быстро и без проблем вскарабкивается на платформу и, оказавшись на вершине, поднимает руки, глаза смотрят твердо и сфокусированно. Потом он решительно спрыгивает вниз, вращается и на полпути трансформируется в серебряный мяч, который успешно приземляется и откатывается в угол. Искусная демонстрация. Однако потом кадету оказывается сложно вернуться в изначальную форму, его конечности выталкиваются из сферы и затягиваются туда обратно. У него уходит много времени на то, чтобы наконец полностью восстановиться и, пошатываясь, встать напротив стены-проекции.

Излишне амбициозно, Кадет-21. Однако ты показал отвагу и решительность. Стойкость. – Пауза. – Но твоя демонстрация не была идеальной. А мы стремимся к идеалу.

Кадет опускается на пол, склонив голову.

Следующая на очереди Кадет-10. Я дважды подмигиваю ей, но она уже отвернулась от меня, чтобы начать карабкаться. Я любуюсь текучестью ее движений, с какой грацией она, легко ступая, выходит на платформу. Я напрягаю пальцы, чтобы они не шевелились. Мысленно подбадриваю Кадета-10. Мы проделали этот трюк так много раз, прыгали по очереди и безопасно приземлялись. Он выполняется так: чтобы замедлить себя в прыжке, нужно немного потерять вещественность. Однако полностью трансформироваться в процессе – вот в чем настоящая трудность.

Кадет-10 немного медлит, собираясь с мыслями. А потом она прыгает. Аккуратно. Грациозно. Точно, как кошка.

Я жду внизу, старательно подавляя мерцание. Мне нужно оставаться сильной.

Интересно, во что она трансформируется?

На моих глазах стройное тело Кадета-10 удлиняется. Лоб становится меньше. Овальные глаза – шире.

Это я. Она трансформировалась в меня. Как странно, она мне никогда раньше не показывала, что умеет так делать. Она дважды подмигивает мне, прежде чем приземлиться. И приземляется она идеально. Даже ногу в сторону не отводит.

Треск – и вот она уже возвращается в свою собственную форму.

Поздравляем, Кадет-10. Идеальный прыжок и трансформация. Ты проходишь в следующую фазу.

Кадет-10 склоняет голову.

Моя кожа трепещет и покалывает. Она справилась. Она прошла. Я жду, пока других вызывают прыгать и трансформироваться. Наконец нас остается двое.

Твоя очередь, Кадет-39.

Оказавшись на вершине, я закрываю глаза. В кого мне трансформироваться? Возможно, в мою союзницу по тренировкам, в ответ на ее жест, показавший тайную связь между нами двумя. Однако это может быть подозрительным. Я колеблюсь, опуская взгляд вниз.

Я знаю, какую форму изображу. Самая сложная трансформация из всех. Если я просчитаюсь, у меня не получится сменить форму обратно, я плохо приземлюсь и провалю испытание. Но у меня больше нет времени на раздумья.

Я прыгаю и принимаю нужную форму ровно перед приземлением. Не настолько четко, как Кадет-10, но…

Стены-проекции молчат, но потом:

Значит, человек, Кадет-39. Как интересно. Непростая задачка. И еще добавила поворот. Риск.

Я жду. Что, если я пошла на чрезмерный риск? Вдруг они подумают, что это было глупо, или я просчиталась?

Я неподвижно смотрю на стену-проекцию. Чувствую на себе взгляд Кадета-10. Я не знаю, о чем она думает, но и не оглядываюсь на нее.

Ты хорошо справилась, Кадет-39. Ты занимаешь первое место.

Я кланяюсь, сжимая кулаки, чтобы остановить мерцание.

Приглашаем последнего участника – Кадета-4.

Кадет-4 колеблется, глаза бегают. Я вспоминаю, каким он был в Воспитательных комнатах: всегда хныкал, постоянно хватал ручками воздух, как будто что-то потерял.

Пожалуйста, карабкайся.

Голос Монитора ровный и холодный.

Я знаю, что будет дальше, раньше, чем это происходит. Кадет-4 стоит неправильно. Он не справится. Он не справится.

«И это хорошо, – говорю я себе. – Он покинет соревнование. Это только мне на руку. Но он покалечится. Ему будет больно».

Он спотыкается, делает ошибки. Отвратительный прыжок. Я не могу…

Я не могу на это смотреть.

Разумеется, он падает. Не может трансформироваться, не может принять решение. И приземляется плохо. По всей комнате растекается тишина. В ней раздаются неестественные звуки: причитания, вой. Нам хочется, чтобы он прекратил. Мы встаем вокруг него. Ждем, пока Мониторы помогут. Однако они не двигаются.

Стены-проекции вспыхивают.

Кадет-4, ты не справился.

Это нам уже понятно. Мы ждем.

Соберитесь вокруг павшего, кадеты. И повторяйте Мантру: учить слабых – значит проявить доброту. Лучше умереть, чем провалиться.

Кадет-10 первая посылает в него искру.

– Выживают только сильнейшие. Слабые должны пасть, – кричит она. И отправляет в него еще один разряд, в этот раз к ней присоединяются другие кадеты.

Павший кадет сжимается, закрывает глаза руками. Он все еще наполовину трансформирован – ужасающее зрелище, уродливая деформация.

– Что ты такое? – глумится Кадет-10. – Не мог даже прыгнуть нормально?

Еще одна искра. Ее выпускает высокий кадет, который трансформировался в шар. Она попадает Кадету-4 в горло.

«Почему Мониторы не помогают? – думаю я. – Почему Основатели не положат всему этому конец?» И все же я знаю, что преподать им урок – это проявление доброты.

Кадеты продолжают скандировать:

– Выживают только сильнейшие. Слабые должны пасть.

Я застыла у одной из стен, кожа потрескивает. «Мы должны преподать ему урок. Все на благо корабля». Но я не могу этого сделать. Я не могу пускать искры в Кадета-4. Даже зная, что Основатели увидят, как я не присоединилась к остальным.

Мониторы зависли и наблюдают. Стены-проекции молчат. И только скандирование продолжается, одно и то же повторение Мантры.

Кадет-10 мельком смотрит в мою сторону, ее глаза сияют. Я не могу прочитать выражение ее лица. Но кажется, улавливаю в нем восторг. Триумф. Наслаждение игрой.

Когда все это наконец заканчивается и мы возвращаемся в наши капсулы сна, я спрашиваю у Монитора, что дальше будет с Кадетом-4. Он только отмахивается от меня.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, дверь Финча заперта. Я стучусь. Не отвечает. Его там нет. Я открываю дверь. В комнате темно, только сияют зеленым созвездия, приклеенные на его потолок над кроватью. И монитор его компьютера.

Дорогой папа,

надеюсь, у тебя все хорошо, пока ты учишься быть космонавтом. Это весело? Ты уже мерил свой первый скафандр? Каково это – быть невесомым? Я скучаю по тебе.

Очень-очень-очень сильно люблю тебя,

Финч ххх

P. S. Мы завели щенка и назвали ее Пеппер. Она очень маленькая, но у нее такие огромные лапы.

Дорогой папа,

я знаю, ты слишком занят, чтобы все это читать, но продолжаю тебе писать. Ты не ответил ни на одно мое письмо, ни на одно! Может быть, в Космическом центре Джонсона в Хьюстоне, штат Техас, электронные письма попросту теряются. Как бы то ни было, я спросил у мамы, какой у тебя личный имейл, но она сказала, что не знает. Но я все равно буду продолжать писать тебе письма. Потому что, когда я их пишу, я чувствую себя… да не важно.

Может, стоит рассказать тебе про школу? Сегодня мы работали над проектом про викторианцев, а потом я узнал, как делать диаграмму Эйлера – Венна. Я играю в футбольной команде «Малдип Кольтс», но на позиции опорного полузащитника, а не центрального нападающего.

С любовью,

Финч

Дорогой папа,

я только сейчас понял, что ты попросту не можешь быть космонавтом. В смысле, кому удается в них попасть? А еще я тебя погуглил и не нашел о тебе ничего в интернете, а если бы ты был космонавтом, то где-нибудь о тебе должна была быть информация, не так ли? То есть, если бы я ввел твое имя и «космонавт» вместе, что-нибудь бы да всплыло? Так что…

Я решил, что ты теперь аэрокосмический инженер. И это важная профессия, папа. Я внимательно ее изучил. Без тебя было бы невозможно создавать космические корабли и тестировать их. Системы контроля и навигации тоже было бы невозможно сконструировать. Так что это тоже важно. Серьезно.

Финч

Дорогой папа,

прием? Прием? Прием?

Ты здесь?

Ты вообще когда-нибудь бываешь здесь?

Твой сын (помнишь такого???)

Финч

Дорогой папа,

да пошел ты на хрен.

И в папке таких писем еще много: сто десять, по одному на каждый месяц с тех пор, как отец Финча ушел от них. За прошедший год, однако, там лежит только три письма. Видно, как с каждым месяцем они становятся короче, количество слов уменьшается. Иногда они выглядят незаконченными, словно Финч разучился писать, разучился ставить слова в правильной последовательности.

Я перестаю их читать.

И я даже не знаю почему. Просто мне кажется, что это неправильно. Я вижу сокровенные мысли, вторгаюсь в жизнь другого человека. Как и в случае с Сильвией. Я украла ее жизнь, ее сны, ее тело.

Я испытываю то же чувство, которое меня охватило, когда я наблюдала за тем, как другие мучают и дразнят Кадета-4. Некорректность происходящего. Шиворот-навыворот. Я не могу этого сделать – намеренно причинить вред другому. Меня учили, что слабость – это то, над чем нужно смеяться, повод для осуждения. Но теперь я вижу, как через слова Финча проглядывает его боль; вспоминаю крики боли Кадета-4, когда его пинали, посылали в него искры; чувствую, как Сильвия хочет вернуть себе тело, стать свободной…

Поначалу я брала все, что мне было нужно: внедрилась в Сильвию, а потом и в Стеллу. Однако сейчас все воспринимается иначе. Раньше я не была знакома с людьми настолько близко. Я верила в то, что я хороший Пионер, усердно работаю, собираю информацию, следую инструкциям, не задаю лишних вопросов и ничего иного не знаю. А теперь все изменилось.

Ты позволила себе стать к ним ближе, пустила их себе под кожу.

Основатели не правы. Я больше никогда не смогу стать такой, как прежде. Как же мне теперь выполнить указания Харибды и вселиться в него?

Я закрываю ноутбук и ухожу из комнаты Финча, тихо прикрыв за собой дверь.

В коридоре стоит Дудлс.

– Все ушли, и мама теперь плачет. – Ее лицо очень серьезное. – А все потому, что Финч отправился прямиком в Америку.

Внизу Стелла немигающим взглядом смотрит на новую записку, прикрепленную к двери холодильника.

– Я слишком много выпила. Мне нельзя вести машину. Я не знаю, что делать. Ему не стоит туда ехать, он… – Черты ее лица искажаются.

Я читаю записку.

Мама,

у меня получилось взять последний билет до Хьюстона. Я потратил деньги, отложенные на мой промежуточный год. Мне нужно узнать правду, мама. Встретиться с ним и увидеть все своими глазами. Знай, что ты ни в чем не виновата. Когда вернусь, не знаю.

С любовью,

Финч

– Я могу помочь, – говорю я.

Стелла поднимает взгляд, на ее лице написано: «Разве ты уже недостаточно натворила?»

– Я могу помочь! – повторяю я. Тереблю рукав, стараюсь не мерцать – мне страшно.

– Мы можем попросить оленей, вдруг они нам помогут, – говорит Дудлс. Заламывает пальцы. – Думаю, они согласятся, если не очень устали.

Я в последний момент удерживаюсь, чтобы не сказать ей, что олени не говорят и не летают, – это еще одна «нехорошая» правда. Вместо этого я говорю ей, что Хьюстон, штат Техас, находится ровно в четырех тысячах семистах сорока трех милях от Мальдипа.

Стеллу охватывает новый приступ слез.

– Но до Терминала два аэропорта Хитроу всего сто двадцать целых три десятых мили, – добавляю я. Я просканировала информацию и знаю, что Финч взял билет до Хьюстона на следующий после Рождества день.

«Мне нужно вернуть его. Он не может уехать, не сейчас».

– Я пила, – говорит Стелла. – Он взял мотоцикл. А я не могу водить. – Стелла смотрит на меня. – А ты можешь?

Я закрываю глаза и сканирую воспоминания Сильвии на предмет релевантной информации. Потом открываю их и киваю.

– Да, теперь могу.

Теперь мне каким-то образом нужно вернуть Финча назад. Без него я не смогу выполнить пожелания Харибды, выполнить приказ Основателей. Но дело не только в этом. Их предупреждения, высказанные на Обожженном холме, уже кажутся чем-то далеким, словно предмет, на который смотришь не с того конца телескопа. Источник моего желания на самом деле одновременно и сложен и прост.

Без Финча я не смогу извиниться и сказать, что мне жаль.

* * *

Сильвия водила машину своего дедушки только один раз, а вот его трактор – много раз. Человеческий транспорт, работающий на ископаемом топливе, – это громоздкие, грохочущие, ворчащие, пыхтящие механизмы, передвигающиеся по дорогам, полным выбоин и препятствий.

Я смотрю через лобовое стекло на плывущие по ночному небу облака и представляю, что вижу среди них Харибду, которая наблюдает за мной и жжет. Меня пробивает дрожь. Моя свежеобновленная рука выпускает искры – я натягиваю рукав, чтобы спрятать их.

– Ты уверена, что сдавала на права? – Стелла учащенно дышит – мы только что проехали через бордюр и едем по кратчайшему пути из города – через спортивные поля.

– Я хочу домой – смотреть «Доктора Кто», – третий раз говорит Дудлс.

Я сканирую информацию со спутников и информацию о движении, чтобы спланировать маршрут. Пункт назначения – Хитроу. Объем двигателя Финча – тысяча кубических сантиметров. Объем двигателя «воксхолла» Стеллы – тысяча двести. Этот автомобиль способен развивать максимальную скорость до ста девяти миль в час. Чтобы догнать Финча, нам нужно проехать еще сто двадцать целых три десятых мили. То есть мы достигнем пункта назначения примерно в 21:28. Следующий рейс в Хьюстон запланирован на 21:45. Мы все еще можем приехать вовремя.

После панического поиска паспортов, денег, ключей Стелла выглядит немного безумно. У меня с собой ID Сильвии и сумочка. Стелла тыкает в экран своего телефона, пытаясь купить дешевые авиабилеты куда-нибудь.

– На случай, если охрана нас не пропустит, – бормочет она. – Мне не стоило пить столько «Хемингуэев».

– Пожа-а-а-алуйста, мама. Мы пропустим «Доктора Кто-о-о-о».

– Кушай «Принглс», милая.

* * *

С тех пор как я обновила Защиту, все мои чувства обострены. Кожа потрескивает. Я даю пожилому человеку с маленькой собачкой перейти дорогу, а потом жму педаль до упора.

Вести «воксхолл-корса» 2009 года с двигателем тысяча двести кубических сантиметров на максимальной скорости – захватывающе. Я не обращаю внимания на такие помехи, как островки безопасности, светофоры, пешеходные переходы, дорожные работы, пробки и знаки ограничения скорости, и всегда выбираю самый прямой путь. Задачу мне упрощает то, что в рождественскую ночь дороги в основном пусты: по ним, кроме грузовых фур, почти никто не ездит, и дополнительная полоса, которую люди называют обочиной, почти всегда свободна.

Оказавшись на трассе М4, я резко объезжаю съехавший на обочину «мини-купер» и сопровождающий его дорожный конус, параллельно минуя несколько грузовиков «Eddie Stobart»[22]. К этому времени Стелла уже слишком устала, чтобы визжать.

Я оставила за собой длинную цепочку синих вспышек. Потом операторы камер контроля скорости обнаружат, что информация на них была повреждена моими тщательно нацеленными искрами. Дудлс уснула в обнимку со своей банкой «Принглс».

20:58. Все хорошо.

– Ты знаешь, я ведь всегда думала, что ему нужно рассказать.

Голос Стеллы мягкий. Она почти не реагирует, пока я лавирую между скоплениями микроавтобусов «фольксваген», до отказу набитых праздничными туристами, которые, предположительно, тоже едут в аэропорт. Стелла сжимает руку на ремне безопасности, но больше не делает никаких движений.

– Неужели я рассказала тебе все после того, как закончила ту бутылку вина? Ты в этом не виновата, Сильвер. Это все я. Он ведь нас не оставит, правда? Пожалуйста, не дай ему покинуть страну.

Я не уверена, она молится или обращается ко мне.

* * *

Полчаса спустя я паркую «корсу» напротив таблички с надписью «Вылет». Стелла будит Дудлс.

– Осталось всего семнадцать минут, – говорю я.

Проехав парковку, я сэкономила нам одиннадцать. Теперь я наблюдаю за тем, как Стелла помогает Дудлс встать с заднего сиденья. Мы обе осознаем, что на ней нет ботинок.

– Боже, мне придется нести ее.

– Рейс ЮА-четыре, выход на посадку восемь, – говорю я.

Стелла кивает.

Оставив дорожного инспектора разбираться с нашей машиной, мы спешим к залу отправлений. Терминал аэропорта очень похож на торговый центр в Рождество: яркое освещение и сверкающие полы, медленно движущиеся лестницы, множество незнакомцев спешат в разные стороны.

Стелла на грани обморока. Я смотрю, как она мучается, неся своего сонного ребенка, и думаю, как все могло бы быть, если бы я предложила помочь. Однако мне в спину дышит гневное шипение Харибды.

«Я могущественная. Я сильная. Я отвергаю любые формы близости».

– Дудлс, ты теперь можешь идти сама. Давай!

– Но на мне нет никакой обуви, мам! – Дудлс капризничает. – Я не могу ходить в носках. Я не могу…

– Сюда, – говорю я. Расстояние до Финча становится все меньше. Я верну его обратно. Я найду его ради Стеллы.

– Посадочные талоны, пожалуйста.

Стелла поворачивается ко мне:

– Дальше мы сами. Я купила нам с Дудлс билеты до Парижа – только чтобы нас пустили к выходам на посадку.

Она ускоряет шаг, кладет телефон в стороне от сканера.

– По крайней мере, в Рождество здесь не так много людей, как обычно. Пожелай мне удачи.

Они торопятся к знаку, на котором написано «Контроль безопасности».

Я не могу просто так здесь остаться. Не могу ждать без дела. Поэтому следую за ними.

Передо мной встает женщина. В синем костюме с серым шарфиком, на синей ленточке болтается бейджик: «Делаем каждое путешествие комфортнее».

– Мне нужно найти пассажира…

– Извините, но без посадочного талона вам сюда нельзя.

«Они слишком медленные».

Я смотрю, как Стеллу, которая идет запинаясь, таща за собой капризничающую Дудлс, поглощает толпа. Что, если они не успеют дойти вовремя, чтобы остановить его?

Когда сотрудница аэропорта уходит, я подхожу к турникету. Прикладываю запястье туда, куда нужно прикладывать проездной талон. Фокусируюсь. Готово. Путь открыт.

Люди берут контейнеры, кладут в них свои вещи. Охранники стоят и наблюдают. Я слишком поздно осознаю, что мне нужно пройти через рамки.

Я жду в очереди, сканирую информацию, проверяю, наблюдаю. Примитивный электромагнитный механизм. Уловит ли он мою кожу, определит ли, что я не человек?

Кожа начинает мерцать от паники. Я стараюсь ее успокоить.

Путешественники в очереди слишком медленные. Семья с ребенком: собирают вещи, расшнуровывают кроссовки, вытаскивают ноутбуки, возятся с бутылками, ключами, сумками. Пока я жду своей очереди, повторяю названия цветов, чтобы успокоить себя и не нервничать: «галька», «мармеладный мишка», «обожженная земля».

– Ну, двигайся, что ли? – На меня хмуро смотрит медленно жующая женщина в розовом. Она следующая за мной в очереди.

Я осознаю, что меня подзывает офицер в форме. Она хочет, чтобы я прошла следующей.

Получится ли у меня?

Я делаю глубокий вдох и встаю внутрь механизма.

Пульсация.

Я чувствую, как сквозь меня пытаются пройти волны.

Пульсация.

Беспокойно. Назойливо. Вся моя кожа подергивается, давая отпор. Еще чуть-чуть – и я начну мерцать. Я фокусируюсь на том, чтобы сдержать эти волны. Заставить их пропустить меня.

«Спокойствие. Просто сохраняй спокойствие. Ты справишься. Вот так».

Это всего лишь электромагнитная пульсация. В моей коже содержатся металлические элементы. То есть пульсацию источает все мое тело. Мне нужно подавить ее, перенаправить волну. Совершить манипуляцию над магнитным полем и отразить его.

Поначалу ничего. Охранница прищуривается, глядя на меня.

«Сконцентрируйся». Все мое тело дрожит.

А потом она коротко мне кивает. Я в безопасности. Я могу пройти.

Мне становится легче, я расслабляюсь, выхожу из сканера и иду прочь. Мне кажется, что я вижу впереди его, Финча.

– Эй, эй, что происходит?

Раздается сигнализация.

Я ускоряю шаг. Молодой человек, за которым я следую, оборачивается, чтобы посмотреть на источник шума. Нет, это не Финч. Просто какой-то человек с темными волосами.

За мной слышны громкие голоса. Я поворачиваюсь. Женщина в розовом размахивает руками перед офицерами охраны, которые уводят ее прочь от искрящегося аппарата.

Сердце, принадлежащее Сильвии, гулко стучит. Я чуть не попалась, однако прошла. Я безопасно миновала систему охраны.

Ох, только бы успеть найти Финча!

Я мчусь по сверкающей плитке, сквозь душные облачка парфюма, мимо ослепляющих огней дьюти-фри, вверх по эскалатору. Люди глазеют на меня, но я не останавливаюсь, я должна найти Стеллу и Дудлс, я должна найти Финча.

В зоне ожидания у выхода восемь на посадку собралась толпа пассажиров. Я быстро их сканирую. Колясочники. Пары. Семьи. Дети, сидящие на чемоданах. Проталкиваюсь сквозь очередь к стойке регистрации.

– Простите, но так нельзя делать. Вам нужно стоять в очереди.

– У вас билеты с приоритетным обслуживанием? Если нет, то…

Я сканирую и еще раз сканирую поток пассажиров.

– Его здесь нет, ох, его здесь нет…

Неожиданно появляется Стелла, она тяжело дышит и беспокойно озирается по сторонам. Женщина со значком бортпроводницы оцепляет зону посадки у стойки регистрации.

– Извините, посадка завершена. Эти пассажиры со следующего рейса.

– Но мне нужно поговорить с пассажиром, который уже в самолете!

– Простите, мадам.

– Но я его мать…

Стелла ставит ладони по обе стороны стойки. Дудлс бежит к окну.

– Вынуждена попросить вас отойти, мадам.

– Мне нужно увидеть список пассажиров.

– У меня нет прав на разглашение этой информации, мадам.

– Он летит, мамочка! Летит!

Мы поворачиваемся и смотрим, как «Боинг-747» медленно поднимается над летной полосой и взмывает в небо.

Стелла издает вопль:

– Ты, как всегда, путаешь самолеты.

И вот он – стоит с рюкзаком на одном плече. Я замечаю, что он впервые не носит свой NASA-бомбер.

– Финч, слава богу!

– Это не самолет в Хьюстон, а семь-восемь-семь. – Тут его голос надламывается. – Я не смог полететь. Мне стало страшно узнать правду.

– Ох, Финч…

У него мокрое лицо, и у Стеллы тоже. Я отодвигаюсь в сторону и наблюдаю за тем, как они все втроем прижимаются друг к другу. Так, словно в мире больше и нет никого – только эта тесная мокрая кучка. Они долго сидят на скамейке, разговаривают, обнимаются и прикасаются друг к другу. Дудлс ерзает, чтобы сесть поближе к брату. Втроем они наблюдают за самолетами из окна. Люди вокруг них ходят в разные стороны, образуют очереди, едят и пьют, сидят и читают, смотрят и ждут.

Они втроем создают свои паттерны – яркие, красочные, теплые.

Я тяжело опускаюсь в кресло, охваченная облегчением и усталостью.

* * *

– Сильвер?

Финч. У него в руке напиток – картонный стаканчик с поднимающимся от него паром.

– Подумал, тебе захочется кофе. После долгой дороги.

Кофе дымится у меня в ладонях. Лицо Финча покраснело. Я знаю, что, если коснусь его, оно окажется влажным. Его взгляд обжигает.

– Спасибо, – говорю я. Мне так много хочется ему сказать. Его губы дергаются в полуулыбке.

Мы пьем кофе в тишине, а потом возвращаемся к Стелле и Дудлс.

Идем к эскалатору, Финч несет свою сестренку.

– Ты точно не хочешь полететь? – спрашивает Стелла.

– Всегда есть «Зум», – коротко отвечает Финч.

Когда мы выходим наружу, Стелла поворачивается к нему и говорит:

– Пожалуйста, поехали обратно с нами.

– Все хорошо, мам. Я никуда не денусь. Просто поеду за вами на мотоцикле. Нельзя же его тут оставлять.

Стелла ненадолго его приобнимает.

– Увидимся дома тогда, – она бросает взгляд на «корсу». – Поверить не могу, что нам не поставили блокировку на колесо.

Я отпинываю блокиратор в кусты – успела снять его, пока они разговаривали.

Дорога домой проходит в тишине. Стелла и Дудлс спят. Я веду машину и смотрю на ночное небо. Я исполнила свой долг перед Харибдой. Основатели будут мною довольны. Я нашла Финча и теперь смогу в него вселиться.

Я стараюсь не думать о том, что от этой перспективы у меня идут мурашки по коже.

«Но что, если я не справлюсь? Какое наказание ожидает меня тогда?

Отправят ли меня, Кадета-10, прямиком в Воронку?»

Ранее

– Малыш-39, ты не спишь?

Я раскрываю глаза и вижу нависающего надо мной Малыша-10. Ее глаза поблескивают в темноте.

– Где солнце-проекция? Что происходит? – спрашиваю я.

Стены молчат. Свет, который всегда сияет на нашем корабле, внутри каждой комнаты, и только немного приглушается ночью, потух.

– Оно исчезло. И все, кроме нас с тобой, спят.

– Но почему? Куда оно делось? Мы должны поднять тревогу…

– Не волнуйся. Наверняка блэкаут неспроста.

Новое, незнакомое и странное слово. Я никогда раньше не видела ничего подобного на корабле.

Капсула Малыша-10 находится прямо над моей. Я слышу шипение – она полностью раскрывается.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Теперь она стоит прямо передо мной:

– У меня есть идея. Это же идеальное время для того, чтобы отрабатывать наши навыки. В земных годах нам теперь семь, мы скоро станем кадетами. – Губы Малыша-10 дергаются. – Ты же хочешь, чтобы тебя избрали, правда? Это наш шанс обойти всех остальных.

Я смотрю на нее в изумлении:

– Но нам нельзя покидать наши ростовые капсулы.

– Тебе страшно?

– Но это идет вразрез с Мантрой, – объясняю я. – Мы только начали ее учить.

– Согласно Мантре, для становления кадетами мы должны неустанно стремиться к тому, чтобы быть лучшими. Блэкаут – идеальное время для практики. – Пауза. – Ну что, присоединишься ко мне?

Малыш-10 права. Мы можем воспользоваться этим временем для отработки наших уроков: мерцание, адаптивность и искусство дуэли. Возможно, мы даже попробуем маскировку и трансформацию, хотя этому учат только кадетов. И все это, пока другие малыши спят.

Моя кожа потрескивает.

– Блэкауты были и раньше, – рассказывает мне Малыш-10. – Я узнала о них от Мониторов. В это время на корабле становится абсолютно тихо. Ради экономии энергии даже стены-проекции не работают. Мы должны повторять Мантру до тех пор, пока солнце-проекция не загорится и все вокруг снова не засияет. – Она наклоняется ко мне поближе. – Они сказали мне, что я никому не должна раскрывать эту тайну, чтобы не напугать других малышей. Но я решила рассказать тебе, потому что ты такая же, как я. Храбрая.

Малыш-10 смотрит на меня очень внимательно. В ее глазах вспыхивают озорные искорки.

– Когда мы начнем тренироваться на кадетов, будет большая конкуренция. Мы должны научиться прыгать, карабкаться, прятаться и сражаться. Но мы с тобой всех победим, если будем держаться друг друга. – Она подмигивает мне два раза. – Двое против всех.

– Двое против всех, – повторяю я. Мои ладони горят от восторга. Я чувствую, как между нами потрескивает связь, новый общий секрет нас объединяет.

– Куда пойдем?

– Я знаю одно местечко.

– А что, если нас заметят? Что, если Мониторы…

– Во время блэкаутов Мониторы наблюдают только за ростовыми капсулами. Я уже это проверила.

Мы проскальзываем мимо остальных спящих – рядов новоподросших и малышей, каждый из которых отдыхает в своей отдельной капсуле. При нашем приближении портал открывается. Нас никогда не запирают. Да и с чего бы нас запирать? С Основателями мы в безопасности.

Малыш-10 ведет меня к заблокированному порталу – в старый спортивный зал. В нем остался небольшой проем, через который мы пролезаем, предварительно утратив вещественность. По обратную сторону мы снова обретаем телесность, сияя от смелости.

Внутри полумрак, в котором проглядывают контуры снарядов и тренажеров. Малыш-10 права. Это лучшее время для отработки навыков. Если мы научимся выполнять их в темноте, то при полном свете справимся еще лучше.

Это помещение находится в старой части корабля, которая была спроектирована самой первой. Сейчас ей больше не пользуются, потому что появились более современные арены.

– С отработки чего нам следует начать? – спрашиваю я.

– Мы могли бы сыграть в игру на «действие».

– Что ты имеешь в виду?

Малыш-10 задумывается.

– Мы по очереди будем придумывать друг для друга действия. Но они все должны быть направлены на отработку навыков: мерцания, маскировки и трансформации.

– Но мы пока не знаем, как это все делается.

– Я в курсе. Но однажды мы научимся.

«Однажды мы научимся». Малыш-10 хочет мне сказать, что мы заключаем долгосрочный пакт. Моя кожа потрескивает теплом.

– Я буду первая, – говорит она. – Давай поиграем в прятки с искрами.

Мы смеемся, гоняемся друг за дружкой в темноте, ныряем под спортивное оборудование, проворно карабкаемся по снарядам, искры выдают наше местоположение.

– Теперь моя очередь! – Я задумываюсь. – Кто первый вскарабкается на стену. Проигравший получает искры.

Да легко!

Мы запрыгиваем на стену для скалолазания, нащупываем подставки для ног и рук, теряем вещественность и снова обретаем ее, пролезая в узкие проходы. Одновременно добираемся до карниза и вместе отдыхаем, восстанавливая энергию.

– Каково это было, когда тебя выбрали для добавления дополнительного слоя Защиты? – спрашиваю я, вспоминая наше первое занятие по Мантре.

– Это было потрясающе. Теплый, золотистый, похожий на солнце-проекцию. Погоди, тебя еще выберут следующей, вот увидишь. И тогда мы обе будем вдвое сильными.

– А потом они изберут нас…

– Пионерами, и тогда…

– Мы отправимся в новый мир, – говорим мы в унисон.

Так мы сидим на корточках на вершине стены для скалолазания. Даже если к нам придет Монитор, даже если блэкаут окончится раньше, никто и не подумает посмотреть сюда, наверх, в нашу сторону.

Малыш-10 внезапно отодвигается:

– Ты слышишь?

Она прикладывает ухо к стене. Я делаю то же самое.

Вот оно что. Оглушительный шум чего-то сильного, голодного.

– Что это такое? – спрашиваю я, прислушиваясь.

Глаза Малыша-10 широко раскрыты.

– Думаю, это Воронка. Давай сходим и посмотрим!

– Нет, нам не стоит этого делать. Воронка священна, ее никто никогда не видел.

Однако нам обеим хочется подобраться к ней поближе. Увидеть. Почувствовать.

Малыш-10 пробирается к щели в нише. Поворачивается ко мне:

– Иди сюда. В старой части корабля стены тоньше, и тут не хватает одной панели.

Она права. В стене есть проем, достаточно большой, чтобы в него пролезла рука, и сквозь него можно заглянуть в огромную комнату, где видно… Непрестанное вращение и миллион цветов.

Ох!

Услышав удивленный возглас Малыша-10, я отвожу взгляд от спиралей Воронки:

– Что такое?

– Крепление отошло. Теперь я могу ощутить саму Воронку! Просунь руку внутрь. – Малыш-10 поворачивается ко мне с горящими глазами.

– Нет, я не могу, – говорю я.

– Твоя очередь. Я выполнила твое «действие».

Я пролезаю в тесный промежуток между вершиной стены для скалолазания и потолком. Звук здесь гораздо отчетливее. Я чувствую, как Малыш-10 наблюдает за тем, как я медленно просовываю руку в щель. Поначалу Воронка отторгает меня; и ее силе невозможно сопротивляться. Однако потом она затягивает мою руку, окутывает ее, дергает к себе, настаивает. Я соединилась с Воронкой. Я чувствую, как она зовет меня.

– Малыш-39? – У Малыша-10 странный голос. В нем слышится ревность, томление, тоска. – Ты что-нибудь чувствуешь?

– Да, я чувствую ее. – Я ерзаю, продвигаясь ближе, изворачиваюсь, чтобы посмотреть.

Но что это? Внизу, в этом зале, кто-то есть. На краю платформы, совершенно неподвижно, стоит чья-то фигура и смотрит прямо в Воронку.

– Теперь моя очередь! – В голосе Малыша-10 звучит настойчивость.

– Там кто-то есть, – говорю я. – Я его вижу.

– Кто же?

– Я не знаю.

– Дай мне посмотреть.

Я медленно вытягиваю руку, сожалея, что пока не знаю, как ее трансформировать, чтобы упростить процесс вытаскивания из узкого пространства. Мне не хочется покидать Воронку, расставаться с ее покалывающей энергией, но я отодвигаюсь в сторону, уступая место моей спутнице.

– О, как здесь круто! Это даже лучше, чем обновление Защиты! О, я тоже его вижу. Он делает шаг вперед… – И тут Малыш-10 начинает извиваться и корчиться.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Она усиливается! Я не… я не могу вытащить руку… – Голос Малыша-10 становится сбивчивым. – Слишком… сильная…

Внезапно солнце-проекция мигает и включается, освещая ярким светом весь спортзал.

– Ой, ой, – вскрикиваю я.

Электричество вернулось. Вот почему Воронка становится сильнее.

Воронка голодна. Она не выпустит Малыша-10 из своей хватки. Я начинаю было тянуться к ней, но останавливаюсь, столкнувшись с ней взглядом. Вовремя вспоминаю Мантру, пытаюсь подавить страх.

Вздох облегчения: Малышу-10 наконец-то удается выдернуть руку.

Она в безопасности. Мы какое-то время таращимся друг на друга.

Малыш-10 заговаривает первой.

– Идем, – говорит она. – Мониторы скоро проснутся. Нам нужно вернуться в наши капсулы.

Мы спешно возвращаемся назад, и на протяжении всего пути она ни разу не бросает на меня взгляда, однако я знаю, что она в шоке. Спрашиваю себя, что случилось бы, если бы ей не удалось вовремя выдернуть руку. И задумываюсь, боится ли она, как и я, силы Воронки.

* * *

Несколько дней спустя все возвращается в норму, а у Дудлс снова случается очередной, как говорит Стелла, «эпизод». Пеппер тихонечко трусит к своей корзине. Финч сидит в своей комнате. Стелла заваривает чай в кухне.

– Я могу чем-то помочь? – спрашиваю я.

Голос Дудлс становится громче, она кричит и плачет.

Стелла ставит чашку с чаем на стол и достает вино из холодильника. Качает головой мне в ответ и уходит с кухни через заднюю дверь. Я вижу, как в ее мастерской загорается свет. Пеппер смотрит на меня.

– Что мне делать, Пеппер?

Она бьет хвостом по корзине.

* * *

На двери в спальню Дудлс висит знак, который означает: «ДЕРЖИТЕСЬ ПОДАЛЬШЕ!»

Я стучусь. Она ничего не съела на ужин, поэтому я принесла ей два печенья и стакан молока. Она открывает дверь, берет молоко и выливает его на меня. Я сажусь на ступеньки рядом с ее комнатой и жду, пока она снова не откроет дверь.

– Хорошо, ты можешь войти, – говорит Дудлс. У нее такие же красные глаза, как и у матери. Она переплетает свои пальцы и затем впускает меня в комнату. – Я сделала кое-что очень плохое, – говорит она. – Только не говори маме.

Ее комната правда выглядит совсем иначе. Стул перевернут, кровать отодвинута от стены. Постельное белье валяется на полу вместе с содержимым ее мусорной корзины и школьной сумки. Она начинает плакать, я сажусь рядом на пол и наблюдаю.

– Я сломала все новые ручки, – говорит Дудлс. Ее лицо красное и покрытое какой-то слизью.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Я не могу лечь спать. Моя комната ужасна.

Громкий плач возобновляется, потом утихает.

– Может, приберемся? – предлагаю я.

Дудлс кивает.

Мы сортируем вещи по разным стопкам: вот книги о космосе, русалках, пожарной технике, а это бумага для рисования и ручки. Собираем сломанные пополам фломастеры и раскладываем их на ковре, как радугу. Затем систематизируем содержимое старой косметички Стеллы по размеру и по цветам. Корешки книг мы сначала тоже пытаемся организовать по цветам, но потом обнаруживаем, что все они по большему счету белые.

– Я хочу спать здесь, – говорит Дудлс.

Мы расстелили ее постель на полу и сидим теперь в ней, как в гнездышке. Дудлс рисует на стене космический корабль, я добавляю к нему космическую девушку и желтую собаку.

– Мама будет сильно на меня злиться?

Я качаю головой. Может быть, это и неправда, но мне нужно не допустить ее плача. Становится слишком темно, чтобы разбирать оставшиеся вещи, поэтому я встаю и включаю свет.

Она энергично трясет головой:

– Хочу темноту.

Выключаю.

– В комнате Финча есть звезды, – говорит она.

Я вспоминаю светящиеся в темноте звезды у него на потолке. У меня возникает идея.

– Хочешь звезды в своей комнате, Дудлс?

Она бросает Сердитого кролика, он пролетает через всю комнату и врезается в стену.

– У тебя не получится сделать звезды в моей комнате.

– Смотри прямо на эту стену, Дудлс. И не оборачивайся. Обещаешь?

Пауза. Потом ответ:

– Хорошо, обещаю.

Дудлс идет за Сердитым кроликом, а потом садится рядом со мной. Тяжело дышит и смотрит на дальнюю стену. Стена непривычно пустая и безликая: Дудлс сорвала с нее все свои постеры и рисунки.

Я вытягиваю правую руку, потом крепко зажмуриваю глаза, концентрируюсь, снова открываю их и выпускаю искры на стену.

Дудлс втягивает в себя воздух и прижимается ко мне.

Ее тело давит на меня тяжестью. Она ерзает и вздыхает. Моя кожа трепещет, от ее тела веет теплом, и я не отстраняюсь.

– Еще раз, – говорит она.

– Хорошо, только не подглядывай.

Я создаю искры, маленькие, как пылинки, они танцуют и образуют дуги. Дудлс тяжело и размеренно дышит, уже спокойно.

– Тебе нравится?

– Да. Давай еще.

Распахивается дверь. Комнату заливает свет с лестничной площадки, растворяя в себе мои последние искры. Пришел Финч.

– Черт возьми, – говорит он, увидев, в каком состоянии находится комната Дудлс.

Дудлс смотрит на свои порванные постеры и рисунки и снова начинает плакать.

– Не говори маме, – говорит она и добавляет: – Из-за тебя звезды ушли.

Финч опускается на колени и обнимает ее:

– Какие звезды, Дудлс? О чем ты?

– Звезды, которые сделала Сильвер.

Он смотрит на меня.

Я быстро прячу руки.

– Мы с Дудлс хотим создать звезды для ее комнаты. Правда, Дудлс?

Она начинает пританцовывать, как Пеппер.

– Звезды, звезды, звезды, – поет она.

Финч качает головой, глядя на нее:

– Хорошо, создавайте. А я тогда пойду проверю, как там мама. – Он пристально смотрит на меня. – Ты в курсе, что твои волосы?..

– Все в молоке. – Я киваю.

– А, о’кей.

Финч мягко закрывает за собой дверь.

Дудлс смотрит на меня.

– Мы правда будем делать звезды, Сильвер? – спрашивает она.

– О да! – отвечаю я.

* * *

До меня доносится голос Финча откуда-то снаружи, а потом и Стеллы, дверь мастерской закрывается. Где-то далеко лает собака. На окно брызгает дождик.

– Зачем нам нужна эта коробка? – спрашивает Дудлс. Я сохранила несколько картонок, не отправив их на переработку.

– Мы можем создать из нее звездную пещеру. Каждому нужна своя собственная звездная пещера, – говорю я и забираюсь внутрь.

Дудлс наблюдает за мной.

– Сколько звезд ты хочешь?

– Сорок или пятьдесят, – говорит она.

– Можешь найти мне самый острый карандаш?

Она кивает, осторожно пробует кончик каждого карандаша, а потом дает мне фиолетовый. Я тыкаю в бумагу, создавая узор.

– Лебедь, – говорит она.

– Правильно. Теперь твоя очередь.

Я передаю ей карандаш, и она протыкает собственное созвездие.

– Лира? – угадываю я, и она улыбается. Потом возвращает мне карандаш и заставляет меня создавать все новые и новые созвездия, выкрикивая их названия.

– Вега!

– Тут совсем просто. Орион!

– Наверное, хватит? – спрашиваю я, когда мы заканчиваем со всеми сторонами и потолком.

– Наверное, хватит, – соглашается она.

– А теперь финальный штрих. Дай мне гирлянду, Дудлс.

Она снимает гирлянду с книжной полки, и я показываю Дудлс, как продевать лампочки в дырки. Потом я хлопаю по полу, давая ей знак залезть внутрь.

– Закрой глаза, – говорю я. Она закрывает глаза руками.

– Здесь пахнет картоном, Сильвер, – говорит она.

– Тебе нравится запах картона?

Она энергично кивает.

Я втыкаю вилку в розетку на стене и включаю гирлянду. Вспоминаю, что люди сопровождают сюрпризы возгласами, и говорю:

– Та-да-а-а!

Дудлс открывает глаза и ахает, рассматривая новое зрелище.

– Это настоящие звезды, Сильвер?

– Нет, но это самая настоящая звездная пещера, – говорю я.

Она хлопает ладонью по пространству рядом с ней. Я медлю, потом протискиваюсь к ней под большую коробку. Быть настолько близко к человеку так странно. Даже после всего произошедшего. Умиротворение, звуки дыхания и тепло. Я вспоминаю голос Харибды, высокий и пронзительный: «Прикосновения ведут к агонии. Чувства – к страданиям».

«Они врали», – думаю я.

Мы с Дудлс лежим рядом друг с другом, наблюдаем за тем, как зеленые, розовые и голубые огни отбрасывают на картон крошечные блики, похожие на маленькие луны.

– Если хочешь, можешь даже рисовать здесь, – говорю ей. – Когда чувствуешь перенапряжение.

– Красиво, – шепчет она, прижимаясь ближе.

– Я вижу, вы там уютно расположились? – Финч вернулся с прогулки с Пеппер, садится на корточки рядом со входом в нашу пещеру.

– О да, – говорит Дудлс. – Сильвер говорит, это мое специальное место для случаев, когда я волнуюсь. И печеньки с молоком я теперь тоже буду есть только тут.

– Ты сотворила настоящее чудо, Сильвер, – произносит Финч, в его глазах отражаются блики от гирлянды.

Я прячу руки, которые опять начинают покалывать.

– Да нет, какое чудо, – отвечаю я. – Подсмотрела, как такое сделать, в книжке Дудлс «Давай творить».

– Ты правда собираешься есть здесь свое молоко с печеньем, Дуд?

Она кивает:

– Да.

– Вот только я надеюсь, ты больше не будешь его выливать на голову Сильвер, а, Дудлс?

Дудлс обвивает руками мою шею.

– Извини, Сильвер, – говорит она, и там, где ее дыхание доходит до моих волос, становится тепло.

Дудлс выползает из пещеры и дергает своего брата.

– Теперь твоя очередь, – настаивает она.

Я слышу удар его сердца. Финч прочищает горло.

– Эм, я не думаю, что…

– Я так хочу! – командует Дудлс.

Он вздыхает:

– Ну ладно…

Он заползает ко мне в пещеру. Внутри тихо и приглушенно. Только мерцают огоньки, и пахнет свежим картоном, и слышится мягкий звук теплого дыхания.

– Идеально, – говорит он, поворачиваясь ко мне. Его лицо очень близко к моему. – То, что вы тут вместе сделали. Идеальное место для Дудлс, когда она устает от всего.

Мы на расстоянии крылышек бабочки. Наши руки как губы за миг до поцелуя.

Стоит только этому слову прийти мне в голову, как я замираю.

«Будь осторожна. Они попытаются проникнуть тебе под кожу».

– Лира, – говорит он. Я смотрю на узор, который мы натыкали с Дудлс.

– Да, – отвечаю.

Он сдвигается:

– Ну что, может, мы?..

Я задерживаю дыхание, но он ждет, чтобы мы вылезли из коробки.

– Тебе понравилось? Понравилось? – спрашивает Дудлс, когда мы оба выползаем.

– О да, – говорит Финч.

Я задумываюсь, похож ли поцелуй на еду, в смысле, можно ли попробовать его на вкус.

* * *

– Ну так что, хочешь с нами?

Я поднимаю взгляд от книги «Дрессируем собаку за 30 дней». Финч говорит мне что-то. Я снимаю наушники Дудлс.

– Мама сказала, что было бы неплохо тебя позвать. В смысле, я тоже хочу, чтобы ты пришла. Конечно же. – Он краснеет.

– Куда? – спрашиваю я.

– На рождественскую вечеринку моей подруги.

– Мне нужно взять с собой Пеппер?

– Нет, только прийти самой. Собаки ненавидят фейерверки. Даже Пеппер. Услышав их, она обычно зарывается в корзину с бельем.

Я наблюдаю за тем, как Финч почесывает Пеппер под подбородком.

– Так что? Пойдешь с нами?

– Да, – говорю я и улыбаюсь.

– Прекрасно. Отлично! Увидимся тогда в восемь. В пабе, где я работаю, – «Ручка и Луна». К сожалению, у меня будет смена, и я не смогу за тобой зайти. О, и я забыл сказать. Вечеринка костюмированная.

Он кивает и достает из шкафа бомбер. Дверь захлопывается, и слышен рычащий звук оживающего мотоцикла.

Я смотрю на Пеппер, и она глядит на меня в ответ неморгающим взглядом.

Вечеринка.

Что мне надеть?

* * *

«Ручка и Луна» вся украшена рождественскими гирляндами. На плакате написано: «С днем рождения, Дипа!» На знаке под ним нарисована стрелка с подписью: «Вечеринка там».

– Сильвер! Ты ведь Сильвер, так?

Темные волосы Дипы заплетены в две длинные косы, она одета в школьную форму.

– Я хотела одеться как Уэнсдей, – поясняет она. – Но все принимают меня за слизеринку. Так раздражает.

Я мысленно сканирую «Rotten Tomatoes»[23].

– Уэнсдей Аддамс, – говорю я, – сестра Пагсли, дочь Гомеза и Мортиши Аддамс.

Она выглядит довольной.

– Да! Нужно было что-то по-быстрому придумать. Идея с нарядами появилась довольно поздно. А паб классно выглядит, правда? Финч реально постарался.

Я осматриваюсь. Ветви деревьев украшены серебристыми полосами, я узнаю в них ленты из мастерской Стеллы.

Дипа разглядывает меня:

– А ты инопланетянка, да? И как только у тебя получилось сделать кожу такой сверкающей? Потрясающая краска для тела. – Она еще внимательнее всматривается в мои глаза. – И эти линзы! Просто супер!

Разумеется, я не говорю ей, что никаких контактных линз у меня нет. Искушение побыть собой хотя бы одну ночь оказалось слишком сильным. Мои глаза сияют серебром сквозь глаза Сильвии. Сегодня моя кожа мерцает, и все это часть костюма. Я даже не предполагала, каким это станет облегчением.

Тут я прихожу в себя и улыбаюсь Дипе в ответ.

Она берет меня за руку и тянет внутрь.

Там жарко и полно людей. Из колонок в каждом углу доносится гулкий ритмичный шум. Я вижу человека-волка, пару близняшек в белых носках, клоуна, кошку и огра с зеленым лицом, который кружится и машет руками. Несколько гостей пришли в школьной форме и мантиях, у них с собой палочки и метлы. Еще вижу мальчика с ножницами вместо рук.

– Финч говорил, что ты придешь. Познакомься с компанией…

Меня со всех сторон окружают люди, которые хлопают друг друга по ладоням, чокаются напитками, выкрикивают имена. Джен, и Дэн, и Сандж. Салли, и Хана, и Эм. Меня тоже втягивают во все это. И тоже хлопают по ладони. Вручают напиток. Я замечаю Финча: он собирает бокалы, на нем надеты черная рубашка, черное кожаное пальто и темные очки.

– Отличный костюм! – кто-то говорит мне.

– Подходи к нам и бери Оборотный пунш. Ребята из Хогвартса приготовили.

Я заглядываю в котел. В зеленой жидкости увязли мармеладные пауки, сверху дрожит пена. Вежливо отказываюсь.

Дипа размахивает телефоном, ее косы подпрыгивают.

– Селфи! Давайте, подходим все!

Зовут и меня.

– Финч! – кричит она. – Иди сюда, лузер!

Теперь Финча проталкивают ко мне. Наши бедра и плечи прижимаются друг к другу. Я очень четко осознаю, насколько его рука близка к моей.

– Я рад, что ты пришла, – говорит он тихо, так, чтобы только я услышала.

– Ого! Меня только что током ударило!

– И меня.

До меня слишком поздно доходит, что я мерцаю.

Однако все смеются, трясут своими руками и другими конечностями. Невозможно разобраться, кто, что и когда почувствовал.

После этого все разбредаются по сторонам, и мы с Финчем остаемся наедине.

– Рад, что вы с Дипой поладили. Я переживаю, что ты весь день сидишь дома с Пеппер.

Он наклоняется ближе, чтобы перекричать музыку, которую только что сделали громче.

– Ты беспокоишься обо мне?

– Да-да, еще как. Знаешь, ты всегда можешь зависать здесь. И Пеппер тоже бери. У нас можно с собаками.

«Зависать» – значит болтаться, задерживаться, тормозить.

– В любое время, когда будет скучно. Дипа классная. Ты знаешь, она всегда меня поддерживала. Но несколько месяцев назад поступила в универ.

«Составить компанию».

– Мне нравится, – говорю я. – Я не против тут… зависнуть.

– Потрясающий костюм, кстати. «If I only had a heart»[24], – пропевает он.

Я смотрю на него удивленно.

– Ну, ты знаешь, песня Железного дровосека? Из любимого фильма Дудлс, который ее пугает. Хотя ты, конечно, намного привлекательнее Железного дровосека. Боже, здесь так жарко. Надо снять что-нибудь.

Он весь покраснел, лоб блестит, и от этого у меня в груди все сжимается. Он снимает кожаное пальто, и меня накрывает его запах – теплый, земной, знакомый.

– Я решил одеться в стиле «Матрицы». В очках, правда, ничего не видно. Вот так-то лучше. – Он засовывает солнечные очки в карман. – У тебя потрясающая кожа. Как ты умудрилась сделать ее такой?

– Ничего сложного, – отвечаю я.

Что бы он ответил, если бы я сказала ему правду: это моя настоящая кожа, не краска, и когда я рядом с ним, то начинаю сиять ярче?

– Так странно сегодня работать, – говорит Финч.

– Ты постоянно работаешь, – кричит Дипа. Она заканчивает вращаться и заново присоединяется к нам.

– Моя мама так не думает.

– Она просто о тебе беспокоится. Как и все мамы. А твои родители какие? – Дипа переводит взгляд на меня. – Они норм? Или контролируют все?

Я думаю о Харибде. И обнаруживаю, что мне совсем не хочется приводить сюда, внутрь этого пространства, Основателей.

– Они любят порядок, – говорю я.

– Порядок?

– Они ценят эффективность. Долгосрочные планы. Людей, которые знают свое место.

Она морщит нос:

– Неудивительно, что ты решила путешествовать.

Финч вздыхает:

– Там уже народ собирается. И пора кегу поменять. – Он толкает меня локтем. – Ты тут ничего, разберешься? Моя подруга за тобой присмотрит. Прости, что мне приходится оставить тебя одну.

– Со мной все будет хорошо, – говорю я. Хотя это только наполовину правда. Мне хочется, чтобы он остался. И чтобы он еще раз меня толкнул, вызывая покалывания на коже.

– Боже, мне так нравится эта песня. Мы просто обязаны под нее потанцевать. Идем, Сильвер!

Дипа протаскивает меня через толпу двигающихся, жестикулирующих людей. Финч смотрит, как будто сожалея.

Я разглядываю Дипу. Она вскидывает руки по очереди, вращает бедрами, широко расставляет ноги. Помахивает пальцем одной руки, потом другой. Все танцуют что-то свое, делают разные движения. Периодически губами повторяют слова песни в лицо друг другу. Ритуал кажется мне странным, но, принимая в нем участие, я испытываю следующее: веселье, эйфорию, беспечность, счастье.

– Давай, Сильв, – подначивает меня Дипа. Жестом манит к себе. – Певец говорит, что нам пора разогреть эту тусовку.

Меня впервые назвали Сильв. Я понимаю, что мне это нравится. Оглядываюсь по сторонам в поисках Финча. Он несет поднос с бокалами, пробирается сквозь толпу друзей, которые прыгают вверх и вниз. Он смеется и уворачивается от них, а потом исчезает за барной стойкой.

Передо мной танцует парень. Он оттеснил других в сторону, ухмыляется и волной проводит перед собой руками. Я ухмыляюсь и волной провожу руками в ответ.

Он говорит мне что-то, но я только вижу, как шевелятся его губы.

– Как тебя зовут?

– Я Сильвер, – кричу ему в лицо. С музыкой очень сложно говорить и слушать. Я не понимаю, почему он решил завязать разговор в такой момент.

Он кричит в ответ то ли «Дейв», то ли «Дейл». И я понятия не имею, что мне делать с этой информацией.

– Нравится твой костюм.

Что ответить? Я не знаю, в кого он нарядился. На нем красный верх с капюшоном, лицо разрисовано черной краской с белым треугольником. На плече лежит игрушечный пистолет. Пластиковый. Сделано в Китае. Уровень опасности – нулевой.

– «Игра в кальмара», – кричит он, указывая на треугольник.

Очевидного ответа на его реплику у меня не находится, поэтому я продолжаю вращаться и качать руками. Я считаю, что у меня хорошо получается танцевать. Я мысленно просканировала телефон Сильвии, найдя в нем «Лучшие танцевальные движения на все времена».

Вскоре я осознаю, что остальные танцоры смотрят на меня, отойдя в сторону, и хлопают. Освободилось пространство. Я вхожу внутрь его, и теперь у меня гораздо больше места для того, чтобы двигать ягодицы, резко опускаться вниз, качать бедрами. Я чувствую ритм, остальные хлопают и присоединяются ко мне. Завершаю выступление двадцатью идеально выполненными эйрфлэрами, которые, как сообщает «Dancetastic», были очень популярны во время брейк-данс-бума восьмидесятых, и все продолжают хлопать.

Потом музыка сменяется на гораздо более медленный ритм с тоскующим женским голосом. «Я… Я скучаю по тебе. Я… скучаю по тебе, скучаю по тебе». Она поет о том, какого это – быть кожа к коже.

Люди постепенно смещаются обратно к бару, разговаривают в группах. Некоторые становятся в пары, кладут головы на плечи друг другу. Дипа и девушка в шляпе ведьмы зацепляются пальцами, наклоняются друг к другу с улыбками. Люди покачиваются в темных уголках, размещая руки на разных частях тела, щека к щеке, губами к уху.

Появляется то ли Дейв, то ли Дейл. Обвивает меня рукой посередине, прижимает ближе. Мои руки повисают, я не знаю, на какую часть его тела их положить. Его лицо становится ближе, он улыбается. Я вижу поры у него на носу. Один из передних зубов искривлен. На брови пирсинг, глаза бледно-голубые. От него пахнет пеной после бритья «Instinct».

Я отворачиваюсь.

– Эй, Сильвер, не поможешь мне тут кое с чем?

Финч возникает рядом со мной, неся поднос с пустыми бокалами.

Я отстраняюсь от «Игры в кальмара», не обращая внимания на его протесты, и тут же покидаю танцпол вместе с Финчем.

– С чем тебе помочь? – спрашиваю я.

– О, ммм, да ни с чем. – Финч открывает посудомойку и начинает раскладывать в нее бокалы. – Я просто подумал, что, возможно, тебя пора спасать. – Он избегает зрительного контакта.

– Мне больше понравились быстрые танцы, – делюсь я. – Особенно бибопы.

– Понятно. – Я замечаю, как его рот изгибается в еле заметной улыбке.

Я помогаю Финчу опустошить решетки с посудой и заново загрузить их грязными бокалами. Мы не разговариваем друг с другом, но чувствуем себя при этом комфортно.

– Вообще-то, ты можешь мне кое с чем помочь. Но для этого нам нужно выйти наружу. Но похоже, что твой, э, друг ждет тебя.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, на кого направлен взгляд Финча. «Игра в кальмара» машет мне, подзывает, делает знак, прижимая изогнутые пальцы к груди.

– Похоже, он от тебя без ума.

– Я пойду с тобой и помогу тебе снаружи, – поспешно говорю я. Танцевать мне хочется совсем не с «Игрой в кальмара».

Во дворе паба непривычно тихо. Тишина, полная звезд.

Финч подходит и встает рядом со мной.

– Это было очень неожиданно, Сильвер. – Он улыбается. – Ты никогда не говорила нам, что танцуешь.

– Я и не танцевала до сегодняшнего вечера, – честно отвечаю я.

– Здесь так умиротворяюще, правда?

Русалка и пират под деревом начинают целоваться. Финч меняет положение и покашливает.

– Наверное, ты ничего не понимаешь в фейерверках, да? – Он вздыхает. – Том, хозяин паба, закупился ими по дешевке у приятеля своего приятеля. И в итоге они попросту нерабочие. Мне кажется, они намокли или что-то в этом духе. Я тебе покажу.

На поросшем травой участке за садиком Финч разложил разные конусы и тубусы на палочках. Зона для зрителей выделена яркой желтой лентой, перед ней поставлена написанная от руки табличка, предупреждающая, что за нее заходить нельзя. Рядом стоит фургон: двери раскрыты, он наполовину наполнен коробками с этикетками «Inferno King».

Финч перешагивает через ленту и садится на корточки рядом с ближайшим фейерверком – золотистым тубусом с красной надписью «Римская свеча».

– Ничего не работает. Смотри. – Он берет длинную спичку и поджигает ее.

Слабое потрескивание. Мы наблюдаем за тем, как он испускает тонкую струйку искорок. Слабый, пахнущий яйцами дымок.

– Ой, – говорю я. – Нехорошо.

– Совсем нехорошо.

Я мысленно сканирую уроки с корабля, собранную разведчиками информацию о людях. Информацию, которую мы уловили со спутников. Канун Нового года. Лондон. Эдинбург. Кардифф. Берлин. Париж.

– Он должен быть не таким, а намного лучше. Он должен быть… – Я ищу подходящее слово. – Зрелищным.

– Именно.

– Не тот случай.

– Явно не тот. – Финч качает головой. – И что я скажу Дипе?

– Не говори ей пока ничего.

– Почему? – Он хмурится. – Что ты хочешь сделать, Сильвер?

– Это не фейерверк, – говорю я.

Я быстро перехожу к другому. На приплюснутом цилиндре написано, что это «Шипящая комета». Убедившись, что Финч на меня не смотрит, я зажигаю его искрой, а потом добавляю эффектов от себя. На ночном небе появляются сверкающие арки – одна за другой.

– Вот это – фейерверк.

– Ух ты! – Финч чашечками поднимает ладони над бровями. Целующиеся под деревом отстраняются друг от друга и издают радостные возгласы.

– Как ты это сделала? – спрашивает он.

Я стараюсь придумать что-нибудь побыстрее.

– Мой родной город знаменит световыми представлениями. – Я принимаю решение. – Оставь это мне. Не беспокойся. Дипа получит свои фейерверки.

– Ты уверена? Но только осторожно, ладно? Просто мне нужно возвращаться в бар, и Том навалил это все на меня, и Дипа на меня рассчитывает, и…

– Я смогу устроить зрелищность, – сообщаю я ему.

Он колеблется, но потом отвечает:

– Я тебе верю.

* * *

Гости Дипы теперь собираются снаружи паба, смеются. Из динамиков доносятся звуки колокола.

Десять…

Девять…

Восемь…

– Ты уверена, что сработает? – шепчет Финч.

– Не беспокойся, – отвечаю я. – У меня все под контролем. Не забудь включить музыку.

Он сжимает мое плечо:

– Спасибо, Сильвер.

Я закрываю глаза, всего лишь на мгновение. Легкое прикосновение моментально исчезло, но я все еще его чувствую. Моя кожа сохранит воспоминание. Я знаю, что смогу вернуться к этому в любой момент, когда захочу. Просторное ночное небо, наполненное до краев звездами. След его прикосновения. Обратный отсчет.

– Три… Два… Один… С Новым годом!

Настало мое время! Я делаю это ради Дипы. Ради Финча. Ради всех этих людей. Я дарю им фейерверки, которые они запомнят надолго. Летающая рыба, спиннеры, фонтаны. Я запускаю их все: они взмывают ввысь, рассыпаются каскадами, озаряют ночь. К ярким взрывам цвета я добавляю серебряные ленты, потоки разлетающихся звезд, искрящиеся шлейфы. Я распахиваю небеса. Звучит музыка, раскатисто трещат фейерверки. В темноте собирается все больше фигур, их лица озаряются розовыми, золотыми и лазурными цветами. В конце я направляю серебряные потоки прямо к луне. Заканчиваю единственным человеческим символом, который кажется мне подходящим, – двумя соединяющимися арками, сужающимися книзу.

Музыка останавливается. Потом – вопли, смех, ликование.

Я возвращаюсь к гостям. Дипа заключает меня в объятия:

– Это было великолепно! Ты видела представление? Лучше, чем в Лондоне по телевизору! Нужно поблагодарить друга Тома. Круто! Просто круто!

Я осознаю, что им понравилось. И они мне благодарны. Мне. И в этот раз не было никаких «нехороших» правд. Только радость.

* * *

Вдоль дороги шатаясь идет девушка, ее качает из одной стороны тротуара в другую. На ней надето зеленое платье, расшитое пайетками и расходящееся в разные стороны на уровне лодыжек, в руках она сжимает рыжий парик. На наших глазах она останавливается и прислоняется к дереву. Потом тяжело наклоняется вперед.

На этой улице нет фонарей, ее только время от времени озаряет свет от проезжающих мимо машин.

Финч бормочет себе под нос:

– Надо бы ей помочь.

Подойдя ближе, мы замечаем, что из ее глаз по щекам струятся черные реки. Одна из ее ресниц отошла от века.

– Не могу нормально идти, – бормочет она. – Это платье… оно слишком тесное.

Я узнаю в ней русалку, целовавшую пирата. Лиф ее платья повторяет форму двух морских раковин. Одна из раковин упала, обнажая ее левую грудь.

Финч снимает куртку и передает ее мне:

– Сильвер, накинь это на нее побыстрее.

Она не сопротивляется моей помощи.

– Как тебя зовут? – спрашивает Финч мягким голосом.

– Не помню. Ариэль. Вот, да. Ариэль. – Ее слова сливаются друг с другом. Потом она вздыхает и опускается на землю. Голова Ариэль безвольно повисает.

– Ох, она уже готова. Вызову-ка я такси. Можешь посмотреть, где она живет? Наверное, есть документы в сумочке.

Финч придерживает девушку, пока она освобождает жидкое содержимое своего желудка через рот. Потом она, постанывая, вытирает рот париком. Финч дает указания кому-то на другом конце провода.

Содержимое ее сумочки тоже высыпалось: телефон, тампоны, ключи, монеты, банковские карточки, салфетки, блеск для губ, ингалятор. Вся информация о ней прямо передо мной. Девушку зовут Поппи Паркер, тупик Бельвю, сто тридцать один. Вот ее информация. Вот ее разум. Вот ее тело.

Для того чтобы это все взять.

– Сильвер? Что-то не так? – Финч опускает телефон.

Я – воровка. И украла я…

Чью-то жизнь. Тело. Личность.

Я не отвечаю. Передаю Финчу пластиковую карточку Поппи Паркер, потом собираю ее вещи – одну за другой. Складываю обратно в сумочку. Продеваю ремешок через ее плечо так, чтобы сумочка в этот раз не сползла. Позволяю девушке опустить голову мне на плечо. От нее одновременно пахнет и кисло, и сладко. Лицо липкое от рвоты. Похоже, она спит. Она доверилась мне. А я могла оказаться кем угодно.

– Я уже дома? – бормочет она мне в шею.

– Почти, – отвечаю я. – Мы везем тебя домой. Проследим, чтобы ты была в безопасности. – Я глажу ее по волосам, она закрывает глаза и утыкается мне в плечо.

– А вот и такси. – Финч машет рукой машине, поворачивающей к нам с дороги. Такси Боба. – Все хорошо, мы его знаем. Он ее довезет до дома, и она будет в безопасности.

Когда машина останавливается рядом с нами, он наклоняется к водителю и говорит ему адрес Поппи Паркер.

«Безопасность». Снова это слово. Только в этот раз я помогаю кому-то быть в безопасности, вместо того чтобы самой представлять угрозу.

Все эти люди наряжаются и притворяются, примеряя на себя иную личность. После вечеринки все они снимают свои костюмы, парики, солнечные очки, накладные ресницы.

Все. Кроме меня. Я никогда не смогу быть самой собой.

* * *

Я пялюсь в зеркало. Трогаю лицо Сильвии, ее веки, скулы, подбородок. Ничего из этого не принадлежит мне. Я захватила ее изнутри, управляю ею, не оставляя ей никакого выбора. Я сделала ужасную вещь, и я продолжаю творить это зло.

Харибда лжет мне. Им нужно, чтобы я обновляла Защиту только для того, чтобы собирать информацию. Им нет никакого дела до моей безопасности. Я несвободна. Но хочу стать свободной.

Я выхожу из Сильвии, оставляю ее тело спать в кровати. Накрываю одеялом до подбородка. Она кажется умиротворенной, не ворочается. Я же не хочу спать. Вечеринка, девушка, фейерверки все еще не выходят из моей головы. Я накидываю на себя маскировку, чтобы слиться с окружением, и спускаюсь в тихую кухню. Пеппер машет хвостом. Она знает, что я здесь, хотя и не видит меня. Я глажу ее по мягкой голове, меня это успокаивает. Она вздыхает и снова погружается в сон. Насколько же проще быть собакой, чем человеком.

Никогда еще я не чувствовала себя настолько хорошо и при этом беспокойно. Я так много хочу, и все же… То, что я себе воображаю, совершенно невозможно.

Я поднимаюсь обратно наверх, тихая, как ночь. Колеблюсь у двери Финча. Потом толкаю ее и вхожу внутрь.

* * *

Как и Сильвия, Финч спит. Даже если он проснется, то не увидит ничего, кроме серебристого мерцания. Я наблюдаю за ним, стараюсь запомнить изгиб его челюсти, как на лоб падает челка, как выпирает нижняя губа. Я задерживаю дыхание, наклоняюсь вперед, чтобы дотронуться до него.

Стоило мне приблизиться, как он зашевелился. С него спадает одеяло, обнажая ничем не прикрытое плечо; несмотря на холодную ночь, в его комнате тепло. У него открыто окно на крышу. Ночной ветерок едва-едва ворошит его волосы.

– Финч, – шепчу я. Он все равно не просыпается. Находится в фазе быстрого сна – его ресницы трепещут. Интересно, что ему снится?

«Если бы я в него вселилась, я бы узнала, что он обо мне думает, снюсь ли я ему».

Мои пальцы напрягаются. Я могу сделать это сейчас, пока он спит, разделить с ним его сны. И тогда Харибда будет удовлетворена. Они все равно не оставят меня в покое, пока я не вселюсь в него. И если я не выйду с ними на связь и не обновлю Защиту, они непременно попытаются сами меня найти.

«Всего одно быстрое действие. Сделай это сейчас».

Но я не могу. И не буду этого делать. Я не хочу вселяться в Финча.

Внезапно его глаза распахиваются. Он хмурится.

– Здесь кто-то есть?

Я вздрагиваю, делаю шаг назад.

– Сильвер?

Он меня видит.

Я смотрю вниз, на саму себя. В самый последний момент я трансформировалась в Сильвию.

Финч садится на кровати и смотрит на меня во все глаза. Волосы взлохмачены, грудь голая. От его пупка вниз спускается полоска шерсти. Увидев, куда я смотрю, он прикрывается одеялом.

– Сильвер? Какого черта?! Что ты тут делаешь? Что-то случилось? – Он протягивает руку и стаскивает со стула футболку. – Что-то с мамой?

Я начинаю быстро соображать. «Если я скажу „да“, он будет обеспокоен, а потом узнает, что я ему наврала. Какую правду ему выдать?»

– Юпитер снаружи. Прямо сейчас, – говорю я ему. И это правда. Наблюдаю за тем, как он прикрывает свою линию шерсти футболкой «Астероиды близко».

– Да ладно? Реально? – Он открывает приложение «Stargazer» на телефоне, его лицо перестает быть сонным, теперь оно оживленное и счастливое. – Ты права. Тут написано, мы можем увидеть его на западе. Идем на крышу?

Я киваю, он встает и подает мне руку, помогая вскарабкаться наверх, через окно. И хотя мне его помощь не нужна, я все равно ее принимаю.

Я сижу под звездами, жду, пока он ко мне присоединится, и удивляюсь тому факту, что он принимает меня за Сильвию, хотя я всего лишь поддерживаю метаморфозную форму.

– Вот, – говорит он, вылезая на крышу несколькими минутами позже, и набрасывает на мои ноги коврик. Это один из ковриков Пеппер, и от него пахнет собакой. В другой руке он держит миску.

– Попкорна? – Он теплый, только что из микроволновки, липкий от маршмеллоу.

Финч садится рядом со мной, очень близко:

– А вон и Юпитер, смотри. В двадцати пяти градусах над горизонтом.

Я смотрю, куда он указывает, на запад. Сканирую небо очень внимательно. Вздрагиваю при виде каждой новой звезды.

– Орион и Сириус. Сегодня хорошо видно созвездия, потому что Луна не очень яркая. – Он поворачивается. – Пусти меня под одеяло.

Я мерцаю. Быстро прячу свою руку.

На лбу Финча появляются морщинки.

– Я чем-то тебя обидел?

Я трясу головой. Он укутывает нас обоих одеялом, и я задерживаю дыхание от того, насколько мы близко. Финч тянется к попкорну, и я пялюсь на его руку, на темные волосы на запястье.

– Спасибо, что спасла вечеринку Дипы. Ты очень добра! Хотя я так и не понял, с помощью какой магии ты это провернула.

– Безо всякой магии, – говорю я.

– Ну все равно ты добрая. – Он почесывает шею. – Я тут раздумывал, Сильвер… Тебя кто-нибудь ждет там, дома?

Я думаю о Сильвии и Магдалене и, не успев осознать, что я делаю, говорю:

– Да.

Его брови опускаются ниже.

– И ты была знакома с этим человеком… долгое время?

– Да.

– Скучаешь?

– Нет. – В этот раз мой собственный ответ опережает ответ Сильвии.

– А… – Он выглядит озадаченным. Как и я сама.

Теперь мы вдвоем сосредоточенно смотрим на небо.

Финч покашливает. Тишина. Только слышно, как он хрустит попкорном.

– Вот. – Он передает мне миску. Карабкается обратно через люк на крыше. Я обхватываю колени, прижимая их до боли, которую ощущаю от его отсутствия.

Он возвращается, неся что-то в руках.

– Бинокль – мой верный помощник для наблюдения за звездами, – сообщает он. – Я слишком сонный, чтобы заморачиваться с телескопом. Попробуй.

Он протягивает мне бинокль, наши пальцы соприкасаются, и я снова ощущаю тепло. Подношу его к глазам. Картинка размывается, потом появляется четкий фокус. Серебряный серп.

– Растущая Луна, – говорю я.

– Правильно. И через пару недель будет Волчья Луна. Хочешь узнать, почему она так называется?

– Да, – говорю я, хотя, конечно, уже знаю.

Его голос мягок.

– Имена полнолуниям дали коренные американцы. Они называли их, основываясь на природных циклах года. Волчья Луна получила свое название в связи с тем, что в это время, в разгар зимы, волки подходили близко к поселениям и выли. Скорее всего, они были голодными… – Финч осекается. – Мой папа знал все названия.

– Каким он был? – спрашиваю я в прошедшем времени, хотя он не умер, просто ушел.

Финч улыбается и смотрит на Луну:

– Он был веселым, сильно отличался от мамы в те годы. Она тогда была серьезная и вечно уставшая, а вот у папы всегда были большие безумные идеи, какие-то шутки наготове. Он был умным, думаю, достаточно умным для того, чтобы стать космонавтом. Но при этом ленивым, как мне кажется. Он хорошо умел рассказывать истории, но не то чтобы умел воплощать их в реальность. Я вот думаю, важно это или нет? – Он поворачивается ко мне. – Как ты думаешь, подобные истории могут быть в своем роде реальными?

Я думаю о лживых постулатах Харибды, а потом об «Анне Карениной», которую после Рождества меня заставил прочитать Трехпалый. Вместо того чтобы быстро просканировать ее, я читала медленно: в отличие от информации, эмоции так считываются гораздо лучше. Эта книга о любви, желании и отчаянии. Закончив читать, я положила ее перед собой, дрожа. Мне не хотелось покидать мир Анны, Вронского и Каренина. Я не удержалась и снова открыла книгу на первой странице, только чтобы Анна пожила еще немного.

– Я не знаю, обманывают ли нас истории, или в них есть правда, – говорю я наконец. Поворачиваюсь к нему. – Возможно, тебе стоит попросить у Стеллы его имейл. Возможно, тебе стоит написать ему по-настоящему.

Он молчит.

Я возвращаю ему бинокль.

– Мы упустили Венеру, – говорю я. – Думаю, чтобы ее увидеть, нам придется ждать до восхода.

– Ты права. – Голос Финча очень тихий. Я не совсем уверена, с чем именно он согласился. Он меняет положение. – Мы не увидим ее раньше чем через несколько часов. Она очаровательная, яркая и серебристая. – Он зевает и улыбается.

Нас окутывает тишина, теперь теплая и мягкая. Я тоже зеваю. Я устала. «Но мне так не хочется уходить, – думаю я. – Мне хочется, чтобы эта земная ночь длилась вечно».

Облака расходятся, и Финч напрягается:

– Вот она, опять эта звезда. Или это спутник? Не знаю. Видел ее несколько раз над холмами за последнее время. – Финч дрожит. – У меня возникает ощущение, как будто за нами кто-то наблюдает.

Он передает мне бинокль, но я уже знаю, что в нем увижу: пылающее, белое, настойчивое. Не Венеру, а Харибду.

– Сильвер?

– П-прости, я вдруг так устала. Мне надо вернуться обратно в комнату.

Я чувствую на себе его взгляд, пока влезаю внутрь. Захлопываю окно. Я оставляю Сильвию в коконе нашего кроватного покрывала. Сама стягиваю на пол одеяло и закрываю глаза, пытаясь заглушить яркое жжение отпечатавшейся на сетчатке Харибды.

Отключив маскировку, Харибда, должно быть, хочет, чтобы я увидела корабль. Это предупреждение, напоминание о том, что они все еще здесь.

Они вклинились в эту идеальную ночь, разбили ее своим присутствием. Я чувствую, как моя кожа шипит и мерцает. Пальцы сжимаются. «Хватит».

Наступает время для нового начала; время избавиться от старых подходов – тяжелых, душащих, больше не подходящих. Скинуть с себя бремя учения Харибды.

Ранее

Никаких прикосновений друг к другу. Держитесь на расстоянии. Помните о правиле, запрещающем контакты.

Мониторы пускают искры в каждого малыша, который встает слишком близко к другому.

Мы впервые вне Воспитательных комнат. С благоговением смотрим на Книгу Мантры, лежащую на почетном месте, – ее принесли сюда из архива.

Пожалуйста, садитесь.

Голос Основателей эхом отражается от стен-проекций, мы взбудораженно переглядываемся. Бросаемся на места, внимательно следя за тем, чтобы не коснуться друг друга. Нас много, и мы все готовы узнать о первом уроке Мантры. С самого нашего рождения ее слова звучали в наших ростовых капсулах и со стен-проекций, но мы никогда не видели саму Книгу, в которой все уроки собраны воедино.

Сто земных лет назад мы собрали все великие уроки в одну книгу: Мантру. Эта книга была написана, чтобы быть нам руководством и защитой.

Мантра возлежит на пьедестале в своем футляре. Эта древняя книга не похожа ни на что другое на нашем корабле. У нее потрепанные уголки, ее страницы заполнены древними отметками и изображениями. Для того чтобы поднять, понадобятся четверо из нас. Мы не можем отвести взгляда.

А теперь выслушайте же Первый урок.

Потеряв вещественность, наши Основатели действительно слились в одно сознание. Чтобы спасти всех нас, они пожертвовали своими телами. Теперь они управляют нашим кораблем и ведут нас. Давайте восславим их. Давайте поблагодарим.

– Давайте восславим их. Давайте поблагодарим, – повторяем мы.

Доверять друг другу – это слабость. Именно так мы дали Шипастым проникнуть нам под кожу. Мы должны все время поддерживать свою Защиту. Прикосновения ведут к агонии, чувства – к страданиям.

Мы отдаляемся еще сильнее от своих соседей, повторяя эти слова.

– Прикосновения ведут к агонии, чувства – к страданиям.

Замечательно, малыши. Вы все звучите многообещающе. А теперь кто первым запоет нашу песнь?

– Я начну.

Мы все поворачиваемся к заговорившему. Это Малыш-10. Ее глаза ярко горят. Она сидит с очень прямой спиной и хочет, чтобы ее заметили.

– Я хочу быть первой, кто прочитает Мантру.

Малыш-10 занимает место рядом с Книгой Мантры и, повысив голос, запевает:

Мы дети Харибды,

Мы деремся до смерти.

Мы умираем ради служения.

Выживут только сильнейшие,

Ведь умереть лучше,

чем потерпеть провал.

Я восхищаюсь ее самообладанием. Тем, как твердо и бесстрашно она стоит. Как уверенно расставлены ее ноги. Словно она уже стала кадетом.

Мы все присоединяемся на припеве:

Основатели защитят нас,

Научат нас, как заселить

Дивный новый мир для Харибды.

Отлично спето, Малыш-10, – говорят Основатели.

Она склоняет голову в признательности. Она знает, что спела хорошо.

Выйди, пожалуйста, вперед, в качестве награды мы одарим тебя Защитой. Так мы защитим тебя перед началом твоего обучения. Получение Защиты – знак, что вы все делаете правильно.

Загорается луч Защиты, Малыш-10 скрывается внутри столба света. Мы завидуем тому теплу, которое она сейчас получает. На наших глазах кожа малыша покрывается серебром, вскоре она начинает сиять. Яркая, как огонь и лед. Светящаяся изнутри любовью Основателей.

Видите, малыши, насколько это приятно? Заслужить похвалу своих Основателей? Сияние Защиты – единственное прикосновение, в котором вы нуждаетесь.

Я ловлю взгляд Малыша-10, и она подмигивает мне. Дважды.

Это тайный знак, предназначенный мне одной.

– Тебе за то, что, по моему мнению, ты спела почти так же хорошо, как и я, – шепчет она мне, усаживаясь обратно. – Два подмигивания, по одному – на каждую из нас.

Я сияю. Словно ее Защита каким-то образом заставила и меня засветиться.

Я дважды подмигиваю, и рот Малыша-10 изгибается в ухмылке. Мониторы посылают в нас искры за то, что мы сидим слишком близко, но я почти их не чувствую.

* * *

Снаружи у станции стоят цветы в корзинах. Фиалки, цикламены, примулы. Их единственное назначение – добавить цвета в пространство, очень по-человечески.

Наступил день, когда люди отмечают Новый год и новые начинания. Я подкатываю чемодан Сильвии к платформе и проверяю, чтобы у нее при себе были все документы.

Паспорт, банковская карточка, билеты на поезд до Бирмингемского аэропорта. Купленный мною посадочный талон сохранен в приложении «Wallet» на ее телефоне. В передний отсек ее сумки я положила несколько маленьких бутылочек, в которые налила потенциально необходимые ей жидкости. Вся ее одежда постирана. Я заново упаковала вещи еще аккуратнее, чем прежде: завернула каждую вещь, как «Perfect Packer» в своем шоу «Стирка в прямом эфире». Теперь в путешествиях у Сильвии будет более организованная система укладывания вещей.

Я буду скучать по ее красным ботинкам на молнии. Я успела к ним привыкнуть, и их цвет прекрасно сочетался с бирюзовым чайным платьем Бетти, которое теперь лежит в моей наплечной сумке. Однако они не мои, чтобы присваивать их себе. Я должна освободить ее полностью навсегда: и тело, и разум.

Эта мысль одновременно пугает и радует меня.

Я проверяю время на станционных часах. Четырнадцать минут. Смотрю вниз с моста. На платформе два, до Бирмингема, стоит всего трое человек. Парочка влюбленных, которые никак не могут насмотреться друг на друга, одинокий парень, хмуро смотрящий в свой телефон. Мне нужно поторопиться.

Я спускаюсь по лестнице, пытаюсь открыть дверь в туалет. Она заперта. Я открываю ее искрой. Блокирую изнутри чемоданом.

«Быстрее, быстрее!»

Я откладываю в сторону одежду, которую принесла с собой. Поезд отправляется через восемь минут.

Со вздохом высвобождаю себя из тела Сильвии. У меня не так много времени. Еще рано, но она проспала всю ночь и поэтому довольно скоро проснется. Я усаживаю ее на пол, так, чтобы спина опиралась на дверь. Сожалею, что это не очень чистое место. Ее голова повисает, напоминая мне о пьяной русалке. Не слишком ли долго я обитала в теле Сильвии? Вдруг, несмотря на то что я покидала ее каждую ночь, ее разуму нанесен слишком большой ущерб? Проснется ли она? С неприятным чувством вспоминаю наш первый урок о вселении на Харибде.

«Ничто стало ничем». Кучка пыли, ожидание, что нас это должно позабавить.

«Пожалуйста, пусть Сильвии хватит сил на то, чтобы восстановиться», – думаю я.

Быстро теряю вещественность. Моя кожа сверкает, вспоминая каждую мельчайшую клеточку тела Сильвии. На трансформацию уходит гораздо больше энергии, чем на вселение. Вот почему метаморфозы не входят в проект «Ультима».

Я достаю чайное платье Бетти и быстро его надеваю. Кто-то дергает ручку с другой стороны. Я подставляю к двери ногу, надежнее блокирую ручку чемоданом. Так, теперь пальто – слишком большое: когда-то оно принадлежало одному из мужей Бетти. Дальше – бейсболка, которую я нашла в гардеробной. Натягиваю ее на брови. Кроссовки, темные очки – готово. Для завершения изменений осталось совсем немного искр.

Я чувствую себя ослабленной, но другого выхода нет. Собираюсь с силами и пробуждаю Сильвию искрой, молясь, чтобы мой план сработал.

Сегодня утром, до того, как мы отправились на вокзал, я подсадила ей мысль-воспоминание:

«Я скучаю по моей семье.

Я возвращаюсь к Магдалене.

Я возвращаюсь домой».

Сильвия резко втягивает в себя воздух, потом вздыхает. Ее глаза распахиваются.

– Иди! Тебе надо торопиться! Твой поезд отходит через четыре минуты, – шепчу я ей.

Помогаю ей встать, кладу ее пальцы на рукоятку чемодана. Открываю и придерживаю дверь, пряча лицо.

– Иди. Давай же! Три минуты.

Она запинаясь выходит наружу, и времени уже совсем не остается. Я быстро прохожу мимо нее, иду к ступеням, которые ведут обратно на мост над железной дорогой. Оказавшись на мосту, останавливаюсь, чтобы понаблюдать. Сильвия стоит рядом с желтой линией, оглядывается. Парочка обнимается, потом они отстраняются друг от друга. Парень засовывает телефон в задний карман. Далекий раскатистый шум становится громче, и вот он – поезд, проезжает прямо подо мной, – я больше не вижу платформу. Я спешу к другому концу моста. Девушка забирается внутрь, ее партнер отчаянно ей машет. Парень с телефоном следует за ней. И только Сильвия застыла на месте, смотрит в пустоту.

«Ну же, двигайся», – подгоняю ее.

Потом она трясет головой, прямо как Пеппер, подхватывает свои сумки и запрыгивает внутрь. Двери закрываются. И вот она – у окна. Я наблюдаю за тем, как поезд отходит. Наблюдаю до тех пор, пока он не исчезает из виду. А потом подхватываю собственную сумку и возвращаюсь обратно в дом Финча.

* * *

Дело сделано. По дороге я чувствую, как моя кожа шевелится и дергается, приспосабливается, стараясь поддерживать форму Сильвии. Я опустошена. Привыкла к постоянному присутствию Сильвии. Кто или даже что я без нее? Я слаба. Мне сложно поддерживать даже свою вещественность.

Почти дома. Там, в саду, дерево. Там гирлянды.

«Дом». Слово легко проскользнуло в мое сознание.

В гостиной горит свет. Быстро вхожу через дверь в кухню. Почти на месте. Остался лестничный пролет, и я буду в безопасности, в своей комнате. Я с трудом сохраняю форму. Я чувствую, как растворяюсь и теряю вещественность.

Оказавшись внутри, я со вздохом облегчения расслабляю кожу. Чувствую, как черты лица Сильвии проникают обратно в мою харибдианскую форму. Гладкую, пустую, безликую. Я вижу свое отражение в окне на крышу. Серебристый ужас, как на постерах в комнате Финча. Поддерживать метаморфозу будет очень сложно, гораздо сложнее, чем вселение в тело.

Зато я свободна.

Я освобождаюсь не только от тела Сильвии, но еще от чего-то, что мне уже не подходит; что мне нужно сбросить.

Я больше не верю урокам Мантры. Я больше никогда не обновлю Защиту. Я больше не позволю Харибде забраться внутрь меня.

Я свободна. Как и Сильвия.

Свободна чувствовать. Свободна быть собой.

* * *

Октавия Маунтли вздрогнула, когда рука графа мимолетно коснулась ее собственной. Хлесткий грозовой дождь насквозь проходил сквозь ее корсаж, обжигая кожу проникающим внутрь холодом.

– Позвольте отвести вас туда, где тепло и сухо, – прошептал он, и она ахнула, почувствовав, как его слова щекочут нежные изгибы ее уха.

– Я не могу, – простонала она, уворачиваясь от его сильных, чувственных рук. – Меня ждет отец…

Я закрываю книгу Бетти – первую часть из серии «Сердце и пламя». Разглядываю обложку: женщина с огненно-красными губами выгибается под мужчиной с раздутыми ноздрями. Его зубы сверкают под светом полной Луны.

– Что это у тебя? О-о-о, «Желай меня томно». Хотела бы я такого мужчину. – Когда Бетти смеется, ее горло дрожит и бусы трясутся. – Не хочешь взять почитать, дорогая? Она библиотечная, но если ты будешь обращаться с ней аккуратно…

– Я уже ее прочитала, – говорю я и ставлю книгу на место. Судя по всему, в ней полно вздохов, выгибаний, дрожи и ужасно часто льет дождь. Она вызвала мерцание в моем животе, причем я даже не назвала бы его неприятным.

– Но это же невозможно, ты только в руки ее взяла… – Бетти смотрит на меня удивленно. Потом достает другую. – Вот эта моя любимая. Я уже столько раз брала ее почитать.

Она протягивает мне книгу «Бриллианты – это не навсегда».

– Это история о женщине, на которую нападают в алмазной шахте. Один из шахтеров спасает ее, но их разлучают, и они больше никогда не встречаются. А позже он находит алмаз и называет его в честь любимой – Глория. Зарабатывает состояние, но девушка ему так и не достается. Я плакала над этой книгой, да. Рози даже не поняла, что на меня нашло.

– Рози?

– Моя кошка. Сейчас она уже в великом кошачьем раю на небе, Господь упокой ее душу. Читала книги вместе со мной, да. Понимала каждое слово.

– Кошки не читают, – сообщаю я.

– А моя читала. – Она пристально смотрит на меня. – Тебе он нравится, не так ли? – Она легонько толкает меня локтем. – Такой симпатяга, правда? Эти темные пылкие глаза… Я видела, как ты на него смотришь. – Она издает свой коронный фыркающий звук.

Пеппер втискивается на диван между нами. Я помогаю Бетти расчистить место в гостиной в обмен на некоторую одежду – мне теперь нужна своя собственная. Бетти выделила Пеппер место на недавно очищенном диване, постелила ей старое одеяло, чтобы она могла на нем лежать. Сегодня я заставила Пеппер пройти десять тысяч шагов, а потом она возилась с игрушкой в виде пищащего кекса, так что сейчас она просто измотана.

– Так нравится он тебе или нет?

Мою кожу покалывает.

– Он хороший паренек. Много помогает Стелле с сестрой. С Дудлс нелегко, могу уж представить. – Она качает головой.

Я не знаю, что сказать. Не знаю, есть ли вообще какой-то смысл в том, чтобы это признать. Продолжил бы он вообще разговаривать со мной после того, как узнал бы, кто я на самом деле?

Я ставлю «Бриллианты – это не навсегда» назад и вспоминаю, зачем я сюда пришла.

– Хотите, теперь разберем вот эти черные сумки? – Я указываю пальцем на одну из немногих оставшихся стопок в углу комнаты.

Чашка Бетти стучит по любимому блюдечку, которое я нашла под стопкой журналов «Сильные мышцы».

– Ох, не знаю, милая.

– Тут лежит маленькая одежда, – говорю я, роясь в ближайшей сумке. – А вот здесь фотографии и комплектующие фотоаппарата. Так, а тут еще банки с ракушками и пуговицами.

Она берет из кучки с одеждой самый верхний предмет – кукольно-маленький вязаный лимонно-желтый кардиган – и прижимает его к груди. Наклоняет голову и глубоко вдыхает его запах. Она делает это очень медленно, хотя нам еще так много нужно разобрать, если мы хотим заняться здесь расхламлением как в шоу «Магическая уборка».

Я пытаюсь перенаправить ее внимание обратно на главную задачу:

– Мы можем рассортировать все по категориям. Стопка первая – маленькая одежда. Я спрошу у Дудлс, нужны ли ей эти крошечные кардиганы для ее Сердитого кролика. Мне кажется, они подходящего размера, – объясняю я. Бетти все еще не смотрит на меня. – Остальное я отнесу в благотворительный магазин. Вторая стопка – фотография. Я могу продать комплектующие онлайн, выяснив лучшую цену через интернет, и отдать вам соответствующую плату. Вы можете потратить эти деньги на штрафы библиотеке и суп.

Бетти издает короткие звуки в кардиган.

– Наконец, третья кучка – пуговицы. Я считаю, они идеально подходят для разных творческих проектов и коллажей, поэтому я поровну разделю их между Стеллой и Дудлс. Также у Трехпалого на пальто не хватает двух пуговиц. Вы можете использовать банки для приготовления чатни[25]. Одиноким людям полезно иметь увлекательное хобби. Хобби способствуют налаживанию контакта с другими людьми и могут прибавить до десяти лет к средней продолжительности жизни…

– Хватит, – говорит она. Ее голос срывается. – Пожалуйста. – Она дрожащими руками снова и снова поглаживает кардиган на коленях. – Я не собираюсь делать чатни. Да и не нравится он мне, чатни этот чертов.

– Вы можете раздавать его другим в виде подарка…

– Я не могу его отдать…

– Здесь так мало места, что дышать нечем. Это плохо для фэншуй.

– Мы назвали его Питером.

Воздух в комнате замирает, уплотняется, сгущается в ожидании. Ее слова наполнены болью, комната погружается в тени цвета индиго. Я смотрю на горку очень маленькой одежды, кардиган, который она все еще сжимает, кладу свою руку на ее и чувствую, как мой палец касается крошечной ручки с ногтями-жемчужинками размером с семечко. Пустые руки. Боль от того, что молоко не пригодилось.

На каминной полке лежат фотографии, их очень много.

– Потом у нас родилось еще четверо, но дыра в глубине меня, там, где он был, там, где я его вынашивала, никуда не делась.

Я смотрю на Бетти. Когда я положила свою руку на ее, я ощутила сильный разряд. Так много чувств, так много печали. Это было похоже на… на тактильную память. На корабле нас такому не учили. Теперь я задаюсь вопросом, у всех ли кадетов есть такая способность или только у меня. Я не понимаю, что это значит.

Я беру другой кардиганчик, прижимаю его к лицу, закрываю глаза. Он создает ощущение спокойствия и тишины, он мягкий, как цветочная пыльца.

– Вот, – говорю я и передаю его Бетти. – Чувствуете?

Мы вдыхаем, и слушаем, и чувствуем каждую крошечную пуговку, каждый стежок, каждую маленькую манжету и запонку.

– Может, нам упаковать их в особую коробку? – спрашиваю я, указывая на винтажную косметичку-чемоданчик.

Бетти кивает.

– Ты можешь забрать пуговицы, – говорит она, когда мы заканчиваем с упаковкой одежды.

Я смотрю на нее. Она улыбается, гладя пальцами крышку чемоданчика.

– Вы уверены?

Она кивает.

– Все эти камеры принадлежали моему отцу. И ему они больше не нужны, не так ли? Можно и продать. – Она подмигивает мне, потом клюет носом, и я понимаю, что она уснула. Я смотрю на блестящий след от слезы на щеке Бетти и задумываюсь, каково это – плакать?

Мне пока не хочется от нее уходить, поэтому я беру следующую книгу из серии «Сердце и пламя».

«– Я хочу тебя, – прошипел он. – Я всегда тебя хотел.

Одним легким движением он поднял ее на руки и обернул своим плащом ее промокшее тело. Потом в то же ухо прошептал:

– А я всегда получаю то, что я хочу.

И в этот раз она позволила ему поднять себя, пронести через бурлящую грязь по вспученной колее к ожидающему его экипажу, в котором тускло мерцали лампы, освещая его багровый бархатный интерьер, и где четверка диких коней с блестящими глазами ржала и била копытами».

Я касаюсь горла, и меня пробирает дрожь.

* * *

Ее сердце забилось сильнее, дыхание участилось – его губы нашли ее, горячие и жадные, плотные и алчущие.

– Я хочу тебя, – прорычал он.

– А я тебя, – выдохнула она.

Кассандра Лавлейс. Желай меня томно

– Эм, Сильвер? – Финч разгружает посудомоечную машину, а я раскладываю чистую посуду по местам. Пеппер валяется, положив голову на потертого медвежонка, которого отдала ей Бетти.

– Что?

– Почему ты так на меня смотришь?

– Как?

– Как будто ты актриса из фильмов сороковых годов. Тебе в глаз что-то попало?

Я вспоминаю фильм «Короткая встреча», который мы смотрели со Стеллой после Рождества. В нем женщина по имени Лора сбегает из дома, чтобы тайком поцеловать незнакомца с вокзала.

– О да, – говорю я, не забыв добавить хрипотцы в голос. Расстегиваю верхнюю пуговку блузки с мелким принтом.

– Ну, может, тогда попробуешь достать? Я тут сам все доделаю.

Я откладываю в сторону тарелку и соблазнительно наклоняюсь над столешницей:

– Я хочу, чтобы ты это сделал. – Я выгибаюсь и смотрю на него снизу вверх.

– Хм. Ну хорошо. Подожди минутку. – Он снимает резиновые перчатки и вешает их на кран. – Мне взять бумажное полотенце или как?

– Бери, что хочешь, – говорю я на выдохе.

Задумываюсь, похожа ли блузка Бетти на корсаж и стоит ли мне сорвать ее с себя или подождать, пока Финч сам это сделает?

– О’кей. Эм, подожди.

Раздается звук отрываемой бумаги, а потом Финч возвращается ко мне:

– Ладно, теперь посмотри на потолок, ага, сначала налево, теперь направо. Хмммм. Я ничего не вижу. Может, это ресничка, как думаешь?

– Я не знаю, – честно говорю я. – Финч, какая сейчас погода на улице?

– Погода? Так, ну немножко капает дождь, ветрено. А что?

Я улыбаюсь.

– Идеально.

Финч продолжает заниматься моим глазом, дыша мне в шею. Я пытаюсь представить, что это граф помогает мне под проливным дождем рядом с лошадьми, которые нетерпеливо бьют копытами. Вместо этого на нас наскакивает Пеппер и лижет мое лицо.

– Лежать, Пеппер. – Финч отгоняет ее прочь.

– Да, правда, лучше бы жеребцы тут были, – говорю я.

– Чего? – Финч кладет рулон бумажных полотенец обратно на прилавок. – Извини, Сильвер, но я ничего не вижу. Я хорошо посмотрел. Может, тебе попробовать самой у зеркала?

– Не донесешь меня? Мои ноги так ослабели, – говорю я ему.

– Понести тебя? Ты с ума сошла?

На парковке слышен шум подъезжающей машины, Финч отворачивается и идет к двери.

Я недовольно сажусь за кухонный стол. Вздыхала и наклонялась, а толку никакого. Он так и не назвал меня своим сладким ангелом и до моих вельветовых подушечек и близко не добрался.

Минуту спустя в комнату вприпрыжку вбегает Дудлс, которая только что вернулась из школы. Она прижимается своей головой к моей и наматывает мои волосы на липкие пальцы. Я могу почувствовать, что ее день прошел среди резкого света, острых запахов и шумных коридоров. А потом ощущаю ее облегчение от того, что она наконец-то дома, в тишине и спокойствии.

Спустя некоторое время я перестаю испытывать тяжесть. Я никогда не знала, каково это – ощущать себя где-то своей, но думаю, что сейчас чувствую нечто подобное.

Стук в окно заставляет нас всех вздрогнуть. Это Стелла машет нам снаружи под дождиком и улыбается. Финч идет к двери, чтобы впустить ее.

– Дудлс забрала мой ключ. О, Финч, Сильвер, у меня получилось! Получилось!

– Что получилось?

– Мне дали добро на выставку, и открытие состоится в начале апреля!

– Мама, это же прекрасно! – Финч подходит к ней и крепко обнимает.

Стелла подзывает меня рукой.

– Давай, Сильвер, время. Ой, Пеппер, хорошо, тебя тоже обнимем.

И они смеются, и мы смеемся; волосы, руки, тела прижимаются друг к другу, запутываются друг в друге, и мы все пытаемся увернуться от настойчивого облизывания Пеппер. Моя рука на спине Финча. Я чувствую его лопатку под футболкой, чувствую его руку на моей талии, на пояснице, как он крепко прижимает меня.

Когда мы отстраняемся, я замечаю, как его темные глаза следят за мной. Стелла поворачивается, чтобы открыть холодильник. Я думаю о том, какая на ощупь его голая кожа – теплая или холодная. Я первая отвожу взгляд. Я не знаю, что я там увидела, не знаю, о чем он думает.

– Шампанского! – говорит Стелла. – Повод того заслуживает! Сильвер? Ты хорошо разбираешься с крышками.

Стелла передает мне бутылку, я кручу, тяну и рычу, а они все смеются.

– Ты потеряла хватку, – говорит Финч.

Стелла зажимает бутылку между коленями, поворачивает пробку и тянет. Пробка летит в корзину Пеппер. Из бутылки вырывается пена.

Финч забирает бутылку и наливает нам троим по бокалу. Дудлс получает лимонад.

Мы чокаемся, и я пью пену, и у нее вкус счастья.

«Наконец в выпуске новостей „Мидландс сегодня“… Астрономы полагают, что загадочная новая звезда, замеченная во Млечном Пути, вероятно, становится все ближе к нам. Пока что ей дали название Яркая. Ее природа озадачивает экспертов, поскольку, судя по всему, она появляется и исчезает с определенными интервалами».

– Как странно, – говорит Стелла. – Радио включилось само. Опять гремлины. Финч, сделай погромче.

Финч, хмурясь, исполняет просьбу и говорит:

– Я эту звезду видел.

«Начальные школы по всей Великобритании принимают участие в инициативе #BrightWatch, им обещан невероятный приз за лучший проект в номинации „Юный астроном“.

Сегодня у нас в гостях класс из школы „Кингстаун“, вот они-то нам сейчас все и расскажут. Что мы хотим увидеть?

– Яркую звезду!

И что мы хотим выиграть?

– Главный приз!

А что нам для этого надо сделать?»

– Создать дневник наблюдения за Яркой звездой на пятьсот слов, не забыв включить в него рисунки, факты и измерения. Самый оригинальный проект станет победителем! – говорит Дудлс. Ее глаза сияют. – Нам сегодня миссис Джексон об этом рассказала!

Стелла целует ее:

– У тебя такие замечательные рисунки, Дудлс, есть все шансы. – Стелла откидывается назад и проглатывает полный рот золотистых пузырьков. – Я-то думала, почему тебя в последнее время так увлекает домашняя работа.

Дудлс дергает меня:

– Ты поможешь мне с моим проектом, Сильвер? Как тогда с моей звездной коробкой?

Ее глаза полны надежды.

– Да, – говорю я, хотя и не хочу принимать в этом никакого участия. Хотя моя кожа съеживается от этого.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Слова по радио перемежаются помехами и шипением. Стелла хмурится.

Сквозь белый шум пробивается высокий, тонкий голос:

Почему ты не обновляешь Защиту, Первый Пионер? Прошло много времени. Может, нам пора усомниться в твоей верности? Вселись в мальчишку. Сделай, как тебе было велено. Ты знаешь, что мы в состоянии тебя достать. Мы знаем, где ты. Мы знаем…

Стелла выключает радио из розетки.

– Что это сейчас было? Что за ужасный писклявый кричащий звук?

Финч пожимает плечами. Дудлс все еще зажимает уши руками.

Мой желудок сжимается. Очевидно, что никто из них не услышал этот голос.

Он предназначался только для меня.

* * *

Весна – время планов и предположений.

Лев Толстой. Анна Каренина

Нельзя, чтобы Основатели узнали, что я покинула тело Сильвии. Яркая звезда – лишь способ запугать меня и заставить обновить Защиту.

«Вселись в мальчишку!» Мысль до того отвратительна мне, до того чужеродна, что я понимаю: я приняла верное решение. Харибда не станет рисковать и не будет оставаться без маскировки слишком долго. И на самом деле они не смогут до меня добраться. Пока я не хожу на холмы, я в безопасности.

– Мама немного стрессует, потому что у нее до сих пор нет идеи для последней скульптуры. – Дудлс сидит на своем привычном месте, ест печенье и раскрашивает рисунок. Я заглядываю ей через плечо. Она рисует космического тираннозавра с ручной дрелью.

– Последней скульптуры? – переспрашиваю я.

Финч вздыхает:

– Для ее выставки. Она хочет создать нечто впечатляющее, с чего после торжественной речи для пущего эффекта можно будет сдернуть покрывало. Она не уверена, что ее горшков достаточно для того, чтобы вызвать «о-о-о».

– О-о-о-о, – протягивает Дудлс. – О-о-о-о, о-о-о-о, о-о-о.

– О’кей, хватит оканья.

– Мама всегда сердитая. – Дудлс раскрашивает свою картинку, скрипя фломастером. – Полагаю, это потому, что она художник в творческом кризисе.

– Дудлс, – говорит Финч. В его голосе укоризна.

– Но так и есть. Ты сам всегда так говоришь. – Она снимает колпачок с «сахарного сиреневого». Переключается на «мятный макарон».

Финч вздыхает:

– Ей просто не хватает идей для скульптур. Поэтому она все время пропадает в своей мастерской. У нее творческий кризис.

– И нас не кормит. – Дудлс вскакивает со стула и берет печенье из банки-Далека.

– Она работает, – настаивает Финч. – Просто с тех пор, как ей дали зеленый свет, она чувствует давление. Ей нужно закончить свои произведения.

Дудлс зевает.

– Ей бы рисовать что-то, что похоже на реальные вещи. Как я. – Она сползает со стула и прикрепляет к холодильнику законченный рисунок. – Я собираюсь посмотреть три-четыре серии «Суперкоманды Санджея», а потом…

– Эм, Дудлс, ты разве не в курсе, что тебе завтра в школу?

– Ну, мамы же с нами нет, чтобы запретить? – Дудлс берет еще два печенья и уходит из комнаты. Мы слышим, как она топает, взбегая наверх.

Финч смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать. Я чувствую себя неловко после недавнего эпизода и избегаю смотреть ему в глаза.

– Ну ладно, мне пора на работу, – бормочет он и отходит от кухонного стола.

После того как он уходит, я чувствую себя опустошенной. Я решаю посмотреть, что там делает Стелла в своей мастерской, над чем она работает.

Когда я захожу внутрь, руки Стеллы опущены глубоко в ведро. Она лепит влажные кусочки чего-то на изогнутую проволоку. Вокруг нее расставлены банки с разноцветными пуговицами, овечьей шерстью, одеждой, носками, шнурами; валяются сумки с пластиковыми бутылками.

– Остатки, – говорю я.

Она поднимает голову:

– Что, милая?

– Собранные остатки. То, что люди оставляют после себя.

Она следит за моим взглядом.

– Ну, думаю, можно и так сказать. Вот только они больше не должны быть просто «остатками», как ты говоришь. Большинство из них должны стать цельными произведениями. Если я их, конечно, когда-нибудь закончу. Если.

Она произносит последнее слово так, как будто это ее личный враг.

– Я могу чем-то помочь? – спрашиваю я. Указываю на ведро. – Могу сделать еще этой хлюпи.

Она смеется:

– «Хлюпь». Хорошее слово. Хлюпь. Хлипкий. Хлюп, ляп, тяп. – Она начинает подражать звукам мокрого. В ее голосе – боль. Ее глаза наполняются слезами. – Извини. Прости. – Она тяжело, прерывисто вздыхает. – Боже, не знаю, что на меня нашло.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Я сделала только хуже, не лучше.

– Да.

Я поворачиваюсь обратно.

Она смотрит на меня:

– Да, ты можешь помочь. Я занимаюсь папье-маше, и мне надо сделать еще несколько. Было бы здорово, если бы ты осталась и помогла мне. Спасибо.

Она показывает мне, как рвать газету на полосы, смешивать ее с цветными кусочками ткани и обойным клеем.

– Иногда я еще добавляю семена и пуговицы. Для фактуры. Я пытаюсь прочувствовать, что они из себя представляют.

– Они?

– Для меня скульптуры – это персонажи. Что-то вроде семьи. Когда я их создаю, они каким-то образом оживают. Это слишком глупо звучит?

– Нет, – говорю я и думаю о Бетти и коллекционируемых ею предметах, о том, как они составили ей компанию и пробудили воспоминания.

Я рву бумагу на маленькие кусочки, иногда добавляю к ним лоскуты ткани из коробки с обрезками, а иногда – крошечные скорлупки от орехов, ракушки и скелеты листьев. Каждый раз, когда я касаюсь этих артефактов-воспоминаний о детстве Финча и Дудлс, я чувствую заключенную в них любовь, тихое умиротворение.

– Вот так, кажется, неплохо выходит, что думаешь? – Стелла улыбается, приподнимая изогнутый горшочек, похожий на стручок. – Думаю, ты приносишь мне удачу.

– Красиво получилось! – говорю я. И ведь правда красиво. Я наблюдаю, как она берет горстями бумажную массу и разглаживает ту по мелкой решетке. Движения ее рук твердые и уверенные. Потом она размещает раму с массой на одной из пустых полок и оставляет высыхать.

– Мне хочется сделать мое последнее творение действительно особенным, звездой выставки. Но я, похоже, зашла в тупик.

– «В тупик»? – Теперь я знаю, что нельзя воспринимать ее слова буквально.

– Словила блок, застряла. – Она встает, чтобы помыть руки. – В голову не приходит ни одной идеи. Но когда я ее нащупаю, я пойму, что это оно.

– Мне нравится вот эта. – Я тыкаю пальцем в картину.

На ней изображено лицо девочки, но, когда я приглядываюсь поближе, вижу, что оно сделано из пластиковых игрушечных кирпичиков, как те, которые я видела в комнате Дудлс, с добавлением крошечных носков, бутылочных крышечек и пуговиц.

– Дудлс, – говорю я.

– Да. И Финч у меня тоже есть. – Она показывает мне его изображение в значительно более юном возрасте. – Вот его первый зуб, а вот волосы от его первой стрижки, и еще кусочек ткани от Лоскутка, его одеяльца. Когда-то он любил прижимать его к своей щеке… – Она качает головой и улыбается.

Я собираюсь уйти, но потом замечаю кое-что еще.

– Вот эта, – говорю я, – выглядит так, будто хочет полететь.

Спиралевидная форма, сделанная из бумаги, проволоки и кусочков ткани. Сквозь нее продеты бусины, пуговицы и ракушки.

Стелла пристально смотрит на нее:

– А ведь и правда хочет.

Стелла берет фигуру в руки, поворачивает, поднимает к окну. Начинает напевать под нос, ищет что-то в коробке с нитками. Создается впечатление, будто она полностью забыла, что я здесь. Когда я ухожу, она занята приделыванием рыболовной лески к нижней части своего творения.

* * *

– Что это мама делает? – Финч вернулся домой со смены и теперь в недоумении смотрит в окно.

– Она играет с воздушными змеями, – объявляет Дудлс, которая уже должна быть в кровати. Она снова запускает руку в банку-Далека. Я ее забираю у нее.

Теперь мы все вместе смотрим наружу. Стелла кружится по саду, раскинув руки, в каждой из которых зажато по скульптуре, Пеппер прыгает вокруг нее. Ее творения поднимаются, дергаются и колышутся, как бы танцуя вместе с ней и с ветром в лунном свете.

Спустя некоторое время Стелла заходит внутрь и заваривает себе чашку чая. Она все еще что-то напевает. Финч и Дудлс переглядываются.

– Что такое? – спрашивает Стелла, сияя.

А потом она снова выходит наружу, возвращается к своему танцу с парящими скульптурами.

* * *

Как поцеловать своего краша

1. Во-первых, очень важно подготовиться к этому заранее: позаботься о том, чтобы у тебя были чистые зубы и свежее дыхание. Говорят, петрушка помогает избавиться от любых гремлинов, вызывающих плохой запах изо рта! Постарайся не есть чеснок. Другие неприятно пахнущие продукты, которых стоит избегать перед тем, как прижаться к губам твоего парня или девушки: сыр, лук, кофе и, конечно же, злополучный тунец!

2. Хочет ли твой краш поцелуя? Чтобы убедиться в этом, сначала намеренно посмотри ему в глаза, потом медленно опусти взгляд на его губы, а затем снова взгляни в глаза. Если он повторит этот жест, то да, хочет!

3. При поцелуе задействуй в основном нижнюю губу. Не вытягивай губы трубочкой. Держи их расслабленными и постарайся расслабиться сам(-а). Не беспокойся, если ваши носы столкнутся, – это абсолютно нормально. Спокойно дыши через нос. Продолжительность поцелуя лучше ограничить 20 секундами.

4. Если хочешь по-настоящему вскружить голову своему крашу, можешь попробовать более продвинутую технику под названием французский поцелуй. Больше о французском поцелуе можно узнать далее.

5. После поцелуя похвали его или ее манеру целоваться, например скажи что-нибудь в духе: «Ты реально круто целуешься» или «Мне очень понравилось».

Отрывок из блога мисс Шалуньи, «Флиртафон»

– Мы уже приехали, мама? – Дудлс жаждет избавиться от ремня безопасности. Замечает, что у меня ее айпад, и, нахмурившись, тянет за ним руку. И ладно. Я успела прочитать пост в блоге мисс Шалуньи несколько раз. Я подготовилась: не ела злополучный тунец, нарвала полные карманы петрушки в саду. Мне нужно действовать, я должна узнать.

Стелла хмурится на переднем сиденье.

– Странно. Машина как будто глохнет. – Она нажимает на педаль до самого конца, но тут машина останавливается рывком. – Не понимаю. У меня еще половина бака.

– Хочешь, я подтолкну нас, мам?

– Не надо, мы уже близко. Мне бы только заставить ее проехать эту часть… – Стелла наклоняется вперед так, словно это заставит машину двигаться дальше. Но машина все равно трещит и останавливается. – Все отключилось. Все электронные устройства, все. – Стелла качает головой.

Дудлс бросает свой айпад:

– Мой экран тоже умер.

И только теперь я поднимаю голову, чтобы посмотреть, где мы находимся. Все качается. Мы в первый раз поехали посмотреть место, где будет проходить выставка Стеллы. Я не знала, что она собиралась организовать ее здесь, в самом сердце холмов. Мы окружены со всех сторон.

– Что-то с аккумулятором? – говорит Финч.

– Да я новый поставила. Его подключили, когда я в последний раз проходила обслуживание. – Стелла агрессивно тыкает пальцем в телефон. Вздыхает. – Нет связи. Ну конечно.

– Внутри должна будет появиться. Ну давай, мам. Просто понесем вещи в руках. Как далеко до места?

– Тут не так далеко, как кажется. Оно вон там. – Она показывает пальцем в окно. – Можно спуститься отсюда вон по той дорожке, и в конечном счете она выведет тебя обратно в город. – Стелла вздыхает. – Видимо, туда мы и направимся, когда распакуем вещи.

– Сильвер? Все нормально? – Финч выбрался наружу и теперь открывает мою дверь, наморщив лоб от беспокойства.

– Думаю, я останусь в машине. – Я слежу за тем, чтобы моя улыбка была яркой, твердой и уверенной. Нельзя, чтобы они заметили, что у меня все плывет перед глазами.

– Ей плохо? Ее нужно отвезти обратно? – голос Дудлс.

Финч нависает надо мной, тревожится:

– Я думал, мы собирались помочь маме все распаковать.

Не то чтобы я не хочу помогать, я просто не смею. Я узнаю путь, ведущий налево. Слишком близко к тому месту, где я приземлилась. На этой дорожке я впервые встретила Сильвию, она идет прямиком от Обожженного холма.

Я пробую по-другому:

– Я могу остаться здесь и распаковать скульптуры.

Лицо Стеллы становится ближе.

– Почему? Здание такое красивое. Пойдем с нами, Сильвер, посмотришь!

Теперь они все уставились на меня. Я осознаю, что они разочарованы. Они хотят разделить со мной этот опыт.

– Пожалуйста, Сильвер.

Я смотрю на лицо Финча, полное надежды. Поглаживаю свои карманы, мягкие от петрушки. А потом киваю.

– Здесь так красиво. Захватывает дух, – говорит Стелла, когда я вылезаю наружу.

Финч передает мне коробку, спрашивает:

– Не слишком тяжело?

Я трясу головой.

– Гулять здесь – сплошное удовольствие! Идемте вон по той дорожке.

Мы идем за Стеллой по тропе вдоль кромки леса. Над нами нависают деревья. Это место меня пугает, несмотря на то что еще день.

Дудлс не переставая ноет, в основном о том, что хочет посмотреть «Шпионку Хэрриэт», и о том, какое все тяжелое.

– Хорошо, тогда можешь понести мой самый особенный экспонат, – говорит Стелла, и настроение Дудлс тут же улучшается. Теперь она несет на плече картонный тубус так, словно это нечто драгоценное.

Мы с Финчем тащим коробки, его локоть случайно задевает мой. Впереди, среди деревьев и впадин, сияет белая башня. Как из сказок Дудлс.

– Она была построена викторианским эксцентриком, – рассказывает Стелла. – Стояла тут, скрытая ото всех и заброшенная, пока ее не восстановили на выигранные в лотерее деньги. А теперь здесь будет выставочный центр для художников. Пространство для мастерских. Возможно, я здесь даже когда-нибудь буду учить. – Ее глаза мечтательно сияют, пока она ведет нас вокруг здания. – Вот часовая башня, а с другой стороны расположена обсерватория, хотя сейчас все закрыто: реставрация еще не закончилась. А вот здесь…

Она говорит «та-да-а-а-а» и впускает нас внутрь.

– Ну и вот то самое место. – Стелла поднимает руки. – Вот здесь будет проходить моя выставка.

– Ого, потрясающе, мам! – Финч обвивает руку вокруг ее плеч и сжимает.

– Чудесное место, не правда ли? – говорит Стелла. – А я даже не знала, что оно существует, пока мне кто-то на работе…

– А что в других помещениях? Нам можно туда сходить?

Дудлс начинает бегать по коридорам, Пеппер за ней.

– Осторожнее, там проходят другие выставки. Моя не единственная. Но только мне разрешили провести торжественное открытие, – говорит Стелла. Ее голос полон эмоций.

– Тут полно всяких комнат, и колонн, и знаков, и табличек, на которых написано… – Дудлс морщит лицо. – «Дыши», «За пределы мира», «Сексплуатация». Что такое «сексплуатация», мама?

Стелла и Финч переглядываются.

– Возможно, сначала мне самой стоит посмотреть, что в этих комнатах, и только потом пускать тебя порезвиться, – отвечает Стелла.

Дудлс тянет ее за руку:

– В одной из комнат стоит какая-то штука для запускания. Можно я ее попробую? Можно-о-о-о?

– Не уверена…

– Там написано, что можно.

Дудлс тащит нас к экспонату под названием «За пределы мира».

– Хммм, мне кажется, что твои скульптуры лучше, мам, – говорит Финч.

Мы внутри небольшой комнатки. В ней почти ничего нет, кроме множества маленьких пластиковых шаров. Стоит сильный синтетический запах. Большая прозрачная труба выгнута по направлению к маленькой черной дыре.

– Видите? Отсюда можно запускать мячики! – Дудлс пропихивает в трубу красный шарик. – Включи мне эту машину, Финч.

– Не забывай про «пожалуйста», – напоминает Стелла.

Финч нажимает на кнопку, раздается всасывающий, гудящий звук, и шарик вылетает через трубу в воздух, ударяется о заднюю стену и отскакивает от нее.

– Мимо, Дуд. Он должен был попасть в черную дыру. – Финч оборачивается к Стелле. – Так о чем, по-твоему, эта работа, мам?

Стелла морщится:

– Думаю, это про… э… то, чтобы целиться в пустоту, которая по сути своей сама и представляет небытие, которое она символизирует.

– Мам! Ты буквально читаешь то, что тут написано!

Стелла смеется:

– Идемте, давайте я покажу вам оставшуюся часть здания.

Она ведет нас на крышу, на самый верхний этаж, по винтовой лестнице. С нее мы выходим на смотровую площадку – крытый сад.

– Они разрешили мне задействовать и эту площадку, только на один вечер. Я подумала, что мы можем просто собрать здесь всех для поздравлений и благодарностей. Стелла делает паузу. – Ну, чего притихли? Что думаете?

Финч осматривается:

– Старая обсерватория должна быть где-то здесь.

Дудлс повисает на перилах. На длинной и погнутой металлической табличке указаны направления и расстояние до них отсюда.

– В ту сторону – Блэк-Маунтинс, – читает Дудлс. – А вон в ту – Бирмингем. Мы ведь там были, мам?

Я сканирую небо и застываю, когда что-то мигает. Однако это всего лишь самолет, оставляющий после себя стежкообразный след.

– Ты выглядишь немного нервной. – Финч подходит и встает рядом со мной. – Разве не впечатляет? – Он легонько подталкивает меня локтем. – Я думал, тебе такое по душе. Представь, как здорово здесь смотреть на звезды.

– Думаю, я уже видела достаточно. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти внутрь.

Стелла подзывает нас:

– В общем, смотрите. Мне еще со многим здесь нужно разобраться. Вы оба уверены в том, что готовы взяться за распаковку коробок и покраску белой эмульсией? На то, чтобы все подготовить, скорее всего, уйдет около месяца. Можете сдергивать покрывала с чего угодно, не стесняйтесь. Я хочу, чтобы работы других художников тоже были выставлены. – Она берет Дудлс за руку и спешит обратно к машине, оставляя нас с Финчем одних.

Оказавшись внутри, среди стен, я снова чувствую себя в безопасности. Вспоминаю советы мисс Шалуньи, задерживаю взгляд на губах Финча и снова поднимаю.

Он указывает на коробки:

– Думаю, пора начать. У меня сегодня опять ранняя смена.

– О’кей, – говорю я с энтузиазмом.

Финч касается своего рта, хмурится.

Спустившись вниз, мы сдвигаем все коробки в угол главной комнаты. Я проверяю карманы – нужное на месте.

– Ну что, снимем эти простыни для начала? – предлагает Финч.

Я сдергиваю покрывала с безмолвных форм и фигур. Потом начинаю распаковывать произведения Стеллы, доставая на свет волнистые скульптуры, гладкие изогнутые деревянные конструкции, стручки и гигантские фрукты.

– Они удивительны, правда? – Финч встает за моей спиной. – Это моя любимая работа. – Финч разглядывает портрет самого себя в возрасте Дудлс.

– Это ты, – говорю я ему.

– Это мой значок «Buzz Lumen», мой первый значок лагеря «Venture», о, и…

– Что это такое?

Финч гладит нечто гладкое и овальное, с отпечатанным на нем именем и номером:

– Именная бирка моей первой собаки, еще с тех времен, когда она была щенком. Ее звали Фокси. Она забиралась ко мне в кровать по утрам, предварительно поскребшись в дверь, чтобы я ее впустил. Это был наш секрет.

Я тоже глажу бирку. Чувствую холодный нос, горячий язык и усы, от которых щекотно.

Финч улыбается:

– Она была милой.

Мы убираем простыню с последней скульптуры. Она изображает пару, полулежащую в обнимку, с переплетенными руками и ногами и слившимися в поцелуе губами. Их каменные глаза закрыты. Если бы они были живыми людьми, их дыхание пахло бы мятой и петрушкой. Мне не надо их касаться, чтобы понять, что они сделаны из мрамора, но то, как они тают друг в друге, заставляет их казаться такими мягкими. Их обнаженная кожа всегда будет тверда и холодна, но они слились с самой сущностью друг друга.

Я трогаю скульптуру, прохожусь ладонью по гладким каменным конечностям. Финч наблюдает, цвет его кожи становится темнее. Когда он перестает смотреть, я засовываю руку в карман, заталкиваю петрушку между зубов.

– Красиво, – говорю я и поворачиваюсь к нему.

Финч делает шаг назад:

– Почему у тебя все зубы зеленые?

Распахивается дверь. Внутрь влетает Стелла вместе с собакой. Смотрит на нас:

– Чем это вы тут заняты? Слушайте, это очень странно, но машина снова завелась. Все включилось, все приборы. Поэтому я сейчас увезу Дудлс домой. Вы не против, если я оставлю с вами Пеппер?

– О да, – говорим мы одновременно. Я проглатываю петрушку, морщусь, мечтаю о том, чтобы этот неловкий момент поскорее закончился.

Когда Стелла уходит, Финч заговаривает первым:

– А не стоит ли нам начать…

– Красить?

– Да.

Он передает мне банку с белой эмульсией и кисть.

* * *

– Сильвер, ты не спишь? – слышится приглушенный голос Дудлс.

Она стоит в дверном проеме моей спальни. Я быстро трансформируюсь, радуясь, что у меня это стало намного лучше получаться. И энергии уходит меньше.

– Ты должна быть в кровати, Дудлс. Хочешь, чтобы я тебя опять уложила?

– Через минуту. Сначала я должна сделать кое-что очень важное. Поможешь мне?

– Тебе в школу с утра. – Я просто хочу смотреть в темноту и вздыхать.

– Но это как раз для школы. Мисс Джексон сказала, что нам нужно это сделать.

– Хорошо, давай.

Она объясняет, что ей нужно сделать пометки для ее проекта по наблюдениям за Яркой звездой, – я поднимаю ее наверх, чтобы она могла выглянуть наружу через окно в крыше.

– Только не высовывайся слишком сильно.

– Я не слишком сильно, – отвечает она. От нее пахнет земляничной зубной пастой. Из-за заплетенных в косы волос глаза кажутся больше. – Все хорошо, Сильвер? Что-то ты хмурая. И у тебя краска на носу.

Я улыбаюсь и сажаю ее себе на колено:

– Да, думаю, я в порядке.

Все это время я прислушиваюсь, не подъехал ли мотоцикл Финча. Жду звука его шагов по гравию. Запах его ночи и кожаной куртки.

– Итак. – Дудлс передает мне нечто шуршащее. – Вот что нам надо сделать: вдвоем посмотреть в ’инокль и заполнить сегодняшнюю диаграмму. Потом сравнить результаты и написать вывод.

Я смотрю на предмет, который она дала мне в руки.

– Что это такое, Дудлс?

– Мой измеритель Яркой звезды, глупенькая.

У меня скручивает живот.

– Может быть, завтра?

– Никак нельзя. Мисс Джексон говорит, что для победы в конкурсе мне нужно делать это каждый день. Вот…

Она передает мне альбом и фонарик, я разглядываю сделанные ею записи, пока она прижимается к оконному выступу и смотрит в бинокль.

По одному тщательно нарисованному кружку на каждый день. Поначалу я думаю, что это фазы луны, но нет, не похоже. Перелистываю страницы в начало альбома. «День 1», – написала она печатными буквами. Аккуратный, убористый почерк, остро наточенный карандаш. Под надписью – круг, в центре которого еще один круг, очень маленький. Пространство вокруг него она тщательно закрасила черным цветом.

– Во время первого появления звезда была совсем крошечной. Наша учительница сказала, что ее было очень сложно увидеть невооруженным взглядом, – рассказывает Дудлс. Теперь она нависла над моим плечом, освещая свой альбом фонариком. – Но с каждой ночью она становится все больше и больше. – Она перелистывает страницу. – Вот мои заметки о звездах. За это мне дали стикер «Золотой ученик». В каждом человеке есть звезды, ты знала об этом?

Ночное небо озаряет яркая вспышка. Дудлс ахает.

– Быстрее, быстрее, Сильвер!

– Что ты видишь? – Я крепко прижимаю ее к себе.

– Передай мне звездный измеритель! И держи меня за руку, Сильвер.

Я делаю, что она говорит. Она тяжело дышит и наблюдает. Я не смею посмотреть. Я не смею взглянуть.

Потом она снова склоняется над своим альбомом. Рисует новый круг, раскрашивает его по краю, поднимает перед собой и улыбается. Все пространство теперь заполнено. Теперь до кромки внешнего круга, изображающего измеритель, остался лишь небольшой зазор, похожий на свечение. Харибда вернулась.

– Видишь, – она улыбается, – она становится намного-намного ближе.

* * *

Неужели Харибда приближается? Могу ли я поверить, что она настолько близко, как показал измеритель Дудлс?

Чувство угрозы и страх – это всего лишь остатки моей прошлой жизни. Все из-за постоянного недоверия и лжи. Неудивительно, что созерцание Яркой звезды выбило меня из колеи. Но раз я больше не обновляю Защиту, я должна быть в безопасности, так ведь? И в этой новой жизни есть все, чего я хочу.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Финча, который красит рядом со мной. Он сегодня тихий, только и слышны звуки кисти, размазывающей краску по стене. В наушниках. Брови нахмурены сильно, как никогда.

Я толкаю его:

– Что?

– Ничего, – говорит он. Врет.

Что-то вибрирует – его телефон.

Он продолжает возить кистью по стене. Капля краски падает вниз, но он не спешит подтереть ее.

– Даже не посмотришь?

Как мне известно, люди не могут устоять перед искушением проверить сообщения.

– Я сделал это. Сделал, как ты сказала. – Его голос ровен.

– Что? Что ты сделал?

Он не отвечает. Выдергивает наушники из ушей и достает телефон.

Что-то не так. Его спина напряглась. Кисть падает.

– Финч?

– Я спросил у мамы. – Его голос не выражает никаких эмоций. – Оказывается, у нее все это время был адрес его электронной почты. – Он передает мне телефон, не говоря больше ни слова.

На нем открыт имейл. От Дэйви Мэттьюса, его отца.

Привет, малец,

отлично держишься, все это звучит очень здорово. Сколько твоей младшей сестре, говоришь??? Вау! Ничего себе! Даже не верится, что столько времени прошло. А ведь кажется, что совсем недавно… У меня тут дел по горло, вожусь в двумя девочками-близняшками, им уже по пять лет, ты можешь в это поверить??? Ну и преподаю. Тебе стоит как-нибудь приехать в гости, тебе тут точно понравится, малец.

И да, отправлю тебе кое-что по почте, так, мелочь, это была идея Лорны Джей. Лорна Джей – мать близнецов, она бы тебе понравилась, ее все любят, а уж я-то больше всех!!!

И ты там, это, продолжай следить за Луной, сынок, хороший настрой. Совсем забыл, что мы с тобой этим занимались, – теперь у меня тут одни сплошные принцессы и единороги!!!

Твой любящий папа

Я возвращаю ему телефон:

– Какое-то оно…

– Короткое.

– Да. – Я раздумываю. – Он кажется…

– Самодовольным придурком.

– Да.

Его голос звучит вымученно. Я осознаю, что он включает свою защиту – притворяется, что ему все равно.

– И столько восклицательных знаков, – обращаю внимание я. – Он словно постоянно смеется над собственными шутками.

Финч не отвечает.

– Фрэнсис Скотт Фицджеральд, – поясняю я. – Цитата.

Его голос становится хриплым.

– Он именно такой, каким его описала мама. Полный урод. Думает только о себе, и вообще…

– Нарцисс?

– Да, и это тоже.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Удаляю письма.

Я заглядываю ему через плечо:

– Все? – Его палец застывает над кнопкой «удалить» поверх папки «Неотправленное». – Ты уверен?

– Ты же их читала, не так ли? В свой первый день здесь?

Я опускаю голову:

– Прости. Я не должна была лезть в личное.

Он опускает палец. Папки больше нет.

– Я могу восстановить ее, если хочешь, – говорю я. – Я разбираюсь в технике.

– Нет. – Его голос тверд. – Так будет лучше.

Я думаю о его стене, фотографиях на ней.

– И все же он был хорошим отцом раньше, много лет назад?

Он кивает:

– По крайней мере, я так думал. С ним было весело. Он учил меня разным вещам. Но теперь я понимаю, что все это было ложью. Понимаешь?

Я думаю о Харибде.

– Думаю, что понимаю.

Пауза, а потом:

– Я еще кое-что получил. – Его голос обрывается. Он достает большой мягкий конверт из кармана своего бомбера.

– Когда?

– Несколько дней назад. Так и не решился его открыть.

– Открой сейчас, – говорю я.

Он повинуется, бросая на меня быстрые взгляды. «Он боится, – думаю я. – Надеется».

– Что он тебе отправил?

– Не знаю… О. – Его голос снова без эмоций.

Он достает присланное из пакета. Это футболка NASA, слишком маленькая для него, совсем детская. Я знаю, что мне лучше сейчас промолчать.

Затем он передает мне игрушечную обезьянку в костюме космонавта. На костюме написаны слова: «Мне нужно свое звездное ПРОСТРАНСТВО».

– М-да, – говорю я.

– М-да.

– Ну, с этим можно сделать только одно. – Я забираю у него футболку.

Он смотрит на меня удивленно.

– Идем.

Я веду его мимо инсталляций, пока мы не доходим до нужной. А потом он понимает, что я хочу сделать.

– Ты или я?

– Давай ты.

– Я очень хорошо целюсь, – предупреждаю его.

Мы стоим у экспоната «За пределы мира». Я подношу игрушку NASA к трубе.

– Пока, космическая обезьянка, – говорю я.

Финч улыбается. Чуть-чуть.

– Готов?

Он кивает. Я засовываю обезьянку в трубу и целюсь в черную дыру в центре инсталляции. Потом включаю механизм подачи воздуха. Игрушка мгновенно взмывает вверх по трубе – стремительный размытый силуэт – и застревает наверху. Мы видим ее весело улыбающуюся мордочку, происходит еще один рывок, и сила воздуха выбрасывает ее наружу, она пролетает через пустое пространство и попадает точно в отверстие в центре.

– Хороший выстрел, – говорит Финч. Сам подходит к трубе. – Теперь моя очередь.

Я наблюдаю за тем, как он засовывает футболку NASA внутрь, нажимает на кнопку и смотрит, как ее тоже засасывает в трубу.

Идеальный выстрел.

Футболка исчезает вслед за обезьянкой.

Я поворачиваюсь и вижу, что он улыбается.

– Ну что, тебе лучше?

– Намного лучше. Спасибо.

Он берет мою руку и сжимает ее.

И весь день кожа помнит руку Финча поверх моей.

* * *

На следующий день после завтрака на коврик под порогом падает письмо. С польским штампом и стикером в виде отпечатка собачьей лапы. Мне ничего не остается, кроме как просканировать его содержимое, хоть и адресовано оно совсем не мне.

Дорогая Стелла,

я просто хочу написать Вам это письмо, чтобы выразить, как мне жаль, что я подвела Вас с Пеппер прямо на Рождество. Я знаю, что не выходила с Вами на связь слишком долго. Последние несколько месяцев оказались для меня очень странными, я плохо себя чувствовала, со мной случилось нечто наподобие нервного срыва. Терапевт сказала, что мне станет лучше, если я напишу это письмо – эмоционально закрою для себя эту историю.

Судя по всему, я была не готова к тому, чтобы оказаться так далеко от дома и от родных. Все как в тумане. Я мало что помню об этом времени, в основном ощущение, будто что-то взяло надо мной верх и я словно оказалась на пассажирском сиденье собственной жизни. Мне снились такие странные сны. Я была сама не своя, но теперь со мной все в порядке. Магдалена (моя подруга) прекрасно меня поддержала ☺

Надеюсь, Вы смогли найти кого-нибудь мне на замену и я не оставила вас одних с проблемой. Мне понравилось с вами общаться, хотя разговоры наши в основном проходили по «Зуму». И я на самом деле полюбила Пеппер! Даже за то короткое время, которое мы провели вместе, я успела убедиться, что у нее яркий характер.

Как бы то ни было, передавайте от меня привет своей семье, я рада, что о Ваших работах теперь узнают люди. Я прочитала о Вашем успехе в интернете.

Ściskam[26]

Сильвия

ххх

P. S. Поцелуйте Пеппер от меня

Я держу записку так, будто она горячая. Мне мучительно это читать, касаться страницы, наполненной болью и усталостью. Вселившись в Сильвию, я навредила ей. И она все еще испытывает на себе последствия, несмотря на то что окружена любимыми людьми, которые ей помогают.

Я не могу допустить, чтобы Стелла это увидела. Иначе она узнает, что я самозванка. Сейчас все так хорошо. Все счастливы. Эта записка только принесет несчастья. Копируя Сильвию, я не причиняю ей никакого вреда. Я правильно сделала, что отправила ее домой. Я отпустила ее. Я убедилась в том, что она в безопасности.

Я еще долго смотрю на письмо, а потом пускаю в него искру и сжигаю дотла.

* * *

Он сошел вниз, избегая подолгу смотреть на нее, как на солнце, но он видел ее, как солнце, и не глядя.

Лев Толстой. Анна Каренина

– Думаю, мне стоит отвезти этих двоих домой. – Волосы Стеллы запачканы эмульсией, а ленты строительного скотча болтаются у нее на руках как браслеты. Она снимает часть скотча с Пеппер, – это Дудлс ее обмотала.

– Если хочешь, мы можем оставить Пеппер с нами. Потом сводим ее на вечернюю прогулку. – Финч поворачивается ко мне. – Ты не против, Сильвер?

Я киваю.

– Ну хорошо, раз вы оба хотите.

Стелла берет Дудлс за руку и достает ключи от машины.

Теперь мы с Финчем остались наедине, что в последнее время происходит довольно часто. Атмосфера в помещении умиротворяющая, как движения кистью. С каждым белым мазком мы подготавливаем комнату к работам Стеллы, которые пока стоят в ящиках в дальнем углу. Мы команда, и дело идет у нас как по маслу.

Пеппер лежит на боку, полусонная, и тоже прислушивается. «Мы поведем ее домой вместе». Я мысленно обнимаю эту идею и опускаю кисть в краску, смахиваю излишки о край банки.

Все тихо и спокойно, пока не появляется крыса.

– Это еще что такое?

Финч застывает с капающей кистью в руках, на лице написано отвращение. Он смотрит в дальний угол. Пеппер рядом с ним начинает грозно рычать.

Поначалу я ничего не вижу, потом из кучки тканевых полос на полу вылезает мордочка – узкая, коричневая, подергивающаяся.

– Фу, фу! Гадость! Уходи!

Крыса вылезает полностью и смотрит на нас. Я начинаю было говорить, что, по-моему, она не собирается вредить… но Пеппер уже встала на все четыре лапы, громко лает и готовится к прыжку. Крыса тоже не медлит: стремительно выбегает из выставочного зала и проскальзывает за дверь с табличкой «Вход воспрещен». Пеппер мчится за ней.

Финч восклицает:

– Вот черт! За ними!

Мы бросаем кисточки и несемся за животными по темному коридору.

– Она сейчас устроит разгром. – Финч тяжело дышит. – Не дай ей ничего сломать.

Больше дверей, больше ступеней, больше знаков: «Местные художники», «Работы студентов», «Фотография». Мы с усилием открываем дверь, на которой написано: «Экстраординарные восприятия». Я слышу, как где-то впереди Финч зовет Пеппер. Он исчезает за дверью комнаты с табличкой «Сюда, чтобы дышать».

Оттуда доносятся вздохи и шипение.

«Пожалуйста, снимите обувь».

Мужской голос, ровный и успокаивающий: «Добро пожаловать. Вы собираетесь войти в уникальную и захватывающую инсталляцию Пирса Поллони: „Дыши“. Она представляет собой часть признанной критиками и высоко оцененной серии конструкций из воздушных шаров. Это бесформенное море сфер одновременно бросает вызов восприятию и способствует эффекту погружения, исследуя взаимодействие физического опыта и ограничений скульптуры. Следует отметить, что аура фигуративно-нарративной матричной линии-пространства создает контекст для выдающегося обращения со светом».

Внутри темно и тихо. Пространство наполнено сотнями воздушных шариков, бледных призраков, перемещающихся и оседающих.

Я не могу отвести взгляд. Крыса и Пеппер позабыты.

Финч приближается сзади:

– Сильвер? Это ты?

Я снимаю ботинки и ныряю в море шаров оттенка «бледный сиреневый» в потемках.

Я прохожу почти половину пространства, шарики поднимаются, легко касаясь моего лица и тела. Я поворачиваюсь и пытаюсь разглядеть Финча, но в комнате темно и не видно ничего, кроме этих бледных форм.

Однако я знаю, что он все еще здесь. Слышу, как он скидывает свои ботинки, сопровождаемый скрипом и шорохами, продвигается вперед.

Мужской голос разносится над нами: «Все вокруг вас представляет собой лиминальности между пространством и светом. Мы приглашаем вас оставить все свои предрассудки позади и погрузиться в новую провокационную противоречивую форму».

– Пеппер убежала в «Экстраординарные восприятия», – говорит он. – Это важно?

– Нет, – шепчу я.

– Сильвер, ты в порядке? – Его голос изменился, стал ниже.

– Сильвер?

«Вот как все начинается, – думаю я. – Это. Здесь. Сейчас».

Его глаза серьезны и задумчивы, подсвечены мягким сиянием шаров. Я касаюсь его щеки. Провожу пальцем по морщинке у него на лбу, и в этот раз он не отстраняется.

– Сильвер, я… – Его голос низкий и тихий.

– Тише, – говорю я ему. В этот раз я не хочу никаких слов. Наши руки находят друг друга, пальцы переплетаются, и нет никакой боли, только одно: я на расстоянии дыхания бабочки от моего кареглазого парня.

Один удар сердца, потом еще один…

Мы пытаемся поцеловаться, и, как было написано в блоге мисс Шалуньи, наши носы сталкиваются. Он выдыхает со смешком.

– Извини.

– Извини.

Воздушные шары вокруг нас качаются, как призрачные сферы. В его дыхании – безопасность, как и в его шепоте. А потом все сводится к блестящим глазам, его волосам, щекочущим меня; к сближению в темноте.

Наши губы касаются друг друга – нечто новое, здесь и сейчас, внезапное. Руки сплетаются и расплетаются. Момент затягивается, и мы словно пробел между словами. Я хочу раствориться, потерять вещественность.

Вместо этого я чувствую медленно-быстрое биение в моей шее. В груди, в горле – как будто птица в клетке. Я прижимаю ладонь к груди, чтобы снова это почувствовать. С тех пор как я вышла из тела Сильвии, мне приходилось упорно трудиться над тем, чтобы поддерживать ее форму, как снаружи, так и внутри, но теперь я удивлена, насколько легко это дается мне сейчас, насколько близко мои ощущения к тем, которые я чувствовала, будучи в настоящем человеческом теле. Вот оно, ускорение, двойные удары сердца. Чувствую, как будто рыба прыгает и извивается в самой глубине меня. Важность происходящего обрушивается на меня.

Это мое собственное человеческое сердце, не Сильвии.

– Все хорошо, Сильвер? – Финч гладит мои волосы.

– Я почувствовала…

– Да? – Его голос мягок. Он прижимает меня ближе. Биение ускоряется.

– А ты чувствуешь? – шепчу я. Прикладываю его ладонь к груди, где прыгает «рыба».

– Твое сердце, Сильвер. Ты его имеешь в виду? – Он долго держит на нем свою руку. Потом берет мою, чтобы я тоже ощутила его сердцебиение.

Мы снова тянемся друг к другу, пробуем слова друг друга на вкус, и между нами нет больше расстояния, есть только «мы» и «наше». Я чувствую его ритм, и тот говорит:

«Я существую, я существую, я существую».

Его сердце, мое сердце – сильное, быстрое, бьющееся.

Внезапно раздается хлопок, и мы оба подпрыгиваем.

– Чертов шарик, – говорит Финч. Его рот дернулся.

– Чертов шарик, – соглашаюсь я.

Мы молча смотрим друг на друга. В глазах Финча отражается мое лицо. Мы чувствуем, что нам нужно снова поцеловаться.

* * *

– Эм, Дудлс, тебе не кажется, что пора идти спать?

– Не раньше, чем я закончу эту картинку. – Она кладет печеньку и берет гелевую ручку «смеющийся желтый».

Финч смотрит на меня.

– Можно Сильвер поднимется ко мне попозже, чтобы пожелать спокойной ночи? – спрашивает Дудлс, закончив раскрашивать космические перчатки динозавра.

– Только если она сама захочет.

– Хорошо, – говорю я. Наши глаза горят.

Дудлс берет альбом для рисования и уходит. Я начинаю убирать со стола.

– Она еще не скоро пойдет спать, – говорит Финч. Он кладет нож от «Мармайт»[27]. Я опускаю на стол банку-Далека.

– Ты опять это делаешь, – говорит Финч, улыбаясь мне.

Я убираю руку с шеи.

– Словно считаешь собственный пульс.

И он прав. Моя кожа учится всему необходимому для того, чтобы полностью стать человеком. Я не могу удержаться, мне все время хочется ощутить мое новое сердце. Оно ускоряется, когда я вижу его, ускоряется, когда мы целуемся. Оно кажется такой правильной и такой неотъемлемой частью меня.

Теперь это мое тело, и я выбираю быть человеком. Я больше не пытаюсь впихнуть себя в другого.

Входная дверь распахивается, и мы отстраняемся друг от друга.

Входит Стелла.

– Я полностью разбита, – говорит она. – Даже не спрашивайте. – Бросает сумку «Lo-Cost» на пол.

Финч начинает разбирать покупки.

– Ты все успела подготовить для выставки?

– Нет. – Ее ответ короток.

Стелла садится, включает ноутбук, вздыхает.

Я наблюдаю за тем, как Финч открывает холодильник и кладет внутрь масло, ореховое молоко. Думаю о том, что у него красивые запястья. Мой взгляд скользит к его лицу, и он поднимает голову. Его глаза говорят: «Я хочу повторить». Я глазами отвечаю ему то же самое.

Стелла шипит.

– Мам?

Ее кожа становится оттенка «бледный пергамент».

– Господи-господи-господи, – говорит она. – Я думала, хуже уже не будет.

– Что такое?

– Всего лишь чертов «Офстед»![28] Директор только что разослал всем письмо. Завтра внеплановая проверка.

– Ой, мам!

Стелла начинает печатать.

– Более подходящего момента и не придумаешь! Я собиралась провести вечер в мастерской, завершая моих воздушных змеев, а вместо этого… – Клац. – Мне нужно… – Клац. – Писать чертовы планы занятий. – Клац.

– Чаю? – предлагаю я. Стелла рассеянно кивает. Я достаю три кружки. Кипячу чай, не забываю заваривать пакетики ровно три минуты. И все это время чувствую на себе взгляд Финча.

С верхнего этажа доносится крик Дудлс.

– Я пойду. – Стелла тяжело вздыхает. – Вы знаете, думаю, я окончательно выгорела. Разбита. Я займусь этим в кровати. – Она идет к холодильнику и наполняет бокал «Пино-нуар». Берет ноутбук под мышку.

– Пока! Вы двое!

Я задумываюсь, что делать с третьей чашкой чая.

– Оставь. – Финч подходит очень близко.

За Стеллой еще не перестали скрипеть ступеньки, как мы уже снова целуемся. В этот раз я запускаю руку ему под футболку, трогаю ямку в основании его спины. Прикосновение его рук к моей коже одновременно мягкое и теплое. Время замирает, пока мы познаем, пробуем и вдыхаем друг друга.

* * *

Бетти открывает мне дверь почти сразу же.

– Я посмотрела в глазок, милая, – говорит она, завидев меня. – В наши дни осторожность не повредит.

На ней фиолетовый головной убор с тремя птичьими перьями, торчащими из макушки.

– Лебедь, – говорю я.

– Цапля, милая. Я нашла их рядом с рекой последний раз, когда выходила в город, чтобы навестить Трехпалого. Величавая птица. Как мой Мики.

– Мики?

– Мой волнистый попугайчик. Он прожил семнадцать лет. Был дьявольски хорош собой.

– Я принесла вам еду, – говорю я. – Тренируюсь перед открытием выставки Стеллы.

Она смотрит на контейнеры с видимым сомнением:

– Что это? Мне на обед? Ну, очень добрый жест с твоей стороны, без сомнения.

– Паштет из лесных грибов с абрикосовым кули́[29].

– Это еще что такое, дорогая?

– И воздушные слоеные пирожки с тыквой и горгонзолой.

– Ты опять смотрела «Коронные блюда»? Терпеть не могу эту программу. Заставляет всех думать, будто их жизнь довольно паршивая. Что не так с банкой томатного супа, я спрашиваю? Один сплошной треп про какие-то редкие ягоды, чудо-бобы и прочую ерунду.

– У меня на это ушла куча времени, – говорю я, вспоминая.

– Ну, очень мило с твоей стороны, дорогая. Но в будущем правда не стоит так сильно заморачиваться. – Она наклоняется вперед и гладит меня по руке. – Мне просто нравится твоя компания.

Потом она делает шаг назад, впуская меня в прихожую, и произносит:

– Та-да-а-а-а!

– Вы все расчистили, – говорю я.

Последние оставшиеся горы из книг, папок, журналов, газет, сумок, колясок, пластиковых контейнеров, черных мусорных мешков, пальто, жестянок и банок с консервированным супом исчезли. Я вдыхаю глубоко. Пространство теперь свободное и светлое.

– Ты вдохновила меня, душенька.

– А одежда Лори? – Я предлагала ей унести ту в магазин «С заботой о собаках».

Бетти трясет головой:

– Все отдала. Пришел Трехпалый и рассортировал со мной вещи. Он оставил себе все костюмы и ботинки, а остальное отнес в приют для бездомных. – Она хмыкает. – И как он хорош в костюме. Приятно, что его снова кто-то выгуливает.

Я вспоминаю еще одну причину, по которой пришла.

– Вот ваши книги. – Я передаю ей оставшиеся книги из серии «Сердце и пламя».

– Ты можешь их еще на неделю у себя оставить, дорогая. Я могу их не возвращать до конца марта.

– Я их все уже прочитала, – отвечаю ей. – Трехпалый предложил мне взяться за «Мадам Бовари», чтобы я увидела объективное изображение женщины, чье восприятие романтической любви было испорчено чрезмерным увлечением скандальной и сенсационной литературой, – рассказываю ей. – Он говорит, что, если бы мадам Бовари жила в наши дни, она, наверное, как раз читала бы серию «Сердце и пламя».

– Замечательный человек этот Трехпалый, – говорит Бетти. – Вот только литературные предпочтения у него так себе.

– Мне нравятся его книжные рекомендации, – возражаю я. – Мне очень понравились «Комната с видом» и «Анна Каренина». Трехпалый говорит, что все зависит от того, какие концовки я предпочитаю – счастливые или несчастные.

Бетти подмигивает мне:

– Первая влюбленность, а? Как там у тебя дела с твоим кареглазым парнишкой?

Мою кожу покалывает, и я быстро прячу руки.

– В ваших книгах все наврали про поцелуи, – говорю я. – Как, собственно, и блог мисс Шалуньи.

Бетти издает череду хмыкающих звуков.

– Я помню, каково это: не можешь ни на чем сосредоточиться, витаешь в облаках, мечтаешь весь день напролет. Перси на пирсе. Лори под луной. Чарли на мосту.

Я рада, что моя кожа не дает лицу покраснеть. Иначе оно бы у меня сейчас стало оттенка «янтарное сияние».

– А сейчас мне осталась только передача «Остров страсти», – продолжает Бетти. – Милые парнишки снимаются в этом шоу. Видела? С красивыми тату. Если Перси поглядывает на меня сверху, то он наверняка думает: «Ну, Бетти, тебя всегда тянуло к молодым». – Она смеется, ее смех переходит в кашель, потом снова в смех.

Я смотрю на потолок.

– А ты на него сильно запала, не так ли? По глазам вижу. – Бетти тыкает в меня локтем. – Бери от этой влюбленности все, дорогуша. Любовь в юности никогда не длится вечно.

* * *

– Сильвер! – Дудлс поглаживает свободное место рядом с собой. Диван завален игрушками и пледами.

Приходит Финч, садится рядом с нами. Сплетает свои пальцы с моими. Он рассказал о нас с ним Стелле и Дудлс пару дней назад. Они были счастливы.

– Ешь попкорн сама, Дудлс, хватит скармливать его собаке.

Она морщит лицо.

– Здоровая еда. – Она хмурится.

– Вкуснятина, – говорит Финч. Немного попкорна падает на пол, и Пеппер спешит его подобрать.

– Этот фильм такой страшный, что обычно я не могу его смотреть, если рядом со мной не сидят двое. Да, Финч?

– Ну хорошо, Дуд. Хочешь, другой включу?

– Нет, совершенно-абсолютно нет!

– Ну тогда мне лучше сесть по другую сторону от нее, – шепчет Финч мне на ухо.

Я наблюдаю за тем, как Дудлс прижимается к Финчу и отворачивает от него лицо, когда он предлагает ей попкорн. Она все еще в школьной форме, только вернулась домой. Пучки волос совсем растрепались.

– Мне не нравится этот момент, совсем не нравится, да, Финч? – говорит Дудлс.

Финч обнимает ее одной рукой:

– Ты уверена, что хочешь смотреть дальше, Дуд?

– Да, уверена. – Ее голос тихий, как шаги муравья. – Но мне, наверное, нужен плед.

Лев ревет, фильм начинается.

– О-о, какая ты смелая, снова это смотришь! – говорит Стелла, заходя в дом, позади нее катится сумка на колесиках с тетрадями для проверки.

Женщина плюхается на край дивана, все еще уставшая после визита школьной проверки.

– Ведьма, мама, ведьма!

Дудлс прячет лицо в подушку. На экране женщина с мрачным лицом едет на велосипеде, из корзины позади нее наружу выбирается собака, спрыгивает вниз и убегает.

Стелла начинает петь «Somewhere Over the Rainbow»[30], пока Дудлс не начинает смеяться и не присоединяется к ней. Финч увеличивает громкость и тоже подпевает.

– О, чуть не забыла, Финч. По поводу выставки. Мне очень сильно нужна твоя помощь кое с чем. Я тут подумала…

Они вдвоем поворачивают головы ко мне. Потом Стелла обращается к Дудлс:

– Ты не против посидеть с Сильвер, пока мы ненадолго отойдем?

Дудлс быстро мотает головой.

– Хорошо тогда. – Стелла улыбается. – Мне просто нужно закончить с обустройством основного пространства. Это не займет много времени.

Когда они уходят, Дудлс предлагает мне край своего пледа:

– Можешь залезть под мой плед, если хочешь. – У нее сонный голос.

Я смотрю на ямочки у нее на руках, маленькие мазки лака на ногтях. Даже без Стеллы и Финча в комнате царит атмосфера безопасности. Закутываюсь в плед рядом с ней и пялюсь в телевизор.

Спустя несколько минут Дудлс засыпает, сжимая в руках мягкий шлем космонавта.

Я продолжаю смотреть фильм.

Теперь там бежит девочка, держа собаку под мышкой. На фоне до самого неба закручивается вихрь, пролетает дерево. Они добегают до деревянного дома и спешат спрятаться внутри. Вихрь продолжает раскручиваться. Я наблюдаю за тем, как яростный вращающийся столб прокладывает себе путь по земле.

«Воронка».

Вихрь добирается до девочки и ее собаки, я выпрямляю спину, натягиваю плед до подбородка. Он врезается в дом, поднимает его в воздух…

А потом фильм застывает. Черно-белый мир дрожит и проваливается в пустоту. Остается только закручивающийся вихрь. Он становится все больше и больше, а я наблюдаю за ним рядом со спящей девочкой. Я вжимаюсь в диван подальше от экрана, мне хочется спрятаться, но не могу. Я прикована к своему месту, вынуждена смотреть в его головокружительную глубину. Вихрь увеличивается, становится больше экрана, ничто не в состоянии сдержать его.

Он найдет меня и затянет в себя.

Мне остается только ждать, пока все не сводится к словам.

Мы знаем, где ты. Ты посмела, ты посмела, ты посмела предать…

Пронзительная ярость Харибды. Меня засосет в самое ее сердце. Ее голоса сливаются в один протяжный вой, мои волосы бьют меня по лицу, взметенные бушующей Воронкой, которая теперь выходит за пределы экрана. В любой момент меня может сорвать с места и унести в ее глубины. Она продолжает и продолжает раскручиваться – я вцепилась в сиденье, держусь за подлокотник. Я не могу закричать – голос застрял в горле, не могу удержаться…

– Сильвер?

Моего лица касается маленькая рука.

– Тебя фильм испугал? Правда ведь он страшный? Давай посмотрим что-нибудь поприятнее?

Дудлс проснулась, ее лицо очень близко к моему. Глаза большие и мягкие. На экране снова Дороти. Мое сердцебиение замедляется.

Она нажимает на переключатель и меняет «Волшебника страны Оз» на «Паддингтона».

– Но вообще-то, в этом фильме тоже есть страшные моменты. Хммм, я знаю. – Она включает «Зомбилэнд». – Этот получше.

* * *

Основатели в ярости, потому что я не обновляла Защиту уже очень давно. Но я отказываюсь им подчиняться.

Они скажут мне, что люди поймали меня в свои сети, что я позволила им забраться под кожу. Однако Основатели сами пытаются держать меня под контролем, а не эта семья.

Они лгали нам. Я не становлюсь слабее без Защиты. Если бы они говорили нам правду, я уже сейчас была бы больна, я бы потеряла свои силы. Каждое прикосновение вызывало бы у меня боль.

Однако правда заключается в том, что их Защита меня вовсе не защищает, и никогда не защищала. Сейчас я чувствую себя гораздо более живой, чем когда-либо на Харибде. И это тоже сила, только другого рода.

Раньше я верила, что Защита – это броня для моей кожи, которая, как панцирь, оберегает меня от посторонних. Что без нее я стану больной и инфицированной и все мои силы исчезнут. Когда-то обновлять Защиту значило купаться в теплом сиянии похвалы Основателей – это была награда за хорошее поведение и покорность.

Я провожу пальцем по коже на моей ладони, выпуская в воздух арку из искр. Комната сияет яркими огоньками, а потом мерцающая пыль оседает и мерцает.

Я вспоминаю ледяную боль, которая возникала каждый раз, когда они сканировали информацию с моей кожи, пока я стояла под лучом. Они не хотят, чтобы мы знали, что нам вовсе не нужна ни их сила, ни их Защита. И наша сила, и наша ловкость, и наши способности к прыжкам и мерцанию, к маскировке и трансформации – это все наше собственное. Ничего из этого не зависит от Основателей.

Обновление Защиты не дает нам силу. Это только способ следить за нами и контролировать нас. Вот почему они так хотят, чтобы я вернулась.

И если Защита вовсе не оберегает нас, а прикосновения вовсе не приносят боль, то о чем еще они нам солгали?

* * *

– Пойдешь со мной гулять? – спрашивает Финч на следующий день, заходя на кухню. – Мы можем взять с собой Пеппер. Пойдешь с нами, девочка? Пойдешь?

Пеппер подпрыгивает и гавкает.

– Думаю, она говорит «да». – Я улыбаюсь.

– Только подожди здесь минуточку. Мне нужно кое-что найти. – Финч роется в кладовке, а потом выносит оттуда прямоугольную дощечку, длинную цепь, металлический ящичек с ручкой. – Подержи?

Я беру ящичек, а Финч – поводок с собакой, дощечку и цепь.

– Я сто лет собирался это сделать, – говорит он. – Там до сих пор идет дождь?

– Совсем чуть-чуть, – отвечаю я. – Мне, кстати, это даже нравится.

Последнее время я ощущаю все гораздо острее. Дождь колет мою кожу как тысяча тонких иголочек – прохладных, пробуждающих.

– Ты уверена, что не хочешь взять дождевик? – Он держит плащ, приподняв брови. – Я знаю, что ты закаленная, но…

Я натягиваю этот предмет одежды на свои руки, раздражаясь его шуршанием и блеском. Спрашиваю себя, почему люди так любят оборачивать себя, когда просто могут быть в своей собственной коже.

Я беру Финча за руку, она ложится в мою, чувствую его тепло. Мы расслабленно гуляем в тишине, Пеппер весело прыгает рядом с нами, пока день погружается в сумерки.

В парке Финч идет прямиком на детскую площадку.

– Сто лет хотел это починить, – говорит он. Указывает на поломанную качель.

– Но ведь это не твоя работа. Чинить качели.

– Ну и что?

– Зачем тебе это?

– Просто хочу. – Он пожимает плечами. – Чтобы остальные могли ей пользоваться. А не только Дудлс. Она уже начинает потихоньку вырастать из качелей. Мне просто нравится думать о том, что кто-нибудь увидит отремонтированные качели и покатается на них, вот и все.

Я держу сломанное пластиковое сиденье, пока он заменяет его новым – деревянным.

– Все нормально? – Финч смотрит на меня.

От прикосновения к сиденью передо мной проносится цепочка видений о тысячах маленьких людей, они сменяют друг друга, как быстро перелистываемые страницы книги. Каждый взлетает высоко, пищит от удовольствия.

Я трясу головой и улыбаюсь Финчу в ответ.

– Ты очень добрый человек.

– Да это так, ерунда, на самом деле. – Он ослабляет гайку и заменяет цепь. Зацепляет цепи вместе с помощью крепления-крючка. – Хочешь попробовать?

Я сажусь на новые качели, и он толкает меня, смеясь. Я ненадолго прикрываю глаза, ощутив его ладони на моей спине.

– Ну как, выдерживают?

Я вытягиваю ноги, пытаясь коснуться луны, которая только поднимается над горизонтом.

– Вроде да, – кричу я. – Очень крепкие.

Спокойный ритм, вперед и назад.

– Они немного скрипучие, – говорю я спустя некоторое время.

– А. Об этом я тоже подумал. Смотри. – Он машет мне банкой. – Хочешь, ты?

Он крепко держит качели, чтобы они не двигались, а я встаю на сиденье и смазываю маслом все болты и винты на верхней перекладине.

– Другие тоже надо, – говорю я. Он снова придерживает сиденья, а я смазываю две другие качели. Потом направляюсь к качающемуся металлическому конусу с сиденьями.

– А, это Шляпа ведьмы. Они хотели ее убрать из-за того, что она якобы слишком опасная, – рассказывает мне Финч. – Но все стали жаловаться, поэтому в итоге ее оставили.

– Почти метафора, – комментирую я.

– Да, думаю, ты права. – Финч снова опускается на веревочную сетку.

Я тоже на нее забираюсь и удобно устраиваюсь в его объятиях. Пеппер пританцовывает на игровом поле, ее ошейник с подсветкой показывает нам, где она находится.

– Конус для поцелуев, – говорю я.

– Ммммм? – Финч останавливает мои слова своим поцелуем. Веревки скрипят, пока мы устраиваемся удобнее. Минуту спустя в меня тычется что-то холодное и мокрое. Вижу пару ярких глаз.

– Пеппер. – Финч стонет. – Ей нужен мячик.

Я беру «Турбо-метатель» и в последний момент вспоминаю, что нужно сдерживать силу, и запускаю ей мячик. Она бросается вслед за ним, в вечернем сумраке только и видны зигзаги ее светящегося ошейника.

– Дождь закончился, – говорю я.

– Да, и правда. – Финч поворачивается ко мне и улыбается. – Я хочу узнать тебя лучше. Расскажи мне о доме. Расскажи мне о Польше.

Я отвожу взгляд.

– Сильвер? Я тебя чем-то расстроил?

Я трясу головой. Мне не хочется рассказывать ему о Польше. Это история Сильвии, не моя.

– Как насчет твоих родителей? Какие они?

– У меня нет родителей.

– Ой, извини. Я просто думал… Значит, ты приемная?

– Приемная?

– В смысле, тебе пришлось пройти через систему опеки?

– Я верила, что нахожусь в безопасности. Однако мои люди, Основатели, они не знают, каково это – заботиться о ком-то.

– Основатели? – Финч хмурится. – В смысле? Звучит как секта. – Он смотрит на меня, потом качает головой. Я не могу понять, что значит выражение его лица. – Извини. Ладно, это не мое дело, правда. – Пауза. – Могу представить, почему тебе не очень-то хочется об этом разговаривать. Я просто хочу узнать о тебе больше, только и всего.

Я заключаю лицо Финча в свои ладони и целую его, его нижнюю губу, шею.

– Разве этого недостаточно?

Он отстраняется:

– Просто иногда у меня возникает такое ощущение, будто ты что-то держишь в себе, недоговариваешь, скрываешь что-то. Только и всего. – Он вздыхает.

Я смотрю на Пеппер, прыгающую со своим мячиком.

– Довольно мило было с твоей стороны починить качели, – говорю я.

– А, о’кей. Смена темы.

Пеппер опускает мячик к нашим ногам.

– Плохи дела. Как только ей в голову приходит идея поиграть, остановить ее становится сложно.

Финч спрыгивает, Шляпа ведьмы от этого кренится.

Я слезаю вслед за ним.

Он указывает на качели:

– Я просто обязан протестировать их еще раз, прежде чем мы уйдем.

Я наблюдаю за тем, как он садится на одни и начинает раскачиваться. Может, я его разозлила? Его лицо кажется мне каменным, отстраненным.

– Лучше? – спрашиваю я, подходя поближе.

– Намного лучше. Совсем не скрипят. – Он замолкает.

– Что такое? – Я сажусь на качель рядом.

– Да просто посмотрел на Окраинный холм, – говорит он, глядя на темный пик впереди нас. – Однажды там со мной приключилось нечто очень странное.

– Обожженный холм, – говорю я.

– Ты так его называешь?

Я киваю.

– Это случилось… – Я колеблюсь. – Это случилось до того, как я приехала?

– Ровно перед этим.

Я выжидаю.

– Я заблудился, началась метель. Я совсем потерял ориентацию в пространстве. Телефон разрядился. И потом я увидел…

– Что?

– Я увидел какую-то фигуру. По крайней мере, ее силуэт. Мерцающий. Видимый только благодаря снегу. – Он смеется. – Звучит безумно, да?

Я неподвижно смотрю на холмы:

– Может быть.

– И дальше я, видимо, упал. На краю сознания ощущал, как меня несет кто-то удивительно быстрый и сильный в место, полное теней. И еще я видел серебристый свет… Не знаю, что это. – Он трясет головой. – Очевидно, мне это все приснилось. Мама говорит, что у меня, скорее всего, было сотрясение мозга, так что…

– Это могло быть и правдой, – говорю я ему.

Он улыбается:

– Зависит от того, что ты считаешь правдой, так ведь? – Он колеблется. – Как бы то ни было… Помнишь ту звезду, за которой наблюдает Дудлс? Над Окраинным холмом? Хочешь верь, хочешь не верь, но, по-моему, она движется.

– Это невозможно, – говорю я. Но при этом у меня все холодеет внутри.

Он показывает:

– Смотри туда. Раскачайся посильнее, и с высоты ты увидишь.

Я вглядываюсь в небо. Финч прав. Яркая звезда, которая на самом деле Харибда, сдвинулась с вершины Обожженного холма. Теперь она зависла над городком. Так, будто бы ищет меня.

Я вжимаю ногти в ладони, чтобы не дать себе замерцать. Харибда пытается меня запугать, вот и все. Основатели уверены, что после всех их угроз – голоса по радио, видения с Воронкой, снятия маскировки и появления в качестве Яркой звезды – я прибегу к ним за обновлением Защиты и снова буду под их контролем.

Я должна помнить, что они не в состоянии до меня по-настоящему дотянуться. Это всего лишь пустые угрозы и голограммы. Я задумываюсь о блэкаутах на корабле. О том, что в последние годы их становилось все больше. И что Основателям не хотелось, чтобы о них кто-то узнал. Возможно, у них осталось мало энергии. Они не станут рисковать, раскрывая свое присутствие в городке. Да и вообще, у них толком и нет присутствия как такового – они навеки утратили вещественность. А значит, навредить мне не смогут. Особенно после того, как они избавились от Кадета-10 – единственной, кто сравним со мной по силам.

Я чувствую, как мое дыхание замедляется. Для того чтобы быть в безопасности, мне всего лишь нужно держаться подальше от Обожженного холма и луча обновления Защиты.

«Я сильная. Я справлюсь».

И в этот раз это мои собственные слова, а не Мантра.

* * *

Несколько дней спустя, на этой же неделе, мы сидим с Дипой в пабе Финча и она внимательно меня изучает.

– Ты не возражаешь, если я скажу максимально прямо?

Я киваю.

– Понимаешь, Финчу пришлось через многое пройти. После того как ушел его отец… Ну, ему сложно доверять людям. Ты же его не обидишь, правда? Он мой лучший друг. И мы присматриваем друг за другом. Ты ему правда очень нравишься, Сильвер. Он в этом никогда не признается, но я видела, как он на тебя смотрит. – Она достает записную книжку. – У меня есть список вопросов. Просто чтобы ничего не забыть. Я задаю их каждой из его претенденток.

– Претенденток?

– На роль девушки. Любовницы. Партнерши.

Я краснею, чувствую, как вспыхивают мои щеки.

– Я знаю, что вмешиваюсь не в свое дело, но, понимаешь, я ради него все сделаю. Он мне как брат. Мы знаем друг друга с…

– Детских моментов. Вы поцеловались в зоне для игры в семью в детском саду.

– Да, ты права. Мы пробовали встречаться в юном возрасте, но долго это не протянулось. Расцветающее пламя зацементировалось в крепкую дружбу.

– Смешение метафор, – говорю я.

– Что, прости?

– «Зацементировалось». «Расцветающее пламя».

– А, теперь понимаю, к чему ты клонишь. Ну да, все так и есть. По крайней мере, та часть, что про дружбу.

Она серьезно смотрит на меня своими темными глазами:

– Как бы то ни было, вот первый вопрос. Как долго ты планируешь здесь оставаться? Это довольно важно. Финчу нужна стабильность. Что-то долгосрочное.

Под ее взглядом я чувствую себя как под прицелом. Что я могу на это ответить? Как я могу ответить «навсегда», если я точно знаю, что не могу этого пообещать? Мне так хочется сказать правду, но это слишком опасно.

Она ждет моего ответа, брови уже начинают слегка хмурится. В конечном счете мне остается сказать только одно:

– Я останусь здесь столько, сколько мне позволит участие в проекте «Лапы».

Слабый, жалкий, неверный ответ. И ведь он даже не мой. Он часть истории совсем другой девушки. Даже отказавшись от тела Сильвии, я продолжаю красть ее жизнь.

– Хорошо. О’кей. Ну, думаю, тебе можно приписать два балла за этот ответ. Не идеально, но с этим работать можно. В конце концов, Финч хочет путешествовать. Может, у него получится приехать к тебе в Польшу. – Дипа делает глоток горячего шоколада, а потом царапает что-то в своей записной книжке.

– Ты записываешь мои ответы?

– Ага. Я люблю, когда все четко. Ты не против?

Я киваю, уставившись на свои руки.

– Второй вопрос. Как закончились твои последние отношения? Вы все еще друзья со своим бывшим или нет? Финч сказал, что ты с кем-то встречалась.

– Нам не суждено было быть вместе, – говорю я, думая о прошлых отношениях Сильвии. – Тому человеку лучше найти себе кого-нибудь другого. – По крайней мере, этот ответ похож на правду.

– Ого, очень взрослый ответ. – Она одобрительно кивает. – Вопрос третий. Кто больше всего повлиял на твое формирование как личности в детстве и в подростковые годы?

Наконец-то вопрос, на который я могу ответить без раздумий.

– Основатели, – говорю я. Отвечаю мерцанием. Я чувствую себя гораздо легче, чем когда выхватываю кусочки из жизни Сильвии. Несмотря на то что от произнесения их имени у меня все скручивается в животе, я улыбаюсь, прямо как тогда, с Финчем, пару дней назад.

Дипа вскидывает брови:

– Основатели? Ммм, а кто или что они?

Что на это ответить? Как я могу описать Основателей так, чтобы создалось впечатление, будто речь идет о людях?

– Они уже пожилые. Спасли нас, когда мы были еще младенцами. Учили нас не быть уязвимыми, а быть гордыми и сильными… – Мой голос срывается. Я не могу понять выражение лица Дипы.

– Но ведь мы все уязвимые, разве это не так? В смысле, уязвимость – неотъемлемая часть жизни человека.

– Ты права. Но они презирали уязвимость и ценили покорность.

Дипа ставит кружку на стол, хмурится.

– А как они реагировали, когда их не слушались? – Ее глаза буквально сверлят меня.

Я отворачиваюсь.

– Ох. Понятно. – Ее голос становится мягче. – Ты из-за этого уехала из дома? Чтобы сбежать от всего этого? Звучит так, будто ты жила в ужасно ограничивающих условиях. Удушающих. – Она подталкивает ко мне мою кружку. – Тебе нужно попробовать этот горячий шоколад. Он самый лучший. Правда.

Я подцепляю из кремового завитка розовую подушечку. Маршмеллоу. Сладкое, дурашливое. Вкус доброты. Финч сделал их специально для нас. Я смотрю в ту сторону, где он вытирает бокалы за барной стойкой. Дверь «Ручки и Луны» открывается, внутрь заходит девушка.

– О’кей, следующий вопрос: ты когда-нибудь что-нибудь крала? Если да, то назови свою худшую кражу. Мне кажется, этот вопрос хорошо выявляет характер. – Дипа смеется. – Что касается меня, я однажды своровала целую горсть карандашей. Мне всегда нравилось ходить в канцелярский магазин, трогать острые графитные кончики прижатых друг к другу карандашиков. Понимаешь, о чем я? Вот так я однажды и оказалась снаружи канцелярского магазина с полным карманом карандашей. И что было самым неприятным, я заставила себя вернуться обратно в магазин и положить их на место. Это было гораздо хуже самой кражи. Я правда думала, что меня поймают. – Она улыбается. – А как насчет тебя?

Я смотрю на огонь. Так много разных цветов. Танцующие друг с другом фиолетовый и зеленый. Что я украла?

«Я самый подлый вор. Я воровка тел. Я краду человеческие воспоминания и жизни».

– Так было ли что-нибудь?

Я качаю головой.

Она выглядит разочарованной, так, словно знает, что я что-то скрываю. Однако кивает и записывает что-то в свою книжечку.

– Хорошо, следующий: кем ты хотела стать, когда была маленькой?

– Я хотела быть лучшей. Лучшим…

Что тут добавить? Пионером? Убийцей? Похитителем сознаний? Все, чего я хотела, – угодить Основателям. Что это была за жизнь такая?

Ручка Дипы застыла над бумагой. Она фиолетовая, блестящая, с верхушки свешивается панда. Дудлс бы понравилась.

Я сглатываю.

– Я хотела, чтобы мои люди мною гордились.

– Твои? В смысле, эти Основатели? Они же тебе как семья, так, получается?

– Ты расскажешь Финчу о моих ответах? – перебиваю ее я.

– Боже, нет. Не беспокойся. – Дипа толкает меня локтем. – Остался только один вопрос, я обещаю. Ты не очень-то любишь делиться личным, да? Послушай, я правда не хочу вмешиваться, просто делаю это ради Финча. – Она улыбается. – Я знаю, что ты хорошая, правда. – Она подмигивает. – Я никогда не видела его настолько счастливым.

Моя левая рука мерцает – совсем чуть-чуть, но ярко. Я быстро опускаю ее под стол.

– Последний вопрос. Когда ты в последний раз плакала?

Я трясу головой:

– Я никогда не… – Я сглатываю.

Дипа снова смотрит на меня во все глаза. Сегодня у нее в носу продет маленький красный камушек: когда она поворачивает голову, в нем преломляется огонь из камина. Я не могу сказать ей, что никогда не плакала и даже не знаю, как это делается. Для меня это просто физически невозможно. Вместо этого я заставляю себя легонько пожать плечами и назвать популярный сериал, в котором умирает собака.

– Я ведро наплакала над этим эпизодом, – говорю ей.

Она кивает мне с энтузиазмом.

– Боже, я тоже. Так ужасно. И тот бедный хозяин остался совсем один. Я потом долго не могла уснуть. – Дипа сияет. – Ты прошла тест! Только, пожалуйста, помни, что я рассказала тебе о Финче, хорошо? Не подведи его. И не морочь ему голову, если не планируешь долгосрочных отношений. Ему нужен кто-то, кому он может доверять.

Тут к нам подходит сам Финч.

– Подумал, вы обе выглядите так, будто вам нужна новая порция. – Он ставит перед нами еще две кружки горячего шоколада со взбитыми сливками и маршмеллоу. – Не хотел вас перебивать. Вы казались глубоко погруженными в беседу.

– Просто обсуждали жизнь, любовь и Вселенную, – говорит Дипа, подмигивая мне. Делает глоток горячего шоколада и довольно вздыхает, теперь над ее верхней губой усы из взбитых сливок. – Ого, с «Бейлисом». Спасибо, мистер мозг.

Финч целует меня в губы и возвращается обратно за барную стойку. Дипа снова сияет. Пламя рядом с нами танцует и разбрасывает искры. Если бы не направила все силы на концентрацию, мое тело бы сейчас испускало фейерверки. Глаза Дипы пристально смотрят куда-то за мое плечо.

– Уфф, и чего она тут постоянно ошивается?

Я оборачиваюсь. Девушка, которая вошла внутрь несколько минут назад, теперь опирается всем туловищем на барную стойку. У нее блестящие сияющие волосы, забранные в высокий конский хвост. Она смеется над чем-то, что ей сказал Финч. Отбрасывает прядь волос и смотрит прямо на меня. У нее яркие смелые глаза. Уголок рта изгибается.

– Не беспокойся, – шипит Дипа. – Финч очень верный. Она просто время от времени подрабатывает тут. Говорит, что здесь долго не задержится.

Я внимательно разглядываю ее красивое уверенное выражение лица.

– Она идеальна, – говорю я.

Дипа фыркает:

– Да, ну и кому это нужно? Давай выпьем за то, чтобы быть немного косячными!

– За немного косячность! – повторяю я.

Мы чокаемся кружками, и огонь в камине успокаивается.

* * *

Стук в дверь мастерской. Снаружи стоит Финч, улыбается. Мы заключаем друг друга в объятия, вдыхаем. Пеппер мирно лежит в своей корзине, выполнив сортировку. Я надрессировала ее прибираться за Стеллой, которая сейчас работает над заключительным экспонатом. К текущему моменту Пеппер рассортировала по разным коробкам пуговицы, ракушки, тряпки и гальку – Стелле так будет намного проще.

– Я думала, ты сегодня на работе, – говорю я после ста лет поцелуев.

– Я там и был, пока у меня не получилось сбежать. – Его глаза поблескивают. – Хочешь пойти со мной на свидание?

Свидание. Я видела их по телевизору в передаче «Дружить или встречаться – тебе выбирать».

– Очень хочу, – говорю я.

– Тогда закрой глаза.

Я мгновенно выполняю его указание, и он вкладывает в мои руки что-то тяжелое.

– Мотоциклетный шлем?

Я открываю глаза, на лице у Финча появляются хитрые морщинки.

– Я одолжил его специально для тебя. Хочу свозить тебя в одно из моих самых любимых мест.

Он берет меня за руку и ведет в сад, где припаркован его мотоцикл. Я никогда на нем не ездила, и меня охватывает восторг. Я залезаю на мотоцикл вслед за Финчем и обвиваю руками его талию. Прильнув головой к его спине, я наблюдаю, как мимо нас проносится дорога.

Какое-то время мы катим по автостраде, потом сворачиваем на боковую дорогу и начинаем взбираться на крутой холм.

Когда мы въезжаем на парковку перед каким-то пабом, чтобы сделать перерыв, я хлопаю Финча по плечу:

– Можно я поведу?

Он ухмыляется так, будто уже надеялся, что я ему это предложу.

– А ты умеешь? Если хочешь, объясню тебе, как это работает.

Я трясу головой.

– Разберусь, – говорю я, и мы меняемся местами.

Одетый в кожу Финч удобно устраивается за моей спиной. Я прекрасно чувствую идущий от него жар и как идеально мы друг другу подходим. Я срываюсь с места. Я полна энергии настолько, что могу ей поделиться, чтобы немного ускорить двигатель.

– Вау!

Я смеюсь, услышав его возбужденно-восторжен-ный вопль.

Мы стрелой несемся по местности, мчимся мимо смазывающихся сбоку машин и грузовиков. Достигаем Уилтшира. Когда доезжаем до окраины городка, я замедляюсь. С ярмарочной площади доносятся ритмичная музыка и веселые возгласы, пахнет жареным луком.

– Тут недалеко уже, – кричит Финч. – Давай снова поменяемся. Я знаю дорогу.

Мы снимаем наши шлемы, тянемся к теплой коже, его, моей, нашей. И вот не остается ничего, кроме сливающихся ртов и языков, отдаленных криков, легкого дождика, который мы уже почти не чувствуем.

– Мм, ладно, мы сейчас намокнем. – Финч хмурится, глядя в небо. – Надеюсь, он скоро прекратится.

Мы продолжаем ехать, пока не доезжаем до следующей деревни, солнце только начинает опускаться за горизонт.

– Вот что я хотел тебе показать, – говорит он, паркуя мотоцикл.

Мы находимся на невысоком холме. Под нами на поле стоит круг из вертикально поставленных камней. Камни то здесь, то там рассыпаны по местности, по холмам вдалеке.

Я застываю.

– Сильвер?

Я трясу головой:

– Да так, просто это напомнило мне кое о чем.

В памяти один за другим мелькают образы с Отбора, о котором я уже так давно не вспоминала. Как я сражалась среди подобных камней, борясь за свою жизнь, но пока еще не имея слов, чтобы это выразить, а только желая доказать свою пригодность.

Однако эти камни, утопающие в лучах весеннего заходящего солнца, выглядят совсем по-другому. А еще у меня теперь есть Финч.

Мы улыбаемся друг другу. Повисает пауза, значащая больше, чем обычная тишина. Финч покашливает, чтобы разбавить ее.

– Немного не в тему, но я тут подумал: может, мы попробуем подогреть хлеб на заднем цилиндре мотоцикла? Я один раз видел, как это делают в одной кулинарной программе, и подумал, что будет интересно попробовать.

– «Парни-пекари на байках», – говорю я и киваю.

– Ты тоже ее смотрела? Я взял чесночного хлеба. – Финч роется в своем рюкзаке. – И горячий шоколад. – Машет фляжкой.

Мы разворачиваем плед для пикника, укладываем завернутые в фольгу свертки позади двигателя. Я случайно задеваю горячий металл ребром ладони и быстро отдергиваю руку: не хочу, чтобы он заметил, насколько быстро заживает мой ожог, не причиняя мне никакой боли.

– Осторожнее! Дай взглянуть?

– Да ничего, ерунда. – Я показываю ему свою восстановленную кожу.

– Пальцы из асбеста, – говорит Финч и целует их. – На то, чтобы разогреть чесночный хлеб, много времени не уйдет. Я положил на него сыр, чтобы тот расплавился. А пока…

Я тесно прижимаюсь к нему на пледе. В этот раз наши руки находят путь под одежду. Куртка, джемпер, рубашка. А потом теплая кожа, мягкие волоски. Холмы и впадинки.

Дыхание Финча становится глубже, как и мое. Мы отстраняемся и смотрим друг на друга.

Я забываюсь и теряюсь в моменте. Я хочу расслабиться и отпустить это все, утратить форму Сильвии. Я больше не хочу поддерживать метаморфозу. Я просто хочу быть собой.

– Что-то не так? – Финч гладит меня по волосам.

У меня уходят огромные усилия на то, чтобы не обрести свою истинную форму. Это так легко – потерять вещественность, раскрыть, кто я такая. И так невозможно.

Он целует меня, потом снова отстраняется:

– Ты выглядишь такой напряженной.

Что ему на это ответить? Что блуждание его рук по подобию тела Сильвии кажется мне чем-то неправильным? Это не я. Я никогда не смогу стать человеком, только жалкой копией.

Если бы он только слой за слоем снял мою одежду, запустил свои руки туда, где моя кожа ждет не дождется… Он бы не узнал. «Ты можешь просто наслаждаться его прикосновениями. Закрой глаза».

Моя кожа мучает меня, угрожает выпустить искры там, где чувствует ладонь Финча.

Я отшатываюсь.

– Сильвер?

Я качаю головой, сажусь прямо:

– Извини… Я… Я не готова.

– Боже, прости меня. Я не хотел…

– Нет, Финч. Мне хотелось. Мне хочется. Просто все запутанно. – Я колеблюсь. – Я…

Что я? Нечеловек. Чужая. Я не своя и никогда не смогу ею стать. Я самозванка. Это та самая «нехорошая» правда. Я не могу ему рассказать. Он решит, что я отвратительна, что я убожество.

И вот так между нами начинает разрастаться расстояние в галактики.

– Сильвер?.. – Финч колеблется. – Это все из-за того, другого? Твоего бывшего? Просто иногда ты кажешься такой далекой. Ты бы мне сказала, правда? – Он тянется к моей руке. – Я никогда раньше не испытывал таких чувств. Однако, когда я с тобой, у меня возникает ощущение, будто под моей кожей начинает пробегать ток.

– Это плохо? Тебе не нравится? – Я отстраняюсь.

– Конечно мне нравится. Это потрясающе. Восхитительно. – Он проводит пальцем по моей ладони. – Даже когда мы просто держимся за руки – ощущения такие яркие. – Финч подносит мою ладонь ко рту, и я перестаю дышать.

Закрываю глаза, стараюсь сфокусироваться на поддержании формы Сильвии. Мне кажется, будто если я расслаблюсь хотя бы на секунду, то я вся рассыплюсь на искры и пламя.

– Ох, черт, чувствуешь запах? Наверное, сыр подгорает.

Финч подпрыгивает, натягивает свои кожаные перчатки и прощупывает пространство за цилиндром двигателя.

– Не могу достать… А, вот вы где… – Он вытаскивает сверток из фольги. – Ай, горячо!

– Дай мне. – Я тянусь за свертком и аккуратно его разворачиваю.

Внутри тягучая масса, сплющенный хлеб и подгоревшие краешки.

– Хмммм, не совсем похоже на высокую кухню. Хочешь попробовать? – Он протягивает мне половину сплющенного ролла. Мы оба начинаем смеяться. – Очевидно, он не отвечает твоим стандартам организации пикников, но хотя бы теплый.

Мы съедаем по паре кусочков, а потом обмениваемся чесночным поцелуем.

– Гремлины плохого запаха, – говорю я.

– Это еще что такое? – У него уже опять рот набит.

– Дождь снова начинается, – говорю я.

– Возможно, у камней найдется укрытие. Идем.

Мы берем друг друга за руки, бежим по склону к ближайшему камню.

– Этот похож на трон. Садись на него, Сильвер. Я тебя сфотографирую.

Я вскарабкиваюсь на мокрый от дождя камень. Финч наводит на меня свой телефон, смеется.

– Ты выглядишь так серьезно, сидя на нем. По-императорски. Я поставлю эту фотку на заставку в телефоне. Это древнее место. Чувствуешь? – Теперь он проводит своим телефоном по кругу, снимая панораму. – Хотя эти камни не особо укроют нас от дождя, да?

– Ну и ладно, – говорю я и тыкаю в него пальцем, пока он не начинает смеяться.

И вот мы возвращаемся обратно к нормальности. И кажется, что так лучше. Просто притворяться. «Это единственный способ остаться с ним».

– Я знаю, что надо сделать, – говорит он. – Давай залезай, под моей курткой хватит места для двоих. – Он частично снимает с себя кожанку и затягивает меня в ее теплое укрытие. Обнимает меня, прижимает меня под слои кожи и шерсти. Я вдыхаю запах его шеи. Мне хочется никогда не покидать это место – здесь, у его сердца.

– Все хорошо? – Финч немного отклоняется, смотрит на меня изучающе.

Я киваю. Эти камни совсем не похожи на голограммы с Отбора. Они настоящие. Они безопасные, древние и мудрые.

– Интересно, что эти камни пытаются сказать.

– Давай послушаем. – Мы вдвоем прижимаем к камню уши, держимся за руки в перчатках – шерсть на шерсти.

– Хммм, похоже, мой говорит, что нам стоит еще что-нибудь съесть.

– Я все еще голодная, – соглашаюсь я.

Финч прочищает горло.

– На самом деле, думаю, мой камень хочет сказать твоему камню кое-что еще. – Его лицо нависает надо мной. – Всего лишь три слова. Самая малость.

Я смотрю на него. После горы прочитанных книг, я знаю, что тут возможна только одна комбинация из трех слов.

Когда-то я не знала, что такое любовь. А потом люди открыли для меня ее существование. Что же теперь?

А теперь я ее чувствую. Одновременно и легкую и тяжелую. Хрупкую и в то же время сильную, бьющуюся. Она такая же крепкая, как этот камень, его увесистая масса за моей спиной, дающая мне опору, поддерживающая. Я едва смею ей довериться. Но все же верю, верю.

Лицо Финча опускается очень близко к моему. Между нами крылышко мотылька.

Я прижимаю ухо к моему камню, прислушиваюсь.

А потом улыбаюсь, глядя в надеющиеся глаза Финча.

– Мой говорит те же самые слова в ответ.

* * *

– Ты вот тут немного пропустил и вот тут, – говорю я.

– Я тебя уверяю, ничего я нигде не пропустил. – Финч целует меня сначала в ухо, потом в нос.

Я указываю на незакрашенные клочки:

– Я имела в виду…

– Я знаю, что ты имела в виду. Хочешь сказать, я плохо выполняю свою работу? – Финч брызгает в меня «ослепительно-белым», и я быстро уворачиваюсь, хихикая.

– Я посмотрела «Невидимую жизнь», и мне было очень-очень скучно. – Дудлс входит в главную галерею, за ней трусит довольная Пеппер с открытой пастью. Дудлс выглядит разочарованной. – Куча огня и ничего не происходит.

Мы с Финчем переглядываемся.

– О нет, – говорит Финч. – Как насчет фильмов в других залах? Не пробовала посмотреть?

Дудлс закатывает глаза:

– «Лиминальные пространства» еще скучнее.

– Ладно. – Финч кладет кисть. – «Шпионка Хэрриэт» так «Шпионка Хэрриэт». – Он роется в своей сумке и достает айпад Дудлс.

– Еще я голодная. И Пеппер тоже.

– Как хорошо, что я купил тебе вкусняшек. – Финч бросает сестре пачку чипсов и пакет с печеньем, на что она радостно пищит. Он устраивает ее на ворохе тканевых чехлов. – Ты тут как, посидишь? Не будешь против, если Сильвер сходит кое-куда со мной, чтобы помочь?

Дудлс не отвечает. Она вся в своем экране.

– Куда мы идем? – спрашиваю я. Финч ведет меня куда-то наверх.

– Закрой глаза… подожди…

Он кладет на мои глаза свои ладони, теплые и твердые.

– Ступай осторожнее.

Давящая темнота. Я даю ему провести меня через ступеньки и порог. Воздух холодный, и я понимаю, что мы на смотровой площадке.

– Чуть-чуть осталось. Пока не подглядывай.

Он открывает дверь и заводит меня.

– Теперь можешь смотреть.

Я открываю глаза. Поначалу мне кажется, что мы внутри деревянного корабля. Или внутри яйца.

– Дядя одного парня с работы участвует в восстановлении обсерватории. Я получил от него разрешение зайти и посмотреть. Сумел-таки убедить их дать мне ключ, – рассказывает он. – Тут круто, правда?

Деревянные стены, ребристые, все в паутине. По углам стоят большие массивные колеса.

– Они входят в часть системы подъемников, которая открывает потолок для наблюдения за звездами. А викторианский телескоп, конечно, уже давно хранится в музее.

– Красиво, – говорю я. – Здесь уютно, как в пещере.

Финч суетится, спешно зажигает свечи в банках, потом тянет меня на одеяло, которое расстелил на полу. Я не знаю ни когда он успел здесь все подготовить, ни чем я такое заслужила.

– О, и еще у меня с собой фляжка кофе. – Финч передает мне кружку и наливает.

Мы делаем по глотку, а потом обмениваемся кофейным поцелуем.

– Высочайшая точка в округе, – говорит он мягко.

– Еще выше, чем Обожженный холм? – Я дрожу.

– Думаю, да. Тебе холодно? – Он обнимает меня одной рукой. – Для марта довольно тепло. Можешь надеть мою куртку, если хочешь. – Я заворачиваюсь в его бомбер, все еще хранящий тепло его кожи, и глубоко вдыхаю его запах.

– Сегодня Червячная луна.

– И назвали ее так потому?..

– Потому что в это время на поверхность выползают дождевые черви, возвещая о приходе весны.

А потом мы целуемся, прижимаясь к одному из колес. Я хочу чувствовать его кожу на моей. Это намного лучше, чем книги, лучше, чем слова.

Мы отстраняемся друг от друга только тогда, когда падает фляжка с кофе.

– Ох, извини. На тебя не попало?

«Ай!» – думаю я. Боль удивляет. И я начинаю привыкать к ней – к человеческой боли. Много ли времени прошло с тех пор, когда я верила, что если не буду обновлять Защиту, то потеряю и силы, и способности к самоисцелению?

Финч целует мою руку:

– Так лучше?

– Лучше, – говорю я. И прячу руку за спиной, где быстрая искорка тепла уже запечатывает ожог.

Финч проверяет телефон. У нас есть еще немного времени, прежде чем Дудлс закончит смотреть свой фильм.

– О, я почти забыл. У меня есть еще один сюрприз. Подожди…

Он встает и начинает вращать одно из колес.

– А ты вращай другое. Видишь, это шкив… Смотри, вот так.

– Подожди, – говорю я.

– Что такое?

– Мне кажется, нам не стоит его открывать.

– Почему нет? – В его голосе слышится недоумение.

Как мне объяснить ему, что мне страшно? Все это время я старалась не появляться на улице в темноте. И каждый раз, когда включали радио или телевизор, я уходила из комнаты. Однако с тех пор, как смерч из «Волшебника страны Оз» превратился в Воронку, от Харибды ничего не было слышно. Может быть, они сдались? Может быть, они решили меня отпустить?

Я наблюдаю за тем, как Финч продолжает вращать колесо. Оно гладкое, отполированное не одной парой рук.

– Думаю, оно из дуба, – Финч тяжело дышит.

Колесо поворачивается, туго, тяжело, веревка дергается, вырываясь из паутины, и натягивается.

– О, пошло, двигается, Сильвер, смотри!

Только сейчас я замечаю, о чем он: чувствую холодные потоки вечернего воздуха – крыша открывается, как распускающийся цветок. Все помещение озаряется ослепляющим светом.

– Ты это видела?

Мы прячем глаза за ладонями и отшатываемся назад. А потом я осознаю, что он сделал. Финч не только впустил ночное небо.

Он впустил Харибду.

* * *

А между тем через бездну пространства на Землю смотрели глазами, полными зависти, существа с высокоразвитым, холодным, бесчувственным интеллектом, превосходящие нас настолько, насколько мы превосходим вымерших животных, и медленно, но верно вырабатывали свои враждебные нам планы.

Герберт Уэллс. Война миров

Начинается. Я чувствую, как меня ищет луч обновления Защиты, как он вспыхивает в триумфе, нащупав мою кожу. Я чувствую, как серебрятся мои глаза, пока я кручусь, падаю на пол.

– Что не так? – спрашивает Финч.

– Мне нужно… пространство, не могу дышать. – Он все равно продолжает нависать надо мной, обеспокоенный.

– Сильвер?

Я отворачиваю лицо. Ему нельзя видеть мои глаза. Кожу щиплет по всему телу.

– Мне нужно уйти. – Я вскакиваю на ноги, отталкиваю его.

– Что? Но почему?

Я дергаю дверь, но она заперта. Наверное, Финч ее закрыл, чтобы нас никто не побеспокоил. Я в ловушке, и моя Защита обновляется, соединяет меня с кораблем против моей воли. Кожа сияет, луч пытается выдернуть меня из метаморфозы, обнажить меня до истинной формы, чтобы ему было проще сканировать кожу. Я прячу руки. Чувствую, как мое тело постепенно охватывает серебрение.

– Ключ! Дай мне ключ! – требую я.

– Сильвер, посмотри на меня. – В его голосе отчаяние. Он пытается удержать меня, но я стряхиваю его руки. – Что, черт возьми, происходит?

– Пожалуйста! – Я задыхаюсь. – Выпусти меня…

Он возится с ключами, но я больше не могу ждать: сейчас он увидит, увидит, что я такое.

Я поворачиваю ручку и прилагаю все свои силы, чтобы выломать запертую дверь, распахиваю ее. Быстро перебираюсь по террасе на крыше и карабкаюсь через ее край, игнорируя зов Финча. На помощь приходит дерево. Я седлаю его ветвь и прячусь глубоко в тени, где наконец чувствую себя в безопасности.

Он до сих пор продолжает звать, слышен звук хлопающей двери, бегущих ног. Моя кожа леденеет и сияет. С меня полностью спадает человеческая форма. И вот я вся в серебре. Я снова харибдианка.

Слышатся голоса, Финч появляется внизу, на парковке. Лает Пеппер. Я спрыгиваю с дерева в траву, приземляюсь на четвереньки, тяжело дышу. Сердце стучит. А потом я бегу, вдоль тропинки, между деревьями. Мне нужно спуститься с холма, мне…

Холодный луч леденит. Опушка подсвечена, но не лунным светом, а зависшей над ней Харибдой.

Я окружена со всех сторон. Они снова меня нашли. Я не могу двигаться. Я попала в ловушку захватного луча. Свет пульсирует. На моих глазах брюхо корабля раскрывается, словно металлический цветок. В его центре бесчисленным количеством цветов вращается Воронка.

В луче я теряю вещественность.

Белый свет.

Земля полностью исчезает.

И теперь я нахожусь в комнате. Белой, неприветливой, слепящей.

Я стою на четвереньках, полностью в серебре. Одна. Не видно, где кончаются стены и начинается потолок. Никаких порталов. Только бесконечный холодный белый цвет. А потом я понимаю: я в камере Исправления поведения.

Я снова на Харибде.

* * *

Добро пожаловать назад, Первый Пионер.

Я вернулась обратно, словно Земля все это время была сном, словно я никогда и не уходила.

Как я когда-то могла находить голос Основателей приветливым? Даже добрым? Он тонкий и леденящий.

– Зачем вы меня сюда затащили? – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно. Мне нельзя показать свой страх.

Мы скучали по тебе, Первый Пионер. С тех пор как ты в последний раз обновила Защиту, прошло много времени.

Я не отвечаю.

Мы заметили, что ты избавилась от своей человеческой хозяйки. Почему?

– У меня отпала необходимость в ней.

Движение в воздухе, Основатели обрабатывают мои слова. Никаких им «о Основатели» и «о Харибда». Я сама не могу поверить своей дерзости. Это что-то новенькое. Другое. Раздается жужжание. Я чувствую потоки силы.

Комнату заполняет шипение, пробуждающее сте-ны-проекции. Они больше не пустые, на них вспыхивает Воронка, пульсирующая и вращающаяся.

Вокруг меня что-то сжимается, легко, почти неуловимо. Сначала я ощущаю это на запястьях, потом на груди. Меня связывают невидимыми жгутами. Холодный яркий свет. Я зафиксирована в положении на четвереньках и не могу ни пошевелиться, ни сопротивляться.

Подними голову и посмотри вверх. – Теперь их голос звучит по-доброму.

Вспыхивает луч Защиты.

Воронка на стенах-проекциях съеживается, на ее месте появляется лицо Финча, становится ближе. Он улыбается, закрывает глаза. Я вижу его губы. Чувствую теплый момент его поцелуя, пока…

Нет.

Они крадут мою информацию. Пытаются найти путь внутрь, считать мою кожу, увидеть, где ко мне прикасались. Как и в прошлый раз, они просканируют каждое прикосновение и заставят кожу гореть.

В этот раз я не пущу их.

Я не позволю им увидеть…

Как руки Финча сжимают мои, как его пальцы скользят по моему предплечью, горлу, плечам. Множество поцелуев. Его губы на моих губах. Наши переплетенные языки. Его зубы, покусывающие мою нижнюю губу.

Я не поделюсь с ними ни моим сердцебиением, ни жаром наших дыханий, ни тем, как мы отодвигаем одежду друг на друге, чтобы прикоснуться. Ни одним из слов, произнесенных шепотом по утрам и вечерам.

Все эти воспоминания мои и им не принадлежат. Я не поставлю Финча под угрозу. Я не позволю им узнать его так, как знаю его я.

Луч Защиты сияет, и моя кожа светится, и я…

Оборачиваю процесс вспять.

Свет мигает и гаснет. Мерцание, потом лицо Финча исчезает со стен-проекций.

Теперь свет исходит только от моей кожи. Он сияет, но не от их Защиты. Это моя собственная энергия. Я смотрю на свои руки, на свою силу.

Разъяренный голос Харибды, Основателей гремит, визжит:

Ты пытаешься скрыть что-то от нас!

Но нет, происходит что-то еще.

Прямо в моем разуме. Нечто похожее на перелистывание страниц в книге. Быстрее и быстрее.

Я вижу дверь. Она белая и словно шипит. Я узнаю комнату по звуку. Приглушенный посасывающий звук труб от инкубаторов. Легкое гудение, успокаивающий пейзаж. Многочисленные ряды ростовых капсул, наставленные в несколько уровней. Я здесь уже была, очень и очень давно. Я внутри Воспитательных комнат.

Внутри каждой капсулы лежат еще не готовые к появлению на свет малыши. Мониторы проверяют их жизненные показатели: уровень подсвеченности околоплодной жидкости, совершенствование кожи, модификация кожных биопластин. На самого близкого направлен луч Защиты. На моих глазах луч расширяется. Защита распределяется по коже, шипит, вцепляется в нее и наконец подчиняет.

Ребенок сосет большой палец. Успокаивающий пейзаж немедленно исчезает, вспыхивает сенсор, капсула искрит. Младенец отдергивает палец.

Я читаю его идентификационный экран: «Партия № 30».

В этом видении у меня нет тела. Я одна из двенадцати. Я Основатель. Я слышу их приказы так, будто они мои собственные.

Избавьтесь от этой партии. Скорректируйте ген эмпатии у следующего поколения. Скормите их кожу Воронке, чтобы повысить энергию корабля и предотвратить очередной блэкаут.

Малыш шевелится. Поворачивает голову лицом ко мне.

Пока я на него смотрю, крышки открываются. Он уставился на меня своим серебристым взглядом. Возвращает палец обратно в полуоткрытый рот, вспоминает, что нельзя, и отдергивает.

Подождите. Оставьте вон того в качестве резерва. Контрольного экземпляра, с которым можно будет сравнить новую партию.

Капсулы вокруг опустошаются. Уровень внутриутробной жидкости падает. Шипящее лязганье, головки других ростовых капсул раскрываются, зияя как голодные рты. Их содержимое мокрое и блестящее. Мониторы придвигаются к ним, и видение растворяется. Я возвращаюсь в камеру Исправления поведения, хватая ртом воздух. Что сейчас произошло?

Невидимые путы продолжают сковывать мою шею и запястья. Стены-проекции все еще пустуют.

Я не понимаю. Что это было за видение? Что я сделала? Я словно вселилась в разум Основателей, смогла проникнуть в их память.

А потом до меня доходит. Отразив луч Защиты, я не только не дала Харибде считать информацию с моей кожи, но и считала их собственную. Каким-то образом я сумела войти в сознание Основателей. Я побывала в разуме Двенадцати.

* * *

Так думаешь, ты особенная, Пионер?

Веревки, сдерживающие меня, распускаются, я больше не стою на полу на четвереньках, а лежу на поднятой платформе. Я сопротивляюсь, но обратная защита, или что это было, меня совсем вымотала. Осознают ли Основатели, что я сейчас сделала?

Я нахожу в себе силы на то, чтобы поднять голову. Мне нужно отсюда выбираться.

– У вас есть все необходимое. Обновление Защиты завершено.

Ты лжешь.

Стены-проекции дергаются и поблескивают.

Ты не первая.

Я затихаю.

И до тебя были те, кто пал. Позволь нам показать тебе, что случается с теми, кто предает нас.

Дует тонкая струйка ветра. Комната мерцает, появляется голограмма зала Отбора. Передо мной возникает платформа для испытаний, зависшая над Воронкой. На ней стоит фигура, которая смотрит за край. Я ее уже видела. Это тот самый харибдианец, которого толкнули в Воронку, когда мы с Кадетом-10 впервые выбрались наружу во время блэкаута.

Этот разведчик сбился с пути. Он забыл, на чем должен фокусироваться, не смог следовать Мантре. И что еще хуже, вступил в отношения с человеком.

Разведчик?

Я не понимаю.

Нас всегда учили тому, что разведчики Первой волны были слабее нас. На Земле им не хватало нашей силы, потому что их вывели только для того, чтобы трансформироваться, но не вселяться.

Разведчик поднимает руки.

Снимай свою кожу, – командует голос Основателей в воспоминании.

Моя собственная кожа натягивается. На моих глазах разведчик подцепляет ногтями заднюю часть шеи и тянет.

Без своей кожи ты ничто. Мы усилили ее. Дали тебе Защиту. Это наш подарок, а ты его отвергнул.

Разведчик кричит. Я чувствую на себе каждый кончик его ногтя как кончик лезвия, когда он снимает свою кожу. Я чувствую каждый разрыв так, словно он мой собственный.

Видишь, что происходит, когда ты не подчиняешься нам? – Голос Основателей – сплошное шипение, они снова обращаются ко мне: – Этот разведчик настолько очеловечился, что забыл, кто он такой. Он больше не заслуживал своей харибдианской кожи. Как и ты, он отказался обновить Защиту. С презрением отверг нашу протекцию. Он позволил людям коснуться его своими лапами, смешал с ними свою слюну и слезы. Были и другие, настолько зараженные людьми, что решили остаться с ними. – Голос Основателей начинает звучать с сожалением. – Такая бездумная трата нашей заботы и ресурсов. Мы не могли по-другому проучить тех, кого мы поймали. Они должны были преподать урок другим.

Теперь я смотрю вниз с парапета на Воронку. Снизу вверх на меня смотрят разведчики – те самые, которые, как они нам говорили, пали под воздействием земных болезней, измотанные своей миссией. Однако теперь я вижу, что их принесли в жертву кораблю, сняли с них кожу, наказали за надуманную слабость.

Я чувствую их боль как свою собственную. Основатели сохранили память их кожи, а теперь пользуются ею, чтобы причинить мне боль. Напомнить, какая судьба меня ждет, если я продолжу их предавать.

Я пытаюсь сосредоточиться на чем-нибудь хорошем. Заставляю себя думать о Финче. Его глазах. Какие они? Добрые. Как насчет его запаха? С дымом. Лимонный. Зеленый. Собака. Думай о Пеппер, ее глазах, следящих за тобой на кухне. Перекрещенные лапы – одна лежит на другой. Шевеление ее бровей.

Однако моя кожа продолжает отходить, я словно заперта в воспоминании разведчика, раскрываюсь слой за слоем. Я ничто, один сплошной серебряный крик, пока…

Если ты не подчинишься, настанет твоя очередь. Это последнее предупреждение тебе.

– Я все еще я, – шепчу я, пока меня выбрасывает обратно на Землю.

* * *

– Сильвер?

Я открываю один глаз. Земное небо плывет.

Я лежу на опушке. На меня сверху вниз смотрят добрые карие глаза.

Финч дышит со свистом.

– Сильвер, твоя кожа… она вся покрыта следами ожогов. Что, черт возьми, с тобой произошло?

Я отодвигаюсь от него, стараюсь прикрыться.

– Позволь мне…

Моя кожа горит, ей больно. Всему телу больно.

– Твое лицо, шея. Все. Я не понимаю. Не могла же это быть молния? Нужно найти помощь, вызвать врача…

– Нет!

Хриплый возглас. Мой собственный голос.

– Ох, Сильвер. Тебе больно?

Я киваю. Сейчас все мои силы уходят только на то, чтобы поддерживать мою человеческую форму.

– Могу я взять тебя на руки? Очень осторожно?

Я качаю головой. О, как бы мне хотелось оказаться в его объятиях.

– Просто прикоснуться тогда? Слегка? Палец к пальцу? Подержаться за руки?

– Ты не можешь… Я не могу…

– Но почему, Сильвер? – Слышу его дыхание. Вздох. – Ладно, не важно. Можешь мне ничего не говорить. Не сейчас. Подожди меня тут.

Я дрожу, закрываю лицо руками. Мне хочется спрятаться, как животному. Я даже не могу понять, ночь – холодная или теплая. Вернулись совы, бросая в воздух свой клич. Нить, перехваченная и удержанная, соединяющая дерево с деревом. Я никак не могу выкинуть из головы жесткий холодный свет Харибды, не могу забыть лицо разведчика, скармливающего Воронке собственную кожу.

Основатели оставили мне подарок на прощание – возможно, это и есть мое последнее предупреждение: клеймо на мою кожу. На то, чтобы излечиться, уйдет много времени. И помимо всего этого, в моем сознании ярко горит воспоминание о том, что я увидела в Воспитательных комнатах.

Я пока не в состоянии переварить все, что случилось. Пока что для меня все – одна сплошная боль.

Возвращается Финч, опускается передо мной на колени:

– Послушай, я не буду к тебе прикасаться, Сильвер. Я обещаю. Но пожалуйста, позволь мне помочь тебе. – Он снова вздыхает. – У меня есть плед. Он очень мягкий, один из пледов Дудлс. Ты знаешь, что она не переносит ничего шершавого и жесткого на своей коже. Могу я укрыть тебя им, очень-очень осторожно, чтобы ты больше не дрожала?

Я едва заметно киваю.

– Мне правда очень хочется обнять тебя, Сильвер. Мне больно от того, что тебе больно. – Его голос напряжен, он заворачивает меня в плед.

* * *

Каждая капля дождя колет. Каждый шаг – как по битому стеклу.

Гуляющие глазеют на меня, пока я спускаюсь по ступеням, ведущим к дороге. Я не знаю, сколько времени прошло. Издалека слышу голос Дудлс:

– Что с ней такое, Финч? Может, нам позвонить мамочке?

– Нет-нет, Дудлс. С ней все будет хорошо. Она не хочет беспокоить маму, о’кей?

Крепкие руки помогают мне дойти до дома. Наконец мы оказываемся внутри. Вот так, один шаг за другим. Слышен звук воды. Потом меня бережно отводят в ванную. Дают полотенца, все еще теплые после сушилки.

– Я помогла набрать ее для тебя, – говорит Дудлс, тише, чем обычно. – Еще я положила в нее несколько моих рождественских бомбочек с Дартом Вейдером. Они пахнут яблоком, а вот как пахнет настоящий Дарт Вейдер, я не знаю.

Нервный голос Финча:

– С тобой точно все нормально? Ты не… Эм… Ты не упадешь в обморок?

Я трясу головой. Начинаю снимать кофту. Он отворачивается. Дверь закрывается, и я вхожу в воду – она комнатной температуры. Опускаюсь вниз, вниз, вниз, вниз, вместе с лицом, под воду, даю пузырькам пощекотать щеки и уши, даю волосам свободно виться и колыхаться. Касаюсь кожи – больно. Сажусь, подбираю ноги, обнимаю колени, прижимая их к себе, и дрожу, несмотря на успокаивающую воду. Смотрю на отметины ожогов и думаю обо всех местах, которые я не позволю Основателям увидеть. Поцелуй здесь, поглаживание там, момент, когда Финч заправил мне прядь волос за ухо, пробежался подушечками пальцев по горлу.

Моя кожа вобрала в себя все. Когда-то я ничего не чувствовала. Теперь я чувствую слишком много.

– Сильвер? – раздается голос Дудлс за дверью. Он вытягивает меня из нежной воды, заставляет открыть глаза. – Я кое-что тебе принесла. Чашку чая от грусти.

Я слышу звон чашки о блюдце. Наверное, она несет ее очень осторожно.

– Можно войти? Мамочке нравится, когда я приношу ей чай в ванную.

Я говорю «да», и Дудлс мягко открывает дверь. Аккуратно ставит блюдечко с чашкой на уголок ванной. Она добавила сахар – подмигивают просыпанные кристаллики. Еще она принесла шоколадные печенья, они оплавились по краю от горячего соседства. Дудлс облизывает пальцы, хмурится:

– Можно я одну съем?

Она садится на крышку туалета и шумно ест. Я ныряю обратно в воду. Она болтает ногами, грызет печенье и не уходит.

Под ее внимательным взглядом я беру чашку, пью крепкий сладкий чай и ем печенье.

– Тебя кто-то обидел, Сильвер?

– Совсем чуть-чуть, – говорю я, и она удовлетворенно кивает.

– Так и думала. В следующий раз скажи мне, я им покажу моим лазером-бластером.

Когда Дудлс становится скучно, она уходит, гремя пустой чашкой и блюдцем, а я смываю с себя крошки. Касаюсь кожи – боль неожиданна, как пожар. Смотрю, как вода уносится водоворотом, поднимаюсь из ее аромата, заставляю себя стоять, но не без опоры. Медленно промокаю себя полотенцем. Оборачиваю им себя так, словно могу разрушиться в любой момент.

Снова стук в дверь, в этот раз тише.

– Как ты тут? – Финч передает мне баночку с кремом. – Мама всегда наносит это на ожоги.

Я кладу баночку в карман халата:

– Спасибо.

Он колеблется.

– Я не знаю, что случилось, но хочу, чтобы ты знала: я здесь, чтобы помочь тебе. Если хочешь, идем ко мне в комнату. Просто полежи на кровати, пока тебе не станет лучше.

Я смотрю на него:

– Сначала мне нужно немного побыть одной. А вот потом я буду очень рада к тебе прийти.

* * *

Я дрожу и запахиваю халат плотнее. Я сижу на кровати Сильвии. Мой разум анализирует.

Почему Основатели позволили мне вернуться? Теперь у меня есть подтверждение тому, что уровень энергии на корабле низкий. Основатели сами об этом сказали в своем воспоминании. Назвали это причиной блэкаутов. Возможно, путешествие на Землю окончательно истощило ресурсы.

Я надеюсь, они не поняли, что я обратила Защиту вспять, что я получила доступ к их ментальным архивам.

Я была Основателем. Я оказалась в сознании Двенадцати. И я ощутила…

Вот что меня испугало больше всего. Когда от младенцев в ростовых капсулах избавлялись, я не ощутила сожаления. Вместо этого я испытала радость. Триумф. Наконец-то мы на шаг ближе к нашей цели. Хорошо сработано.

Я осторожно копаюсь в своем сознании – бережно, медленно, словно вокруг зуба, который шатается.

Если сказанное правда, то почему Основатели убивают малышей? Их так тщательно выращивают. Как это вписывается в план, о котором они нам рассказывали, – массовую колонизацию? Может, они избавлялись только от части детей, тех, у кого был ген эмпатии? И что они имели в виду под «резервом»?

Я не знаю, это было свежее воспоминание или из далеких времен. В любом случае оно объясняет, почему эти комнаты так долго были закрыты. Возможно, на поддержание Воспитательных комнат и выращивание младенцев тратится слишком много сил.

Как и в случае с провинившимися разведчиками, Основатели скармливают кожу младенцев Воронке, чтобы корабль продолжал работать. Верный показатель того, в каком отчаянном положении они, должно быть, находятся.

А если малышей больше нет, значит все еще серьезнее: все зависит от нынешнего поколения кадетов.

Значит, Основатели не настолько могущественны, как хотят казаться.

Нам говорили, что разведчики Первой волны были слишком слабыми и физически уязвимыми для жизни на Земле. Но оказалось, что это не совсем правда.

Я не первая, кто ослушался Мантры. И я не первая, кто влюбился в человека. У меня даже сложилось впечатление, что некоторым разведчикам удалось сбежать. Основатели скрыли от нас эту информацию, конечно же, они ее скрыли. Зачем еще им подсаживать идеи в наши головы, кроме как для того, чтобы укрепить собственное влияние? Должно быть, они думали, что возвращать бунтовщиков слишком рискованно. Гораздо проще вырастить новое поколение кадетов, сделать их более жестокими, сильными, выносливыми. А все для того, чтобы лучше выполнялись приказы Основателей.

Я раздумываю обо всех разведчиках, которые сбежали и стали жить на Земле в качестве людей. Если они смогли это сделать, то почему бы и мне не суметь?

* * *

– Так ты расскажешь мне? О том, что случилось в галерее? Почему ты сбежала из обсерватории?

Мы лежим бок о бок. Финч очень осторожно намазал мазью все мои самые болезненные ожоги. Сейчас же мы просто вдвоем дышим в одном ритме.

– Я… не могу.

– С тобой это сделал кто-то, кого ты знаешь? Ты от кого-то прячешься? И поэтому приехала сюда?

Он ближе к правде, чем думает.

Мне так хочется ему все рассказать. Но я боюсь выдать очередную «нехорошую» правду. Я не хочу его потерять. Если я сейчас потеряю Финча, я перестану существовать. По крайней мере, полноценно. Я буду полусуществом, вращающимся в пустоте. Когда он рядом, я чувствую себя заземленной. Здесь, с ним, я дома.

– Пожалуйста, Сильвер. Может, я помогу?

– Ты не сможешь мне помочь. – Мой голос – шепот.

– Мне невыносимо смотреть на то, как ты страдаешь, Сильвер. Я… Я правда тебя люблю. – Пауза. – Вот. Я сказал. Хотя изначально и не собирался, потому что всегда чувствовал себя так, словно ты от меня прячешься и что-то скрываешь. Я не был уверен в том, что ты ко мне что-то испытываешь. Но сейчас я говорю правду. Хочу, чтобы ты знала.

Я медленно, совсем чуть-чуть, поворачиваю голову. Смещаюсь так, чтобы мы видели лица друг друга. Его теплые и темные глаза встречаются с моими. Я говорю ему правду, которую ему можно и нужно услышать:

– Я тоже тебя люблю.

И всю ночь напролет мы лежим рядом друг с другом.

И пристально смотрим друг на друга.

* * *

Даже через несколько дней меня не отпускает воспоминание о том, как я оказалась в разуме Основателей, оно как налет. Я не могу забыть вскрытые ростовые капсулы. И хотя моя кожа постепенно заживает, Харибда как будто бы всегда рядом, зависла надо мной, сидит внутри меня. Им нужна моя кожа и записанная на нее информация.

«Люди проберутся тебе под кожу», – говорили они. Основатели меня об этом предупреждали, это записано в Мантре. Однако они никогда не объясняли, как именно это произойдет. И как всегда, они лгали. От отсутствия прикосновений гораздо больнее, чем от самих прикосновений.

Я поворачиваю руки ладонями вниз, обвожу взглядом вены, проглядывающие из-под моей кожи. Я знаю, что эта плоть – всего лишь копия, всего лишь моя харибдианская кожа, копирующая человеческую. Однако тело чувствуется как мое собственное. Я чувствую себя человеком.

Как и все остальные на корабле, когда-то я хотела быть только тем, что во мне хотели видеть Основатели. Они породили меня, натренировали меня, сделали меня послушной. И я никогда не ставила это под сомнение. Кем я была раньше? Была ли я когда-либо чем-то большим, чем просто полусущество, продукт Харибды?

Они убедили меня в том, что они моя семья и что этого достаточно. Они никогда не говорили, что поцеловать другого – все равно что потерять саму свою суть. И при этом стать новой, более настоящей версией себя. Испытывали ли они когда-то эти чувства, а потом просто стерли? Основатели превратились в камень. Они давно забыли, что такое – доверять, стать уязвимой версией себя.

Жизнь на Земле заставляет меня хотеть большего.

– Сильвер! – Дудлс вбегает в кухню, где я сижу с Финчем, пока он готовит мне обед. Она вручает мне листок бумаги с рисунком.

– Не сейчас, Дуд, – говорит ей Финч.

Она корчит гримасу и убегает. Слышен намеренный топот ее ног по лестнице.

Финч вздыхает:

– С той ночи ты ведешь себя так тихо. Это из-за меня? Я тебе надоел?

Он пытается говорить непринужденно, но в происходящем нет никакой легкости и быть не может.

– Тебе все еще больно?

– Немного. – Я опускаю рукава.

– И ты все еще не хочешь мне рассказать? – Финч нарезает помидоры для бутербродов с сыром. Он отвернулся от меня, но по его напряженной спине я вижу, что ответ много для него значит.

– Я хочу. Очень сильно. – Я делаю глубокий вдох. – И однажды я, возможно, смогу рассказать.

Возможно, Основатели однажды осознают, что их угрозы меня не напугают. Даже после того, что произошло на этой неделе. Потому что теперь я знаю – их угрозы пустые.

Корабль умирает, теряет силу, его популяция сокращается. Больше нет малышей, которые смогут стать следующими пионерами. Другим кадетам не хватает навыков, они даже до Отбора не дошли. Единственную равную мне, Кадета-10, уже скормили Воронке. Все, что мне осталось делать, – как и прежде, держаться в стороне и сконцентрироваться на том, чтобы не подпускать к себе Основателей. Я только и могу надеяться на то, что это сработает. И на этот раз я сделаю все, чтобы это сработало. Больше никакой самоуверенности, никаких ошибок.

Финч не отвечает. Я наблюдаю за тем, как он нарезает сэндвич на аккуратные квадраты. Потом хмурится и подходит ко мне:

– Тебе не кажется, что рисунки Дудлс какие-то странные?

– Что ты имеешь в виду под «странными»?

– Ну, тебе не кажется, что в них есть что-то пугающее? Вот, посмотри, например, на этот…

Он поднимает ее последнее творение, и мы оба молча его разглядываем.

Мое сердце охватывает холод.

– Теперь понятно, что ты имел в виду.

* * *

Если хочешь сохранить секрет, надо скрыть его и от себя.

Джордж Оруэлл. 1984

– Ты в порядке, милая?

Трехпалый сидит на своем любимом месте, у библиотечной лестницы. Он читает «1984». Я сажусь рядом с ним на асфальт. Элвис тыкается в меня, чтобы я его погладила. Рядом со спальным мешком его хозяина выстроилось в ряд восемь одноразовых стаканчиков из-под кофе.

– Терпеть не могу это пойло, – говорит Трехпалый, перелистывая страницу большим пальцем. – Мне нравится, когда кофе черный и крепкий, как его делают в Италии. Espresso doppio – вот это по мне, – говорит он с акцентом. – Не то что это жидкое белесое нечто. Но люди хотя бы действуют из лучших побуждений. Бетти предложила мне свободную комнату в ее доме. Я на днях помог ей освободиться от оставшихся ненужных вещей. Говорит, что благодаря тебе чувствует, словно дом снова стал ее. – Он щекочет Элвиса под подбородком. – Я подумываю над этим, – добавляет он. – Она говорит, что я составлю ей неплохую компанию. – Он смотрит на меня. – Что-то случилось? – Его глаза излучают доброту.

Женщина с коляской бросает ему несколько монет.

– Меня пытаются найти кое-какие люди, – говорю я.

Трехпалый смотрит на меня внимательнее:

– Ты попала в переделку, Сильвер?

– Нет. Да.

– То-то ты стала такой тихой. Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Я мотаю головой, и он вздыхает. Я не могу рассказать ему о рисунке в моем кармане. О том, как по спине пробегает холодок при взгляде на него. На первый взгляд кажется, что это просто красивая картинка. Дудлс нарисовала дождь всеми цветами радуги. Но Финч был прав: он выглядит пугающе. И только я знаю насколько.

Дело даже не в том, что дождь изгибается вокруг изображенной на рисунке фигуры и никак не касается ее. И даже не в глазах, раскрашенных оттенком «ледяная сталь». Хотя они и кажутся слишком большими для фигуры, стоящей у знакомого дерева. Дело в самом дереве: его выдают изгиб центральной ветви, похожий на локоть, и желтая собака под ним.

Это наше дерево, наш сад.

А еще больше пугает второй рисунок: на нем изображен спящий ребенок. Дудлс нарисовала девочке два пучка волос – по одному с каждой стороны. В ее руках зажат Сердитый кролик, оставшийся без одного уха, аккуратно раскрашенный. Над ребенком стоит все та же фигура: высокая, сияющая, серебряные глаза наблюдают, пронизывают насквозь.

Я быстро сканирую книгу Трехпалого: она про надзор, крыс и предательство.

– От этой книги меня охватывает дрожь. – Трехпалый пристально смотрит на меня.

Я роняю книгу и ухожу.

* * *

Треск, шипение. Мы все поворачиваемся к приемнику.

Стелла находит свои ключи в коробке с угощениями для Пеппер.

– Радио часто так делает в последнее время. Интересно почему?

«Потому что я до сих пор не обновила Защиту», – думаю я. Они пытаются добраться до меня. Писк и скрежет. Пеппер поднимает на меня взгляд и скулит. Закрывает голову лапами.

Я отключаю радио, прежде чем звуки превратятся в слова, произнесенные высокими голосами, прежде чем они превратятся в завывания Воронки.

– Нет! – возмущается Дудлс. – Сейчас же включи радио обратно!

– Дудлс, хватит быть такой грубиянкой. – Стелла возвращается с охапкой рабочих тетрадей в руках. Смотрит на меня, как будто заранее извиняясь, и снова включает радио. – Если я тебе один раз сказала…

– Ш-ш-ш, мама. Они собираются сделать объявление.

И да, мы здесь все в предвкушении, скоро объявим, кто же выиграл главный приз в нашем Большом конкурсе. Надеюсь, все вы, ребята, слушаете внимательно!

– Началось! Началось! – Дудлс начинает прыгать.

Радио трещит и кашляет, потом раздается жизнерадостный голос:

Барабанную дробь, пожалуйста. О’кей, ребята, замечательно. – Пауза. – Теперь я могу объявить, что главный приз… за победу в конкурсе «Яркая звезда» от радио «Мальдип» получает…

– Ну давай уже, давай. – Дудлс качается на спинке стула.

Один день в роли космонавта: реалистичная симуляция взлета, ощущение невесомости, обед из настоящей космической еды…

Дудлс танцует по всей кухне. Пеппер присоединяется к ней. Стелла пытается ее успокоить:

– Хорошо, Дудлс, ты же понимаешь, что можешь и не победить, а?

Дудлс не обращает на нее внимания и смотрит на меня:

– Но я выиграю, потому что Сильвер мне помогла. Правда, Сильвер?

Стелла улыбается мне:

– Ты просто ангел. Боюсь, я не слишком в этом разбираюсь. Еще раз: что тебе надо было сделать, Дуд?

– Мама, я тебе уже рассказывала!

– Извини, милая, и правда рассказывала. – Стелла хмурится, проверяя свою сумку. – Так, оцененные работы девятиклассников на месте. Эссе десятиклассников тоже. И ролл с фалафелем на ме… Ой! Пеппер!

Я оттягиваю собаку от сумки Стеллы.

Яркая звезда становится все ближе и ближе к нам, у вас нет никаких причин, чтобы не подать заявку сейчас и не продвинуться дальше с проектом. Нет ведь, ребята?

– НЕ-Е-Е-Е-ЕТ, – вопит Дудлс.

А теперь о последних наблюдениях. Билл из Дербишира пишет нам, что наблюдал Яркую звезду из Мэтлока, в районе национального парка «Пик-Дистрикт». Пишет нам и Хлоя из Бакинхема… И Роберт из Восточной Англии… И Санджид из Дадли…

Похоже, сообщений об аномалиях становится все больше и больше… Джаз из Берхема говорит, что она стала жертвой странной активности в Мальдипах… «Это потрясло меня до глубины души… Машина теряла мощность, ехала все медленнее. Потом просто остановилась. Полностью заглохла. Приборная панель погасла».

– С нами тоже такое было, – говорит Стелла, широко раскрыв глаза.

Джаз говорит, что следующий фрагмент, который она помнит, – как она просыпается в машине, припаркованной на обочине Старой карьерной дороги.

– Интересно, что это могло быть?

– Что они говорят, мама?

Радио шипит и замолкает.

Я жду, пока все разъедутся по своим разным школам, а потом закатываю рукав. Мои ожоги снова сияют, каждый – яростно, словно стараясь активно напомнить о себе. Я снова обманула их ожидания и не подчинилась, была не в состоянии удержаться от прикосновений к людям.

И все же я могу справиться с болью. Все, чего мне требуется, – избегать холмов. Если я откажусь обновлять Защиту, тогда Харибда не получит мою информацию. А без нее они не смогут начать вторжение. Финч и его семья будут в безопасности. Мне просто нужно быть сильной и отстаивать свою свободу. Вынести урок из того, что случилось в обсерватории. Я повторяю это снова и снова, превращая эти слова в свою новую Мантру.

Последний отпечаток пальца Финча – он погладил мое запястье прямо в этом месте – ярко вспыхивает в качестве предупреждения. Я прячу его под рукавом блузки в горошек, которую дала мне Бетти.

* * *

– А Пеппер сегодня была на прогулке? – Пеппер носится вверх и вниз по лестнице, высунув язык.

Стелла поднимает на меня взгляд, отрываясь от шитья. Она приделывает кусочки от первых ползунков Финча и Дудлс к своей последней бумажной скульптуре. В этот раз фигура похожа на птицу. Она дрожит на сквозняке, возникшем из-за открытой двери. Ей хочется полететь.

– Солнце заходит. Говорят, это самый жаркий апрель за последние годы.

На ней надето оранжевое летнее платье, расшитое золотой нитью. На нем алеют попугаи, а еще оно открывает ее руки и плечи и большую часть декольте. Она откидывается на спинку стула со вздохом и смотрит на дверь.

– А хотя, похоже, скоро пойдет дождь. Ну а я люблю солнце. Впитываю его в себя, как ящерица.

– Хочешь, я с ней схожу? – У Финча синяки под глазами от поздних смен.

– Я сейчас сама схожу, – говорю я.

Пристегиваю поводок к ее ошейнику, Пеппер попрыгивает и вертится. Слишком очевидно, что она весь день сидела взаперти. Я ищу дождевик, чувствуя на себе задумчивый взгляд Финча, беру гигиенические мешочки.

– Ну все, я пошла. – Закрываю за собой дверь.

Снаружи солнце уже садится. Пеппер тянет меня вперед. Она боится, что я передумаю. Я оборачиваюсь и машу Финчу, который стоит у кухонного окна. У меня нет выбора, я должна ее выгулять.

Знаю, что это странно, но внутри я чувствую себя безопаснее теперь даже в дневное время. В стенах дома, даже в шуме и суматохе этой семьи, мне гораздо проще забыть о том, какую угрозу представляет Харибда. Я верю, что, пока избегаю холмов, они не смогут до меня добраться. Хотя по радио уже передавали, что немало человек видели Харибду прямо над городком. И Финч тоже видел со своей качели.

Однако раз теперь я могу обращать Защиту вспять, значит я должна быть в безопасности. Они не могут меня отследить; они не способны меня снова поймать захватным лучом. Но у них есть вся предыдущая информация. Они знают, где я живу.

Возможно, мне стоит продолжить обновлять Защиту, чтобы убедить их в моей покорности. Однако тогда Финч и его семья окажутся уязвимы.

Нет, Харибда все равно отступит к холмам, чтобы за ней лишний раз не наблюдали. Им придется ждать, пока я сама к ним не приду. Ведь так?

В мысли вклинивается помеха – Пеппер нетерпеливо тянет меня за поводок. Спустить ее с поводка или нет? Если я отпущу ее побегать по полю, она высвободит всю свою накопившуюся энергию и потом будет спокойно спать. Но вдруг Пеппер убежит? Она может учуять запах лисы, барсука или крысы. И мне придется ее искать. Я смотрю на темнеющее небо и дрожу.

В конечном счете я отстегиваю поводок от ошейника, потому что она не виновата в моих страхах. Она мгновенно срывается с места – радостная, свободная и гавкающая. Впереди что-то мелькает. Что-то субтильное, подтянутое и легкое – нечто среднее между кошкой и собакой. Лиса.

– Пеппер! – кричу я.

Рядом никого нет. Я бегу во весь дух через поле, в просвет между деревьями. Лисица ускользает в ночь. Пеппер скребет забор и скулит.

Я хватаю ее за ошейник и заново пристегиваю поводок. Лиса убежала, но теперь небо озарено звездами. Это может означать только одно.

* * *

Трехпалый спит. В одной руке у него высокая банка, в другой – книга. На голове пристегнут фонарик. Элвис машет хвостом, но не поднимается. Я убираю книгу Трехпалого в сторону, чтобы его «Special Label» на нее не пролился.

Пеппер тыкается в мою руку.

– Тихо, – говорю я ей.

– Что-то не так? – сонный голос Трехпалого.

– Слишком много звезд, – говорю я.

– А.

– Можно я пережду здесь?

– Чувствуй себя как дома. Подумал, проведу еще одну, последнюю ночь на привычном месте. Мы живем в свободной стране, – по крайней мере, мне так говорили. – Он вздыхает и опять проваливается в сон.

Воцаряется тишина, мягкая, как страницы его книги. Слышно только, как Элвис похрапывает, иногда виляния хвоста Пеппер. Я застегиваю дождевик до самых глаз. Он принадлежит Финчу. Зарывшись носом в капюшон, я чувствую запах парня – теплый, безопасный, мой.

Я не знаю, сколько времени мы провели в тоннеле, но наконец-то прибывают дождевые облака.

– Пойдем, – шепчу я Пеппер.

Почему-то, когда небо не усеяно звездами, я чувствую себя безопаснее. В поле зрения нет никакой Яркой звезды. Вместе с Трехпалым и Элвисом я как будто в укрытии. Но темный парк таких ощущений не вызывает. Даже Пеппер чует. Она перестала вилять хвостом, держится ближе ко мне, дрожит.

Мы достигаем игровой площадки, пустой без людей. Только болтаются качели. Рядом с урной крутится от ветра упаковка из-под чипсов. Неожиданный порыв срывает с меня капюшон, обнажая лицо.

Меня охватывает покалывающее ощущение. Кожа сжимается – ненадолго, но болезненно. Потом все проходит. Я моргаю.

Пеппер скулит.

Только как следует всмотревшись, я смогла разглядеть.

С дождем что-то не так. У качелей он не падает прямо, а изгибается вокруг некой массы. Там ничего нет. Но это «ничто» твердое, жесткое. Постепенно я замечаю, что дождь обтекает фигуру.

Фигура стоит неподвижно, наблюдает за мной. На ее лице серебром сияют две радужки. Дождь придает ей форму. Обнаружив, что я ее заметила, она начинает двигаться, силуэт вибрирует. Его рассекает зигзаг. Дождь сбивается – и фигура исчезает.

Я бегу. Не могу оглядываться назад, потому что знаю: оно тоже может хорошо бежать и догонит меня быстро, слишком быстро, двигаясь плавно, словно течет жидкость.

Когда мы вырываемся из-под деревьев и наконец-то впереди виден дом, я начинаю надеяться: может, мне просто показалось? Может, мой разум сыграл со мной дурную шутку?

Мы продолжаем бежать, Пеппер гавкает рядом со мной – прекращает только после того, как мы захлопываем за собой переднюю дверь. Однако я больше не чувствую себя в безопасности. Даже внутри.

Теперь мы играем в новую игру. И хотелось бы мне узнать ее правила.

* * *

– Я принесла тут кое-что для тебя, моя дорогая. Хочу подарить тебе за помощь.

Бетти возвращается обратно в гостиную. Я замечаю, что она расставила книги из серии «Сердце и огонь» по цветам их корешков. Ее коллекции больше не давят друг на друга. Она держит в руках струящуюся синюю ткань. Встряхивает ее перед собой, разворачивая передо мной бальное платье с узкой талией, застегивающееся спереди на пуговицы, с бантами на бедрах.

– Вот, это для тебя. – Она прикладывает платье ко мне. – Шелковая тафта. Похоже на платье «Dior», которое я видела в каком-то журнале. Подумала, ты могла бы надеть его на открытие выставки Стеллы. – Она делает глубокий вдох и улыбается. – Пахнет былыми временами.

– Я не могу его взять.

– Почему нет? – Ее тени «бирюзовая радость» поблескивают. – Расскажи мне, что ты чувствуешь. Как в прошлый раз.

Я беру платье, прислушиваюсь, вдыхаю его тактильную память, чувствую соленые брызги, и смех, и теплые ладони на моей талии.

– Шепот и плески воды, – говорю я. – Как под вашими ногами пружинят доски.

Бетти пробивает дрожь.

– Все так, все так, моя дорогая. Я тогда была с Перси, моей первой любовью. Мы танцевали. О, как мы танцевали! Ты права насчет досок. Я помню, как они пружинили под моими сверкающими туфлями. Дело было в Западном Пирсе в тысяча девятьсот пятьдесят девятом. Я всегда выбирала тех, кто умел хорошо танцевать, мог попасть в ритм. Мы с ним покинули бальную залу, вышли наружу и продолжили танцевать, медленно вальсировали до самого конца того пирса… – Она вздыхает, и ткань вздыхает вместе с ней. – Это чувство… оно никогда от тебя не уйдет, даже когда они… даже после того, как они тебя давно покинули…

Платье ощущается как новая кожа. Я прикладываю его к себе и завороженно смотрю, как оно мерцает в лучах солнца, свободно проходящих сквозь свежевымытое стекло. Прижимаю его к лицу, глубоко вдыхаю. И Харибда, и Основатели, и то нечто, с которым я столкнулась вчера в парке, отходят далеко на задний план.

* * *

Наступил вечер открытия выставки.

– Сильвер, Сильвер… Мама говорит, ты сделаешь мне прическу! – Дудлс машет передо мной айпадом. Потом забирается ко мне на колено. – Я хочу вот такую.

– Точно?

– Да. С такими же косичками.

На айпаде открыта фотография девочки, блестящие волосы которой представляют собой комбинацию сложных паттернов, петель и хитросплетений, в которые продеты звезды.

– Ты сможешь такое сделать?

– Конечно, – говорю я. – Если только потом ты мне тоже прическу сделаешь. – Я сканирую изображение. Проанализировав узор, я понимаю, что мне нужно поделить волосы Дудлс на четыре секции спереди, каждую из них поделить еще на три, потом чередовать и закручивать пряди, не забывая начинать от кожи головы. Беру расческу, которую дает мне Дудлс. Она одета в пижаму; тело девочки теплое, и от него пахнет цветками яблони, зверобоем и мылом с календулой. Дудлс размещает фотографию так, чтобы мне было видно, пока я работаю с ее волосами.

– Мама всегда использует крем, прежде чем начать заплетать, – говорит она мне. И передает тюбик с изображением цветка: «Крем для вьющихся волос с кокосом и гибискусом».

Я быстро сканирую мелкий шрифт и выдавливаю немного на пальцы.

– А мамочка наносит гораздо больше.

– Стелла делает неправильно, – говорю ей. – Тут написано, что достаточно объема размером с горошину.

Я выпрямляю ее волосы пропитанными кокосом пальцами, она напевает себе что-то под нос – комната наполняется тихой песней.

– Сильвер?

– Мм?

– Тебе когда-нибудь снятся нехорошие сны?

– Иногда. – Я заправляю прядь ее волос в нужное место. – А что? Тебе снятся?

Дудлс опускает глаза:

– Не скажу.

– Почему?

Она пожимает плечами:

– Можно я теперь тебе сделаю? Можно? Можно?

Она указывает на старую косметичку Стеллы, валяющуюся на ее кровати.

– Да, – говорю я. – Но сначала иди и посмотрись в зеркало.

Дудлс сползает с моих коленей и бежит к зеркалу. Визжит:

– В точности как там!

Я отодвигаюсь, потому что она начинает запрыгивать на кровать и спрыгивать с нее.

– Как ты так быстро справилась? – спрашивает она, снова забираясь мне на колени. – У мамы на это уходят часы, а еще она дергает меня за волосы, вот та-а-ак. – Она выполняет серию рывков головой. Мы оцениваем конечный результат: прическа выглядит точно так же, как на фотографии, только в качестве украшения я использовала одну из ее фигурок космонавтов.

Дудлс счастливо улыбается, когда я наклоняю зеркало.

– Как ты думаешь, мама сильно удивится, когда увидит мою прическу?

– Она будет в полном восторге, – говорю я ей. – Прическа технически идеально выполнена.

– Ты такая смешная. Тебе нравятся сюрпризы, Сильвер?

Я раздумываю.

– Только тогда, когда в них… есть щекотка! – Я показываю Дудлс, что имею в виду, на что она пищит и визжит.

* * *

Стелла, вся укутанная в бархат насыщенного сливового цвета, напоминает мне Добрую королеву из книжки с картинками, которую я видела у Дудлс. В высоко уложенных волосах блестит большая звезда. На одной руке у нее висит Дудлс, а в другой она держит бокал шампанского.

– Выглядишь потрясающе! – Только что подошедший Финч разглядывает мое бальное платье.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и я предлагаю ему бокал шампанского с подноса.

– Ты тоже, – отвечаю я.

Из его волос еще не улетучились ветер и дождь. Он смотрит на свой черный пиджак, мятую рубашку и протягивает:

– Ну-у-у… Пришлось выбраться наружу и ехать за дополнительной провизией. Ну, и за Бетти. – Он проводит рукой по волосам.

Мне кажется опасным смотреть на него слишком долго, поэтому я оборачиваюсь и машу Бетти. Она с головой ушла в разговор с пожилым мужчиной, у которого вокруг шеи обернута лиса. Каждый раз, когда он смеется над чем-то, что она ему говорит, лисьи лапы подпрыгивают. Бетти подмигивает мне.

– Она в своей стихии, – говорит Финч и кивает на мою прическу. – Так тебя Дудлс, э-э?..

– Да. Она ответственна за дизайн моего лица и волос, – подтверждаю я.

– Ну, космонавты и, э-э, русалки получились очень детализированными. Мне нравится глиттер. – Он внимательнее приглядывается к боку моей головы. – А это что у тебя в волосах? Лобстер?

– Да. Мы сделали его из фольги.

– Как необычно!

– Совершенно необычно, – соглашаюсь я.

– Думаю, нам пора смешаться с толпой. Вокруг хватает важных людей. К примеру, вон тот мужчина в цветочном жилете. Мама говорит, что мы должны их умаслить.

– Умаслить?

В его ресницах запутались крошечные брызги дождя. Я хочу их выпить. Он тоже смотрит на меня с желанием.

– Ага. На тебе – тот, что в жилете. На мне – вон та, в желтом комбинезоне. Увидимся.

Я наблюдаю за тем, как он пробирается сквозь толпу к женщине в «лимонно-кислотном» комбинезоне с кожей цвета полированного розового дерева. Она одета в обтягивающий костюм с открытой спиной, что видны ее плечевые мышцы. Когда она поворачивается к Финчу и улыбается ему, я чувствую, как будто меня что-то кольнуло. Она безупречна.

Я переключаю внимание на пожилого мужчину. Предлагаю ему шампанское.

– Что ты в этом видишь, моя дорогая? – Он одет в жилет с цветочным принтом и галстук оттенков «киноварь с янтарем». У него подбородок как белая наждачная бумага.

Я рассматриваю первый экспонат Стеллы – скульптуру, сделанную из маленьких носочков и бумаги ручной работы.

– Она как воздушный змей, – говорю я. – Рожденная летать, стремящаяся в воздух. Кстати, хорошее название было бы, передает сразу двойной смысл. Она хочет полететь, быть свободной, и все же ее постоянно что-то тянет назад, не пускает. И тянет ее назад не что иное, как пуповина. Очень по-человечески. – Я оглядываюсь, смотрю на Стеллу и Дудлс, рука Дудлс гладит волосы матери.

Мужчина уже делает какие-то пометки в своем блокноте. Он достал его из кармана, и на нем написано «Moleskine». Пишет серебристой ручкой.

– Что вы делаете? – спрашиваю я.

– Пишу, дитя мое, записываю все, что ты говоришь. Я делаю обзор выставки для журнала «Forum». Мы здесь… На выставке…

Он пристально смотрит на меня, эмоциональное состояние: ожидание.

Я рассказываю ему весь процесс работы Стеллы, о том, что ее скульптуры начинаются с одного-единственного предмета-остатка. О том, что остаточный предмет – это одновременно и конец и начало воспоминания. Что предметы – это человеческие воспоминания, точнее, как они становятся ими, как в них закладывается и хранится любовь.

– Чудесно, – говорит он, торопливо записывая. – Просто чудесно.

– Я живу с человеком, который рисует, – говорю я.

– Да? Каким материалом этот человек владеет?

– Блестящими гелевыми ручками.

– Интересно, интересно. Главный объект интереса? Темы?

– По большей части белки-пришельцы.

Я отхожу от него и присаживаюсь рядом с Бетти, которая решила дать ногам отдохнуть.

– Даже не знаю, как относиться к этому месту. Стелла – милая девочка, не пойми меня неправильно, но я предпочитаю понимать то, на что я смотрю. Если это коттедж, это и должно выглядеть как коттедж. А если это человек, у него должны быть все руки и ноги, желательно в правильных местах. Может быть, я и старомодна, но я знаю, что это мне нравится. – Она тыкает в меня локтем. – Вон твой парнишка глаз с тебя не сводит. Иди к нему, моя дорогая. Мне знаком этот взгляд.

* * *

– Мне нравится тебя целовать. – Я чувствую теплый голос Финча в моих волосах.

Я сжимаю его руку:

– Здесь, наверху, так красиво.

– И не говори!

С террасы на крыше нам видно три других графства, склоны и плавные изгибы земли, далекие очертания Блэк-Маунтинс, абрикосовое свечение уличных фонарей в низине холмов. Эта часть пространства уставлена стульями, растения карабкаются наверх, обвиваясь вокруг решеток. Мы забиваемся в укромный уголок, наблюдаем за толпой, улыбаемся всему подряд и друг другу. Звездочки клематиса источают мягкий сладкий аромат. Солнце все еще висит над горизонтом. Дождь пока успокоился.

Меня окутывает чувство безопасности.

– Не помню, когда в последний раз видел маму настолько счастливой, – говорит Финч. Я хочу снова его поцеловать, но кто-то начинает стучать ложечкой по стеклу. «Ш-ш-ш-ш», – говорят люди. Настало время для речи.

Стелла улыбается всем, вытирает глаз. Телефоны подняты в воздух, фотографии сделаны. Люди вокруг замолкают, а потом начинают хлопать.

Она останавливает их жестом руки:

– Большое всем спасибо за то, что пришли. Здесь, наверху, так красиво, и я уверена, что вы все со мной в этом согласитесь.

– Она замечательно выглядит, твоя мама, – шепчет Цветочный жилет, вдруг появившийся рядом с нами.

Я начинаю было возражать, но потом передумываю. Я тяну руку к руке Финча и обнаруживаю, что она уже меня ждала.

– И особая благодарность моей милой семье. За ту поддержку, которую они мне оказывали в тяжелое время, особенно во время «Офстеда»…

Все присутствующие учителя шикают.

– И с моим, эм, творческим кризисом. Меня вдохновила история про паутину, рассказанная новым добрым другом в Рождество. Я представила невидимые нити, которые соединяют нас всех даже тогда, когда мы друг друга не касаемся. – Стелла пожимает плечами. – Извините, я становлюсь сентиментальной. Слишком много вот этого. – Она смеется над своим шампанским.

– За невидимые нити! – кричит Трехпалый откуда-то из передних рядов.

– За невидимые нити! – эхом повторяют остальные, поднимая бокалы.

– А вот на создание моей последней работы меня вдохновила Сильвер, – говорит Стелла после того, как каждый отпивает глоток. Она сияет. – Я всегда была коллекционером, но однажды поняла, что все эти воспоминания, все эти дорогие сердцу предметы рвались ввысь, хотели летать, танцевать. Им как будто нужен воздух, нужно быть свободными. Иногда, когда ты мама, тебе хочется все максимально контролировать. Но так важно дать своим детям найти собственное место в жизни. Найти независимость и свободу. Именно моя временная постоялица подала мне идею о том, что я должна выпустить мои скульптуры на свободу, поэтому я превратила их в воздушных змеев. Поэтому хочу выразить особую благодарность моей милой гостье – Сильвер.

– За Сильвер!

Теперь все поднимают бокалы за меня, и Финч сжимает мою руку еще крепче, чем прежде. Я чувствую тепло – насыщенное, яркое и желтое, как солнце.

Стелла срывает покрывало со своей заключительной работы.

Скульптуры похожи на красивые цветы, на гигантских птиц. Я узнаю бумагу, которую она делала при мне, прижимая влажную смесь к контейнерам и тубусам, стараясь добиться того, чтобы та приняла идеальную форму с положенными ей изгибами и складками. Она вплела в нее крошечные семечки из сада и нити из детских одеялец. Перо щегла. Лепестки маргаритки. Рисунки Дудлс, страницы из старых учебников Финча.

Она наклоняется над перилами. По террасе проносится теплый ветерок.

– Пока что они скованны. Но они хотят полететь… – Голос Стеллы дрожит. – Поэтому вперед… – Воздушный змей в ее руке дергается в последний раз и взмывает в воздух как птица. – Вот он, пошел. – Стелла вздыхает.

На губах Финча возникает улыбка. Он подходит к матери и сжимает ее руку. Они обнимаются, и все начинают аплодировать.

А потом и остальные гости подходят к ней, поздравляют и задают вопросы об ее произведениях.

– Мама должна воспользоваться случаем и продать что-нибудь. – Финч вернулся ко мне, лицо красное и сияющее. – Она будет на седьмом небе. У нее пока еще ни разу ничего не приобретали. Для нее это было бы большим событием.

– Ее работы самые лучшие в галерее, – говорю я ему.

Он сияет гордостью.

– Я тоже так думаю.

Что-то между Финчем и его матерью изменилось. Словно было выпущено напряжение, которое всегда присутствовало в их отношениях, как невидимое напряжение. А теперь оно исчезло. Пространство между ними теплое и яркое.

* * *

– Что с Пеппер? Она такая беспокойная сегодня.

– Может, из-за погоды?

Убаюкивающая атмосфера вечера сменилась барабанящим в окна дождем. Финч гладит Пеппер, которая скулит и бьет лапой по кухонному полу.

Раздается стук в дверь. Потом еще один.

Стелла хмурится.

– Кто бы это мог быть? – Ее разливающая шампанское рука застывает в воздухе. Мы решили выпить еще по бокалу после того, как Дудлс отправилась спать.

– Кто-то из твоих гостей с выставки решил заскочить? – предположил Финч. – У нас все еще включен свет.

– Очень поздно для гостей, не думаешь?

– Пойду посмотрю. – Финч встает и идет к двери, Пеппер несется за ним.

Мы со Стеллой переглядываемся.

– Думаю, стоит посмотреть, кто это. – Стелла не совсем твердо встает на ноги, я следую за ней.

На пороге стоит девушка. Она промокла насквозь. Волосы липнут к лицу. Она трясет головой и говорит:

– Нет-нет, я не могу. Мне не следует.

– Эй, Пеппер, прекрати! – Финч наклоняется, чтобы поймать ее за ошейник. – Сильвер, не подержишь ее?

Я затягиваю Пеппер обратно.

– Мам, это моя подруга. Помнишь, я тебе рассказывал? Ей нужно где-то остановиться на пару ночей, пока она не разберется в себе. Ее подвел друг. – Финч выглядит напряженным.

– Заходи, не стой под дождем, милая, – говорит Стелла. – О боже, совсем забыла со всей этой суматохой вокруг выставки. Не думала, что ты имел в виду сегодня. У меня уже совсем ум за разум заехал.

Девушка входит внутрь:

– Все хорошо. Это я, наверное, напутала. Я думала, вы имели в виду сегодня. Ох, неловко получилось. – Она осматривается. – Я пойду, пожалуй. Вижу, что вы заняты. Я найду какое-нибудь другое место. Все в порядке. – Она откидывает прядь мокрых волос.

Стелла заговаривает первая:

– Не говори глупостей, милая. Ничего страшного. Как я могу куда-то отправить друга Финча в такую непогоду. Конечно же оставайся. Напротив комнаты Дудлс есть каморка с небольшой кроватью, мы иногда используем ее как комнату для гостей. Только, боюсь, она совсем крошечная, но ты можешь оставаться в ней столько, сколько захочешь. – Она берет полотенце с радиатора и подталкивает девушку в сторону кухни.

– Боже, прошу прощения, – говорит Финч. – Я так и не представил вас друг другу. Эм, мама, знакомься, это Нат. Нат – это мама, то есть Стелла. А вот это Сильвер, моя девушка.

«Моя девушка». Он меня еще никому так не представлял. От этой мысли мне становится тепло.

Новоприбывшая улыбается.

– Привет, Сильвер. Я Нат, – говорит она, протягивает руку и быстро трясет мою. – Очень рада познакомиться!

Она невысокая и миниатюрная, у нее безупречный макияж, ногти покрыты лаком. Глаза зеленые, смотрят на меня, кожа цвета «свежий лен». Голос ровный, без особенностей. Теперь, присмотревшись повнимательнее, я узнаю в ней девушку, которую мы с Дипой видели в пабе, ту самую, которая недавно начала там работать. Лучше от осознания этого факта не становится.

– И у нас есть шампанское! – говорит Стелла. – Ты пришла как раз вовремя. Мы празднуем. Эй, вы двое, найдите бокал для Нат. Какой-нибудь покрасивее.

– Я тебе говорил что-нибудь про нее? – спрашивает Финч вполголоса, пока мы достаем бокал из шкафа в столовой.

Я трясу головой.

– Получилась какая-то путаница. – Финч хмурится. – Я сказал ей, что спрошу у мамы, можно ли ей у нас остановиться. Но не думал, что она имела в виду прямо сегодня.

Мы возвращаемся в кухню, Стелла наполняет наши бокалы: свой, Финча, мой и бокал Нат.

– Ну, за всех вас!

– Прекрасно. – Девушка по имени Нат улыбается.

– У тебя есть сумки, милая?

– О нет, я путешествую налегке. Все, что мне надо, находится вот здесь. – Она указывает на небольшой рюкзак. – Что отмечаете?

– Я художник, – гордо отвечает Стелла. – И я только что провела мою первую выставку.

– Прекрасно, – повторяет Нат.

– Ну, приятно, что ты с нами. Можешь оставаться здесь столько, сколько хочешь, – добавляет Стелла.

– Ох, ну я надолго у вас не задержусь. – Она снова широко улыбается. Даже слишком широко. – Скоро я все улажу.

* * *

На следующее утро, когда я прихожу, Нат уже сидит на моем месте за кухонным столом.

– Кофе? – Финч встает и разливает напиток. Он передает Нат кружку, и я замечаю, что это та самая кружка, из которой обычно пью я.

Я говорю себе, что это ничего не значит.

– Спасибо, – улыбается она ему. Ее одежда выглядит дорого и стильно. Взрослая одежда, оттенков крема и меда.

– Мне нравится, как ты выглядишь, – говорит она мне, заметив, что я обратила на нее внимание. – Очень оригинально.

Я тереблю вышивку на атласном пиджаке Бетти.

Финч садится рядом с ней:

– Да, Сильвер и правда очень любит винтаж. Всегда находит лучшие вещи. Откуда ты, говоришь, приехала, Нат?

– Долгая история. – Нат смотрит на свой кофе. – Мы много путешествовали. По делам семьи. Что ты рисуешь? – спрашивает она у Дудлс.

– Колонию космических кроликов на Мальдипских холмах, – отвечаю за нее я, потому что это очевидно.

Дудлс кладет фломастер и разглядывает волосы Нат, заплетенные в голландские косички. Я мысленно замечаю, что позже нужно будет посмотреть на «VidFlip», как их делать.

Стелла встает и открывает дверцу холодильника.

– Сильвер, я только что рассказывала Нат, как мне удивительно повезло.

– Тут не только удача сыграла роль, мам.

– Прошлой ночью одно из моих произведений купил художественный критик.

– Это все твой талант!

– Как здорово иметь такой талант! – говорит Нат, попивая свой кофе. Ее зеленые глаза поблескивают. Заглянув под стол, я замечаю, что она босиком. – Я, конечно же, могу помочь вам с чем угодно. Я хорошо готовлю и обожаю животных. – Она вздыхает. – У меня у самой была собака. Маленький белый терьер. Я ужасно по нему скучаю.

– Что с ним случилось? – спрашивает Дудлс.

Нат корчит грустную гримасу:

– Мне пришлось его отпустить…

– Плохо, – говорит Стелла и начинает разбивать яйца.

– Позвольте мне, – говорит Нат. Берет сковородку и венчик. Начинает открывать шкафчики. – Выпейте еще кофе. Вы, наверное, устали после вчерашнего насыщенного вечера.

– А знаешь, пожалуй, я так и сделаю. – Стелла, улыбаясь, садится обратно за стол.

– Я еще сварю, – говорит Финч.

– Если хочешь, можешь мне помочь. – Нат кладет ладонь на руку Финча и сжимает ее, проходя мимо.

Я наблюдаю за тем, как она движется по кухне – так, словно она у себя дома.

– Вкусно пахнет, Нат, – говорит Стелла, когда по кухне начинает расходиться аромат готовящейся еды.

Нат пожимает плечами:

– Да это простое блюдо.

Спустя несколько минут она передает тарелки по кругу.

– Яйца бенедикт. Еще я быстро взбила легкий голландский соус. И взяла на себя смелость сделать свежевыжатый апельсиновый сок.

Дудлс тут же поднимает взгляд от своей раскраски. Берет свой стакан и осушает его до дна.

Мы едим в тишине. Нат даже посыпала сливочный соус зеленым луком. Этот завтрак сильно отличается от привычных нам тостов с джемом.

– Тебе нравится, как я приготовила яйца, Сильвер? – Нат обращается ко мне, наклонив голову.

– Все идеально, – говорю я, но мой живот неприятно сжимается.

– Было очень вкусно, Нат, – говорит Стелла, макая маффином в остатки яйца. – Пальчики оближешь. – Кладет вилку. – Хочу тебе кое-что дать.

Я наблюдаю за тем, как она роется в ящике, а потом протягивает Нат запасной ключ.

Потом они вместе уходят наверх для тура по дому.

Финч поддевает меня локтем.

– Ну, все хорошо, похоже, – говорит он. – А она кажется довольно славной, правда?

Я стараюсь выдавить из себя улыбку, но получается слишком натянуто.

Потом он уходит переодеваться. Мы с Дудлс переглядываемся.

– Тебе она тоже кажется славной? – спрашиваю я.

Она задумывается.

– Славная, как панкейки, – отвечает она.

Я чувствую облегчение. Дудлс терпеть не может панкейки.

* * *

Когда чуть позже я спускаюсь вниз, чтобы покормить Пеппер, Нат сидит на коленях, с головой скрывшись в шкафчике. По полу раскиданы кастрюли, подносы и сковородки.

– И снова привет, – говорит она веселым голосом.

– Что ты делаешь?

– Сюрприз для Стеллы. Хочу ей так сказать спасибо за то, что она без проблем приютила меня у себя. Я не могла не заметить, что немного нарушила привычный порядок вещей, когда готовила яйца.

На столе аккуратно разложены проверенные и непроверенные рабочие тетради Стеллы. Рядом с ними я узнаю содержимое универсального ящика Стеллы, который она обычно использует подо все подряд.

– Так много вещей, – говорит Нат. Она закончила мыть шкафчик и теперь стоит рядом со мной.

– Стелле не нравится, когда все слишком аккуратно и по порядку.

– О, я уверена, что она не будет против. – Она быстро расставляет банки внутри шкафчика, повернув их этикетками вперед. – Вот так намного лучше.

– Мне нужно покормить Пеппер, – говорю я, ища глазами ее миску.

– Я положила миску для кормления вот сюда. Тщательно отмытую. – Нат достает мерный стакан. – Я покормлю собаку. – Она улыбается.

– Нет, – возражаю я. – Это моя работа. Я собачья няня.

– Но ведь это не настоящая работа, не так ли? – говорит Нат. Она все еще улыбается.

Нат наклоняется к Пеппер с наполненной кормом кружкой и собирается высыпать его в миску. Пеппер рычит, и та отдергивает руку.

Открывается дверь, входит переодевшийся Финч.

– Приветики, – говорит Нат. – Не передумал идти на пробежку? – Тут я осознаю, что она одета в спортивную одежду, как и Финч.

– Разумеется, нет, – отвечает он. – Хоть я и в ужасной форме.

Глаза Нат говорят ему: «Я бы так не сказала». Я чувствую, как мои руки начинают мерцать, но я быстро это подавляю.

* * *

Тем же вечером в гостиной Нат сидит вальяжно и расслабленно, как кошка. Брови аккуратно очерчены, как по трафарету, подводка – два идеальных росчерка. Вся из себя сплошной мед. «Наблюдает ли она за ним? – гадаю я. – Наблюдает ли он за ней?» Она поджимает под себя ноги, сидя на полу на подушке. Слишком близко к Финчу.

– Еще один эпизод, Дудлс, и тебе надо идти в кровать. – Голос Стеллы звучит рассеянно. Она делает глоток чая и переключает внимание на свой ноутбук.

– Еще три серии! – требует Дудлс.

– Одну. – Голос Финча тверд.

– Было очень мило с твоей стороны помочь мне, Нат, – говорит Стелла. – У тебя наверняка полно дел по учебе. Ты, кажется, говорила, что учишься на психолога?

– На самом деле я больше занимаюсь психологическими исследованиями, – отвечает Нат. – Не волнуйтесь, у меня на все хватает времени.

На ней шелковая золотистая пижама. Она приняла душ и распустила волосы. Я замечаю, что Дудлс поглядывает на нее. Незаплетенные волосы Нат похожи на русалочьи. Дудлс всегда хотела длинные волосы, как у русалки.

Нат шепчет что-то Финчу, и он непринужденно ей улыбается.

Я могла бы сесть рядом с ним и показать ей, что он мой.

Но мне не хочется играть в игры, и я не собираюсь этого делать.

Это он должен сесть рядом со мной и показать мне, что я его девушка.

Что же делать?

У меня шумит в голове от отчаяния.

– Хэрр-и-эт, Шпионка Хэрриэт, Хэрр-и-эт, шпионка Хэрриет, – поет Дудлс. – Можно мне мое обнимашечное одеяло, Финч?

– Я достану, – говорит Нат. Тянется вперед, и тут на экране начинаются помехи.

Финч нажимает на пульт.

– Странно. – Он хмурится. – И что с ним не так?

Дудлс хнычет:

– Мы пропускаем самый интересный момент! Хэрриэт как раз должна была спрыгнуть со здания и поймать бандита!

– Успокойся, Дудлс, – говорит Стелла. – Финч может перемотать назад.

Нат передает Дудлс одеяло, и та позволяет ей укутать себя. Потом девушка садится обратно, протягивает ноги и шевелит пальцами.

– А хорошо мы пробежались сегодня, – говорит она, зевая.

Финч замечает, что я смотрю на него.

– Что? – одними губами спрашивает он.

Нат потягивается, как кошка.

– В следующий раз пойдем с нами, Сильвер.

– О нет. Сильвер никогда не ходит на холмы, – говорит Финч. – Ей больше нравится на крыше.

– Возможно, тогда нам вдвоем стоит иногда прогуливаться на холмах, – Нат улыбается мне. – Мне правда хочется.

– Ш-ш-ш-ш, – возмущается Дудлс. – Мне ничего не слышно.

Финч пересаживается ко мне. Шепчет мне на ухо:

– Все нормально? Кажешься немного отстраненной.

Я пожимаю плечами.

Он пристально смотрит на меня, и я наконец вижу, что до него доходит вся неприятность ситуации.

– О, да ладно, – почти беззвучно говорит он мне. – Ты же не думаешь, что она мне нравится в этом смысле? – Он поддевает меня плечом. – Не глупи. Мне никто, кроме тебя, не нужен. – Наклоняется ближе. – Встретимся на крыше попозже?

– О, вам нравится смотреть на звезды? – спрашивает Нат. Улыбается нам. – Мне тоже. Может, я тоже к вам присоединюсь.

Она встречается со мной глазами, и я готова поклясться, что вижу в них голод.

* * *

– Что такое, Сильвер? Ты какая-то рассеянная. – Финч сжимает мою руку. – Неужели снова Нат?

– Да. Нет, – говорю я.

Мы обнимаемся на его кровати. В конечном счете решили не подниматься на крышу. Я убедила его остаться дома, потому что тут я чувствую себя безопаснее.

– Она нормальная. Просто хочет помочь, вот и все. Не знаю, почему ты к ней так подозрительно относишься. – Он смотрит на меня. – Ты же не ревнуешь? Нет? Меня еще никогда ни одна девушка не ревновала. – Он поддевает меня плечом. – Мне даже нравится. – Он замечает выражение моего лица. – Я пошутил.

– Нет, не из-за этого. – И тут же задаюсь вопросом, так ли это на самом деле? Я уже не уверена, где начинается ложь и заканчивается правда.

Я думаю о голосе Нат, мягком и сдержанном. Легкой улыбке, которая постоянно играет в уголках ее рта.

– Она меня нервирует, – говорю я.

– Нервирует? – Финч выглядит озадаченно, потом обнимает меня напоследок и встает. Надевает ботинки и куртку. – Послушай, у меня сегодня поздняя смена. Не подерись с ней тут, пока меня нет, хорошо? – Потом добавляет через плечо: – Это тоже была шутка, если что.

* * *

Я просыпаюсь.

Звук открывающегося окна.

А потом шаги снаружи – легкие, быстрые.

Я хмурюсь. Финч вернулся со смены? Я выхожу из комнаты, иду на лестничный пролет, где окно выходит на дорогу. Снаружи под светом фонарей видна бегущая фигура – быстрая, темная. В ее движениях есть что-то необычное. Плоская – как тень, плавная – как жидкость. Я наблюдаю за тем, как это нечто сворачивает на дорогу, которая ведет к холмам, и исчезает. Где-то скулит собака. Я рассеянно смотрю на пустую улицу, а потом принимаю решение.

Под ее дверью не видно света. Я сомневаюсь, но все же стучу – один раз, два, очень тихо. Когда никто не отвечает, пытаюсь открыть дверь, но та заперта. Я не могу открыть ее силой, иначе выдам себя.

Но есть и другой путь.

Я выбираюсь наружу через мое собственное окно, а потом спускаюсь к окну Нат. По потертостям на подоконнике видно, что она его тоже использовала. На секунду я представляю, как они вдвоем сидят на крыше, под розоватой луной. Представляю, как она прижимает свои губы к губам Финча. Я издаю звук, и это – звук от боли.

Я думаю о них вместе. О ее кошачьей улыбке. Как Нат показывает Финчу разминочную растяжку у стены. Их смех.

Я должна знать.

Я беру камень и поддеваю им окно. С помощью страха оно открывается.

Первое, что я замечаю, – насколько в ее комнате все аккуратно и какая она до странности пустая. Во встроенном шкафу Нат ровными стопками разложила свою одежду, что-то развесила по вешалкам. Я перебираю содержимое: несколько топов, блузок, свитеров – все в ее излюбленных золотых и медовых оттенках. Они пахнут новым, неношеным. И тут я хмурюсь: на них все еще остались ярлыки: «Chic» – самого дорогого бутика Мальдипа. Из того, что я знаю про студентов колледжа, – выбор довольно странный. Внизу стоят ряды обуви. Я переворачиваю каждую пару, смотрю на подошвы – не потертые, неношеные.

Я быстро проверяю карманы, заглядываю под кровать, в ящики. Вздыхаю, когда не нахожу ничего, что связывало бы Нат с Финчем. Потом останавливаюсь и снова заглядываю под кровать. Нюхаю покрывало и хмурюсь. Дело не только в том, что Нат такая аккуратная и организованная. Постель не просто «как следует» заправлена. Белье новое и чистое.

В этой постели никогда не спали.

* * *

– Все хорошо? – спрашивает Стелла за завтраком на следующее утро и кладет руку на мое предплечье. – Ты сегодня очень тихая, Сильвер.

Я сижу рядом с Дудлс, мягкое поскрипывание ее фломастера меня успокаивает.

Нат наблюдает за мной, пока я мою миску Пеппер и наполняю ее кормом. Знает ли она, что прошлой ночью я забиралась в ее комнату? Если и знает, то не подает виду. В воздухе чувствуется что-то нехорошее, словно что-то не так в атмосфере. Чувствую на себе взгляд Нат.

Дудлс показывает мне свой очередной рисунок, и я сглатываю. Она нарисовала космический корабль, приземистый, с выпуклым низом. Не надо спрашивать, чтобы понять, что он завис над Мальдипом. Нат смеется, когда девочка пририсовывает лазерные лучи к его ходовой части.

Она роняет фломастер, и я наклоняюсь, чтобы его поднять. Босые ноги Нат аккуратно поджаты под стулом, маленькие и чистые, с ногтями, покрашенными в устричный цвет. А потом я вспоминаю, что не давало мне покоя со вчерашнего вечера. В бегущей фигуре было что-то необычное.

Обувь! На ней не было обуви!

Она самозванка, как и я.

* * *

В комнате Дудлс горит свет.

Тонкая сияющая полоска под дверью, слишком яркая. Приглушенные голоса, мягкий смех ребенка.

Я рывком открываю дверь. Она легко поддается, и я буквально вваливаюсь внутрь.

– Привет, Сильвер. – В голосе Нат слышится насмешка. – А мы думали, когда же ты к нам присоединишься.

Дудлс сидит на своем стуле в пижаме «Space Wars», подобрав колени. Нат заплетает ее волосы. Одной рукой гостья легко распределяет гибискусовый крем, при этом держа во рту несколько разделенных прядей волос.

Я сканирую комнату.

– Что ты здесь делаешь? Пожалуйста, уйди.

– В смысле? Не расстраивай Дудлс.

– Кто ты такая? – спрашиваю я.

– Она наш гость, глупенькая. – Глаза Дудлс сияют. – Нат заплетает мне особенные голландские косички. Она даже быстрее, чем ты, Сильвер!

Нат мягко смеется:

– Я и вправду быстрее, да, Дудлс? Хочешь потом показать мне свой измеритель звезд?

Что-то не так. Что Нат делает в этой комнате? И почему Дудлс не против?

– Дудлс, выйди со мной на минуточку, – говорю я, прилагая усилия, чтобы звучать спокойно.

– Но она еще не закончила. – Дудлс готова захныкать.

Руки Нат летают по волосам Дудлс. Ей даже не надо смотреть на них. Она смотрит в упор на меня – с вызовом.

– Оставь ее в покое, – говорю я медленно.

Она смеется, но видно, что ей не смешно.

– Мы с Дудлс наладили контакт. В этом нет ничего плохого.

– Нат знает так много звезд, которые мы даже не видим, – говорит Дудлс. – Правда, Нат?

– Думаю, Сильвер их тоже знает, – отвечает Нат. – Правда ведь, Сильвер? – В ее глазах зеленый блеск. Голова Дудлс начинает дергаться, потому что Нат заплетает косы все быстрее и быстрее, движения пальцев расплываются в воздухе. Потом неожиданно сверкает искра, и голова Дудлс опускается вперед.

Я дергаюсь, чтобы рвануть к ней, но Нат поднимает руку и с ее пальцев срывается еще больше искр – предупреждение.

– Моя хозяйка почти не сопротивлялась, когда я вошла внутрь ее. Какие же они слабые и жалкие, эти людишки. Ее тщедушное тело не доставило мне никаких хлопот. – Голос Нат звучит буднично.

– Для чего ты здесь? Кто ты? – Я пытаюсь сообразить, как забрать у нее Дудлс, увести из этой комнаты.

Ее глаза расширяются.

– Ты правда меня не узнаешь? Мы с тобой старые соперницы. – Ее лицо искажается. – Я до сих пор не могу забыть, как ты спасала меня перед Основателями. Из-за тебя я провалилась. Ты забрала то, что должно было принадлежать мне.

Она моргает два раза.

И теперь я узнаю ее.

Кадет-10.

– Но… но… ты же умерла… Я видела, как ты упала с платформы. Воронка… Ты упала в нее. – Я запинаюсь буквально на каждом слове.

– Потом было еще одно отключение энергии. Когда Воронка дала сбой, меня выплюнуло обратно. – Кадет-10 усмехается. – Я сказала Основателям, что после того, как ты не дала мне принести себя в жертву Воронке, им нужно было выбрать меня. Они дали мне возможность показать себя. – Она трясет головой. – У тебя возникли трудности даже с самыми базовыми вещами, Кадет-39. Зачем тратить лишнюю энергию на метаморфозы, когда можно просто захватить тело?

– Что им от меня надо? – спрашиваю я.

– Основатели восприняли твой бунт очень серьезно. Они отправили меня, чтобы я поставила тебя на место. – Она хмурится. – Ты не обновляешь Защиту. Тебя же предупреждали на корабле, что случится, если ты не будешь этого делать.

– У Основателей уже есть вся собранная мной информация. Они поймали меня и снова восстановили мою Защиту.

– Не всю. А им нужно знать все. Включая то, что ты скрывала все это время.

– Я ничего не скрывала…

– Ты точно в этом уверена, Кадет-39? – Ее голос становится низким, приторным. – Пока что собранная тобой информация оказалась самой полезной. Мы еще никогда не были так близко к воплощению проекта «Ультима». Нам лишь нужны последние сведения – об их слабостях. – Ее рот дергается. – И конечно же, кто справится с этим лучше тебя, «резервная»?

– «Резервная»? Что это значит? – Я слышу это слово не в первый раз.

Ее глаза сияют. Ей нравится, что она знает нечто мне неизвестное.

– Несмотря на то что мы были перепрограммированы, у тебя остались все изначальные характеристики кожи наших предков. Включая их самую величайшую слабость – ген эмпатии. Однако наши преисполненные мудрости Основатели придумали, как его можно обернуть в преимущество.

Я думаю о том случае, когда процесс обновления Защиты пошел наоборот, – воспоминании Основателей об одном народившемся, которого они решили оставить, уничтожив всех остальных. Партия № 30, 9-й отсек.

Моя кожа серебрится и мерцает от осознания этого.

Это я. Этим малышом была я.

И внезапно слишком много всего встает на свои места. Все те случаи, когда я была совсем юная и хотела наладить контакт с другими на корабле, как, будучи младенцем, я плакала от одиночества. Мое желание подружиться с Кадетом-10, несмотря на то что это шло вразрез со всеми правилами. Моя способность собирать тактильные воспоминания на Земле: детский кардиган Бетти и бальное платье. Как я смогла увидеть каракули отчаяния у Дудлс. Разгорающееся желание наедине с Финчем.

– Ты такая же, как те харибдианцы, которые были слишком слабы, которые впустили к себе тех, с шипами. Которые были предрасположены к чувствам, – продолжает Кадет-10, ее голос пронизан презрением. – К тому, чтобы нуждаться, нет, даже жаждать физического прикосновения и близости. Всего того, от чего мы избавились, чтобы стать сильными.

Она наклоняется вперед:

– Разве ты не видишь, как тобою воспользовались. – Ее голос переходит на шепот, смеющийся, дразнящий. – «Ты в порядке, Сильвер? Ты про свое сердце, Сильвер? Мне кажется, мой камень хочет что-то сказать твоему камню…»

Меня охватывает холод. Ее голос стал голосом Финча – мягким, теплым, ласкающим.

– Было так весело вселяться во всех этих людей, особенно в мальчишку. А вы двое времени не теряли, не так ли?

– Ты вселялась в него? – шепчу я.

– Ну конечно же, – шипит она. – Я хотела сама увидеть, почему Основатели позволили тебе жить, выбрали именно тебя для этой миссии. И теперь я ясно это вижу. Твой ген эмпатии – ворота в мир людей. Твоя слабость является и твоей силой. Благодаря ей ты смогла показать нам тактильные воспоминания, раскрывая их чувства и мысли. Так мы увидели, как ими можно манипулировать и упростить процесс вселения.

Я вспоминаю слова Основателей: «Сохрани ее в качестве резерва. Контрольного экземпляра, с которым можно будет сравнить новую партию». Я была экспериментом, частью плана Основателей. Им требовалось, чтобы я была такой только для того, чтобы лучше меня использовать.

Нат улыбается так, словно прочитала мои мысли.

– Благодаря тебе мы скоро будем знать о людях все, поймем самую их суть, оптимизируем себя достаточно, чтобы улавливать их эмоции, предвосхищать их действия, предсказывать их чувства, влиять на их воззрения и менять мнения. Как только мы получим от тебя информацию, у нас будет все необходимое для начала колонизации.

Она сияет.

– Основатели оказали мне великую честь. Они выбрали меня в качестве того, в ком они перенесут свое сознание, чтобы сойти на Землю. Я буду первым носителем их коллективного разума. – Она делает паузу. – Если верну тебя обратно на борт.

Я во всем виновата. Это все из-за меня, из-за того, что я не могла контролировать свои желания, просто хотела быть в безопасности на Земле, чувствовать, как моя кожа горит под прикосновениями Финча, и за это подвергла всю его семью опасности. Я открыла дверь и впустила Харибду внутрь. И не важно, насколько мне хотелось верить, что это неправда, теперь я знаю: они ни перед чем не остановятся, пока не выяснят все, что я узнала о людях.

Нат толкает Дудлс, и моя рука мерцает. Она смеется.

– Видишь, как ты переживаешь за нее? Тебя ни за что не стоило делать Первым Пионером.

– Убери от нее руки. – Я пытаюсь двинуться к ним, но Нат качает головой и бьет в меня искрой.

– Ты все ставишь под угрозу. Основатели должны были избавиться от тебя вместе с остальными.

Я не отвожу взгляд от Дудлс, на случай если Нат снова попытается ей навредить. Мне так хочется помочь маленькой девочке, но я не могу пошевелиться. А потом та, кто зовет себя Нат, кладет ладони на мои плечи, а дальше все как в тумане. Она больше не Нат, а Кадет-10 – глаза сияют, голова наклонена. Она убеждает меня пойти в Воспитательные комнаты.

– Идем. Позволь мне помочь тебе, ты снова станешь сильной. – Ее глаза блестят. – Давай обновим Защиту вместе, как в старые добрые времена.

Теперь глаза Нат сияют серебром, и я не могу отвести взгляда.

– Идем, – говорит она, ее голос звучит как голос Харибды. – Давай вместе проговорим Мантру.

Дудлс за ее спиной соскальзывает на пол.

– Оставь человека, – говорит она мягко. – Мы беспокоимся о тебе. – Теперь у нее голос Основателей, моего племени, моей семьи. – Ты была самой лучшей, самой голодной, самой верной. У тебя красивая, сияющая, сильная кожа. Что же произошло? – Она шепчет. – Как они смогли заразить тебя?

Теперь мне сложно фокусироваться. Люди, этот дом, теперь кажутся мне совсем далекими. Вместо этого я чувствую желание – снова быть принятой в свою семью, в свой собственный мир.

– Мы видим, как они тебя обработали. Своими фальшивыми улыбками, подарками, всеми своими хитрыми уловками, нацеленными на то, чтобы ты почувствовала себя желанной, нужной, любимой. Теперь мы все это ясно видим. Мы готовы простить тебя, если ты сможешь устранить свою слабость – неоправданную любовь к людям. Мы готовы тебе помочь в этом.

«Дудлс нельзя лежать на сквозняке на полу. Ее нужно укрыть одеялом» – вот о чем я думаю.

Нат наблюдает за мной.

– Ты можешь их спасти, – шепчет она теперь уже собственным голосом. – И ее, и мальчишку, и их мать. Они будут жить сами по себе, в них никто не вселится. Тебе будет оказана особая честь, весь этот мир будет принадлежать тебе. Ты будешь той, кто проложил этот путь для остальных, для всех нас.

Она улыбается, в ее серебристых глазах отражаются мои.

– Ты станешь частью нашей истории. У тебя будет новая жизнь, новое тело и новый дом.

– Дудлс? Время обедать, – внезапно раздается голос Стеллы, и слышны шаги по лестнице.

Я выпадаю из транса, шумно вдыхая воздух. Глаза Нат перестают серебриться, она снова принимает форму своей человеческой хозяйки. Я опускаюсь на четвереньки перед Дудлс. У нее холодная кожа и закатились глаза.

– Что ты с ней сделала? Верни ее обратно!

– Дудлс? У тебя все в порядке? – снова зовет Стелла.

Нат закатывает глаза и пускает в маленькую девочку искру. Дудлс садится и потирает глаза.

– Да, а что? Привет, Стелла, – говорит Нат, когда дверь открывается.

Стелла улыбается нам всем по очереди.

– Ну же, пошли, – говорит она и берет дочь за руку. – Хватит приставать к этим девушкам. – Ох, боже, твои волосы выглядят потрясающе. Надеюсь, ты сказала спасибо. – Она вытягивает сопротивляющуюся Дудлс из комнаты.

Нат достает из кармана подводку. Наклоняется вперед, к зеркалу, чтобы обновить свои стрелки.

– Они такой странной формы, эти люди. Ну что за молекулярная структура?

Она вдавливает свой палец глубоко в глаз до тех пор, пока его масса не оборачивается вокруг этого самого пальца, а потом отпускает, наблюдая другим глазом за тем, как деформированный восстанавливается.

– Как ты это сделала? – спрашиваю я с отвращением.

Она смеется:

– О, первоначальная информация, которую ты собрала, оказалась очень полезной. Харибда многое узнала о внедрении в такую простую форму жизни. Они воспользовались полученной информацией, чтобы внести определенные улучшения. Теперь мы способны делать бесплотным и нашего хозяина. Это так весело.

Она поворачивает голову себе за спину, потом возвращается в изначальное положение ко мне лицом.

– Но самое полезное улучшение заключается в том, что нам больше не…

Открывается дверь, внутрь снова заходит Стелла.

– …не обязательно присутствовать только в одном теле зараз. Представь размах возможностей.

Теперь ее голос звучит из обоих ртов – шелковый, низкий. У меня бежит мороз по коже.

– Столько прогресса удалось добиться за такой короткий промежуток времени. Массовое вселение и тому подобное. – Они улыбаются. Их глаза ярко блестят.

– Хватит, – говорю я. – Оставь ее в покое.

– Если ты пойдешь со мной по-хорошему, если ты обновишь Защиту, то в этом новом мире у тебя будет свое место. Пока еще не поздно. Мы дадим тебе два земных дня. – Она шипит обеими телами. – А потом ты должна будешь принять решение.

– А если я откажусь? – спрашиваю я. Комната плывет перед глазами.

– Если ты откажешься обновлять Защиту? Помни, что для сбора информации ты не обязательно нужна нам живой, Пионер. – Оба рта разражаются смехом. – Нам нужна только твоя кожа.

Стелла уходит из комнаты, щелкает дверь.

* * *

– Ты в порядке, Сильвер? Выглядишь усталой. – Стелла коротко пожимает мое предплечье и передает мне кофе.

Нат режет тост на маленькие аккуратные кусочки. Потом намазывает каждый квадратик маслом, добавляет мед. Она уже подвела свои глаза, забрала волосы в высокий пучок.

Я не спала две ночи. Нужно быть настороже. Во-первых, мне надо проверять, спит ли Нат дома или уходит. Она часто исчезает. Я слышу, как она спускается вниз по крыше, как трещат и шуршат ветки дерева, по которому она прыгает ловко, как белка. Я полагаю, она поднимается на холмы, чтобы обновить Защиту и установить контакт с Харибдой. Еще меня занимает вопрос, кто ее хозяйка – девушка, в которую она вселилась? Кого-то она мне напоминает. Но что еще важнее, меня волнует, что именно она рассказывает кораблю – как именно она предает людей.

Дождавшись, когда она уйдет, я обычно приступаю к оставшейся части моего ритуала – проверяю дом. Проверяю, как там Пеппер на кухне. Стелла уснула на своих тетрадках, рядом с ней чашка кофе. Дудлс спит в обнимку с Сердитым кроликом. Финч свернулся калачиком лицом к стенке. Я присматриваю за каждым из них.

Только завершив обход дома, я успокаиваюсь и уверена, что они все в безопасности. Я проверяю, вернулась Нат или нет, и если вернулась, то в своей ли она комнате. Потом повторяю ритуал по кругу.

– Привет! Земля вызывает, Сильвер. – Стелла поддевает меня локтем.

Я вздрагиваю. Веки тяжелые, как камни. От недостатка сна я чувствую себя больной. Я отхлебываю обжигающий кофе и жду прилива бодрости.

– Мисс Джексон говорит, что Яркую звезду теперь видно и при дневном свете, – говорит Дудлс и скармливает один из своих квадратных тостов Пеппер.

– Правда? – Стелла целует ее в макушку.

– Возможно, я смогу взять тебя сегодня на холмы с твоим измерителем звезд после школы, – говорит Нат. И смотрит на меня, ее глаза поблескивают.

– Нет. – Моя чайная ложечка начинает звенеть.

И одновременно со мной Дудлс кричит:

– Да!

Губы Нат изгибаются.

– Сильвер права, милая, – говорит Стелла. – Тебе надо будет сделать домашнюю работу по правописанию, помнишь?

– Я ненавижу домашнюю работу. Ненавижу правописание, – ворчит Дудлс.

– Тогда в другой раз. – Нат улыбается.

Она встает, нажимает на педаль и высыпает корки от тостов в мусорное ведро, засовывает тарелку в посудомоечную машину. Потом останавливается, чтобы пощекотать Пеппер под мордой, и та на нее низко рычит.

Нат смеется:

– Глупая собака. Не очень-то разнообразная жизнь, когда просто спишь, ешь и гуляешь, правда? – Она понижает голос, следующая фраза предназначается только мне. – Невольно задумаешься, зачем они их держат.

Сегодня тот самый день. Я раз за разом пыталась придумать план и до сих пор не знаю, что же делать. Передо мной масса вариантов.

Я должна защитить эту семью. Должна поддерживать концентрацию. Если я дам отпор, у них не получится собрать последнюю информацию, когда они будут обновлять мою Защиту. Но они поймут это, а потом убьют меня и сдерут кожу.

«Ты можешь сделать, как она говорит, и просто сдаться».

Так хотя бы Финч и его семья будут более-менее в безопасности. Они будут жить как жили, управляя собственными телами, их никто не тронет и не ранит. Однако все, кого они знают, изменятся. Это будет кошмарный мир: Бетти, Трехпалый, их друзья и знакомые, учителя – в каждого из них кто-то вселится. Ужасный мир, изменившийся за один момент и как будто не изменившийся вовсе. Мир подселившихся самозванцев. Жадные до земли, света, воздуха и пространства Основатели будут загребать все себе и не остановятся.

«Но зато ты сможешь видеть Финча. Он не изменится, и ему не навредят».

Но это ложь. После этого он на меня даже не посмотрит. Больше никогда не сможет думать хорошо обо мне. Я всегда буду той, кто разрушила его мир, внедрилась в его семью. Я буду той, кто совершил непростительное.

И я не могу этого сделать. Я не смогу жить в этом мире, смотреть, наблюдать и навсегда остаться первопроходцем.

Соответственно я могла бы предупредить Финча. Сказать ему, что он должен бежать вместе со своей семьей. Я тоже могла бы сбежать – далеко-далеко отсюда. Жить человеческой жизнью вне системы, как те бунтари-разведчики до меня.

Сможет ли Харибда продолжить миссию без последней информации? Я не знаю и никак не смогу это выяснить. Слишком большой риск. Они и так уже получили слишком много полезной информации через мою кожу: привычки, импульсы, мечты, желания. Они все впитали и оценили. Они уже увидели, каков мир, и ничего хорошего в этом нет. Они не сдадутся так просто.

И Нат хочет свой кусочек славы. Она играет со мной, использует по максимуму свое время здесь, хочет показать, какой она талантливый Пионер. Я помню, как жадно сияли ее глаза, когда она рассказывала о планах Харибды. Она тоже сдаваться не собирается.

И я позволила Основателям прийти к этому. Поставила эту семью под угрозу.

«Ты думала, что ты можешь быть как они. Думала, что можешь целоваться, прикасаться и играть в человека».

Разумеется, именно поэтому я так нужна Харибде. Я всего лишь резерв. Помимо собранной мною информации о людях, я одна обладаю истинными силами первых харибдианцев. Все это время я была лишь пешкой в их игре. Вела их к тщательно спланированному финалу. Нат – настоящий Первый Пионер. Она жестокая, бесстрашная, всецело преданная делу. И всегда такой была. Может, даже тогда, когда мы просто играли друг с другом в детстве, Кадета-10 контролировали Основатели. Пробовали, насколько сильно они могут надавить, как далеко я способна зайти. Изучали мои слабости: когда я тянулась к малышу; мой ужас при виде кучи пыли, оставшейся на месте человека.

Я не могу бежать и прятаться. Я не могу недооценить их снова.

Но я и не знаю, что еще я могу сделать, кроме как защитить людей.

Солнце опускается к горизонту. К концу дня я должна сообщить Нат о своем решении.

* * *

Нат ждет меня на крыше. Идет дождь.

Она одета в спортивную одежду для пробежки, у нее мокрые волосы.

– Ты приняла решение? Что выбираешь? – спрашивает она.

Она будто бы не замечает, что я не отвечаю. Наклоняется вперед, через край крыши, обводит взглядом городок, поля, дальние холмы. Никак не может перестать смотреть на проблески крошечных машин, расплывчатое зарево уличных огней. В ее глазах – жажда по этому новому миру. Харибда хорошо ее наградит, этого храброго дерзкого Пионера.

Она поворачивается ко мне лицом, ее глаза горят серебряным огнем.

– Я ощутила это сразу же после того, как меня опустили на землю. По моей коже, по этому телу расползлась такая сила. Местный воздух такой чистый, такой настоящий. Ты никогда не рассказывала мне об этом, Кадет-39. Ты приберегла всю информацию для себя. Весь этот свет, весь мир. – Она делает глубокий вдох. – Идем. Я чувствую, что Харибда близко. Давай обновим Защиту вместе.

Я все еще не знаю, что делать. Меня разрывают противоречивые чувства.

У меня уже получилось их остановить один раз. Основатели не увидели наших личных моментов: лежим на кровати в его комнате, лежим между камнями, целуемся в парке, в галерее, зажимаем друг друга в дверных проемах, лестничных клетках, прыгаем друг на друга под дождем – все еще только наши, мои и Финча.

Если у меня однажды это уже получилось, я могу снова повернуть процесс обновления Защиты вспять.

Я думаю о боли, которую испытывала, когда моя кожа горела. Сейчас она исцелена, но воспоминание неприятно жалит. Оно стоит того, чтобы выиграть время.

А еще они не знают, что у меня есть доступ к их коллективному разуму, может, с помощью этого что-нибудь получится сделать… Я могу подсунуть им ложную информацию.

Что может заставить Основателя-12 отвернуться от этой планеты и ее обитателей? Убеждение в том, что люди слишком слабые и не жизнеспособные. Что они высосут наши силы, что в них сложно обитать. Но поверят ли они в это сейчас, после того как Нат тоже стала вселяться в людей? Получится ли у меня убедить их в том, что Земля – вовсе не то обетованное место, которое они искали?

Нат поворачивается ко мне. Видит на моем лице сомнения.

– Я знала, что ты просто так со мной не пойдешь. – Она улыбается, жестко и широко. – Поэтому подготовила для тебя дополнительный стимул.

Она резко поворачивает голову к дереву, и я отслеживаю направление ее взгляда.

Среди ветвей с набухшими почками что-то блестит. Финч. Он завис в воздухе. Потом его дергает наверх и резко опускает вниз так, что его ноги ударяются о ветки. Его одежда промокла насквозь. Его окутывает луч серебристого света.

Я кричу, бегу по краю крыши. Мое сердце охватывает страх. Кажется, что он просто спит. Его глаза закрыты.

– Что ты с ним сделала? – Я поворачиваюсь.

Нат сидит, скрестив ноги, на крыше, ее кожа отражает дождь. Одна ее рука поднята, из нее в сторону Финча исходит серебристый луч.

– Я дала им всем снотворное, которое обычно пьет их мать, – говорит она. – Глупое создание, оставила его в кухонном ящике.

Она заставляет Финча дернуться. Его спящее тело поднимается и опускается, поднимается и опускается. Когда она его роняет – быстро и неожиданно – я снова кричу от страха.

Нат останавливает его падение на волосок от земли.

– Выше или ниже? – спрашивает она сладким голоском.

Взмахивает рукой, и Финч дергается, резко взмывая ввысь.

– Опусти его!

Нат останавливает его в тот момент, когда его ноги касаются травы.

– Ты и вправду беспокоишься об этих людях, – говорит она с удивлением. – Разве Мантра ничего для тебя не значит? – Она выгибает палец так, словно руководит оркестром, и наклоняет голову, размышляя. – Так легко войти внутрь любого из них. Использовать. Наблюдать, как они пляшут под нашу дудку.

Финч двигается и дергается под дождем, как марионетка. Его голова болтается во сне.

Может быть, если бы я все еще была внутри Сильвии, я могла бы его спасти. Но поддержание человеческой формы на протяжении такого долгого времени ослабило меня. И хотя теперь я знаю, что Защита – это ложь, раньше я верила, что она придает мне сил. Когда-то этой веры было бы достаточно, чтобы белкой запрыгнуть на ветку и безопасно опустить Финча на землю. Я бы взяла его на руки, крепко прижала к себе и унесла обратно в кровать. Вместо этого мне остается только смотреть.

Нат смеется:

– Что ты сделаешь, чтобы спасти его, Кадет-39? Ты такая же слабая, как он. Ты пренебрегла Защитой Основателей. Твоя Защита больше не активирована. Ты не сияешь.

Финч все еще танцует в воздухе, дождь продолжает лить.

Я поднимаю голову.

– Они лжецы, – говорю я. – Они используют Защиту только для того, чтобы нас контролировать.

Она игнорирует меня и медленно поднимает спящего Финча, пока он не оказывается на уровне самой высокой ветки. Он стучится и царапается о дерево, но не просыпается. Нат вешает его за футболку на ветку.

– Вот, – говорит она. – Вот твой человеческий мальчик. Приз за обновление Защиты.

«Она наслаждается происходящим», – думаю я. Если бы у нее был хвост, она бы сейчас виляла им из стороны в сторону.

– Опусти его вниз. – Я не могу отвести глаз от того места, где висит Финч. Если я это сделаю, она поднимет его еще выше и он упадет. По моим венам бежит страх. Я знаю, какова она на вкус – металлическая боль.

– О нет, Кадет-39, это не так работает. – Теперь Нат наблюдает за мной, ее глаза спокойны.

«Я смогу до него дотянуться», – думаю я. Не так уж и далеко. Но стоит мне приблизиться к краю крыши, как меня начинает качать. Опора уплывает из-под ног. Создается ощущение, будто до ближайшей ветки много световых лет.

Нат смеется. Она болтает ногами, серебрясь под дождем.

– Смотри не упади, Кадет-39, – говорит она. – Теперь, отвергнув Защиту Основателей, ты сломаешься, как человек.

У меня кружится голова, все вокруг расплывается не только из-за дождя. Я фокусирую взгляд на Финче. Я цепляюсь за край крыши и опускаюсь. Мимолетно вижу блеск глаз Нат.

Я должна до него добраться и обеспечить его безопасность.

Я делаю глубокий вдох и падаю.

* * *

Меня спасает Нат.

– Дурочка, – шипит она, но в ее глазах виден страх.

Я понимаю, что, несмотря на угрозы, я ей нужна в целости и сохранности. Они со мной еще не закончили. Я до сих пор им нужна.

Теперь она стоит на траве, с рукой, протянутой к скользкому карнизу, посылает в меня искры, чтобы смягчить падение, пока я сползаю на грязную землю.

– Его нельзя оставлять здесь, посреди бури, – говорю я, с трудом вставая на ноги. – Сними его с дерева. Позволь мне вернуть его домой. – Мне тяжело стоять. – Он ни в чем не виноват, это между нами.

Нат смеется. Ее смех холодный и жесткий, как камень, – смех Харибды. Я думаю о теплом журчащем смехе Стеллы, удивленном фырканье Финча, заразительном хихикании Дудлс.

Мои внутренности сворачиваются в клубок.

– Отпусти его, – говорю я. – Что ты пытаешься этим доказать?

– Доказать? Я харибдианка. Нам ничего и никому не нужно доказывать.

Нат фиксирует взгляд на дереве, сверлит им то место, где висит Финч. Серебристый луч прорезает кору. Проходит сквозь дерево, как сквозь масло.

«Она распиливает ствол…»

Я взвываю и, покачиваясь, бросаюсь к дереву. Ослепленная дождем, я часто поскальзываюсь. Мне нужно добраться до него прежде, чем…

– Слишком поздно, – говорит Нат.

Дерево падает.

* * *

Дерево стонет, падая верхушкой на крышу дома, разбивая вдребезги черепицу, осыпается дождевой дробью стекло.

Я хватаю Финча ровно перед тем, как он долетает до земли. Он приземляется прямо на меня – жутко тяжелый. Мы вдвоем приземляемся в траву, но все-таки я его поймала! Я добралась до него первой. Я укрываю его от большой ветки, которая обрушивается на нас. Обеими руками защищаю лицо Финча, его глаза. Крепко прижимаю его к груди, целую волосы.

Дерево пригвождает нас к земле, давит на мое лицо, лишая возможности дышать, сучок-клешня царапает мою щеку и плечо. Я думаю: «Вот так мы и умрем».

Но что-то происходит с моей кожей.

Она серебрится там, где я касаюсь Финча. Я наблюдаю сквозь листву, как серебрение прорывается сквозь мои пальцы, руки, вдоль плеч. Теперь оно в моем горле, внутри груди. Внутри меня распускается сияние. Тепло распространяется по всему моему телу.

Мои руки сжимаются в кулаки и мерцают.

Никогда я еще не сияла так ярко.

Похоже на энергию, одновременно знакомую и новую.

На новую силу.

А потом листья содрогаются, ветви стонут – я отбрасываю дерево в сторону, словно оно совсем ничего не весит.

– Кадет-39? – Нат стоит и наблюдает за мной. Ее глаза широко раскрыты.

Ей страшно.

– Держись подальше от парня, – говорю я.

Я поднимаю Финча, он теплый и легкий у меня на руках.

Она смотрит на меня в недоумении, пока я мягко кладу его в безопасное место.

Моя кожа сильна. Я снова сияю. На мне нет Защиты, но я пламенею.

Я смотрю на руки. Что это за новая сила, которая исходит глубоко изнутри? Я касаюсь своей кожи, наблюдаю за тем, как она потрескивает.

Я с трудом сдерживаю энергию. Она намного, намного мощнее той силы, которую, по их словам, мне давало обновление Защиты. Знакомая и в то же время новая.

И в то же мгновение я понимаю.

Это отголосок древности, дар моих предков. Вот в чем изначальное назначение моей кожи. Резервная в действии. Намного более мощная, чем новая партия. И вся эта сила моя, подпитанная исключительно чистотой любви, прикосновений и человеческих связей.

И я не дам ни Нат, ни Основателям забрать ее у меня. Потому что я намерена ее использовать.

* * *

Моя первая искра, заряженная силой. Я целюсь в лицо Нат и, не сдерживаясь, в полную силу ударяю ее прямо промеж злорадных глаз. И как же мне от этого хорошо! Она отлетает назад сквозь ночной воздух и врезается в стену.

Мои глаза снова серебрятся. Я поворачиваюсь к Финчу и купаю его в их сиянии, ограждая от дождя.

Нат, пошатываясь, встает на ноги, тут же прижимает ладони к лицу. Шипит. На ее лбу – ожог, яркий шрам, который вспыхивает, потом исцеляется. Это больно. Я вижу, что ей страшно, она смотрит на мои руки.

И посылает в меня искры. Я отмахиваюсь от них одним взглядом – быстрая вспышка.

Я вытягиваю ладони, мои вены сияют серебром; моя кожа ярко горит.

Это не их сила, она моя собственная.

Я бросаю в Нат пику серебряного света, направляя в горло. Нат замирает, глядя на меня.

– Ты не справилась со своей задачей, – говорю я. – Я никогда не вернусь!

Я представляю, как свет просверливает ее насквозь, стирая насовсем ее кошачью улыбку. Но я сомневаюсь. Даже теперь я не могу отнять у нее жизнь.

Нат смеется, ее глаза озаряются.

Теперь меня отшвыривает ее взглядом, все вокруг превращается в стремительный поток воздуха, потом я врезаюсь в стену теплицы, пробиваю ее как скорлупу, стекло разбивается, словно тонкая карамель. Стебли растений ломаются, как позвоночники. Помидоры стреляют в меня своими семечками, пока я разворачиваюсь, пытаюсь восстановить дыхание и удержать баланс.

Я одна, растянувшаяся посреди садовых инструментов и поддонов с землей. Слышен только звук бушующего дождя, его громко барабанящих капель.

Я вылезаю сквозь раму, чувствую мелкие зубчики стекла под ногами.

Нат меня поджидает.

– И это все, на что ты способна, получеловек? – дразнит она. – Ты такая же, как они, эти слабаки.

– Почему? – спрашиваю я ее. – Я думала, мы когда-то были друзьями.

Она смеется:

– Ты всегда была такой дурочкой, следовала за мной везде, куда я тебя вела. Даже будучи ребенком, я знала, что ты другая, что ты станешь моей соперницей, тем, кого мне надо будет победить. Ты всегда мерцала и шипела, никогда не умела прятать свои эмоции. Я не могла понять, почему Основатели продолжают давать тебе шанс. Я хотела, чтобы они тоже обратили на меня внимание.

Так это все было из ревности. «Как по-человечески», – думаю я.

– Проще всего было держать тебя рядом с собой, – продолжает она. – Так просто было заставить тебя поверить в то, что ты мне нравишься, что я хочу с тобой дружить. Хотя ты очень хорошо знала, что это запрещено Мантрой.

– Я узнала, что существуют более важные вещи, чем Мантра, – говорю я.

Ко мне приходит образ: Дудлс, сжимающая мою руку. Переплетенные пальцы. Дыхание, смешивающееся с моим.

«Я чувствовала горячий воздух от его слов в моих волосах».

Нат смеется:

– Когда они сказали мне, что ты на самом деле резерв, все стало понятным. Мне сразу стало хорошо. Ты никогда не была особенной. Ты была всего лишь бельмом на нашем корабле. Кем-то, кого можно использовать и выбросить. Это мне они доверяют. Все идет так, как было спланировано. И только я знаю, чем все закончится. – Но при этом ее глаза блестят. – Твоя сила – лишь аномалия. Я заставлю тебя обновить Защиту. – Она тяжело дышит. – Я заставлю тебя подчиниться.

Она опускается на четвереньки на лужайке, трясет головой, снова наступает на меня. Я отчаянно фокусируюсь, вспоминаю большой палец Финча, сжимающий мой, шершавую мягкость его губ, влажную сладость нашего поцелуя. И запускаю пику серебряного света, ударяя ей прямо в живот, ударяя ее под дых. Он швыряет харибдианку в небо, она перелетает через крышу теплицы – я слышу всплеск, говорящий мне о том, что она упала прямо в пруд Стеллы. Вода булькает пузырьками.

Сверкающая пена. Потом из нее с воем поднимается Нат, ее голова и волосы склизкие.

И мне становится смешно, потому что она выглядит разъяренной, но ее лицо искорежено. Мне думается, что Дудлс сейчас тоже захихикала бы. «Ее стрелки больше не такие идеальные», – думаю я, жестко приземляясь на землю. Боль пронзает мою голову, руки, спину, таз. А потом воздух выбивает из легких – на меня обрушивается нечто тяжелое. Я открываю глаза: Нат сидит на мне верхом, придавливая ногами, чтобы я не вырвалась.

С ее волос капает.

– Я не дам тебе оскорблять Харибду, – говорит она.

Откуда-то справа слышится звук. Мы встречаемся взглядами. Потом она отводит свой в сторону дома.

Финч.

Я оставила его на скамейке укрытым от дождя. А теперь он стоит, наблюдает за нами, его глаза – черные как дыры.

Рот Нат дергается. Она сжимает руку в кулак.

– Тебе не победить. – Она тяжело дышит. – И этот мир, и люди в нем – мои. – Нат мечет в него серебряный луч, целясь в горло.

Из последних сил я создаю перед Финчем защитную дугу, ограждая его моей собственной энергией, более мощной. Серебристое копье Нат распадается на более безобидную тучу искорок.

Я снова поворачиваюсь к ней. Вижу, как по ее лбу пробегает искорка. Дрожь. Что-то происходит с ее лицом.

– Мой человек выходит из строя, – шепчет она. Цепляется за меня. Ее глаза перестают быть серебристыми.

– Что за человек? – Я трясу ее. – В кого ты вселилась?

И только сейчас я вижу. Девушка, в которую вселилась Нат, и тот образ, который Нат создала, далеки друг от друга как небо и земля. На меня смотрит лицо Тат – но не долго, потом оно мигает и тает. Ее тело превращается в поток серебристых частиц и оставляет после себя только кучку золотисто-медовой одежды и маленький холмик пыли.

И Нат, и женщины по имени Тат больше нет.

* * *

– Сильвер? Боже мой!

Голос Стеллы пронизан страхом. Она спотыкаясь выходит из дома, все еще закутанная в банный халат.

– Вам нужно обуться, – говорю я ей. – На земле – стекло.

Она натягивает резиновые сапоги, проходит в сад, хрустя стеклом, и оглядывается.

– Никто не пострадал, – говорю я. – Дерево упало во время грозы.

Мы вдвоем осматриваем масштабы повреждений: теплица, разбитые стекла, выпиленное дерево.

Рот Стеллы широко раскрыт.

– Как это все могло произойти? Финч… Где Финч?

– Мама? – Финч подходит к нам пошатываясь, его голос нечеткий.

Стелла отчаянно его обнимает:

– Слава богу, с тобой все хорошо! – Потом смотрит диким взглядом на крышу, под которой находится его комната. – О боже, крыша! Дудлс!

Стелла бежит обратно в дом. Я продолжаю стоять, ноги ватные. Сад залит лунным светом.

Я поворачиваюсь к Финчу. Он сидит на ступеньках и смотрит на меня. Когда я было пытаюсь сесть рядом с ним, он отшатывается.

– Финч…

– Что. За. Чертовщина. Здесь. Сейчас. Произошла? – Он медленно выдавливает каждое слово. Его темные глаза смотрят на меня так, будто он меня впервые видит. И вот теперь я чувствую настоящий страх. Ни один из поступков Основателей и Нат не сравнится с этим.

– Финч, пожалуйста…

Стелла выходит наружу, неся спящую Дудлс:

– Я не могу ее разбудить! Нам нужно срочно отвезти ее в больницу. – В голосе Стеллы ужас. – Она лежала на полу, рядом с кроватью.

Я задумываясь. Я не могу позволить Стелле увезти ее в больницу. Они обнаружат в ее крови переизбыток лекарства и задумаются, кто ей его дал. Черепица на крыше трещит. Финч и Стелла разглядывают повреждения наверху.

«Финч больше не посмотрит на меня. Ни сейчас, ни потом».

Я быстро посылаю в Дудлс искру, она дергается и открывает глаза.

– Ауч! – говорит она ясным голосом. – Что происходит? – Оглядывается по сторонам. – Почему я не в кровати? Вставать еще рано. Я должна быть в своей кровати.

– Я унесу ее обратно наверх, – говорит Финч. Он все еще не смотрит на меня. – Думаю, мне стоит проверять, все ли у нее хорошо, каждый час. Вдруг у нее сотрясение мозга.

– Что такое сотрясение мозга? – спрашивает Дудлс. – Мне нужна печенька.

Стелла смеется, но все еще выглядит потрясенной.

– Думаю, мы все заслуживаем горячего шоколада. Ну и встряска! Я позвоню, чтобы вызвать ремонтников для крыши. – Она хмурится. – Я нигде не могу найти Нат. Очень странно. Ее кровать не тронута, будто в ней никогда не спали.

– Мне кажется, она не вернется. – Я колеблюсь и бросаю взгляд на Финча. – Она оставила записку. Судя по всему, она уехала обратно к своей семье.

Я напишу эту записку позже. Сейчас мой мозг работает с огромным трудом. Вся сила, которую я ощущала в себе, покинула меня так же внезапно и просто, как будто захлопнулась дверь. Я чувствую себя как поваленное дерево. Я не знаю, как все исправить. Я не знаю, сколько он успел увидеть.

– Что, даже не попрощавшись? Очень странно. После всего того, что мы для нее сделали. Я думала, она надолго у нас обосновалась.

Подает голос Финч:

– Ничего страшного, мам. Она реально говорила, что надолго не останется. – Теперь он смотрит на меня в упор. – Думаю, у нее были свои планы. – Он берет сестру на руки и отворачивается вместе с ней от меня. – Горячий шоколад не нужен, мам. Идем, Дуд.

* * *

На самой верхней лестничной площадке ветвь ясеня торчит сквозь окно на крышу. На деревянном полу дождь скапливается в лужах. В них плавают листья, веточки, стекло.

Я пытаюсь открыть дверь в комнату Финча, но она заблокирована деревом.

– Финч?

Тишина – тяжелая, запутывающая.

Он там, в комнате. И его лицо теперь другое. Его взгляд, то, как он на меня смотрит, – все другое. Все изменилось.

– Мне надо тебе кое-что объяснить, – говорю я. Проталкиваюсь в его комнату, и в этот раз он меня не останавливает.

Я сажусь на его кровать, потом вижу его лицо, решаю отойти к окну. Стараюсь не смотреть на постеры, висящие на его стене, – они все по космическим фильмам, и на них хватает уродливых существ.

– Ты вся бледная. Присядь. – У него усталый голос.

Я сажусь на стул рядом с его столом. Он продолжает стоять, на его лицо падает тень.

– Финч, я…

– Что я сейчас видел, Сильвер? Кто ты такая? Нет, не так. – Он смеется, но в этом нет ни капли радости. – Что ты такое?

– Я…

Как я могу ему рассказать? Я не могу позволить себе его потерять. Я хочу вернуться к тому, как было раньше. Я хочу, чтобы он перестал на меня так смотреть. Я хочу возвращения тепла. А не этого всего. Мне никогда этого не хотелось.

«Страх. Он боится тебя».

– Я видел. – Он делает глубокий вдох. – Я видел тебя и Нат… точнее, девушку, которую я принимал за Нат… Как вы деретесь. – Он смотрит на меня в упор. – Но вы ведь не просто подрались, правда? Нет, то, что между вами происходило, больше напоминало адскую смесь «Терминатора» и «Чужого». В смысле, вы, черт возьми, кидали друг друга туда-сюда, выдирали деревья и… и…

Я жду.

– Там был свет… осколки электричества или что-то такое… вы, по сути, швырялись им друг в друга. И твоя кожа трещала, и создавалось впечатление, будто ты светишься изнутри.

У меня сжимается желудок. Он ненавидит меня. Он боится меня. Когда он увидит, что я такое, когда он все узнает, я потеряю его навсегда.

– Скажи мне, что я это все напридумывал. Или что я просто ударился головой. – Он садится на кровать, смотрит на меня. – Не молчи, Сильвер.

Я делаю глубокий вдох:

– Ты прав, Финч. Я не похожа на тебя. Я… не отсюда.

Тишина. Я ничего не могу прочитать в его глазах.

– Здесь она называются Яркой звездой. – Я запинаюсь. – Но мне она известна под именем Харибда – это моя семья, мой народ. Они нашли меня здесь, и они пытаются вернуть меня обратно. – Я трогаю его телескоп. – Вот для чего они и прислали Нат.

Он сидит абсолютно неподвижно. Как хорошо просто с ним разговаривать, наконец-то все ему рассказать. Теперь я не могу остановиться, слова продолжают вылетать одно за другим.

– Ты в опасности. Вся твоя семья в опасности. То, что они послали за мной Нат, – только начало. У них есть и более глобальный план – колонизация. Вы будете одними из первых, в кого они вселятся. И это все моя вина…

– Твоя вина?

И вот настает момент, когда я должна сказать ему другую «нехорошую» правду, даже если это уничтожит все, что у нас с ним было. Но у меня нет выбора.

– Это все я, Финч. Это из-за меня все к этому пришло. Поначалу я была точно такой же, как Нат. Меня послали найти семью для подселения. Моей целью было изучить твою семью. И передать всю собранную информацию. Вы были… – Я медлю. – Подопытными.

– Подопытными. Понятно. – Его голос как у покойника. – То есть ты сталкерила меня. Проследила за мной до моего дома. Внедрилась в мою семью? – Он смеется, но, как и прежде, безрадостно.

– Нет, не так. – Я осекаюсь. – Не совсем так. – Я выдыхаю. – Все изменилось, Финч. Я изменилась. И мои чувства к тебе – они были настоящими. Они все еще настоящие. – Я замолкаю. В моей груди возникло странное чувство – поднимающееся, сжимающееся, вызывающее боль. Я трогаю глаза. На какое-то мгновение я почувствовала… Мои пальцы, они… мокрые. Как такое может быть?

– Хватит, просто хватит! – Финч снова встает. – К этому ведь нечего прибавить, правда? Либо ты инопланетная шпионка, которая использует мою семью для некоего ужасного захвата Земли. Либо, не знаю, сумасшедшая. Но в целом, оба варианта абсолютно безумные, да? Как нечто подобное может быть правдой? – Он выглядывает в окно. – При всем при этом многое понятно.

– Понятно? – Мой голос – шепот.

– Твою… твою странность. То, какой ты была в самом начале. То, как ты повела себя на крыше тогда – передвигалась по ней так, как будто ты Человек-паук какой-то. Я видел твой прыжок. – Он бросает на меня взгляд. – Я очень испугался за тебя.

– Мне ничего не угрожало.

– Я этого не знал. – В его голосе чувствуется горечь.

– Финч. – Я наклоняюсь вперед со стула и беру его руки в свои. – Я все еще я. Я не изменилась.

На мгновение кажется, что сейчас все станет таким, каким было всегда, что он возьмет мои руки в свои ладони и сожмет их. Однако он вздыхает и отстраняется – мягко, но решительно. И каким-то образом от этого мне еще хуже.

– Но ведь все не так на самом деле, правда? Я не знаю, кто ты такая. Что тебе надо от меня и от моей семьи. Мне нужно защитить маму и Дудлс, в первую очередь позаботиться о том, чтобы они были в безопасности.

Мне хочется сказать, что это не совсем так, что, возможно, они в состоянии защитить друг друга, но что-то говорит мне промолчать.

– Ты врала мне с самого начала. Я думал, что ты из Польши. Так ты мне сказала. Почему я должен верить тебе сейчас?

– Я хотела рассказать правду. Все это время. – Мои слова звучат неубедительно. И мы оба это знаем.

– Я доверял тебе. Мы все доверяли.

«Доверие». Снова это слово.

– Финч… Я не хочу тебе больше врать. – Я пытаюсь снова взять его за руку.

Он вздыхает, трясет головой:

– Пожалуйста, просто уходи. Я думаю, тебе надо держаться подальше от нас, Сильвер.

* * *

Белая луна, бледная как лепесток. Две фигуры, ярко подсвеченные серебром. Они наклоняются друг к другу, тянутся, чтобы коснуться лиц друг друга. Они вздыхают и покачиваются. Юноша прячет лицо; она что-то бормочет, вдыхая его запах. Он гладит ее по щеке, потом впивается в нее ногтями. Тянет, словно выполняя фокус, и ее кожа отходит серебряными полосами, растягиваясь по направлению к луне, которая превращается в Воронку.

Девушка поднимает голову, и у нее не лицо Силь-вии, а мое собственное. Она становится ярче, потом серебристый взрыв – и она становится ничем.

* * *

Я просыпаюсь с дрожью. Лежу на полу, запутавшись в пододеяльнике. Никак не могу выкинуть сон из головы. В этот раз это не был сон Сильвии, а мой собственный. Мой первый сон с тех пор, как я покинула ее тело.

Раздается стук в дверь.

На пороге стоит Финч, держа в руках две кружки с чаем. Я задаюсь вопросом, не продолжаю ли я спать.

– Это все правда, ведь так?

Я смотрю на него. Судя по синякам под глазами, он тоже не очень хорошо спал. Я впускаю его к себе, и он закрывает за собой дверь.

– То, что я увидел вчера, мне ведь не приснилось? Ты и Нат. Твои силы.

Я трясу головой:

– Нет, тебе не приснилось.

При этом мой мозг с трудом улавливает, что он говорит. Он сделал мне чай. Он хочет узнать. Он пытается понять.

– Все, что ты мне рассказала о своих людях, об их намерениях, – это все тоже правда?

– Да, – подтверждаю я. – Целиком и полностью.

– То есть на самом деле ты не… не…

– Нет, – говорю я. – Я не человек.

– Но теперь ты выглядишь как человек. Ощущаешься, как человек. – Он отворачивается, щеки красные. – При этом, когда я тебя увидел прошлой ночью, ты изменилась, была другой. А Нат… она просто… исчезла.

– Мы обладаем способностью, которая позволяет нам вселяться в живые организмы.

– В смысле, захватывать тела? Черт побери, Сильвер!

Между нами повисает долгая пауза.

– И чье тело ты сейчас используешь?

– Ничье. Точнее, уже ничье. Поначалу я захватила тело одной девушки, но потом я ее освободила. – Я медлю. – И один раз я вселилась в Стеллу. Но только на один вечер.

Финч шипит себе под нос.

Я сглатываю.

– Именно тогда я и узнала о твоем отце.

– Ты должна мне пообещать, что ты никогда так больше не будешь делать. Захват тел… это же так… так…

– Омерзительно. Это мне известно. – Я опускаю голову. – Я больше не такая.

Какое-то время мы молчим.

– Почему ты тогда выглядишь как человек? – наконец спрашивает он.

– Я… У меня особенная кожа, и у нее есть определенные свойства. Мы способны менять форму. – Я вздыхаю. – Я приняла форму моей изначальной хозяйки, Сильвии.

– Сильвия? Так ты у нее и имя украла?

– Нет. – Мой голос тверд. – Меня зовут Сильвер.

Финч опускает голову в ладони:

– Как это вообще работает? Твоя кожа, эти силы?

– В какой-то степени наша кожа – это техническое достижение, созданное с помощью биопластин. В то же время она – часть нас, мы нарождаемся с ней.

– Нарождаетесь?

– Да, в ростовых капсулах. Она делает нас сильными. Защищает нас.

– Словно карапакс?[31]

– Да. – Я медлю. – У нее есть и другие свойства. Мы можем становиться вещественными, а можем развеществляться. Изменять свою форму, принимая другую. Мы называем этот процесс метаморфозами.

– Это то, что ты сейчас с собой сделала?

Я опускаю голову.

– Метаморфозы, технологически усиленная кожа. Звучит, как список идей какого-нибудь техномиллиардера из Силиконовой долины.

– Нет, такое пришло в голову нашим Основателям. Они говорили нам, что мы должны регулярно обновлять Защиту нашей кожи, чтобы она не истощалась, но на самом деле они таким образом просто считывают нашу информацию.

– То есть твоя кожа еще и сканирует информацию? – Финч поворачивается ко мне. – Что еще мне следует знать?

Повисает тишина, тяжелая, как камень.

Он прочищает горло.

– Я хочу, чтобы ты мне показала.

Мне не надо спрашивать у него, что он имеет в виду.

– Я не могу…

– Мне нужно увидеть, докажи мне. Сделай это сейчас.

Мы смотрим друг на друга. Я делаю глубокий вдох. А потом в полумраке комнаты заставляю мои глаза засеребриться. Стараюсь не идти дальше этого – он еще не готов.

Сияющая пара моих глаз отражается в его темных. Я спокойно держу его взгляд, не моргаю, вижу, как мой серебряный огонь отражается обратно ко мне.

– Видишь? – спрашиваю мягко.

Долгое время он даже не шевелится. Я жду, едва дыша, пока его взгляд не наполнится сначала страхом, потом отвращением.

Но этого не происходит. Он просто говорит:

– Это была ты, так ведь?

Я прекращаю серебрение моих глаз.

– Та девушка, которую я видел в пещере давным-давно, во время метели. Ты унесла меня с выступа в карьере, так ведь? Мне это не приснилось.

– Да, – говорю я. – Это было на самом деле.

– Я бы там умер, если бы ты не… если бы ты не…

– Я не могла этого допустить, – говорю я. Но внутри себя я знаю, что я и была той, из-за кого он вообще оказался в этой ситуации. Больше невыносимо быть так далеко от него. Я прохожу через комнату и беру его за руку.

Финч вздыхает:

– Поломка маминой машины. Включающееся и выключающееся радио. Та звезда над холмом, как они ее там назвали? Яркая звезда. Все это было с самого начала. – Он смотрит на меня с усилием, словно я трудный текст, в котором он пытается разобраться. – Я знал, что ты кажешься мне знакомой. – Он переводит взгляд обратно на наши руки. – Эти Основатели причинили тебе боль, в тот день снаружи, у галереи? Так ведь? Твои ожоги.

Я отворачиваюсь.

– О, Сильвер.

– Не забудь свой чай, – напоминаю я ему.

– Я хочу увидеть, где это случилось, где я упал. Я хочу вспомнить.

– Я все тебе покажу, – говорю я.

Мы смотрим друг на друга, попивая чай. Он на вкус как начало чего-то нового.

* * *

Дерево снаружи убрали. Без него сад выглядит странно. Небо яркое, но на нем хватает облаков.

– Говорят, скоро будет еще одна буря. Возможно, нам все-таки стоит остаться здесь.

Несмотря на то что я и хочу показать все Финчу, мне страшно выходить наружу. Я не знаю, как Харибда отреагирует на проваленную попытку Нат вернуть меня. Какие будут последствия. Однако у них не так много вариантов. Нат была их последней надеждой, лучшим из оставшихся кадетов. Они теряют силу, не могут больше кормить Воронку.

Пока мы все остаемся здесь, вместе, мы в безопасности.

Финч берет поводок Пеппер и смотрит на меня:

– Я думаю, нам все равно стоит пойти.

Дудлс стучит по стеклу на верхнем этаже, машет нам и размахивает своим измерителем звезд.

– Мы скоро вернемся, Дудлс, – кричит ей Финч. – Мама в мастерской.

Девочка показывает язык.

Мы идем нога в ногу и достигаем дорожки, ведущей на холм. Мы не держимся за руки. Это кажется сейчас лишним.

– Сегодня розовая луна, – говорит Финч.

– Красиво звучит. – Я внимательно рассматриваю заросли кустов утесника на гребне холма неподалеку от нас, колокольчики в дымке внизу. – «Индийский желтый», «дыхание гор», «лесное буйство», – перечисляю я. – И ничего розового.

– Ты со своими названиями цветов.

Мне интересно, думал ли он, как я их выучила и почему.

– Сильвер, можно я у тебя кое-что спрошу?

Я смотрю на него.

– Что ты им обо мне рассказала? О маме и Дудлс?

Я сглатываю.

– Не так уж и много, и то в самом начале. Моя кожа все запоминает и записывает. Каждый раз, когда я вступала с ними в контакт, они получали собранную информацию. Но после Рождества я перестала обновлять Защиту. И тем вечером в галерее они пытались меня заставить, но я нашла способ их остановить. Получилось так, что я оказалась в их разуме, а не наоборот. Я думаю, что сила, которая во мне есть, становится моей собственной. У меня получилось заблокировать определенную информацию. Тактильную память. – Я краснею.

– А, понятно. – Финч останавливается. – Ты слышала?

Хихиканье, топот ног, а потом…

– Дудлс! Что ты здесь делаешь?

Девочка одета в свою космическую куртку-анорак, а на ее плечах рюкзак.

– Я выследила вас. Мне нужно собрать звездную пыль для моего проекта. Ты обещал!

– Выследила? Ты очень нехорошо поступила, убежав из дома одна. Мама разозлится, когда узнает.

– Но она ведь об этом не узнает, правда? – Дудлс хмурится. Тянет нас за одежду. – На холмы, холмы, холмы! Мы соберем звездную пыль и сделаем некоторые измерения. У меня с собой есть все необходимое. – Она гладит свою сумку.

Финч смотрит на меня. По нему видно, что он раздумывает. Он не хочет, чтобы я была рядом с ней.

– Если хочешь, я вернусь, – предлагаю я.

– Не-е-е-ет, нам нужно, чтобы ты осталась с нами, Сильвер, – хнычет Дудлс.

Темные глаза Финча внимательно смотрят на меня.

– Мы пойдем все вместе. – Он берет сестру за руку. – Дуд так сильно хочет победить в этом конкурсе. Правда, Дуд?

Дудлс вопит и прыгает между нами.

– Сделайте мне качельку, пожа-а-алуйста, – умоляет она нас.

Мы с Финчем переглядываемся. Сначала мы колеблемся, но потом наши руки находят друг друга. Я непроизвольно выпускаю искру, крошечную вспышку. Глаза Финча расширяются, но он не разжимает хватки. Его рука в моей ощущается как что-то привычное и успокаивающее.

Дудлс забирается на наше «сиденье».

– Только не высоко, ты тяжелая.

Мы качаем ее туда-сюда, идя вверх по дорожке, доходим до точки, где тропинка сворачивает, огибая забор с карьером позади него.

Я замираю:

– Сюда.

– Ты побледнела. – Финч смотрит на меня обеспокоенно.

– Я в порядке. Кажется.

– Поторопи-и-и-итесь! – Дудлс теряет терпение. Сучит ногами. – Мне это место не очень нравится.

– Тем не менее именно туда мы и направляемся. Ох, пожалуй, хватит, Дуд.

Мы опускаем ее на землю. Она бросает на нас сердитый взгляд и бежит за Пеппер по дорожке.

Финча пробирает дрожь.

– Мне тоже сюда не нравится подниматься. Тут какая-то странная атмосфера, правда?

Дудлс уже на вершине холма, лицо сияет.

– Я пристегнула Пеппер на поводок, потому что тут овцы, – кричит она нам.

– Молодчинка! – Теперь Финч стоит у калитки в заборе, лесистая местность резко уходит влево, обрываясь в карьер.

– Ну дава-а-айте же, – кричит Дудлс.

Финч смотрит на меня:

– Ты не против, если мы сначала сделаем измерения?

Я мотаю головой. Мы поднимаемся на самый верх гребня, где Дудлс уже сидит на корточках на траве. Я наблюдаю за тем, как Финч помогает ей достать исследовательский альбом из рюкзака.

– Ты правда здесь приземлилась? – шепотом спрашивает он, возвращаясь ко мне.

Я коротко киваю.

– Мы просто сделаем это быстро, иначе она будет капризничать. Убедись в том, что ты правильно записала локацию! – Финч кричит Дудлс. – Ты можешь найти немного звездной пыли среди заячьего помета.

– Финч, Сильвер, я вижу отметины в дерне. – Дудлс радостно нас подзывает. – Нам нужна рулетка. Они могут быть важными.

Финч бросает на меня взгляд. Когда он опускается на корточки рядом с сестрой, я вспоминаю. Зависнув, ожидая, в тоннелях, где тихо и спокойно, голоса говорят мне быть сильной. «Все это будет для тебя новым, – говорили они. – Постоянно обновляй Защиту, и мы вернемся за тобой».

Яркая вспышка, я перестаю быть вещественной, поглощенная захватным лучом.

Разделение луча, а потом внезапный покой.

А потом задыхаюсь, холодно и кувырок – наружу, на земной воздух, под земное солнце.

Где-то несколько раз раздается сладкий храбрый свист. Я узнаю черного дрозда, и это приносит мне успокоение – луч света посреди мрачных туч.

Тени становятся длиннее, день сменяется вечером. Лес весь состоит из высоких, но не слишком пышных деревьев, похожих на те, которые я видела в книге сказок Дудлс – той, которая ей не очень-то нравится, но которую она все равно заставляет меня ей читать. «Баба-яга уже близко. Баба-яга скоро придет за тобой».

Финч передает что-то Дудлс, и она визжит:

– Очки ночного видения!

– Будь осторожнее. Они настоящие, военные. Стоили мне зарплаты за целый месяц.

Надев очки ночного видения, Дудлс становится похожей на инопланетян с постеров Финча. Ходит, просеивает предполагаемую космическую пыль.

– Я словно смотрю сквозь зеленое желе! – кричит она.

Дудлс выстраивает в ряд пробирки, которые ей дал Финч, хмурится, тщательно помечая их, набивает одну землей, утрамбовывая карандашом. Потом она запечатывает каждую и кладет их в пластиковый пакет для сэндвичей.

Она поднимает лицо к небу и щурится:

– Почему не видно Яркую звезду, Финч? Ее положение мне тоже нужно письменно зафиксировать.

– Слишком облачно, Дуд. В новостях сегодня говорили, что мы ее можем сегодня и не увидеть. Помнишь? – Он садится на корточки рядом с ней. – Как насчет того, чтобы обратно собрать все вещи?

– Еще две минуты, Финч. Мне нужно закончить с образцами почвы.

Их слова уносит прочь. Кусты утесника дрожат и шелестят. Поднялся ветер.

– Похоже, буря приближается. – Финч смотрит сначала на небо, потом на меня. – Дуд в своей стихии. – Он, щурясь, рассматривает холм. – Так, где пещера?

Я указываю ему на гребень холма, потом за пределы забора:

– Вон там, внизу. Не очень далеко.

– Покажешь мне? С ней тут ничего не случится за пару минут.

Мы встречаемся взглядами. Вечер тих и спокоен, как наше дыхание.

Пара сов преследуют друг друга между деревьями. Я наблюдаю за тем, как Дудлс фиксирует конец измерительной ленты камнем.

Проверяю небо. Ничего. Легко притвориться, что ничего другого больше и нет и что как сейчас есть все – так и останется. Снова ухают совы – меланхолия. Им отвечает лесное эхо. Я беру Финча за руку.

Пауза, и я задерживаю дыхание, и его пальцы сжимают мои. Я слышу, как он дышит. Буквально чувствую, как поблескивают его темные глаза. Пеппер роет землю, нюхает деревья. Я притягиваю его ближе, в прохладную укромную тень каштанов. До моих ушей слабо доносится пение Дудлс на вершине холма. Мне хочется держать его в своих объятиях, прижиматься к нему. Я тяну его за руку, и наши ноги немного скользят вниз по склону. Я хочу, чтобы он вспомнил то время, когда мы были один на один в пещере. Я хочу, чтобы он помнил.

– Эй, осторожнее…

Его рука возвращает мне равновесие и не дает упасть. Когда я выпрямляюсь, когда я оказываюсь прижатой к центру дерева, я обнимаю Финча. Мои глаза отражаются в его глазах, и он улыбается, и наш поцелуй мягкий, теплый и бесконечный. Мои руки забираются под его куртку, и вот мы идеально сочетаемся. Череда тихих звуков, мы прижимаемся друг другу еще ближе в темноте. С движущихся беспокойных холмов, вечно занятых, вечно в движении, доносится блеяние.

– Она большая. Больше Луны! – издалека слабо доносится голос Дудлс.

– Она заполняет его, Финч, она заполняет его и продвигается внутрь!

Он отстраняется:

– Подожди, Дуд, мы скоро…

Потом раздается крик…

– Дудлс!

* * *

Финч срывается с места, я бегу за ним. Он уже карабкается по склону, выкрикивает ее имя, снова и снова. Все колется, ноги – неуклюжие, тяжелые, я с трудом волочу их наверх. Слишком медленно, и так трудно дышать. Я пробираюсь сквозь мелкие деревья и кусты, ломая ветки, топча папоротник, чтобы подняться на вершину холма, добраться до девочки. В моем дыхании хрипит дикий страх.

Вершина холма озаряется светом, ярким и холодным, потом он погасает.

Когда мы оказываемся наверху, ветер хватает нас за обе руки, срывает наши крики и глушит их.

– Дудлс!

– Она, должно быть, убежала в укрытие…

– Нас не было-то всего минуту…

– Она хорошо знает эти холмы. Она правда знает, она…

Мы снова зовем ее. И снова. Вдвоем следуем по поросшей травой дорожке, находим ее измеритель звезд – скрученный и опаленный. Финч не выдерживает, когда видит его.

– Какого хрена… какого хрена…

На холме Дудлс больше нет.

Я жажду, чтобы во мне проснулась моя сила, скорость, обостренные чувства, но вместо этого нет ничего, кроме мутной затхлости, и этого удушающего ветра, и Финча, который кричит на деревья, на небо, и я стою как вкопанная, и как же это тяжело, как же это тяжело…

…быть человеком.

* * *

У входа в пещеру лежит дрожащая собака, ее голова на передних лапах трясется. Финч шумно выдыхает, почти не смотрит на нее, хотя она и скулит, вместо этого бросается прямиком в пещеру:

– Она должна быть там, подальше от бури, она же очень практичная. Дудлс! Дудлс!

Ветер гоняет мусор по полу пещеры: батончики из кукурузных хлопьев, фантики от мятных конфеток, обрывки туристических карт, упаковки из-под чипсов, пластиковые пакеты.

Финч смотрит на меня обезумевшим взглядом:

– Это та самая пещера, правда? Куда ты принесла меня.

Я понуро киваю.

Мне даже осматриваться не надо, чтобы понять, что девочки тут нет, она никогда не смогла бы самостоятельно перебраться через забор, и я знаю, что Финчу это тоже хорошо известно. И все равно он обыскивает выступы и расщелины, темноту в глубине.

– Дудлс, ты играешь в прятки? – Голос Финча срывается. – Пожалуйста, ответь!

Для меня это невыносимо. Его боль невыносима.

Я ухожу от его светящегося фонарика, от его отчаянных криков. Ее здесь нет.

«Если бы я его не поцеловала, если бы я не стала сжимать его руку в темноте…»

Если бы. Если бы. Если бы.

Я возвращаюсь на вершину холма как сомнамбула, вспышки молний рассыпаются звездами, озаряя качающиеся деревья. За мной наблюдает только полная луна. Нет никаких признаков Харибды, и все же…

Под моей ногой хрустит что-то твердое и тонкое: «черничная мечта», «персиковая суматоха», «лаймовая шипучка». Любимые фломастеры Дудлс – растеклись. Я касаюсь одного из них, он тут же мерцает – два блестящих пятнышка, подмигнувших и исчезнувших, унесенных ветром.

Финч замирает, когда видит, что я держу в руках. Он озирается грустным взглядом.

– Ее рюкзак, – говорит он.

Он валяется в папоротниках, его туда уволок ветер.

«Нет, не ветер», – думаю я.

– Дудлс! – Финч продирается сквозь утесник.

Пеппер понимает, что в атмосфере творится что-то не то, бегает туда-сюда и лает.

Я беру сумку Дудлс, кладу внутрь фломастеры. Что-то зацепилось за ветви утеса – клочок бумаги. Это потрепанный ветром обрывок из ее журнала наблюдений. Я разглаживаю его и смотрю на последний рисунок Дудлс. Она нарисовала его очень тщательно, раскрасив серебристой гелевой ручкой.

Звезда полностью заполнила внутренний контур, излучая сияние и опасность.

Финч падает на колени рядом со мной и воет.

* * *

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Лев Толстой. Анна Каренина

Синие огни и желтые жилеты. Со Стеллой никак не связаться.

– Она в своей студии. У нее, скорее всего, отключен телефон, – продолжает говорить Финч, его голос переполнен болью.

Они забирают рюкзак Дудлс, ее звездный журнал, измеритель звезд, говорят по рациям и качают головами.

– Буря приближается, – говорят они. Но когда они смотрят на меня и Финча, в их глазах ясно читается: «Чем вы только занимались? О чем вы только думали, когда оставили эту маленькую девочку одну?»

Когда они говорят нам пойти и подождать в машине и офицер проводит нас вниз с холма, Финч только трясет головой, снова и снова, ему тяжело. До Стеллы до сих пор никто не может дозвониться. Они говорят, это буря нарушает прием мобильной связи. Лучше всего спуститься вниз, к главной дороге. Внутри машины – искусственный сосновый запах. Мне еще никогда не было настолько больно, и эта боль никак не связана со мной самой.

Стелла спит на диване. После того как мы рассказали ей, что случилось, она настояла на том, чтобы холмы обыскали еще несколько раз. Многими часами позже, на кухне полицейская Азикиве заваривает очередную чашку травяного чая и садится за стол, раскрывая газету.

– Зовите меня Блоссом, – говорит она.

Стелла просыпается.

– Я не знаю, что делать, – снова говорит она офицеру.

– Ничего, милая, ничего.

На кофейном столике выстроились в ряд кружки с чаем, все начатые, но недопитые.

– Мне надо было быть рядом с ней, следить, чтобы она была в безопасности.

– Вы не знали. Они ее найдут. Они продолжают искать. Поисковый отряд…

– В последний раз, когда я видела ее, она… – Стелла смотрит на айпад перед собой, кладет его на подушку. – Все мои мысли были заняты выставкой. Она хотела пойти на холмы, ради своего проекта о Яркой звезде. Я всегда была такой занятой…

– Вы не виноваты, – говорит Блоссом.

– Я такая ужасная мать.

– Не говорите так. Тш-ш-ш, тш-ш-ш. – Блоссом гладит Стеллу по спине, снова и снова.

Стелла поднимает голову и видит меня в дверном проеме.

– Они забрали Трехпалого на допрос, – говорит она безжизненным голосом. – Они нашли у него в спальном мешке один из рисунков Дудлс.

Теперь я смотрю на них обеих во все глаза:

– Но Дудлс сама дала ему эти картинки. Он никогда бы не стал похищать ее.

И в этот момент я, как никогда четко, осознаю, что мне пора. Я должна вернуть Дудлс назад, чтобы эта трагедия закончилась.

Комната слегка плывет перед глазами.

Стелла трясет головой:

– Я знаю, милая. И не понимаю, что думать.

Я протягиваю Стелле руку, она хватается за нее, сжимает один раз, потом отпускает.

Я думаю о запахе волос Дудлс, и что-то во мне нехорошо ворочается. Я вспоминаю, каково это было – распределять крем по пальцам и втирать его в ее тугие косички.

Я поднимаюсь наверх и собираю свои вещи. Я не хочу, чтобы Стелле потом пришлось за мной убирать беспорядок. На обратном пути захожу в комнату Дудлс, теперь пустую.

Подушка пахнет ею. Запах снова заставляет мою грудь сжиматься, поэтому я отхожу от ее кровати и забираюсь в нашу «звездную пещеру». Она все еще стоит там, куда мы ее оттащили, прямо под навесом крыши, в самом дальнем углу. Я протягиваю руку и включаю гирлянду. Огни выглядят бледнее, им скоро понадобится новая батарейка, но пещера все еще выглядит волшебно. Я слаба от чувства потери. Когда-то я могла зарядить дешевые батарейки, просто приложив к ним ладонь. Пауза, шипение, а потом огоньки бы засияли – равномерно и ярко. Я пытаюсь проделать это сейчас, но они остаются бледными.

Я сворачиваюсь в клубочек, маленький и сжавшийся, как Дудлс, когда ей нужен перерыв от слишком яркого и слишком шумного мира. Здесь тихо и умиротворяюще. Я закрываю глаза и мечтаю о том, чтобы я, как и Стелла, провалилась в сон. Мне нужно отключить мысли, хотя бы на чуть-чуть.

Это невозможно. Я снова открываю глаза и смотрю на звезды, которые проткнула Дудлс. И я понимаю, по-доброму Основатели с ней обращаться не будут. По телу пробегает холодок. Я думаю о том видении с ростовыми капсулами, как они уничтожили народившихся.

У меня нет иного выбора. Я должна идти. Я должна предложить себя и свою информацию в надежде, что они вернут Дудлс. Кадет-10 и Основатели в итоге получат то, что они хотели. Они не допустят, чтобы проекту «Ультима» что-либо помешало. И если я не приду к ним добровольно, они продолжат похищать близких мне людей.

И такое не могло длиться вечно. Я принадлежу Харибде. Я не могу быть обычной девушкой по имени Сильвер. Все это время я просто играла в человека. Я разрушила семью Финча. Предала их точно так же, как Шипастые предали мой народ.

Как же глупо с моей стороны было думать, что быть человеком просто, что заставить кожу мимикрировать под человека достаточно.

С кончиков моих пальцев слетают искры от нестерпимой боли.

И тут меня озаряет.

Возможно, я могу и спасти Дудлс, и остановить Харибду. Я смотрю на свои руки, они снова мерцают. У меня и вправду есть сила, и она полностью моя. Пришло время ее использовать.

* * *

Кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее; тот, кто контролирует настоящее, контролирует прошлое.

Джордж Оруэлл. 1984

Основателям известно, что я люблю Дудлс и сделаю что угодно, чтобы спасти ее.

Однако они кое-что забывают: внутри меня таится изначальная сила харибдианцев, и она мощнее, чем их собственная. Намного мощнее.

Я знаю, что я должна сделать. Есть только один способ спасти семью Финча – остановить Харибду и покончить с проектом «Ультима».

Теперь я знакома со своей истинной силой; помню, каково это было, – защищать Финча и его семью от нападения Нат. После того как она меня атаковала, я только стала сильнее.

Я знаю, каково это, когда у тебя нет ни контроля, ни свободы воли и кто-то управляет твоим разумом. Теперь настала очередь Основателей это узнать.

Есть только один способ положить всему этому конец. У людей даже имеется особое выражение на такой случай: повернуть ситуацию на сто восемьдесят градусов. Однако, чтобы мой план сработал, мне нужно в последний раз обновить Защиту.

* * *

Под дверью Финча нет полоски света. Я колеблюсь, а потом вхожу внутрь. Его телескоп поднят по направлению к окну на крышу. Я, не глядя, могу сказать, что он направлен на Харибду.

Поначалу мне кажется, будто комната пуста, но потом я замечаю, что Финч лежит в темноте на кровати, лицом к стене, свернувшись калачиком. Он что-то прижимает к груди; подойдя ближе, я вижу, что это Сердитый кролик. Плечи парня дергаются в едва заметном движении. От него исходит тяжелый звук – и в нем боль.

Я тоже хочу заплакать. Но не могу. Я не знаю как.

– Финч? – Я трогаю его щеку.

Он сразу же просыпается, поворачивается ко мне, в глазах паника.

Я беру его руку. Думаю о том, как она легко ложится в мою, такая знакомая, такая теплая. «Вот по чему я буду скучать больше всего – по человеческим прикосновениям», – думаю я.

Я забираюсь на кровать и прижимаюсь к его телу, проталкиваю руки до тех пор, пока полностью не обнимаю его талию. У него теплая кожа, на щеках и шее остались мокрые следы. Я целую их – сплошная соль. Он пахнет собой. Он пахнет безопасностью. Скоро не будет этих звуков боли. Я сделаю так, чтобы ему стало лучше.

– Пожалуйста, не надо.

Я глажу его руку, в которой он до сих пор держит кролика Дудлс.

– Тише, – говорю я и целую его волосы, крепко сжимаю его ладонь.

– Я серьезно. Не надо.

Он поворачивается, приподнимается на локте и смотрит на меня. В комнате темно, но я вижу его глаза – темные и непроницаемые.

– Тебе не кажется, что мы уже достаточно натворили?

Я наблюдаю, как он яростно вытирает свое лицо краем одеяла, смотрит на Сердитого кролика и бросает его в противоположный конец кровати. У Финча кислый пот, кислое дыхание.

– Скажи мне, Сильвер, – его голос хрипит, – это были они? Твой корабль? Это они ее забрали?

Я могла даже не сомневаться в том, что он догадается.

Внутри меня так много всего, что мне нужно сказать, но все запуталось, как пряжа Бетти, я не вижу концов, не знаю, с чего начать.

– Она будет ужасно напугана, Сильвер, – он говорит шепотом, – моя маленькая сестренка.

Он прячет лицо в ладонях. Весь его мир сузился до этой боли, до страданий.

– Когда мама сказала, что у меня родится сестра, я думал, она будет меня раздражать. Я думал, что возненавижу ее, потому что винил беременный животик мамы в том, что папа ушел от нас. Но этого не произошло. Ей нравилось, когда я ставил ее себе на колени, помогал ей подпрыгивать. Ей нравилось смотреть на рождественскую гирлянду на елке в первое Рождество, которое мы отмечали втроем. – Он поворачивается ко мне, теперь его глаза темные от боли. – Я потерял ее, Сильвер. Я потерял мою маленькую сестренку из-за того, что мы сделали.

Я двигаюсь ближе, чтобы снова его коснуться, и в этот раз он мне позволяет, утыкается лицом в мое плечо.

– Это случилось из-за нас, Сильвер. Это все наша вина. Мы убежали, чтобы целоваться в деревьях, и мы оставили ее одну, предоставленной самой себе, в темноте, на холмах. – По его щекам бегут слезы, и в этот раз он их не вытирает.

Я беру его руки, крепко их сжимаю. Мне нужно, чтобы он понял, чтобы он знал, что в этом нет его вины.

– Нет, Финч, ты не прав. – Я наклоняюсь ближе к нему, смотрю ему прямо в глаза, пытаюсь достучаться до него. – Это все равно бы произошло. Так получилось, потому что… – Теперь я запинаюсь.

Он ждет. Я добилась его внимания.

– Им нужна я. Моя информация. Я отличаюсь от них. И я сильнее, благодаря этим отличиям. Они хотят присвоить мою силу себе, использовать ее для своей миссии. Я думаю… если я отдам ее им, они отпустят Дудлс. Ее украли только чтобы заманить меня. Им нужна я, Финч, а не твоя сестра.

Он поворачивается на бок:

– То есть ты можешь выйти с ними на связь, чтобы передать информацию? И больше тебе ничего не надо делать?

– Да.

– Так просто?

Я отвожу взгляд.

– Сильвер, расскажи мне.

– Я должна была догадаться, что на одной Нат они не остановятся. Хотя я была уверена, что похитят тебя. – Я вспоминаю, как Основатели перебирали мои воспоминания о нем. Но они заполучили и воспоминания о других людях. И все они тоже были под угрозой. – Но не Дудлс, о ней я не подумала. – Я сжимаю его руки. – Мне так жаль, Финч. Я все исправлю.

– Как? Ты… позовешь их? Харибду? И они тебе ответят?

– Да. Мне только и нужно, что обновить Защиту. Я буду с ними торговаться: твоя сестра в обмен на мою информацию.

– А что случится потом? В смысле, со всеми нами?

Я колеблюсь.

– Они пообещали мне местечко в Найденной земле, если я подчинюсь им. Твоя семья будет в безопасности. – Этого достаточно. Большего я пообещать ему не могу. Это уже будет чересчур. Он хочет одновременно и простых, и невозможных вещей: и меня, и чтобы его семья была в безопасности. Вернуть его сестру назад. И как бы мне ни хотелось это сделать, свой настоящий план я ему рассказать не могу. Это будет еще одна «нехорошая» правда.

Он всхлипывает, и я прижимаю его к себе. Глажу его волосы. Из его рта вылетают приглушенные слова:

– Ты ведь позаботишься и о своей безопасности? Вернешься назад?

Я целую морщинку, появившуюся между его глаз, потому что он хмурится.

– Я буду в безопасности.

– Можно мне с тобой?

– Нет. – Мой голос резок.

Он поворачивается на бок, чтобы как следует рассмотреть меня.

– К ним пойти могу только я, – говорю я быстро. – Одна. – Я беру его руки в свои. – Ты должен остаться здесь, со Стеллой. Она нуждается в тебе. Я верну Дудлс, обещаю.

Ему этого мало. Я глажу обратную сторону его ладони, обвожу вены, впадинки между его пальцами.

– А как насчет их плана? Этого проекта «Ультима»? Они правда его осуществят?

– Если у меня получится убедить их в том, что люди не жизнеспособны, какими заразительными и ужасными стали прикосновения к тебе, тогда, может быть, они передумают. Мне кажется, они уже нечто такое подозревают, а слабости они ненавидят.

Все это пустые слова, предназначенные только для того, чтобы его успокоить.

Я наблюдаю за тем, как Финч крепко закрывает глаза, словно жмурясь от боли. Потом снова отворачивается к стене. Его дыхание тяжелое, но стабильное, однако я понимаю, что он не уснул.

Мне нужно действовать – и действовать быстро. Я должна убедить Харибду заключить со мной сделку.

Я верну Дудлс назад. А потом…

Я покончу со всем этим.

* * *

Когда наконец мне действительно кажется, что он уснул, я поворачиваюсь, чтобы уйти. Но Финч шевелится.

– Твои глаза, – говорит он. – Когда я увидел их в первый раз…

Я жду.

– Они горели, сияли.

– Я не собиралась причинять тебе вред.

– Мне было страшно.

Я снова чувствую незнакомое ощущение – ка-кая-то жидкость собирается в уголках моих глаз.

– Я ухожу.

Его дыхание сбивается.

– Уже?

Я киваю.

– А теперь ты мне покажешь?

– Что покажу? – спрашиваю я, зная, что он имеет в виду.

– Свою истинную форму. – Он смотрит на меня. – Как тогда, на холмах. Я хочу увидеть тебя такой, какая ты есть на самом деле, Сильвер.

– Я бы не… Я не могу. – Я сглатываю комок в горле.

– Но почему?

– А вдруг… – Я отворачиваюсь. – А вдруг я покажусь тебе отвратительной?

– Отвратительной? – Он трясет головой. – Я бы так никогда о тебе не подумал, Сильвер. Я знаю тебя, знаю, кто ты.

Как я могу ему рассказать?

«Потому что когда-то ты вызывал во мне отвращение. Ты и все люди. Мне это внушили. И я не подвергала это сомнению. Я верила их фальшивым правдам, их лжи. И ты полюбил Сильвию, ее лицо, ее тело, ее глаза, ее улыбку. А я совсем не она».

– Сильвер? – Он продолжает ждать.

Может быть, мне стоит исполнить его последнее желание. Так ему будет легче. После всего.

– Закрой глаза, – говорю я ему. И бросаю долгий взгляд на него: его красивое лицо, изгиб подбородка, щетину, крошечную вмятину рядом с губой, которая, по его словам, осталась после ветрянки, густые взъерошенные волосы. И обращаю метаморфозу вспять. Моя кожа вздыхает, высвобождая все, что осталось от Сильвии, забывая ее форму.

А потом я теряю вещественность. Молекулы рассеиваются и распадаются. Я – мерцающая пустота. Ослепительный ужас.

Финч убирает ладони от лица. Но оставляет одну козырьком, защищая глаза.

– Это ты, Сильвер? – спрашивает шепотом. – Я чувствую тебя здесь.

Он хватает воздух обеими руками.

Под его взглядом я приобретаю иную форму. Я становлюсь многими вещами сразу: человеком, гуманоидом и, наконец, харибдианкой.

Так я тревожно зависаю, обнаженная и уязвимая. Ярко горю любовью и страхом. Нахожу его взгляд. Вижу в нем свое отражение – серебристая форма со слишком большими глазами. Слишком высокая, слишком гладкая, слишком ужасающая.

Не человек. Чужачка. Иная.

Я жду от него омерзения. Вот сейчас он отвернется и закричит от ужаса.

Потом слышу:

– Сильвер? – Его голос надламывается. – Я знаю, что это ты. Я узнал бы тебя где угодно. – Он выдыхает, медленно. На его лице застыло удивление. Он протягивает ко мне руку, пальцы растопырены. – Пожалуйста, я хочу, чтобы ты подошла поближе.

Его лицо озарено моим сиянием. Я не смею заговорить. Мой голос его отпугнет. Потом я тоже протягиваю к нему свою руку, и мы осторожно касаемся друг друга. И мы мерцаем – крошечные вспышки, серебро в темноте.

– О, Сильвер.

Мы сцепляем руки – и разливается волна сияния. Каждая молекула меня жаждет его. Он позволяет мне обнять себя. Я вся сплошное прикосновение. Моя кожа – его кожа. Я больше не могу сдерживать мерцание. Я тону и снова теряю вещественность. Осыпаю поцелуями все сразу: его нижнюю губу, внутреннюю часть подбородка, край ключицы. Его кожа – одна сплошная дрожь. Он закрывает глаза.

– Ты уверен? – В этот раз я говорю с ним на уровне мыслей, я внутри его сознания.

– Да, – говорит он, стонет.

Я оборачиваю вокруг него свою кожу, молекула за молекулой. Погружаюсь глубоко в него, он вздыхает. Теперь он и под моей кожей тоже, глубоко внутри меня. Теперь мы вдвоем внутри друг друга, перемещаемся, двигаемся. Мерцаем и сливаемся в темноте. Мы одно тело, у нас нет границ. Мы дышим, касаемся, изучаем друг друга. Каждая молекула заряжена электричеством и мерцанием.

* * *

Мы встретимся там, где нет темноты.

Джордж Оруэлл. 1984

Потом мы лежим, тесно прижавшись друг к другу. Я смотрю в потолок, на скопления сияющих звезд, отливающих зеленым, желая, чтобы минуты растянулись в часы. Я снова обрела человеческую форму. Она мне теперь кажется наиболее естественной. А еще это тело понадобится мне для того, чтобы подняться на холмы. Еще один раз.

– Сильвер?

Я поворачиваюсь. Финч наблюдает за мной.

– Ты уходишь, да?

Я киваю, хотя мне совсем не хочется покидать эту теплую постель, его руки.

– Но ты ведь вернешься? С Дудлс? – Его глаза полны надежды. Я не могу сломать его еще больше.

– Разумеется, я верну Дудлс, – говорю я. – Обещаю. – Целую его руки.

– А потом?

– Я передам им всю необходимую информацию.

– А дальше?

Я беру его руку, прошу прощения за мою ложь.

– Мы отправимся в зону темного неба. Все вместе. Там мы будем в безопасности. Настолько, насколько это возможно. Они в первую очередь сосредоточатся на городах.

В его глазах внезапно появляется паника.

– Но ты сказала, что у тебя получится их убедить в том, что люди не жизнеспособны? И что твой народ просто уйдет, отказавшись от своего захватнического плана?

Я колеблюсь. Что мне ему на это сказать? Точно не еще одну «нехорошую» правду. Я не могу.

– Возможно, у меня получится их убедить, да. Тогда они полетят на другую планету и начнут весь процесс заново. – Я сглатываю, пробегая пальцами по его руке.

Финч выдыхает:

– Значит, мы будем в безопасности и нам не понадобится бежать. – Кажется, эти слова принесли ему удовлетворение. Его слова становятся тише. Ему нужен сон. – А потом, потом, когда все закончится… Я тут подумал, Сильвер, поедешь со мной в путешествие? Я так много хочу увидеть. Неваду. Большой каньон.

Я думаю о рыбах, которых видела на стенах-проекциях, и говорю:

– Большой Барьерный риф.

Произнесенное вслух почти кажется реальным. Если только мы продолжим разговаривать, если только мы продолжим держаться за руки.

«Не останавливайся. Никогда не останавливайся».

Тогда мне не придется идти к Харибде. Не придется покинуть его.

– Мы могли бы посетить каждую зону темного неба по очереди. Не потому, что так надо, а потому, что у нас есть такая возможность. Пустыню Атакама. Национальный парк Крюгер. Юту. Обсерваторию Мауна-Кеа на Гавайях. Ла-Фортуну в Коста-Рике. Мы могли бы путешествовать на мотоцикле. Вести его по очереди. – У него сонный, замедленный голос.

– Мы отправимся в зону темного неба, – повторяю я. Пытаюсь улыбнуться, но мое лицо не хочет подчиниться.

«Пожалуйста, не прекращай говорить. Я не уйду, пока ты не перестанешь говорить».

Но он окончательно закрыл глаза. Дыхание стало глубже. Я тщательно изучаю его лицо, каждую черточку. Каждую неровность, каждую пору.

– Не могу дождаться, – говорю ему. Я целую его щеку, и он вздыхает.

– Я люблю тебя, Сильвер.

Харибда была права только насчет одного: быть человеком – это боль и агония.

* * *

Девушка в зеркале смотрит в ответ. Ее глаза горят серебром, радужки закручиваются и движутся как расплавленный металл и дым. Ей хочется спать, отложить то, что должно случиться, на потом, но она не может. Когда-то она крала у Сильвии жизнь, но больше этого не делает. Скоро и подобие ее тела перестанет существовать.

Она выглядывает в окно. Горизонт светлеет. У нее мало времени.

Девушка оглядывает комнату и свои немногочисленные вещи. Трогает платье цвета павлина, то самое, которое она надевала на выставку. Берет лист бумаги, прижимает его к лицу. Это рисунок, причем один из ее любимых. На нем они все вместе сидят на диване, голова Пеппер лежит на ее коленях. Трехпалый вместился тоже между ними, улыбка растянута до ушей. Девушка, стоящая у окна, целует рисунок.

По лестнице поднимается собака. Ее хвост медленно виляет, а влажные глаза пытаются понять. Девушка кладет ладонь на собачью голову и шепчет ее имя.

Она бросает последний взгляд на комнату парня, идет к двери. Сворачивает на дорожку, ведущую к холмам. Она доходит до ступеней и карабкается наверх. Прочь от человеческого поселения, обратно туда, где ей и место.

* * *

Небо низко нависает над землей. Каждый шаг словно налит свинцом. Смотреть вниз, на городок, больно. Холмы тоже заставляют мое сердце болезненно сжиматься от того, какие они красивые. В тени деревьев я вижу Финча, на склон холма ложится свет. В пении птиц звучит его имя.

Я медленно карабкаюсь наверх, мимо кустов утесника, вдоль кроличьих троп, к самому Обожженному холму. Теперь холмы озарены светом и пульсируют. Харибда ждет меня у вершины, маскирующее ее облако рассеивается. Теперь я вижу ее истинную форму, делаю шаг вперед, встаю под ее луч – сильный, мерцающий.

Добро пожаловать назад, Первый Пионер. – В голосе Харибды звучит ледяной триумф. – Мы тебя ждали. Готовься к обновлению Защиты.

Я делаю глубокий вдох.

– Нет.

Мы сказали, готовься к обновлению Защиты.

– Никакого обновления, пока вы не освободите девочку.

Вдалеке слышны крики и возня. Похоже, на холмах есть люди.

Мы не выполняем приказов! – Голос Основателей переходит на визг. Я задаюсь вопросом, как я вообще когда-то могла находить его ласковым.

– В таком случае я не буду обновлять Защиту.

Под светом Харибды моя кожа сжимается. Я чувствую ледяные мурашки – луч Защиты тянется ко мне за информацией.

– Нет, – говорю я на выдохе. – Только не так. Я больше не позволю.

Боль усиливается, холодная хватка, белое пламя, я сопротивляюсь всему этому собственным светом. Сначала мои пальцы обжигает холодом, потом виски, потом живот. Харибда шипит, пытаясь насильно покрыть меня Защитой.

Однако моя кожа серебрится в ответ и горит сильнее.

– Мне нужно знать, что девочка в безопасности. А потом вы можете забрать мою информацию. Вы должны мне гарантировать, что сначала вернете ее. – Моя кожа воспламеняется от силы.

У тебя нет прав, чтобы с нами торговаться.

– Тогда вы меня больше не получите. Вы никогда ничего не узнаете и не заберете мою силу.

Ты бросаешь нам вызов!

– Верните девочку. Она вам ничего не сделала; она невинна.

Обновляй Защиту!

– Сначала верните девочку!

Я сияю все насыщеннее и ярче. Поднимаю руки в положение силы. Эта кожа моя. В ней мои воспоминания. Ее трогали, гладили и любили. Человеческие руки согревали ее теплом. Теперь она принадлежит мне. Я фокусируюсь, давя на их защитную мощь своими ладонями, отталкиваю ее, сопротивляюсь, отторгаю. Это похоже на медузу на компьютерном экране Финча – пульсирующая полусфера, которую я отталкиваю от себя. Она мерцает и извивается, пока я пытаюсь перенаправить ее на Харибду. Теперь серебром сияет уже корабль.

Я останавливаюсь, опустошенная. Надеюсь на то, что сделала достаточно.

Шипение Харибды становится воплем.

А потом слышу:

Освободите ее.

Открывается нижний портал. Вниз проливается захватный луч, выбеливая верхушку холма, а потом на земле появляется Дудлс, на первый взгляд с ней все в порядке. Только волна слабых искорок блестит в ее волосах. Она стоит в луче света, который ярко вспыхивает, а потом угасает. На ней все еще надета космическая куртка-анорак. Дудлс оглядывается по сторонам и моргает.

– Что происходит? Почему я здесь? – Она прикрывает глаза ладонью.

– Беги домой, Дудлс, – говорю я. – Возвращайся к своей семье.

Она морщит носик:

– Сильвер, это ты? – Дудлс делает шаг ко мне. Я мягкой пульсацией отталкиваю ее от себя, и она бежит спотыкаясь к вершине холма.

– Финч, Финч! Сильвер тут, и она вся изменилась!

Я оборачиваюсь, сбитая с толку. Однако теперь он тоже здесь. Разумеется, он пришел на холмы за нами. Я смотрю, как он подхватывает сестренку на руки, сжимает так, как будто больше никогда не отпустит.

– Ты меня задушишь! – Дудлс вырывается, потом глазеет с открытым ртом на мою истинную форму.

– Сильвер, ты смогла. Ты вернула ее назад. Боже, спасибо тебе! – Финч бежит ко мне.

Я делаю шаг назад, ближе к Харибде.

– Уходи, – кричу я. – Забирай ее домой. И не иди за мной.

Глаза Финча сужаются.

– Что ты делаешь? Ты сказала, что заключишь сделку! Что ты позволишь им обновить…

Я смотрю на него. За мной снова открывается портал корабля.

Лицо Финча искажается.

– Боже, нет. Ты не можешь вернуться к ним. Я тебе не позволю! – Он тянется ко мне, но сила корабля не дает ему приблизиться. – Пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня!

Я трясу головой. Я не могу, и я не буду рассказывать ему, что я сделала и что я решила.

– Тебе небезопасно здесь быть, Финч. Пожалуйста, уходи. Забирай Дудлс. Возвращайся домой, к Стелле.

Его голос надламывается. Он падает на колени:

– Ты убедила меня в том, что ты вернешься! Мы собирались вместе смотреть на звезды!

Мои слова застревают в горле.

– Хотелось бы мне, чтобы все было по-другому. Мне жаль, – шепчу я. Чувствую что-то на своем лице, что-то мокрое.

Слезы – теплые, настоящие, болезненные.

– Ищи меня в звездах, – шепчу я, а потом встаю под порталом и поднимаю руки к холодному свету Харибды.

* * *

Я растворена.

Я снова возвращаю вещественность.

Я среди коридоров, их бронированных стен – белых и кристаллических. Я скольжу, меня несут вдоль них.

Я лежу на платформе. Меня связали жгутиками. Воздух – льдистое дыхание. Пронзительный свет ламп слишком белый.

Голос приказывает мне лежать неподвижно. Он нематериальный, успокаивающий, бессердечный.

Мне страшно.

Ложе наклоняется. Надо мной – глиф[32]. Синий океан, голубое небо, пурпурные цветы. Виды с идеальной планеты, завихрения синего и зеленого. Она очень похожа на Землю.

Загорается луч обновления Защиты.

Начать считывание информации. Начать считывание информации. Начать считывание информации.

Я полностью открыта. Луч света тыкает в меня, словно требовательные пальцы, пытается собрать все, что поглотила моя кожа. Я не должна бояться, мне нужно помнить о своем плане. А для этого мне нужна сила. Я должна призвать мою новую силу. Я закрываю глаза и думаю о ночах, густо усыпанных звездами, о теплом дыхании Финча, смешивающимся с моим, о руке, сжимающей мою. Ко мне приходят слова:

«Как ты думаешь, звезды помнят?»

«Ты ей нравишься, правда, Пеппер?»

«Я не знаю почему, но с тобой я чувствую умиротворение».

Я улыбаюсь.

Так много прикосновений от стольких людей. – Основатели не сдерживают презрения, читая мои мысли. Моя кожа ежится под тычками усиков. Но мне надо обуздать эти воспоминания, не дать им испортить их.

«Должна оставаться спокойной. Должна сосредоточиться».

Пчелы. Звук обновления Защиты похож на пчел летом, на то, как трепещут их крылышки, когда они, зависнув над цветком, пьют сладкий нектар. Вспоминаю звучное земное слово – «жужжание». Концентрируюсь на нем. Теперь мне не страшно. Я вспоминаю, что должна сделать.

Пора повернуть процесс вспять. Теперь уже я сканирую их.

Я сосредоточиваюсь, и луч Защиты становится ярче. Думаю о плане Основателей. Обыскиваю их воспоминания. Помню, что у меня есть ключ доступа. Я призываю их портал. Вот так. Белый, гладкий, шипящий. Я открываю его и захожу внутрь.

Теперь я в зале Отбора.

И я наконец вижу, что случилось потом с теми, кто не прошел то, что стены-проекции нам не показали. Вот Кадет-4, тот самый, который дрожал и сомневался во время тестирования, тот самый, в кого запустили искры за провал. Я смотрю, как его заставляют подняться на платформу с Воронкой, заставляют посмотреть вниз. Теперь все ясно.

Продолжая сканировать, я вижу, как Кадет-4 поднимает голову, ненадолго, на его лице читается страх и что-то еще между экстазом и благоговейным ужасом. Ему говорят войти внутрь, и он слушается. Его, как и меня когда-то, научили тому, что Воронка – это и сила, которой нужно страшиться, и объект почитания. Наивысшее наказание одновременно является и наивысшей жертвой.

Воспоминания мелькают все быстрее и быстрее, пока я проецирую сознание Основателей на собственную кожу.

Я вижу, как один кадет за другим поднимаются на платформу и прыгают. Все те, кто потерпел неудачу на корабле, все разведчики Первой волны. Яркая кожа младенцев, вырванных из их капсул. Моя собственная кожа вибрирует под новой ношей.

Появляется очередное воспоминание: отдаленные крики, разрушенные здания.

Передо мной разворачивается та же самая картина, которую Основатели когда-то показали мне на холмах. Я узнаю улицу в руинах, бегущих детей, горелую вонь. Это моя родная планета – Харибда. Только в этот раз кое-что изменилось.

Надо всем реет чувство злорадствующего веселья.

Раздается голос – голос Основателей:

Видишь, насколько просто их захватить.

И теперь все обретает новый смысл.

От Шипастых исходят вспышки удовольствия, они сжимают в руках сдирающие кожу орудия, сияют фальшивыми улыбками, надвигаются на ничего не подозревающие харибдианские семьи.

Я чувствую их триумф. Прилив сил, когда они захватывают младенцев для своего корабля, берут их кожу для своих.

Голос, высокий и довольный, продолжает:

Бедные харибдианцы, они стали жертвами собственной эмпатии. Мы потерпели крушение, нам нужно было время на восстановление. Физической силой мы не отличаемся, но у нас были наши шипы. Мы заметили, как их кожа сияет новой яркой силой; как она пламенеет, когда они защищают свой народ, своих детей, свои семьи. И мы придумали, как воспользоваться этим, как сделать их кожу нашей собственной.

И как же просто было построить новый корабль, после того как их планета была разорена. Создать генетический бассейн с младенцами, из которого для осуществления нашего финального плана – достижения бессмертия – можно было отбирать самых выносливых и сильных, самых послушных и крепких. Переселить наше сознание в технический носитель до тех пор, пока мы не найдем новую планету, которую сможем заселить. Новые тела, которые мы сможем присвоить себе.

Какое теплое воспоминание – для Основателей. Я же чувствую боль родителей, у которых отобрали детей. Я слышу шипящие звуки захлопывающихся зажимов внутри комнат для тестирований, треск шипов по коже.

Вы собираетесь превысить лимит данных.

Отмена, отмена, отмена.

Я ахаю и закрываю дверь, зажмуриваю глаза и содрогаюсь.

Раздумываю о том, что увидела, их злорадствующий триумф, мигающие образы, обрывки торжествующих воспоминаний. Для меня это чересчур, чересчур для моего разума и моей кожи.

Вся история, которой они учили нас, начиная с Воспитательных комнат. О Великом предательстве и о том, какими Основатели были храбрыми бунтарями и героями, сражавшимися за нашу украденную планету, спасавшими детей.

Ложь. Все это ложь. Основатели не харибдианцы, даже никогда ими не были.

Они – Шипастые.

* * *

Основатели нас обманули. Они вовсе не наши спасители, а те, кто уничтожил нашу планету. Корабль, который они якобы построили для эвакуации, на самом деле был их собственным, восстановленным за счет расхищения ресурсов Харибды. Они никогда не были частью Воронки. Они не жертвовали собой ради того, чтобы наполнить корабль энергией. Когда их тела стали слишком старыми, они загрузили свое сознание внутрь главного компьютера корабля, обеспечив себе безопасность, и бессмертие, и контроль над всем: кадетами, мониторами, стенами-проекциями. Все это время силу кораблю давала углеродная кожа, оставшаяся от павших харибдианцев, именно она поддерживала жизнь Основателя-12.

Хватит.

Пора положить этому конец.

Настало время сделать то, ради чего я сюда пришла.

И я высвобождаюсь из сковывающих меня веревок, они дымятся и сгорают под моим напором.

Доступ запрещен, доступ запрещен.

У вас нет права доступа.

Я направляю искры в портал, чтобы заставить его открыться.

А потом бегу. Сквозь пустой корабль, который когда-то был моим домом. Прямиком в его сердце. Туда, где все началось много месяцев назад.

Они сказали нам, что мы особенные, – нас специально вырастили такими, чтобы мы были лучше наших предков, неудавшихся разведчиков. И это правда. Однако все это время они использовали нас исключительно в качестве оружия против людей.

Столько всего было потеряно. Изначально наша кожа, с ее способностью вселяться, была предназначена для того, чтобы налаживать контакт и чувствовать, а не для того, чтобы обладать и контролировать. Ее набрасывали на другого, чтобы полностью перенять чужую точку зрения, лучше понять. И никогда не использовали в качестве оружия. Мы жили, руководствуясь любовью. Они все извратили, лишили нас того, чем мы могли бы стать, всего, что делало нас харибдианцами. Вот что сделали с нами Шипастые.

Но только у меня осталась сила предков, и я ее использую. Я – продукт моей собственной истории, а не истории Шипастых. Знание освобождает меня.

Я прохожу мимо рядов кадетов, которые выстроились и ждут сошествия на Землю. Однако что-то не так. Они больше не те кадеты, что когда-то тренировались со мной, они превратились в пустоглазые оболочки, они отворили двери своих сознаний и впустили в них Основателя-12. В этом и заключался план. Нат сама мне все рассказала. Никто им не собирался дарить дивный новый мир за их службу и навыки. Вот почему было совершенно не важно, что их так мало, ведь конечная цель – массовое вселение. Они, словно инфекция, распространятся по человечеству, пробираясь под кожу от одного человека к другому, внутрь компьютерных систем через провода и спутники.

Я должна их остановить.

Они как один одновременно поворачивают глаза в моем направлении.

Основатели, должно быть, уже в них вселились.

Я бегу, и они тут же устремляются за мной. Мы несемся по тем же переходам, по которым мы ходили на наши занятия, по тому самому коридору, в котором стены-проекции пели наш гимн. Они больше не моя корабельная семья, они – пешие солдаты. Интересно, Основатели уже скопировали Основателя-12, переместили его сознание в свою армию кадетов? Если да, то ими сейчас управляет коллективный разум. Мой план ни за что не сработает, если я их тоже не уничтожу. Их ноги отбивают ритм, руки работают в такт. Они бегут синхронно, рты раскрыты в торжествующем беззвучном вопле.

Мы нашли ее. Нашли ту, кто не подчиняется.

Поймать ее! Поймать резервную.

Я почти на месте. Почти добралась до открытого портала в зал Отбора.

Лица кадетов сливаются в один беззвучный возглас, пустые глаза сверкают, они поднимают руки, готовясь атаковать. Однако их искры и копья меня почти не касаются.

Я тщательно концентрируюсь, заношу руку для удара. Резко поворачиваюсь, чтобы атаковать их в ответ. Мне каким-то образом нужно будет получить доступ к их коллективному сознанию и переместить его. Но моя память уже переполнена. Моя кожа дрожит и вибрирует.

Потом кадеты замирают прямо с приподнятыми в беге ногами. Их глаза гаснут. Что сейчас произошло? Не может быть, чтобы у них был истинный коллективный разум Основателя-12. Он – у меня. Бурлит под моей кожей. Их реакция была всего лишь рефлекторной, погоня за мной – мышечная память о внешнем контроле.

Теперь я носитель информации. Теперь они стали резервными.

Потому что я сильнее. Я всегда была сильнее. Я бросаюсь в зал Отбора и захлопываю портал.

Внутри Воронка приветствует меня как старого друга. Я стремительно несусь к ней, готовая высвободить все, что у меня есть, и Воронка гудит.

* * *

И вот что Основатели от нас скрывали.

Теперь я вижу их всех, потерянных, чья кожа дает Воронке силу. Они вращаются, тянутся ко мне, зовут.

В ней мои предки, моя родина, мой народ. Украденные младенцы с далекой планеты.

Умирающей планеты под названием Харибда, которая догорает, покрываясь черным пеплом.

Поверженные харибдианцы в разрушенных домах, тлеющие угли былого огня.

Те, кто боролся до последнего, пока не лишился кожи.

Собранные, украденные солнца, мимо которых мы пролетали по пути на Землю.

Воспитательные комнаты, ряды младенцев в них, ростовые капсулы раскрыты.

Несправившиеся кадеты и разведчики, которых убедили прыгнуть в Воронку на благо корабля. Они боятся. О, как они боятся в своем томлении. В завихрениях Воронки я вижу все это и даже больше.

– Вы убили их всех, всех кадетов и разведчиков, которые не справились, которые исчезли с корабля. Вы заставили их прыгнуть в Воронку! – обращаюсь я к Основателям, корабль наклоняется и содрогается.

Они отправились туда добровольно. Они хотели, чтобы их последний поступок послужил на благо корабля. – Их голос – в моей голове, моя кожа пульсирует. – Таков порядок: тот, кто не справился, теряет место на корабле, но тот, кто пойдет навстречу Воронке, не дрогнув, получит место в новом мире.

– Вы лжете! Воронка дает силу только вам. Я знаю, кто вы такие. И какую боль Шипастые принесли моему народу.

Твои предки были слабыми и жалкими. Это мы научились как следует пользоваться силой их кожи.

– Вы убили младенцев. Выбросили, как ненужный хлам.

Воронка теперь бушует во всю силу, корабль качается и кренится. Основатели его больше не контролируют, но продолжают надо мной издеваться:

Уничтоженные младенцы стали бы точно такими, как ты, – упрямцами, выросшими только для того, чтобы восстать против проекта «Ультима». Нам нужна покорная популяция. Иначе как мы захватим новую планету?

– Это неправильный путь.

Мы подарили тебе лучший мир.

– Он не ваш, чтобы им владеть.

Не наш, чтобы им владеть. – Передразнивают они. – Мы возлагали на тебя столько надежд, Кадет-39.

– Меня зовут Сильвер.

Твое имя ничего не значит. И без нас ты никто. Не забывай об этом.

Я думаю о том, насколько же я недооценила Основателей, их отчаяние и жадность. Но еще сильнее они недооценили меня. Я улыбаюсь.

Подхожу ближе к краю и посылаю искру. Воронка начинает вращаться быстрее, корабль содрогается и вздымается.

Я думаю о разведчиках, которые так и остались на Земле, живя и любя, как люди. Я делаю это ради них. И ради всех тех, кто пожертвовал собой, нарожденных в Воспитательных комнатах, невинных кадетов, которых лишили идентичности, тех, кому хватило храбрости отвергнуть Мантру. Это все ради них.

– Разве вы не видите?

Я делаю еще один шаг вперед. Время пришло.

– Существует намного более мощная сила, чем та, которой вы меня обучили. Пребывание на Земле усилило мои навыки, а не ослабило их.

Я показываю им образы, мелькающие на моей коже.

– В этот раз я вселяюсь уже в вас.

* * *

Ты лжешь.

Я трясу головой:

– О нет. Это вы лжете, самим себе. – Я смеюсь. – Все мое существование, все, начиная с Воспитательных комнат, было ложью. До тех пор, пока я не ступила на Землю. Это люди научили меня любить, доверять, чувствовать. Это они дали мне возможность полноценно принять мою силу. В то время как вы ведете полужизнь. Вы создали ужасный мир. И вы сами об этом прекрасно знаете. Не так ли?

Они так сильно боятся. Они боятся чужаков. Они боятся друг друга.

Ты не можешь вселиться… невозможно…

Я вытягиваю руки, наблюдаю, как моя кожа покрывается рябью и мерцает, как Основатели осознают, что я сделала, как я их обманула. Источник моей силы внутри. Ее подпитывают эмпатия, прикосновения, любовь, человечность.

Все, чего они боятся.

И я этим воспользуюсь.

Все эти «нехорошие» правды. Воронка ими переполнена. Потерянные и воющие, застрявшие в водовороте силы. Только я могу их освободить.

– Вы никогда не сможете познать истинную силу моей кожи, моих предков, – говорю я. – Вы никогда не поймете.

Я закрываю глаза. Пришло время призвать все то, чему я научилась, живя на Земле.

И все же я боюсь.

Воронка воет прямо передо мной. Голоса в моей голове, так много голосов. Пронзительное шипение Основателей. Плач детей. Всех тех, кого скормили кораблю, чтобы тот продолжал работать, подпитывая мечты Основателей.

Постоянная и бесконечная спешка. Нет, я к этому не готова – к тому, что я должна сделать.

Однако это единственный способ остановить проект «Ультима». Уничтожить Харибду. Когда я обратила вспять обновление Защиты, у меня получилось загрузить сознание Основателя-12. Теперь я носитель их коллективного разума. Если я сейчас войду внутрь Воронки, я заберу Основателей с собой. Управлять кораблем будет некому. Кроме того, сам переизбыток энергии такой силы попросту разрушит его. Тоже своеобразный проект «Ультима», но совсем противоположный старому.

Я улыбаюсь. Мне не обязательно делать это одной.

Я закрываю глаза и вспоминаю.

Дудлс, как я заплетала ее волосы. Как ее липкая рука сжимала мою.

Стелла, оживленно жестикулирующая рядом со своими произведениями искусства, со звездой в волосах.

Бетти, прижимающая ко мне бальное платье. Запах детского кардигана. Ноготки, похожие на крохотные жемчужинки.

Трехпалый, свернувшийся в калачик с книгой и Элвисом.

Пеппер, бросающаяся за «Турбо-метателем» в парке.

И конечно, Финч – морщинку, возникающую на его переносице, когда он хмурится, темные волнующие глаза, наблюдающие за мной, когда он проводит пальцами по моей коже.

«Не забывай меня», – говорю я.

Он поворачивается ко мне и кивает. Берет меня за руку.

– Я готова, – шепчу я.

И позволяю своей силе вырваться наружу, в последний раз. Воронка передо мной сияет ярче.

«Это конец, – думаю я. – Но на моих условиях».

И прыгаю.

* * *

Я растворена.

Вокруг все воет. Я распадаюсь на фрагменты. Остается только воспоминание о его руке в моей. Я цепляюсь за это воспоминание и выжимаю его до последнего, пока оно не рассыпается и не превращается в ничто. Я избита и рассеянна, повсюду маленькие кусочки меня. Воронка борется за то, чтобы поглотить меня, я борюсь за то, чтобы поглотить ее.

Я есть:

лицо, вопль, серебряный рот, что сверкает.

О-о-о!

* * *

Я раскалываюсь и рассеиваюсь, а потом слышу:

– Сильвер, о, Сильвер – пожалуйста, очнись! Она умерла?

– Я умею оказывать первую помощь. Пропустите.

– Что тут произошло?

– Вот и мы. Помогите ей подняться.

Я закутана в одеяла. Мне помогают сесть. На меня что-то обрушивается, теплое – тело давит, тыкает в меня лапами, лижет руку.

– Не волнуйся, Сильвер. Пеппер потом поцелует тебя получше.

Я обвиваю руки вокруг собаки. Смотрю наверх.

Солнечный свет, песня соловья. Мир звенит. На меня сверху вниз смотрят Стелла, Дудлс и Финч.

Стелла обнимает меня:

– Она в порядке. Понятия не имею, что сейчас произошло. Неужели метеорит упал?

По вершине холма ходят люди, пришедшие посмотреть на Яркую звезду. Они чешут голову и выглядят потрясенными. Девушка наклоняется, изучая обожженный участок на гребне холма. Она босиком, ее платье колышется.

– Вот. – Финч передает мне плед, помогает укутаться в него.

Я смотрю вниз. Со мной что-то происходит. Я босиком, и ноги у меня голые, холодно. Ногти на ногах грязные, на правой ноге синяк. Я наклоняюсь и провожу рукой по голени. Кожа – с волосами, человеческая.

Вы только посмотрите!

Люди толкаются вокруг выбоины, прочерчивающей вершину холма. Три глубокие борозды. Опаленная трава, омертвевший утесник. Но жаворонки вернутся, поднимаясь, словно на невидимых нитях, и кокосовый аромат желтых цветов снова будет витать в воздухе, сейчас пропитанном гарью.

Рука Финча сжимает мою, Стелла улыбается и подмигивает.

– Идем, Дудлс, давай поблагодарим всех за то, что они здесь сделали. Смотри, вон Бетти. Благослови ее Бог, поднялась сюда, на самый верх, только для того, чтобы убедиться, что ты в безопасности. И как она поднялась на холм с ее больным бедром?

Поцелуй с Финчем теплый, медленный и нежный. Целовать его – все равно что наконец-то вернуться домой. Время замедляется, а мы все еще целуемся. Когда я открываю глаза, его лицо выглядит размыто.

Он касается моей щеки:

– Поцелуи не должны вызывать слезы.

Я трогаю то место, где он меня касается, и он прав. Я снова плачу. Тепло, мокро, слишком по-человечески. Я вытираю глаза курткой Финча, но слезы не заканчиваются.

Стелла разговаривает на дорожке с Бетти. Дудлс руками делает большое сердечко в нашу сторону.

Финч наблюдает за мной.

– Ты больше не одна из них, правда? – говорит он.

– Нет, – отвечаю я. – Думаю, что нет.

Я смотрю вниз, что-то свешивается с моей ноги, бледно-серебристое, быстро тускнеющее. Я дергаю лодыжкой, и оно спадает, его подхватывает ветер и уносит прямиком в утесник.

Я кладу голову на плечо Финча, смотрю на долину. Моя кожа мерцает, но недолго, ветер срывает ее и уносит на другую сторону холма. Я сжимаю ладонь Финча и чувствую, как по ней пробегает искра от моего прикосновения.

Меня зовут Сильвер, и я человек.

* * *

Все это я представляю, пока вращаюсь – бестелесная, растворенная.

До тех пор, пока наконец не происходит взрыв. И корабля больше не существует.

Я теряю вещественность в последний раз, меня уносит в небеса, выплевывает обратно на холмы, надо мной загораются звезды.

Люди внизу поражены. Они карабкаются по холму, который когда-то был моим, тыкают в дерн, приподнимают его, глазеют на небо, а вокруг них идет мерцающий дождь.

Их нельзя было спасти никак иначе.

Но сейчас я хочу видеть только одного из этих людей. Я нахожу его на ветру рядом с его сестрой. Мать тоже стоит рядом с ними. Она не может отпустить девочку далеко от себя – ни сейчас, ни долгое время после.

Парень отходит от них, добирается до скалы, с которой он упал много лун назад. Теперь он стоит там и вспоминает.

Больше нет никаких барьеров.

Я рассеиваюсь, в последний раз подлетаю к парню и шепчу ему на ухо.

Финч оглядывается по сторонам, у него все лицо в слезах, он выглядит сломленным. Он пытается найти меня, но я лишь сияющая рябь. Я танцую – серебряные пылинки рассыпаются по холмам, кружатся вокруг листьев, вокруг птиц. Я легка, как песня соловья, свободна, как деревья.

«О, Сильвер», – говорит его лицо.

И я – это смех, он закрывает глаза, я целую его в последний раз, и он наконец находит успокоение. Меня подхватывает ветром и уносит прочь.

Меня зовут Сильвер. Когда-то я познала, каково это – быть человеком.

Благодарности

Я написала эту книгу несколько лет назад, ее история началась с того, что я увидела девушку, сидящую на крыше. Я не знала, кто она такая, но подумала, что она может быть с другой планеты. На знакомство с ней ушло немало времени, но я рада, что это сделала.

Я хочу поблагодарить моего литературного агента Клэр Уоллес за ее доброту, мудрость и постоянную поддержку. А также за то, что она подстегивала меня к действию дедлайнами, дополнительными читками и критическими мыслями. Постепенно «Сильвер» обрела форму и превратилась в книгу.

Моя история на пару лет оказалась затянута в Воронку и всемирную пандемию, а потом звезды наконец сошлись и послали мне Эллу Уиддетт. Спасибо тебе, Элла! Как здорово было наблюдать за тем, как «Сильвер» обретает более четкую форму. Ты королева распутывания сюжетных узлов, развития персонажей, построения мира и всесторонней продуманности. Еще никогда редактирование не было настолько сложным и одновременно веселым!

Без вас двоих «Сильвер» так и не обрела бы вещественность.

Также я хочу поблагодарить команду издательства «Hot Key Books»: Талию Бейкер – за тщательные и интуитивные редакторские правки, Анну Боулз – за вычитку, Джаса Бансала – за маркетинг и Амбер Айватт – за работу с прессой. Спасибо Доминике Клементс за дизайн обложки и Тому Гойону за прекрасную иллюстрацию к ней. Она идеальна.

Благодарю Кристину Иган, руководителя отдела международных прав в литературном агентстве «Darley Anderson Children's Book Agency».

И мою писательскую группу «Scribblers» – за чтение самых ранних черновиков. Элли, Кэти, Сару, Пенни, Мел и Майка – вы первыми познакомились с моей инопланетной девочкой и вдохновили меня продолжать.

Также спасибо Дэну Найту и Тиму Ривзу за чтение и критику раннего варианта рукописи.

И Эмме Финлейсон-Палмер, а также всей моей бирмингемской группе критики SCBWI. В те времена, когда «Сильвер» была всего лишь идеей, эти ежемесячные сессии помогали мне не терять мотивацию.

Отдельная благодарность Джиму Бейкеру, который терпеливо и скрупулезно отвечал на вопросы, тема которых варьировалась от древних технологий до анатомии пришельцев. Я безумно благодарна.

Наконец, огромное спасибо моей семье (включая ее нового члена!) за поддержку, воодушевление и объятия.

И конечно же, спасибо Майку за то, что он всегда готов выслушать мои новые идеи.

Об авторе

Оливия Левез – признанный критиками автор подростковых романов «The Island» и «The Circus». Помимо писательства Оливия много лет преподавала английский в средней школе. Теперь она работает автором на фрилансе, а еще репетитором и ментором для учеников из малообеспеченных слоев населения. Также она является соорганизатором писательских ретритов для «Inkwell». Оливия живет в Мидланде и обожает гулять по холмам Мальверн, где однажды звездной ночью и снежным днем она вообразила, как туда приземляется инопланетянка, – с этого и началось написание ее третьей книги – «Сильвер».

Примечания

1

«Лидл», «Моррисонс», «Уайтроуз» – крупные сети супермаркетов в Великобритании и по всей Европе. – Здесь и далее примеч. перев.

2

«Космические конфетки», «Треккер», «Кислые змейки» – популярные в Великобритании конфеты.

3

Рифф – короткая повторяющаяся партия на гитаре.

4

«Black Dog» – известная песня группы «Led Zeppelin».

5

Недорогие подарочные чашки.

6

Шейкин Стивенс – сценический псевдоним британского певца Майкла Баррата, бывшего на пике популярности в 80-е годы прошлого века.

7

«2001 AD» – научно-фантастический комикс-антология, издается в Великобритании с 1977 года.

8

Строчка из песни Фрэнка Синатры «Have Yourself a Merry Little Christmas».

9

Реабилитироваться. Дудлс не знала, как правильно произносить это слово.

10

Далек – персонаж из британского sci-fi сериала «Доктор Кто».

11

Киноварь – насыщенный ярко-красный цвет, назван в честь одноименного ртутного минерала, из которого раньше делали эту краску (но позже прекратили из-за его токсичности).

12

СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности) – расстройство психического развития, выражающееся в сложности концентрации и неуправляемости поведения.

13

Свингбол (англ.) – разновидность тенниса, в которой мяч привязан к шесту, укрепленному в земле или на тяжелом основании.

14

«Cambell» (англ.) – американская компания, изготавливающая готовые супы в жестяных банках.

15

«Quality Street» (англ.) – производитель конфет, широко известный в Англии и Северной Ирландии, является непременным атрибутом Рождества и Нового года. Сейчас конфеты этого бренда выпускаются под маркой «Nestlé».

16

Крокембуш – французский десерт из заварного крема в виде шариков, уложенных в конус.

17

Речь идет о наклейках на ногтях в форме растения остролиста. Остролист – символ Рождества.

18

Лорен Бэколл (1924–2014) – американская актриса, одна из величайших кинозвезд Голливуда.

19

Отсылка к песне Дона Маклина «Vincent», которая известна своей строчкой «Starry, Starry Night…».

20

Нэт Кинг Коул (1919–1965) – известный американский джазовый певец и пианист.

21

Синапс – в головном мозге место контакта между двумя нейронами или нейроном и клеткой.

22

«Eddie Stobart» – крупная британская логистическая компания, созданная в 1970 году. Названа в честь основателя Эдди Стобарта.

23

«Rotten Tomatoes» – американский веб-сайт с подробной информацией о фильмах и сериалах, режиссерах, актерах и др.

24

«Если бы у меня только было сердце» – песня из фильма «Волшебник страны Оз» (1939).

25

Чатни – индийский соус из овощей или фруктов с добавлением уксуса, очень популярен в Великобритании.

26

Ściskam – обнимаю (польск.).

27

«Мармайт» – ореховая паста с соленым вкусом для намазывания на хлеб, распространена в Великобритании.

28

«Офстед» (Ofsted – Office for Standards in Education, Children's Services and Skills) – служба проверки качества образования в Великобритании.

29

Кули́ – французский соус, похожий на фруктовое пюре.

30

Песня из фильма «Волшебник страны Оз» (1939), который смотрит Дудлс.

31

Карапакс – хитиновый щит, часть панциря у черепах и многих ракообразных.

32

Глиф – знак или символ, обозначающий слово или понятие.

Content

Оливия Левез
Сильвер

* * *

* * *

* * *

* * *

Ранее

Ранее

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Ранее

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Ранее

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Ранее

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Ранее

* * *

* * *

Ранее

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Ранее

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Благодарности

Об авторе

Примечания