Максим Полярник

Высота невозврата

© Полярник М., 2025

© ООО «Яуза-каталог», 2025

Иллюстрация на обложке предоставлена автором

В авторской редакции

* * *

Не бойтесь убивающих тело,

души же не могущих убить.

Евангелие от Матфея 10:28

Предисловие

На протяжении всей истории человечество вело войны. Мужчинам каждого поколения приходилось брать в руки оружие и защищать свои родные земли. Впервые после Второй мировой войны выросло несколько поколений не знающих, что такое война, но даже при этом велись локальные вооруженные конфликты.

В первобытные времена участие в сражениях было обязательным для каждого мужчины, в Античности и Средних веках все еще сохранялась эта традиция. При этом даже цари и князья сражались на поле боя. Военное искусство постоянно развивалось, совершенствовалось и являлось в том числе двигателем прогресса. Стратегия изменялась, появлялись все более смертоносные виды вооружения.

XX век ознаменовался двумя мировыми войнами, унесшими миллионы жизней. Казалось, что человечество получило такой ужасающий опыт, что масштабные войны больше невозможны. Но большие войны оказываются выгодными крупным геополитическим заокеанским «игрокам», которые в наше время поссорили два славянских братских народа и вынудили Россию защищаться от надвигающейся опасности у своих границ, на своей исторической земле.

Теперь, как и в древние времена, мы взяли в руки оружие и защищаем свое Отечество.

Тот внутренний опыт, который человек получает, участвуя в боевых действиях, невозможно пересказать, описать, передать другому. Это то, что остается внутри человека и оказывает неизгладимое влияние на его характер и судьбу.

В этой книге предпринята попытка приблизить читателя к тому состоянию, которое испытывает воин на боевом задании. Это погружение в атмосферу современной войны, коварной и жестокой.

В интернете есть немало видео, в котором показана работа БПЛА, артиллерии, работа штурмовых групп, но это не может передать подлинную атмосферу и те чувства, когда ты сам идешь на штурм, перемещаешься под вражескими коптерами, когда они на тебя скидывают гранаты, прилетает ФПВ-дрон или «Баба-Яга» разматывает твой блиндаж, и т. д. Все это вы найдете в настоящей книге.

Описанные здесь события касаются действий штурмового добровольческого подразделения; относятся к определенному участку фронта и конкретному промежутку времени. Это значит, что на других участках, в других подразделениях и в другой период войны все может кардинально отличаться. Ситуация на поле боя зависит от направления, ресурсов и, самое главное, командира.

В материалах, приведенных здесь, изменены названия блиндажей и позывные. Линия фронта изменилась. Точное местоположение событий также не раскрывается, но могу сказать, что в то время эта была одна из двух самых горячих точек на фронте в условиях высокой насыщенности БПЛА и снарядов.

Специальная военная операция кардинально отличается от всех войн, которые вело человечество. Даже в перспективе сравнения начала СВО и последующих лет она претерпело большие изменения. Это совершенно другой уровень ведения боевых действий. В ней ключевую роль играют беспилотники: они наводят артиллерию и скидывают гранаты, выстрелы, мины. Коптер страшнее артиллерии из-за своей высокой точности и повсеместности. Если тебя заметил БПЛА и ты не укрылся под землей – тебе жить осталось считаные минуты.

Эта война диктует совершенно другие правила тактики и логистики. На первой линии обороны нет окопов (если их не сделали заранее, когда позиция была тылом) – их выкопать под коптерами почти нереально. Военные размещаются в блиндажах и т. н. «лисьих норах» – они имеют крышу, то есть защиту от беспилотников. Перемещение между ними возможно только при отсутствии в небе дронов противника. Это либо «по серости» (утром и вечером), либо в плохую погоду, в ветер, дождь, снег. Плохая погода – лучший друг штурмовика. Все передвижения только малыми группами, от трех до семи человек. Строго соблюдается дистанция.

Сеть блиндажей и нор включает в себя перевалочные пункты. До этих пунктов доставляются боеприпасы, вода и продукты питания, кратковременно заходят военные для перегруппировки и дальнейшего продвижения.

В блиндажах назначается старший, который держит связь с командованием и координирует передвижения штурмовиков и групп эвакуации. Вне зависимости от звания ему подчиняются все. Он может поменять состав группы, заменить одного бойца другим. Решает, кого пускать в блиндаж, кто и когда из него выходит. Распределяет боеприпасы, продукты и самое ценное – воду.

На поверхность земли из блиндажа на передке никто лишний раз не выходит, даже в туалет.

Возможно, в будущем будет война ещё более коварнее и кровавее этой, но на данный момент ничего подобного история человечества не знала.

В таких тяжелых условиях приходится воевать нашим воинам. Именно стойкости русского бойца посвящена эта книга. Русский солдат (включая все наши народы) всегда имел храбрость и мужество выполнять свои боевые задачи. Он стойкий и неприхотливый, идет вперед, несмотря на все невзгоды и сложности. Да, есть разные примеры. В любой армии мира есть отдельные отказники («пятисотые») и просто непорядочные люди. Но есть такое понятие, как «русский дух», который не сломим и всегда одерживает победу над врагом.

Нужно учитывать, что мы воюем с серьезным противником, которого обеспечивают и обучают страны Европы и США, его нельзя недооценивать. Враг коварен и организован, хорошо оснащен. Нужно быть умнее его, угадывать наперед его уловки и ловушки. В конце концов, те, с кем мы воюем, – это наполовину русские и мыслят так же, как и мы.

На войне есть вещи, которые зависят от тебя, и вещи, от тебя не зависящие. Первое – это физическая и моральная подготовка, смекалка, интуиция, воля, храбрость. Второе – это стечение обстоятельств, на которые ты никак не можешь повлиять. Именно после участия в боевых действиях, на рубеже жизни и смерти многие начинают верить в существование Бога. Они могут его называть по-разному: Христос, Аллах, «высшая сила», но, попав под обстрел, все начинают молиться. Таких примеров огромное количество.

Насколько бы ты ни был подготовлен и эрудирован, тебя может убить одна случайная шальная пуля или, наоборот, можно получить очередь в свою сторону и быть не задетым (как не раз было со мной). Истории многих бойцов, как они остались живыми, как и эта история, – свидетельства того, что в нашей жизни случаются чудеса.

1. Тропа

Тропинка поднималась в гору. Ее окружал безмолвный серый лес. День клонился к закату, наполняя его тенями. Казалось, что голые ветви деревьев угрожающе тянутся к каждому идущему по этой тропинке. Проводник вел по «желтой зоне» штурмовую группу из трех человек. Это был наш первый совместный боевой выход.

Мы прошли уже около километра, впереди был длинный непредсказуемый путь, все еще только начиналось. Каждый шаг по склону давался тяжело, мы были нагружены по максимуму: каска, увесистый неуклюжий бронежилет 90-х годов, АК-74, 7 заряженных магазинов, рюкзак с продуктами и боеприпасами. Содержимое рюкзака каждый определяет сам. Обычно это 1–2 бутылки воды, 1–2 банки тушенки, сникерс, патроны 5 × 45 в бумажных упаковках или россыпью, 2–5 гранат Ф-1. Хорошо иметь с собой прибор ночного видения (ПНВ), тепловизор, теплые перчатки, запасные носки. Итого на плечах каждого около 30 килограммов – все только самое необходимое.

Натоптанная тропинка виляла по склону между деревьями, то поднимаясь, то спускаясь вниз. Поздней осенью земля сильно размыта после дождей. Идя по слякоти, крайне сложно держать равновесие и не упасть, поскользнувшись на ней. Украинский чернозем добавлял нашим берцам по нескольку килограммов грязи. Походка становилась неуклюжей, томной и небыстрой. Местами на склоне встречались широкие овраги, глубиной достигающие до полутора метров. Знающие эту местность проводники заботливо заранее протянули веревки между деревьями, стоящими по бокам оврага. Держась за веревку, получалось быстрее спускаться в овраг и подниматься по нему.

Проводники перед выходом нас строго предупреждали не сходить с тропы. Слева и справа лежали мины разных типов, неразорвавшиеся боеприпасы, гранаты и много всего «интересного», что могло за мгновение прервать твой дальнейший путь. Время от времени противник закидывал эту тропинку «лепестками» (противопехотная фугасная мина ПФМ-1). Это те самые мины, которыми они закидывают улицы Донецка и других городов. Украинские «лепестки» не имеют устройства самоликвидации, поэтому могут представлять опасность для военных и мирного населения еще многие годы. Оружие достаточно опасное, малозаметное, при взаимодействии с которым разрывает ступню.

Мы продолжали продвигаться вперед по тропе. У подножия, в канаве, перед подъемом лежало что-то грязно-зеленого цвета. Подойдя ближе, стало понятно. Это был первый на нашем маршруте труп. Мы проходили возле него всего лишь секунды, и мое внимание привлек его необычный вид: это был скелет в носках. Он был полностью одет в летнюю солдатскую форму, но без берцев. Трупы на фронте, как правило, лежат в неестественном положении: руки и ноги раскинуты, переломлены, голова набок. Но этот лежал ровно на спине, руки сложены вдоль тела, ноги выпрямлены. Пустые глазницы черепа смотрели наверх, в небо. Из «желтой зоны» наши всегда эвакуировали всех «двухсотых»[1], значит, этот боец был из украинцев. Судя по всему, этот участок летом занимал противник и после продолжительных тяжелых боев они оставили павших. Хотя и положили своего товарища ровно, но не постеснялись снять с него берцы для своих нужд.

Трудно представить более печальную участь человеческого тела, чем разлагаться у всех на виду. Тропа, по которой мы проходим, используется уже давно, а значит, сотни и тысячи бойцов проходили возле него, наблюдали, как тело некогда живого человека, какой-то личности со своими мыслями, стремлениями и надеждами сначала начало раздуваться, потом желтеть, поедалось червями, пока не осталась одна отполированная временем белая кость. То, что осталось от человека, лежит бездушно в канаве. Его душа, которая и составляла его уникальную личность, давно обитает в иных, далеких местах. Но при этом сам обитатель склона и сейчас как бы находится здесь. Его родные и близкие не проводили в последний путь, не смогли одеть в лучшую одежду и обувь. Он здесь как будто забытый всеми, без обуви, жертва неведомого рока, чей-то сын, возможно, муж и отец. Таких здесь лежит очень много.

Перед тем как оказаться на войне, я на протяжении многих дней просил у Бога оставить меня живым и невредимым. Как известно, «человек предполагает, а Бог располагает». Морально я был готов ко всему и принял бы любой исход событий, в том числе увечья и даже смерть. Но двух обстоятельств мне не хотелось точно: первое – это попасть в плен, а второе – это чтобы мой труп, оставленный всеми, остался гнить в канаве.

Тяжело дыша, мы взобрались почти на самую верхушку склона. Здесь, в зарослях орешника, начинались наши первые окопы и блиндажи, местами стояли замаскированные натянутые палатки. Нужно сказать, что на войне каждый блиндаж, как и каждый боец, имеет свой позывной. Так легче ориентироваться и передавать информацию. Названия, судя по всему, блиндажам даются в честь бойца, старшего группы, кто его построил. Эти прозвища появляются естественно и могут изменяться, если какой-то новый боец на этой позиции чем-то запомнился и проявил себя героически. Первый блиндаж именовался «Буденный».

– Дошли до «Буденного», располагайтесь, парни, под деревьями, отдыхайте, здесь относительно безопасно. Если что-то прилетит, то могут спасти деревья, – прокричал проводник. Он весь путь шел первым, за ним на расстоянии 10–20 метров двигался старший штурмовой группы с позывным «Броня», далее на такой же дистанции я, и замыкал нашу группу «Алладин». При любом передвижении крайне важна дистанция между бойцами. Скопление даже 2–3 солдат – лакомая цель для противника.

Мы уже изрядно устали, поэтому с радостью покидали рюкзаки на землю. Температура была немногим выше нуля, но мне было очень жарко, и легкий ветер, дующий на вершине склона, слегка помогал мне остыть. Чтобы не садиться на холодную землю, я пристроился на каску. Ребята расположились на поваленных деревьях. Как и вся военная амуниция, каска – универсальная вещь. Она не только защищает голову, но и относительно удобная сидушка, черпак для воды – в общем, функциональная вещь. Трофейные каски и бронежилеты отлично подходят, чтобы затыкать дыры в блиндаже для дополнительной защиты. Есть споры, как лучше ее носить – застегивая ремешок или нет. При прилете большого осколка лучше, чтобы она приняла удар и слетела, но при интенсивных передвижениях нужно, чтобы она прочно сидела на голове. Лично я всегда застегивал.

Немного отдышавшись, я понял, что с большим грузом дальше будет идти тяжело, пора вытащить лишний груз из рюкзака, надо было сделать выбор. Мы все здоровые, крепкие парни, но такой путь требует большей мобильности – впереди еще километры нагрузки, а также редкие открытые местности нужно преодолевать перебежкой. В этот момент мне вспомнился один бывалый боец, который говорил, что нацепил на броник слишком тяжелый карабин. Карабины вешаются на броник, чтобы можно было вытащить раненого из укрытия, подняв на веревке. Тогда я посмеялся над его замечанием, но сейчас действительно каждые лишние 100 граммов казались критическими.

Мы не знали, какую боевую задачу нам поставят на передке. На общем построении нам ее не озвучивали. Ротный предположил, что мы пойдем на штурм места, в котором располагалась большая бетонная труба, где закрепился противник. Я думаю, что задач было несколько и командование само заранее не знало, какую из отправляемых групп будет перекидывать на какую задачу. Ситуация на поле боя очень динамична: одни идут на штурм, вторые на закрепление завоеванных позиций, третьи заполняют ряды после потерь и опять же идут на штурм. В зависимости от задачи можно с собой брать большее или меньшее количество боеприпасов. При штурмовых действиях необходимо больше гранат, в обороне нужны продукты питания и вода.

От количества боеприпасов может зависеть твоя жизнь. Поэтому по размышлении, какой груз можно скинуть, выбор пал на воду. Одну бутылку я нес в руке – ее мы с ребятами опустошили наполовину, и я ее положил в ближайшей палатке, для других бойцов, которые будут здесь проходить.

Еще не раз будет затронут вопрос гигиены на войне. Стоит ли говорить, что ее уровень у бойцов всегда низкий. Мы пьем из одной бутылки, едим одной ложкой, не спрашивая заранее, у кого какие болезни. Здесь ты не думаешь о бактериях и вирусах, все мысли лишь о том, чтобы выполнить боевую задачу и выжить. Все остальное уходит на последний план. Воином не может быть тот, кто жалеет себя. Здесь ты выкладываешься по максимуму, твой ум, твое тело работают на полную мощность без оглядки на усталость, недоедание, плохое самочувствие и прочую ерунду.

Итак, наш привал растянулся почти на час. Проводник с позывным «Макар» – молодой, но опытный парень – привык ориентироваться «по ситуации». Его брат ушел на войну добровольцем, и он решил последовать его примеру.

– На меня иногда орет командование, что я слишком долго завожу группу. Но для меня главное – довести всех живыми: в одном месте пересидим до темноты, в другом переждем артобстрел, все будет нормально, – задумчиво сказал «Макар» и затянул сигарету.

На фронте передвигаться лучше «по серости» – в небольшой промежуток времени на рассвете и закате, когда дневные коптеры плохо «видят» обстановку, а ночные, с тепловизорами, еще не прилетели.

– Подождем до 17 часов, как раз начнет темнеть, и выдвинемся, – продолжил «Макар».

Мне запомнилось его спокойствие. Он здесь почти год, много повидал. К смерти относится философски. На правом плече висел красный шеврон с изображением Спасителя и надписью «Спаси и сохрани».

– Я вас заведу до «Михалыча», сам дальше пойду. У меня там недалеко друг лежит, надо его вытащить. На днях мне его мама писала, спрашивала, как у него дела, давно не выходит на связь. А я даже не знаю, как сказать, что его больше нет. Уже неделю его тело там, в канаве, надо домой отправить, чтобы похоронили нормально.

За прошедший час мы неплохо восстановились и с новыми силами двинулись дальше. Вскинули рюкзаки на плечи, автомат висит за спиной стволом вниз. Черные стволы деревьев начали утопать в закатной серости. Последние лучи солнца освещали кроны деревьев и скрывались за низкими облаками. Эта ночь будет для нас долгой.

Послышался звук первого коптера. Старший группы, «Броня», человек уже с боевым опытом, услышал его первым и прокричал остальным басом: «Птичка!» Все команды в боевом порядке, кроме команд во время специальных заданий, дублируются всеми бойцами четко и громко, чтобы информация доходила до самого последнего солдата в звене.

Жужжание коптера, такое знакомое и беспредельно опасное в понимании воевавшего человека, еще совсем ничего не значит для того бойца, кто пока с ними не встречался. О разрушительной роли «птичек» на этот момент я знал пока только в теории. Об этом еще много будет сказано в продолжении. Здесь лишь укажем, что реакция на этот звук должна быть одной из нескольких в зависимости от ситуации: 1) бежать; 2) прятаться в укрытие; 3) присесть за препятствием и замереть на месте; 4) продолжать движение в том же темпе.

В нашем случае нельзя было доподлинно определить, это был коптер союзников или вражеский. На таком отдалении от первой линии дрон маленького размера может выполнять лишь наблюдательную функцию – наводить артиллерию. Дистанция слишком большая, чтобы нести с собой груз в виде гранат. Прятаться здесь нам негде, если остановимся – идеальный момент для артудара. На передачу данных о нашем местоположении и наведение орудий потребуется время. Пока мы в движении, нас сложнее поймать. Значит, единственный правильный вариант – продолжить перемещаться в том же темпе.

С этого момента на передке мы уже никогда не расстанемся с этим звуком. Он будет сопровождать нас везде – в лесополосе, в поле, в блиндаже. Жужжание коптера – это самый частый и самый страшный звук этой войны.

В начале пути наша тропа была совсем безлюдной, но «по серости» она наполнилась путниками. Вечернее время самое активное по передвижению солдат. Первый встречный проводник выводил троих раненых. Один боец поддерживал второго, третий хромал самостоятельно, на его правой ноге был небрежно замотан жгут. Его уставшее лицо показалось мне знакомым.

– Здорово, «Тигр»! – крикнул я ему и подошел пожать руку. – Ты же только вчера уходил на задание?

– Да, и вот обратно возвращаюсь. Давай, удачи!

Мы пожали руки и пошли дальше. Останавливаться и собираться толпой было нельзя.

Навстречу потянулись вереницы раненых. Изможденные, хромающие, полностью грязные, истекающие кровью на носилках – я вглядывался в их дикие глаза и видел в них бездну, которая оказывает какое-то неизгладимое впечатление, подлинную глубину которой я пока еще не мог понять. Мы молча проходили навстречу друг другу. Одни шли на войну – другие с войны. Это все мне напомнило какой-то фильм про Первую мировую войну, но любой фильм – всего лишь постановка реальности. А здесь реальность натуральная, беспощадная, и мы были внутри нее.

Тропа постепенно становилась больше, достигая в ширину до полутора метров. По ее бокам валялись мусор, скинутые бойцами вещи, рюкзаки, бутылки, виднелись неразорвавшиеся снаряды, некоторые неизвестных мне видов, поставленные из стран НАТО. Редкие тела погибших виднелись под кустами.

Мы продолжали движение. В очередной раз поднявшись на склон, мы оказались на широкой дороге, ведущей вниз. По ней нужно было пройти километр или два до следующей развилки. Берцы, несмотря на налипшую на них грязь, пошли под откос намного веселее. Поваленные везде деревья заставляли проползать под ними или перелазить поверху.

Стало темнеть, и мы уменьшили дистанцию до 5–10 метров. Говорят, на Украине ночи особенно темные. Это предубеждение, они такие же, как в России. Просто на гражданке никому не приходит в голову ходить в лесу ночью без фонарика. Конечно, в облачную погоду без луны и звезд тьма такая, что, как говорят, «протягиваешь руку и не видно пальцев», но бывают и яркие ночи, при которых видно на большие расстояния вперед. Эта ночь была первого вида. В такой темноте ты не увидишь, что сошел с маршрута, не различишь торчащую из земли мину, споткнешься о поваленное дерево или упадешь в воронку от снаряда.

У меня в голове играла песня «Вы держитесь, ребята». Я впервые ее услышал за несколько дней до этого выхода, и ее слова устойчиво врезались в память. Все здесь было актуальным, и про мамину молитву на кухне, и про пули, «как демоны летящие над головой», и про «поле без мины». Единственное несовпадение – нам было не по 20 лет. Таких молодых парней мало на фронте. Средний возраст, я думаю, – 35 лет.

Центральная фраза песни «только живыми, только целыми вернитесь домой…» стала моей молитвой. Я всегда молился, чтобы мы с парнями вернулись домой живыми и целыми. Со мной и моими друзьями так и случалось по милости Божьей.

Мы уже изрядно устали к тому моменту, когда проводник крикнул: «Скоро будет «открытка» (открытая местность), мы должны ее преодолеть максимально быстро!» До края леса оставалось несколько сотен метров, как послышался свист снарядов. Нашу тропу впереди обкладывали артиллерией. Снаряды летели немного правее маршрута.

В лесу обстрел не так страшен, как в поле, – плотно растущие стволы деревьев защищают тебя от осколков. Но в то же время вырванные куски дерева сами становятся вторичными осколками и могут глубоко залететь в мягкие ткани.

Стало прилетать ближе. Мы приседали и прятались за деревьями по направлению от взрыва. Первые разы сложно определить на слух, в какую сторону летит снаряд. Но этому очень быстро учишься. На войне вообще соображать начинаешь быстрее. Кто долго думает – тот долго не живет.

Я стал читать 90-й псалом – молитвенное оружие от всякого зла. На гражданке я знал наизусть много молитв, но в этой ситуации в голове все перепуталось: в 90-м псалме вставились строки из 50-го, потом из других молитв, утренних, малого повечерия и часов. В итоге я просил у Бога оставить нас живыми простыми словами: «Господи, помоги!»

Противник применил по нам натовский кассетный боеприпас. Это была первая кассетка, которая по нам прилетела. Взрыв был недалеко от меня, выше по склону. Я упал за дерево, повернул голову в сторону взрыва и смотрел, как передо мной разрываются боевые элементы из кассет. Десятки маленьких взрывов с характерным треском накрывают участок по площади, разверзая почву, кроша ветки и кустарники. Это зрелище сопровождается соответствующим треском, звуком разрывов, который невозможно забыть.

В голове быстро пришло понимание, что нельзя смотреть в сторону прилета – осколки полетят прямо в лицо. Правильнее отвернуться в противоположную сторону и вжать шею под каску, чтобы максимально ее защитить. Осколок в шее – почти неминуемая смерть.

Еще одно важное правило – это не вставать сразу после взрыва. Первичные осколки от снаряда и вторичные от тех препятствий, с которыми они сталкиваются, разлетаются в стороны несколько секунд. Взрыв – отсчет пять секунд – быстро двигаемся дальше. В этом вопросе я ориентировался на «Броню». Он был недалеко от меня. Выждав пять секунд, мы кричали друг другу: «Идем!» и двигались дальше.

На маршруте наша группа встретила блиндаж у тропы с непродолжительным окопом, около полуметра высотой. Блиндаж был полностью занят, и даже в окопе лежали люди. По-хорошему, нам нужно было тоже спрятаться и переждать, пока обстрел не утихнет. «Проходите дальше! Проходите! Здесь места нет!» – послышались оттуда крики.

Мы полубегом преодолели еще некоторое расстояние, как неподалеку прилетел снаряд. Едва я успел укрыться за деревом, как меня оглушило и зазвенело в ушах. В голове помутнело, я ненадолго потерялся в пространстве. Это была первая легкая контузия. Секунды начали длиться, как минуты, а может быть, время и вовсе остановилось в этот момент.

Об усталости уже некогда думать, осталось только стремление выжить. Собрав волю в кулак, мы из последних сил сделали бросок до «открытки». Но чем дальше мы заходили, тем становилось интересней. Слева через «открытку» находится враг, а сверху нас отлично видно с беспилотника, который как раз в это время висел над нами и корректировал огонь. «Бегом! Быстрее! Немного осталось! Бегом! – кричал «Макар».

Мы ускорились еще больше, насколько могли. Оставшиеся 200 метров по полю по ощущениям длились, как километр. Первым бежал проводник. Проводники ходят налегке, без дополнительного груза, в легком бронежилете и иногда даже без автомата. Поэтому он сильно оторвался от нас вперед. Где-то впереди «Макар» свернул с поля в лес, а это значит, что осталось совсем немного!

В лесополосе тропинка разветвлялась на несколько других и была сильно завалена ветками и стволами деревьев от частого артиллерийского огня. «Быстрее! Ныряйте в блиндаж!» – кричал «Макар», стоя посреди веток и мусора. Только подойдя ближе, стало возможно различить небольшую яму – вход в блиндаж. Он был настолько малозаметен, что, наверное, даже днем его было сложно обнаружить, только по горе мусора. Напротив входа была накидана гора пустых бутылок, банок, рюкзаков и прочего неразличимого в темноте барахла.

Вход располагался на склоне и представлял собой яму с двухметровым туннелем вглубь. Я первым нырнул в проход и понял, что с рюкзаком сюда не влезть. Вылез, снял рюкзак и снова пополз внутрь по сырой земле.

– Стой! Какое подразделение?

Я выкрикнул название подразделения и услышал в нелюбезной форме ответ, чтобы залазил сюда быстрее, потому что летает коптер. Бойцы в блиндаже помогли отодвинуть спальный мешок, заменявший дверь. Внутри, в маленьком помещении было около 10 бойцов, которые сидели фактически друг на друге.

– Сколько вас?

– Трое.

– Зачем сюда отправляют, уже места нет! У нас еще раненые не эвакуированы! – с нецензурной бранью ответил боец, по-видимому, старший блиндажа.

За «дверным» спальным мешком показалась голова «Алладина» и послышался громогласный голос «Брони»:

– «Алладин», шевелись! Залазь быстрее, здесь «птичка»!

– Не могу, тут нет места!

Я помог затащить «Алладина», потом подал руку «Броне». Он не снял рюкзак и застрял в проходе. На нас наорал старший блиндажа, что автомат и рюкзак нужно было оставить снаружи. Но нам изначально это не сказали, поэтому наши вещи сократили и без того ограниченное внутренне пространство блиндажа.

Мы несколько часов добирались до этой точки. Эти пять километров оказались нелегким испытанием, и нужно сказать, что досюда доходят не все. Несколько дней назад здесь шли ребята из нашей роты: из первой группы одного насмерть накрыло снарядом на тропе, другого ранило кассетными боеприпасами, и он полтора часа пролежал не шевелясь, потому что сверху висел коптер; а вторая группа на полпути повернула назад из-за интенсивного обстрела.

Мы преодолели этот путь и остались живыми. Но это было самое легкое испытание, самые большие опасности ждали нас впереди.

2. Двойка

Едва мы полусидя расположились у выхода, как по рации услышали команду:

– Сейчас за ними придет проводник, пойдут на Двойку. И пусть гранаты с собой возьмут.

– Дайте хоть отдышаться-то, – в слух сказал «Броня».

«Михалыч» – распределительный блиндаж, в нем формируются штурмовые группы и через него эвакуируются раненые. Здесь можно провести до суток, но нам сказали выдвигаться сразу, без отдыха.

Проводника еще не было. Мы осмотрелись по сторонам. Тусклый свет светильника, подвешенного под потолком, освещал угрюмые лица солдат. Кто-то вернулся со штурма, кто-то только направлялся туда. У дальней стены полулежа расположилось несколько раненых, им оказывалась первая помощь. Я присел на груду мешков с землей, внизу сидели «Броня» и «Алладин». Эти мешки лежали напротив входа и должны были поймать осколки в случае, если боеприпас разорвется у самого входа. Таким образом, все, кто сидел перед ними, попадали под огневое поражение.

«Броня» что-то сказал мне, повернулся спиной и вывернул правую руку. Я не понял, что он хочет, и потянул его за руку.

– Да чего ты руку-то мне ломаешь! Помоги рюкзак снять!

Я помог, и он сказал что-то вроде: «Посвети!» и протянул мне зажигалку. Я зажег огонек.

– Да что ты мне в лицо огнем тычешь, говорю: посвети! На зажигалке включи фонарик.

Он посмотрел на меня и задумчиво сказал:

– Ничего себе, как тебя накрыло!

– Что я? Я нормально, – примерно это пробормотал я в ответ.

Состояние действительно было не лучшее. Кружилась голова, я был оглушен и измотан, но не хотел это признавать.

Мы с «Броней» поняли, что нужно скидывать груз. «Сказали взять гранаты – значит, идем на штурм. По идее, завтра-послезавтра должны сюда вернуться. Оставим рюкзаки тут, потом заберем». Мы попили воды из запасов, по паре глотков, взяли гранаты и закинули вещи поверх других рюкзаков у одной из стен блиндажа. У меня был неудобный броник, и крепление Молле было только в нижней половине. Там висело 7 заряженных магазинов, и места для подсумков под гранаты не оказалось. Поэтому я взял лишь одну гранату в руку, для себя.

Послышался голос у входа в блиндаж, за нами пришел проводник. Он забрался к нам и сказал, что приказ выходить сейчас же.

Мы едва успели отдышаться, но нужно было двигаться дальше. Мы посмотрели с «Броней» друг на друга, и через секунду он решительно скомандовал: «Идем!»

Первым вылез проводник, потом я, «Алладин» и «Броня». В правой руке болтался автомат, в левой – граната. В голове непрерывно звучала молитва: «Господи, помоги!» Был поздний вечер, маленькая, едва различимая полоска заката виднелась на западе. Проводник перемещался очень быстро, я еле успевал за ним. Он как тень мелькал где-то впереди, и я боялся упустить его из виду, это на передке грозит опасностью заблудиться, умереть или попасть в плен. В то же время нельзя упускать и идущих сзади, иначе такая участь ждет их.

«Быстрее, быстрее!» – слышался голос впереди. «Алладин», сюда! Где «Броня»? Быстрее!» – кричал я назад. Видимо, «Броня» долго выходил из «Михалыча», он отставал, и вся цепочка из-за этого задерживалась.

Мы снова поднимались по склону, и ноги разъезжались по грязи. Проводник ловко повернул в сторону, нырнул в длинную канаву, конец которой терялся где-то в темноте, и исчез. «Сюда! Сюда!» – слышался только его голос.

Тяжело дыша, я добежал до точки, где в канаве лежал проводник:

– Где остальные?

– Идут.

– Залазь сюда! – показывает мне вход в земле, который было сложно сразу заметить.

Такие укрытия мы называем «лисья нора». Как дикие звери роют себе убежища в земле, точно такие же сооружаем и мы, люди, с тем лишь отличием, что пытаемся сделать их комфортнее. «Статор», а именно так называлась эта нора, был обшит внутри мешковиной, что помогало сохранять тепло и сухость.

Я, запыхавшийся, протиснулся сквозь узкий проход и оказался в небольшом помещении внутри. Два бойца сидели в норе и светили на меня фонариком. Заползая, я опер руку с гранатой о коленку бойца. Они посмотрели на нее, и образовалась настороженная пауза. Я понял, что они на нее смотрят, ведь первоначально непонятно, кто заходит в блиндаж – наши бойцы или диверсанты.

– Здорово, мужики! Гранату положите в угол куда-нибудь.

Один из солдат осторожно взял ее и положил на полочку – небольшое углубление в дальней стене.

За мной залезли «Алладин» и «Броня». Проводник крикнул, что ждем остальных и пойдем дальше.

В «лисьей норе» было сухо и тепло. На «Михалыче» стены были из дерева, а здесь, на «Статоре», они просто обиты мешковиной. Было слышно, как за прочной тканью ползали и пищали мыши.

Парни, к которым мы пришли, сидели угрюмо, повесив носы. Старший был «Питон», ему только что сказали по рации, чтобы он брал два вещмешка с едой и срочно возвращался на позицию, откуда пришел.

– Я сейчас никуда не пойду, – сказал он товарищу.

– Ты чего, нам сказали выходить!

– Нет. Лучше здесь дольше побудем, не хочу туда возвращаться.

Он достал с полки горелку, зажег газ и начал подогревать тушенку. Мы его не осуждали, потому что сами еще не знали, что нас ждет.

В это время пришла еще одна наша группа. Теперь нас было 8 человек. Пришлось очень сильно потесниться, места в «норе» не осталось совсем. Все сидели, поджав под себя ноги, в неудобных позах. В разных местах стояли и лежали автоматы. Я успел зажать автомат между ногами.

– «Заря» – «Питону», «Заря – Питону», – включилась рация.

– «Питон» на связи.

– Вы уже вышли?

– Еще нет, собираемся.

– Быстрее выходите, заходят группы, заходят группы.

– Принял.

– И что мы потом скажем, если не пойдем? – спрашивал второй боец.

– Я скажу, что пока шли, потеряли рацию, долго ее искали и вернулись. Сегодня точно останемся здесь, а завтра вернемся.

В тишине было слышно, как под нами пищат мыши. «Питон» молча взял с полки трофейный автомат – укороченный АКС-74У со складным прикладом. Крутил его в руках, рассматривая:

– Может, с собой его забрать? Да не хочется лишний груз нести. Не возьму.

Я тоже хотел трофейный автомат, но нести лишних несколько килограмм я точно не хотел. Самому бы дойти.

В «нору», в которой было тесно восьмерым, привели еще троих ребят из нашей роты, в том числе и пулеметчика с пулеметом и двумя коробами патронов. Нам передали рацию и две «морковки»[2]. Сами проводники не поместились и остались лежать в углублении перед блиндажом. Слышен был разговор:

– Как будем заводить группы?

– Давай их вместе заведем?

– Опасно, слишком большая толпа.

– Нас двое, их три группы, все равно один заберет шесть человек. Нам нужно две группы на Двойку, одну на дальний блиндаж.

– Погода хорошая, давай рискнем?

– Идем!

– Мужики, выходим все, скорее! Идем одной группой!

В «норе» началась возня, все искали свои автоматы, поправляли броники и каски, вылазили наружу. Наша группа пришла первой, поэтому выходила последней. Свою гранату я не забыл.

На военном языке «хорошая погода» означало, что погода самая отвратительная. Дул сильный ветер, и начинался мокрый снег. А это значит, что условия плохие для вылета коптеров и хорошие для нас.

Было совсем темно, наступила ночь. Мы были здесь впервые, совершенно не знали, куда идем, не знали местность, не знали позиций ни наших, ни вражеских. Все, что мы видели, – это грязь под ногами и силуэт впереди идущего товарища. Важно было всегда видеть этот силуэт, чтобы не заблудиться, не сбиться с пути.

Мы шли по краю поля. Как потом я узнал, справа через поле, в 500 метрах, был противник, слева внизу он сидел еще ближе. Наша тропа простреливалась с обеих сторон, но из-за плохих погодных условий мы имели шанс проскочить.

Каждый из группы проделал сегодня уже немалый путь, все были очень уставшие и вымотанные, давно не ели. Силы заканчивались. Но цель была дойти и выжить, поэтому мы шли вперед, несмотря ни на что.

Дистанция между нами была около 10 метров – если ее увеличить, то мы бы потеряли друг друга из виду. Пулеметчик, который шел передо мной, от усталости стал отставать, и дистанция увеличилась. Я обычно отличался выносливостью и из последних сил сделал рывок для стабилизации дистанции, обогнав пулеметчика. Состав групп смешался, и это сыграло потом со мной злую шутку.

Слева возвышалось три тени – подбитая техника. Сложно было в темноте определить, что это было, но, кажется, там стояли две советских БМП и украинский БТР-4. Эта техника была единственным ориентиром на этом поле, мы должны были идти вдоль нее.

Недалеко от этого места в перепаханном от разрывов снарядов грунте валялось много противотанковых мин ТМб-2. Сложно подумать, сколько всевозможных взрывных устройств и неразорвавшихся снарядов лежит в этой земле.

Нужно было пройти по «открытке» от «Статора» около километра. Но этот путь казался нескончаемым. В итоге я заметил впереди небольшой холм и услышал голос проводника.

– Сюда, сюда, быстрее!

Я обогнул холм, за ним была длинная, широкая и глубокая выкопанная траншея и брустверы по бокам. Я съехал вниз по скользкой глине и понял, что уперся ногами в чье-то тело. Было темно, но и в этой темноте были хорошо различимы трупы солдат. Их было много, наверное, около десяти – они лежали беспорядочно, друг на друге, в разных неестественных позах. Мне запомнился один труп – его китель был задран так, что оголился желтый надутый живот. Обезображенные лица смотрели в пустоту ночи.

Рядом с этим всем сидел проводник и кричал, чтобы я скорее снимал каску и бронежилет.

В начале траншеи был бетонный бункер. Его строил противник, и наши затрофеили его относительно недавно. Когда-то, без сомнения, в него был хороший, удобный вход, но от постоянных обстрелов входной проем завалило землей, и осталось лишь небольшое отверстие, в которое даже не залезть в амуниции. Нужно было сначала снять броник и каску, передать их вместе с автоматом внутрь, потом залазить самому. Я пробрался по телам ко входу, невозможно было не наступить на чью-то руку или ногу, снял с себя все, передал какому-то бойцу внутри, полез в отверстие и застрял. На поясе была разгрузка с аптечкой и дополнительными магазинами, она застряла, пришлось снова вылазить, снимать и пролазить. Я совсем не толстой комплекции, но меня пришлось тянуть внутри за ноги, по скользкой глине.

Бункер был относительно просторный. В части, где я сидел, была как бы насыпана гора из земли после обстрелов. На противоположной располагалась полка для отдыха, на которой было несколько человек. Внизу под ней лежали двое раненых в тяжелом состоянии. Слева у входа было место для броников, которые были навалены горой, справа – такая же гора оружия и БК (боекомплект – патроны, гранаты), среди которой лежал трофейный натовский автомат.

– Мужики, есть вода? – трясущимся голосом сказал один из обитателей этого «бомбика». Его сухое грязное лицо выражало смертельную усталость.

Кто-то из нас передал ему бутылку. Они жадно накинулись на нее и сразу же опустошили.

– Долго вы здесь? – спросил я.

– Мы тут 8 дней.

– Там трупов много у входа. Вас часто штурмуют?

– Постоянно. И накрывают каждый день. Мы все контуженые, два раненых.

Спустя пару секунд он продолжил:

– Значит, смотрите, парни, в этой стене два отверстия по бокам, чтобы отстреливаться. В них постоянно два ствола автомата должно быть, иначе засунут сюда гранату. Сбоку от входа лежит рюкзак с землей. Как все зайдут – им нужно закрыть вход, иначе гранату закинут снизу. На фишке постоянно кто-то стоит. Хохол подходит ближе – открываете огонь. Если вам командир дает приказ по рации, чтобы вы высунулись и перестреляли их, – ни в коем случае так не делать! Они выманивают вас, вы вылезете, и коптер сразу скинет на вас ВОГ[3]. Потом, над полками слева тоже отверстие есть, засыпанное землей с той стороны, там кружка стоит. Раз в четыре часа набирается полкружки, можно пить. Тут вообще с провизией плохо. Мы свою мочу пили в последние дни. До нас никто не доходит, не может дойти.

В это время к нам заполз еще один боец из второй группы, и мы закрыли вход рюкзаком с землей. Теперь мы были временно в относительной безопасности, мы дошли, и можно было облегченно выдохнуть. К слову, та граната, которую я нес все это время, оставалась у меня в руке.

Этап за этапом мы спускались все глубже в этот ад войны. И этот этап был не последний.

Среди солдат, которые тут были 8 дней, был один проводник. Он пересчитал вновь прибывших и доложился по рации. Оказалось, что сюда, на Двойку, должно было зайти шесть человек, а по факту оказалось семеро. На следующую позицию должно было идти трое, ушло двое. И действительно, я огляделся вокруг и понял, что нет «Брони» с «Алладином». Когда я перегнал пулеметчика, я ошибочно оказался не там, где надо.

По рации проводнику прозвучал приказ отвести одного до дальнего блиндажа.

Все начали смотреть друг на друга и выбирать, кто пойдет, пока я не сказал:

– Группа туда ушла моя, значит, справедливо, чтобы я к ним пошел. Проводник, выходим.

– Я туда не пойду! – отказался он. В его глазах отразился страх. Что же это за место такое, куда не хотят идти?

– Ты чего? У тебя приказ! Ты проводник – отведи меня!

– Я не пойду в это место… – повторил он.

Он отказывается выполнять приказ, а мне нужно попасть к своим. Нужно было решаться, и я попросил рассказать мне, куда и как идти. Мне сказали, что та позиция недалеко, внизу, метрах в пятидесяти. На самом деле она была метрах в ста пятидесяти отсюда, на склоне, в совершенно неприметном месте. Но я этого тогда не знал.

Я начал по рации вызывать «Броню», чтобы он меня встретил через 10 минут. Командир ответил мне, что он на другой волне, и пообещал передать.

В груде броников было не просто найти свой. Товарищ помог и указал мне на один из них.

– Точно не он, мой был другого цвета, а этот черный!

Приглядевшись получше, я увидел шеврон с позывным «Полярник» и удивился, что не узнал свой бронежилет. Он был весь мокрый и в грязи, отчего выглядел по-другому.

Я помолился, отодвинул мешок, послушал, нет ли коптера, и полез наружу. Вытянуть с внешней стороны меня было некому, поэтому хватался руками за все, что было. Левая рука соскользнула, когда я уже вылез наполовину, и я практически упал лицом на чьи-то мозги, вытекшие из черепа. Этого парня, видимо, расстреляли в упор при попытке штурма блиндажа.

На войне нужно делать все максимально быстро. Каждая минута промедления может оказаться последней. Я вытащил броник, каску, автомат, надел все на себя и двинулся вперед.

Впервые я остался один. По большому счету, вокруг было еще немало людей. Одни прятались под землей, другие, возможно, наблюдали за мной и видели меня. Я никого не видел. Я шел в одиночестве, когда вокруг, на каждом шагу, тебя ждет смертельная опасность. Мне указали лишь направление, куда идти, и указали его неправильно, слишком примерно. Этого не хватило бы для того, чтобы я туда дошел, но Божьей помощи и Божьей воли хватает на все, что мы у Него просим.

Я шел и молился, молился отчаянно. Природа послала мне навстречу шквальный ветер. Ветер принес мокрый снег. Он хлестал мне по лицу, а я пробирался по лунному ландшафту от одной воронки до другой.

Когда мы заходили на Двойку, мы шли поверху склона. Теперь я спускался ровно вниз. Можно было идти и кричать «Броне», но я не знал точно, где находятся позиции противника, и поэтому это было слишком рискованно.

Когда я дошел почти до низа склона, впереди открылась следующая картина: болотистая местность с рогозником, колючая проволока и какая-то разбитая техника. Раньше здесь, наверное, была дорога. Я почувствовал, что это место не то, нужно подняться выше и в сторону.

Пройдя еще метров пятьдесят в полной темноте, стало понятно, что дело – дрянь. Идя в какую-то сторону, я начал кричать: «Броня»! и спустя время услышал спасительный ответ: «Полярник»! Это «Броня» ответил на мой зов.

Блиндаж был расположен очень удачно, даже подойдя вплотную, было сложно понять, где он и в какой стороне вход. Я обогнул его слева, парни открыли мне вход, и я с переполнявшим меня чувством радости упал в грязь на дне блиндажа.

Позже я узнал, что там, внизу, где была колючая проволока, сидел противник.

3. Блиндаж

День 1-й

Ночь под клеенкой

Я лежал на спине на дне ямы, в луже грязи, и тяжело дышал. В темноте ничего не было видно, я на ощупь нашел два столба и первым делом положил за правый столб свою гранату и поставил автомат.

– «Броня», спасибо, что откликнулся! Тебе сказали по рации, что я иду?

– Не, не говорили ничего.

«Прекрасно…» – подумал я про себя.

Наш блиндаж был совсем не как «Михалыч» и даже не как «Статор». Внутри не было никакой отделки – только сырая земля. Бревенчатая крыша стояла на четырех столбах – двух высоких и двух маленьких. Нужно сказать, что сделано было добротно – столбы были толстые и, судя по всему, выдержали немало обстрелов, хотя и покосились.

Места внутри было очень мало. Если встать на коленки, то выпрямить спину уже невозможно. И в полный рост можно было лечь, только поджав ноги. В таком замкнутом пространстве, в полной темноте, мы остались втроем.

Зажигать фонарик, курить было нельзя: наше убежище дырявое с трех сторон – от разрывов снарядов осыпалась земля на стенках и зияли дыры. Любой огонек был бы виден издалека. С противоположной от входа стороны была небольшая амбразура – бойница для стрельбы. Хотя для стрельбы она не очень подходила, потому что все строение покосилось и в нее не вмещался полноценно стрелок с автоматом.

Первое, что я спросил, – это в какой стороне противник. Точно этого никто не знал. Предположили, что он находится дальше по склону. Это было верно лишь отчасти.

Командир группы по рации запросил озвучить задачи. «Держать позиции» – таков был ответ. Мы рассуждали, что будет дальше. Останемся ли мы здесь или пойдем на штурм? Сегодня или завтра? Ответа на эти вопросы мы не знали.

– Группа с пулеметчиком осталась на Двойке, значит, наверное, они пойдут штурмовать.

– Скорее всего, но все быстро меняется, – рассуждали мы.

В это время зашипела рация, общий канал связи. Комбат вызывал нашего бойца, «Тролля», который в этот момент сидел со своей группой на «Статоре».

– «Тролль», тут недалеко в лесополосе наш «трехсотый» лежит. Заберешь его?

– Так точно, заберу.

– Только возьми гранат побольше.

– Зачем гранаты?

– Пригодятся.

– У нас на четверых пять гранат.

– Мало, тебе сейчас еще принесут. Бери много.

Из этого разговора следовало, что нас пока отправили на закрепление, а группа «Тролля» идет на штурм. Это значит, что у нас есть время отдышаться и подготовиться.

Вскоре по рации передали: «Пятнадцать минут тишины в эфире. Идет работа».

В этот момент «Тролль» со своей группой подкрадывался к позиции врага.

– «Тролль» – «Грозному», как обстановка?

Ответа не последовало.

– «Тролль», как обстановка?

Запыхавшийся «Тролль» ответил вполголоса:

– Подходим к позициям.

Дальше пошла работа. Наша группа закидала гранатами блиндаж противника и заняла его. При штурме П-образного окопа между блиндажами погиб наш товарищ, перед отправкой на штурм он стоял со мной рядом на построении. Когда стреляешь из-за поворота, нужно, чтобы идущий за тобой боец одергивал тебя за броник назад. В суете они сделали ошибку, и сзади его никто не подстраховал. В итоге засевший за углом вэсэушник попал ему точно в голову. Вэсэушника тоже обнулили, но ценой еще одной жизни. Подойдя ко второму блиндажу, они поняли, что израсходовали все гранаты, и командир дал приказ отходить.

Все это мы слышали по рации. Тем временем я осмотрел свой «калаш». На нем висели куски грязи, все мелкие элементы были забиты землей. Я снял перчатки, на ощупь разобрал его, протер руками как только смог. Отсоединил магазин и передернул затвор. «Вроде все работает, не должен меня подвести советский автомат», – пронеслась мысль в голове.

– Сколько у нас воды?

– Половина полторашки и у меня фляга, – ответил Алладин.

– Надо растягивать. Кто знает, когда в следующий раз попьем. А вы, кстати, на чем сидите?

– На поджопниках. Ты чего, не взял?

Я понял, что, когда торопился на построение перед выходом на задачу, забыл нацепить на пояс сидушку. Это досадная ошибка, потому что сидеть на мокрой земле не вариант. Пришлось снять каску и сесть на нее. Не очень удобно, зато сухо.

– Мужики, надо дежурить по очереди. Ложитесь спать, я могу первым постоять. По времени без ограничений, кто сколько сможет, – предложил я.

– Давай. Рацию я не выключаю, нас должны вызывать каждые несколько часов. Если я не услышу – толкни меня, хорошо? – попросил командир.

На ощупь мы нашли какую-то клеенку. Я остался на «фишке», а ребята легли рядом друг с другом на земле и накрылись ею, она хоть как-то помогала сохранить тепло. Температура была около нуля, а мы были насквозь мокрые и грязные. Ледяной ветер проникал через все дырки в крыше и боках, образовывая сильный сквозняк.

Время от времени я протискивался между бревнами и смотрел через амбразуру. Угол обзора был маленький, впереди в темноте почти ничего не было видно, только ров земле неподалеку. Это был единственный участок блиндажа, на котором можно было выпрямить спину, встав на колени.

Мы все еще точно не знали, где враги, они могли пойти на нас в любой момент и с любой стороны. Кроме того, высовываться в амбразуру опасно – я ничего не вижу, а снайпер с тепловизором легко увидит меня и снимет. Поэтому в дальнейшем эту практику мы использовали очень редко.

Эта первая ночь оказалась для нас достаточно спокойной. Противник вел постоянный обстрел, но снаряды взрывались далеко от нас – в нескольких сотнях метров, в той стороне, откуда мы пришли. Едва погода улучшилась, над нами начали летать вражеские дроны.

Я стоял на «фишке» час или два. Рядом под клеенкой лежали мои товарищи. Время от времени, крича матом, пытались поймать мышей, которые заползали под одежду и кусали кожу. Несмотря ни на что, на усталость, холод и промокшие бушлаты, они спали на сырой земле. Командир время от времени отчитывался по рации, что все нормально, мы живы.

Я смотрел на моих бойцов и думал, что хочется, чтобы мы все остались живы. В голове звучала молитва: «Господи, пусть мы вернемся живыми и целыми!» И Господь слышал мои молитвы. Он был всегда рядом. Он оберегал нас и творил чудеса.

Война очень сильно сближает. Каждый из нас понимал, что наши жизни зависят друг от друга. И каждый готов был прикрыть спину товарища, подать руку в сложный момент.

Мы с «Броней» сдружились еще в учебке. Там он был командиром взвода. Здоровый русский мужик средних лет с громовым голосом. Человек бывалый, видевший войну. Это был его второй контракт. Меня всегда поражало его спокойствие. Возможно, местами оно граничило с пофигизмом, но это действительно уникальное качество на войне. Он никогда ничего не боялся, «Броня» был скалой, с ним ничего не страшно, ему хотелось верить, к нему хотелось прислушиваться. Это настоящий воин, бесстрашный и невозмутимый. Я был в нем уверен на 100 %, что он никогда не подведет и не бросит. И также на 100 % он был уверен во мне.

Второй боец, «Алладин», был человек с сомнительной репутацией. В учебке он не раз конфликтовал с ребятами, вел себя странно, уходил не в ту сторону, постоянно что-то терял. Его руки всегда были в царапинах, перевязанные, в крови. Раны гнили, и он ничего с ними не делал. «Алладин» был инвалидом – не было нескольких пальцев на правой руке (он стрелял левой). Перед подписанием контракта ему кто-то сказал, что в военном билете у него стоит отметка о негодности, поэтому его не возьмут. Поэтому он сжег военник, потом сказал, что потерял его. Я не знаю, зачем он хотел пойти на войну, но он сюда попал.

Нужно сказать, что, несмотря на возраст и здоровье, он был человеком очень терпеливым и выносливым. В учебке нас тренировали вагнера. Это были жесткие тренировки с утра до вечера, с большими физическими и моральными нагрузками, со стрельбой над головой боевыми патронами. Всем было тяжело, но «Алладин» хорошо держался и никогда не жаловался. Я несколько раз был свидетелем, как он хромал и тихонько стонал от боли в моменты, когда думал, что его никто не видит. А замечая меня, выпрямлялся и шел ровно.

Из-за того что он имел репутацию человека со странностями, его никто не хотел брать в штурмовую группу, и так получилось, что он попал в нашу. «Броня» очень не хотел его брать и сказал командиру: «Хорошо, я его беру, но сразу скажу, что за «Полярника» я ручаюсь, за «Алладина» – нет».

Несмотря ни на что, я все равно старался всегда относится к нему хорошо. Общался вежливо, здоровался и интересовался его здоровьем. Это было проявление милосердия. Мы не знаем, как жил этот человек раньше, какие тяготы пришлось пережить, какие истинные стремления души он испытывает. Человека нужно прощать.

Итак, такой командой мы оказались на самом переднем рубеже наших позиций.

Устав дежурить, я разбудил «Алладина», потом он «Броню», и так мы сменялись до утра. Я лег под клеенку и, трясясь от холода, постарался уснуть. Ближе к утру «Броня» сказал: «Здесь все равно ничего не видно, теперь мы на «фишке» только слушаем, лучше ложиться всем вместе, так будет теплее».

Спустя несколько дней мне «Броня» рассказал историю, как, проснувшись ночью, видел, как Алладин на дежурстве один пил воду из своей фляжки.

День 2-й

Накат

Проснувшись утром, первым делом мы посмотрели, сколько у нас воды. Оказалось, что вода осталась только в полторашке, «Алладин» сообщил, что его фляжка опрокинулась и опустошилась.

Солнце только начинало вставать. Светлое зарево едва проникало через дырки в блиндаже, но этого хватило, чтобы немного осмотреться. Из амбразуры открывался вид на долину, мы находились на высоте. Там, внизу, располагался разбитый поселок. Метрах в семи перед блиндажом бугром возвышалась дорога, которая сильно ограничивала наш обзор. Если бы противник подходил к нам за этой дорогой – мы бы его не увидели. В то же время бугор играл очень важную роль, которую мы скоро оценим, – он защищал нас от прямых выстрелов АГС и РПГ.

Судя по всему, здесь раньше рос лиственный лес, такой же, через который мы заходили вначале. Но сейчас от него ничего не осталось. Вокруг нас простиралась выжженная земля, и лишь отдельные пеньки и разбросанные везде стволы деревьев могли об этом напомнить.

Выглянув за спальный мешок, исполнявший роль двери, мы увидели похожую обстановку. Вход находился в яме, слева и справа, впереди возвышались небольшие бугры. Это опять же очень затрудняло обзор, но спасало от осколков. Получается, чтобы нас поразить осколками через входную дверь – нужно попасть снарядом точно в яму, что было достаточно сложно.

В нескольких метрах от входа на земле лежал «двухсотый». Ткани еще не сгнили, он, видимо, лежал тут не так давно. Рисунок камуфляжа было сложно разобрать и определить принадлежность. В такой грязи, в которой мы воюем, камуфляж любого цвета становится черно-зеленым.

Был ли этот боец русским, украинцем, поляком, татарином – мы уже не узнаем. На этой войне пролито много крови. Какими бы мы ни были разными при жизни – смерть уравнивает все.

Война делает людей более бесчувственными. Смотря на этот труп, я не испытывал ничего. Просто воспринимал это как факт, как реальность.

Слева от «двухсотого», на бугре, стояло единственное уцелевшее дерево. Вернее, от него остался только ствол с одной голой веткой. Примерно на высоте 2,5 метра на ветке висел кусок черной тряпки. Этот кусок материи сюда могло закинуть только взрывом.

Внутри блиндажа длинные столбы были закопаны глубоко, маленькие, около метра, просто стояли на «полу» блиндажа. От обстрела они покосились, но «крыша» прочно лежала на земле.

– Мужики, блиндаж-то хохляцкий! – сказал «Броня», указывая на трезубец, вырезанный на столбе. Под изображением были вырезаны еще несколько украинских позывных с характерными буквами «i».

Под амбразурой, в земле, была вырыта прямоугольная ниша, сверху которой лежала плита ДСП, выполняющая роль крыши полки. Здесь лежали пулеметные и автоматные патроны в пачках и врассыпную в обрезанных бутылках, пустые и заряженные магазины, натовские гранаты (судя по всему, MK-II, M-61, M-33). Трофейные гранаты – хорошие игрушки, но опасные. Если не знаешь, откуда граната, то лучше ей не пользоваться – есть такая фишка у минеров: надрезается запал, и взрыв происходит мгновенно, без задержки. Отжимаешь рычаг и прощаешься с жизнью.

В итоге запасной БК (боекомплект), получается, с собой можно было не брать – здесь хватило бы «добра», чтобы держать позицию.

Увидев этот схрон, я обрадовался: «Может, здесь и консерва какая-то завалялась?» Но нет, ничего поесть там не было. Если воды у нас немного оставалось, то с едой оказалось совсем туго.

– Интересно, сколько мы тут будем и какие поставят задачи?

– Ребята говорили, через неделю-две обычно ротация.

– Ну нормально, продержимся. Нам бы еды и воды, тогда продержимся. Блиндаж обустроим.

– Частая ротация тоже плохо. Попробуй еще досюда дойти и потом выйти. Лучше здесь побыть сразу две недели, чем два раза по неделе.

– Это точно.

– На штурм мы, походу, пока не идем. Вчера «Тролля» отправили, и на Двойке пулеметчик сидит.

– На Двойке хорошо.

– Что там?

– Сухо, тепло, места много. Бункер бетонный. Только воды у них тоже нет. Там «трехсотые» были, пили мочу. Как наши парни вчера пришли – выпили их полторашку воды.

– Тут тоже до нас три «трехсотых» сидели.

– Воду просили?

– Нет, как только мы пришли, они так резко выпрыгнули, мы даже спросить ничего не успели. Как будто и не раненые вовсе.

– Да, тут посидишь неделю в луже, еще быстрее побежишь!

Мы все посмеялись.

Зашипела рация, стандартный отчет позиций.

– «Броня» – «Заре», какая у нас задача?

– Окапывайтесь, укрепляйте блиндаж бревнами.

– Принял.

Бревен кругом было немало, разных. Но, во-первых, над нами постоянно летают коптеры, не высунуться. Во-вторых, даже незначительное изменение внешнего вида блиндажа – это привлечение к себе внимания.

Мы обсудили это между собой и решили копать и наводить порядок. В первую очередь разобрали и как смогли почистили автоматы и магазины. Верхняя часть магазинов, которые были на брониках, запачкалась в грязи. Если такой магазин вставить в автомат – будет затыкание патрона, а в наших условиях промедление равносильно смерти. Поправили маленькие столбы, слегка приподняли их и выровняли.

Под потолком, на Х-образных бревнах, противник оборудовал полку. На полке мы нашли достаточное количество пустых мешков, трофейную грелку, кружку и перчатку.

– Смотри-ка сюда! – показал я остальным. – Что это такое?

В потолке, пробив рубероид, торчал какой-то кустарный неразорвавшийся боеприпас. Возможно, сброшенный с коптера «Баба-Яга».

– Еще не хватало, чтобы он тут сдетонировал от обстрела.

Мешки – это было наше спасение. Никогда бы не подумал, что простые мешки будут так важны. В углу мы обнаружили саперную лопату, начали копать, наполняя мешки землей. Места было мало, копать мог только один, на карачках. Броники и каски снимать было нельзя (что добавляло еще больше неудобства), потому что продолжался постоянный обстрел позиций. Поскольку мы были в считаных метрах от врага, то по нам применялась не артиллерия, а минометы. Но чаще это были сбросы с коптеров и стрельба по нам из АГС.

На войне быстро учишься различать летящие боеприпасы. Когда дело идет о жизни и смерти, мозг работает очень хорошо, собирая и анализируя информацию. Чем быстрее ты адаптируешься, тем дольше проживешь. Говорят, на войне три дня продержался – дальше будешь жив.

Мы быстро научились различать по звуку мину 82-мм от 120-мм, снаряд 152-мм, 155-мм (натовский калибр), направление, откуда летит снаряд, и расстояние, на котором он приземлиться от тебя. Кассетный боеприпас было ни с чем не спутать: вначале свист, потом хлопок в небе (он выбрасывает кассеты), далее характерный треск боевых элементов уже на земле.

– Когда у меня был первый контракт, хохлы накрывали только группы бойцов. Если шло 2–3 человека, это им было неинтересно. Сейчас же они, даже если одного видят с коптера, накрывают. Даже кассетку натовскую не жалеют на одного! – задумчиво сказал «Броня», затягиваясь сигаретой.

Как я говорил, броники у нас были неудобные, не только тяжелые, но и неуклюжие, хотя и высокой защищенности. До кармана на рукаве бушлата самостоятельно было не дотянуться. У «Брони» сигареты были в боковом кармане. Когда делали перекур (а курить можно было только в светлое время суток, чтобы не засвечивать огонек), он поворачивался ко мне рукавом, я доставал для него пачку и клал обратно.

Мы продолжали копать и обнаружили под землей, на которой вчера спали, немало интересного. А именно: две саперных лопаты, два спальника (насквозь грязные и сырые), каремат[4] (плюс второй, сильно засыпанный землей), автомат, патроны, магазины (в том числе пара магазинов на 45 патронов), пулеметную ленту, гранаты Ф-1, тепловизор, американский номерной боевой нож, сырые украинские сигареты (целый блок), пару таблеток сухого спирта и разное тряпье, части амуниции. Но еды среди находок снова не было.

Нашли несколько бронеплит: две кевларовые, американские (одна помятая осколком) и несколько стальных. Я заменил переднюю плиту на кевларовую – броник стал заметно легче.

Особенно я обрадовался каремату – теперь было на что сесть. А «Броня» – влажным салфеткам. Он протирал ими губы, и я видел, как его настроение несоизмеримо поднималось.

– Чего ты так радуешься?

– Губы немного смочил, чтоб не сохли! Попробуй!

– Ну ты даешь! Не, я не буду, это ж все равно не вода!

Мы посмеялись.

Влажными салфетками мы наконец протерли лицо и немного отмыли руки.

Магазины на 45 патронов мы с «Броней» разделили между собой. Это хороший апгрейд – дополнительные 15 патронов в автомате.

Изо всех щелей в блиндаже дул морозный ветер. Мы частично заткнули дыры найденными тряпками, мешками, кусками откопанной амуниции. Сначала использовали и клеенку, но ее заменили, так как она блестит на солнце и обнаруживает позицию.

Наполненными землей мешками затыкали дыры у входа – наша защита от осколков, которая впоследствии выручит нас много раз. Места в блиндаже стало немного меньше, зато он стал глубже – при обстрелах можно ниже нагибаться.

– Когда закончится война, сложно представить, сколько на этих склонах потом выкопают оружия.

– Да, тонны оружия, на любой вкус. Больше, чем в Великую Отечественную.

Захотелось в туалет. Мы посоветовались, что делать: над нами постоянно коптеры – выходить на улицу не вариант, но и мочиться в блиндаже не хочется. В итоге решили по одному вылазить в перерывах между дронами. Сначала слушаешь, нет ли «птичек», потом быстро высовываешься на полтела и справляешь нужду.

Кажется, мы не остались незамеченными, и противник быстро среагировал. Надо отдать должное, реагируют они быстро. Начался минометный обстрел, но пока достаточно слепой – прилетало в нескольких десятках метров, нас не задело.

В роликах с коптеров, а особенно в художественных фильмах, обычно показывают, насколько быстро и точно снаряд попадает в цель. На самом деле блиндаж – сложная замаскированная цель, попасть в него не так просто. Нужно учитывать масштаб поля боя – площади большие, одинокий блиндаж имеет маленькие габариты, его (если он правильно сооружен и не демаскирован) плохо видно. Артиллерийского снаряда точнее ракета, а самый опасный в этом списке – сброс с коптера, который может попасть даже в открытый люк танка. Ракеты на ЛБС[5] не прилетают, но коптеры – наши постоянные спутники.

На нашем участке фронта сбивать беспилотники не имеет смысла. Противник очень мстителен и за каждый сбитый дрон направляет в эту точку десяток «птичек» со сбросами. Этого «добра» у них в достаточном количестве. Хорошо иметь у себя средство РЭБ, антидроновое ружье или хотя бы двустволку, но у нас ничего этого не было, а уничтожать их из автомата непросто, причем для этого нужно вылазить наружу и демаскировать свою позицию.

Мы нормально перенесли этот обстрел. Далее по закону войны «здорового человека» должен был начаться накат. И он начался. Послышались звуки стрельбы короткими очередями. Украинцы (я позже узнал, что напротив нас стояло одно известное националистическое подразделение) пошли на нас.

Мы с ребятами дослали патроны в патронники, заняли позиции. Я взял сектор слева от двери – они должны были пойти с этой стороны. «Броня» – справа. «Алладин» сел к нам спиной и контролировал сектор амбразуры – через оставшееся отверстие могла залететь граната.

Между мешком и стеной была достаточно большая щель, я разместил там ствол автомата и приготовился к огню. Положил у столба пару гранат и свою «эфку» (Ф-1) перед собой.

Стрельба раздавалась все ближе, они были рядом. Нас окружали – заходили слева и справа. Сверху завис коптер – их действия координировали с воздуха.

Это был не простой звук выстрела, он был похож на удар плетью – противник использовал ПБСы на автоматах. С тех пор я терпеть не могу этот звук, но слышать его придется еще не раз.

Если делать холодный расчет – нас можно очень легко штурмануть. Тихо подкрасться, одну гранату закинуть в смотровое отверстие, вторую – ко входу. Зайти и добить. Для этого нужно лишь знать точное месторасположение позиции и особенности блиндажа, но они этого не знали. Надежда только на чудо, на удачное стечение обстоятельств, как этого захочет Бог.

Мы понимали, что дело плохо. Но сдаваться не собирались. Если умирать – то в бою. Плен не рассматривается.

Когда я вернулся с войны, меня много раз спрашивали знакомые: «Страшно там было?» А страшно было именно в первый раз, при первом контакте. Потом было уже все равно, просто делаешь свою работу.

Я держал свой сектор на мушке. Вот-вот в поле моего зрения попадет противник, и я обязательно нажму на спусковой крючок. Я сделаю это, и рука не дрогнет. Потому что на войне если не ты убил – убили тебя.

«Господи, помоги! Господи, спаси нас!» – постоянно звучала молитва Богу, на которого была вся надежда.

Когда они подошли совсем близко, «Броня» высунул автомат в амбразуру и выпустил очередь в ту сторону.

Короткая перестрелка – и противник начал отходить. Было слышно, что выстрелы отдаляются. Лишь бы это не обманный маневр с обходом с другой стороны.

Но случилось по-другому. Они действительно отошли, а нас начали раскатывать из всего что возможно. Сначала сбросы с коптера, одновременно с этим АГС пристреливался с направления поселка. Потом миномет и кассетки. Мины клали четко, нас засыпало землей.

Мы поставили оружие на предохранители и вжались в землю. «Алладин», татарин, мусульманин, читал вслух молитвы на арабском, я вслух «Трисвятое по Отче наш» – первая молитва, которая пришла в голову.

Когда я уходил на войну, один монах сказал мне: «Бог добр. Он всегда поможет». Вспоминая это, я добавлял к молитве «Господь пасет мя и ничтоже мя лишит» слова «Бог добр. Он поможет мне всегда».

Прилетало очень хорошо. Напоследок по крыше блиндажа отработала кассетка – этот недешевый натовский боеприпас не пожалели применить по блиндажу.

Время длилось очень медленно. Каждая секунда превратилась в вечность. В ушах звенело от взрывов. Так мы провели, наверное, полчаса, как все начало успокаиваться. Это чудо, но в нас не попали, блиндаж остался цел, только один столб у входа покосился еще больше, крыша немного просела над нами.

– Сейчас снова пойдут, мужики, оружие, наготове, – сказал я.

Я повернул голову и посмотрел на товарищей. «Алладин» взял автомат, а «Броня» лежал на спине с закрытыми глазами.

– «Броня»! «Броня»!

Он не отвечал.

– «Броня», ты жив? – начал тормошить его.

– Да, да, – пробормотал он.

– Ты чего, спишь, что ли? Что случилось?

– Все нормально.

– Вставай!

– Не могу.

– Ты чего?

– Все нормально.

Во время первого контракта «Броню» сильно контузило и засыпало в блиндаже. Сейчас была повторная контузия – при прилетах он мог отключиться, как в тот раз. Что сейчас и произошло. Я его толкал рукой, он медленно приходил в себя.

В учебке с нами был вагнеровец. В свое время дошел до Бахмута, остался жив, но с контузией и ранениями. Когда мы стреляли из гранатомета, ему стало плохо, ноги подкосились. Он хотел попасть к минометчикам, но теперь стало ясно: такую нагрузку он не потянет. К слову, за первый же месяц боев на нашем направлении его дважды ранило. На нем не осталось живого места, но он, что называется, «родился в рубашке».

Пока «Броня» приходил в себя, я отогнул нашу «дверь» и осмотрелся. У входа прибавилось свежей земли, ландшафт изменился из-за новых воронок. Но черный флаг остался висеть, слегка покачиваясь на ветру.

В перепаханной земле появились какие-то блестящие элементы – это были обрывки термоодеяла. Они блестели на солнце. Чтобы они не привлекали внимание, я дотянулся до них рукой и собрал с земли.

– Мужики, это был не накат, а разведка боем.

– Да, видимо, они знают, что мы на склоне, но не знают, где именно.

– Плюс на Двойке бойцы говорили, что противник выманивает наружу, потом разносит сбросами и артой.

– В следующий раз сидим тихо, только наблюдаем. А дальше по ситуации.

Сегодня мы больше не копали. Оружие не упускали из рук и внимательно слушали обстановку снаружи.

День клонился к закату, и сильно похолодало. За день одежда так и не высохла, а температура перевалила за ноль.

Трясясь от холода, мы готовились к ночи. Благо теперь у нас есть и каремат, и спальники. Спальники были выкопаны из земли и тоже были насквозь мокрые, но мы накрылись ими, они немного сохраняли тепло и постепенно высыхали.

Нужно сказать, что, несмотря на условия, никто из нас ничем не заболел. Когда жизнь висит на волоске, болеть нельзя. Какие-то сверхчеловеческие механизмы включаются в организме, помогая ему выживать. Когда я уходил добровольцем, беспокоился о своих хронических болезнях, но ни одна из них не проявила себя, напротив. А анализ крови, который сдам через несколько недель после последнего боевого задания, покажет результаты лучше, чем были на гражданке.

Но это будет после. А сейчас мы держим оборону на склоне. По нам, контуженым, ползают мыши, наверняка больные всеми болезнями подряд. Есть, кроме трупов, им было нечего, и они десятками скапливались в блиндажах. Ползают по нам, кусают за оголенные участки кожи. Эти маленькие создания настолько привыкли к взрывам, что совсем не реагировали на них. Может, они и вовсе были глухие – контуженые, одним словом.

В свете луны в смотровом отверстии появился силуэт крысы. Она не спеша прогуливалась и не обращала внимания на нас. «Еще и крысы нам тут для компании не хватает!» – сказали мы и засмеялись.

По рации передали 15 минут тишины. «Идет работа». За эти 15 минут должно было решиться очень много – судьба и жизни этих ребят, штурмовиков.

Ночью на нашем склоне продолжался «пинг-понг», так мы называем перекрестный артобстрел. Это было обычным мероприятием. И конечно же, сбросы с коптера, и вдобавок АГС пристреливался по нам из поселка по 3–4 гранаты зараз.

Часа в 3 ночи небо окрасилось в красный цвет. Я высунулся в амбразуру: лунный ландшафт долины осветила красным цветом сигнальная ракета. В этом было что-то красивое и одновременно зловещее. За первой ракетой следовали вторая и третья. «Может, это какой-то сигнал? Может, хохол сейчас попрет со всех направлений?»

Но наступления не было. Бог дал нам еще один день.

День 3-й

Гости

Нужно копать.

Чем ниже ты в земле – тем дольше проживешь, чем выше над землей – тем быстрее в ней окажешься. Как любит говорить Броня, «чем ниже зад, тем целее голова».

Мы ничего не ели почти двое суток и почти ничего не пили. Осталось немного воды, но мы растягивали, потому что никому не известно, сколько мы тут еще пробудем. Силы истощались. Я взялся копать, и уже через несколько минут началась одышка, бешено билось сердце.

Я прислонился к сырой земле и закурил. Что чувствует солдат в эти моменты? Было очень сильное желание все это перетерпеть, пережить. Каждый из нас хотел выжить, и это чувство – борьба за свое существование – было очень сильным. Сидя в блиндаже, ты не думаешь, для чего и как дальше жить, не задаешь себе этих экзистенциальных вопросов. Цель – сохранить жизнь, а для чего и зачем – это ты уже разберешься потом.

Было какое-то удивительно чистое состояние разума. Он был очищен от всего, чем мы обычно забиваем голову в повседневной жизни. Мозг в фоновом режиме обрабатывал информацию: откуда, какие снаряды летят и где упадут, зрение и слух усилились. Никакие посторонние мысли, которые появляются в обычном, сытом состоянии у человека, не возникали. В сознании постоянно звучала молитва: все молитвы, которые ты знал, переплетались вместе, создавая новые формы. Строго говоря, это было состояние непрерывной молитвы и крайнего поста и постоянная готовность умереть – все как у монахов-пустынников. Но по внешнему содержанию было одно существенное отличие – их не пытались убить из всех доступных видов оружия.

К сожалению, записать молитвы, которые появлялись в голове, было негде. Одна из них была примерно такого содержания: «Господи Боже Вседержителю, многие враги хотят погубить нас, но Ты, Господи, Многомилостивый, не оставь уповающих на Тебя. Ты спасение наше, и Тебе благодарение воссылаем за всякий день».

Я очень люблю историю святого царя Давида, много раз перечитывал ее в Книгах Царств. Он прожил удивительную жизнь, прошел путь от простого пастуха до царя. Был гоним, участвовал в войнах, милосердно относился к врагам. Грешил и каялся, его покаяние в словах Псалтири является примером для всех христиан. Он воин, царь, пророк, мой пример, и я теперь знаю, что он испытывал, когда его хотели убить, что пережил, когда обращал свои псалмы к Богу. Хотя наша война намного опаснее всех прошедших войн.

Тем временем мы по очереди выкапывали наш блиндаж в глубину, заполняли мешки и ставили друг на друга у входа. Таким образом эту стенку удалось укрепить от осколков. В небе постоянно жужжало несколько коптеров – они патрулировали, летали над склоном по кругу. Мы научились отличать по звуку разведывательные коптеры от груженых, несущих гранаты.

На улицу не высовывались, огонь не разводили, мусор не выкидывали. Но дроны регулярно, как по расписанию, скидывали на блиндаж гранаты. Они были двух видов: граната Ф-1 – при сбросе слышен характерный щелчок, взрыв через несколько секунд, и ВОГ – взрыв сразу при соприкосновении с землей.

По рации мы слышали, что группа «Тролля» снова штурмует, причем те же позиции. Командир кричал в рацию:

– Что там у вас происходит?

– Все нормально, взяли опорник.

– Сколько хохлов убили?

– Ни одного, зашли в пустые окопы, закрепляемся.

– Принял.

Парням повезло, взяли позицию без единого выстрела. Но сейчас, по классике, должен быть артобстрел взятого блиндажа, его еще нужно пережить.

В очередном сеансе связи мы узнали, что к нам идет группа и принесет продукты. Старший с позывным «Батяня». Выход планируется по погоде или по серости. Мы должны быть готовы их встретить. Это хорошая новость, которая приободряет. Спустя несколько часов «Броне» сказали, что группа вышла.

Черный флаг на дереве развевался, а значит, ветер сильный, погода располагает к заходу на позиции. Пошел снег. Мы услышали разговоры на улице и насторожились. Ребята не могут нас найти, вылезти и позвать их? А если это противник? Промедление может стоит им жизни, нельзя долго стоять на одном месте, но нарваться на противника тоже плохой вариант.

– Что делаем?

– Ждем!

– А если это наша группа?

«Броня», держа автомат наготове, крикнул:

– Кто такие?

– Свои, свои!

– Свои дома сидят! Позывные?

– «Кент».

– Старший кто?

– «Батяня»!

– Ааа, «Батяня»! Давай быстрее залазьте! Быстрее! Не палите позиции!

В блиндаже началась суета, двое заползли, двое копошились у входа.

– Да быстрее же! Запалите нас всех! – рявкнул басом «Броня».

«Кент» и «Батяня» были среднего возраста, двое последних – почти пенсионеры. Не знаю, как они дошли до нашей, самой дальней, позиции, но они это сделали. Я не помню их позывных, но лицо одного очень заполнилось: это было благородное лицо, добрые глаза и седая борода.

– Устраивайтесь, мужики! Есть вода?

– Да, держи.

Это был праздник. Мы с товарищами почти ничего не пили, начиналось обезвоживание. Полторашка воды разом разошлась на семерых.

Мы все представились по позывным.

– Вы по склону, что ли, шли сюда?

– Да, здесь траншея. Нам сказали идти по ней прямо до конца.

– А нас сверху заводили.

– По танковому полю?

– Наверное.

– Ну танковое поле, походу, там техника разбитая стоит. Проводник сначала нас по нему хотел заводить, но там накрывают жестко, поэтому направили сюда.

– Какая у вас задача?

– Сказали дойти сюда, сейчас узнаем.

«Батяня» достал рацию, отогнул застежку подсумка и разглядывал какие-то цифры. Это был пароль от рации. Он доложился, что они дошли. Задача была, как и у нас, окапываться.

Толкотня у блиндажа не прошла незамеченной. Прилетел первый снаряд по склону. Потом ближе и ближе. Накрывали, как вчера. «Алладин» запаниковал: «Теперь все, нам конец». Мы наперебой заорали на него, чтобы больше такие вещи не говорил. Снова отработала кассетка, и после мы услышали звук, которого раньше не было: из поселка, снизу, что-то летело. Попало выше блиндажа и разорвалось после небольшой задержки. Это выстрел РПГ. Всего их было около пяти.

Как я рассказывал, наш блиндаж был очень удачно расположен: с одной стороны возвышалась дорога, с другой – два небольших бугра параллельно входу, вход находился в яме. Поразить нас из РПГ было достаточно сложно. Но один выстрел все же попал под амбразуру. От ударной волны та плита, которая образовывала полку с боеприпасами под амбразурой, слетела и едва не завалила «Кента». К патронам теперь было почти не добраться, а смотровое отверстие увеличилось вдвое.

Но мы снова остались живы – не по нашей заслуге, а по воле Бога.

Когда все успокоилось, «Кент» предложил вскипятить чаю, разогреться и поесть. Это было достаточно неожиданное предложение. Еще пару часов мы умирали от жажды, а теперь – чай. Бойцы принесли армейские сухпайки – там было много всего, о чем можно было только мечтать. Кроме тушенки были другие консервы, шоколадка, повидло, паштет, галеты, чай, кофе, сахар. Трофейная горелка и кружка у нас были. Нашему подразделению на БЗ выдавали только воду и тушенку, а у ребят были полноценные сухпайки с полным рационом питания. Мужики еще принесли банку энергетика, СВОшники все пьют энергетик, но в случае истощения, конечно, лучше вода, поэтому его открывать не стали. Запредельно вкусным были овощное рагу с мясом и яблочное повидло.

Один из бойцов достал влажные салфетки. Я взял одну, пытался отмыть руки, но тщетно. «Что, не отмываются? – посмеялся «Кент». – Это бесполезно, уже проверено».

Мы передали кружку чая по кругу и разделили сухпай. Сразу есть много пищи было нельзя, поэтому взяли по нескольку ложек. Так получилось, что приборы были только у меня – раскладные вилка и ложка. Я отдал вилку на вторую половину, на нашей оставил ложку. Ели по одной ложке и передавали дальше. Конечно, о гигиене в таких условиях никто не думал. Облизал прибор – и передал дальше.

После праздничного ужина все закурили и погрузились в размышления.

– Спасибо, мужики, что дошли до нас! Вместе веселее! – сказал я и обвел всех взглядом.

Они не только донесли продукты, они разбавили наш небольшой коллектив. Единственное, места в нашем «убежище» стало очень мало. От неудобного положения затекали ноги, от броника заболела спина. Снимать его нельзя, я отстегнул переднюю половину и положил на коленки. От бушлата повалил пар – он все еще был мокрый. Надо было раньше так сделать, чтобы быстрее просохнуть, как я не догадался?

У ребят были с собой поджопники, они сидели на них. Один спальник, который мы откопали, был под нами, вторым укрывались сверху. Мы поделились спальником и клеенкой, чтобы парни тоже укрылись, «Кент» развернул спасательное одеяло из аптечки и укутался в него.

Мы расположились следующим образом: два пенсионера по краям – там было больше места и можно даже немного протянуть ноги, «Кент» – по центру под амбразурой, я – у столба, «Броня» – ближе ко входу, и «Алладин» у двери. «Алладин» был человеком очень суетливым и постоянно копошился, что-то делал, поправлял. В его голове рождались какие-то странные идеи, неактуальные и не к месту.

Уже темнело, он предложил поднять плиту, которая упала, чтобы меньше дуло. Всех подвинул, создал суету, в итоге поднять плиту не получилось. Потом он возился у входа и уронил одеяло, служившее дверью. Его действия особенно раздражали «Броню», и он настоятельно просил его успокоиться.

В узком пространстве каждый сидел с согнутыми ногами. Немного лучше ситуация была с боков у пенсионеров, но и они, проведя так только несколько часов, стали жаловаться, как сильно затекли мышцы. Максимум, что можно было сделать, – это положить ноги друг на друга, в результате все сидели в таких положениях, что, если бы нужно было срочно выскочить из блиндажа, никто бы не смог это сделать.

Мы, как и прежде, дежурили по одному, остальные отходили ко сну.

Ближе к утру снова послышались выстрелы слева и справа от нас.

– Все к оружию! Только тихо!

– Это разведка боем. Просто слушаем, стволы наготове.

Звуки выстрела приблизились и потом отдалились – переместились на верх склона.

Еще один день был пережит.

День 4-й

«Слон»

Сном это нельзя было назвать. Мы тряслись от холода, ноги, руки, спина – все было отекшим. Всю ночь бойцы шелестели клеенкой, а «Кент» – термоодеялом. В этом шелесте очень сложно было прислушиваться и контролировать ситуацию снаружи.

– Не, мужики, так не пойдет! Под нами второй спальник – мы его передадим на вашу половину, каремат порвем на несколько кусков, чтобы сидеть. Клеенку и термоодеяло убираем!

Решение было принято единогласно. Я не забыл про второй каремат, который все еще был закопан под 20 сантиметрами земли, и очень хотел его достать. Но сначала мы позавтракали галетами, попили воды.

«Алладин» жадно накинулся на бутылку и отпил больше, чем все.

– Э-э, полегче! Воду экономим! Нас семеро и две полторашки.

– Да я только пять глотков сделал! – оправдывается Алладин.

– Ничего себе «только». А мы по два.

– Самое оптимальное пить по два. Чтобы не так сильно хотелось в туалет. Ну и в целом хватает для поддержания водного баланса по два глотка несколько раз в день, – добавил «Кент».

К слову, в туалет мы больше не ходили наружу. Я обрезал верх пустой бутылки, и получилась «утка». Содержимое утки выливалось наружу у двери блиндажа. «Кент» посоветовал выплескивать не в одно место, а раскидывать – теплая жидкость «светится» в тепловизоры, которыми оснащены ночные коптеры.

В группе «Батяни» все были добровольцами, кроме «Кента», он был мобилизованный. У всех «мобиков» разная судьба, кто-то проводит время в тылу и не был ни разу на ЛБС, а некоторые попали в самое пекло, как «Кент». Его подразделение давно закинули на передок, с тех пор остались в живых немногие. Но тот, кто выжил, стал матерым, опытным бойцом.

С «Кентом» интересно общаться. Он знал много «фишек», как бытовых, так и тактических, очень неназойливо давал советы. Хотя по некоторым вопросом мы с ним спорили. Например, он очень любил курить. Дымил каждые полчаса, и дым уходил как раз через смотровое окно, плюс тлеющий огонек сильно освещал блиндаж. Днем одиночный сигаретный дым не обнаружить, но я считал, что ночью его видно в тепловизор. Мы спорили, даже проводили эксперимент с нашим тепловизором, но не пришли к общему знаменателю. Зато договорились, что он курит ночью под одеялом или хотя бы максимально рассеивая дым, и прячет уголек.

Сеанс связи был каждые несколько часов, и была замечена взаимосвязь между сеансом и обстрелом. «Кент» посоветовал после включения рации выжидать несколько минут. Если отчитываться сразу – противник пеленгует сигнал и отрабатывает артой по квадрату. После нескольких минут сигнал теряется среди остальных, и отследить его уже сложнее. Схема оказалась рабочей, по нам прилетало реже.

Товарищи рассказывали случай: взяли на нашем направлении украинский бункер. Разбирали трофеи и видят – висят на гвоздиках наши рации, все работают. У каждого подразделения своя рация, свои волны и пароли. Даже модели отличаются. Противник собирает их с убитых, а поскольку частоты у нас меняют редко (технически сложно собрать все рации и перенастроить), они слушают все наши разговоры. Поэтому нам строго запрещалось передавать точную информацию, расстояния, местоположения. Свободно можно говорить только по закрытому каналу связи.

Удивительно, что никакие из этих «фишек» нам не объясняли в учебке. Вагнера, тренировавшие нас, хорошие бойцы, но они воевали в других реалиях – нужно перестраивать обучение в соответствии с современной войной. Нам ничего не рассказывали про ТТХ коптеров – а это следовало знать, про тактику хохла – важнейшая информация, и многие бытовые моменты. Все, что мы узнаем, – мы узнаем от других бойцов или на своих ошибках, уже на передке. Сколько ребят погибло просто потому, что не знали, как реагировать на коптер, не умели правильно выкопать блиндаж (там тоже есть жизненно важные особенности), никто не сказал, что в «лисью нору» надо залазить головой вперед, а не ногами.

Всему учились на месте, и кто быстро осваивает уроки, тот живет дальше. Война – это алгоритм, нужно знать его досконально, уметь предсказывать события и правильно реагировать.

Тем временем мы посовещались с парнями, как будем дальше копать. Решили, что нужно расширять слева и справа, делать «норы». Это будут самые безопасные места, лишь бы земля сверху не обвалилась.

Я копал слева, очень хотелось достать тот каремат. Сил хватило ненадолго.

Пока один копает, остальные ютятся в стороне. «Алладин» опять наводил суету и снова сорвал спальник со входа. Теперь это уже начало раздражать всех. «Броня» с «Алладином» поссорились и чуть было не подрались. Я успокаивал «Алладина», он начал орать на меня.

– «Алладин», успокойся. Я разве на тебя когда-то повышал голос? Когда-то обзывал, как ты меня сейчас? «Броня» дело говорит, не суетись – и не будет конфликтов, – спокойно сказал я.

Солнце поднялось высоко. Этот день был солнечным и морозным. Я выглянул сквозь спальник наружу и увидел голубое небо, легкие перистые облака, раскинутые, как крылья на небосводе. Это было очень красиво. Я подумал: «Нас окружает красота. Все, что создано Богом в этом мире, красиво. А мы, люди, придумали себе конфликты, войны, убиваем друг друга и истребляем эту красоту. То же самое солнце светит сейчас на многие уголки планеты. Одни люди под солнцем загорают на пляже, другие – с автоматами защищают свои позиции».

В этом ясном сознании, смотря на порушенную природную красоту и на черный флаг на дереве на фоне светлого неба, в голове родилась мелодия, она возникла ниоткуда. К сожалению, я не умею писать музыку по нотам и уже не могу ее воспроизвести, но в ней выражались и созерцательное спокойствие, и реквием по природе.

Это спокойствие нарушали жужжание коптеров и свист снарядов. Противник теперь знал, где мы, и не оставлял нас в покое. Регулярно на блиндаж падали сбросы. Они пытались попасть напротив входа – это получалось нечасто. Но количество дырок в спальнике постепенно увеличивалось. «Кент» предположил, что мы у них точка сброса. Груженая «птичка» летает над позициями кругами и, не найдя цели, скидывает гранату на нас, чтобы не возвращаться с ней на базу.

Мы засекали время и вычислили интервал патрулирования дронов: они пролетали над нами днем через 6–8 минут, ночью – через 10–20. Это очень важная информация, необходимая при планировании любых перемещений.

На четвертый день при очередном обстреле я заметил, что перестал молиться. Я автоматически прижимаюсь к земле, вжимаю шею, но это стало настолько привычным и обыденным, что перестало вызывать какие-то чувства. «Это неправильно, – подумал я. – Без Божьей помощи любой шальной осколок может стать роковым. Надо собраться и усилить молитву».

В очередном сеансе связи «Броня» передал, что у нас кончается зарядка аккумуляторов («морковок»), мало воды и еды. Командир пообещал, что проработает этот вопрос, а пока надо держаться.

«Кент» рассказал историю:

– Говорят, одни бойцы долго не могли штурмануть одну позицию. Там засел пулеметчик и отчаянно сопротивлялся. Хороший пулеметчик – это грозная сила, может и роту положить. По расчетам, у него давно должны были кончиться боеприпасы и продукты, но они не кончались. В итоге потом наши наблюдают такую картину: прилетает дрон, спокойно скидывает посылку и улетает. Так можно держаться сколько угодно долго.

– Хорошо бы нам наши также продукты скидывали. А то из посылок у нас только хохляцкие снаряды и сбросы.

Мы посмеялись.

– А что, война развивается. Скоро и мы до этого дойдем. Меньше потерь будет. Еще и дроны для эвакуации раненых придумать.

– Мне кажется, скоро пулеметы начнут вешать на какую-нибудь «Бабу-Ягу». Вот это жесть будет. От такого не скроешься.

«Баба-Яга» – это октокоптер, относительно большой беспилотник, летающий на восьми пропеллерах. В мирное время такие использовались в основном в сельскохозяйственных целях. В период войны он стал на передке очень грозным оружием, летающим в любую погоду на большие расстояния и несущим на себе страшный арсенал вооружения. Он скидывал выстрелы от РПГ-7 или 82-мм, 120-мм мины. Несколько таких сбросов в одну точку уничтожают любую бронетехнику и разматывают любой блиндаж. У нас на передке «Баба-Яга» снискала репутацию «убийцы блиндажей». Этого страшного оружия боялись, оно сделало немало блиндажей братской могилой, погубило много ребят. С ней еще предстоит встретиться совсем скоро.

На прошлой неделе одна «Баба-Яга» разнесла блиндаж недалеко от нас. Там было тоже бойцов семь. Никто не выжил.

А сейчас по нам отработали другим страшным оружием. Около пяти взрывов с небольшим интервалом распахивали склон между нами и Двойкой.

– Это что за хрень такая?

– «Слон», – ответил Броня.

«Слоном» на военном жаргоне называют танк. Признаться, раньше я недооценивал его убойную мощь. Разрушительная сила огромная, земля тряслась под ногами. Если бы он попал по нам – от блиндажа ничего бы осталось.

Позже я узнал, что примерно в это время в поселке работало два «Леопарда».

Вечер клонился к закату, которого мы не видели. Сидя в «норе», не видишь солнца. Темнело очень быстро, и наш блиндаж погружался во мрак.

Спать от ночи в ночь становилось все неудобнее. Я твердо решил, что нужно выкопать для себя какую-то нишу, чтобы можно было вытянуть ноги. Всю ночь ты обездвижен, зажат со всех сторон спящими товарищами. Ноги, руки, автоматы и спальники – все смешалось так, что невозможно пошевелиться. Всю ночь ты вертишься и думаешь: «Когда же она закончится?» Но и утром будет то же самое.

День 5-й

Еда или жизнь?

«Броня» постоянно терял свои перчатки. Он снимал их, чтобы покурить, поесть или просто так. Клал на коленки, и они очень быстро исчезали. Найти что-то небольшое в этом хаосе было трудно. Если они и находились, то всегда были втоптаны в грязь под ногами. Он их закидывал на полку, чтобы высушить, и они снова терялись.

– Поэтому я их обычно не снимаю, – смеюсь я, – тем более мыши кусают голые руки.

– Мы когда сюда заходили, я где-то штаны порвал посередине. Теперь вот боюсь, чтобы мышь туда не заползла. Одна уже пыталась.

– Похоже, что мыши со всего склона живут в нашем блиндаже.

– Им жрать нечего, поэтому пытаются жрать нас.

– Они тут хозяева, а мы гости.

Мыши, наши постоянные спутники, не переставая пищали по углам, ползали по нам без какого-то страха. Прогрызали вещмешки и грызли продукты. Ребята от злости ловили их и убивали.

Один из пенсионеров рассказал, что ночью ему что-то прилетело в голову. Он снял каску и увидел в ней след от осколка. Повезло. Еще одно доказательство, что ни каску, ни броню нельзя снимать. Иначе сегодня утром мы не досчитались бы одного бойца.

Немного перекусив, осмотрели провизию, она заканчивалась, вода тоже. Единственным утешением были сигареты. Мы откопали блок украинских сигарет, они были насквозь мокрые и подсыхали на полке. Тянулись крайне плохо, и вкуса никакого не было, но лучше так, чем ничего.

– Вы какие пароли используете? – спросил «Батяня».

– В нашем подразделении нет паролей.

– Да вы чего? Есть же общие пароли.

– Да ладно? Пароли есть? – рассмеялись мы.

Перед отправкой на БЗ у нас было несколько дней на ПВД[6]. Мы расспрашивали бывалых бойцов про наши позиции. Но никто нам не говорил этих самых важных вещей. Советы были общие: слушайте, когда летит дрон, ниже пригибайтесь, слушайтесь командира, ему с коптера виднее и прочее.

Впрочем, этих «бывалых бойцов» у нас было немного. Когда приехал на ПВД, я искал, с кем пообщаться и узнать необходимую информацию. Оказалось, что из роты только несколько человек отслужили 3–4 месяца. Остальные либо приехали недавно, как мы, либо «двухсотые» и «трехсотые», в госпиталях.

Про пароли есть такая история. Группа разведки из трех человек шла на задачу. У этих ребят особые задачи, и принципы перемещения отличаются от наших. Между ними была дистанция несколько сот метров. Доходя до позиций, они говорят пароль и двигаются дальше. Двое дошли до конечной точки, третьего не было. Товарища бросать нельзя, они вернулись назад и спрашивают в одном из блиндажей:

– Не видели, здесь один боец проходил?

– Да, вот в канаве валяется.

– Что случилось?

– Он пароль нам неправильно сказал, и мы его обнулили.

Это наглядный пример того, как важно знать пароли, которых мы не знали.

Утром по рации командир приказал взять одного бойца с Двойки идти за провизией и аккумуляторами. Их принесли к тому самому «Питону», с которым мы сидели на «Статоре». Его «лисья нора», по описанию, находится где-то на верху склона, метрах в двухстах от нас.

Выходить наружу крайне опасно, но нам нужна провизия и связь. «Броня» посмотрел на меня и говорит:

– Из нас только ты был на Двойке. Пойдешь?

– Пойду.

Погода была благоприятная: солнечная, но сильный ветер. Дрон над нами не летал. Я покурил, глотнул воды, застегнул каску и пошел. Командир еще попросил отнести им полторашку воды, потому что у них ее не было совсем.

С автоматом и водой я вылез наружу. За все это время я впервые днем вижу наш склон со стороны. Я огляделся. Передо мной открылась печальная картина распаханного снарядами склона. Впереди на километр не было ни одного целого дерева – торчали только тычки.

Я перебрался через бугор и оказался во рву, ведущем наверх. «Отлично, вот здесь я и поднимусь на склон, чтобы не заблудиться, потом сверну направо к Двойке». Я был у них в кромешной тьме и только примерно знал, где располагается бункер.

Каждый шаг давался очень тяжело, сил не было, приходилось останавливаться каждые 20 метров, чтобы отдышаться. Поднявшись наверх, я увидел широкую и глубокую траншею, параллельную дороге. В конце него должна быть Двойка. Прыгнул в ров и наткнулся на «двухсотых». Это были те самые тела, которые я видел ранее, но теперь, днем, картина предстала в полном виде. Здесь было не десять, а несколько десятков вэсэушников. Они шли прямо на бункер в замкнутом пространстве траншеи. Сложно представить, какой «гениальный» командир их отправил штурмовать укрепленную позицию «в лоб».

В этот же момент я осознал, что и сам нахожусь на линии прямого поражения. Уставший и нервный стрелок уже пустил бы по мне очередь из бункера, не разобравшись. Я пригнулся и быстро перемещался между трупами вперед. Поднял в руке бутылку с водой и кричал: «Магадан»! «Магадан»! (так звали старшего блиндажа).

Боковым зрением я увидел у «двухсотого» автомат с оптическим прицелом. Такие трофеи опасно поднимать, они могут быть заминированы. Но вряд ли здесь, под огнем, кто-то успел бы это сделать. Захотелось его взять себе, но у меня не было ни времени, ни сил. В то же время сзади меня по траншее был противник, я был как бы между молотом и наковальней, на грани. Добравшись до входа, прокричал, что это «Полярник» и чтобы срочно отправили одного бойца со мной за продуктами. Закинул внутрь воду и орал, чтобы быстрее вылазили, пока нету дронов.

Они долго копошились, наконец из бункера вылез «Серый». Этот парень снискал сомнительную репутацию за время учебки, но выбирать напарника было некогда.

– Что делаем?

– Ищем «Питона». Он где-то наверху склона, метров 200 идти.

– Живее, только держи дистанцию!

Склон был очень большой, и найти «Питона», когда мы точно не знаем, где он сидит, – это как искать иголку в стоге сена. Бежали зигзагами. «Серый» постоянно приближался ко мне, я орал, чтобы он держал дистанцию.

Дроны не летали либо летали очень высоко. Мы прошли уже больше 200 метров, я кричал вполголоса: «Питон»! «Питон»!», но никаких признаков его присутствия здесь не было. Начали спускаться чуть ниже, как в нас выпустили очередь из автомата. Я резко упал в воронку. Ко мне подбежал «Серый» и спросил, что делать. «Падай резче!» – наорал на него я.

Внизу стояло здание, наверное, оттуда велся огонь. Отстреливаться не было смысла. Нас хорошо видели, а их точного месторасположения мы не знали. В итоге я бы выстрелил, например, на 100 метров левее, а за эти несколько секунд противник прицелится и поразит цель.

– Так, «Питона» здесь нет. Внизу противник. Мы как на ладони. Сейчас перебежками поднимаемся наверх, на танковое поле, и идем к Двойке. Больше идти некуда.

От воронки к воронке мы добрались до дороги. Минуту отдышались, лежа в воронке, и двинулись дальше. Слева и справа из земли торчали противотанковые мины. Редкие трупы, одежда и другие вещи. Прямо по пути лежала аптечка. «Это мне пригодится», – подумал я и зацепил ее с собой.

До Двойки добрались уже без происшествий, на повороте попрощались с «Серым», и я завернул к своей позиции. Ее найти было тоже непросто, но я пошел в правильном направлении и оказался у входа. Возле нашего «двухсотого» заметил рюкзак, присыпанный землей. Может, здесь есть еда? Перевернул его, но он оказался пустой.

Я рассказал ребятам, что снизу и сверху нас враги и никаких наших блиндажей поблизости нет. Получается, мы находимся в полуокружении. Четыре человека на Двойке, семь у нас, кругом противник. На военном языке это называется «тактическое окружение». Мы фактически отрезаны от наших 800 метрами «открытки».

С «Батяней» связался по рации командир и дал поручение искать рядом новый блиндаж и там окапываться. Погода улучшалась, и начали летать беспилотники. Надо отдать должное «Батяне», он спокойно отнесся к задаче, перекурил и пошел на задание. Это отчаянный поступок. Он достоин ордена Мужества.

«Батяни» долго не было. По склону летели снаряды. «Кент», нервно куря, произнес: «Что-то я уже начинаю волноваться». Решили выждать еще немного времени и идти его искать. Но вскоре он вернулся, и мы были очень рады его снова видеть.

Тяжело дыша, он поделился с нами:

– Я прошел вдоль рва в обратную сторону. Здесь очень много разбитых блиндажей, я приглядел один, поглубже, закидал его ветками, можно будет его обустроить.

Едва он это сказал, как прилетает коптер и сбрасывает гранату ко входу. Наверное, он следил за ним и вычислил, где вход в блиндаж. «Батяня» сидел на коленках спиной ко входу и не успел среагировать. Осколки поразили его в спину, бок и шею. Один попал около позвоночника. Он закричал и повалился на ребят.

Спальник наполовину упал, но его нельзя было трогать – любое движение отследят с коптера и скинут еще гранату. Мы подождали, когда он улетит, поправили вход и начали оказывать «Батяне» помощь. С него сняли броник, положили на живот.

– Мужики, что лежите, перевязывайте его! – возмутился «Броня».

Они дернулись помогать, но сказали, что не умеют. Я достал свои бинты, «Кент» обработал раны перекисью водорода, «Броня» перевязал раны. Кровотечение было несильное, на мелкие дырки наложили пластыри. Накрыли его спальником, чтобы не замерз.

«Кент доложил по рации: «Батяня» триста. Беру командование на себя. При первой возможности эвакуирую его с двумя бойцами».

Его состояние ухудшалось, было подозрение, что осколок, залетевший в бок, вызвал внутреннее кровотечение. Мы ему об этом не говорили, всячески поддерживали. Нужна была срочная эвакуация, но «Кент» выжидал погоды.

Противник теперь точно знал, где мы сидим, и решил основательно за нас взяться. Сначала коптеры что-то скинули ко входу. Мы вжались в землю, но взрыва не произошло. «Кент» уже успел отчитаться по рации: «Тут нам херню какую-то скинули у блиндажа. Не гранату. Возможно, какой-то прибор, датчик движения».

«Броня» выглянул наружу и наблюдал, как едкий дым расползается по сторонам. Но Бог сберег нас и в этот раз: порыв ветра подхватил дым и направил в другую сторону.

В тот же день газ применяли и по Двойке. Ребятам сильно досталось, они чуть не задохнулись в бункере. Расчет противника был на то, что бойцы, пораженные газом, вылезают из «нор» и на них сбрасывают гранату. В этот раз их тактика не сработала.

После этого прилетел «Комар». Это дрон «камикадзе» с характерным писком. Очень опасное оружие. Он летал над блиндажом по кругу, раз за разом опускаясь все ниже и ниже. Это очень давило на нервы. Мы понимали, что попади он по входу – и мы все «двухсотые».

Все лежали как можно ниже и молились. В такой ситуации надежда только на Бога. Пролетев несколько кругов, он врезался сбоку и взорвался.

Прилетел второй «Комар», и третий. Казалось, что этот писк уже сидит у тебя в голове. Они атаковали с разных сторон, но тоже сбоку. Сегодня был наш счастливый день.

Снова поступил приказ выдвигаться за продуктами. «Броня» решил пойти один. Его не было около часа. Он рассказал, что шел в направлении, куда сказало командование, – встретил по пути только три трупа. Последний, без головы, сидел под деревом на склоне. Противник заметил «Броню» и начал минометный обстрел. Не найдя «Питона», снова пришлось откатиться.

К вечеру наш черный флаг стал развеваться, надвигалась тьма, и «Кент» решил отправлять раненого. Несмотря на то что ему было тяжело идти, все же мы решили, что ему нужно выходить в бронике. Безопасность прежде всего. «Батяне» вкололи обезбол и отправили с двумя пенсионерами. Тем более что один дед был контужен, тупил и плохо слышал. Спустя минут пять послышались голоса недалеко от блиндажа. Мы прислушались и поняли, что это переговариваются наши ребята. «Броня» высунулся посмотреть: оказывается, они прошли метров десять и упали передохнуть.

– Вы чего, охренели? Вы чего тут лежите? Берите его под руки и тащите! Еще и позиции наши палите, – заорал Броня.

– Да, плохо дело, – размышлял вслух «Кент». – Главное, чтобы старики его дотащили, они сами еле идут.

Больше о «Батяне» ничего не слышали, но нам рассказывали, что вскоре недалеко от «Михалыча» два бойца тащили раненого. Наверное, это были они!

Оставшись вчетвером, мы рассуждали о том, как сложно людям в возрасте на войне. То, что они ушли на фронт, – мужественный поступок, мы уважаем стариков за это. Но здесь очень большие нагрузки, даже не каждый молодой это потянет. Если ты с чем-то не справляешься, то можешь подставить остальных. От каждого из нас зависит судьба наших товарищей. Война – это дело молодых.

«Кент» сидел с довольным лицом, как всегда, курил и хвастался:

– Какой же я молодец, что отправил их вместе с «Батяней»! И время выбрал подходящее, без дронов. Все-таки есть какой-то опыт.

Мы его подержали.

День 6-й

«Нервный»

Места стало больше. Нас осталось четверо. Пока позволяла ситуация, стали копать. Я разработал план, как копать: вырыть яму у столба, мешок с землей поставить сбоку и на него сесть. Таким образом, можно будет вытянуть ноги (ноги у нас не выпрямлялись несколько дней).

«Кент» обнаружил аптечку «Батяни», которую он оставил. Там не было ничего интересного, но мы разделили медикаменты между собой. Я добавил пару бинтов в свою новую аптечку.

Решили все же поправить упавшую плиту, чтобы меньше дуло. Скорее всего, она была из ДСП, но насквозь пропитанная влагой плюс из-за груза земли сверху весила как металлическая. Я подлез к ней, уперся и попытался поднять – истратил все силы, но не сдвинул с места. Потом взялся «Алладин», «Кент» – все без толку, только потратили силы.

Сели перекусить. Ели, как всегда, очень мало – одну-две ложки за прием пищи.

– Что-то трое ушло, а места все равно мало.

– Ни привстать, ни развернуться.

– Да, надо расширяться.

Мы открывали паштет, когда услышали голоса. Это пришел «Серый» с Двойки и звал «Броню». Мы откликнулись, он забрался к нам и рассказал, что поступил приказ взять одного человека от нас и снова идти за провизией. «Броня» в это время ругался с «Алладином»:

– От тебя одна суета и пререкания! Команды не слушаешь. Выберемся отсюда, я скажу командованию, что больше брать тебя ни в коем случае не буду!

Услышав от «Серого» про продукты, он повернулся ко мне:

– «Полярник», пойдешь?

В прошлый раз ходил он, на «Алладина» надежды нет, значит, моя очередь.

– Пойду, – не думая ответил я.

«Алладин» в это время ел паштет.

– Нет, давай я пойду! Только паштет этот мне оставьте.

Командир согласился. «Алладин» ушел, не взяв с собой автомат. Что-то терять и забывать – это было в его стиле. И, зная его склонность теряться и попадать в истории, мы сомневались, что он может вернуться. Но он на это вызвался сам.

Мы продолжали копать. Я выкопал, как планировал, ямку для ног. Мешок поставил у столба, сел на него сверху. Места для ног стало больше, но теперь каска упиралась в потолок. В конце концов нас было четверо, и можно было немного развернуться.

По рации «Броне» передали, что к нам идет подкрепление – группа «Нервного». Нужно идти их встречать. В течение дня несколько раз ему говорили вылазить из блиндажа встречать – он выходил между полетами коптеров, но никого не было. Получается, впустую палил наши позиции.

«Кенту» по рации сообщили, что к нам идет противник и нужно быть в максимальной боевой готовности. Их заметили с коптера. В итоге послышалась стрельба, противник действительно был на склоне. Мы наготове, с автоматами заняли позиции для стрельбы. «Броня» в это время спал и громко храпел.

– «Броня», вставай! К оружию! – тормошил я его за плечо.

– Что случилось? – сквозь сон он ответил.

– Хохлы идут.

Он снова погрузился в сон и захрапел.

– Да ё-моё, ты чего спишь?

– Раз я сплю, значит, все нормально!

И снова храп.

– Хорош храпеть, весь склон тебя слышит!

Он не реагировал, я начал пинать его ногой. Но все было бесполезно.

Я всегда удивлялся его спокойствию, иногда граничащему с пофигизмом. Уверен, если бы пули прилетали по блиндажу, он бы резко соскочил и начал отстреливаться, но пока противник относительно далеко, он спокойно спал крепким сном.

Мы не могли сообщить командованию о накате – украинцы в такие моменты глушат нашу рацию, связаться невозможно.

В это время начался минометный обстрел с нашей стороны. «Спасибо нашим ребятам, отсекают противника!» – подумал я. Но радоваться было рано. Первая мина упала метрах в сорока от нас, вторая ближе, потом еще. Начали беспокоиться, когда прилеты стали совсем близко, блиндаж обваливало землей.

«Броня» пытался связаться по рации – связи не было. Оставалось только молится. Последний снаряд упал совсем рядом, и все стихло.

К слову, «Алладин» так и не вернулся. Мы запрашивали по рации, когда появилась связь, – его нигде не было.

Спустя время снаружи послышались голоса, они шли на нас. Высунув автоматы, мы прокричали:

– Кто?

– «Нервный»!

– «Нервный»? Заходи быстрее!

«Нервный» был с тремя бойцами. Все, кроме командира группы, были в возрасте. Одного звали «Даг», еще двое с нами почти не общались, их позывные не запомнил. Теперь нас снова было семеро. Если бы был еще «Алладин», места бы вообще не осталось.

Зашипела рация. Мы попали на проверку постов. Не все посты ответили. Очередь дошла до нас.

– «Заря» – «Броне».

– «Броня» плюс.

По голосу слышно было, что «Заря» очень устал.

– «Нервный» дошел?

– Дошел.

– Еще идут бойцы, две группы, встречайте. Как принял? Прием.

– У нас нет места, нет места совсем. Не сможем принять.

– На Двойку можно отправить, – подсказываю я «Броне».

– На Двойку пускай идут, там много места, – повторил он в рацию.

– Принял. Только встретьте их.

Группа «Нервного» принесла продукты и воду. Мы разделили их, вскипятили чай. Одну банку тушенки решили открыть сейчас, вторую оставить на потом. Я положил ее в землю за собой. За едой начались разговоры и знакомство. Все четверо были дагестанцы.

– Нам говорят: «Пацаны, если дойдете до этой точки – все получите по ордену Мужества», – рассказал «Нервный».

Мы с «Броней» удивленно переглянусь и рассмеялись:

– Ничего себе, мы тут сколько дней сидим, хоть бы кто пообещал медаль маленькую!

«Нервный» при нас связался по рации и спросил про награду. «Да, все в силе, вы молодцы, готовим на вас документы!» – подтвердили ему.

– Мы тут все не ради наград, конечно. Остаться бы в живых. Но прийти домой с медалью, чтобы было что детям показать, чтобы они могли за отца гордиться, – это очень приятно, – добавил «Даг».

– Нам с утра говорили, что вы идете, я несколько раз вылазил зазря, позицию нашу палил, – сказал «Броня».

– Перед нами две группы было. Не дошли парни, их разобрали[7]. Их все еще ищут, пропали без вести.

– Может, шкерятся где? Были у нас такие: пошли на БЗ, при первом обстреле разбежались, потом три дня выходили на своих.

– Дай Бог, чтобы живы остались.

– У нас сегодня боец один ушел. Такой невысокий, с рыжей бородой – не видели его?

– Не видели.

– Еще две группы заходит. К нам точно никто не вместиться. Правильно, что на Двойку отправили.

– Я был на Двойке. Места много, второй ярус есть. Бетонный хохляцкий бункер, надежно, сухо и тепло, – добавил я.

– Да, что в Первую мировую, что во Вторую немцы всегда строили бункеры, а мы блиндажи да землянки. Зато землянки строить быстрее, и дерева у нас много, – рассмеялись мы.

– История повторяется.

– Какая у вас задача?

– Окапываться. Потом, может, на штурм. Мне кажется, у командования план – сделать здесь распределительный блиндаж, типа как «Михалыч». Чтобы отсюда отправлять на штурм.

– Да сюда не доберешься. 800 метров «открытки» еще попробуй преодолеть. Ты у коптеров как на ладони.

День клонился к закату. Мы в неудобных позах начали обустраиваться ко сну. «Броне» передали по рации встретить группу «Йоси». Он вышел наружу, но опять никого не было. По рации началась суета. Приказали выстрелить в воздух несколько раз.

Нам эта идея не очень понравилась. Так мы обнаруживаем себя, это все равно что сказать противнику: «Ребята, мы все еще здесь!» Привлекать внимание – значит вызывать на себя огонь.

Решили выстрелить. Рядом с Броней стоял мой автомат. «Бери, – говорю, – заодно испытаем, выстрелит он или нет». Наши автоматы с первого дня были полностью в грязи, мы их почистили как могли, но были сомнения, что они не подведут.

«Броня» снял с предохранителя, передернул затвор, высунул автомат на одной руке и выстрелил два раза одиночными сквозь дверь.

– Работает! Зря сомневались, «калаш» не подведет! – засмеялись мы.

Йоси так и не было. Тогда командир приказал кричать им, чтобы дошли по голосу.

– Будешь вылазить? – спросил я «Броню».

– Да я и так могу крикнуть.

Он начал кричать своим басом так громко, что я думал у нас оглохнут уши. Склон заполняли крики «Йося», «Йося»!» И «Йося» пришел.

«Броня» вышел их проводить на Двойку. Спустя минут 15 прибежал, запыхавшись:

– «Полярник», не могу найти Двойку! Все обошли, не можем найти! Выйди, там на склоне «Йося» с группой. Отведи их, а я пошел еще группу встречать.

Я схватил автомат и выдвинулся на поиски «Йоси». Уже был поздний вечер, и увидеть что-то темноте было непросто.

– «Йося»! «Йося»!

– Мы здесь, – был негромкий ответ.

На вершине склоне под кустами лежали четыре бойца.

– Вставайте, пойдем!

– Там стреляют оттуда! – показывает по направлению дальше по склону.

– Пойдем быстрее, тут рядом! Нельзя лежать!

Мы двинулись вперед. Над Двойкой был характерный холм земли, по нему я запомнил это место еще с первого захода.

– Сюда в траншею прыгайте, здесь вход! – показал я и начал перемещаться обратно.

Запрыгнул в наш блиндаж, отдышался – пережил еще один выход. «Броня» еще не пришел. Спустя время он вернулся, один. Группы не было, они не дошли. Живы или нет – непонятно.

После нашей активности на склоне был один из самых страшных обстрелов за все время. Сначала АГС, потом минометы. Прилетало много, у самого блиндажа. «Нервный» и «Броня» встали на колени молиться.

– Что читать, какую молитву? Все из головы вылетело, – спросил «Нервный».

– «Отче наш» читай, – ответил «Броня».

«Броня» читал вслух «Отче наш», я лежа молился простыми словами.

Мы выжили, пережили обстрел, началась новая ночь. Кромешная тьма, разрывы снарядов, снова сигнальные ракеты над поселком.

Когда интенсивность обстрела снизилась, я сел на свой мешок, прильнул к столбу справа. Ребята спали, один был «на глазах». Я пытался уснуть и понял, что в этой перекошенной позе, сидя, поспать точно не получится. Как-то изменить положение уже не получается – все плотно легли, везде чьи-то руки, ноги. Постоянно кто-то просыпался и бурчал, что на него кто-то наступил. Очень не хотелось, но пришлось разбудить всех, чтобы подвинулись. Я разместился рядом с «Броней» у входа. Напротив меня был «Кент». Чтобы хоть как-то вытянуть ноги, мы с «Кентом» положили ноги на плечи друг другу. У моего лица были его берцы, но это стоит потерпеть, чтобы спать с вытянутыми ногами. Мы здесь были шестой день, и все тело ужасно затекло и болело. Завтра будет новый день, и дай Бог, чтобы он был не хуже этого!

День 7-й

Тишина

Как-то неестественно тихо было этим солнечным морозным утром. Обстрела не было. Склон объяло глубокое безмолвие.

– Мужики, слышите?

– Что?

– Тишина.

– Да… и даже коптеры реже летают. Аж звон стоит в ушах от тишины.

– Затишье перед бурей? Это не к добру.

Губы давно высохли, говорить было тяжело. Мы сидели в этой тишине, смотрели в стенку и молчали.

– «Броня», какой мы тут день?

– Седьмой. Может, восьмой.

– Может, и девятый.

– Ничего, нормально. Еще можем здесь продержаться. Сюда сложно зайти, но выйти отсюда еще сложнее. Высота невозврата.

– «Броня», как выйдем отсюда, сходим шашлыка поесть на рынок. Помнишь, там кафешка есть с шашлыком?

– Обязательно сходим.

– Но первым делом куплю себе много воды. Пару полторашек сразу выпью.

Но поесть шашлыка на рынке в ближайшие месяцы нам с «Броней» была не судьба.

– Что происходит сейчас, кто-то понимает? Пинг-понга нет… Может, нас окружили, линия фронта передвинулась, и мы в окружении?

– Да мы и так в окружении.

В тишине послышался звук техники. Мы не поверили и подумали, что нам показалось. Это было что-то нереальное, но действительно мы слышали гул мотора. Он раздавался со стороны противника.

Непонятно, как могла произойти такая дерзость. Мы заходили сюда по серости, пешком 7 километров, под постоянным обстрелом снарядов. Многие не смогли до первого блиндажа дойти, не говоря уже про наши позиции. А хохол просто подъезжает сюда на грузовиках или БТРах и среди ясного дня спокойно выгружает бойцов!

– «Броня» – «Заре», «Броня» – «Заре»!

– «Заря» на связи.

– Перейди на личку. Как принял?

Через минуту:

– Это «Заря», слушаю.

– Слышим звуки техники. 200–300 метров от нас дальше по склону. Что-то происходит. Нас сегодня не обстреливают.

– А, это у них ротация сегодня.

Мы молча посмотрели с «Броней» друг на друга. О чем-то говорить больше не хотелось.

Это был единственный день, когда нас почти не обстреливали. Но погода была хорошая, коптеры летали и отслеживали нас.

– Слушай, «Броня» у меня с прошлого дня такая штука: глаза закрываю – вспышки в глазах. Открываю – и снова вспышки уже с открытыми глазами. Не могу от этого избавиться.

– В ушах звенит?

– Постоянно.

– Привыкай.

Мы посмеялись. Каждый из нас был в той или иной степени контужен. Невозможно сидеть здесь и остаться целым.

На гражданке меня мучали сильные головные боли. Мигрень накрывала раз или два в неделю такой силы, что было больно даже думать. Удивительный случай, но после полученных контузий все прошло. Как говорят в народе, клин выбивается клином.

День продолжался, мы заварили горячий кофе, открыли кашу с тушенкой. Общались о гражданке, пытались шутить, обсуждали противника. Неожиданно один из новых бойцов в шутку заговорил по-украински.

Не знаю, кто как это воспринял, но, признаться, в этот момент я напрягся. Но оказалось, что боец родом из Донецка и поэтому «размовляет» без акцента.

На фронте с обеих сторон было немало печальных случаев диверсий. Например, говорят, ближе к началу войны несколько украинских диверсантов переоделись в наш пиксель и вышли к русским позициям:

– Кто такие?

– Свои.

– Номер подразделения?

– Не помним. Мы «мобики».

В итоге прожили среди наших несколько недель, и одной ночью во время дежурства ударами шомпола в ухо убили несколько десятков русских.

Этот же дончанин рассказал другую историю. Донецким была поставлена задача взять окоп. Они нашли украинскую форму, наклеили желтый скотч, подошли к окопу:

– Кто там?

– Свiй, хлопцi!

Они расположились, попили у них чаю и, когда те расслабились, достали автоматы и взяли всех в плен.

Война требует смекалки. Как и специальных навыков.

Пока не бомбили, мы немного расширяли блиндаж. Так прошел еще один день, день передышки.

От критического недостатка еды и воды все тело очень ослабло, а в мыслях творился какой-то хаос. Все смешалось: воспоминания, реальность, чувства, голоса по рации. Я все так же молился, но все было перемешано с другими мыслями. В приступе этого состояния, во время отчета по рации в голове послышалось: «Господи, помоги! Как принял?»

День 8-й

«Питон»

После ротации обстрелы возобновились с двойной силой. Начали уже ночью. Очередной сброс у двери блиндажа осколком ранил «Дага». Он закричал от боли в ноге. Рану нужно осмотреть, бойцы включили фонарики, чего делать нельзя. Я посоветовал накрыться спальником. Под одеялом обработали рану. У него были удобные штаны на молнии. Их не пришлось разрезать, перебинтовали ногу и застегнули обратно, чтобы нога не мерзла. Накрыли его этим же спальником. Эвакуировать сейчас нельзя, нужно ждать погоды.

С гражданской точки зрения получить ранение – это ужасно. Так и есть, но иногда ранение – это лучший из всех вариантов. Тем более получить один небольшой осколок, как получил «Даг».

По его лицу было видно, что он счастлив. В тех условиях, что мы воюем, легкое ранение – это благо. Оно не окажет сильных негативных последствий на твое здоровье, но ты будешь эвакуирован и отдохнешь, придешь в себя в госпитале. Когда ты месяц-другой находишься в этом аду, с редкой ротацией и постоянными трупами вокруг, больничная койка и медицинские процедуры кажутся раем, в который ты заслуженно попал.

Один боец рассказывал историю, как ранило его товарища. Тот, кто оказывал ему помощь, заразил его через кровь СПИДом.

– А чего ты такой радостный? – спрашивают бойца.

– Меня комиссуют, домой поеду!

Парень реально оценил свои возможности: со СПИДом он проживет дольше, чем на штурмах. До какого отчаяния можно довести человека, чтобы он радовался таким вещам?

Утром мы заметили, что коптеры поменяли стратегию. Раньше они патрулировали по два и между ними было небольшое время для каких-то передвижений. Сейчас один постоянно висит в воздухе над склоном, высоко в небе, второй патрулирует. Это намного усложняет нашу работу.

Обстрел позиций был в среднем каждые полчаса. Но в целом на склон прилетало каждые несколько минут. Мне показалось, как будто бы есть связь между курением «Кента» и минометным обстрелом.

– Ты не находишь, что всегда, когда ты куришь, после этого нас накрывают?

– Нет, это совпадение.

– Ты дымишь как паровоз, и дым у тебя выходит через амбразуру.

– Я не могу не курить.

– А давай эксперимент проведем: ты будешь выдыхать дым только в пол – будут нас накрывать или нет?

Эксперимент провели, накрывать нас меньше не стали. Я тоже закурил, дымя на улицу. Прислонившись лицом к стенке из холодной земли, погрузился в размышления.

– Смотрите, парни, какая вещь интересная получается. Это наша территория, наш блиндаж. На военных картах этот участок также за нами. Но не мы здесь хозяева. Хохлы ходят по склону, когда хотят, как у себя дома. Мы не можем высунуться. Над нами постоянно их «птички», все видят, закидывают нас ВОГами.

Ответить на это было нечего.

Зашипела рация:

– На вас по склону идут трое хохлов. Вылезьте и убейте их, – кричал командир.

Мы прислушались. Действительно, послышались выстрелы. Но не у нас, а выше, наверху склона.

– Это выше, напротив Двойки. От нас далеко. Сообщите туда, чтобы были готовы, – ответил Броня.

– Принял. Мужики, от вас слева в 50–80 метрах сидят хохлы, прямо до них 50–80 метров и справа 50–80 метров. Если у вас что-то случится – мы не сможем ничем помочь.

Мы с «Броней» посмотрели друг на друга и улыбнулись.

– Да мы уже все поняли, родной! – ответил ему Броня.

Мы и так это знали. Мы долго наблюдали, откуда вылеты, откуда выходит противник и стреляет по нам из стрелкового оружия, и вполне осознавали свое положение. Целым отсюда не уйти.

Мы с парнями рассуждали на тему убийства. Гражданские думают, что если человек воевал, то, значит, он обязательно кого-то убил. Это совсем не так. Даже математически не подтверждается. Например, образно говоря, нас на передке 500 тысяч и украинцев столько же. Если каждый убьет хотя бы одного, то на той стороне никого бы не осталось. Некоторые бойцы убивают нескольких противников. Это штурмовики, но чаще коптерщики и артиллеристы – на них самый больший процент убийств. А большинство не убивает ни одного человека.

Среди нас дольше всех служил «Кент», он мобилизованный. Мы контрактники, добровольцы, на фронте меньше, чем он. Спросили его про боевой опыт: он не первый раз в таких передрягах, но, как оказалось, ни разу не стрелял.

Война, которую показывают в фильмах, – это что-то совершенно сказочное и далекое от реальности. Боевые задачи очень разнообразные. Кто-то участвует в СВО месяцами и ни разу не был на передке. У кого-то специфика работы удаленная – те же коптерщики и артиллеристы. Другие месяцами без ротации на первой линии, но всегда в обороне. И наконец, штурмовики, которые тоже не всегда стреляют. Есть группы закрепления (как мы в этот раз, обороняем недавно взятый блиндаж), резервная группа. Бывают случаи, как у «Тролля», когда зашли на покинутые позиции. Или весь блиндаж противника берут в плен. Еще есть группы эвакуации, старшие блиндажей, такелажники[8], проводники и т. д. Все ребята на передке рискуют всей жизнью каждую минуту, но это не значит, что постоянно в кого-то стреляют.

Не каждый участник СВО – герой. Но каждый герой – тот, кто был на ЛБС и не струсил. Все эти парни достойны высших человеческих наград. Но самая главная награда для нас – оставаться в живых. И это зависит не только от наших усилий, но и от воли Бога.

Погода снова поменялась. Пошел мелкий дождь. «Броня» выглянул наружу: черный флаг начал развеваться. Это очень хорошо, значит, погода ухудшается, и можно будет отправить раненого.

Испытание дождем наш блиндаж не выдержал. Сначала на нас начало капать в правой половине, потом в левой. Земляные стены стали разрушаться.

Воды совсем не осталось, и я предложил разрезать пустые полторашки и собирать в них воду.

По рации командир сказал, что у «Питона» подготовлена для нас вода, продукты и аккумуляторы для раций, нужно идти за ними. Мы снова уточнили, где находится его «нора». В этот раз нам сказали, что она метрах в четырехстах отсюда, прямо по склону.

Из-за дождя вражеские «птички» летали реже. «Броня» предложил идти вместе, вдвоем. Я всегда с собой брал автомат, но товарищи посоветовали идти без него, налегке. Сил от обезвоживания почти не было, это было соблазнительное предложение, и мы с «Броней» согласились. Договорились, как мы двигаемся. Внизу склона сидит противник, я это точно знал по моей первой вылазке, поэтому двигаемся внизу траншеи: «Броня» – первый, сзади в 10–20 метрах иду я.

Дождавшись начала серости, выдвинулись. Мы впервые были в этой колее, про нее нам рассказал «Кент», его группа здесь заходила. Судя по всему, раньше это был самый безопасный и простой путь по склону, когда здесь еще был лес. Уже в наше время командование с обоих сторон отправляло сюда бойцов с задачей окопаться. Многие здесь оставались навсегда. Их разносили минометами и сбросами. В итоге некогда ровная траншея, выполнявшая роль окопа, была продырявлена воронками. Некоторые из воронок настолько глубокие, что, если туда провалиться, можно не выбраться. Где-то здесь накрыл веткой один из блиндажей «Батяня».

Поскольку нужно перемещаться скрытно, мы преодолевали 20–30 метров через ямы, потом ложились на дно воронки и слушали, нет ли коптеров. Впрочем, у обоих сил не хватало за один бросок преодолеть больше.

Чем дальше мы шли, тем больше было разбитых блиндажей и трупов солдат. Ландшафт войны, как всегда, изобиловал разбросанными бревнами и ветками, кусками амуниции, мусором. На берцы налипали килограммы грязи.

Первая часть пути была преодолена удачно, но мы, конечно, не остались незамеченными, и по нам прилетела первая кассетка. Разрыв был относительно далеко, метров сорок от нас. Мы двинулись дальше. Ни мы, ни противник не собирались на этом останавливаться. Прилетело еще три кассетных боеприпаса, последний возле «Брони». Я подобрался к нему поближе, в соседнюю воронку, он был цел, лежал и не мог отдышаться. Возможно, его еще и оглушило.

– «Броня», двигаемся! Нельзя стоять! – кричал я.

– Тут нет «Питона»! Мы уже метров 600 прошли, а нам сказали 400.

– Надо двигаться! Куда идем: вперед или назад?

Он лежал в яме и думал. Послышался свист мины в воздухе.

– Решай! «Питона» здесь точно нет!

– Назад!

Мы повернули обратно, теперь я шел первым. Уже было достаточно темно, едва различался рельеф. Идя в траншее, я неожиданно увидел метрах в двадцати от себя силуэт бойца с автоматом, он шел на меня и, кажется, пока меня не видел.

Я оторопел, со мной автомата не было… Медленно присел пониже. Дергаться и прятаться было поздно. Через несколько секунд он уже заметит меня. В голове пронеслись мысли: «Кто это? Наш или противник? Даже если наш, обнаружит меня и полоснёт с испуга очередью. Надо что-то спросить нейтральное».

Между нами было уже метров десять. Я спросил:

– «Питона» не видел?

– Не видел! – ответил он и прошел дальше.

За ним шел второй боец, хромал. В нем я по телосложению узнал «Дага». Напряжение резко спало.

– «Даг», хорошо дойти, брат! – крикнул я второму.

Их группу замыкал третий боец. «Нервный», как и «Кент», отправил с раненым двух пенсионеров – правильное и взвешенное решение.

Мы прошли вперед метров пятьдесят, как по нам выпустили еще несколько мин. По эвакуационной группе прилетов не было, они проскочили. Враг сосредоточился на нас.

Мне почему-то запомнилось, что вход в блиндаж был выше, чем траншея. Прячась от последней мины, я залез на ров справа, чтобы, как я думал, дойти прямо до входа. «Броня» шел сзади по траншее, держа дистанцию. В это время началась стрельба. Сложно точно определить направление, но это были выстрелы выше и ниже по склону. Мы попали на рейд противника.

Сначала я прижался к земле и пытался по звуку точно определить, откуда стреляют. Потом осторожно двигался согнувшись. Стрельба была все ближе. Я услышал приближающийся звук коптера, лег в маленькую яму, под куст и накрыл голову веткой. Решил притвориться мертвым, здесь их немало – раскинул ноги и руки в неестественной позе.

Случилось самое опасное, что могло было случиться: коптер завис надо мной. Звук пропеллера разрезал воздух. Он спускался ниже и ниже, я все громче слышал это ужасное жужжание. Это означало только одно – он спускается перед сбросом гранаты, как десятки раз делал это перед нашим блиндажом. Это безвыходная ситуация, алгоритм которой я хорошо знал.

В этот момент я не молился. Это была не молитва, а вопль к Богу. Я лежал не шевелясь, а сознание в это время кричало изо всех сил: «Господи, помоги!!»

В такие моменты надежда только на Бога, что он сотворит чудо. И сейчас я в который раз становился свидетелем такого чуда.

Дрон повис надо мной на расстоянии точного броска. Повисел и стремительно улетел в сторону. Мне не верилось в такое везение.

Этот вопрос был решен, осталось ДРГ, которая все еще стреляла недалеко.

Я без резких движений вернулся в траншею. Вполголоса звал «Броню», который не отзывался. Прилетов рядом с ним не было, поэтому я решил, что он прополз дальше. Так и случилось. Пройдя вперед, я обнаружил вход в наш блиндаж. Оказывается, мне не хватило доползти всего 20 метров.

Я крикнул ребятам, что это «Полярник», залез внутрь и снова весь в грязи упал на ребят.

– «Броня»!

– Я здесь!

– Слава Богу!

– Ты мне ногу придавал!

– Погоди, дай отдышаться!

Я радовался, что живой, что Всевышний и сегодня спас меня от гибели. Я перебирал в голове образы всех близких и родственников. Я вспоминал всю свою жизнь и был счастлив, что дышу, лежу, живу!

Позже мне мама говорила, что что-то чувствовала в этот момент, а супруге приснился сон, о котором расскажу ниже.

Я пришел в себя и спросил, что у нас с водой. За день ребятам удалось набрать полбутылки дождевой воды и заполнить «на черный день» пробитую осколком флягу. К слову, фляга тоже была трофейная, мы ее откопали.

Нельзя сказать, что это была простая дождевая вода. Она просачивалась через слой земли на крыше. Даже не хочется думать, что было в ее составе: земля, гниль трупов, фекалии мышей и прочее.

– Нормально, – сказал я, – дайте попить!

Я выпил несколько глотков и понял, что жизнь хороша! Вода была мутная, коричневая, но очень вкусная, холодная, освежающая.

Теперь нас было четверо, и я лег в левой части на выкопанный мной кусок каремата. Можно было не полностью вытянуть ноги. В такой позе, не вставая, я провел оставшиеся здесь дни. Сил что-то делать, шевелиться не было совсем.

Ночью я проснулся от капающей на мое лицо воды. Она просочилась в новом месте. «Как здорово!» – подумал я. Выгнул голову так, что она попадала мне прямо в открытый рот. Ты просто лежишь, и природа сама тебя поит водой!

День 9-й

Вода

– Где же этот «Питон»? Там, где нам говорили, его нет.

– Мы когда заходили в начале траншеи, видели кого-то. Там место есть такое неприметное, и куст сверху растет. Боец в панамке голову высунул из «лисьей норы» и говорит: «Вы группа эвакуации?» – «Нет, – говорит Нервный, – мы штурмовики».

– Так это же «Питон» походу, к которому мы шли.

Я почему-то представил себе в красках картину, как по рву идет группа «Нервного» и «Питон» в панамке высовывает голову из норы и спрашивает: «Вы группа эвакуации?» – «Нет, мы штурмовики», – гордо отвечает «Нервный». Мне почему-то стало смешно.

– Так вот он, зараза, где сидит. Далеко отсюда?

– В самом начале, метров 700–800 отсюда.

– Ё-моё, а нам сказали сначала – 200 метров, потом 400. А он в самом начале сидит!

У меня сил не было совсем, а ребята немного занялись землей. Стены блиндажа сильно обсыпались во время дождя, особенно с левой стороны. Сверху образовался зазор такой, что туда можно засунуть несколько пальцев. Очень плохой сигнал. Если дождь не закончится и земля не замерзнет – останемся полностью без стены. Парни набрали несколько мешков, ставить их было некуда, решили оставшуюся землю выкинуть просто наружу. Один отодвигал спальник, второй быстро выкидывал землю. Старались максимально себя не демаскировать, не изменять рельеф. Те пару мешков поставили снаружи, укрепить стенку у входа. Еще один мешок я посоветовал рассыпать сверху на те белые мешки, чтобы они были грязные и не отсвечивали.

В это же время выкопали еще одну кевларовую бронеплиту. Договорились, что ее поставит себе «Броня». А дефектную, которую я отбраковал вначале, поставил себе на спину. Вначале думаешь о безопасности, сейчас – о подвижности. Вес, подвижность – жизненно важные показатели на войне.

– Удивительно, глубина блиндажа больше метра, и все сплошной чернозем. Какая хорошая земля! Это не 10 сантиметров суглинка, как на Севере!

На верхней полке нашли паштет Алладина. Мы оставили открытую банку по его просьбе. Теперь в ней было пусто, только мышиный помет.

Ребята с Двойки рассказывали про этот день. Им поставили задачу добраться до нас и вместе с нами идти на ротацию. По пути в наш блиндаж они увидели бойцов с желтыми касками, которые махали рукой и говорили идти к ним. Наши бойцы повернули назад, их обстреляли из автоматов.

«Кенту» и «Нервному» по рации разрешили отходить по погоде. Из двух групп остались только они вдвоем.

Аккумулятор нашей рации заканчивался. Его едва хватит на несколько сеансов, поэтому мы его использовали экономно, включали раз в день. Связались с нашим командиром, он сказал, что вопрос ротации решается, пока ждать.

Я лежал и перебирал четки, которые сделала мне жена. Их было совсем не узнать под толстым слоем налипшей грязи. Некоторые шарики наглухо слиплись.

– Что у нас по воде?

– Набрали две половины полторашек и резервную флягу.

Я предложил отпить от полторашек, чтобы их снова наполнить. «Кент» сказал:

– Дайте сначала «Полярнику» воды.

Я подумал про себя: «Неужели я так плохо выгляжу, что мне первым дают воду?»

– По сколько пьем?

– Сколько хочешь.

Воды было относительно много, я отпил почти стакан. Это было очень щедрая доза. Настроение сразу улучшилось.

В это время послышался шум самолета и взрывы такой силы, какой мы до этого не видели. Сбросы были ниже нас, в поселке. Расстояние неблизкое, но под нами затряслась земля.

– Ничего себе. Вот это мощь!

– Это ФАБы, по-любому! Наши ФАБы!

Настроение улучшилось еще больше. Так можно дальше жить.

День 10-й

«Ведун»

Утром по серости ушли «Кент» и «Нервный».

Группы приходили, трехсотились и уходили. Мы с Броней остались вдвоем.

Обе батареи рации, которые у нас были, почти разрядились. «Броня» в руках грел аккумулятор перед тем, как использовать – так он лучше работает. Мы хотели отчитаться, что еще живы, и спросить про нашу ротацию. У нас было немного грязной дождевой воды, хватит продержаться еще два дня, не больше.

– «Броня» – «Заре», «Броня» – «Заре»!

– «Заря» на связи. Как погода?

– Постоянные осадки[9]. «Заря», у нас нет воды и еды. И что слышно про ротацию?

– Еду постараемся передать. По ротации уточню. Сегодня вечером ждите бойцов из другой роты.

– Принял.

Мы лежали на старых местах, я слева на куске каремата, «Броня» справа от меня. Чувствовалось, что холодает, но пока еще шел мелкий холодный дождь. Стены постепенно осыпались. Сверху мне на лицо падали куски земли, монотонно, кусок за куском. Я уже не реагировал и только закрывал время от времени глаза.

– Дурацкая хохляцкая погода! – возмутился Броня.

– Хохляцкая?

– Ну а какая еще? Что это за зима такая? То дождь, то снег. Постоянно мокро. Лежим в луже!

– Да, ты прав. Самая отвратительная погода. Я снег люблю. Чтоб нормальный холод был и белый снег.

– Ну да, ты ж «Полярник».

Мы посмеялись.

Так мы провели день. Лежали и общались, старались шутить. В такой ситуации можно только шутить, самоирония поднимает дух. Стандартным был обстрел склона, сбросы ко входу. Все как всегда.

Я лежал в каске, и под ней постоянно шуршали мыши. Видимо, они решили, что здесь пролегает их тропа, и совершенно без страха бегали и пищали у меня под головой. Я не сторонник убивать мышей, как «Броня», но они настолько мне надоели, что я стал их бить каской, поднимая и опуская голову. На большее сопротивление не было сил.

Сегодня сил хватило только на то, чтобы привстать и заткнуть одну дыру над головой. Я нашел какой-то пустой баллон от газа, обернул его моим сломанным наколенником и вставил в отверстие, которое стало уже достаточно большим.

«Броня» попросил прикрепить ему аптечку на броник. Просовывать упряжку между креплением молле сейчас оказалось сложно. Замерзшие пальцы не слушались, я провозился минут десять.

– Ну все, как выйдем, с тебя полторашка воды, понял?!

– Да без проблем, братан! – ответил басом «Броня», и мы засмеялись. Очень хотелось пить. Ничего больше не нужно, только напиться вдоволь воды. Из тебя каждый день с мочой выходит много жидкости, но поступает всего пару глотков. От обезвоживания кружится голова.

Уже стемнело, как мы услышали крики и возню возле блиндажа. Проводник с позывным «Язычник» привел «Ведуна». «Язычник» посидел у нас минут пять, передал нам бутылку воды, отдышался и пошел назад. Только он вышел, как у входа разорвалось несколько ВОГов из АГС.

– Хорошо пристрелялись, заразы. Точно у входа кладут. Надеюсь, проводника не задело.

Мы прислушались, он не кричал, значит, скорее всего, проскочил.

– Отчитайся, что пришел, у нас рация считай села. Ты один или еще кто-то придет?

– Нас четверо, трое остались в траншее окапываться, меня одного отправили к вам. Еще одна группа ушла на Двойку.

– Парням не повезло. На склоне не окапаться. Это нереальная задача, здесь все просматривается, пристреляно. Дай Бог, чтобы они живые остались.

«Ведун» был насквозь мокрый, его трясло. С нами не особо общался, но мы его немного разговорили:

– Я только вернулся с задания в располагу, с температурой. Отдохнул полчаса, как снова сказали идти на Б-З. Говорят, больше некому. У нас в роте народу полно, понабрали пенсионеров, которые ничего не могут, а молодые на задачи ходят. И без разницы, что у меня температура 38.

– Братан, завтра рассветет, сделаем чай горячий, сейчас нельзя. На, держи спальник. Он мокрый, но укрыться можно, все равно теплее, чем ничего.

«Ведун» лег на правой стороне блиндажа. Укрылся спальником и, трясясь от холода, заснул.

День 11-й

«Зажигалка»

Первым делом, как рассвело, мы сделали чай из той воды, что нам вчера принесли, и дали попить «Ведуну». Он почему-то отказывался, но мы настояли, что больному обязательно нужно горячее.

Нужно беречь силы, но «Броня» зачем-то набрал еще один мешок с землей и поставил между собой и входом. Рядом водрузил бронеплиты. Я просто лежал. Взгляд блуждал по блиндажу. Пожалуй, за это время я выучил каждую его деталь.

Нужно было выйти на связь. Мы достали аккумулятор рации, согрели в руках и вызвали «Зарю».

– «Заря» – «Броне», «Заря» – «Броне»!

– Вы где были? Сутки не выходили на связь!

– Батарея разряжена, хватит еще максимум на один выход.

– Принял. Как обстановка?

– Стабильно. Погода облачная.

– «Броня», вам готовится смена, придет сегодня по серости. Вечером можете отходить!

Мы с «Броней» посмотрели друг на друга. В глазах обоих блеснул радостный огонек.

– Принял! – отчитался по рации старший группы.

– Дождались, нас поменяют! – говорили мы между собой.

– Да, уже завтра-послезавтра сходим на рынок, поедим шашлычка.

– С тебя еще полторашка воды, ты помнишь?

– Помню, – ответил он, и мы оба засмеялись.

Откуда-то появились силы.

– Все, пора собираться, – с радостью в голосе сказал я.

– Ротный сказал принести пустые магазины. Давай соберем все, что есть в блиндаже.

– Не особо охота что-то тащить. Самому бы дойти. Ну ладно, давай возьмем.

Мы разрядили патроны в пустой белый мешок и забили почти полный рюкзак, который здесь остался от бойцов, магазинами. Я решил откопанный мной магазин на 45 патронов вставить сразу в автомат.

При сборах мы нашли в углу, в грязи, банку тушенки, которую нам ребята передали ранее. Это была последняя еда. Разогрели ее на горелке и разделили на троих. Сначала съели мясо, потом выпили бульон. Это была самая вкусная еда во всей моей жизни! Горячая, вкусная, особенно этот незабываемый бульон!

В честь «праздника» решили допить всю воду из полторашки. Сделали второй чай за день. Оставалась только грязная вода во фляге, но ее еще оставили про запас.

Настроение было отличное. Отсюда еще нужно выйти, дойти до наших позиций, и мы это сделаем, несмотря ни на что.

Около двух часов дня послышался звук приближающегося коптера. «Броня» скомандовал:

– Все ниже в землю!

Дрон снова скинул газ. Броня был ближе всех к выходу и наглотался ядовитого газа. За этим коптером летел следующий.

– Снова к нам летит! – медленно проговорил я.

Он подлетел к блиндажу, завис в воздухе и начал медленно спускаться напротив входа.

– Зараза, сейчас скинет, – с безразличием в голосе ответил «Броня».

Дрон спускался все ниже. На этот раз он целился очень долго. Наверное, несколько минут. Противник очень хотел нас уничтожить. Мы натянули каски ниже, вжали шеи и прижались к земле. Я в тот момент был в глубине блиндажа, в яме, которую сам выкопал. Ближе ко входу, полубоком лежал «Броня». С другой стороны молча сидел «Ведун». «Броня» поправил мне каску.

– «Ведун», прижмись! – крикнул Броня. – Живее!

Но «Ведун» не успел. Раздался взрыв. Как всегда, мы испытали на себе ударную волну, вспышку света, запах пороха и звон в ушах. Боеприпас взорвался в полуметре от нас. На секунду пространством блиндажа овладел хаос. Загорелись бревна, одежда. Это был зажигательный боеприпас, «зажигалка», с дополнительными поражающими элементами в виде шариков. Клочья спального мешка, который висел вместо двери, были разбросаны везде и горели огнем. Бронеплиты у входа вылетели в блиндаж.

Время, казалось, растянулось. В сознании был перерыв между взрывом и моим разговором с «Броней». Как он потом мне рассказал, меня выключило, он толкал меня рукой, я не отвечал, он ударил кулаком в плечо, и я, очнувшись, спросил:

– Что такое?

– Я триста!

– Я перебинтую тебя! – дернулся я.

– Стой, «птичка» еще висит! Лежим.

Коптер висел и не собирался улетать. Немного поднявшись вверх, он снова опустился, настолько максимально низко, что почти залетел в пустую «дверь» нашего укрытия. Он выполнял контроль степени поражения, поэтому в этот момент нам нельзя было двигаться.

Сразу за ним прилетел другой дрон и скинул у входа ВОГ.

«Броня» стонал от боли, но продолжал лежать на своем месте. Его рукав был охвачен огнем, но он не двигался и смотрел, как горит его рука.

– Куда тебя ранило?

– Нога, нога болит!

– Потерпи, сейчас он улетит!

– «Ведун», ты живой? «Ведун»! – спросил «Броня».

– Мне больно, – еле слышно ответил тот.

Он издал еще один стон и испустил дух.

Едва вражеский дрон стал отдаляться, мы потушили огонь возле нас, и я перелез через товарища для оказания первой помощи.

– «Ведун», кажется, уже все? – спросил «Броня».

– Кажется, да.

Я тормошил его, но он не подавал признаки жизни, тело очень быстро обмякло. Пульса на руке не было. Его путь страданий закончился. Наш продолжался.

Я потушил огонь и быстро принялся осматривать «Броню». Штаны на правом боку были в дырках разной величины. Достал ножницы из аптечки и начал срезать ткань возле ранений.

– Срезай все! Не жалей! – стонал «Броня».

Несколько отверстий были довольно большие, из них лились маленькие струйки крови. Некоторые осколки задержались тканью и не вошли в тело.

– Да у тебя все нормально! Сейчас перебинтуем, все будет хорошо!

В этот момент я вспомнил рассказ одного штурмовика, «Парашюта». Они с ребятами взяли вражеский бункер, забрались в него, выставили «фишку» и начали осматривать ранения. Он оказался самый здоровый, поэтому оказывал другим помощь. Раненый первоначально не понимает степень своего ранения. «Парашют» заметил, что если сказать раненому, что у него все нормально, – ему становится лучше, и наоборот.

В любой ситуации главное морально не падать духом. Если ты умер морально, то скоро умрешь и физически. Здесь твои глубинные мысли, твой настрой очень быстро реализуются. Мне очень жалко «Ведуна», но нужно признаться, что он потерял стремление жить. Он дошел до того состояния, когда уже все равно, что будет, и смерть является выходом из всех проблем. Когда нужно было вжаться в землю, он этого не сделал. Его внутренний настрой решил исход его судьбы.

Мы с «Броней» духом никогда не падали.

Я осмотрел раны: тампонировать не надо, и перевязал самые большие из них. Весь бок был в дырках, один из осколков сломал берцовую кость.

Нужно связаться с командованием и рассказать о случившемся. Мы, как и раньше, грели аккумуляторы в руках, но ни один из них не работал. Утром был последний сеанс связи. У «Ведуна» была рация из его подразделения. Я взял ее, но разблокировать не получается, она запаролена. Я долго ее крутил, осматривал «Ведуна», искал пароль. Но тщетно.

Мы лежали молча на дне сырого блиндажа. Где-то далеко кассетки и мины обкладывали наши тропы. В небе жужжал вражеский беспилотник. Спальник, который был вместо двери, сгорел. С нами рядом лежал труп товарища, с которым еще совсем недавно мы общались и шутили.

Дело было дрянь. Нас снова двое. «Броня» ранен и контужен, я только контужен. Связи, воды и еды нет. Но главное, что мы живы, а значит, обязаны выбраться отсюда!

Я никогда забуду этот момент. «Броня» теперь лежал на моем месте, я у входа. Мы смотрели друг на друга. У «Брони» были спокойные глаза, в них не было никакой паники, страха или других чувств. Его состояние было ровное, от него веяло этим спокойствием.

– Что будем делать, братан?

– Выходить.

– А группа, которая сюда сейчас идет? Может, они дойдут и помогут тебя вытащить?

– Кто знает, во сколько они придут. У нас нет времени. Выходим по серости. Разрешение на выход у нас есть.

– Будем надеяться на погоду.

– Я как чувствовал, что этот мешок с землей у головы поставил!

– Чуйка не подвела! Слава Богу!

Поскольку двери у нас сейчас не было, надо хоть чем-то закрыть вход. Я думал снять с «Ведуна» броник и хоть немного им прикрыть проем. Но сил не хватило перевернуть труп, и я оставил его лежать, как он лежал.

Мы не знали точный маршрут по траншее до «Михалыча». «Нервный» нам успел рассказать, что идти нужно только прямо, потом, уже в лесу, направо и потом прямо метров 100–150.

Когда-то, когда мы в первый раз шли сюда, «Михалыч» казался опасной, далекой позицией, где регулярные прилеты и сбросы. Сейчас он нам уже казался безопасным местом, до которого добраться – значит спастись.

– Как будем выходить? Давай я буду тебя подстраховывать под плечо, и пойдем по серости не по траншее, а сверху, по рву. Там более ровная дорога, – предложил я.

– Я, наверное, сам смогу иди. И нам лучше по траншее.

– Тогда ты первый, я сзади, чтобы тебя не потерять?

– Не, давай ты первый, сзади 20–30 метров я.

– Хорошо. Какие-то 800 метров «открытки». На гражданке можно за 8 минут пройти.

– Нам бы за пару часов преодолеть в лучшем случае.

– Бог поможет. Мы сможем.

Так прошло несколько часов. Заметно похолодало. Изо рта шел пар. Насыщенная водой земля прочно замерзла.

Мы готовились к выходу. Рюкзак с магазинами, конечно, решили не брать. «Броня» попросил взять его автомат и трофейный американский нож. Рацию «Ведуна» я тоже взял с собой, такие вещи не оставляют.

Медленно надвигались сумерки. Мы в надежде смотрели на наш черный флаг, но ветра не было, он не развевался. Выходить в такую погоду равносильно самоубийству, но и оставаться тоже. Если не выйдем сейчас – состояние «Брони» будет ухудшаться. Кто знает, сколько вытечет крови и сколько он протянет. Либо мы боремся за свою жизнь, либо остаемся тут навсегда. Выбор очевиден. Или сейчас – или никогда.

Я взял два автомата, нож, рацию, поправил единственный наколенник. Съели по нескольку таблеток обезбола. Допили оставшуюся воду с грязью.

Я посмотрел на «Броню». Он вел себя как обычно. Спокойно и молча курил. Мы были полны решимости. У коптеров начиналась вечерняя пересменка, стали летать реже.

– Идем?

– Идем!

4. 800 метров «открытки»

В воздухе летал запах смерти.

Мы зашли в траншею, как договорились: я – первый, «Броня» – второй. Проходя вперед 10–20 метров, я останавливался в воронке от снарядов и ждал товарища. Была ужасная одышка. Ноги, которые провели в согнутом положении 11 дней, отказывались слушаться.

На мне было два автомата: один за спиной, второй на груди. Они сильно мешали, перепутывались ремнями. Я решил понести один в руке, второй закинул за спину. Теперь ремень цеплялся за ветки и бревна. Единственный наколенник сполз вниз, не было времени его поправлять. Колени и голени были отбиты о мерзлую землю, превратившуюся в камень.

Справа, на бугре, стоял большой куст. Я помню его с первой вылазки. Наверное, он запомнился тем, что практически один остался на этом склоне почти невредимым.

Время от времени над нами пролетали патрульные вражеские БПЛА. Мы ложились на дно воронок и не двигались. Я на всякий случай максимально закрывал лицо руками в перчатках, чтобы не засветиться в тепловизор.

Так, медленно, аккуратно, были преодолены первые несколько сотен метров. Нам очень везло, и это прибавляло уверенности в успехе. Но, конечно, так не могло продолжаться долго.

На нашем участке фронта противник очень любит применять по пехоте кассетные боеприпасы. Я не знаю почему, но в эту ночь не летали коптеры со сбросами, иначе бы вероятность выжить свелась к нулю. Лучше кассетки, чем дроны.

Первая кассетка прилетела выше по склону. Мы двигались дальше. Потом еще три, где-то близко от «Брони». Я дождался его, удостоверился, что он живой, и мы поползли по траншее дальше. По пути все больше стали встречаться недостроенные «лисьи норы». По нам полетели мины. И я, и «Броня» прятались в «норах» во время разрыва и потом шли дальше, пока летит следующий снаряд.

Есть такое понятие среди бойцов, как боевая интуиция. Мы не раз с товарищами говорили о существовании этого феномена. Мозг уже научился правильно анализировать окружающую обстановку и работает гораздо эффективнее, чем в мирной жизни. Но есть нечто другое – особое предчувствие, куда упадет снаряд, где нужно пригнуться, когда переждать. Эту интуицию можно развивать, прислушиваясь к себе, что тебе подсказывает сердце.

Проползая очередную воронку, я остановился, чтобы осмотреться. Сердце от физической нагрузки билось так бешено, что казалось, сейчас выпрыгнет наружу. Каждый его удар отражался в бронежилете. В следующей воронке увидел бойца, он свернулся калачиком и лежал на склоне ямы. Я осторожно подполз к нему. Сейчас не самое лучшее время сидеть в этом месте, я хотел прикрикнуть на него. Но парень не дышал, он был «двухсотый». Их на нашем пути было очень много, но этот был как живой. Наверное, лежит тут недолго.

Проползая мимо того же бойца, «Броня» подумал, что это я.

– Эй, «Полярник», ты чего лежишь?

Он принялся тормошить его за ногу и почувствовал, что она холодная. «Это точно не «Полярник»! – понял он. Еще двоих «двухсотых» он принял за меня, в темноте совершенно ничего не было видно.

К этому времени полностью стемнело. Густая тьма объяла землю и небо. В одном месте траншея сильно расширялась и терялась в ландшафте. В темноте стали различимы какие-то пятна светлого цвета. Я сначала обходил их, потом понял, что это песок. В это время противник за нас, двоих бойцов, решил взяться основательно. Мины стали ложиться точнее. Ничего не оставалось, как переждать обстрел в каком-то укрытии.

Я заметил чуть левее разбитый блиндаж. Сверху лежали какие-то ветки, виднелась черная дыра входа. Я не думая прыгнул туда и вжался как можно ниже, прикрылся ветками. Осознание пришло не сразу, что я сижу не на земле. Спустя немного времени почувствовал трупный запах, исходивший снизу. Это был очередной «двухсотый».

Когда все успокоилось, вылез наружу. Я был уверен, что «Броня» в одной из «нор», которые были позади меня. На мой зов он не откликался, я решил их проверить.

– «Броня»! «Броня»! – кричал я вполголоса.

Здесь громко кричать нельзя, потому что где-то в этом месте внизу было здание, из которого в меня в прошлый раз стреляли из автомата.

– «Броня»! – но ответа не было.

«Что же это такое? Где он? Может, его снова контузило и он лежит без сознания? – пробегали мысли в голове. Поверить в его смерть я не мог. Он точно где-то живой, или сзади, или уполз вперед, но живой.

«Что же делать? Надо его обязательно найти! Он по-любому в какой-то из «нор». Я не могу идти без него дальше», – решил я обследовать каждую из них. В перерывах между коптерами я перемещался от «норы» к «норе» в обратную сторону, но моего товарища нигде не было. Только остывшие трупы встречались по пути.

Рация «Ведуна» была с экраном, в отличие от наших. Я не раз ругался с ребятами из других подразделений, чтобы они не светили этими экранами в темноте. Переползая из воронки в воронку, прислоняясь броником к земле, время от времени нажималась кнопка рации, она включалась и предательски светила огоньком в темноте.

Я потерял, наверное, больше часа, когда снова вернулся примерно в ту точку, из которой выдвигался на поиски. Раз «Брони» сзади не было, он наверняка уже уполз далеко вперед – так я решил.

На левой стороне траншеи, недалеко друг от друга, были отверстия для входа, я нырнул в одно из них. Это была прямая узкая «нора», не более полутора метров длиной. Я сел в самом конце, прижав к себе колени. Один автомат поставил рядом, второй положил и сел на приклад.

Да, все стены были из песка, а не из чернозема, как у нас. Это явно какая-то низина. Прислонившись щекой к холодному песку стены, я отдышался.

Любое укрытие нужно выкапывать с углом внутри. В прямом тоннеле все осколки гранаты, скинутой ко входу, поразят всех, кто находится напротив. Коптеры стали летать очень часто, высовываться теперь нельзя. «Надо копать вбок», – пронеслась мысль в голове.

Руками я стал царапать шершавую стену справа от себя. Песок сыпучий, но замерзший после дождей, он затвердел и давался тяжело.

«Наверняка тот, кто здесь был, оставил где-то недалеко лопату перед тем, как отходить» – и я начал в темноте, когда улетел коптер, щупать руками землю у входа. Лопаты не было, но под руки попался небольшой сучок. Я принялся копать сучком, но это производило мало эффекта.

У меня из головы не выходил тот разбитый блиндаж, где я сидел на трупе. «Там можно лучше укрыться, плюс наверняка у того «двухсотого» есть вода! Он же не пустым сюда пришел!» – резко загорелась мысль.

Дождавшись, когда БПЛА улетел, я вышел искать убежище, но уже его не нашел. Пришлось вернуться уже в соседнюю «нору». Здесь места было еще меньше, но я почувствовал под собой какие-то вещи. Это был настоящий подарок – забытый кем-то рюкзак.

Я раскрыл его и обнаружил нераспакованный армейский сухпаек. Поискав под собой внимательнее, нашел теплые ватные штаны и полполторашки воды! Мне не верилось в такое везение. Теперь у меня есть еда и вода, жалко, что рядом нет «Брони»!

Это незаконченное укрытие было слишком маленьким и опасным, я едва в него помещался. Принял решение найти более безопасное место. Дождался затишья, взял автоматы, еду и воду, прихватил с собой штаны. Продвинувшись еще немного вперед, заметил справа дыру. Это было похоже не на «нору», а на пещеру: большая бесформенная дыра, уходившая немного вглубь. Но самое важное, что в ней можно укрыться. В лицо сразу же хлынул очень сильный трупный запах. Трупы были подо мной, но у меня сейчас нет выбора.

Я расположился клубком на ватных штанах. В такой позе меня не было видно снаружи. Автоматы лежали у входа. Первым делом немного попил воды. В этом маленьком пространстве было не развернуться. Аккуратно открыв крышку, чтобы ее не потерять, в неудобном положении, боком сделал несколько глотков спасительной жидкости. Наощупь вскрыл сухпаек и рассортировал его: часть отложил, чтобы вскрыть сейчас, часть рассовал по карманам, самые большие консервы оставил, они сейчас были ни к чему.

Я съел паштет, половину рагу и полюбившееся мне яблочное пюре, запил небольшим количеством воды. Это было блаженство, но лишь на мгновение. Я не знал, где «Броня», не знал, где я сейчас нахожусь и как отсюда выбираться.

Начался сильный минометный обстрел. Прилетало близко, но, проанализировав, я понял, что их цель – не я. Звуки попадания были очень гулкими, тряслась земля. Возможно, где-то рядом, внизу, была большая бетонная труба, которая и создает такой гул.

«Что это за труба? Не про нее ли нам говорили перед БЗ, что мы пойдем ее штурмовать? Но сейчас прилетает по ней со стороны хохлов, значит, там уже наши? Как успокоится, пойти к ним? А если они откроют огонь, не разобравшись? Плюс место внизу простреливаемое, наверняка те, кто сидит в том здании, держат вход под контролем» – так я размышлял и принял решение, когда все стихнет, двигаться дальше до «Михалыча».

Обстрел прекратился, но началась какая-то высокая активность коптеров. Идти сейчас – значит наверняка попасть в зону их видимости. И я решил ждать.

Стволы автоматов лежали с двух сторон у входа. Я подумал, что температура железа явно отличается от температуры земли, поэтому, чтобы не спалить их с ночного коптера, подтянул их к себе.

Такое нечасто бывает на войне, когда ты остаешься в одиночестве. Вокруг шли активные боевые действия. Я был как дикий зверь, загнанный в угол пещеры. В небе и на земле – везде охотники, которые хотят меня убить. Где я? Куда идти? Что будет дальше? Эти вопросы были риторическими.

Это было странно, но, заглянув внутрь себя, я не обнаружил там страха. Мне было не страшно, а интересно. Я как будто наблюдал все со стороны, и происходящее совершалось не со мной, я был лишь свидетелем и наблюдал, чем все это закончится. Эмоции, чувства – все было «заморожено», я не чувствовал ничего.

Наверное, было уже после полуночи. Ветра не было, высокая активность коптеров не позволяла выходить. Трясясь от холода, я задремал.

Резкий трупный запах и прилет снарядов иногда выводили меня из сна. «Идти сейчас или утром? – вел с собой внутренний диалог. – Лучше утром, по серости. Но время драгоценно, плюс я еще могу где-то найти «Броню». Надо слушать дроны и, как только они станут реже летать, сразу выходить. Вопрос: куда идти, в какую сторону? В темноте не видно было, откуда я пришел. Выход из «норы» смотрит под уклон этого склона, значит, идти нужно будет налево. Там где-то поверну направо и окажусь возле «Михалыча».

Так прошло еще несколько часов. Дроны летать реже не стали. Ночью все коптеры с тепловизорами, нахождение человека на открытой местности легко считывается, тем более на фоне мерзлой земли. Но меня не оставляла мысль, что где-то должен быть «Броня» и ему нужна моя помощь.

Я взял землю на дне «норы» и обмазал ей лицо, чтобы охладить кожу. Есть надежда, что так меня хуже будет видно в тепловизор (при этом из детских воспоминаний возник запомнившийся мне образ из фильма «Хищник», в котором Шварценеггер обмазывал себя грязью). Допил воду, взял в руки автоматы и собирался выходить. Надо мной стремительно пронесся БПЛА по направлению к лесу. Я резко дернулся назад. Переждал время и снова попытался выйти. И в этот раз услышал близко беспилотник. Снова вернулся.

Когда шел четвертый час, я вычислил, что время их полета увеличилось примерно до 15–20 минут и маршрут патрулирования сместился севернее. Начался обстрел поля, которое находится выше, причем преимущественно кассетками. «Наверное, там сейчас идут бои, ребята штурмуют, все внимание врага приковано туда. Это мой шанс!» – решил я, помолился и вышел наружу.

В этом месте в темноте было сложно определить канаву – настолько сильно был перепахан снарядами склон. Пригнувшись наполовину, я осторожно продвигался вперед. Здесь было много песка, он лежал белыми пятнами. На небольшой открытой площадке кучей лежали минометные выстрелы. «Интересно, кто их сюда принес? Тут «открытка», огонь вести не получится. Может, они здесь лежат еще с тех времен, когда здесь был лес?» – эти вопросы останутся без ответов. Но при попадании сюда разорвалось бы знатно.

Во время патрулирования очередного коптера рация меня снова подвела и зажглась зеленым огнем. Я навалился на нее всем телом и переждал, когда он улетит. Теплаки не видят слабый свет, но на открытой местности нужно быть осторожным во всем. К тому же где-то справа от меня все так же сидел противник, я выходил из окружения.

Отдышавшись пару минут, я понял, что ползти и передвигаться согнувшись уже нет сил. Постепенно начинался лес, а это означало, что «открытка» заканчивается и конечная цель где-то близко. Страха не было, был лишь интерес. И я решил идти в полный рост. Я наплевал на все и решил, что если будет угодно Богу, то я дойду до своих.

Один автомат висел на спине, второй – на груди так, что на него можно положить обе руки. Большой палец был на предохранителе, чтобы резко среагировать на противника. Я встал и пошел сверху рва. Сверху пролетали коптеры, и я их нагло игнорировал, не обращал внимания. Главное – не сбивать темп ходьбы. Идешь в одном ритме, приближаешься в своей цели.

Повторюсь, что не знаю, почему именно в эту ночь у противника не летали дроны со сбросами. В противном случае в такую погоду двум раненым, контуженым солдатам не преодолеть живыми этот маршрут.

Траншея уперлась в грунтовую дорогу. Я вышел на нее и побрел дальше. Все было, как в бреду. Уже начинало немного светать, я преодолевал этот километр всю ночь. Это была самая длинная ночь в моей жизни. Разум помутился, тело переставало слушаться, лишь ноги монотонно, глухо ступали по мерзлой земле.

В этом бреду я помню, как пробирался через поваленные на дороге деревья, поскальзывался и падал, поднимался и снова шел вперед.

Справа от меня, метрах в 100, проходила какая-то группа солдат из четырех человек. Я сразу пришел в сознание и был наготове. Но кто эти люди? Если свои, то это спасение. А если нет? Местность была все такая же незнакомая, впрочем, обстановку у «Михалыча» я в темноте тоже плохо запомнил и не смог бы ее узнать в точности.

Держа краем глаза группу под контролем, я решил идти дальше. Вспомнилось, что «Нервный» рассказывал про какой-то большой блиндаж слева от дороги. Я постоянно искал его взглядом и не находил. И тропинку направо, на которую нужно свернуть, я тоже не наблюдал. Что-то шло не по плану, но я этого не знал.

Я долго шел вперед, и дорога не кончалась. Наверное, было пройдено несколько километров, как она начала сворачивать вниз. Спустившись по ней, я увидел тропу, ведущую налево и направо, и нескольких бойцов, идущих в мою сторону. Я присел у дерева, отдышался и крикнул первому:

– Мужик, как дойти до «Михалыча»?

Он испугался, увидев меня:

– Ты кто такой на хрен?

– Я «Полярник»!

– Какое подразделение?

Я назвал подразделение. Сказал, что мы выходили вдвоем, я остался один, мне нужно на «Михалыча». Это был проводник, он заводил новую группу то ли якутов, то ли тувинцев, тогда было непонятно.

– На «Михалыч» идти направо, мы сейчас туда идем.

– Может, налево «Михалыч»?

– Да направо, я ж говорю. Ныряй пока сюда, в окоп, подождем группу.

Группа, видимо, порядком устала, как и мы когда-то, и сильно растянулась. Проводник (может, новый) был на панике, постоянно смотрел в небо, пригибал голову. Я спокойно дошел до окопа, положил два автомата и лег на них.

– Ты точно из этого подразделения? – проводника можно было понять, он перестраховывался.

– Да точно, точно.

– Как позывной, скажи еще раз?

Он уточнил по рации у моего подразделения, что боец «Полярник» у них есть и что он был на тех позициях, откуда я иду. Проводник успокоился, мы дождались отстающих и продолжили путь.

Двигаясь теперь уже в обратную сторону, я понял, как далеко ушел не в том направлении. Иди было тяжело, но теперь я со своими и близок к цели как никогда, это воодушевляло. Есть в спорте такое понятие, как второе дыхание. В этом случае дыхание уже было не второе, а пятое или десятое.

Перед последней «открыткой» до «Михалыча», на которой регулярно обкладывали снарядами заходившие группы, проводник на нервах кричал, чтобы двигались быстрее. Я это уже не воспринимал, это казалось несерьезным. Я выбрался из этого ада, и по сравнению с ним все кажется пустяком.

Итак, я дошел до «Михалыча»! А где «Броня»?

5. «Михалыч»

– Головой вперед! Оружие и рюкзаки у входа! – кричали из «Михалыча».

– Куда прешь ногами вперед, я же сказал: головой! Головой! – не успокаивался голос в блиндаже, – видели, «двухсотый» лежит у входа? Залазил ногами вперед, птичка скинула, и теперь он 200. Не успели откачать, прожил две минуты.

Проводник передал старшему блиндажа группу и рассказал, где мы с ним встретились.

– Как позывной, говоришь? – спросил старший с позывным «Везунчик».

– «Полярник».

Спустя пару секунд раздумий он закричал на весь блиндаж:

– Ааа, «Полярник»! Мы уже тебя «без вести» записали. Молодец, братан, что дошел! Про тебя «Броня» рассказывал! – он пожал мне руку.

– «Броня»?! Он живой? – закричал я от переполнявших меня чувств. – Слава Богу! Слава Богу! Как я рад!

Я в этот момент испытал такую радость, что слезы чуть было не пошли из глаз. Я не смог его найти и вывести, но он добрался, он выжил, и я за это очень благодарен Богу!

– Да живой. Ночью сюда приполз, навел шуму, во всех блиндажах тебя по рации искал. А когда его нашли недалеко от «Михалыча», он кричал, что его ждет жена и он должен остаться в живых, ведь он обещал вернуться!

– Слава Богу! Как я рад!

– А ты как сюда дошел?

– Я шел по траншее, вышел на дорогу, потом пошел по ней прямо до конца и направо, на тропу.

– Ты по минной дороге, что ли, шел?

– Какая минная дорога?

– Ну тут выше единственная дорога, она заминирована, чтобы хохлы не прошли.

– Да я знал, что ли, что она заминирована? – ответил я. – Дайте лучше попить мужики, у меня обезвоживание, и сигарету.

Вернемся немного назад и расскажем про «Броню».

Действительно, получилось так, что после обстрела мы из-за плохой видимости поползли в разные стороны. Он – правее, я – левее. В то время, когда я пошел назад его искать, он подумал, что я впереди, и потихоньку полез дальше, но правее, чем находился я. Мы разминулись и не смогли найти друг друга.

Идти он уже не мог, поэтому оставшееся расстояние прополз на руках по воронкам, по мерзлой земле. Он действительно сильный духом человек, с невероятной силой воли.

Как нам советовал «Нервный», он повернул направо, но тоже вышел не туда. Долго полз вперед наугад и вышел к позициям противника, закричал: «Михалыч!» – и получил в ответ порцию выстрелов из АГСа и кассетный боеприпас.

Отползя в сторону, он услышал разговор каких-то бойцов. Пару минут прислушивался, понял, что это наши, и попросил их о помощи. Они дали ему воду, но не помогли, исчезли в темноте.

Ползя дальше, нашел разрушенный блиндаж, лег в него и потерял сознание. Рассказывает: «Открываю глаза – передо мной стоит жена и говорит: «Чего ты лежишь? Тебе же сказали, что тут метров 100–150 осталось! Вставай!» Он пришел в сознание, пополз дальше и снова услышал голоса:

– Заходи в «Михалыча»! – говорил кто-то.

– «Михалыч», «Михалыч»! – крикнул «Броня».

К нему подошли:

– Ты кто такой? Как здесь оказался?

– Я триста, мне нужно на «Михалыча»!

– Погоди, мы свяжемся, за тобой придут.

Через 15 минут оттуда спустились трое парней, которые его вытащили.

В скором времени «Броня» был эвакуирован, лечился в госпитале. Мы с ним встретились через несколько месяцев, и это была по-настоящему радостная встреча! Но это будет потом, а сейчас в нашем повествовании я сижу на «Михалыче», и мое будущее еще не решено.

«Везунчик» отчитался по рации, что нашелся «Полярник», контуженый и обезвоженный. Мне дали воды и поесть. Я немного пришел в себя, откинулся на мешки с землей и отдыхал.

Только сейчас мне представилась возможность осмотреть блиндаж «Михалыч». В глубине была полка, на которой можно было бы спать одному человеку. Со всех сторон мешки с землей. На мешках как бы обустроенные полки для продуктов и боеприпасов. Чего здесь только не было: рюкзаки, мешки с сухпайками, медикаменты, броники, каски, боеприпасы, РПГ с двумя выстрелами.

Я вспомнил, что здесь оставлял свои вещи, и начал рыться среди рюкзаков.

– Можешь не искать, не найдешь. При прошлом старшем блиндажа мародёры все вещи подобрали. Тут недалеко стоит подразделение N, у них ходят несколько мужиков по блиндажам – мародёрят все, что видят. Три здоровых таких мужика. Нам на днях приказ поступил никого из их подразделения к нам не впускать.

В блиндаже кроме меня и «Везунчика» было трое бойцов, и только что пришли еще трое. Они готовились к штурму.

– «Везунчик», кто из бойцов у тебя сейчас в блиндаже? – спросил по рации командир.

«Везунчик» ответил.

– Так, значит, сейчас две группы и «Полярник» выходят на штурм.

– Да какой «Полярник»? Он не БГ[10], сидит тут, контужен.

– Принял, отправляй остальных.

Я еле дошел сюда, отправляться сейчас на штурм равносильно смерти. Мне попался адекватный старший блиндажа. «Везунчик» был «мобик», давно уже на этой войне. За все время у него не пропали здравый разум и чувство сострадания. Говорят, у его сменного не выпросить ни воды, ни еды, он безжалостен и не бережет бойцов. «Везунчик» прекрасно знал, какие условия на передке, умело исполнял свои обязанности старшего, грамотно распределял задачи, подбирал бойцов на штурм, перебинтовывал раненых, выдавал провизию. Его любили солдаты, он, рядовой, без должности, без звания, был настоящим боевым командиром.

Худощавый, в очках, весь на нервах, таким он мне запомнился. В блиндаже он сидел без берцев – отдал их какому-то штурмовику, сам остался в белых шерстяных носках, которые уже были черные от грязи.

Я испытываю глубокое уважение к таким бойцам, как «Везунчик». Он не спал сутками, его несколько раций наперебой гудели, сообщая информацию, кто и куда идет, где кому нужна в чем-то помощь. Его нервы, психологическое состояние были на пределе, но он не терял стойкости и, самое главное, человечности.

Через какое-то время мы с ним вместе попадем в госпиталь. Его лицо будет изрешечено мелкими осколками, но он откажется от дальнейшей госпитализации и вернется на позицию. Он сказал мне, прощаясь: «Я вернусь туда и обязательно дам жару хохлам! Мы обязательно переломим им хребет!»

В блиндаже «Михалыч» началась суета, уходили две группы. «Везунчик» снабдил их гранатами, магазинами, продуктами. Предложил даже гранатомет с двумя выстрелами – гранатометчиков не было, никто не взял.

Как они ушли, нас осталось трое: я, «Везунчик» и местный проводник, он вернулся после того, как завел очередную группу. Старший предложил мне немного отдохнуть, лежа на полке, пока не принесли раненых после штурма.

По сравнению с той позицией, где я был, «Михалыч» казался очень безопасным местом. Да, сюда прилетало, и коптеры регулярно скидывали гранаты у входа, но здесь это было, может быть, 10 раз в день, а у нас в десятки раз больше.

В последние дни вернулся из недолгого отпуска комбат, и возобновились активные штурмовые действия. «Везунчик» сказал, что через его блиндаж за последние сутки прошло почти 100 человек. Тем, кто вернулся оттуда, он с ребятами оказывал помощь, перевязывал и отправлял на «ноль».

Пока комбат руководил штурмом, была небольшая передышка, но отдыхать было некогда. Такелажники с «ноля» должны были принести продукты, но, как они сказали по рации, из-за того что тропу обкладывают, оставили мешки в одном из блиндажей по маршруту следования.

«Везунчик» выругался на них и отправил своего проводника забрать продукты. Спустя время он вернулся в блиндаж, запыхавшийся, с потом на лбу и каской набекрень.

– Где мешки?

– Здесь, у входа. Сейчас «птичка» летает. Все скинул снаружи.

«Везунчик» посмотрел на меня:

– «Полярник», заберешь? Подожди, когда «птичка» улетит.

Я еле двигался, но его просьбу выполнил. Подождал у входа, слушая, когда она улетит, и насколько мог быстро затащил три мешка внутрь.

«Везунчик» стал разбирать «добро»:

– Ничего себе, нам фартануло!

– Чего там?

– Буханку хлеба отправили и сникерсы. Уже неделю хлеб не ел. Раз она одна – значит, нам передавали.

Он тут же разломил хлеб и передал нам. Он был немного твердым, но казался очень вкусным. Это был редкий продукт на «Михалыче», зато здесь были в достатке сухпайки и вода.

В это время к нам в блиндаж забрались три бойца. Они были из одной ЧВК, прибыли в распоряжение «Везунчика».

По рации было слышно, как проходит штурм. Начались первые потери. Командир связался со старшим блиндажа:

– Кто у тебя сейчас в наличии?

– Три чэвэкашника и «Полярный».

– Не «Полярный», а «Полярник», – поправил я.

– Так, давай, значит, всех на штурм.

– «Полярник» контужен, двоих отправлять нет смысла. Я их в эвакуацию отправлю, – ответил Везунчик.

– Принял. Готовь блиндаж к приему «трехсотых».

Вскоре привели двух раненых. У первого ранение в ногу, у второго все лицо было в крови. Я вызвался их перебинтовывать. На полке сделали медицинский стол, вывалили туда все медикаменты, которые были. Бойцы орали от боли, нужно было срочно им оказать помощь. В суматохе, перебирая кучу медикаментов, я кричал:

– Дайте мне ножницы!

Ножниц ни у кого не оказалось, еле нашли их в закромах блиндажа. Я разрезал штаны бойца, осмотрел рану. Ему повезло, в бедро залетел лишь один осколок, артерия не задета. Обработал перекисью водорода и завязал бинтом.

– Сильнее стягивай, сильнее! – кричал «Везунчик». – Так, кровь ещё течёт, давай сюда другой бинт, израильский. Мужики, кто-то знает, как его накладывать?

– Я знаю.

– Точно, точно знаешь? Он один, не хочется его потратить впустую. Расскажи, как будешь накладывать!

– На первом обороте пластиковый фиксатор накладываю на рану, далее два оборота слева и справа, потом пропускаю бинт через ушки и накладываю в противоположную сторону, фиксирую скобой, – ответил я.

– Давай, делай.

Все было сделано как надо, и я перешел к осмотру второго. Осколок попал в бровь, глаз был не задет, но он, естественно, заплыл и не открывался. Кровь остановилась. Посоветовавшись с другими солдатами, было принято решение не бинтовать, чтобы не сдавливать голову.

– Давайте хотя бы обработаем рану? – предложил я. «Везунчик» был против, оставили все как есть. Теперь нужно дождаться возможности их эвакуировать на «ноль».

– Что там было, расскажи? – спросил я раненого.

– Нас расхерачили. Было четыре штурмовые группы. Сначала появились дроны со сбросами, мы сбили один огнем, после этого их прилетело штук 30. Закидали нас гранатами. Тех, кто дошел до хохлов, всех положил пулеметчик. Остались в живых только мы вдвоем и еще несколько тяжелых[11]. Там мой товарищ лежит, «Везунчик», надо его вытащить. Прошу тебя, направь за ним ребят.

«Везунчик» связался узнать, что у нас по группам эвакуации. Было три группы, их отправили забрать тяжелых (они лежали в канавах, укрывшись ветками), но всех их тоже убили коптеры.

– Блин, мужики, держитесь до утра, сейчас забрать вас не можем! Слышите! Не можем! Держитесь до утра! Мы что-то постараемся придумать! «Птички» станут меньше летать, наскребем кого-то, кто за вами сходит! Ползите, если можете! Если нет – накройтесь спасательным одеялом, чтобы не замерзнуть! Парни, держитесь! – кричал в рацию «Везунчик» солдатам, лежащим в поле.

Раненый, который сидел в нашем блиндаже, не унимался:

– «Везунчик», прошу, парня надо достать!

– Ладно, рискнем. ЧВК, пойдете сейчас вы, проводник вас отведет. Тихо, осторожно подкрадетесь. Сейчас только одного раненого вам забрать!

– Я не пойду, у меня колено болит.

– Да мы все тут больные, надо работать! – уже начал эмоционально срываться «Везунчик».

Надо сказать, что бойцы обычно стараются избегать между собой конфликтов. Каждый имеет при себе оружие и теоретически может его применить. Но в этой ситуации эмоциональный накал был слишком большой, началась словесная перепалка, и чэвэкашник взорвался. Схватился сначала за гранату, потом передумал и перезарядил автомат, направил на «Везунчика».

– Я же сказал, что не могу идти! У меня железка в колене стоит. Я не «пятисотый»! Да плевать, могу и пойти сейчас, но туда не дойду! Слышишь меня!

В моей голове рождался план, как его обезоружить и скрутить. Но до этого не дошло благодаря адекватности «Везунчика»:

– Все, все, спокойно, остынь! Никуда не пойдешь, убери ствол!

Боец опустил автомат, поставил на предохранитель и упал на свое место:

– Моих ребят много полегло. У меня перед глазами все это стоит, – он размахивал руками. – Я видел, как мои товарищи умирали возле меня. Я так устал…

– Да, у всех та же история. Прости. Как будет возможность, отправим тебя с ранеными на «ноль», в сопровождении.

Проводник вышел с двумя чэвэкашниками на эвакуацию. Спустя десять минут доложил по рации:

– Я остался один, продолжаю поиски.

– Где еще двое?

– Они запятисотились, повернули обратно на полпути.

Мне это напомнило евангельскую притчу о двух сынах, посланных отцом работать в виноградник. Один сказал: «Не хочу», но пошел, второй пообещал пойти и не вышел. Христос спрашивает: кто из двух исполнил волю отца своего?

Имеем ли мы право осуждать этих отказников? С военной точки зрения, они не выполнили приказ и достойны наказания. Они его, конечно, получат. Но с моральной стороны что-то говорить по этому поводу имеет право только тот, кто был в этом аду. Учитывая интенсивность боев на нашем направлении, огромное количество вражеских беспилотников и арты, процент выживаемости получается небольшим. Враг все видит, все отслеживает, тебя всегда сопровождают несколько коптеров. Сбросы, арта, мины под ногами, прямой стрелковый контакт – нужно иметь немало везения, чтобы выполнить задачу и выйти живым.

Позже я слышал от ребят из других направлений, что их пугают нашим поселком, говоря, что «косячников» будут отправлять к нам. Название этого населенного пункта у всех на слуху, это та дыра, откуда не возвращаются. Я не знаю, за что мы с моими ребятами проштрафились, но судьбой нам выпало изначально оказаться именно здесь.

Возвращаясь к теме «пятисотых», нужно сказать, что на самом деле на передке, скажем так, «карма» настигает очень быстро. И каким-то непонятным образом получается так, что готовые умереть и пожертвовать собой ради других выживают, а стремящиеся уклониться погибают в первом же бою.

В моем взводе было два бойца, которые постоянно, как мы это называем, «проматывались». Они увиливали от выполнения задач на ПВД, искали что-то полегче. Я не хочу сказать про них ничего плохого, просто констатирую факт: их отправили на штурм в первой же тройке, один не дошел до «Михалыча», второго задвухсотили в первые дни. Пусть земля им будет пухом!

Гражданский человек не может представить то внутреннее состояние солдата, когда он идет на верную смерть. На передке, в максимально экстремальных условиях в человеке обнаруживаются и становятся видны окружающим все его пороки и достоинства, страхи и мужество. Твой внутренний мир становится прозрачным для остальных. Именно поэтому говорят, что на войне все по-настоящему, без фальши. Практика показывает, что не каждый человек морально готов справиться со своими страхами и умереть за Родину и близких. Хотим мы этого или нет, но правда такова.

Справедливости ради скажем, что описанные единичные случаи отказников – исключение из правил и указываются лишь для того, чтобы показать, что правда всегда имеет две стороны. «Пятисотые» понесут наказание, а мы продолжим выполнять задачи.

Задачей проводника было лишь довести группу эвакуации до точки, но, оказавшись без группы, он пошел один и вытащил тяжелого в одиночку. Этот простой деревенский мужик возрастом лет под пятьдесят – самый настоящий герой. Подлинный пример отваги и мужества. Сложно представить, сколько раз он так уже делал и сколько еще сделает. Сейчас он, жертвуя собой, спас одну жизнь. Я надеюсь, что награда найдет этого героя.

«Везунчик» сказал мне контролировать раненного в бровь: каждый 15 минут разговаривать с ним, следить, чтобы он не потерял сознание. Он жаловался на сильную головную боль, потом на холод. Я отдал ему свою шапку. Мы сидели с ним неудобно, на мешках, я помог ему снять броник, чтобы он на него сел. Боец задремал в полусидячем положении, а мне, поскольку я сидел у входа, «Везунчик» поручил держать вход на контроле, узнавать, кто идет, и кричать, чтобы залазили головой вперед, автомат и сумки оставлять снаружи.

Бои немного стихли, мы зажгли окопную свечу, чтобы нагреть блиндаж, разделили сухпаек и попили чаю. Раненный в ногу задумчиво сказал:

– Спасибо тому бойцу, который меня перевязывал, хорошо перевязал, кровь не идет. Он ушел уже?

– Да здесь я.

– Спасибо, братан! – он пожал мне руку. – В этой темноте не видно ничего.

Мы разговорились, и оказалось, что это он обнаружил «Броню» и тащил его до «Михалыча». Он дотащил «Броню», а я по какому-то совпадению буду сегодня тащить его на «ноль». Так распорядился «Везунчик».

Старшему блиндажа приказали по рации переписать все группы, кто сегодня был на «Михалыче». Взяв ручку и тетрадку, он записал, начиная с моей группы: «Ведун» – 200, «Броня» – 300, «Полярник» – 300».

Сидя у огонька окопной свечи, мы грелись и разговаривали о войне. «Везунчик» предложил всем отдохнуть, оставив одного на «фишке». Я вызвался дежурить первым, но уже совсем скоро началась суета. Наступил вечер, время серости, до нас дошел проводник с группой новых бойцов. Мы собирались выходить.

Проводник сказал быть осторожными – по тропе утром противник раскидал какой-то новый натовский боеприпас, похожий на колокольчики. Днем саперы разминировали путь, но опасность осталась. У командиров в планах изменить маршрут захода на передок, но мы сегодня идем еще по старой тропинке.

Я взял свои два автомата и полез наружу.

6. ПВД

Чэвэкашник вел раненного в голову, я взял под плечо раненного в ногу. Мне самому было тяжело идти, но нужно было тащить на себе более высокого и тяжелого бойца. Первая пара уже ушла далеко вперед, мы значительно отставали. В полной темноте, идя по «открытке», случайно оступился и сильно ударился ногой о неразорвавшийся артиллерийский снаряд 152 или 155 мм. Товарищ тоже упал и закричал от боли. На моих ногах не было живого места после того, как я полз по мерзлой земле, сейчас прибавился сильный ушиб о снаряд. Теперь мы хромали вдвоем.

Дойдя до леса, включили фонарики на зажигалках – без них увидеть тропу было бы нереально. Существуют споры на тему, можно ли светить фонариками на передней линии. В большинстве случаев это строго запрещено, но в ряде случаев допустимо. В ночное время противник использует коптеры с тепловизорами. Мы проводили эксперименты – тепловизор не видит свет. И если твой фонарик не находится в прямой видимости наблюдателей на той стороне – им пользоваться можно.

Вскоре стало ясно, что один я раненого не вытащу. Чэвэкашник подхватил его с другой стороны, оставив своего бойца с проводником. Фонарик работал тускло, и мы время от времени уходили с тропы. Раненый орал матом, что мы не туда его ведем и взорвемся на мине. По пути встречались непонятные предметы цилиндрической формы, мы осторожно их обходили. Возможно, это и были те новые натовские боеприпасы, которых мы раньше не встречали.

Пройдя треть пути, мы встретились с двумя проводниками. Им было приказано отвести нас, а нашему проводнику идти обратно. Я несказанно обрадовался, узнав в одном из голосов моего товарища с позывным «Дым».

Мы дружили в учебке, но потом он оказался в разведке, а я – в штурмовиках. В последнее время разведка осуществляла роль такелажников и проводников. По нескольку раз в день они ходили по этой тропе, заводили бойцов и забирали раненых. Постоянно под присмотром вражеских коптеров и под артогнем.

– Здорово, «Дым»!

– Оо, «Полярник»! Я как знал, что скоро тебя встречу! Предчувствие такое было, что на днях тебя эвакуируют!

– «Броню» не видел?

– Не пересекся, но слышал, что он триста, его отправили в госпиталь. Ты как?

– Контужен, но живой.

– Красавчик! Ладно, надо быстрее идти.

– Заменишь меня с раненым? Я еле иду.

Теперь задача намного упростилась: я тихонько похрамывал за проводником, сзади тащили раненых. По тропинке случайно пнул какую-то бутылку, она оказалась наполовину полной, хоть и замерзшей… Это был настоящий подарок. Я жадно сделал несколько глотков, силы сразу прибавились, и передал ее раненому:

– Держи воду, только ребятам оставь.

На следующей небольшой остановке я дал попить парням. На дне остался лед, я разломал его руками и по пути заглатывал маленькие куски холодного льда. Это было блаженство.

Мы сделали большую остановку на «Буденном». Старший этого блиндажа – радушный пожилой санитар. В его теплом укрытии были кровати, стулья и даже был свет. Он угостил всех чаем и сигаретами, осмотрел раны, мне дал какую-то таблетку. Об этом человеке остались самые теплые воспоминания. В обустроенном им блиндаже ты восстанавливаешься не только физически, но и морально. Иногда доброе слово и кружка горячего чая дороже всех богатств земных.

Спустя небольшое время мы уже на «ноле». Было немного времени пообщаться с «Дымом». На войне проявляется характер человека, и мне бросилось в глаза, что за последние недели «Дым» стал как бы упрямее и тверже. Он решительно командовал бойцами, которых заводил, всегда вел себя бесстрашно. Но его хорошее чувство юмора никуда не делось, он так же шутил про нашу ситуацию и даже про себя.

– Как ты тут служишь, расскажи? – спросил я его.

– Нашел себе броник полегче и гоняю по этому лесу каждый день, уже каждый кустик знаю, – рассмеялся он.

– Налегке ходишь, без автомата?

– Да, иногда и броник не надеваю, лишний груз.

– Ну ты даешь. Прилетает же на тропу.

– Ну а что поделать. Иду просто в одном ритме, главное – дыхание не сбить. Каску надел и вперед, молитву только читаю. А дальше уже как судьба будет, – снова смеется он.

– Слушай, «Алладина» не видел?

– Видел. Приперся к нам на «ноль» с каким-то коптером, его вернули на ПВД. «Полярник», я знаю, что он вас там бросил, но ты, как увидишь, его не трогай, не надо. Он своеобразный человек, Бог ему судья.

– Обещаю.

Старший позиции с позывным «Старый», крикнул, что приехала «буханка» для эвакуации, нужно грузиться.

– Уже приехала? – переспросил я.

– Ну конечно, у нас все четко и быстро, – улыбнулся «Старый».

– Слушай, «Дым», – обратился я к нему, – я принес нож американский, это трофей «Брони». Оставь его при себе, потом заберу.

– Да без проблем.

Мы по-братски попрощались, нас загрузили в «буханку», дали две полторашки воды (за что огромное им спасибо!) и отвезли в полевой госпиталь.

В полевом госпитале царит своя атмосфера: бегают врачи, медсестры, постоянный поток раненых, кому-то делают операции, кто-то сидит и ждет эвакуации.

Я подошел к медбрату и спросил, видел ли он бойца с позывным «Броня». Его фамилию я не смог вспомнить, впрочем, как и свое ФИО вспомнил не сразу. Мне сказали раздеться по пояс, осмотрели.

– От чего контузия? Что прилетело?

– Я не помню, что прилетело последним, – спустя секунду добавил: – Нас раскатывали из всего.

– Понятно. Поедешь в госпиталь на неделю, подлечишься. Вот тебе таблетки, здесь написано, как принимать.

– Спасибо, – поблагодарил я и задумчиво добавил: – Я единственный из блиндажа с контузией, остальные двести и триста.

Весь чумазый, грязный, худой, в одной футболке, я сидел на лавочке с таблетками в руке и смотрел в одну точку. В это время привезли тяжелого, молодого парня, вся одежда была в грязи и крови. Группа эвакуации быстро перенесла его носилках. Один из врачей подошел к нему и говорит:

– Он же уже двести, не дышит! Зачем привезли его?

– Как не дышит? Только что дышал!

– Упаковывайте его.

Группа эвакуации взяла черный мешок и стала перекладывать тело. «Как обидно, парень не дожил совсем немного. Ну хоть тело у родных будет», – подумал я.

На соседнем участке фронта, где идут такие же интенсивные бои, бойцам давали задачу принести хоть какую-то часть тела «двухсотого», чтобы отправить ее родственникам.

Ко мне подошла медсестра:

– Вас осмотрели?

– Да.

– Пройдите туда, там можете попить чай и прилечь.

Я обрадовался и похромал в отдельное помещение. Здесь стояли двухъярусные кровати из носилок. Почти все были заняты. Кто-то лежал с трубками в животе, кто-то бодро бегал пить чай. Слева стояли баулы с одеждой из гуманитарки, справа – полки с книгами. Я взял гражданские черные штаны, тапочки и какую-то книгу. Заварил чай, поел печенья. В первый раз за последние две недели сходил по большому в туалет и лег спать.

Свет был постоянно включен, окон не было, определить, какое сейчас время суток, не представлялось возможным. Наверное, под утро нам сказали собираться – эвакуируют дальше.

В ГАЗ-66 сначала погрузили тяжелых, потом нас. Я оказался ближе ко входу. Фронт был недалеко, и чтобы не попасть под дрон «камикадзе», водителю нужно ехать максимально быстро по разбитой дороге. Он заранее предупредил: «Парни, простите, будет очень трясти, но другого выхода нет». Впрочем, парни не оценили, особенно лежачие, и материли его всю дорогу всеми словами, которые знали.

После часа тряски мы приехали во второй госпиталь. Я начал приходить в себя. Здесь работала мобильная связь. Нужно связаться с родными, сообщить им, что я жив, но телефон было найти сложно, тем более звонить здесь запрещено.

Система эвакуации на войне происходит следующим образом. Тяжелораненых стараются отправить сразу в Россию (вертолетом, самолетом), остальных переводят из одного госпиталя в другой в зависимости от степени ранения, осложнений, количества свободных мест. Нетяжелые могут сменить до 10 госпиталей, пока их либо отправят в Россию, либо, подлеченных, вскоре снова обратно на передок. В каждом пункте ты заново проходишь осмотр, твоя судьба зависит не только от тяжести увечий, но и от настроения врача. Диагноз может измениться несколько раз.

Так же и в моем случае врач, проводивший осмотр, отменил решение прошлого врача и сказал, что я поеду лечиться в расположение своей части. Спустя несколько часов за мной приехал наш военный медик с позывным «Учитель». Это опытный вагнеровец, который всегда относился к нам со вниманием. На НПВ он делал ежедневный обход, спрашивал про здоровье, давал лекарства, какие у него были.

Он забрал меня и еще одного товарища с позывным «Клаус», и мы вернулись в место дислокации.

– Все нормально будет, парни: сделаем вам по 5 капельниц от контузии, я скажу, чтобы вас в это время не ставили в наряды.

– Спасибо, док! А когда будет баня? Три недели не мылись.

– Через два дня, раньше не получится.

На ПВД нас первым делом привезли к штабу отметиться. Получив телефон (который сдавал ранее), я сразу же его включил, но позвонить родным сейчас не было возможности. Мне сразу же в штабе выдали броник и каску. Бронежилет достался хороший, с защитой паха и плеч, раньше он был у «Учителя». На каске был изображен языческий символ, но особо выбора не было, пришлось ее взять.

В это же время моя жена, которая не получала от меня известий несколько недель, зная, что мой телефон сейчас выключен, по какому-то предчувствию позвонила мне. Она очень долго меня ждала, и терпеть разлуку больше не было сил. Услышав гудки, не поняв, что происходит, испугавшись, она скинула и начала писать.

Я еле ходил, но теперь на мне снова были бронежилет и каска, и выдали еще баул с личными вещами, под которым я еле переставлял ноги.

На выходе со склада я встретил «Алладина».

– Здорово, «Алладин»!

– Привет, «Полярник»! – с недоверием он посмотрел на меня.

Я вспомнил просьбу «Дыма» и сменил тон:

– Ты куда пропал-то?

– Я шел за продуктами, нашел украинский дрон, подобрал его и решил отнести командиру.

– Зачем?

– Вдруг там важная информация.

На самом деле поднимать какие бы то ни было коптеры нельзя, либо делать это надо очень осторожно. Нередко противник начиняет их взрывными устройствами, которые взрываются при контакте, или обмазывает ядовитыми веществами, которые впоследствии вызывают сильное отравление.

Я не стал ему больше ничего говорить и потихоньку пошел в располагу.

В современной войне важным принципом является рассредоточение войск. Любое скопление военнослужащих легко считывается разведкой, и по нему оперативно наносится удар каким-нибудь «хаймерсом» или чем-то подобным. Чем ближе группировка находится к ЛБС, тем меньшими группами нужно находиться. В нашем случае мы жили в нескольких покинутых людьми, заброшенных зданиях. На окнах осуществлялась светомаскировка (обычно они просто забивались наглухо), исключался ночью свет фонариками, и минимизировались все перемещения личного состава. Тем не менее со временем противник нас обнаруживал (возможно, не без помощи местного населения) и направлял к нам дрон «камикадзе» или отрабатывал артогнем. Приходилось менять место дислокации.

В этот раз меня поселили в новое здание. Внутри была выкинута вся мебель и везде постелены на пол карематы. Слева стоял стол с продуктами: тушенка, кабачковая икра, вафли, «роллтоны» и чай. Помещение отапливалось одной тепловой пушкой, которая еле грела, причем, если включаешь чайник, ее нужно выключать, чтобы не коротнуло.

Конечно, первым делом я позвонил жене и маме. В их голосах от переполнявших чувств проскакивали нотки радостных слез. Я не представляю, как тяжело нашим родным ждать нас дома. Воин свыкается, смиряется со своей судьбой, проще смотрит на смерть и готов к ней, но твои родственники не готовы это принять. Их внутренне разрывает от тревоги. И как им объяснить, чтобы не переживали так сильно, если действительно с тобой сейчас случается все самое страшное, что только можно представить. Ведь война – это ад на земле, в котором возможно все, что только может придумать человек.

Я успокаивал их, что у меня все хорошо, я жив, здоров. Супруге рассказал, что была легкая контузия, но сейчас уже пришел в себя. Уверял, что и дальше со мной ничего не случится. Это большая радость – услышать родной голос, и такая же большая грусть, что ты не можешь быть рядом.

Я расположился в смежной комнате со знакомым мне бойцом «Парашютом» и двумя якутами. Один из якутов, когда увидел мою каску, изменился в лице:

– Откуда у тебя эта каска? – с удивлением спросил он.

– В штабе дали.

– На ней изображен якутский оберег, он приносит удачу. Отдай ее мне?

– Без проблем, найди замену, отдам тебе ее.

Мне нужно было на рынок – исполнить наши с «Броней» планы: поесть шашлыка, закупиться минералкой (пить хотелось очень сильно) плюс купить теплые штаны (на улице была минусовая температура), перчатки и рюкзак. Но сил туда идти не было, и я договорился с «Клаусом» сегодня сходить только на капельницу.

Медчасть располагалась в другом доме. Старший блиндажа запросил по рации:

– Два бойца на капельницу через 15 минут[12]…

– Принял. Пусть идут.

В медпункте нас встретил добродушный пожилой врач. По национальности он был, наверное, узбек, но старого советского воспитания, прожил большую часть в жизни в Сергиевом Посаде. Когда началась война, он, кандидат медицинских наук, пошел добровольцем, обменял кабинет и должность на военную форму рядового. Нам было непривычно встретить на войне человека, который относится к тебе с такой теплотой и заботой. Он действительно любил свою работу и со вниманием относился к каждому страждущему. Именно таким и должен быть врач.

После капельницы мне значительно полегчало, я стал лучше ходить, появились силы, аппетит, и настроение улучшилось. За прошедшие 12 дней я похудел на 9 килограммов. В нашем доме я постоянно ел тушенку и «роллтон», но больше всего хотелось именно пить. Это было невероятное чувство – можно есть и пить сколько хочешь. По пути из медпункта мы с «Клаусом» зашли в магазин, я взял фруктов и овощей для салата. Но до салата дело не дошло, помидоры и огурцы я съел по одному, поделившись с товарищами.

В помещении было холодно. Я залез в одежде в спальник и отдыхал. Немного работал интернет, здесь можно пользоваться телефоном. Мы переписывались с женой, она делилась своими переживаниями и размышлениями, я ее успокаивал:

«Все в руках Божьих. У меня пока все хорошо. Надо радоваться тому, что все сейчас хорошо. Желаю тебе чувствовать радость, а не грузить голову чем-то ненужным. Я, например, голову ничем не гружу, только молитва. И делаю то, что мне говорят».

«Ты нам очень нужен, нужен многим людям, которые с тобой близки, нужен этому миру – еще много чего предстоит сделать. Пожалуйста, береги себя».

Здесь и сейчас мне стало ясно, что, уходя добровольцем, ты обрекаешь на страдания не только себя, но и своих близких. Тебе тяжело, но близким тоже тяжело по-своему. Дай Бог, если ты вернешься живым, а если нет? Это запустит неотвратимый и глубокий процесс горя в жизни близких людей, которые теперь будут жить в новой реальности, без тебя.

«Любимая, я хотел попросить у тебя прощения за все. Когда чем-то обижал тебя, был не прав, раздражал тебя. Прости, что поехал сюда и обрек всех нас на страдания. Ты знай, что все это пройдет и потом будет все хорошо!»

«Все, что было, совсем не имеет теперь для меня значения, я ни на что не обижаюсь на тебя уже. Ты мне очень дорог. И ты меня прости. Я тебя люблю и обязательно дождусь живым и здоровым. Господь сохранит тебя».

«Бог очень добр, и он меня спас множество раз. Было очень много опасных моментов, а как-то вечером я заполз живой в блиндаж, весь в грязи упал на товарищей и так возопил в душе, что это невозможно было вам не услышать. Я перебирал в памяти всех родных и близких, благодарил за молитвы. Я больше всего думал о тебе, что, когда я приеду, мы будем вместе все делать и будет все прекрасно!»

«То, что происходило с тобой, страшно даже представить. Спасибо Богу и тебе за твою силу духа! Ты мне последние дни часто снился. Я чувствовала твое состояние. Два дня во сне ты был рядом, но практически не шевелился, как будто твои движения были чем-то ограничены и ты был сильно измотан, устал. Ты прижимался к стене и хотел быть незаметным. Я благодарна Богу, что могу тебя видеть во сне. Я очень сильно молюсь о твоем душевном состоянии. Я представляю, насколько сложно видеть все, что ты там видишь, и делать то, что ты делаешь».

«Да, я хотел быть незаметным. Я крался».

И далее:

«Не беспокойся о моем состоянии. Сейчас у меня очень чистое и хорошее душевное состояние. А сейчас, когда я в тепле и сыт, у меня все отлично!»

«Когда тебя снова отправляют?»

«Сказали, неделю-полторы меня трогать не будут. Плюс через десять дней привезут гуманитарку, которую я организовал, поэтому наверняка скоро не отправят».

«Так все это страшно».

«Когда я шел туда в первый раз, ничего не знал, но теперь я там знаю что и как. Прорвемся, не переживай».

Я обустроился спать и проспал до утра. Было холодно, но это казалось полной ерундой после сырого холодного блиндажа. Когда я встал с пола, сильно закружилась голова – последствие контузии. Несколько минут ушло на то, чтобы понять, где я нахожусь, и прийти в себя. Очень сильно при ходьбе шатало из стороны в сторону. Теперь такое состояние стало регулярным. Уже по прошествии месяцев, когда я был дома, регулярно просыпался по ночам, не понимая, где я нахожусь. Мысленно мы остаемся на войне, в своем блиндаже.

На второй день я также отъедался, много пил и лежал. На рынок сил снова не было, решили отложить на завтра. Как раз завтра планировалась баня, которую я очень ждал.

Несмотря на обещание, меня поставили на дежурство с 12 до 3 часов ночи, совместно с «Клаусом».

Вечером на обход к нам пришел начальник караула с каким-то парнем. Это оказался новый старшина. Раньше он был в разведке (проводником), потом на «нуле» упал с лестницы и повредил колено. Его назначили на должность на ПВД. Я предложил чаю, у них был с собой сникерс, который мы разделили.

– Парни, – обратился старшина, – у нас новые правила, теперь все передвижения в пределах зданий до 13 часов. И только по два человека. Как всегда, по рации отпрашиваемся. Кто нарушает правила, будет сидеть в яме.

Ямой у нас был подвал одного из домов – обычное земляное углубление под полом, где раньше хранили картошку и банки с соленьями.

Меня это рассмешило:

– Ты нашел чем пугать – ямой! Да после того, где мы были, любая яма покажется курортом!

Он как-то замялся и перевел тему. Мне подумалось, что он сам не был на тех позициях, где были мы. Пугать штурмовиков ямой – это просто смешно.

– Слушай, начкар, – обратился я к начальнику караула, когда он уже собирался уходить, – мне штаны нужны теплые, это у кого спросить?

– Это ко мне. Но у нас нет сейчас.

– На складе нет?

– Там как бы есть, но мы не выдаем.

– Это как так?

– Хочешь штаны тебе дам «двухсотого»?

– Зачем мне «двухсотого»? Мне нормальные нужны.

– А они нормальные. Я сам в штанах «двухсотого» хожу, с вещевого склада, – ответил он, показывая на них.

– Не, спасибо, я на рынке куплю.

«Хоть бы постеснялся говорить, что в штанах “двухсотого” ходит!» – подумал я про себя.

До наряда надо было немного поспать. Я зашел в нашу комнату и увидел задумчивого «Парашюта».

– О чем думаешь?

– О том, что я не выйду в следующий раз живым со штурма.

– Ты зря так говоришь. Как ты думаешь – так в жизни и случается. Я советую тебе пересмотреть свои взгляды.

– Смотри. Я был на двух штурмах. В первый раз у нас из тройки один двести, один триста. И во второй раз также. Оба раза я выходил живым. По статистике, я не переживу третий штурм.

– Все в руках Божьих. Переживешь! Два раза Бог тебя спас и в третий спасет. Просто надо верить и делать то, что должен.

«Парашют» молчал, погрузившись в свои размышления.

– Может быть, все от случая зависит, а не от Бога?

– Просто ты еще этого не понял. Если бы все управлялось случаем, то мы бы не пережили все то, что прошли.

Я помню, как он пришел к нам после первого штурма. Весь грязный, трясущийся, на нем не было лица. Мы с ребятами обступили его со всех сторон, чтобы услышать, как он сходил на БЗ. Он подробно рассказал, как они заходили, как штурманули бетонный бункер, взяли пленного, пережили обстрел, откатились. Все были раненые и контуженые, на нем – ни царапины.

В этих случаях я вспоминаю одного моего друга. Подписав контракт на 3 месяца в «Ахмате», он из 90 дней провел на штурмах около 80. Это были активные штурмовые действия на самом на тот момент напряженном участке фронта. Он был гранатометчиком – приоритетной целью для противника, и, это поразительно, он не получил ни одного ранения. Обычно штурмовики столько не живут, но есть какие-то невероятные исключения. Ничем другим, кроме как чудом, это объяснить нельзя.

Поспать толком до смены не удалось. Я попросил у товарища автомат (мне еще не выдали новый) и ушел дежурить. Охрана ПВД не такая строгая, как караульная служба, но, конечно, более опасная. Пока один дежурит, второй боец может пойти перекусить или в туалет. Важно лишь внимательно наблюдать и держать автомат наготове.

Накануне намело немного снега, сейчас снова стало теплеть. Мы с «Клаусом» стояли под маск-сетью и общались. Он рассказал, что последние дни они были на Двойке и их тоже травили газом:

– На нас скинули сразу три газовые гранаты. Мы закрывали щели как могли, но все равно многие сильно траванулись, чуть не до смерти. Но выкурить нас им все равно не удалось. У меня после этого голос какой-то хриплый стал. Никак не проходит.

– Наверное, уже не пройдет. Газом активно травили в Первую мировую войну. Говорят, у Гитлера был такой голос, потому что он тоже газом надышался. Причем, заметь, фашисты, какими бы зверюгами ни были, во Вторую мировую газ не использовали, в отличие от хохлов.

Послышался грохот гусениц. Мы выглянули за забор и увидели танк Т72Б3 с «мангалом», проезжающий по асфальту.

– Ты видел на передке танки?

– Нет, ни одного.

– Я тоже. В боях нашей интенсивности танки работают издалека. А если кто и доезжает до передка, то быстро превращается в груду металла.

Так прошел час за часом. Оставалось 15 минут до конца смены. Я уже представлял, как скоро лягу в спальник и высплюсь, в то время как к воротам подъехала «буханка». Установленным порядком я запросил пароль.

– Открывай давай! Не знаю я пароли, – крикнул ротный. Он действительно никогда не знал пароли.

Проходя мимо нас, он посветил мне фонариком в лицо и сказал мне тоже зайти в дом. Включил свет, всех разбудил, сказал собираться «по боевой» всем, кроме нескольких бойцов.

– Так, «Полярник», тоже собирайся.

– Я ж только вчера приехал с контузией. Мне еще капельницы делать.

– Ничего не знаю, собирайся. У меня людей нет, выгребаю всех, кого можно.

– У меня даже автомата нет.

– Выдадим.

Еще у меня не было теплых штанов и перчаток. Пришлось надеть на себя все штаны, которые были, включая гражданские, полученные по гуманитарке. Перчатки дал один из мужиков, который оставался на ПВД. Я их ему уже не верну.

В суете я лишь успел написать супруге короткое сообщение: «Поехал».

7. Ледяной дождь

Шел ледяной дождь. Мы шли в темноте вдоль дороги к штабу. В голове еще теплилась надежда, что нас отправят не сегодня и будет время нормально подготовиться к БЗ.

Когда мы пришли в штаб, под маскировочной сеткой во дворе уже было много народу. Сегодня вызвали всех оставшихся боеспособных, чтобы отправить на штурм. Бойцы курили, поправляли амуницию. Кто-то молча стоял и смотрел в одну точку.

Мимо проходил ротный.

– Ротный, мне бы автомат получить.

– Сейчас организуем. Пойдем.

Сонный оружейник возился в кладовке, в которой лежали автоматы.

– Че там копошишься? Давай сюда автомат быстрей, – скомандовал командир.

Мне дали автомат. Я осмотрел его, опробовал – работал нормально. Основание приклада было заклеено красной изолентой, но не потому, что было сломано, а для того, чтобы можно было быстро отличить от остальных. Сбоку был номер и надпись: 1983. «Ровесник моему старому», – подумал я. Советский автомат не подведет.

Во дворе в это время раздавали боеприпасы. Я взял по обычаю 7 магазинов. Оружейник принес ведро с гранатами. «Вот теперь я возьму с собой гранат нормально!» – обрадовался я и засунул их в специальные подсумки на бронике.

Я пересекся взглядом с медиком, он подошел ко мне и потянул за лямку броника.

– Только попробуй мне не вернуться! Чтоб живым вышел, понял? – угрожающе-ласково, заикаясь (он был сильно контужен), произнес он.

– Вернусь, обещаю!

– Обезболы получил?

– Еще нет.

– На, держи два тюбика: нефалгин, нефопам и еще лоперамид.

Принесли сигареты, упаковки с водой, тушенкой и сникерсы. Я был без рюкзака, поэтому взял только сигареты, сникерс в карман и попил воды.

– Построение! Строимся по группам!

У меня группы не было, поэтому остался стоять с краю. Среди всех я знал только пару человек, но они уже были в других группах. Ко мне поставили еще двух бойцов и назначили старшим штурмовой группы. Я впервые видел этих парней, но позывной одного слышал – он был в «черном списке» у ротного за «косяки».

Ротный подошел к моей тройке:

– Так, мне что-то не нравится!

– Что?

– Вот эта лента красная на твоем прикладе, убери! А вы, двое, – обратился он к моим подчиненным, – только попробуйте запятисотиться еще раз, я вам этого не прощу!

«Хорошая у меня группа…» – подумал я.

Писарь, такой же сонный, как и оружейник, пытался записать на бумагу все группы, но путался.

– Чего тупишь? Отправлять уже надо, сейчас сам на передок пойдешь! – лютовал командир.

В итоге все были построены, переписаны, готовы к отправке.

– Товарищ командир, группы готовы! – доложился ротный по рации.

– Ты косячник! Знаешь, где накосячил?

– Нет, не помню. Если в чем виноват – извините! – неуверенно сказал он в ответ.

– Так, пусть все ждут, скоро вызову к себе старших троек.

Дождь не прекращался, и мы зашли в дом. Старшие троек расположились на стульях, ящиках с боеприпасами, остальные стояли в коридоре.

Все закурили и молча сидели, думали о своем. Для многих это было первое боевое задание, но я уже знал, что нас там ждет.

Страха не было. Я знал, что оттуда можно выйти только 300 или 200. Но было все равно. Как будет, так будет. Я сделаю все, что от меня зависит. А выйду ли я оттуда или вообще не выйду – на то воля Божья.

Мы ждали, наверное, час. Наконец нас вызвали. Все горизонтальные поверхности покрылись гололедицей. Мы скользили по льду, добираясь до уазика. Погрузились внутрь, доехали до жилого дома, в котором жил комбат.

Внутри была комфортная атмосфера жилого дома. Чисто, сухо, тепло, висят ковры. Даже непривычно, что так можно жить. Нужно разуваться перед входом. Комбат встретил нас, поздоровался с каждым за руку, отвел в общую комнату.

– Значит, смотрите, мужики, – показывая на карту на планшете, сказал он, – задача плевая. Вот это позиции наши. Вот в этой лесополосе, она называется «Лисий хвост», сидят хохлы. Перед вами зайдет рота из другого подразделения, штурманет эту половину. Ваша задача – запрыгнуть в лесополку посередине и добить пару блиндажей. Тут стоят три «бэхи»[13], доходите до них и идете под углом 90 градусов. Если все пройдет успешно – вас всех представят к госнаградам.

Везде, где говорят «представят к госнаградам», пахнет жареным. Значит, задача у нас будет не «плевая», а самая рискованная. К тому же человеку, который уже не первый раз, понятно, что взять наскоком половину километровой лесополосы, тем более на нашем участке фронта, нереально.

Мы провели там не более 5 минут, вернулись в штаб. К нам запрыгнули оставшиеся бойцы и выдвинулись на «ноль». Со мной в машине ехал «Парашют», штурмовик со стажем.

Сама по себе дорога на «ноль» уже таит опасности. Она постоянно просматривается противником. Не раз дроны «камикадзе» здесь догоняли машины: то слева, то справа проселочной дороги стоит сгоревшая техника. Поэтому по ухабам нужно ехать с большой скоростью, чтобы успеть проскочить. Сегодня к этому добавилась дорога, как каток.

Доехали мы без происшествий. «Нолем» у нас был бетонный заброшенный дом из нескольких этажей, в большом подвале которого был обустроен лагерь. Внешне это выглядело так, что здание безлюдное, но внутри кипела жизнь. Стояла буржуйка, были оборудованы деревянные нары для отдыхающих. Здесь базировались старший точки, опытный командир с позывным «Старый», проводники, такелажники, группа эвакуации.

– «Полярник», это опять ты, что ли? – узнал меня «Старый». – Тебя же только недавно эвакуировали!

– Да, и вот я снова тут! – посмеялись мы.

– Сейчас тропу сильно обкладывают, парни. Выходить нельзя. Пока располагайтесь. Советую поспать, пока есть возможность.

Сам он не спал сутками. Он проводил в этом подвале дни и ночи, не видя солнечного света, координировал по рации заход групп и эвакуацию. Из разговора я узнал, что он мобилизованный, звание какое-то невысокое. Но высокая ответственность. Он делал свою работу профессионально и с огромной самоотдачей. Ежедневно через него проходили сотни бойцов. Его группы эвакуации спасли очень много жизней.

На таких самоотверженных бойцах, как «Старый» и «Везунчик», держится эта война. Без официальных должностей, без званий, без наград они держат эту войну на своих плечах. Настоящие русские боевые командиры.

Тем временем каждой из штурмовых групп дали проводника и приказали ждать.

Здесь я снова встретился с моим товарищем «Дымом». Мы были рады встрече. Он только пришел из «Михалыча» и снова куда-то уходил. Разрешил мне отдыхать на его месте. Я скинул броник и прилег на его спальник. Решил подремать, как советовал «Старый», я этой ночью еще не спал.

Время тянулось медленно. Я просыпался покурить, перекусить сухпайком.

Утром пришли несколько солдат и доложились «Старому». Между ними завязался такой разговор.

– Нас отправил сюда командир N в группу эвакуации. Но мы работаем только днем.

– Не понял. Это почему это?

– Так наш командир сказал. У одного нога больная, у другого рука, у меня сердце.

– Ну и на хрена тогда вы сюда приперлись?

– Приказ.

– Значит, так, слушайте меня сюда! Мы здесь работаем не покладая рук в любое время суток. Основные задачи – по серости и ночью. Раненых огромное количество, их надо перевязывать, носить на себе пять километров. Все бойцы работают на пределе своих сил. Либо вы тут хреначите по полной, либо проваливайте отсюда! Командиру вашему я это же самое скажу!

Перед штурмом я пытался лучше узнать ребят из моей группы. Одного звали «Лютый», второго «Жирный». Когда «Старый» услышал позывные моих бойцов, он засмеялся:

– Получается, – говорит, – «Лютый жирный полярник».

Впрочем, Жирный был совсем не толстым.

– А чего ты позывной такой взял себе?

– Я похудел просто.

– На штурме был до этого?

– Был. Но я не дойду туда.

– А чего так?

– Боли в спине.

Второй боец был коптерщиком. Я не стал расспрашивать, как он попал в штурмовики. Но обычно такое случается за большие косяки. Он жаловался мне, что у него больное сердце и что он тоже не дойдет.

– Ну ты подумай, может, тебе сейчас об этом сказать командиру, чем потом обнаружится.

– Не, он прибьет меня.

Приходили все новые и новые группы. Ожидался большой штурм. Они заняли весь подвал и первый этаж. В подвале так сильно накурили, что, как говорится «можно топор вешать». Прогуливаясь на первом этаже, я встретил «Питона».

– «Питон», ё-моё, мы тебя найти нигде не могли! Ты где сидел?

– Где лесополка кончается, внизу.

– Нам вообще по-другому говорили. А сейчас ты куда?

– Нас только поменяли, поеду на ПВД. Недели три меня не меняли.

– Главное, что живым вышел.

Выход затягивался. Я залез в спальник «Дыма» и проспал до вечера. Проснулся из-за суеты и криков матом. Кто-то задел трубу буржуйки, она выскочила, и весь дым повалил в подвал. Все выскочили наружу, помещение проветривали.

Вскоре нам сообщили, что выходим через 15 минут. Нам выдали дополнительно белые маскхалаты и противогазы. Противник участил атаки газом.

Моя группа вышла второй. Как и ожидалось, уже через 100 метров один боец отказался идти, сославшись на болезнь сердца.

Дойдя до первой точки привала – бетонной трубы, расположились на привал. Второй боец в моей группе сослался на то, что упал на спину и тоже не может продолжить путь. Идя по ледяному катку, мы постоянно падали. Ушибы были и у меня, но я уже ничего не чувствовал. После первого БЗ я не успел восстановиться. Голова гудела после контузии, постоянно хотелось пить и есть, общая слабость после обезвоживания, больные ноги с многочисленными ушибами, синяками. Мне было все равно, я просто шел вперед. У меня приказ, и я не собирался отступать. Запятисотиться – это значит сохранить свою жизнь, но потерять честь. Я морально не готов отступать, идти на сговор с совестью. Все это какое-то безумие, то, что я в таком состоянии иду на штурм, не сворачиваю с этого пути. Это происходит как во сне. Страшный сон, из которого нет выхода. А выходов всего два: могила или госпиталь. Бог меня спас много раз, значит, двигаюсь дальше.

Здесь я познакомился с «Тихоном». Конечно, я видел его и на построении, и на «нуле», но мы не общались. Я потерял интерес знакомиться с кем-то, слишком много было новых лиц, слишком часто они менялись. Из всего состава множества групп я знал только пару человек и проводника «Дыма». «Тихон» был спокойный молодой парень, белокурый, с небольшими усами и бородой. Он, как и я, был старший группы из трех человек. У него также один боец запятисотился, и я предложил присоединиться к нему, потому мне командовать сейчас было некем. Мы познакомились, пожали друг другу руки и двинулись дальше. С нами в группе был еще «Магадан», тот самый, который был раньше на Двойке. Его я знал достаточно хорошо.

Второй перевал был на «Буденном». Мы были там недолго. Впервые на «Буденном» я видел столько людей. Все окопы, блиндажи были забиты людьми, они сидели внутри, ходили поверху, курили и общались. Готовился большой штурм. Но все изначально шло не по плану, о чем чуть позже.

«Дым» тоже заводил группу и был здесь. Он позвал меня в блиндаж. Там сидел старший другой группы.

– Скажи, ты был уже там?

– Да.

– Что нужно с собой взять?

– На штурм гранаты и боеприпасы. На закрепление – воды побольше и продукты. Боеприпасов в блиндажах достаточно.

– Спальники, карематы?

– На штурм не нужно. Лишний груз. Штурманете – у хохлов всего в достатке. Мы в их блиндаже нашли все необходимое. Только мы на закреплении были и сидели там без провизии.

Минуту подумав, добавил:

– А вообще дело – дрянь, конечно.

Комбат обещал нам, что мы идем последние, а по факту нас отправляли первыми. Сначала ушла группа, в которой был «Серый». Вторыми шли мы с интервалом в полчаса.

Была уже глубокая ночь, приходилось светить фонариками. Первый заход сюда по грязи теперь казался детским садом. Сил намного меньше, а скользкая тропа, с которой нельзя сходить, максимально усложняла путь. Сложно сказать, сколько раз мы падали и травмировали ноги, руки. В это же время то слева, то справа от тропы падали мины. Я настолько к ним привык, что перестал реагировать, если расстояние до взрыва было большое.

Первым шел проводник, потом «Тихон», я и «Магадан». У «Магадана» было немного больше времени восстановиться на ПВД и больше сил. Но возраст давал о себе знать, и его силы тоже были на исходе.

– «Полярник», «Полярник», мы не дойдем! – тяжело дыша, кричал он.

– Дойдем, все нормально будет!

– Нет, не могу идти. Надо возвращаться.

– Потерпи, тут немного осталось.

На самом деле впереди было еще несколько километров, но я подбадривал его как мог. «Тихон» и проводник далеко убежали вперед, мы с товарищем медленно, но упорно шли сзади. В какой-то момент фонарики впереди идущих совсем скрылись из вида, в то время как сбоку тропы суетились какие-то два бойца и кричали нам, чтобы мы шли к ним. Там был оборудован небольшой блиндаж. Подойдя поближе, мы разобрались, что те двое не «Тихон» и проводник, а мы не те, кого сюда звали. Время и силы были потеряны, мы принялись догонять «Тихона».

Есть такое выражение «смертельная усталость». Настоящая смертельная усталость испытывается именно в такие моменты. Это когда все человеческие силы закончились, но права сдаваться нет. Я прекрасно понимаю «Магадана», который был готов повернуть назад. И никогда не осуждал его за эту минутную слабость. У меня в этот момент какая-либо рациональность была отключена в голове, а у него еще работало чувство самосохранения. Нормальное человеческое чувство самосохранения.

Бывают ситуации, когда смерть кажется лучше плохой жизни. Когда все человеческие силы на максимальном пределе, ты думаешь, что сейчас лучше умереть.

С человеческой точки зрения смерть – это абсолютное зло. Но с точки зрения вечности это вовсе не так. Да, потеря близкого – это большое горе для родных умершего. Но относительно самого умершего не все так однозначно.

Вопрос, на который мы никогда не будем знать точного ответа: почему одного конкретного человека Бог забирает, а другого оставляет в живых? Немного приоткрывает эту тайну житие преподобного Варлаама Хутынского, новгородского святого.

Однажды, ехав через мост, он увидел, как осужденного преступника собираются казнить. Он попросил смилостивиться над ним, и его отпустили. В другой раз, снова увидев казнь, он не останавливаясь проехал мимо, и даже просьбы родственников не смогли его уговорить ходатайствовать об освобождении заключенного.

Его спросили, почему он так поступил, на что был дан ответ: «Судьбы Господни – бездна многа. Господь всем хочет спасения и не хочет смерти грешника. Первый был осужден справедливо, но после осуждения сознал свои грехи, и Господь избавил его от смерти через мое недостоинство, чтобы дать ему время раскаяться и загладить свои грехи, что он и исполнил в обители. Второй же был осужден невинно, но Господь попустил ему умереть, чтобы впоследствии он не сделался дурным человеком; теперь же, умерев невинно, он получил от Господа венец мученический».

Таким образом, мы видим, что человек смотрит настоящим моментом, своими мыслями и чувствами, Бог же рассматривает нашу жизнь вне временной перспективы и знает, что для нас лучше. В конечном счете смерти нет. Есть переход в другое состояние.

Когда-то Господь сказал пророку Самуилу: «Люди смотрят на лицо человека, а Бог смотрит в сердце». Некоторые говорят, что Бог забирает именно в тот момент, когда душа человека наиболее к этому готова. Но это тайна Божия. А в конкретный момент от нас требовалось одно: настойчивость, настрой жить и не сдаваться. Как человек себя настраивает, так и случается. Когда ты думаешь, что ты погиб, – так и будет. Думаешь, что все преодолеешь, – выживешь. Я много раз это видел на войне.

Сдаваться я не собирался. Мы преодолели лес, «открытку» и дошли до «Михалыча». Проводник опять куда-то пропал. Я крикнул «Магадану», что блиндаж близко, нужно быстрее залазить внутрь. Я забрался, и на душе стало легче – до первой точки добрались!

– А где «Тихон» и проводник?

– Тут нет таких! Что вы все сюда прете, на «Михалыча»? Ваши, наверное дальше пошли.

– Ё-моё. Они, наверное, на «Вишне».

К нам залез «Магадан».

– А «Везунчик» здесь?

– Да, тихо, он спит.

– Я понял. Мы пошли дальше, парни.

А наш старший группы действительно уже ждал нас на «Вишне».

Я был впервые в этом блиндаже, он был не похож на «Михалыча»: это была вырытая прямоугольная яма с необшитыми земляными стенами. Вход был пологий, залазить сюда можно только вперед ногами.

– Сколько вас всего?

– Трое.

– Сейчас еще к вам двоих присоединим.

– Вода, продукты есть?

– Есть немного.

– Еще принесем, подождите.

– Да зачем нам, мы ж на штурм идем. Главное, гранаты есть.

– Приказ вас обеспечить всем.

Нам принесли рацию. «Тихону» некуда было ее положить, он привязал ее каким-то шнурком к бронику. Пришли еще двое бойцов.

– Как зовут вас, мужики? – спросил я.

Они сказали позывные, но я их не запомнил.

Комбат «Грозный» связался с «Тихоном» по рации:

– Готовность пять минут и на выход.

Мы еле дошли сюда, еще не успели прийти в себя. «Тихон» обвел нас взглядом.

– Пять минут мало. Дай 20 минут.

– Зачем вам?

– Отдышаться.

– Десять минут и вперед. Вас проводят до «бэх». Как выйдете на поле – свяжитесь.

– Принял.

Через пять минут принесли продукты. Особо никто не хотел их брать, реально оценивая наши шансы выжить. Я положил рис с тушенкой и полюбившееся мне яблочное пюре в карманы штанов.

Мы закурили и молча сидели, смотря в пустоту.

8. Штурм

Все шло не по плану, во всяком случае, не так, как нам было озвучено. Те, кто должен был штурмовать первым, идут за нами. Первая группа из нашей роты уже ушла. Нас отправляют сейчас. Задачей было перейти через открытое поле, которое полностью просматривается и контролируется противником, и вклиниться ровно посередине лесополосы, кишащей врагами.

Мы молча сидели и смотрели друг на друга. Все понимали, что это путь в один конец.

Каждый, кто идет на штурм, готов умереть. Кто не готов, становится отказником, «пятисотым». Мы были готовы. Во всяком случае, я так думал про всех.

Теперь понятно выражение «перед смертью не надышишься». Удивительно, какой глубокий, порой роковой смысл могут принимать для нас повседневные разговорные фразы. Хотелось так посидеть лишнюю минуту, быть может, ты так продлеваешь жизнь на это время.

Но нам нужно выходить, и «Тихон» скомандовал: «Идем!»

Я бежал по канаве последним, сильно отставая. За мной замыкал группу проводник. Светить фонариками было нельзя, мы находились для противника как на ладони. По пути я в очередной раз поскользнулся, упал и сильно ударил ногу о ствол дерева, который не было видно в темноте. Удар пришелся по тому же месту, которое несколько дней назад я ударил о снаряд. Замыкающий проводник крикнул первому:

– У нас проблемы, кажется, один не дойдет.

– Что с ним?

Лежит, наверное, перелом. Что делать?

– У нас приказ, идем дальше!

Мне было уже все равно, что делать, я встал и, хромая, побрел дальше.

Когда идешь на штурм, нужно не только быстро анализировать и соображать, нужна в каждом действии помощь Божья. Некоторые называют это словом «везение», но везение не указывает на свой первоисточник. В этом мире все до мелочей управляется и зависит от Бога. В Библии сказано, что ни один волос не упадет с головы человека без воли Отца Небесного. Можно укрыться от снаряда и быть убитым одним лишь осколком либо попасть под шальную пулю, наступить на мину. На этом поле везде могли быть мины, неразорвавшиеся снаряды, и они были здесь в большом количестве.

Один мой товарищ месяц назад подорвался на кассетном боеприпасе. Он выглядит как металлический шарик, взрывается при легком прикосновении. Бойцу повезло – лишь оторвало пальцы на ноге, могло быть хуже.

На свежем снегу слабо виднелся след, оставленный прошедшими товарищами, нужно было идти только по нему, чтобы не подорваться.

Проводники оставили нас, показав, в какую сторону идти. Мы бежали вперед. «Не беги рядом. Дистанция!» – кричал я какому-то бойцу возле меня. Под ногами хрустел тонкий слой наста – верхняя часть снега, превращенная в лед. По пути попадалась какая-то высокая трава. В полной темноте ничего не было видно, только еле виднелась едва различимая спина впереди бегущего бойца. Мы запинались о кочки, падали в воронки от снарядов. Сил уже не было. Остались только волевые качества. Все было как во сне. Черное небо нависало и сдавливало. Холодный ветер пронизывал насквозь. Снег, автомат и темнота. Страха не было. Но какие же чувства и мысли у человека, идущего в последний раз в бой? Не было ни чувств, ни мыслей. Все мысли заменило слепое повиновение приказу, а остатки чувств выдавила интуиция, которая включается в такие моменты. Мне было все равно, что сейчас случится, я иду на штурм врага. И лишь молитва в голове не прекращалась: «Господи, помилуй, Господи, помоги!»

Посередине поля командир группы остановился. В нескольких метрах от него встали два бойца. Я, автоматически на глаз отмерив расстояние, остался метрах в семи от них. Пятого бойца не было. Все присели, чтобы уменьшить силуэт.

– «Грозный» – «Тихону». «Грозный» – «Тихону». Мы вышли на поле, нас трое.

– Четверо, – крикнул я. В темноте не было ничего видно. – Я здесь!

– Кто еще?

– «Полярник».

– Прием, нас четверо. Куда дальше?

– Что перед собой видите? – ответил голос по рации.

– Ничего не видно. Метрах в ста лесополоса противника.

– Там где-то слева от вас наша группа, видите их?

– Нет.

– Кричите: «Русские!», идите на их голос.

Командир группы на пару секунд задумался. Что-то кричать в этой ситуации – значит выдать себя.

– Принял, – ответил в рацию Тихон.

– Русские! Русские! – заорал командир, но никто не отозвался.

– «Грозный» – «Тихону». Я кричал, никто не отозвался.

– Кричи еще.

– Русские! – громко крикнул «Тихон».

Позже я встретился в госпитале с бойцами из первой штурмовой группы. Я узнал, что они прошли по полю левее, фактически зашли в тыл противника, как ДРГ. Проходившие мимо украинцы приняли их за своих. Они запрыгнули в окоп, застрелили двух негров и откатывались назад, потому что там закрепиться вчетвером было невозможно. Стрельба и убийство негров в тылу противника вызвало панику. Муравейник был разворошен. Украинцы забегали между блиндажами. Группа отходила и как раз в это время услышала наши крики. Но поскольку они не знали, кто это кричит, то промолчали в ответ. В это время в нас полетели пули.

Из правой стороны лесополосы по нашей группе пустили автоматную очередь, пули просвистели в воздухе. Все бойцы упали на землю, заняли оборону. Пока я принимал положение лежа, в голове проскочила мысль: «Как ложиться, тут же везде мины? Но если не лечь – пристрелят». Этот диалог с самим собой длился буквально мгновение, через секунду я уже лежал на земле. После занятия положения лежа необходимо сместиться на локтях на три корпуса. Противник видел, где ты лег, и в то место будет вести огонь. Смещаясь, ты спасаешь себе жизнь. «Тут лучше долго не ползать. Смещусь два раза вместо трех». Я переполз немного вправо и взял правый сектор для стрельбы.

И я оказался на 100 % прав, что сделал перемещение. Теперь пули полетели из левой части лесополосы, и я слышал, как они врезаются рядом со мной в землю. Это очень неприятное чувство, когда рядом с тобой летят пули. Значит, противник тебя видит, а ты его – нет. Лучше летящие снаряды, чем летящие пули. Пуля – очень опасная вещь, намного опаснее, чем кажется. В военных госпиталях большинство раненых лежит с осколочными ранениями, пулевые встречаются редко. Но каждое пулевое ранение – это огромный ущерб организму. Пули больше по размеру, чем большинство осколков, и последствия тяжелее.

Опытный стрелок всегда сначала стреляет немного ниже цели, чтобы пристреляться, посмотреть, куда полетят пули. Следующие выстрелы идут на поражение.

– Что у вас происходит? – крикнул голос в рации.

– По нам стреляют!

– Слева или справа?

– И слева, и справа!

– А сейчас стреляют?

– И сейчас!

Мы поняли, что слишком замешкались, слишком здесь задержались.

По нам отработал АГС, как обычно, три выстрела. В небе засвистела мина. Противник очень оперативно навел минометы, очевидно, это место было пристреляно. Прилет был метрах в двадцати справа от нас.

– Началось! – крикнул «Магадан».

Да, действительно началось. Нашу группу обнаружили, и это просто так противник не оставит. Нужно было что-то срочно предпринимать. Бойцы начали орать друг на друга и на командира. Прямо перед нами лесополоса противника протяженностью более километра. Где-то, вероятно, недалеко была наша первая группа, но где – мы не знали, и положение у них было, как у нас. Позже я увидел у мобилизованного трофейную карту позиций украинцев. В лесу были десятки их блиндажей! И мы, четыре штурмовика, шли ровно посередине.

– Надо откатываться! Началось! Вы глупые, бл… Идем быстрее! – кричал «Магадан».

Я слышал все это, лежал и просто ждал. У меня не было сил что-либо предпринимать или говорить. Я просто ждал. Что скажут, то и буду делать. Пусть будет на все Божья воля.

Прилетела еще мина, что, наверное, подтолкнуло командира к решению:

– Пока что отходим в лес!

Будь противник умнее, он подпустил бы нас ближе, к блиндажам, и расстрелял бы в упор. Но, слава Богу, этого не произошло. Они, вероятно, открыли огонь от испуга, не взвешивая холодным разумом ситуацию. И это спасло наши жизни. Бог их спас.

Спустя месяц, вспоминая это поле, я подумал: благо, что не я был командиром этой штурмовой группы. Я был в таком состоянии, что шел только вперед, не включил бы рассудок и завел бы всех на погибель.

Но мы отходили в лес. Нужно было срочно менять позицию и ждать дальнейших указаний командования, с какой стороны заходить к противнику.

Командир штурмовой группы шел первым, я – последним. Мы добрались до сгоревших «бэх», повернули в траншею, потом еще куда-то и оказались в совершенно незнакомой местности, нас окружал лес (то, что от него осталось). Группа остановилась.

– Где мы? Куда идти?

– Мы не туда идем. Незнакомая местность.

– Наверное, левее взять нужно.

– Нужно в другую сторону идти.

Бойцы снова встали слишком близко друг от друга.

– Дистанция! Держи дистанцию! – закричал я.

Пройдя еще метров двадцать, снова остановились, снова начался спор. Все стали показывать в разные стороны. Между ними было всего пару метров, а я сообразил и отошел от бойцов метров на семь.

Сложно сказать, что произошло в следующий момент. Я почувствовал разрывающую боль в правой ноге. Первая мысль была: «Меня подстрелил снайпер, пуля прошла насквозь через всю ногу». Я заорал и упал на землю.

В тот же момент закричали и товарищи, тоже повалившись на землю.

Стало понятно, что это не снайпер. Скорее всего, прилетела «бесшумная» мина – «полька». Как говорят, свою мину ты никогда не услышишь.

У меня с собой было два жгута: один – на правой лямке бронежилета, второй – в левом кармане штанов и турникет в аптечке. Я достал жгут из кармана, перетянул бедро сверху сильно, насколько, мог и попытался встать.

Когда мы были в тренировочном лагере, все свободное время я тренировался в наложении жгутов и турникетов себе на руки и на ноги. Это очень пригодилось и, как оказалось, помогло не только мне, но и спасло товарищей.

– «Полярник», «Полярник», помоги! – кричал «Магадан». Он лежал в воронке от взрыва, а в нескольких метрах от него слева и справа лежали «Тихон» и второй боец, все кричали от боли.

«Сейчас подойду к ним, и нас накроет еще раз всех вместе», – подумал я на секунду. Привстал и все равно пополз к ним на карачках. «Тихон» пытался наложить жгут на ногу, я ему помог. Подполз к «Магадану», он лежал в воронке от взрыва, истекал кровью и не мог сам наложить жгут из-за шокового состояния.

– Где твоя аптечка?

– Там, подо мной.

Я попытался его перевернуть, но он закричал от боли.

– Так, понял, тогда моим жгутом.

Я достал жгут из бронежилета, перетянул ему верхнюю часть бедра. Была полная темнота, и было невозможно оценить степень ранения. Я не знал, где конкретно в ноге осколки, и поэтому нужно было перетягивать как можно выше. У «Магадана», как оказалось, осколками были повреждены обе ноги, сломаны кости. Он совсем не мог идти.

– Помоги, помоги! – закричал третий боец.

Я подполз и к нему.

– Где ранение?

– Ноги, рука течет, и кажется, еще ранение в легкое, не могу дышать.

– Что перетянуть?

– Правую руку.

Мой турникет в аптечке был сложен для руки (они по-разному складываются на руку и на ногу). Чтобы не терять времени, я достал свой турникет и затянул на его руке. Слегка перевернул его, расстегнул бронежилет, залез одной рукой под броник и прощупал грудь.

– Все сухо, в легких ранения нет! Держись, братан! – сказал я ему.

– «Полярник», «Полярник», – снова кричал «Магадан».

Я подполз к нему. Он попросил помочь встать, но встать не получилось, он тут же заорал от боли и упал обратно в воронку.

Дело дрянь. Внутренний ужас застилал разум и разливался по всему телу. Мы все ранены в ноги, я ранен меньше всех. Нас будут добивать. Надо срочно отсюда уходить, но никто не может нормально идти. И мы не знаем, где находимся и в какую сторону идти…

Правая нога разрывалась от боли. Тогда, в шоковом состоянии, я еще не заметил, что моя левая нога тоже ранена, в ней застряло три осколка. В полевом госпитале всего обнаружили пять дырок, слепых осколочных ранений.

Я физически мог вытянуть только одного бойца. «Тихон» привстал и пополз на коленках. Значит, надо брать его и пытаться прорываться.

«Господи, помоги нам!» – возопил я к Богу.

«Что же делать с другими бойцами? – мысли проносились у меня в голове. – Я их сейчас не вытащу, сам еле иду. Хотя бы одного спасу, а остальным вызовем эвакуацию, она их заберет». Не было времени решать. На войне всегда нет времени. В обычной жизни счет на дни, месяцы и годы, здесь – даже не минуты, секунды и миллисекунды. Говорят, что в аду каждая секунда длится часы, и в земном аду, на войне, происходит также. Почему люди на войне седеют? За те дни, которые они провели на передке, для них психологически прошли годы.

– «Магадан», я не могу тебя сейчас вытащить, слышишь? Я беру «Тихона», мы отходим. За тобой вызовем эвакуацию, понял?

«Магадан» сказал что-то непонятное, крича от боли. Дело плохо, подумал я.

– «Тихон», ползти можешь? Пошли!

Я встал, опершись на автомат, и потихоньку похромал, еле опираясь на ногу.

– Куда идти? – простонал Тихон.

– В обратную сторону.

– Нет, нельзя, надо туда! – сказал он, показывая вбок.

– Да нет, мы же сзади не туда повернули, надо назад и направо! Идем по нашим следам!

Я оглянул по сторонам, осмотрел местность. Это был редкий невысокий лес на склоне, весь изрытый воронками от снарядов. Кругом валялись стволы деревьев, ветки, преграждая нам путь.

– Идем обратно!

– Да ты не понимаешь, мы заблудились, ты не туда показываешь! – спорил со мной «Тихон».

– Оставайся здесь, я схожу вперед, посмотрю и вернусь.

Пока я пробирался через кустарники и поваленные деревья, он потихоньку старался ползти за мной в том же направлении. В темноте было ничего не разобрать, и он подсвечивал фонариком мои следы.

У меня на правом боку болталась сумка с противогазом, которая постоянно спадала и мешала. «Надо избавится от всего лишнего», – подумал я и скинул ее.

Каждый шаг отдавал сильной болью в правой ноге. Но выбора у меня не было – либо ты морально сдаешься и погибаешь, либо остаешься живым, несмотря ни на что. «До помощи идти нам километр или два, надо перетерпеть. Мы выберемся, это абсолютно. Надо потерпеть. Господи, помоги!» – проносились мысли в голове.

Метров сто я пробрался по чаще, как увидел впереди, метрах в пятистах, фонарики. Значит, там тропа и ходят люди! Но стоит ли им кричать, вдруг это противник?

– «Полярник», ты где? – услышал я сзади «Тихона».

– Здесь, давай сюда!

– Не вижу, где?

Мне пришлось моргнуть фонариком, хотя это и было опасно.

– Ты нашел наш след?

– Он потерялся, следы запутались.

В отчаянии я сел на землю.

– Там впереди кто-то светит фонарем, но я не знаю, наши это или нет. Я пойду наверх склона, оглядеться.

– «Полярник», не оставляй меня одного!

– Я вернусь, «Тихон», сейчас вернусь!

Теперь я пробирался через деревья наверх склона. «Если я правильно понимаю, то это тот самый склон, здесь наверху должны стоять разбитые «бэхи».

Верхушка склона оказалась пологой, деревья никак не заканчивались. «Если выйду наверх – попаду под прямую видимость противника, они снова откроют огонь. Надо возвращаться».

– «Тихон», ты где, «Тихон»?

– Здесь, здесь! – вдалеке светился фонарик.

– Выключи фонарик! – буркнул я на него.

Я дошел до него и понял, как силы меня покидают. Я потратил их слишком много, пока ходил вперед и наверх.

В голове происходила непрестанная молитва, чтобы мы отсюда выбрались.

«Но ведь я же здесь был? Это тот самый склон, здесь он один такой. Где-то недалеко на нем стоят наши позиции. Судя по тому что уклон вниз с левой стороны, значит, нам действительно нужно идти в этом направлении».

– Куда идем? – с одышкой, еле выговаривая слова, промолвил «Тихон».

– Идем просто прямо.

Я помог ему приподняться, и мы вместе двигались вперед, перелезая через стволы деревьев, обходя дремучие кустарники. Я заметил за его спиной вещмешок, который цеплялся за ветки.

– «Тихон», что у тебя за сумка?

– Там вода.

– Да брось ты эту сумку!

– Нет, там вода!

– Ну и что, бросай!

Тихон знал цену воде на войне и не выбросил ее.

– Ладно, давай сюда, понесу, если ты сильно хочешь.

Я снял с него автомат и вещмешок, повесил себе.

Этот стойкий боец долго сопротивлялся и шел против судьбы, но уже потратил все силы, лег навзничь и тихо произнес: «Я больше не могу…»

– Можешь! – заорал я на него. – Ты можешь! Осталось немного пройти! Давай вперед!

Он кое-как пополз дальше, уже по-пластунски.

Я поковылял вперед и увидел впереди как бы свободную полосу последи деревьев. Так выглядят просеки и дороги. Ускорив, насколько мог, шаг, я действительно уперся в старую широкую дорогу, левая колея которой была протоптана, как тропинка. «Это же та дорога, по которой мы заходили на штурм!»

– «Тихон», «Тихон», сюда! Я нашел тропу!

– Как нашел? Это она? – в его голосе прозвучала неуверенная радость.

– Да, давай, 30 метров осталось, мы скоро выйдем отсюда!

Я помог ему вылезли на дорогу. Мы оба легли на гладкий лед, покрывающий всю тропу.

На его бронежилете болталась рация, привязанная на веревку. Он совсем забыл про нее и с поля не выходил на связь.

– Доложись командиру по рации.

Он ответил что-то невнятное. Казалось что вот-вот потеряет сознание. Я взял ее у «Тихона» и доложился.

– «Заря» – «Полярнику». «Заря» – «Полярнику».

– «Заря» на связи.

– Говорит «Полярник» вместо «Тихона». Мы все триста. Нужна эвакуация. Мы с «Тихоном» на дороге на склоне к танковому полю. Еще двое лежачих в лесополке. Отправь группу эвакуации.

– Сейчас не можем к вам никого отправить, – сухо прозвучал голос.

Пару секунд я думал, что ответить.

– Принял. Мы вдвоем выйдем, нужно эвакуировать двоих лежачих.

Рацию на той стороне взял командир:

– Вы почему не дошли до противника?

– Потому что мы все триста! Нужна эвакуация! – прокричал я в рацию.

– Нет сейчас никого.

Мы увидели справа фонарики, теперь они были ближе. Кто-то перемещался между блиндажами. Теперь уже наверняка это были наши. Мы закричали что есть сил: «Мужики, сюда! Сюда! Помогите, мы триста!» Фонарики померкли. Мы снова остались одни.

«Тихон» начинал терять сознание.

– Давай я тебя потащу за броник, здесь скользко, понемногу поедешь.

– Нет, я сам.

– Тогда пойдем, нам тут нельзя останавливаться.

– За нами придут?

– Нет, братан, нужно выбираться самим. Мы выберемся! Осталось немного, идем, нужно двигаться!

Нам очень повезло, что в эту ночь была очень ветреная погода и не летали вражеские коптеры. В противном случае мы никуда бы не дошли. До первого нашего блиндажа оставалось метров пятьсот. Он полз, я потихоньку хромал, опираясь на автомат.

Впереди в темноте показался какой-то одинокий силуэт, и он двигался в нашу сторону. Вскоре впереди показался боец в пиксельном камуфляже. Он был в возрасте, с седой бородой.

– Куда идешь?

– На танковое поле.

С какой целью он туда шел один, без проводника, ночью, для меня было загадкой. Это был вполне реальный, осязаемый мужик, но тогда он мне показался каким-то святителем Николаем, спустившимся с неба нам помочь.

– Ты идешь с «Михалыча»? Как до него дойти?

– Идете прямо, потом направо, узкая тропа и вниз.

– Помоги нам, пожалуйста, – еле проговорил мой товарищ.

Он посмотрел на нас взглядом, как будто секунду раздумывал:

– Конечно, помогу.

Он кинул рюкзак в колею, мы подняли «Тихона» так, что его руки были на наших плечах, и двинулись вперед по скользкой тропе.

Наступать на раненую ногу теперь было еще больнее, все тело сгибалось под тяжестью двойного груза. Он казался очень тяжелым. В других, обычных жизненных условиях я бы не смог его тащить. Но здесь решался вопрос жизни и смерти, моей и моего товарища. Выбора просто не было. Мы должны выжить.

Наш путник включил маленький фонарик, чтобы освещать дорогу. Без него не видно, где поваленные ветки, ямы. Мы втроем поскальзывались на ледяной тропе, падали, вставали, орали от боли.

Где-то впереди был незаметный поворот направо. Без нашего помощника два раненых бойца не заметили бы его и прошли мимо.

– Да где же этот поворот? – стонал «Тихон».

– Скоро, скоро, братан, дойдем, терпи.

– Вроде здесь направо, – прокричал путник.

Это прибавляло сил. До первого блиндажа, наверное, еще метров 100, не больше. Блиндажи очень плохо видно в темноте. Глаза впиваются в темноту, чтобы увидеть свое спасение.

Наконец мы достигли заветной точки. Это был блиндаж «Вишня». Я закричал внутрь: «Мужики, это «Полярник»! Помогите дотащить, мы триста!»

Наш седобородый помощник куда-то пропал, я не успел ему даже сказать спасибо. Из «Вишни» выползли два бойца. Один из них провожал нас на штурм час назад. Они бодро подхватили раненого: «Вам надо дойти до «Михалыча». Идем, вам навстречу выходит группа эвакуации». Нужно пройти еще метров 100.

«Сейчас дойдем до «Михалыча», и мы спасены», – крутилось у меня в голове.

Мы спускались по скользкой тропе вниз. Она была, как каток в новогодние праздники. Но теперь раненого товарища несли двое здоровых бойцов, а мне лишь оставалось ковылять за ними. Я старался спешить, поскальзывался на льду и падал, зацеплялся за лежащие на тропе бревна.

– Да где же эта группа эвакуации? – ругались мужики.

Мы прошли уже полпути, но группы все еще не было. Недалеко от «Михалыча» началась суета – другой проводник заводил новую группу на штурм, и за нами выскочила группа эвакуации. Мы все одновременно оказались в одной точке. Ночью, в полной темноте тяжело было разобрать, кто из какой группы и куда идет. Я ориентировался на своего товарища, которого несли бойцы.

Эвакуационная группа ловко подхватила раненого. Оставалось добраться совсем немного. Медики впереди уже спускали ко входу блиндажа.

– Где еще «трехсотый»?

– Я здесь, иду, иду.

В паре метров от входа в блиндаж в овраге висело на высоте около метра большое поваленное дерево. Я из последних сил перелез через него и упал на больную ногу.

– Быстрее, быстрее, – кричал медик.

Я заорал от боли, пополз дальше. Скинул автоматы слева от входа, у ствола другого лежащего дерева, и нырнул головой вперед в узкий земляной проход блиндажа. Мы были у «Михалыча». Я думал, что уже спасен.

9. «Баба-Яга»

Крича от боли, я залез во внутреннее помещение. Поспешно закинул за собой спальник, который выполнял роль дверцы и огляделся по сторонам.

Тусклый огонек окопной свечи освещал силуэты бойцов. В глубине я узнал знакомое лицо:

– Здорово, «Везунчик»! Это снова я.

– «Полярник», недолго ты отсутствовал.

Я снова оказался на «Михалыче». Этот уже очень знакомый мне блиндаж казался безопасным, спасительным местом. Но на войне никогда не знаешь, что может произойти спустя мгновение. И кое-что незапланированное и катастрофическое все же случилось.

Я не мог отдышаться, но уже морально спокойно выдохнул. Здесь мне окажут первую помощь и эвакуируют при первой возможности. «Слава Тебе, Господи! Добрались!» В это слабо верилось, но мы добрались.

– Садись сюда, за мешки, – сказали мне медики. Я устроился на правой стороне блиндажа между лежащим «Тихоном» и бойцом из эвакуационной группы.

– Гранаты есть?

– Есть.

– Сдавайте их сюда сразу.

Я достал свои гранаты из подсумков на бронике, передал бойцам. Они сразу выкрутили запалы и положили их раздельно.

– Воды, мужики, дайте воды! – закричал «Тихон».

– Один глоток, тебе сейчас много нельзя, мы еще тебя не осмотрели! – буркнул медик.

Я тоже попил. Отдышался. В тусклом свете едва виделись лица медиков, которые мне не запомнились. На войне все лица становятся похожими.

– Больше света! Давайте, режем! – медики разрезали обе штанины «Тихона».

Осмотрели ноги, один снимает жгут, другой смотрит, как ведет себя рана. На правой стопе хлынула кровь.

– Что-то мне это не нравится, давай на место жгут.

Мне дали в руку перекись водорода, попросили подержать. Обработали обе ноги. Должны были начать смотреть меня.

Боец справа от меня, «Волк»:

– Ребят, слышите, «Баба-Яга» летит? Наденьте каски.

Я каску и не снимал. Едва медики их надели, как прогремел взрыв. И снова это незабываемое ощущение взрыва рядом с тобой: ударная волна, грохот, оглушение, неразбериха и мрак. В мою каску прилетел осколок так, что от удара отклонилась голова. Каска спасла голову. Другой осколок по касательной задел шею, оставив лишь легкий кровяной след. Свет погас. Нас с «Волком» придавило мешками, которые были выложены у стены. Половины блиндажа не было, и сверху зияла дыра. Послышались стоны раненых.

– Все живы? Все?

Кто-то ответил, кто-то просто кричал от боли. В этом хаосе один из бойцов достал фонарик и начал осматривать обстановку.

– Посвети сюда, рации мне нужны, рации! – «Везунчик» шарил руками по полке, на которой сидел, лицо его было залито кровью.

– «Заря» – «Везунчику»! «Заря» – «Везунчику»!

– «Заря» на связи!

– Нас расхерачили, нас расхерачили! «Михалыча» больше нет!

– Сколько двести?

– Мы все триста, а один триста, которого сейчас принесли, кажется, двести.

– Я не двести, – пробормотал «Тихон».

– Он не двести. Все триста.

– Отходите, срочно отходите!

– Принял.

Почти всех бойцов придавило мешками и разными предметами. Только один, сидевший у входа, смог спокойно вылезти. За ним вышел «Везунчик». Я все еще сидел, держа в руке перекись водорода.

«Волк» говорит мне:

– Выходим!

– А что будет с «Тихоном»?

– Его эвакуируют, с ним останется один медик.

«Волку» мешками сломало правую ногу. Мы выползли. Я пытался в полной темноте найти свой автомат у входа.

Нам повезло. «Баба-Яга», скинув выстрел из гранатомета, попала в стенку блиндажа. Если бы она попала по центру – все были бы двести. Без шансов. Потом я узнал, что до того как прилететь к нам, она уничтожила «Статор». Я лежал с госпитале с бойцом, тувинцем, который единственный там остался в живых. Причем все погибли, а он не получил ни одного осколка, только контузию и сильный удар – его придавило бревнами.

Бог много делает чудес на войне. Именно здесь понимаешь, насколько все в Его воле. Попадет ли в тебя осколок, как он пройдет по телу, что заденет или не заденет внутри – все эти вещи иногда не укладываются в законы физики, потому что все в руках Божьих.

Забраться наверх оврага было большой трудностью. Тропу выше нас стали обкладывать минами и кассетками – как раз по выходящему «Везунчику» с медиком. И мы выдвигались туда же.

«Волк» лучше знал дорогу, он шел первым, я хромал за ним. Впереди разрывались мины – мы свернули в небольшой блиндаж, раньше я не знал, что он здесь находится. Там сидели двое бойцов, мы с «Волком» туда еле вместились. Переждав минут 20, продолжили путь и догнали какую-то группу раненых.

«Волк» замыкал группу и постоянно подгонял меня. Я шел медленно, с фонариком, к тому же тропа, покрытая льдом, не позволяла даже немного ускориться. У него фонарика не было, но нам нужно держать дистанцию, поэтому мы договорились, что при появлении препятствия я громко предупреждаю об этом. Каждые десять метров приходилось кричать: «Бревно», «Ветки», «Воронка», «Глубокая воронка» и т. д.

Несколько раз попадались предметы непонятной формы и проволока от ПТУРа, в которой запутывались ноги. При этом непонятно, кого тут птурили, в лесу. Этот вид оружия используется обычно на открытой местности, чтобы проволока не зацеплялась за предметы.

Нога распухла и сильно болела, идти было невозможно. «Волк» кричал:

– Терпи! Ты же «Полярник». Полярники – люди стойкие.

– Я дойду – сквозь зубы отвечал я.

Мы дошли до «Буденного», потом до бетонной трубы. Вверху кружил беспилотник – неизвестно, наш или вражеский. Мы не обращали внимания и продолжали путь.

Мы дошли. И позади остались мрак и боль, разбитые «бэхи» на танковом поле, уничтоженные «Михалыч» и «Статор», наш блиндаж, где мы держали оборону. Все однажды заканчивается, важно лишь то, как человек проходит этот путь.

Эпилог

Когда я получил ранение, было воскресенье. Меня привезли в распределительный пункт, в который немного позже доставили «Тихона», а потом «Магадана». Я раздевался на перевязку и увидел в коридоре священника. Для меня это было как лучик света во всей этой тьме, я сначала даже не поверил. Мы только что выбрались из ада, в котором нас сохранил живыми Бог. Священник прочитал небольшую молитву и причастил меня. Мы поговорили, я рассказал немного про себя. Он спросил, нужно ли исповедоваться. Я ему ответил: «Я никого не убил, никаких жестокостей не делал, матом не ругаюсь, единственное, что курю». С одной стороны, хочется исповедоваться, но я действительно не знал, что говорить. И я подумал про себя, посмотрев на всех этих раненых в коридоре: «Мы тут все мученики. Мы страдаем, на позициях живем без еды и воды, постоянно молимся. Можно сказать, что это самый строгий пост и самая сильная молитва. Но мы мученики не ради Христа, у каждого свои мотивы». И не стал ему говорить этой мысли.

В Евангелии от Иоанна написано: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя» (Ин. 15: 13). Мы сражаемся за своих родных, близких, друзей. Чтобы они жили в мире и безопасности, чтобы враг не ходил по нашей земле, не убивал мирных жителей. Мы в прямом смысле проливаем за это свою кровь. Это добровольная жертва.

Понятия «мир» и «война» противоположны, но так получается, что ради мира ты должен воевать. И каждый, кто ушел на фронт, вносит свой вклад в завершение этой войны.

Можно ли мученичество за людей отождествлять с мученичеством за Христа? Ведь и Христос пострадал за людей ради их спасения. Наверное, можно.

Нет таких слов, которые по достоинству могут описать стойкость и мужество наших штурмовиков. Это «работа» на максимуме физических и душевных сил. Требует полной самоотдачи и самоотверженности, храбрости и мужества.

Ты уходишь на войну умом и телом, возвращается тело, мысленно ты остаешься на войне. Кто был на войне один раз, тот мысленно там остался. Это неизгладимый из памяти опыт, который остается с тобой всегда. Дай Бог этого не видеть нашим потомкам, не знать, насколько жизнь может быть жестокой.

Нас с ребятами раскатывали артиллерией, минометами, закидывали кассетными боеприпасами, стреляли по нам из автоматов, АГС, РПГ, из танка, скидывали с коптера гранаты и мины, зажигательные снаряды, направляли на нас дроны «камикадзе», травили газом, но мы выстояли. Выжили далеко не все. И мы будем помнить о них. Обо всех, кто положил свою жизнь за близких и друзей, за свое Отечество. Мы не забудем вас, парни! Вечная вам память и царствие небесное!

Мое особое уважение к «Броне» – боевому товарищу и всем парням, добровольцам, кто был со мной, стоял плечом к плечу, разделял последний глоток воды. Наше общее уважение к каждому бойцу, защищающему нашу Родину.

Лесополосу «Лисий хвост» наши штурмовики взяли четыре месяца спустя, а поселок слева – через полгода. День за днем, месяц за месяцем сюда заходили наши штурмовые группы и забирали украинские блиндажи. Каждый метр земли дается с большим трудом, большими потерями. Эта земля пропитана кровью и вопиет к Богу.

Нет смысла рассуждать о тактических победах и поражениях. Всегда были и всегда будут среди солдат и офицеров и герои, и трусы. Но героев намного больше. Россия всегда побеждает, потому что держится на плечах героев.

Мне довелось как-то слышать такую историю. У одного человека два прадеда участвовали в Курской битве во время Великой Отечественной войны. Первый прадед был штурмовиком и считал, что эта операция проводилась ужасно, с очень большими потерями. Второй прадед служил офицером и хвалил эту битву, доказывал, что на стратегическом уровне она была проведена блестяще. Военная операция одна и та же, но взгляды на разных уровнях могут отличаться. На войне всегда есть потери, на большой войне – большие потери. Каждая смерть – это ужасная трагедия для семьи, общества и страны. В любом деле, как и в военной операции, самыми важными являются начало и конец: как мы его начали, с какими целями и чего достигнем. Я уверен в нашей победе, иного пути нет.

Боевой опыт мой и моих товарищей показывает, что все находится в руках Божьих. Иногда один осколок становится смертельным, в других случаях там, где должно было быть роковое ранение, – только контузия или несколько царапин. Я видел это не раз своими глазами.

Знакомый хирург рассказывал много случаев, кажущихся нереальными. Например, осколок прошел в шею и, не задев вены, остановился в миллиметре от сонной артерии. Еще немного – и боец бы мгновенно умер. У других (видел не один такой пример) осколком сносило полчерепа, им ставили титановые пластины, и ребята жили без отягчающих последствий. Перечислять такие чудеса можно очень долго.

Когда я уезжал из части в отпуск после ранения, со мной ехал один сослуживец. Его ранение было примерно такое же, как у меня, так же в правой ноге мешал крупный осколок. Но у меня он каким-то невероятным образом, пройдя в ноге сантиметров пятнадцать, не задел жизненно важные системы, остановился в 4 миллиметрах от седалищного нерва и крупной артерии. А заживший рубец располагается точно на сухожилии. Сослуживец очень удивился и сказал, что его осколок, зайдя в том же месте, зацепил и нерв, и сосуды, и кость, из-за чего теперь большие проблемы.

Мой товарищ «Змей», с которым я лежал в госпитале, сказал, что я «обманул саму смерть». Действительно, это невероятные вещи, настоящее чудо Божие. Все эти ситуации показывают нам, что за воинов надо молиться, чтобы больше парней выживало, а ранения были с меньшими последствиями. Бог совершает много чудес по милости и человеколюбию. Когда человек жертвует собой ради других, Спаситель всегда рядом.

Notes

1

Условное обозначение погибшего.

2

«Морковками» называют аккумуляторы для рации.

3

Осколочный боеприпас для гранатометов.

4

Туристический коврик.

5

Линия боевого соприкосновения.

6

Пункт временной дислокации.

7

Разбили.

8

Тот, кто носит груз на передок.

9

Постоянный обстрел.

10

Не в боевой готовности.

11

Тяжелораненых.

12

Передача информации по рации в реальности шифровалась.

13

БТРы.

Content

Максим Полярник
Высота невозврата

Предисловие

1. Тропа

2. Двойка

3. Блиндаж

День 1-й Ночь под клеенкой

День 2-й Накат

День 3-й Гости

День 4-й «Слон»

День 5-й Еда или жизнь?

День 6-й «Нервный»

День 7-й Тишина

День 8-й «Питон»

День 9-й Вода

День 10-й «Ведун»

День 11-й «Зажигалка»

4. 800 метров «открытки»

5. «Михалыч»

6. ПВД

7. Ледяной дождь

8. Штурм

9. «Баба-Яга»

Эпилог

Notes