Журнал «Юность» № 11/2023

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Нюси Красовицкой «Холмы»

Поэзия

Анна Мамаенко

Родилась и живет в Краснодаре. В 2005 году окончила Литературный институт. Член редколлегии молодежного литературного журнала «Южный маяк».

Гран-призер и победитель в номинации «Поэзия» Всероссийского литературного фестиваля-конкурса молодых авторов имени А. Чижевского (Калуга, 2021) и других конкурсов.

Автор поэтических сборников «Некрополь еретиков» (2011) и «Рыбовладелец» (2022).

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

УСПЕНИЕ

О своем небинарном внегендерном феминизме

расскажи, давай, старой шпалоукладчице бабе Мане.

Высокие груди ее, как знамена Победы, выцвели и обвисли,

и креозотом пахнут, сколько ни отмывай их.

У нее под ногтями земля братских могил Поволжья.

Под красным покровом косынки тощая почва с приметами пепла и тлена.

Она ворочает шпалы. Ты ходишь в свои ривгоши. Мажешь себя герленом.

Баба Маня баюкает шпалы, напевает им колыбельные песни,

чтоб лежали в земельке тихо, неспешно гнили

до ее второго пришествия. Свято место

очень быстро пустеет, если все о тебе забыли.

Но, куда ни глянь, – повсюду ее работа,

из победного мая в ласковый сокращающая расстоянье.

И одни на всех, как Победа, ее ворота.

Грязные руки.

Остывающее дыханье.

* * *

Воздушные замки имеют ноги,

стоять надоест – и они уходят,

на песке выдавливая узоры —

формочки пряников печатных

– это все, что от них остается…

Воздушный замок, пугливый страус,

перья твои постоянно в моде.

Пустыни желтого одеяла

тебе не хватит, чтобы укрыться…

Просто зажмурься… Идет сафари.

Воздушные замки верят в преданье:

последний романтик умрет в пустыне.

Но перед тем, как его не станет,

в песок успеет голову спрятать…

Гладкий яйцеобразный череп.

* * *

В краю полуночных стрекоз,

среди прекрасных суеверий,

брести неведомо куда,

покуда посох не расцвел.

Пока не кончился песок,

что был судьбой тебе отмерен.

Пока Серебряный Стрелок

через ручей не перешел.

В краю разрушенных преград,

поросших музыкой древесной,

птенец реликтовых кровей

покинет лунное гнездо.

И, устремившись за тобой,

неважно – пулей или песней,

в твоей доверчивой руке

найдет сомнительный постой.

Нести живое серебро

сквозь толщу вызревшего мрака,

чтоб тихо торкалось в ладонь,

сжигая пальцы до костей.

Чтоб нежность с болью пополам,

до восклицательного знака,

до многоточия следов

в квадрате канувших вестей.

Косноязыкий треск ветвей

за космоликим полубогом.

Лишь окна высохших стрекоз

на вдавленном речном песке.

Смотри – Серебряный Стрелок,

сутулясь, вышел на дорогу.

Покойно лунному птенцу

в твоей разжавшейся руке.

КОЛОБОК ИЗ РОДА КОЛОБКОВ

Рассохшейся дверью, вином в погребах – я вернусь.

Как волны и звезды. Как ветер, по-южному буйный.

Как вопль петушиный, ударивший в спину. Как грусть,

когда загремят жестяные листья июля…

Написанный начерно. Собранный из лоскутков.

Когда-то поверивший в то, что живой, чародею.

Сметен по окрестным амбарам. Продолживший род Колобков.

Пытающий взглядом: «Ну, кто меня съест поскорее?..»

Да только не взяли ни волк, ни медведь, ни лиса.

Ни прочая банда млекопитающих тварей.

Катись, Колобок… Сколько влезет, меняй адреса.

Ты накрепко влип в похмельную хронь Краснодара.

Ты стал элементом фольклора реки Кара-Су,

смиренной и брошенной в трубы, другим для примера.

Бегут Колобки. Колобокие мысли несут.

И от наряда полиции тошнит не одних модельеров.

Прокуренный Город, блюющий от бульдозеров.

От черных риелторов, белых и красных бандитов.

Где на трамвайных колесах всегда выпадает зеро,

и даже медкарта твоя неминуемо бита.

Уходишь от дедки, от бабки, налогов и проч. —

сферический воин из древнего рода героев —

в наследную, круглую, колобродящую ночь.

И только амбары горят за твоею спиною.

ЯБЛОЧНЫЙ СОК

На листьях проступающие лица

невыразимо тихи и грустны,

как пассажиры затонувших пароходов.

Они узнали, как текут года…

Качается застывшая вода —

прозрачный маятник

утраченной природы.

А там, где нас выносят из окна,

босых, накрытых мокрыми афишами, —

трамвайным звоном улица полна,

и давится случайная Луна

еще горяченькими пряничными крышами.

И вздрагивают руки фонарей,

и мы качаемся на них, как настоящие.

И лезет свет из-подо всех дверей,

и пишет то, как звали во дворе,

и даты наши на почтовых ящиках…

А мы летим. И вырастает сад.

Мы исчезаем за его оградою.

Как будто пчелы дикие летят,

и падает тяжелый аромат,

как занавес. И с нас афиши падают.

И падают, задетые плечом,

янтарные, испуганные яблоки.

На месте пуповины кругл зрачок,

и сонным соком из него течет

река. И медом тянутся галактики.

Проза

Андрей Большаков

Родился в Москве в 1990 году. Последние несколько лет жил в Нижнем Новгороде, Тбилиси, Лимассоле. Совмещаю системное и гуманистическое мышление: работаю руководителем IT-продуктов, учусь психотерапии в гештальт-подходе. Периодически балуюсь текстами с середины 10-х. В писательстве очень ценю внимание к деталям. В 2023-м прошел онлайн-мастерскую BAND «Как писать прозу. Искусство истории».

Лимитка

Зимой две тысячи двадцать второго Антошу ждал сюрприз. Рискуя пролить шампанское, под взрывы фейерверков за окном Поля через стол протянула Антоше конверт. В конверте лежал исписанный от руки листок.

Сертификат

Вручается Антоше Курганову и предоставляет право на получение 1 (одного) новогоднего подарка от Полины Кургановой (любящей жены). В качестве подарка за получателем сертификата закрепляется право принять доставку часов модели Swatch Stoplight Neon Remix из лимитированной коллекции текущего года. Ориентировочный срок доставки составляет 1 (один) календарный месяц. Просьба ознакомиться с условиями, описанными выше, и в случае согласия поблагодарить вручительницу.

1 января 2022 года, Москва

– Они только вышли в Швейцарии, – тихо произнесла Поля, когда Антоша дочитал текст с листка и поднял на нее взгляд.

Поля неуверенно сжала ладони и подняла их ближе к груди. Антоша поспешил подойти и обнять жену.

– Лимитка! Отличный подарок! Спасибо большое.

Я буду очень ждать.

И Антоша начал ждать. Когда терпение кончалось, он заходил на сайт бренда и с прищуром энтомолога изучал по фото расстояние между ушками и прозрачное брюшко часов. Или, печатая на офисном ноутбуке, косился на левое запястье, прикидывая, придется ли сдвигать ремешок пониже, для удобства.

* * *

Пришел февраль. Всем вокруг как-то страшно хотелось определенности. Хотелось ее и Антоше. Уже неделю в его шкафу, свесив бирку, хранилась рубашка цвета морской волны. Тот же оттенок, что и на корпусе заказанных часов. Утром второго февраля, выждав календарный месяц, Антоша обратился на горячую линию компании.

– Интернет-магазин Swatch, оператор Алина.

Как могу к вам обращаться?

– Здравствуйте, меня зовут Антон.

– Здравствуйте, Антон, чем могу вам помочь?

– Я жду доставку часов по заказу номер 308–617.

Подскажите, пожалуйста, когда вы сможете их подвезти?

– Минуту. Благодарю за ожидание. К сожалению, срок доставки по вашему заказу увеличен до пятидесяти пяти дней. По прибытии товара вы будете осведомлены посредством СМС-сообщения.

– Алина, а вы можете назвать причину этого?

– Штаб-квартира оставляет за собой право в одностороннем порядке изменять условия отгрузки товаров. Мы приносим свои искренние извинения за доставленные неудобства и надеемся, что в скором времени вы сможете получить ваш заказ.

– Что значит «искренние извинения»? Вы знаете, что я жду свои часы уже месяц? Месяц! Вы предлагаете мне подождать и второй?

– Да, я вижу, что срок доставки вашего заказа изначально составлял 30 дней. Мне крайне жаль, что вы столкнулись с ситуацией изменения условий отгрузки. Вместе с тем вынуждена отметить, что заказанный товар относится к лимитированной коллекции и в настоящий момент перемещается с центрального склада в Швейцарии. В подобных случаях изменение условий отгрузки является достаточно мотивированным.

– Я сейчас являюсь достаточно мотивированным, чтобы написать об этом на все соцсети! Что хваленый Swatch растягивает срок доставки часов до двух месяцев! И посмотрим, что ответит ваша smm-служба или кто там у вас есть.

– Боюсь, что сотрудники нашего отдела по работе с клиентами в общедоступных источниках информации сошлются на пункт шестой дробь четыре договора об оказании услуг по доставке товаров, констатирующий ранее озвученную мной информацию о том, что штаб-квартира оставляет за собой право в одностороннем порядке изменять условия отгрузки товаров. В качестве альтернативной опции я могу предложить вам отмену вашего заказа, если обновленный срок доставки является для вас неприемлемым.

– Дап… пф-ф-ф-ф… Знаете что! Нет, мой заказ остается в силе. Еще я буду терять те тридцать дней, что уже просидел в ожидании.

– Хорошо, в таком случае, как уже упоминалось ранее, по прибытии товара вы будете осведомлены посредством СМС-сообщения. Я могу чем-то еще вам помочь?

– Можете! Только не можете… Нет, на этом все. Я о-о-очень буду ждать СМС-сообщения.

– Спасибо за обращение в интернет-магазин Swatch! По окончании звонка оцените, пожалуйста, ка… (Пип-пип-пип…)

* * *

Потек увеличенный срок ожидания. Бессилие ходовой пружиной сжималось в Антоше. Даты медленно сменяли друг друга: десятое февраля, двадцатое, двадцать четвертое. Двадцать пятого Антоша вновь позвонил по знакомому номеру. В те дни многие спешили, звонили, что-то уточняли. Возможно, поэтому Антоше пришлось долго висеть на линии и ждать ответа оператора.

– Интернет-магазин Swatch, оператор Даниил. Как могу к вам обращаться?

– Добрый день, я Антон.

– Здравствуйте, Антон, чем могу вам помочь?

– Знаете, я ожидаю доставку часов. Мой заказ номер 308–617. В январе мне сообщили, что срок доставки затянется. Но, кажется, теперь они должны были приехать?

– Минуту. Благодарю за ожидание. В настоящий момент наша компания дополнительно проясняет условия деятельности на территории Российской Федерации. Актуальный статус заказов будет проясняться в индивидуальном порядке в течение ближайшего времени.

– Мм, понял, а статус моего заказа вы можете сообщить в индивидуальном порядке?

– На данный момент ваш заказ вместе с другими, оформленными ранее, находится на рассмотрении специального комитета штаб-квартиры нашей компании. О дальнейшем изменении его статуса вы сможете узнать из СМС-оповещения, которое будет направлено на телефонный номер, указанный при заказе.

– Но я правильно понимаю, что вы везете мои часы?

– Как я уже упоминал ранее, ваш заказ находится на рассмотрении специального комитета штаб-квартиры нашей компании. Соответственно, наиболее актуальный текущий статус доставки вашего заказа – «в ожидании».

– Скажите, пожалуйста, могу ли я как-то повлиять на решение комитета? Возможно, мне стоит предоставить какие-либо документы, заявления?

– Процедура рассмотрения не предполагает участия третьих лиц.

– А вы сможете как-то записать или пометить мой номер телефона, чтобы как только комитет примет решение, я бы сразу был в курсе?

– Я зафиксировал ваше обращение в базе данных. Я могу чем-то еще вам помочь?

– Пожалуйста, дайте мне знать о любом изменении статуса моего заказа. Я жду уже очень долго, и я не хочу делать это зря.

– Как я упоминал, о дальнейшем изменении статуса заказа вы сможете узнать из СМС-оповещения, которое будет направлено на телефонный номер, указанный при заказе.

– В СМС-оповещении я не сомневаюсь.

– Спасибо за обращение в интернет-магазин Swatch! По окончании звонка оцените, пожалуйста, качество обслуживания по шкале от одного до десяти.

– Пять. С половиной.

* * *

Наступил март. Тихо отметили с родителями женский день: подарили мамам по легкому пуховику из Uniqlo. Антоша купил их, отстояв очередь длиной в четыре десятка человек. Стоя в очереди, он разглядывал через окно магазина уличные часы над Арбатом. Простой белый циферблат, риски вместо цифр. «Такой же, как на папиных Casio из девяностых». Такой же, как на все еще далеких от него Swatch. На выходе из магазина Антоша набрал уже выученный номер телефона.

– Компания Swatch, здравствуйте!

– Здравствуйте! Я бы хоте…

– Благодарим за ваш звонок! Обращаем внимание, что операционная деятельность компании Swatch на территории Российской Федерации временно приостановлена. Любые вопросы вы можете направить на электронный адрес help@swatch.ru. Желаем вам всего наилучшего! (Пип-пип-пип…)

Антоша написал тогда же: безрезультатно. Он повторил запрос: снова тишина. Он писал во время рабочих совещаний. Писал перед сессией из кабинета психотерапевта. Писал из поезда во время принудительного апрельского отпуска. Ни ответа, ни отбивки.

* * *

Настал май. Люди незаметно исчезали из города, в «Ашане» не было привычной толкучки у мешков с углем. Антоша отвел Полю к остеопату: после двух месяцев «само пройдет» она решилась хоть кому-то показать свою больную спину. Именно там, у остеопата, в полутемной приемной потонувшего в мягкой обивке и звуках живой природы Антошу застало СМС-сообщение:

От: 5151

Кому: +79056544745

Your reservation id: 308–617 / Logistics partner: CDEK / Office number: 326 / Office address: Moscow, Timiryazeva street, 35 / Passcode: 2402

Когда Антоша вскочил, кресло утратило равновесие и упало с таким грохотом, что заставило администраторку вскрикнуть «Мамочки!». Антоша коротко извинился и тут же выбежал на улицу.

Про жену, оставшуюся на приеме, Антоша вспомнил, уже хлопая входной дверью пункта выдачи. Шумно дыша, жмуря глаза от едкого пота, Антоша одновременно набивал сообщение жене и диктовал данные заказа оператору. Спустя три минуты Антоша держал в руках запечатанный полиэтиленовый пакет.

* * *

Из пакета Антоша извлек небольшую коробку: плотный картон поблескивал атла́сом. На передней стороне он прочитал рекламную подводку:

Идеи прошлого – сегодня!

Новое воплощение культовой модели. Выпущенная в 1993-м, она получила свое продолжение в 2022-м. Уникальное дополнение к вашему образу жизни: вы и не предполагали, что оно достанется именно вам!

Антоша зажал петельку на торце коробки и вытянул лоток с часами. От движения ротор механизма дернулся с места. В корпусе тактично забился пульс: тики-тики-тики-тики. Антоша перевернул часы и смотрел на механизм сквозь прозрачную крышку. Балансовое колесо шустро раскручивалось на пружине и неизбежно, раз за разом, останавливалось, возвращалось в прежнее положение. Каждую секунду рубиновое сердце часов жаждало перемен, а в следующую – бежало от них вспять. Только так работал этот механизм, вошедший теперь в Антошину жизнь.

* * *

Новогодний сюрприз с лимиткой удался.

Константин Метелев

Родился в городе Улан-Удэ (Республика Бурятия).

В детстве любил рассказывать истории и не любил писать сочинения. Получил высшее техническое образование.

Сейчас работает инженером-проектировщиком и живет в Красноярске. Желание рассказывать истории никуда не делось, осталось научиться писать сочинения. В 2023 году прошел курс BAND «Как писать прозу. Искусство истории».

Лифт

Проснувшись от насквозь заученной мелодии будильника, Николай привычно сделал себе пару бутербродов с сыром, сварил сосиску в микроволновке, залил кипятком пакетик с чаем. Но в это утро завтрак как-то затянулся, поэтому, одеваясь, парень уже не позволял себе лишних движений. Два поворота ключа в замке – и Николай встречает у лифта ту самую девушку из соседней квартиры. С самого первого раза, когда он увидел ее в классических черных брюках, белой блузе, с ярко красными губами и черным ободком в виде миниатюрного кокошника, Николая восхищало умение соседки одеваться. Девушка ухитрялась создавать целостный образ какой-нибудь парой деталей, ботинками на толстой подошве с платьем в крупный горох или приталенным жилетом и шляпой с узкими полями. Сегодня на ней был легкий сарафан, а длинные волосы собраны в хвост, причудливо перевязанный шелковым платком.

– Доброе утро! – Соседка приветливо кивнула молодому человеку.

– Доброе утро! – Николай на автомате потянулся к кнопке лифта, увидел, что она уже нажата, и неловко отступил в сторону.

Практически все их общение ограничивалось подобными приветствиями. Лишь однажды он решился похвалить ее наряд, получив в ответ легкую улыбку и «спасибо».

В лифт Николай вошел первым, нажал на единицу, надеясь, что других попутчиков не будет. Он не собирался опаздывать. Однако уже этажом ниже двери снова открылись, и двое рабочих принялись затаскивать внутрь холодильник. Наверное, кто-то сдал в ремонт. Парень сжал губы и попятился к дальней стенке. Ему осталась небольшая щель между этим здоровым агрегатом и стеной, чтобы пытаться разглядеть, на каком они этаже.

Кабина опять остановилась, Николай внезапно узнал в вошедшей свою одноклассницу Катю. «Откуда она в моем доме?» Холодильник оказался хорошим убежищем от возможного разговора. Могли всплыть какие-то подробности их последней встречи. Он тогда учился на втором курсе и зачем-то решил пойти на встречу одноклассников в годовщину выпускного. Катя была популярной девчонкой и с Николаем общалась редко. Однако после нескольких бутылок пива и небольшой прогулки они оказались у нее дома. Из-за недостатка опыта и избытка алкоголя в тот вечер все закончилось только поцелуями. Через неделю весь класс знал о произошедшем, включая тот факт, что они договорились встретиться на следующий день, но, когда Николай пришел к ее дому с тремя розами в целлофане, к нему никто не вышел. Сейчас он совершенно не хотел, чтобы эта история стала известна симпатичной соседке.

Один из рабочих остановил лифт и принялся вместе с напарником выносить холодильник. Снаружи оказалось неожиданно много людей, они расступились, давая дорогу носильщикам. В первых рядах стояла какая-то тетка, а за ней щуплый мужик средних лет, который левой рукой шарил в ее раскрытой сумке, прикрывая свои действия пакетом в правой руке.

– Женщина, у вас кошелек воруют! – Николай указал ей за спину.

Та сначала с недоумением взглянула на парня, потом хлопнула по сумке, чужой руки там уже не было. Тот мужик отвел глаза в сторону и принялся шустро пятиться в толпу. Тетка развернулась, начала что-то возмущенно голосить, двери лифта закрылись. Николай порадовался про себя, что не растерялся, как в прошлый раз на остановке, а все-таки поднял тревогу. Особенно в присутствии соседки.

На следующем этаже за дверями оказался Степан. Они вместе учились в универе.

– О, Колька, здорово! – Он ткнул какую-то кнопку и принялся закидывать Николая вопросами. – А ты как тут? Давно не виделись. Как сам? Чем занимаешься?

– Привет. Да неплохо, работаю по специальности. Монтируем с ребятами электрику в новостройках.

– Ну круто. А мы сейчас с пацанами мутим один проект. Будет бомба! Скоро начнем раскручивать рекламу.

– Вы же вроде кальянную открывали?

Он со студенческих времен помнил, как Степан постоянно участвовал во всяких программах поддержки молодежи, развития предпринимательства, «Новый старт» и тому подобное. Тогда Николаю тоже хотелось быть таким перспективным и деловым, составлять бизнес-планы, обсуждать стратегию и маркетинг вместо учебы на инженера-электрика.

– Да там один тип слился, по деньгам стало туго, и мы закрылись. – Степан выскочил из кабины. – Ну ладно, еще увидимся!

– Давай.

– Вы, получается, на стройке работаете?

Николай удивился приятному любопытству девушки.

– Да, я там вроде начальника, у бригады монтеров из пяти человек. Розетки, счетчики, щитки, автоматы, вот это вот все. Не самое увлекательное занятие.

– А мне кажется, это здорово. Делать что-то своими руками. Вы же каждый раз, проходя мимо новых домов, можете видеть результат своего труда, как в них зажигается свет. Я вот работаю бариста, и весь мой труд – это стаканчик с кофе, который выбросят через пятнадцать минут. Правда, сейчас еще начала читать лекции для любителей живописи, в той же кофейне. Надо же как-то применять диплом историка искусств.

Их разговор прервал очередной пассажир. Невысокого роста упитанный мужчина в возрасте. Редеющие кучерявые волосы, в руке небольшая черная сумка. После того как за ним закрылись двери, лифт издал тревожный звонок и не сдвинулся с места. Двери снова открылись.

– Что за?.. – Мужчина принялся нетерпеливо давить кнопку первого этажа.

– У нас перегруз, он не поедет.

– В смысле?

– Вам придется ехать на следующем лифте.

– Еще чего! Я тороплюсь. – Мужчина снова начал терзать кнопку.

– Он все равно никуда не поедет. Вам надо выйти. – Николай продолжал объяснять очевидное.

– Никуда я не пойду! Вон, пусть она выходит. – Он развернулся в сторону девушки.

– Я тут раньше вас была!

– Вот и пройдешься по лестнице! Вырядилась! – Мужик явно заводился.

– Вообще-то вы зашли последним! – вклинился Николай.

– Что ты стоишь? Иди отсюда! – Пузан дернул ее за руку к выходу.

– Эй!

– Руки убери от нее! – Парень толкнул грубияна в плечо.

Тот резко развернулся, уже готовый начать драку. Николай тоже напрягся. Тут он услышал чей-то дверной звонок. Издалека. Но зачем нужен звонок, который слышно аж в лифте. Кто-то продолжал звонить. Внезапно Николай сообразил, что это его звонок, и проснулся.

Он сел, нашел ногами тапочки, побрел к двери. Приснилась же поездочка. А ведь сегодня даже на работу не нужно, у него выходной. За дверью оказалась та самая соседка.

– Ой! Здравствуйте. Извините, что я вас разбудила. – В домашней футболке и шортах она была не такой эффектной, но красота никуда не пропала.

Николай сообразил, что стоит в одних трусах, и попытался как-то прикрыться за дверью.

– Доброе утро. Ничего страшного.

– Понимаете, моя кошка перебралась на ваш балкон и не хочет идти обратно. А мы уже к ветеринару на осмотр опаздываем. Придется такси вызывать. Так бы я не стала к вам так рано звонить.

– Ага. – Николай оглянулся вглубь квартиры. – Сейчас я ее принесу.

Он пошел на балкон, еще перебирая в голове обрывки странного сна. Кошка спокойно вылизывалась и без проблем позволила себя подхватить. Пока парень возвращался с животным к двери, в его голове сверкнула лихая идея:

– А давайте я вас к ветеринару отвезу! Раз уж вы из-за моего балкона опаздываете. – Он решил, что пора перестать загоняться из-за всякой ерунды. Она уже сниться начинает.

– Да не надо, мы так успеем. – Девушка явно смутилась.

– Я серьезно, мне только пару минут умыться и одеться. Будет быстрее, чем на такси.

– Ну хорошо. Тогда встречаемся у лифта через пятнадцать минут.

Ольга Салоник

Родилась в Курске, окончила факультет иностранных языков Курского государственного университета. Затем училась на втором высшем в Институте европейских культур в Москве, там же получила стипендию на обучение в Германии. Вернувшись в Москву, построила успешную карьеру в самолетостроении, после этого успела пожить в Великобритании и Швейцарии. В Лондоне писала статьи и репортажи для русскоязычного журнала Russian UK. В 2022 году на курсе «БЭНД» «Однажды в сказке» начала писать рассказы для детей, а затем и для взрослых: рассказ «Шарлатан», написанный на курсе «Как писать фантастику: теория и практика», был опубликован на портале «Мир фантастики». Публиковалась в сборниках «Братства пера». Сейчас учится на курсе «Бумажные Сердца».

Три ангела

На поезд Олеся, конечно, опоздала.

И теперь ей предстояло, во-первых, сосредоточиться. Во-вторых, узнать, когда следующий поезд до Курска. В-третьих, сообщить маме, что встречать в семь утра ее уже не надо. На этом месте ход Олесиных мыслей прервался, и ей пришлось вернуться к первому пункту. Впрочем, учитывая, что на вокзал она приехала с развеселой вечеринки по случаю окончания сессии, держалась она очень неплохо. И опоздала всего-то на десять минут.

Ее однокурсники, уже почувствовавшие вкус праздников и свободы, веселой толпой завалились в гости к Антону Павлючкову, с которым, кажется, все познакомились непосредственно на сессии. Антон не очень-то скрывал, что «культурология как второе высшее» интересует его только в контексте откоса от армии. И что он даже больше всех остальных счастлив своему невероятному, на грани чуда везению, благодаря которому он еще полгода может числиться студентом Института современной культурологии. На удивленные вопросы товарищей он ответил какой-то невразумительной байкой о доставшихся ему на эту сессию по блату аж трех странствующих ангелах-хранителях – как раз по одному на каждый экзамен – и на радостях пригласил всех в свою квартиру рядом со станцией метро «Пролетарская».

По дороге шумная толпа «везунчиков и все еще студентов» совершила набег на ближайший супермаркет. Насколько можно было судить со стороны, в условиях жесткой конкуренции за денежный ресурс предпочтение было отдано напиткам. Кроме шампанского для девочек и пива для мальчиков, был куплен только торт «Захер», причем и его взяли исключительно за название.

К несчастью, шампанское и пиво быстро закончились, а у Антона дома случайно нашелся коньяк. Кажется, «Арарат». После того как благородный напиток был окончательно и бесповоротно освоен, внезапно обнаружилось, что Олесин поезд отправляется через пятнадцать минут и доехать на метро уже не получится, а вызывать такси, наверное, тоже поздно. Однако «Арарат» и шампанское горячили кровь, и Олеся в сопровождении самых активных сокурсников выловила из череды проезжавших мимо машин «Жигули» баклажанового цвета. Под хохот и вопли вспомнивших школьные дискотеки товарищей «Лада-седан! Баклажан!», сама изнемогая от смеха, втиснулась на заднее сиденье и скомандовала водителю: «На Курский, как можно быстрее, пожалуйста!»

– Вам к какому поезду нужно успеть?

Как только дверь машины закрылась, выяснилось, что внутри тихо и как-то светло, несмотря на декабрьскую столичную хмарь снаружи.

– В 23:30 отправление.

– Не успеете.

– А если по двойному тарифу? – Олеся не теряла задора, хотя градус веселья в этой странно уютной внутри машины сразу как-то пошел на спад.

– Я отвезу вас бесплатно. Но на этот поезд вы точно не попадете. Идите сразу в кассу менять билет. Вам вернут все, кроме стоимости плацкарты.

Олеся немного удивилась такой осведомленности и собралась было спросить, откуда этот странный водитель все знает. Сосредоточившись, она наконец посмотрела в его сторону. А он обернулся и взглянул ей прямо в глаза. Олеся, кажется, пропустила несколько ударов сердца.

– Вот мы и приехали.

Олеся очнулась, с усилием будто вытащила себя из черных, как будто даже без зрачков, глаз и растерянно взглянула в окно. За ним действительно оказался Курский вокзал.

– Возьмите, пожалуйста. Вам пригодится. – Водитель улыбнулся, протягивая небольшой бумажный пакетик.

Она вдруг заметила, что на нем твидовое пальто, и, черт возьми, это же самый настоящий Deerstalker. Олеся мельком подумала: если бы не курс по истории костюма, зачет по которому она сдала только вчера, она бы даже не поняла, что за чудо перед ней сидит в этой смешной баклажановой «Ладе». Не удержавшись, она нервно хохотнула:

– Вас, случайно, не Шерлоком зовут? Похоже, в Лондоне погода дождливая.

– Снимаю шляпу перед вашей наблюдательностью, – галантно улыбнулся странный водитель и напомнил: – Вам стоит поспешить.

Олеся схватила протянутый ей пакетик и, на ходу крикнув «спасибо», выскочила из машины.

Минуту спустя все же обернулась, но, несмотря на обычную привокзальную пробку и толчею, машины уже и след простыл. Олеся хмыкнула, заглянула в упаковку. Это был сет столовых приборов – две вилки и два ножа.

– «Все страньше и страньше» – тоже в тему, кстати, примерно из той же степи, – пробормотала она. Потом засунула приборы в рюкзак и переключилась на более насущные проблемы. Поезд действительно ушел десять минут назад. Олеся, конечно, сбегала на платформу, но там уже было пусто и только забытый кем-то целлофановый пакетик медленно порхал на сквозняке, словно прозрачно-белое перо неведомой птицы.

У касс, как водится, толпился народ. Когда подошла очередь Олеси, она протянула свой билет и попросила поменять на следующий поезд.

– Повезло вам – последнее место. С вас еще семьсот пятьдесят рублей, взнос за плацкарту не возвращаем, – равнодушно отчеканила кассирша, и Олеся потянулась к джинсовому кошельку-кармашку, висевшему на шее.

Вот только под рукой ничего не оказалось. Борясь с нарастающей паникой, Олеся растерянно хлопала себя по груди и бокам, заглянула за пазуху и даже за спину. Кошелька нигде не было.

– Девушка, вы платить будете?

– Да, действительно, или освободите кассу, нам нужно успеть на поезд! – зашумела очередь.

Голоса доносились будто из-под ватного одеяла, а мир вокруг как-то странно сузился, схлопнулся до маленького пятна света, в котором сейчас находилась Олеся, растерянная и оглушенная. Вся недавняя бравада улетучилась, и девушка вдруг поняла, что она устала, выпитое шампанское все еще сильно искажает восприятие и замедляет реакции; кошелек, очевидно, украли, а в карманах денег не осталось. Она уже готова была разрыдаться от острой жалости к себе, когда мужчина, стоявший после нее в очереди, спросил кассиршу:

– Сколько там не хватает?

– Семьсот пятьдесят, – почти сочувственно протянула кассирша.

Оплатив билет, он протянул Олесе оранжевый бланк и быстро исчез в толпе.

– Ваш поезд через полтора часа, – пояснила кассирша через окошко и занялась следующим покупателем.

Растерянная Олеся прошептала «спасибо» вслед неожиданному спасителю и пошла к залу ожидания – попробовать осознать, что вообще произошло. По дороге ей стало невыносимо жалко украденного кошелька и себя. Так, что она заплакала навзрыд, присев на ближайшую скамейку. Но буквально через несколько минут, наполненных упоительными рыданиями, прямо перед ее глазами появился стаканчик кофе из автомата и булочка в целлофане. Проследив, откуда произрастала рука дающего, Олеся обнаружила, что источником является голубоглазый симпатичный молодой человек.

– Bitte, es ist noch heiss[1].

– Danke, – автоматически ответила Олеся и взяла протянутый ей кофе.

Вот, первое высшее уже пригодилось, мельком подумала она. В прошлом году она окончила факультет иностранных языков в родном Курске.

Штефан направлялся в Белгород. Там его ждали какие-то уникальные исторические фотоархивы, по которым он писал диссертацию. Он только сегодня утром прилетел из Берлина и, пошатавшись немного по Красной площади, приехал на вокзал. Билеты ему организовали на кафедре, и, как выяснилось, ехал он на том же поезде, который теперь ждала и сама Олеся. Это была его первая самостоятельная поездка по России, и он немного волновался, как все пройдет. Поэтому приехал на вокзал заранее и вот увидел Олесю в расстроенных чувствах, так что все не зря.

Олеся вдруг вспомнила, что ей надо позвонить маме. Мгновенно вспотев – вдруг телефон тоже украли, – она вскочила со скамейки, всучив пластиковый стаканчик удивленному Штефану, и принялась рыться в рюкзаке. К счастью, телефон нашелся. Но везение длилось недолго – экран был тусклым и значок батарейки мигал на 1 %.

– Scheisse! – Олеся автоматически выругалась по-немецки.

Зарядка, конечно, осталась бог знает где. У Павлючкова, наверное.

Быстро набрав маму, дождалась ответа и торопливо прокричала в трубку: «Мама, не волнуйся, я опоздала на поезд, не встречай, приеду на два часа позже, телефон разряжен!» Мобильник окончательно погас. Ну и ладно, решила Олеся, зато не надо объясняться. Пока.

Улыбнувшись немного опешившему Штефану, Олеся сказала:

– А пойдем прогуляемся? На вокзале жарко и шумно, а на улице по крайней мере прохладнее.

На улице было действительно не только прохладнее, но и приятнее – пошел легкий, почти невесомый снежок. Они медленно пошли вдоль Земляного Вала, рассматривая огни предновогодних витрин и ночных прохожих. Поток машин, кажется, не уменьшался, и было шумно, поэтому они только изредка перебрасывались короткими фразами. Олеся думала, что это довольно удивительно, так спокойно и уютно чувствовать себя в компании человека, с которым только что встретился и едва обменялся парой слов, да еще и на чужом языке. Но день вообще был какой-то необыкновенный во всех отношениях, к тому же пока он и не думал кончаться. Штефан остановился у хачапури.

– Выглядит вкусно. Кажется, я проголодался.

Олесин желудок издал предательский рык, подтверждая, что булочкой с вокзала она не отделается.

Штефан засмеялся и попросил ее заказать парочку на дорогу. К хачапури им выдали две пластиковые коробки с салатом. Олесин взгляд упал на белый циферблат за спиной хозяина лавочки.

– Эти часы правильно идут?

– Да, может, на минуту-другую спешат.

– Штефан, мы опять опаздываем! – Олеся схватила в охапку хачапури и салат и побежала к вокзалу.

Штефан грохотал своими чемоданами где-то позади, но Олеся бежала изо всех сил, думая о том, что еще нужно понять, с какой платформы отправляется белгородский поезд. На вокзале они оказались за две минуты до отправления. Вниз по лестнице в переход, вверх по лестнице на платформу – проводница уже закрывала дверь, но Олеся с разбега взлетела на подножку, размахивая билетом.

– Какой это вагон?

– Тринадцатый…

– А у нас пятый, в какую нам сторону?

– Туда. – Проводница махнула по направлению движения, и разгоряченная парочка рысью понеслась по узким коридорам купейных вагонов.

Вагоны почему-то были пустыми. Олеся бежала налегке – с рюкзаком за спиной и пластиковым пакетом с хачапури, а вот Штефану приходилось нелегко с двумя чемоданами на переходах из вагона в вагон. Двери были узкими, чемоданы в них не пролезали, и он отстал от бодро продвигающейся Олеси. В десятом – таком же пустом, как и предыдущие, – вагоне из очередного купе в коридор выглянула величественная проводница в идеально выглаженной униформе и, увидев сражающегося с дверями Штефана, строго прикрикнула:

– А двери кто закрывать будет?

Все еще увлеченный гонкой с препятствиями Штефан даже не понял, что обращались к нему, и продолжил бежать за Олесей.

– Эй, я с кем разговариваю? – возмутилась проводница.

Олеся, добежавшая уже до противоположного конца вагона, обернулась и прокричала:

– Du musst die Tuere schleissen![2]

Штефан остановился, нервно озираясь в поисках дверей, которые нужно было срочно закрыть. Прямо перед ним обнаружилась дверь купе, которую он с облегчением и очень быстро захлопнул. К несчастью, это оказалось то самое купе, в котором находилась строгая проводница. Довольный собой Штефан улыбнулся Олесе, но, увидев ее расширившиеся глаза, понял, что что-то пошло не так. Дверь медленно отъехала в сторону и явила миру безмерно удивленную проводницу, которая безмолвно открывала рот, не в силах произнести ни звука от возмущения. Олеся поняла, что их может спасти только бегство.

Энергично махнув рукой в сторону все еще ничего не понимающего Штефана, она сказала по-немецки:

– А теперь – беги!

Проводница, кажется, пришла в себя и что-то кричала вслед, но Олеся не слышала, потому что ее накрыл неудержимый приступ смеха. К тому же она поняла, что бежать до этого инцидента с проводницей было совершенно необязательно, ведь они уже были в поезде. Тем временем пустые купейные вагоны кончились. А их вагон оказался плацкартным и переполненным. Штефан потянул носом – очевидно, люди ехали в этом вагоне не первый день.

– А почему мы не можем остаться в одном из тех пустых вагонов?

– Резонный вопрос, – пробормотала Олеся, – но в кассе сказали, что места есть только в этом. Добравшись до места Штефана, они обнаружили, что на нем храпит безбожно пьяный мужчина подозрительной наружности. Вагон был заполнен уже спящими или засыпающими людьми, и они просто ушли на боковое место Олеси. Оба чувствовали себя марафонцами на финише.

– Зато у нас есть хачапури и салат! – Олеся достала упаковки из пакета.

– И как же мы будем есть этот салат? – усмехнулся Штефан.

– А вот как! – Олеся ловко достала из кармана рюкзака приборы.

– Э-э-э… А ты всегда носишь с собой два комплекта столовых приборов Gipfel?

Олеся засмеялась.

– Нет, вообще-то только сегодня.

– Тогда это тем более интересно. Дизайнером этих приборов был мой дед.

Олеся снова тихонько засмеялась и сказала:

– Знаешь, сегодня я уже ничему не удивляюсь. Но дизайн мне нравится.

За окном поезда было темно, как в глазах давешнего московского Шерлока, в вагоне царили сумрак и сопение множества спящих людей, иногда перекрываемое перестуком колес. Олеся прислонилась к прохладному окну и подумала: «Какой интересный длинный день. Неужели это все действительно произошло со мной сегодня?» Перед тем как окончательно соскользнуть в сон, она почему-то вспомнила о трех странствующих ангелах.

Мария Шакирова

Родилась в Москве в 1998 году. По образованию журналист. Бакалавриат окончила в МГУП имени Ивана Федорова, а магистерскую программу «Современная медиапублицистика» – в РГГУ. Пять лет работала редактором в СМИ. Участница курса BAND «Как писать прозу. Искусство истории».

Сандзару[3]

«Пожалуйста, выходя из вагона, открывайте глаза».

Равнодушный мужской голос разбивает гитарное соло в наушниках «кики», и Лев послушно открывает глаза. Он бы и так их открыл, все-таки не дурак, чтобы переходить с одной станции метро на другую с закрытыми глазами, а за соло обидно: плейлист встал на паузу. На фоне еще слышно помехи: система оповещений метрополитена не может подключиться к его «кике» тихо. Колючие шумы щекочут барабанные перепонки, и Лев чувствует себя не в толпе, вяло текущей через пересадочный узел, а в космосе без связи с Землей.

Эскалатор забит наглухо, даже слева не пробежать вниз. Никто сейчас и не бегает – не дикари какие. Смирно стоят, закрыв глаза. Открывают их, когда шаг нужно сделать. Лев очень этим доволен – когда люди делают все правильно, ему это доставляет удовольствие. Переход на зеленый сигнал светофора, ожидание, когда все выйдут из вагона, вежливый молчаливый заказ кофе через телефон с мгновенной оплатой – все это не нарушает чужого пространства и не отвлекает.

Если не открывать глаза, то может показаться, что во всем мире ты один. И в этом нет ничего ужасного – одиночество означает, что некому тебя задеть.

На Льва, например, никто не таращится из-за высокого роста и ярко-красных волос. Подростком он сильно сутулился и носил кепки, хотя все равно ловил на себе взгляды то ли осуждения, то ли праздного интереса. Не угадаешь ведь, что кроется за безразличным взглядом незнакомца – может, он просто смотрит на экран за твоей спиной, а не волосы разглядывает. Но это ошибка, и ее понимаешь до конца, когда за тебя цепляются пьяницы в последнем ночном вагоне.

Сейчас люди просто не смотрят. Точнее, смотрят, но в свои «ми». Они есть буквально у всех – Лев еще помнит время, когда только самые обеспеченные могли купить прорывную новинку японской компании «Сандзару», а теперь странно увидеть кого-то без них. Только если разрядились, голубоватое сияние линзы пропадает с радужки, и можно увидеть настоящий цвет глаз человека.

Перед выходом со станции Лев останавливается, проверяя свой чемодан на колесиках, – засевшая в голове паранойя требует подергать замок, прощупать те места, где выступают углы ноутбука, и попросить судьбу не убить технику в багажном отделении самолета. Подняв взгляд, Лев натыкается на старый плакат, который, видимо, слишком хорошо приклеили к мраморной стене вестибюля лет шесть назад. Углы все загнуты, серы и держатся на каком-то неубиваемом скотче.

«Использование шумоподавляющих наушников, а также линз и очков дополненной реальности в метрополитене запрещено». Нарисованные человечки в маленьких комиксах падают с платформы, застревают в дверях и забывают вещи в вагонах, демонстрируя все минусы современной техники.

Бесполезная штука – объявления на стенах. Никто же на них не смотрит. И голос из динамиков никто не слушает. Но эти технологи в «Сандзару» не были так глупы и позаботились о безопасности пользователей. И заодно получили возможность заработать на экспорте устройств. Городским службам ведь нужно вмешиваться в миллионы сериалов, плейлистов и звонков, чтобы напомнить о конечных станциях, закрытых ветках и дорожных работах.

Если спросить Льва про «Сандзару», он расскажет всю историю этой японской компании. Лев, если можно так сказать, технофил, но в одной конкретной отрасли. Повернут на технике «Сандзару» так, что стал самым цитируемым экспертом.

Повернут настолько, что сами «Сандзару» пригласили его на презентацию своего третьего устройства, которое, по слухам, снова перевернет мир.

– Да какие новые технологии, когда рельсы нормально укладывать не научились. – Закуривая на автобусной остановке, Лев привычно закрывает глаза.

Вместо темноты на обратной стороне век высвечивается последнее просмотренное расписание автобусов и объявление о закрытии участка железной дороги на ремонт. Перескакивая взглядом с одной строчки на другую, Лев закрывает окна и открывает табло аэропорта. Его рейс на месте – хотя бы здесь ничего не изменилось.

«Автобус, следующий по маршруту 851, прибывает к остановке». Голос девушки, объявляющий автобусы, гораздо теплее. Будто бы снаружи даже записанные для «кики» уведомления звучат теплее, чем подземные механические реплики.

Лев открывает глаза и выбрасывает в урну окурок. С трудом затащив чемодан в автобус и примостившись в углу, он достает телефон, чтобы оплатить проезд. Кажется, телефоны сейчас только для этого нужны – для оплаты. И для звонков. Лев не помнит, когда последний раз заряжал свой.

«Пожалуй, лучше снять и “кику”, и “ми”, чтобы не разрядились в самолете». Рассчитав время перелета, Лев решает не рисковать. От волнения он не верит в то, что уснет. Убирая устройства в контейнеры для подзарядки, он оказывается единственным человеком в автобусе, уставившимся в окно. Кроме водителя, пожалуй, – тот смотрит прямо на дорогу.

Лев замечает, что в автобусе появилось что-то новое. Он сам не может понять, что именно: он давно не ездил на чем-то, кроме метро и городского такси. Автобусы – это что-то из детства, когда рвешься к сиденью у окна, лишь бы не скучать всю поездку, сидя у прохода. В окне было все: люди на пешеходных переходах, парки, другие машины, марки которых он пытался запомнить, чтобы похвастаться одноклассникам. В окне можно было увидеть новые магазины, чьи вывески учили читать слова «продукты» и «хозтовары».

Случится ли с ним это чувство снова?

Лев ждет, когда автобус съедет с кольцевой дороги, закрученной бесконечной линией отбойника, чтобы увидеть пейзаж за пределами трассы. Это похоже на ожидание встречи со старым другом: как сильно он изменился, стал ли выше, а может быть, превратился в совершенно другого человека? Разглядывая через отражение других пассажиров, Лев не видит ни у кого такой же заинтересованности в происходящем снаружи. У них глаза под веками двигаются как у спящих, которые не понимают, где реальность.

Дым.

Взгляд Льва фокусируется на уходящем в небо дымовом штопоре, когда автобус сворачивает с кольца в сторону аэропорта. Ближе к горизонту этих штопоров становится все больше. Они пружинят от земли к тяжелым облакам, закрывающим полуденное солнце, и кажутся скорее дождем, который выбрал лишь несколько мест, где пролиться.

Но это определенно дым. Он внушает страх, даже если знаешь, что тебя он не коснется. Противоестественным кажется запах чистой обивки кресел, смешанный с прохладным воздухом из кондиционера. Лев уверен, что если сейчас выйти на обочину, то можно задохнуться от жара.

Огонь кривыми линиями лениво пожирает сухую траву у сгоревшего дома. Строение будто сильным ударом проломило внутрь, а уже потом вылизало пламенем. Почерневшее бетонное основание покусано разрушением.

Автобус катится дальше, будто ему не мешает дым. Лев не верит своим глазам и на миг опускает веки. Нет, это не «ми». Это действительно происходит, а он ничего не знает. Пожары? Или ураганы? Что происходит в нескольких километрах от города, на который вылупили взгляд миллионы камер?

Телефон не отвечает ему на вопрос, рассказывая владельцу лишь то, что он и так знает: весь мир готовится к презентации «Сандзару».

– Мужик! Эй!

Единственный, к кому Лев еще может обратиться, – это водитель, спокойно ведущий автобус мимо разрушенных домов. Бросив свой чемодан и цепляясь пальцами за кресла, Лев пробирается к первой двери и опирается на поручни.

– Куда ты нас везешь?!

Водитель вздрагивает и удивленно смотрит в ответ через зеркала заднего вида, искривляющие фигуру высокого Льва. За рулем сидит низкий полный человек лет пятидесяти. Видно, что водит давно, как влитой смотрится на своем месте. Но никаких личных вещей, какие водятся за теми, кто уже давно ходит по одному маршруту, вокруг нет.

– Как куда? В аэропорт же. Ты что, автобусы перепутал? Тебе твоя «кика» не сказала, куда соваться?

Если бы не растерянность в голосе, водитель звучал бы равнодушно. Будто бы он едет по самой обычной центральной улице, а не по пригородному шоссе, окруженному дымом.

– Это дорога в аэропорт? А дым? А… – Лев пытается подобрать слова, неловко размахивая рукой с телефоном. Второй рукой он дергает себя за волосы на затылке, пытаясь успокоиться. – Почему нет пожарных или СМИ… Где люди?! Что вообще здесь происходит?!

Его голос – единственный звук, кроме гула мотора в автобусе. Стерильное пространство снова наталкивает Льва на мысль о космическом корабле без связи.

– Что ты так орешь, а? Пожаров никогда не видел? Не обращай внимания, вон, иди нацепи свои «ми», «хми», «шми», что там еще есть, и не обращай внимания. Это только сегодня.

Лев не понимает. Как «пожар»? Когда в его детстве леса горели, там солнце превращалось в белый диск. И люди в респираторах ходили. И из каждого утюга звенело, сколько сегодня сгорело, сколько осталось, какие деревни исчезли… А сейчас – тишина.

Вакуум.

– А почему никто не?..

– Так ведь как это… Неважно. Пожары тут часто – дома не починили с прошлого лета, понакидали вагонки и сена, чтобы до лета дожить, а тут на тебе – жара.

– Как это – с прошлого лета?.. Что ты несешь, мужик?!

– А кто знает? Это уже не поджоги, торфяники и болота сами горят, никакой человек не нужен. Даже рейсы отменяли, автобусы не ходили. Уже привычное дело. Как-то и забылось, почему…

Лев начинает вспоминать. Да, он когда-то тоже беспокоился, что на границе города что-то происходит, но никто не мог сказать, что именно. То взлетали на воздух заправки, то горели склады промышленные. Этому так и не дали имени, поэтому со временем пропало из Сети. Там же потом была презентация «ми», все совсем с ума посходили, какие там неизвестные поджигатели.

– Но… Неужели это происходило до сих пор?

И дома ведь не поджигали…

Лев садится на ступеньку возле водителя, пытаясь понять, как можно не заметить горящий пригород. Должно же было быть видно из окон высоток, с вышек, с самолетов, в конце концов. Для него это просто первый полет в жизни, он никогда дальше городской черты не выезжал. Но другие-то ездят постоянно.

– Сколько тут езжу, ага. Просто все уже как-то смирились. В город перебираться стали, там ничего, тихо. Напялил «кику» и уже ничего не слышишь. А чтобы глаза не мозолило – «ми». Везде же так.

И правда. Наверное. Лев не справляется со своими мыслями. Ему когда надо, он докапывается до сути. Он знает, что «Сандзару» готовятся презентовать «убийцу телефонов», хотя нигде об этом не писалось. Знает, что больше всего покупателей у компании не в родной Японии, а за рубежом. Он даже подозревает, что скоро компания будет продавать свои акции, завершив работу с третьим продуктом.

Да, к сути он рвался, как сорняк к свету через бетон. Но поджоги возле города, видимо, ничем таким не были.

– Поэтому поезда отменили?

– Ага. Огонь слишком близко к станциям подошел.

Безучастие водителя превращает автобус в сцену для дурацкой постановки. Лев бредет назад как актер, забывший текст, но не желающий просто так скрыться за кулисой. Он разглядывает пассажиров, утонувших в своих делах под веками. Они знали? Или тоже едут впервые и просто не узнают, что творится за окном?

Автобус вкатывается в крытый автовокзал аэропорта. Навес скрывает затянутое смогом и облаками небо, и кажется, будто снова настал обычный день. Мужской голос авиагавани не звучит в «ми», приглашая Льва на максимально свободную стойку. Этот же голос не ведет его сквозь досмотр и паспортный контроль, как остальных людей вокруг, успевающих залипать с закрытыми глазами даже в очереди.

Лев думает, что сможет рассмотреть пожары в иллюминаторе, но самолет быстро погружается в облака, набрав высоту. Над облаками царит ослепительно голубое небо, такого правильного цвета, что скоро начинает резать в глазах.

Или же он просто не привык так долго смотреть на небо?

В воздухе время течет медленно, но сутки сменяются быстро. Лев не может заставить себя достать из сумки хотя бы телефон, чтобы полистать разговорник. Он просит плед и укрывается от навязчивого света, пытаясь побороть навязчивые мысли и навязать им сон.

Получается что-то смазанное, все время прерываемое болью в шее и разговорами на задних креслах. Беспокойные мысли рисуют горящий самолет, горящий аэропорт, горящий трап… И пустые лица экипажа.

Токио больше походит на сон. Утро в аэропорту удушающе влажное: кажется, что входишь в облако воды, а не в туман, повисший перед терминалом. На выдаче багажа Лев отстраненно следит за текучкой чемоданов по конвейеру. Тело устало от нервов и готово сдаться. У него есть примерно два часа на сон в такси до бизнес-центра «Сандзару», хотя вряд ли там случится чудо в виде спокойной дремы.

– О-о-о…

Лев слышит за спиной тихий вздох и перешептывание. Малознакомый язык на такой низкой громкости ему не дается, зато он видит, как две девушки в масках тыкают в него пальцем и косятся на красные волосы. Знакомое чувство некомфортного внимания поднимается откуда-то изнутри, заряжая тревогу по максимуму за короткое время.

Быстрее схватив чемодан, Лев проходит все коридоры со скоростью человека, который не хочет ни с кем пересечься взглядом. Даже незнакомый аэропорт ему в этом не помеха: голос переводчика в наспех надетой «кике» подсказывает, куда свернуть, в точности до метра.

Представитель «Сандзару» ловит его сразу после зеленого коридора. Невысокий парень с нелепой табличкой «Lev Topolev», мешая языки, приглашает его пройти на парковку, куда скоро подъедет их такси от фирмы.

– Чуть-чуть ждать надо, мистер Рев… – Парень, назвавшийся Микаку, старательно пытается выговорить фамилию или имя, но всякий раз теряет «л».

Лев отстраненно смотрит на пассажиров, набивающихся в автобус возле парковки. Что-то в этом действе не дает ему покоя: то и дело кто-то оборачивается, чтобы взглянуть на высокого иностранца с яркими волосами и рассказать об этом соседу.

Когда он последний раз видел так много глаз?

– У вас запрещено использовать «кику» и «ми»? – спрашивает он у Микаку, который тоже украдкой глазеет на красные волосы, но не подает виду.

– Запрещено? Не-е-ет, что вы, мистер Рев… Не надо. Почти не продаются здесь. – Микаку улыбается и пожимает плечами.

Еще один человек, который считает обыденностью новый для Льва мир. Он же подготовился к этой поездке: изучил все, вплоть до базовых фраз.

Такси увозит их из аэропорта и проносит по шоссе до въезда в город. Утренний туман сменяется кучевыми облаками. В пригороде низким домам нет дела до небес, но чем ближе они к центру, тем больше крыш пытаются добраться до небосвода. Чаще окна заменяют огромные баннеры или экраны с рекламой. От иероглифов рябит в глазах.

Нигде нет знакомого написания «Сандзару».

Когда люди высыпаются на перекрестки, кажется, будто кто-то перевернул корзину с изюмом. Каждый движется по своей траектории, не сталкиваясь на пути. Они быстро закатываются под мигающие вывески и исчезают. Все предвкушение от знакомства с городом тонет в непонятной зависти, причину которой Лев не может понять.

Бизнес-центр компании не отличает ничего. Такси останавливается у самого обычного входа, возле которого не толпится группа журналистов и не стоят камеры. Лев не верит, что именно здесь будет презентоваться прорывной продукт.

– Мы не ошиблись адресом? – с подозрением интересуется он у спутника.

– Все правирно. – Микаку с сомнением смотрит в ответ, будто размышляя об умственной отсталости гостя. – Ваш вещи доставят в отерь. Проходите в конференц-хорр, мистер Рев.

Лев не знает, что думать, пока бредет по коридору следом за одной из сотрудниц, молча показывающей ему дорогу. Другие работники здания оглядываются на него, а он смотрит в ответ с неменьшим удивлением. Почему они так спокойно продолжают работать, когда в их здании вот-вот разорвется технологическая бомба?

Весь мир, независимо от границ, стал безразличным? К пожарам и к переменам.

В конференц-зале он видит от силы десять человек, рассевшихся на разных рядах. У всех в ушах «ми», а у половины закрыты глаза. Лев садится на свободный ряд с краю. Он тянется за ноутбуком, но вспоминает, что оставил его в чемодане. Холодный пот выступает по всему телу, пока он включает телефон и подключает к интернету.

«Что может случиться еще?» – стучит в мыслях загнанным пульсом. В них пожар разгорается прямо здесь, в конференц-зале, прямо на его ряду. И пока сотрудники в панике достают огнетушители, Лев сгорает вместе с другими людьми, безразлично закрывшими глаза.

– …В ряду наших устройств долгожданная новинка! – Механический перевод в «кике» отгоняет сон, и Лев понимает, что презентация уже началась.

Основатель компании стоит на маленькой сцене и держит в руке что-то настолько маленькое или тонкое, что его невозможно увидеть, не поднявшись на один уровень со спикером.

– К «КикаДзару» и «МиДзару» присоединяется технология передачи невербальной информации «ИваДзару». Теперь, чтобы позвонить своему родственнику, вам нужно просто надеть «ИваДзару» на шею и подумать о том, что вы хотите сказать.

Основатель демонстративно надевает тонкую цепочку с чипом на шею и прижимает к коже. Очень быстро синий квадрат становится телесного цвета и пропадает из виду.

– Никаких телефонов. Никаких разговоров. Только мысли.

К горлу Льва подступают все невысказанные слова.

– И мы заранее отправили предзаказы во все страны-импортеры. Необходимые обновления уже произведены, поэтому «ИваДзару» не потребуется тестового периода, чтобы приспособиться к городским системам. Пройдемте в зал с экземплярами для вас.

Лев не помнит, как оказывается в светлом помещении со стендами. Но хорошо запоминает холодное прикосновение цепочки «ивы».

– Попробуйте что-нибудь подумать, – предлагает ему сам основатель.

Ноги Льва дрожат не из-за того, что безымянный – политика компании – творец стоит напротив, а потому, что у него не получается думать.

– Давайте попробуем связаться с нашим офисом у вас. Это будет… Ах вот, устройство номер пятьсот шесть.

В голове всплывает:

«Пожар».

«Ваше сообщение не доставлено».

«Пожар».

«Прием сообщения заблокирован получателем. Попробуйте позже».

«Пожар».

«Ваше сообщение не доставлено. Приносим извинения за временные неудобства».

«Пожар».

Николай Алисиевич

Родился в 1968 году в Амурской области, сейчас живет в Биробиджане. Окончил Амурскую государственную медицинскую академию. Работает в производственной сфере менеджером высшего звена. Автор канала «Рассказ 100 фраз» на «Дзене», где публикует свои рассказы. Окончил курсы в Школе писательского мастерства BAND.

Морячок-легенда

Сорокин работал охранником в главном здании города. Каждый раз перед сменой, стоя на крыльце, он с гордостью созерцал вид площади у здания мэрии, чувствуя причастность к чему-то большому. Среднего роста военный пенсионер за счет небольшого лишнего веса солидно смотрелся в темной спецодежде. Седина на висках и черные суровые усы придавали его виду невозмутимость и надежность. Ему нравилась должность охранника на проходной. Единственное, что его напрягало все пять лет, которые он здесь работал, – это долгая дорога из дома.

Сорокин заступил на дежурство в 7 утра. Вначале смены все было как обычно. С восьми до девяти утра мимо него звонко процокали пятьдесят пар женских каблуков. Вместе с ними, иногда наперегонки, но чаще любезно пропуская, ритмично проскрипели восемьдесят пар мужских туфель. Неудержимый поток сотрудников, миновав вертушку, дробился на мелкие ручейки и стремительно разливался по этажам, где ветвился на левую и правую стороны и в конце концов исчезал за дверями кабинетов.

Но в девять утра случилось непредвиденное. На площади прямо перед входом в главное здание города появился странный человек с транспарантом. Сорокин посмотрел на экран монитора. Мужчина в тельняшке и джинсах, в белых кроссовках и белой бескозырке с невозмутимым лицом держал в руках плакат с надписью «Нет проблем». Он не кричал, не шумел и ничего требовал. Он просто стоял молча, прислонив к плечу длинную палку, на которой крепился плакат.

Этого еще не хватало. «Че ему надо? – подумал Сорокин. – Пойти спросить, какие у него проблемы? – Он встал со стула, чтобы все выяснить, но, вспомнив про надпись на плакате, остановился и сел обратно. – Нет у него проблем. Все же написано, черным по белому: “Нет проблем”».

Раздался звонок.

– Проходная, Сорокин!

– Сорокин? Что там за деятель на улице с плакатом? – беспокоился градоначальник Фонарев.

– Максим Петрович, это морячок. Он просто стоит.

– А что ему надо?

– Ничего.

– Как это ничего? Я же вижу, что он с плакатом.

– На нем написано: «Нет проблем».

– Что? Нет проблем? – Мэр молчал несколько секунд. – У него, может, и нет проблем, зато у меня они могут появиться.

– Да нет же, все нормально.

– Если нет проблем, какого черта он тогда пришел?

– Может, решил поддержать мэрию сообщением, что нет проблем.

– У мэрии всегда есть проблемы, Сорокин!

– Я имею в виду, что именно у него нет проблем.

– И как это поможет мэрии?

Сорокин задумался.

– Ну как? У всех есть проблемы, а у него нет. Мэрии меньше работы.

– Что значит, у всех есть проблемы, Сорокин? Ты хочешь сказать, что мэрия плохо работает? Тебя что-то не устраивает?

– Я не то имел в виду, Максим Петрович.

Охранник скривился, понимая, что сболтнул лишнего.

– Короче! Сорокин! Иди, выгони его, я жду важных гостей.

– А за что? У него же нет проблем? Что я ему скажу, Максим Петрович?

– Не знаю, придумай что-нибудь! – повысил голос Фонарев.

– Трудно предложить что-нибудь человеку, у которого нет проблем.

Градоначальник глубоко вздохнул в трубку.

– Хорошо! Сходи просто узнай, что ему надо. – Мэр положил трубку.

Сорокин вышел на крыльцо здания. На площади перед мэрией по-прежнему стоял морячок с плакатом, переминаясь с ноги на ногу. Сорокин подошел. Морячок с выбритым лицом и совершенно трезвым взглядом с опаской смотрел на приближающегося охранника.

– Так, почему нарушаем общественный порядок?

Морячок смутился, но молчал.

– Хочешь, чтобы я вызвал наряд полиции?

Нарушитель нахмурился.

– Тогда быстренько дергай отсюда! Понял?

Мужик в тельняшке медленно мотал головой в стороны.

– Что? Не уйдешь? – Сорокин подошел еще ближе и заглянул в глаза возмутителю спокойствия.

Морячок сделал каменное лицо, дав понять, что не сдвинется с места.

– Ну хорошо, а что тебе нужно?

Мужчина в тельняшке показал пальцем на плакат. На белом фоне черными ровными буквами кричала надпись: «Нет проблем».

Сорокин выругался и вернулся в здание. Трещал телефон.

– Проходная! Сорокин!

– Ну что, шуганул?

– Он не уходит.

– И что ему надо?

– Не говорит. Он вообще не разговаривает.

– О господи! Он глухонемой, что ли?

– Скорее, немой, меня он слышал.

– Сорокин! Бери листок, ручку и дуй к нему снова. Если он говорить не может, пусть напишет, что ему нужно. Ко мне из области московская комиссия нагрянет примерно в полдень во главе с министром. К ним вчера прилетели, сегодня едут к нам. Мне этот морячок на площади совершенно не нужен. Свалился на мою голову, черт бы его побрал. Москвичи скажут: что у тебя в городе творится? Я же мэром всего три месяца работаю. Это моя первая комиссия. Ты понимаешь меня, Сорокин?

– Министр? Ох, черт! Я все выясню, Максим Петрович.

Схватив ручку и лист бумаги, Сорокин выбежал на улицу. Ситуация на площади несколько изменилась. Появились люди с любопытными лицами, которые проходили мимо из расположенного рядом торгового центра и, увидев плакат, останавливались возле морячка. К этому моменту возле него уже собралось человек пятнадцать. Сорокин стоял на крыльце здания и думал, что делать. С одной стороны, он понимал, что кулуарной беседы с морячком уже не получится, но, с другой стороны, мэр дал задание выяснить требования, а значит, придется идти и разговаривать.

Сорокин приблизился к морячку и, нагнувшись, шепнул ему на ухо:

– Ты можешь просто уйти? Я тебя очень прошу.

Поверь, сегодня не время. Приходи завтра, вместе постоим, поболтаем. Хотя как с тобой болтать, ты же не говоришь. Извини. Ну тогда просто потусуемся на солнышке. Я тоже себе такой плакат сделаю. Не веришь? Я тебе обещаю! Только сейчас надо уйти. Сделаешь?

Морячок отрицательно мотал головой.

– Ты почему такой безжалостный? – Сорокин сверлил морячка глазами. – Ну хорошо, что тебе нужно? Давай, напиши. Видишь, я даже листок взял. Держи ручку.

Мужичок в тельняшке писать отказывался, тыкая пальцем в плакат. Тем временем на площади собралось уже более пятидесяти человек. Они окружили морячка и Сорокина, наблюдая за развитием событий.

– А что? Возьми да напиши! В городском парке половина аттракционов не работает! – гаркнула басом стройная женщина в черных брюках из-за спины морячка.

Он повернулся и показал ей надпись на плакате.

– Что ты тычешь пальцем в этот плакат? Мы все поняли, что у тебя нет проблем, выпендрежник. Но у детишек в городе они есть. Разве плохо, если в парке заработают аттракционы? Ты же хочешь помочь детям?

Морячок смотрел то на женщину, то на охранника. Сорокин понял, что это его шанс выполнить задание.

– Пиши, давай! – протянул он бумагу и ручку.

Морячок отчаянно махал руками, показывая, что ничего писать не будет.

– Давайте я за него напишу? – предложила активная женщина в черных брюках.

Сорокин в раздумьях пожал плечами. Активистка, не дожидаясь ответа, выхватила листок с ручкой и написала: отремонтировать все аттракционы в городском парке.

– Я тоже напишу, хоть я и из района! – Женщина в зеленом сарафане и в расстегнутой бордовой кофте поставила две тяжелые сумки на асфальт и взяла листок из рук активистки.

Она быстро написала: запустить автобус от автовокзала до городского рынка.

– А то сейчас приходится с пересадками ездить, а это с сумками неудобно, да и дороже.

Собравшиеся громко галдели, выкрикивая то одно предложение, то другое.

– Можно я еще напишу! – выскочила из толпы полная женщина в светлой шляпе с большими полями, раздвинув руками впереди стоящих.

– Стоп! Хватит уже писать! – крикнул Сорокин. – Граждане! Имейте совесть, пожалуйста.

Он забрал листок и пошел ко входу в здание. Сделав пару шагов, он повернулся.

– Но учтите, в одиннадцать часов здесь никого не должно быть! Ясно?

Морячок замахал руками, что он не согласен. Он тыкал пальцем в часы на руке.

– Он говорит, в двенадцать часов, – перевела активистка жесты морячка, тот кивнул, подтверждая.

– Но сначала мэр должен выйти и пообещать нам лично, что все это сделает, – крикнула вдогонку охраннику женщина в шляпе.

Сорокин вошел в здание.

Телефон разрывался.

– Максим Петрович, это Сорокин.

– Ну что, узнал?

– Список из трех пунктов получился.

– Значит, все-таки требования есть? А как же тогда надпись на плакате, что нет проблем?

– Максим Петрович, вы дали задание узнать, я выяснил, что смог. Между прочим, это оказалось крайне непросто. А дальше уже вы решайте, что с этим делать.

– И что там за пункты?

– Первый – отремонтировать все аттракционы в парке.

– Это не проблема, через месяц они будут работать.

– Второе, – продолжил охранник, – запустить автобус от автовокзала до городского рынка.

– Это тоже у нас в плане на этот месяц стоит. А что третье? – спросил мэр.

– Построить долгожданный автомобильный мост через ручей Мрачный.

– Что? – крикнул в трубку Фонарев. – Одуреть! Ты знаешь, сколько это стоит? Миллионов двадцать! Наш бюджет не вытянет такое.

– Понимаю вас, Максим Петрович. Но, с другой стороны, из всех пунктов вам нужно сделать только третий. Первые два уже и так стоят в плане, сами говорите.

– Это ты верно подметил, Сорокин.

– Я более скажу: мост для вас – это не проблема, а, наоборот, прекрасная возможность прямиком попасть в сердца и память горожан как образец настоящего градоначальника. Сколько живет город, столько и существует головняк с мостом. Вы же знаете.

– Да ты, я смотрю, стратег, Сорокин! – задумался мэр. – Жители микрорайона Дальнего действительно мучаются, проезжая лишние пятнадцать километров изо дня в день, чтобы попасть в центр города. Хотелось бы, конечно, построить этот долгожданный мост. Но где взять деньги? Хотя… минуточку, повиси, пожалуйста…

Фонарев положил трубку на стол и откинулся в кресле, задумавшись. «Охранник, зараза, прав. Это действительно шанс войти в историю. Я обязан что-нибудь придумать. – Он вскочил с кресла и начал ходить взад-вперед по кабинету, напряженно размышляя. – У нас же заработали два мощных предприятия в этом году: завод ЖБИ и завод металлоконструкций. Тысяча сотрудников на каждом. А значит, отчисления в бюджет ощутимо вырастут и строительство моста в бюджет на следующий год вполне реально включить. Конечно! – загорелся Фонарев. – Однако мост нужен сейчас. И вот что я сделаю. – Созидательные мысли градоначальника несли его на крыльях тщеславия над родным городом. – Генеральный “Стройинвеста” Брюллов давно канючит у меня объект для строительства. Придется его порадовать, но на условиях: сейчас он строит мост под наши гарантии, а мы рассчитываемся в следующем году. Решено!» Фонарев схватил со стола трубку.

– Сорокин, иди скажи людям, что сделаем все, и даже мост, в ближайшие шесть месяцев, – решительно и с гордостью заявил мэр.

– Они хотят, чтобы вы лично сказали им об этом.

– Что? Время уже поджимает, Сорокин! Скоро министр нарисуется.

– Они разойдутся в двенадцать часов.

– Почему в двенадцать часов? Сейчас только одиннадцать?

– Морячок так сказал.

Фонарев Максим Петрович вышел на площадь в сопровождении замов и Сорокина. Он поблагодарил всех, кто стоял на площади, и пообещал все сделать. Мэр со свитой и охранником удалились. Люди тоже разошлись, остался только морячок с плакатом, который, как и прежде, стоял в одиночестве, заряженный известной ему одному идеей. Но ровно в полдень он исчез. Когда прибыла комиссия, на площади никого не было.

В течение месяца в городе запустили новый автобусный маршрут. В парке заработали аттракционы, а через полгода построили долгожданный мост через ручей Мрачный, который соединил Дальний микрорайон численностью двадцать пять тысяч человек с центром города.

Жители были счастливы. Возникла даже байка, что Фонарев осветил Мрачный ручей, чем и запомнился горожанам. Про морячка ходили легенды. Ведь его больше никто никогда не видел. Растроганные жители собрали средства и в одном из скверов микрорайона Дальнего поставили памятник легендарному морячку, который с плакатом «Нет проблем», не произнеся ни одного слова, смог сделать то, чего жители добивались десятилетиями.

На открытие памятника, как очевидца, пригласили и охранника Сорокина. Он в дальнейшем, ради любопытства, выяснил, что же все-таки делал на площади морячок. Оказалось, что тот проиграл в карты «на желание». По условиям, он обязан был прийти на главную площадь города с плакатом «Нет проблем», встать перед входом в мэрию и торчать там с девяти до двенадцати, ни с кем не разговаривая. Морячок с трудом справился с задачей, а потом ушел на год в очередное далекое плавание. Он так и не узнал о судьбе требований горожан: ни про сделанные аттракционы, ни про новый автобусный маршрут, ни про долгожданный мост, вписанный третьим пунктом Сорокиным, который сам жил в Дальнем микро районе.

Мария Жаворонкова

Псевдоним – Мария Сидлер. Родилась в Москве в 1974 году, где и живет до сих пор. Член Союза детских и юношеских писателей «Союздетлит». Окончила Московский государственный институт культуры (библиотечный факультет).

Училась на литературных курсах EWA (Писательская академия издательства «ЭКСМО»), в литературных мастерских Creative Writing School и школы писательского и сценарного мастерства BAND.

Работает в IT-компании и пишет прозу для детей и подростков.

Постоянный автор издательства нового поколения «ВВерх!» в составе сборников рассказов и автор книги «Встречаемся в будущем!» – фантастических историй для детей 9–12 лет (2023).

Последний вагон

Вокзал тонул в сутолоке. У низкого окошка кассы долговязый молодой человек складывался гармошкой. Рюкзак на спине топорщился горбом.

– Девушка, миленькая, поймите, мне позарез нужно попасть в Адлер! Ну поищите там у себя по базе какой-нибудь билетик! Я хоть у туалета могу ехать.

«Девушка» неопределенного возраста мученически вздыхала в ответ, не поднимая глаз на назойливого паренька, и непрерывно колотила перламутровыми ногтями по клавишам компьютера с таким выражением лица, будто вшей давила. Таких пассажиров, которым «позарез» и «сегодня», у нее до сотни в день. Всех не обилетишь.

Но парень не унимался. Время от времени он неловко поправлял очки и все бубнил и бубнил о своем желании уехать в южный город: «Хоть умри, а сегодня выехать нужно!»

Неожиданно на экране появилась схема вагона, где среди темных, занятых другими пассажирами квадратиков одиноко светилось свободное окошко верхней боковушки.

– Паспорт давайте! – Она дежурно протянула руку к лоточку под окошком и наконец внимательно посмотрела на парня, счастливо сующего ей бордовый прямоугольник. «Совсем молоденький! – промелькнула мысль. – Сам напросился!» – тут же отогнала неуместную и невесть откуда взявшуюся жалость.

– Виктор Петрович Райкин… – прочитала кассирша вслух имя будущего пассажира.

Молодой человек энергично закивал, и очки снова сползли с переносицы. Перламутровые ногти яростно зацокали по клавиатуре. Через пару минут в лотке оказались паспорт и белая картонка билета. Виктор Петрович, или Витька, как его называли гораздо чаще, схватил документы и ринулся прочь, ввинчиваясь штопором в вокзальную толпу. Он очень боялся опоздать на поезд.

Казалось, ждали только его – перрон был пуст, двери вагонов наглухо задраены. Лишь у последнего замер истуканом проводник в форменной черной шинели. Его лицо пряталось за высоким поднятым воротником, как за забралом. Виктор затормозил возле входа, щерившегося темнотой, протянул документы. Проводник лишь мельком кинул взгляд на билет и спросил глухо:

– Вы уверены, что это ваш поезд?

– Э-э-э, ну да! Вот же билет!

– Место 13. Проходите в вагон.

Витька стряхнул рюкзак со спины, чтобы было удобнее втискиваться в узкий проем, и скрылся в глубине вагона. Проводник тут же убрал мостик и закрыл дверь изнутри. Поезд тронулся.

Свою верхнюю боковушку Витька нашел быстро. Постель уже была застелена, чему он по-детски обрадовался: кому охота возиться с пододеяльником. Скинул стоптанные кроссовки, ловко подтянул долговязое тело наверх и тут же вытянулся на полке, подложив рюкзак и верхнюю одежду под голову. Ноги, конечно же, не поместились, и их пришлось подогнуть.

Со своего места Витька прекрасно видел половину вагона. Со всех коек стоп-сигналами торчали пятки. Розовые, мозолистые, в заношенных носках, маленькие и даже как будто волосатые. Витьке стало не по себе. Он повернул голову в другую сторону. Там наблюдалась та же картина из пяток. Только сейчас Витька заметил непривычную для плацкарта тишину. Где же обычно неугомонный, горланящий, смачно жующий и непрерывно двигающийся по коридору к туалетам и обратно единый организм пассажиров плацкарты? В проходе показался проводник в черном костюме с алой строчкой по лацканам пиджака и ослепительно белой рубашке, которая сливаясь с его бледным лицом, казалась его продолжением.

– Чай? – Меловой рукой он протягивал фирменный, тоненько дребезжащий металлом о стекло подстаканник.

В стакане плескалась темная непрозрачная жидкость. На автомате Витька взял его и отхлебнул. Чай оказался горьким, как хинин. Непроизвольно парень дернулся назад и больно ударился головой о перегородку. Пока тер затылок, проводник исчез. Не найдя, куда пристроить стакан, Витька неуклюже сполз с полки, чтобы отнести его обратно проводнику, а заодно сходить в вагон-ресторан. После глотка невкусного чая очень хотелось положить в рот что-нибудь сладкое.

Витька шел по проходу, украдкой косясь на других пассажиров. Разглядывать соседей по вагону в упор ему не позволяло воспитание. Все были на местах и, казалось, спали. Лишь на крайних, у туалета, полках три замызганных мужика низкой социальной принадлежности играли в карты. У Витьки отлегло от сердца. «Значит, все в порядке. Подумаешь, спят пассажиры. Эти вот не спят». Он сам сейчас отдаст стакан и тоже спать пойдет. С этими мыслями Виктор постучал и резко дернул дверь купе проводника. Однако она оказалась закрытой. Мужики никакого внимания на Витьку не обращали. Они негромко хрипло переговаривались.

– Твой ход.

– Чего тянешь?

– Давай, ходи уже! Сколько ждать можно?

– Простите, – Витька поправил очки для солидности, – вы не знаете, куда ушел проводник? Я хотел стакан отдать…

Картежники по-прежнему не обращали на него никакого внимания. Их речь становилась все более агрессивной и невнятной. Звуки больше походили на утробное звериное рычание, чем на человеческую речь. «Точно черти какие!» – подумал Витька, переминаясь с ноги на ногу возле их полок и не решаясь еще раз привлечь к себе внимание странной, с дьявольщинкой, компании. Внезапно один из мужиков схватил другого за руку и, не давая ему опомниться, ловким движением фокусника вытащил из рукава засаленной рубашки карты. Тузы и короли рассыпались веером по полу. Третий взревел, вскочил, едва не вывернув вагонный столик. Сверкнула холодная сталь. Витька попятился. Ему совсем не хотелось участвовать в драке. Стакан в его руках начал дребезжать громче, невыпитый чай почти выплескивался.

«Надо позвать на помощь кого-нибудь из другого вагона!» – пришла в голову спасительная мысль. Виктор уже без спроса – а у кого спрашивать, если все лежат лицом в подушку? – пристроил злосчастный подстаканник на первый попавшийся столик, в очередной раз удивившись, как люди могут спать, когда картежники вовсю шумно мутузят друг друга – вон один уже вылетел в проход, врезавшись в боковушку напротив и упав прямо на спящего на ней пассажира. Лежащий на полке даже не пошевелился. Лишь выпросталась из-под одеяла голая ступня. На большом пальце болталась казенная бирка.

Витька кинулся бежать по вагонному проходу, по-страусиному вскидывая ноги. Дверь в тамбур была открыта и глухо стукалась о стену поезда при каждом его рывке. Но дверь в соседний вагон оказалась заперта. Виктор исступленно рвался в нее, пока от резких его телодвижений не упали на пол тамбура очки. Тогда он отстал от двери, резко подогнул колени и, упав на четвереньки, слепо зашарил руками по заплеванному полу, пытаясь нашарить оправу. Спиной он чувствовал, что драка перешла на новый уровень: на другом конце поезда кто-то из картежников сипел, как затухающий в воде уголь. Внезапно дверь в соседний вагон открылась сама по себе, едва не стукнув Витьку по лбу. Он подслеповато выглянул в проем. Но за безжизненно болтавшейся дверью не оказалось ни другого вагона, ни вообще поезда. Ничего. Их последний вагон мчался в пустоте. Витька начал терять сознание.

– Я предупреждал, это не ваш поезд. – Голос проводника гулким набатом звучал из всех вагонных динамиков.

Вагон резко дернулся, во все проемы и щели хлынул ослепляющий свет. От тел на вагонных полках обреченно потянулись длинные темные тени к выходу. Последнее, что успел осознать Виктор Райкин, – его собственное тело вылетает в пустоту.

* * *

Витька, неудобно согнув шею, стоял у железнодорожной кассы и тупо смотрел в билет, выданный ему только что кассиршей. В голове гудел монотонный голос: «Это не твой поезд!» Витька по-собачьи тряхнул головой, и голос исчез. Парень еще раз внимательно всмотрелся в билет, что-то прикидывая в уме. На белой картонке размазанным шрифтом была пропечатана дата ровно на пятьдесят лет позже сегодняшней.

– Простите. – Виктор в очередной раз поправил сползающие очки и неуверенно протянул билет обратно в окошко. – Здесь дата неправильная… Мне сегодня в Ад…

– Туда тебе рано. – Кассирша решительно забрала билет и устало усмехнулась. Перламутровые ногти принялись давить на клавиши. – Последний вагон без тебя только что весь выкупили. Завтра приходи, Райкин, завтра. Подадут новый поезд в Адлер.

Женя Корсак

Родилась и живет в Минске.

В 2011 году окончила Минский государственный лингвистический университет. Работает в сфере IT. Училась на литературных курсах школы BAND. Любит писать, психологию и творчество Чарльза Буковски.

Маша

– На, ешь. Тебе нужны витамины.

Мама поставила рядом с конспектами миску, полную крупной спелой клубники, яркой и блестящей, словно бутафорской. Было жарко, и мне не очень хотелось есть, но дразнящий аромат выдавил слюну. Низ живота тянуло.

Мама села на диван рядом со мной. Сегодня я смутно помню, как она тогда выглядела, помню, что она была озабочена, плотный комок озабоченности и тревоги, и я чувствовала эту тревогу, только не понимала, что это. Мне казалось, она просто злится на меня. Хочет, чтобы все было как раньше.

Я не помню, какие слова она мне говорила, не помню выражения ее лица, помню только свинцовую усталость в глазах и странную силу, которая помогала ей вставать по утрам, ходить на работу, готовить, стирать и методично вытирать пыль со всех глянцевых поверхностей в доме.

Я оканчивала третий курс университета. Сдавала экзамены. Все было буднично, размеренно и довольно посредственно. Я ходила на пары, ела в университетской столовке, много читала и курила во дворе соседнего дома в перерывах между парами.

– А вдруг я залетела?

Маша сидела на качелях. В руках сигарета. На ногах яркие босоножки на высокой платформе. Одета с иголочки: розовое поло, свободные шорты. Шоколадные волосы вьются и игриво распадаются по краям ее миловидного фаянсового лица. Глаза улыбаются, искрятся, словно бенгальские огни в новогоднюю ночь.

Маша приехала в Минск из Осиповичей. Снимала комнату на окраине города. Жила без родителей.

Про таких, как Маша, говорили «душа компании», на короткой ноге со всеми заводилами университета, после пар она бежала на встречи с друзьями, в то время как я ехала домой и прилежно готовилась к семинарам. Я ей завидовала. Мои будни текли вяло. Родители ссорились, и я с головой уходила в учебу, чтобы не погружаться в безмолвную тоску, царившую у нас дома.

У Маши несколько дней была задержка. У меня тоже. Маша слегка нервничала, но улыбка не сходила с ее лица. Непринужденно она рассуждала о перспективах родить ребенка на третьем курсе университета, как будто речь шла об очередном экзамене. Я не придавала значения своей задержке, они у меня бывали месяцами – гормональные сбои тому виной.

Последнюю пару отменили. Мы не спешили домой, грелись на солнце и рассуждали о проблемах, которые, как нам казалось, можно с легкостью решить.

– Тест? – Я села на скамейку рядом с качелями.

– Отрицательный. Но, говорят, на ранних сроках может и не показать.

– А сколько задержка?

– Три дня.

– Тьфу, пустяки. Лето, жарко. Сбой. Обычное дело.

– Ну а ты что такая спокойная? Сколько ты уже ходишь? – Маша затушила сигарету.

– Две недели. Ну у меня же норма. По месяцам задержки.

– Норма нормой, а тест бы не помешало сделать.

В субботу я проснулась рано. Окна моей комнаты выходили на восток, и солнце назойливо смотрело мне в лицо. Было жарко. Родители уехали на дачу.

Я встала и пошла в душ. Жара лениво поплелась за мной.

Стоя под прохладной водой, я вспомнила слова Маши. Решение пришло внезапно, словно вылилось на мою голову из душа. Мама всегда держала пачку тестов на беременность, хранила их вместе с прокладками в шкафчике под раковиной.

Я сняла мерный стаканчик с ополаскивателя для рта и, недолго думая, в него помочилась. Трясущимися от волнения руками я распаковала тест. Легкой соломинкой он упал на полотенце. Бережно взяв его в руки, я поймала себя на мысли, что боюсь его сломать. Я тщательно изучила инструкцию на упаковке и окунула тест в мочу до тонкой линии, где заканчивалась стрелка. Он стал впитывать жидкость, медленно окрашиваясь в бледно-фиолетовый цвет.

Инструкция гласила, что тест нужно оставить на сухой поверхности – результат появится через несколько минут. Я не могла оторвать глаз от тонкой палочки и пристально следила за тем, как тест меняет свой цвет.

Появилась полоска. Она была яркой. Сердце забилось сильнее. Виски пульсировали.

Через пару миллиметров стала проявляться вторая – смотрела на меня с укором, сначала украдкой, исподлобья, но по мере того как тест высыхал, ее взгляд становился более пристальным.

Голая, я стояла в ванной и держала тест в руках. Глаза сверлили вторую линию. В голове пронеслась мысль: а вдруг я еще сплю?

Раздался звонок. Я вышла из ванной и взяла с тумбочки телефон.

– Ну что, красотка, – раздался веселый Машин голос, – я сделала тест. Можешь меня поздравить. Все гуд. Мамкой не стану.

Я держала тест в руках. Обе полоски были яркими – два сигнальных огня в тумане моей совести.

– Маш, у меня две полоски…

Молчание в трубке.

– Да ты шутишь. Да ну на фиг. У тебя же задержки постоянно. Что будешь делать?

– Не знаю…

Вечером приехали родители. Тогда я им ничего не сказала. Если честно, я вообще не помню, как и когда сказала маме. Мы долго держали все в секрете от отца.

Когда отец узнает, он напьется. Будет звонить своим друзьям и в пьяной ярости во весь голос возмущаться, что все коту под хвост. Столько денег вложили в мою учебу, а я…

Я продолжала сдавать экзамены. Сессия закончилась, и я уехала на все лето на дачу. Там были осы, солнце и много клубники. Я загорала и думала о том, что внутри меня растет человек. Эта мысль была странная на ощупь, от нее мне не становилось ни грустно, ни радостно, как будто это действительно всего лишь экзамен, сдав который я вернусь к своей обычной жизни, и все будет как прежде.

Тем летом Маша уехала работать в Штаты. Она присылала мне фотографии на электронную почту (мессенджеров тогда еще не было) и в мельчайших подробностях описывала свои приключения. Познакомилась с американцем, закрутила роман. Он забавный, но ничего серьезного. Много работает, встает в пять утра. Ночью тусовки с местными. Домой как-то возвращаться не хочется. Но надо.

Я ела клубнику и отвечала ей коротко и сухо. Я ок. Самочувствие в норме. Езжу в поликлинику. Читаю.

У меня совсем не было токсикоза. Один только раз меня тошнило, и я было подумала, вот они, прелести беременности, не миновали и меня, но оказалось, что я просто переела клубники и все закончилось одним днем.

Родители приезжали после работы на дачу. Мы ужинали, и потом каждый шел в свою комнату.

Маша приехала в последних числах августа. Я перебралась в город. Мы встретились.

– Ты не пышка еще. – Маша обняла меня и посмотрела на мой живот.

– Так третий месяц всего. В первом триместре не растут.

– Я по тебе скучала.

– Врешь. Судя по письмам, тебе некогда было скучать.

– Ничего ты не понимаешь. Я думала о тебе постоянно.

– Этому я охотнее верю.

– Что Вадим? – Маша выпустила струю дыма и посмотрела мне прямо в глаза.

Я ела мороженое.

– Предложил все «уладить» и потом планировать. Говорит, поженимся и будем планировать.

А то как будто это не мы решили, а кто-то за нас.

– Я так понимаю, тебя этот вариант не устроил?

– Сказала ему, что, если врач даст добро, соглашусь.

– Ты как будто не о себе говоришь. Так сразу и сдалась? Ну и что же врач?

– Нашел знакомого. Мы сходили. Там все довольно однозначно. С моими проблемами – либо сейчас, либо никогда.

– Что Вадим?

– За все лето приехал один раз… Привез клубники.

– Вот козел! А родители что говорят?

– Молчат. Отец злится. Мама мечется между нами, как между двумя огнями.

– Вер, как бы это ни звучало банально, все будет хорошо. Я тебя не брошу.

Я слишком хорошо знала Машу, чтобы воспринимать ее слова серьезно. Мы были очень разные. У нее было крепкое и уверенное «хочу». У меня – сдавливающее горло «надо». Позже я часто задавалась вопросом, как бы она поступила на моем месте, но ответа так и не нашла.

Началась учеба. Я ходила на пары и округлялась. Во втором триместре начались проблемы, угроза выкидыша, и меня положили в больницу на сохранение.

Маша приезжала ко мне почти каждый день. Мы часами сидели в зале для посещений. Маша улыбалась своей медовой улыбкой, бурно жестикулировала и сыпала на меня градом университетских новостей.

Мама приезжала реже. Привозила бананы и сок. Неподвижно сидела рядом и смотрела на меня с немой грустью.

Когда меня выписали, я пошла в деканат и написала заявление на академический отпуск.

– Ну что, малыха, будешь отдыхать?

Маша встретила меня в коридоре. Легкими шагами, пританцовывая, она бежала на пару. На плече большая сумка. В руках книги.

Вечером я сидела в своей комнате. Родители ругались на кухне. Читать совсем не хотелось, и я смотрела в окно, думая о том, чем занять свободное время, которое у меня теперь появилось.

Ругань на кухне прекратилась. В доме стало тихо. Летний дождь барабанил по подоконнику, отстукивая неровный ритм. Люди выпрыгивали из автобуса и, прикрываясь куртками, бежали в сторону подъездов.

Дверь комнаты приоткрылась – показалось мамино лицо. На удивление она была спокойной. Она зашла в комнату – в руках скомканная тряпочка в бледные цветочки.

– Знаешь, что это? – спросила мама, глядя на комок ткани.

– Тряпка? – неуверенно предположила я, чувствуя подвох.

– Когда-то это была твоя пеленка.

Глаза мамы наполнились слезами. Она смотрела на меня в ожидании реакции. Я смотрела на тонкий кусочек ткани и видела в нем всю материнскую заботу и любовь, которую мама не умела выражать словами.

– Мы справимся, – улыбнулась мама.

Внезапно я почувствовала толчок в живот. Впервые за все время беременности я осознала, что у меня будет ребенок. Мне стало тепло. Я была не одна.

Софья Симонова

17 лет. Живу в Саратове.

Я снимаю видео, пишу рассказы, стихотворения и поздравления учителям на дни рождения, слушаю Эдит Пиаф и Мирей Матье.

Память

Небо видит все, даже то, что мы хотим забыть, даже то, что, кажется, не повторится никогда. Поэтому я часто ложусь и смотрю на него, а оно медленно вздыхает, гоняя облака, и напоминает мне все эти дни.

Вот первый. Снежинки летят в лицо, солнце светит, я ложусь на снег и смотрю на небо. А оно такое ослепительно синее, что приходится морщиться, и улыбка сама растягивается по лицу. Вот я вижу маленькие, давно знакомые валенки – неужели и тут меня Катя нашла.

– На-асть, ну На-асть. Мама сказала, что ты со мной на горку кататься пойдешь, она меня одну не пускает! – Бусинки-глазки и реснички, ну прямо как у куколки, и щеки ее, пухлые и розовые, еще сильнее краснеют на морозе.

Я соглашаюсь, встаю, и тут начинается… Она спрашивает без перебоя обо всем на свете: почему небо такое голубое, почему ее дергает за косички Боря, почему снег под ногами хрустит, почему зайцы шубку меняют, а собаки – нет… А я иду и улыбаюсь, сама не знаю почему, и хохочу, хохочу, а тут мы еще и Борьку встречаем. Катя сразу делает ну до ужаса серьезное лицо, морщит лоб, хмурит брови и смотрит на него с прищуром.

– Добрый день, товарищ гражданочка!

(Боже, он еще и пухленькую ручонку к шапке с завязками приложил.)

– Отстань, Борька, ну вот что ты ко мне привязался…

А как смотрит-то он на нее – смешно ужасно. Потом мы пошли кататься, дома мама испекла наши любимые пирожки с конфетами, а папа елку в дом принес и Катю на плечи к себе посадил. Все радостно, смешно, калейдоскопом.

Это был последний Новый год, когда я смеялась, когда мы были вместе, когда мы просто были.

И почему-то именно его я вспоминала все эти годы, когда жить становилось невыносимо, когда живот прилипал к ребрам, а искусанные губы саднили…

А потом случилось утро 22 июня: радио, громкоговорители, мамины слезы, Катькины потерянные от испуга глаза и я… А что я? Плакать не хотелось, и страшно не было, стыдно вот только, что я ничего чувствую. Война и война, она же далеко где-то, да? Я в тот день все выбегала на улицу, чтобы на небо посмотреть, не изменилось ли оно. А оно все такое же… синее.

Потом на фронт ушел папа, поцеловал нас с Катькой в макушку крепко, маму так сильно обнял, что она охнула, а потом плакала… долго плакала. Никогда я не забуду его глаза, когда уходил, такие добрые с прищуром, какие только у него были, лишь что-то неуловимое появилось в них. Он прощался с нами, не так, как всегда утром перед работой, а по-другому… Навсегда прощался.

Война подошла близко, это были уже не слова по радио, а взрывы самые настоящие, небо стало синее и страшнее, его все изрешетили самолеты. Полосы, остававшиеся от них, будто заковали нас в клетку. Никогда не забуду это противное жужжание и холод, не тот приятный, от которого у Катьки щеки румянились, а другой… Тот, от которого ребра друг о друга вместо зубов стучали и губы болели. На небо смотреть больше не хотелось, вообще глаза открывать страшно было, а не открывать еще страшнее. Помню, как ко мне подошла Катя и вместо обычной тысячи вопросов задала один: «А когда папа вернется?»

Я не знала, и мама тоже, да и папа, наверное, сам не знал. По вечерам мы сидели около керосиновой лампы, Катя угольком на печке рисовала, а мама что-то штопала, иногда вышивала, и вроде все мирно и спокойно, но сердце никогда не успокаивалось, потому что в любой момент… тревога. Громкоговорители, вой сирен, взгляд на дом, как в последний раз, потому что каждый может быть последним. Тесные подвалы, где пахнет сыростью и страхом, Катькины слезы, мамины постаревшие глаза, даже Борька, хоть и храбрился, но прижимался к стенке и дышал часто. Катя на него смотрела, а он на нее, и смешного в этом больше ничего не было.

Сирены стали чаще, обращать внимание на них стали реже, многие уже оставались в домах: «Бог убережет, а если прилетит, то нам все равно уже будет». И так меня всегда это пугало, так пугало… все это.

Дни стали похожи на предыдущие, слились в один.

Только вот помню, как приехал большой грузовик, мешая колесами грязный снег и выпуская клубы дыма. Мама тогда на нас посмотрела с отчаянием, а потом в кузов начали грузить детей, все мамы плакали, а наша – нет. Она только дала мне платочек с вышитой птичкой и сказала тихо на ушко: «Береги нашу Катюшу и себя береги. Никогда не забывай ничего, того, что было у тебя, никто не отнимет» – и сжала мое запястье. Потом Катю взяла на руки, обняла так, что та охнула, а потом плакала… долго плакала. В кузове было столько детей, что даже не трясло сильно. Много-много маленьких напуганных лиц, их губки блестели от слез, а на ресницах сразу вырастал иней от мороза. Страшно, ужасно страшно.

Вдруг я увидела, как кто-то лезет через толпу, раздвигает всех пухлыми ручками, и вскоре передо мной появился Борька, он не плакал, только посмотрел на Катьку и рявкнул: «Не реветь! На войне не плачут, мне так папа сказал». Его нижняя губа задрожала, он сел на корточки, уткнулся мне в бок и заплакал… тихо.

Нас выгрузили рядом с речкой, повели в какое-то здание, потом к нам подошла женщина, представилась Таей, погладила Катю по щеке, а та только отвернулась и меня обняла крепко. Я растерянно улыбнулась и чуть было не заплакала. Отчего? Не знаю, стыдно не было больше, потому что и страшно было, и плакать хотелось. Там и взрывов почти не было слышно… только крики.

На стенах я потом разглядела детские рисунки – здесь раньше была школа. Только вот в классах теперь стояли больничные койки, а на них лежали солдаты – госпиталь.

Уже через неделю я таскала инструменты, какие-то банки, наматывала бинты, катала шарики из ваты. Борька тоже помогал. Катя учебники где-то достала и читала вслух, я ей как-то пыталась на ночь почитать, а она посмотрела на меня серьезно и сказала: «Я не маленькая больше». И правда, на пухленьком детском лице взрослые глаза смотрелись неуместно и… страшно, что ли?

Обо всех ужасах жизни в госпитале я и говорить не буду, скажу только, что фраза «раненых привезли» и звук колесиков, стучащих о бетон, будили меня моментально и заставляли одеться в считаные секунды. Чепчик, вата, много крови, бинт, быстрее, сильнее, выше, каждая секунда – чья-то жизнь.

Удивительно, как в минуту спокойное место превращалось в жужжащий улей, а потом так же быстро стихало. Небо я видела все реже, выходить на улицу было некогда, может, это и к лучшему. Мы часто заходили в палаты к раненым: «Как себе чувствуете, товарищ? Что-нибудь нужно? Скоро будем менять бинты». Многим девочкам было страшно смотреть на их раны, и они смотрели в глаза, чтобы не упасть в обморок, а я – наоборот. Ничего страшнее их лиц для меня не было… бледных, с пустыми, как ямы, глазами. Несмотря на возраст в медкарточке, седина уже тронула их волосы. Катя вообще вопросы задавать перестала и разговаривать тоже. Только вот однажды я увидела ее в палате рядом с койкой одного солдата. Он ей рассказывал что-то, а она смеялась. Я поверить не могла – смеялась, смеялась! Потом ко мне подбежала, за руку схватила и потащила за собой к койке.

– Настя, это Сергей. Он мой большой друг.

Сергея я знала, он отличался от всех солдат: глаза его совсем не выглядели как ямы, а сияли озорством и непонятно откуда взявшимся счастьем. Он часто пел, встряхивая своими серебристыми волосами, а другие подхватывали: «Тех слов не забуду, врагов бью повсюду, чтоб вновь разлучить не смогли…»

В Катьке, как он мне потом рассказывал, Сергей видел свою дочку, Нюрочку, и играл с ней в крестики-нолики, города, слова, учил немецкому и очень смешно пародировал немцев.

Я тоже с ним часто говорила, могла даже ночью к нему прийти, сесть около койки и начать рассказывать что-то про прежнюю жизнь, маму, папу. Катьке он рассказывал, что знавал нашего отца и воевал с ним рука об руку, говорил, что славный он малый и очень отважный. И тогда у Кати ее взрослые глаза вдруг наполнялись светом и слезами, и голову она сразу поднимала высоко.

Однажды мне пришло сразу два письма. Одно от папы: «Здравствуйте, мои дорогие девочки. Пишу вам, чтобы сообщить о том, что фашистам, говорят, недолго осталось. Скоро вернусь к вам, домой. Мама написала мне, что вас в Саратов увезли, в госпиталь. Не хулиганьте там, помогайте людям и про учебу не забывайте – вам потом заново строить все, что мы наломали. И ждите меня, помните, что я всегда рядом и смотрю за вами. Целую вас в макушки. Ваш папа». А следом мамино… короткое. «Не говори Кате». Конверт, как черная метка, обжег мою руку. «Ушаков Василий Витальевич… героем… защищая Отечество». Я уже видела такие письма, уже многие открывали их при мне и плакали. А я – нет. Я все смотрела на него и понять не могла, совсем ничего понять не могла. Папа? Как папа? Они, верно, перепутали. Не может быть, немцы же, говорят, уйдут скоро… Немцы! Точно, немцы, все из-за них. Папочка… Не говорить Кате, не говорить Кате. Волна ненависти захлестнула меня, я бежала куда-то и плакала, порвалось словно что-то. Вдруг поняла: бывают же ошибки! Нужно спросить у Сергея. Забежала в палату, но на койке его не было. Только выглаженные. Чистые. Простыни.

Выбежала на улицу, споткнулась, упала, замерла, перевернулась на спину, взглянула на небо и… ахнула. Синее, не пугающе синее, не изрешеченное самолетами, а спокойное, как раньше. И хотелось не ненавидеть, а жить, просто жить!

Сергей умер утром 7 мая 1945 года из-за победившей его гангрены, мама 6-го – из-за снаряда, попавшего в наш дом, а папа 3-го… Из-за чего – не написали, написали только то, что погиб героем, защищая Отечество.

А потом… потом была победа, я вспоминаю ликующий голос по радио, губки детей, блестящих от радостных слез, помню обнимающихся Борю и Катю, мои слезы, слезы Таи, рев солдат в палатах, которые повскакивали с коек и, кажется, разом поправились под троекратное «Ура!».

И уж точно никогда не забуду то небо, синее и спокойное, которое помогло мне остаться человеком, которое помогло мне учиться, заботиться о Кате, пережить смерть близких.

И вот мне снова летят снежинки в лицо, и светит зимнее солнце, и я снова ложусь на снег, делаю снежного ангела, а небо смотрит на меня с озорством и непонятно откуда взявшимся счастьем.

Алёна Заика

16 лет. Живет в поселке Сказка под Тюменью. Учится в Тюменской православной гимназии. Увлекается монтажом видео, фотографией и дойкой козы. Впечатлилась книгами Владислава Петровича Крапивина из цикла «В глубине Великого кристалла» и готова перечитывать их бесконечно, с каждым разом открывая для себя в них все новые грани.

Страх в подарок

Когда живешь на планете, где все сплошь состоит из страха, очень трудно быть трусом. Всем ведь известна великая мудрость: «Храбрый не тот, кто ничего не боится, а тот, кто умеет преодолевать свой страх». Так вот у нас на этой мысли построена вся сущность бытия.

Когда я узнал, что в просторах космоса, кроме нашей планеты, есть и другие, тоже обитаемые, сначала удивился. Все, что я знал о законах мира, рушилось на уроках астрономии, где нам рассказывали об особенностях быта наших братьев по разуму. Раньше я и подумать не мог, что где-то кто-то может жить не так, как у нас.

Не знаю, исполнится ли однажды моя сокровенная мечта – побывать на другой планете, но на случай, если не исполнится, решил записать эту историю. Пусть это будет мой вклад в создание научных документов о культурах планет нашей галактики.

Итак, знакомьтесь: планета Фобиара и ее искусственный спутник-прожектор Боязар. Страна здесь всего одна – тоже Фобиара, а значение инопланетного слова «материк», равно как и «континент», я не понял. Городов у нас много. Столица, например, Опасения, а ее город-спутник (обожаю умные словечки!) – Неспокойн. Там я никогда не был, мой дом – это глухая провинция, село Тревожное.

Но давайте вернемся к планете. Главный элемент атмосферы здесь – ужасрод, местная валюта – страши, жители – страхолюдины (внешне мы выглядим плюс-минус как, скажем, земляне).

Да, страх. Он окружает нас везде и всегда. Как я уже сказал, главный химический элемент здесь – ужасрод. Здесь все из него состоит. Твердь под ногами, небо над головой, тревогоры – высокие выступы тверди, морозеро – самый большой источник жидкости на планете, страшилы – по-инопланетному «звери», даже дождь, который проливается из тучаяний, и даже я – ученик девятого класса, Одиночий Мурашкин (имена у нас веселые, привыкайте).

Ужасрод, как понятно из названия, рождает ужас. Мы вот ходим по страхамням – а это не соединения минеральных веществ, как на других планетах, – это чей-то страх. Ужас никогда не исчезает бесследно: испугался чего-то, и у тебя появляется новый страх – темный сгусток ужасрода, который привязан к тебе уздой. Пока этот страх твой, на нем горит красная точка-маяк: это значит, что страх принадлежит тебе и ты должен его побороть.

Когда ты побеждаешь свой страх, точка на нем гаснет, узда отцепляется от тебя и ты можешь положить его в свою коллекцию, как ценный трофей. Чем больше у тебя трофеев, тем, значит, смелее и сильнее ты сам. Не поверите, но я видел сородичей, которые ходят все обвешанные страхами, так и сгибаются под ними – лица не видно! Аж страшно за них…

У меня таких проблем, к счастью, никогда не было, я даже дерзну назвать себя довольно смелым мальчиком. Так вот, когда жизненный путь страхолюдины кончается, все его страхи вместе с ним самим становятся единым целым со всей планетой. Так у нас и появились все эти тревогоры и морозеро.

Из этого морозера, кстати, недавно вылез новый страшила – огромный черный пес. Он уже который день околачивается возле Тревожного и все пытается подкараулить меня: видимо, он ищет подходящего страхолюдину, чтобы прицепиться к нему на узду, – со мной он ошибся, я не боюсь собак (если, конечно, они не выскакивают из-за паникустов со скоростью тьмы).

Я как раз успел добежать до дома и запрыгнуть на забор, чтобы не попасть в его клыки, как вдруг меня окликнули:

– Динка!

На всей планете меня, Одиночия Мурашкина, называли Динкой только два существа: мама и школьный товарищ Пугливанн.

– Страшный вечер, Пугля!

Я жестом пригласил его к себе на забор: страх-пес уже куда-то слинял, но вряд ли это было надолго. Пугля не заставил себя ждать. Мальчишки – они и в другой вселенной мальчишки, дай только на заборе посидеть!

– И тебе страшный вечер. Догадайся, зачем я пришел?

– А что, просто так ты прийти не мог?

Я сгорбился на заборе: во-первых, после долгого бега от пса устала спина, во-вторых, чтобы не показать, что нервничаю. Я-то знал, о чем он.

– Ха, ну ты чудак… – Пугля притянул меня к себе и обнял: очень редкий жест в наших краях. Он был старше меня года на два, а я любил его как брата, хоть и жутко стеснялся этого. – С днем рождения тебя, Динка. Пусть страх заполняет все твое существование и Боязар всегда светит над головой! Здоровья.

– Долго речь готовил? – пробурчал я, чтобы хоть как-то заглушить смущение.

– Я принес тебе подарок, – как ни в чем не бывало продолжил Пугля.

Вот тут у меня прямо дух захватило.

– Подарок?

– Да. Но я его тебе не отдам.

Для меня осталось тайной, что он в тот момент увидел в моих глазах, но он тут же прыснул от смеха.

– Да ладно тебе! Это жутка.

– Очень смешно!

– Ладно, ладно… Не порть момент. Это тебе!

И он вытянул из кармана темный, холодный страх.

Не знаю, какие традиции относительно подарков обитают на вашей родине, но у нас так делали всегда. Ведь подарить страх – это значит сказать человеку: «Ты очень сильный и смелый. Я уважаю твой характер». Это большая честь, это значит, что тебе желают перебороть еще один страх и стать более храбрым.

Я просто затрясся от радости и предвкушения. Мама подарила мне страх еще утром, и я был очень рад ее подарку, но… только потому, что она мама. Ее страх меня не очень впечатлил, потому что он был легкий – всего лишь страх высоты.

Но этот… от него так и веяло ужасом, хотя я пока и не понял, что этот сгусток тьмы собой представляет.

– Это мой детский страх. Он особенный. Потому что… я до сих пор не понимаю, что это и как я это переборол. А еще…

Тут Пугля слегка запнулся, а потом, словно нехотя, повернул страх другим бочком. Я вздрогнул. Красная точка!

Я пошарил глазами в поисках узды… но так и не нашел ее.

– Что это? Подожди… Ты не переборол его? Точка светится, значит, страх принадлежит тебе. Или не тебе…

– В этом-то и дело. Узды нет, а значит, это свободный страх. Но точка все еще горит, а значит…

Я догадался сразу:

– Это один из вечных…

Вечных страхов было всего два: страх смерти и страх одиночества. Они сидели на высокой башне, на площади в самом центре Опасении, и на них всегда горели красные точки, хотя узды не было ни у того, ни у другого. Это означало, что они принадлежат каждому, всему обществу в целом. Неужели теперь появился третий вечный?

Пугля отрывисто кивнул и заговорил быстрее:

– Я подумал, если я подарю его тебе и ты сможешь его перебороть, то станешь Мудрейшим. Если ты покажешься ему слабым, он просто уйдет, а если нет… Но ты не слабый, я знаю, ты справишься!

Он говорил мне еще много чего, видимо, боялся, что я не оценю подарок. А я был дико рад и в то же время напуган. Вечный страх… Каким образом я с ним справлюсь? Ведь я даже не знаю, какой он… Потом я благодарил Пуглю, и мы болтали о том о сем… Я все сидел, держа его подарок в руках, и страх загадочно мигал мне красным огоньком. Потом Пугля по обычаю пожелал мне неспокойной ночи, дружески хлопнул меня по плечу и исчез в вечерних сумерках.

Только тогда я наконец решился. Сжал страх покрепче, поднес к груди и дал ему привязаться к себе. Страх привязался. Между нами натянулась прочная нить. Я ожидал немедленно почувствовать разрывающую панику, холод в спине или что похуже… Но ужаса не было. Наоборот, по телу разлилась непривычная легкость. У нас не принято использовать слово «счастье» в повседневной жизни, даже радость – явление редкое, все это удел Мудрейших… Но в те минуты я ощущал такое блаженное тепло среди общей стужи планеты, такой бесшабашный прилив сил…

По дороге загремела жуть-телега. Какой-то страхолюдина крикнул с нее: «Эй, мелюзга! Держи свой страх в узде!» Это он мне: мой извечный страх в виде маленького паучка отлетел слишком далеко, пока я тут мечтал. Я подтянул его к себе за узду, обхватил двумя руками, всмотрелся в красный паучий глаз. Мне не было страшно. Тогда я поднес паука к лицу и потерся о его щетинку. Не страшно.

С оглушительным рыком прямо под мой забор выпрыгнул пес-страшила. Опять он здесь… Он бросался, выл, но меня даже не передернуло. Медленно, но верно я осознавал, что происходит.

Я больше ничего не боялся. Неужели это возможно? Да?! Я запрокинул голову, глядя в мутное небо, и засмеялся – так, как умеют только Мудрейшие. Это было прекрасно!

Тут в мое сознание ворвался крик соседки: «Мурашкин! Матери плохо опять!» Обычно подобные слова взрывались внутри меня приступом ужаса, и мой страх потерять ближних разбухал на всю катушку, а я стремительно мчался домой, дать маме таблетку…

Но не теперь. Я не двинулся. Я отчетливо понимал, что происходит, но страх за ближнего молчал. В глубине души я хотел рвать на себе волосы, но весь ужас из меня выбило напрочь. Я покачивался на заборе и безмятежно улыбался. В теле пело чувство грандиозной свободы и одна-единственная мысль, что теперь мне все по барабану.

А зачем бояться? Жизнь – всего лишь миг…

Соседка сначала смотрела на меня с недоумением, может, думала, что я не расслышал… А потом, видимо, все поняла. Она выпучила глаза и попятилась в темноту, глядя на меня, как на нового страшилу. И тут я ослепительно ясно осознал смысл одного из древних афоризмов: «Монстры не имеют страха».

Это осознание ударило меня наотмашь, и я с криком полетел на страхамни. Сердце тарабанило. Страх высоты…

На меня стремительной волной накатывали ощущения жизни – страх ранений от разбитых ладоней, страх пауков, сидящих в темноте, и… страх за ближнего. Я вскочил на ноги и пулей рванул в дом.

К маме! Таблетку! Запить! Быстро!

Руки у меня тряслись, а за спиной болтался огромный подарок Пугли. Это был страх потерять страх. Звучит смешно, но мне было не до смеха! Я так боялся снова впасть в это состояние полной безмятежности, так боялся!

Фобиарцы с первых дней жизни мечтают избавиться от всех страхов, а я был чудовищно рад, что теперь боюсь этой мечты. Я всегда ненавидел свои страхи, а этот страх я вдруг полюбил. И был ему благодарен. Любить свой страх – о, силы вселенские! Это было до боли странное чувство… И до слез живое… Страх – не кара небесная, он помогает жить, любить, ценить – вот что я тогда понял!

Но это уже не важно. Важно, что мама жива-здорова.

И, может быть, не только Мудрейшие бывают счастливыми?..

Одиночий Мурашкин, 15 лет

Дарья Потапова

16 лет. Живу в Москве, училась в 218-й школе, но в этом году перешла в лицей. Люблю изучать другие языки, потому что удовольствие мне приносит сам процесс. Еще мне нравится играть на гитаре, калимбе и укулеле. Вдобавок я коллекционирую случайно найденные красивые камни, рисую и, разумеется, придумываю и записываю свои истории. Благодаря увлечению писательством с раннего детства я уверена, что хочу стать сценаристом. Мечтаю сделать российский кинематограф таким же знаковым, как американский.

Подкроватный монстр

Маша открыла глаза. В комнате стояла кромешная тьма: ночь была безлунной, все небо затянуло облаками. От тишины звенело в ушах. И вдруг – шорох! Маша покрепче обняла любимую куклу. Все снова затихло. Но ненадолго: раздался скрежет. А за ним еще и еще. Маша задрожала. Сомнений не было: звук шел из-под кровати.

Маша затаила дыхание в надежде, что монстру надоест и он уйдет. Иногда это срабатывало. Но не сегодня. Скрежет становился все громче, все противнее. Когда к нему прибавилось тяжелое хрипящее дыхание, от которого воздух в комнате начал покрываться ледяной корочкой, Маша не выдержала и, соскочив с кровати, побежала к спальне родителей с криками: «Мама, папа, он снова пришел!» Монстр осторожно выглянул из-под кровати и широко улыбнулся.

На следующий день Маша медленно, но решительно подошла к кровати и, наклонившись, крикнула:

– Я больше не буду тебя бояться, я уже большая!

Монстр только тихо посмеялся над детской уверенностью и ночью, как ни в чем не бывало, стал пугать девочку. Сначала Маша, как обычно, молчала, а потом уверенно прошептала:

– Я тебя не боюсь, уходи!

Монстр слегка оторопел от такой смелости, но тут же пришел в себя и предпринял новую тактику. Темная, как ночь, рука с тощими скрюченными пальцами и когтями-иглами змеей скользнула на кровать и стала подбираться к Маше. Нужно было сбить с девчонки спесь, не дать ее смелости укорениться.

Приглушенный крик боли потонул в тишине. Монстр, жалобно подвывая, стал волочить ушибленную руку обратно под кровать.

– Не пугай меня больше, а то опять получишь. – Маша погрозила кулаком, вглядываясь в темноту.

Монстр почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, хотя боль уже утихла: кулачок Маши был слишком мал, чтобы нанести серьезный урон. Ее смелость ранила намного сильнее. Монстр понял – так же весело, как раньше, ему уже не будет.

С каждым днем Маша становилась заметно старше: понемногу начала читать энциклопедии, которые вскоре полностью вытеснили книги со сказками, одну за другой убрала надоевшие игрушки в ящик, так что на виду в конечном счете осталась только ее верная кукла-хранительница, и заполнила освободившееся место коробками с бисером, разноцветными ручками, альбомами для рисования, упаковками цветной бумаги, которые пустели невообразимо быстро, и еще великим множеством других материалов для поделок.

Монстр чувствовал себя неуютно и чуждо в поскучневшей комнате. Он то и дело уходил мыслями в прошлое, к беспорядку из кубиков и плюшевых зверей, к выдуманным играм Маши, за которыми ему удавалось незаметно наблюдать в течение дня. В голову невольно лезли тоскливые воспоминания об испуганном визге девочки, ее напуганном шепоте, бегстве ко взрослым в поисках защиты. Конечно, монстру все еще удавалось иногда пугать Машу: во время гроз и после того, как она втайне от родителей смотрела ужастики. Но это был позорный успех, после которого ощущалось не удовлетворение, а стыд. От этих мыслей его отрывал детский плач, появившийся однажды в квартире и звучавший в ней теперь каждый божий день, иногда без перерыва. В тот день, когда монстр услышал крики впервые, Маша почти не появлялась в комнате. Целых две недели она проводила все свободное время снаружи. А потом вдруг, наоборот, стала почти безвылазно сидеть в комнате. Ее непривычно хмурый вид озадачил монстра, и он время от времени скребся, хрипел и шуршал, чтобы расшевелить девочку.

В один день Маша вдруг села на пол лицом к кровати и с горечью сказала:

– Я знаю, ты все еще там. Выходи и забери меня.

Монстр оцепенел: ни один из детей, к которым он был приставлен раньше, не говорил ничего подобного, тем более таким странным, чересчур взрослым тоном. Маша выглядела подавленно и печально. Было очень непривычно смотреть на нее такую, ведь раньше не проходило и дня без ее по-детски счастливой, наивной улыбки. Монстру захотелось обнять несчастную малышку, но он не был способен полностью выбраться из-под кровати. Подумав немного, он высунул свою длинную скрюченную руку и осторожно погладил Машу по головке. Девочка вздрогнула, но не отшатнулась. Обрадованный, монстр ласково взял ее руку в свою, аккуратно сжав. Маша обхватила его ладонь своей и прижала к себе.

Они не знали, как долго просидели в такой позе, неподвижно и молча. Наконец Маша отпустила руку монстра. Однако он не спешил убирать ее. Указав на девочку, он жестом попросил ее рассказать, что случилось. Вздохнув, Маша пожаловалась:

– После того как родился мой брат, родители совсем перестали обращать на меня внимание. Кажется, я им больше не нужна…

Монстр покачал пальцем, возражая.

– С чего ты взял? Ты же ничего не видел! Они теперь возятся только с ним, а про меня забыли. – Маша вздохнула.

Монстр задумался. Он знал, что сказать, но не знал как, и это разрывало его изнутри. От бессилия он зарычал, отчего девочка сжалась. Взяв себя в руки, монстр огляделся. Заметив часы на стене, он указал на них. Маша удивилась и попыталась угадать:

– Вечер?

Монстр покачал пальцем.

– Час? Часы? Стрелки?

Монстр замахал всей кистью, пытаясь заставить ее думать в другом направлении.

– Время? – наконец догадалась Маша.

Монстр поднял большой палец вверх.

– Я не понимаю…

Монстр указал на дверь.

– Ты про родителей? – Снова большой палец вверх. – Им нужно время?

Монстр радостно щелкнул пальцами.

– То есть ты думаешь, что они все еще меня любят? Но откуда ты знаешь?

Монстр указал на кровать, затем выпрямил пять пальцев, а после показал «ноль» всей кистью.

– Тебе пятьдесят лет? – удивилась девочка.

Вообще-то монстру было пятьсот, но он решил лишний раз не путать девочку количеством нулей, так что просто выставил палец вверх.

– Тогда ты и правда должен много знать. – В голосе Маши было слышно почтение. – Ладно, наверное, им и правда сейчас непросто: Павлик кричит днем и ночью… Подожду еще немного, когда он чуть-чуть подрастет и поймет, что вниманием родителей нужно делиться.

Монстр снова погладил Машу по головке. Девочка улыбнулась и обняла его руку.

– Спасибо тебе.

Монстр надеялся дождаться развязки истории и, если нужно, еще немного поддержать Машу. Но начальство решило иначе. На следующий день монстру поступило сообщение о переводе к другому ребенку, помладше. Как бы ни хотелось остаться, ослушаться было нельзя.

Жизнь монстра снова заиграла яркими красками: детский визг, воображаемые игры и даже кошка, которую можно было пугать в любое время, если вдруг станет скучно. Но мысли о Маше никак не отступали, мешая наслаждаться новой работой. Из-за этого несколько лет с новым мальчиком, то ли Витей, то ли Митей, пролетели быстро. Только получив очередное сообщение о переводе, монстр осознал, как много времени прошло. Он твердо решил, что пора перестать вспоминать о Маше.

В первую же ночь монстр решил пугать, не сдерживаясь, чтобы поскорее отвлечься. Мальчик с криками выбежал из комнаты и скоро вернулся с провожатой.

– Не бойся, Павлик, он тебя не тронет.

Монстр замер: голос показался ему знакомым. Он хорошо видел в темноте, поэтому, приглядевшись, узнал свою Машу.

– Иди пока, выпей водички и успокойся. А я прогоню монстра.

Павлик послушно вышел, а Маша присела на корточки. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла подобрать слов. Тогда монстр, учащенно дыша, вытянул руку и погладил Машу по голове.

– Ты был прав, – прошептала она, обнимая его руку, – все у нас наладилось.

Летисия Лоуренсо да Сильва

15 лет. Живу в городе Тулуне Иркутской области. Писательство – мое основное хобби, с которым я планирую связать свою дальнейшую жизнь. Помимо этого, я увлекаюсь чтением и анализом литературы, немного рисую и учусь играть на гитаре. Меня привлекает творчество в любом своем проявлении, и я хочу прикасаться к нему не только как потребитель, но и как творец. Есть много книг, которые смогли задеть что-то внутри меня, но я хотела бы выделить четыре произведения: «Кэрри» Стивена Кинга, «Призраки» Чака Паланика, «Заводной Апельсин» Энтони Берджесса и, конечно же, «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл.

Мир под лапой

Шел четвертый год со Дня Великого Переворота. Осень, последние числа сентября. Небо, все еще мрачное и плотно затянутое темными тучами, такими же темными, как и наступившая эпоха. Вся жизнь теперь проходит в ожидании грозы, и, увы, не в виде дождя или молний, а в облике острых когтей и разрывающего душу «мяу».

Идя на работу в офис, Алекс старался не думать об окружающем его мире, так как эти мысли зажигали в его сердце противоречивый огонек жажды справедливости. Будь он чуть смелее, чуть отважней или чуть глупее, он бы вступил в ряды анархистов, стал главным предводителем революции, но он лишь работник офиса, желающий простого спокойствия. Он долгое время пытался обрести его в Новом Пушистом Мире, в эпоху мягколапых, но самые разнообразные чувства терзали его душу, начиная со светлой ностальгии по минувшим светлым дням и заканчивая обидой и злобой на всех вокруг: на власть, главные должности которой теперь по большей части занимают коты, а остальные – люди, являющиеся приспешниками кошачьего режима; на злую судьбу и ее невероятные повороты, которые раньше можно было вообразить лишь в антиутопиях; на тех безмозглых людей и их подпольные опыты над кошками. О, на них он злился в особенности. Они разработали особую вакцину, вводили ее котам, и именно из-за нее в маленьких мозгах пушистиков начало вырабатываться некое вещество, от которого животные извилины становились уж больно похожими на человеческие. Коты стали думать как люди и, следует догадаться, нашли способ перехватить власть путем восстания. Все это сотворила нелегальная корпорация, которая теперь стала коммерческим монстром и одной из частей двигателя современной цивилизации. Они ставили опыты над множеством котов, и того количества хватило, чтобы поработить мир…

Молодой работник едва успел вбежать в лифт, прежде чем он закроется. Он очень торопился передать боссу папку с бумагами, ибо задолжал это дело уже на два дня, что чревато выговором. Пока лифт продвигался вверх по небоскребу, мысли из головы временно исчезли, а как только двери распахнулись, парень, обуреваемый беспокойством, поспешил в нужный кабинет.

Он остановился перед прозрачной дверью, провел рукой по волосам, приглаживая их, и только потом набрался смелости постучаться.

– Войдите!

Молодой человек робко зашел в помещение и тут же виновато потупил глаза, встречая неодобрительный взгляд, как всегда пронизывающий до каждой косточки.

– Малыш Алекс наконец соизволил выполнить рабочий долг! Ты же не рассчитываешь на премию в этом месяце, да? В твоем положении даже думать об этом было бы глупо.

Раздалось сардоническое хихиканье, такое противное, что от него передергивало. Кто бы мог подумать, что прогресс дойдет до того, что эти ошейники на кошках смогут с точностью переводить их речь и даже воспроизводить таким образом смех. Их голоса были выше, почти как у детей, но отличались особой четкостью, у каждого был свой тембр, и это сходство с людьми пугало.

Мистер Маффин был крупным котом породы рэгдолл, белый с коричневыми пятнами по телу и «шторками» на лбу, а также имел черный хвост. Голубые глаза его были красивы, но их взгляд заставлял чувствовать себя так некомфортно, что нередко на лице выступала испарина от волнения. Он был боссом конторы на тридцать втором этаже, в которой Алекс и работал. Разве когда-то он представлял, что в один прекрасный день все изменится и его злобным боссом станет не ворчливый дядя в пиджаке и галстуке, а котик, чей пушистый зад будет просиживать место в кожаном кресле?

– Сегодня среда, помнишь об этом? День, в который…

– День Великого Переворота. Помню, мистер Маффин.

– В три часа спускаемся вниз для пения гимна. Будь добр прийти, Алекс, а то, я слышал, что ты перестал посещать Кошачьи Часы.

Внутри все оборвалось и заледенело от ужаса.

Молодой человек насторожено поднял глаза на босса, чья наглая морда выражала недобрые мысли этой пушистой головушки. Он изо всех сил попытался скрыть испуг в собственных глазах и сделать как можно более непринужденный вид, успокоить голос, дабы дрожь не выдала его.

– Простите, мистер Маффин. Я так заработался, что совершенно забыл о Кошачьем Часе и…

– Можешь не врать. – Даже через механический переводчик в этих словах слышался ледяной укор. – Я отсюда твое дыхание чувствую. Думаешь, я не знаю?

И в этот момент Алекс был готов умереть на месте, уже представляя, как в кабинет врывается КОТОлиция и вяжет его, и…

– Просто заканчивай запираться в туалете, ладно? Кабинка не место для сна и прогулов, друг мой.

Алекс с облегчением выдохнул.

– Да, мистер Маффин, извините. Больше не повторится.

– Очень уж на это надеюсь.

Дверь в кабинет открылась, и Алекс дернулся, думая, что за ним и вправду пришли, но это оказалась лишь секретарша, несущая мисочку с молоком.

– Ваше парное молоко, мистер Маффин. Приятного аппетита.

Белокурая девушка очаровательно улыбнулась и поспешила выйти из помещения. Котик проводил ее долгим немигающим взглядом.

– Эх, какая женщина… – Он вдруг опомнился и перевел уже суровый взгляд на парня. – А ты… Твой напарник станет работником месяца уже в четвертый раз. Имей в виду, что его могут скоро повысить и перевести на этаж выше, а к тебе приставят другого.

– Я знаю. Мне нравится Пушистик, и я правда постараюсь брать с него пример. – Услужливым тоном парень сказал то, что всегда крутит в своей голове на случай подобной отмазки.

Впрочем, это даже было почти правдой, так как ему и впрямь нравился его коллега.

– Вот-вот. Если хочешь, то старайся. Без напарника будет сложно, а с кем-то неподходящим – еще сложнее. Посмотри хоть на них.

Алекс глянул на стену, на которой висело три портрета. На одном из них была изображена кошка, невероятно похожая на Маффина, но отличал ее от него лишь шрам на левом глазу. Это была Великая Баффи – та самая кошка, которая возглавила движение кошачьей революции и впоследствии стала первым президентом кошачьей эпохи. Под ее портретами два других. То были кошки, сестры, полосатая и черная, с говорящими именами – Полосатка и Чернота. Полосатка – нынешний, второй президент Нового Пушистого Мира, Чернота – ее правая лапа, советчик, а также заместитель. Эти двое смогли поставить мир на ноги, более или менее привести его в норму. Они прочно держали власть в когтях, умело управляли всеми государственными делами, но… Становилось понятно, что режим, который они создают, уж больно напоминает начало тоталитаризма, но говорить об этом вслух опасно – вольнодумие пресекается.

– В одиночку всегда труднее… – Кот потупил взгляд, думая о чем-то. Не отрывая глаз от своей миски с молоком, он сказал: – Иди работай, Алекс. И смотри, не опаздывай.

Парень коротко кивнул и тихо выскользнул из кабинета. Он глубоко вздохнул, немного пришел в себя и пошел к своему рабочему месту. Теперь коты работают вместе с людьми, все верно. Коты стоят в управлении, все время находятся рядом с человеком, имеют равные с ним права – даже чуть больше, и многие из этих мурчащих ребят действительно милые, но есть и такие, которые считают своим главным долгом службу кошачьей партии, именно поэтому не пренебрегут возможностью показать свою верность. Нельзя сказать, что среди людей таких нет – есть, и примерно столько же, сколько таких котов. Доверять теперь никому нельзя, ведь однажды ты можешь проснуться, а в дверь уже ломятся, потому что кто-то донес на тебя за твои «неправильные» мысли. Самым подозрительным в этом плане являлся один серый косматый кот, который работал в одном офисе с Алексом. Именно он сейчас провожает его подозрительным пристальным взглядом со своего рабочего места.

Парень, как всегда, сделал вид, что не замечает его, но сердце предательски быстро колотилось.

Кабинет Алекса представлял собой небольшое помещение с прозрачными дверями, внутри которого было два рабочих места. За одним из таких сидел бежевый сфинкс, чья мордочка опять исказилась в гримасе растерянности.

– Алекс, наконец-то! Я опять что-то не то нажал, и тут вылезла эта штука, и я не могу ее убрать! Незадачливый работник подошел к своему не более умелому напарнику и другу по совместительству, чтобы исправить дело. Это происходит постоянно, несколько раз в день, и именно эти казусы с компьютером лысого котика их и сблизили.

– Пушистик, это просто парадокс, что ты с такими умениями идешь на повышение.

– Когда-нибудь я точно нажму на что-то, из-за чего меня уволят… Я говорил, что моя далекая прабабка была родом из Египта? Там кошкам поклонялись, а теперь нас заставляют работать. Мои предки были бы разочарованы.

– Говори потише. Меня и так уже поймали на пропуске той среды.

– Да ну! – Сфинкс обеспокоенно распахнул глаза и снизил голос до громкого шепота. – Босс сказал?

– Да. Думаю, это Клубок донес. Я ему точно не нравлюсь, по глазам вижу, что он мне не доверяет. Постоянно следит за мной. Точно говорю – он из этих. – Немного помолчав, Алекс добавил: – Ты тоже будь поосторожней. Такие, как он, и котов не пощадят, тут же сдадут.

Пушистик удрученно вздохнул и вновь начал набивать лапками по клавиатуре.

– Самое настоящее проклятье – думать как люди…

Ульяна Бацких

15 лет. Живет в Первомайском – небольшом поселке в Тамбовской области. Хобби – писательство и чтение. Готова вечно перечитывать книги Фредрика Бакмана: он пишет по-настоящему трогательные рассказы об обычных людях с их проблемами, радостями и печалями. Оканчивает школу через два года, хочет стать инженером-строителем.

Как я нашел машину времени

Больше всего в своей жизни Витька любил приключения. И не важно, какие именно были эти приключения: втайне от мамы сходить с соседскими мальчишками на речку, наловить в банку кузнечиков и принести их домой, чтобы посмотреть, чем они занимаются в повседневной жизни, или запустить с папой огромного, ярко раскрашенного воздушного змея, которого мастерили всей семьей. Поэтому когда Витькина бабушка Римма Константиновна, улыбаясь и хитро щуря глаза, сказала, что у нее есть машина времени, мальчик твердо решил, что ему непременно надо на нее взглянуть. Ведь бабушка врать не будет, а значит, в ее доме, деревянном, низеньком, с резными наличниками, потемневшими от времени, стоит настоящая, всамделишная машина времени! О работе такого хитрого прибора Витька, честно сказать, знал мало: пару раз видел в научно-фантастических журналах картинки с учеными, стоящими около громадных, похожих на печки устройств с многочисленными лампочками, сверкающими разными цветами, да и все.

Когда Римма Константиновна открыла дверь внуку, прилагающему все силы, чтобы принять серьезный вид ради столь важного дела, и повела его не в тайную комнату, предназначенную для хранения машины времени, а в спальню с полинявшими старыми диванчиками и столь же старым столом, с которого уже слезла краска, Витька насторожился и спросил:

– Бабушка, а ты уверена, что у тебя есть машина времени?

Мальчик покрутился вокруг своей оси, упорно пытаясь разглядеть в знакомой комнате что-то новое. Безрезультатно! Все оставалось прежним: кровать с деревянной, грубо вытесанной спинкой, часы с кукушкой, переставшей петь уже давным-давно, висящий на стене ковер с хитрым узором.

– Уверена, Вить, уверена, – ответила Римма Константиновна, кряхтя, села на диван и взяла с низкого столика, балансирующего на трех ножках, увесистую книгу в истрепавшемся от времени кожаном переплете. – А ты сомневаешься во мне, да?

– Ну… Машина времени большая, а у тебя тут такую громадину даже спрятать негде.

Мальчик, разочарованно вздохнув, запрыгнул на диван, протестующе скрипнувший от резких движений, и уселся рядом с бабушкой.

– А тебе прямо все вынь да положь? Вот молодежь пошла! – Бабушка Римма усмехнулась и покачала головой. – Давай так: я тебе кое-что показываю, а ты решаешь, понял ли, в чем хитрость машины времени.

– Ладно, – протянул Витька, откинувшись на спинку дивана и подняв прищуренные глаза на бабушку.

Римма Константиновна, улыбнувшись непоседливому внуку (что взять с десятилетнего мальчишки?), открыла альбом, лежащий у нее на коленях. Пролистав несколько пожелтевших от времени страниц, указала на фотографию маленькой девочки:

– Это я в детстве. Совсем маленькой тогда была, даже младше тебя. – Бабушка посмотрела на Витьку, который заметно оживился и с неподдельным интересом заглядывал в альбом. – Помню, как мы с родителями собирались в город, чтобы сделать фотографию в специальном ателье. В те времена это было дорогим удовольствием. Денег у всех было мало, но мама каким-то чудом купила мне новые ботиночки, белые, блестящие, с ремешком на щиколотке и голубым бантиком на носочке. Они мне невероятно нравились: раньше у меня были только грубые, темные башмаки, которые я донашивала за старшими сестрами и братьями, а тут – такое! Я, как принцесса из сказки, была в нарядном платье, сшитом бабушкой специально для такого важного повода, и в тех самых ботиночках. Я собой налюбоваться не могла: ходила мимо зеркала и думала о том, что не похожа я на себя неопрятную и чумазую от вечной беготни по деревне. Потом мама устала, оттого что я кручусь у нее под ногами и мешаю собираться, и отправила меня на улицу. А день был просто загляденье! Летний, жаркий, немного душный день, оттого что всю неделю, не переставая, шли дожди, наполненный пением птиц и радостными вскриками ребят и девчонок, резвящихся на речке. Мне так захотелось к ним пойти! Пусть не поиграть, просто поздороваться и похвастаться, что я, мол, еду в фотоателье, как важная особа. От нашего дома до речки было рукой подать: я бы сбегала быстро, и мама даже не заметила бы. Решила я пойти к речке самой короткой дорогой, проходившей через заросшие поля и огороды. Да тут и появилась проблема: забежала я в эти огороды, а земля там сырая, вязкая, после дождей она высохнуть не успела. Когда выбежала на дорогу, обнаружила, что одного моего ботиночка нет: потеряла, когда шла. И где именно? Ведь по всему огороду прошлась, пока пыталась найти дорогу. Мне тогда стало так обидно, но больше даже не за то, что потеряла ботинок, а за то, что ругаться будут. Мама-то на них деньги копила. Поэтому я сняла вторую туфельку, бросила ее куда-то в высокую траву (вдруг не заметят моей пропажи!) и пошла к дому. Мама, конечно же, все заметила, но ничего не сказала, только вздохнула глубоко и повезла меня в город на фотографию в старых башмаках… Витька рассмеялся:

– Да как же ты так сделать могла? Нужно было второй оставлять. Может, не заметили бы, что первый пропал.

– Ну, – улыбнулась Римма Константиновна, потрепав внука по голове, – я тогда не так размышляла. Но благодарю за высказанное мнение! Я учту. Вдруг опять ботиночки потеряю.

Бабушка Римма снова пролистала несколько страниц альбома и остановилась на другой фотографии: там уже было намного больше людей, все они сидели на лавках, составленных полукругом, и смотрели прямо в камеру.

– А вот здесь я уже намного старше: окончила школу, отучилась девять классов, хотя почти все в нашей деревне обычно переставали заниматься учебой после пяти-шести классов и начинали больше помогать по хозяйству родителям, искать работу. А я очень уж любила получать знания: и арифметикой занималась, и историей, и русским языком. Когда нам сказали, что из города приедет фотограф, все невероятно обрадовались. Помню, как я перед этим событием всю ночь перекраивала свою старую одежду для того, чтобы она на мне смотрелась лучше, наряднее. Взяла я тогда у бабушки швейную машинку и начала трудиться. Из бесформенного, длинного сарафана получилось красивое платье до колена, с воротничком и рукавами-фонариками. Пришла в школу, и все девчонки мне завидовали. В то время такое модно было носить, но стоили обновки дорого – не все могли себе позволить. Мне даже городской фотограф сделал комплимент, представляешь? Сказал, что я красиво получаюсь в кадре, – вспоминала Римма Константиновна. – Были же времена… А потом, Вить, началась война. Тяжелые это были годы. Тогда уже о платьях и фотографах не мечталось.

Бабушка Римма повернулась и посмотрела на внезапно замолчавшего Витьку, который задумчиво водил пальцами по поверхностям фотографий в альбоме, а потом проговорила:

– Ну, чего ты? У меня еще истории есть, они самые разные: и грустные, и веселые.

Римма Константиновна открыла следующий альбомный разворот и указала внуку на фотографию: там, на фоне многочисленных железных кроватей, составленных у стен с осыпающейся штукатуркой, замерло множество людей. Кто-то был одет в длинные белоснежные халаты врачей, кто-то – в накрахмаленные передники и косынки медсестер, а кто-то – в поварские халаты с закатанными рукавами.

– Ты была санитаркой? – уточнил у бабушки Витька, подняв голову и вглядевшись в ее глаза.

Римма Константиновна заливисто рассмеялась, словно не вспоминала переживания и страхи прошлого.

– Куда мне! Я до дрожи в руках боялась навредить раненому. Но на войне каждые рабочие руки на счету, поэтому я стала служить кухаркой в госпитале. Работы было много: кормить нужно было и врачей, и медсестер, и солдат. Мы справлялись. Иногда даже служивые помогали в меру своих возможностей. Так, однажды мне парень помог донести короб с овощами до кухни. И зачем, спрашивается, мучился, если у него ранение было? Потом оказалось, что понравилась я ему, решил познакомиться, – вспоминала, мягко улыбаясь, Римма Константиновна. – Начал он приходить на кухню и говорить со мной обо всем. Санитарки ругались страшно за нарушение режима, а он цветы полевые мне приносил. Потом выписался, уехал дальше службу нести. Ты не представляешь, как я тогда расстроилась: ходила больше двух недель как в воду опущенная. Дальше жизнь стала прежней, забот прибавилось, и перестала я так часто думать об этом солдате. Но не забыла и, когда война закончилась, встретила его снова. Судьба, я считаю, не иначе! Это твой дедушка был, Вить, – добавила бабушка Римма, чтобы мальчик смог придать эфемерному образу незнакомого парнишки родные черты, видимые только в раннем детстве, но хранимые в памяти до сих пор.

– Ну, что? – Старушка захлопнула альбом и водрузила его на подлокотник дивана, обратившись к Витьке. – Хочешь еще на машину времени посмотреть?

– Можно все-таки? – просиял мальчишка, улыбнувшись.

Римма Константиновна глубоко вздохнула и слегка усмехнулась, посмотрев на внука с высоты прожитых лет:

– Знаешь, я тут подумала… Ее в порядок привести надо, рано тебе еще смотреть. Беги вон, поиграй с ребятами, а я пирожков напеку.

Витька, уже расстроившийся оттого, что не увидит чудесный прибор, приободрился, как только услышал о бабушкиной затее, и выбежал на улицу, напоследок крикнув о том, что еще вернется. А Римма Константиновна осталась в доме наедине с прожитыми ею годами, наполненными событиями, постоянно отзывающимися в душе и просящими вспоминать их хоть иногда и переноситься в ту пору.

Спустя тридцать лет, разбирая бабушкины вещи, Виктор нашел тот самый альбом, заботливо оставленный Риммой Константиновной на трехногом столике возле дивана. Открыв его первый разворот, мужчина увидел знакомые детские глаза и наконец-то понял, как работает загадочная машина времени.

Татьяна Тикунова

Родилась в 1984 году в г. Рыбинске Ярославской области. Окончила юридический факультет ЯрГУ имени П. Г. Демидова, факультет журналистики СПбГУ с отличием.

Публиковалась в литературных журналах «Причал», «День и ночь», сборниках «Рыбинск. 950 лет» и «О бабушках и дедушках» проекта «Народная книга» издательства «АСТ».

Дважды лауреат Всероссийского молодежного литературного конкурса имени А. Л. Чижевского в номинации «Малая проза» (2021, 2023).

Финалист Всероссийского литературного фестиваля имени Л. И. Ошанина (2022, 2023).

Выпустила дебютный сборник эссе и зарисовок из жизни «О героях и людях» (2021).

Живет в Санкт-Петербурге.

Муж на час

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

О нас и о тех, кто рядом с нами. О том, что внутри и вокруг.

Дверь открыла невысокая худенькая девчонка, взъерошенная, как воробушек. Большие прозрачно-голубые глаза смотрели испуганно и вместе с тем доверчиво.

– Ой, вы с фирмы? Проходите, пожалуйста.

Стас хмыкнул: «С фирмы, с фирмы…», медленно вытер ноги о пыльный коврик и прошел в прихожую. Голова гудела, как сто осиных гнезд, во рту пустыня: вчера с Михой до трех сидели, перетирали за жизнь, – блин, если бы не на мели был, ни на какой заказ сегодня не поехал. «Ну ничего, сейчас быстро тут все сделаю – и пивком холодненьким лечиться…»

* * *

– Так, ну что у тебя?

– Да вот по мелочи: кран капает, полочки повесить и лампочку еще поменять. Я бы сама, но она почему-то не выкручивается… – «Воробушек», смутившись, виновато улыбнулась.

Стас огляделся. Опытный глаз не обманешь: тут бы нормальный ремонт не помешал, а не «по мелочи». Обои новые поклеить, ламинат постелить, заменить двери… А то на скотче да на соплях все. Хозяйка, будто прочтя его мысли, стала оправдываться:

– Квартира, конечно, маленькая, но зато своя, делай что хочешь, никто не запретит. Хоть танцуй, хоть песни пой, но это я так, к слову, у меня голоса нет… Мне она после бабушки досталась, недавно… Я сама в детдоме росла, родители умерли. Вот, живу, осваиваюсь…

– Понятно. А парень твой что, не помогает?

Девчонка еще больше смутилась, даже покраснела.

– Он работает, далеко, в другом городе, и редко видимся, и вообще, но он хороший…

Знаем, знаем эти истории. Нет у тебя, скорее всего, никакого парня. Одна-сама в жизни барахтаешься, сколько таких видел… Ну да ладно, не мое дело, заказ выполнил, деньги получил – и досвидос. Хотя девка ничего такая, глаза красивые, и фигура…

– Звать-то тебя как?

– Аня. А вас?

– Стас. Ань, водички попить нальешь?

– Ой, да, конечно, пойдемте на кухню… Там и кран как раз. Замучил он меня, вот вашу фирму в интернете и нашла…

После нескольких глотков полегчало. Не пиво, конечно, но жить можно. Стас даже чуть повеселел.

– С краном понятно, а лампочка где?

– В комнате, в люстре, я покажу…

– Пошли. Табуреточку захвати только.

Позднесоветская люстра преподнесла сюрприз. Лампочка и правда сидела крепко – ни туда, ни сюда.

– О, да она у тебя против резьбы закручена…

Аня опять смутилась, не зная, что сказать, и тут Стасу почему-то стало ее жалко. Он и сам не понял, как и почему. Просто вдруг кольнула какая-то странная нежность к этому «воробушку», такому несуразному, одинокому… Стас поспешил заговорить:

– Ну, рассказывай что-нибудь, так работать веселее.

– Ой, да у меня ничего интересного, все как у всех: учеба, работа… Лучше вы что-нибудь расскажите. Вы мужем… то есть мастером на час давно работаете?

– С пятого класса.

– Это как?

– А так. Отец нас с мамкой бросил, вот и пришлось самому по хозяйству. Некому было помогать, родных нет, соседей просить стыдно.

– Понимаю… Я тоже ведь…

– Ну а потом школу закончил, армия, завод, потом сократили, мать умерла… С другом бизнес хотели делать – не зашло, по конторам всяким работал, в итоге эту нашел. А что – руки есть, голова вроде тоже («Не болела б еще», – подумал, но не сказал. Незачем про это девчонке. И так перегарищем надышал…).

Лампочка наконец поддалась. С краном оказалось сложнее – пришлось идти в магазин за новым. Аня охотно составила компанию. Пробираясь вечерними дворами к хозяйственному, Стас, сам не ожидая, приоткрывал «секреты фирмы» и свои собственные:

– У нас обычно, если в магазин надо сходить, то это для клиента платно. Бывает, знаешь, приезжают некоторые к бабушкам и начинают их разводить: ой, тут то не то, это не это, давай, бабка, в магаз схожу. А им куда деваться – поохают и платят. Я так не делаю никогда – не могу. И с тебя денег за то, что пошли сейчас, не возьму…

– Спасибо…

– Я раньше в другой фирме работал, там построже было и мастера такой фигней не занимались. Почему ушел? Ну, случай один неприятный был: дали мне заказ по ремонту, а мне уезжать надо было, короче, по делам, и я этому говорю: давай вернусь и доделаю. Он вроде как согласился, а потом жалобу накатал, меня и уволили. Вот устроился сюда. Тут попроще: не хочешь заказ – не берешь, сам себе хозяин.

– Ой, а ко мне на днях из ЖЭКа один приходил, счетчики на газ предлагал за пять тысяч поставить. Я говорю, нет у меня пяти тысяч, он и ушел… У меня в самом деле не было. Счетчики эти правда столько стоят?

В голубой глубине прозрачных глаз – детская открытость. Такую обмануть – раз плюнуть. Удивительная девчонка. И остались же еще в наше время…

– Неправда. Тоже разводила был. Хорошо, что не повелась.

Обгоняли прохожие, спеша по домам после рабочего дня. Стасу подумалось, что и его мог бы кто-то ждать, подогревать ужин, наливать чай, спрашивать, как дела… Мог бы… А вдруг еще может? У всех друганов – давно семьи, дети. А у него – каждый вечер пиво из «КБ» по акции, танчики да 150 каналов цифрового ТВ…

– А я не женат и детей нет, – вырвалось как-то само собой, случайно и глупо.

Аня промолчала. «Во дурак, на фига ляпнул?» – ругал себя Стас по пути из магазина, но тут уж ругай не ругай, а слово не воробей… «Воробей»… Идет вот рядом, нахохлившись, смотрит на мир своими огромными глазищами. Полчаса назад и знать о ней не знал, а сейчас важно – что про него, Стаса, думает?

До дома дошли в неловком молчании. Стас быстро закончил дела, получил оплату и собрался уже уходить, как вдруг Аня предложила:

– А может, чаю попьете? У меня овсяное печенье есть… И лимон купила вчера.

– Ну, раз лимон… – заулыбался Стас.

На душе стало празднично, пива расхотелось, хотя голова по-прежнему болела.

На плите мирно закипал, постукивая крышкой, старенький цветастый чайник. Тикали настенные часы, отмеряя невозвратное время. В этих звуках слышалось родное, уютное, давно забытое…

– А у нас такой же чайник был… – вспомнил Стас. – И так же на кухне сидели с матерью, ждали, когда закипит…

«Воробушек», ты же теперь все, все про меня знаешь…

Прощаясь, Стас почему-то не решился попросить ее номер – оставил свой:

– Ты это… Если что нужно будет, звони, я сделаю все…

Потом три дня ругал себя последними словами за трусость. Адрес Ани быстро забылся, затерялся среди окраинных многоэтажек, а телефон можно было, конечно, узнать через фирму, хоть им и запрещается, но тут навалились дела, заказы, Миха позвал на рыбалку… На четвертый день Стас успокоился. Встреча с «воробушком» вытеснялась из памяти круговертью будней, таяла, превращалась в дымку – как не бывало. А может, и впрямь не бывало?..

* * *

Спустя две недели тренькнуло сообщение. Стас еле-еле открыл глаза, долго шарил рукой по кровати в поисках мобильника. Голова гудела, как сто осиных гнезд. Наконец нашел, читал с трудом, буквы расплывались: «Здравствуйте, Стас, это Аня. Мне очень-очень нужна ваша помощь – карниз упал, а еще я купила лимон. Пожалуйста, приезжайте».

Стас ничего не соображал. Аня? Карниз? Лимон? Вчера, кажется, слишком хорошо посидели. Куда там еще ехать, а главное, зачем? Не попадая пальцами по буквам, написал: «Заанячт», нажал отправку и удалил номер. Потом бросил телефон на пол и, как в болото, провалился в вязкий похмельный сон.

Ольга Кузьмина

Кандидат исторических наук, фольклорист, педагог, писатель.

В 2022 году вошла в шортлист премии «Интерпресскон» с рассказом «Демиург из валенка» (второе место) и в лонг-лист литературного конкурса «Книгуру» с романом «Бродяги»; заняла второе место на литературном конкурсе памяти М. Успенского.

В 2023 году победила на конкурсе «Это факт» («ЛитРес») в номинации «История» с научнопопулярной книгой «Подменыши. Украденные жизни» (готовится к выходу в издательстве «Перископ-Волга»). Вошла в лонг-лист конкурса «Кислород».

Щенок дикой охоты

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Щенок был белоснежный, с такими рыжими ушами, что они казались красными. Он возился в грязи возле тростниковой подстилки, на которой лежала ощенившаяся ночью Дина.

– Что же ты? – упрекнул собаку Мартин, подсовывая щенка к двум собратьям. – Он ведь голодный.

Дина слабо махнула хвостом. Она часто дышала, в уголках глаз запеклись бурые корочки.

– Попить ей надо. – Мать плеснула в миску парного молока. Выпрямилась, потирая поясницу, и замерла, разглядывая третьего щенка.

– Красивый, правда? – Мартин пальцем погладил шелковистую белую мордочку. – Смотри, у него глаза открылись!

– Иванова ночь! – Мать стянула у горла вязаную шаль. Начинающийся день обещал быть теплым, но ее сотрясала дрожь. – Опять…

Она закашлялась – сухо, надрывно, зажимая рот ладонью. Согнувшись, вышла из хлева. Мартин беспомощно посмотрел ей вслед. Дина заскулила. Мартин окунул палец в молоко, поднес к ее носу. Собака вздохнула и закрыла глаза. Два серых щенка пищали, тыкаясь незрячими мордочками в тощие соски. Белый щенок приподнялся на дрожащих передних лапках, ухватил палец Мартина и принялся сосать.

Бриджит стояла, прислонившись к нагретой стене хлева. Подойник она поставила на землю, чтобы не расплескать молоко. Проклятый кашель, все нутро отбил до крови. Что будет с Мартином, когда она умрет? Соседи и так на него косятся, а теперь еще этот щенок…

– Мама! – Из двери выглянул Мартин. Одной рукой он вытирал слезы, другой – скрюченной – неловко прижимал к себе белого щенка. – Дина умерла…

Бриджит подняла глаза на своего единственного сына. Худой, кривобокий, голова едва держится на тощенькой шее. Не ребенок – надломленный стебель чертополоха.

– Дина была уже старая, сынок. – Она сглотнула солоноватую слюну. – А щенки?

– Они не пьют козье молоко. Только этот. – Мартин погладил белого малыша. – Я его с пальца покормил, но у него задние лапки не шевелятся. Отчего это, мама?

«Что вам нужно от меня? – бессильно подумала Бриджит. – За что вы меня мучаете? Ведь двадцать лет прошло!»

Каким жарким было то лето. С душными, грозовыми ночами. На холме в разрушенном форте фейри отцветала бузина. Все дети знали: кто встанет под куст бузины на Иванову ночь, тот увидит короля Добрых соседей. Бриджит поспорила с соседским Патриком, кто из них не струсит пойти туда ночью. Патрика вовремя поймала мать. Бриджит отыскали только утром – спящую на склоне холма.

Родители потом год следили за ней. Бриджит на всю жизнь запомнила взгляды исподтишка – испуганные, недоверчивые. Теперь люди так же смотрят на ее сына. Неужели она чем-то обидела Добрых соседей? Сколько лет она задает вопросы в пустоту. Никто ей не отвечает – ни Бог, ни Они. – Что ж, – Бриджит вздохнула, – бери щенка в дом. Бог даст, вылечим.

* * *

Лопаты с чавканьем поддевают сырую землю, бросают на дерн, уложенный на крышку гроба. Середина декабря, а снега еще ни разу не было. Мартин переступил окоченевшими ногами. Из старых башмаков он вырос, а новые мама купить не успела. Мартин мазнул ладонью по щекам, стирая холодные капли. Он не плакал. Ночью Финн лизал ему лицо горячим языком и слизал все слезы. Теперь Мартин прятал от серого света сухие глаза. Мамина шаль, которой он укрылся с головой, напиталась моросью, отяжелела. Мартин хотел домой, к горящему в очаге торфу, к запаху парного молока, свежесрезанного тростника и вереска. К теплу свернувшегося на их общей постели Финна.

Имя сказочного героя выбрал для щенка Мартин. Чтобы вырос сильным и смелым. Все лето Финн пролежал в старой люльке, плетенной из ивовых прутьев. При виде Мартина поднимал лобастую голову, смешно топорщил рыжие уши. Почти не скулил, даже когда Мартин брал его задние лапы, разминал, гладил, как научила мама, прикладывал влажные листья щавеля. Клал на пол, заставляя понемногу ползать.

На третий месяц щенок сам вылез из люльки и с тех пор ни на шаг не отходил от Мартина. Мама тогда заулыбалась, и даже вроде поздоровело ей.

* * *

Священник все читал молитвы. Тяжелая ладонь опустилась на плечо мальчика, нажала, заставляя опуститься на колени. Штаны тут же напитались холодной водой. Теперь долго сохнуть будут. А ведь огонь в их хижине сегодня не разводили. И тростник на полу не меняли. А коз еще вчера увела к себе соседка…

Наконец служба закончилась. Могилу засыпали доверху. Ноги Мартина застыли до бедер, колени ломило. Чтобы встать, пришлось оттолкнуться здоровой рукой от земли. Шаль упала. Мартин чувствовал на себе любопытные взгляды соседей, пока брел за дедом по размокшей дороге. Пэт Боланд приехал затемно и сказал, что они уедут сразу после похорон.

Мартин смутно помнил своего отца. Дэвид Боланд умер, когда мальчику было пять лет. В памяти остались сильные руки, колючая щетина, веселый смех, стук молотка. Отец любил насвистывать во время работы, и Мартин пытался ему подражать, но губы не слушались.

Пэт и Нора Боланд – отец и мать Дэвида – жили на хуторе возле городка Клонмелл. Мартин с мамой ни разу у них не были. Только однажды Мартин видел деда и бабку, когда они приехали на похороны сына.

– Пошевеливайся.

Пэт даже не зашел в хижину. Узелок с тремя рубашками и теплыми штанами Мартина уже лежал в телеге. Серая лошадь нервно косила глазом на белого рослого щенка с огненно-рыжими ушами. На кладбище Финн не пошел, остался лежать на пороге хижины. А теперь радостно прыгал вокруг Мартина.

– Он с тобой, значит? – Пэт тяжело глянул на щенка.

Мартин молча кивнул. Финн навострил уши, посматривая то на хозяина, то на чужого человека в пропахшей дымом куртке. На скулах Пэта заходили желваки.

– Ладно, – буркнул он. – Поехали.

* * *

Конь бежал ровной рысью. Деревня осталась далеко позади, а Мартин все оборачивался. Он любил их с матерью хижину. Любил огород с тремя корявыми яблонями и грядками, которые старательно пропалывал. Любил луговину за домом, где паслись козы. Там каждое лето цвела наперстянка. Умные козы не ели высокие стебли с пурпурными цветами.

Кто теперь будет жить в их хижине? Или придут люди с ломами и разрушат ее? Пока мама была здорова, она вязала красивые шали, лучше всех в деревне, и продавала в городе. Им хватало на аренду жилья. Мартин тихонько шмыгнул носом. От тряски у него заболела голова, ныли пальцы и колени, как всегда в холодную сырость. Финн легко бежал рядом с телегой, его радовала прогулка. Глядя на него, никто бы не поверил, что первые три месяца жизни этот щенок ползал, волоча за собой задние лапы. Время от времени Финн весело подпрыгивал и тыкался головой в колени Мартина. Пэт глухо молчал, изредка потряхивая вожжами. К обеду у Мартина забурчал живот. Пэт достал сверток с ломтями хлеба, намазанного маслом. Сунул два куска Мартину и внимательно, с непонятным ожиданием смотрел, как мальчик ест. Потом отвернулся. Тогда Мартин тихонько бросил половину куска Финну. Тот поймал на лету и проглотил. Мартин бережно собрал крошки и отправил в рот. Хотел заговорить с дедом, но не мог придумать, что сказать. Так – в давящем молчании – они и добрались до хутора.

Дом оказался большим и многолюдным. Кроме хозяина с хозяйкой здесь жили две рыжеволосые служанки – чуть постарше Мартина – и овдовевшая сестра Пэта.

Нора Боланд, высокая крепкая женщина с седыми волосами, скрученными в тугой узел, встретила мужа и внука у двери. Скрестив на груди руки, окинула неловко спрыгнувшего с телеги Мартина внимательным взглядом серых глаз и брезгливо поджала губы.

– Спать будешь в общей комнате. Собаку в дом не заводи, иначе обоих в конюшню выставлю.

Она повернулась и вошла в дом. Мартин похлопал Финна по спине.

– Сиди здесь. Я скоро приду.

Финн обиженно посмотрел на него, отошел подальше от двери и лег на пожухлую траву, положив длинную морду на лапы. Мартин вздохнул и вошел в дом. Общая комната поразила его размерами – шагов десять в длину – и огромным очагом с железной решеткой. «В таком можно корову целиком зажарить, – подумал Мартин. – Как у великанов в сказке».

Девчонки-служанки проскочили мимо него с пустыми ведрами. Он спиной почувствовал их взгляды. Нора нетерпеливо махнула рукой.

– Отойди от двери, не путайся у людей под ногами. Спать будешь здесь. – Она кивнула на раскладную лавку. – Тюфяк и одеяло вечером дам. Вши есть?

– Нет. – Мартин покраснел от обиды.

Мама каждую неделю мыла ему голову, пока не слегла. А потом он и сам научился справляться одной рукой.

– Нахлебников нам не надо. – Пэт обошла Мартина, не касаясь даже краем юбки. – Будешь делать, что скажу. А пса привяжи, чтобы кур не пугал.

Привязать Финна?!

– Он не трогает кур! – горячо заговорил Мартин. – И не кусается! Не надо его привязывать.

– Ты у меня поспорь еще! – Нора качнулась к нему. Узловатые пальцы сжались в кулаки. – Тебе молчать надо и молиться – день и ночь. За мать свою, что горит сейчас в огне чистилища! За отца, которого ты… – Она замолчала и отвернулась.

Мартин прикусил губу. Его мама на небе! И он вовсе не забыл отца. Или бабка хотела сказать что-то другое?

* * *

– Сколько ему? – Джон О’Донохью, ближайший сосед Боландов, затянулся трубкой.

– Девять уже. – Пэт сплюнул в очаг. – Ест, словно голодной травы нанюхался, а все не впрок. Кожа да кости.

– Так-так… – Джон быстро глянул на Дэна Гейни. Прославленный на всю округу знахарь пока что не вмешивался в разговор, неспешно потягивая из бутылки потин. – И давно это с ним?

– С четырех лет. – Пэт взял у Дэна бутылку и сделал добрый глоток. – Дэвид говорил, заболел мальчонка сильно, в жару лежал, бредил. Бриджит травами его поила. И вроде оклемался он, а потом ни с того ни сего всю левую сторону скрючило. Нога еще ничего, прихрамывает только, а рукой совсем не двигает, и левый глаз косит.

– А пес его? – Джон подался вперед, жадно ловя каждое слово.

– Сам же видел. – Пэт вернул Дэну бутылку. – Белый он, по грязи бегает, а все чистый. Морда тонкая, уши красные. Только у Добрых соседей такие собаки.

Они посмотрели на Дэна. Знахарь выдержал паузу, основательно затягиваясь трубкой. Выдохнул дым, откашлялся.

– Верно говоришь. – Голос его звучал сухо и надтреснуто. – Из-под холма этот щенок. Вырастет с доброго теленка ростом, начнет на кур охотиться, а там и за коз возьмется, и за коров. Подменыш он.

– Как же это?! – Джон поперхнулся потинем. – Слышал я о детях-подменышах, но чтобы пес…

– А так уж. – Дэн усмехнулся. – Коли родится под холмом увечный щенок, Они его людям подбрасывают. Корова-то не боится его?

– Вроде нет, а доиться меньше стала. – Пэт оглянулся на дверь. – Все одно к одному. Как думаешь, сам-то мальчишка – человек или тоже… подменыш?

– Может, и так. – Гейни со значением покачал головой. – Слышал я про его мать, что якшалась она с Добрыми соседям.

– Верно. – Пэт наклонился ближе. – Уж старуха моя предупреждала Дэвида, а он смеялся только. Ни во что не верил. И священника к мальчишке звать отказался. А вскорости и умер, хотя здоровый был. Ну, тут уж слухи пошли, что подменыша Бриджит растит, и он, стало быть, от мужа-то ее избавился. А в этом году, видать, самой черед пришел. А может, и не умерла она, может забрали ее Добрые соседи.

Мужчины помолчали, посасывая трубки. Пэт сутулился на табурете, стиснув мозолистые пальцы.

– Неладно у нас, Дэн. Коровы по всей округе доиться перестали. Может, это пес проклятый молоко у них ворует? Каждую ночь сбегает, как ни привязывай. Того и гляди, соседи с жалобами явятся. Январь на дворе, а все дождь и дождь. Служанки кашлять начали. Старуха моя слегла. Неужто она следующая будет? А мы эту тварь кормим!

* * *

Мартин отнес в конюшню ведро с вареной репой и рубленым кормовым дроком. Помогая себе коленом, высыпал в кормушку. Серая благодарно фыркнула. Мартин поставил ведро и сел в углу на кучу соломы. Финн тут же свернулся у него под боком. Возвращаться в дом, где у очага пили трое мужчин, не хотелось. Гости пугали Мартина, особенно тощий коротышка с цепким, колючим взглядом. Не зря Финн на него зарычал.

Мартин уткнулся в белый мех. От щенка пахло сухим вереском и кровью.

– Опять на зайцев охотился?

Финн виновато заскулил и лизнул его в щеку. Мартин вздохнул. Однажды он слышал, как кричит смертельно раненый заяц – совсем по-дитячьи. Но пусть уж лучше Финн ловит зайцев, чем кур.

– Не любят они нас, – прошептал он в рыжее ухо. —

Ну, ничего. Переживем зиму, а по теплу уйдем бродяжничать. Я милостыню просить буду, ты – охотиться. Ягоды пойдут, грибы. Прокормимся как-нибудь.

О жизни нищих Мартин знал мало. В город его мама не брала, а в деревню попрошайки забредали редко. Правда, был один – горбун по имени Джек. Он появился прошлой осенью – насквозь промокший и грязный, в обносках из дерюги и с рваным мешком на голове. Джек просил хлеб в обмен на песни. Голос у него оказался на удивление чистый и красивый. Бриджит впустила его в дом, дала хлеба и кружку молока. Они вместе пели весь вечер, и нищий остался ночевать. Мартину он понравился – Джек вовсе не обращал внимания на его уродство. Дождавшись, пока мать выйдет к козам, Мартин торопливо, сбиваясь и глотая слова, рассказал гостю сказку про горбуна, которого излечили фейри.

– Предлагаешь мне спеть у холма Добрых соседей? – Джек улыбнулся – по-доброму, но невесело. – Прошли те времена, когда холмы открывались каждую ночь, сынок. Теперь Дамы и Господа лишь изредка выезжают на охоту. Оно и к лучшему, по правде говоря.

Он погладил Мартина по голове.

– Красивая у тебя мама, и ты на нее похож. Берегите друг друга. А если случится тебе повстречать Добрых соседей, накрепко запомни – никогда их ни о чем не проси. И не бери у них золото.

* * *

Эх, найти бы Джека, вместе с ним бродяжничать не страшно. Мартин лег, укрыв Финна краем маминой шали. Завтра последний день года. Мама всегда пекла вкусный новогодний хлеб. Они садились рядышком, отламывали по очереди куски от ковриги, макали в молоко… Если еда падала на пол, мать никогда ее не подбирала – оставляла фейри. А Мартин отщипывал немножко от упавшего куска – на удачу. Где та удача? Почему все плохо, если они жили правильно? Мартин, как наяву, услышал тихий голос матери:

Будь счастливым, милый мальчик,

И здоровым будь.

Мать, почившую в могиле,

Не забудь…

Раньше он не понимал, какая это страшная колыбельная. Лучше бы маму и вправду забрали Добрые соседи, как шептались старухи, которые приходили обмывать тело. Но Финн в тот день спокойно лежал на пороге, а уж он бы подал знак.

Мартин тихо заплакал. Надо возвращаться в чужой дом, к недобрым взглядам, миске с остывшей картошкой и черствой горбушке. К молчанию. Даже служанки с ним не разговаривают, делают вид, что его вовсе нет. Вот и ладно. Если уйдет, никто искать не станет. И ничего он из этого дома не возьмет, даже старые башмаки деда. Все равно они велики, приходится веревками приматывать к ногам.

– Все будет хорошо, – прошептал Мартин и вытер слезы о шерсть Финна. – Правда-правда.

Щенок поднял голову, прислушиваясь. Но не к словам мальчика. Он тихо взвизгнул, втягивая ноздрями залетевший в щели ветер, и вскочил. Длинные лапы напряглись. Мартин обхватил щенка за шею. Финн беспокоил его с начала зимы. Мартин замечал, что люди смотрят на щенка с подозрением, хватаются за первое попавшееся под руку железо, когда он пробегает мимо. Мартин и сам не сомневался, что Финн – волшебный пес. Может, Добрые соседи не бросили его, а потеряли и теперь ищут? Или уже нашли. Где пропадает Финн по ночам, с кем?

– Не убегай от меня! – Мартин вцепился в ошейник, сплетенный матерью из тонких кожаных шнурков. – Пожалуйста. Или забери с собой.

Финн посмотрел ему прямо в глаза. Пару раз вильнул хвостом, опустил уши, вздохнул и лег, вытянув лапы.

– Они не возьмут меня, да? – Мартин подставил скрюченные пальцы под горячий язык.

Когда Финн лизал его руку, ноющая боль в суставах немного отступала.

– Кому я такой нужен, даже петь не умею.

* * *

– Великоват мальчишка-то. – Дэн Гейни выбил трубку. – Не младенец в люльке, так что похлебкой в яичной скорлупе не обойдемся. Тут и травы потребуются, и огонь. Твердо ли ты решил от него избавиться, Пэт?

Боланд вскинул на него потемневшие глаза.

– Тверже некуда. Когда?

– Завтра. – Дэн решительно хлопнул себя по коленям. – Я приду, как стемнеет. В канун новогодья Добрые соседи из-под холмов выезжают, переселяются на новые места. Вот мы и вернем им подменыша.

– Потребуется чего?

– Что нужно, я принесу. А ты пригласи с утра священника, пусть мессу прочтет.

Пэт понимающе кивнул.

– А ты, Джон? Втроем-то сподручнее будет.

Джон вздрогнул, отвел зачарованный взгляд от висящей на крючке кочерги и нервно облизнул губы. Скрипнула дверь, в дом бочком протиснулся Мартин. Не поднимая глаз, сбросил грязные башмаки и похромал к дальнему концу стола. В доме тепло, а он жмется, словно на юру. Из-под женской шали торчат скрюченные, иссохшие пальцы, похожие на птичью лапу. Джон передернулся.

– Приду, – сказал он.

* * *

В хозяйской спальне надрывно кашляла Нора, уже три дня не встававшая с постели. Утром к ней поднимался священник. От молитвенного речитатива Мартину стало тоскливо и страшно, как в тот день, когда умерла мать.

Когда священник ушел, Пэт долго о чем-то толковал с женой и сестрой. В общую комнату спустился мрачный. Служанки старались не попадаться на глаза хозяину и даже кашляли бесшумно, зажимая рты передниками. Пэт бесцельно прошелся от стены до стены, потом вышел во двор и вернулся еще мрачнее.

– Опять твой пес сбежал! – Он бросил Мартину веревку. – Как вернется, привяжи покрепче.

Девчонки шушукались, поглядывая то на Мартина, то на тростниковый крест святой Бригитты, укрепленный над притолокой. У Сары, тихой и бесцветной сестры Пэта, все валилось из рук. Она то принималась драить стол, то хваталась за метлу, хотя пол и так был чисто выметен. Картошка разварилась, молоко горчило, очаг вдруг начал дымить. Против обыкновения, Мартину не поручали никакой работы. Сидеть без дела было неловко, и он потихоньку ускользнул в конюшню. Серая встретила его неласково, не взяла корочку и даже чуть не укусила. Лошадь нервно перебирала ногами и фыркала на прибежавшего Финна.

– Где ты был? – Мартин сунул ему в пасть кусочек хлеба. Щенок играючи сжал его пальцы зубами. – Ох, Финни, мне опять велели тебя привязать. Не обижайся, ладно?

Финн весело чихнул, вскинулся на задние лапы, чуть не опрокинув Мартина. Потом обнюхал веревку и принялся теребить. Мартин не слишком старался затянуть узел. Тот, кто умеет бегать наперегонки с ветром, не должен сидеть на привязи.

От дома послышался голос Сары – она звала Мартина. Финн насторожил уши. Когда мальчик встал, ухватил его за подол куртки.

– Ну, что ты, пусти. – Мартин погладил щенка. – Я приду попозже, принесу свежего хлебца.

На улице подморозило, небо очистилось, показались яркие звезды. Мартин вдохнул морозный, колючий воздух, поежился и вошел в дом. Сара уже испекла новогодний хлеб, все отломили по кусочку. Мартин свой только понюхал и спрятал в карман. Остальные посмотрели так, словно он что-то украл. Пэт поднялся, кулаками опираясь о столешницу. И тут во дворе завыл Финн – заунывно, протяжно, как взрослый пес.

– Спаси нас Господь! – Сара перекрестилась. – Ведь это он к покойнику…

– Проклятый ублюдок! – Пэт схватил кочергу и выскочил на двор, хлопнув дверью.

Мартин захромал следом. Босые ноги обожгло морозом. Финн выл не переставая, запрокинув узкую морду к луне. В конюшне бесилась лошадь. Пэт, оскальзываясь на подмерзшей грязи, широко шагал к щенку, размахивая кочергой.

– Не бейте его! Финн, замолчи! – Мартин заспешил, нога подвернулась, он упал, разбив коленями ледок на луже.

– Да заткнись ты, дерьмоед! – Пэт замахнулся.

Финн отпрыгнул, вой сменился рычанием. Пэт ударил еще раз. От углового камня конюшни полетели искры. И тут Финн кинулся на него. Белоснежная шкура щенка светилась в темноте, в глазах плясали зеленые болотные огни. Пэт закричал и завалился на спину.

– Финн, нет!

Щенок отскочил от Пэта и попятился к Мартину, рыча и вздыбив на загривке шерсть. За ним тянулась целая веревка – должно быть, узел развязался.

На дороге, ведущей к дому, послышался стук башмаков и голос Джона О’Донохью.

– Пэт! Что у тебя творится?

– Чертова тварь! – Пэт поднялся, зажимая правую руку. – Чтоб ты сдох, паскуда!

– Беги! – Мартин оттолкнул щенка. – Беги, Финн!

Во двор вбежал Дэн Гейни, размахивая пучком каких-то веток. Что-то мелкое полетело в сторону щенка. Пэт подобрал кочергу и тоже кинул в него. Финн завизжал и помчался прочь. Знахарь победно погрозил ему вслед.

– Не любят Они рябину. – Он повернулся к Пэту. – Как ты?

– Паршиво! – Пэт сосал руку, сплевывая кровь. – Чуть до кости не прокусил.

– Перевязать надо.

Сердце у Мартина колотилось так, что он почти ничего не слышал. Рябина – это от фейри. Значит, Финн и правда из-под холма! А что, если он больше не вернется?

– Сбежал твой пес? – Коренастый здоровяк О’Донохью навис над Мартином. – И тебе пора убираться к своим.

* * *

Финн мчался со всех лап. Шкуру жгло в тех местах, куда попали ягоды злого дерева, на боку вспух уродливый рубец. Плохие люди, плохой дом! Больше он туда не вернется.

Внезапно щенок затормозил, закрутился на месте. А как же мальчик? Нельзя его бросать. Он единственный из них добрый, он свой!

Финн сел на поджатый хвост и заскулил. Что же делать? У людей огонь, железо и злое дерево. Одному с ними не справиться! Финн понюхал ветер, вскочил и напрямик, не разбирая дороги, побежал к заросшему боярышником холму. Веревка путалась в вереске, цепляла на себя колючки. Пришлось задержаться – перегрызть обузу.

На холме Финн отдышался, высунув язык. Луна светила, набирая силу, и щедро делилась ею с белым щенком. Финн запрыгнул на полуразрушенную каменную стену древнего форта, вскинул морду и залаял – протяжно, с подвыванием. Никто не учил щенка этому зову, но его отголоски с недавних пор он слышал каждую ночь. И каждый раз замирал, насторожив уши, чуть слышно поскуливая, но не решаясь ответить. Финн и сейчас боялся. Если его не признают – порвут на части. Но больше никто не сможет помочь Мартину.

Финн передохнул и позвал снова. Ни одна домашняя собака в округе не посмела подать голос, но и желанного ответа он не получил. Финн залаял в третий раз – отчаянно напрягая горло. И услышал, как где-то далеко, у самых звезд, откликнулась Дикая свора.

* * *

– Пей, ублюдок!

От кружки поднимался вонючий пар, после второго глотка Мартина вывернуло горьким варевом – прямо под ноги Пэту.

– Что, не по нутру мое снадобье? – Дэн недобро прищурился.

Джон, крепко державший Мартина за плечи, кивнул со знанием дела.

– Не человек он, коли не смог третий раз глотнуть. Верный признак.

– Разденьте его.

С Мартина сорвали рубашку и штаны. Опрокинули на лавку. Задыхаясь от стыда, он отвернулся к стене, чтобы не видеть притаившихся на лестнице служанок. Девчонки смотрели на происходящее с приоткрытыми ртами.

Гейни с оттяжкой хлестнул его пучком рябиновых веток, еще раз и еще.

– Говори, человек ты или фейри?

– Я человек!

Однажды Мартин усомнился в этом – когда деревенские дети задразнили его подменышем. Мама тогда поставила его перед собой, вытерла фартуком слезы и поклялась всеми святыми, что он – ее родной сын.

– Я человек! – отчаянно повторил Мартин.

Сказать иначе – значит отказаться от матери. Предать ее. Нет, пусть лучше запорют до крови.

– Врешь! – Пэт схватил кочергу левой рукой.

Правая была замотана тряпкой.

– Погоди! – Джон отобрал кочергу раньше, чем Пэт ткнул ею в горящие угли очага. – Давай сначала так проверим. Добрые соседи холодного железа не любят.

Он прижал конец кочерги к лицу Мартина. Тот напрягся и даже перестал дышать, чтобы случайно не вздрогнуть.

– Не доказательство это. – Гейни поморщился, изучая тощее, искривленное тело мальчика. – С подменышами по-разному бывает, а этот долго с людьми прожил, привык к железу. Но огонь – крайнее средство. Придержите его.

Мужчины прижали Мартина к лавке. Дэн разжал ему зубы и принялся тонкой струйкой вливать в рот отвар.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа скажи, ты Мартин Боланд, сын Дэвида Боланда?

Он повторил вопрос трижды.

– Да, да… – бормотал Мартин.

У него кружилась голова. «Наперстянка… В отваре наперстянка!» Малышом Мартин как-то сунул в рот красивый цветок, похожий на колпачок фейри. Перепуганная мать так сильно его отшлепала, что он накрепко запомнил вкус ядовитой травы. Нельзя оставлять в желудке отраву! Но если его вырвет, дед убедится, что он подменыш. Мартин зажмурился и глубоко задышал, удерживая рвоту.

– Подождем. – Дэн повернулся к Пэту. – А ты пока принеси ночной горшок. Набери в него куриного навоза и сам помочись.

«Я Мартин! Я сын Дэвида Боланда!» – кричал про себя Мартин. Но челюсти свело судорогой так, что заскрипели зубы.

Джон отшагнул от лавки, когда тело мальчика выгнулось, забилось выброшенной из воды рыбой. От очага тянуло теплом, но Мартин дрожал, трясся, словно его голого выбросили на мороз.

– Может, хватит? – неуверенно сказал Джон. – Пусть сперва оклемается.

– Я свое дело знаю. – отрезал Дэн. – Ишь, вертится, гаденыш, как уж под вилами! Давай, Пэт, плесни на него как следует.

На грудь Мартина полилась теплая, густая жидкость. Одурманенный наперстянкой, он не почуял запах, но оставленные прутьями царапины защипало, и Мартин захрипел.

– Если ты человек, назови каждого из живущих в этом доме! – приказал Гейни. – Говори!

Мартин едва заметно шевельнул губами.

– Не сдается. – Дэн Гейни почесал затылок. – Коли так, тащите его в очаг.

С лестницы послышались испуганные женские возгласы.

– Подержите над углями, – пояснил Гейни. – Этого должно хватить.

Пэт сжал запястья мальчика, Джон взял его за ноги. Мартин задергался, замотал головой, разбрызгивая хлынувшую таки рвоту. Джон выругался, Дэн шикнул на него.

– Крепче держите! Отвечай, фейри ты или человек?

Мартину стало жарко, спину опалило. Панический, животный страх вытолкнул его на поверхность из темной, немой глубины. Голова Мартина запрокинулась, легкие, как пух, волосы коснулись углей и вспыхнули.

– Да! Да-а-а! Мамочка-а!

– Хватит! Не могу я больше! – Джон выдернул Мартина из очага, оттолкнул Пэта, вылил на мальчика воду из котелка, в котором мыли посуду.

Пэт угрюмо молчал, опустив голову. Дэн Гейни выжидательно смотрел на него.

– Неужто мы ошиблись? – пробормотал Пэт.

Наверху закричала Сара. Мужчины разом вздрогнули.

– Пэт! – Оттолкнув служанок, Сара сбежала с лестницы. Бледное лицо опухло, глаза красные. – Ох, Пэт… Твоя Нора умерла!

Боланд пошатнулся. Джон торопливо придвинул ему табурет. Пэт прижал кулаки к вискам и застонал, раскачиваясь взад-вперед.

– Так вот по кому выл этот чертов пес!

– Зря мы это затеяли. – Джон неловко пригладил встопорщенные волосы. – Слышал я, что если с подменышем плохо обращаться, Добрые соседи мстят за него.

– Да это он, гаденыш, ее извел! Как нашего Дэвида! – Пэт поднялся.

Все отвели глаза, не решаясь смотреть на его перекошенное гневом и болью лицо.

– Будь я проклят, если оставлю бездушную тварь в своем доме! Разведите огонь!

Девчонки дружно заревели.

– А если Они всех нас изведут?!

– Есть другой способ, – вмешался Гейни. – Сара, возьми лопату. Пэт, вы с Джоном держите подменыша так, чтобы он сидел на лопате, ясно? Трижды высуньте его за дверь, но сами не выходите!

Гейни зачерпнул пригоршню золы, рассыпал тонкой линией у порога и распахнул дверь. В душную полутьму ворвался свежий ветер и лунный свет. Сара вцепилась в длинную ручку деревянной лопаты. Пэт и Джон придерживали безвольно обвисшего Мартина. Дэн достал из своей сумки зеленые листья наперстянки.

– Рот ему откройте. – Он выжал три капли сока на язык Мартину. Наклоняя ему голову, покапал в уши и тщательно отер руки тряпкой.

– Если ты фейри, убирайся прочь! – крикнул он.

Ледяной ветер пролетел по комнате, раздув угли в очаге. Служанки, подобрав подолы, кинулись вверх по лестнице. Закусив губу, Сара подалась вперед, дрожащими руками еще раз высовывая лопату за порог.

– Если ты фейри, убирайся прочь!

Гейни почудился далекий вой. Он сунул руки в карманы, сжал кованый гвоздь и уголек, прихваченный из кузницы.

– Если ты фейри…

Внезапно налетевший шквал смял его слова. Снежная крупа хлестнула по глазам, ослепила. Сара бросила лопату, пригнулась, закрываясь фартуком. Джон и Пэт выронили Мартина.

– Все в дом!

Гейни вцепился в дверь, но ветер рвал ее из рук. Дом содрогался от ржания, топота копыт и лая. Прямо над крышей пропел охотничий рог. Из снежной круговерти вылетали огромные белоснежные псы с пламенеющими ушами.

– Помогите! – Одеревеневшими от стужи пальцами Гейни пытался справиться с дверью.

Джона, Пэта и Сару окружила снежная пелена. Они вслепую шарили вокруг, не находя друг друга. Косяки двери куда-то исчезли. Пэт споткнулся о Мартина, пинком отбросил его, и тут острые зубы вцепились в ногу. Рядом завопил Джон. Визг Сары резанул по ушам и захлебнулся.

Снова пропел рог. Ударили о ледяной наст неподкованные копыта. Гейни забормотал заговор против фейри – древний, полузабытый за ненадобностью. Дверь наконец-то поддалась. Он захлопнул ее, локтем задвинул засов.

– Пэт, Джон, вы здесь? Сара?

За дверью засмеялись. Детский голос позвал:

– Выходи, Дэн Гейни. Потанцуй с нами!

Знахарь сполз по стене, прижимая к груди отмороженные руки. Дикая Охота… Во всей Ирландии их сто лет никто не видел! Почему именно ему так не повезло?!

В щель под дверью заметало снег, он таял и растекался красными струйками. Пахло свежими потрохами.

Пятеро белоснежных псов с красными ушами – последние остатки когда-то многочисленной своры – давно не охотились на людей. Им запрещали. Но сегодня особая ночь. Рогатый бог приказал поймать тех, кто не запер двери, кто забыл правила, кто решился поднять руку на щенка Дикой Охоты!

Псы ликовали. Вот она – добыча, самая сладкая из всех. Первым делом вырвать лица, чтобы не раздражали чуткие уши своими криками. А потом терзать живое мясо, ломать, словно хворост, белые ребра, рвать сухожилия, разбрызгивая красные кляксы на белый снег. И наконец вонзить клыки в еще трепещущее сердце.

Между огромными псами мелькнул щенок. Финн схватил валяющегося в стороне Мартина за руку, потянул, упираясь задними лапами. Старая сука обернулась, рыкнула на него, аккуратно подхватила мальчика и забросила себе на спину. Финн побежал следом – туда, где нетерпеливо пританцовывали, вдыхая запах крови, тонконогие кони с гривами цвета тумана.

Один из всадников – сплошные ломаные линии и путаница блестящих лент – качнулся в седле.

– Мой господин, в доме еще остались люди. Позволь, я выманю их.

– Да-да, позволь, Тис их позовет! – захлопала в ладоши девочка с серой, как зимняя кора, кожей и зелеными волосами, в которых поблескивали белые ягоды. – Пусть они танцуют – босиком на снегу, пока не сотрут ноги до колен. Как раньше!

– Нет, Омела. – Предводитель Дикой Охоты качнул рогатой головой. – Пусть они живут. Пусть рассказывают истории об этой ночи. Люди забыли, кого им следует почитать и бояться. Теперь вспомнят. И когда мы вернемся, они встретят нас, как должно.

Омела надулась.

– Это еще когда-а будет…

– Господин мой, Цернунн. – Закутанная в многочисленные покрывала женщина сняла со спины подбежавшей собаки Мартина. – Это не подменыш. Щенок со слишком громким для него именем ошибся.

Она опустила мальчика на землю. Финн жалобно заскулил и принялся его вылизывать.

– Меня это не удивляет, Ольха, – спокойно сказал Рогатый бог. – Но я хочу знать, как щенок моей Уны попал к людям?

Тис, шелестя лентами, слез с лошади. Опустился на колено, покаянно склонив голову.

– Признаю свою ошибку, повелитель. Щенок родился увечным, я не думал, что он сможет бегать.

– За ошибки следует платить. – Цернунн щелкнул пальцами. – Верни человеческого ребенка к жизни и спроси, что он хочет за щенка.

– А не проще ли добить это грязное отродье?

Финн оскалился. Старая сука, усевшаяся неподалеку от своего обретенного сына, пристально посмотрела на фейри и глухо заворчала. Цернунн снисходительно усмехнулся.

– Не усугубляй свою ошибку, дитя мое.

– Молю о прощении, владыка! – Тис вскинул узкие ладони с длинными пальцами-шипами.

Брезгливо сморщив нос, он присел возле Мартина и трижды вонзил в перепачканное тело кончики пальцев. Глаза мальчика широко распахнулись. Финн взвизгнул, его язык заработал еще яростнее – очищая и согревая.

– Ты слышишь меня, дитя человека?

Мартин заморгал. Измученный мозг отказывался воспринимать сигналы от глаз и ушей. Тени, пестрые ленты, высокие, переливчатые голоса… Совсем рядом кто-то узколицый и золотоглазый. Неужели это фейри?!

– Слышу…

– Ты выходил щенка с красными ушами. – Тис улыбнулся. Блеснули треугольные зубы. – Это большая удача. Но теперь ему пора вернуться к нам. Иначе, рано или поздно, твои сородичи убьют его, понимаешь?

Мартин сглотнул. После рвоты и крика горло саднило.

– Да.

– Хорошо. Щенок принадлежит тебе по долгу жизни, и ты дал ему имя. Он твой. Но мы готовы его выкупить. Назови свою цену, и ты получишь все, что захочешь, – здоровье, красоту, деньги.

Фейри выжидающе замолчал. Золотые глаза мерцали предвкушением.

«Если случится тебе повстречать Добрых соседей, накрепко запомни – никогда их ни о чем не проси и не бери у них золото…»

– Он не продается, – прошептал Мартин, снова сглотнул и продолжил уже громче: – Он мой друг. Если захочет, пусть идет с вами.

Фейри с сухим треском всплеснул руками. Обвивающие его ленты из кожи змей заплясали на ветру.

– Мой повелитель, этот мальчишка – безумец!

– Напротив. – Земля дрогнула, и Мартина накрыла рогатая тень. – Он – редкость в своем роде, а я ценю редкости. Ты достойно ответил, дитя человека. И за это я исполню любое твое желание. Слышишь? Любое.

Мартин зачарованно смотрел на ветвистые рога. Это ведь грех – принять подарок от хозяина Дикой Охоты… Или нет?

– Верни мне маму.

– Не могу. – Цернунн развел руками. – Есть порядок вещей, который нельзя нарушать. Пожелай что-нибудь другое.

Финн нетерпеливо ткнул Мартина в щеку. Щенок не понимал, о чем тут думать, весь все просто.

«Будь счастливым, милый мальчик…» – прошептал в голове Мартина мамин голос.

– Я хочу… – Он сморгнул слезы. – Я хочу быть счастливым.

* * *

Полная луна редко светит в щель между старым и новым годом. Но когда приходит такая ночь, возможно все.

Дикая Охота мчится по небу, торопясь вернуться на свою половину мира, пока не пришло утро. За кавалькадой бегут сытые, довольные псы с красными ушами. Старая Уна время от времени оглядывается, проверяя, не отстают ли от них двое щенков.

Мартин спотыкается, путаясь в четырех лапах, взвизгивает от страха, что сейчас упадет с такой высотищи. Но Финн рядом – подбадривает, весело кусая за ухо, подставляет плечо. И вот уже они мчатся наравне со взрослыми псами. И Мартин счастлив – как может быть счастлив лишь щенок на своей первой охоте.

Ольга Краплак

Родилась в 1991 в Крыму и с тех пор там и живет, в городе Евпатории. Училась в художественном училище, а еще на историческом факультете, ничего не окончила. В школе писала стихи, и сейчас иногда их пишет, но поэтом себя больше не считает. Сочиняет прозу, иллюстрирует книги друзей, занимается литературной критикой.

Куриный бог

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Сердолики лучше искать на закате, тогда виден их восковый жар. А яшму – редкую зеленую, мшистую, или частую красную, похожую на куриную печенку, – лучше искать пасмурным днем. Нельзя брать домой те камни, что из-под волны пестрят, в кармане камень высохнет и окажется каким-нибудь кварцем, и будет грустно.

Разве что конский зуб, что мокрый, что высохший, – он всегда интересный, заметил – бери и береги в зубной шкатулке. Там и мои молочные зубы спрятаны, несерьезные, без корешков, и папины – жуткие, трехкорневые моляры, хворые, аж земляные. И от прабабушки один золотой клычок.

А еще бывает камень – куриный бог. В нем сокровенно то, что он дырявый. Куриного бога надо повесить на нитку к родному крестику, так все приморские дети делают. И камешек звонко бьется о серебро.

И у меня такой куриный бог на шее висел, но сгинул. И не заметила сразу, что больше не звеню. Только осенью, когда погнали делать флюорографию, потянулась веревочку развязать, а шея-то голая.

Автобус через два часа только. Скоро меня здесь не будет.

Тут, у Карадага, самые плодородные на камешки пляжи. Столько разноцветья от бывшего вулкана, что местные зеленой яшмой в палисадниках тропки мостят. Карманы набила, пайта свисает низко, я стала придирчивой, и сердолик слишком… облачный, и яшма не шибко узорчата, хожу и хрущу камнями. Чего-то шукаю.

На пляж спустилась, чтобы не промокли ноги. На битой плитке лужи, а у меня ботики треснутые. Дождь сыпется все майские подряд, и галька блесткая, карамельчатая. Воздух сладкий, липнет к лицу, томительно пахнут всякие тамариски да глицинии. Ни одного простого цветка, изыски сплошь. Море еще шипит, точно ситро в чашке.

Под навесом худобокая кошка лижет лапу с толком и увлечением. Все кошки в межсезонье маленькие, голодные. Долгие ряды рубчатого белого пластика тянутся вдоль берега, все закрыто-заколочено. Неизменные во всех южных городах «Малибу» и «Голубая лагуна» с «Прибоем» – ничего не ожило для меня, хотя праздники же! Вот, я приехала. Гулять и веселиться.

И где?

На всей набережной только палатка с полированными камешками работает, там мужичок серенький сидит и грозы пророчит. Я у него яшмовое кольцо купила. Сувенир! Оно как порез на пальце. Тонкое. Туго сидит. Сломаю еще, если драться стану! Или потеряю. И кто-то его найдет потом, когда меня не станет.

Отыскала голыш и кинула его бочком в море, чтоб он проскакал по воде, я это умею. Но ветер море теребит, камень тут же потонул. Только чаек испужала.

Уселась под навес, к той кошке. Она тут же ушла от меня. Я ей:

– Кошечка, кошечка!

А она меня не желает, вспрыгнула на забор и пропала.

И осталась я совсем одна. Только под ногами лежит в утешение кольцевой, драгоценный куриный бог. Не какой-нибудь глупый песчаник! Прозрачный, медузовый сердолик!

Подумала сначала, что это поделка того мужичка, кто-то обронил из пришлых. Но нет, камень точильным кругом не тронут. Настоящий, сокровищный. Даже лучше, чем тот, который в детстве моим был.

Расстегнула цепочку, на которой святой повешен – хоть бы в гальку не соскользнул, осторожно, осторожно… Продела цепочку в дырочку каменную, и вот – теперь я с куриным богом. Благословленная, спешу на остановку.

Сейчас все будет, как раньше было. Это как играть со старой сохранки, когда еще не все потерялось.

Еду через хмурь домой. Холмы смотрю, заплетены косы виноградников. У водителя нет музыки, он машинный шум слушать нас всех заставляет. Километровые часы.

Скорей-скорей-скорей начать бы сначала.

В следующее воскресенье смурные дни кончились, вылились на улицы все дожди, сполоснулся город. Настала великая сушь – так написано на таблице старинного барометра в гостиной. Сирень в банке всю воду выпила, осунулась.

На волне сто четыре и восемь передают мою любимую скороговорку, отщелкивающую лето:

– В связи с высокой пожароопасностью леса Крыма закрыты для посещения! – и начинают передачу по заявкам.

«Сегодня ломает, поставь что-то для потерянных. Привет Солдату и Матросу». Ставят:

Потерял все свое, потерял все свое.

Бежать так легко, убежать так легко.

Убежать-то легко, все одно не уйти далеко.

Кто-то черной рукой помешал молоко.

Трижды черная рука молоко мешала, а потом погоду сказали. Надо идти на ступеньки, плавать. Пора. Девятнадцать градусов вода в море. Даже санаторских детей уже выпускают купаться, а я все сижу и рисую, объелась гуаши, акварели налакалась, все карандаши сгрызла.

Отыскала купальник, он с черепахами на животе. Правда, это только я знаю, что там черепахи, ношу его лет десять, выцвела ткань, выела соль краски. Специальное морское полотенце достаю из комода, оно жесткое, просоленное, красное-прекрасное: это чтоб издали видеть место свое на берегу, когда уплываешь за буйки, к чаячьему островку, и голосни человечьей не слышно, смотришь на берег дальний, а там мураши пестрые ползают. И с катера сигналят, мол, задавим сейчас, кыш.

Во дворе растет алыча. На самых вышних ветках канчики молочной спелости висят, как луны. Не достать, а снизу оборвано все.

Перешла дорогу – и вот уже набережная, ступеньки в море уходят. Нижнюю вода лижет, она скользкая от водорослей. Поскользнешься – и в сваю тупой головой. Но это только куржи так, они мест не знают, а я знаю. Заходить в воду нужно у третьей палатки с мороженым. А возле пирса – там убиться можно. Или, если не убьешься, то колени точно царапнет что-то нехорошее, зубатое.

Выйдешь потом на берег, кровь по лодыжке тушью растекается. И щиплет.

Постелила полотенце. Разулась, в кеды спрятала ключи и сигареты. Рядом крутятся мальчишки пунцовые, с жидкими волосиками. Серьезная пухлая девочка в панаме бродит по нижней ступени с флуоресцентно-зеленым сачком, креветок ловит. Вот, попалась ей одна. Страшная, с лапками острыми! И стекловая, все внутри креветки видно, все ее кишочки черные! Девчонка пискнула и плюхнулась в воду плашмя. Забрызгала меня. Капли холодом жгут. Кинулись тетушки колченогие ее стыдить.

А я осторожно в море иду. Выбрала ступеньку самую разбитую, она не такая скользкая. Правда, камни ступни режут. Поскорее спускаюсь, вот уже холод ребра щекочет, и терять нечего! Кидаюсь вперед и вглубь ухожу.

Ушла, ушла. У дна вода не гретая течет, весенняя. Тень рыбья метнулась по камням. Плыву дальше, уши давит. Тянутся рыжие деревца водорослей за мною. Горло мне чешут.

Больно уже не дышать. Ногой оттолкнулась – и к свету.

Вдыхаю, облако растрепанное ползет по небу, солнце крадет. А у горизонта и вовсе неба не видно, только дымная туча к берегу идет.

И небо гудит. Мальчишка на волнорез взобрался и тычет ввысь, и все головы подняли к первым грузным каплям грозы:

– Летит, смотрите, летит!

Низко так, что можно разглядеть брюхо, самолет заостренный, ножевой. На север.

Я тянусь к шее, хочу сжать в ладони тяжесть сердоликовую, хочу, чтобы куриный бог тишину и солнце вернул, но горло у меня голое.

Катя Самани

Драматург, сценарист. Родилась в 1991 году на Урале. Студентка театрального института г. Екатеринбурга (отделение драматургии, мастер Н. В. Коляда).

Монолог «Я – Юра» входит в репертуар Коляда-театра (спектакль «Четыре капли»). Пьесы «Огонь должен жечь» и «Пограничники» вошли в шорт-лист конкурса «Евразия» (2022, 2023). Резидент дома творчества Переделкино (лето 2023-го).

Домик из пододеяльников

Рассказ

Когда Ленка была маленькой, она жила с братом в одной комнате. Ленка считала его лучшим человеком на Земле. И человеком, который должен уделять ей все свое внимание. Если этого не происходит, можно закатить истерику. Приходит мама, и Люсик получает подзатыльник. Потому что старший.

Люсик – это Илья. Ленка поначалу не выговаривала слово Илюшик и говорила Люсик. Так и осталось. Он был не против. И молчал, когда прилетал тот самый подзатыльник. Если любишь – надо терпеть. Но сестре было только пять – а ему уже двенадцать! Люсик не хотел наряжать кукол, он мечтал гонять на велике с пацанами, падать и хвастаться своими содранными коленками.

Пришлось придумывать общие игры. Например, бокс. Ленка надевала большие кожаные папины перчатки, а брат оставался с голыми руками, потому что мужик. Но бил он, конечно, понарошку. А Ленка – по правде. Люсик хотел, чтобы сестра училась себя защищать. А она была уверена, что лучшая защита – старший брат.

Еще одной игрой был домик из пододеяльников. Люсику нравилось сооружать башни из табуреток и натягивать на них «крышу».

Дети прятались в домик и рассказывали друг другу свои секреты.

– Люсик… а я конфеты под подушку прячу и ночью их ем.

– Мне не жалко.

– Теперь ты!

– Мне кровь из пальца брали. И я решил посмотреть, как течет…

– Больно?

Люсик смерил сестру взглядом и уже совсем другим голосом ответил:

– Нет, конечно! Я же мальчик.

– Жаль, что я не мальчик, – сказала Ленка.

По выходным родители разрешали Люсику приводить домой друзей и играть в «Денди». Сестре он говорил: смотри, Ленка, как интересно сейчас будет. Она сидела и смотрела. Интересно не было. Но хотелось быть рядом.

А потом брату исполнилось семнадцать, и он уехал учиться в большой город. Приезжал раз в месяц. Ленка стала спать на его кровати. Почему-то вернулись старые привычки из детства: она оставляла на полу мягкие игрушки, которыми раньше кидалась в брата, чтобы он не уснул. Опять стала прятать конфеты под подушку.

Но это не помогало. Кровати с пружинками увезли в гараж. И старый шкаф. И шахматную доску, на которой карандашом было написано «Люсик дурак». Теперь в комнате стоял раскладной диван, комод, компьютерный стол, стул на колесиках и жалюзи вместо штор.

Однажды Люсик приехал из института с какой-то дылдой. Родители были на работе, а Ленка температурила. Она лежала пластом и надеялась получить все внимание брата. Но он ушел с дылдой в другую комнату. А потом ходил по квартире в папином халате. Ленка это заметила и все, конечно, поняла. Но видеть в брате уже взрослого мужчину очень не хотелось. Она заплакала. В этот день Люсик впервые перестал быть для нее лучшим человеком на Земле.

Когда он окончил институт, домой возвращаться не стал, нашел работу в городе. Ленка метнулась туда же и даже смогла поступить на бюджет. Не то чтобы она была сильно умная, скорее упертая, родительские деньги тратить принципиально не хотелось. Она видела, как им было тяжело оплачивать учебу Люсика и отказываться от трат «на себя».

Но эти старания были перечеркнуты.

В тот день, когда Ленка уже собирала вещи для переезда в студенческое общежитие, случилось то, что резко сдернуло с психики защитный слой. И все мечты о взрослой жизни и собственном будущем – испарились.

Папе стало плохо. Скорая. Срочная операция. Ждали четыре часа. Потом вышел хирург с красными глазами. Мама пошла покурить с ним на улицу, Ленка осталась сидеть в коридоре. Обстановка совсем не соответствовала ситуации. Какие-то массивные колонны вокруг, широкая лестница, перила с красивыми узорами, высокий потолок. «И что тут раньше было? – думала Ленка. – Балы, что ли, устраивали? Теперь тихо. И пахнет лекарствами».

Мама вернулась. Диагноз – без шансов на будущее. Ленка не верила, что с ними такое могло произойти. Так не бывает. Врачи не правы.

Она каждый день приходила к хирургу и тыкала ему под нос статьи из интернета.

– Вот, смотрите, надо сделать дополнительный анализ крови! Это может быть совсем другое!

– Девушка, послушайте, я ведь все своими глазами видел.

Хирург был уже в возрасте. Говорил спокойно и вежливо. Рядом сидел его молодой коллега, который быстрее терял терпение:

– Да тут бесполезно. Ни хрена не поймет. И что вы ему жизнь спасли, и что возились четыре часа с прогнившим кишечником непонятно зачем.

– Да пошли вы! – ответила Ленка и вышла из кабинета.

Хирург, который в возрасте, догнал ее в коридоре и сказал:

– Я бы очень порадовался, если бы оказался не прав. Пробуйте.

Пока мама готовила супы и ходила по больницам, выбивая сильные обезболивающие, Ленка научилась ставить уколы и не плакать при папе. Когда она с ним разговаривала, в горле собирался комок, колючий и тяжелый. Но Ленка его проглатывала. Со временем вошло в привычку. Слезы не показывать, смерти нет, а ваш «удобный для желудка» суп-пюре – это не еда.

Папина комната из-за раскиданных повсюду коробочек с лекарствами, бинтиков, баночек и шприцев стала похожа на больничную палату. И папа совсем другой. У него были сухие губы, нос почему-то стал острее, ноги тоньше. Глаза все такие же голубые, красивые, но пустые. Ленка так хорошо запомнила этот образ, что потом начала как-то интуитивно замечать на улице людей, близких к смерти. А может, она это себе придумала. Папа-то точно не умрет. Они же все для этого делают. Даже то, во что раньше не верили. Настойка мухомора, какой-то вонючий сироп, которым лечат лошадей, православные молитвы.

Брат появлялся редко. Ленку это добивало окончательно. Она боялась задавать ему неудобные вопросы и думала: «Люсик, пожалуйста, заговори первым». Но он молчал.

Скоро ей все стало понятно.

Люсик зашел к отцу в комнату с целлофановым пакетиком в руках. Там были фрукты. Он положил их на тумбочку. Сел у кровати. Папа начал что-то спрашивать его. Ленка заметила, как брат сдерживает слезы и краснеет. Потом он резко встал и сказал: «Пап, у тебя тут лампочка почти не светит, сейчас я новую куплю схожу, поменяю», выскочил в коридор и, впервые на Ленкиной памяти, зарыдал.

Лампочку он уже не принес. А папа взял пакет с тумбочки и отдал маме со словами «мне его фрукты не нужны». Он хотел внимания, а собственный сын не мог просидеть с ним рядом и минуты. Люсику было тяжело видеть папу таким. Страх и жалость порождают бессилие, которое постыдно в мужском мире.

После этого случая Люсик не приезжал два месяца. Ленка устала ждать и приехала к нему сама.

Они разговаривали про работу Люсика, про его новый холодильник и Ленкину стрижку. Потом темы кончились. А напряжение – нет. Ленка осталась на ночь и легла спать в соседней комнате. Стало очень тихо. Она лежала с открытыми глазами и чувствовала, как комок в горле растет и больше не проглатывается. Лена встала, пододвинула письменный стол ближе к дивану, сдернула пододеяльник, простыню и соорудила домик. Потом зашла в комнату к брату.

– Люсик, спишь?

– Нет, – ответил он.

– Пойдем.

Ленка затащила брата в домик. Хотя поместиться там вдвоем, как раньше, было уже сложнее. Она стала говорить быстро, чтобы успеть сказать все, пока комок не вырвался из горла.

– Где мой брат? Отвечай! Что мне делать? Я тоже не справляюсь! Не надо ничего покупать, просто приезжай! Приезжай, пожалуйста. Хочешь, я научу тебя слезы сдерживать, хочешь? Это не сложно.

Люсик не мог посмотреть на сестру. Кусал губы. Ленка успокоилась.

– Ты можешь не говорить, если не хочешь, – сказала она.

– Лена… я врать не хочу… Кто вообще эти пододеяльники придумал, издевательство какое-то, дырка в пять раз меньше одеяла… А ты – безответственная! Ну как так можно, поступить на бюджет и не поехать?

Ленка почувствовала, что снова может проглотить комок.

– Ты скотина! – ответила Ленка. – Я тебя ненавижу!

Она вылезла из домика и стала одеваться. Пальто никак не застегивалось, пальцы не слушались. Одна пуговица отпала. Лена села на стул, ее трясло, а заплакать не получалось. Люсик так и не вышел.

Лена увидела на тумбочке карманный фонарик. Взяла его, включила и залезла обратно в домик.

– С маленьким светом будет не так страшно, – сказала она. – Он не слепит, но позволяет видеть друг друга. Попробуй смотреть на папу также. Представь, что видишь смерть не очень четко, как бы прищурившись. Будет не так больно. Всей картины не видно, но этого достаточно, чтобы увидеть его… таким.

Брат посмотрел на Ленку в упор и сказал:

– Нельзя так. Тут или открытыми глазами надо смотреть, или никак. Я не могу.

– И что мне теперь делать? – спросила Лена.

– Выходи из домика.

Люсик выключил фонарик и ушел на кухню.

Ленка включила фонарик обратно. И закрыла глаза.

ЗОИЛ

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Невероятностные закономерности, или Жизнь больше, чем литература: книжные новинки ноября

ГИЛЬЕРМО АРРИАГА, «СПАСТИ ОГОНЬ» (POLYANDRIA NOAGE)

Редкая на нашем книжном рынке птица – современная мексиканская литература. Семисотстраничный роман от мексиканского писателя, режиссера и сценариста, конечно, о любви, но меньше всего он напоминает мыльные оперы, которые поплыли перед нашим внутренним взором при упоминании этой страны. Арриага пишет жестко, иногда излишне физиологично, агрессивно и провокационно. Мать троих детей Марина – хореограф, привозит свою танцевальную труппу в одну из тюрем, чтобы выступить перед заключенными. Эта поездка заканчивается любовной связью между Мариной и осужденным за убийства Хосе Куаутемоком, которая не сулит героине ничего хорошего. Хосе Куаутемок – участник тюремной литературной мастерской, и он пишет совершенно бесхитростный, но подкупающий своей откровенностью не то дневник, не то автофикшен. В романе три рассказчика, каждый из которых по разным причинам и в разной степени ненадежен: сама Марина, отбывающий пятидесятилетний срок Хосе Куаутемок и брат преступника Франсиско. Франсиско рассказывает историю их с Хосе взросления, отношений с отцом – и тем самым не только говорит об истоках зла, но и сам оказывается важным ключом к центральной любовной истории.

Цитирует автор и тексты других участников тюремной литмастерской, выводя галерею типов преступного разума и то и дело заставляя увидеть свет во тьме и наоборот. Мир страшен, зол и несовершенен, но он все так же не черно-бел. Даже там, где все, казалось бы, совершенно определенно.

Писатель говорит о запретной любви, формирующих человека и его судьбу обстоятельствах, инстинктах, которые оказываются сильнее социальных рамок и условностей, о природе творчества и границе между пошлостью, табуированностью и подлинным искусством. Жизнь больше, чем литература, но иногда именно литература помогает жить.

«Пока машина жив, он, Хосе Куаутемок, остается в первой десятке кандидатов на кремирование. Рано или поздно враг нанесет новый удар. Морковка с Мясным не прикончили его чисто по своей никчемности. Кто попрожженнее, всю бы кровушку из него выпустил, успел бы.

“Неважно, какого размера шавка в драке. Важно, какого размера драка в шавке”, – гласит народная мудрость, а уж из-за любви к Марине драки внутри него поприбавилось. Поэтому он не даст себя убить, а если надо будет, и сам убьет ради Марины».

ЕКАТЕРИНА МАНОЙЛО, «ВЕТЕР УНОСИТ МЕРТВЫЕ ЛИСТЬЯ» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Второй роман Екатерины Манойло совсем не похож на предыдущий. Тем самым автор совершенно справедливо говорит всем ожидавшим новую историю об этнокультурных несовпадениях: «Ваши ожидания – это ваши проблемы». Другая книга – другая история. Впрочем, авторский стиль, за который мы полюбили роман «Отец смотрит на запад», никуда не исчез. Жанрово «Ветер уносит мертвые листья» – это роуд-муви. История бегства двух сестер – старшеклассницы Изи (Луизы) и совершеннолетней Нюкты (Анны) – в центр социальной поддержки жертв насилия. Роман начинается с того, что Нюкта забирает младшую из школы и сообщает ей, что убила отца: нужно срочно уезжать. Впрочем, как всегда у Манойло, все окажется не совсем так, как покажется поначалу, и сюжетные ниточки будут распутываться стремительно, страшно и очень захватывающе. Автор не скрывает, что импульсом к написанию этой истории стало дело сестер Хачатурян, но эта книга – не хроника реальной истории. Автор в своей задумке довольно далеко отходит от общественных дискуссий о том, должны ли жертвы насилия нести уголовную ответственность за совершенное преступление, и выворачивает сюжет в психологическую плоскость. Вопросы вины и ответственности, любви между родителями и детьми, предательства, безумия и непротивления злу поднимаются на страницах небольшого вроде бы романа снова и снова, и каждый раз под новым углом. Екатерина Манойло и на этот раз отталкивается от социального, слишком социального, но не застревает в нем. «Ветер уносит мертвые листья» – это не только и не столько публичное высказывание по общезначимому поводу, но литература как таковая, которая пытается оказаться над схваткой, над сиюминутным, и заглянуть в суть вещей.

«В тот день в автошколе сдавали второй экзамен: площадку. Нюкта плавно выполнила змейку и аккуратно вписалась задним ходом в “гараж”. Инструктор сопел и поминутно косился в телефон, где брякал какой-то чат. Массивный, с бледным пузом, выползающим из-под футболки, инструктор занимал столько места, что Нюкте было неудобно работать рычагом переключения передач. То и дело ее локоть упирался в дрожжевое брюхо. В ответ инструктор сердито сопел. Но что Нюкте недовольство этого дядьки? Она знала, что ее ждет дома, если завалит экзамен. От напряжения ладони взмокли и скользили по рулю. В результате парковка получилась кривой. Последним испытанием была эстакада. Не доезжая до верха, непослушная машинка заглохла, потом откатилась.

– На пересдачу через две недели, – буркнул инструктор, царапнув ручкой экзаменационный лист».

ЭЛОИСА ДИАС, «ПОКАЯНИЕ» («СИНДБАД»)

Испанский криминальный триллер, действие которого ведется в двух временах в Аргентине. Первое – это 1981 год, период военной диктатуры, второе – тот же Буэнос-Айрес двадцать лет спустя. Аргентина образца нулевых – это страна в предреволюционной ситуации, в ней то и дело вспыхивают стихийные демонстрации и восстания. Правительство бесконечно обсуждает очередные экономические меры, страна в глубоком кризисе, терпение людей иссякло: совещаниям они могут противопоставить только выход на улицы. Революция назревала и напрашивалась, однако ее почему-то не случилось. А ведь президент де ла Руа, кажется, сделал для революции все: экономика стремительно летела в пропасть, гражданам отрезали доступ к накопительным счетам, разразилась инфляция, уровень преступности и в без того криминальном государстве взлетел до небес.

Герой романа – инспектор полиции Хоакин Альсада, пожилой и порядком уставший от жизненной тряски. Все, о чем он мечтает, – это возможность уйти на пенсию, но из-за «ситуации» его уведомляют о том, что «полицейский пенсионный фонд в данный момент выполнять свои обязательства не может». Поэтому за очередное дело – на этот раз о найденном в мусорном контейнере трупе девушки – приходится браться Альсаде. И это дело станет для него не просто служебным вызовом, но возможностью покаяться за дела его молодости. Элоиса Диас написала роман о большой истории и семейных тайнах на ее фоне, о страхах людей, переживших период военной диктатуры: не высовываться, если дело не касается тебя лично, и даже если касается, лучше быть максимально незаметным, как бы чего не вышло. Это роман о коллективной вине и ответственности, о политических и системных функционерах, о мечте о «новой Аргентине», которая почему-то все так же далека от идеала. В этом смысле сюжетная пара пожилого инспектора и его молодого помощника – не только традиционный детективный прием, но и необходимость с точки зрения диалога поколений, обладающих разным опытом и разными взглядами. «Покаяние» – роман о том, что какой бы опыт ни накапливала нация, какие бы призраки прошлого перед нами ни маячили, каждое поколение и – более того – каждый человек живет свою собственную жизнь и учится на ошибках прошлого лишь отчасти. Или никак.

«Из-за хаоса, воцарившегося в стране, стол инспектора совсем некстати оказался завален мерзотными делами, которые по идее не должны были туда попасть. Альсада искал эпитет поэлегантнее, что-нибудь латинское, но “мерзотный” было оптимальным. Мерзость. Иначе не скажешь, когда приходится тратить время на поиски логичного объяснения, как труп оказался в мусорном баке на задворках морга. Мерзость. В нормальной ситуации человеку из отдела краж ни за что не пришлось бы разбираться с неопознанным трупом. Но когда в этом округе в последний раз ситуация была нормальной? А в Буэнос-Айресе?»

ДЖЕССИКА РЭДЛОФФ, «ТЕОРИЯ БОЛЬШОГО ВЗРЫВА. САМАЯ ПОЛНАЯ ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ КУЛЬТОВОГО СЕРИАЛА» («КОЛИБРИ», «АЗБУКА-АТТИКУС»)

История двух физиков-теоретиков из Калтеха, напротив которых селится официантка, мечтающая о покорении Голливуда, произвела фурор в жанре ситкома и завоевала популярность во всем мире. Эта книга – история создания одного из самых популярных сериалов последних десятилетий (наряду с «Друзьями», «Доктором Хаусом», «Сексом в большом городе» и «Игрой престолов»), самый полный путеводитель по его вселенной с фотографиями, интервью, воспоминаниями. Но это еще и рассказ о сериальной индустрии Голливуда, той самой внутренней кухне, сведения о которой обычно весьма обрывочны и сводятся к слухам и сплетням. Здесь – история о кризисах второго сезона и предпремьерной лихорадке, болезненное решение о закрытии проекта и все то, что неизбежно остается за кадром, но помогает понять, что кино – это далеко не только красивая картинка. «Теория большого взрыва» стала событием не только потому, что это очень смешной сериал с яркими персонажами, но и потому, что она переросла жанр ситкома и смогла легко и весело говорить о столкновении мечты и реальности, призвании и границах нормы, эпохе согласия, материнстве и многом другом. «ТБВ» – очередное и очень яркое доказательство того, что низких жанров не существует: важно лишь то, о чем и как в этих жанрах говорить. Соавтор сериала Чак Лорри, например, рассказывает о том, откуда вырос его интерес к фундаментальной науке как теме массовой культуры. Он вырос на комиксах DC, затем появилось издательство Marvel, поднявшие жанр комиксов на новый уровень. Следующим этапом стали Рэй Брэдбери, Роберт Э. Хайнлайн, Айзек Азимов и Фрэнк Герберт. И параллельно – сериал «Звездный путь». Любой человек, посмотревший хотя бы несколько серий «ТБВ», может догадаться, что Шелдон Купер и Леонард Хофстедер с их бэкграундом – это, конечно, сам Лорри, с поправкой на иной жизненный сценарий.

«Массовому зрителю не должен нравиться сериал вроде “Теории большого взрыва”. Особенно потому, что два его главных героя – физик-теоретик и физик-экспериментатор. Или потому, что в эпизодах речь идет

;о приближении Борна – Оппенгеймера, коте Шредингера, герои много пишут на досках и решают теоремы. Не должен, и все. Сценарий сериала так бы и остался лежать в ящике стола, но, к счастью, его создатель, Чак Лорри, уже обладал достаточным влиянием и уважением, когда в 2006-м вместе с Биллом Прэйди отправился на канал CBS с идеей нового шоу, основанного как раз на такой концепции. При любом другом раскладе Чака бы даже на порог не пустили, а если бы ему все же удалось пройти дальше, то максимум в ответ он получил бы: “Спасибо, мы с вами свяжемся”. Но у Лорри был план, хоть и рискованный. Чтобы понять, как этот план сработал, придется откатиться в прошлое продюсера – к детским увлечениям, созданию компьютерного софта и решительному телевизионному топ-менеджеру по имени Питер Рот».

НАССИМ НИКОЛАС ТАЛЕБ, «СТАТИСТИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ЖИРНЫХ ХВОСТОВ. О НОВЫХ ВЫЧИСЛИТЕЛЬНЫХ ПОДХОДАХ К ПРИНЯТИЮ РЕШЕНИЙ» («КОЛИБРИ»)

Теория «черных лебедей» принесла Нассиму Николасу Талебу мировую славу. Согласно этой теории, на мировые процессы оказывают влияние экстраординарные, совершенно непредсказуемые события, которые зачастую перечеркивают весь предыдущий опыт и прогностические выкладки, основанные на долгосрочных наблюдениях. И после того, как эти события случаются, люди ретроспективно стремятся их объяснить и доказать, что они на самом деле были вполне логичны. Здесь было бы уместно процитировать пословицу про задний ум, но мы, пожалуй, не станем. Теория, возникшая применительно к биржевым торгам, экстраполировалась на очень многие общественно-политические явления и стала одной из самых обсуждаемых в последние десятилетия. Книга «Статистические последствия жирных хвостов» продолжает исследование феномена «черных лебедей», но на этот раз исследователь использует метод математического анализа. Талеб пытается предостеречь экономистов от неверных выводов, которые делаются при использовании вероятностных закономерностей. По сути, задача этого объемного труда – доказать с помощью математических методов некоторую переоцененность теории статистики. Талеб уверен, что распределение экономических величин предполагает «жирные хвосты» – то есть редкие, но весьма значительные отклонения. Эта книга показывает, почему люди на финансовом рынке зачастую лишаются всех накоплений из-за одного-единственного «черного лебедя»: и длительное изучение «белых лебедей» не только не опровергает существование «черных», но и может быть опасным, поскольку создает ложное чувство уверенности в себе и полного контроля над ситуацией.

«Можно доверять математической строгости утверждений о вероятностях, не попадаясь в ловушку наивных расчетов, уязвимых к ошибкам моделирования. Чудесный пример осознания асимметрии мы видим в работах российско-советской школы теории вероятностей – эта асимметрия составляет математическую аналогию идее Поппера.

<…> Они сделали большое дело в истории научной мысли: стали работать не с равенствами, а с неравенствами (самые знаменитые – Маркова, Чебышева, Бернштейна, Ляпунова). Вместо оценок они нашли границы. Даже для центральной предельной теоремы, в которой делалось утверждение

;о границах, и мы воспользуемся ими позже и посмотрим, что делается за этими границами. Они ушли далеко вперед по сравнению с нынешним поколением пользователей, мыслящим в терминах точной вероятности – или, того хуже, механистических общественных наук».

КАРЛ УВЕ КНАУСГОР, «МОЯ БОРЬБА [5]. НАДЕЖДЫ» («СИНДБАД»)

В ряду Царь-пушки и Царь-колокола появился Царь-автофикшен. Шеститомный роман с обладающим не самыми популярными коннотациями названием «Моя борьба» принадлежит перу норвежского писателя Карла Уве Кнаусгора. В издательстве «Синдбад» вышли уже пять книг из автобиографического шеститомника. «Надежда» посвящена университетским годам в Бергене: девятнадцатилетний Карл Уве зачислен в Академию писательского мастерства, более того, стал самым молодым ее студентом. Кнаусгор подробно описывает, как воодушевление, восторг, максималистские юношеские ожидания сменяются разочарованием, острым переживанием рутины, недовольством собой и тем, что удается (а вернее, не удается) написать. Тексты однокурсников кажутся более талантливыми и преподавателям, и ему самому, ощущение собственной несостоятельности накатывает все острее, и найти спасение в любви и дружбе тоже не выходит.

Кнаусгор становится подробным хроникером собственной жизни, он одновременно живет ее и обладает авторским сверхзрением. Скрупулезно и тщательно он фиксирует детали, разговоры, сцены, размышления, и если по законам художественной литературы они должны были бы в какой-то момент определенным образом сгруппироваться, начать работать на общую художественную задачу, то в автофикциональном цикле норвежца нас ждут обманутые читательские ожидания. Каждая сцена, каждый диалог здесь в каком-то смысле вещь в себе, они важны именно в это время и в этом месте, потому что такова правда и логика жизни, и больше нипочему. И если мы принимаем правила игры писателя, то уже на первой-второй книге понимаем, что кульминаций и развязок ждать бессмысленно, нас ни к чему не подводят, нас ни к чему не готовят, нам рассказывают максимально правдивую историю с поправкой на причуды человеческой памяти и тщательно замаскированные художественные приемы. Ненадежный рассказчик Кнаусгора изо всех сил старается выглядеть надежным, и сам факт появления цикла «Моя борьба» становится доказательством его правдивости: я смог, я не бросил, я написал.

«Я пожарил рыбные котлеты и съел их с луком и хлебом. Посмотрел на курсовую и решил начать с описания “Улисса” и лишь потом перейти к понятию “интертекстуальность” и проанализировать его, а не наоборот, как собирался сначала. Довольный, что нашел подход к материалу, я оделся и пошел навестить дедушку. Он в больнице один, а общаться любит, поэтому мой приход его наверняка обрадует.

Поднявшись на холм, к больнице, я увидел, как на крышу одного из корпусов медленно приземляется вертолет. Я представил врачей, они чего-то ждут, – возможно, когда им доставят какой-нибудь человеческий орган, сердце, например, вырезанное у умершего в другом городе, скажем, от инсульта, или погибшего в автокатастрофе, ждут, чтобы вложить это сердце в грудь, которая его дожидается».

ЛЮСИ ДЕЛАП, «ФЕМИНИЗМЫ. ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ» («АЛЬПИНА НОН-ФИКШН»)

Очень непривычная форма множественного числа, вынесенная в название этой книги, тем не менее лучше всего отражает ее главную идею. За двухсотпятидесятилетнюю историю движения против гендерного неравенства и цели, и методы борьбы менялись неоднократно, а потому мы каждый раз имеем дело с совершенно разными феминизмами. Автор говорит о том, что на всех, кто боролся с несправедливостью по отношению к женщинам, влияли конкретные исторические условия. Убеждения этих людей были детерминированы классовой, кастовой, этнической и религиозной принадлежностью, гражданством, возрастом и многим другим. Феминизм, считает Люси Делап, лишь удачная отправная точка к осознаю факта, что борцы за права женщин или «новую женщину» могут иметь общие интересы и тактику, однако этим все не ограничивается. Автора интересуют многочисленные умолчания, специфика и сложности, она начинает с самых азов – с концепций «женщин» и гендера. «Феминизмы» показывают, какие неожиданные связи и переклички возникают между разными поколениями активистов. В 1990-е годы говорили о возникновении «постфеминистского мира», в котором женщины имеют политические и экономические возможности, однако дальнейшее развитие событий показало, что уверенность в этом оказалась слегка преждевременной. Делап говорит о том, что феминизм – это попытка достичь «конечного состояния» гендерного равенства, однако динамично меняющийся мир показывает, что это скорее не результат, но непрерывный процесс.

«В основу этой книги положена приверженность многообразию, однако историческая реконструкция имеет свои границы. Написание истории

;всегда зависит от сохранившихся источников: писем, брошюр, журналов о феминизме, фотоснимков, одежды, значков и прочих вещиц, помогающих узнать его прошлое. Однако фрагменты мозаики могут оказаться утраченными, уничтоженными, и их сохранность – не только вопрос везения. Все зависит от наличия власти, сил и средств. В случаях, когда речь идет об активистках, принадлежавших к неимущим, к рабочему классу, к мигрантам или этническим меньшинствам, документов о феминистских выступлениях и идеях сохранилось мало. Поэтому все попытки написать историю феминизма останутся предвзятыми, благоволящими тем, кто хотел или мог примерить на себя роль феминисток и добиться того, чтобы их голос услышали. В тени же остаются те, кто в большей степени маргина лизирован, или те, кто опасался называть себя “феминистками”».

ХУЛИАН ВОЛОХ, ВАГНЕР ВИЛЛИАН, «ЧЕРНЫЕ И БЕЛЫЕ. ПОБЕДЫ И ПОРАЖЕНИЯ БОББИ ФИШЕРА» (POLYANDRIA NOAGE)

Графический роман о жизни одного из самых известных (причем известных скандально) шахматистов мира, Бобби Фишере, – это, строго говоря, никакой не байопик. Точнее, и байопик тоже, но, как любая хорошая книга, он умудряется не только рассказать о герое, но и поднять множество важных тем. Противостояние черных и белых фигур становится символом полярного мира, борьбы США и СССР. Неслучайно центральным событием книги становится исторический матч 1972 года в Рейкьявике, в разгар холодной войны, между Бобби Фишером и Борисом Спасским. Поединок, овеянный скандалами и слухами, закончившийся победой американца, положил конец тридцатичетырехлетнему чемпионству СССР в этом виде спорта. Впрочем, этот матч трудно назвать просто спортом, это была политика в чистом виде, большая политика, сконцентрировавшаяся в двух людях. За одним была многолетняя советская традиция народного вида спорта, за другим – выдающиеся способности и занятие шахматами скорее вопреки, чем благодаря обстоятельствам. Авторы графического романа демонстрируют путь, которым их герой проходит от величайшего триумфа к затворничеству и полубезумию. Сперва он ударяется в сектантство, затем (будучи евреем по матери) цитирует в интервью «Протоколы сионских мудрецов» и развивает их идеи, наконец, восторженно приветствует теракт 11 сентября, призывая стереть Америку с лица Земли. Показывая, как конспирологические теории губят гениальный ум, авторы графического романа щедро рассыпают на его страницах приметы быстро летящего времени: послевоенной Америки, США и СССР периода холодной войны, наконец, начала XXI века. «Черные и белые» – отличный пример того, как книга при кажущейся простоте оказывается чем-то большим, чем заявленная в ней история.

АННА МАНСО, «МОИ ДРУЗЬЯ ПРИЗРАКИ» («КОМПАСГИД»)

История о маленькой, но очень умной и ответственной девочке Сандре, которой достались очень молодые, а потому пока еще неопытные и, как она их называет, «непрофессиональные» родители. А потому Сандре приходится напоминать им о том, что они уже две недели не ели овощей, или о том, когда и сколько нужно заплатить ее няне. А иногда и предупреждать о возможных последствиях их спонтанных решений. В общем, Сандра очень ответственная, но немножко робкая и трусливая. Она очень боится ужастиков и не может найти общий язык со сверстниками в престижной школе, куда ее отдали по настоянию бабушки. Девочка предпочла бы учиться в обычной, среди детей, которых она видит на площадке у дома, а не с заносчивыми одноклассницами, но решать сама она пока не может. Каталонская писательница Анна Мансо наследует традиции романтического двоемирия: ее героиня живет одновременно в двух мирах – обычном, где есть родители и школа, и собственном, потустороннем, куда однажды врываются пес-зомби и кошка-мумия. Нельзя сказать, что Сандра очень обрадовалась их внезапному появлению, но именно они, не менее реальные, чем дети в классе или няня, помогают ей преодолеть робость и справиться с трудностями, которые ее «непрофессиональным» родителям оказались не под силу. «Мои друзья призраки» – добрая история о принятии, способности услышать другого и любить не только благодаря, но и вопреки.

«В воскресенье вместо рынка мы отправились на обед к бабушке. Она приготовила папино любимое блюдо – фаршированные грибами макароны – и вся сияла от счастья. Мы не навещали ее уже несколько недель, и было заметно, что она старается ничего не испортить. В тот день бабушка командовала меньше обычного. Она даже разрешила папе собрать соус на тарелке хлебным мякишем и не стала его за это ругать.

Папа тоже вел себя странно. Он не спорил с бабушкой. Они сыграли в карты, хотя игра была намного скучнее, чем “Девять зловещих вампиров”, а когда мы уходили, папа попросил у нее телефон того друга, который торгует стиральными машинками.

Маме пришлось тяжелее всех. Она делала вид, что веселится, но на самом деле жутко нервничала и качала ногой со скоростью тысяча взмахов в час. Она расслабилась, только когда мы зашли в лифт».

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ. Писатель и журналист. Ведущий подкастов, контент-менеджер издательских сервисов «Литрес», обозреватель радио «Книга».

Медведь говорит «РРР», дракон говорит «ГРР», диктатор говорит «Ничего личного!»: фантастические новинки для детей и взрослых

Для взрослых

РЕБЕККА ЯРРОС, «ЧЕТВЕРТОЕ КРЫЛО» («КИСЛОРОД»)

На русском языке выходит роман, который моментально попал в топ-5 самых продаваемых книг на Amazon. Книга-событие для поклонников жанра при внимательном рассмотрении оказывается всего лишь качественно и смело сделанным текстом, который можно легко препарировать на элементы. Автор жонглирует знакомым сюжетом о некой инициации героини и знакомым сеттингом – да, мир Ребекки Яррос жесток и суров, но есть в нем неуловимые и легкоузнаваемые нотки франшизы «Как приручить дракона». Просто в более мрачной тональности, или, как говорят геймеры, с hard mode on. «Четвертое крыло» близко к темному фэнтези – для молодых читателей выйдет отличный трамплин перед чтением условного Джо Аберкромби.

Отец всю жизнь готовил Вайолет к тому, чтобы она пошла в школу писцов, но жизнь – и мама героини – распоряжается иначе. Вайолет отправляют в академию для драконьих наездников, попасть в которую – задача не из простых. Здесь нет понятия «сдал» и «не сдал» экзамен, только «выжил» или «умер». Поскользнулся на краю обрыва? Не серчай, тебе крышка. Испугался и решил сбежать? Что же, драконы превратят тебя в кучку пепла. Они существа своевольные. И, как пишет автор, с удовольствием бы уничтожили всех людей, если бы те не были важны для определенных магических процессов. Но что же делает Вайолет в академии? Пытается быть сильной. Пытается начать отношения. Пытается выжить. Потому что многие уже с первых дней строят козни, многие готовы убить Вайолет – и это не подростковые шутки. Так уж вышло, что мама героини уничтожала семьи ради правосудия.

Классическая young-adult-история, построенная на тех же приемах, что и другие популярные книги направления (допустим, «Опиумная война» Ребекки Куанг, тоже нашумевшая в первые дни после издания, тоже сконцентрированная на инициации героини), в руках Ребекки Яррос в лучшем смысле начинает слегка кусаться. Роман дерзкий, не беззубый – когда надо, цапает до белых следов: уже в самом начале сестра советует героине спать с парнями-одногодками, а не со старшекурсниками, а в одной из сцен Вайолет думает об оргазмах соседки. Дерзить тут любят. Но в этом-то и соль: Ребекка Яррос прекрасно знает свою аудиторию, а потому ее героиня с удовольствием наблюдает за тренировками парней без рубашек, а весь текст – если мы на миг сфокусируемся на романтической линии – тянется к большой и подробной сексуальной (и полыхающей!) сцене. Автор прекрасно понимает, когда надо подавать главное блюдо и какой степени горячести оно должно быть.

«Четвертое крыло» просто описать одним предложением – книга, по которой с первых страниц хочется делать фанарты. А это дорогого стоит. Но долой разговоры о фасаде! Если копнуть чуть глубже, можно увидеть, например, размышления о судьбах детей, живущих в «военных» семьях. Что им делать? Продолжать «семейную традицию» или выбирать свой путь? Рано или поздно такой вопрос возникнет перед каждым. В любом случае из «Четвертого крыла» можно вывести какой-никакой, а секрет успеха молодежного романа, обеспечивающий попадание в топ продаж Amazon. Журналист Уильям Херст говорил, что для «бума» новости в ней должно быть четыре темы: деньги, тщеславие, криминал и секс. К «Четвертому крылу» эта формула применима.

«Если бы мы, ничтожные людишки, не были нужны им, чтобы развивать способности к печатям, проявляющимся от связи, и плести защитные чары вокруг Наварры, я уверена, они бы съели нас всех и покончили с этим. Но им нравилось защищать Долину – долину за Басгиатом, которую драконы называют своим домом, – от безжалостных грифонов, а нам нравилось жить, потому и появился столь необычный и маловероятный союз.

Мое сердце рвалось из груди, и самой мне тоже хотелось бежать. Одна мысль о том, что я должна оседлать одного из них, охренительно смехотворна».

КАТЕРИНА РОММ, «ФЛОРИЕНДЕЙЛ. ОДНА ИЗ НИХ» («ПОЛЫНЬ»)

В дебютном романе Катерины Ромм реальный мир существует параллельно с волшебным – Флориендейлом. Но постоянно образуются прорехи, через которые можно попасть из одного мира в другой. Однажды Роттер, уроженец нашего мира, решает захватить власть во Флориендейле. Вместе с инженером Линчевым они создают специальный генератор, делающий прорехи больше и стабильнее. Так, принося в мир волшебства технику и бомбы, Роттер выигрывает войну. И Флориендейл меняется. Королевство становится Федерацией, появляется город Роттербург (ну еще бы!), и даже вводится система паспортов. Полицаи, аресты, доносы… Но надежда есть: где-то бродит наследница королевы, и только она способна вновь пробудить стихийную магию. Чтобы все прошло как надо, слишком много деталей должно срастись. И еще один нюанс: потенциальных наследницы – три. И никто не знает, которая из них – настоящая.

Первое слово, которое приходит на ум, чтобы описать «Одну из них», – пленяющая. Есть в романе какой-то неуловимый шарм: что-то цепляет то ли в самой концепции, то ли в образах персонажей. Их здесь много, они далеко не равнозначны, автор отводит им разные, менее или более важные роли. Однако случается, как говорят, «коннект» с героями. Выстраивается нерушимая связь даже с Роттером – его, как любого эталонного злодея, всегда ждешь в большом количестве. Да только Катерина Ромм решает уделить ему не так много экранного времени. Хотя его «трагедия» – одна из центральных.

И здесь читатель спотыкается о главный недостаток романа – в нем слишком много героев. Само по себе это неплохо, но автор-дирижер словно бы не успевает уследить за хором персонажей, а оттого их голоса теряются, путаются, цепляются один за другой: тут и приспешники Роттера, и настоящая наследница престола, и две «ложные» наследницы, и некогда могучие маги стихий. Роману не хватает фокусировки, оттого все происходящее становится размытым, нечетким. Читателю легко потеряться. Герои не успевают показать себя, но некогда останавливаться, и вот уже сменяется кадр, и вот на манеже появляются новые персонажи, так же быстро покидающие его. Им не хватает времени, чтобы сказать все накипевшее, раскрыться. Но есть у такого приема и позитивная сторона. Мир Флориендейла – точнее, простите, Соединенной Федерации, – отражается в десятке зеркал мнений и восприятий. Так что на него можно посмотреть с любой стороны: глазами юной девушки, диктатора, пленницы. «Одна из них» – тот редкий случай, когда политические интриги и социальные перипетии чуть ли не важнее личных проблем героини – или как минимум находятся на одном уровне с последними.

Столкновение мира реального и волшебного – прием частый и авторами излюбленный. Тут весь вопрос в том, к чему такая конфронтация приведет. Катерина Ромм позволяет реальности – жестокой, суровой – выиграть и этим задает тон последующему повествованию: тон со стальным привкусом диктатуры. В этом, пожалуй, главная прелесть романа. Весь текст герои разбираются с последствиями катастрофы и пытаются снова наделить мир его колдовской силой. А это куда интереснее, чем очередные бродилки по магической вселенной, пусть даже ради свержения очередного же злобного короля. Глоток свежего жанрового воздуха. Перед читателями деконструкция литературы попаданчества: прием-то стар, как мир, но последние годы сильно опошлен некачественной и шаблонной сетевой литературой (не стоит, однако, забывать, что есть и хорошие примеры «попаданцев»). Катерина Ромм хватает волшебную палочку феи-крестной и превращает набивший оскомину прием в главный сюжетообразующий элемент «Одной из них». Мыши превращаются в коней, тыква – в карету, шаблоны – в уникальные сюжетные ходы и продуманное мироустройство. Полночный бой часов ничего не испортит – по крайней мере, в случае Катерины Ромм.

«Главным препятствием до самого конца оставалась ненавистная магия, которая пронизывала Новый мир, словно плесень – гниющие продукты. Она до чертиков пугала Роттера, хоть он и был достаточно умен, чтобы никому об этом не говорить. Ему нечего было противопоставить их шаманским фокусам: его лучшие самолеты не летали, а солдаты вязли в болотах по мановению руки магистров королевы. Но Роттер не сдавался и был вознагражден. Настал день, когда их преданный пес – королевский предатель – прибежал сообщить, что стихии вышли из-под контроля. Это означало победу! Впереди ждало столько проектов…»

ВАДИМ ПАНОВ, «САДЫ ПЯТИ СТРЕМЛЕНИЙ» («ЭКСМО»)

Новая книга цикла «Герметикон» – очередное приключение экипажа цеппеля (дирижабля) «Пытливый Амуш» в мире, где люди путешествуют от планеты к планете через таинственную Пустоту. А делают этот как раз таки с помощью дирижаблей, оснащенных особыми устройствами – астрингами. И вот команда «Пытливого Амуша» случайно оказалась на новой планете на краю изученной вселенной. К тому же три офицера каким-то образом выпали из цеппеля – необходимо найти их и наладить контакт с местными. Да вот только не все так просто: большая часть планеты покрыта водой, а среди здешних государств назревает война. Но это далеко не все проблемы героев. Хотя, казалось бы, в предыдущей книге команда «Пытливого Амуша» выбралась из куда большей передряги.

Тяжело говорить о новом романе цикла «Герметикон», не пересказывая сюжет как минимум двух последних книг. Все здесь связано, одни события последовательно ведут к другим, а потому витиеватые сюжетные линии преумножаются. Но Вадим Панов продумывает лазейку: у сюжета, как у дерева, появляются ветки-ответвления, на миг уводящие читателя в сторону. Это самостоятельные книги, которые чуть отходят – но не отрываются! – от основных событий, чтобы никто не успел заскучать: ни автор, ни аудитория. «Сады пяти стремлений» – как раз из таких романов. Хотя книгу, безусловно, лучше читать после предыдущего тома. Вадиму Панову неведомым образом хватает удали с каждым романом закручивать спираль общего сюжета все туже и при этом не топтаться на месте: когда новые книги выходят не раз в месяц, это не так-то просто. Приходится подшивать и подкраивать все писательскими ножницами, нитками. Если швов не видно, как в случае «Герметикона», – значит, шалость удалась.

Вадим Панов удивительно ловок и мастеровит в создании необыкновенной красоты планет. В «Садах пяти стремлений» автор эту тенденцию продолжает: пейзажами восхищаются даже герои, и немудрено. Ведь местный континент условно поделен на Сады (плодородные долины), Небо (огромное горное озеро) и Море (собственно, массивное водное пространство). Есть тут и горы, и пустыня… На новую планету читатель действительно начинает засматриваться, удивленно открыв рот. Но главное, что есть во всем «Герметиконе», – это персонажи. И главный герой, Помпилио дер Даген Тур, и – возможно, даже в большей степени, – второстепенные: хитрый суперкарго, алхимик с раздвоением личности или, например, суеверный шифбетрибсмейстер. Читатель вроде как заведомо понимает, что все с ними будет хорошо, но все равно продолжает переживать: удастся ли перехитрить бандитов, как поведет себя сенатор на переговорах, очнется ли важный член экипажа? Это персонажи, к которым хочется возвращаться вновь и вновь. Есть между ними волшебная химия – или, извините, в случае «Герметикона», конечно же, алхимия, в которой Вадим Панов, очевидно, достиг наивысшего звания.

«Попрощавшись с аборигенами, Бабарский понял, что на большие подъемники, доставляющие людей и грузы в Сады, его без документов не пустят, и потому прихватил не только одежду, но и подходящий паспорт. К счастью, на Траймонго еще не додумались использовать в документах фотографии, ограничивались описанием владельца, а один из рыбаков оказался невысоким и темноволосым. Что же до различий – их можно было списать на прошедшее со времени получения паспорта годы. Действовал ИХ быстро и шаги свои продумал досконально: по дороге к подъемнику он не торгуясь купил крупную рыбину – мелочь на первые расходы тоже позаимствовал у рыбаков, логично рассудив, что золотая монета и обещанная дер Даген Туром награда с лихвой покроют этот небольшой кредит, и в тот момент, когда патрульные серифы подошли к шхуне, Бабарский ступил на подъемник и показал контролеру паспорт».

САША СТЕПАНОВА, «КОЛДУН С НЕГЛИНКИ» («МИФ»)

Мирону скоро сдавать ЕГЭ. Дело серьезное, так что никаких проблем не хочется – но они, по обыкновению, сваливаются на голову. Да еще и в лице старухи-ведьмы. Мирон узнает, что он из шорных – волшебных защитников города. Шорные могут желать все что угодно, но за каждое желание должны платить: чужой бедой, жизнью или просто добрым делом. Теперь уже не до ЕГЭ! То надо духов, связанных с бэушным столом времен Третьего рейха, прогнать, то разобраться, кто жрет людей, то с банником договориться. Ну и дела любовные никто не отменял! Но это все ерунда. Потому что, уже повзрослев, Мирон вдруг обнаруживает в квартире маленькую девочку…

«Колдун с Неглинки» – история взросления в декорациях городского фэнтези, такой «Ученик чародея», полный русского (даже московского) духа. Важно, что читатель видит героя сперва в 2017-м – до универа, а потом в 2021-м – уже в универе, да еще в ковидные времена. Во-первых, ощутимо меняется тональность. Если первая часть по-школьному беззаботна, то вторая – мрачнее и серьезнее: настолько, что ближе к финалу у Мирона заметны признаки депрессии. Во-вторых, Саша Степанова мудро пропускает середину, чтобы не затягивать историю, – это книге только на пользу. Особенно прием помогает динамике отношений Алисы и Мирона: дает волшебного пинка, чтобы от школьной влюбленности (или невлюбленности?) перейти к универской. Более зрелой. И откровенной. Новая тональность задана уже в первой сцене второй части: герой просыпается в одной кровати с одногруппницей, пока та поглаживает его грудь. А еще голова раскалывается. У Саши Степановой широкий диапазон: она может говорить и детскими, и подростковыми, и юношескими голосами одинаково убедительно. Нет ощущения искусственности и попытки прикинуться своим, на миг омолодиться.

Автор разбрасывает по тексту достаточно фантастических происшествий, но находит баланс: их не слишком много и, что важнее, все они связаны. Например, рука-протез старухи-ведьмы (или, как она говорит, «костяная рука») еще сыграет свою роль ближе к концу романа. Это не просто пестрый марафон загадочных дел-происшествий, а продуманное линейное повествование, где каждое событие – повод лучше понять волшебный мир, чтобы наконец ответить на вопрос: «Да что вообще происходит?!» А заодно, если угодно, +1 балл в копилку «взрослости» Мирона: он больше не может прятаться в мир Варкрафта, которым во времена школы снимал напряжение.

В отличие от «Пятой бездны» Саши Степановой – другого городского фэнтези про магов и колдунов для тех, кто помладше, – в «Колдуне» герои куда острее реагируют на ворвавшееся в жизнь холодным ветром потустороннее: не верят до последнего, даже когда на полу материализуется детеныш зубра (не спрашивайте, лучше читайте). А старуху-ведьму вообще посылают к черту, хотя, казалось бы, все доказательства им предоставили. Но, как обычно, вся фантастическая составляющая – лишь антураж. «Колдун с Неглинки» – история о принятии новых социальных ролей: друга, парня, отца и даже шорника, подмастерья ведьмы, будущего Колдуна с Неглинки.

«Суп оказался ничего. Жирный, золотистый. Готовить Мирон не умел, а жрать чипсы и переплачивать за пиццу только поначалу казалось удачной идеей. Деньги как-то сразу стали таять быстрее, чем он рассчитывал. Так что суп оказался в тему. Сначала Мирон приглядывался: искал тараканов или грязь, а потом забил. Тем более что ничего мерзкого в квартире не оказалось, кроме разве что трубки, которой Калерия то и дело дымила, но с ней Мирон свыкся, как свыкаются с морозом в феврале и летнем зноем».

МАРИЯ ГУРОВА, «ЕЖЕВИКА В ДОЛИНЕ. КОРОЛЬ ПОД ГОРОЙ» (LIKE BOOK)

Дебютный сборник Марии Гуровой состоит из романа «Король под горой» и повести-приквела «Ежевика в долине». Издание открывает цикл историй, события которых разворачиваются в весьма специфичном, но необычном мире, где артуровский цикл со всеми присущими ему маркерами (фейри, спящие короли, вассальные клятвы) вплетен в антураж, напоминающий XX век. Скажем, предвоенную Германию 1930-х: рыцарские ордены здесь соседствуют с радио и бомбардировщиками. Мария Гурова признается, что ей интересна тема «потерянного поколения». Это чувствуется. От романа тянет неуловимой атмосферой Гессе и Ремарка.

Тристан – член рыцарского ордена, обучавшийся в солдатских условиях, а Илия Гавел – аристократ, которому, как оказывается, суждено стать королем. Но не все так просто: он должен вместить в себя сущность древнего спящего короля. Только непонятно, уживутся ли две личности в одном теле. И как это работает – тоже непонятно. Ничего непонятно. Но пророчество гласит, что в Великую Войну все должно произойти именно так. И разве пойдешь против пророчества? Тристан и Илия отправляются искать спящего короля – почти буквально того самого «короля под горой» из заглавия.

«Король под горой» – роман-дорога, а «Ежевика в долине» – одна история из детства Тристана, которую не сразу принимаешь за правду. Да и не стоит этого делать – кто знает, что исказит детское сознание? Правда, позже, уже в романе, герой сам признается, что так все и было: историю об оживленной игрушке (ситцевом рыцаре) он не выдумал. Есть ощущение, что в издании повесть и роман стоит поменять местами – так читателю будет несколько проще сориентироваться в и без того необычном мире Марии Гуровой, слегка путающем до сюжетной завязки и весьма располагающем после.

Не стоит искать в «Короле под горой» правду характеров: это своего рода притча, исторический эксперимент, полный кривых отражений, аллюзий и референсов. Мария Гурова задает четкие правила игры: легендариум, традиционный для одной эпохи, становится центральным для совершенно другой. Что-то в мире надламывается, а что-то играет новыми красками – в этой смеси разнородных ингредиентов посредством бурной химической реакции рождается чуждый, но узнаваемый авторский мир.

Во вступительном слове написано, что «“Король под горой” отражает легкость и насыщенность событиями классического фэнтези, деконструируя “вечные сюжеты” в традициях литературы постмодерна». С высказыванием хочется поспорить. Мария Гурова действительно играет с первоисточником, разбирает его на кирпичики и, используя цемент одной эпохи, а кирпичи – другой, строит новый дом. Но «Король под горой» скорее уж мета-, нежели постмодернизм. Автор не занимается деконструкцией, не иронизирует, не уничижает классические сюжеты. Подход Марии Гуровой как раз таки созидательный: это, как кажется, некая попытка собрать современный миф, основанный на артуровском цикле, традициях рыцарских романов и эпохе тотальной нестабильности: и в социальном, и в личностном, и в экономико-политическом смыслах. Сочетание эпох, мягко говоря, нетипичное, но тем паче. Роман Марии Гуровой занимает уверенное место среди экзотических представителей жанра. Пикантных, запоминающихся, но сильно на любителя.

«Эскалот, город старинных башен, перемешанных с заводскими трубами, в этот раз встретил его весенними цветами в руках приветствующих людей. Верили они или нет в свершенное пророчество, но он вернулся домой легитимным королем, и этого было достаточно для народа, державшегося за свою монархию. В эпоху Удильщика страна цвела, как роза на государственном флаге. Но процветание не означало величия. Сытая жизнь предназначалась для мира, сияние орденов и венцов – для войны. И только изящная находка природы украшала любое из этих времен. Цветы – замечательные творения, они прорастали везде: и на обласканных садовниками клумбах, и на изрытых танковыми гусеницами полях; они украшали все: и черное облачение скорби, и праздничные одежды радости».

ДАНА АРНАУТОВА, «ГОД НЕКРОМАНТА. ВОРОН И ВЕТВЬ» («ЭКСМО»)

Грель Ворон – некромант, всю книгу пытающийся примириться со смертью ученика. Впрочем, это не единственная его работа: то крови для ритуала надо добыть, то человека воскресить, то напридумывать пустых угроз о том, что вурдалаки могут изнасиловать по его приказу, то человека особым варевом воскресить. Грель далеко не мил и обходителен, но ему не чуждо человеческое – этого от него во много требует жанр темного фэнтези, столь падкий на «серую мораль». Да тут тем более вон какие дела! Местные священники начинают кое-что чересчур активно искать…

Дана Арнаутова создает мрачный мир, где младенца для жертвоприношений можно купить в любой деревне буквально «за один золотой», а ради личных целей под видом ласки можно сломать доверчивому юнцу шею. Место не самое приятное для жизни, зато прекрасное для раскрытия характеров героев. Темное фэнтэзи – отличный катализатор, обнажающий психологию, обостряющий забытые травмы. Как, например, весьма специфичные отношения Греля с некромантом-наставником. Читатель знает мотивы Греля, отчетливо видит изменения характера, ощущает ужасную тоску по ученику: не последнюю роль в усиления эффекта эмоциональной сопричастности с главным героем играет повествование от первого лица в эпизодах о Греле. Но тут роман забивает гол в свои же ворота: главный герой чересчур ярко сверкает на фоне остальных, становится настолько объемным, что его раздувает, как воздушные шар, и за шаром этим теряется жизнь остальных персонажей. Они переходят в плоскость настоящего времени и начинают, как Сизиф, только и делать, что толкать сюжет. Такой подход сложно однозначно назвать недостатком романа: это скорее его чересчур ярко ощутимая особенность, которая кому-то придется по душе, кому-то – отнюдь.

Вернемся к миру: здесь есть боги старые – дикие, стихийные, языческие, как бы мы сказали, а есть новые. Есть тут и свой Христос, который «крал вино и хлеб» – так о нем доносили. «Год некроманта» чуть заходит на территорию, допустим, «Сарантийской мозаики» Гая Гэвриела Кея. В определенные праздники старые боги возвращаются, и в эти дни лучше не нарушать установленных правил. Иначе кончится все плохо. У Кея в романе был Зубир, здесь – кельтский Охотник. Вообще, мир «Года некроманта» – это мир ностальгии по ушедшему разнообразию. Грель заявляет, что боги бросили мир и теперь он стал куда более… однополярным и скудным. Есть в романе и еле ощутимая атмосфера цикла «Я, инквизитор» польского автора Яцека Пекары. В целом же в «Годе некроманта» царит дух средневековых монастырей и церковных школ с пыльными рукописными фолиантами.

Автор умело описывает языческое и потустороннее: Охотник Самайна у Даны Арнаутовой выходит пугающим как раз за счет того, что мыслится иными категориями бытия. Даже голос его дробится на шорох листьев и шум прибоя. Такой подход не может не радовать: в большинстве случае любых богов и «иных» сущностей в фэнтези неоправданно очеловечивают. Ну и что еще нельзя упустить, рассказывая о «Годе некроманта»? Конечно, сам текст. Дана Арнаутова пишет ритмично, живописно и ненавязчивопоэтично. Автор любит акцентировать внимание на деталях: промокшие кожаные плащи, грязь на ботинках, которая похожа на кровь, запах чужих волос. Все это – словно эксклюзивная и лимитированная коллекция парфюма, которая и придает «Году некроманта» необъяснимый шарм, отличающий его от других похожих книг: а сколько уж писали о некромантах, инквизиции и Дикой Охоте!

«Огромные ветвистые рога венчают голову, как корона, длинные седые волосы спадают на плечи. Он одет в шкуры, сшитые и перетянутые грубым кожаным поясом. На поясе рог и кремневый нож в локоть длиной. Его сапоги перепачканы то ли бурой глиной, то ли старой кровью. Я готов рассматривать что угодно, лишь бы не поднимать взгляда к его лицу. Но у меня не получается. Тьма, холод, ужас и смерть смотрят из его глаз прямо мне в душу. Я хочу упасть на колени, а еще лучше уткнуться лицом в пол. Молить о милости и быстрой легкой смерти. Вырвать из груди собственное сердце своими же руками и поднести ему в дар. Потому что он – вечность… Но вместо всего этого я заталкиваю глубоко внутрь вопль, рвущийся наружу, глотаю вязкую горькую слюну и смотрю ему прямо в лицо.

– Доброго Самайна тебе, Великий. Я выкупаю жизнь этой женщины своей жизнью».

МЕРИ ЛИ, «МИР МЭРОУ» («КИСЛОРОД»)

Эва – Охотница с особой меткой на шее и необычными способностями от рождения. Так уж вышло, что в мире Мэроу Охотники появляются от союза смертной матери и волшебного отца, и оба родителя… погибают. Эву подкидывают чужой семье, но и там она задерживается недолго: ее продают в бордель, где героине приходится провести долгие годы. Тут она впервые сталкивается с жестокостью понятно какого рода. Но это в прошлом. Эва выросла и теперь заключает сделку с Королевой – она должна найти другого Охотника за ограниченное время. Договор скреплен «словом» – волшебной клятвой. Нарушишь ее – и сгинешь в вечных мучениях. Так завещали Отец и Мать, создатели мира. Приключение начинается, но это не веселый поход по волшебной стране, а суровое и изнуряющее путешествие по жестокому миру, где есть работорговцы, безумцы и, что самое страшное, нарушенные клятвы и безучастные боги.

Дебютной роман Мери Ли – классический, даже хрестоматийный пример молодежного темного фэнтези, где зло и добро запросто меняются местами. Это роман-квест о героине с определенной психологической травмой и определенной же особенностью. А потому, по всем законам жанра – и это правильное решение, – Мери Ли просто берет и переносит Эву из одной критической ситуации в другую, катализируя рефлексию героини, запуская цепочку сомнений: а правдива ли история мира? А можно ли ждать от мужчин ласки и нежности? А та ли, за кого себя выдает, Королева?

«Мир Мэроу» до самого конца сфокусирован на Эве и не распыляется на посторонние политические интриги – они здесь, конечно, есть, и короли обрекают королев на казнь, а войны и междоусобицы многие планируют с тем же удовольствием, с каким потом посещают местные бордели. Но все эти побочные линии не перетягивают на себя внимание – наоборот, подталкивают Эву к дальнейшим решениям. Это стимул подумать и понять, кто друг, кто враг, где любовь, а где – просто желание. И так до конца романа. На героине начали, героиней и закончили. Однако первая часть «Мира Мэроу» – просто чересчур ровная очень растянутая экспозиция; катастрофические события гремят стальными сапогами у порога слишком уж близко к финалу, хотя это, пожалуй, главная перчинка книги (в двух предложениях даже вынесенная на обложку). Сейчас придется избежать спойлеров и умолчать, что конкретно ждет читателей к финалу. Скажем так: не стоит слепо верить древним легендам.

Впрочем, текст лишь прикидывается обычным, ровным и даже немножко предсказуемым до второй трети романа: дальше начинаются сюжетные повороты, от которых волосы встают дыбом; сюжетные повороты, которые – здесь читатель приятно удивляется – считывались на уровне деталей и символов еще в самом начале. Просто на это не было причин обратить внимание. А во время сюжетных откровений сразу возникает желание вернуться к началу, перечитать и тихонько воскликнуть: «Ах вот оно что!»

«В голове сразу всплыл образ женщины, что нашла меня и прятала под полом в своей старой и затхлой лачуге. Мола не была мне матерью, но именно она дала мне понять, что всем в этом мире на меня плевать. Потом был ее муж, который продал меня, как залежалую вещь. Следом была владелица борделя. Да, она обучила меня чтению и письму, но это не из-за ее великого сердца. Она хотела в дальнейшем использовать меня. Шрам – он использовал. Ему это удалось, как никому другому. Были и другие, более блеклые моменты. Я бы сказала, мелкие. Жизнь Нефел тоже не была сказкой. Даже Хозяин, у которого есть богатства, забил свою супругу насмерть. Существа воруют, убивают, лгут. Продают других существ, и им неважно, дети это или взрослые».

АЛЕКСАНДР НЕНАШЕВ, «ДРУГАЯ КОЖА» («ИРГА»)

Сборник рассказов Александра Ненашева весьма неоднороден. Если первая история – классический пример мягкой научной фантастики с «человеческим лицом», то в других сюжетах автор как раз таки и играет с заявленными в предисловии «бытовыми чудесами». Будь то старушка, подарившая необычный билет в кино, или чудная магия зеркал. Все же рассказ «Другая кожа» – им и назван весь сборник – можно назвать программным (возможно, даже в рамках всего авторского творчества, тяжело судить). Остальные истории – зарисовки-дополнения, еще раз демонстрирующие читателю манеру Александра Ненашева весьма органично совмещать реальное, научное и магическое.

Читать рассказы стоит тем, кто соскучился по духу старой доброй фантастики: верно отмечают в предисловии, что есть в текстах сборника что-то от Стругацких, но не только от них – на ум приходит, например, и Клиффорд Саймак. Наверное, если бы Александр Ненашев написал роман, получился бы гибрид двух (точнее, трех) этих авторов – что-то очень жизнеутверждающее, мудрое и при этом достаточно социальное. Но не стоит переживать: плотно написанные рассказы не ужимаются до сухого изложения научных теорий, на фоне которых герои и сюжет теряются. Это увлекательные истории, где чаяния персонажей и их социальная жизнь (гнетущая необходимость прокормить семью, но нежелание отказываться от мечты; ссоры и примирения с родными) важны намного больше, чем изобретения и чудеса, просачивающиеся в жизнь.

«Зарылся с головой в работу, которая, как оказалось, мне и не нравилась. Долго выбирать и особо раздумывать мне было нельзя, нужно кормить семью. Работу по специальности я не нашел, а тут пришло время большой стройки.

Сделал для людей я, конечно, немало, потому что с детства был обязательным гражданином и если что начинал, то доводил до конца. Но все чаще мне стало казаться, что жизнь моя проходит впустую. Не было такого, чтобы я чувствовал восторг оттого, что день пролетел незаметно, что каждую минуту сегодня я горел, занятый любимым делом. И тут я получаю билет в кино. Подействовало это на меня, как холодный душ».

Для детей

ТИМ ТИЛЛИ, «ПОСЛЕДНИЕ ВЕДЬМЫ» («ФОЛИАНТ»)

Когда у юного Уилла пропадает мама, а отцу начинают сниться кошмары, он сразу понимает – дело нечисто. Интуиция не подводит: в гостях у тетушки герой случайно встречает ведьму и, конечно, сперва не верит своим глазам, хоть и вырос на историях о Ведьме Агате, которая, как говорят, была его дальней родственницей. Теперь вместе с юной ведьмой Магдой Уиллу придется защитить волшебный амулет, найти сокровище старой Агаты, спасти маму и помешать козням злого волшебника, который превращает людей в слуг-воронов с помощью «бумажных заклятий». Последнее, кажется, – аллюзия на черную магию банковских чеков и бюрократической волокиты. Это ведь действительно способно заколдовать взрослых. И принудить к услужению.

«Последние ведьмы» – роман, работающий по правилам сказки. Весь сюжет завязан на волшебном артефакте – амулете, – который герои должны уберечь и определенным образом «дополнить». Ведь в чужих руках он послужит недобрым целям. А погоня за артефактом – или его кража, – один из главных сказочных сюжетов. Старый, как мир, берущий начало еще в архаических мифах. Но Тим Тилли, конечно, помнит, что не сюжетом единым жив детский роман, а потому герои «Последних ведьм» не похожи на безжизненные картонки. Даже второстепенная тетя Гера еще долго будет возникать в воспоминаниях читателей. С мечом в руках. Одно иногда смущает в героях – их речь. Некоторые диалоги кажутся слишком чопорными – в том смысле, что Тим Тилли как-то слишком очевидно устраивает лекции о мироздании устами пары-тройки персонажей. Так, например, происходит в эпизоде, где Уиллу рассказывают о Фениксе и объясняют важность птиц, которых ведьмы очень ценят.

Прежде всего, «Последние ведьмы» – это приключение, вобравшее в себя все что только можно: похищение, побег, шифры, загадки и даже небольшую погоню на автомобиле. Ну и злодея, который борется за благое дело неблагими способами: пытается защитить природу, но делает это чересчур радикально. Такой Танос из киновселенной Marvel для тех, кто помладше. Однако за бесконечным вихрем экшена, в самом центре сюжетной бури, спрятаны смыслы – это история, конечно, о семье, дружбе и даже экологии. Темы эти, как верхушки айсберга, торчат на поверхности и не мозолят юному читателю глаза. Но «Последних ведьм» также можно назвать – очень грубо – своеобразным перевертышем. Ведьмы здесь никогда не были плохими – это мама рассказывает Уиллу многие годы. Герой живет с верой в невероятное, а потому стремительно начавшиеся волшебные события шокируют его лишь своей неожиданностью, а не невозможностью.

«Заколдованная подруга Магды ведет нас через двор. Около дюжины ведьм в клювастых шлемах Воронов упражняются с волшебными палочками. Они держат их как мечи и, фехтуя, обрушивают на деревянные мишени то ураганный ветер, то вьюгу с ледяной крошкой. На земле лежат несколько палочек, и я уже собираюсь спросить Магду почему, но тут сам понимаю, что это, наверное, те, которые потеряли силу. Над двором высится башня, над ней огромные часы с железными стрелками. С тяжелым чувством я смотрю на нее. Где-то там мама Магды».

ТИЛЬДЕ МИХЕЛЬС, «РЕВУЩИЙ РУЧЕЙ» («МИФ»)

Однажды в суровую зимнюю пору… к медведю Густаву в дом заваливаются три бродячих медвежонка. На улице такой снегопад, что их замело и они стали похожи на белых мишек. Густав удивляется: как можно не впадать в спячку зимой? Так что весны все четверо дожидаются вместе. С Густавом не скучно: он расскажет, как в юности по глупости на спор пошел на ревущий ручей и промок, как его родители чуть не поругались, выбирая имя сестренке… Ну а пока Густав отдыхает от историй или дремлет, медвежата найдут, чем заняться: сыграют в кубики, чуть не поругавшись, или расстроятся, что не выйдет поесть блинов. Зима ведь на дворе! Где брать яйца?

Тильде Михельс – немецкая писательница, лауреат премий по детской литературе и автор радиоспектаклей. Немудрено, что все ее истории о медвежатах выходят увлекательными и уютными. «Ревущий ручей» – сборник сказочных рассказов для самых маленьких, продолжающий серию «Сказки медведя Густава». Большая и частая проблема других детских сказок – слишком уж очевидная мораль, которой пытаются кормить с ложечки. А в чистом она виде не очень-то вкусная.

Тильде Михельс прячет ее под десятком аппетитных печенек повествования. Читатели только подсознательно поймут, что острые ножички детям не игрушка и что не стоит ссориться по пустякам – ведь играть вместе куда интереснее. «Ревущий ручей» – пример сборника сказок со сквозным сюжетом, где одно событие вытекает из другого: кубики медвежата достают, потому что Густав устал рассказывать истории, а в медвежью семью решают сыграть потому, что очень впечатлились рассказами Густава о своих родственниках. Милый, яркий, уютный, добродушный – слова, лучше всего подходящие как содержанию, так и оформлению иллюстрированного «Ревущего ручья».

«Наконец наступил день, когда на лугах расцвели крокусы. Вокруг дома Густава жужжали пчелы. В воздухе порхали бабочки, а три медвежонка вздыхали от счастья. Они подставили солнцу животы и мечтали о весеннем путешествии.

Им хотелось пуститься в странствие, не мешкая ни минуты. Но они думали о медведе Густаве и не могли решить, что же делать. Остаться с ним или уйти и снова оставить его одного? Им нравилось жить в доме среди малинника, но и свободная жизнь под открытым небом их тоже манила. Густав почувствовал, что его маленьких друзей охватило беспокойство».

ТИМ ТИЛЛИ, «ХАРКЛАЙТС» («ФОЛИАНТ»)

Жизнь сирот на спичечной фабрике старухи Богги – настоящий ад. На завтрак, обед и ужин здесь дают кашу, пока старуха набивает пузо жареной индейкой и другими аппетитными блюдами. За серьезную оплошность могут сбросить в колодец, кроватей нет, любое творчество под запретом. Но однажды паренек Фитиль случайно спасает эльфийского ребенка и сбегает в лес, где пытается найти новую семью. Да только вот беда – Фитиль не представляет, «что такое дом и что с ним делать». Зато постепенно знакомится с жизнью леса и его хранителей – так называют эльфов. И даже не догадывается, что однажды ему придется вернуться на фабрику старухи Богги… ради благого дела.

Тим Тилли – один из немногих авторов, умеющих ловко брать экологические темы и упаковывать их в увлекательные, сказочные, местами напоминающие книги Роальда Даля сюжеты. Герой видит чудище, которое на поверку оказывается машиной, срубающей деревья. В «Харклайтсе» Тим Тилли хватает две краски – черную и зеленую – и играет на контрастах, без которых эта история просто невозможна. Дышащий свободой лес противопоставлен замкнутому и мрачному пространству спичечной фабрики и всем ее «порождениям» – тем самым монстрам-машинам.

Если «Последние ведьмы» были романом с элементами сказки, то «Харклайтс» больше похож на притчу. Старуха Богги олицетворяет деструктивную сторону человечества (в стеклянной колбе у нее мертвый эльф, а феи-духи приколоты булавками на манер бабочек, сама же старуха в детстве изобретала паровые машины). А поиск Фитилем дома может быть растолкован как масштабная метафора попыток человека вновь обрести дом в лоне природы. Перестать разрушать ее, научиться жить в гармонии. У книги, безусловно, несколько слоев: и метафорический, и буквальный. «Харклайтс» – прежде всего очень личная история о поиске семьи и постепенном понимании, кого можно называть родными. Спойлер: кровные связи тут ни при чем. Лучший индикатор – волноваться за других и чувствовать, как они волнуются за тебя. А уж люди они, волки или эльфы – дело десятое.

«Лепесток сидит на единственном в дормитории стуле. Остальные сироты вытянулись на полу. Лепесток распрямляет спину, отчего кажется еще выше, и накидывает на плечи одеяло. Потом достает из кармана несколько листков “Эмпайр Таймс” и разворачивает их. Каждую неделю ей выдают старые газеты. Лепесток аккуратно раскладывает их на полу, словно это не газеты, а лакомства. Некоторые из нас берут страницы с фотографиями добродушных людей, какими хотели бы видеть своих родителей, бросивших их. Кто-то рисует мелом свою семью на отмеренном ему лоскутке пола и засыпает в объятиях родных, однако к утру от воображаемых родителей остается только белая пыль».

В этом году участникам Школы критики имени Валентина Яковлевича Курбатова в Ясной Поляне было предложено написать короткую статью, основанную на сравнении черновиков романа Льва Николаевича Толстого «Анна Каренина». Публикуем несколько лучших работ.

Иван Родионов

Поэт, критик. Родился в 1986 году в г. Котово Волгоградской области.

Живет в Камышине. Автор книги «сЧетчик. Путеводитель по литературе для продолжающих». Участник «Тавриды-2020» и «Мастерской Захара Прилепина – 2020». Преподает русский язык и литературу.

А молодец ли баба? К вопросу о первом названии «Анны Карениной»

Объем предложенного эссе невелик, потому обращаться к подробному сравнительному анализу ранних фрагментов романа и его окончательной версии представляется не слишком возможным. Хотя несколько перспективных реперных точек отметить можно. Здесь и изменение имен и фамилий героев (например, в одной из редакций Вронский носит фамилию Гагин, как герой тургеневской «Аси»; Толстой отзывался об этом тексте крайне нелестно – может быть, именно с этим связана последующая перемена фамилии героя: чтобы не было ненужных ассоциаций?). Любопытно совпадение имени Нана с именем будущей героини Золя. И стремительное, с места в карьер начало текста по пушкинской формуле «Гости съезжались на дачу» – в окончательной версии Толстой вводит читателя в мир романа более бережно и аккуратно. Кроме того, интересно выделить те фразы и мысли, которые перекочевали в финальную версию без изменений или почти без них, – про то, что не хватает лишь цирка со львами (в сцене скачек), или про то, что скачки были несчастливы и Государь был недоволен. Почему именно эти эпизоды были так важны для Толстого? Наконец, интересно, почему автор отказался от намеченного в плане «разговора съ нигилистомъ»? Подобный эпизод, как и сама возможность «утешения» со стороны тогдашнего «актуального» героя, показались Толстому слишком очевидными и, как сейчас говорят, попсовыми?

Но мы остановимся подробнее на двух моментах – эволюции образа Анны и смысле названия «Молодец-баба».

Анна, как можно понять по ранним отрывкам, изначально была героиней скорее отрицательной: той самой пленительной двойственности в ее образе еще не было. Причем проявляется это и на физиологическом уровне (крайне важном для Толстого), и на психологическом.

Какой предстает перед читателем Анна в окончательной версии романа? Она «была очень красива», «живая прелестная женщина с черными вьющимися волосами», ее внешностью восхищается Кити; тот же Вронский «был поражен ее красотой и еще более тою простотой, с которою она принимала свое положение». Плюс внешняя красота сочетается в ней с красотой внутренней: «Несмотря на элегантность, все было так просто, спокойно и достойно и в позе, и в одежде, и в движениях Анны». А что в ранних версиях?

Толстой постоянно подчеркивает, что Анна, скажем так, не слишком привлекательна: «Она некрасивая съ низкимъ лбомъ, короткимъ, почти вздернутымъ носомъ и слишкомъ толстая». Автор отмечает ее «некрасивую небольшую голову», а герои судачат о том, что «она положительно дурна» и что «только некрасивыя женщины могутъ возбуждать такія страсти». Разительный контраст, не правда ли?

Совсем другой предстает перед нами героиня и в плане психологическом. Отличительной особенностью известной всем нам Анны было то, что она органически не переносила ложь, и это многократно усиливало ее муки («Кроме ума, грации, красоты, в ней была правдивость», «Анна, для которой ложь, чуждая ее природе…», «…я не люблю лгать, я не переношу лжи…»). В ранних же версиях она объясняется с мужем после скачек, «видимо радуясь своей способности лжи», «какъ бы радуясь и гордясь своей способностью (неизвѣстной доселѣ) лжи». Более того, изначально автор подчеркивал, что во время этой сцены у нее было «сіяющее, счастливое, спокойное, дьявольское лицо, выраженіе, которое, очевидно, не имѣло корней въ разумѣ, въ душѣ». В итоговой версии характеристика смягчается, ее облик становится просто «ужасным и жестоким», а слова про ее инфернальность переходят от рассказчика к необъективной Кити («что-то чуждое, бесовское и прелестное есть в ней»).

Таким образом, художник и психолог в Толстом верно и неуклонно побеждали идеолога и моралиста, а образ героини стал гораздо более сложным и противоречивым.

Но остается один вопрос: отчего тогда поздняя версия романа озаглавлена нейтрально, а в ранней версии не слишком, прямо скажем, привлекательная героиня названа «Молодцом-бабой»? Бог с ней, с «бабой»: но почему «молодец»? Можно, конечно, предположить, что Толстому все равно нравились ее решительный характер, способность пойти против светского общества… Но, судя по представленным выше цитатам, едва ли. Да и адюльтер всегда представлялся Толстому делом неприемлемым и греховным.

Думается, все проще. «Молодец» – это ирония. Вспомним, как в «Войне и мире» Билибин отзывается об Элен (когда та «от живого мужа замуж выходить стала»):

«Une maîtresse-femme! Voilà ce qui s’appelle poser carrément la question. Elle voudrait épouser tous les trois à la fois».

И перевод-пересказ, выполненный самим Толстым:

«Молодец-женщина! Вот что называется твердо поставить вопрос. Она хотела бы быть женою всех троих в одно и то же время».

То есть Анна изначально для Толстого была кем-то вроде усложненной версии Элен, пусть и несколько менее хищной и жестокой. Когда же образ героини начал радикально меняться, старое название перестало отражать авторское отношение к героине, и он заменил его на более нейтральное.

Евгений Кремчуков

Родился в Смоленске, сейчас живет и работает в Чебоксарах. Поэт, прозаик, эссеист. Автор книги стихотворений «Облако всех», романов «Деление на ночь» (2019, в соавторстве) и «Волшебный хор» (2023), повестей. Дважды становился финалистом национальной литературной премии «Большая книга» (2020, 2023).

Портрет семьи в зеркалах

Вчера вечером Л. мне вдруг говорит: «А я написал полтора листочка и, кажется, хорошо». Думая, что это новая попытка писать из времен Петра Великого, я не обратила большого внимания. Но потом я узнала, что начал он писать роман из жизни частной и современной эпохи.

Дневник Софьи Андреевны Толстой, 19 марта 1873 года

Анна вышла ему навстречу из-за трельяжа…

Лев Толстой. Анна Каренина. Часть седьмая, глава IX

У каждой великой книги своя, не похожая на прочие, история. Замысел «Анны Карениной» явился автору в конце февраля 1870-го – за три года до того, как он начал работу над романом. «Ему представился тип женщины замужней, из высшего общества, но потерявшей себя», – так написала об этом тогда в дневнике Софья Андреевна. Однако до самой весны 1873-го воображение и творческие силы Толстого занимали многочисленные (и, с его точки зрения, не слишком удачные) попытки «писать из времен Петра Великого». Известно, что точкой, в которой началась вселенная «Анны Карениной», стал беглый взгляд, упавший на пушкинский прозаический отрывок «Гости съезжались на дачу…» в пятом томе анненковского издания. «Большой Взрыв» случился так: томик прозы Пушкина был случайно оставлен вечером Софьей Андреевной на окне в гостиной; на другое утро Толстой стал листать его за чашкой кофе – поначалу машинально, потом, втянувшись, увлеченно. «Многому я учусь у Пушкина, он мой отец, и у него надо учиться», – с восхищением сказал Толстой жене тем утром. А вечером принялся за черновые наброски нового романа.

Невооруженным глазом заметно, сколь разительно отличаются первые эпизоды этих черновиков от знакомого нам канонического текста. И дело, разумеется, совсем не в том, что будущие персонажи еще только призрачно мерцают, пока не обретя своих подлинных, окончательных имен и черт: Анна Аркадьевна Каренина оказывается здесь то Анастасьей, то Наной, то Таней – Татьяной Сергеевной Ставрович; Алексей Вронский – то Гагин, то Иван Балашев; Каренин – Михаил Михайлович Ставрович; Левин – Нерадов. Подобный перебор и подбор как раз таки дело обычное для чернового письма. Куда важнее (принципиально важнее!) другое. Первые три наброска будущего романа открываются у Толстого сценой большого чаепития в гостиной княжеского особняка, где собирается после оперы светское общество. «Гости после оперы съезжались к молодой княгине Врасской» (такой фразой начинается первый вариант рукописи) – звучит прямым эхом пушкинского: «Гости съезжались на дачу ***». Однако не только о Пушкине напоминают эти сцены, беглые светские разговоры и сплетни (из которых читатель, кстати, незамедлительно узнает подробности семейной жизни Карениных) – ведь ровно подобным же образом мы попадаем в историю «Войны и мира» через салон Анны Павловны Шерер. Лишь на четвертом варианте начала «Анны Карениной» Толстой отказывается от «входа» в роман через этот парадный подъезд и светский вечер в особняке молодой княгини: здесь он выбирает более камерный эпизод беседы Гагина-Вронского с матерью и его встречи с другом Нерадовым (будущим Левиным). Впрочем, и такой вариант оказался быстро отброшенным автором.

В чем же тут дело? Почему Толстой после нескольких попыток отказывается от моментального погружения читателя в давно задуманный сюжет о «потерявшей себя женщине»? Как раз таким погружением он, по воспоминаниям, был восхищен в пушкинском наброске: «Вот как нам писать. Пушкин приступает прямо к делу. Другой бы начал описывать гостей, комнаты, а он вводит в действие сразу». Нет никакого противоречия: ведь и канонический текст «Анны Карениной» с его знаменитыми «Все счастливые семьи…» и «Все смешалось в доме Облонских» тоже «вводит в действие сразу». Просто вход этот оказывается расположен вдалеке от изначально задуманного. Здесь, конечно, нельзя не вспомнить о том, что когда-то замысел «Войны и мира» также начинался с идеи романа о возвращающемся из ссылки декабристе, а действие его должно было происходить в 1856 году. Однако затем Толстой последовательно смещал начало действия сначала на 1825-й, затем на 1812-й и, наконец, туда, где и обнаруживал он истоки истории декабристов, – в 1805 год. Он начал в одно время и издалека, и от печки. И в этом опять же не было никакого противоречия.

То же самое, в сущности, случается в ходе работы над новым романом. Разумеется, сюжет о «потерявшей себя женщине» никуда не исчезает, однако оказывается, что теперь во главу угла поставлена мысль семейная. («Чтобы произведение было хорошо, надо любить в нем главную, основную мысль. Так в “Анне Карениной” я люблю мысль семейную», – признается сам Толстой четыре года спустя.) Мысль эта раскрывается им в истории трех семейных пар: Облонских, Карениных, Левиных. Строго говоря, и три эти семьи – троящаяся одна: ведь Облонский – и шурин Каренина, и будущий свояк Левина. А истории их, столь разные и несхожие между собою, отражаясь, накладываясь и дополняя друг друга, как в тройном зеркале трельяжа, позволяют увидеть живую жизнь семьи с различных сторон – глубоко, целокупно и совершенно.

Полина Угарова

Филолог, преподаватель. Родилась в 2000 году в Москве. Окончила филологический факультет МГУ имени М. В. Ломоносова, студентка второго курса магистратуры НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге.

Публиковалась в журналах «Транслит» и «Нате».

Ваши блистательные завтра

Рассуждая о рождении замысла «Анны Карениной» и его становлении, критики обычно единодушно отмечают две вещи: что Толстой вдохновился началом незаконченной повести Пушкина («Гости съезжались на дачу») и что Анна (или Анастасия/Нана/Ана) изначально должна была быть «дурнушкой»: «Некрасивая, с низким лбом, коротким, почти вздернутым носом и слишком толстая. Толстая так, что еще немного, и она стала бы уродлива». Литературоведы же наперебой сличают черновики с финальным вариантом «Анны Карениной», находя соответствия между героями романа и причудливым ворохом фамилий в рукописях.

Известно, что Толстой очень тщательно подходил к созданию своих произведений и, подобно Флоберу, стремился довести стиль до совершенства, постоянно что-то дорабатывая и исправляя. Иногда это доставляло проблемы редакторам, потому что писатель стремился внести изменения в рукописи, которые вот-вот должны были быть напечатаны. Поэтому сохранившиеся черновики являются прямой иллюстрацией кропотливой работы над текстом романа и закономерным этапом творческого процесса. Толстой прописывает несколько вариантов структуры романа, что роднит его с французскими реалистами (роман не должен быть затянувшейся повестью, должен быть замысел большой формы, должна быть структура), однако писатель, имея перед собой цельный замысел, как будто никогда не знает, каким именно будет его воплощение. В черновых набросках имена героев, родственные связи между ними и их характеры постоянно изменяются и трансформируются, иногда становясь прямо противоположными (например, княгиня Мягкая отзывается о Каренине как о глупом человеке, а в другом варианте Балашев-Вронский говорит, что он «умен и добр»). Оставаясь всеведущим автором, Толстой, однако, очень деликатен: складывается ощущение, что персонажи развиваются автономно, они живут в пространстве текста, их образы становятся более сложными. Задача писателя, таким образом, состоит в умении наблюдать, о котором писал Бодлер в «Поэте современной жизни», однако наблюдать не только за окружающей реальностью, но и за жизнью текстуальной; наблюдать и фиксировать характеры героев в наиболее гармоничном их развитии и в соотношении с творческим замыслом. Портретная характеристика Анны меняется неслучайно: это следствие изменения отношения писателя к своей героине по причине трансформации образа.

Попробуем пойти еще чуть дальше и понять, почему Толстой начинает писать роман именно со сцены в салоне Мики Брасской (будущая Бетси Тверская), озаглавленной «Молодец-баба», которая в финальной версии станет VI и VII главами второй части. Первая фраза черновика – «Гости послѣ оперы съѣзжались къ молодой Княгинѣ Врасской» – действительно отсылает к Пушкину и иллюстрирует желание писателя начать сразу с действия. Пространство салона – возможность собрать почти всех ключевых персонажей в одном месте, возможность ненавязчиво ввести героев и сразу же поместить их в контекст и обозначить основные конфликты. Становится понятно, что Анна – необычная женщина, что она не вписывается в определенные светские каноны, что она замужем за глупым мужем… Отношения Анны и Вронского, которые в финальной версии на этом этапе только зарождаются, в черновике являются фактом, возведенным до светской сплетни. В одной из версий этой главы (№ 3; рук. № 4) прямо говорится, что Анна дурно кончит, в итоговом же тексте появляется княгиня Мягкая, которая встает на защиту героини, что в очередной раз иллюстрирует изменение авторского отношения.

Творческий метод Толстого, таким образом, состоит в сочетании строгого структурного подхода и при этом в свободном наблюдении, касается оно каких-то подробностей реальной жизни (например, отмечают, что некоторые портретные характеристики Анны напоминают дочь Пушкина, вспомним также, что это был один из вариантов фамилии для Карениных) или жизни персонажей внутри повествования. Постоянное нащупывание верных слов, выбор между мелочами, которые для рядового человека не кажутся различимыми, и кропотливая редактура и определяют значимое место «Анны Карениной» в литературном каноне.

Аня Солонович

Родилась в Москве, окончила Институт филологии МПГУ (бакалавриат, магистратура). Автор ряда научных публикаций, посвященных образу танца в зарубежной литературе, участник «Школы литературной критики имени В. Я. Курбатова», «Тавриды», «Территории смыслов» и других форумов и конференций. Преподает зарубежную литературу в лицее, ведет книжный блог.

В словесной лаборатории

150 лет назад Лев Николаевич Толстой начал работу над романом «Анна Каренина». Благодаря черновым записям можно проследить, как прорастал, развивался и раскрывался, подобно прекрасному цветку, замысел гения. Подобный компаративный анализ текстов в хронологической последовательности позволяет подглядеть за работой писателя в словесной лаборатории.

В первом варианте внимание привлекает театральность происходящего: упоминается посещение оперы, у Мики на лице создается «маска», когда она поправляет прическу и припудривается. Все это усиливает мотив маскарада, обмана. Толстой обращает внимание на сложности жизни в свете, а не на трагедию семейного несчастья. В данной версии уже чувствуется дуновение прозы А. С. Пушкина, Лев Николаевич ловит на крючок внимание. Зацепившееся кружево Мики, словно предупреждающий об опасности красный башлык Нелли, «военное легкое бряцаніе шпоръ и сабли ея мужа» – все создает предчувствие чего-то недоброго, нарочито давя на читателя, подобно музыке в хорроре. Возможно, разрывая кружево, героиня изменила плетение нити своей судьбы. Жизни света противопоставляется семейный уют и тепло дома, представленные абажуром, «круглым столом съ серебрянымъ самоваромъ». Кити предстает в данной версии несколько фривольной особой, «душой въ кринолинѣ», еще не обретя чистоту и очарование финальной версии текста. Внимание привлекают имена героев, которые только начинает подбирать автор: это и аллюзия к Александру Сергеевичу («Пушкины обѣщались быть сегодня»), и неопределенность в фамилиях Ганина или Вронского, и символика имени Анастасии (ранний вариант Карениной) – «возвращение к жизни», более того, она предстает как хорошая супруга, которая «всегда ѣздитъ только съ мужемъ». Общество прочит Карениной историю любви («Теперь или никогда для нея настало время быть героиней романа»), готово с интересом смотреть за ее перипетиями, за страстным спектаклем с грехопадением с преследующим ее Вронским. Анна кажется доброй, прямодушной, «несмотря на некрасивость лица, было что-то въ добродушіи улыбки красныхъ губъ, такъ что она могла нравиться», ее искренний и энергичный голос чарует. Алексей Александрович (Каренин) не вызывает непринятия, это человек добропорядочный, рассеянный, служащий цели, в его описании нет критической оценки с позиции супруги, которую увидим в каноническом тексте.

Если в первом варианте начала Лев Николаевич использует больше описаний, эпитетов («окруженнымъ цвѣтами зеркаломъ въ ярко освѣщенной передней; еще она отцѣпляла маленькой ручкой въ перчаткѣ упрямо зацѣпившееся кружево за крючокъ шубки, когда изъ подъ лѣстницы показалось въ накинутомъ на высокую прическу красномъ башлыкѣ красивое личико Нелли, и слышалось военное легкое бряцаніе шпоръ и сабли ея мужа, и показалась вся сіяющая плѣшивая приглаженная голова и усатое лицо ея мужа»), то во втором фрагменте преобладает динамика благодаря глаголам («Пріѣхавъ изъ оперы, хозяйка только успѣла въ уборной опудрить свое худое, тонкое лицо и худощавую шею и грудь, стереть эту пудру, подобрать выбившуюся прядь волосъ, приказать чай въ большой гостиной и вызвать мужа изъ кабинета…»). На передний план выступает холод светского общества, напыщенность встречи, о чем свидетельствует мотив блеска («ярко освѣщеннымъ столомъ, блестѣвшимъ бѣлизною скатерти, серебрянаго самовара и чайнаго прибора»), здесь нет уюта из первого текста. Этим людям чужды взаимопонимания и душевная близость: например, графиня боится снять перчатки, так как над ее красной рукой могут посмеяться, назвав ее не аристократкой, а человеком из народа с натруженной ладонью. Толстой упоминает о поездке в Москву, показывает, что перелом в сознании Анны уже произошел. Окружающие не поддерживают ее, не прочат романа, а однозначно утверждают: дама дурно кончит. Описание внешности Карениной дается через спор о том, дурна или хороша ее внешность. Толстой пользуется тем же приемом, с помощью которого Гомер воссоздает красоту Елены, не описывая напрямую, а изображая реакцию троянских старцев. Во втором варианте начала нет явления Облонского, не появляется Анна с супругом, нет реакции Вронского на возлюбленную, завязка любовной коллизии вынесена за скобки. Данное начало напоминает светский вечер в салоне Шерер: меньше описаний, больше хаотичных разговоров. Читатель подслушивает чужие сплетни, не может увидеть происходящее собственными глазами и составить оценочное суждение.

Третий вариант начала романа переносит акцент с подготовки хозяйки вечера на появление гостей. Любопытно, что раньше все обсуждали исполнительницу Нильсон, а теперь – певицу Виардо. Это свидетельствует, что текст – живой и развивающийся организм, отражаются модные веяния. В обществе нет добродушных насмешек, каждый участник хочет произвести эффект, показаться уточненным аристократом, так, например, эстетствует «хозяйка, поднявши розовый мизинчикъ, поворачиваетъ кранъ серебрянаго самовара и передаетъ китайскія прозрачныя чашки». Толстой решает изменить фамилию Карениных на Ставрович, при этом нет особого внимания к личности мужчины, нет портрета дамы. Сплетники не просто предполагают, что Татьяна (Анна) плохо кончит, а прямо заявляют об этом. Читателя поражает бравада и нарочитая вульгарность героини: «облокотившись обнаженной рукой на бархатъ кресла и согнувшись такъ, что плечо ее вышло изъ платья, говорила съ дипломатомъ громко, свободно, весело о такихъ вещахъ, о которыхъ никому бы не пришло въ голову говорить въ гостиной». В такую даму сложно влюбиться читателю, не получается сопереживать героине, как при прочтении финальной версии романа. Кажется, что Татьяна (Анна) добровольно «нарывается» на неприятности, например, компрометируя себя, снимая перчатки, оголяя сущность охотницы («нагнувъ голову, она взяла въ зубы ожерелье чернаго жемчуга и стала водить имъ, глядя изъ подлобья»). Будущая Каренина в черном платье с желтыми кружевами предстает яркой, эмансипированной, несколько провокационной. Более того, пренебрегая этикетом, она пригласила Балашова (Вронского) на свидание в чужой дом и просидела с ним наедине над альбомами. Ей противопоставлен супруг; Михаил Михайлович напоминает Манилова, такой же нерешительный, улыбчивый, несколько слащавый и несмелый. В этом варианте начала романа на наших глазах происходит падение Татьяны, ей отказывают от домов. В героине нет прямоты, очарования, которые присутствовали в первых двух отрывках.

Данный вариант начала романа изображает Михаила Михайловича (Каренина), который не замечает падения жены, полностью сконцентрировавшись на служении великой миссии. Невольно сочувствуешь герою и не понимаешь выбор Тани. Толстой описывает сложности со здоровьем мужчины, дабы продемонстрировать жалость к обманутому мужу одних людей (доктора) и злорадство других (директора).

В этом варианте романа на передний план выходят мужчины. Лев Николаевич воссоздает разговор Балашова со старшим братом о необходимости урезонить чувства к Тане, однако это ни к чему не приведет. Такого эпизода со взглядом любовника в предыдущих фрагментах не было, Толстой совершает попытку воссоздать психологизм других героев, окружающих даму, которая достигнет расцвета в итоговом варианте романа.

В третьем варианте предисловия появляется хрестоматийный эпизод со скачками. Однако здесь еще нет поэтизации процесса, персонаж не обращается к лошади как к возлюбленной, напротив, Балашов гордится лишь собой. Его кобыла случайно срывается в овраг и ломает спину, позднее в несчастье с Фру-фру виноват будет лишь Вронский, неловким движением сломавший позвоночник животному. Оба героя от злости и безысходности бьют лошадь каблуком в живот, однако за счет романтизации скачек в итоговом тексте эпизод воспринимается острее эмоционально.

Важно отметить, что в итоговом тексте Кити является сестрой Долли, а в этом варианте – сестрой Михаила Михайловича (Каренина), то есть еще не созданы образы семей с разным воспитанием. В данном начале «Молодца-бабы» представлены фрагментарные описания, сюжетные лакуны, словно в сжатой версии Толстой воссоздал черновой вариант всего текста. В этой версии романа читатель знакомится с религиозной трансформацией бывшего мужа, сумасшествием Татьяны, ее гибелью на железнодорожных путях без подробностей и без выписанной психологической мотивации. В «Анне Карениной» все логически подготовлено: заглавная героиня вспоминает о раздавленном поездом мужчине, из ревности и желания причинить боль Вронскому она устремляется под поезд. В итоговой версии романа читатель видит смену ролей (так, например, за христианскую идею в большей степени отвечает Левин) и развитие образов, психологизм.

В четвертом варианте начала главным героем предстает Нерадов Константин, «стройный широкій атлетъ съ лохматой русой головой и рѣдкой черноватой бородой и блестящими голубыми глазами». Он с Гагиным горят о переустройстве Российской империи и лишь парой слов упоминают, что Каренина мила. Любовная линия в данной версии строится вокруг симпатии Нерадова и Кити. Однако если в итоговой версии эпизоду на катке предшествует разговор с братом, то здесь Толстой описывает семейную преемственность через разговор матери и сына. С одной стороны, данный эпизод ближе к тому, что можно прочитать в романе «Анна Каренина», с другой – упомянутые акценты смещены.

Итак, первый вариант начала романа «Молодец-баба» представляет вечер после оперы, Толстой подчеркивает наличие масок в светском обществе. В тексте появляется героиня (в дальнейшем ставшая Карениной) и пленяет окружающих своей душой. Общество высказывается о возможном романе, даже поощряет адюльтер, сочувствуя не очень удачному браку с менее очаровательным супругом. Для света роман – спектакль, за которым они готовы наблюдать с интересом, сохраняя приличия. Во втором варианте акценты расставлены иным образом: герои предчувствуют, что женщина плохо кончит, осуждают ее, активнее сплетничают и дают оценки уму или глупости Каренина, дурноте или красоте Анны. Здесь нет интриги, лишь экспозиция из какофонии голосов, которая, возможно, не сможет завлечь читателя так, как очарование сильной фразы «Все счастливые семьи…». В третьем варианте перед читателем предстает роковая женщина, которая уже вкусила разврата. Нет акцента на семейной теме, нет психологического раскрытия персонажей, присущих итоговой версии. Читатель сразу знакомится со светским обществом, не возникает интриги (кто же Анна? почему многие события будут связаны с ее судьбой замысловатыми узлами сюжетных нитей?), все дается «сразу в лоб». Михаил Михайлович (Каренин) воспринимается как страдалец, христианскими идеями, смирением и прощением он напоминает Платона Каратаева. Данный вариант начала более динамичный, сразу происходят временные перемещения, много нарраторов, к которым читатель не успевает привязаться. В каноничной версии романа в самом начале предстают два героя, чьи семейный взгляды противопоставлены друг другу (Облонский и Левин). В данной версии антагонистами становятся Михаил Михайлович и Балашов, которые стремятся заполучить Анну. Лаконичностью описаний и сокращенными предложениями вариант больше напоминает план глав, нежели развернутое повествование. Происходящее рисуется несколькими штрихами, акцент сделан на диалогах героев, это чем-то напоминает стилистику «Повестей Белкина» А. С. Пушкина. Четвертый вариант сразу выводит на сцену Нерадова, реакция старушки графини на его появление намечает социальный, а переживания матери о браке сына – любовный конфликты. Однако в итоговой версии романа эта проблематика представлена более элегантно. Радость Константина от обладания физической силой, интеллектом и прожектами, атлетические кульбиты не вяжутся с образом стеснительного, вдумчивого и сомневающегося в возможном семейном счастье Левина. В итоговой версии романа собрались лучшие черты каждого варианта: важную роль играют детали, Толстой раскрывает героев через их действия и речевые характеристики, психологизм героев побуждает понять каждого, темы социальных конфликтов, благоустройства окружающего макрокосма мира и микрокосма семьи, истинные и ложные, чувства героев создают масштабный мир и др. Так в мастерской гения графические наброски «Молодца-бабы» превратились в монументальное, детально выписанное масляное полотно изумительной картины «Анна Каренина».

Иван Родионов

Литературный критик, блогер, редактор.

Родился в 1986 году. Публиковался на порталах «Год литературы» и «Горький», в журналах «Новый мир» и «Юность», в «Российской газете» и «Литературной газете» и еще в двух десятках СМИ. Автор книг «сЧетчик. Путеводитель по литературе для продолжающих» (2020) и «На дно, к звездам. Заметки об отечественной литературе 2019–2021 годов» (2022). Обладатель премии «_Литблог» (2021) от «Большой книги» за лучший книжный блог года и премии «Гипертекст» (2023). Член Большого жюри премий «Национальный бестселлер» (2021), имени В. Катаева (2022, 2023) и «Ясная Поляна» (рабочая группа, 2022, 2023). Член жюри номинации «Выбор блогеров» премии «Лицей» (2022, 2023).

Будьте как дети

Третий сезон премии имени В. Катаева завершен. Победителем стал Роман Сенчин с рассказом «Темир-орлан». Заслуженно? Да, вполне. Однако каждый из десяти финалистов, простите за банальность, – тоже победитель. Заявок было около полутора сотен, и до шорт-листа добралось лишь десять рассказов. И, как давно известно, лучше всего о премии (да и текущей литературе) говорят именно короткие списки.

Попробуем проанализировать рассказы всех десяти финалистов премии – и подвести кое-какие итоги сезона.

ВЛАДИМИР ЛИДСКИЙ, «МЕРТВЫЕ НИЧЕГО НЕ ЗНАЮТ»

Пожалуй, наиболее сложно интерпретируемый рассказ из шорт-листа. Двенадцать страниц одним предложением задают бешеный темп, и повествование несется без рамок, без границ, а порой и без руля с ветрилами – как сама судьба.

Жизнь Машки, родившейся в 1919 году и натерпевшейся невзгод от родного отца, проносится перед глазами читателя вихрем: Лолитино детство, месть за унижения, война, аресты-амнистии, бандиты, убийства, лагерь, кровавый финал… Ан жизнь прошла, да и век прошел.

Рассказ «Мертвые ничего не знают» оставляет читателя в некотором замешательстве. Материала в этом небольшом тексте – на добрый роман. Можно было бы сказать, что это схема, план чуть ли не эпопеи. Однако стиль и язык автора (а как колоритны и совсем не клюквенны все эти тетешкать, купчишка, мерзавчик и т. д.) подобному упрощению всячески сопротивляются, и в голове возникает странный диссонанс: жанр рассказа-эпопеи, натурально, существует. Ну и самоприветы (дело происходит в польском городе Лиде, Машкин отец – лидский литвин) выглядят как-то мило.

КИРИЛЛ РЯБОВ, «МАЛЕНЬКИЙ Г.»

Самый веселый рассказ шорт-листа – и одновременно с самой неразрешаемой коллизией. Завязка проста – выясняется, что дошколенка-пятилетку зовут… Гитлером. Воспитательский состав детского сада не называет его по имени – но бесконечно так продолжаться, разумеется, не может. Что делать?

Предложений хватает. Можно заставить мальчика «отсидеть за чужие грехи». Точнее, профилактически отстоять полчаса в углу. Ибо если был детский крестовый поход, то почему бы не случиться и потешному Нюрнбергскому трибуналу в отдельно взятом детском саду? К счастью, до этого не доходит. Ни к чему не приводит и диалог глухих со странными взбалмошными родителями мальчика. Воспитательница делает что может – а не может, увы, ничего. К слову, у нее недурные задатки художника, да и отношения с собственным ребенком у нее, как выясняется к финалу рассказа, не очень-то и складываются.

Можно прочесть «Маленького Г.» по-разному – как притчу о сапожнике без сапог, как сатиру на культуру коллективно-бессознательной ответственности или как-то еще. В любом случае рассказ ставит читателю вопросы, однозначных ответов на которые не предполагается.

АННА МАРКИНА, «РЫБА МОЯ РЫБА»

Хорошая традиция: когда за взрослые рассказы берется детский писатель, есть вероятность локального чуда – см. прошлогодний триумф на премии имени В. Катаева Софьи Ремез. Анна Маркина в этом году почти его повторила.

«Рыба моя рыба» – рассказ в диалогах с элементами вербатима и, пожалуй, самым пронзительным финальным твистом среди всех текстов шорт-листа. По сюжету мальчик Саня тяжело переживает смерть бабушки и решает, что ее душа переселилась в тело аквариумной рыбки. Он не хочет ходить в школу, чтобы не оставлять ихтиобабушку одну. Однако учительнице приходит в голову неожиданное решение – рыбку можно брать с собой в школу в контейнере-переноске…

Концовка рассказа не то чтобы пессимистична – скорее, увы, трезва. Остается только догадываться (и ужасаться), как на герое-ребенке отразится вся эта нездоровая ситуация. Хотя – страшная мысль! – возможно, взрослые в чем-то были и правы. Недаром рыбку-бабушку звали Крючочком (англ. small trigger) – триггер, как известно, триггером вышибают.

ВАЛЕРИЯ ФРОЛОВА, «ПО ПЯТНИЦАМ ТАНЦУЕМ»

Рассказ Валерии Фроловой – аллегорический, подернутый поэтической дымкой, то ли требующий расшифровки, то ли принципиально ее не предполагающий.

Девочка-героиня живет с медведицей (привет Евгении Некрасовой). Медведица варит щи, тайком курит и пестует собственное одиночество. А девочка ходит в кружок, ненавидит соседскую семью и тоскует по матери.

Скорее всего, все просто: мама девочки умерла и она живет с бабушкой – недаром у Медведицы есть седина. Но почему тогда девочку закапывает в землю муравей? Отчего ее купает солнце? И как интерпретировать танец под музыку крика боли?

Наверное, без дотошной расшифровки даже лучше. Пронзительнее.

АННА МАТВЕЕВА, «СВЕЧА СВЯТОЙ АННЫ»

Пару лет назад у писательницы вышла книга «Картинные девушки». В ней рассказывалось о судьбах натурщиц, помощниц, вдохновительниц великих художников прошлого. Пусть Матвеева и предупреждает: «Икона – не портрет. А все же лик», – рассказ «Свеча святой Анны» выглядит бонусом, дополнением к «Картинным девушкам». Причем с легким, но явственным налетом автобиографичности. При чтении не покидает ощущение, что, рассказывая нам историю своей тезки святой Анны Кашинской и посвященной ей иконы, писательница отчасти пишет и о себе, тоже становясь своего рода «картинной девушкой». А небольшой частный опыт – борьбы с курением – разрастается до масштабов вполне притчевых:

«Надо было, наверное, простереться перед иконой – как простираются правильные богомольные люди. Упасть, выставив на всеобщее обозрение подметки. Но я всего лишь стояла угрюмо перед образом и думала: вот никак не отпускает меня земное, поверхностное… Не зачтется мне эта молитва. Купила свечу, опалила с одной стороны, зажгла и поставила, укрепив в выемке. Захотелось курить. Вот тебе и богомолье».

И да. Текст не новейший, но насколько, простите за штамп, актуально звучат и эпиграф из Ремарка, и два финальных предложения: «Святые сами знают, кому и какой нужен знак. А нам, грешным, надо лишь вовремя очнуться».

ВЕРА БОГДАНОВА, «КОГДА ОНА СТАНЕТ ХОРОШЕЙ»

По одной из общепринятых гипотез, когда звезда умирает и ее ядро сжимается до критически малых размеров, появляется черная дыра. Натурально – мертвое солнце схлопывается во всё засасывающую пустоту, не пропускающую ни крупицы света. Такая вот, извините, supermassive black hole.

Сюжет короткого рассказа «Когда она станет хорошей» прост и фабульно безыскусен. Маленькую Ленку, как канат, перетягивают друг к другу разошедшиеся родители – вечно усталая задерганная мама и пьющий папа. Ленка воспринимает происходящее по-детски отстраненно. Однако когда тебя все виноватят и прессуют, поневоле сожмется даже прилежная отличница. И черная дыра уже начинает в ней вызревать.

Этот рассказ – квинтэссенция творческого метода Богдановой, знакомого нам по ее двум успешным романам. С одной стороны, она пишет о темах, которые кому-то могут показаться мейнстримом или даже «повесткой», – детских травмах, нездоровых отношениях, насилии в адрес женщин… С другой стороны, ей удается не отталкивать от себя самую широкую читательскую аудиторию. В ее текстах нет черно-белой утрированности и полемических обобщений, стилистического треска, чрезмерной физиологичности или пламенных манифестов. Зато есть тонкие цепляющие истории о маленьких (но не мелких) людях. И это работает.

Рецепт кажется простым, однако следовать ему у нас почему-то мало кому удается.

ЕВГЕНИЙ КРЕМЧУКОВ, «СОЦВЕТИЕ»

У полтавского священника чахнет от болезни сын, первенец Иоанн. Убитый горем отец прибегает к последнему, греховному средству – обращается за помощью к ведунье. А та, в свою очередь, ставит перед ним страшную дилемму – дилемму выбора между жизнью старшего сына и судьбой младшего, блаженненького.

Поэтическая, полная рефренов и звукописи проза Евгения Кремчукова на первый взгляд может показаться медитативной, а финал рассказа – открытым. Но это впечатление обманчиво. Ствол текста прочен, его сердцевина крепка – и из нее прорастают пышные побеги, за которыми главного поначалу можно и не заметить. Но листву можно и нужно раздвигать руками.

Тогда-то главное и увидишь: меньшего из зол не бывает. Бывает так, что всякий выбор – неверный. И за пазухой, в сторонке и с краю всю жизнь не прожить – чего убоишься, тем тебя и проверят. И знаки когда-нибудь обязательно кончатся, и Богу надоест вечно нянчиться с чадом своим, пусть и самым послушным и любимым, – настало время выбирать самому.

Остается только мужественно принимать трагедию и личную вину. И да – иногда это сложнее, чем пребывать в нравственной чистоте.

ИГОРЬ БЕЛОДЕД, «НЕУМИРАЮЩИЙ»

Столетний дед Наты, подобно то ли Карамазову-старшему, то ли герою маркесовской «Осени патриарха», очевидно зажился на свете и методично превращает жизнь окружающих в ад – скандалами, выходками, капризами. И ненавистью – горячей, вспыльчивой, безосновательной. «Заморить бы его или отравить», – думает Ната. Однако происходит все ровно наоборот – дед сначала прозревает, потом встает с инвалидной коляски. А еще ему дают новую квартиру. Казалось даже, что в финале он вообще расправит крылья (возможно, кожистые) и улетит. Но все произошедшее, кажется, только сильнее его ожесточает.

Лобовая расшифровка текста – про неубиваемую архаику, глушащую все молодое и живое и претендующую на вечность, – не слишком интересна, ибо слишком очевидна. Но дед-мизантроп в изображении Белодеда не просто отвратителен – он по-настоящему хочет жить, пусть и не знает зачем. В нем сохраняются и сила, и воля. А его антагонистка Ната – не холодна и не горяча. И все прочие герои рассказа, включая эпизодических, будто находятся в каком-то чеховском сонном оцепенении – и потому симпатий не вызывают тоже. Каждый день по-гетевски выходить на бой за свое счастье они не готовы – и не способны ни на геройство, ни на злодейство.

И оттого юродивый спич деда кажется не только насмешкой, но и горьким укором:

«Слышите! Время в вас самих, а вовне нет никакого времени, поняли! Кукиш вам! Это значит, если внутри себя вы убьете время, то вы станете вечными! Слышите?»

РАГИМ ДЖАФАРОВ, «В БУДУЩЕЕ ВОЗЬМУТ НЕ ВСЕХ»

«В будущее возьмут не всех» – пожалуй, самый светлый рассказ короткого списка. Оставляющий надежду и по-хорошему сентиментальный.

Три представителя трех разных поколений – сын, отец, дед – собираются на Новый год дома у последнего. Шутки-подколы, холодец, шампанское, речь президента… Но что-то на этот раз пошло не так:

«– …Было принято непростое решение, – продолжал телевизор куда более тяжелым, тревожным тоном. – Так как времени на раскачку нет, всех граждан, не выполнивших условия программы, решено не брать в новый, 2022 год. Иными словами, новый год наступит не для всех. Несчастных в будущее не возьмут.

Все удивленно уставились в экран. В этот момент погас свет. Пару секунд все сидели в абсолютной темноте и тишине. Потом выстрелила пробка от шампанского».

Сергей Шаргунов, председатель жюри, и Роман Сенчин, лауреат, на церемонии объявления лауреата премии имени В. Катаева

Гаснет электричество, новый год не приходит – и, чтобы исправить ситуацию, мужчинам приходится формулировать и начинать исполнять собственные потаенные желания. И оказывается, что вовсе не плохим людям все же всегда есть куда расти – выше, к счастью.

Да, сюжет рассказа выглядит немного сериальным, а финал – и вовсе идиллическим. Но, во-первых, все логично – жанр рождественской истории обязывает. А во-вторых, пробуждать чувства добрые вопреки трендам на хтонь – дело далеко не очевидное.

РОМАН СЕНЧИН, «ТЕМИР-ОРЛАН»

Если говорить о малой прозе, то Романа Сенчина бывает два – классический и классический+. Классический Сенчин – когда написано хорошо, но у героев все страшно и беспросветно, и эта безнадега волей-неволей передается читателю. Но иногда что-то неуловимо меняется. Не на уровне вымученных хеппи-эндов или авторского морализаторства – такого у Сенчина не бывает никогда. Однако вдруг мелькнет что-то такое – на уровне интонации, самого малого регистра – и самые мрачные сюжеты уже не ввергают читателя во мрак, но оставляют ему некую надежду. Такое вот малообъяснимое чудо.

У Галины Павловны – тяжелая форма астмы. У врача Зои Сергеевны – несложившаяся личная жизнь. А у мальчика по имени Темир, выдающегося наездника, – гепатит, и ему осталось недолго. Закончится все трагично и, увы, ожидаемо. Что ж, такова жизнь, – мама, мы все тяжело больны.

Но само внешне бессмысленное решение мальчика, добровольно ускорившее его смерть, отчего-то кажется наиболее достойным – в подобной-то патовой ситуации. Помните классическую пушкинскую притчу, вложенную автором в уста Пугачева? Ту самую, про Ворона и Орла? Это она и есть.

И отчего-то кажется, что у обеих женщин жизнь после произошедшего обязательно изменится. У Зои Сергеевны с ее пылким характером и нерастраченным запасом любви – уж наверняка.

Ну и немного выводов.

Радостно, что интерес к малой прозе растет год от года. Еще недавно читатели с неохотой покупали даже сборники рассказов признанных мэтров. К счастью, ситуация медленно, но верно выправляется. Более того, у нас есть авторы, которые на малой прозе буквально специализируются, и ни одного романа у них просто нет – Евгения Некрасова, Павел Селуков (победитель первого сезона премии имени В. Катаева)… Пробуют свои силы в жанре рассказа и совсем молодые авторы.

А главной темой литературы 2023 года неожиданно стала трагическая судьба ребенка. Премию «Ясная Поляна» выиграла Саша Николаенко с романом «Муравьиный бог. Реквием». В этот текст о жутком детстве одного мальчика избыточность была заложена стилистически, и судьба романа сложилось хорошо. Однако традиционная и наиболее удобная форма повествования о судьбе ребенка – все-таки малая. Достаточно вспомнить циклы повестей Гарина-Михайловского, Л. Толстого, Горького, A. Н. Толстого…

И вот тенденция: в пяти (!) текстах короткого списка премии имени B. Катаева детским судьбам посвящена главная сюжетная линия, еще в четырех – она одна из побочных. Объяснений этому феномену может быть много. Предложим: детские травмы взрослых, которые некоторые писатели продолжают ковырять и сейчас, – это, извините, в 2023 году зрелище и вторичное, и какое-то неуместное. Но дети… Как в них впоследствии отзовется боль? Чем прорастет – цветами зла или добра?

Или все мы сейчас в какой-то степени дети – беззащитные перед неизвестностью, перед холодной поступью истории?

Поживем – увидим. Главное – вопросы заданы.

А еще в трех рассказах из десяти внезапно в качестве детали неблагополучия выступает рассольник. Ну это, конечно, перебор. Вкусно же.

Примечания

1

Пожалуйста, он еще горячий (нем.).

2

Ты должен закрыть дверь (нем.).

3

Сандзару – устойчивая композиция из трех обезьяньих фигур, закрывающих лапами глаза, уши и рот. Грубо говоря, «если я не вижу зла, не слышу о зле и ничего не говорю о нем, то я защищен от него». Мидзару – «не вижу». Кикадзару – «не слышу». Ивадзару – «не говорю».

Content

Журнал «Юность» № 11/2023

Поэзия

Анна Мамаенко

Проза

Андрей Большаков

Лимитка

Константин Метелев

Лифт

Ольга Салоник

Три ангела

Мария Шакирова

Сандзару

Николай Алисиевич

Морячок-легенда

Мария Жаворонкова

Последний вагон

Женя Корсак

Маша

Софья Симонова

Память

Алёна Заика

Страх в подарок

Дарья Потапова

Подкроватный монстр

Летисия Лоуренсо да Сильва

Мир под лапой

Ульяна Бацких

Как я нашел машину времени

Татьяна Тикунова

Муж на час

Ольга Кузьмина

Щенок дикой охоты

Ольга Краплак

Куриный бог

Катя Самани

Домик из пододеяльников Рассказ

ЗОИЛ

Татьяна Соловьева

Невероятностные закономерности, или Жизнь больше, чем литература: книжные новинки ноября

Денис Лукьянов

Медведь говорит «РРР», дракон говорит «ГРР», диктатор говорит «Ничего личного!»: фантастические новинки для детей и взрослых

Иван Родионов

А молодец ли баба? К вопросу о первом названии «Анны Карениной»

Евгений Кремчуков

Портрет семьи в зеркалах

Полина Угарова

Ваши блистательные завтра

Аня Солонович

В словесной лаборатории

Иван Родионов

Будьте как дети

Примечания