Журнал «Юность» № 10/2023

На 1-й странице обложки рисунок Екатерины Горбачевой «Незаметное»

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Людмила Прохорова

Родилась в 1990 году в Москве. Окончила Государственную академию славянской культуры (ныне РГУ имени Косыгина) по специальности «искусствоведение». Редактор портала «ГодЛитературы. РФ» (спец-проект «Российской газеты»). Участник Форума молодых писателей России и стран зарубежья (2016, 2018). Финалист литературной премии «Лицей» имени А. С. Пушкина (2017).

АМОК

И если скажешь громко «а»

То говори

И «б»

И «в», и «г», и «д», и «е»

И где тебя так долго носит?

Неси свой крест

И свою ношу

Как я тебя в себе ношу

Я не прошу

Я отдаю

И слово есть закон

Закон есть слово

Не называть

Своими именами

Вы в книгу бытия

Войдете

И ты

И я всего лишь

Душеприказчик

Но проще может быть

Или не быть

Вот в чем

Нет

Это есть

Возьми свой посох

И свой крест

И свой венец

Терновый

Не ново?

Не ной!

И не канючь!

Бери и уходи

На все три

Утри платком бумажным

Свои глаза

И плачь еще

И вой

На том конце

Но не на этом

И слово я

Отнять пришел

И вырву твой язык

И мысли

Осушу

Шуршит, шевелится

Шмыгнуло что-то в сердце

Шум белый

Бу-бу, бу-бу, бу-бу

Час пробил

И твой висок пробит

Так лучше?

Не конец еще

И ноги стынут

Так медленно

В тех колких

Шерстяных носках

Рот свой прополоскай!

От слов неверных

Не поправляй

Не исправляй

Я так сказал!

И воздух тот ласкал

Ресницы

И глаз стекло

Оскал стекал

Со рта

И где-то комната

Не та, не та!

Нет, та

И потолок

И пол

Здесь был когда-то

Но не теперь

Мария

Упала

Все кончено

Так лучше?

Не конец еще

Продолжим

Мария, мне имя твое

Яд

Ударилась?

Я угрожал

И в снах тяжелых

Дрожал закат

С отцом мы выходили в лес

И лезвие ножа

Я в плоть мясистую

Вонзал

И ликовал

Белый, белый!

Над головой

Свистит

Грохочет

Салют, ура!

Ты помнишь?

Можешь повторить?

Так повтори

Я так сказал!

Не конец еще

Щепотка соли

И вода

Состав узнал?

Слезай

И не скули

Себя возьми

С собой возьми

Вонзи

И не отец я вовсе

Мать

И имя мне

Легко запомнить

Я одна

Зову

Идешь?

И вместо писем мне твоих

Бумажки

Цветастые

Где города не те

Не те, не те!

И тени

На плите стоят

Твои кастрюли

Я умыла

Лицо и руки

Засохло красное

И затянулась та дыра

Что в сердце

Но ненасытен мой живот

И жизни нет

Внутри него

Лишь смерть смердит

Отмыться

И мытаря позвать

За все платить

И презирать

И гордо голову нести

На блюде

Лепестки

И вверх взмывают

Рокочут

Я не боюсь

Я страх

Я сею

Ветер бьется

Стучит в окно

Тук-тук, тук-тук

Кукушка

Сколько мне осталось?

Не конец еще

Так надо

Михаил Максимов

Родился в городе Славгороде Алтайского края.

Прошел курс «Основы литературного мастерства» Н. А. Ягодинцевой (г. Челябинск) и школу писательского мастерства от фонда СЭИП. Лауреат фестивалей «Издано на Алтае» (2019, 2020). Участник семинаров молодых литераторов в Барнауле, Омске, Новосибирске, Москве.

Публикации в сборниках «Взгляд молодых», «Говори», «Между», «Паром», журналах «Огни над Бией», «Культура Алтайского края», «Барнаул литературный», «Сибирский Парнас», «Москва», «Юность», «Образ», «Урал», «Странник», «Простор», в газете «Литературная Россия».

Отдельные издания: сборники рассказов «Соленые огурцы» и «Пишущая машинка», поэтический сборник «Пережи/евать».

1. ПРОВЕРКА СВЯЗИ

Раз, раз, раз, раз.

Два, два, два, два.

Три, три, три, три.

Прием, прием.

Я начинаю свое утро.

И начинаю я с того.

Я проверяю свое тело,

Чтобы почувствовать – живой.

В процессе утренней молитвы

Встаю ногами на карниз.

Кричу в открытое окно,

Чтоб все соседи собрались.

Раз, раз, раз, раз.

Два, два, два, два.

Три, три, три, три.

Бог, прием, прием.

К обеду это прекращаю

И проверяю телеграм.

Там отыскать пытаюсь знаки

Или какой-нибудь сигнал.

И если Бог не отвечает

Сквозь дым разрушенных домов,

То процедуру повторяю —

Кричу в открытое окно:

Раз, раз, раз, раз.

Два, два, два, два.

Три, три, три, три.

Бог, прием, прием.

2. КОЛОДЕЦ

У семи девиц

Нет глаза.

У воды в колодце

Нет фразы,

Без которой льется

Речь,

Сумбурно-дикая.

Лечь,

и не встать,

Не поднять руку,

Мы любимы,

Как Сивка – Бурку.

И растерянны,

Как пазлы,

Ледяной, колодезной фразы.

3. СОВА

Я вечно говорю о мыслях и без смысла,

Я вечно говорю, и вслед летит строка —

Через балконность утра, через дворовость рысью,

Бежит, пытаясь скипнуть облака.

Но пальцем по экрану не проводишь

Ушедших и оставленных тобой,

Вот и строка бежит по бездорожью

И там в лесах становится совой.

А что сове – крути и не крути,

Будь осторожна, просто будь.

Священной птицей тех, кто отступил

на осторожно выбранном пути.

И вот сова, из рилсов или мемов

Через экран уставилась туда,

Где звон андроида системы в себя возьмет строка.

4. ДЕРЕВО

Я дерево,

Раньше был просто ростком.

Я дерево,

Срубишь меня, построишь свой дом.

Я дерево,

Мой голос звучит громче летом.

Я дерево,

Говорю вам об этом.

Я дерево, дерево, дерево, дерево.

Я дерево, дерево, дерево, дерево.

Я дерево.

Подо мной играют ваши дети.

Я дерево.

Обнял бы их, но руки – ветви.

Я дерево.

Однажды просто порву небосклон.

Я дерево.

И плевать, что будет потом.

Я дерево, дерево, дерево, дерево.

Я дерево, дерево, дерево, дерево.

5. СОБАКА

Засыпаю, и снится собака,

Собака бежит вслепую куда-то.

За собакой бегут солдаты —

«Там-тарам, там, там-там, там, та-та».

По собачьей стреляют шкуре,

Неужели нас всех обманули.

Почему я ко сну придираюсь,

Наяву такая же крайность.

И меняют людей, как обувку, —

Там, где феникс, и в руки по кубку.

И во сне, не во сне – как собака, Убегаю от тех же солдат я.

6. НЕ СПУСКАЙСЯ

Не спускайся в этот город

никогда,

письма все, что написал,

возвращаются.

Камень, камень, воду точит,

все наоборот.

Вместо фото чья-то память.

Или Бог.

Этот город, в черной саже.

Весь из остовов.

Слово «смерть» и слово «пламя»

Всех страшнее слов.

Не спускайся, не ищи

заново себя.

Над домами столб стоит,

Поднимается.

Дарья Князева

Живет в г. Воронеже. Поэт, прозаик, кандидат физико-математических наук, актриса «Театра равных». Публиковалась в «Литературной газете», журналах «Юность», «Сибирские огни», «Формаслов», «Подъем», «Нижний Новгород», «День и ночь», «Москва». Лонг-лист премии «Лицей» (2019, 2022) и премии Левитова (2022), финалист премии Казинцева (2023), финалист фестиваля молодой поэзии «Филатов Фест» (2021), дипломант премии «Фонарь» (2021), фестиваля «Мгинские мосты» (2022). Участник различных молодежных литературных форумов и фестивалей, в том числе Слета молодых литераторов в Большом Болдино (2022), Всероссийского совещания молодых литераторов в Химках (2022, 2023), Форума молодых писателей России (2022), Межрегиональной творческой мастерской АСПИР в Ярославле (2023).

* * *

Красота в глазах смотрящего.

И я вспоминаю, как смотрела

на загорелых, проворных, смелых,

в волейбол, по щиколотку в песке увязая, играющих.

Для них это было самое важное дело,

принципиальное дело.

Уникальный в своем ритме счастливый танец.

Танец юности, беззаботности, бликов солнца,

расплескавшихся по глянцевито лоснящейся коже.

На десятки таких же по сути – ни капельки не похожий,

потому что запечатан в моменте:

каждой клеткой прочувствован, запечатлен и прожит.

Ах, какая была в них животворящая сила,

звонкоголосая неопалимая сила.

Господи, как красиво…

А я подавать умела разве что в аут,

и на приеме больно звенели предплечья,

расцветая назавтра бескрайними синяками.

Потому в волейбол я почти никогда не играла,

исподлобья взирая на торжество человечье.

В такие моменты они запасали энергию.

В такие моменты я запасала энергию.

Они – умножая чувство собственного всесилия,

я – принимая прекрасным чуждое, невыносимое.

От этого взахлеб колотилось сердце,

хотелось объять, раздать и обратно впитать сторицей.

И так раз за разом, из поколения в поколение…

Но, пожалуйста, Господи, не обувай их в берцы,

не выстраивай вдоль границы,

не стирай лица,

не прерывай поток.

Умов отмени затмение

или экономическую целесообразность

самого страшного, самого уродливого явления.

Ведь красота не утратит свое значение,

только если для нее останется место,

если продолжимся мы,

если не будет войны.

* * *

падало-падало-падало

закатное за горизонт

событий

и расходился мерцанием по краям

вымышленный провал

прорыв дыра

из эталонной версии вселенной

высокое и голубое на морозе

звенело

почти что настоящая зима со снегом

а остальное картонные декорации

география линий и вен

под пальцами

неопознанная тревога

недействующий мелаксен

очередная усмешка бога

переживание темноты

и есть ты

…

к восьми

между разверстыми шторами

вызревший восток дымился

утро вылуплялось из горизонта

и казалось зачем-то

все еще может быть

* * *

усну на плече на память

клонит ужасно

проведешь указательным вдоль позвоночника

нечему заканчиваться и начинаться

пунктир позвонков – из многоточия в многоточие

и в этой нелепости в этой странности

тринадцать ли

восемь

не все одно?

а следом пятнадцать по кругу пятятся

из осени в зиму

из осени в зиму

из осени в зиму

гниет зерно

в усталую почву не в пору кинутое

во впалом меж(ж)рéберьи

зашрамлено-зарыблено

темно

на дне дотлевает-мается

внутреннее смятение

поверхностная сумятица

механическое веретено

от тебя не останется

ни отчества ни фамилии

только протяжный звук

с которым истекает надеждой воздушный шарик

и в том кольцевая суть

бесконечное повторение

истлевшим прикосновением

осыпаться и уснуть

заживая

* * *

А давай…

…как будто мы на самом деле столкнулись в стеклянно-белом проходе торгового центра.

(с) Екатерина Макушина

когда во мне застревают слезы

я берусь за чужие стихи

острые неизлечимые

и эти фантомные боли

(не) случившегося (не) с тобой

поднимают из солнечного сплетения

живую воду

через грудную клетку и горло

до воспаленных глаз

сначала сухими позывами

жесткими спазмами

а за первыми каплями

равномерным потоком

становится легче дышится глубже

словно немертвая

главное не слушать

чужие песни

иначе

фантомной болью

можно попросту захлебнуться

* * *

Нет, мне тебя не нужно —

раз и два —

опаздывают верные слова,

жужжат натужно

в надтреснутой коробке

черепной.

Лети-лети с горы, бескрылый мой,

легко и кротко.

Твой уроборос непреодолим:

расплавленное станет ледяным

и снова день – полным —

полынно-полон…

Не мнимым размыканием сквозным,

а данностью, распятой в треугольник.

CARPE DIEM

1.

Бабочка-однодневка

успевает так много:

возникнуть, повзрослеть,

увидеть мир и принять его в себя,

передать эстафету.

Или не успевает,

смотрел ли кто-то ее глазами?

Мой день длится десятилетия,

и я не успеваю.

2.

Отпеваю сны, не умея петь, —

неустанная плакальщица

над гробом памяти,

над горькой заводью

неосмысленного,

несказанного,

выдуманного на треть,

невозможного на две трети.

3.

Спичечный коробок,

сожженный мартовской ночью

за воротами храма,

сдавший излет зодиакального лета

желтому пламени

почти без боя,

в который раз отпускаю

в грязную урну,

но все еще больно.

4.

Рано или поздно

случится жаркое, сенокосное.

Босыми ногами

чуя песок и камушки,

прорасту макушкой в звезды.

Все будет,

и ничего не останется:

ни страха, ни памяти…

Только космос.

* * *

Качнется день, и солнечная завязь

покатится в траву.

Течет, смолится вековечный август.

Ты будешь жить. Я тоже не умру.

Медовое пролито безлимитно

сияние,

сочится в водоем.

Мы будем жить, мы точно не умрем.

Безвременна иллюзия полета

опавшего листка.

А вдалеке

на выжженном пригорке машет кто-то

тростинкою в обугленной руке.

Нет, показалось… просто в загорелой.

Рыжеет поднебесная кайма,

земное тело

бережно согрето.

И ядерная скорчилась зима

над мегатонным летом.

Проза

Андрей Дмитриев

Родился в 1956 году в Ленинграде. Русский, советский писатель, редактор, сценарист.

Лауреат Пушкинской премии Фонда Альфреда Тепфера, премий «Русский Букер» и «Ясная Поляна», большой премии имени Аполлона Григорьева, премий журнала «Знамя», премии Ивана Петровича Белкина, премии Правительства Российской Федерации в области культуры (2013). Финалист премий «Большая книга», «Русский Букер».

Ветер Трои

Маршрут

Полезность географии предполагает в географе также философа – человека, который посвятил себя изучению искусства жить, то есть счастья. Страбон

Немногим позже, когда Тихонин будет объявлен в розыск, те из нас, с кем сочтет нужным говорить полиция двух стран, сильно разойдутся в описании его примет, но все мы, не сговариваясь, отметим, что седина у него – медная. С въедливым недоумением полицейские чины Турции и России будут допытываться, что же имеется в виду, ведь медно-рыжий цвет волос не может означать седину, или же речь идет о ее зеленоватом оттенке, свойственном старой меди? Эта, с позволения сказать, версия нас всех разозлит: зеленоватая седина – это же гадость, треш, уродство, ее даже представить себе тошно, а Тихонин – он собой хорош, и медь его седины хороша. Полицейским останется лишь гадать о цвете его волос, не передаваемом даже цифровыми фотографиями в документах – на них на всех волосы его темны и цвета неопределенного…

Так вскоре и будет; пока же Тихонин, немолодой мужчина с медной, иначе и не скажешь, сединой вот уже третий час сидит нога на ногу в пластиковом кресле перед выходом из таможенного коридора в зал ожидания терминала прилетов нового стамбульского аэропорта. Навстречу ему раз за разом выходят, с громом выкатывая свой багаж, пассажиры римского, московского, бакинского, софийского и белградского прибывших рейсов – самолет из Чикаго, в ожидании которого Тихонин третий час сидит в жестком кресле, упрямо задерживается… Время от времени Тихонин встает, идет к бубличной, пьет кофе. Привычно подчиняясь окрику сотрудника службы безопасности аэропорта, натягивает на нос противовирусную тряпочку; минуту позадыхавшись, столь же привычно сдвигает ее с лица на горло и возвращается в кресло…

Три часа прошло. В зал ожидания вываливается, гремя колесиками багажа, небольшая толпа пассажиров; Тихонин слышит английскую речь и испуганно встает. На нетвердых и, как он думает, затекших ногах идет навстречу толпе и видит в ней Марию.

Трех тревожных часов ожидания ему хватило, чтобы перебрать в воображении все возможные варианты того, как должна выглядеть Мария после сорокалетней разлуки, и выбрать из них самый предпочтительный. Воображение Тихонина не было мечтательным, но и никогда не рисовало страшного: его питал один лишь здравый смысл, и потому Тихонин не был удивлен, увидев Марию именно такой, какой вообразил себе увидеть: коротко подстриженной светлой шатенкой, немного полноватой, но не чуждой спорту, как это принято у американок ее круга; с лицом немного изменившимся, но прекрасным, как и прежде, и узнаваемым благодаря тактичному вмешательству косметолога и, совсем чуть-чуть, пластического хирурга. Разрез глаз, из-за которого в них навсегда застыло испуганное удивление, был прежним, синие зрачки стали заметно шире – благодаря линзам с сильными диоптриями.

– Да, это я, – произносит Мария заготовленные, как отчего-то думает Тихонин, слова. – Тебя тоже узнать трудно. За сорок лет мы просто обязаны были измениться… Что ж, здравствуй, мой Тихоня.

Он медленно касается губами ее упругой не по возрасту щеки, перехватывает ручку чемодана; тронув локоть, молча приглашает следовать за собой и бодро катит чемодан к выходу из терминала – она за ним не поспевает.

– Никогда не была в Турции, – призналась Мария после долгого молчания, когда наскучило глядеть из окон такси на холмы по обеим сторонам трассы, укутанные легким, как пар, густым и теплым дождем.

– Здесь хорошо, – ответил Тихонин, чувствуя тепло ее бедра, но не решаясь опустить ладонь на колено, – но здесь очень строго с масками. Как приедем, советую надеть.

– Я учту.

Таксист обернулся:

– Are you from?

– America, – ответила Мария.

– Россия, – сказал Тихонин, и таксист развеселился: их ответы прозвучали как один.

– Куда он нас везет? – спросила Мария.

– К площади Таксим, если тебе она что-то говорит. Нам нужен «Хилтон».

Мария заскучала:

– Мы будет жить в «Хилтоне»?

– Нет, – успокоил ее Тихонин. – Там отделение Avis, где мы возьмем машину. Я когда беру – только у них; привык. У меня там даже скидка.

– Почему не взял заранее? Забыл по привычке все забывать? Зачем мы едем за машиной на такси?

– Не то чтобы забыл, – мягко поправил ее Тихонин, – и, может быть, привычка забывать – не у меня. Но, чтобы взять мотор в аренду, нужны права, а у меня их нет… Ехал в Тузлу на своей, 21 слишком разогнался. Оно бы ничего, здесь превышают все, но меня полиция остановила, то есть попыталась остановить… И погнались – а что им оставалось? Я думал, оторвусь, потом запутаю их в Тузле. Не запутал. Права забрали, выдали повестку в суд.

– Вот почему ты вынудил меня взять с собой права. Выходит, это я беру машину.

– И страховку, – подсказал Тихонин. – На мои деньги, разумеется.

– Но мне придется сесть за руль.

– Извини.

– Нет, Тихоня, ты не изменился… Удирать от полиции. В Турции.

– Я понимаю, тебе смешно. Вспомнила, как я лишился прав на мотоцикл – я тогда их только-только получил.

– Ну да! – Марии в самом деле было весело. – Мы удирали на твоем «Ковровце» от гаишника – или тогда их еще звали орудовцами? – и он нас легко сцапал.

– Он был на «Урале». Слишком мощный движок.

– Допустим, мощный. Но ты съехал с дороги в поле. Во вспаханное поле! Зачем ты съехал в поле?

– Думал, оторвусь.

– Он думал!.. Мы увязли и упали. Ты меня уронил. Хорошо, я ничего не повредила. Но я вся перепачкалась… Тебя лишили прав, объявился твой отец и отобрал у тебя мотоцикл.

– Причем навсегда, – сказал Тихонин. – Говорили, он его продал.

– Сколько тебе было?

– Как и тебе.

– Шестнадцать.

– Верно… Права на мотоцикл выдавали с шестнадцати лет; не знаю, как сейчас.

– Шестнадцать лет, девятый класс, все правильно. В шестнадцать лет быть дураком не стыдно… А сейчас тебе сколько?

– Я вот смотрю на тебя и чувствую: те же шестнадцать.

– Поцелуй меня, наконец, – спокойно сказала Мария.

– Приехали, «Хилтон», – обернулся таксист.

Как только они вышли из машины, дождь прекратился, и над Стамбулом встало солнце.

«Через двести метров поверните направо. Потом поверните налево. Налево и направо. – Женский голос русского навигатора в телефоне Тихонина звучал уверенно. Ведомый Марией «меган» разматывал путаницу улиц района Султан-Ахмет с таким медленным, натужным и опасливым усилием, как если б по извилистой дороге поднимался к небу…

– Знаешь, что я заметила, – сказала Мария, притормозив на перекрестке и нетерпеливо поглаживая руль. – Твоя седина на солнце отливает медью. Я тебя не помню рыжим – откуда медь?

Тихонин помолчал; он словно бы ее не слышал и нетерпеливо поглядывал в окно…

«Поверните налево, – в который раз напомнил о себе навигатор, – поверните направо; поверните налево, затем следуйте прямо… До окончания маршрута осталось триста метров».

– Здесь! – произнес Тихонин. – Отель за перекрестком, но еще чуть дальше нам вперед, к парковке: она слева.

Навигатор подтвердил: «Через шестьдесят метров поверните налево. Вы прибыли в конечную точку маршрута».

И световой день подошел к концу.

Они обосновались в двухкомнатном номере на третьем этаже и отправились ужинать. Обойдя по длинному кругу темную громаду нежно подсвеченной Голубой мечети, поднялись на крышу четырехэтажного ресторана, давно облюбованного Тихониным. Сели за столик на краю открытой площадки. Прямо перед ними слабо сияли во тьме купола Голубой мечети и Айя Софии; на другом краю, за ограждением, на малом отдалении дышал Босфор и словно бы тлела в ночи, в рассеянных огнях подсветки, старая, с угловатыми башнями, крепость, которую Мария приняла за несуществующий каменный мост. Она с трудом воспринимала все вокруг; ей не хотелось говорить; она до того устала за весь этот огромный, хлопотливый день, что задремала в ожидании султан-кебаба и баклажанного пюре.

– Прости, – сказала она Тихонину. – Пока я добиралась до Чикаго, потом аэропорт, дикая задержка рейса, этот перелет в Стамбул, еще и пересадка, другой мир, в нем – ты… Слишком всего много. – Она неуверенно, будто боялась неверной рукой пролить вино, отпила немного каппадокийского и вдруг спросила: – Мне вот интересно: какой ты меня себе представлял? У тебя ведь нет моих фотографий.

– Верно, – согласился Тихонин. – Пока я маялся в аэропорту, я представлял тебя примерно такой, какой и увидел. Какой вижу и сейчас.

– А до аэропорта? Все эти годы? Все эти сорок лет?

– Такой же, как и раньше, ровно такой и никакой другой. Сожму глаза и вижу тебя перед собой тощей, но с хорошей грудью, вижу твою знаменитую светло-русую косу до самых впадинок под коленками, и ты – в широких, толстых, пол-лица заслоняющих очках… Ты их снимала неожиданно для всех, и открывалось вдруг все твое лицо. Оно было всякий раз как фотовспышка. И глаза твои из-за твоей, ты извини, подслеповатости казались сонными, с наглым таким, восхитительным сонным прищуром; я сразу сошел с ума, когда ты впервые сняла передо мной очки… Ты меня совсем не слушаешь, но это ничего. По-моему, тебе давно пора спать.

Они вернулись в отель. Мария скрылась в своей комнате. Тихонин выволок кресло на обширную открытую террасу и уселся, опустив локоть на перила. Под ним внизу стихала узкая, обычно многолюдная при свете дня, но голая во тьме, старая улица. В окне напротив, столь близком, что казалось, до него можно было достать рукой, кто-то громко говорил по телефону за легкой шторой при неярком свете ночника; разговор прервался, и ночник погас. Тихонин привстал, подался чуть вперед, вытянул голову над перилами и глянул влево – туда, где улица черным ручьем втекала в ночное море: там помаргивали огни судов, вставших на рейде, но самого моря, что слилось с небом, не было видно во тьме. Лицо Тихонина гладил медленный и теплый солоноватый ветер. В закоулках вокруг глох шум редких машин. Чайки вскрикивали, как если бы их кто-то тревожил во сне.

Скрипнув, тихо приоткрылась дверь. Показалась Мария в белом гостиничном халате, сказала:

– Ты здесь собрался до утра сидеть? Ты забыл обо мне?

– Думал, ты спишь, – сказал Тихонин.

– Как я могу уснуть, ты сам подумай?.. И хватит тебе стынуть, идем ко мне.

Мы уже согласны меж собой, что все у них когда-то началось с пирожка. Купленный в буфете станции Пытавино за четырнадцать копеек, тот пирожок с крутым яйцом и рисом был не слишком вкусен, зато сытен. Тихонин ел его лениво. Слегка откусывал – и забывал о нем, и следовал в себе блужданию каких-то мыслей, тогда ему казалось, очень важных; отщипывал от масляного края и задумчиво бросал отщипанное в пыль, воробьям. И воробьи, пофыркивая крылышками, клевали это тесто, а когда сверху на них падала хромая ворона, отпрыгивали в стороны и отряхивались… Потом ворона, наклевавшись, взлетала вверх с нелегкого, вразвалочку, разбега; воробьи снова сбивались в кучу у ног Тихонина – он им еще отщипывал от пирожка.

Сидя в тени станции на лавочке, Тихонин думал, ел, глядел на воробьев, а на кого еще было там глядеть, кроме девочки с огромной светлорусой косой? На нее и стоило взглянуть, когда бы не неловкость: прохаживаясь взад-вперед в ожидании пригородного дизеля и проходя мимо Тихонина, девочка сама поглядывала быстро на Тихонина… Казалось бы: что в том неловкого? Даже если ты, допустим, робок – отчего не осмелеть хотя б на миг и, подгадав момент, поднять глаза навстречу девочке?.. Но в том-то все и дело, что мгновенные, словно скользящие взгляды ее не были взглядами ему в лицо или хотя бы пресловутыми потупленными взглядами. Она вообще не на него глядела всякий раз, но вот куда? Неужто лишь на воробьев да на ворону?.. Тихонин не отвлекся от своих важных мыслей, не сразу глянул исподлобья на нее, а как глянул, пригляделся – понял с удивлением: она глядит на пирожок в его руке, который он от скуки ест и от которого отщипывает воробьям… И не нашел ничего лучшего, как остановить ее коротким возгласом:

– Хочешь? – и протянул ей пирожок.

– То есть? – не поняла она.

– Если ты хочешь, откуси. Или совсем доешь, – сказал Тихонин.

Она ответила спокойно:

– Не хочу. Да если б и хотела, мне нельзя.

– А почему нельзя?

– Это негигиенично, – ответила она.

Тихонин растерялся, бросил, что осталось, воробьям, и те толпой закопошились в пыли. Он достал носовой платок и вытер им масляные руки. Девочка недобро посмотрела на него и пошла, дрогнув косой, в дальний конец платформы; скоро прибыл дизель, она вошла в вагон и уехала в областной центр.

Он не видел ее долго, может, месяц, зато вспомнил сразу, как встретил на озерном берегу: такую косу, может быть, единственную в области, не говоря уже о районе, нельзя было совсем забыть всего за месяц. Тихонин подошел, сказал «привет», она ответила ему как старому знакомому. Потом они купались вместе, и Тихонин смог увидеть, как выглядит ее коса, если распустить ее и разбросать, распущенную, по плечам; если ее, мокрую, обтереть сверху донизу шершавым полотенцем, пусть не досуха – это невозможно, – а потом собрать в узел на голове и, чтобы узел не рассыпался, схватить его косынкой. Тихонин сам не распускал Марии косу, не вытирал ее – они ведь почти не были знакомы и пляж не был малолюден, – но ему уже тогда казалось, что это он распускает Марии косу перед тем, как она войдет в воду, и это он промокает потом ее волосы, набрякшие водой и оттого особенно тяжелые, шершавым полотенцем…

Потом гуляли-говорили. Тихонин проголодался; в кармане у него был целый рубль: на пельменную хватило бы обоим, но он молчал, серьезно опасаясь, что, если ей сказать о голоде, она услышит в этом невежливый намек на пирожок с рисом и яйцом. Но Мария сама ему сказала:

– Что-то захотелось есть после купания.

– Я бы тоже съел чего-нибудь, – обрадовался Тихонин.

Мария уточнила:

– Я не голодна, но у меня такой метаболизм. Обмен веществ, говоря по-русски.

Тихонин промолчал; Мария сама вспомнила о пирожке:

– Я тогда, на станции, вовсе не была голодной. Это такой обмен веществ. Он есть у всех, но у меня он очень быстрый. И я всегда думаю, что хочу есть.

– Я понимаю: как у чаек, – сказал Тихонин. – Они все время голодны, и потому всегда кричат, не переставая.

– Я не чайка, – ответила Мария. – Я никогда не кричу, и я не голодна, как я тебе уже сказала. Но у меня метаболизм.

Тихонин не стал спорить и повел ее в пельменную «Дружок».

Как только они встретились опять, на этот раз условившись о встрече, разговор снова зашел о еде, не то чтобы нечаянно, но совсем уж неожиданным образом. Казалось бы, как связана еда с его желанием поцеловать Марию? Тихонин этого не только лишь желал, но заранее сказал себе, что обязательно попробует ее поцеловать; просто попробует, а там пусть будет то, что будет… Поговорили, погуляли, где пришлось, и перед тем, как начало темнеть, он взял ее за плечи, повернул к себе – и услышал то, что с заведомым унынием предполагал услышать:

– Не надо, а?..

Он подавил вздох, но Мария этим не закончила и пояснила прямо:

– Ты не думай, я не против. Но я сегодня ничего не ела, и у меня, наверно, плохой запах изо рта, прости за откровенность. Я не хочу, чтобы ты думал обо мне про запах изо рта.

– Мне это все равно, – успокоил ее Тихонин и вовремя себя поправил: – Я хотел сказать, меня это не пугает. Это же все равно твой запах.

– Зато меня пугает, – мягко воспротивилась Мария. – Сейчас не надо.

– А в щеку?

– В щеку можно.

И Тихонин осторожно поцеловал Марию в щеку, несильно пахнувшую мылом из ромашки; прильнул к щеке и долго так стоял, щекой запоминая почти неосязаемый пух ее щеки. Вот тут у них и вышел разговор о еде. Марии нужно было объясниться, и она, помимо прочего, сказала:

– Я вообще молчу, а она мне говорит, чтобы я не смела говорить о еде как об искусстве – это мещанство; хотя не знаю, где и у каких мещан эта еда, которое – искусство… Но я ведь ей еще и слова не сказала; я просто хочу есть.

– Но кормит же? – предположил Тихонин осторожно, понимая, что Мария говорит ему о матери.

– Да, – ответила ему Мария. – Толокном.

– Это что? – спросил Тихонин. – Я это, кажется, читал; это что-то очень полезное.

– Да, очень… Очень полезное, если не каждый день. И если делать его по-настоящему. Толочь овес, чтобы выходило очень мелко, как мука. Потом обжаривать, потом – неважно, что потом. Ей для меня толочь некогда. И не умеет; я тоже не умею. И нету русской печки, чтобы запаривать. И доставать, искать овес в продаже ей лень, а хлопья почему-то не годятся. Она мешает мне обычную муку с водой и кипятит. Я прошу ее хотя бы обжарить муку и потом кипятить, но ей это некогда. Она придумала теорию. Для нее это теория, а для меня – практика, жизнь каждого дня.

Тихонин удивился:

– Какую можно вывести теорию из муки на воде?

– Еще какую! – заверила его Мария. – «Весь наш великий народ, – она мне говорит, – то есть его трудовое большинство веками ело толокно. И этот весь народ на одном лишь толокне воздвиг великую страну: совершал открытия, дождался революции, всех победил и полетел в космос… да, на одном лишь толокне». Поэтому она следит, чтобы я не съела чего лишнего, и я всегда хочу есть.

– Не только ведь на толокне, – осторожно заметил ей Тихонин. – Было же, наверное, какое-то разнообразие… Мне кажется, что с нею можно и поспорить.

– С ней нельзя спорить, она и стукнуть может.

Она ударит не раздумывая. Но про разнообразие она все понимает. И уже пробует перевести меня на тюрю. Тюрю, она мне говорит, сам Лев Толстой пробовал и нахваливал.

– Про тюрю я не знаю ничего, – сказал Тихонин быстро – и соврал.

– Конечно, тюрю делать проще – это вам не толокно толочь, – продолжила Мария с непонятным увлечением. – Берешь хлеб, греешь воду, режешь лук. Все это перемешиваешь – и ешь себе, радуйся, еще и радуй Льва Толстого.

– Ну и как? – робко спросил Тихонин.

– Не знаю, я от тюри отказалась, и у меня теперь моральные проблемы. Я сегодня ничего не ела, потому что в тюре – лук, и я об этом говорила, а у меня свидание с тобой: нехорошо бы вышло… – Мария, помолчав, спросила тихо: – У нас свидание, ведь правда?

– Да, – ответил ей Тихонин не раздумывая и сам услышал, как дрогнул его голос.

Они договорились в другой раз встретиться в кино, на чехословацком пародийном вестерне «Лимонадный Джо». Тихонин посмотрел его впервые, еще когда ходил в пятый класс. Он помнил, как тогда смеялся, и надеялся, что «Лимонадный Джо» хотя б на полтора часа отвлечет Марию от ее моральных проблем. В день свидания он попросил свою мать испечь пирог с мясом так, как она умеет: чтобы побольше было мяса… Но оказалось, мяса в доме нет, зато отец принес с рыбалки много плотвы и окуней – и вновь пропал на адовой рыбалке: опять бог весть когда объявится… Тихонин вспомнил, как на излете своего самого страшного запоя отец уже не мог принимать никакой иной еды, кроме тюри, но только тюря та была не на воде – на водке; отец хлебал ее столовой ложкой, и умер бы тогда, но испугался, а что он ел потом и что ест каждый день, никто не знал: он дома не бывал неделями и вряд ли голодал: кто ж голодает на сплошной охоте да рыбалке?

Тихонин просил мать испечь пирог необычных габаритов, то есть не размером с противень, как она делала всегда, но чтобы можно было принести его в руках и, не разрезая, съесть на лавочке где-нибудь в тихом сквере напротив кинотеатра «Молодежный». И Зинаида Алексеевна послушно испекла не то чтобы большой, но и не маленький, размером с деловую папку пирог с рыбной начинкой, в котором рыбы было много, а тесто было тонким – такие пироги у Зинаиды Алексеевны и лучше получались, чем мясные.

Тихонин завернул пирог, еще горячий, в два слоя вощеной бумаги, спрятал его в портфель, потом встретился с Марией, они сели на автобус и отправились в дальний пригород Пытавина – там на краю шоссе республиканского значения, в кинотеатре «Молодежный», шел «Лимонадный Джо».

После сеанса, гогоча и фыркая, и передразнивая персонажей фильма, они перебежали на другую сторону шоссе и, чтобы далеко не ходить, сели в скверике, в тени кустов акации, на лавочку – прямо напротив кинотеатра. Машины мчались мимо них, вздымая пыль. Полз гусеничный трактор, кромсая траками горячее зерно асфальта…

– Ты бы съела что-нибудь? – спросил Тихонин у Марии, улыбаясь, – и улыбка оказалась неуместной: Мария посмотрела на него недобро. Тихонин вынул из портфеля что принес и молча начал на коленях разворачивать вощеную бумагу…

Мимо них ехал самосвал, нагруженный горою щебня; белая пыль стояла в воздухе над кузовом, густо сочилась на асфальт из-под болтающегося заднего борта… И вдруг откуда-то ударил плотный, сильный ветер, сорвал со щебня толщу пыли – самосвал уже давно проехал, а густая пыль, встав и колеблясь в воздухе, как занавес, заслонила собой наглухо фасад кинотеатра; Тихонин закрыл грудью и обхватил колени вмиг запылившимися рукавами пиджака и этим спас пирог; ветер стих и замер; пыль, опустившись на асфальт, вновь взмыла, заклубилась напоследок мягким облаком, а когда совсем осела, Тихонин и Мария увидели перед собой двоих: рослую, прямую женщину немолодых, но и нестарых лет – и с нею низенького, быстрого и рыхлого мужчину с бородой: оба шли через дорогу от кинотеатра, держась за руки и приближаясь. Мария встала с лавочки, подалась им навстречу, но сдержалась и осталась стоять как стояла. Тихонин догадался: это мать Марии, а кто был тот мужчина, он совсем не знал – о нем Мария не рассказывала…

– И ты, я вижу, посетила сей сеанс, – с насмешливым удивлением сказала женщина Марии, едва ее увидев и приблизившись вплотную. Тихонину она слегка кивнула головой: – Здравствуй, мальчик… А мы вот к началу опоздали: Владлен Васильевич копался, как всегда. Садились в темноте уже, и вас, конечно, не заметили… Что это пахнет, мальчик? Что ты там прячешь? Тихонин, не вставая, выпрямился, убрал руки с колен и развел их в стороны:

– Пирог… С плотвой и окунем.

– Ну-ка, – сказала с любопытством мать Марии, сняла развернутый пирог с его колен, отщипнула от уголка и отправила отщипанное в рот; вдумчиво распробовала и сказала: – Чудесная выпечка. Как будто созданная самой природой. Она разломила пирог надвое, одну половину передала Владлену Васильевичу, другую взялась съесть сама… И съела. Потом ждала, когда Владлен Васильевич покончит со своим куском. И лишь когда, доев, он произнес:

– Съедобно, – она спросила строго:

– Кто пек?

– Мама, конечно, – ответил ей Тихонин.

– Еще бы, – согласилась мать Марии, – кто, как не мама? Я могла бы и не спрашивать. Передай ей наше пионерское спасибо. Шутка.

Она уверенно взяла Марию за руку повыше локтя:

– Что стоишь столбом? Встала тут, как памятник самой себе. Ты заслужи его сначала, этот памятник… Потопали домой. Автобус ждать не будем: всем нам следует побольше ходить пешком. Расскажешь по дороге, как тебе это идиотское кино. И попрощайся с мальчиком.

Они уходили втроем по обочине шоссе, и Тихонин глядел им вслед.

Владлен Васильевич остановился, будто споткнулся, и поспешил вернуться к нему торопливой, сумбурной походкой, неловко сдерживая ее, чтобы не побежать… Осторожно похлопал Тихонина по плечу и сказал:

– Ты извини, мне показалось, ты на нее глядел как-то что ли криво, без почтения.

– На кого? – счел нужным уточнить Тихонин.

– На Тамару, маму Маши… Это ты напрасно, это жаль. Ты же ее совсем не знаешь. Ты вот, к примеру, был на ее лекции в четверг, в Доме культуры строителей? Там у нее кружок.

– Я не был и кружка не знаю, – сказал Тихонин. Владлен Васильевич будто не поверил:

– В четверг? О Маяковском?

– Не был.

– Да как же так? – был поражен Владлен Васильевич, но тут же и смирился. – Ну хорошо… – Он тяжко вздохнул, как если бы все было очень плохо, и вдруг продекламировал – негромко, с чувством: – Кто воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть. Хорошо сказано?

– Неплохо, – подтвердил Тихонин вежливо.

– Правильная мысль?

– Да вроде правильная…

– А вот и нет! – восторжествовал Владлен Васильевич. – Это мещанская мысль. Так говорит Присыпкин в «Бане», а он у Маяковского из всех мещан мещанин. Мещанин во мещанстве, как Тамара шутит… Ты простую мысль не понял, а смотришь криво. Бывайте, мальчик. Вряд ли мы еще увидимся.

И Владлен Васильевич побежал веселой рысью догонять Марию с ее матерью Тамарой.

Он не угадал: Тихонин с ним еще встречался раз-другой.

– Он добрый и веселый; как о чем-то размечтается – не удержать, – говорила о нем Мария.

– Хоть бы он забрал меня совсем в свою эту Новопечь.

– Ты погоди, – ревниво прерывал ее Тихонин, – если он едет в этот Новопечь, то не один, а с твоей матерью. Зачем это тебе? Они же тебя не отпустят.

– Она его бросит. Или он ее. Я ведь одна такая терпеливая, а он ее долго не потерпит. Зато меня возьмет и увезет.

– Как же он сможет? – спрашивал Тихонин, и Мария отвечала, словно и не замечая, как он страдает:

– План мой такой. Они поженятся, и он меня удочерит. Они быстро разведутся, потому что у нее по-другому не бывает, – и тогда он на правах отца меня с собой увезет.

– Понимаю, – страдал Тихонин, – с матерью тебе плохо, зато с ним хорошо. Понимаю.

Мария неохотно отвечала:

– Мне с ним не скучно, вот только он все время пишет, мечтает на весь мир прославиться. Но это можно пережить.

Тихонин зря страдал. Владлен Васильевич оказался куда менее терпелив, чем надеялась Мария: Тамары он не вынес и исчез, не поженившись. Его побег был так скор, что он забыл забрать свои заветные тетрадки, которые он дал Тихонину прочесть, заклиная их не потерять и никому другому не показывать, – две общие тетради, за сорок четыре копейки каждая: одна в обложке из зеленого коленкора, другая коричневая; они сами потерялись через много лет, когда Тихонин забыл думать о Владлене Васильевиче и пропажи даже не заметил… Помышляя о славе, Владлен Васильевич испробовал два способа ее достичь. В зеленой тетради он записывал свои изречения. Это было время, когда крылатые слова и выражения из бессчетных книжек, рубрик и колонок «В мире мудрых мыслей» издавались пушкинскими тиражами и были в самом деле чрезвычайно востребованы, а уж «Афоризмы» Козьмы Пруткова, эта веселая издевка над плебейским глубокомыслием, почитались эталоном житейской мудрости: во всей стране, пожалуй, не нашлось бы человека, который хоть бы раз в году не произнес вполне серьезно: «Необъятного не объять» или же ни разу не прервал болтливого собеседника: «Заткни фонтан, дай отдохнуть и ему» (нас поправляют: «…фонтану». Спасибо!). В мечтах о тиражах Владлен Васильевич заносил в зеленую тетрадку что-то и свое в духе Козьмы Пруткова. Тихонин лишь одно запомнил из тетрадки: «Если тебя замучили запоры – тужься и не жалуйся: запор приучает терпению и усидчивости», – а все прочее забыл. Куда заветнее тетрадки афоризмов была коричневая – Владлен Васильевич записывал в нее поэму, по его собственным словам «новаторскую, острую и непроходимую».

Мегатонны,

гекатомбы…

Гематомы,

катакомбы…

Дамба…

Домна…

Бомба…

Дым…

Рафаэль.

Лицо Мадонны

С ликом,

Вечно молодым.

Именно так, стихотворной лесенкой, тогда еще не вышедшей из моды, шел и шел поэт к далекой славе, подмечая и бичуя по пути пугающие признаки крушения пугающей мировой цивилизации, – а в конце поэмы, не одной лишь лесенкой и разными размерами звучащей, признавался в своей сокровенной мечте о сельском ручном труде, слегка окрашенной тревогой и строгим отношением к самому себе:

Нет, моим ямбам

не соврать:

я пашней той дышу.

Пахал и я б,

Да как узнать,

Как глубоко вспашу?

– Он это серьезно? – спросил Тихонин у Марии, прочтя ей вслух эти и другие выразительные строки. – Нет, ты мне скажи; ты его лучше знаешь: он шутит или дразнится?

Мария не ответила. Она сидела рядом с ним на берегу ручья, впадающего в Озеро, на поваленном бобрами березовом стволе, и не смотрела на Тихонина, как если бы была им недовольна, и даже прятала лицо в тени увядших березовых листьев. Он попытался заглянуть ей в лицо, чтобы понять ее, и заглянул, и понял: ее щека распухла, и на ней, как с ужасом подумалось Тихонину, горел ожог от утюга. Он и спросил:

– Ты обожглась?

– Ты что, дурак? – Мария с ненавистью посмотрела ему в глаза. – Чем можно так обжечься?.. Нет, я не обожглась. Это она мне по щеке отвесила, со всего размаху, как она умеет.

– За что?

– Было б за что, вообще убила б, – ответила Мария шуткой, в те времена известной даже детям, тем самым давая понять, что разговор продолжать не намерена и нечего ей задавать дурацкие вопросы.

К счастью, бобер, проплывший мимо, блеснув на миг своей скользкой шерстью, отвлек и взволновал ее до визга, а то бы неизвестно, какую тяжесть в душе унесли Мария и Тихонин с того свидания. После него Тихонин, тем не менее, страдал.

Он день за днем пытался вообразить во всех деталях, как всего лишь за какой-то миг до того, как тяжелая рука Тамары размахнулась для удара по щеке, он, Тихонин, вдруг каким-то образом оказывается рядом, успевает перехватить руку, удержать – и продолжает удерживать ее, железно сжав… После, руки не выпуская и глядя матери Марии прямо в глаза, он негромко, но внушительно, очень спокойно проговаривает, чтобы она не смела больше никогда даже подумать о подобном, иначе… Он любил придумывать, страдая, что было бы иначе, и это оказалось для его воображения задачей потруднее, чем вообразить ее ответный взгляд, который он всего за пару встреч сумел неплохо изучить. Если, для примера, синие глаза Марии, ее дочери, были всегда широко раскрыты и глядели с недоумением, плохо скрываемым тяжелыми очками, и оставалось только угадать, чему Мария недоумевает; понять: это безрадостное недоумение или счастливое, – то взгляд прозрачных глаз Тамары всегда бывал рассеянным и ускользающим. Стоило лишь взглянуть ей прямо в глаза – и взгляд ее соскальзывал куда-то вниз и в сторону, как дождевая капля по стеклу при сильном ветре… Тихонин брел, когда бродил один, и бормотал, в воображении своем перемогая этот тусклый взгляд суровыми словами, которые он мог бы ей сказать, сумей он оказаться там и защитить собой Марию… Он ненадолго усмирил свое страдание, вдруг догадавшись, что он должен сделать так, чтобы всегда быть с Марией вместе, не отпускать ее ни на минуту и ни на шаг не отходить – и пусть тогда Тамара, Тамара Святославовна, только посмеет к ней приблизиться, пусть лишь попробует при нем сказать Марии, как привыкла: «…Где ты все время пропадаешь, и что ты все передо мной маячишь? Меня от тебя тошнит; лучше бы ты вообще не родилась или ненадолго родилась, на чуть-чуть, и я бы о тебе всю жизнь спокойно горевала».

Тихонин сообщил, вернее, выпалил свой план Марии: теперь они, как говорили в старых книгах, помолвлены, а это значит, что Мария – под его защитой все два года, пока их отношения не узаконит государство.

– Три года, три, – поправила Мария, – мне все-таки еще пятнадцать.

– Пусть будет три. – Готовый ко всему Тихонин не стал спорить, но помрачнел немного, заподозрив, что Мария его планом не увлечена.

Их разговор происходил на дальнем от городской площади краю Детского парка, за каруселью с деревянными короткими лошадками, давно утратившими гривы, и облупленными космическими ракетами, похожими на носатых поросят, в нутро которых могли втиснуться разве что детсадовцы.

…Тихонин, замолчав, угрюмо ждал ответа. Тени лип и кленов шевелились в сумерках. Пустой парк шелестел, был тих; ветер нес издали ровное эхо площади…

Вдруг разорвалось небо пополам – и задребезжали, заскрипели железные качели парка, поставленные в ряд. Удар вылился в гул, потом и гул затих вдали, осталось лишь подобие тихого уличного свиста; когда и свист исчез и в воздухе под кленами и липами осталось лишь беззвучное дрожание, Мария, поглядев наверх, в просвет меж листьями и ветками, произнесла:

– Здравствуй, папа, – немного позже объявила: – Может, это и не он, но так я думаю о каждом, какой бы самолет ни пролетел.

Так Тихонин узнал, что у Марии есть отец, военный летчик из полка, как все в округе звали авиационную часть, с давних пор обосновавшуюся в соседнем Хнове. Отец Марии в раннем ее детстве ушел из семьи.

– Точнее, от нее ушел: он не настолько терпелив, как я. Я все терплю, а он стерпеть не мог. Он у меня таджик – памирский, то есть горец: это очень гордые и очень красивые (Мария тут невольно повела глазами и косой дрогнула) люди; мы здесь о них ничего не знаем.

– Он и должен быть красивым, – в тон ей сказал Тихонин. – Я что-то такое об этом и думаю, когда на тебя смотрю.

– Да, красивый. Почти как ты, – тихим эхом отозвалась Мария.

Он был готов взлететь, и взмыл бы выше лип и кленов, если бы Мария не приплюснула его к земле, внезапно заявив:

– Я если выйду замуж – обязательно только за летчика; ты уж прости… То есть ты подумай. Ты ведь сейчас замуж меня звал? Я тебя верно поняла?.. Я не против, вот. Но ты меня пойми и подумай об этом.

Тихонин не был удивлен. Как и все пытавинские дети, он вырос под небесный гром боевых самолетов. Как и все пытавинские мальчики, он должен был смириться с тем, что все пытавинские девочки, едва завидев голубой околыш, разом прерывают разговор, их щебетание смолкает, они впадают в транс, тупо глядят перед собой или, наоборот, улыбаются чему-то… Друзья Тихонина могли по звуку в небе и по одной лишь тени, чуть скользнувшей под ногами, уверенно определить, кто над ними пролетел: привычный двадцать первый «МиГ» или тогда еще секретный двадцать пятый; все эти мальчики мысленно примеривали на себя кожаные куртки с воротником из подсиненной овчины и фуражки с темно-голубым околышем, но и взрослели все: Тихонин никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из них пошел на летчика учиться – разве что прибился кто из них к обслуге хновского аэродрома… Под кленами и липами Тихонин твердо обещал Марии и себе стать летчиком.

Мария была для него всем – но и все вокруг оставалось при нем: унылая добрая мама Зинаида Алексеевна, унылая добрая школа имени Бианки; хорошие разные книжки; здесь мы не будем их перечислять – этот перечень обычен для пытливого периферийного подростка тех времен: там было пусть не все, но кое-что – от Буссенара до Боккаччо, от Джека Лондона до Лермонтова, от Гоголя до Гегеля (была такая шутка), в котором, как был вынужден признаться нам Тихонин, сам черт ни черта не разберет… Мария стала всем и ближе всех, но никуда не делись разные хорошие друзья, с которыми Тихонин что ни день посиживал на голых досках трибуны стадиона «Компрессор», где непрестанный сквозной ветер гонял по оттоптанному полю неповоротливые комья и обрывки сорной бумаги. Друзья степенно передавали по кругу одну сигарету на всех, с задумчивостью знатоков судили о событиях на настоящих и больших далеких стадионах, попивали прямо из бутылки портвейн и сладкое литовское плодовое вино, не напивались им, но и расстаться друг с другом не могли. Вино вело на Озеро, по берегам его, по глинистым отмелям и перелескам, забраживая в их шумящих головах кураж дурных или дурацких дел, будь то поджоги можжевеловых кустов и муравейников или замазывание пластилином прорезей для двухкопеечных монет в обоих телефонах-автоматах железнодорожной станции Пытавино… А с Побегаловым, самым привычным из друзей, самым заядлым из любителей портвейна во дворах улицы Урицкого, да и во всех, к ней примыкающих и проходных дворах, они вдвоем рискованно, но неопасно для спящих жителей Пытавина пошаливали по ночам: с фасадов и дверей неохраняемых контор сдирали вывески, но не выбрасывали, не били их стекло, но аккуратно и укромно прислоняли их к забору за ближайшими кустами или за поленницами в глубине соседнего двора. Однажды они даже спрятали среди поленниц мотоцикл, который лихо и бесшумно укатили, ухватив с боков за руль, от самого крыльца районного управления внутренних дел. Шума по этому поводу никто не поднимал, но только через две недели мотоцикл снова занял свое место у милицейского крыльца.

В одну такую ночь, когда вокруг стояла тишина, а в головах шумело, Тихонин с Побегаловым проникли в дом на улице Челюскинской, готовый к сносу, опустевший и опустошенный, но пока что не разрушенный. В том доме ночь была непроглядней уличной, где кое-где светили фонари. Тихонин, размягченный сладким яблочным вином, там ощутил себя разъятым и рассыпанным на невидимые мелкие частицы, растворившиеся в затхлой тьме и ставшие ее запахом – наряду с запахами ржавых матрасных пружин, ссохшихся драных обоев, лежалой асбестовой пыли, горелого посудного железа, клеенки, извести и раскрошившейся от времени резины… Шевельнувшись и пошмыгав, невидимый Побегалов погремел коробком спичек, чиркнул, осветил перед собой клочок осыпавшейся штукатурки. Выдрал две ломкие полоски дранки, запалил их на концах, словно лучину, одну отдал Тихонину, другую оставил себе.

Они шли длинным коридором в коконе слабого света, в слабом шуме собственных шагов, спотыкаясь обо что-то на грубых досках пола, невольно останавливались перед каждой открытой или выломанной дверью, за каждой из которых стеной стояла тьма. Шагнув через один порог во тьму, увидели, внеся с собою свет, черную железную кровать в углу с поблескивающими в свете горящей дранки никелированными шариками на прутьях спинки – Тихонин отвинтил и отдал Побегалову три шарика, остальные, должно быть залипшие от времени, не поддались, – и Побегалов положил все три себе в карман… Оказавшись за другим порогом, Тихонин вскрикнул от жути: в темном углу там стоял и молчал человек. Наладив дыхание и подняв над головой дранку, Тихонин осветил тот страшный угол и увидел запыленный портновский манекен на деревянной ножке…

Потом в далекой коридорной глубине затеплился чужой неясный свет; дранка, сгорев, стихла и погасла; тот желтый тихий свет притягивал к себе – Тихонин с Побегаловым прошли коридор до конца и встали вдруг перед проломом в стене, за которым угадывался освещенный двор.

Двор, залитый бетоном, с высоким бетонным забором, по верху которого тянулась, потрескивая и кое-где побрызгивая электрическими искрами, колючая проволока, и над которым нависала, освещая желтым светом стену дома и бетон, большая лампа, забранная проволочным забралом; весь этот двор было пуст; лишь в самом дальнем и темном его углу громоздилось темное подобие контейнера или большого мусорного бака. Тихонин с Побегаловым без слов обошли все в поисках выхода и наткнулись на широкие железные ворота, наглухо запертые… Они направились уныло к знакомому пролому, чтобы выйти прочь, как и вошли, сквозь темный дом, но тут над ними взвыла, оглушив, короткая сирена, вспыхнул прожектор на воротах, и луч его ударил больно по глазам; ворота, раскрываясь, загремели и заныли, и во двор вбежал, вжимая головы в погоны и придерживая на боках кобуры с табельным оружием, испуганный милицейский патруль.

Придраться было вроде не к чему: руки задержанных подростков были пусты, и в карманах было пусто, если не считать трех шариков, коробки спичек и полбутылки плодового вина в кармане Побегалова, и было всем понятно, как подростки оказались ненароком среди ночи на хозяйственном дворе универмага «Выдвиженец» – их даже сдержанно поблагодарили за невольно обнаруженную ими лазейку на хоздвор, но в ходе разговора Побегалов, надеясь, что ли, угодить милиции или, возможно, даже ей понравиться, по своему почину рассказал об остекленных вывесках, снятых с фасадов государственных контор, и о мотоцикле, уведенном за поленницы…

– Это же мой! Мой «Иж»! – развеселился самый молодой милиционер. – А я-то голову ломал: как это он, не заведенный, с пустым баком, умудрился от меня сбежать?.. Но от меня так просто не сбежишь, и я его легко нашел. – Он указал сквозь зарешеченное окно управления на соседний двор. – Там, за дровами… И вы, ребята, не сбежите.

Комиссия по делам несовершеннолетних пропесочила, предупредила обо всем и отпустила Побегалова: ему зачли охотное сотрудничество с милицией.

Тихонин угодил в колонию.

В те времена умели и любили из всякой безнадежной потери времени, дарованного человеку при рождении для свободной полноценной жизни, выцеживать надежду – то есть извлекать жизнеутверждающие уроки, вроде «болезнь его преобразила», или «долгая борьба за кусок хлеба не озлобила его, но приучила к состраданию», или «два года армии сделали его мужчиной», ну и, конечно же, «тюрьма пошла ему на пользу». Тихонин вышел на свободу оптимистом.

«В колонии могло все плохо кончиться, – говорил он нам не раз, – я мог там стать борзым, по моей привычке верховодить, но умудрился избежать этой погибельной дорожки. Подборзевшим или, тем паче, чушкой при моих наклонностях я не мог стать по определению. Там я обрел новый для себя, недетский взгляд на жизнь; у меня с тех пор фасеточное зрение, если можно так сказать. И я открыл в себе источник тогда еще неведомых мне, неиссякаемых возможностей. Достаточно хотя бы вспомнить всю историю с Шекспиром: кое-кто из вас должен ее помнить хорошо…»

Всем тем, кого судьба не только лишь свела с Тихониным в колонии, но и оставила при нем на свободе, – еще бы нам не помнить о Шекспире!

Некий воспитатель, понаблюдав его отпор попыткам и борзых, и подборзевших обломать его, выдернул Тихонина из их толпы и поместил в библиотеку, с предписанием все там рассортировать, расставить правильно по полкам, при этом ежедневно протирать от пыли каждый переплет, мыть пол и, главное, вести учет всему, что взято, что возвращено в библиотеку, а что задержано и не возвращается. Кроме того, Тихонин должен был составить краткое описание или, как сегодня бы сказали, аннотацию каждой из библиотечных книг, дабы сделать легким и осмысленным процесс их выбора… Конечно же, он не успел описать все книги той библиотеки: на это, думаем, понадобился бы срок, предусмотренный за куда более тяжелые проступки, чем угон мотоцикла за поленницу, – но сделал он немало. Своим тогда еще нетвердым почерком он изо дня в день писал примерно вот что: «Пушкин А. С. “Дубровский”. Жили два боевых друга, Троекуров и Дубровский. Троекуров был богатый и капризный. Дубровский был бедный, но гордый. Дубровский рассердил своего богатого друга, и тот стал мстить: наслал на него кучу чиновников. Они отобрали по суду у Дубровского его родной дом и довели до смерти. Они были рады услужить Троекурову, но рано радовались. Им пришлось заживо сгореть всем в этом доме. И никто их не пожалел, даже простой народ. Котенка пожалели и спасли, а их никто спасать не стал. У Дубровского был сын. У Троекурова была дочь. Советую прочесть, что было дальше. Скажу только одно: они друг друга полюбили…» Или вот еще, на выбор: «Л. Ошанин. “Стихи”. Многие из этих стихов известны как песни: “Ленин всегда живой”, “Дети разных народов” и другие. Мы их всегда поем на построении и знаем наизусть. Читать уже необязательно» – и все в том же духе, и под каждой, как мы говорим сегодня, аннотацией Тихонин ставил гордо свою подпись: «Мих. Тихонин».

Должно быть, эти аннотации и надоумили уже упомянутого воспитателя, имени которого, к досаде нашей, мы уже не помним, предложить Тихонину, чтобы он выбрал что-то подходящее для смотра художественной самодеятельности и подготовил вместе с другими воспитанниками что-то вроде литературной композиции или литмонтажа, как тогда это называли.

Тихонин выбрал трагедию Шекспира «Тит Андроник».

Сейчас уже трудно сказать, чем был обусловлен этот выбор. Сам Тихонин утверждал потом, что ему надо было как-нибудь увлечь будущих исполнителей, к Шекспиру равнодушных и не слишком расположенных к нему самому. Еще не зная пьесы даже понаслышке, он случайно, любопытства ради, взялся прочитать к ней послесловие и понял, что нашел в нем и подсказку, и наводку: «Убийства следуют одно за другим. Тит Андроник закалывает своего сына… Сын Тамиры Деметрий убивает Бассиана… сыновей которого казнят… Деметрий и его брат насилуют дочь Тита, отрезают ей язык и руки. Тит отрезает себе левую руку… Марк Аарон закалывает кормилицу царицы… Лавиния в обрубках рук держит таз, в который стекает кровь ее обидчиков… ее убивает отец, чтобы она не пережила своего позора» – и все в таком же роде.

«Четырнадцать убийств, тридцать четыре трупа, три отрубленные головы – таков инвентарь ужасов, наполняющих эту трагедию» – и этот инвентарь вполне мог соблазнить даже тех в детской колонии, кто никогда не брал книг в руки и был безразличен к успеху на подмостках художественной самодеятельности. Прочитав саму трагедию, Тихонин не испугался, что можно объяснить лишь совершенной безответственностью, отличающей несовершеннолетних. Он никогда не видел ничего в театре; он не скрывал от матери, как ему скуловоротно скучно от телепостановок, которыми она коротает жизнь; у него не было опыта даже декламации стихов со школьной сцены – но ему хватило здравого ума не строить из себя режиссера, не громоздить неподъемное зрелище, не воспринимать пьесу Шекспира как приказ, обязательный к исполнению, но как-то выкрутиться с тем, что есть, – не заносясь и не задумываясь.

В пьесе был двадцать один персонаж и среди них – черный ребенок, о котором лучше всего было сразу забыть, как и о не посчитанных Шекспиром сенаторах, трибунах, военачальниках, вождях. В распоряжении Тихонина оказалось всего тринадцать исполнителей, включая его самого… Предупреждая возможные предположения и забегая далеко вперед, скажем, что никогда больше Тихонин не имел с театром никакого дела, да и к кинематографу ни разу не приблизился. Мы даже не уверены, что он когда-нибудь потом бывал в театре или смотрел кино, кроме как в той же колонии, где приходилось ходить строем в кинозал. Ему хватило на всю жизнь «Лимонадного Джо», о котором он нередко вспоминал с мечтательным удовольствием.

Вот что увидели воспитанники и воспитатели колонии. На сцене перед экраном кинозала тринадцать человек, выстроившись в ряд, поочередно произносили монологи из «Тита Андроника», сильно сокращенные Тихониным, чтобы уклониться от лишних, непонятных слов; иные монологи были им выпущены напрочь. Тринадцать исполнителей разделили у него столько же ролей: каждый читал с листа за нескольких, за разных персонажей, и всякой реплике, тем более любому монологу предшествовал рассказ Тихонина о том, что происходит по сюжету пьесы, в чем смысл того, что предстоит услышать публике. Все это было бы обычной литературной композицией, чтением вслух на тринадцать голосов, если бы не фехтование по ходу действия на деревянных мечах и со щитами, а еще чаще – попросту закалывание персонажа без борьбы: оно особенно понравилось тем юным зрителям… А уж явление Лавинии, которой насильники отрезали обе руки и вырвали язык, чтобы она не могла дать показаний, в придачу к отрезанию своей руки самим Титом Андроником, который попытался этим выкупить жизни своих сыновей, но был обманут, – вообще заставило вспотеть публику в серых, редко синих робах.

Происходило это так. На клубной сцене перед белой простыней экрана, занавешенного брезентом, Тихонин рассказал, что произошло с Лавинией – и в подтверждение она была предъявлена в исполнении жены начальника режима, закутанной, как в кокон, от шеи и до пяток, в сплошной брезент, скрывающий обе руки, прижатые брезентом к телу, что подразумевало их отсутствие. Весь этот тесный кокон был, словно он пропитан кровью, беспорядочно измазан буро-красной краской, которой собирались красить кровлю медицинского изолятора. Лицо Лавинии было как бы окровавлено вокруг рта – и рот, как будто безъязыкий, то мучительно мычал, то широко, с оскалом, открывался, и глаза Лавинии пугающе вращались…

Для сцены отрубания руки Титу Андронику Тихонину на кухне выдали большой топор для рубки мяса – там же Тихонин раздобыл порядочную пень-колоду: она вполне сошла за плаху.

И вот как это было, почти строго по Шекспиру, если не заметить сокращений.

Входит Арон.

АРОН. Андроник! Государь мой цезарь шлет приказ свой: если сыновей ты любишь, пусть Люций, Марк или сам ты, старый Тит – любой из вас, – себе отрубит руку и цезарю пошлет, а он за это тебе вернет живыми сыновей. То будет выкуп их за преступленья.

ТИТ. О, добрый цезарь! Милый мой Арон! Певал ли ворон с жаворонком сходно, несущем о восходе солнца весть? Всем сердцем рад я государю руку послать. – Арон, ты мне ее отсечь поможешь.

…Тут Люций предложил свою руку, Марк – свою, но Тит был непреклонен:

Друзья, не будем спорить: подобает засохшее растенье вырывать; а посему мою рубите руку.

…Люций и Марк еще раз попытались ему возразить, и Тит решил схитрить, чтобы их не обижать, и притворился, будто он согласен, лишь бы их удалить:

Кончайте сговор! Сохраню я руку.

ЛЮЦИЙ. Я принесу топор.

МАРК. Я в ход пущу топор.

Позже, в подробном рапорте, направленном в инстанции, было отмечено, что здесь из зала раздались выкрики следующего содержания: «Куда вы? Вернитесь!.. Да вот же топор, у него!» – и это соответствовало действительности, потому что топор, как оказалось, уже был в руках Арона… Тихонин вынужден был обернуться и крикнуть в зал: «Хватит вам! Так у Шекспира!» После проверки выяснилось, что так и в самом деле было у Шекспира: Марк с Люцием отправились за топором, наверно, не увидев топора в руках Арона.

…Тихонин-Тит вновь встал к залу спиной, оголил левую руку по локоть, опустился на колени и медленно, так, чтобы никто не сомневался, положил ее на плаху…

АРОН (в сторону). Коль это звать обманом, – буду честным и никогда не обману я так, но по другому обману я вас, с чем согласитесь, не пройдет и часа.

…Арон имел в виду, что через час сыновей Тита все-таки казнят, а пока он на глазах у всего зала занес топор над плахой, почти не видной залу за спиной Тита, стоящего перед нею на коленях. Но весь зал знал, что голая рука Тита лежит на ней… Покачав над головой тяжелым топором, Арон обрушил его лезвие на плаху с оборвавшим душу хряском. Зал закричал. Тихонин же, не оборачиваясь и не вставая с колен, окунул по локоть руку в ведро с той самой буро-красной краской, спрятанной за пнем-колодой, потом встал во весь рост и поднял руку вверх, как будто всю в крови, что подразумевало: она отрублена… Нервы полопались, и весь зал был вскрик: пожалуй, можно так сказать, если иметь в виду, что этот миг ничем иным и не запомнился: ни самим зрелищем, ни запахом в рядах, ни слабеньким вечерним солнцем в окнах, прихмуренным северными тучами, – одним лишь жутким криком сотен молодых и грубых глоток… Пришлось жестоко восстанавливать спокойствие; смотр был прерван, исполнителей и зрителей построили и развели по общежитиям; топор и плаху отнесли на кухню, ведро с краской вернули на склад. И, как это положено, то есть на всякий случай, рапортовали по инстанции о небывалом происшествии. К рапорту была прикреплена объяснительная записка воспитателя, ответственного за всю эту самодеятельность, с попыткой объяснить, как он умудрился дать дорогу всему этому никем не утвержденному безобразию. Он объяснил свою проруху неопытностью и тем еще, что отчего-то был уверен: Шекспир давно проверен, а он, как оказалось, не везде и не во всем возвышен, – короче, бдительности не хватило прочитать пьесу заранее, отчего была проявлена халатность…

Но непонятным оставалось, в чем виноват воспитанник Тихонин: на случай таких случаев инструкций не нашлось, тем более что случаев таких нигде пока что не случалось, и как квалифицировать случившееся, было неизвестно. Рапорт (топор в нем даже не упоминался) заканчивался просьбой об указаниях, но вместо указаний в колонию был прислан психолог с предписанием составить свой профессиональный рапорт, на основании которого должны были последовать и указания: дело было новое, по тем временам почти неслыханное; персонал колонии весь подобрался внутренне и как бы замер в ожидании его, психолога, вердикта. Психолог проявил себя веселым парнем. Он потребовал, чтобы представление повторили, для него одного. Начальники колонии на это согласились, но плаху с топором и краску выдать отказались – Тихонину на этот раз не пришлось пачкаться, но сцена вышла смазанной. Потом психолог долго говорил – и с ним, и с каждым исполнителем; он вызывал к себе других воспитанников по одному и долго, целую неделю писал свой рапорт, полный непонятно как произносимых и неизвестно что нам говорящих терминов и оборотов, которые мы даже здесь не рискнем воспроизвести по памяти, но его вывод был понятен: представление малоизвестной пьесы Шекспира не было злонамеренным, но канализировало латентную агрессию воспитанников колонии, что способствовало недопущению и, возможно, погашению назревающих конфликтов и проявлений немотивированного насилия. Ввиду вышеизложенного организатор представления заслуживает поощрения. Рапорт был принят во внимание. Указания инстанций свелись к тому, что не будет указаний, то есть виновных – не искать, от поощрений воздержаться и неуклонно повышать утвержденные показатели воспитательной работы… А между тем произошло событие, которое Тихонин полагал потом важнейшим в своей жизни.

В ожидании последствий рапорта психолога, тем более тревожном, что содержания его никто не знал, Тихонин был на время отстранен от обязанностей по библиотеке. И даже в эти дни тревоги и тоски были хорошие минуты: когда, к примеру, его посылали сбивать лед с крыши общежития. С нее был виден скудный перелесок, за ним – дома поселка, стальные нити рельсов, огибающих по гнутой, словно серп, дуге и перелесок, и холмы за ним. Если везло, Тихонин видел с крыши, как к поселку быстро скользит по рельсам поезд, и можно было погадать, откуда он ползет: из краевого центра или из совсем далеких городов. Однажды на одном из поездов к нему приехала Мария.

Тихонин мог и не узнать об этом: далеко не родственницу, тем более не близкую, к тому же несовершеннолетнюю, ее к нему бы нипочем не допустили и не сочли бы нужным сообщить о ней. Но она не для того проехала в плацкартном столько сотен километров, чтобы остаться ни с чем: нашла сочувствие у жителей поселка; те достучались до кого необходимо за воротами колонии, и Тихонин был направлен в поселковую библиотеку с каким-то поручением – в сопровождении, однако, контролера. Тот назначил время возвращения и отправился до времени к себе домой: он сам был жителем поселка.

Тихонин и Мария встретились в пристанционном сквере, качелями и каруселями похожем на Детский парк в Пытавине. Мария принесла с собой рыбный пирог, завернутый в газету, сказала: – Это тебе не от твоей мамы: он бы уже испортился в дороге. Я здесь его взяла в кулинарии. Тот мы когда-то не попробовали – теперь попробуем хоть этот. От твоей мамы тебе письмо. Тихонин взял и прочитал письмо, и они съели пирог.

– Выходит, летчиком тебе уже не быть? – с насмешливой печалью спросила Мария.

– Это почему еще? – сказал Тихонин, удивившись. – Конечно, еще буду.

И Мария отозвалась:

– Это хорошо. Но если даже и не будешь, я все равно тебя дождусь отсюда.

После того как они съели пирог, у них оставался еще час времени. О том, где и как они его провели, наше предание умалчивает. Этого никто из нас не знает… Когда они уже расстались и контролер повел Тихонина в колонию, на ходу выказывая любопытство – тот был нем; вернулись за забор – молчал и там.

…Комиссии тем временем работали и заседали своим порядком, инстанции решали, кто досрочно может выйти на свободу, а кто пусть дальше исправляется. Тихонин вышел: рапорт психолога помог, а вскоре с него сняли и судимость. Очищенный, он мог уже пойти учиться и на летчика, но перед тем окончил школу с похвалой, почетной грамотой и ласковой характеристикой. В оренбургское летное он поступил с первого раза: и потому, что был толков, и благодаря замолвленным словечкам хновских офицеров, – по блату, как мы это называли. Тихонин выбрал Оренбург не потому, что там учился сам Гагарин, а потому что Оренбург – уральский город, как и Свердловск: туда, на исторический Уральского университета, была зачислена Мария. Она выбрала Урал еще и потому, что он был далек от Пытавина. Если в Москву или в Ленинград ее мать могла б наведаться легко и с удовольствием, то вряд ли, справедливо думала Мария, она когда-нибудь нагрянет к ней в Свердловск.

Тихонин, отправляясь на Урал ради Марии, надеялся с ней видеться легко и часто. Он не учел, насколько строги правила в военном училище, и, главное, не представлял, до чего велик Урал: где Оренбург – и где Свердловск. Пришлось ждать отпуска – и, не поехав к матери в Пытавино, он отправился к Марии. Они вновь встретились, и вновь никто из нас не знает, как проходила встреча.

Тоскуя в Оренбурге о Марии и спасаясь от тоски по ней лишь в небе, в летные часы, и внутренней работой, Тихонин ощутил себя внезапно религиозным человеком: возможно, кто-то из продвинутых курсантов втайне сообщил ему начатки веры – иначе где их было взять в те времена в тисках военной дисциплины. Позже Тихонин не скрывал: как только мысли о Марии становились совсем уж непереносимыми, он спасал себя молитвой, ясное дело, молчаливой – молиться вслух тогда казалось подозрительной дикостью.

12 апреля … года курсант Тихонин по поручению командования выступил с докладом о Гагарине перед учащимися одной из оренбургских школ. К концу своего выступления он, видимо, устал или, наверное, заскучал – глянул в окно, на школьный сквер, где пузырилась и шумела уральская весна, и после долгого невнятного молчания – не школьникам: кому-то за окном, кому-то наверху, кому-то поверх сугробов, с шипением съедаемых синим уксусом весны, – сказал вслух то, о чем, похоже, думал во все время своего доклада:

– Ну да, мечта и подготовочка что надо, и хотелось славы, главное, хотелось пользы, я все это понимаю, да и храбр он был, еще бы. Но как он все-таки не умер перед самым стартом, когда сидел в железной бочке на конце трубы, под завязку закачанной адской горючкой?.. Да, он писал жене, что он верит в технику, но то было письмо на случай гибели, то есть не очень-то он верил в технику… Как он не умер там со страху? Я тут все думал, думал, и вот что я надумал: смирение… – Тихонин отвернулся от окна; будто удивившись, вспомнил о школьниках, сидящих перед ним, и так закончил: – Да, ребята, это – то самое смирение…

Всю мысль о смирении он, даже если и додумал, не успел договорить: директор школы его умело перебила, и звонок на перемену кстати прозвенел…

В училище все стало известно, но скандала не случилось: Тихонину было предложено по-тихому убраться; ему и справку выдали о состоянии здоровья, согласно этой справке для военной службы никуда не годного, – вместе со справкой о неполном высшем военном образовании. Месяц-другой он проболтался по стране, то-се попробовал, что-то примеривал к себе, но ничто не прокатило или было влом, – и занесло его довольно далеко, в Узбекистан. Он там служил вторым пилотом или штурманом в сельхозавиации. Пока его биплан «Ан-2», прозванный нами кукурузником, облетал раскаленные зноем поля, а глядя на них сверху, всего верней было сказать моря хлопчатника, окутывая их облаками химикатов, Тихонин вниз, на хлопок, не глядел: он весь полет просиживал на дне кабины, где было не так жарко, и в той тени учил английский: сначала робко, пробуя читать со словарем, а после и уверенно читая – сначала лимерики Лира, потом и, вполне сносно, стихи Киплинга и Хаусмана… Да, времени Тихонин не терял, но он не знал, куда оно идет, и тосковал, как мог, смиренно. А время шло себе и шло и, словно бы в награду за смирение, однажды привело к нему Марию.

Всем нам понятно, что они посылали друг другу письма, отправляли открытки и нередко говорили по межгороду, и, конечно же, Тихонин встречу предвкушал, но все же схождение Марии с подножки запыленного вагона на перрон кокандского вокзала его ошеломило так, будто она спустилась с неба. С собой у нее были венгерский голубой баул и абалаковский рюкзак, выбеленный частой стиркой и сухим солнцем приазовской степи, – Мария в той степи копала скифские курганы на учебной практике. Об этом солнце и о той степи она рассказывала с такой многозначительной мечтательностью, с такими долгими, мучительными паузами, что Тихонин начал ревновать ее к археологии. Но должен был смириться с тем, что и к нему она попала благодаря очередной археологической экспедиции – зато приехала заранее, чтобы с ним побыть, ни на кого вокруг не озираясь. Об их узбекской встрече нам кое-что известно: о том, как прямо на платформе они так тесно обнялись, что Тихонин грудью ощутил твердый жар ее груди; еще о том, как в Самарканде – или то была Хива – они провели ночь на каменном полу мечети, в те времена пустой и беспризорной: они так долго не могли уснуть от холода, от шепота песка под ветром за порогом и от шакальих причитаний где-то совсем неподалеку, что вытащили свои спальные мешки на дорогу и, обратясь лицом к ночному небу, до самого рассвета перемигивались со звездами Персея: Мария – с Алгенибом, Тихонин – со звездой Алголь.

Когда Мария наконец с ним попрощалась и отправилась раскапывать могилу одного из слуг Тимура, Тихонин на пять дней, оставшихся от отпуска, слетал в Россию – побыть немного с матерью. Они мало разговаривали в те недолгие пытавинские дни. Почти без слов Тихонин починил в квартире краны, поменял рамы, утеплил, насколько смог, и перестелил полы; она все эти дни, как и всегда, смотрела телепостановки, слушала радиоспектакли, все остальное время их ждала, бродя по дому и почти не замечая сына. Прощаясь с ним, сказала:

– Как я, Миша, завидую тебе. Я всегда мечтала поглядеть на Бухару и Самарканд, когда-то я ими просто бредила, да не увижу никогда уже.

Он заверил мать, что ждет ее в Узбекистане, и оставил на клеенке кроме просто денег еще и деньги на проезд – мать ничего на это не сказала, поговорила напоследок о своем здоровье, с излишними медицинскими подробностями, но без интереса; погладила его сухой ладонью по щеке и отпустила.

…Уже никто не скажет точно, когда впервые прозвучало имя Фил: еще когда Тихонин жил в Коканде или потом, в Петрозаводске, за окраиной которого, в Матросах, Тихонин проработал пару лет механиком при аэродроме ДОСААФ – и как то имя прозвучало: изустно, при свидании с Марией, или в ее письме, – но в некий день он бросился в Москву, откуда она должна была вот-вот отправиться в Америку с этим каким-то Филом.

Фил был профессор-археолог, тогда еще совсем нестарый; он по какому-то редчайшему обмену читал в Союзе лекции и, покончив с ними, собирался улетать назад, в Америку, забирая с собой Марию. Тихонин так и не узнал главного: она любила Фила или попросту хотела улететь? В Москве она Тихонину сказала так:

– Мать моя дотуда не дотянется, а то, ты представляешь, она все-таки наведалась в Свердловск. Ты в состоянии вообразить, что мне опять пришлось терпеть и что выслушивать?..

Подробности того, как удалось, преодолев все каверзы и подлости властей, сопровождавшие в ту пору браки с иностранцами, упрямо довести дело до свадьбы, Тихонина не занимали, но ему пришлось узнать их в изобилии. Он от подробностей устал, и не осталось сил спросить: «А как же мы?» – но обещал Марии вовремя быть в Шереметьеве, чтобы проститься с нею в духе того времени: навеки.

Толкового прощания не вышло. В тот необычный день на вылет выстроился чуть ли не десяток рейсов за бугор; никто в бетонной утробе аэропорта не стоял спокойно, в задумчивости или печали, или даже в напряженном ожидании – никто на месте не удерживался и ни на чем, казалось, не задерживал своего ищущего внимания, но, никуда не исчезая, все словно бы струились кто куда одной толпой: толклись и волновались, проскальзывали или напирали, не проскользнув. В этой унылой, как нытье, и, как дитя, крикливой сутолоке, над которой ни на миг не молк утиный кряк повторяющихся и перетекающих из одного в другое объявлений, из самой середины заветной очереди к пограничью Мария разглядела и окликнула Тихонина, мятущегося, как пойманный карась, с пучком поникнувших ромашек и бутылкой теплого «Советского шампанского».

Мария коротко представила ему своего Фила; тот подмигнул, с готовностью пожал вяло протянутую руку, из которой выпали ромашки; очередь вдруг сдвинулась вперед на пять шагов, и это взволновало Фила: он, едва ли не припрыгивая, старался заглянуть поверх голов и, прежде чем еще на пять шагов сдвинулась очередь к барьеру, за которым никого, кроме тех, кто был с билетами допущен в очередь, уже не могло быть, потому что не положено, – Фил обернулся, поискал глазами, и нашел, и еще раз подмигнул Тихонину.

…Уже ища такси, какое посговорчивее, Тихонин попытался мысленно представить Фила, которого, скользя по нему взглядом, он не сумел запомнить. Но что-то в памяти застряло крепенькое, коренастое, с короткой вздутой шеей и хмурым большим лбом, но зубы улыбались, это Тихонин запомнил хорошо. В такси он постарался их забыть, и вскоре, уже на выезде из Химок, убедил себя, что забыл их блеск навсегда. И у него настали годы, о которых нечего здесь говорить, по крайней мере до тех пор, пока у нас не будет мало-мальски точных о них сведений.

Не всем из нас известно, что на излете тех времен, на их последнем выдохе Тихонин приезжал в Пытавино, чтобы в последний раз увидеть мать и принять ее последний вздох. И уж совсем немногим, скажем, избранным из нас, Тихонин как-то раз признался, что́ она ему сказала прежде, чем отвернуться навсегда к стене. Ее последние слова его, как он признался, поначалу не задели, он их отнес на счет того, что в тот приезд она уже заметно заговаривалась, – он их нашел в себе намного позже, и они долго потом ныли в нем, как боль…

Мать, бодрствуя в забытьи, глядела в больничный потолок, потом, словно проснувшись, вспомнила о сыне, задремавшем возле тумбочки на табуретке, посмотрела на него внимательно, но слепо, будто сквозь него, и сказала ему громко:

– Я твою Марию понимаю; ты ее прости. Я так мечтала поглядеть на тот мир, а чтобы там пожить – о том и не мечтала… Но ты тогда на свет бы не родился и не страдал бы так сейчас – я вижу, как ты весь из-за нее страдаешь, и не могу уже ничем тебе помочь. – Тут взгляд ее погас, она отвернулась к стене и вздохнула.

Горе развеялось, время переменилось, мы были, как грехи, отпущены в иной, оживленный мир, и хлынули туда не постучав – кто-то из нас однажды повстречал Тихонина у движущейся ленты с багажом в одном из европейских аэропортов. Спросил, как жизнь.

– Это не жизнь, – ответил весело Тихонин, ловко вылавливая и сбрасывая с ленты не по объему легкие тюки, – это один сплошной маршрут.

Тюки все были из полупрозрачной пленки, и, приглядевшись, тот из нас, кому довелось тогда повстречать Тихонина, спросил у него:

– Зачем вам столько подушек? Чтобы поспать в дороге по маршруту, хватило б и одной, ну, двух…

Ответил за Тихонина его хороший друг и постоянный спутник Шен Фин (или Фин Шен, теперь и не упомнишь, – и мы спорили потом: он был кореец или все-таки китаец?): те подушки были подушками, конечно, по всему, но не совсем, – да, это были наволочки, туго набитые волосом. Шен и Тихонин основали необычное в ту пору и довольно прибыльное дело: поставки человеческого волоса в Европу. Длинный, самый ценный волос кос и шевелюр шел на парики. Вихры и лохмы – на шиньоны, а ни на что не годные прядки и обрезки, которые обычно парикмахеры сметают шваброй после стрижки, не дожидаясь, когда подстриженный клиент, налюбовавшись собой в зеркало, уйдет, – те шли на нужды химического производства парфюмерии и галантереи… Хорошее дело и шло хорошо. Фин и Тихонин без устали мотались по России, повязанные с неведомым числом парикмахерских – теперь уже салонов красоты, студий прически, академий стрижки и даже храмов милоты, – набивали срезанными волосами наволочки, потом везли в Европу покупателям, благо подушки с волосом запретам не подлежали, под ограничения не подпадали, акцизами и пошлинами не облагались, в объеме ужимались и не знали перевеса – перемещать их ничего не стоило, кроме неизбежных трат и предусмотрительной мзды двум-трем корешам из таможни…

Но как-то раз к Тихонину и Шену пришли довольно вежливые люди, готовые взять на себя сбор урожая волос на всех тех территориях, где их вежливость имела вес; Тихонину и Шену всего и оставалось дел, что набивать наволочки и сбывать их европейским покупателям. Отказаться от подобной сделки тогда было не то чтобы невежливо, но невозможно. Тихонин убедил себя, что они теперь защищены, он постарался и Шен Фину привить чувство защищенности; тот рад был это чувство обрести, но не сумел унять в себе тревогу. И был прав. В одном из наших южных городов была задержана группа лиц, которая насильно стригла длинноволосых девушек и женщин, бывало, и мужчин. Из задержанных лиц самым отвратительным было одно, особенное глумливое, с накладной импортной белого золота фиксой во рту: обкорнав наголо очередную жертву, оно всякий раз принуждало ее поглядеть в зеркальце, которое всегда имело при себе, глядело и само, щекой к щеке, и говорило, фиксой матово сверкнув: «Тебе идет», – с тем и отпускало. Тихонин с Шеном поначалу проходили как свидетели; им уже шили соучастие, но мы нашли им подходящих адвокатов, и те сумели доказать всем очевидное: ни Тихонин, ни Фин Шен не могли знать о преступной деятельности банды охотников за волосами и ни о чем таком ужасном с ними не договаривались. Все обошлось, но Фин с Тихониным свернули дело и никогда к нему не возвращались. Тихонину потом нередко снилась жуткая улыбка с фиксой, вызывая тошноту во сне…

После были разные дела, все связанные с переездами: по старым русским деревням, где не осталось жителей, но сохранились брошенные ими избы; их бревна Шен с Тихониным распиливали на пластины – со всеми прихотливыми следами времени и древоточцев – и продавали для обшивки стен в дорогих квартирах или офисах в Европе и за океаном; в России были времена евроремонта и подобного декора еще не понимали. Но и в Европе спрос был невелик, чего не скажешь об издержках, и Шен Фин с Тихониным пустились путешествовать по древним типографиям страны, скупая отработанные шрифты из свинцовых сплавов, но и торговля переплавленным печатным металлоломом увлекала их недолго… Все их недолговечные дела были одним, почти что непрерывным путешествием, тяга к которому их, конечно, связывала – но только ли она? Ведь выйти на любой маршрут можно в любом составе, а всего лучше, как признался нам Тихонин мимоходом, и вовсе одному. Что-то еще соединяло этих двух людей, во всем другом совершенно непохожих. В отличие от Тихонина с его с годами ставшей медной сединой Фин Шен был лыс, как нам казалось, от рождения. Глядел он исподлобья с восточной хитроватостью, как будто сдерживаясь, чтобы вам не подмигнуть, – но был на самом деле открыт и прям, если не сказать прямодушен. Тихонин же, с его глазами, распахнутыми вам навстречу, как объятья, глядел на вас, не пряча взгляд, но вот характер у него был так устроен, что о нем все сразу и не скажешь; возможно, кое-кто из наших для того затеял эту повесть, чтобы разобраться наконец с его характером…

Но что влекло друг к другу этих двух людей, ни в чем ином не схожих, – это любовь к опере. Вместе они были, если можно так сказать, одной ходячей фонотекой. И в этой фонотеке хранились и звучали только оперы. Слово «звучали» здесь надо понимать буквально: они не так уж часто слушали, зато нередко пели арии из опер на два голоса, не только лишь одни мужские партии, но и лучшие из женских. Если Тихонин напевал один, Фин его слушал в одобрительном молчании. Пел один Фин – слушал Тихонин: блаженствуя, а то и тихо подпевая. Голос Тихонина был негромок, даже глуховат, зато красив и глубок. Фин Шен, напротив, пел сильным и открытым тенором, но, чтобы под Тихонина подстроиться, мог соскользнуть и ниже, в баритон… Да, они оба были дилетанты (положим, все-таки от итальянского diletto), но Шен Фину, например, однажды предлагали поступить на оперную сцену, да он не пошел: проблемы с легкими. Фин говорил тогда, что в пыльной духоте подмостков и кулис ему бы было тяжело дышать: «Не петь, а хватать ртом воздух – это мне зачем?» Неустранимые проблемы с легкими с каждым годом множились, пока не стало очевидным: больше Фин не сможет дышать внизу, в долинах, не говоря о городах, – ему показан только воздух гор, причем высокогорья; здесь, среди нас, дышащих чем-то нечистым и густым, он просто задохнется. Тихонин с ним простился, и Шен Фин исчез в горах навеки. О нем говорят разное. О том, что он в Тибете. О том, что в Андах. О том, что он, наоборот, в нормальных европейских Альпах или Пиренеях и что над Пиренеями плывет его «Una furtiva lacrima»… Даже о том твердят, будто памирские таджики бросают все свои дела в своих кишлаках или аилах, когда у них над облаками звучит ария графа де Луна из «Трубадура» – никто из нас не сможет это подтвердить, но так говорят.

Точно известно, что с тех пор, как Шен похоронил себя в высокогорье, никто из нас Тихонина поющим никогда не видел и не слышал.

Почти во всех делах, которые Тихонин затевал по всем своим извилистым маршрутам на биваках и остановках, с Шен Фином, или в одиночку, или на пару с кем-нибудь другим, все у него получалось, и во всем намечалось продолжение; все обещало крепко встать на ноги, однако ноги не хотели вставать крепко; их влекло невесть куда: Тихонин наспех вдруг сворачивался, собирал манатки и снимался с якоря затем лишь, чтобы непонятно где начать с самого сначала непонятно что. Его любое дело зацветало и цвело, а чтоб процвесть и процветать – до этого не доходило: Тихонин исчезал, препоручив кому-нибудь из нас или совсем чужим возделанную им делянку. Так было с производством и продажей газировки с сиропом из опавших, но еще без следов порчи, абрикосов, груш и яблок в черноморских городах-курортах, так было и с предоставлением услуг особенных сиделок, все – с приятными и хорошо поставленными голосами: они читали на дому своим клиентам, страдающим бессонницей, тоскующим от старости и просто одиноким, а также маленьким детям или целым семьям, ищущим в себе примирения и покоя, великие истории, леденящие кровь, но согревающие сердце, сочиненные Шахерезадой, Андерсеном, братьями Гримм и русским Афанасьевым, – именно их читали вслух хорошо востребованные сиделки Тихонина… И сказки, и сиропы, и разветвленные команды «новых тамплиеров», продуманно и прихотливо им подобранные для защиты и поддержки наших челноков – не только лишь в Стамбуле, Польше и Болгарии, но и по всем челночным маршрутам, – все было брошено на взлете по необъяснимой прихоти Тихонина, причем лишь дважды из-за внешних грубых обстоятельств. Это был уже известный случай с заготовкой и продажей срезанных волос на парики – и еще один, пока еще малоизвестный эпизод, можно сказать, пропавшая глава о том, как Тихонин занимался устройством на работу тех, кто оказывался вдруг в чужой стране без денег и без связей, без хоть какой-нибудь опеки: он был известен в их среде умением найти и предоставить им не абы какой заработок – но по таланту, как очевидному, так и такому, о котором сам клиент в себе – это бывало! – не подозревал… Но осенью тринадцатого года, в том же Стамбуле, один довольно странный человек, возможно, чем-то недовольный или что-то возомнивший о Тихонине и о себе, пытался утопить его в Босфоре. Тихонин тогда выплыл, но к делу охладел и предпочел найти себе другое – всех его дел не перечесть.

Теперь уже нам ясно: ни одно из дел не поглощало его до такой степени, чтобы стать делом всей жизни и, допустим, продолжаться уже после него под его именем. Можно сказать, что у Тихонина не было цели жизни. Можно сказать иначе: цель была, но он не видел средств ее достичь. И это не была цель, которая манит издали, маячит впереди, пусть даже и в конце маршрута: она осталась позади, не будучи достигнутой, и если бы Тихонин обернулся на ходу, то оказалось бы, что цель его давно скрылась из вида, не стоило и оборачиваться. И эта цель была Мария.

Сергей Кубрин

Родился в 1991 году в Пензенской области.

По образованию юрист, работает следователем.

Публикации в толстых лите ратурных журналах («Урал», «Волга», «Октябрь», «Сибирские огни»), автор книги «Между синим и зеленым» (2019), лауреат международной литературной премии «Радуга», финалист литературной премии «Лицей».

Из цикла «Дураки с Рыбацкой»

Настоящий детектив

Человек я ответственный, а гражданин – порядочный.

Любой другой бы сообщил, не задумался.

Вообще-то я еще немного трусливый, хоть мне уже тридцатник. Но страх, он тоже, растет с годами. Как, например, нос или уши или обязательства перед банком.

Тетенька на остановке рассказала, что на Рыбацкой появился маньяк. Она держала за руку ребенка, тот пытался ускользнуть, и я сам думал бежать куда-нибудь подальше. Так-то я понимал, что маньяку до меня нет никакого дела, но все равно немного – того. Мало ли, может быть, это какой-то особенный маньяк, со специфическим, так сказать, уклоном.

Потом в магазине подтвердила очередь, что да – появился, и Тамара Ивановна, главная по подъезду, пояснила за слова. Типа, гастролер и, типа, уж очень опасный, и надо ходить и оборачиваться – мало ли.

Я людям доверяю, особенно простым, поэтому ходил и оборачивался и в каждом прохожем пытался различить. Там и полиция масло в огонь добавила. Так и так, сказала: за поимку особо опасного преступника – триста тысяч рублей. Настоящих русских денег.

Бог велел, а я не возмущался. И, само собой, решил заработать.

Страх бедности – сильнее любого страха.

По субботам я ходил к Николаичу. Иногда Николаич захаживал ко мне. Можно было и чаще, но во вторник я сидел с Валентинычем, а в четверг со Степанычем. В остальные дни я работал, и некогда было пить.

В субботу мы пили водку, а по вторникам и четвергам – пиво. Я принес Николаичу бутылку, Николаич достал рюмки, но я сказал, что больше не пью.

– Хрена се! – не понял Николаич.

Я рассказал про маньяка. Признался, что нужны деньги.

Николаич выпил и снова налил. Посидел, помолчал и вновь опрокинул.

– Триста? – спросил он.

– Триста! – кивнул.

Мы решили искать маньяка вместе.

В воскресенье пошли на утреннюю службу. Николаич сказал, что любое дело надо начинать с исповеди. Я в церковь не особо часто, а Николаич вообще впервые. Но куда деваться – триста тысяч на дороге не валяются.

Я признался в алчности и трусости. Хотел про пьянство добавить, но пить-то я бросил. Николаич тоже в чем-то признавался. И мне казалось, что чуть дольше и больше, чем я. Хотел спросить, да не стал. И так понятно, что Николаич грешник. Жизнь у него на троечку.

На работе я взял отпуск за свой счет, а Николаич отпуск никакой не брал, потому что не работал. Весь понедельник мы провели в засаде – в крытом шатре на центральной улице. Решили торжественно обмыть начало, но потом передумали. Взяли кофе с шоколадками и сидели, как два ненормальных, под весенними лучами, высматривая не пойми кого.

– Бог тоже Землю не сразу! – отметил Николаич.

Я удивился, откуда он так много про Бога. И кивнул значительно.

Во вторник мы пошли к Валентинычу. Николаич Валентиныча знать не знал, но когда Валентиныч показал Николаичу полторашку, они сразу подружились.

Валентиныч выпил залпом, закусил полосатиком. Николаич тоже хотел, но поднес стакан и поставил обратно. Стакан пластиковый, и Николаич не железный, но все равно справился. Все великие дела, сказал, лишь на трезвую голову совершаются.

Валентиныч в маньяков не верил, как и в Бога, в принципе. А только пиву доверял и легкому похмелью и говорил, что жизнь без градуса не жизнь.

Я сказал, что триста тысяч.

– На троих по сто, – заметил Николаич.

Я задумался. Валентиныч тоже. Он выпил еще, а полосатика выбросил.

Мы решили искать маньяка вместе.

По средам в городской сквер приезжали фермеры. Они продавали рыбу, овощи и мясо. Мы пошли на ярмарку, потому что надо было куда-то идти.

Валентиныч сказал, что маньяк, скорее всего, худой и высокий. И, наверное, носит очки. Николаич решил, что маньяки ничем не выделяются, и кивнул на какого-то фермера – запросто вообще.

Мы стояли и смотрели на этого фермера. Фермер предлагал нам овощи и рыбу. Я взял говядину, а Николаич – свинину. Валентиныч ничего не взял. Фермер оказался хорошим человеком – сделал скидку. А хорошие люди маньяками быть не могут.

Вечером жарили мясо, говядину и свинину. Валентиныч варил компот из лежалых яблок. Он сказал, что по запаху не свинина, что на глаз – не говядина, а по образу и подобию – самый настоящий человек.

Николаич не решился, Валентиныч не тронулся. Я выбросил, не попробовав. Прямо со сковородой.

В четверг мы пошли к Степанычу.

Степаныч долго не открывал, а потом открыл и не хотел нас пускать, а потом пустил, но при одном условии, что больше ни грамма, что надо заканчивать, что жить так больше нельзя.

Николаич поддержал, и Валентиныч согласился. Они Степаныча никогда раньше не видели, но Степаныч отметил сразу – люди наверняка порядочные, раз бросили пить. Я тоже признался, что завязал, что есть вариант заработать.

Степаныч сказал, что сам уже ищет, что вышел на след и вот-вот получится. Не смогли посчитать, сколько выйдет на четверых. Триста тысяч не так уж много, но больше, чем ничего.

В одиночку выгодно, а с людьми – проще.

Мы решили искать маньяка вместе.

В пятницу приехал цирк. Степаныч сказал, что смотрел кино про клоуна-убийцу.

Билеты кончились. Пытались договориться в кассе, но ответили – нет.

Ходили вокруг шатра, смотрели на воздушные шарики. Валентиныч купил эскимо, а Николаич сахарную вату – каждому по две. Дети кричали, мамочки смотрели в оба. Никто не видел, никто не находил.

Потом Степаныч сказал – пошли, и мы пошли. И увидели клоуна, сидящего на бордюре, курившего, как не в себя. Клоун тоже нас увидел и первым спросил, чего мы хотим.

– Ты клоун? – рискнул Николаич.

Клоун ему не ответил.

– Или ты не клоун? – пошел с козырей Валентиныч.

И клоун снова промолчал.

Степаныч не медлил, шагнул осторожно и легким касанием рук взял да и снял с бедного клоуна большой его клоунский нос. Клоун докурил, а потом сказал:

– Спасибо.

И сам же скинул еще цветастый парик и прошелся по нему с удовольствием.

– Не клоун! – бросил вдогонку Степаныч.

– Не клоун! Не клоун! – крикнули мы.

Стояли, смотрели – не знали, что дальше. Забыли спросить, не маньяк ли. Еще посмотрели, еще подышали. День прошел, и все разошлись.

В субботу я пришел к Николаичу. Он спросил, почему без водки. Я напомнил про великие дела, про трезвую голову, про то, что кончились деньги. Николаич не дослушал, метнулся куда-то и принес прозрачный графин, наполненный до краев.

Пили по очереди. Следили, чтобы каждый и чтобы до конца.

Закуски нет, и жизнь такая.

На последней рюмке Николаич признался, что маньяк – это он.

– А вы не догадались.

Он выпил и повторил:

– Я и есть маньяк.

Я всегда уважал Николаича, поэтому не стал смеяться. Лишь кивнул и произнес: «Да, да».

Тогда Николаич открыл кухонный шкаф и достал стеклянные банки, а из холодильника пластиковые контейнеры достал. Я спросил – ну и что. Николаич ответил – тушенка.

– Из людей.

Мы хотели выпить еще, но водка не резиновая. Даже человек, и тот рано или поздно проходит.

Николаич напомнил про триста тысяч и сказал мне идти в милицию и сдавать его с потрохами. Жизнь одна, и денег мало. Ну, хоть поживешь.

Я пожал его добрую руку и пошел домой.

Ноги ватные, голова шальная.

Меня встретила Тамара Ивановна, главная по подъезду, и спросила, как успехи, не слышно ли ничего про маньяка. Я обманул Тамару Ивановну, точнее, промолчал. Ходил по комнате, смотрел телевизор, включал-выключал свет.

Вечером я стоял в милиции, писал заявление.

Дежурный читал внимательно, давал другому, перечитывал. Другой что-то спрашивал, я что-то отвечал. Потом пришел третий и сказал, что маньяка уже нашли и уже закрыли и что никакой это не Николаич, а вот кто – служебная тайна, идите с миром, уважаемый гражданин.

Я вернулся к Николаичу. С миром и правдой. Тот спросил:

– Хоть сколько-нибудь дали?

Ответил, что ни рубля.

В воскресенье я пошел в церковь.

Римма Ивановна

Римма Ивановна обратилась ко мне с деликатной просьбой. Жизнь проходит, сказала, а детей до сих пор нет.

– Как ты смотришь на то, чтобы?

Я не мог отказать Римме Ивановне – Римма Ивановна дважды помогла мне с деньгами. И один раз вытащила из милиции.

Предложил понедельник. Или на крайняк четверг.

– Давай в понедельник, – торопилась Римма Ивановна.

Я согласился.

Римму Ивановну можно понять.

Во-первых, я красивый. У нас недавно юбилей организации был, так начальник меня в первый ряд поставил.

Во-вторых, талантливый. Учился на гитаре, и могу, например, «Сектор газа» – две песни. А если уж разойдусь, сам что-нибудь сочиню. Пока, если честно, не расходился.

Ну, и перспективный, конечно. Недавно вот ипотеку взял, и теперь у меня своя «однушка».

В общем, Римма Ивановна – женщина с головой. Мыслит правильно. Любая другая бы точно так же поступила. Но Римма Ивановна – лидер по натуре, она всегда впереди всех. И тут как бы оказалось первой.

Вообще-то Римма Ивановна – не какая-нибудь там. Она в библиотеке работает, книжки выдает. А по вечерам в школе – кружок по рисованию. Так-то Римма Ивановна вполне себе Римма, но мы ее – по имени-отчеству. Человек уважаемый, пучок на голове, и тридцать девять с хвостиком.

Я тоже не пальцем деланный. Только вот детей – ни разу. Не в том смысле, чтобы вообще, а так, чтобы до конца. Ну, то есть процесс-то сам понятен, да ответственности больше. И результат с продолжением.

Я спросил Игоря Петровича – нашего заместителя, каково ему с тремя детьми. Игорь Петрович ответил, что тяжело только с первым, а потом как по маслу. Следом я пошел к Николай Санычу, второму заместителю, и тоже спросил – как ему с одним.

– Не знаю, – сухо ответил Николай Саныч.

Я вспомнил, что второго заместителя выгнала жена, и больше никуда не ходил и никого не спрашивал.

Римма Ивановна сказала, что хотела бы запомнить эту ночь. Не то чтобы ночь-ночь, потому что всю ночь я не готов. Да и выспаться надо – и мне, и Римме Ивановне. Но как-нибудь бы необычно, со вкусом.

Слово Риммы Ивановны – закон.

Я пошел в банкомат и снял с карточки двадцать пять тысяч. Это как бы – на все про все. Так-то – да, у меня еще заначка есть, на самый уж черный день, но мало ли. Вдруг Римма Ивановна опять попросит. А мыслить надо перспективно.

В воскресенье я пошел в парикмахерскую. Там вообще по записи, но мне разрешили – сразу. Я подумал, что Римма Ивановна договорилась, и сидел в кресле, как особенный клиент. Мне даже голову помыли и чем-то на волосы пшикнули. На самом деле, я хотел покороче, чтобы с висков под ноль, и затылок – тоже. Но тут уж как Римма Ивановна решила. Сказали, что стрижка называется – модельная.

Потом я пошел в торговый центр. Можно было не ходить – я человек запасливый. Да все равно решил, что – ладно, куплю себе новые трусы. Сначала выбирал, а потом взял первые попавшиеся. Девушка-консультант объяснила, что это – боксеры. Мне вообще просторные нравятся, домашние. Но эти тоже ничего. Там даже с рисунком каким-то, с якорем вроде бы.

Еще костюм – не знаю, зачем. Уже другая девушка – точнее, сразу две, спрашивали:

– Вам на какой-то особенный случай?

И я говорил, что – да, на очень особенный. И надо постараться.

Они галстук мне всучили, в крапинку. И платок носовой в карман. Еще ботинки предлагали, да я в ботинках не умею. У меня кроссовки на каждый случай. И вообще я как бы спортсмен – по утрам туда-сюда, на пробежку. И в бассейн думаю.

Вечером у подъезда я встретил соседа. Он сидел на лавочке и гладил кота. Вообще-то сосед выпивал и прятал под котом чекушку, чтоб жена из окошка – ни-ни.

Я сел рядом и признался, что скоро стану отцом.

– Угу, – ответил сосед и выпил осторожно.

Я понял, что семейная жизнь – штука молчаливая. Решил купить алкоголь.

В «Пятерочке» продавали российское шампанское и рябину на коньке. Я бы сам-то пиво, конечно, разливное. Да Римма Ивановна – женщина культурная. Пошел в «КБ» и купил какое-то мартини за полторы тысячи рублей. Девушка на кассе сказала, что хороший выбор, дала мне пакет.

По пути взял персики – узбекские, и конфеты – шоколадные.

Всю ночь не спал. Не потому, что волновался или что-нибудь.

Сначала брился, потом брил – везде и долго, мучительно и боже. Потом стирал носки вручную, заливал их шампунем и жидким порошком. Мне казалось, что носки все равно пахнут. Решил, что куплю новые. Купил трусы – носки не забывай.

Дальше – квартиру, от и до, вымывал, вычищал, вылизывал. Сначала вдоль, потом поперек. Даже полы с плинтусами и плитку в ванной. Устал быстро, диван еще скрипучий. Да и шторки надо.

Может быть, думал, у Риммы Ивановны лучше. Но у меня все-таки своя квартира, не зря же деньги плачу. Потом проверил остатки, решил, что живем один раз, и позвонил в гостиницу. На люкс не хватило, а на комнату с кроватью и собственным душем – вполне себе.

Настал понедельник, а я не ложился. В девять утра написала Римма Ивановна. Она там что-то посчитала и сказала, что лучше перенести на четверг. Немного расстроился, но ответил – хорошо.

Я не мог отказать Римме Ивановне.

Два дня насмарку и впереди – столько же.

Сначала я съел конфеты. У меня со сладким не очень, но эти зашли. У них там внутри – коньяк, что ли, точно не понял. Коробка на разгон, а дальше – больше. Решил достать мартини. Выпил сначала стакан, потом второй. Мартини зашло не особо – надо было все-таки пиво.

Спустился к подъезду. На лавочке сидел сосед. Уже без кота.

Я протянул ему бутылку, сказал, что мартини. Сосед внимательно изучил этикетку и выпил махом.

Добру не пропадать, а четверг – подумаешь.

Напомнил, что скоро стану отцом.

– Угу, – снова ответил сосед.

От нечего делать пошел в детский мир.

– Мальчик или девочка? – спросили меня.

Я ответил, что девочка. Точнее, мальчик.

– Какой возраст? – спросили опять.

Решил, что задают слишком много вопросов и что дети – вообще один сплошной вопрос. Безответный.

Потом позвонил в гостиницу, отменил бронь и забронировал снова. Уже на четверг.

До четверга ходил на работу. Смотрел на первого заместителя и на второго тоже смотрел. Первый сказал мне, что лучше не торопиться. А второй опять ничего не сказал. Я особо не спрашивал.

Модельная стрижка потеряла форму. Я пробовал феном и расческой пробовал. Опять пришлось бриться, и ногти выросли на руках. Тут я вспомнил про носки и купил себе две пары у добрых вьетнамцев.

Наконец наступил четверг.

Римма Ивановна не написала и не позвонила. Я прислал ей адрес, надел костюм. Не смог завязать галстук, но расстегнул верхнюю пуговицу. Затянул кроссовки, спрятал шнурки.

Приехал первым – так сказать, заранее. С номером не ошибся: кровать широкая, картина с морем. И душ ничего такой. Жалко вот, ванна не предусмотрена.

Опять купил мартини и конфеты с тем же коньяком. Хорошо, персики не стал – за два дня созрели.

Лег на кровать – звездой растянулся. Одному хорошо, но Римма Ивановна просила.

В дверь постучались. Я подорвался и открыл.

Пришла уборка – ответил, что никакая уборка не нужна. Снова закрылся и снова лег, и лежал и ждал, и не мог дождаться.

Потом опять постучали, я открыл, но никого не увидел. И уже не ложился, а лишь ходил и топтался, и места не мог найти.

Раскрыл конфеты, мартини разлил. И персик тоже попробовал.

Постучались в третий. Уже неторопливо я пошел открывать. Опустил ручку, увидел Римму Ивановну.

Римма Ивановна постаралась тоже. Такую Римму Ивановну я не знал никогда. Платье с блестками, декольте без блесток. Каблуки на туфлях, губы на лице. Распустила свой пучок в живые волосы и духами забрызгалась от ног до головы.

Я предложил мартини, но Римма Ивановна сказала, что не пьет.

Она втащила в номер дорожную сумку и поставила в угол.

Тогда я сказал, что можно конфеты, но Римма Ивановна призналась, что худеет. Указал на персики, и тут никак.

Мы сидели на кровати, а надо было бы лежать. Вообще-то я не из пугливых, но Римму Ивановну немного того. Сложила на коленях руки и ждала. Я решил действовать и сел поближе, а потом еще ближе, и потом.

– Достань там из сумки, – сказала она тихо, но требовательно.

Я вытащил на свет тяжелый музыкальный центр с колонками. Римма Ивановна кивнула – не стал ничего.

Мы сидели и слушали музыку. Римма Ивановна – человек образованный, ей надо.

Сказала, что в каком-то африканском племени женщина покидает хижину и скитается в одиночестве, пока не услышит мелодию и не разучит ее. Эта мелодия, сказала Римма Ивановна, и есть рождение.

Я закивал, будто понял, о чем она. Каждому свое, но результат один.

Обнял за талию, Римма Ивановна не возражала.

– С этой музыкой, – говорила, – рождается ребенок. С этой музыкой он живет.

Потом сказала про смерть. И опять про музыку. Я гладил ее крепкие бедра и шептал, что мы тут не за этим.

– Если мальчик, – обозначил, – будет Анатолий.

Если девочка, – решил, – то будет как-нибудь.

Римма Ивановна улыбнулась. Я легонько расстегнул ей замок, у себя тоже расстегнул – полностью. Музыка перестала, зато Римма Ивановна начала.

Она пела и пела, точнее, издавала бессловесный звук. Я тоже пробовал – у меня к этому талант. Но Римма Ивановна предупредила, что рождение – женское дело, а мне тут как бы лишь.

Я снял штаны, трусы не торопился. Хотел, чтобы Римма Ивановна увидела мои боксеры и якорь здоровенный на них. Но Римма Ивановна смотрела перед собой, а меня – такого – не замечала.

С чего-то придумал себе повышение. Наплел про двойную зарплату и платье все ниже и ниже спустил. Квартира нужна – двухкомнатная, и по ноге раз-раз. А лучше вообще уехать – ну, как вам, Римма Ивановна?

Римма Ивановна сидела без платья. Такую Римму Ивановну я не видел никогда.

Слава богу, она закончила петь и, слава богу, посмотрела на меня. Кажется, она заметила уже приподнятый якорь. Я дальше решил показать, но Римма Ивановна опередила.

– Нет, – сказала Римма Ивановна, – будет девочка.

Я легонько толкнул Римму Ивановну, чтобы легла она уже на эту широченную кровать. Но Римма Ивановна не поддалась и продолжила, что никуда не нужно ни уезжать, ни двигаться; что сама она справится, что ребенка вырастит сама.

И вот уже Римма Ивановна толкнула меня, да так уверенно и ладно, что не посмеешь больше. Я лежал и думал, а Римма Ивановна больше не думала и все пыталась удивить. Рассказать бы как – язык не повернется, не то что у Риммы Ивановны.

Я сказал, что скоро вернусь, что буквально на три минуты, что, пожалуйста, Римма Ивановна, что туда и сюда.

Я надел штаны и пиджак накинул, и кроссовки на босу ногу, и шнурки – как пришлось. Я бежал и бежал, и не знал, что теперь. И ветер за мной как будто бы гнался.

На лавочке у подъезда сидел сосед. Он гладил кота.

Попросил у него чекушку. Сосед протянул.

Хотел сказать, что скоро стану отцом, да не сказал ничего.

Сосед все равно промычал: «Угу», как будто бы понял.

День прошел, и вечер наступил.

Я впервые отказал Римме Ивановне.

Антонина Курнышова

Родилась в 1995 году в г. Чебоксары. Окончила НГПУ имени К. Минина по специальности «логопедия», ВГИК имени Герасимова (драматургия). Преподает, пишет сценарии, прозу и книги для детей, сотрудничает с издательствами «Феникс-премьер» и «Пять четвертей».

Летнее

Эй, решимся на что-нибудь этакое? Удивительное, необыкновенное, сумасшедшее. Поймаем момент. Вольемся в общество мертвых поэтов, спрячемся в лесу, чтобы высосать из жизни костный мозг.

Летом – легче. Платья, мысли. Легче пробовать то, на что раньше не хватало смелости. Время придумывать себя заново и идти новыми дорогами, бережно сохраняя самые теплые моменты. На плите в железном тазу пенится янтарное варенье из одуванчиков. Я разолью его по банкам – поймаю лето. В студеные дни буду чаевничать вприкуску с воспоминаниями: загорелые сильные ноги, я бегу с горы, бестолково размахивая руками; раз-два-три, я разгоняюсь – и в озеро с деревянных мостков; сердце выпрыгивает – признаюсь в любви.

Эти летние истории о счастье быть. Любым. Озорным и раненым, забавным и светлым. О счастье пробовать жить по-своему. Раз-два-три, я разгоняюсь и…

Татуировка

Тот месяц мы жили, вызубрив попсовое carpe diem – «лови мгновение». Расставляй ловушки! Хватай! Лови! Мгно-ве-ни-е!

Carpe diem – хрусткое и ломкое – сырные крекеры. Это напоминание – удивляться и удивлять – завитки букв на плече Александры. Сделать красивую татуировку – одно, жить так, чтобы эти слова превратились в образ жизни, – другой уровень сложности. У нее получается.

Мы знакомимся с Александрой случайно, через общую знакомую. Живем в квартире на тринадцатом этаже, как герои сериала «Друзья» – шумно и весело, откровенно и сложно. Я влюблена в вечера, когда мы, уставшие после рабочего дня, собираемся на кухне, пьем какао и рассказываем друг другу новости. Обожаю слушать истории Александры – она живет виртуозно и с азартом.

Каждый день – новый яркий образ. Шпильки, пиджаки с высокими плечами, узкие юбки, помада – красная. Как лак на коротких квадратных ногтях. Как вино. Александра пьет вечерами. Иногда.

Ее обожают мужчины, знакомятся на улицах, водят в рестораны. В съемной квартире на тринадцатом этаже – цветы, цветы, цветы. Красота и ум, домашняя выпечка и безразличие – Саша, моя Сашка волнует мужчин. Выбегает из подъезда с полотенцем на голове – у нее свидание, говорит, что думает, шутит, когда нельзя… За Александрой ухаживают и итальянец, и московский депутат, и местная мафия. «Когда ты напишешь про них книгу?» – смеюсь я. Она любила. Не раз.

Тихая ночь. Мы сидим на надувном матрасе и читаем друг другу любимые стихи. «Кто сгорел, того не подожжешь» – Саше, моей Сашке, нравится Есенин.

Я заражаюсь от Александры желанием жизни. И мне хочется также, не зная языка, рвануть в Америку – пляжи, вечеринки, полиция, океан. Московский глянец. Угрюмое метро. Двери крупных издательских домов, а в голове – попсовое carpe diem.

Мягкое утро. Я расчесываю спутанные волосы и несмело рассказываю Сашке про свою мечту. «Дерзай!» – она грубо меня перебивает. Эти слова отрезвляют. Я беру себя на слабо: смогу или нет. Вдыхаю, набираю воздух в легкие и ныряю. Получается, все получается!

В квартире на тринадцатом этаже давно живут другие люди. Кто знает, быть может, мы похожи на них, а они – на нас. Как и мы когда-то, новые жильцы заглядывают вечерами в соседские окна, пьют какао и читают вслух Есенина. Я уже другая. И Александра, Саша, моя Сашка, – тоже. Но я так же, как и тем знойным и беспощадным летом, говорю жизни задорное «да!».

Коленки

Мне шесть, мои коленки в зеленке, я бегу по двору, обгоняя ветер. Навстречу идет мама, в ее руках – эскимо в розовой обертке, на обертке – голубой заяц. Я счастлива. Разрываю упаковку, смеюсь, смотрю в мамины карие глаза. Мороженое на асфальте. Я отчаянно реву, закрываюсь от несправедливости мамиными шершавыми руками.

Семь, восемь, девять – я повзрослею, мне больше никогда не будет шесть, и мороженое в розовой глазури не заставит меня сиять беззубым ртом. Невозможно вернуться в свои десять, когда впервые танцуешь медленный танец с мальчишкой. «Он меня любит, я уверена», – с гордостью заявляешь ты девчонкам, возвращаясь в комнату после дискотеки. «Но он дурак». Почему-то в десять любовь выглядит так.

Мне больше никогда не будет двенадцать. Лето, я взлетаю на огромных качелях то вверх, то вниз, впереди – контрольные, бессонные ночи, вредные привычки, резкое «Я не хочу быть такой, как ты», брошенное маме, твоей маме. Столько всего впереди! Не только радость.

Невозможно вернуться в тот вечер, когда ты, соврав родителям, что ночуешь у подруги, сидишь плечом к плечу с кем-то очень родным и разговариваешь, разговариваешь, разговариваешь. Что будет потом? Так ли это важно, если то «сейчас» ты помнишь и теперь, в том возрасте, когда уже не стоит заниматься ерундой?

О, глупости! Вернуться бы в тот снежный день, когда мы, невероятно красивые от объявшего нас счастья, гуляем, взявшись за руки, громко фальшивим песни и признаемся в любви жизни. Ты на одной стороне железной арки, я – на другой. В тот вечер мы узнаем, что разбились наши знакомые. Сколько им было? Девятнадцать?

Я рядом. Обнимемся? Крепко-крепко. Мы будем жить, обещай мне.

Можно, пожалуйста, обратно в то время, когда влюбляться было так просто. Раз-два-три – готово! В тот промозглый вечер, когда слова были кислородом – задохнешься, если уснешь. Старшекурсники – полубоги, а мы каждое утро летим за ржавым автобусом, так боимся опоздать на лекцию! Сейчас бы разве побежали?

Ни вчера, ни завтра невозможно поставить на повтор, как любимую песню, под которую так легко представлять себя киноактрисой, подметая полы в тесной квартире. Сегодня тоже неповторимо. Превратим этот день во что-нибудь необыкновенное? До полуночи осталось три часа. Побежали делать глупости!

Вопросы о себе

Когда в гости приезжает Наташа, в моем сердце – праздник. Перламутровое утро, зеленая остановка, сонная подруга, на моих ногах – носки разного цвета. Привет, я тебе рада!

Горькие лимоны и сочные апельсины, кубики льда и сахара, веточки мяты – мы пьем домашний лимонад, смеемся над героями советских фильмов, трогаем босыми ногами теплый песок грязно-желтого цвета. Лето! Выходим на балкон, наблюдаем за озорными детьми, пробуем грушевые пенки и отвечаем вслух на вопросы о себе, я когда-то нашла их в интернете.

– Фразы, которые ты произносишь чаще других? – Наташа читает вопрос и ежится.

На улице, во дворе, на балконе – прохладный лиловый вечер.

– Живем один раз! – отвечаю я, собирая в хвост капризные волосы.

Эти три слова со мной дольше, чем любое из моих увлечений. Я учусь не бояться счастья. Но есть еще одна фраза. Ее я повторяю не с азартом, нет, с горечью повзрослевшего человека. Иногда – на работе, случается – в откровенных разговорах. «Прекрати не верить в себя» – пять слов, двадцать одна буква, килограммы веры.

Откуда, откуда в нас столько пренебрежения к себе? Мы пинаем свои мечты – ногами, грубым смехом, злыми сомнениями… Не надо, слышишь? Перестань доказывать, что ни на что не способен, не изводи себя придирками – делай. Давай не будем обижаться на жизнь?

«Прекрати не верить в себя», «прекрати не верить в себя», «прекрати не верить в себя»… На кухне или в кафе, на вечеринке или на ответственном мероприятии – где бы я ни была, иногда это заклинание важнее других слов.

Ты хороший. Серьезный и смешной, собранный и запутавшийся, иногда – несчастный и грубый, отчаявшийся и странный. Тебе есть за что себя любить. Ошибаются все. Пожалуйста, верь, верь в себя.

Засыпает река, дорога к грязно-желтому пляжу, по домам расходятся дети. Мы говорим. Сколько еще балконных и кухонных откровений мы проживем вместе и порознь? Кто будет задавать нам вопросы и обнимать своими заклинаниями?

Я запиваю сладкие пенки остывшим чаем и растягиваюсь на кровати. Завтра – новый день. Хорошо, что рядом Наташа – мой свет, который помогает верить в себя. Иногда и у волшебников не остается на это сил.

Ах!

Это лето целует меня в лоб, как тот мальчишка в дешевом кафе. Нежно и без спроса. Милый, ты мне тоже нравился. Пойми, мы не совпали по времени, сыграв в «Загадочную историю Бенджамина Баттона», так бывает. Но Бог – самый мудрый сценарист, верь мне.

В пятницу провожаю июнь, пролетая на машине мимо лугов с иван-чаем. Июль встречаю, купаясь ночью в озере. За деревьями прячется морковного цвета луна, комары преследуют – впали в амок, как герои новеллы Цвейга.

Июнь вновь прозвучал коротким «Ах!» – голова кружится, я не успеваю опомниться. По дороге домой пинаю тополиный пух и понимаю, что теперь не так важно – жаркий июнь или депрессивный ноябрь, свежий май или злобный февраль. Я больше не жду лета так жадно, как в школе. Я смогла поймать «хорошо», которое не зависит от времени года. Повзрослела.

Спокойного счастья больше, география поцелуев – ниже и ниже. Но иногда так хочется, чтобы от всего происходящего было вот то ощущение неуловимой нежности, как от неловких касаний губами. Забегаловка в центре города. Очень юные мы. Тебе нужно наклониться, а мне встать на цыпочки. Мы смеемся. Нам кажется, что и лето, и мы – навсегда. Мы будем всегда. Да-да.

Ирина Карташова

Родилась и выросла в Тулуне Иркутской области. Окончила факультет филологии и журналистики Иркутского государственного университета. Работала журналистом, редактором, пресс-секретарем. Живет в Москве. Пишет повести и рассказы.

Просто вылитая

Двадцатый век, на исходе

Саша просыпается рано. Включает радио и начинает разговаривать – с ним и с самой собой. «Зиминский, Куйтунский и Тулунский районы перевыполнили план по молоку», – бодро вещает диктор сквозь потрескивание старого приемника. Вот и хорошо, вот и славно, будем с молоком, значит.

Она сноровисто заправляет кровать. Матрасы серые и тощие от возраста, несколько штук один на другом, чтоб было помягче (не помогает), подушки тоже уже изрядно всхуднувшие, зато постельное белье чистое, накрахмаленное, похрустывает, любо-дорого поглядеть.

Растапливает печь. Газетная бумага, лучина, самые сухие и тонкие полешки – Господи благослови затопить поскорее. Печка старая и с норовом, к ней подход нужен, то тяги мало, то дымит во всю ивановскую. Сегодня день удачный – огонь разгорается быстро, вот уже плита начинает краснеть, можно печь лепешки. В избушке становится теплее, Саша сбрасывает одну из трех кофт, которые надела, встав с кровати. Домик маленький, утеплен плохо и за сибирскую весеннюю неласковую ночь успевает выстыть. Зато и нагревается быстро, вот и хорошо, вот и славно.

Пышные шапки гортензии в огромной жестяной банке из-под сельди приветливо переливаются сиренево-зелено-розовым.

– Тесно тебе, понимаю, тесно, моя красавица, – говорит ей Саша и ласково перебирает листочки. – Ну потерпи уж, как земля прогреется – пересажу тебя на грядку, вот там приволье будет.

И «красавица», кажется Саше, понимающе кивает.

Из-за двери слышится настойчивое царапанье.

– Проходи-проходи, Феденька, – радуется Саша, с трудом открывая тугую дверь. – Угощу тебя сейчас, трудягу нашего, всю ночь не спал, работал.

В избушку проскальзывает широкомордый полосатый кот. Вид у него самый боевой – уши рваные, хвост укорочен в драке с соседским наглым псом. Кот набрасывается на миску, как на зазевавшуюся мышь, урчит от удовольствия.

Саша раскладывает намасленные горячие лепешки по двум мискам, где поменьше – себе, побольше – внукам, отнесет им, как встанут. А встанут они поздно – каникулы, спи-отдыхай. Да и правильно, когда еще поспать, как не в детстве.

Она выходит открыть ставни. Окна в доме напротив, где живет старший сын с семьей, еще не светятся. Байкал, старый пес, лениво вылезает из будки и снова заползает туда, громыхая цепью: а, свои. Она осматривает смородиновые кусты под окнами – нет даже намека на листики. «А в России уже яблони цвести начинают», – привычно думает она. Когда внуки услышали эту фразу, они дружно засмеялись: «Баба Шура, ну ты даешь – а здесь что, Германия, что ли? И какие яблони в апреле, вон снег еще не сошел!»

Двадцатый век, начало

Саша лежит в кровати, крепко закрыв глаза, чтобы не впускать в них яркий утренний свет. В комнате жарко натоплено, крашеные половицы – она это знает – блестят-отливают солнечным блеском. За окном яблоневый сад, аромат которого просачивается в комнату. Перина пуховая, подушка пышная, одеяло легкое – спи вволю. Но дадут, как же. Саша слышит, как за полуприкрытой дверью спорят родители.

– Опять разоспалась, не добудишься, – ворчит строгая мать. – Старшая же, какой пример братьям-сестрам.

– Катя, ну ладно тебе, пусть поспит немного, – мягко уговаривает отец. – Мало ли как потом жизнь сложится, вдруг и не придется отсыпаться.

Мама – она любит, чтобы последнее слово за нею оставалось, – говорит, что вот именно, мало ли, поэтому пусть приучается, нечего барыню растить. Саша со вздохом опускает ноги на гладкий пол – еще не хватало, чтобы опять из-за нее ругались.

Папа ждал первым сына, имя выбрал – а родилась она. Имя оставили. Сашка росла бойкой, смышленой, подспорьем отцу во всем, была его любимицей, из-за чего им обоим то и дело доставалось от матери. «Потатчик, – сердилась мать. – Ух, допрыгаетесь у меня». Они с отцом молча перемигивались, чтоб не рассмеяться. Выжидали, пока мать остынет, и шли вместе делами заниматься. Садились в дрожки – отец правит, Саша рядом – и давай стихи читать по строчке. Папа начинает, она подхватывает. Пушкина, Лермонтова, Некрасова – он много наизусть знает, и дочка не отстает. Или петь на два голоса – «Окрасился месяц багрянцем», «Степь да степь кругом». У отца красивый баритон, а Саша пока может и верхним, и нижним петь, хорошо у них получается.

Папочка-папа, он как в воду глядел насчет сна. Когда его, священника одного из воронежских приходов, арестовали, семью отправили в Сибирь. Мать с Сашей работали в колхозе за трудодни, вставали обе рано – надо было успевать приготовить поесть младшим, скотину обиходить и на поля не опоздать, какое уж там высыпаться. Так и не выспалась с тех пор, так и привыкла вставать ни свет ни заря.

Двадцатый век, на исходе

Сашка лениво потягивается на диване, смотрит на будильник. Матка боска Ченстоховска, да почему уже полдень-то?! Это она недавно в книжке такое выражение вычитала. Теперь вставляет его в речь – исключительно не к месту, по мнению домашних, – и очень гордится изысканностью. Медленно сползает на пол, тащится на кухню. Ага, брата нет, но есть лепешки на столе: явно баба Шура уже у них побывала. Лепешки румяные, круглобокие – Сашка их обожает, особенно когда такие, недавно из печи. Уминает несколько штук подряд, запивая молоком из холодильника. Ну, теперь можно не есть скучную гречку, которую мама им оставила на завтрак, а с теплым набитым животом в апрельскую холодину заныривать.

Баба Шура, конечно, уже во дворе, возится со своими кустами. И чего-то им там втирает. Смешная она – все время разговаривает сама с собой или с растениями своими, стихи читает, песни поет. Сашка знает, что ее назвали в честь бабушки. И это еще ладно – хотелось бы поизящней, но в целом имя нормальное, можно много сокращений придумать. Сандра, например. А не ладно, что она якобы похожа на бабу Шуру. Дескать, и болтливая такая же, и память отличная, и учится на одни пятерки, и читает запоем, и стихов-песен наизусть сколько знает. И – железный аргумент – на детских фото Сашка просто вылитая бабушка. Ну не анекдот, а? Люди младенцев не видели, можно подумать. Они все такие – низенькие, щекастые, нос пуговкой, глаза маленькие и круглые – как баба Шура, короче. А Сашка другая, она тонкая и высокая, с узким лицом и огромными глазами.

– День добрый, баб Шур, – рявкает Сашка. – Спасибо за лепешки!

Баба Шура, вздрогнув от неожиданности, радостно разворачивается к ней.

– Ой, Сашенька, встала уже, молодец. Я Лешу-то видела, а ты, думала, еще спишь. Ну, как поспала? Как поела? Понравились лепешечки, значит? Я, знаешь, пшеничная-то мука у меня кончилась почти, а ржаная осталась, вот я смешала, просеяла на три раза…

Баба Шура в подробностях рассказывает, как она готовила лепешки, потом – без пауз, по своему обыкновению – как готовила лепешки ее мама в детстве в Воронеже («мука-то была белая, крупитчатая»), потом – чего она собирается делать со смородиной, чтоб урожай был побольше. Сашке скучно, она зыркает глазами по сторонам в поисках увесистой причины слинять. Лешка хитрый – свалил куда-то, а ей выслушивать всю эту поэму в прозе.

– Баб Шур, я пойду, – наконец придумывает она. – Мне это, уроки надо делать. Много так задали.

– Иди-иди, конечно, – торопливо соглашается старушка. – Учись хорошенько, ты вон какая умница, на доске почета висишь, отличных успехов тебе!

Довольная Сашка спешно удаляется, а баба Шура все продолжает желать ей вслед всего самого наилучшего, хвалить и восхищаться. Умница хмыкает: можно подумать, успехи неотличные бывают. Ну да ладно, что с бабки взять. В семье все, кроме мамы, над нею посмеиваются. Мама почему-то общается очень вежливо, уважительно. Отец – тот всегда с пренебрежением: «Эй, мать!» Ну и они с братом не прочь посмеяться. А что делать, если она то и дело поводы дает? То начнет стихи наизусть шпарить – и ходит за тобой, и твердит то про генерала, что с гор к Тифлису подъезжал, то про Москву, спаленную пожаром. Ни одна из их знакомых бабушек так не делает. Или возьмется весь репертуар любимой своей Анны Герман петь – причем где не помнит, свои слова вставляет. Тоже ни от кого они не слышали такого концерта без заявок. А с цветами она как возится – в сезон сутками на клумбах. Нет бы картошки-морковки побольше посадить, с ними и хлопот меньше. А то рыхлит, ровняет, пропалывает, подвязывает, поливает. Выращивает ровно два вида – георгины и гладиолусы. Вся улица знает – красивей, чем у тети Шуры, не найти. А толку от тех цветов? 31 августа понабегут вечером боевые дочки-внучки соседок: «Мама прислала спросить, не будет ли маленько гладиолусов на линейку?» «Бабушка отправила, говорит, Шура обещалась пару-тройку георгинов на букет оставить». Ну, она все и раздаст. Зацветают только к середине августа – а возни с ними всю зиму и потом с весны, ну какой прок от такой работы? А баба Шура радуется, улыбается, про каждый цветок расскажет, выходит девчонок провожать, машет им вслед. Осподи…

Двадцать первый век, начало

Сашка просыпается рано. Раздвигает портьеры, впускает в спальню серый московский свет. Вспоминает, как в детстве ненавидела открывать ставни по утрам. Выходить на холод, брр. «Мам, ну зачем это придумали? Открывай-закрывай, столько времени тратить!» Сейчас бы она с радостью вышла во двор – потрепала по холке Байкала, поежилась от морозца, быстренько обежала дом, впуская в комнаты ясное сибирское утро. Каждую тяжелую ставню потянуть на себя, зацепить крючком за петлю – вот тебе и зарядка на свежем воздухе. Во дворе, конечно, встретится баба Шура – с всегдашней ее улыбкой и готовностью немедленно поговорить на любую тему. Несет миску с едой Байкалу – та за ночь замерзла, так она разогрела на печи, добавила пару кусочков вечных своих лепешек и притащила псу. Отец ругает ее за это – баловство-де, овчарка должна уметь любую пищу есть, но баба Шура продолжает греть. И продолжает печь лепешки, и выращивать зелень на окне.

– Баба Шура, зачем? – удивляются они с братом. – Лето скоро, всего три месяца осталось, там зелени будет – завались!

– Глаз порадовать хочется, – непонятно объясняет она.

Дети хохочут. Ну, баба Шура же, одно слово, что с нее взять.

Господи боже мой, думает Сашка, как могла она, девочка из щедрого черноземного края, объяснить им, появившимся на свет в минус тридцать и дальше своего городка не уезжавшим вплоть до окончания школы, что три месяца до лета без единого зеленого листика – это ужасно долго. Как могла она втолковать им, зачем нужны цветы в огороде – пусть и всего на полмесяца, для чего разговаривать с кустами и деревьями холодным апрельским днем, почему нужно рыхлить и удобрять эту тяжелую глинистую почву, рыхлить и удобрять. И всю зиму трястись над «детками» – луковицами гладиолусов и корнями георгинов, которые в деревянных ящиках спят в подполье, и надо каждое утро и каждый вечер спускаться и проверять, не холодно ли им. И не обижаться, что тебя не слушают, что прерывают, что смеются над тобой и передразнивают за спиной, думая, что ты не видишь. Видишь, понимаешь, улыбаешься и прощаешь.

Сашка вспоминает, как она впервые попала в Воронеж, на родину бабы Шуры. В Сибири весной еще не пахло, а здесь – Матка боска! – начинали цвести яблони. Сашка застыла перед деревцом, на котором вот-вот развернутся розовые лепестки, и стояла, как в немом кино. Набрала брата, забыв, что в Сибири глубокая ночь. Сбивчиво тараторила в трубку, что она-де правду говорила, а мы смеялись, всегда смеялись…

Раздается звонок. Брат, легок на помине. Сашка улыбается – она всегда рада его редким звонкам.

– Привет, Москва! – Леша, по обыкновению, настроен бодро. – Как жизнь? Слышь, гараж разбирал, нашел там бабы Шуры чемоданчик. Фотографию она тебе отправить, видать, хотела и не успела. Посмотри, я ее сфотал с обеих сторон, прислал тебе.

Сашка открывает мессенджер. На фото – баба Шура среди своих любимых георгинов. К концу жизни она похудела и как будто стала выше ростом. Лицо, обтянутое кожей, кажется узким, глаза – огромными. А на второй картинке – оборотная сторона бумажной фотографии, где все еще аккуратным почерком первой ученицы выведено: «Любимой внучке Сашеньке на долгую добрую память».

Она плачет, уткнувшись лбом в холодное стекло. Подбородок щекочут перья зеленого лука и листики петрушки: на подоконнике у нее теперь всегда ящик с зеленью. Чтоб глаз радовался. Идет в кухню, кладет телефон на стол перед дочкой-первоклассницей.

– Это моя бабушка, – говорит она. – Шурка, как ты думаешь: я хоть немного на нее похожа?

Девочка сосредоточенно моргает круглыми глазками, вглядывается в фото, переводит взгляд на мать.

– Просто вылитая, – серьезно говорит она. И забавно морщит короткий нос-пуговку.

Галия Аржуханова

Родилась в г. Мингечауре в 1981 году. Кандидат физикоматематических наук. Живет и работает в Перми.

Бег

Матиас летел вдоль шоссе, до упора выжимая педаль газа. Солнце приближалось к зениту, кожаные сиденья нагрелись, и в салоне стояла невыносимая духота. Матиас опустил окна, и его тут же накрыло тяжелым жарким ароматом лаванды с поля. Дужки новых очков давили на виски, отчего в висках стучало и мысли вязкой нефтью растекались по краю сознания, и никак было не ухватиться ни за одну из них. Матиас покосился на раздражающую оранжевую лампочку на приборной панели – как бы не помер Пегас прямо посреди поля. Не надо было брать подержанное, вспомнился ему упрек жены, барахло одно. Только кто-кто, а Пегас – не барахло.

Руки липли к рулю. Вот-вот должен был показаться залив, его спасительная прохладная гладь, спокойная, как вся его жизнь до встречи с Ланой. Съемная студия над кофейней, по утрам двойной эспрессо, день в офисе, пара часов перед сном – в компании с остывшими варениками из близлежащего сетевого магазинчика.

А залива все не было. У отворота на поселок Матиас съехал на обочину. Гравий под колесами заскрежетал, Пегас дернулся и заглох. Сейчас еще гром грянет, подумал Матиас, выходя из машины. Руки потянулись ослабить ворот рубашки, но наткнулись на растянутый воротник старой, затасканной до дыр футболки. Точно, испачканную рубашку он снял и засунул в багажник, на самое дно корзины со всяким барахлом, не разобранным еще с прошлой поездки. Это хорошо, молодец.

Как же так все в этот день завертелось. Сначала запнулся мизинцем за ножку стула, за завтраком капнул кетчупом на любимую голубую рубашку, а когда спохватился о встрече с партнером по сделке, понял, что опоздал, и вот он уже прямо посреди гостиной, которую они с Ланой месяц красили в салатовый, да так и не докрасили, орет, что и ребенка он не хочет, и в деревню она его никаким навороченным трактором не заманит, и женился он, в общем-то, из удобства. И то, что ей его работа не нравится, – не его проблема. Высказался, оттолкнул ее, и вот – стоит теперь, согнувшись у капота, посреди поля.

И зачем ей понадобился этот ребенок, злился Матиас, пиная гравий. Плач, пеленки, кашки, а ему опять холодные вареники из супермаркета. И без того забыл, когда в последний раз высыпался. Руки у Матиаса задрожали, сжались в кулаки.

Вдалеке над розовым лавандовым шлейфом виднелся поселок. В зыбком июльском воздухе строгие треугольники крыш расплывались, сползали к земле. Матиасу казалось, он где-то в лабиринте кривых зеркал, в плену чужих и собственных иллюзий и некуда бежать. С одной стороны бескрайнее поле, с другой – разбросанные домики. Пожухлые цветы, выцветшие занавески. Тоска и уныние…

За полчаса до этого Агнешка со смехом ворвалась в комнату. Нос приятно защекотал аромат сочной баранины, мускатного ореха и тмина. Агнешка оперлась о стену, зажмурилась. Здесь, вдали от всех, от шумной городской жизни, суетливых подруг и напыщенных друзей, она была счастлива. Только она и Адам, и их маленький уютный домик.

– Адам! – окликнула она его. В ванной журчала вода. – Мясо горит.

Агнешка сняла сковороду с огня. Вышла в сад за свежими овощами к столу. Они с Адамом приехали сюда недавно – молодые и влюбленные. Тут же занялись цветником – раскинулись вкруг дома желтые чайные розы. Разбили небольшой огород, здесь Агнешка пропадала целыми днями, разговаривая то с майораном, то с мелиссой, перекидывалась парой фраз с курчавым мангольдом. Казалось, она наконец вернулась в родной дом, в котором не была много-много лет, но теперь уже никогда его не покинет.

Агнешка поставила на стол целый таз огурцов и свежей зелени. Вода в ванной по-прежнему стучала о плитку.

– Адам! Все стынет.

Что-то неприятно засосало в груди. Адам всегда поет в душе, а сейчас тихо. Она торопливо открыла дверь в ванную, боясь и точно зная, что она там увидит. Точнее, не увидит. Пусто. Сквозь завесу горячего тумана Агнешка поняла, что Адама внутри нет.

А потом она бежала через лавандовое поле. Бежала, думая, выключила ли плиту. Бежала, откидывая назад свои седые пряди. Бежала, по привычке задрав подол платья. И увидела синюю «шкоду» Матиаса.

– Адам пропал! Помогите! Адам пропал!

– Женщина представилась?

В полицейском участке Матиаса проводили в небольшой светлый кабинет с потертым столом и парой деревянных стульев. Дежурного офицера, крепкого спортивного парня лет двадцати восьми, он прождал, все время поглядывая на часы, минут двадцать.

– Агнешка ее зовут. Фамилию не знаю. А мужа Адам.

– Агнешка, значит… Вы сказали, что встретили ее примерно в полдень, а сейчас уже два часа дня. Почему же сразу не приехали?

– На что это вы намекаете? Женщине нужна была помощь. Я обошел дом – никого. Внутри тоже. Там, конечно, шагу не ступить, везде рухлядь, горшки какие-то. Но, кроме Агнешки, никого нет. Погреб закрыт, замок на люке ржавый. Сто лет, видно, туда никто не лазал. Погреб я вскрывать не стал, сразу к вам.

– Проживаете по месту регистрации? – Офицер не торопясь записывал в толстую тетрадь паспортные данные. – Куда направляетесь? Да не волнуйтесь вы так, сейчас поедем.

– Машину надо починить, – смирился Матиас, вытирая липкие ладони о штаны. – Если получится, заночую сегодня где-нибудь, а утром домой.

– Вот и отлично. – Офицер захлопнул папку и откинулся на спинку стула. – А заночевать можете у Эльманов, дом на выезде, ярко-синий, как ваша машина. Он тут один такой, не промахнетесь.

Матиас сидел за рулем своего автомобиля, у того же перекрестка. В ночном воздухе висел аромат лаванды. Мамины волосы тоже пахли лавандой. Матиас вспомнил, как в детстве бежал к ней, закрыв глаза, раскинув руки, и, счастливый, замирал в ее объятьях. Волосы щекотали ему нос и щеки. В ушах мерно отстукивало ритм мамино сердце.

Надо ехать. Он включил фонарик и едва раскрыл карту – убедиться, что помнит дорогу к заливу, как услышал неподалеку тихий женский плач.

– Человек пропал… пропал.

– Когда у нее обострение, – рассказал ему позже дежурный офицер, прикручивая решетку радиатора, – она может так каждый день через поле бегать. Ставит сковороду на плиту, будто это он для нее обед готовит, включает воду в ванной, вроде как руки отошел помыть, а сама идет в сад за овощами. Потом ищет его везде. И так, говорят, уже лет двадцать. Все. – Он хлопнул по крышке капота. – Ездить будет!

– А куда он делся? – Матиас устало снял очки и протер футболкой.

– Кто?

– Муж ее, Адам?

– Да его и не было никогда. Одинокая учительница уехала из большого города в пригород, и чтобы никаких разлучниц-подруг, выпивох-друзей. Вот она себе Адама и выдумала. Живет с ним душа в душу, правда, периодически теряет. Поезжай домой, а за нее нечего переживать.

У нее-то все хорошо.

В ушах по-прежнему стучало. Одна за другой в небе проявлялись и гасли звезды. Утреннее происшествие, которое Матиас весь день отгонял от себя, представало все в новых подробностях. Как же так. Вот он стоит в гостиной. Перепалка перерастает в ссору, и Матиасу хочется убежать, вырваться скорее на свежий воздух. Вот он отталкивает ее. Чтобы не стояла на пути, не мешала ему ходить, работать, жить, в конце концов. Но Лана не встает. Он приподнимает ей голову и прижимает к себе, отчего-то теплую и липкую, и темное пятно расплывается по его голубой рубашке…

Матиас сложил карту и выехал на дорогу. Запах лаванды по-прежнему тягучим облаком висел в воздухе. Матиас знал, что этот запах теперь будет преследовать его всегда. Куда бы он ни бежал, он никогда не сможет перейти это лавандовое поле.

Людмила Прохорова

Родилась в 1990 году в Москве. Окончила Государственную академию славянской культуры (ныне РГУ имени Косыгина) по специальности «искусствоведение». Редактор портала «ГодЛитературы. РФ» (спецпроект «Российской газеты»). Участник Форума молодых писателей России и стран зарубежья (2016, 2018). Финалист литературной премии «Лицей» имени А. С. Пушкина (2017).

Сердце Осириса

Для А. Р.

Часть 1. Мирон

Все их боги были богами войны. У главного из них, верховного божества Фарьяраду, было белое сердце. Да, абсолютно белое. И к нему черной нитью была привязана усса. Не у всех есть усса, не каждому человеку и богу она дана. Жить без нее можно, но ровно в тот день, как узнаешь, что у тебя ее нет, сразу и погибнешь. Но ничто не может погубить того, у кого нет уссы, пока он не знает, что лишен ее. А тот, кто обладает ей, – хрупче костяного фарфора, хрупче высушенного листа… Но только тот бог, у кого есть усса, может возвращать жизнь: бессмертные не умирают, но и воскресения даровать не могут. Спрашиваешь, как понять, есть усса или нет? Т-ш-ш. Неправильный вопрос. Значит, ты плохо меня слушал. Ответа на него нет. Ответ на него знать нельзя. Надо жить так, будто она у тебя есть. Иначе все не имеет смысла? Да, иначе все не имеет смысла. Вот и боги жили так, будто усса была у каждого из них. Но сражались друг с другом без страха. Ведь если падут – то окажутся правы, и по полноте их уссы будет им рассчитана полнота блаженства, а если нет – будут бессмертны. Что-что? Почему ты думаешь, что если они победят, то поймут, что непобедимы, а значит, у них нет уссы, и?.. Тот, кто не погибает в бою, не обязательно непобедим. Он просто сильнее. Фарьяраду потому и был верховным божеством, поскольку был сильнее всех. Он никогда не проигрывал. Но усса у него была. И белое сердце, да. А еще он умел отличать добро от зла в его переменной природе. За что и с кем сражались боги? Ты все время меня перебиваешь! Не даешь течь истории так, как есть, не даешь всему своего времени. Как, например, есть время добра и время зла. И время между ними. И только Фарьяраду мог безошибочно отличать, что есть добро, а что есть зло. И поэтому только он мог судить. Все боги приходили к нему на суд. И Фарьяраду взвешивал добро и зло, добро – в левой руке, а зло – в правой, и говорил, чего больше. И тот, кто нарушил баланс зла, должен был принести покаяние. Почему они были богами войны? Потому что не было для них другой реальности, кроме войны. А почему… Хватит этих бесконечных «почему», слушай дальше. Кроме Фарьяраду, одним из главных божеств был Махнавай. Он менял ход истории, он был одновременно везде и сразу. Он мог говорить с растениями и с животными, с душами и со стихиями… А еще был Сатим, который забирал жизни… Что значит «какой мерзкий»? Опять ты делаешь выводы, не дослушав. Сатим мог забрать не только чью-то жизнь, но и чью-то смерть. Умереть вместо. И тогда душа его пускалась по ветрам времени, и просыпался он вновь, не помня, сколько месяцев, лет или столетий прошло, не помня ничего. А ведь воспоминания – самое ценное, что было у него. То, чем он жил, и то, что забирал у других вместе с жизнью. Ведунья Велена предсказала ему, что в день, когда он познает смысл и закономерность всего, он станет верховным божеством вместо Фарьяраду и правление его будет величайшим из всех, но самым коротким. Закат, последующий за днем, когда он станет правителем, станет закатом жизни: после всеведения все вернется в пустоту. Таков баланс. Сатим был самым мудрым, пока жил, а когда перерождался – становился самым глупым. Не веришь, что что-то могло стоить забвения? Потому что ты еще мал. Бывают вещи, которые стоят того, чтобы начинать все заново…

В дверь постучались нетерпеливые костяшки пальцев. Не дожидаясь ответа, Василиса повернула ручку и вошла в комнату. Мирон сидел в кресле с ногами, дырка в носке на большом пальце бросилась в глаза. Форма ногтей – ее, хотя своим она его давно не ощущала. Омир лежал на кровати, закинув руки под голову. Когда вошла мать, он встрепенулся, скоро приподнялся на локтях, посмотрел обреченно.

– Мальчики…

Голосу не шла сдержанность, он становился неестественным. Зато естественным, исступленным он был, когда она заводилась. Хватало малейшего повода, и тогда она отпускала себя и была вне себя собой.

– Омир, ты опять меня обманул! Ты еще не сделал английский! Сколько раз тебе говорить, что если ты не будешь учиться, то ничего путного из тебя не выйдет. Ведь дело не столько в знаниях, сколько в упорстве, дисциплине, умении преодолевать себя… Мирон, что ты молчишь?!

У твоего брата завтра контрольная, а он весь вечер слушал твои побасенки.

– Мама, это не побасенки! – вскричал Омир.

– А я не к тебе сейчас обращалась!

– Да как же не ко мне…

Посмотрела на сына угрожающе. Омир притих. Мирон лениво, игуаново неспешно растягивая шею, повернулся к ней. Изуродованная, зарубцованная красота его лица – шрамы, остановившиеся только у скул, – вновь колкой болью пронзила сердце. И ноющее чувство вины потянулось следом. Не уследила, не уберегла. Перед глазами встал их дом на озере, в котором в тот день ей стало омерзительно все до последней балки. Тогда она поняла, что муж не верен ей, что он ей больше не близок, он – чужак, притворившийся своим. И она хотела поджечь комнаты, бывшие когда-то свидетелями их счастья, но много больше – его обмана, но не успела. Дух огня принял в тот день другую жертву: ее семилетний сын с соседским мальчишкой, бывшим на два года старше, пошли прогуляться к заброшенному участку. Сосед спрятал под курткой розжиг. Хотели разжечь костер, устроить шалость, но что-то пошло не так. Синтетическая футболка со смешной уткой в кроссовках вспыхнула. Мирон кричал, соседский мальчишка кричал, она, услышав это издалека, отбросила садовые ножницы, которыми с остервенением срезала огромные, пошло отцветающие пионы, и помчалась на звук сыновьева голоса. Горящая футболка липла к его маленькой груди, пламя обдавало шею, он тянул ее вверх, снять, снять быстрее с себя, запах опаленной плоти, подкатывающая тошнота, Мирон продолжал кричать и в итоге потерял сознание. Затем – реанимация, десяток операций, беседы с психологом, ежедневные упражнения, чтобы шея оставалась подвижна. Ее сын стеснялся себя, ненавидел. Мирон замкнулся в себе, и это вновь замкнуло их с мужем внутри семьи. Они снова нуждались друг в друге. Но лишь на время. Еще через семь лет их общее время окончательно истекло.

Она тогда поступила гадко, Мирон был вправе ее ненавидеть, вправе захотеть остаться после развода с таким во всем внешне правильным и оскорбленным отцом. Это был ее выбор, и она готова была заплатить за него эту цену.

Василиса хорошо помнила день, когда сидела в кофейне торгового центра, наблюдая за тем, как неуклюже, но старательно передвигает свою ходилку совсем еще маленький мальчик, а рядом невозмутимо идет его мать. Она тогда подумала, какая же это трагедия – больной ребенок, который никогда не станет здоровым, а затем удивилась другим, пришедшим на смену тем, мыслям. Это неважно, это не имеет значения. Все эти мечты о том, что твое порождение будет прекрасным, талантливым, оставляющим после себя потомство, но главное – успешным, устроенным в жизни, пусты. И разве только в того, кто способен оправдать надежды, подать на старости лет этот набивший оскомину стакан воды, кружку чая, бутылку просекко, нужное подчеркнуть, стоит вкладывать силы? Только правильные дети достойны усилий и любви? Нет, нет, все это не то. Не то. У нее был Мирон, но Мирон был не только у нее, но и у ее нелюбимого уже мужа, а она вдруг остро захотела чего-то только своего, чего-то очень неправильного и очень своего. Она хорошо помнила день, когда оставила свой номер таксисту, который вез ее из снежного Скарятинского переулка, где они жили с мужем, на снежную панельную окраину, где был дом ее родителей. В другой раз, на заднем сиденье его машины, она запомнила запах резкого одеколона и пота в его яремной ямке и значение его киргизского имени, потому что самого имени она не запомнила. «Мир и покой». Она хорошо помнила день, когда сказала мужу, что ждет второго ребенка, и он смотрел на нее с плохо скрываемым испугом и неудовольствием, и она ненавидела его за этот взгляд, полную противоположность тому, которым он встретил новость о том, что у них будет Мирон. Она ненавидела его за эту слабость воли, слабость чувств к ней, слабость жизни, наконец, ведь жизнь, черт ее возьми, должна продолжаться. Она ликовала от того, что вскоре избавит его от необходимости прятать эти свои слабости. Потерпи немного, милый, скоро ты будешь свободен… И она хорошо помнила день этого освобождения. Она вышла на крыльцо роддома с плаксивым кульком в руках, муж взглянул на ребенка и побелел. «Это не Петр», – только и нашелся сказать он. «Нет, не Петр», – едко, преисполняясь гневом и отмщением, ответила она.

– Мама? – До нее донесся озадаченный голос Омира.

Василиса дернула плечом и пришла в себя.

– Иди за английский, Омир! – строго скомандовала она, а затем мягче добавила: – Мирон, я тебе с собой заверну творог от бабушки. Она специально тебе передала.

– Мам, не надо, испортится, я завтра уезжаю.

– Куда?

Он смотрел на нее как-то… она не могла понять этот взгляд. Василиса испугалась.

– Что случилось?

– Ничего. Командировка.

Он вновь был в панцире. Бронирован, недосягаем. Она не отступила, попробовала расковырять:

– Куда? У вас же открытие выставки на днях.

Омир, подошедший к двери, но остановившийся в проходе, тоже озадаченно подал голос:

– Да, куда, Мирон?

– Омир! Кыш за уроки, кому сказала?!

Мирон молчал. Василиса знала, что он не из врунов, но сердцем чувствовала неладное. Что-то не то. Слишком вязким было это молчание, слишком липким, как пот страха, как жир, к которому пристает копоть… И вдруг она догадалась.

– Не отпущу! – закричала, подбежала к креслу, добела вцепилась пальцами в черную толстовку сына. – Не отпущу!

Он посмотрел на нее непонимающе, даже возмущенно, с затаенной злобой.

– Мам, отпусти меня. Ты чего? В Ростове планируют открывать филиал, ты об этом знаешь. Неделя-две. Не я же куратор выставки. Ты меня пугаешь.

Василиса не верила ему, но боялась ходить по этому тонкому льду. Они и так слишком долго, сантиметр за сантиметром, вновь выстраивали путь друг к другу, и если сейчас неосторожно сломать его, то она провалится в прорубь, из которой уже не выплывет. Да, сверху вновь зарубцуется холодная кромка, но для Мирона она уже будет навек погребена под, и что бы она ни говорила, что бы она ни кричала ему, это останется неуслышанным.

– Ладно.

Она отпустила его. Мирон поднялся с кресла: выше на голову, хотя и сама она была не из миниатюрных.

– Не надумывай, все будет хорошо. А мне и правда пора.

Сказал спокойно, но не успокаивающе, буднично, будто ничего и правда не происходило.

– А творог все-таки возьми, хоть на вечер. Я положу.

Василиса ушла на кухню. Мирон, окинув взглядом комнату своего детства, которая теперь стала комнатой детства Омира, и только люстра и кровать с наклейками на спинке напоминали о прошлом, вышел в коридор. Брат подошел к нему и пристально следил за тем, как Мирон завязывает шарф, надевает куртку, проверяет, на месте ли перчатки. Шнуруя ботинки, Мирон подозвал его к себе и защекотал ушную раковину своим дыханием: «Запомни хорошо, что я тебе рассказал, Омир. Это был последний раз, когда я рассказывал эту историю. Теперь она – твоя, ты – ее хранитель». Омир хлопал черными ресницами, почему-то испуганный и растроганный одновременно. Он прислонился к щеке Мирона своей щекой и попросил: «Возвращайся скорее, пожалуйста, я тебя очень жду». И в отражении высокого трельяжного зеркала его некрасивое смуглое лицо показалось Мирону необычайно красивым.

Когда он вышел на улицу, воздух был терпок, древесен и пьянящ. В рюкзаке подпрыгивал полупустой контейнер с творогом, позвякивали ключи. Почему-то невозможно захотелось красного вина и горячего хлеба с топленым маслом, а затем прийти в съемную квартиру, лечь не раздеваясь в постель, и долго-долго спать, и видеть сны, которые давно ему уже не снились. И почему только? Интересно, а там, куда он отправится завтра, ему будет что-то сниться? Мирон не боялся, он даже ждал того, что должно случиться. И чем горячее отец призывал его из динамика телефона: «Уезжай, я все оплачу! Никто не заставляет тебя жить со мной и с Дашей, но, в конце концов, устроишься в музей и в Армении, выучишь армянский! Воздух прекрасный, вино! А там и в Европу переберешься», тем меньше он боялся и сильнее ждал того, что произойдет. И ненавидел отца за его слова так же, как, должно быть, когда-то ненавидела его мать. Люто, ослепленно. И презирал все это показное миролюбие, весь этот шкурный прагматизм, всю эту расчетливость, стремление к комфорту и даже то, что во многом отец был прав. И это Мирон ненавидел еще сильнее. Он ненавидел отца за то, что тот когда-то предал мать, и мать, которая предала в ответ, и то, что их целое разбилось вдребезги, и то, что ему пришлось выбирать, когда он не был к этому готов, и он выбрал отца, а тот незаметно, женщина за женщиной, «важное дело» за «важным делом» отдалился от него – и до сих пор в свои двадцать пять он, Мирон, чувствует себя обиженным сосунком, который все никак не может оправиться от детских травм, от своей уродливости, от своей инаковости, от своей слабости. И когда он не собран, не представителен, не убедителен, эффективен и холоден, он размазан. А он не хотел быть таким, он не хотел быть слабым. Он вовсе не хотел быть.

Мирон остановился перед окнами тесного и темного бара Bardo, куда часто заходил после визитов к матери и брату и где часто заставал ее. Сегодняшний день не стал исключением.

Часть 2. Она

Она сидела у стены за треугольным столиком. Форма, не предполагающая присутствия другого, резко очерчивающая личное пространство острым, угрожающе направленным углом. Первый раз, когда она здесь одна. Все другие вечера с ней находился пожилой, лет на тридцать-сорок старше нее, мужчина. Впрочем, она и сама была полностью седая: длинные белоснежные – должно быть, она была блондинкой? – волосы, заплетенные в две косы, как сейчас уже не носят. А лицо – молодое-молодое, практически юное. Как такое возможно? Мирон зашел внутрь, сел рядом с ней, хотя во всем зале сегодня больше не было никого. Почувствовал себя неуютно. Как на ладони. На пару минут спрятался в меню, пусть заранее и знал, что именно хочет взять. Сделал заказ. Сидел, разглядывая ладони. Украдкой посмотрел в сторону, на нее, и неожиданно столкнулся с ее прямым, изучающим взглядом. Хотел было резко отвернуться, но заставил себя этого не делать. Мирон улыбнулся. Она не улыбнулась в ответ, но продолжила смотреть.

– Вы из-за этого? – Он сделал движение ладонью вверх-вниз напротив своей шеи.

– Что? – вопросительно нахмурила брови.

– Вы из-за ожогов так смотрите?

– Да? Я даже не заметила, – ответила как-то рассеянно, но взгляда не отвела.

Хотя в баре и стоял полумрак, не заметить такого увечья было невозможно. Но и на лукавство это похоже не было. Мирон не знал, что еще сказать, и отвернулся, чувствуя кожей ее испытующий, пробирающий до мурашек на загривке взгляд.

– Вы сегодня одна, без мужа? – набрался откуда-то решимости. Какая, в сущности, разница: испортит он все или нет, если они больше никогда не увидятся.

– Он мне не муж.

– Простите, ваш спутник.

– Он мой сын.

Мирон не смог сдержать смешка. Получается, она уже второй раз беззастенчиво обманула его всего за пару минут. И зачем только?

– Не верите? – Голос ее был глубокий, с какими-то неправильно выстроенными интонациями, словно язык ей был не родной, хотя говорила она без акцента.

– Это не мое дело, но скорее вы похожи на его дочь, даже на внучку, чем он на вашего сына.

– А он, тем не менее, мой родной сын.

Она была серьезна. А еще от нее пахло ирисами… и миррой. Ему принесли бокал, наполнили на треть вином. Почему-то Мирону вспомнилось, как у Марка было написано, что перед распятием Иисусу давали пить вино с миррой, но он не принял. Мирон пригубил.

Она вдруг пересела к нему за столик.

– Хотите, кое-что расскажу? Но за это вы расскажете кое-что о себе.

Он был заинтригован.

– Ну, давайте…

– Давай на «ты»?

– Хорошо.

– Я сегодня одна, потому что у моего сына, Даниила, важный концерт. Он композитор, очень хороший композитор, и я это говорю не как его мать. Современная академическая музыка. Он долго шел к этой симфонии, наверное, всю свою жизнь. «Сердце Осириса». Она его прославит. А я сегодня не пошла с ним, потому что хотела увидеть тебя.

– Но как вы, как ты узнала, что я сегодня приду?

– Я много чего знаю… Я уже сбилась со счета, сколько столетий я живу…

– Это шутка?

Глаза у нее были яшменные. Может быть, она вообще альбинос? Но тогда бы они были прозрачно-голубые. Линзы? А может быть, она патологическая лгунья? Все происходящее приобретало привкус чего-то ирреального, неправдоподобного. Может быть, он сам не заметил, как уже пошел десятый бокал?

– А какая разница: шутка это или нет?

– Я бы хотел узнать что-то настоящее.

– Ну, тогда слушай дальше. Когда-то давно я совершила ужасную ошибку. Как ты понимаешь, это будет история о любви, о чем же еще, все очень банально…

Он усмехнулся: куда уж банальнее? Красноглазая незнакомка в пустом баре утробно-переливчатым голосом рассказывает что-то о своем великовозрастном сыне и о столетиях жизни.

– Он был мне ближе всех. И ближе никого не было нужно. Когда его долго не было рядом, я испытывала физическую боль. Мне казалось, что я потеряла сама себя, что любить так сильно – так неправильно. Это делало меня слабой, нецельной. Я чувствовала себя так, будто какая-то часть меня всегда отсутствовала, словно из меня вырвали кусок, и рана переставала ныть только тогда, когда мы были вместе. И я поняла, что должна покинуть его, пока любовь меня не разрушила или пока он не стал невыносим мне… И я ушла от него, ничего не сказав, не объяснив, не оставив никакого знака. Я не знаю, искал ли он меня, но я ушла так далеко, что найти меня он все равно бы не смог. Я не знаю, чувствовал ли он что-то похожее на то, что чувствовала к нему я. Но я – больше никогда. Больше никогда я не испытывала ни к кому ничего подобного. И я была сильной, и я была неуязвимой, и я была беспредельной… и несчастной.

– А откуда взялся сын?

Мирон почувствовал укол ревности. Эта безымянная девушка была ему никем – случайная собеседница, которую он даже не мог назвать красивой: было в ней что-то пугающее, не прельстительное, не женственное. И то, что она говорила, надо было делить даже не на два, а на сто. Слишком фантасмагорично. Но стоило ей только упомянуть о том, как она любила кого-то до беспамятства, как Мирон испытал раздражение и досаду. Вновь детские обиды давали о себе знать, били по сердцу тарелками заведенной обезьянки, и оно само словно звенело в груди, стискивалось и разжималось. Дзинь-дзинь-дзинь.

– До сына я еще дойду…

Она как-то излишне весело улыбнулась, бесцеремонно взяла его бокал и сделала глоток.

– Зинфандель, обожаю его.

– Забирай, если хочешь.

– Нет, спасибо. Лучше возьми мне такой же. Угостишь?

– Так быстро меня еще никто не разводил…

Мирон обескураженно тряхнул головой, но официанта все-таки подозвал и попросил повторить. Все то время, пока им несли бокал и бутылку, она молчала и неотрывно, почти не моргая, смотрела на него, а затем как ни в чем не бывало продолжила.

– Так вот… Все это время без него я была легка, вольна и несчастна. Я даже хотела найти его и вернуться к нему, но он исчез. Его нигде не было. И тянулись годы и десятилетия. Пока однажды, когда я совсем потеряла надежду найти его, он не вернулся. Точнее, это был определенно он, я знала точно, что это он, но он не помнил меня. Он как будто проживал совсем другую жизнь, в которой никогда не существовало меня. И это было так больно. Я даже не знаю, что было больнее – любить или быть забвенной для того, кого любишь…

– Дай угадаю. – Мирон уперся локтями о стол, подперев подбородок ладонями. – Вы снова воссоединились.

– Не угадал.

Он вдруг почувствовал, как ее нога задела его ботинок. Она заигрывает с ним или случайно?

– Он продолжал жить свою жизнь без меня. У него была другая, и он был верен ей, а я страдала. А потом он вновь исчез. И вновь я встретила его, перевоплощенного, сквозь годы и века. Он не помнил меня, и мне приходилось начинать все заново, раз за разом, преображение за преображением… Но я не успевала. Он всегда исчезал раньше. И в один день он исчез насовсем. Время шло, а он больше не появлялся. Его больше не было, и тогда я захотела создать ему замену, создать что-то свое, что я смогу любить, но без страха раствориться в этой любви. Что-то, что будет частью меня, той частью, которая будет нуждаться во мне всецело, но когда придет время, я смогу отпустить ее, не сбежать, но отпустить, ты ведь понимаешь меня? Я не буду цепляться за эту часть – ведь это мое порождение, и мое дело – давать, а не забирать… И родился сын.

– Как у моей матери…

– Ты осуждаешь ее?

– Нет. Точнее, да. Раньше осуждал, но теперь я ей благодарен. Я люблю брата почти так, как если бы он был моим сыном. Я не знаю, каково это – быть родителем, но мне кажется, что когда я с ним, то я испытываю схожее чувство. С ним я лучше себя самого. Я добрее, мудрее, я старше, я свободнее в том, что говорю. Омир хороший. Он гораздо лучше меня. Если завести его мать надоумил бес, то в итоге в этом оказался божественный умысел…

– Ты веришь в бога?

Ее глаза сверкнули как-то настороженно.

– Нет.

– Вот и славно. Тогда твоя очередь рассказывать кое-что…

– Мне кажется, что твоя история оборвалась на полуслове.

– А разве самое главное – не то, что осталось несказанным?

– Не знаю. Не всегда.

Она сделала глоток, затем второй, третий. Залпом осушила свой бокал. Ее нога вновь задела его. Ему вдруг захотелось вытянуть руку, взять ее пальцы в свои, сжать их крепко и не отпускать. Но он не сделал этого. Она молчала и ждала.

– С чего начать мое кое-что?.. Пусть будет почти с начала. В школе меня называли Фредди Крюгером.

Она непонимающе напрягла лоб.

– Персонаж фильмов ужасов с обожженным лицом. Я не любил школу, хотя был отличником. Им повезло, что не пришлось тянуть меня из жалости, я сам тянулся к знаниям, но был гуманитарием до мозга костей. Лучше бы любил математику и программирование. Это больше структурирует, надо просто делать, а не рефлексировать… Мама надеялась, что я найду отдушину в искусстве – я ходил в художественную школу, и у меня действительно получалось. Не что-то выдающееся, но все равно. В университете у меня уже была кличка Дискобол. Я был единственным парнем-искусствоведом на курсе. Девушки считали меня странненьким. Многие жалели. Но жалость противна.

– Почему Дискобол?

– Из-за скульптуры. Мирон из Елевфер. Я делал по нему доклад на первом курсе. Мы пошли в Пушкинский музей. Стены цвета ягод боярышника. И белый слепок, воссозданный из четырех близких к бронзовому оригиналу римских повторений. «Он склонился в движении метания, повернул голову, смотря на свою руку, держащую диск, и слегка согнул одну ногу, как будто готовясь выпрямиться одновременно с ударом». Лукиан. Зачаровывающие линии, но мне всегда казалось, что он падает, что это не напряжение перед броском, а момент перед обрушением. Я сказал об этом. Преподавательница с пластырем на носу после ринопластики фыркнула: «Учитесь не говорить о том, что кажется вам. Это непрофессионально». Однокурсницы улыбались. И только Римма смотрела на меня завороженно. И у меня было чувство, что я говорю только для нее. И недовольной преподавательницы нет, как нет и всех остальных. Есть только диск, сжатый неуклюжими, неживыми пальцами, и овал ее лица… Мы начали встречаться практически сразу после поступления. Ей почему-то нравилось, что я такой. Она говорила, что я, как феникс, возродившийся из огня и пепла. А она была водной. Рыбы по знаку зодиака, все эти камни, натальные карты, гороскопы. Ей нравилось во все это вникать, сопоставлять. Милая глупость, придававшая ей еще больше очарования. Нам было хорошо вместе, мы строили планы на то, чем займемся после университета, какие страны, какие музеи посетим. На втором курсе отец сказал, что хочет, чтобы я продолжил обучение в Лондоне, он все устроит, оплатит, только согласиться я должен сразу, второй раз он предлагать не будет…

– Ты согласился?

В отсветах фар проехавшего автомобиля у нее в ушах блеснули золотые серьги в форме табличек с шумерской клинописью.

– Нет. Я отказался, чтобы не расставаться с Риммой. Я знал, что этой разлуки мы не выдержим. «Мы» перестанем быть, постепенно каждый станет сам по себе. И еще. Я не хотел быть предателем. Я дал себе слово, что никогда ни с кем не поступлю так, как поступили отец и мать. Я никого не буду предавать…

– И что было потом?

– Через год она уехала в Испанию, ее родители договорились с родственниками, которые жили в Саламанке. Она ходила на курсы испанского, говорила, что для удовольствия… Сейчас у нее там муж, ребенок. Она счастлива.

– А ты?

Мирон покачал головой, прокашлялся. Последовав ее примеру, осушил свой бокал.

– Что еще добавить к моему «кое-что»? Я окончил университет с отличием, моя дипломная работа была посвящена мотиву инициации в изобразительном искусстве, сейчас я разрабатываю ее для кандидатской. Работаю в музее, снимаю однокомнатную квартиру в Северном Измайлово. Присматривал за старой хозяйской кошкой, но пару недель назад она околела. Завтра у меня сложный день, надо рано вставать.

– Тебе не стоит туда ехать.

Она посмотрела на него тяжелым взглядом исподлобья. Ее нога больше не касалась его обуви. Она пугала его.

– Куда?

– Туда, куда ты собираешься, тебе не стоит ехать. Это ошибка.

Мирон ничего не ответил. Ему вдруг стало тяжело выдерживать ее взгляд. Он достал из заднего кармана брюк бумажник, выложил на стол две бирюзовые купюры.

– Я пойду. Жаль, что мы не встретились раньше… И жаль, что мы больше не увидимся.

– Почему?

– Я должен идти. Я же говорил, что был отличником. Я хорошо усваиваю уроки. Нельзя оставаться из-за женщин.

– Но я не женщина.

Она привстала со своего места. И правда ведь. Не женщина, даже, возможно, не человек. Но кто же тогда? Ему показалось – или это слезы заблестели в ее глазах? Нет, не показалось. Надо уходить. Он уже все решил. Мирон коротко кивнул, глядя куда-то мимо нее, сдерживая вопрос: «А кто же ты?», удерживая себя от того, чтобы остаться. Он попятился к двери и скоро вышел. Он хотел обернуться и напоследок посмотреть на нее сквозь стекло, коротко, на прощание, хотя бы еще раз… Но не стал. Он уже все решил, все решил.

Часть 3. Омир

Мой брат. Все, что я знаю о мире, о настоящем мире, рассказал мне ты. Они сказали мне, что ты умер. Они сказали, что ты сражался достойно, что ты герой. Но в тот вечер, когда ты уходил от нас, чтобы больше не вернуться, ты не был героем. Ты был всего лишь большим потерянным мальчиком в теле взрослого человека. В тот момент ты был даже младше меня. Я испугался того, какой ты хрупкий. Я испугался, что тебя сломают. И тебя сломали.

Я был на твоих похоронах, Мирон, я бросил на крышку твоего гроба горсть жирной земли. Мама плакала без остановки. И откуда в людях столько слез? Может быть, это кровь становится слезами? Своей смертью ты нанес ей глубокую рану, и она обливалась кровью. Я тоже плакал, но понимал, что слезы мои – не живая вода, и они не вернут тебя. Но теперь я понимаю, что в гробу был не ты. Это была пустота, притворившаяся тобой. А тебя настоящего надо найти и расколдовать от смерти.

Я пообещал себе, я пообещал маме, пусть и не сказал ей этого вслух, что разыщу тебя, где бы ты ни находился. Ночью, когда мама спала, я собрал вещи и, сев на колени, обратился к Фарьяраду. Я сказал: «Мне не надо ни богатства, ни счастья, ни детства моего. Мне не нужно все мое здоровье, лишь ноги, чтобы ходить, и силы, чтобы передвигать эти ноги. Я все готов отдать. Ты слышишь, верховное божество Фарьяраду? Я все готов отдать, чтобы вернуть брата. И я буду идти столько, сколько потребуется, туда, куда глядят глаза, потому что не глаза будут вести меня, а сердце. И оно приведет меня к брату. И когда я найду его, я буду молить тебя, чтобы ты вернул его к жизни. Я буду молить тебя так, как больше никто никогда не молил, я найду слова, которые никто никогда не говорил, и звуки, которые никто никогда не издавал. И если ты не внемлешь мне, если ты отвернешься от меня, то я сам верну его. И когда он вернется, ты пожалеешь, что не сделал этого. А если ты встанешь у меня на пути, то я приму этот бой, ведь к сердцу твоему черной нитью привязана усса, а значит, ты не бессмертен».

И я ушел из дома, из нашей с тобой комнаты, в которой, если времени на самом деле нет, а есть всевременье, мы находимся всегда вместе: маленький ты цепляет наклейки к спинке кровати, а маленький я смотрит в потолок, на тень от люстры, и кричит: «Мама, это жар-птица!»

Я шел долго. Я шел мимо высотных домов и низких бараков, мимо выложенных живыми растениями витрин и заколоченных дверей, мимо мест, заполненных музыкой и смехом, и мест, где стояла мертвая тишина, мимо дорог и лесов, мимо каналов и рек, мимо плохо закрытых люков, мимо шлагбаумов, мимо трехруких ветряных мельниц, мимо сотовидных вулканов ТЭЦ, мимо церквей и мимо сгоревших полей, мимо объявлений о пропаже с моей фотографией на них… Мама искала меня, а я искал тебя, Мирон. И вот когда я почти выбился из сил, когда я упал на снег, зарывшись в него лицом, я услышал голос. И голос спросил: «Готов ли ты отдать свою земную жизнь за жизнь брата, Омир? Жизнь за жизнь. Сия цена есть. И только эта цена должна быть уплачена». И я закричал: «Да, да! Я готов, Фарьяраду, я готов! Возьми меня вместо него, возьми меня!» Снег забивался ко мне в рот, губы немели, я кричал сквозь эту ледяную кашу: «Возьми меня!» И тогда божество Фарьяраду явилось мне. Оно было ужаснее, чем я его представлял: с белыми развевающимися волосами, с красными глазами – оно было пламенем и пеплом. Оно вошло в меня и сожгло изнутри. И я перестал быть собой.

Я люблю тебя, брат. И в прошлом, и в настоящем, и вне времени. И я говорю тебе это из молчания, Мирон, из бессловесности. Я больше не мальчик. Я почему-то знаю такое, чего знать не должен. Мне кажется, что я знаю все. Мне кажется, я и не человек вовсе, Мирон. Я что-то большее или я что-то меньшее, чем человек? Что я теперь? Со всем этим еще предстоит разобраться. А пока… Знай, что ты был мне вместо отца. И я благодарен тебе за то, что ты меня не отверг, за то, что был со мной. И я знаю, что ты услышишь меня сейчас, как я слышу звонок в дверь, и вижу, как мама открывает ее и припадает плечом к стене. На пороге – ты. И она плачет и смеется: «Мирон, ты вернулся? Как же это может быть так, Мирон?» И я тоже плачу и смеюсь. И я счастлив, брат. Ты вернулся. Ты воскрес.

Яна Дворецкая

Родилась в 1991 году в Смоленске. Прозаик, UX-писатель и продуктовый редактор. Выпускница Школы писательского мастерства Band, литературной школы CWS и мастерской Ольги Славниковой.

Пожар на фабрике

Фабрика горела! Сорочинская чулочная фабрика полыхала накануне майских праздников. Клубы дыма куполом венчали шестиэтажное старенькое здание, извергались из настежь открытых окон, забирались в носы толпившихся снаружи работников и рассеивались в сером утреннем тумане.

Бухгалтер Елена Пенькова узнала о пожаре от коллеги Виолы.

– Лен, представляешь, «Чулок» горит! – выпалила она, едва кончились долгие гудки.

– Как горит? – Елена растерянно опустилась на табурет в узком коридоре и откинулась на пуховики, висевшие на крючках.

В голове пронеслись километры узбекской ткани, которую завезли месяц назад: «Все сгорит! Это ж какие деньжищи!»

– Горит, натурально! Лен, тут такой пипец. Мы все тут, Лен. Тушим ведрами. – В голосе Виолы слышалась одышка.

– Господи! Бегу. – Елена громко заохала и начала собираться.

Пятнадцать лет Елена работала почти без выходных. Редкую субботу пропускала она – и только чтобы навестить мать. Надобности в этом не было никакой: она могла вести бухгалтерию удаленно, как делали молодые сотрудники. Но она верила, что если позволит себе хотя бы день отдыха, руководитель сразу же заметит и уволит, а про отпуск она и думать боялась.

Елена закинула на шею пестрый атласный платок поверх розовенькой трикотажной кофты, быстро завязала его, надела джинсы и прыгнула в старенькие кроссовки. «На шестьдесят один не выгляжу!» Елена отдала фабрике пятнадцать лет жизни, в том числе семейной, и последние нервы, но получала двадцать пять тысяч на руки ежемесячно.

Через пять минут, выскочив, подобно птичке из настенных часов, Елена уже летела на фабрику. Торопливым шагом она рассекала дорогу вдоль дома, смотря лишь себе под ноги.

– Леночка, здравствуй, – притормозила Елену упершаяся в плечо рука соседки. – Куда это ты, голуба?

«Все разведывает, никак не успокоится», – подумала Елена, но улыбку скривила.

– На работу, Нин Степанна. Некогда отдыхать.

– Правильно-правильно. На том свете отдохнем, – вздохнула Нина Степановна и подперла крепкую фигуру, похожую на трехстворчатый шкаф, вперед гордо выдалась грудь, по арбузу каждая. – Когда ж тебе туда? Ну, на пенсию.

– Еще работать будем, Нин Степанна, – скромно улыбнулась Елена, она ведь была год как на пенсии, поэтому тему пришлось сразу же сменить. – У нас же «Чулок» горит.

– Как горит? – Нина Степановна вытянула по-поросячьи короткую шею.

Чулочная фабрика в Сорочинске известна всем – городская гордость. Как-никак, а поставляла носки для чемпионата по футболу, того, что был пять лет назад, в году эдак две тысячи восемнадцатом.

Елена пожала плечами и развела руки.

– Поджог? Или на производстве что? – стала дознаваться соседка.

– Ничего не знаю, Нин Степановна. Сгорит – работу потеряем. – И, покосившись преступно в сторону электрощитка из грязного кирпича, прибавила: – Ай, поделом нашему Палычу. Людей за людей не считает, зарплаты мизерные. Наши девки, продавщицы, вон, по семнадцать тысяч который год получают. Сгорит, и ладно. Я давно хотела в Москву устраиваться.

Нина Степановна аж налилась кровью от обилия ценной информации.

– Правильно, Ленусь. Ох уж эти директора-угнетатели! Мой тоже, черт, всю душу вынул. На пенсию такая счастливая уходила! Помню, как напилась, натанцевалась, провожали всем отделом. – Соседка утонула в воспоминаниях семилетней давности, аж глаза посветлели. – Молодая ж ты еще, надо тебе в Москву, да. Тебе сколько, кстати? Пятьдесят пять? Вроде в том году столько отмечала.

Елена спрятала взгляд в кроссовки и затараторила, виновато улыбаясь, что, мол, пожар, бежать надо, потом зайду, поболтаем.

К тому моменту, как Елена добралась до фабрики, пожарные уже были на месте. Фабричные работники сновали у них под ногами и вились вокруг дымящегося здания, как пчелы возле родного улья. Швеи, электромонтажники, инженеры и кладовщицы отнеслись к тушению не без энтузиазма и даже словно расцвели.

У Елены зазвонил телефон, на экране высветилось «Сын». Выбегая из дома, Елена написала сыну, что горит фабрика. Сын перезвонил в страхе, что с фабрикой горят и люди. Елена взяла трубку, отбежала подальше от толпы рабочих, рассыпанных перед фабрикой кучками, и начала ходить кругами с телефоном в руках, озираясь и прикрывая рот рукой.

– Ну что там? Пострадавшие есть? – тревожился тридцатилетний Иван.

Иван уехал учиться в Москву, да так и не вернулся в Сорочинск, теперь бывал наездами два раза в год.

– Горим, сынок. Но пострадавших нет, успели выйти. Все тут, помогаем, кто чем может. Даже бывшие сотрудники приехали. И Василий Егорыч, которого Палыч уволил, тоже здесь, – польщенная вниманием сына, кинулась рассказывать Елена.

– Пожарники, что ли, не потушат? – закипятился сын, мамина работа была для него, как красная тряпка для быка. – Опять тебе больше всех надо.

– Палыч же увидит, кого не было. Лишь бы не сократили потом, – прошипела Елена. – А так, может, даже премию выпишет.

– Ага, он-то выпишет. Он, скорее, вам грамоты выпишет, как при совке, – съязвил Иван.

– Да-а, – протянула Елена, – надо увольняться из этого дурдома. Моя Ленка, вон, в Москве нормально устроилась. Год назад ушла. Но сейчас другое время, сынок, кризис, вакансий… кхм… с таким возрастом… кхм… нет, ну сам понимаешь. Да и куда сейчас – надо фабрику поднимать.

Пожарные заливали широкими струями обгоревшее здание, пламя унималось. Среди рабочих проскакивали разухабистые улыбки ратного подвига, и все были окутаны, как теплыми кальсонами из ангоры, чувством собственной значимости и гордости. Мы сейчас – лучше пожарников! вместо пожарников! – как все потушим. И уж тогда руководство как заметит и как наградит!

После неприятного разговора с сыном (жизни не знает) Елена вернулась к остывшей фабрике. Первый этаж почернел до цвета золы, но не весь, лишь со стороны входных ворот, а верхние уцелели. Все кончилось! Елена, сложив руки у груди, смотрела на графитовый дым, все еще валивший из помещений, как вдруг почувствовала, что кто-то подошел сзади, и обернулась.

– Может, еще и премию выпишут. За, так сказать, общественный подвиг, – заговорщически прошептала Виола.

Елена пожала плечами и засобиралась домой.

К восьми вечера она добралась до квартиры: все томилась на остановке возле фабрики, прижимаясь к бордюру и высматривая девятую маршрутку. А когда та подъезжала, никак не могла протолкнуться и запрыгнуть внутрь, шумные стаи подростков, как мошкара, летящая на свет фонаря, тащились в центр. Они выигрывали эту схватку и оказывались в маршрутке раньше Елены. Один раз машина с ее ногой на приступке вообще начала отъезжать, пришлось сдаваться и снова занимать былые позиции – вглядываться в номера на лобовых стеклах «газелей» и толкаться.

Дома было тихо, тоскливо и грязно. Елена шлепнула рукой по выключателю. Маленький коридорчик, переходящий в зал, озарился тусклым светом – светло-оранжевым у потолка и темнооранжевым книзу. Елена едва могла разглядеть, куда ставит кроссовки. Вместо обуви мужа и сына (стоящих вот так с тех пор, как он уехал учиться) она видела чернеющее нечто. «Надо заняться прихожкой», – в очередной раз запланировала она.

Прошла на кухню. Люстра, похожая на подгнивший апельсин, подсветила пирамиду из тарелок, построенную безработным мужем (пятый год сидит дома), россыпь черного чая и рядом открытую пачку, кружку, всю в коричневых разводах и с четким чайным ободком внутри. И вишенка на торте – сковородка с прилипшими кусками яичницы и застывшим жиром то ли от колбасы, то ли от сала (готовил жрать и не убрал!). Елена только в медовые годы ему готовила, а потом – не заслужил.

От мужа у Елены – одно слово. К вечеру, когда она приходит с работы, он уже пьяный, но, благо, небуйный. Уставится в «Глухаря», рожа красная, с телевизором разговор ведет, но работать не мешает. Он живет на пенсию (платят минималку), Елена на свою и еще зарплата фабричная. Бюджет раздельный, как и жизни. Семь лет назад у него что-то там на авиационном не заладилось, она и не поняла что. Сел дома, через год по знакомству вышел заведующим складом в какую-то фирму, потом запил, потом снова устроился – охранником в школу, и то же самое. Все это время Елена строила карьеру на фабрике, получала грамоту за грамотой, с мужем ей было все понятно – лодырь и алкаш. Гоняла его, слезы лила на кухне, сыну жаловалась, да все без толку.

Елена устало накинула на рабочую одежду заляпанный бог знает чем фартук, схватила сковороду и принялась, бормоча проклятия, отскребать коричневые куски жареного яйца. Под струей воды те становились липкими жирными пленочками и забивали раковину. «Этот опять у Михалыча сидит. Надо Таньке звонить. Пусть гонит домой».

Перемыв посуду, Елена окинула взглядом кухню, все еще тесную и неуютную из-за чайных и кофейных потеков на столешнице, коробок, тарелок, вилок и ложек, которые разлеглись в неположенных местах. «Ладно, все потом», – вздохнула и решила еще немного поработать за компьютером, закрыть хвосты. В это время мужа выпроводили из гостей, и он нарисовался на пороге. Одним пожеванным пыльным ботинком он нажимал на задник другого и вытягивал ноги, носки на которых воняли, как ядреный искусственный ароматизатор.

– О! Лена, – просиял муж. – А мы тут с Михалычем отметили…

Елена зыркнула на мужа с привычным отвращением, и он, хоть и был под мухой, а быстро сообразил, что надо заткнуться.

– Иди. Ложись. Спать, – отчеканила Елена и снова уставилась в компьютер, давая понять, что разговор окончен.

Муж, шатаясь, дотянул до дивана в зале и завалился сухой обломившейся веткой на него прямо в одежде.

Весь вечер Елена с мужем провели в одной комнате, но в разных мирах. Муж зычно храпел под ночную политическую передачу, она читала новости под салатик с брынзой и помидоркой и пила зеленый чай с тридцатью каплями корвалола, а потом перекинулась на интервью с очередной молодящейся звездой (опять подтяжку сделала, уже всю себя перекроила). К полуночи, не помня себя от усталости, она направилась в комнату сына – набираться сил для нового рабочего дня.

На майские работников просили не разъезжаться по дачам: надо было сплотиться и привести в порядок фабричные помещения.

У Елены дачи не было, но к матери в поселок она ездила исправно хотя бы раз в две недели. Вот и в эти выходные собиралась – пора было повыбивать ковры, перетряхнуть шкафы, перестирать вещи (мать то порошок забудет насыпать, то грязное исподнее затолкает в дальнюю полку).

«Ничего, мать поймет. Сама жизнь заводу отдала», – утешилась Елена.

Шестого мая в будке охранника Леньки стихийно образовался детский сад из детей, которых не с кем было оставить. Те и рады – играли и веселились, пока матери (в основном матери) работали, и вскоре вытеснили самого Леньку на улицу, к мужикам. Пока тот курил одну за другой и морщился на фабричное здание, пятеро сидели рядком на его лавке, прикрытой для мягкости пыльным истертым ковром, а самый бойкий мальчуган занял главный наблюдательный пункт – Ленькин деревянный скрипучий стул – и со страстью археолога рассматривал содержимое его стола. Ближний к воротам угол фабрики пугал космической чернотой, и нос забивал едкий запах гари, но детям было все нипочем – зато картошку сажать не надо!

Рабочие набирали в ведра труху, затаскивали на тачки обгорелые железки и слаженно, словно муравьи, занятые переустройством гнезда, тянули их к грузовику. Палыч вызвал машины, чтобы очистить обгоревшие помещения и поскорее начать ремонт. День простоя – деньги.

Утром же десятого мая, когда праздники кончились, фабрика заработала в прежнем режиме, а рабочие вернулись к своей обычной жизни. Закрыли лишь два помещения (там еще велись восстановительные работы). К счастью, третий этаж в правом крыле, где сидел отдел Елены, не пострадал. Но счастья на лицах коллег не было: все трое инженеров сидели хмурые за своими столами, когда радостная Елена ворвалась в каморку.

– Всем здравствуйте! Погодка-то какая сегодня, ух! – Елена закинула сумку и полинялый пакет с обедом на стол, и там звонко стукнулись контейнеры.

Послышались сдавленные приветствия, но глаз от экрана не отодрал никто, кроме Виолы. Та задержала на Елене какой-то осиротевший взгляд и следом перевела его на стол, как бы намекая – вот куда смотреть надо.

Елена повернулась и заметила на столе белый лист. Первое слово «Приказ» ударило в грудь, так что на секунды перехватило дыхание. Добежав глазами по скупым канцелярским строчкам до конца, она подбитой птицей рухнула на стул.

Летний дождь решетил утренний туман. На щербатых дорогах разлеглись лужи и не желали убираться с пути бегущих на работу. Из сумки Елены, точно свежеиспеченный багет, торчал выпуск газеты «Сорочинский вестник» от 2 июня 2022 года. Первая полоса намокла, но еще хорошо читалась:

ПЛАТЯТ НОСКАМИ: РАБОТНИКАМ СОРОЧИНСКОЙ ФАБРИКИ ВДВОЕ УРЕЗАЛИ ЗАРПЛАТЫ

Сотрудникам АО «Сорочинская чулочная фабрика» начали платить за работу носками и колготками. Владелец предприятия Иван Павлович Крежетов сообщил нашему изданию, что пошел на такие меры из-за тяжелой финансовой ситуации после масштабных восстановительных работ, которые ведутся до сих пор (на Сорочинской чулочной фабрике в мае случился пожар, сгорели два цеха. – Прим. редакции). Иван Павлович отметил, что решение было непростым.

Работникам фабрики предоставили альтернативу – либо продолжать работать на фабрике в режиме неполного рабочего дня, либо попасть под сокращение, связанное с оптимизацией.

«Пятеро ушли, остальные сидят на 2/3 оклада, – рассказал работник предприятия. – Уходить им, как и мне, некуда. Сам я отработал здесь не один десяток лет, многое пережил. Мы, оставшиеся, живем надеждой. Дай бог выровняемся, и к зиме начнут платить».

Взлетев на третий этаж и пожелав коллегам доброго утра, Елена Пенькова отряхнула зонт от лишней воды, закрыла его и поставила сумку с висящей, как блин, мокрой газетой возле своего стола.

Она больше не торопилась – заварила себе чаю, включила компьютер и едва заметным движением поправила его экран так, чтобы Виоле, сидящей за соседним столом, не было видно. Сверившись со вчерашней эсэмэской от сына, что правильно помнит название сайта, Елена Пенькова открыла поисковик, набила на клавиатуре «Хэдхантер» и начала создавать первое в своей жизни резюме.

ЗОИЛ

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Пустые поезда, странные соседи и ложные узнавания: обзор книжных новинок октября

ДМИТРИЙ ДАНИЛОВ, «ПУСТЫЕ ПОЕЗДА» («РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ»)

Эссеистика Дмитрия Данилова – это квинтэссенция Дмитрия Данилова. Дистиллированный Данилов as is. Внутренний мир его героя и окружающая его объективная (объективная ли?) реальность находятся в состоянии предельной проницаемости границ, и в результате рождается странный эффект: чем ненадежней рассказчик, тем выше степень доверия к рассказываемому. В недавнем мировом бестселлере «Быть собой» Анил Сет утверждает, что мир вокруг – не более чем галлюцинация, и «Пустые поезда» находятся в той же парадигме: «все в мире относительно, все проносится мимо всего». Метафора жизни как поезда, прямо скажем, не нова, но у Данилова это не прямой перенос, это не одно путешествие из точки А в точку Б, это целая серия поездок – с целью и бесцельных, на скорых поездах и пригородных электричках, с едва намеченным общим контуром поездки и полным отсутствием изначальных ожиданий и предустановок. Романы Данилова славятся своей пустотностью: в них всегда гораздо важнее то, что в них остается неописанным, непроговоренным, нежели непосредственно овнешненное и выплеснутое в текст. Герой его эссе предельно сближен с автором, он одновременно и актор (тот, кто совершает одно путешествие за другим), и пассивный наблюдатель. Создавая словесные слепки с реальности, он по сути берет на себя функцию фотографа (а фотофиксация, по мысли Сьюзан Сонтаг, всегда позиция невмешательства). Попытки рефлексии и обобщений здесь нарочито неловки и порой даже беспомощны, но их столкновение в тексте с хроникой путешествий дает неожиданный эффект: не называния эмоций, а вызывания их. Трогательная, нежная, светлая и печальная проза.

«Напротив, через проход, сидела женщина и громко разговаривала по телефону. Она говорила о чем-то бытовом, труднозапоминаемом и неразличимом, из ее рта раздавались фразы типа: “а он когда поедет”, “а она когда будет”, “ну он же не был”, “а она была”, “а когда же он туда собирается”, “а она что, не поедет”, “а ты останешься или нет” – все вот в таком примерно духе. И она говорила очень долго, и стало накапливаться раздражение, ну сколько можно толочь в ступе эти бесконечные “поехала”, “поедет”, “останешься” и “не останешься”. Наконец, женщина перестала разговаривать, стало тихо, за окном стало совсем темно, и стало так хорошо, как редко когда бывает, но сказать об этом совершенно нечего».

МАРИЯ НЫРКОВА, «ЗАЛИВ ТЕРПЕНИЯ» («ЕСТЬ СМЫСЛ» И POLYANDRIA NO AGE)

Роман, продолжающий серию двух издательств, в которой писатели-миллениалы делают попытки осмыслить актуальный для них опыт. Героиня Марии Нырковой едет по бюрократическим делам на Сахалин (тут неизбежно вспоминаются не только Чехов с «Островом Сахалином» и одноименный Веркин, но и «Лучшие люди города» недавней победительницы «Лицея» Катерины Кожевиной), откуда много лет назад уехала ее семья. Возвращение к корням осуществляется и локусом (героиня улетает из дома, который домом не считает, но летит в неизвестность), и обретением бабушкиного дневника, из которого она узнает историю собственной семьи на фоне большой истории. «Залив терпения» раздвигает границы автофикшена: линия главной героини очевидно автофикциональна, однако в романном целом историческая часть оказывается едва ли не более важной. Сахалин – край географии, место ссыльных и неблагонадежных, и найденный дневник позволяет взглянуть на остров через фем-оптику: это история жен и матерей, лишенных свободы, выбора и зачастую будущего. Роман Нырковой – о равнодушной и безжалостной, но единственно возможной родине, с которой подружиться не получится, но и связи разорвать тоже, о бездомности и бесприютности человека на земле и о попытках привязать себя к ней любыми способами – семейными воспоминаниями, географией, любовью, да мало ли чем еще.

«завод был первым этапом ее детства, о котором она могла рассказать. все остальные вопросы пересекались. кем были ее родители, как их звали, откуда приехали – неизвестно. я думаю, что-то происходило, что-то тяжелое и неприятное, а может быть, и жуткое, а может быть, и настоящий апокалипсис в реке одной семьи, но нам уже не узнать этого. как многого нам уже не узнать. я спрашиваю бабушку, почему Нина не говорила о прошлом своей семьи, но та отмахивается. тогда, отвечает, было нельзя».

АНТОНИО ЗАДРА, РОБЕРТ СТИКГОЛД, «КОГДА МОЗГ СПИТ: СНОВИДЕНИЯ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ НАУКИ» («АЛЬПИНА НОН-ФИКШН»)

Само словосочетание «наука о сновидениях» представляет собой определенный парадокс. Наука базируется на чем-то конкретном, измеримом, системном. Сновидения же субъективны, недолговечны и неповторимы. Тем не менее ученые Антонио Задра и Роберт Стикголд, несколько десятилетий посвятившие исследованию сновидений, пытаются развенчать укоренившийся миф о том, что сны – это бессмысленные отражения случайных нейронных связей, образующихся в мозге. Авторы полагают, что это очень важное с психологической и неврологической точек зрения переживание. Цель этого исследования – ответить на четыре главных вопроса: что такое сновидения, откуда они берутся, что означают и для чего нужны. Науке давно известно, зачем мы едим или пьем, но потребность в сне начала объясняться относительно недавно. И объяснение это тоже парадоксально: сон необходим нам как средство от сонливости. То есть это единственное средство борьбы с усталостью такого рода, позволяющее вернуть нужную концентрацию и отрегулировать когнитивные функции. Однако дело не только в этом. Человеческий мозг должен видеть сны, чтобы осуществлять критически важные процессы, связанные с происходящей во сне обработкой воспоминаний. Авторы подробно останавливаются на механизмах сна, пытаясь вывести определенный алгоритм его формирования, а также объясняют причудливость и нелогичность сновидений.

«Модель NEXTUP[1] предполагает, что сновидение – это уникальная форма обработки воспоминаний во сне, в результате которой извлекаются новые знания из существующих воспоминаний через выявление и укрепление ранее неизвестных слабых ассоциаций. Как правило, мозг начинает с какого-то нового воспоминания, сохраненного в предшествующий день, – это может быть важное событие, подслушанный на работе разговор или что-то имеющее отношение к личным проблемам – и ищет другие, слабо связанные с этими событиями воспоминания. Это могут быть воспоминания того же дня или более давние воспоминания из прошлого. Затем мозг объединяет воспоминания в некое повествование, разворачивающееся во время сна, анализируя при этом ассоциации, которые обычно не стал бы рассматривать в состоянии бодрствования».

НАТАЛЬЯ ИЛИШКИНА, «УЛАН ДАЛАЙ. СТЕПНАЯ САГА» («РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ»)

Любители больших семейных саг на фоне событий ХХ века дождались – роман о донских калмыках «Улан Далай» создан специально для них. Название переводится дословно как «красный океан», и это не только символ советского прошлого, с которым столкнулись верные «Белому царю» герои (коллективизация, голод, война, ссылка), но и ад в калмыцкой мифологии. Наталья Илишкина рассказывает историю трех поколений семьи Чолункиных, и эта маленькая история как микромир заключена по принципу матрешки в историю большую. Два родных брата в Гражданскую войну оказываются по разные стороны: один воюет за белых, другой за красных. На глазах одного из них от руки боевого товарища гибнет мать. И это – только завязка масштабного текста со странным, но убедительным колоритом. Как и положено семейной саге, «Улан Далай» – о силе духа под безжалостным напором времени и обстоятельств, о важности семьи и памяти, о невозможности осмыслить большую историю, находясь в ее водовороте, – и потому прозрение порой приходит слишком поздно. И снова о том, что на ошибках прошлого никто и никогда не учится, как бы нас ни предупреждали.

«Пока ехали вдоль Волги – умерших складывали в первом вагоне. После Сызрани Баатр отошел подальше от всех на санитарной остановке – срамота же рядом с женщинами в снег садиться “след смотреть”. Конвойные дверь в первом вагоне распахнули, а оттуда полуголые окоченевшие тела выпадать стали, прямо им на голову. Мат-перемат – солдаты совсем не боятся, что накличут беду на себя и своих близких. Запихнули умерших кое-как обратно, а сверху еще положили.

А когда проехали Златоуст, в сумерках выгрузили трупы из вагона под насыпь. Не успели отъехать, а рядом уже вой раздался – вожак скликал стаю. Впервые за неделю Баатру захотелось, чтобы дверь вагона скорее заперли. Гора тел огромным муравейником высилась среди сугробов. А кругом огромные мохнатые деревья – тайга называется. Баатр столько деревьев никогда не видел. Хорошо, что стемнело быстро».

АНТОН СЕКИСОВ, «КОМНАТА ВАГИНОВА» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Роман, изначально прозвучавший как аудиосериал на Bookmate, теперь вышел книгой. И по законам сериала каждая глава здесь работает как отдельный эпизод с клиффхэнгером в конце, поэтому дочитать до конца главы и остановиться довольно трудно. Юный филолог Сеня снял комнату в коммуналке, чтобы писать книгу о Константине Вагинове: прозаике и поэте, принадлежавшем к кругу Михаила Бахтина и ОБЭРИУ. Комнату в той коммуналке, где когда-то жил Вагинов, но, к сожалению, не ту самую. Но он не оставляет надежд: нужно просто подружиться с соседями и договориться с хозяйкой, и тогда погружение в мир исследуемого писателя будет полным. Но «подружиться» и «договориться» – это не совсем про Сеню. Да и соседи, как водится в петербургских коммуналках, довольно странные: вечно пьяный (пьяный ли?) поэт, подозреваемый в шпионаже Гаэтано, повернутый на мифологии качок, блогер-енот и связанная девушка Нина, удерживаемая в плену (где она успела прочитать изрядное количество «Литературных памятников»). Что с ней произошло, предстоит разобраться и Сене, и читателю. Вопрос квартирной хозяйки, адресованный Сене: «А вы знали, что человек видит сны круглосуточно, даже когда не спит?» – наиболее точно описывает происходящее и в нехорошей квартире, и в хорошем романе Секисова. Петербургский миф, ирония и самоирония, персональный ад и иллюзорность реальности – всего этого в «Комнате Вагинова» с избытком. Получился не то триллер, не то черная комедия, не то фантасмагория: в общем, чистый реализм.

«Сеня вдруг понимает, что ему очень хочется есть. Жильцы жуют и громко глотают вареную говядину, которую достают из кастрюли. На столе только мясо – грубо нарубленные куски – и две солонки, с солью и перцем, никаких тарелок, гарнира, хлеба и зелени. В этой трапезе есть что-то средневековое – торопливое поедание дикого кабана, убитого накануне. Крестьяне в землянке под светом свечи. Никто не предлагает Сене присоединиться, и, вздохнув, он идет к холодильнику и достает кукурузу в вакуумной упаковке – его диетический ужин. Холодильников на кухне два, как и плит. Из стены торчит провод неясного назначения, бледно-белый, как кость при открытом переломе. Засмотревшись на провод, Сеня выронил кукурузу из рук, и она закатилась за холодильник.

Обладатель певучего имени Гаэтано расхохотался. “Вот он, момент истины”, – думает Сеня. Прямо сейчас соседи формируют мнение о новом жильце – от этих секунд зависит Сенино будущее в этой квартире».

ПАВЕЛ КРУСАНОВ, «ИГРЫ НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ» («АЗБУКА»)

Крусанов дает своей книге странное жанровое определение: роман-четки. Отложим в сторону мысль о том, что это лишь маркетинговый ход для привлечения внимания (кому и что когда продавали мелкие буквы на авантитуле?), и попробуем разобраться в том, что же это такое. По сути перед нами роман в новеллах, просто «четки», во-первых, звучат поэтичней, а во-вторых, позволяют уйти от шлейфа старых пиар-технологий, когда не продающиеся сборники рассказов в начале двухтысячных пытались реализовать в романной упаковке. Итак, в «Играх на свежем воздухе» пятнадцать историй разных персонажей, которые объединены общей темой – традиционной для классической русской литературы темой охоты. Все они охотятся на Псковщине в окрестностях Новоржева. А потому топос здесь больше чем топос – это особое мифологизируемое пространство, которое то и дело норовит стать главным героем повествования. Формально же главные герои другие – те самые охотники Петр Алексеевич и Пал Палыч, рассуждающие о том, что для мужчины главное «волюшка и справедливость», не чета бабским любовным делам. Создаваемый Крусановым мир в этой книге вполне традиционен для автора: наша объективная реальность пронизана магией слов, мыслей, литературы. Каждый герой, отправляясь на охоту, углубляется не столько в лес, сколько в себя самого, срывая привычно-заскорузлые слои с души и исследуя открывающиеся там бездны.

«Октябрь уже перевалил венец, но лес еще не оголился донага – желтый, багряный и зелено-бурый лист до сих пор держался на ветках берез, ив и осин, хотя изрядно поредел, сбитый осенними ветрами. Несколько хороших ливней могли бы скоро довершить дело, но осень стояла сухая, ясная, лишь изредка небо кропило землю ситным дождиком. Мир оставался по-прежнему цветным, прохладно увядающим, будто забытая зелень на полке холодильника, и, как озноб на коже, слегка зернистым.

Вчера, когда при разговоре с Пал Палычем о грядущей поездке Петр Алексеевич предложил взять с собой водку, чтобы вместе отметить охоту или просто в знак признательности одарить Николая доброй выпивкой, Пал Палыч сказал: “Ня надо”, – пояснив, что Николай, увы, не воздержан».

МАРИ ВЕНТРАС, «МЕТЕЛЬ» (POLYANDRIA NO AGE)

Книга начинается с воплощенного кошмара: ты отпускаешь руку ребенка, и он исчезает. Бесс выпустила руку десятилетнего мальчика на Аляске, и он пропал в страшной снежной буре. Троим не знакомым между собой взрослым людям предстоит отправиться на его поиски. Текст, начинающийся с настолько эмоционально заряженной сцены, довольно трудно удержать на одном уровне, не снижая градус читательской вовлеченности. Мари Вентрас это удалось: несколько повествователей, техника коротких (порой слишком коротких) глав, несколько историй, сплошные лакуны и недоговоренность: все это рождает желание как можно скорее разобраться в том, что вообще происходит в этой повести. Фантастическая скорость повествования, призраки прошлого, не отпускающие героев в настоящем, цена любви и расплата за причинение боли: пока метель заносит все вокруг, демоны вылезают наружу и рассказывают страшные истории. Книга, читающаяся на одном дыхании: Вентрас умеет управлять читательскими эмоциями и особенно не заботится о нашем комфорте. Будет больно, страшно и грустно, но возможно, вы как раз этого и хотели?

«Я его потеряла. Разжала руку, выпустила его ладонь, чтобы завязать шнурки, и он исчез. Я чувствовала, что ботинок болтается, вот-вот споткнусь, а сейчас падать нельзя. Чертов шнурок. Могу поклясться, перед выходом точно завязала его двойным узлом. Был бы тут Бенедикт, сказал бы, что я несобранная, неаккуратная, и снова заладил бы про то, что я не довожу ничего до конца, а все надо делать четко и правильно – как он. Послушать его, так на все есть один возможный и правильный способ. Смешно. Способов столько, сколько людей на земле, но ему, наверно, спокойней думать, что он точно знает, как надо. Неважно, на сколько я отпустила его руку? На минуту? Может, на две? Когда я разогнулась, его уже не было. Я пыталась найти его на ощупь, дотянуться, звала по имени, кричала изо всех сил, но в ответ раздавался лишь вой ветра. Снег сразу набился в рот, закружилась голова. Я его потеряла, и теперь мне нет дороги назад».

ДЖОНАТАН СЛАТ, «СОВЫ ВО ЛЬДАХ. КАК СПАСАЛИ САМОГО БОЛЬШОГО ФИЛИНА В МИРЕ» («АЛЬПИНА НОН-ФИКШН»)

Начинающий американский орнитолог Джонатан Слат приехал на Дальний Восток, чтобы изучить одного из самых крупных пернатых в мире – рыбного филина – и разработать программу по спасению вымирающего вида. Это рассказ о редкой птице, ее повадках и образе жизни: какое-то время ученые вообще считали, что этот вид уже вымер, но размытые зернистые фотографии Слата доказали, что гиганта рано хоронить. Потребности рыбного филина и человека в Приморье неразрывно связаны, они зависят от одних и тех же ресурсов. Растущие потребности человека оказываются в несомненном приоритете перед потребностями пернатого хищника. Ученый подробно описывает свои поездки по Дальнему Востоку, экспедиции и вылазки, разговоры с чиновниками и местными жителями – но это все лишь антураж, канва, на которую ложится сюжет о подлинном герое этой книги. «Совы во льдах» – абсолютно документальная история спасения огромной птицы, мощной, ловкой и опасной в дикой природе, но оказывающейся бессильной перед более страшным хищником – человеком. Перед нами подробный очерк (а местами практически репортаж) о поездке, которая имела огромное значение для исследователя. И этим энтузиазмом невозможно не заразиться.

«О существовании рыбных филинов я знал с тех самых пор, как познакомился с Приморьем. Для меня эти птицы были чем-то вроде прекрасной идеи, которую сложно передать словами. Меня влекла к ним та же непостижимая сила, какая владела мной, когда я мечтал оказаться в каком-нибудь далеком таинственном месте, хотя ничего о нем толком не знал. Я размышлял о рыбных филинах и чувствовал прохладу таежных лесов и запах мха, которым поросли прибрежные камни.

После того как мы спугнули филина, я перелистал потрепанные страницы полевого справочника, но безрезультатно – таких птиц там не было. Нарисованный там рыбный филин походил скорее на унылый мусорный бак, чем на развязного гоблина, которого мы только что видели, и никак не соответствовал моим представлениям о нем. И все же мне не пришлось слишком долго гадать, что за птицу я встретил: я успел снять несколько кадров».

МЭТЬЮ ДИКС, «ДРУГАЯ МАТЬ» («ПОЛЯНДРИЯ»)

Роман взросления подростка в непростых условиях (как будто бывают простые, когда тебе четырнадцать). Отец Майкла погиб, и мать вышла замуж снова. С отчимом отношения не ладятся, к тому же приходится заботиться о брате с сестрой. А еще у мальчика определенные ментальные проблемы, он проходит терапию, но на фоне переживаемого стресса ситуация не самая блестящая: Майклу кажется, что его маму заменила ее точная копия – она выглядит абсолютно так же, но сын чувствует, что что-то не так. Проблема заключается в том, что мальчику совершенно не с кем обсудить ни свое состояние, ни свои подозрения (ну не со школьным же психологом, в самом деле!), поэтому он долго варит это в себе, пока не рассказывает обо всем соседке Саре. Именно она называет диагноз, определяющий поведение Майкла, – синдром Капгра: для него характерны мании преследования, ложные узнавания, поиски двойников. За несколько дней, описанных в романе, Майкл получает целый ряд важных уроков: перестает лгать себе, понимает, что люди разные, со своими проблемами и трудностями, а еще что каждый поступок имеет свои последствия. Мальчик практически, последовательно и болезненно учится эмпатии, умению услышать, понять и принять собеседника. Качество, доступное далеко не всем взрослым.

«Я чувствую, что должен поцеловать Сару на прощание. Я мог бы сделать это. Мы стоим вдвоем у входной двери. Я мог бы наклониться и чмокнуть ее в щеку, а она не стала бы возражать.

Но, конечно, я этого не делаю. Просто благодарю за гостеприимство, прощаюсь и топаю к себе.

Может, миссис Ньюфэнг и Люк справедливо считают меня чокнутым, но когда я веду себя как балбес, у меня все же хватает мозгов это понять».

СТЕФАНИ ВЕРНЕ, КАМИК ДЕ КЮССАК, «ЗА КУЛИСАМИ КНИГОИЗДАНИЯ. БОЛЬШОЕ КНИЖНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ» («ГУДВИН»)

«За кулисами мироздания» – детский арт-проект здорового человека. Во-первых, он очень красивый, современный и в меру экспериментальный. Во-вторых, в нем содержится масса сведений, которые позволяют понять, как устроен издательский процесс и что происходит между этапом даже не принятия рукописи к публикации, а зарождения идеи и собственно вышедшей книгой. Что такое псевдоним, как платят автору, что можно понять по рукописи, кто такой главный редактор и что такое пробная печать, как работает иллюстратор и чем он отличается от дизайнера, какова роль книжного торговца и литературного критика – это лишь несколько из поднимаемых в книге тем. То, что нужно для ранней профориентации: книжный мир на страницах этого издания предстает чем-то волшебным и удивительным. Ну а мы-то знаем, что так оно и есть.

«“Что толку в книжке, если в ней нет ни картинок, ни разговоров?” – возмущается Алиса в начале приключений “Алисы в Стране чудес”. И ее поймали на слове!

Первым шедевр Льюиса Кэрролла иллюстрирует карикатурист Джон Тенниел. Потом и другие художники привносят в книгу очень личные, яркие образы, например, “Алису” иллюстрируют испанский художник Сальвадор Дали, авангардистка Яеи Кусама, иллюстраторы Энтони Браун и Ребекка Дотример. Благодаря этим изданиям Алиса становится одним из самых популярных литературных персонажей!»

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ. Писатель и журналист. Ведущий подкастов, контент-менеджер издательских сервисов «Литрес», обозреватель радио «Книга».

Районы, кварталы, колдовские массивы: фантастические книжные новинки

НАДЯ СОВА, «БЕССМЕРТНИК» («КИСЛОРОД»)

В Ладный мир из нашего (Яви) попадают души умерших. А еще в Ладном мире обитают всякие-разные: так во вселенной Нади Совы зовется вся нечисть, от домовых до кикимор. У всяких-разных нет тел, но они могут вселяться в чужие. За тем, чтобы этого не случалось, следит Стража Ладного мира. И вот запрет нарушен, а Стража находит первых мертвых людей… Еще во вселенной Нади Совы есть так называемые столетницы – они следят за балансом двух миров и обладают большой силой, а потому не должны никому вредить. Таково правило. Ведь, вспомним уже почти хрестоматийную цитату из «Человека-паука», «с большой силой приходит большая ответственность». Вдвойне большая, если речь идет о нескольких мирах.

Нора – студентка. Параллельно с учебой она работает, у нее есть лучшая подруга, которая думает о ноготочках и модных салонах. И есть у Норы одна особенность: когда она устает, то видит странных существ, которые на поверку оказываются всякими-разными (героиня этого сперва, конечно, не понимает). И до того, как узнать, что она – та самая столетница, Нора нарушает запрет и вредит другому. Теперь вместе с говорящим вороном и бесом по прозвищу Шепелявый ей предстоит все глубже и глубже, как Данте с Вергилием, погружаться в Ладный мир, который погибает. Может, хоть после этих злоключений станет понятно, почему Норе снится один и тот же кошмар?

Надя Сова продолжает работать во вселенной дебютного романа «Станция Лихо». Стоит сразу обозначить, что напрямую книги не связаны, читать их можно в любом порядке. Если «Станция» была психоделическим хоррором, который бросал и героиню, и читателей в гущу жутких фантастических событий, то «Бессмертник» – скорее мистический шпионский триллер, где есть предатели и тайные агенты и никому нельзя верить.

Роман четко разделен на два пространства, которые постепенно проникают друг в друга: сквозь одно прорастает сюжетная ветка Стражи, сквозь другое – Норы. Сплетутся ли они? Безусловно. «Бессмертник» – роман структурированный и поступательный, здесь все встает на свои места постепенно. С одной стороны, так куда проще знакомиться с многочисленными правилами мира Нади Совы, с другой – нет эффекта накрывающей с головой черной волны событий и текста, который делал «Станцию Лихо» весьма своеобразным и мало на что похожим романом. Эти книги дополняют друг друга: безумие «Станции Лихо» компенсирует спокойствие «Бессмертника», а неспешность и логика последнего дает читателю передышку от эмоции с пометкой «Что, черт возьми, происходит?!», которая и возникала во время чтения дебютного романа (в том, очевидно, и состоял авторский замысел).

Слог у Нади Совы, как всегда, приятный, не перегруженный, но при этом образный не столько за счет метафор, сколько за счет многочисленных деталей; они, подобно витражным окнам старых готических храмов, способны рассказать свою историю на уровне подсказок и полунамеков. Повторяющийся сон, странный фоновый шум, контраст разговоров о маникюре и пожирающих души всяких-разных, хруст чего-то непонятного под ногами, погрызенные кикиморой штаны и кроссовки… Надя Сова наводит пугающую красоту в духе хеллоуиновских вечеринок, не забывая при этом о сюжете. Тут выручает обилие диалогов – кстати, отдельный плюс книги как раз в том, что автор не вываливает все правила Ладного мира в формате лекции на десять страниц. Читатели получают информацию дозированно из разговоров персонажей, все объяснения весьма органично вплетены и в бытовые обсуждения (что нам делать, как быть, куда ехать и как показываться бабушке?).

«Бессмертник» – страшная сказка со славянскими мотивами, перенесенными в современность: стражи миров спокойно используют слово «босс», не пугаются техники (и даже пользуются ей), а волшебный ворон, что уж греха творить, любит характеристику «фигов». Получается свежий взгляд на славянскую мифологию и фольклор в обертке совершенно непривычного для такой «начинки» жанра.

«Нора давно заметила за собой такую странность: когда она нервничает, переживает или оказывается в стрессовой ситуации, ее мозг начинает выдавать странные видения. Наличники эти, неестественных людей в транспорте или птиц со множеством голов. Она попыталась как-то рассказать об этом Тае. Подруга посоветовала сходить к неврологу. Таиса вообще любила давать очевидные советы, которым сама обычно не след овала».

ДАРЬЯ БУДАНЦЕВА, «МЕДИАТОРЫ. ПРАВО НА ВЛАСТЬ» («ПОЛЫНЬ»)

В Москве Дарьи Буданцевой волшебство – не байка, но вот только оно под строгим контролем государственных структур. Тут есть колдуны и анималы (люди со звериной сущностью), обряды и заклинания и, самое главное, медиаторы – те, кто на страже порядка. Для того чтобы творить волшебство, они используют особые браслеты. Получаются, грубо говоря, этакие волшебные полицейские. Роман начинается с убийства одной медиаторки… За дело берутся Яна и ее напарник, стажер Денис. Но все оказывается куда серьезнее: убийца говорит о грядущих больших переменах, а колдуны и анималы, ненавидящие контроль, замышляют переворот. Они хотят уничтожить Очаг, который дает силы медиаторам. Во главе бунта – такие уже случались – хитрый и мозговитый колдун Эрто. В авантюру втягиваются и ведьма Зоя, которая с трудом контролирует свою силу (и гнев), а также Алиса – юная анималка. Что из этого выйдет? Подскажем: без заварушки не обойдется.

Не хочется говорить о гендерной разнице, но справедливо отметить, что подход к городскому фэнтези с министерствами, «волшебными полицейскими», заговорами и прочим у мужчин (коих больше: Вадим Панов, Сергей Лукьяненко, Андрей Васильев, Чарльз Стросс, Джим Батчер и т. д.) и девушек абсолютно разный: в дебютном романе Дарью Буданцеву беспокоят не столько перипетии сюжета и погони с волшебными перестрелками, сколько не менее напряженные и сверкающие искрами разноцветных эмоций отношения, во-первых, между героями, а во-вторых – героев к самим себе. В этом смысле выигрывают сюжетные линии ведьмы Зои и анималки Алисы. Зато линия медиаторки Яны – самая колоритная, во многом за счет ее коллег: они запоминаются, но при этом не перетягивают на себя внимание (например, пожилой следователь и его молодой стажер-протеже). Второстепенные герои в целом создают большую часть колорита романа, зачастую к ним привязываешься больше, чем к главным: бабушка Алисы может «дать фору любому сенсею», а колдун Эрто умело зачаровывает читателей, разливая меж страниц, видимо, любовное зелье. «Медиаторы» – книга не столько о разрешении философских вопросов природы власти и контроля, сколько о людях. Герои Дарьи Буданцевой, возможно, не всегда раскрыты до конца с литературной точки зрения, но всегда – живые. В беседах они проводят аналогии со штурмом Бастилии и Зимнего дворца, выбирают, что лучше: атака символа власти или ее представителей? Персонажи в целом весь текст доказывают, что они – современные люди из плоти и крови, а не фигурки-образы, которые можно переместить в любую эпоху. Они смотрят сериалы по Netflix, заказывают суши, вспоминают ТАРДИС из «Доктора Кто». Начинается первая часть дилогии как новая серия «Ментовских войн», но этот морок быстро развеивается – зато читатель остается на крючке, российской аудитории привычна пусть и обманчивая, но все же эстетика сериалов такого рода. В целом от «Медиаторов» веет духом кинодетективов, а еще у романа есть привкус «Kingsman» по-русски (финал точно заставит вспомнить один из фильмов франшизы). Дарья Буданцева не совершает, пожалуй, самой частой ошибки: ее магические спецслужбы в Москве не пытаются прикинуться американскими. Русского духа в них хоть отбавляй: «Петров, Рыжиков, вы занимаетесь бумагами!», «Мы все тут собрались, чтобы мир спасать, а не чупа-чупсами мериться!», «Разговаривать будем в участке».

Читаются «Медиаторы» легко. В книге много диалогов, но маловато деталей – впрочем, роман не выглядит «голым». Дарья Буданцева просто оставляет простор для авторского воображения, в обилии пестрых деталей текст бы погряз. Здесь хватает двух-трех образов: например, бокалов красного вина со льдом. Но краски слога часто хочется сгустить. Однако есть и обратная сторона медали: «Медиаторы» весьма кинематографичны. Множество действий и диалогов легко переложить на пленку, так что роман мог бы стать отличным подспорьем для атмосферного сериала с колоритом современной Росси.

Важный и ощутимый минус «Медиаторов» – чересчур долгий разгон текста, из-за чего роман сильно теряет в динамике. Хочется поторопить события, а ведь финал «Права на власть» – только промежуточная точка дилогии. Однако тем, кто любит заходить в прохладное море сюжета, согреваясь постепенно, такой подход понравится. И, что важно, – читатель точно не запутается в терминах и сюжетных ветках.

«Медиаторы» – это, конечно, чистой воды детектив с элементами волшебного боевика. Но в то же время – роман о бунте, власти, чрезмерном контроле; о том, что «долг» или «дар» не дает побыть простым человеком. Говоря о социальных проблемах, Дарья Буданцева не забывает фокусироваться и на внутренней жизни героев. Перед читателем история противостояния системы и тех, кто против нее; история сближения потенциальных врагов. В конце-то концов, так ли сильно мы друг от друга отличаемся? Мораль сей басни такова: радикализм неприемлем, с какой стороны ни посмотри. А уж если радикализм натыкается на радикализм – как в сказке про двух баранов на мосту, – жди беды.

Ну и важный нюанс. У Виктора Пелевина в «Empire V» вампиры всего мира каждый год скидываются на новый фильм о вампирах, чтобы никто ничего не заподозрил; это касается, видимо, и колдунов в реальных земных городах. Не просто же так стажера в романе попрекают, что он только вчера видел колдунов лишь в книжках Роулинг, а сегодня сидит на важном совещании, которое определит судьбу медиаторов? Вот вам и двойное подмигивание: «Мы знаем, что вы знаете, что нас не существует в вашем городе. Ну-ну. Ну-ну».

«Яна кивнула. Допрашивать колдунов, которые родились больше ста лет назад, было совершенно отвратительным занятием. Они помнили время без медиаторов и без Министерства, они помнили мир, предназначенный для них одних. Когда вся страна – лишь огромная игровая площадка. Старые – по человеческим меркам, конечно, – колдуны считали медиаторов мелкими приставучими блохами на шкуре огромного величественного пса. Говорить с такими с позиции силы – почти нереально».

КИРАН МИЛЛВУД ХАРГРЕЙВ, «ДЖУЛИЯ И АКУЛА» («МИФ»)

Знали ли вы, что гренландские акулы живут по несколько сотен лет потому, что они медлительные? Некоторые из них даже застали времена Моцарта! Вот мама Джулии, биолог по образованию, знала. А еще знала, что акул этих очень сложно найти. И ее большая мечта: отыскать хотя бы одну особь, на это она готова потратить много сил, времени и денег (из-за чего постоянно ссорится с мужем). Все семья – мама, папа, дочка и кошка Лапша – приезжает на маяк на несколько месяцев, чтобы по заказу настроить там автоматическое освещение. И Джулия начинает замечать, как с мамой творится что-то странное: ладно уж, что они с папой ссорятся, такое уже было, родители даже делали специальную «бранную банку», куда кидали деньги каждый раз, когда ругались. Просто настроение мамы резко меняется: то она гиперактивна, а то весь день лежит без сил. Связанно ли это с бабушкой Джулии, у которой была деменция? И при чем здесь гренландская акула, которая теперь посещает героиню в ночных кошмарах?

Роман британской писательницы и поэтессы Киран Миллвуд Харгрейв разбивает сердце. Это его главная характеристика. Джулия очень любит слова (хотя папа больше любит цифры), а потому и решает рассказать историю о том, как потеряла маму, – но не в буквальном смысле. Если при прочтении первых страниц кажется, что роман действительно станет поиском-приключением (чем-то наподобие «Жутко громко и запредельно близко», но чуть позитивнее; или «Типа я» Ислама Ханипаева, но чуть посерьезнее), то вскоре читатель начинает понимать, что к чему. Детский роман поднимает совсем не детские темы: психические расстройства, семейные драмы, буллинг, несбыточные мечты, попытки суицидов… Это настоящая энциклопедия жизни в обертке нордической истории, написанной – хотя, вернее, нарисованной, – в холодных тонах. Но сердце этого айсберга – бушующее пламя. «Джулия и акула» – история во многом о том, как ответить на вопрос, зачастую посещающий и взрослых: «А нужен ли я кому-то? И что делать, если не нужен?» Сначала героиня просто переживает, что мама не берет ее смотреть акул, а потом находит фотокарточку с беременной мамой и надписью «больше никогда». Думает, что это про нее.

У романа Киран Миллвуд Харгрейв два полюса: один – классические отношения подростков: дружба, издевательства и попытки эти издевательства прекратить; другой – непростое взаимодействие Джулии с мамой, утрата доверия, охлаждение некогда теплых отношений. И на этом втором полюсе, конечно, куда больше острых осколков-ледышек, которые впиваются в болевые точки читателей. Потому «Джулия и акула» – весьма нестандартный детско-подростковой роман. Написана книга тоже своеобразно – местами это поэзия в прозе. Особенно когда дело касается снов героини и кульминационных эпизодов. Отдельную роль в издании (как в российском, так и в оригинальном) играет расположение текста, верстка и цветовые решения. У желтого цвета, например, символьное значение, которое проявляется не только в предметах (желтая надпись на лодке, желтый свитер и желтый дождевик мамы Джулии), но и в визуальном оформлении издания. «Джулия и акула» – нестандартный, трогательный, легко читающийся, ненавязчиво-детский, но в то же время очень серьезный роман, который стоит брать в руки не столько детям, сколько взрослым. Чтобы взглянуть на мир через несколько другую оптику.

«После ужина мама с папой немного ругались. Я ушла, не стала слушать, про что – но, наверное, про деньги. Про них было чаще всего. Потому что мама с папой заняли много денег на покупку дома в Корнуолле, и получилось, что наш дом дважды принадлежит банку – как-то так. Чтобы не уснуть, я листала мою записную книжку с фактами, и вот что я выяснила: две тысячи метров – это двадцать Биг-Бенов, поставленных друг на друга. Вот такие глубины любит акула. В двадцать Биг-Бенов. Один на одном. Под водой».

ДИАНА ЧАЙКОВСКАЯ, «Я ВЫЖГУ В СЕБЕ МЕСТЬ» («КИСЛОРОД»)

Однажды мачеха выгоняет Василику из дома, и девушка отправляется в Лес к ведьме Ягине (Бабе-яге). Василика давно уже ходила вокруг да около, да все никак не решалась войти – много разного рассказывают о костяной ведьме: что она ворожит, обращается животными, ест людей. И каково было удивление Василики, когда Ягиня сказала, что ждала ее – так показали карты, – и сделала своей ученицей, преемницей. Теперь Василика привыкает к новому миру: к духам и русалками с острыми зубами, падким до крови, к лесному царю, к трем братьям – временам суток и к Кащею, у которого даже успеет погостить. Побудет в Нави, мире мертвых. Ведьмы должны сторожить границы между мирами, но так ли это просто, когда «Лес – царство горделивых». Там многого не прощают.

Фольклор с мифологией тем и хороши, что одни и те же образы можно крутить, вертеть и переворачивать как угодно. Что Баба-яга, что Леший, что Водяной – словно фигурки из конструктора «Лего», части которых с легкостью заменяют одна другую: суть едина, внешность – разная. Диана Чайковская берет нитки-иголки драматизма и пришивает героям серьезный бэкграунд. Они перестают быть просто сказочными «наставниками», «помощниками» или «противниками» героя. Здесь каждый получает по личной трагедии – в прошлом или в настоящем. Кащей – не просто злыдень, как обычно бывает, и не просто мудрый старец, как обычно тоже бывает. Он обречен, он ищет смерть, но все равно не готов расстаться с жизнью. Гамлетовский вопрос «Быть или не быть» для него неразрешим: он выбирает «быть», но искренне хочет «не быть». И все из-за одного предательства в далеком прошлом, из-за добровольного похода в Навий мир (мир духов). Так в романе происходит с каждым ключевым персонажем; да и второстепенные, типа Лешего, запоминаются. Диана Чайковская находит к каждому герою по золотому ключику, отпирающему потаенные дверки характеров – читатель видит самое яркое, самое интересное.

С одной стороны, «Я выжгу в себе месть» можно назвать условным перевертышем «Золушки», где вместо феи-крестной – колдунья-яга, а героиня в итоге получает власть, с помощью которой может отомстить и восстановить справедливость. С другой же стороны, это классическая история об ученике и учителе, роман взросления, где условная «инициация» – пребывание в Нави у Кащея, этому посвящено достаточно эпизодов. Завязка максимально стилизована под сказку: мачеха выгоняет героиню из дома. Но с каждой страницей автор все больше и больше отказывается от сказочных законов. К тому же чем ближе к финалу, тем слабее связь Василики с реальным миром. Это один из явных минусов романа: хочется видеть куда больше сцен с «повзрослевшей» Василикой в мире людей. Они в книге есть, но их не так много.

Диана Чайковская пишет ненавязчиво стилизованный роман: такой эффект получается и благодаря постоянно проскакивающим в тексте присказкам и поговоркам, и благодаря обильной детализации: автор постоянно обращает внимание на платки, жемчуга, мясные пироги и жуткие маски духов Нави. Книга несколько нетороплива: долго запрягает, быстро едет, а потом вдруг вновь резко тормозит и начинает буксовать. Но это с лихвой компенсируется этническим славянским колоритом, который в интерпретации Дианы Чайковской не ощущается набившим оскомину. Автор, безусловно, попадает в тренд. Но делает весьма самобытно. И, вероятно, ненамеренно.

«Ягиня много раз рассказывала о сгинувших ученицах. Некоторым удавалось набраться силы от алатырь-камня, но они быстро сгорали – пламя рвалось из них наружу. Иных утаскивали духи Нави. Василика, которой и самой до жути хотелось поплясать, выпить сладкого вина и поцеловать в губы писаного красавца, тяжело вздыхала и думала, не погадать ли ей на удачу или любовь, пока не погас вечерний огарок. Василика вспомнила спутанные вороные волосы Мрака, пылающие очи, звериный оскал и покраснела. Вот уж действительно, до жути притягательный. Но такой утащит, раздавит, лишит души и исчезнет. Зря ее трясло, стоило Мраку переступить порог избы».

ЛЕА РЕЙН, «ГОРА ДУХОВ. ЧЕРНЫЙ ВОСХОД» («ПОЛЫНЬ»)

Шамай – законная наследница престола и будущая Великий Хан. Беда в том, что родной дядя приказал ее убить. Однако судьба милостива. Шамай выжила, но оказалась в заточении у жрецов. А потом… сбежала. В государстве, что немудрено, раздрай. Теперь героине придется восстановить свое доброе имя, а еще дойти до легендарного города Тау-аша, которого также называют Горой духов. Там, говорят, хранятся секреты воскрешения мертвецов – такая армия точно пригодится для восстановления справедливости. Проблемы две: во-первых, тяжело быть принцессой в бегах, во-вторых – уживаться с голосом странной старухи в голове.

«Черный восход» – колоритное монгольское фэнтези, написанное в лучших традициях этнического же фэнтези. Роман – в особенности атмосферой – напоминает книги зарубежной жанровой традиции (например, «Мы оседлаем бурю» Девин Мэдсон или «Та, что стала солнцем» Шелли Паркер-Чан), где миру и политическим перипетиям зачастую уделяют больше внимания, чем героям, – книга от этого хуже не становится, просто такой подход – характерно западный. По «Черному восходу» золотыми монетками разбросаны пестрые детали монгольского быта: молочная водка, золотая бумага, национальная кухня, пайза (табличка, которое выдает особые полномочия). Перечислять можно долго. Но самое главное – миром Леи Рейн верховодят духи: одни помогают найти тропы, если путник заплутал в лесу, другие меняют русла рек, третьи уберегают пещеры от обвалов.

Дебютная книга Леи Рейн – классический роман-дорога, столь излюбленный мэтрами и основателями жанра. Например, тем же Толкином. Герои то попадают к одному Хану, где успевают обучиться некоторым навыкам, то приходят в город, где популярны анонимные сражения, то бредут сквозь пустыню, то оказываются в плену. Цель этого путешествия – орлы, увы, помощи не предлагают, – найти Тау-аша, Гору духов. Но это если смотреть исключительно со стороны сюжета; стоит чуть изменить угол обзора, взглянуть на книгу через призму психологизма, и станет ясно, что вторая цель – обретение себя. Из этого зернышка прорастают могучие корни мироустройства и длинные ветви сюжетных перипетий.

При всем обилии дворцовых интриг, предательств, ударов исподтишка (зачастую в буквальном смысле) читатель не будет путаться в сюжетных линиях: здесь доминирует четко выраженная арка Шамай и Дэмира, на их взаимодействии построен весь текст. И это огромный плюс «Черного восхода»: обычно – особенно если мы вновь вспомним западную традицию – запутаться в таких историях можно на раз-два. Есть, правда, у книги и очевидный минус: атмосферная и плотно написанная с точки зрения событийности, большую часть она кажется огромным прологом к последним главам и, собственно, второй части дилогии. Самое острое и интересное начинается в конце, а все предыдущие приключения героев нужны лишь для того, чтобы читатель не скучал. Завершение дилогии поставит все на свои места. Однако ничто в «Черном восходе» не просто так: люди пропадают, узлы дворцовых интриг затягиваются, а старуха в голове оказывается не просто забавным гэгом от автора. Духи, как сказали бы в мире Леи Рейн, в мелочах.

«Когда-то я считалась первой красавицей ханства. На меня равнялись девушки из знатных семей, копировали мои наряды, прически и макияж. А теперь я дикарка. Я точно не знала, как сейчас выглядела, потому что отражение в грязной металлической тарелке, служившей мне в гробницах зеркалом, было нечетким, но не сомневалась, что от прежней красоты, о которой слагали стихи и пели песни, не осталось и следа. Но, по правде говоря, моя красота была результатом долгой и упорной работы многих людей: портных и швей, которые создавали платья, служанок, которые заплетали мне волосы и красили лицо, и художников, которые рисовали мои портреты, приукрашивая при этом действительность».

КИЯШ МОНСЕФ, «ВСЕ НАЧАЛОСЬ С ГРИФОНА» («МИФ»)

После смерти отца Марджан присматривает за его ветеринарной клиникой, параллельно – учится. В детстве отец часто уезжал по неотложным делам, и маленькую Марджан это всегда смущало: разве так делают ветеринары? И вот оказывается, что он лечил фантастических животных всех мастей. Марджан предстоит познакомиться с грифоном, подружиться с ведьмой, у которой есть девятихвостый кот-кицунэ, оказаться один на один с жуткой мантикорой и познакомиться с господином Горацио, который мечтает, чтобы фантастические существа вновь вернулись в мир. А заодно выяснить, кто же все-таки убил ее отца. Дело пахнет волшебством!

Роман Кияш Монсеф – история, в лучшем смысле, абсолютно диснеевская. Героиня сталкивается с большой потерей, но сразу после открывает для себя новый «волшебный мир», который помогает ей реабилитироваться, понять многое о себе и отце. Есть в книге неуловимая атмосфера мультфильма Pixar «Вперед» («Onwards»): и выведенная в центр фигура «исчезнувшего» отца, и поэтапное взросление героини по мере все большего знакомства с изнанкой мира. К слову, «Все началось с грифона» – текст, выстроенный исключительно вокруг Марджан: ее переживания и воспоминания удобряют почву сюжета, и к финалу образ героини расцветает буйным цветом.

«Все началось с грифона» – яркий пример городского (или даже магически-бытового) фэнтези, где личное превалирует над общественным, хотя в последние годы наблюдается обратная тенденция. Нет ли тут подвоха? Не будет ли автор просто ныть о своих проблемах словами героя? Не в этом романе! Кияш Монсеф, видимо, понимает, что читатель устал от порой нарочито слезливых «личных драм», поэтому пишет по-настоящему трогательный роман, не используя дешевых приемов. И нет, больные фантастические животные не в счет.

Книга пронизана щемящим трагизмом по ушедшему прошлому. Вкупе с уже упомянутой концентрацией всего текста вокруг внутреннего мира Марджан выходит цепляющий за душу роман, где с каждой страницей читатель все больше и больше проникается происходящем. Этому способствуют и вставки из прошлого: воспоминания о том, как Марджан поссорилась с отцом или как он читал ей истории на ночь.

Волшебными историями, которые «то ли были, то ли не были», как сладкой цветной посыпкой, украшен весь текст. Это дивные рассказы о мальчике, который помог грифону; о бедняке и джине; о ведьме, обманувшей смерть с помощью кицунэ; о ненасытной мантикоре. Кияш Монсеф с большим уважением относится к мифологическим первоисточникам, а оттого текст, словно нитями золотой персидской пряжи, пронизан волшебством древних арабских сказок. Развязка, кстати, тут тоже волшебная – в хорошем смысле, без роялей в кустах. В отличие от «Фантастических тварей», с которым роман часто сравнивают, «Все началось с грифона» не уходит в дебри интриг и баталий, не становится намеренно размашистым. Несмотря на серьезные проблемы, с которыми сталкиваются герои, книга до последних страниц остается уютной и очень терапевтической. «Все началось с грифона» – мудрое напоминание о том, как пережить личную трагедию в любом возрасте. Даже если рядом нет волшебных грифонов и чудных гномов.

«Я не плакала, когда умер папа, ни на похоронах, ни после. Слезы так и не пришли. Но здесь и сейчас, в этом незнакомом месте, рыдания появились ниоткуда. Их было невозможно остановить, и я могла только сидеть и плакать, как маленькая и глупая девочка, совсем запутавшаяся в себе. Я даже не знала, о чем именно плакала: об отце, о странном и прекрасном звере в соседней комнате, о несправедливости всего происходящего, отдающейся бесконечным эхом из вереницы вопросов: “Почему, почему, почему”».

АЛЕКС РАУЗ, «КОТЕРИЯ. ПРИСТАНИЩЕ ЗАБЛУДШИХ» («ЭКСМО»)

Пятьсот лет назад Кристоф был инквизитором и отправил ведьму на костер, еще позже – прошел две мировые войны простым солдатом. Теперь он – дилер, выполняющий желания и берущий взамен годы жизни. Он не совсем человек, он – тень человека, нечто странное. И вот девушка Кристина приходит заключить сделку: хочет сохранить жизнь бабушке. Все бы ничего, но Кристина слишком похожа на ту ведьму, которую дилер сжег 500 лет назад. И это не самая большая проблема: расклад Таро показал, что недолго Кристофу осталось. В Городе творятся странные дела с ведьмами, грядет нечто страшное – буквально апокалипсис.

Действия романа Алекс Рауз происходят в безымянном Городе, в котором легко угадывается Санкт-Петербург (даже если не заглядывать в аннотацию): герои говорят о разводе мостов и вечно вращаются вокруг Проспекта (имеется в виду, конечно, Невский). Город населен дилерами, ведьмами (тут есть свой Ковен) и экзорцистами, которые могут изгонять различных духов. Или общаться с ними, просить помощи – тут уж кого встретишь.

«Котерия» – смесь жанров. Классическое городское фэнтези, своеобразный любовный роман и отчасти даже триллер стянуты в крепкий узел; элементы каждого жанра дополняют друг друга, убери что-то одно – и все разрушится. Текст пропитан шутками и остротами героев, но, как ни парадоксально, сам роман весьма трагичен. В этом ключе стоит выделить образ Кристофа, центрального персонажа, – он не может полюбить по-настоящему, не может жить полноценно, потому что уже не человек. К тому же после смерти его ждет забвение. Пустота. «Котерия» – история о потерях, о борьбе с неизбежным (стоит ли вообще сражаться?) и о бремени сотен лет: впрочем, роман Алекс Рауз затрагивает те же темы, что и любая книга о бессмертных (или долгожителях), – часть фантомов-проблем Кристофа преследовали, допустим, и главную героиню романа Виктории Шваб «Незримая жизнь Адди Ларю», который очень созвучен с «Котерией» темами и некоторыми приемами. Например, и там и там пласт «далекого прошлого» невероятно важен. «Котерия» – такой пиджак с бархатной подкладкой из событий пятисотлетней давности. Без них роман смотрелся бы пресно, но флешбэки и воспоминания как раз придают книге необходимый вкус. И, кстати, иногда хочется увидеть их чуть в большем объеме.

Первые главы читать достаточно тяжело: автор прыгает с места в карьер, чтобы специально ввести в некий ступор. Роман начинается с конца: следствия и причины, как в детективе, здесь отзеркалены. Но после нескольких страниц бодро написанный текст затягивает, затягивает и уже не отпускает: во-первых, не возникает сложностей с пониманием мироустройства, во-вторых, Алекс Рауз подстегивает читателя, подкладывая в колоду карт-глав «пустые карты», «главы без номера», повествующие о ком-то неназываемом, кто вечно думает об огне и хаосе. Человек ли это? Друг ли, враг ли? Эти кусочки автор не просто собирает к последним главам – выводит ветку таинственного персонажа на космогонический уровень. Апокалипсис-то не за горами.

«Однажды я был на приеме у психолога (опять-таки, а кто в этом веке не был?), и она определила мои депрессии как “страх бессмысленности собственного существования”. Я много смеялся на приеме, потом долго пил один. А психолог заключила со мной сделку, лишив себя пяти лет жизни и всех остальных пациентов. Теперь она прохлаждается на Мальдивах с новым любовником без серьезных психотравм. Когда до солнца всего сорок миль – все наши страхи такие искренние, и мы можем быть честными с собой. Возможно, мне осталось немного до этой стадии».

МЕЛАЛИКА НЕВИННАЯ, «АНДРЮХА, У НАС…» («ГОРОДСКИЕ СКАЗКИ» И «ДРИМ МЕНЕДЖМЕНТ»)

Жил был на свете Слава Городец… простите, трудно удержаться! «Андрюха, у нас…» – сборник эпизодов-рассказов литературного сериала, который выходил в популярном онлайн-проекте «Городские сказки». Это истории-злоключения Славы, который стал смотрителем (не станционным!) Санкт-Петербурга. Теперь ему нужно следить за балансом фантастического и реального, ведь у Питера, как и у любого другого достаточно старого города, есть много слоев: реальный, мифологический, сновидческий… Помогает Славе Андрюха, который… скажем так, культурный код Питера. За подробностями призываем обратиться к тексту, иначе замигает красная лампочка «спойлер». Работы у Славы много, в Питере творится черт-те что! Мойры тут заделались модными программистками, домовые ведут официальный телеграм-канал, лиса кицунэ разгуливает по улицам в облике дамы и соблазняет мужчин, а в метро тролли могут открыть потаенные станции…

Если соединить «Ночной Дозор» (простите очередное упоминание, эту подборку захватило городское фэнтези), «Улицы разбитых фонарей» (название – оммаж к сериалу) и «Сказки старого Вильнюса» Макса Фрая, а потом переместить действие в Питер, получится как раз сборник «Андрюха, у нас…». Каждый рассказ здесь сам по себе – экскурс по мифам, легендам и культурным точкам Питера. Но Мелалика Невинная не останавливается на этом: после каждого же рассказа следуют пояснения, какие легенды, образы и локации были использованы в тексте и почему. И приятно, и полезно. Читать сборник – все равно что рассказывать байки друзьям и слушать их истории в ответ; так же легко, увлекательно и приятно. Рассказы спасают от меланхолии даже самой запущенной стадии позитивными персонажами, которые лишний раз не рефлексируют не по делу (сборник не об этом!), обилием мягких шуток и россыпью культурных отсылок, спрятанных, как монетки в пирожки с мясом, внутрь текста: здесь соседствуют Моцарт и Трансформеры, Борхес и церемонии «Оскара»…

«Андрюха, у нас…» – концентрация уютного городского фэнтези, настоящий сладкий сироп, который понравится всем любителям жанра, но антилюбителям сложных сюжетных перипетий, перестрелок и коварных интриг внутри интриг К тому же сборник – отличный повод познакомиться с жанром, съесть концентрированную пилюлю, чтобы распробовать все грани смеси магического реализма и городского фэнтези. Тем более что «уютные» фэнтезийные поджанры (и детективные, к слову, тоже) входят в моду. Меньше нервотрепки у героев – больший градус наслаждения у читателя.

«На человеческом слое города Ротонда слывет местом, исполняющим желания. С некоторых пор желания стали сбываться почти мгновенно, только в довесок к ним, как многотомные труды партийных бонз к “Трем мушкетерам”, народ стал получать и воплотившиеся в реальность страхи. Ответственность за это взяла на себя группировка “Бесы Достоевского” (разумеется, состоящая из самых настоящих питерских бесов), а те, кто несет ответственность за закон 49 и порядок, сообразили-таки отправить в Ротонду Славку – наблюдающего, которому по должности положено хранить равновесие сил на всех слоях города и вмешиваться, если оно нарушено. Славка, в свою очередь, позвал меня».

Галина Калинкина

Родилась и живет в Москве, окончила РГГУ, прозаик, критик, эссеист.

Автор книг: сборников «Поверх крыш и флюгерных музык» и «Идти по прямой», а также романа-надежды «Лист лавровый в пищу не употребляется» (сага о старообрядцах).

Лауреат международных литературных конкурсов имени Бунина, имени Катаева, имени Короленко, имени Анненского, «Русский Гофман», «Антоновка+» и «Волошинский сентябрь» (критика). Лонг-листер конкурса имени Ф. Искандера (2022) и «Неистового Виссариона» (2023, критика). Номинант канадской премии имени Э. Хемингуэя (2021) и лонг-листер премии «Ясная Поляна (2023) за роман-надежду.

По противоходу

О книге Арсения Гончукова «Доказательство человека» (Издательство «АСТ. Редакция Елены Шубиной», 2023)

Человек остается собой, пока он удерживает свои прежние ценности.

С. Переслегин

Мы пытаемся предъявить к проживанию будущее.

А. Секацкий

Автор обсуждаемой книги, режиссер, сценарист по профессии, на презентации откровенно предуведомляет потенциального читателя, что за текст в жанре фантастики взялся впервые. Ранее автор писал в реалистических жанрах, изредка заходя на территорию магического реализма. То есть автор поставил перед собой несвойственную задачу: быть прогностиком, и, преодолевая ее, двигался как бы по противоходу.

Перебираться из жанра в жанр, тем более в разных видах искусства, невообразимо сложно. Писать в стиле умеренного фантдопа затребовала сама тема: наступающий на человека искусственный интеллект (ИИ). Согласитесь, взятая тема, весьма актуальная и всепроникающая, затрагивает будущее каждого из нас. Тема ИИ у нас еще повсеместно не болит, но беспокоит. Превентивные меры пора принимать уже сейчас – таков авторский посыл.

Читателю предложены семнадцать новелл в постмодернистском жанре киберпанка, где непосредственно новелла «Доказательство человека» составляет скромный объем, около шести страниц. Но, как лейтмотив книги, заглавная новелла говорит о востребованности и возможности счастья в будущем лишь на маленьком, спрятанном от всего мира сервере. Помимо того, идея состоятельности человека прозвучит в финале всего повествования и там несколько изменится. «И все-таки, знаете, думаю, люди не развяжут войну. И это будет лучшим доказательством человека».

Новеллы не связаны между собой переходящими из истории в историю действующими лицами или мировоззрением главных героев, присутствием единого нарратора, временным периодом или таймлайном. Безусловно, отдельные тексты объединены в целое самой темой, но позволяет ли условное объединение называть книгу романом, остается под сомнением. И тут вопрос, скорее, не к автору, создавшему текст-пунктир, а к издательству, предпочитающему выпустить книгу-роман, вертикальный эпистолярный сериал, нежели книгу-сборник. Сборники в продаже уступают романам, сагам, хроникам, эпопеям. Прошлое волнует только рефлексирующих, будущее – всех без исключения. И издательство, вероятно, учитывая это соображение, оценило и поддержало авторский выбор темы, публикуя произведение в «раскрученной» серии «Другая реальность».

Персонажи историй книги о ИИ не повторяются, но центрируются вокруг одной профессии – сотрудника органов внутренних дел. Автор часто делает в новеллах протагонистом или антагонистом следователя либо служащего милиции (именно милиции, не полиции). Может быть, в этом случае проникновение в психологию ролевого героя представляется автору более достоверным и доступным.

Проследим, кто вообще выведен автором в качестве главного героя (ГГ) его историй:

– робот, в роли отчима;

– оцифрованный дед, общающийся с внуком из хранилища сознаний;

– кибермилиционер;

– стрелок минометного отделения;

– вдова-огородница, получившая право выбора места смерти;

– генерал – отец-одиночка;

– следователь, навещающий подсудимого в тюрьме;

– подросток – гибрид человека и ИИ;

– внучка в образе бабушки – полковника внутренних войск;

– сосед, сдавший соседа службе эвакуации;

– оцифрованный человек, присутствующий на собственных похоронах;

– влюбленные, находящиеся в разных субстанциях и ипостасях живого и оцифрованного;

– исследователь лаборатории, ставящий эксперимент по воспроизводству цифровых личностей;

– майор милиции, застреливший человека в теле робота;

– гувернер профессора-гения;

– майор, живой человек, воюющий против Цифры.

Перечень ГГ сам по себе любопытен, поскольку раскрывает спектр ситуаций с участием ИИ в книге. А непосредственно ситуации недалекого искусственного будущего несут нам сюрпризы. Готовы к авторскому показу пространства возможностей?

В будущем, где царит ИИ, не будет «ни близости, ни отношений»; люди и в четвертом тысячелетии станут проживать вполне себе нынешний земной цикл – всего 78 лет, как герой Чагин, а некоторые 300–400 лет; к нашим услугам будут «цифровые кладбища, соцсети для мертвых, целые города и государства в стремительно разрастающемся, как его окрестили, глобальном Morternet’е»; безвоздушные и бестактильные помещения; ОМОН в виде вооруженных андроидов; магниты, вырубающие «всю электронику, которую ты по ошибке мог взять на работу»; ИИ будет обладать интеллектом преступника и криминальными наклонностями; милицейские дроны; летающие крепости «военно-гражданского назначения – кусок искусственной суши с домами, административными зданиями, спортплощадками и дорогами»; боевая роботизированная пехота; выращивание тела; лифты размером с комнату; здания более 700 этажей; сращивание человека и нейросети; заказ просмотра реальности в спецочках; праздничные 3D-голограммы в небе; фильмы звучат прямо в голове, и хозяин головы легко может включить и отключить фильм; исчезающие квантовые шлюзы; срок заключения в тюрьме 200 лет; старые механические тела сдаются в ремонт или в утиль; процветают фабрики по выращиванию тел; дроны-охранники фиксируют каждое движение в доме; сознание хранится в контейнере на затылке; документы пишут на пластиковых листах; термоядерные платформы, выжигающие жилые кварталы; цифровая армия; система дубликата личности; импульсный высокочастотный наркоз; отсутствие у младенцев системы пищеварения и сердца; проблема цифрового деторождения; права на рождение ребенка; увеличение изображения взмахом руки; связь с орбитальным центром нажатием пальцем на висок; исторические здания покрыты спецраствором бессмертия («В центре столицы не бывает дождей и снегопадов»); памятник Пушкину запаян в стеклянный прямоугольник; ветер пропускается через спецщит для создания свежего воздуха в Кремле; аренда искусственной личности; кресла-системы жизнеобеспечения (напоминающие энергооборудование звездолета в анимационном научно-фантастическом фильме «ВАЛЛ-И»).

Это все о новеньком и неожиданном. А вот что из привычно старого, обрыдлого останется в будущем, по мнению автора: июльские пробки; страх безработицы – «Парамонов утешал себя, но чувствовал, насколько сильный страх сидит внутри: потерять работу – значит потерять все»; воинствующие персоны – «Лейтенанты и старшие лейтенанты, молодые, хитрые, жадные до войны»; классовые различия (сын – директор учреждения – может себе позволить выбрать место смерти матери; мультимиллиардер управляет своей империей на новой биоболванке); генеральские «мерсы»; запрещающие проезд шлагбаумы; перекрытые для гуляний горожан улицы; фильмы о войне, затяжные дожди; каршеринг; очереди; сеансы психолога; перегоревшие лампочки; работа по графику «два через два»; Нобелевка еще вручается.

Показанный автором быт в «прекрасном» искусственном будущем даже на отдалении в тысячу лет привычен и довольно узнаваем. «Николаев снял с синего венчика газа кастрюлю, достал толкушку и начал готовить пюре». Персонажи новелл в меру употребляют пищу, в меру пьют, занимаются спортом, но никогда не читают. Однако книги упоминаются на всем протяжении повествования, стало быть, и в следующих тысячелетиях не исчезнут.

В одной из новелл появляется инвалидная коляска, висящая над полом. Радует уже то, что пол все-таки есть. Не сочтите за злобную иронию, напротив, хочется проявить благодарность автору за отсутствие выдуманных названий, личного фантазийного словаря, недоступного читателю. То есть когда автор упоминает «мехтело», «биоболванку» или «дигиталов», то понимание этих терминов словаря не требует.

В будущем Гончукова существует время как понятие.

«– Сколько ты уже сидишь, Кир?

– Вы это прекрасно знаете, – усмехнулся он.

– Да забыл уже. Семьдесят лет?

– Семьдесят четыре.

– Ого! Время бежит! – фальшиво воскликнул полковник.

– Ого, – шутливо передразнил заключенный».

В будущем Гончукова люди (или их модификации) веруют в Бога.

«Господи, о чем я думаю…»

«Господи, что со мной? – подумал он с ужасом».

Движущей силой взаимоотношений людей всегда были и будут раздор, претензия, притязания, требовательность, неравенство, несовершенство одних в глазах других. Об этом и тексты Гончукова: в будущем неминуемо возникнет непримиримая война между человеком и человеком-гибридом, между живыми и оцифрованными, между роботом и его создателем, между разными модификациями «людей», между «старыми» людьми и новыми – диджитал-версиями, «полулюдьми». Будущее поставит проблему предела человеческой исключительности.

До боли знакомое, звучащее ныне из всех «утюгов» прозвучит и там, в искусственном будущем:

«– Эх! – он снова подмигнул Петрову. – Утилизировать ублюдков было бы идеально!

– Ну-ну! – засмеялся Петров, пока Иван набирал коды доступа. – Рука бойца колоть устанет!»

Но и другое, гораздо более веское, редко нынче произносимое вслух в стране публикации книги, но подразумеваемое, надеюсь, многими, тоже прозвучало в одной из новелл с мирным названием «Музей»: «Я не буду стрелять по гражданам своей страны».

Исходим из того, что самое древнее на земле разумное существо – субъект/объект изучения – это человек. Меняется ландшафт, климат, экология, технологии, а нутро древнего/современного человека – то же: Адам, Каин/Авель, Блудный сын… Поэтому сперва удивляешься попытке автора показать необозримо далекое будущее через стереотипы поведения нынешнего человека, а потом соглашаешься с разумностью такой попытки. Ждешь, что тебе покажут новые, неизмеряемые миры другой реальности, как суть жанра фантастики, ждешь, что автор расширит границы познания устройства знакомого мира, но принимаешь прием показа будущего через понятные психотипы и человеческие качества настоящего: подлость, зависть, гордыню, раболепство, эмпатию и весь набор списком.

Представляется, что и «милицию» автор оставил вместо «полиции» как одно из средств сращивания далекого будущего с далеким прошлым. И в тех же целях, возможно, назвал героя одной из своих новелл именем заглавного сквозного персонажа цикла «Денискиных рассказов» Виктора Драгунского – Денис Кораблев. Может быть, и разговорную речь героев с жаргонизмами, просторечиями, без особенностей привел именно с тем же?

Автор, уводя нас в будущее, параллельно не упускает настоящее, как бы говоря: вот из чего, собственно, то самое необозримое вырастет, придет не внезапно, а загодя, исподтишка, под сурдинку. Вы только подождите, как ждут герои новеллы «День рождения»: «Чтобы получить установку и подключение, нужно было хлопотать около года, после чего восемь месяцев стоять в очереди». Речь о подключении «запасных мозгов» или «бэкапа человека».

Язык изложения в новеллах приближен к сценарному, и это предсказуемо в нашем случае, поскольку автор – кинематографист, профессионал кино. Сценарный язык минималистичен, отрывист, кратко описателен.

«Здесь очень тихо».

«Обманчиво пусто».

«Что это?». «Кто это?». «Что за дед?».

«Они стояли, лифт приближался».

«Лифт приехал, двери раскрылись».

«Сабина кивнула».

«Отец закурил».

«Стремительно наступало утро».

Автор часто ставит мизансцену, дает ремарки, как в пьесе, закадровую расстановку, использует короткие описательные предложения, тяготея к некоторой экранизированности стиля. «Огромная комната… высятся… идут… крепятся…»

«Большая комната с низким потолком, слабый свет, углы и стены притоплены в темноте и неразличимы. В центре на потолке небольшое пятно, искрящееся, прозрачное, зелено-голубоватое, живое и подвижное».

В то же время заметны намерения и попытки уйти от сценарности слога. Развернутые предложения дают разбег мысли читателя, не обрывают его воображение на короткой дистанции фразы. «Где солнце, определить было невозможно, хотя они стояли на дороге в чистом поле с аккуратно выстриженной травой и тремя небольшими округлыми зданиями, белоснежными, с узкими черно-синими окнами. Отец, высокий плотный мужчина, накинул на плечи белую куртку, его дочь Сабина поправила смятый в машине воротничок. Он смотрел вдаль, говорил и никуда не торопился».

В повествовательных предложениях и читатель может никуда не торопиться, самостоятельно дорисовывая мизансцены, декорации, ситуации, намеченные автором, вот как в новелле «Первый маньяк», например. «Уже через четыре месяца “раскопок” в ведомственной библиотеке и в спецархивах МВД Павел понял, что Кретов был маньяком. Ветеран войны 2040 года, полковник-супервайзер 107-го гвардейского киберспецподразделения, программист-самоучка с докторской степенью, а до войны коллега, легендарный следователь по особо важным, Леонид Натанович Кретов закончил жизнь в психушке. В самой обыкновенной дурке для ветеранов кибервойн, куда свозили буйнопомешанных с передовых всех фронтов».

Гончукову удается показать психологизм отношений героев, что всегда поддерживает зрительский интерес: «Подполковник смотрел на Парамонова в упор. Капитан встал – взгляд начальника поднял его с кушетки». Психологизм мощно оживляет повествование: «Денис смотрел на робота, опустившего кажущиеся смешными длинные плети-руки. Только спина Лирника суетилась – он набирал что-то на планшете, – словно единственная живая из всех присутствующих». Внимательный читатель наверняка отыщет еще массу подтверждающих примеров в прозе автора. Что дает читателю акцентирование на психологизме происходящего? Во-первых, ассоциативное погружение в реальность нереального, во-вторых, примерку на себя ролей влияния на настоящее с тем, чтобы изменить будущее. Тут важно знать, не как будет, а как может быть.

Общепринято считать, что все писатели стремятся приблизиться к кино. В нашем случае наоборот, автор максимально отталкивается от привычного, уходит от «киношности». Противоход нужен самому автору, чтобы попробовать себя в иной роли. И когда у автора не очень-то получается выйти из принятого статуса, читатель остается ему благодарен. Потому как читатель как раз за изобретательность, зрелищность, изобразительность, наглядность, за «киношность». Хотя, признаем, при общей увлекательности действия в новеллах все же несколько недостает ауратичности контента, которая через язык письма и достигается. Но опять же, она, вероятно, невозможна к предъявлению при пунктирности повествования, отдельности новелл. Представляется, что в большой форме, на непрерывном полотне словесной ткани язык автора и стиль изложения меняется автоматически, и появляется индивидуальная аура письма.

Предположим, если мир – это безграничная, нескончаемая школа жизни, то человек в ней – вечный ученик. Не хочется верить, что участь человека так безрадостна, так бездарна, как предвосхищает автор в своей книге. Но, увы, кажется, автор прав: расчеловечивание произойдет, истинностный провал цивилизационного общества неизбежен. «Оцифрованных стало больше, чем живых. Уже двести лет как нет единого понятия Человека, нет и не будет уже никогда… При том что и те и другие – люди… Помолчали, Мирон усмехнулся:

– Здесь ты права. При этом одни то и дело ставят вопрос, кого считать людьми».

Поскольку проникновение ИИ во все отрасли нынешней жизни человека происходит на наших глазах, поскольку сейчас никто не несет ответственности за мутацию конструктивных технологий в деструктивные, то, читая «Доказательство человека», прислушайтесь к прогнозам автора, ужаснитесь и не попустите.

«И все это время я говорил вам, что рано или поздно сама концепция переноса личностей в роботизированную среду приведет к пересмотру моральных установок и в итоге к антигуманному обществу… Личности, сознания начнут продавать, обменивать, стирать без суда и следствия…»

«Война за технологии переноса личности».

«Война страшнее, но мир сложнее. Во время войны импланты спасли миллионы малышей. После войны детей пришлось спасать от имплантов».

А пока не в постмодернистском киберпанке, а в нынешней реальности нам сообщают СМИ, что в июле 2023 года подписан межконтинентальный кодекс этики ИИ, что нейронная сеть повсюду заменила художников и копирайтеров, что при эксперименте в «новом свете» робот истребил оператора, якобы поставившего ему мало очков, а в некоторых мусульманских странах ИИ уже сейчас выполняет функции «полиции нравов», наблюдает за правильностью ношения хиджаба и т. д.

Но почему же робот, нейросеть, ИИ всегда работает на уничтожение? Почему не работает на добро? Почему опция добра не заложена в модуль? Почему ИИ выполняет фискальные, контрольные или надзирающие функции? Вероятно, создать роботов добра сложнее машины зла. Машина бесчеловечна. Робот бесчеловечен. Робот-бесчеловек. Бес-человек.

Задать финал нашему разговору о книге про проблему надвигающегося ИИ хочется часто встречающейся в бытовой онлайн-жизни фразой и картинкой, требующей от нас доказательства: «Если заполните капчу, то вы – человек».

Примечания

1

Network exploration to understand possibilities.

Content

Журнал «Юность» № 10/2023

Поэзия

Людмила Прохорова

Михаил Максимов

Дарья Князева

Проза

Андрей Дмитриев

Ветер Трои Маршрут

Сергей Кубрин

Из цикла «Дураки с Рыбацкой»

Антонина Курнышова

Летнее

Ирина Карташова

Просто вылитая

Галия Аржуханова

Бег

Людмила Прохорова

Сердце Осириса

Яна Дворецкая

Пожар на фабрике

ЗОИЛ

Татьяна Соловьева

Пустые поезда, странные соседи и ложные узнавания: обзор книжных новинок октября

Денис Лукьянов

Районы, кварталы, колдовские массивы: фантастические книжные новинки

Галина Калинкина

По противоходу О книге Арсения Гончукова «Доказательство человека» (Издательство «АСТ. Редакция Елены Шубиной», 2023)

Примечания