Журнал «Юность» № 04/2023

Литературно-художественный и общественно-политический журнал

УЧРЕДИТЕЛЬ:

АНП «Редакция журнала “Юность”»

«ЮНОСТЬ» – зарегистрированный товарный знак. Правообладатель – АНП «Редакция журнала “Юность”»

ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР:

Сергей Александрович Шаргунов

Выпуск издания осуществляется при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации Лиц. Минпечати № 112.

© С. Нрасаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Настасьи Поповой «Семья»

Поэзия

Екатерина Хиновнер

Поэтесса, ведущая и организатор подростковой поэтической студии «Чуть живые поэты». Родилась в г. Красноярске в 1997 году. По профессии врач-реаниматолог, на данный момент работает по специальности. Финалист Литературной премии «Лицей» (2021), участник фестивалей «Петербургские мосты», «Волошинский сентябрь», мастер-классов от АСПИ (Екатеринбург), Школы критики имени В. Курбатова и др. Организатор молодежных поэтических фестивалей «Прямая речь» и «Порядок слов» в Красноярске, куратор красноярского этапа всероссийского поэтического слэма. Преподавала поэзию в центре «Сириус» (2022).

Эхо

Желтая радужка вкруг пруда

Сузилась в ожидании холода.

Чистый беззубый простор.

Черных стволов упор.

Девочка, беременная смертью,

Пьет еще-еще живую осень.

Ты допиваешь свое отраженье, печальная Эхо,

Страшно тебе?

Очень.

Ты допиваешь свое отраженье, печальная Эхо,

Страшно тебе?

Очень.

Букв не хватает на линии судеб, а так бы я вышла из мрака.

Имя, а я бы с перстами пурпурными

Вышла из мрака.

Смерть отступает, рябит и редеет у края зрачков,

Золото копий резных шелестит под ступнями —

Это последнее солнце ложится на голое место.

Ты выбираешь свое отраженье, печальная Эхо.

Страшно тебе?

Очень.

Мрак отступает, рябит и редеет

У края зрачков.

Мрак отступает, рябит и редеет,

Печальная Эхо,

Чтоб замереть беспросветным,

Печальная Эхо,

Чтоб замереть беспросветным на донце,

Печальная Эхо,

Я бы всегда выходила из мрака.

Из мрака

Что теперь будет?

Что теперь будет?

Что теперь будет?]

Прозерпина

В майском кафе после третьей бутылки пива ее становится две —

Красивые и не могут не плакать,

Извиняются, что не могут не плакать.

Он говорит: «Девочки, вы такие красивые,

У меня от слез ваших сердце трепещет!»

И одна смеется другая в смехе ее троится

И по правую руку они не отводят рук

А в глазах не отводят красного своего лица

Выпускают смеются своих мертвецов извиняются

То улыбками разбегаются то зубами с разбега стукаются

Девушка девушка повторите девушке пиво!

Пей, медичка моя! Пей, подружка моя, Прозерпина!

Сердце мое трещит – тяжелая кожура,

Я собираю пальцами с правого лица,

С левого лица

Прозрачное мясцо – хрупкие мертвые зерна-сердца́ – кровяные тельца.

А они ломаются.

Истекают гранатовым соком.

неловко и даже страшно

она подставляет лоб.

поцелуй

смеются.

извиняются.

им тоже страшно.

он останется, а она вернется.

Эвридика

Объятья – жгут.

И мучают, и жгут,

И как кисель под костью нёбной тают.

Я доношу до дома послевкусье,

Шаги считая,

Тенью уходя,

Пыталась оглянуться Эвридика,

И ступни зарывала в еще теплый

Орфеев след.

Но пальцы леденели,

Песок мертвел и комьями крошился.

Никто за мной к Аиду не приходит.

А я могу. Могу и возвращаюсь.

Что не случится —

Значит, так и надо.

Да будет твое имя невредимо.

Да буду я живей, чем Эвридика.

Весна

Мы выгребаем павшие листы —

Кремировать, перезахоронить.

Убитые под снегом ждали часа

И крючили сухие черенки.

Запомни состояние цветка,

Когда листок – зеленая рука —

Неуправляемо стремится к свету,

Глаз прикрывая,

Тянется к земле

Мой дед

И держит детство лета на ладони —

Головки гладиолусов.

Моих

Корней гряду удобрил пепел,

И зубы мудрости порвали рот,

А руки – бесполезны-подневольны —

Дрожат.

Укладываю зиму по мешкам —

Как мало времени от ветки до земли,

Вот-вот тела трава пронзит стрелою.

Я, в старость утыкаясь головою,

У нежности в подмышке вою:

«Убежища!»

И нежность-старость отвечает мне:

«Ах, луковое горе персефонье!

Не плачь, не то я тоже не сдержусь».

Иван Удальцов

Родился в 2002 году в Москве. Окончил школу с медалью. В настоящий момент – студент факультета международной журналистики МГИМО МИД России. Многократный победитель и лауреат всероссийских и международных олимпиад и конкурсов в области филологии. Автор ряда научных и поэтических текстов, публицистических работ, участник всероссийских и международных научных конференций. Член Российской ассоциации преподавателей английской литературы.

Стихотворения

Dixi et апгтат mean salvavt.

«Привет, немытая Россия…»

Привет, немытая Россия,

Где нет простора для мечты!

Себе прощенье испросил я,

Но здесь – повсюду – снова ты.

В твои безвольные широты,

Пашей все так же не любя,

Я возвращаюсь. Есть красоты,

Но правды – нет вовне тебя.

14.06.2018

SOS

Наши души устарели

И не грузятся вообще.

Утомительны недели

Средь поношенных вещей.

Тесно, тесно в старом теле:

И противно, и не тренд —

Словно черно-белый телик,

Где токсичный happy end.

Хоть бы кто-нибудь помог!

Вот он, вот он, русский Бог.

04.05.2021

«Тусклое солнце…»

Тусклое солнце

Взошло над Иерихоном.

Бледное солнце,

Холодная зимняя кровь.

Все цветы всех земель

Никогда не сравнятся с великой

Розой Иерихона,

Расцветшей под солнцем зимы.

Это утро, и дрожь, и туманы.

Бесчисленных наших врагов

Это воля стальная и сила.

Так зачем вдалеке

Собираются флаги героев?

Для чего звуки труб

Долетают до наших садов?

О великий и древний,

О священный отеческий город,

Разве стены твои

Устоят против мощи такой?

11.10.2020

«Черные птицы на фоне вечерней зари…»

Черные птицы на фоне вечерней зари.

Черное в розовом, красном, багряном, затем —

Синем и черном. «Умри, дорогая, умри, —

Скажешь душе своей, – впредь да пребуду я нем».

Вот ведь досада – кто-то зажег фонари.

11.08.2022

«Когда превращается в музыку свет…»

Когда превращается в музыку свет,

У мытаря ничто не позвякивает в горсти.

«Не напрасно мы не читали газет», —

Те говорят, кто себя в тишине взрастил.

У других из-под ног уходит всякий настил —

Остается разве что табурет.

Ну и т. д.

Это время пришло для свершения всех обещаний.

Переворот

Не дает ничего, а вот взрыв,

Безразлично сносящий названия вместе с вещами,

Может очень помочь.

Ну, хотя бы создать перерыв,

«Кофе-брейк», как нам новые скажут мещане,

Для собрания сил, не включенных в игру до поры.

Так больной, сам себя стерегущий ночами,

Теребит сквозь повязку

готовый взорваться нарыв.

20.03.2022

Самоутешение

Несовершенство сделанного мной

В один прекрасный (?) день

Само себя искэпит,

И я тогда возьму —

Взамен всех бывших прежде

Макетов, и набросков, и начал,

Концов не знающих,

И середин безвольных,

Уродливых подобий мастерства —

Взамен их всех возьму я с полным правом

Пусть лишь одну,

Мельчайшую,

Но все же —

Правдивую частицу совершенства.

08.03.2022

Михаил Максимов

Родился в городе Слав-городе Алтайского края. Лауреат фестивалей «Издано на Алтае» (2019, 2020), победитель поэтического фестиваля «Крылья» (г. Бийск). Коллективные сборники: «Между», «Взгляд молодых», «Говори», «Паром». Книги: сборник рассказов «Соленые огурцы», поэтический сборник «Пережи/евать». Живет в Барнауле.

Акынское первое

Алга, алга —

Кричали соседи,

Алга, алга —

Кричала страна.

И вот я алга,

В казахские степи,

В которых делить все

На восемь и два.

В которых нет

Старого деда.

И шум новостей

Слышен едва.

И дети, играя

С велосипедом,

Счастливо кричат:

Алга, алга!

Акынское второе

Мультинация, кафе в Семее,

Три рок-группы

Играют квин

Все по-разному.

На дистанции дыхалки

Мало,

Но стараются.

Как акын,

Сижу и пялюсь,

Без двойных,

Скрытых смыслов.

Молодежь

За соседним столиком

Колу пьет,

О пустом болтают.

Как и я,

Так же пуст,

Только не болтаю

Ни с кем.

Хей, лала ей, и ей

Подпеваю, как могу,

Хей, ла-ла, ла-ла и хей.

Не хочу. Но.

Акынское третье

Аслан пригласил на поминки деда.

Это странно, но я согласился.

Аслана я знаю совсем ничего,

Деда его не знал никогда.

Вместе со мной пришло человек сто:

Родственники, соседи, знакомые.

Имам читал молитву,

Я возносил руки вместе со всеми.

Начали есть, кумыс, чай, казы,

Сладости, сухофрукты, лепешки.

Вспоминал деда родной брат,

Еще несколько человек вспоминали.

Я мало чего понимал, конечно,

Но чувствовал больше, чем понимал.

Терять родных всегда горе,

Знаю прекрасно и по себе.

Имам почитал еще молитву,

Сказал небольшую проповедь.

Думаю, там было про важность своих корней,

Служение Корану, про человечность.

После все стали из-за столов.

А я вспомнил отпевание своего папы,

Потом службу в буддийском храме и

Старый католический костел в Армении.

Вспомнил это все. И ощутил

Дыхание Бога через пространство вокруг.

Через этих незнакомых людей.

А в Аслане увидел глаза его деда.

Обычное первое

Мертвые не танцуют,

Не смотрят по вечерам фильмы,

Не качают игры через торрент.

Не подчиняются законам живых.

Мертвые просто лежат,

Вернее, не могут двигаться,

Уставились в одну вечную точку,

В которой нет добрых и злых.

В точке этой танцуют

Огни больших родных городов

Надежды на чудо, обиды,

Дети, собаки, дома и машины.

И мертвым, возможно,

Хотелось бы это вернуть.

Но если ты умер – тихо лежи.

Обычное второе

Пустое, большое, похожее на

самобичевание, нырок в глубину.

Вижу, ныряю, за окном вышина —

падение снега в самую мглу.

Я застываю, недвижим, смотрю:

Шторы, сумрак и холод окна,

Так единица стремится к нулю,

температура, цифры, слова.

Если усну, но как я усну.

Если, какое дурацкое если.

Серый волк встретил луну —

Во дворе орут пьяные песни:

Про коня и про рыбу мечты.

Про движение по вертикали.

Высока глубина у зимы,

Через трубы теплоцентрали.

Обычное третье

Сны – это да!

Сны – это ад.

В них – я такой

параллельный, чужой.

В них – я брожу.

Шаги – не слышны,

В них – я живой,

В реальности сны:

там – про меня —

работу менять,

жизнь на измене

и прочая хня.

Там, на столе,

Ваза – цветы,

Там, не во сне,

развернуты сны.

Я – заплутал,

Я – кто и где?

Сплю и не спал,

Ночь как бы день.

Проза

Анастасия Сопинова

Родилась в Воронеже в 1995 году. Училась на филологическом факультете Воронежского университета, окончила магистратуру СПбГУ по специальности «редактирование и литературная критика». Обозреватель журнала «Прочтение» публиковалась в журналах «Нева» и «Звезда». Директор и идейный вдохновитель книжного магазина «Во весь голос».

Сестра

Собака была маленькая и злая. Показывала крохотные зубки, тявкала, прыгала выше своей головы. Лена шагнула обратно в подъездную тьму, неуклюже подняв локти в красном пуховике.

– Да это он радуется, – улыбаясь, объяснил крестный. – Мы привыкли уже.

Крестный взял пса на руки, чмокнул между обросшими ушами и куда-то понес. Сланцы издавали громкое «флип-флап»; сплющенные и гладкие, как ласты, стопы били линолеум.

Обеденный стол перетащили в зал и поставили напротив дивана. Блестели уже подсыхающие оранжевые икринки на бутербродах, в салатнице из толстого хрусталя возвышалась селедка под шубой. Тетка даже скатерть застелила и включила цветную гирлянду. Кто-то в телевизоре хлопал в ладоши и гоготал, и Лене стало уютно и хорошо. Родители елку дома давно не ставили, даже верхний свет по вечерам редко включали.

У балконной двери чах старый лимон: одна его ветка уперлась в потолок, а остальные поникли. Мертвые листья падали на стол крестного, и без того заваленный паяльниками, отвертками, шурупами, учебниками по радиоэлектронике с рассохшимися корешками. На самом видном месте в комнате стояла ореховая стенка, будто замок с двумя башнями шкафов и цветным окном телевизора. Тут и там было много белиберды: рамки с фотографиями и игрушечки, две лягушки в обнимку, два снеговика на качелях, ежик в тумане с узелком и удивленным ротиком буквой 0. Над расписными тарелками высились фужеры с заводской наклейкой, покрытые дымкой голубоватой пыли.

– Ах ты, маленький! – Мама плюхнулась на диван. – Ну-ка, иди сюда.

Собака послушно запрыгнула к ней на колени и подставила голову, чтобы чесали.

– Наташка ругаться будет, что мы ему разрешаем… И так разбаловали всего. Да? – Тетка тоже протянула руку к теплому шерстяному затылку. – Да, мой хороший? Как же тебя не баловать, такого сладкого…

– Где ж звезда? – Мать оправила свитер, на которые уже легли рыжие собачьи шерстинки. – Спит, что ли?

– Не спала вроде… Наташа-а-а! – нараспев протянула тетя Валя. – Только тебя ждем.

Дверь в комнату сестры помещалась тут же, в проходном зале; планировка всех старых хрущевок, ничего не попишешь. За дверью было тихо, но снизу пробивался свет – значит, правда не спит. Мать обиженно выпятила губу и развела руками.

– Наташа, – устало повторила тетя. – Все остынет.

Есть хотелось ужасно. Дома все кончилось еще третьего числа, оставалась только картонка яиц да пачка майонеза. Тактика матери была беспроигрышной: либо она вставала к плите на полдня, и из-под ее рук выходило пюре с хрустящими отбивными, кружевные тонкие блинчики в масле, все самое вкусное, воздушное, нежное. «Кушайте, не обляпайтесь», – говорила она и устало плюхалась на диван, не притрагиваясь к еде. Но чаще мать отказывалась готовить что-нибудь сложнее омлета, жевала один хлеб с розовой «Докторской» колбасой и запивала растворимым кофе. Тетя Валя много чего умела, ее коронным блюдом были нежные пирожки, теплые яблоки в розовом тесте, но и она бросила хлопотать, как только Наташа уехала в Петербург.

Первое Ленино слово было «Валька». Стыдно признаться, но в детстве тетка казалась лучше матери – ласковее, слаще, заботливей. Жаль, что Наташа этого не понимает: когда сестра еще жила дома, тетка часто приходила к ним, низко опустив свою белобрысую голову, и оставалась в бабушкиной комнате ночевать. Проходя мимо, Лена слышала громкие всхлипы и причитания: «Никому, никому не нужна, хуже всех, хуже всех». Ссорились мать и дочь часто, Наташка никогда не просила прощения. «Как мне извиняться, если я даже не в курсе, за что?» – фыркала она. Вальку было ужасно жаль, и непонятно, как у нее, мягкой и улыбчивой, получилась такая дочка. Нет, сестру Лена тоже любила, но не за доброту: Наташка была интересной, в голове у нее гнездились целые миры, миражи, сокровища. «Да, – хлюпала носом Валька, – но что толку, если она бессердечная. Вся в их породу», – имела она в виду крестного и его родню. «Терпи, – пожимала плечами мать. – Свое дерьмо не воняет».

Послышался скрежет, и дверь наконец открылась. Из комнаты, как на сцену, под зеленым светом гирлянды вплыла Наташка – спокойная, печальная и уставшая. Выглядела сестра плохо, не в пример хуже, чем прежде: одета в старый мохеровый свитер, истершийся на локтях, волосы всклокочены, а громадные линзы очков делают похожей на огромную рыбину. Вместо приветствия Наташа кивнула всем и уселась на низкую табуретку во главе стола, загородив собой телевизор. Лена заметила, что под глазами у нее легла тень, как у человека, который или много спит, или плачет, или все сразу. Сестра осторожно сняла очки, взявшись за серебристые дужки, отложила их на край стола и закрыла глаза, массируя переносицу.

С появлением Наташки в комнате будто выкрутили на минимум звук. Крестный поднял стакан и чокнулся со всеми, не сказав никакого тоста. «Да», – неизвестно что подтвердила Валька. Наташа скучающе разглядывала потолок. Она ничего не пила, только положила себе салата и взяла кусок серого хлеба. По левую руку из-за скатерти показались жалобные песьи глаза, скачущие с Наташки на ее хлеб и обратно. Сестра отломила крохотный кусочек и положила псу на нос. «Ждать, ждать, ждать». Собака страдала, переминаясь с лапы на лапу. На его круглых, как блюдечки, глазах выступили настоящие слезы. Крестный подпер щеку рукой и тяжело вздохнул. За последние пару лет он заметно обрюзг, глаза стали масляными и мягенькими, пальцы рук подрагивали.

– Можно, – наконец сказала Наташка.

Пес подбросил в воздух хлеб и тут же поймал его, издав громкий щелчок челюстями.

– Зубы смешные, – тихо сказала Лена про пса, чтобы завязать разговор.

Наташа усмехнулась.

– Может, это у тебя смешные? Ходишь к стоматологу, отдаешь бешеные тысячи. А он ничего не делает, и гляди: белые, ровные, крепкие.

Пес ощерился и подпрыгнул. Лена смущенно покрутила вилку в руке. У стоматолога она не была уже давно: не хотелось, и страшно было, и дорого очень. А Наташка будто их обожала, пару лет назад даже поставила брекеты. Мучилась, не могла есть ничего, плакала иногда от боли. «На хрена бы оно все нужно, – повторяла мать. – Этим в детстве надо заниматься, а теперь-то что…»

Собака была Наташкина. Подарил муж – или уже бывший муж, мать так говорила. Пес был дорогущий, с родословной чище, чем у английской королевы. На фотографиях он казался круглее, на щенячьей морде застыло доверчивое выражение. Теперь они с сестрой, пожалуй, похожи: большие глаза, по-балетному вывернутые тонкие лапы, лохматая голова – какая-то бедовость и неприкаянность у обоих. Еще Наташка по-другому говорила: зал она зачем-то назвала гостиной, а сланцы крестного – шлепанцами, «г» было твердое. «Ломается, – подумала Лена. – Словно чужая».

После салатов тетка поставила чайник. Пока он вскипал, крестный отправился на балкон курить и утянул всех за собой – показывать то ли помидорную рассаду, то ли стрелки зеленого лука. «Это надолго, – сказала сестра и предложила померить кое-какие свои вещи. – Почти новые, просто больше не нравятся, а тебе подойдут».

С приездом Наташки ее комната преобразилась: стало чисто, торжественно, театрально. Пестрые обои сестра содрала, а вместо них во всю крашенную белым стену влепила много рамок. Лена подошла ближе: ни на одной из фотографий не было ни Наташки, ни ее бывшего мужа, ни крестного с теткой.

– Это я в Будапеште купила, – сказала сестра, кивнув на левый угол. Лена вгляделась: там был какой-то замок и два обнявшихся щуплых подростка, которые улыбались и смотрели за кадр. – В антикварном за два евро.

Лена не знала, что ответить, и просто кивнула. Когда сестра жила в Петербурге, тетка и крестный пользовались ее комнатой как кладовой. Еще летом саксофон крестного был навален на связки школьных учебников, зимние сапоги валялись вперемешку с изъеденными молью шубами, катались по полу пустые банки, которые нужно вернуть на дачу, сгрудились у стены комплекты постельного белья на перламутровых пуговках и сумки CD-дисков, которые больше не на чем слушать.

Наташа открыла шкаф и принялась выбрасывать на диван вещи: платье в черных, как у вороны, перьях, белые и розовые рубашки, клетчатая юбка до пят. Лене ничего не нравилось, но обижать сестру не хотелось – и она молча принялась стаскивать свой жаркий свитер с горлом. Наташа деликатно отвернулась к двери, повернула замок и поспешно закрыла шторы; вид на гаражи затянулся красным потрепанным бархатом. Лена вспомнила, как хохотала мать, говоря с теткой по телефону: «Занавески! Она забрала у него занавески! Ай да Наташка, не одной козе хвост драла».

– Ну как ты? – спросила сестра, все еще стоя к Лене спиной. – Как учеба? Когда экзамены?

– Так прошли уже, – ответила Лена, борясь с воротом вороньего платья. – Работаю.

– A-а, точно. Где работаешь? Прости, мама говорила, а я все забыла.

– Да это, – Лена замялась, – на почте. Отправления сортирую, ничего особенного.

– Главное, чтобы тебе нравилось, – сказала Наташа.

– Мама говорит, другого сейчас не найдешь…

– Мама пусть говорит, – перебила сестра. – Сама ты чего хочешь?

Нет, платье было невозможным: узкое горло, жесткий, как наждачка, подклад из синтетики. Лена почувствовала, как по позвоночнику стекает тонкая струйка пота. Устав бороться, она в одном лифчике села в продавленное компьютерное кресло, стоявшее здесь со школьных Наташкиных лет; оно издало резкий жалобный скрип. Сестра удивленно повернулась, на секунду остановила взгляд на Ленином животе – но ничего не сказала, а тоже устало плюхнулась на пуфик у двери. За пуфиком высилось старое трюмо и спускался со стены абажур с желтыми кисточками. Наташа повернулась под лампой, и на макушке блеснул седой волос. И еще один. И другой.

Сестра никогда не задавала вопросов про «мальчик-то есть», но с работой и учебой доставала всегда, сколько Лена себя помнила. «Какие у тебя планы на жизнь? Что тебе нравится делать? Неужели ты хочешь остаться здесь навсегда, остаться здесь навсегда!» Она понижала голос, будто говоря о чем-нибудь неприличном. Ничего Наташка не понимала в их жизни, думает, что мотаться по Будапештам любой дурак может.

Лена хотела в ответ спросить, не собирается ли сестра назад в Петербург, но вовремя прикусила язык. Наташа хоть и не показывает виду, но из-за развода переживает – вон какие синяки наплакала под глазами. Бывшего этого мужа, который подарил пса королевских кровей, Лена видела лишь однажды, на дне рождения тети Вали. Наташка сидела вся белая и терзала губы до крови, а он хорошо держался, спокойно слушал анекдоты про армию и евреев. «Эх, – осоловевший отец обнял мать и Лену с двух сторон, – козявки мои». Наташа буркнула, что плохо себя чувствует, и они быстро ушли, успели только подарить Вальке телефон, который она до сих пор носит. Больше Наташка с ним не приезжала, оставляла мужа в Петербурге.

Послышался скрип двери, по ногам пошел холод – курильщики вернулась с балкона.

– А я тебе говорю, у него как встанет, так почти как у меня…

– Тише ты! – фыркнула Валька.

– Все про собак да про пиписьки лишь бы, – гнусаво протянула мать. – Ленуся, вы где?

Наташа встала и повернула дверную ручку. В комнату просунулась голова матери, и Лена стыдливо закрыла руками грудь в застиранном белом лифчике.

– Что это вы тут делаете? Ох, а ты чего от матери закрылась? Звезда. – Мать фыркнула. – Папка наш звонил, собирайся. Надо скорее ему чего-нибудь принести в клювик, а то потом будет выступать весь вечер, визга не оберешься.

Лена кивнула и потянулась за свитером. Воронье платье упало на пол, но никто не стал его поднимать.

– Ой, занавески! – заметила мать, уже закрывая дверь. – Етить, какие. – Она цокнула языком. – Да, Наташка, красиво жить не запретишь.

После плотной еды тяжело было держать равновесие на гололедице, от мороза клонило в сон. Не давал уснуть колкий и мокрый снег, бил в лицо, попадал в нутро зимних ботинок. Мать уцепилась за локоть Лены и надвинула капюшон.

– Наташка-то совсем стала суходрищ, – сказала она на светофоре. – Это ты у меня кровь с молоком.

Лена опустила голову и промолчала. Мать поняла это по-своему.

– Ты на нее не смотри. У нее характер такой. – Мать скрючила палец и расковыряла им воздух. – Потому этот интеллиго и сбежал, наверное. А годков, чай, не шешнадцать. Еще злее станет, вот поглядишь.

– Может, в Петербург летом поехать? – неожиданно для себя самой спросила Лена.

– Чего? Что ты говоришь? – Мать сощурилась и вдвинулась глубже головой в капюшон.

– В Петербург давайте поедем. – Лена повысила голос. – Красиво.

– Что-то ничего я не слышу в куртке. Ой-ой, сейчас занесет…

Дома мать забрала у Лены ноутбук, ушла в дальнюю комнату и включила сериал про турецких наложниц. Диван, на котором они с отцом спали, тоже был как в гареме, старый, засаленный и неоправданно громадный, словно на пятерых. Уголок скромно укрывала дощечка: маленькая Наташка любила ее поднимать и прятаться в недрах фанерного лабиринта. Потом она выпрыгивала, как ассистентка фокусника, подтягивалась на руках и, довольная, грызла чипсы, сидя на спинке дивана.

Они смотрели мультики, которые Наташке были давно не по возрасту, потом одеяло превращалось в океан, а куклы искали сокровища в пещерах, мстили и ненавидели. Не любила Лена только играть в школу, когда сестра уж очень входила в роль и громко орала за двойки. Иногда они даже дрались: Наташка кидалась подушками, а Лена больно царапалась. «Ты Пацюк, – однажды придумала Наташа прозвище. – Пацюк и Хрюня». Лена не знала, кто такой Пацюк, но из-за Хрюни было очень обидно.

* * *

Назавтра был последний выходной перед рабочей неделей. Мать отправила Лену в торговый центр: купить мыла, туалетной бумаги, жареных крылышек, молока отцу «ну и что-то себе на сдачу». Лена сдержанно промолчала: деньги были целиком ее, вместе со сдачей, – всю зарплату она отдавала матери, а ее делом было не делиться с отцом.

Фуд-корт обволакивал запахом кипящего масла. Лена сразу почувствовала прилив не голода даже, а предвкушения и уверенности – вот-вот куриные крылышки в сладком соусе заполнят рот, и мир станет понятным и спокойным, как сделанный из конструктора. Продавцов Лена не стеснялась – они свои, они просто посредники, автоматы. В ожидании заказа она забралась на высокий стул напротив экрана, по которому ехали номера готовых заказов.

Из головы с вечера не выходила Наташка. Четыре года назад она поступила в институт в Петербурге, а еще через два нашла этого интеллиго. О том, что сестра выходит замуж, узнали за два дня до регистрации. «Не велела говорить, – шептала Валька по телефону. – Боялась сглазить. Теперь уж поедем». Ни Лену, ни ее родителей Наташка в Петербург не звала. Версии были разные: отец сетовал, что «родни не помнит, паскуда», мать, пытаясь его успокоить, робко возражала, что Наташка, наверное, боится показывать мужа: говорят, он на десять лет старше, «седые мудя». Потом разговор перескочил на Ленку, сидевшую тут же, – когда-то ведь и она уйдет, найдет какого-нибудь Васю или Петю, «запузырится» – мать так и сказала.

– Нечего, – перебил отец. – За чеченца отдам.

В строгости будет жить, но при бабках. Пусть покайфует капуста.

И отпил молока из коробки. Раньше отец любил пиво, еще раньше – клубы с игровыми автоматами, веселье взахлеб до утра. А до того, как встретить маму, успел даже посидеть за кражу какой-то там магнитолы. «Эх, где бы денег много украсть», – весело приговаривал он, когда Лена была маленькой, а потом включал кассеты «Бутырки» и Наговицына на всю катушку. Стены дрожали, бабушка крестилась и шепотом причитала, стряхивая пепел с «Беломора» на кухне. В сорок пять у отца почти отказало сердце – врачи все запретили и прописали строгую диету без холестерина. Диеты никакой он не соблюдал, только пил литрами молоко и приговаривал, что в нем все здоровье.

Во времена «Бутырки» Наташка даже жила вместе с ними, в одной комнате с бабушкой – правда, недолго. Случилось это, когда Вальке совсем надоел крестный и она решила начать новую жизнь. Наташке исполнилось двенадцать, Лене – семь, но в первый класс она еще не ходила: мать то ли вовремя не подала документы, то ли вправду решила, что дочери нужно наслаждаться детством еще годок. Сестра ревела по ночам, молчала и все время ела, даже поправилась килограммов на пять. Потом не выдержала и сбежала к отцу, а вскоре к нему вернулась и Валька, смирившись, что новую жизнь начинать поздно.

За год до того, как уехать, Наташка в последний раз пришла к ним, принесла маленькую пачку «чоко-пая» и нарезанный пластинками сыр. Увидев, что раковина на кухне завалена окурками, сестра молча вымыла руки в ванной. Ничего она не сказала ни про забитый фанерой кусочек окна на кухне, ни про умершие растения, ни про падающую с потолка штукатурку. Она спокойно смотрела, как Лена наливает кипяток из забрызганного красным до самой крышечки чайника – и сморщилась, только увидев дно чашки, выкрашенной одним коричневым застойным пятном. В тот раз Наташа забрала несколько своих детских книжек, но каких-то недосчиталась и предложила поискать их в бывшей комнате бабушки.

– Сто лет туда не заходила. – Сестра грустно улыбнулась. – Даже боязно как-то.

– Наташа, не надо, – Лена помотала головой. – Не ходи туда.

Сестра заинтересованно перегнулась через стол.

– Что такое? Звуки странные? Тени?

– Да нет, – Лена смутилась. – Там это… кошка рыгает.

– Так вот же она. – Наташка показала на подоконник, где действительно спала худая трехцветная кошка, вытянувшись между горшками сухой земли.

– Ну, не прямо сейчас. Ходит туда рыгать, как обожрется… Как бы получается, что ее комната. Наташа застыла на пару секунд в непонимании, а потом сморщилась и затрясла головой. Минут через десять она засобиралась, ухнул вниз и унес ее лифт. Больше сестра не приходила. Валька открещивалась: Наташке, мол, приснился кошмар, что она падает с их балкона и разбивается насмерть. Потому и не приходит, суеверная, «ты же знаешь».

– Брешет. – Мать зевнула, показывая дырки в шестерках. – Просто лень к нам тащиться. Мы ей теперь не ровня.

На табло с заказами высветилось «98». Лена забрала два бумажных пакета, сквозь которые пробивались очертания теплых коробочек. Пицца и крылышки вкуснее всего сейчас, с пылу с жару, но Лена никогда не позволяла себе есть на фудкорте – во-первых, это неприлично, вот так, одной, в окружении парочек и компаний. Во-вторых, тут и там сидят подростки, некоторые из них наркоманы, другие – просто ненормальные. Могут начать дразнить и обзывать жирной – такое было не раз и не два, даже при матери. Они могут припомнить, что Лена почти всегда ходит одна – значит, ни друзей, ни подруг, ни знакомых. Изгой. Почти так и было: Лена общалась только с парой знакомых из колледжа, тихих и домашних, которые сюда не поедут. Зачем больше? Она не любила ни гулянок, ни задушевной болтовни, ни вымученного внимания: звонить, писать, надоедать.

На первом этаже был отгорожен заборчиком крохотный парк аттракционов. Раздавалась детская песенка про «Энжи, Энжи, Энжи ин да хаус». «Ин Дахау?» – переспросила Наташка, когда они приходили сюда сто лет назад. Парк тогда только построили, у входа толпился народ. Сестра потом подрабатывала здесь, но быстро уволилась. Бывало, на смене она обедала на фуд-корте прямо в уродливой рабочей футболке с эмблемой парка. Но Наташка ведь злая, сама кого хочешь задразнит.

Лена с тоской подумала, что завтра первый рабочий день в году и длинные праздники теперь только в мае. Хотя на почту она не жаловалась. Там тяжело работать с людьми, которые горланят прямо в лицо, – а на сортировке легко. Посылки, которые Лена разбирала, сулили кому-то мурчащее удовольствие: в бумагу и полиэтилен были закутаны детские курточки, половники, кастрюльки, миксеры, накладные реснички и ногти, чайные пакетики, крючки для полотенец, бигуди и теплые тапочки. Люди не заказывали ничего дурного – это Лена знала наверняка. Им просто хотелось жить хорошо. И не надо для этого никуда ехать, все можно доставить, хоть из Петербурга, хоть из Москвы, хоть из Америки. Только приди и забери, и наслаждайся себе чистым и мягким мехом на тапочках, и помешивай суп красивой пластиковой поварешкой.

Снег на улице давно перестал, город был тихим, застыл под белой периной, как в сказке. Ничего нет на свете лучше, чем тишина и покой, ничего, подумала Лена.

Мать и отец были в своей комнате. Из-за двери доносилась тихая музыка зурны и взволнованный дубляж поверх турецкой речи. Микроволновка стояла сломанная, а пакеты успели остыть на морозе, но все равно было вкусно. С крылышек сыпалась панировка, плавно и мерно тянулся на пицце сыр. Лена макнула жесткий краешек в соус, откусила и даже закрыла глаза. Еда обнимала ее изнутри, приземляла. На колени прыгнула кошка. Лена лениво погладила мягкую шерсть и косточки ребер.

После еды Лена пошла в зал и легла на вечно разложенный диван. Пружины крякнули, и диван выгнулся, принял Ленину форму. Она терпеть не могла жесткие кровати, всякие ортопедические матрасы – кому это может быть полезно, как? Еще, говорят, холод полезен. У них дома топили будь здоров, хотелось даже сильнее. Свитер и брюки Лена снимать не стала, свернулась калачиком, наслаждаясь теплом своего тела, и мирно уснула.

* * *

Во сне Лена шагала.

Какой-то неведомый город плыл на рассвете, пах морем. Лена вдруг делалась очень-очень высокой, как гигантская цапля, в пять шагов пересекала площадь. В центре ее стояло громадное колесо обозрения – Лена заглядывала в пустые заляпанные кабинки. Потом вдруг начинало всходить терракотовое жаркое солнце, и сон обрывался.

В другом сне они с Наташкой сидели на тахте в комнате бабушки, с потолка лился ясный искусственный свет. На коленях у Наташки лежала книжка с якутскими сказками. «Жил да был Тюлюлюй, не тужил Тюлюлюй», – пела сестра, раскачиваясь. Лена помнила этот стишок: про избалованного мальчика, которого все вокруг тепло кутают, вкусно кормят, сладко баюкают.

Наташа вскочила и запрыгала приставным шагом, описывая ровные круги по контуру света. От прыжков дрожали хрустальные подвески на люстре: в детстве Наташка воровала их, прятала под подушку, говорила, что это ее ледяные ножи, а сама она – Снежная королева. Она кружилась, кружилась, кружилась, как вдруг нависла над Леной, упершись руками той в бедра. Ногти почти прокололи кожу, но больно не было. Глаза Наташи стали совсем черные и неживые, как гематит. Показывая ровные клычки, она пригрозила:

– Кусайся или беги.

Лена вздрогнула и открыла глаза.

Было уже часа четыре, комнату обложили серые сумерки. От соленой еды пересохло во рту. Она вышла на кухню и попила, низко наклонившись к крану, захватывая воду губами. Труба издавала заботливый коричневый шум. У-у-у-у-у-у-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш.

Лена вернулась на диван и накрылась коричневым дивандеком. Изнанка, прошитая золотистыми нитками, кололась – и от этого почему-то стало приятно. Она покрутилась, пока ткань не обняла ее со всех сторон, словно саван. Включить бы фоном телевизор, но батарейки в пульте сели; теперь и не встанешь, и раскутаться лень.

В этой комнате бабушка любила шить. У изголовья стояла старая немецкая машинка с красивым крылом и педалью, Наташка таскала на нее кукол и играла в совсем уж странные игры. «Это храм, – шептала она. – Отсюда их души улетают на небо».

На старой тахте, лежа головой к машинке-храму, умер дед. Лена помнила его веселым: как он играл с внучками в шашки на щелбаны, варил щи, приходил с мороза и доставал из засаленных карманов дубленки два «киндер-сюрприза». «Дед, дед, во сто шуб одет!» – Наташка дразнила его. Дед выходил из комнаты и притворно грозил кулаком, бурчал, матерился. А потом вытянулся и застыл навсегда. Лена видела его мертвый затылок, который тащили в ванную омывать, боялась выходить в коридор. Зеркала бабушка затянула старыми простынями, в коридоре оплывала белая хозяйственная свеча.

Скрипнула дверь, и в зал упал цилиндр оранжевого света.

Лена вздрогнула и даже зажмурилась на секунду, но в дверях стоял всего лишь отец, одетый в домашние тапочки и растянутые трусы. В руках он держал пустую картонку «Вкуснотеево».

– Ты не купила мне молока. – В сумерках блеснула золотая коронка.

Она сразу расслабилась и даже зевнула, плотнее кутаясь в покрывало.

– Что-то забыла. Завтра зайду после работы.

– Как крыльев себе ведро – так первая. Как матери своей жратвы – пожалуйста. А как отцу молока за сто рублей – хрен. Что я своими ручками здесь каждую обоину приклеивал, жрать-пить носил – козявки мои то, козявки мои се, – никто не вспомнит.

Отец звонко цыкнул, убирая набившуюся под коронку слюну. Лена отметила про себя, что ноги его, торчавшие из семейных трусов, еще больше похудели, а живот, наоборот, вздулся. Главное не отвечать, не раздражать его. Молчать, кивать, если что – кликнуть маму. Папа был нервный, крикливый, но отходчивый.

Силуэт отца вдруг качнулся вправо и исчез. «Будет на кухне сидеть и материться, пока не извинюсь», – подумала Лена. Но он снова вырос в проеме – и в руках вместо «Вкуснотеево» почему-то держал ремень из грубой змейчатой кожи. Брюк отец давно не носил, и Лене даже стало интересно, откуда взялась такая находка.

– Щас как получите у меня! – Он вскрикнул и дернул ремень в стороны. Кожа издала пронзительный, как удар плетки, щелчок.

От неожиданности Лена вскочила, забыв о саване покрывала. Спеленутые ступни отказались слушаться, она потеряла равновесие и скатилась на ковролин, смешно вытягивая ладони. Дремавшая кошка очнулась, взвизгнула и, шипя, спряталась под диван. «Кусайся или беги», – вспомнила Лена. И еще почему-то слова крестного про собаку.

Тень отца мелко дрожала, растекшись по бурым пятнам ковра. Смех булькал, словно кипел в глотке, но не смел вырываться наружу. Лена даже приподнялась, завороженная: живот, перерезанный синей наколкой, напоминал сказочный чан, в котором варится зелье. Ремень спускался с его сплющенной ладони, пряжка волочилась по полу и тихо позвякивала. И казалось, что длится это долго-долго, что время тает и размывается, что все это лишь продолжение снов: то не ремень скрипит, а педаль «Зингера», то не хохот раздается, а сестра вдалеке рыдает, уткнувшись в бабушкино плечо, то не засорившаяся труба шумит, а на лифте поднимается домой дед, насквозь пропитанный морозом и спиртом, в карманах дубленки лежат две измятые шоколадки.

Наконец отец успокоился, икнул и вытер глаза.

– Ладно, – сказал он снисходительно. – Не ссы компотом. Магазин до восьми, может, еще успеешь.

Анастасия Пернова

Родилась и живет в Новосибирской области. Автор трех романов. Лауреат Национальной молодежной литературной премии, финалист премии А. И. Казинцева, лауреат III степени конкурса «Русский Гофман». Рассказы входили в шортлисты конкурса «Кубок Брэдбери» и литературной премии имени А. И. Левитова. Работает редактором в новосибирском издательстве «ИРГА».

Попутчик

Саша торопливо шагала вдоль канала Грибоедова. Желтые, оранжевые и розовые дома словно стискивали ее с двух сторон. Наверное, так же себя чувствовал закованный в гранит канал. На ходу Саша жевала наспех сделанный сэндвич. Опять не успела позавтракать. Опять проспала. Опять проплакала всю ночь. Она глянула на часы и прибавила шаг. Опоздает, точно опоздает.

А все Матвей. Свечку подарил вчера, такую, в стаканчике. Пахнет нежно – пачули и… еще что-то там. Зачем только она к нему спустилась? Не надо было, нехорошо это. Повезло, что Юрка в ночную – можно плакать и не спать. Прятаться не надо, объяснять ничего не надо, выдумывать.

Саша спешила на работу, в школу № 255 Адмиралтейского района. «С углубленным изучением предметов художественно-эстетического цикла», как не забывал упомянуть директор при каждом удобном случае. Первым уроком сегодня пятиклашки, а преподает она историю и культуру Санкт-Петербурга. Такой вот предмет. Это тебе не «историчка» и уж тем более, боже упаси, не «математичка». Правда, ученики за глаза называли ее Императрицей. Это Матвей однажды рассказал, но Александра Федоровна не обиделась.

Матвей – ее выпускник. Он в одиннадцатый перешел, когда Саша сразу после института к ним попала. Четыре года пролетели, а они так и общаются. Переписываются, видятся иногда, гуляют. Его семья переехала из Казани, а Саша родилась в Питере, да еще и преподает такой предмет. Она все-все про город знает, могла бы экскурсии водить. Матвей любит ее слушать, а Саша отвлекается изо всех сил на исторические здания, пытаясь унять отбивающее дробь сердце, и молится, чтобы Матвей не вздумал взять ее за руку или еще что-то в этом роде. Он никогда себе ничего такого и не позволял. Может, это она только, вот дурочка! Саша и не знала, что любовь может давать такое вдохновение, такое ощущение полета. Да что она знала о любви раньше?

Ноги на автопилоте свернули на Фонарный переулок. На пешеходном через Декабристов горел зеленый – какая удача! Всего два перекрестка, и она на месте. Над дорожным полотном занес ногу мужчина. Занес – и не двигался. Стоя вполоборота к Саше, он хитро смотрел на нее и сально улыбался.

«Ну все, сейчас пристанет. Скажет что-нибудь или схватит», – подумала Саша, моментально делая вид, что ничего и никого вокруг не замечает и очень торопится.

Мужик не двигался, зеленый горел, Саша шла. Ну и тип. Полосатая майка-алкоголичка, обтягивающая круглое пузо, нестриженые светлые кудри и выражение лица городского сумасшедшего. Хотя нет, больше похож на маменькиного сынка, которому на девушек смотреть запрещают, а он, поди ж ты, насмелился и пялится. Ну что за противная улыбка, надо же! Сейчас что-нибудь скажет, вот сейчас, вот…

Саша поравнялась со странным пешеходом. Плечи передернулись, кожа покрылась мурашками. Она ждала подвоха: слова, движения, прикосновения. Ничего. Быстро перебежав по зебре, не оглядываясь, но чувствуя спиной взгляд (маньяк!), Саша еще прибавила шагу. Снова посмотрела на часы – без пяти. Да она ведь комкает в руке пакетик от сэндвича! На ходу глянув по сторонам, Саша свернула к ближайшему дому и бросила мусор в урну. Вместе с этим движением расстегнулся ремень красивых наручных часов от Michael Kors, которые подарил муж. Часы соскользнули с запястья и полетели вслед за пакетиком, звякнув о пустую пивную банку.

«Какая плохая примета, ну какая же плохая примета! А вообще часы дарить нельзя, это к… да к чему же? В общем, к чему-то. Вот Юра подарил, а они убежали. Причем в мусорку. Время уходит. Точно, уходит. Трачу время на него. Вот и часы того же мнения».

Цена, конечно, у часов не запредельная, но для бюджета Саши и Юры все равно приличная. Так что надо доставать. Юра вообще-то последнее готов на нее потратить. Не муж, а сокровище. Отпускает, куда бы ни захотела, даже одну за границу на отдых, когда сам не может составить компанию. Он хороший, заботливый.

«Бери, не думай. Смотри, какой парень. Как бы не прощелкать такой шанс», – говорила мать. И Саша взяла. Не думая. Никто до этого ее так не любил, как Юра. И вообще никак не любил. Ну что теперь-то ей нужно?

Как с Матвеем поговорить? А вдруг она для него просто друг и старший товарищ? Вот именно, старший. Он же мальчишка. Что он может ей, Саше, дать? У него ветер в голове. Саша даже к гадалке ходила – переложить ответственность за свой выбор. Гадалка так и сказала: мол, Матвей для семейной жизни не годится, а самый лучший человек уже рядом. Ага, пусть скажет это крыльям за ее спиной, которые рядом с Юрой складываются и втягиваются обратно.

Откопав в мусоре злосчастные часы и щедро сбрызнув антисептиком их, а заодно и руки, Саша продолжила путь, больше не торопясь. Так и так опоздала. Какая теперь разница – на пять минут или на пятнадцать.

Странно, но переулок она не просто не узнавала, а видела впервые. И перекресток с Пирогова куда-то делся. Наверное, сама не заметила, как проскочила его, занятая обеззараживанием часиков. Впереди между зданиями поблескивала под утренним солнцем Мойка.

Саша развернулась и пошла назад, но школы не было. Дошла до улицы Декабристов – перекресток не тот. Снова развернулась, прошла обратно к реке. И наконец подняла голову на табличку с адресом. Переулок Матвеева, дом два. Что? Как это?

– Матвеева? Серьезно? – вскричала Саша, распугивая голубей и чаек.

Это же совсем в другой стороне. Она никак не могла попасть сюда, ведь шла не сворачивая. Саша глянула на сине-зеленый циферблат злополучных Michael Kors, узором напоминавший павлиньи перья. Восемь ноль-ноль. Как? Как за пять минут она перескочила через несколько переулков влево? Почему ни разу, пока бежала, не обратила внимания на адресные таблички?

Мужик на перекрестке виноват. Саша не представляла, каким образом, но это точно он виноват. Стоп. А чего он вообще стоял, занеся ногу над зеброй? Почему не шел? А… где другие были? Машины, пешеходы – где? Это же утро, без пяти восемь. Все на работу опаздывают. Машины сигналили бы, как сумасшедшие, вздумай кто тупить на краю проезжей части ни туда ни сюда. Перекресток был совершенно пустой – Саша только сейчас поняла это. Жутко, безобразно пустой.

* * *

Когда Саше было десять, она дружила с Танькой из пятиэтажки. Танька жила на четвертом. Сашу, привыкшую ездить на лифте на свой десятый, неизменно увлекал подъем пешком на целых четыре этажа.

Длинноногая Танька постоянно перешагивала через две ступеньки, а Саша в это время громко считала: одна, две, три, четыре… У них была традиция: на каждой лестничной клетке задирать головы и смотреть на пролет над головой. Проведя осмотр, Танька загибала палец, отмечая еще один этаж.

В очередной раз добежав до нужного этажа, едва не сбив незнакомого пузатого дядьку и уже почти ткнувшись носом в Танькину дверь, девочки посмотрели вверх… и вместо решетки пятого этажа увидели очередной лестничный пролет. Двери, обитой облезлым кожзамом, из дырок в котором во все стороны торчала вата, перед ними тоже не оказалась. Зато была другая: голубая, крашенная обычной краской. Тут жила бабулька с третьего – хозяйка визгливого шпица.

Саша и Танька молча бок о бок поднялись еще на один этаж, никаких ступенек уже не считая. Четвертый. Они не говорили об этом ни разу: ни в тот день, ни потом. Интересно, помнит Танька или предпочла забыть?

* * *

Попутчик, насвистывая и сунув руки в карманы, болтался по улицам Темного Петербурга, на домах которых не было ни табличек, ни адресов, ни номеров. Ни тебе светофоров, ни спешащих учительниц с сэндвичами. Красота!

Небо над головой висело сумрачное, сине-фиолетовое, с пухлыми объемными тучами. Мойка текла в обратную сторону. В зеленоватой воде не отражались обступившие реку здания. Облезлый дворец, который люди на Светлой стороне называют Юсуповским, выглядел одиноко и жалко. Весь в струпьях облупленной желтой штукатурки, он гудел непрерывной музыкой сквозняка, которую исполнял проносящийся сквозь разбитые окна ветер.

– Здорово, Гришка. – Попутчик кивнул бородатому мужику, опершемуся плечом о посеревшую колонну дворца.

– И ты здоров будь, милай, – бросил тот, пробуравив в ответ тяжелым взглядом из-под спадавших на лицо сальных патл.

Попутчик шагал, пока не надоело, потом щелкнул пальцами, и перед ним прямо из выщербленной каменной мостовой вырос приземистый домик.

– Перекрестки, перекре-о-осточки, – напевал он, переступая порог.

В прихожей зевнул и потянулся, почесывая пузцо в полосатой майке и удовлетворенно оглядывая себя в зеркало.

– Как там в Светлом? – спросил из единственной комнаты женский голос.

– Утро, бегут.

Он зашел в комнату. Жена сидела в кресле-качалке и вышивала, склонившись над круглыми пяльцами. Рыжий кот спрыгнул с ее накрытых колючим пледом коленей и потерся о ноги Попутчика.

– Какие варианты? – спросил он и тут же опять запел: – Саша, Са-а-ашенька-а-а…

– Наш любимый, самый скучный. «Меня от чего-то уберегли. Наверное, кирпич бы на голову упал или машина сбила».

– Банальщина, – вздохнул Попутчик. – Стараешься, а они… Еще что есть?

– Наступила в дырку в простра… прстр…

– Пространственно-временной континуум, во! – подсказал Попутчик, с умным видом воздев палец. – Знамо дело, наступила. Тоже мне открытие.

Жена хитро улыбалась, продолжая ловко орудовать иголкой.

– Не томи, на чем она остановилась-то? – Попутчик отпихнул ногой назойливого кота.

Жена повернула к нему вышивку. На ней оказалась парочка, влюбленно глядящая друг другу в глаза. В девушке Попутчик сразу узнал Александру Федоровну – Сашу.

– А это что за тип? – сощурив глаз, спросил он.

– Так Матвей.

– Какой еще Матвей?

– Ну ты ее перебросил на переулок Матвеева.

– Куда? – переспросил Попутчик, повысив голос от удивления.

– А, ты не специально? Я думала, ты в курсе. Она как раз выбирала между Юрой и Матвеем, а тут… Попутчик сложился пополам от смеха, не дав жене договорить. Перепуганный кот отскочил от хозяина и повис на шторах.

– Ох, не могу! – Он хлопал себя по коленям. – Матвеев переулок. Я ж не карта, откуда я знаю, в каком месте она с моего перекрестка выскочила. Ну люди, ну не могу…

– Люди ищут знаки и что угодно за них принимают. Тем более если сердце уже давно само все решило, – задумчиво сказала жена, заканчивая вышивать плечо неизвестного им Матвея.

Она слыла серьезным специалистом по человеческим привычкам и повадкам. Вон, целая полка в книжном шкафу – все книжки про людей, сплошь классика. «Криминальная психология переулков» Достоевского, «Квартирный вопрос: путеводитель по жителям Светлой Москвы в лицах» Булгакова, «Короткий срок отмерен гениям» Пушкина в соавторстве с Лермонтовым и тому подобное.

– Шутник ты у меня, – улыбнулась жена, ласково глядя на все еще ухохатывающегося Попутчика.

– Должность такая. Что я поделаю? – фыркнул он сквозь смех.

– Талант, талант! Работник года, как сказали бы люди! – воскликнула жена, всплеснув руками в преувеличенном восхищении. – Садись чай пить.

Борис Мирза

Родился в Москве в 1971 году. Режиссер, преподаватель, сценарист, писатель. Окончил ВГИК. Лауреат нескольких кинофестивалей, в том числе Первого Международного евроазиатского кинофестиваля стран СНГ и Балтии «Восток-Запад. Новое кино. XXI век». Сборник рассказов и повестей «Девушка из разноцветных яблок» награжден дипломом «Открытие года» на отраслевом конкурсе «Ревизор».

Колокольчики на ветру

Рубашка

Я не хочу умирать. Знаешь, Ахра, я так много летал в ту пору, что привык к самолетам, как вы к автобусу, идущему из «Гребешка» в Гагру и обратно. Но к тому, что самолет начнет трясти настолько, что очки слетят у соседа справа и, плюхнувшись на пол, исчезнут где-то под креслами впереди, так что у стюардессы, которая только что угостила меня чаем и теперь толкала свою тележку дальше, подвернется нога, и что я залью этим самым чаем свою парадную белую рубаху, – я оказался не готов.

Мы падаем? Мы падаем? Мы падаем? Все вокруг кричали, превратившись в орущие манекены, вжатые в кресла. И среди этой тряски, этого оцепенения, этого ужаса я вдруг услышал спокойный с хрипотцой женский голос: «Ненавижу вертолеты, ненавижу самолеты, ненавижу все, что летает…»

И после, через мгновение, когда тряска унялась, где-то в самолете чистым звоном зазвенел колокольчик. Что это было? Чей это голос, откуда он? Спереди? Сбоку? Сзади? И кто звенел колокольчиком? Это ведь был твой голос, Ахра? Это твой колокольчик звенел?

– Ты не упадешь, милый, это просто тур-бу-лент-ность, мне муж рассказывал.

Какая разница, если этот странный голос и звон у меня в голове обозначал, что тряска закончилась? Мы садились в аэропорту Адлера. Я первым зашел в зону прилета и стал оглядываться в поисках администратора. Вроде бы меня должен был встретить парень по имени Вася и отвезти в санаторий «Гребешок», где жила во время съемок наша группа. Но вместо Васи появилась ты, Ахра.

– Ты Андрей. – Ты же не спрашивала, ты знала, что я, растерянный, растрепанный, весь залитый чаем, и есть тот самый Андрей.

– Андрей, – кивнул я, – а вы администратор и водитель группы? Мне говорили, что будет мужчина.

– Я не мужчина и не администратор. Водитель я тоже не очень. Меня муж учил. Но я плохо в технике разбираюсь.

Я растерялся. Ты разговаривала со мной так, будто мы знакомы давно. Будто странно, что я не знаю, кто ты, и мне нужно еще раз втолковать простые истины. А я вдруг поймал себя на том, что любуюсь тобой. Твоими чертами, словно вырезанными из камня, суровыми и женственными одновременно.

– Хорошо, вы не администратор, не водитель. Тогда кто вы?

– Я – Ахра, – сказала ты, потому что, видимо, считала этот ответ исчерпывающим.

– Так, это ваше имя, это я в состоянии понять. Значит, Ахра. Красивое имя.

Я не знал, что говорить дальше, и просто пялился на тебя. Высокая, стройная. Может, даже выше меня и стоявшая так крепко на земле, что казалось, если попробовать тебя толкнуть, то и на сантиметр не сдвинешь, только руки расшибешь.

– В Абхазии нельзя так смотреть на женщину. Только если она твоя невеста.

– Ох, простите. Не знал. – Я помолчал. – Ну что ж. Нам удалось выяснить три вещи. Вы не администратор, не водитель, не моя невеста. Потому что у вас есть муж, который научил вас водить машину. Все верно?

– Все верно.

– Хорошо, я буду смотреть в сторону и сбоку. Но если позволите, Ахра, мы продолжим разговор. Потому что, кроме этих трех важных вещей, мне хочется узнать еще несколько. Позволите?

– Ага.

– Ладно. Ахра, вы пришли меня встречать, хотя не водитель, не администратор и не невеста. Отсюда логично бы узнать… Ахра, а чего вы пришли?

До этого ты не смотрела на меня прямо, а тут вдруг повернулась резко, с вызовом даже.

– Рубашку принесла.

– Рубашку?

– Ага.

– Какую рубашку?

– Белую. – Ты вдруг немного смутилась и опять отвернулась. – Такую, как у тебя… только немного получше.

– Вы принесли мне рубашку.

– Да, я подумала, вот он летит. Вот начнется тряска. Называется тур-бу-лент-ность, мне муж рассказывал, я запомнила. Так вот начнется тур-бу-лент-ность. Ты зальешься чаем и слава богу, что жив останешься. Но рубашке точно конец. Я так ненавижу эти вертолеты, самолеты, вообще все, что летает…

– Подождите…

– Да чего ждать. – Ты порылась в сумке и достала хорошую белую рубашку. – Переодевайтесь. Если быстро, никто не обратит внимания. Вася опаздывает. Он всегда опаздывает. За это его скоро уволят. Рубашка хорошая. Моего мужа.

Я совершенно растерялся.

– Ладно. Надеюсь, ваш муж не будет против.

– Не будет. Он давно погиб.

Я остановился, держа в руках белую рубашку твоего погибшего мужа. И не нашел ничего лучше, чем спросить:

– Погиб. Как?

– Убили. Один плохой человек убил.

И тут прибежал администратор Вася.

– Простите, Андрей, вы же Андрей? Я совсем немного опоздал. Едем на базу. Ого! Ахра! Ты-то чего здесь делаешь?

– Я ему рубашку привезла.

Вася несколько опешил, на секунду задумался.

– А, так вы знакомы?

– Да, – ответил я, – знакомы. Познакомились.

И Вася отбросил лишние размышления.

– Мир тесен. Ахра хорошая. Наш администратор в «Гребешке». Из местных. Но с большими странностями. Так что поосторожнее. – И, подмигнув мне, добавил: – Пишет стихи! Ладно, погнали, а то уволят меня!

И мы втроем направились к машине и поехали в «Гребешок».

Я сидел впереди рядом с Васей и мучился вопросами. Хотелось спросить: как же ты узнала? И как я мог слышать в трясущемся самолете твой голос? Я обернулся и уже было открыл рот, но ты остановила меня.

– Не надо, потом. – И, указав рукой вперед, за лобовое стекло, сказала: – Смотри, сейчас ты увидишь… Апсны!

И я увидел.

Перед нами была дорога в Гагру. И в ней чудесным образом слилось все вместе: и горы, и изумрудная зелень деревьев, и бесконечная небесная голубизна, и синь темной, почти черной пучины моря. Дорога точно застыла, ее изгиб напоминал изгиб твоей руки, Ахра, так и лежавшей на спинке моего сиденья.

Мне захотелось обернуться, но я услышал твой тихий шепот:

– Смотри, смотри. Это наша страна. Это Апсны.

Предсказание

Знаешь, Ахра, мне все время казалось, что жизнь проходит мимо меня, что основные события произойдут не сегодня, но, вполне возможно, – завтра. Что я только готовлюсь к тому, чтобы стать хоть кем-то, а нынешняя жизнь – это скучное предисловие, с длинными тягучими фразами, пересыпанное занудными определениями и заковыристыми терминами.

Я все время ждал, ждал с жаждой и напряжением, и в этом ожидании пропустил самое важное.

Я ждал событий, испытаний и свершений, а настоящей ценностью было что-то, находящееся вне меня, вне моей судьбы, вне этой мгновенно пролетевшей жизни. Все самое главное оказалось рядом со мной на берегу моря в Абхазии, когда где-то вблизи и вместе с тем вдалеке я слышал шум съемочной группы, ругань режиссера, замечания оператора, крики помрежа, стук хлопушки и неестественные голоса актеров.

Я ждал своей очереди, своего съемочного дня. В ожидании сидел на пирсе и ловил рыбу. Удочку я купил у абхазского мальчика за тридцать рублей, сумма огромная, но у меня было много денег, ты же знаешь, Ахра. Впрочем, я потратил их почти бесполезно. Рыба не клевала. Видимо, моих навыков не хватало для рыбалки здесь…

Но мне нравилось сидеть на пирсе и смотреть на морскую рябь. Казалось, я растворяюсь в этом пейзаже и времени. Чужеродные звуки постепенно исчезли в плеске волн у пирса. И, кажется, я пропал бы совсем, став частичкой всего окружающего, но тут вдруг раздался твой голос:

– Посидишь так день-два – и станешь акварельной картинкой на стене верхней дачи.

Ты стояла на пирсе позади меня и закрывала собою солнце. Так что я почти не видел твоего лица – лишь темный силуэт, светящийся по краям золотом.

– Я просто рыбачу, потому что мне скучно ждать съемок. Хотя знаешь что, может, я и хотел бы здесь поселиться. Как у нас говорится, хоть чучелом, хоть тушкой. Ну или картинкой на стене, тоже неплохо. Узнал бы, как живете вы, когда здесь нет съемок, ну и вообще, что это за место.

– Так оно и происходит, Андрей. Никак иначе нельзя узнать про человека или место, если ты не стал его частью.

– Тебя здесь все считают странной, Ахра. Я заметил, местные девушки все очень скрытные, не хотят общаться со мной. Ну я и не лезу. А ты сама встретила меня, сама заговорила. Трудно поверить, что мне так повезло познакомиться с тобой.

– Это очень удобно, когда тебя считают сумасшедшей. А я еще и сирота. И родителей не нашли. Папа с мамой меня удочерили. Папа воспитывал меня так, как всех наших девушек, но, видишь, не очень получилось. Сначала сердился. Пытался исправить. Но я же Ахра. Как со мной справиться? Потом привык. Все вокруг привыкли. Только он думал, что я не апсуа. Может, армянка.

– Разве это важно?

– Это очень важно. Но какая разница, кто я по национальности. Я выросла здесь. Я воспитывалась здесь. Мой язык – абхазский. Я по вере христианка и апсуа, и никто другая. Пусть считают странной.

У тебя в руках была зеленая школьная тетрадка.

– Ты пишешь стихи? Дашь почитать?

– Не дам. – И вдруг смутилась. – Они на абхазском.

– Тогда да, я не смогу их прочесть, пока не выучу абхазский.

– Ты не выучишь, наш язык окажется слишком сложным для тебя.

Я заметил, что, когда ты с такой уверенностью говорила о будущем, глаза твои затуманились и стали тоскливыми и нездешними.

– Откуда ты знаешь? Я уже выучил одно слово. «Итабуп». Значит – «спасибо». Иду в шашлычную в Гагре, говорю «итабуп». В столовке вашей, когда приносят еду, тоже говорю «итабуп».

– Я вижу, ты стараешься. Серьезно продвинулся.

– Итабуп.

– Не за что. Но с абхазским у тебя не выйдет.

– Вот, опять! – Я едва не вышел из себя. – Опять пророчишь. А что-то еще можешь предсказать?

– Могу.

– Ну давай.

– Если ты сейчас обернешься и посмотришь с пирса в море, то упадешь в воду вместе со своей драгоценной удочкой и увидишь меня совсем с другой стороны.

Я крепко стоял на ногах и упасть ну никак не мог.

– Проверим! – сказал я и, повернувшись, посмотрел в морскую даль. На этот раз она была опаловая, как твои глаза, Ахра. – Ну вот. Видишь, ничего не произошло. Я посмотрел на море и не упал, теперь смотрю в твои глаза, потому что неважно, куда смотреть. И то море, и другое. Ты ошиблась в предсказании!

– Я! – Ты вдруг резко придвинулась ко мне и прокричала, разделяя слова и превращая их в угрожающие выкрики: – Никогда! Не ошибаюсь! В предсказаниях!

И толкнула меня в грудь так, что удочка выскочила из руки, ведерко с наживкой полетело в другую сторону, а сам я плашмя плюхнулся в море.

Первая часть твоего предсказания сбылась. Я погружался в воду. Сбылась и вторая. Те мгновения, пока я летел и тонул в опаловом море, я увидел тебя совсем с другой стороны. Ты вдруг стала моложе, я видел совсем девочку в развевающемся черном платье, улыбающуюся, спокойную и даже величественную. Это длилось мгновение. И исчезло. Мокрый и кашляющий, я выбрался на пирс.

Передо мной была ты, Ахра.

– Предсказание сбылось. Я весь промок.

– Я никогда не ошибаюсь в предсказаниях. Чтобы стать морем, надо в нем раствориться, а ты всего лишь промок. Чтобы стать частью этих мест, надо раствориться в них и, возможно, исчезнуть. Умереть здесь. А ты пока только знаешь слово «итабуп».

– Я пока не хочу умирать.

– Ты пока не умрешь.

– Ну спасибо.

– Я не ошибаюсь в предсказаниях. Ты, наверное, заметил.

– Заметил, заметил. Повторять не надо.

Мы помолчали. Я смотрел на тебя и удивлялся. Как быстро ты превращаешься из грозного каменного изваяния в обычную местную девушку-администратора, а из администратора – в загадочную, тонкую, почти прозрачную девчонку.

– Ну, кое-что об этом месте я уже узнал.

– Что, например?

– Что тот рогатый дом, дача наверху, где сейчас живем мы, построил принц Ольденбургский.

– Угу-угу, интересно…

– Для своей сестры-принцессы.

– Угу. Очень интересно.

– Она тут гуляла по пляжу и потеряла золотой гребешок.

– Ух ты! Ну вообще!

– Поэтому место и назвали так странно. «Гребешок».

Вдруг ты зевнула, прикрыв рот рукой. Так, будто сейчас завалишься спать.

– Что? Не так? – спросил я.

– Совсем не так. Просто чушь. Вот так ты и растворяешься. Плаваешь. По колено в чуши.

– Итабуп.

– Не за что. Слушай. Этот дом построил русский. Богатый человек. Очень богатый. Давно. А дочка, которую он действительно звал принцессой, называла его папой…

Гребешок маленькой принцессы

Знаешь, Ахра, меня тогда поразило, что ты так рассказываешь о девушке, которая жила здесь еще до революции, будто ты сама присутствовала при тех событиях, будто видела все.

А потом я вдруг догадался: это и было то, что ты называла «стать частью», то есть «раствориться». Ты – часть этого мира, где только пространство, горы, небо, леса и море. Где нет ничего, кроме этого пространства. Где пространство, пока оно не тронуто врагом, пока ничего не разрушено, в котором времени нет. И вчера, и позавчера, и сто лет назад здесь один и тот же мир, в котором все связано между собой, который существует отдельно от остального мира. И этот мир может принадлежать только тебе, Ахра.

Это твоя душа.

Та принцесса, что жила далеко, прежде чем приехать сюда, в Апсны, спрашивала:

– Папа, когда ты теперь вернешься?

– Скоро, – отвечал он.

– Это такое странное слово, «скоро», – говорила

принцесса. – Вот когда братик говорит «скоро», это означает, что к вечеру он сделает то, что обещал. Когда мама говорит «скоро», это значит минут через пятнадцать. Когда я говорю, что скоро, например, усну, это означает «прямо сейчас». Стоит только закрыть глаза. А когда ты, папа, говоришь «скоро», это может значить что угодно. Скоро – это завтра? Или в конце недели, в воскресенье?

– Скорее в конце недели. Но до конца недели не так долго, принцесса.

– Пап, не называй меня принцессой. Когда ты называешь меня так, то будто хочешь специально подольститься и обмануть. А ты лучше не обманывай меня.

Но отец всегда обманывал ее. Обещая приехать в пятницу, он приезжал в воскресенье утром.

Дела, дела были важнее. Казалось, вот стоит закончить нынешние коммерческие авантюры, заработать еще миллион – и можно будет успокоиться и посвятить время семье, детям, дочке. Как только наступит «нужное время». Он, кажется, не мог быть счастливым, а только готовился к счастью.

Но «нужное время» не наступало, и он продолжал работать.

«Нужное время» не наступило, даже когда дочка закашлялась в очередной раз и кровь из горла полилась у нее по подбородку.

Он нанял лучших докторов, которые быстро поставили диагноз.

Чахотка.

– Вашей дочке, – сказал доктор, – может помочь только южная природа, свежий морской воздух и прогулки. Уединение. И вам надо чаще бывать рядом с ней, она ведь только этого и ждет. Я могу рекомендовать одно. Оставить на время дела, купить или построить дачу где-нибудь в субтропиках, да вот хоть в Гагре. И побыть с семьей там. И больше гулять. Чахотка не любит солнца и свежести. Она любит затхлость и тоску.

Отец был деятельным человеком. Он купил землю и построил дачу над морем. Пока шла стройка, они с дочкой все время были вместе. Гуляли у моря и разговаривали.

– Здесь очень красиво, папа, похоже на рай.

– А ты будто знаешь, как выглядит рай?

– Знаю.

– Ну и как?..

Он улыбался. Ему было хорошо, и ей тоже. Здесь, в этом прекрасном месте, гуляя с отцом, она выздоравливала.

– Вот так. Оглянись вокруг – и увидишь.

Он оглядывался. Смотрел на буйную темно-зеленую растительность, на казавшиеся даже избыточно яркими цветы и на море до самого горизонта.

– Действительно. Наверное. Именно так.

– И когда ты рядом.

Он смутился. Не знал, будет ли он рядом все время или нет. Все решал, когда можно уже будет уехать. Заняться делами.

– А вот ближе к зиме здесь начнут созревать мандарины. И тогда ты точно окажешься в райском саду. Только вместо яблок мандарины!

Он улыбнулся.

– Мандарины! Я никогда не видел мандаринов на деревьях. И мы вместе будем срывать их прямо с дерева и есть?

– Ну да. Собирать мандарины надо аккуратноаккуратно, лучше срезать. Чтобы не повредить мякоть. Иначе они быстро испортятся.

Принцесса явно устала. Все-таки, несмотря на солнце и свежий воздух, она была совсем слаба. Присела на камень у дороги.

– Что-то мне трудновато дышать, папочка. Вероятно, я порчусь, как неправильно сорванный мандарин.

– Никакой ты не мандарин. Ты скоро окрепнешь и выздоровеешь.

– Когда ты говоришь слово «скоро» – никогда не понятно, сколько это…

Но «скоро» случилось вот что. Дела пошли хуже. Кредиторы, вложившиеся в его предприятия на Волге и Кавказе, требовали вернуть средства. И отцу нужно было возвращаться.

По правде сказать, все эти кредиторы, суды, банкротства – его стихия. Но оставлять дочку было страшно. Ведь только что она начала выздоравливать.

– Знаешь, я должен совсем ненадолго уехать.

– Уехать? – Принцесса посмотрела на него. – И потом вернуться?

– Да. Очень скоро. Ты не успеешь и гребешка отыскать.

– Какого гребешка?

– Правильно! Ты же не знаешь! – Он обрадовался, что сумел отвлечь дочку. – Настоящая принцесса, сестра принца Ольденбургского, потеряла здесь золотой гребешок. И та девушка, которая найдет его, тоже станет принцессой. Настоящей принцессой.

– Ты всегда меня называл принцессой, получается, обманывал?

– Нет! Ты и есть принцесса. Просто осталось как следует поискать гребешок, пока я буду в отъезде.

Она молчала и думала.

– Кажется, ветер… – сказал он. – Врачи советовали тебе избегать сильного ветра. Ты чувствуешь ветер?

– Нет, папа. Ветер чувствуешь ты. А я – подпорченный мандарин.

– Никакой ты не мандарин. Я сделаю так, что ты будешь знать, когда поднимется ветер. Знаешь что? Я велю по всей дороге до моря, в каждом сквере развесить колокольчики. Если ветер будет дуть сильно, колокольчики зазвенят. И ты вернешься домой. У каждого из нас будет своя задачка. Я поправлю все дела и вернусь скоро-скоро, а ты не торопясь найдешь гребешок принцессы и будешь избегать ветра. Вот так. Он уехал.

А она ходила гулять и попутно искала гребешок. Несерьезно, конечно, ведь не такая уж маленькая девочка была принцесса. Понимала, что не может потеряться гребешок, который обронила сестра настоящего принца. Да даже если и потеряла, то за прошедшее время море смыло его, забрало в свою бездонную пучину, засыпало песком и галькой. Похоронило. Отец придумал все, чтобы отвлечь ее…

Зато когда начинал дуть ветер, колокольчики по всей аллее и на пляже звенели. Они так подходили к этому месту, к морю, к изумрудным зарослям, к прекрасной верхней даче, будто бы всегда были здесь.

Отца не было долго. Те, кто жил в доме, начали замечать, что принцесса все больше худеет, покашливает, кутается в шаль. А еще она становилась похожа на местную жительницу в своем черном платье, тихая, гордая и торжественная. Она растворялась. Превращалась в частичку пейзажа. Она мечтала найти гребешок, и всё вокруг, точно подчиняясь ее желанию, становилось похоже на гребешок. Перила, от которых оторвалась верхняя планка, напоминали гребень, кусты осенью теряли листву и стояли, как гребешки, расчесывающие туманную шевелюру неба, каменный пирс за каменным пирсом, которые построили для укрепления берега, огромным гребнем расчесывали локоны волн…

Глубокой осенью начали уже созревать мандарины, и колокольчики на ветру звонили гораздо чаще, а ей сделалось хуже.

Отец же почти справился со своими делами, когда получил телеграмму об ухудшении ее здоровья.

Он поспешил в Гагру. Боялся не успеть. Боялся, что она умрет. Золотой гребешок лежал у него в кармане.

Успел.

Сказали, что она ушла гулять.

– Как же так, ведь ветер! Слышите, у моря звенят колокольчики?

Оказалось, она не слушала и последнее время, какой бы слабой ни была, все ходила гулять. Искала гребешок…

– Ты приехал не «скоро», папа.

– Я справлялся с делами. Акционеры, кредиторы, судейские… Это ужас что такое, принцесса.

– Не называй меня принцессой, папа.

– Это еще почему? Думаешь, я хочу подольститься?

– Нет, ты правда думаешь, что я принцесса. Но у настоящей принцессы, папа, обязательно бы был гребешок!

– И у тебя он будет. Смотри.

Отец достал из кармана настоящий золотой гребешок.

– Я нашел его для тебя.

Принцесса взяла гребешок и, вытянув худую руку, посмотрела сквозь него на бледное осеннее солнце.

– Ты рада? – спросил он. – Потому что тебе надо много радоваться, чтобы выздороветь.

– Я счастлива. Я здесь, ты рядом. У меня есть гребешок, и это означает, что я настоящая принцесса. Я счастлива, хотя скоро умру.

– Почему умрешь? – закричал он. – Что значит «скоро»?

– Когда я говорю «скоро», папа, это означает «сейчас».

Дул сильный ветер. Отовсюду раздавался звон колокольчиков.

…Он будет чувствовать себя проклятым всю жизнь. Все его дела, все предприятия, все авантюры не принесут ничего. Капиталы исчезнут, утекут, как снег с гор по весне. И не пройдет и десяти лет, как все, что он имел, отберут бедняки, разорят обиженные, пустят по ветру дымом злые.

А колокольчики достанутся местным абхазским детям. Легенду же о принцессе и потерянном гребешке будут рассказывать туристам.

Радеда

Ты, улыбаясь, вбежала на пирс и остановилась у самого края, чуть пошатнувшись, едва не упала в море. Но не упала.

Вздохнула:

– Я опоздала. Прости!

– Да ладно. Я тут ничем не занимаюсь.

– Устал удить рыбу? Или опять не поймал ничего?

– А ты опять опоздала. Почему ты всегда опаздываешь?

– Я апсуа, мне положено.

Иногда я поражался, как часто ты говоришь про свою принадлежность к этому маленькому народу. Кроме тебя, никто не говорил со мной так. Твои соплеменники точно сторонились меня, а если кто и разговаривал, шутил, завлекал в беседы и торговые отношения, так это непременно оказывались армяне.

– Мне очень повезло с тобой, ты объяснишь мне, почему вам положено опаздывать?

– Конечно! – Редкий момент – ты лукаво улыбнулась. – Когда Бог раздавал земли разным народам, апсуа опоздал. «Что же ты опоздал? – спросил Бог. – Я звал всех и каждому народу дал землю по заслугам». – «Господи, прости. Я опоздал, потому что принимал гостей». Богу понравилось гостеприимство апсуа, и он сказал: «За такую широту души и гостеприимство я дам тебе кусочек земли между горами и морем. Он очень напоминает рай. Бери. Но с условием. Ты должен постараться не превратить свою землю в ад».

Ты помолчала. А потом взгляд твой стал опять тоскливым, и ты повторила тихо и раздельно:

– Не превратить свою землю в ад.

Мне хотелось вывести тебя из этого потустороннего состояния.

– Слушай, Ахра. Ты принимаешь у себя дома гостей и опаздываешь, потому что таково ваше гостеприимство. Меня же ты никогда не приглашаешь в гости. Я ни на что не намекаю, но мне интересно, почему именно меня – нет?

Но ты еще больше задумалась.

– Ты не можешь войти в мой дом. Это нельзя. Я не могу войти в твой дом иначе, как под песню. Знаешь, как она называется? – И тут ты опять лукаво улыбнулась. – Радеда. Это очень красивая песня. Ее поют только в специальном случае.

– В каком?

– Я не скажу тебе. А ты не спросишь. Потом, через годы, ты вспомнишь про этот наш разговор. И тебе будет очень жаль, что ты не услышал эту песню. Не сейчас. После. Но чтобы ты не грустил, ведь мы всегда грустим по невозможному, я скажу: если бы ты услышал эту песню, вскоре вместо грусти тебя бы ждали горе и смерть. Так что – радуйся.

– Ты пророчишь. И говоришь загадками. Ничего не говоришь прямо.

– Я ничего не скрываю от тебя. Кроме будущего. А загадки на то и загадки, чтобы их отгадать. Когда мы хотим сказать важное, мы рассказываем притчи. Сказки. В них то, чего нельзя сказать прямо, потому что если сказать, то ты поймешь все неправильно, по-своему. Так что, если что-то хочешь узнать от меня или обо мне, – спрашивай. Я отвечу притчей. Она больше, чем правда.

– Хорошо. Расскажи мне притчу о том, как погиб твой жених.

Ветер в горах

Хавида говорит:

«Ветер живет в горах и помнит все. Он живет здесь всегда и поет свою песню тысячью голосов. Слышишь? Он помнит, как лучились глаза Навея, когда тот повстречал меня здесь у родника. Я набирала воду в большой кувшин.

Навей сказал:

– Я Навей, и я помогу тебе отнести кувшин в твою деревню.

– Ой, стоит ли помогать девушке нести кувшин, Навей? Вдруг мне понравится, что кто-то носит кувшин за меня? Тут и привыкать не надо. Но завтра не будет рядом со мною никого, как же нести мне тяжелый кувшин? Ты же не будешь помогать мне вечно.

– Клянусь, что вскоре придут сваты, и я вечно буду помогать тебе, так же как вечно дует ветер в горах. Вместе мы наполним кувшины, понесем тяготы жизни и будем счастливы.

Ветер пел многоголосьем, и это была песня радости. Песня гор.

– Я приму твою клятву, Навей. Потому что ветер поет о том, что тебя послал мне Бог. Пусть все идет своим порядком, а я приготовлю приданое и сошью своими руками рубаху, какой не было у тебя до этого, ту, которая не даст тебе забыть обо мне».

Хавида говорит:

«Годы прошли, а я помню твои руки, Навей. Крепко они сжимали кувшин. Не страшно было, что разобьется. Да и капли воды не прольется на землю, когда ты несешь кувшин. Годы прошли, а я помню глаза твои, Навей. Как светились они, когда глядел ты на меня. Никто не может смотреть так, только тот, кого послал мне Бог. Годы прошли, а я не забыла твоей клятвы, Навей. Ты обманул меня. Как недолго мы были рядом! Вечно будешь помогать мне! Вечно нести тяготы жизни. Вечно счастливы. Как любите вы, мужчины, красивые слова и громкие клятвы! И как глупы бываем мы, женщины, что верим им. Ветер дует в горах, а тебя уже нет, Навей, и тела твоего не найти. И все, что осталось у меня от тебя, – та рубашка, которую сшила тебе. На дне сундука, в самом глубоком тайнике души моей.

Ах, давно это было. Давно сшита та рубаха, давно ввели невесту в амхара, давно друг Навея, Мзауч, зашел поздравить невесту.

И увидел, и влюбился в чужую невесту. Черная Зависть, злобная тетка, невидимая никому, кроме Мзауча, подползла к нему змеей и прошептала: “Ты ничем не хуже Навея, а все достанется ему, и приданое, и рубашка, сшитая Хавидой, и сама Хавида!”

И как ни гнал от себя ее Мзауч, все не уходила она. Стала сначала привычной спутницей, потом усладой, а потом заползла к нему в самое сердце – и поселилась там.

“Тебя обидели, Мзауч, тебя обокрали. Это должна была быть твоя рубаха, твое приданое, твоя Хавида”.

Хорошо на свадьбе танцевал Навей, а Черная Зависть стояла в углу и говорила: “Ты можешь лучше танцевать, ты ничем не хуже его, тебя обокрали, это должен быть твой танец, твоя невеста…”

После свадьбы Навей и Мзауч пошли вместе на охоту. Настреляв дичи, устали. Решили отдохнуть у того самого родника, где когда-то познакомились Хавида и Навей.

– Знаешь, Мзауч, – сказал тогда Навей, – а ведь у этого родника я впервые встретил свою будущую жену. Хорошо здесь, правда?

– Хорошо, – ответил Мзауч и посмотрел на друга. – Именно здесь началось все у вас?

– Именно, Мзауч. Хорошо здесь. И отдохнуть приятно. Не хочешь вздремнуть?

– Нет, я просто посижу осмотрюсь немного, а ты вздремни, куда нам спешить.

Навей лег у воды и заснул. Ветер усиливался, холодно стало Мзаучу, решил он костер развести. Да никак не мог хворост зажечь. И вдруг за спиной услышал голос.

– Нам есть куда спешить, Мзауч. Мгновения превращаются в минуты, минуты одна прилипает к другой и становятся часами, часы складываются в дни, дни притягивают к себе ночи, сутки оборачиваются неделями, а из недель вырастают месяцы, месяцы растягиваются в годы, – шептала Черная Зависть, стоявшая серой тенью за его спиной. – Жизнь проходит, Мзауч, жизнь проходит.

– Что же мне делать? – пробормотал Мзауч себе под нос.

– У тебя с собой ружье и кинжал, – сказала Черная Зависть. – Иногда нет другого выхода, как применить силу.

– И это как раз тот случай? – спросил Мзауч.

– Время уходит. Мгновения превращаются в минуты.

Мазуч посмотрел на кинжал.

– Как мне убить Навея, когда он мой друг?

– Тебе ничего не стоит это сделать, – ответила Черная Зависть. – Лишь выбрать, что это будет. Ружье или кинжал?

Мзауч посмотрел на ружье, лежащее перед ним, и взялся за кинжал, который висел на поясе.

– Тебя обидели, Мзауч, тебя обокрали. Это должна была быть твоя рубаха, твое приданое, твоя Хавида.

Мзауч подошел к спящему Навею.

– Я могу лучше танцевать, я ничем не хуже его, меня обокрали, это должен быть мой танец и моя невеста!

Проснулся Навей. Увидел в руках у Мзауча кинжал и спросил:

– Ты хочешь убить меня, Мзауч? Что сделал я тебе?

– Мгновения превращаются в минуты, минуты одна прилипают к другой и становятся часами, часы складываются в дни, дни притягивают к себе ночи, сутки оборачиваются неделями, а из недель вырастают месяцы, месяцы растягиваются в годы, – сказал Мзауч и поднял кинжал. – Жизнь проходит, Навей, жизнь проходит.

– Что ж, ты убьешь меня, Мзауч. И будешь надеяться, что никто не узнает, что ты сделал со мною. Но я призову горный ветер свидетелем. Здесь он обитает везде, здесь он настигнет тебя и превратится из горного ветра в ветер возмездия, Мзауч.

Но Мзауч не слышал и этого. В его душе раздавался лишь шепот:

– Тебя обидели, Мзауч, тебя обокрали. Мгновения превращаются в минуты. Это должна была быть твоя рубаха. Часы складываются в дни. Твое приданое. Дни притягивают к себе ночи. Твой танец. Сутки оборачиваются неделями. Твоя свадьба. Из недель вырастают месяцы. Твоя Хавида. Месяцы растягиваются в годы. Твоя. Твоя. Твоя.

Мзауч убил Навея и спрятал его тело.

И спросила Хавида:

– Ты охотился с Навеем, Мзауч? Где мой муж?

– Да, мы ходили вместе, но он решил уйти раньше.

Уж больно хотел увидеться с тобою поскорее.

– Это похоже на него, – кивнула Хавида. – Идем искать его скорее.

И долго вся деревня ходила искать Навея там, где указал Мзауч. Не понимая, что уже не Мзауч руководит поисками. Душу его забрала Черная Зависть, и она идет впереди поискового отряда, совсем не теми тропами, где охотился погибший Навей.

“Думала ли я, что даже могилы своего мужа не увижу. Бывает, умирают мужья, гибнут, но может жена прийти к могиле и оплакать покойного, поговорить с ним, будто с живым, обнять холм могильный, а я и этого лишена. Осталась мне от него одна рубашка, что я ему сшила. Надевал он ее в радости, пусть будет она со мной как память. И я сама надену ее, когда наконец успокоится моя душа”.

Время шло. Минуты, часы, дни. Тела Навея не нашли. А Мзауч жил рядом, тихо жил. Мирно.

Три года минуло, как исчез Навей.

И пришел Мзауч в дом Хавиды. И сказал:

– Нет с нами нашего Навея. Долго длилось наше горе, но и оно не безгранично. Нельзя всю жизнь в печали прожить.

И он стал говорить то, что уже многие говорили Хавиде. И то, чего она сама не хотела слышать. Отовсюду вокруг нее неслось:

– Нельзя разрывать себе сердце.

– Нужно смотреть вперед, а не жить прошлым.

– Нельзя же всю жизнь прожить лишь печалью.

– Нельзя.

– Нельзя.

– Нельзя!

– Мешаю я вам, что ли, своею памятью о Навее? – отвечала Хавида.

– Конечно, не мешаешь, глупая ты! Мы от тебе лишь и заботимся. О тебе беспокоимся. Тебя жалеем! – говорили одни.

– Время проходит, – шептали другие, – минуты, часы, дни, месяцы, годы…

А Мзауч сказал:

– Не скрою от вас всех: я полюбил ее за эти годы и хочу жениться на ней.

И все хорошо подумали и сказали:

– Прошло три года.

И еще добавили:

– Только на третий год сознался он, что любит Хавиду!

И еще:

– Порядок соблюден.

А потому решили:

– Надо дать согласие.

Подошел Мзауч к Хавиде и произнес:

– Ведь мы были с Навеем близкими друзьями. Ты будешь напоминать о нем мне, а я – тебе.

И все хором сказали:

– Время! Время! Время!

И тогда согласилась Хавида. Потому что трудно женщине одной. Потому что не было детей. Потому что…

“Кто теперь донесет кувшин мой, кто сядет рядом, кто возьмет за руку, кто родит и воспитает детей, если рядом нету мужа, время твой главный враг, отсчитывает мгновения и отбирает молодость, красоту, жизнь?”

И отдала Хавида всю себя Мзаучу, и полюбила его как жена, и родила детей. Жизнь их успокоилась, а былые раны укрыла пелена повседневных тревог и забот, как накрывает снежная пелена горные вершины.

А от Навея осталась у Хавиды только та самая рубашка, которую прятала она на дне самого большого сундука, как в самом глубоком тайнике души своей.

Мзауч жил и радовался. Он, казалось, получил все, что хотел. Только Черная Зависть не исчезла никуда. Она просто замирает, затихает на время, прячется. Но не исчезает. Мучить человека – ее работа.

А ветер живет в горах и помнит все. Он живет здесь всегда и поет свою песню тысячью голосов. Слышишь?

Уже и сам Мзауч забыл то место, тот родник в горах, где когда-то убил он Навея. И не вспомнил, когда они с Хавидой после трудного похода остановились там отдохнуть. Заснул Мзауч у звенящего, как колокольчик, родника. Налетел ветер с гор. И приснился Мзаучу сон.

– Знаешь, Мзауч, – сказал Навей, – а ведь у этого родника я впервые встретил свою будущую жену. Хорошо здесь, правда?

– Хорошо, – ответил Мзауч и посмотрел на друга. – Именно здесь началось все у вас?

– Именно, Мзауч. Хорошо здесь. И отдохнуть приятно. Не хочешь вздремнуть?

– Что же мне делать? – бормотал Мзауч во сне.

– Ты хочешь убить меня, Мзауч?

– Мне ничего не стоит это сделать. Лишь выбрать, что это будет. Ружье или кинжал?

– Ты выбрал кинжал, Мзауч. Что сделал я тебе?

– Меня обидели, меня обокрали. Мгновения превращаются в минуты. Это должна была быть моя рубаха. Часы складываются в дни. Мое приданое. Дни притягивают к себе ночи. Мой танец. Сутки оборачиваются неделями. Моя свадьба. Из недель вырастают месяцы. Моя Хавида. Месяцы растягиваются в годы. Моя. Моя. Моя. Я убью тебя, Навей!

Когда он проснулся, Хавида сидела рядом.

– Скажи, милый, что ты видел во сне?

Мзаучу стало не по себе, и он ответил:

– Во сне я видел ту белую рубаху, что ты когда-то подарила Навею.

– Это правда, ты часто называл его имя. Я много лет люблю тебя, Мзауч. У нас прекрасные дети. Скажи, что тревожит тебя?

– Где теперь та рубаха, Хавида?

– Она в глубоком тайнике душе моей, Мзауч, нельзя достать ее оттуда, нельзя наклониться. Нельзя протянуть руку. Нельзя нырнуть целиком. Каждый звенящий в горах родник превращается в ручей, а ручей заканчивается глубоким омутом, милый. Даже перекрыв родник, нельзя до конца осушить омут.

– Но ведь ты знала, что со дня вашей свадьбы я люблю тебя?

– Знала.

– А знала ли ты, что я был достоин тебя?

– Знала.

– А теперь ты смотришь на меня так, будто только что узнала, что это я убил Навея и спрятал его тело в пещере неподалеку!

– Только что узнала.

– И что же ты будешь делать? Ведь мы столько лет любим друг друга, у нас такой уютный дом, у нас такие прекрасные дети! И я все это сделал ради тебя! Что же ты будешь делать? Отдашь мне его рубаху? Что ты молчишь?

– Я думаю и решаю, – сказала Хавида.

– О чем ты думаешь и что решаешь?

– Ружье или кинжал? Вот о чем я думаю. Я слышу звон родника и думаю, что подскажет мне ветер. Эй, ветер, что выбрать мне? Что выбрать мне, потерявшей единственного мужа и всю жизнь прожившей с подлым трусом и убийцей? Что делать мне, женщине, у которой чистой и белой осталась лишь рубаха, которую носил ее прекрасный муж много лет назад? Что выбрать мне – ружье или кинжал, ответь?

Ветер просвистел:

– Кинжал.

Хавида убила Мзауча кинжалом.

Вместе с соседями она нашла останки Навея и похоронила его.

И только тогда, оставшись одна, она надела белую рубаху Навея.

И улыбнулась.

“Ветер живет в горах и помнит все. Он живет здесь всегда и поет свою песню тысячью голосов. Слышишь? Годы прошли, а я помню твои руки, Навей. Крепко они сжимали кувшин. Не страшно было, что разобьется. Да и капли воды не прольется на землю, когда ты несешь кувшин. Годы прошли, а я помню глаза твои, Навей. Как светились они, когда глядел ты на меня. Никто не может смотреть так, только ты. Тот, кого послал мне Бог”».

– Ахра, если твоего жениха убили из зависти, то и ты отомстила, как Хавида?

– Нет. – Ты смотрела на меня, и твой взгляд был печален. Трудно поверить, что еще сегодня днем ты сидела за стойкой администратора в «Гребешке». Отвечала на шутливые вопросы киношников. Выдавала ключи от номеров. Хихикала с подружками. – Есть разница между мной и Хавидой.

– Какая?

– Хавида персонаж из сказки, дорогой.

– Ты рассказала целую историю, а теперь говоришь, что в жизни все по-другому. Все проще или сложнее?

– В жизни все чудеснее. Если в сказке, которую бабушки рассказывают внучкам многие сотни лет подряд, и внучки, становясь бабушками, рассказывают ту же сказку уже своим внукам, все персонажи остаются неизменными, то в жизни бывают чудеса. И Хавида поймет, что подлый Мзауч раскается и через год погибнет, защищая Родину от врага. А сама Хавида не успокоится от возмездия. Потому что у нее есть дар, и она иногда может видеть, что произойдет в будущем. Нельзя убивать Мзауча. Он пригодится там, где будут грохотать взрывы, свистеть пули и падать сбитые вертолеты. Героем там может стать каждый, кто исполнит свою судьбу.

Мандариновый сад дяди Адгура

Знаешь, Ахра, теперь я радуюсь каждому дню, проведенному с тобой тогда. Смешно, что я расстраивался и нервничал, когда мою роль в фильме сокращали. А ведь на самом деле мне дарили дни с тобой. Я помню тот день, когда мы попали в сад твоего дяди Адгура. Ты сказала:

– Я хочу устроить хулиганство.

Я смутился. Мне казалось, что здесь, в Абхазии, всяческий шум, хулиганство, нарушения порядка – дело мужчин. Женщины же, наоборот, были спокойны, тихи и сдержанны.

– Я хочу показать тебе сад дяди Адгура. Это мой дядя. Брат отца. У него есть мандариновый сад. Очень красивый. Почти вечный. Некоторым деревьям лет семьдесят. Когда я была маленькой, ходила с тетей Мариам туда гулять. И там мне было очень хорошо.

И пока мы, приехав на автобусе в отдаленный район, пробирались сквозь заросли к ветхому забору сада дяди Адгура, ты рассказывала:

– Тетя Мариам говорила: «Если хочешь полюбить свою страну, прежде всего обустрой свой мандариновый сад. Создай то место, где тебе будет хорошо. Это будет твой сад, твои деревья. Здесь ты не станешь кое-как срывать плоды. Не станешь ломать понапрасну ветки. И тогда тебе в голову не придет бегать в чужие сады, если тебе покажется, будто там мандарины чуть крупнее и сочнее, чем твои». А дядя Адгур следил, чтобы сад все время обновлялся. «Мандариновые деревья живут долго, – говорил он, – дольше людей, но мы, люди, должны обновлять старые деревья, которые перестают плодоносить. Следить и ухаживать за своим садом. Тогда он будет вечным.

Только замени старость юностью и дай деревьям расти. А еще не пускай в сад чужих».

– Видишь, а ты меня притащила!

– Ты не чужой, раз я привела тебя сюда. Правда, дяде Адгуру этого не объяснишь. После смерти тети Мариам он стал совсем плохо видеть. Но сад охраняет так, будто молодой. В случае чего из ружья пальнуть может.

– И пробраться в этот сад ты считаешь удачным хулиганством, так?

– Ага. Что ты замер? Когда появится дядя, ты услышишь его прежде, чем он выстрелит в тебя.

– Что же мы будем здесь делать?

– Мы найдем наше дерево и ляжем у его корней. Например, вот это. Оба ляжем на спину, рядом, а не то, что ты подумал!

– Я ничего не подумал!

– Знаю, знаю. Мы возьмемся за руки, вот так.

И будем дышать и слушать, как созревают мандарины. Цветы уже отцвели, ты это знаешь. Ты это прожил. Плоды завязались и теперь созревают. Сейчас они пьют соки земли, слышишь?

– Нет, конечно, как это можно слышать?

– Видимо, тебе нужно пододвинуться чуть ближе ко мне. С моего места слышно очень-очень хорошо.

Я пододвинулся к тебе, Ахра. Чуть-чуть.

– Ну что, теперь ты слышишь?

– Кажется, да.

– Ветер замер, листья перестали шептаться, корни вытягивают соки земли… – прошептала ты.

– Я слышу твое дыхание, Ахра.

– Я знаю.

– Скажи, это будет очень плохо, если я тебя сейчас поцелую? Дядя Адгур будет ругаться?

– Ругаться? Да он пристрелит тебя с первого выстрела, если поймет, на какой грех ты толкаешь невинную женщину.

– А все же я рискну.

– Я знаю. Ты рискнешь. А потом появится дядя с ружьем.

– Я рискну.

– Мои предсказания всегда сбываются.

– И все же! Была не была. Я сейчас рискну.

– Да рискуй уже, чего ты ждешь!

Я поцеловал тебя, Ахра. Мне кажется, наш поцелуй длился меньше одного мгновения, но он вместил в себя все, что могла дать мне настоящая любовь: в нем смешались шум ветра, плеск моря, ожидание чуда, словно нежная мякоть мандарина, и горький привкус мандариновой корки, привкус тоски и обреченности.

И тут раздался ужасный крик и выстрел. Это явился грозный дядя Адгур. Стрельнул в воздух, но ругался по-абхазски так, что мне не требовалось перевода. Нас изгоняли из мандаринового сада.

И мы, перепрыгнув через изгородь, летели вниз с горки так быстро, что, наверное, обгоняли ветер, который хотел быть свидетелем нашего счастья.

– Мои предсказания всегда сбываются! – крикнула ты. – Дядя Адгур прогнал нас из сада!

Быть просто человеком

Знаешь, Ахра, сейчас, здесь, когда за окнами идет дождь, когда с момента нашего расставания прошло тридцать лет, я вдруг понял, зачем ты позвала меня в мандариновый сад. Конечно, ты знала, что твой дядя не даст нам долго быть вместе. Ты хотела показать мне, что, кроме моего мира, есть еще мандариновый сад, который, если его обновлять, будет жить вечно. Нас оттуда прогнали, но теперь во мне живет надежда вернуться. И меня будет тянуть туда всегда. Просто потому, что это то самое место, где мы были счастливы. И ты помнишь, в саду было жарко, солнце, яркое, как огромный золотой мандарин, парило над нами. А когда мы спустились к шоссе, то тучи сгустились, и когда мы потом ждали автобуса и болтали на пляже у «Гребешка», был такой ветер, что иногда приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.

Ты спросила:

– Чего ты ждешь? Я имею в виду в будущем. Чего ты хочешь?

Я растерялся.

– Ну, даже не знаю. Вот закончатся съемки. Авось фильм прогремит. Стану больше сниматься. Буду известным. Деньги появятся.

– И что будет дальше?

Мне пришлось задуматься.

– Дальше я не заглядывал.

И вдруг сама собой мне пришла в голову важная мысль:

– Дальше, самое позднее – через год, я вернусь сюда! И знаешь, что я сделаю? Я приеду и…

И тут ты закричала так, что слова, которые уже собирались выскочить из меня, остались внутри:

– Молчи! Молчи!

Я смотрел на тебя, Ахра, и пытался понять, что случилось с тобой, что вызвало этот крик. Но ты сказала уже спокойнее:

– Ты не вернешься сюда, милый. Точнее, вернешься, но не через год. Не спрашивай! Молчи!

Ты выставила руку вперед так, будто хочешь прикрыть мне рот, чтобы я не сказал ничего лишнего.

– А знаешь, чего бы я хотела?

– Ну и чего?

– Быть просто человеком.

– А я что, не человеком хочу быть?

– Ты хочешь быть богатым, знаменитым, успешным. И всю жизнь, а не год, будешь стремиться к этому. Как ослик за привязанной морковкой. Ослик бежит. Цок-цок-цок. Морковка болтается впереди. Целых три морковки. Морковка-богатство, ее не достать, потому что всегда будет кто-то богаче тебя. Морковка-знаменитость еще хуже, потому что когда тебе привидится, что ты ее достал, она окажется отвратительной на вкус. Морковка-успешность тоже недостижима. Успех для тебя будет меняться. То успех вот это, а то успех другое. Цок-цок-цок. Бежит ослик за морковкой. И ты будешь, как ослик, бежать и бежать. Сначала с энтузиазмом. Потом по привычке.

– А ты, значит, никуда не бежишь. Ты хочешь быть просто человеком.

– Для кого-то, – сказала тогда ты, – и это недостижимо.

– Стать просто человеком?

– Просто жить, работать, да вот быть хоть администратором. Замуж выйти. Молчи! Родить ребенка. Нянчить его. Воспитывать. Играть. Я однажды в гости пришла к подруге. В нашей деревне живет. У нее ребенок, девочка, грудная еще, маленькая. И вот болтаем мы, она ее на руках все тетешкает, да еще и по дому успевает хлопотать. А тут, видно, что-то сложное сделать решила, обе руки нужны. Да и плюхнула малышку мне на колени. Подержи, говорит, недолго. Я ее руками обхватила и к себе легонечко прижала. А она, маленькая, смотрит на меня такими глазками чистыми, удивленно. Точно говорит: кто ты? Ты не моя мама, но какое счастье, что ты тоже есть. И я на секунду подумала, что я бы тоже хотела малыша. Больше всего на свете я бы хотела быть просто человеком. Женщиной, которая с утра готовит обед мужу, который придет в ее отсутствие с работы. Хотела бы ходить с хозяйственными сумками за продуктами. Хотела бы ездить в Гагру, чтобы купить кофточку на распродаже. Кофточку. Может, не самую модную, как у вас в Москве, но красивую. Чтобы я себе нравилась. И чтобы на руках у меня вечерами сидел малыш.

– Мне кажется, это как-то маловато для целой жизни.

– В одной деревне жили два брата. Один был богат, другой беден. Но история не про это. В ту пору приехал в деревню пророк. Ну или колдун, неважно. Этот самый пророк или колдун, чтобы его не узнавали, переоделся в простую одежду и, сев на осла, сначала заехал к богатому. Тот его не пустил. Но и это неважно. Потому что история не про то. Пророк тогда постучался к бедному. А того не было дома, он работал. Пророку открыла его жена. У нее в этот день умер ребенок. Она держала его тело на руках. Но когда пророк вошел, она, по нашей традиции, побежала на кухню готовить угощение. А ребенка отложила в люльку. Когда она собрала еду и питье и вернулась в комнату, ребенок был жив, а пророк, закурив трубку, сказал: «Что еще мне сделать для тебя? Хочешь быть богатой, знаменитой, хочешь, чтобы все знали, обожали и считали лучшей женщиной в твоей деревне?» Но женщина радостно прижимала ребенка к груди и просила: «Не надо. Я хочу только одного: быть просто человеком».

Годы прошли, дорогая Ахра, а я все вспоминаю эти твои слова. Теперь я понимаю их. Иногда быть героем – это значит оставаться просто человеком.

Растаявший на ветру песочный замок

Ты появлялась всегда неожиданно. Нельзя было предсказать, когда именно я услышу за спиной твой низкий, с хрипотцой голос, Ахра. Если мы договаривались, ты опаздывала, а если нет, то приходила очень вовремя. И почти всегда не с той стороны, с которой я тебя ждал. А ждал я тебя, признаюсь, всегда. Мне и сейчас, когда я стал старым и не выхожу далеко за двери своего кабинета, кажется, что ты выпрыгнешь вдруг навстречу и напугаешь меня. Как тогда. Я, помнится, грохнулся на песок и чуть не сломал свой песочный дворец, который строил на пляже.

– Иногда мне кажется, что ты за мной следишь,

Ахра. Выскакиваешь так неожиданно, что я скоро заикаться начну. Хотя мне нравятся такие сюрпризы.

Ты сказала:

– А мне нравится, что, когда тебе скучно, ты идешь на пляж и строишь замки. Ты бы мог стать архитектором.

– Да, мог бы. Я был бы тем редким архитектором, который утром строит дом, а к вечеру его смывает волной.

– Или сдувает ветром. Я заметила, ты строишь остов из камушков, а потом из песка лепишь своды и башенки, так?

– Так.

– Ну а потом песок сдувает ветром, верно?

– Верно.

Я любил тебя, и мне нравилось просто смотреть тебе в глаза и соглашаться, потому что я ждал, что вот сейчас, через мгновение, ты скажешь какую-то странную мудрость или расскажешь сказку. Но в тот раз вышло по-другому.

– Это естественный ход вещей… – Ты на секунду задумалась. – Хочешь поехать со мной в магазин?

– Конечно, хочу. А в какой магазин?

– «Жоэквара». Это в Гагре, увидишь.

И мы поехали с тобой на такси в центр Гагры.

«Жоэквара», конечно, был не просто магазином. Большое современное трехэтажное здание. С рестораном на первом этаже и кафе на втором. Ты показывала мне этот торговый центр как какое-то чудо.

– Смотри! Смотри! Здесь много магазинов, очень много. Его построили, когда я была еще маленькой. И мой папа привел меня сюда. Мы с ним покупали всякую чепуху. Это он так говорил. Давай тоже купим всякой чепухи!

– Конечно, а какой?

– Не знаю, пуговицы, стиральный порошок, заварочный чайник, ершик для туалета и кастрюлю.

– Обширный список.

И мы пошли, нет, почти побежали по магазинам, где покупали всякую чепуху. И маленький заварочный чайник. И ершик тоже. Я никогда не видел тебя такой радостной. Ты оглянулась и, не найдя в пределах видимости знакомых, решила развлечься.

– Так! Возьми в одну руку ершик, а в другую руку – чайник. Вот так. Все, теперь ты русский царь!

Ты захохотала. Наверное, я действительно выглядел смешно со скипетром-ершиком и державой-чайником.

– А я буду абхазская княжна!

И тут ты прошлась вокруг меня в каком-то плавном танце, еле заметно семеня, а руки, причудливо изогнутые, точно летели за тобой по воздуху…

– Ого! Как ты танцуешь!

– У нас все так могут. Здесь прямо на крыше бывает дискотека! Представляешь? Часто заводят ламбаду. Но мы так, как в телевизоре, ее не танцуем. Не принято. Еще недавно из каждого окна эта ламбада была слышна. А ты умеешь танцевать ламбаду?

– Ну, так…

– Покажи!

Я показал. Казалось, действительно откуда-то сверху зазвучала ламбада.

Я попытался правильно вихлять бедрами. Вроде получилось. Все-таки я был актером. А ты опять прошлась вокруг меня в удивительном грациозном танце абхазской княжны…

Вечером мы опять оказались на пляже.

– Какой же классный был день. Я не думал, что когда-то мы с тобой сможем потанцевать! Здорово же, а?!

Но ты не отвечала. Я обернулся и увидел, что тень снова легла на твое лицо. Я увидел то, чего не видел раньше никогда. По твоей щеке сползала одинокая слеза.

– Что с тобой, Ахра? Почему ты плачешь?!

– Видишь твой замок? Весь песок сдуло ветром. Остался один остов.

– Из-за этого не стоит плакать. Я построю тебе сотню новых.

– Я плачу не из-за этого.

– А из-за чего?

– «Жоэквара» разрушат. От него останется один остов. Иногда я точно могу сказать, что случится, дорогой. Никто больше не будет покупать там всякую чепуху, никто не станет танцевать ламбаду на развалинах.

– Ты не ошибаешься? Как вообще такое может быть? Зачем кому-то разорять построенный еще в твоем детстве торговый центр?

– Я почти всегда могу точно сказать, что будет, когда сама узнаю. Но никогда не могу ответить на вопрос «зачем». Зачем кому-то рушить дворец, построенный прекрасными людьми в прекрасной мирной стране? Может, ты знаешь? Зачем?..

Я хотел тебя утешить, но ничего не смог сказать. Ни тогда, ни сейчас у меня не было ответов на те вопросы. Я не знал «зачем». Я не мог ответить, зачем рушить торговый центр.

Зачем было рушить страну, в которой мы с тобой оба росли?

Ты не забудешь обо мне

Я спросил тебя:

– Почему местные не общаются со мной? Вернее, не так: со мной общаются – армяне, грузины, но твои соплеменники сторонятся? Будто у них какая-то тайна…

– Мы не очень любим подпускать к себе чужих, это верно.

– Почему?

– Нас очень мало, дорогой. Когда вы приезжаете в гости, мы с радостью встречаем вас. Когда вы окажетесь за нашим столом, мы с радостью угостим вас. Но вы останетесь чужими, пока не растворитесь. Помнишь, я говорила. Но вас так много – русских, грузин и армян, что скорее растворимся мы. И это уже привычка. Мы не хотим раствориться, вот и вся наша тайна.

– Но ты же дружишь со мной.

– Ну ты же слышал. Я со странностями. Я знаю, что будет дальше. Не спрашивай и молчи! И потом, я взрослая женщина. Вдова. Сирота. Мои приемные мама и папа умерли. Моих настоящих родителей не сыскать. Меня взяли совсем маленькой. Папа волновался сначала, точно ли я апсуа. Но потом успокоился. Решил, что я немножко не в себе. Как всегда, оказался прав.

– Но если родители не известны, а характером ты сильно отличаешься от местных, то, может, ты вовсе грузинка или армянка?

Твои глаза вдруг вспыхнули гневом. Так, что мне даже захотелось от тебя отстраниться.

– Я апсуа! Смотри на меня! Видишь – нос?! – Ты повернулась в профиль и указательным пальцем провела по носу.

– Вижу. Вижу.

Ты повернулась ко мне лицом.

– Видишь глаза?!

– Вижу. Вижу.

– Так какие тебе еще нужны доказательства?!

– Никаких.

– Ну так вот и молчи, русский турист!

– Я буду нем, как камни в горах. Только не доставай свой кинжал, абхазская княжна.

Ты засмеялась. Гнев прошел так же быстро, как появился.

– Какая разница, кто ты по крови? Если эта земля – твоя земля, если эти люди ближе тебе, чем братья. Если ты готов свою кровь пролить за эту землю и за этих людей. Мои дорогие соседи, думаю, не слишком довольны, что я много времени провожу с русским туристом. Для них вы все – туристы. Но пока соседи приглядываются. А когда они поймут и решат окончательно, то будет поздно.

– В смысле, поздно? О чем ты?

– Неважно. Время уходит, дорогой. Мгновения превращаются в минуты, минуты одна прилипает к другой и становятся часами, часы складываются в дни, дни притягивают к себе ночи, сутки оборачиваются неделями, а из недель вырастают месяцы. И совсем скоро мой август. И тебя, слава богу, не будет рядом.

– Опять ты говоришь загадками.

– Потому что я хочу, чтобы ты помнил обо мне, а не о моей судьбе, понимаешь?

– Нет, я не понимаю. Как это возможно – помнить о тебе, но не о твоей судьбе? Что вообще все это значит?

– Это означает, что важно только то, что происходит в эту секунду. Солнце. Ветер. Вон там горы, а там море. Это как песня, в которой много голосов. Пока она звучит, все остальное не имеет значения. Только эта песня. Только ты и я. Слышишь?

– Слышу!

– Я хочу, чтобы ты помнил меня такой, как в это мгновение, слышишь? И забыл о моей судьбе! Понимаешь?

– Понимаю!

– Ты не забудешь обо мне?!

– Нет, Ахра, как можно забыть о тебе?

– Мужчины легко забывают. Но ты нет. Ты не забудешь обо мне. Именно поэтому я нарушаю наши традиции. Именно поэтому я не боюсь того, что скажут соседи. Мне очень важно, чтобы ты помнил меня такой, как я сейчас, помнил солнце, помнил горы, город именно такой, какой он сейчас, в самом начале лета. Помнил нас с тобой на берегу моря, и в мандариновом саду, и на дороге в Гагру, и здесь, в «Гребешке», понимаешь?

– Хочешь, я скажу правду?

– Конечно. – Ты улыбнулась. – Если в такие моменты врать, то это значит вообще никогда не говорить правды.

– Мне очень хочется надеяться, что все это просто сумасшествие. Ты все время говоришь, мол, молчи, не спрашивай, помни только то, что сейчас. Ты будто бы жалеешь меня.

– Нет! Ты мужчина, и выполнишь свой долг. Свою судьбу. Ту самую, которую тебе уготовил Бог.

– Ну спасибо, что веришь в меня. Знать бы еще, что выполнять.

– Ты узнаешь, когда вернешься домой.

– Почему именно там? Может, я здесь хочу.

– Нельзя. Поселиться здесь ты можешь, но тогда ты не исполнишь то, что должен. В любом другом месте, дорогой, тебе может понравиться жить какое-то время. Но помнишь. Бог раздавал землю. И этот кусочек отдал абхазам. Чтобы ты поселился здесь, ты должен стать апсуа. Отказаться от своего народа – это как болезнь, дорогой мой, ты всю жизнь проживешь с болью. Потерять Родину – это все равно что вырвать кусок из души.

– Хорошенький выбор. И ты уже, конечно, знаешь ответ. Какой выбор я сделаю?

– Я не знаю. Этого не знает никто. Это только твой выбор. Потому что ты свободный человек.

– А ты свой выбор уже сделала?

– Я – тот самый несчастный человек, у которого есть все, но нет выбора. Я ведь знаю, что будет. А это одновременно дар и проклятие.

– И что будет, расскажи.

Но ты покачала головой и даже сделала плавный жест, приложив палец к губам.

– Нельзя, – сказала ты, растягивая это слово, точно говоришь что-то таинственное, приятное. – Ты хотел услышать мои стихи?

– Да, но я не пойму их. Потому что никогда не сумею стать апсуа. Не смогу выучить язык.

– Я сочинила тебе стихи на русском, волнуюсь, понравятся ли. Прочесть?

– Прочти.

И ты достала свою зеленую школьную тетрадку.

Не говори ничего. Молчи. Когда-нибудь я умру.

Расплавится пламенем воск свечи.

Иссохнет ручей в жару.

Белый парус собьет волной, лодка пойдет ко дну.

Забудь обо всем, что было со мной,

помни меня одну.

Когда истаю от сих до сих, до крох, до малейших йот,

от звезд небесных до звезд морских

мир меня отпоет.

Когда уйду в земной перегной,

недолгий окончив путь,

помни лишь обо мне одной.

Что было со мной, забудь.

Лишь об одном я тебя молю

в канун последнего дня.

Ведь ты полюбил не участь мою,

ты полюбил меня.

В том, что не вечно все под луной,

не стоит винить луну.

Забудь обо всем, что было со мной,

помни меня одну[1].

Знать будущее – не сила, а проклятие. Я почувствовал это тогда, а понял только сейчас, когда прошло тридцать лет. Знание отбирает свободу выбора. А если ты не свободен, разве можно быть счастливым? В молодости у нас столько возможностей выбирать! Куда пойти, что выпить, чем закусить, с кем быть, а кого избегать. Возможно, поэтому тогда мы гораздо чаще были счастливы? Сейчас мой выбор ограничен диетическим столом номер пять и диетическим столом номер четыре. Сегодня, пожалуй, гульну. Откушаю что-нибудь из четвертого номера. А что? Я свободный человек.

Так же мой выбор ограничен тем, писать тебе эти письма в безвозвратное прошлое или не писать. Я свободен сидеть за столом один и строчку за строчкой выводить письма тебе. Или пойти в магазин за диетическими продуктами. Я выбираю писать. Потому что когда я разговариваю с тобой, то чувствую что-то вроде счастья.

Это как будто пить кофе глубокой ночью после праздника, когда друзья ушли, остатки продуктов убраны в холодильник, посуда вымыта. И ты собираешься спать, прихлебывая кофе и размышляя…

Это был хороший день.

Так или иначе, я следую своей судьбе, как ты своей. Пытаюсь оставаться просто человеком.

Змеиный поцелуй

– Съемки подходят к концу, – сказала ты. – Скоро ты уедешь.

– Это предсказание или у меня есть варианты?

– Нет, это не предсказание. Я просто видела расписание съемок в «Гребешке».

– Значит, варианты есть.

– Вариантов нет. Я видела тебя в Москве. Все будет хорошо.

– Когда говорят, все будет хорошо, – попытался пошутить я, – всегда нервничаю. По мне, фраза «все будет хорошо» по степени катастрофы близка к «ты только не нервничай». Для начала хорошо бы узнать, какие условия сам человек сочтет искомым «все хорошо». А потом уж предполагать, будет у него действительно хорошо или нет.

– Ты будешь здоров и весел. У тебя будет две руки и две ноги. У тебя в голове и груди не будет дырки. Чем тебя еще порадовать?

– А вот чем. Расскажи-ка мне, откуда ты все это знаешь? Как получилось, что у тебя оказался твой дар-проклятие?

– А, ну это просто… – сказала ты и задумалась.

– Ты чего замолчала?

– Думаю, с чего начать… вспоминаю…

Ты отошла от меня и стала смотреть туда, где свободно и светло догорало абхазское предвечернее солнце.

– Мой приемный отец был абхаз. Это только с виду они строгие, наши мужчины. Но строгие, правда. Не во всем. Дочерей-то уж точно любят сильно. Как, может быть, никто не любит. Хоть и воспитывать стараются по нашим традициям. Строго. Легче сказать, что нам можно, чем чего нельзя. Все нельзя. Однако отец часто меня с собой брал. Он был охотник и любил в горы ходить с ружьем. Много не подстрелит, а гуляет и сказки мне пересказывает, которые ему еще бабка рассказала. Или просто мудрость. Он много знал про наши обычаи и край и меня этому учил. Не замечал, что повторяется иногда. А я ему не смела и напомнить. Все слушала. Запоминала. Так вот. Со мной несчастье случилось у горного ручья…

Ты замолчала. Лицо твое вдруг сделалось усталым и даже как-то осунулось, побелело.

– Что случилось-то, Ахра, что ты молчишь?

– Я нагнулась к траве у ручейка. Хотела воды зачерпнуть, попить. А там гадюка рядом. Змея. И знаешь, что странно? Она выскочила из-под камня, когда я потянулась к воде, но не в руку вцепилась, а в щеку у самого глаза. Как она так прыгнула, до сих пор не осознаю. Отец сразу все понял. Подхватил меня, кричащую, на руки и побежал. Он говорил, что никогда так не бегал. Пока до медпункта бежали, больно мне было страшно. И глаза – один опух, в щелочку превратился, а второй вовсе заплыл. И это все было понятно, а вот по-настоящему странно было то, что видела я лицо отца, как будто в старый наш ламповый телевизор смотрю, который, чтобы от помех избавиться, надо было по боку со всей силы шарахнуть. И еще хуже, через этот странный экран с помехами я вижу лицо отца. И оно стареет на моих глазах. Быстро. Стало пепельно-серым, как и волосы. И худым, кожа, натянутая на череп. И слово такое гадкое – «рак» – где-то в голове отпечаталось. Меня спасли. Успел отец добежать. Укололи мне что-то, уложили, таблетку дали. Ничего. Выжила, даже ранки от укуса не осталось. Когда отец с мамой навещать пришли, я спросила. «Ты, – говорю, – так испугался, что весь побелел, и лицо, и волосы?» А он смеется, говорит: «Нет, вроде такой, как и был. Разве что в последнее время похудел немножко…» Он похудел, но ровно через год умер от рака желудка в районной больнице. И знаешь что? Перед смертью у него было ровно такое лицо. Худое. Пепельное. И седые-седые волосы. Это потому, что меня поцеловала змея.

– Я тебе сочувствую… – начал было я, но ты прервала меня.

– Подожди. Это не конец. Я потом долгое время не видела ничего подобного, как тогда с отцом. Не видела будущего. Но это до поры. Мать тихая, скрытная, отца заменить не могла. Может, и любила меня по-своему, но, кажется, и разочаровалась, что я не такая. Немного сумасшедшая. Не как все девочки наши. Я очень горевала без отца. И вот дядя Адгур мне поездку устроил в высокие-высокие горы. В память об отце. Он сердитый, дядя Адгур, меня апсуа не считал. Но видел, как я по его брату горюю, и сам, видно, тоже горевал, но не показывал. Повез меня в горы на вертолете. Он уважаемый человек. Мог устроить. И вот на обратном пути что-то сломалось в вертолете. Начало трясти и так страшно сделалось, что я рассказать не могу. И вот тут я увидела себя взрослой, будто я стою перед иконами, но, вместо того чтобы молитвы читать, как бабушка, в маленький колокольчик звоню. А вертолет наш выровнялся и полетел. Но с тех пор мне жутко от того, что вертолеты летают в горах. Не люблю. Я прилетела домой и попросила бабушку научить меня молиться, а она вдруг колокольчик мне дала. Когда, говорит, отца вспомнишь, позвони. Он там услышит и тоже позвонит. Почувствуешь это, будешь знать, что он жив. В раю. Вот с тех пор я, когда захочу, могу узнать что-то про будущее. Увидеть картинку. Но не всегда и не у всех.

– А почему не всегда?

– Я могу увидеть только то, что будет с теми людьми и местами, кого я действительно люблю. Почему ты улыбаешься? Ты своей улыбкой сейчас во мне дырку прожжешь!

– Ты можешь видеть мое будущее, Ахра. Ты не раз его предсказала. А это значит…

– Молчи! Молчи! Не произноси! Я знаю про тебя так много… но это не повод улыбаться, дорогой. Я знала, что ты испачкаешь рубашку, когда ты летел сюда. Я ненавижу вертолеты и самолеты, все, что летает. Но ты прилетел, и я ждала тебя. Молилась и звонила в колокольчик.

– Слушай, зачем молиться, если знаешь будущее? Как оно изменится, если предопределено?

– Когда человек принимает решение, будущее его меняется. Будущее зависит от выбора. Так что я знаю, что будет, в тот момент, когда думаю о ком-то, но в другой момент уже не знаю.

– Тогда в чем смысл твоего дара?

– Люди редко принимают решения, которые хоть что-то меняют. Некоторые за жизнь не меняют ничего.

– Ты понимаешь хоть, насколько все это звучит, как сумасшествие?

– Понимаю. Отец проверял меня в больнице.

– И что?

– То, что меня считают немного «того», дает моим родным и односельчанам возможность относиться ко мне снисходительно. В остальном я совершенно нормальна, дорогой мой.

– Но муж не считал тебя сумасшедшей.

– Нет, тогда я еще ловко притворялась… – Ты улыбнулась. – Любила его. Была послушной абхазской женой.

И тут ты отошла на шаг, опустила взгляд в землю и склонила голову.

– А что насчет меня? Кто я в твоей жизни? Смешной русский турист?

– Нет, ты охотник на золотую рысь.

Уснувший в горах

Жил в одной деревне на берегу моря мужчина, и звали его Бзоу. Он был удачливый охотник, все шло хорошо у него в жизни. Дичь в горных лесах попадалась, и хоть охота – тяжелый труд, а всегда кормила его. Была у него жена, и звали ее Амза. Любили они друг друга. Только со временем стал Бзоу тосковать. И тоска его заключалась в том, что никак он не мог поймать такую дичь, чтобы заработать больше, чем на одежду для себя и Амзы да на пропитание. Думал он охотиться побольше и часто подолгу пропадал в горах.

Плакала Амза и просила мужа:

– Не надо нам много шкур и дичи, но лучше бы ты был дома, мой хозяин.

– Да как же, моя хозяйка? Ведь так и всегда останемся мы в ветхой лачуге, ни денег не будет, ни радости никакой.

– Коли простая жизнь тебе не в радость, то иди на охоту. Только убивай обычных животных. Не гонись за золотой рысью. Погонишься – не вернешься домой.

– Слушай, моя хозяйка, раз рысь золотая, значит, шкура у нее очень ценная. Убью и продам шкуру. Выручим много денег и заживем с тобой.

– Не делай этого, моргнешь раз, моргнешь два, а на третий уже не ты охотишься за рысью, а рысь за тобой.

– Что за бабьи сказки, – возмутился Бзоу. – Когда такое было, чтобы рысь за охотником гонялась? Не бойся, жди меня, и я возвращусь с золотой шкурой.

Целый день бродил в горах Бзоу и к вечеру, уже уставший, увидал он ту рысь. Сияла она золотом в лучах заходящего солнца. Выстрелил Бзоу, да промахнулся. Рысь скрылась в зарослях, а Бзоу погнался за ней. Но догнать никак не мог. Иногда ему казалось, что вот она, совсем рядом, и он стрелял, но промахивался. Отчаявшись, без сил рухнул он у серебристой горной речки. И уснул.

А когда проснулся, все вокруг него изменилось. Оказался он в другой стране. Повсюду горы сверкали, как груды золота, деревья были малахитовыми, а реки хрустальными.

И вышла к нему золотая рысь и обратилась в женщину.

– Говорили тебе, не охоться за золотой рысью, сам ее добычей станешь. Вот ты и попал в ловушку. Уснул в своей стране, а проснулся в чужой.

– Что это за страна такая? – удивился Бзоу.

– Это моя страна, и я здесь царица. Впрочем, я не буду тебе мстить за то, что ты меня застрелить хотел. Я тебя не обижу. А поработаешь ты на меня как следует, я тебя прощу. Да и хорошо жить ты у меня будешь, горя не знать.

– А сколько работать мне на тебя, царица, и что делать надо?

– Да недолго. Всего два дня. День поработаешь, другой, на третий попируем с тобой. Награжу тебя за работу – и домой отпущу.

– Три дня – это совсем немного, – решил Бзоу и согласился работать на царицу. – Что же нужно мне делать для тебя?

– Да вот, видишь – пещера. А в ней – слитки золотые. Нужно перетащить эти слитки из вот этой пещеры – во-о-он в ту.

– Выглядит тяжело, да не так уж сложно, – сказал Бзоу.

– Ну так и начинай. Велик день, а и он когда-то кончится, спеши. Время уходит.

И начал Бзоу слитки таскать. Весь день таскал, останавливался только, чтобы воды из хрустальной речки хлебнуть. Но к вечеру перенес и сложил все золотые слитки в новой пещере.

Хотел умыться, пришел к реке. Видит, лицо его за один день как-то изменилось. Постарело, что ли? Покачал он головой и пошел к царице докладывать.

– Вот, царица, закончил я все, как ты велела.

– Хорошо, – сказала царица. – поужинай, отдохни и спать ложись. Назавтра дам тебе еще одно задание.

Проснулся Бзоу, позавтракал, чем угостили, и пришел опять к царице.

– Я готов работать, – сказал он.

– Ну что ж, – ответила царица, – вот тебе новое задание. Возьми-ка золотые слитки из той пещеры, куда ты их вчера сложил, и неси обратно, чтобы лежали они в том же порядке, как и были.

– Зачем я вчера трудился, царица? – возмутился Бзоу. – Если можно было этим золотым слиткам один день в старой пещере полежать, то сегодня бы их носить не пришлось!

– Ты не возмущайся, а работай. Время уходит. К третьему дню нужно будет на пир собираться. Куда деваться? Кивнул Бзоу и начал золотые

слитки обратно таскать. Весь день таскал. Совсем из сил выбился. Хотел у речки напиться, да опять на него чужое отражение смотрит. Совсем старик.

– Вот, царица, я все выполнил, давай пировать – и пойду я домой.

– Все ты выполнил, Бзоу. Садись за стол.

Стали они пить, есть и песни слушать.

К вечеру третьего дня собрался Бзоу домой. Царица ласковая, поблагодарила его за работу и на дорогу еще слиток золота в мешок положила.

А потом оборотилась рысью и проводила его до того места, где они встретились.

– Что ж, – сказала рысь, – можешь идти, вон там твоя деревня. А можешь и остаться. Будешь трудиться для меня и ни в чем нужды знать не будешь.

– Нет уж, спасибо, – сказал Бзоу. – Не надо мне ни слитков золотых, ни шкур. Побреду поскорей домой.

И спустился он с горы к морскому берегу. Но деревни своей не обнаружил. А на месте, где был его дом, теперь лишь остов стоит да ветер песком по обгоревшему полу играет.

Заплакал Бзоу. Стал звать жену:

– Амза! Амза! Амза!

Да никто не откликнулся. Тут он увидел рыбака на пирсе. Тщетно он пытался поймать рыбу.

– Что случилось с деревней? – спросил Бзоу.

– Разве ты не знаешь, дедушка? Враги сожгли эту деревню. Никого не осталось.

– Когда же это произошло? – воскликнул Бзоу. – Меня не было всего три дня!

– Что ты, дедушка, – ответил рыбак. – Какие три дня? С тех пор прошло тридцать лет. Деревню сожгли, а жителей убили…

И пошел старик прочь, сам не зная, в какую сторону. А слиток золотой, что он за работу у царицы получил, стал так тяжел, что до боли давил его плечо.

Гребешок и колокольчик

Вечером мы сидели у пирса на песке. Закончился последний день съемок. Где-то наверху в столовой санатория вовсю шел банкет.

– Съемки закончились… – сказал я то, что и так нам обоим было известно. Просто чтобы что-нибудь сказать.

– И вечер догорает… – откликнулась ты.

– Мне выдали билет.

– Ты улетишь, а потом вернешься.

– Это предсказание?

– Да, конечно. Я никогда не ошибаюсь в предсказаниях.

– Хорошо, но есть же свободная воля. Давай я останусь. Я могу не улететь. Ты можешь улететь со мной. Всегда есть варианты.

– Давай я тебе расскажу о вариантах, и ты поверишь? Потому что ты мог убедиться в том, что я ничего не говорю просто так.

– Это опять будет какая-нибудь сказка или местная легенда?

– Нет. И даже не предсказание. Так хочешь послушать правду?

– А какой здесь может быть ответ, кроме «да»? Кто-нибудь, когда-нибудь отказывался услышать правду?

– Очень часто отказываются. И даже если слышат – не хотят верить. Люди не любят, когда рушат их песочные замки.

– Хорошо. Я хочу услышать правду.

– Точно?

– Да! Да! Да! – Я вскочил и закричал на тебя. – Говори уже! Ты все равно всегда добьешься своего, и все всегда получается, как ты хочешь!

– Наоборот, все всегда получается, как я не хочу, милый.

Я опять сел рядом с тобой. И стал смотреть на море. И в небо. Где постепенно исчезал последний свет дня.

– У тебя было два предложения. Первое. Ты хотел бы остаться. Так вот, слушай, что будет.

Ты замолчала, задумалась. Потом решилась и заговорила.

– Здесь начнется война. Не та война, которую вы изображаете в фильмах. Здесь будет настоящая война. И в ней нельзя будет крикнуть «стоп, снято!» и пойти пить лимонад в тенек. Здесь будет война, в которой ты, местный житель, должен будешь участвовать. И умереть одним из первых.

– Я должен поверить в то, что здесь, в СССР, в этих местах будет война?

– Да. Тебе еще за день до ее начала будет казаться, что это только разговоры, что такого вообще не может быть.

– Хорошо. Допустим.

– Не допустим, а так будет. Уже сейчас в воздухе, на земле и под землей копится злоба. Скоро она польется потоком.

– И меня убьют? Такое предсказание?

– Это не предсказание. Это логика. Ты не готов даже в фильмах про войну сниматься. А тут такое…

Ты опять помолчала, на что-то решаясь.

– Ты не исполнишь ни свою судьбу, ни Божью волю. Тебя просто пристрелят в первый день. Хлоп. Будто шарик лопнул, и останется истлевающий мешок костей и зубов. Ты умрешь за чужую для тебя страну. За чужие интересы. С одной только мыслью: «Куда я полез? Почему я здесь? Из-за поцелуя в мандариновом саду? Какая глупость!..»

Ты закрыла на секунду глаза и вздохнула.

– Теперь обо мне. Я могу изменить свою судьбу и поехать с тобой в Москву. Ты порядочный и женишься на мне. Но что же случится дальше? Моя земля будет в огне. Мои братья и сестры пойдут воевать. А я буду в вечной тоске ждать репортажей по телевизору и чувствовать, что я предала всех. Отца, мать, дядю, мужа. Свою землю. Потому что это моя земля. Здесь мое сердце… У тебя появится тоскливая жена. Твой мир, твои друзья, актеры, режиссеры, писатели всякие, будут мне чужими. Сначала они станут интересоваться мной, как дикой рысью. Может, скажут: «Кыс-кыс-кыс». И посоветуют читать больше книг. И я завяну и усохну. Ты будешь злиться. Но ты честный. Не бросишь меня. Будешь ходить хмурый. Плохо работать. Ролей станет меньше. И я, чтобы заработать нам на съемную квартиру, устроюсь через земляков торговать мандаринами с лотка. Буду стоять зимой, укутанная в пуховик, и закидывать вялые мандарины на весы. Когда бросаешь свою землю, надо быть готовым к такому.

Даже в моем романтическом угаре я понимал, что так вполне может быть. Да, так оно и будет, но все же я пытался сопротивляться:

– Миллионы людей переезжают с места на место. И устраиваются. И живут. Они увозят с собой свою родину. Продолжают жить ее интересами. И возвращаются, когда это становится возможным, разве не так?

– Не по своей воле, наверное. Не знаю. Никогда их не понимала.

– И что же нам делать?

– Здесь моя Родина, милый, и когда придет враг, я должна быть с ней. Каждому суждено исполнить свою судьбу. Все то, что назначил Бог.

Мы молчали. Солнце погасло, и я развел костер из топляка. На море появилась лунная дорожка.

– Знаешь, Ахра, а ведь я приготовил тебе подарок.

– Конечно, знаю, какие со мной могут быть сюрпризы? Знаю и очень жду. А ты все тянешь.

– Я надеялся, что будут подходящие обстоятельства.

– Сейчас они очень подходящие.

– Я надеялся на другие.

– Но у нас те, которые есть.

– Хорошо. Смотри. Вот такую штуку я нашел.

Я вынул из-за пазухи деревянный гребень-заколку. Длинные зубья, инкрустированные деревянными цветами.

– Это гребешок принцессы – для тебя.

– Вот видишь, я хоть и знала, а все равно плачу.

– Тебе что, не нравится?

– Нравится, хотя я даже знаю, у какого продавца в Гагре ты это купил.

– Других не было, честно говоря.

– Я буду хранить его всю жизнь, обещаю.

– Я боюсь, что такие гребешки, они не слишком долговечны, они ломаются.

– Ничего. Это ничего. И люди не долговечны, милый, они ломаются. У меня тоже для тебя есть подарок.

И ты достала маленький колокольчик.

– Вот он. Когда умер мой муж, я купила такой же. Он сейчас у меня дома. Бабушка научила меня молиться за умерших. Это совсем короткая молитва. Она есть в любом русском молитвеннике. Это такая книжка, продается в храме. И я стала читать ее. Молилась сначала только за мужа, потом за отца, потом за мать. И вдруг решила, что после каждой молитвы буду звонить в колокольчик. И они там услышат. Так и делаю с тех пор. Молюсь и за живых, и за мертвых. И говорю: «Я помню о вас». Звоню в колокольчик, и знаешь что?.. Я всегда слышу в ответ их звон. Так гораздо легче жить, милый. Зная, что жизнь не заканчивается здесь. Что любовь никогда и никуда не исчезает. Ни здесь, на земле, ни там, на небе. Время – ничто. Его просто не существует.

– Так это твой колокольчик звенел в самолете, когда мы летели сюда?

– Да, и мой голос звучал. Я молилась о тебе.

– А откуда ты… ах да! – Я замолчал, потому что все и так было ясно.

– Завтра ты уедешь. Правильные решения всегда самые трудные. Но потом обязательно вернешься и увидишь меня. Это – мое предсказание. А ты ведь знаешь, я никогда не ошибаюсь в предсказаниях.

– Хорошо, – сказал я и достал из сумки рубаху твоего мужа. – Спасибо. Пусть она останется у тебя.

Сам не знаю, почему я так решил. Но кажется, так было нужно. Я протянул тебе рубаху. И ты взяла ее.

– Да, – сказала ты. – Все верно. То, что произошло здесь, здесь должно и остаться.

– И что же будет? – спросил я.

– Мы победим… – ответила ты.

Прощание

Я никогда не забуду наше прощание, Ахра, даже если в конце жизни не вспомню, как меня зовут…

Вокруг толпились люди, таскали чемоданы. Водители курили. Вася кричал: «Если мы опоздаем на самолет, меня точно уволят! Побыстрее, побыстрее! Где машина для актеров?»

Осветители несли приборы, операторская группа протащила кофр с пленкой, гримеры пробежали со своими ящичками. Костюмеры пронеслись с вешалками, на которых висели съемочные костюмы. Все кричали, суетились, переругивались…

И тут я увидел тебя.

Ты вышла из администраторской и стояла в дверях той самой старинной дачи, где мы прожили все время съемок. Ветер развевал твои волосы, заколотые моим гребешком.

Ты выглядела совершенно иначе, чем обычно, и я никак не мог понять, в чем дело. Все то же скромное платье, та же обувь, прическа. Но что-то в лице изменилось. А потом я понял. Луч солнца, как тогда на пляже, подсветил твой силуэт золотом. Ты сверкала.

Вдруг вся группа, вся суета и крики исчезли для меня. Осталась только ты – там, на небольшом возвышении, в дверях пансионата. Глазами ты искала меня в сборище людей, и когда нашла, сделала один шаг вперед. Один только шаг.

В твоей руке я увидел ту самую рубашку. А потом ты ее, не торопясь, приподняла, встряхнула и осмотрела. Я не мог взгляда оторвать от этого странного ритуала. Легким движением ты накинула эту рубаху на себя и закуталась в нее, как в пелерину, левой рукой придерживая воротник. Потом ты опять посмотрела на меня.

Я не выдержал твоего взгляда и заорал. Заорал, не стесняясь всей съемочной группы, местных официанток и таксистов:

– Я уеду, но потом обязательно вернусь!

Удивленные люди обернулись и стали смотреть на меня, но мне было все равно. Я продолжал орать:

– Это ты предсказала, что я вернусь!

Ты молча смотрела на меня.

– Вернусь и найду тебя здесь! Такое было твое предсказание, разве не так?

Ты вдруг медленно кивнула и ободряюще улыбнулась.

А потом неожиданно вскинула правую руку вверх. И пошевелила пальцами.

Это было твое прощание, о смысле которого я догадался много позже. А ты, развернувшись, ушла в холл пансионата, и пятно белой рубахи растворилось во тьме.

И тут ко мне подскочил Вася.

– Товарищи! Товарищи! Отправляемся. Автобус, а тем более самолет, ждать не будет! Не задерживайте!

И я побрел в автобус.

Я сделал тот самый выбор, который повлиял на всю мою жизнь. За окном была дорога в Гагру.

И в ней чудесным образом слилось все вместе: и горы, и изумрудная зелень деревьев, и бесконечная небесная голубизна, и синь темной, почти черной пучины моря. За спиной оставался уютный пансионат «Гребешок», полный продавцов и покупателей торговый центр «Жоэквара» и мандариновый сад дяди Адгура.

Над горами нависали серые тучи, напоминавшие сжатые кулаки.

Скала

Я уехал из этого места, где растворилась, исчезла, умерла ты. И конечно, собирался вернуться. Ведь я верил в твое предсказание и очень хотел увидеть тебя. Хотя отсюда, из Москвы, казалось, что сначала надо доделать дела, озвучить фильм, сдать экзамены, сделать ремонт на даче, который неожиданно начал папа. И все это мнилось небольшим промежутком между моим отъездом и возвращением к тебе. Казалось, я уснул в горах, а проснулся в чужой стране. На моих глазах рушилось государство. Прикрываясь красивыми лозунгами, мы умело превращали свою землю в ад, думая, что перемены приведут в рай. А я все спал, Ахра. Во сне перетаскивал золотые слитки с места на место, уверенный, что занят важным делом. Я не проснулся, даже когда на твоей земле случилась беда.

Очень скоро после моего отъезда началась война в Абхазии. У нас мало говорили про это. Точно война пришла не в то место, которое мы еще совсем недавно считали своим. И до последнего я, спящий, не понимал, насколько все серьезно. Не понимал, что мне нужно бежать, нестись, лететь туда, к тебе. Чтобы не превратиться в того, кем я впоследствии стал. Но я лишь вспомнил про колокольчик. Он так и стоял у меня на даче, где всегда идет дождь, на полочке с другими сувенирами. Чувствуя себя глупо, я решил попробовать молиться за тебя. Для этого, по моим понятиям, я должен был встать перед иконами и прочитать что-то на церковнославянском из молитвенника. У меня не было икон, не было молитвенника, а церковнославянского я, уж конечно, не знал. С детства помнил только «Отче наш» и знал, как перекреститься. Я встал перед папиным платяным шкафом, чувствуя себя полным идиотом, и прочел молитву. Я представил, что действительно обращаюсь к Богу, и сомнение оставило меня на долю секунды. Этого хватило, чтобы я понял. Меня сейчас слышат. Бог совсем рядом. Здесь, на этой даче, в этой комнате. И тогда я снял с полки твой колокольчик, Ахра, и тряхнул его несколько раз. На даче раздался тихий звон. Я сказал шепотом:

– Господи, Ахра…

И тут я услышал где-то вдалеке или, наоборот, в своей голове тихий отзвук колокольчика. А потом – в другом месте, и еще, и еще… Поначалу я оборачивался, думая, что кто-то шутит надо мной. Но, конечно, никого на даче не было. И тогда я повторил еще раз:

– Ахра…

Сначала я увидел людей, которые выходили из катера. Прыгали в воду. Шли на берег. Один из них, усатый, смеялся и что-то говорил другому на незнакомом мне языке.

Я видел их так, будто смотрю старый ламповый телевизор, который, чтобы от помех избавиться, нужно бить со всей силы сбоку.

Люди с оружием шли по незнакомому мне абхазскому поселку. Автоматы были у них в руках. Потом я услышал выстрелы, сначала вдалеке, как хлопки, а потом как взрывы – совсем близко.

И через мгновение я увидел тебя, Ахра. Это было у дороги из Адлера в Гагры. У подножья горы. Ты, согнувшись, волоком тащила своего раненого товарища. Я едва узнал тебя. За те месяцы, что мы не виделись, ты сильно изменилась. Постарела. Лицо исхудало. Оно было точно вырезано из камня. На тебе были штаны цвета хаки, такой же жилет со множеством карманов и под ним рубаха, когда-то белая, а сейчас измазанная в грязи, саже и крови, она все же оставалось той самой рубахой.

А потом раздались еще два хлопка, первый устроил фонтанчик каменных брызг у твоих ног, а второй попал тебе точно в грудь. И ты упала на живот, уткнувшись лицом в камни, рядом со своим раненым товарищем.

«Чтобы стать частью этих мест, надо раствориться в них и, возможно, исчезнуть. Умереть здесь…» – сказала ты очень давно, два месяца назад.

Так, умирая, человек уходит в неизвестную даль, за облака над горами, а тело превращается в землю, становится почвой. Ты стала частью этих вечных скал, Ахра.

Ты как была душой – не всей Абхазии, нет, но этих мест, этих склонов, этого старого дома с перилами, этих камней над морем и пирсов, которые, словно гребешок, расчесывают локоны бесконечно изменяющегося моря, так и осталась навсегда.

Ты умерла здесь.

Ты была и осталась скалой.

А я очнулся в своем доме в Подмосковье. За окнами шел дождь. Я стоял перед платяным шкафом и звонил в колокольчик. И чувствовал, что где-то далеко и вместе с тем рядом мне отвечает Ахра. А за ней, еще дальше, тихо звенит множество колокольчиков. И я подумал, что все они там. Все они живы. И маленькая принцесса, и Хавида, и Навей, и Мзауч, и Амза, и Бзоу, и, конечно, ты, Ахра.

Ваши колокольчики всегда звенят на ветру.

Предсказания Ахры

Прошло тридцать лет, и я вернулся. Как ты и предсказала.

«Завтра ты уедешь, но потом обязательно вернешься».

Это «потом» произошло через тридцать лет.

Первым делом я заехал в «Жоэквара». Твое предсказание сбылось.

«‘Жоэквара” разрушат. От него останется один остов. Никто больше не будет покупать там всякую чепуху, никто не станет танцевать ламбаду на развалинах».

Я зашел внутрь. Никто не торговал всякой чепухой, не было ни прилавков, ни продавцов, ни покупателей. Все стены покрывали уродливые граффити. Нет больше дискотек на крыше, и никто не танцует ламбаду. Грустный, я забрел в тот самый большой холл между двумя лестницами, где мы с тобой гуляли когда-то. И там, в этой разрухе, в этом запустении, я увидел тебя. Всего пару мгновений. Ты прошлась в танце абхазской княжны, семеня и плавно поводя руками. Ты была здесь. И ничуть не изменилась с тех пор.

На следующий день я приехал в «Гребешок». Представляешь, Ахра, я едва нашел ворота. Все здесь так заросло, что трудно было пробраться к даче, где когда-то жили мы. И еще раньше девочка-принцесса.

От той уютной дачи, от того дома остались лишь стены. Я прошел в ту комнату, где когда-то жил. Вспомнил даже обои, следы которых еще остались на стенах. И знаешь, что я обнаружил? На маленьком, почти нетронутом временем куске стены, на поблекших обоях была приклеена акварельная картинка. Детский рисунок. Кто-то, видимо, пытался ее оторвать, потому что одного уголка не было совсем, а второй отходил от стены немного.

На картинке было море и вечернее заходящее солнце. И на пирсе стоял мальчик. Он закинул удочку и ждал поклевки. Я думаю, это ты сама нарисовала картинку, Ахра. Или это совпадение, как любил говорить мой папа?

«Посидишь так день-два – и станешь акварельной картинкой на стене верхней дачи».

Так или иначе, а твое предсказание сбылось. Я не смог стать частью твоего мира, но стал картинкой на стене верхней дачи.

Вечером в Гагре я зашел в ресторан, тот самый знаменитый «Гагрипш», который опять работал. Рядом праздновали свадьбу, и за длинным столом мужчины хором запели песню, в которой были очень знакомые слова.

«Потом, через годы, ты вспомнишь про этот наш разговор. И тебе будет очень жаль, что ты не услышал эту песню. Не сейчас. После».

Это была радеда, свадебная песня.

Ты опять оказалась права. Я помню наш разговор и все еще грущу по невозможному.

Да, Ахра, и насчет меня твои предсказания сбылись. Я всю жизнь перетаскивал золотые слитки из пещеры в пещеру, а когда вернулся туда, куда должен был, увидел разрушенный город.

«Нет, милый, ты не охотник на золотую рысь. Ты просто уснул в горах. И время прошло».

Ты была права, и я вернулся. Теперь, когда я брожу здесь, я везде вижу тебя. И в разрушенных зданиях, и в парке с пальмами, и в аллее от «Гребешка» к морю.

«Ты не забудешь обо мне. Мне очень важно, чтобы ты помнил меня такой, как я сейчас, помнил солнце, помнил горы, город именно такой, какой он сейчас, в самом начале лета».

Да, я не забыл о тебе. Я помню тебя такой. Твоя смерть не укладывается в моей голове. Во мне не может соединиться твой образ и грязь войны. Твой образ и тление. Твой образ и смерть.

«Тогда поезжай в мандариновый сад дяди Адгура. Ты же ведь не был там с тех пор. Там ты узнаешь главный мой секрет».

И я нашел тот сад. Пробрался сквозь заросли. Расцарапал руки о колючки и порвал штанину о корягу.

Я увидел сад дяди Адгура. Мандарины цвели. Деревья трепетали на ветру. И где-то в глубине сада звенел колокольчик. Я увидел тебя. Ты улыбалась. Мы смотрели друг на друга. И я сказал:

– Ты была права. Я везде вижу тебя.

Ты кивнула.

– Ты была права, – повторил я. А потом тоже улыбнулся и добавил: – Вы победили.

Ты снова кивнула и закуталась в белую рубашку, как в пелерину, левой рукой придерживая воротник. А потом неожиданно вскинула правую руку вверх. Пошевелила пальцами. И ушла, растворилась, исчезла среди деревьев.

А вокруг шептался, шелестел, шумел и разливался звоном колокольчиков цветущий сад дяди Адгура. Я дышал и слышал, как начинают созревать мандарины. Я знал, как это происходит. Я это прожил. Плоды завязались и теперь созревают. Я слышал, как деревья пьют соки земли.

Деревья живут долго, иногда дольше людей, но мы, люди, должны следить и ухаживать за своим садом.

Тогда мандариновый сад будет вечным.

Помню о тебе

Знаешь, Ахра, я все еще здесь, в том доме. И шкаф на месте, и колокольчик. Тридцать лет прошло. Тридцать лет.

Но я выполнил главное из того, что обещал тебе. Я помню тебя такой, какой ты была перед войной. Помню тебя в лучах солнца твоей родины. И сознаю, как глупо было предлагать уехать. Спасать свою жизнь. Как невозможно абхазскую княжну превратить в торговку мандаринами, так невозможно представить тебя без Абхазии.

И я, помня о тебе, тоже не бросаю дом, который построил мой отец. Живу здесь.

Я часть этого мира, где только леса, озера, реки, болота. И небо, в которое стремятся стволы берез. Где нет ничего, кроме этого пространства. И вчера, и позавчера, и сто лет назад – здесь один и тот же мир, в котором все связано между собой, который существует отдельно от остального мира. И этот мир может принадлежать только мне.

Это моя душа.

Теперь я понимаю, почему ты сказала мне те слова. Иногда быть героем – значит просто оставаться человеком.

Я стараюсь, Ахра, я стараюсь.

Денис Баннинов

Писатель и сценарист.

Первое высшее – юридическое. Выпускник магистерской программы «Литературное мастерство» НИУ ВШЭ. Победитель конкурса эссе в рамках проекта «Студенческий Букер – 2017».

Член большого жюри премии «Национальный бестселлер» (2019). Преподаватель НИУ ВШЭ и Creative Writing School. Публиковался в журналах «Прочтение» и «Незнание». Родился и живет в Москве.

Чай без чая

А она очень даже ничего. А он – просто ничего.

Громов сидел у барной стойки, сидел на этом высоченном стуле без спинки и разглядывал сцену. На работе случилась планерка, обсуждали проект ко Дню защиты животных, так что Громов задержался и едва не пропустил автобус, который ходит раз в час (и то по пропуску), но с горем пополам все же добрался до дома, переоделся в чистое, впопыхах побрился, надушился, влез в ждавшие с весны туфли и помчался – вниз по эскалатору, вверх по эскалатору, сквозь тугие двери метро, сквозь еще одни двери, мимо какого-то колбасного магазина на первом этаже, вверх по лестнице, на второй этаж, к завесе сигаретного дыма.

Громов уселся в окружении кирпичных, поросших декоративным мхом стен; напротив барной стойки – панорамное окно, за окном – парковка. Грудь все еще ходила ходуном, рубашка прилипла к телу.

Туфли натерли.

Когда Громов пришел, подросток с серьгой в ухе (тонюсенькая цепочка тянулась от мочки до самого плеча) читал стихи. Плохо читал, невнятно, все время запинался, когда запинался – начинал по новой. Засвеченный полукруг сцены со всех сторон облепили такие же подростки – пили, курили, обжимались, перешептывались и как-то неуверенно аплодировали в конце каждого четверостишия, чем, казалось Громову, только сильнее сбивали парня. Сколько-то это все длилось. Громов было подумал, что опоздал, расстроился, отчаялся, заказал морковный фреш и достал телефон, но тут на сцену вышла она. Рваные джинсы, приталенная блузка. В руках листы. Последние двадцать минут она читала текст, рассказывала историю, свою историю, страшную историю о той весне и том человеке, а Громов не спеша потягивал сок через соломинку, периодически ловя косые взгляды. То ли им не нравилось, что он заказал фреш, то ли их отвлекал булькающий звук.

Через какое-то время она спустилась со сцены, нашла вскинутую руку Громова, и они плюхнулись на освободившийся в углу зала диван. Веснушки, прямая челка по брови, разве что волосы она высветлила, а Громов помнил их черничными. Познакомились они в университете, вместе напивались и накуривались, что-то друг в друге разглядели, повстречались, потом расстались. Громов уже и не помнил почему. А на прошлой неделе она ему позвонила, так внезапно, будто и не было всех этих пяти лет между, – взяла и позвонила, предложила встретиться.

Официант принес так называемый чай без чая, пузырь какой-то краснющей химозы на стеклянной подставке – свечка внутри.

Громов принялся разливать по чашкам, она спросила:

– Как тебе?

– А?

– Как тебе выступления? – подалась вперед.

– Я только… эм… я только парня застал.

– Классные стихи, скажи?

– Интересные. – Громов вернул чайник на подставку.

– Мне кажется, это прекрасно.

– Я не очень смыслю в поэзии. – Он отхлебнул.

– Да нет, я вообще. – Она развела руками. – Я о том, что такие места появляются… нет, ну они и раньше были, но… я имею в виду сейчас… каждый может написать и вот так выйти, поделиться. Прекрасно же. Людям важно поделиться с другими… рассказать, как оно было.

Громов, само собой, ни в какую целительную силу письма, ни в какую самотерапию не верил, но говорить об этом не стал. Он так рассудил, что сейчас редкое время, когда возвращение к норме считается прогрессом, а шаг назад, к привычному и знакомому, сойдет за движение вперед. Чай без чая, движение без движения. Почему бы и нет.

Громов отхлебнул и выдал емкое:

– Пожалуй.

Она как-то хмуро поглядела на него, насупилась, а потом откинулась на спинку и произнесла куда тише, без прежнего энтузиазма:

– Ну, а у тебя как?

Громов пожаловался на работу, на то, что их бизнес-центр теперь хрен знает где, в глухой промзоне, где сплошные трубы и ржавчина, а еще туда-сюда снуют бродячие собаки, выпрашивают лакомку.

– В центре еще ничего, но питомники трещат по швам, – заключил Громов. – Тут главное, чтоб не было, как в четырнадцатом.

– В четырнадцатом?

– Ну, как в Сочи.

– А…

– Мы, конечно, стараемся что-то придумать, – отхлебнул. – Но с кешем сейчас у всех напряженка, так что пока буксуем.

Громов еще что-то бормотал, но разговор у них не клеился. Все шутки, остроты – все мимо. Беседа утомляла, как беготня за улетевшими мячами. Пока говорила она, его взгляд устремлялся куда попало – падал на пресловутый мох, на плетеные перегородки и светильники. Когда говорил он, она смотрела перед собой и монотонно постукивала пальцами по столу. На фоне играла музыка.

В какой-то момент Громов осознал, что музыка эта живая – пускай репертуар был, прямо скажем, так себе, его забавляло, как подохрипший вокалист, пыжась и тужась, сжимает стойку, будто бы выдавливая нужные ноты из микрофона.

Так продолжалось, пока Громов не спросил:

– Слушай, твоя история…

– История? – будто оскорбилась.

– Ну, твой текст… – помедлил Громов. – Там все правда?

Поправив челку, она живо наклонилась к нему, задрала голову, кончиком пальца отвернула верхнюю губу и указала на сколотый резец.

– Это после того, как его сократили, – пояснила она.

– Как же так?..

– Ну, он не захотел уезжать, вернее, релоциро-ваться…

– Нет, я о зубе…

– А… граненым стаканом, – произнесла она как-то даже гордо. – Ничего, могло быть намного хуже. – Пауза. – Бывало хуже.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже.

Пауза.

– Можно вопрос? – сказал Громов.

– Давай.

– Почему ты не ушла?

– Ушла?

– Ну, – помялся Громов. – Не бросила.

– Почему я не сбежала… – Она усмехнулась. – Я не сбежала, потому что я… я-то считала… потому что я все думала, что была сильной рядом со сложным человеком, была сильной в трудный период.

Громов подлил чая, и беседа как-то разгулялась. Вспомнили университет, себя в университете. Смотрели друг другу в глаза. Примерно через час они уже гуляли, мощеными дорожками вышли на набережную. Громов накинул ей на плечи свой пиджак, хотя сам подмерзал, да и пятки изнывали. Слава богу, подвернулся свободный автомобиль. Когда-то она и открыла ему дивный новый мир, привела в кинотеатр на природе. Экран натянули поверх каких-то строительных лесов, можно было подъехать и сидеть на ночном сеансе: никто не хрустит попкорном, не сопливит и не кашляет, все места – места для поцелуев.

На стоянке никого.

Громов было обрадовался, но радости его заметно поубавилось, едва он понял, что они попали на ретроспективу того самого режиссера, чье имя он так и не запомнил. Еще в университете она пытала Громова этими фильмами, и все как один они казались ему претенциозной чепухой. Но ей они нравились, а она нравилась ему – вот и вся арифметика.

Громов стянул туфли, она сняла босоножки и закинула ноги на приборную панель: покрасневшие стопы и аккуратные ноготки, выпуклые, розоватые, может – накладные, может – свои. Чуть опустили стекло. Начался фильм. Этот фильм Громов видел, лучше он не стал. Время от времени позади проезжали идиоты, нарочно давили на клаксон, мешая смотреть. Громова это не беспокоило. Он боролся с зевотой и поглядывал в сторону, подмечал, как кончиком языка она ездит по резцу. Как бугрится верхняя губа. На середине фильма внезапно потух экран. Громов оживился, но через пару минут картинка вернулась, так что они покидали парковку, наблюдая титры в зеркале заднего вида.

На одном из перекрестков, пока Громов играл в гляделки со светофором, она склонила голову набок, вздохнула и прошептала:

– Спасибо.

– За что?

– Ну как за что, – уже во весь голос. – За вечер.

– А… – сглотнул Громов. – Тебе спасибо.

– И за кино.

– Вот веришь, это не специально получилось.

– Нуда…

– Не, я серьезно!

– Как скажешь, – закатила глаза. – Как скажешь…

Полупустые улицы, доехали быстро.

Бросили машину, поднялись к нему. Громов держался из последних сил – так болели пятки, – а поскольку лифта в доме не было, подъем на восьмой этаж был не подъемом, а настоящим восхождением. Но вот лестничная клетка осталась позади, хлопнула дверь. Она сразу пошла в ванную, а Громов наконец стянул туфли. Больше никогда.

Громов включил музыку, шипел декантер, пока он разливал красное вино по бокалам, она пыталась совладать с помидорами черри, которые не хотели принимать никакого участия в салате. Болтали о том о сем, опустела миска, опустела бутылка, за ней другая, обе переместились под стол, а они переместились в спальню. Суматошные поцелуи, одежда полетела в стороны. Они плашмя упали на кровать. Громов целовал ее шею, под уверенным нажимом опускаясь все ниже и ниже, и вот уже он целовал внутреннюю сторону ее бедра; и хотя не всегда Громов был, скажем так, тверд в намерениях, все случилось. А потом она пошарилась в джинсах и закурила, стряхивая пепел на простыню.

– Может, нам завести собаку? – спросила она.

– Нам? – растерялся Громов.

– Ну, скорее не завести, – затянулась, – взять с улицы, я имею в виду… – Выдох. – Я имею в виду спасти, ты же сам говорил.

Громов, который еще утром не рассчитывал становиться ничьим спасителем, молча кивнул, неожиданно для себя самого согласился. Еще пара затяжек, сигарета полетела в раскрытую дверь балкона, ее ладонь приземлилась на грудь Громова, – смотрела на него каким-то новым взглядом, каким смотрят разве что на иконы. А он смотрел на ее запястье, на белевшие в лунном свете рубцы, которые залезали один на другой, будто мазками на холсте. Громов пялился, а ей было все равно.

– Как хорошо, что все пришло в норму, – сказала она.

После чего облизнула посиневшие от вина губы и поцеловала его.

Кажется, уснула.

Громов, конечно, вспомнил, почему они расстались, и ему, само собой, не очень-то хотелось быть чьим-то шагом назад, возвращением к норме. Быть нормой. Громов возмутился, был готов разбудить ее, растолкать и сказать все это вслух, высказать в лицо, все это и еще много чего, снять с паузы ссору пятилетней давности. Еще долго он лежал на спине, вглядывался в плясавшие под потолком тени и раздумывал. А она дремала рядом и еле слышно дышала – казалось, все еще водила кончиком языка по резцу. Громов встал, чтобы отряхнуть кровать и почистить зубы. Смахивая пепел с простыни, он заметил у линии изножья пятна, красные на белом – очевидно, наследили его несчастные пятки.

Громов помялся на месте, покосился на бумажные полотенца, а затем вернулся в кровать, укрылся одеялом и поцеловал ее в ответ.

Макс Неволошин

Родился в Самаре. Работал учителем средней школы, после защиты кандидатской диссертации по психологии занимался преподавательской и научно-исследовательской деятельностью в России, Новой Зеландии и Австралии. Публиковался в «Новом журнале», «Волге», «Дружбе народов» и др. Автор двух сборников рассказов; «Шла шаша по соше» (2015) и «Срез» (2018). С 2003 года живет и работает в Сиднее.

Белый кролик из черной шляпы

– Михал Иваныч, – сказал я директору в августе, – давайте создадим английский класс.

– Зачем? – Он поднял страдающий утренний взгляд, будто штангу.

Директора, бывшего заврайоно, сослали в школу за алкоголизм. Все это знали, даже учащиеся. Таким зигзагом биографии в деревне никого не удивишь. По утрам Михал Иваныч работал с документами и сильно ценил одиночество. Самое время просить что-нибудь.

– Ну как же, вот смотрите, – злорадно начал я издалека, – я три года в школах и ни дня не работал по специальности. Мой основной предмет – английский. А что я вел? Алгебру, геометрию, русский, литературу, немецкий, физкультуру…

– Конкретней, – поморщился он.

– У нас в этом году большой четвертый класс.

Делим его пополам. Светлане Петровне – немецкую группу, мне – английскую.

– А где я возьму учебники? – Он вздохнул. – Ладно, сделаем так: обзвоню несколько школ, может, есть излишки у кого – поедешь, заберешь. Найдем достаточно – будет тебе класс.

Неделю я мотался по окрестным селам. Радовался нищей вольности ландшафта, запахам осени, пыли, коровьих изделий, болтанке дорог и спонтанности транспорта. Все это было лучше участия в школьном ремонте. Каждый вояж приносил два-три относительно целых учебника. Тут отзвонилась Алакаевская школа, пообещав аж десять. Я вспомнил, откуда знаю слово «Алакаевка». В этом селе молодой В.И. Ульянов готовился экстерном получить диплом юриста. Но по специальности тоже не работал – известно, к чему это привело.

Шагаю на автобус, груженный сумкой книг. В одном из дворов – нехорошие звуки: гармонь, женские визги, мат, и кого-то увлеченно бьют. Ускоряю шаг – как знал: выходят из калитки двое.

– Эй, стой!

Я – ценитель личного пространства. Общения с кем попало не люблю, из единоборств предпочитаю бег. Этих даже с грузом сделал бы легко. До остановки метров сто, а дальше? В поле? В лес? Два ярких представителя глубинного народа. У одного свежеразбитая губа, другой – в белой рубахе пузырем. Бухие до внезапной противоречивости.

– Ты кто, земляк? Откуда?

Всю жизнь на разных языках и территориях я слышу эти милые вопросы. Смысл их простой – ты здесь чужак, незваный гость. И думается: есть ли на земле такое место, где меня не спросят, кто я и откуда? Где во мне признают своего…

– Сам, – говорю, – давно хочу понять.

– Ты борзый, что ли?

– Нет, просто умный. Учитель из Рождествена.

Ездил в вашу школу по делам. Так я пойду?

– Прикольный чуфачок, а, Фоф? – бубнит «губа». -Отмудохаем ефо на фякий сучай?

– Погоди, я Рождествено знаю, – говорит «рубаха», – у меня там родственник живет, шурин, брат двоюродной сеструхи, то есть муж. Весной на тракторе перевернулся. На гусеничном тракторе за самогоном ехал – ночью. Через овраг срезал, дебил…

– Не шурин, а деферь.

– Сам ты деферь! Сказал же: тракторист. Знаешь, учитель, Андрюху-тракториста?

– Кто ж его не знает.

– Во! Сразу видно – наш пацан. Пошли, брат, выпьем, у нас тут свадьба.

Выпить мне хотелось, но в другой компании.

– Спасибо, только книги отвезу – и сразу к вам.

– Не-не-не, умник, прям сейчас!

И щупальца тянут, уроды…

Но – чудо: шум мотора, автобус! Без лишних слов включил четвертую. Успел.

Я долго не решался написать об этом классе. Так помалкивают люди, найдя в захламленном чулане дверцу в идеальный мир. Слова «работа», «труд» здесь не годились. Происходившее скорее напоминало беззаботный флирт, когда, торопясь на свидание, ты знаешь, что любой твой жест, любое слово будут верными. Притом ты сомневаешься в реальности истории, даже находясь внутри нее. Дистанция в пару часов или метров немедля обращает ее в сюр.

Демографический профиль села Рождествено определяли ближайшие госпредприятия: рыбсовхоз, спиртзавод и зона. Две четверти населения добывали выпивку-закуску, третья грела нары, последняя ее стерегла. То и дело жители менялись ролями, что укрепляло общую гармонию системы. Пили в селе много, жили быстро, школа исправно готовила новых сидельцев, охранников и заводчан. Вероятность найти в такой школе класс, свободный от гопоты и придурков, была отрицательной. Шанс собрать двенадцать ребятишек, увлеченных английским языком, – нулевым. Тем не менее дважды в неделю я сквозь волшебную дверь проникал из мира абсурда и зла в цитадель комфорта и смысла. В класс, где можно отдать талантливым детям то, что им хочется взять.

Мой интерес к английскому всегда был прагматическим, лишенным эстетики, тем более метафизики. Я учил его, преодолевая скуку и лень, ибо рано смекнул, что однажды он станет средой обитания. Десятилетия совместной жизни не сделали нас идеальной парой. До сих пор английский часто кажется мне шифром, баловством, которое в любой момент окончится, и все заговорят по-человечески.

Иняз объединил меня с людьми другого склада. Чужой язык давался им легко и радостно, как припоминание езды на велике или знакомого некогда города. Я объяснял это капризом одаренности, поскольку близко знал двоих – типичных раздолбаев. Иного объяснения просто не было. Идеи реинкарнации, параллельных вселенных казались тогда чепухой. Лена Чистякова пошатнула мой рационализм.

Досадно устроена память: заботливо хранит фамилии всех школьных хулиганов, их лица, имена. А из класса мечты помню только Лену. Заметил я ее не быстро: таких учителя и одноклассники не видят. Унылая форма, светлые косички, в облике нечто ускользающее, лисье. Но всегда поднятая рука. И шеренга пятерок в журнале. Из любопытства глянул другие предметы: четверки в основном. К зиме я понял, что она не делает ошибок, ни устно, ни письменно – нигде. И все-таки Лена терялась на фоне бойких и смышленых одноклассников. Ее голос был тише, рука – одной из. Пока не стала единственной.

Шел обычный в этом классе удивительный урок. Занимались темой «Город». Лексика, повтор, описания картинок, вопросы, текст на дом. Приготовился читать, вдруг Лена тянет руку.

– May I read it?

– You? But this is a new text. It’s for reading at home.

– Я его уже читала.

– When?

– Yesterday.

Зависаю на секунду. И слышу невероятное:

– Please. I can do it, trust me.

Фраза «trust me» была, конечно, слуховой галлюцинацией. Не мог ее произнести ребенок, знакомый с английским меньше года. Она из слишком разговорных и естественных. Уровень свободного, как воздух, языка. Послышалось. Забыть, не отвлекаться.

– Okay. – Я кивнул.

Лена начала читать.

Люблю учебники Старкова и компании: мир дисциплинированных юных пионеров, а также их родителей – высоких, круглолицых, белозубых и румяных. Эти прекрасные люди живут на улицах Ленина и Горького, просыпаются в семь, делают гимнастику, моют руки, лицо и за ушами. Позавтракав, идут на фабрики и в школы, где у них все замечательно. Вечерами, сидя на диванах, читают каждый свою «Правду». Иногда говорят языком недоделанных роботов.

Чтение Лены в тот день заслонило убожество текста. «Как» победило «что», звук аннулировал смысл, талант выиграл конкурс красоты. Она всегда читала хорошо, но тогда – на грани объяснимого. Произношение стерильно, интонации точны. Если это мои скромные уроки, то я, пожалуй, – гений. Заслушался, однако текст сканирую и вижу на подходе каверзное слово, что-то вроде city, два исключения на четыре буквы. И вспоминаю, что это слово я с детьми не разбирал! На прошлом уроке или сегодня – забыл, пропустил непонятно как. Сейчас услышу «кайти» или «кити» и с облечением выдохну. А если прочитает верно? Промолчать? Спросить? Готов ли мозг принять ответ?

Она прочитала верно. Я малодушно спросил о другом.

– Thank you, Lena, excellent reading. Does anyone help you with English? Maybe, your elder brother or sister?

– I don’t have a sister, – ответила Лена, – and my brother, he…

– Ее брат в тюрьме сидит, – встрял кто-то из мальчишек.

– Не в тюрьме, а в колонии, – строго поправила Лена.

После звонка я окликнул ее.

– Слушай, Лен, извини насчет брата.

– Ничего, – сказала Лена, – поделом ему. Мама с ним измучилась.

– А кто твоя мама?

– Библиотекарь, здесь, в школе и в клубе еще.

– А папа?

– Он в Сургуте на шабашках, редко приезжает. Недавно привез мне оленью шкуру, большая, спать можно, только пахнет собачатиной… Вы не думайте, мне с английским никто не помогает. Я сама читаю вслух и про себя. Просто нравится, классный такой язык! Я весь учебник уже прочитала. Мама достала пластинки английские, слушаю их перед сном. Хотите, наизусть перескажу?

Я подумал: зачем оно мне? К чему здесь этот суперребенок? На мне теперь ответственность, долг или что? Знак не уходить из школы? Но остаться исключено, мир устал меня ждать. Вдобавок дар такого качества не может быть случайным. Он всяко не пропадет.

Следующей осенью я уезжал в Москву. У вокзальных касс меня окликнул человек. Я узнал бывшего коллегу географа Ивана. Он не спешил, я тоже, мы зашли в буфет. Географ рассказал школьные новости: достроили теплицу, сел завхоз, Михал Иваныч жив…

– А что английский класс? Закрыли?

– Ага, грызет тебя. – Он усмехнулся. – Не закрыли.

– И кто ведет?

– Библиотекарь, Нина.

– У нее же нет образования.

– Не знаю, как-то там устроили. Я сильно не вникал.

Недавно я отыскал в сети древний учебник английского для четвертого класса. Так вот, слова city там нет. Тема «Город» есть, a city нет. Занятно фантазия штопает память.

* * *

…Или ускорились мысли, что по сути неотличимо. Я оказался на Фиджи, в последнем дне уходящего отпуска. Жена собирала чемоданы, до катера в Нанди оставалось часа полтора. Я взял очки для плавания и, словно домой, шагнул в безмолвный, неспешный, цветной, обольстительный мир кораллов и рыб.

Прошелестев ракушками, он заключил меня в спокойные объятия. За две недели тесного общения мы сблизились настолько, что казались целым. Я был в хорошей форме, не чувствовал усталости и легкомысленно заплыл гораздо дальше, чем всегда. И когда обернулся, наш остров предстал удивительно маленьким, как на рекламном буклете: зеленая шапочка пальм, отороченная белым мехом, и ни следа человека – ни пляжных зонтиков, ни треугольных соломенных крыш. В небе кипела батальная сцена: что-то неслышно взрывалось, летели ракеты, квадрига пегасов теснила фронт боевых слонов.

Неподалеку от меня кончался риф. Вода по ровной линии меняла цвет с аквамарина до индиго. Весь отпуск эта грань манила нас. Доплыть бы, посмотреть, но страшновато. И вот я доплыл. Нырнул, приблизился – дно обрывалось вертикально. Исчезли засахаренные кораллы, леденцовые рыбки, пропало все живое и обычное. Тьма, похожая на вечность, зияла подо мной. Преодолевая страх, я вглядывался в бездну и наконец увидел… Или не увидел? Из глубины поднимались ужасные тени, исчадия океана, пасти шире туловищ, мертвые глаза. «Вали отсюда, идиот!» – завизжал рассудок. Спустя мгновение паническим фристайлом я ломился к берегу.

Подобный беспорядок чувств – шок, ужас, любопытство – я испытал в далеком прошлом, осознав конечность жизни, в частности своей. Затем чуть легче перенес известия о бесконечности пространства и непознаваемости мира. Говорят, что эти три инсайта – маркеры ухода детства, отрочества, юности. Если так, то юность моя сильно затянулась. Тревожный интерес к непознаваемому с годами стал подобием симпатии – оно кокетливо, забавно, всегда рядом. В нем есть очарование черной кошки в темной комнате или зеркала – в пустой.

Доступная нашему познанию материя – крупица одной из бесконечного множества вселенных. Остальное – мегаизнанка условной реальности, нечто, о котором мы – пленники четырех измерений – не способны узнать ничего. Равно мы не в силах его вообразить, ибо самые дерзкие наши фантазии, абстракции, метафоры, тончайшие приборы есть производные наших же органов чувств. Пытались, однако, многие, и удачней других, на мой взгляд, Стивен Кинг. В романе «Под куполом» он моделирует непознаваемое через его контакт с людьми, похожий на жестокую детскую игру.

Мне кажется, там нет жестокости, намеренного зла или добра, нет логики и смысла в нашем понимании. Так путник на лесной тропинке мимоходом давит сотни организмов, невидимых букашек, муравьев. И так же походя, доев банан, швыряет в чащу кожуру, одаривая счастьем их родню на всю микроскопическую жизнь.

Но иногда непознаваемое хочет, чтобы мы его заметили, не перепутав ни с чем другим: ни с банальным совпадением, ни с обманом зрения, слуха, интуицией, эффектом дежавю, вещими снами и прочими фокусами бессознательного.

Однажды я страдал тяжелой формой ревности. Мне предпочли ничтожество, но это полбеды. Хуже того – все происходило рядом. Я постоянно видел их, слышал их ночами – стены в общежитии тонкие. Оба догадывались, как мне хреново. Она – точно, и ей было пофиг. Внешне я держал лицо: притворялся ироничным, снисходительным. Внутри – достиг границы умопомешательства, не мог заниматься делами, есть, спать. Я весь превратился в мысли о том, что творится у них за стеной.

Нет, еще вспоминал об одном человеке, друге, способном меня исцелить. Друг был не книжным психологом, вроде меня, а настоящим, от Бога. Он жил далеко, в Барнауле, знал всех участников драмы, нашел бы правильные слова. Да не в словах одних дело. Если б решали только слова, я бы ему позвонил. Мне требовались его глаза, прямой, циничный взгляд, свобода беспризорника, ухмылка мудрого шута. Хотелось его обнять, нажраться вдвоем до синхронного бреда, утром вместе болеть, ждать открытия магазинов, лечиться где-нибудь на стройке или в парке и говорить, говорить… и молчать – какая разница? Есть люди, рядом с которыми мир теряет вес. Но не звонить же в Барнаул, типа, Андрей, бросай все, лети спасать меня от ревности. Он-то, может, и полетит, но я тогда кто? Эгоистичная скотина.

Дальше – понятно. Он прилетел сам.

Стук в дверь. Утро после мутной, бессонной ночи.

– Макс, бегом на вахту, телефон.

И сюрреалистический голос в трубке:

– Здорово, кабан, наконец-то!

Доля секунды. Отброшена версия сна.

– Андрей… Ты где?

– Угадай с одного раза. В Москве, в Москве! Только что прилетел по делам. Но дела – потом, сейчас еду к тебе. Надо срочно оттянуться, я прихватил тут кое-что…

– Но как ты… узнал? – подумалось вслух.

– Узнал о чем? – Его голос изменился. – Ладно, не будем мучить кота. Через час я допрошу тебя с пристрастием. И ты мне все расскажешь. За час, пока он ехал, меня отпустило напрочь,

будто морфия кольнули или вымыл пыльное окно. Покой и ясность обрела душа – и незачем грузить Андрея. А совпадение в этой истории одно: роман ничтожеств тем же днем закончился, да так скандально, грязненько, что я бы позлорадствовал, однако нет. Ушло.

Закон парных случаев – ирония непознаваемого. Контекст вариативен, принцип тот же. Думаешь о нужном человеке, и вам открывают портал, тоннель сквозь массив километров и лет. Сочинял я как-то рассказ и долго не мог «оживить» героя. Время размыло черты прототипа, стерло его мотивации, речь. А без прототипа герой – фанера, что видно даже у классиков. Онегин, например, – голая выдумка, схема, автору требовалась именно она. Гринев живой где-то на треть, за ним маячат реальные люди. Самсон Вырин – точный портрет человека, которого Пушкин знал. Мне интересна правда, личный авторский опыт, цепкость детали, выбор и порядок слов – если все это есть. А если нет, то никакая фантастическая клюква не поможет. Лучшая фантазия всегда растет из жизни, как палец из сточного отверстия раковины. При всем уважении к товарищу Стивену я делю его тексты на две группы: одни ходят по краю реальности и нереальности, и они прекрасны; другие свалились за этот край, вспугнув бабаек и прочих чертей.

В общем, без идеального донора шансы героя стремились к нулю. И вдруг – на почте сообщение – он. Бывший сослуживец, прототип, никаких контактов за шесть лет. Я открыл этот месседж не сразу. Подержал в себе ощущение ветра, тоннеля, астрального холода. Я знал, что действительно вышло на связь. Экс-коллега спрашивает, нет ли у меня желания поработать. Естественно, нет, но зависит, мы переходим на скайп. Беседуем впустую, решение отложено. Я получаю свой триггер. Затем – взаимная тишина. Непознаваемое извлекло человека на свет, будто кролика из шляпы, и, усмехнувшись, вернуло обратно. Вопрос: для кого был кроликом я? Лена Чистякова, Коннор… Кто эти мистические дети? Чьи души проступают из инобытия?

Кажется, я отключился на пару секунд. Коннор смотрел вопросительно.

* * *

Этого ребенка перевели к нам в середине года. Его отец был крупной шишкой в Exxon Mobil, мама, естественно, – домохозяйкой. Выглядел Коннор слегка заторможенным: вялым, молчаливым, безучастным ко всему. Шутки одноклассников в свой адрес игнорировал.

Как-то раз я объяснял ему идею умножения с помощью так называемых бусин Монтессори. Коннор смотрел мимо.

– Ты понимаешь, что мы делаем? – спросил я.

– Да, – ответил он.

– Что?

– Числа могут умножаться, – тихо выговорил он.

«Отдать бы тебя в спецкласс, бедняга», – подумал я.

День спустя он попросил «Контрольную таблицу умножения 100». Для Коннора это было слишком рано. Однако его первый интерес к чему-то за два месяца – такое не стоило упускать. После мы бы сделали шаг-другой назад. Вообще отказывать ребенку в частной школе принято лишь в самых крайних случаях. «Контрольная таблица 100» – это большой квадрат, разделенный на сто маленьких. Цифры 1-10 в левом столбце и верхнем ряду, остальные квадраты пусты. Коробка пластиковых фишек с результатами. Задача – выложить из них таблицу умножения.

Я медленно собрал половину таблицы. Коннор разглядывал стену чуть выше моего плеча.

– Хочешь дальше? – предложил я.

– Ага.

Он подозвал меня час спустя. Таблица была собрана верно.

– Тебе кто-то помог?

Коннор помотал головой. Я не поверил.

– А еще раз с начала?

Он кивнул. Я сдвинул фишки с таблицы, перемешал.

– Поехали.

В этот раз я наблюдал за ним. Коннор управился минут за сорок. Это напоминало мистификацию. Будто он знал таблицу умножения и разыгрывал меня. Да – но не с его характером.

На другое утро Коннор сам взял «Таблицу 100» и сложил ее за полчаса. Несколько одноклассников собрались вокруг.

– Хорошо, – сказал я, – усложним задачу.

Сдвинул числа, перемешал, указал наобум – 72.

– Где его место?

– Здесь. – Коннор ткнул пальцем в пересечение 9 и 8. – И еще здесь.

Возникло тоскливое чувство бессилия мозга, желание выдать реальность за самообман. Время резко затормозило, или ускорились мысли, что по сути неотличимо… Кажется, я забылся на пару секунд. Коннор смотрел вопросительно.

– А без таблицы слабо? – Я достал тетрадочку с заданиями.

Коннор нахмурился – писал он с трудом.

– Это не важно, как ты пишешь, – сказал я, – главное – что. С красотой мы после разберемся. Попробуй. У тебя получится.

Коннор пыхтел над заданиями остаток дня. Смотрел в пространство, шевелил губами. Забрал тетрадочку домой.

Назавтра у меня состоялся разговор с его мамой. Хельга или Хелена, крупная, ухоженная блондинка скандинавского типа. Тонкий парфюм, слегка расфокусированный взгляд.

– Как вам это удалось? – спросила Хельга. – Я Коннора таким счастливым никогда не видела. И эти задания… Он до ночи их решал. Насилу уложили спать.

– Методики хорошие, – скромно ответил я. – И еще… У вас очень талантливый ребенок.

– Удивительно. А мы боялись, что… Ладно, не в этом дело. Знаете, мы скоро переезжаем. Мужа переводят в Австралию. И мы решили что-то сделать для этой школы. Для вашего класса. Может, надо что-нибудь из мебели или оргтехники?

– Есть один дидактический материал, голландский. Но стоит очень дорого.

– Деньги для нашей семьи не проблема, – улыбнулась Хельга. – Как называется материал? Я запишу.

Она вынула из сумочки мобильник.

Не понимаю, что меня взбесило: фраза о деньгах или беспечный, светский тон.

– О как, – произнес я с нескрываемым сарказмом. – Рад за вашу семью. Только при чем здесь школа и класс? Подарите эти деньги мне. У меня долги. Я два года не был в отпуске. Меня продавцы секонд-хендов знают в лицо… И не надо так смотреть. Ты боялась, что твой сын дебил, а я открыл, что он гений. Я – и никто другой. Но учитель же для вас – прислуга, оргтехника, мебель…

Как талантлив мой внутренний голос. Сколько монологов – горьких, отчаянных, дерзких – создано им. Какие правильные найдены слова.

Через месяц в школу доставили большой фанерный ящик из Голландии. Благодарности от директрисы в мой адрес не последовало. Не говоря уже о премии. Впрочем, я и не ждал.

Игорь Малышев

Родился в 1972 году в Приморском крае. Живет в Ногинске Московской области. Работает инженером на атомном предприятии. Автор книг «Лис» «Дом» «Там, откуда облака», «Корнюшон и Рылейка» «Маяк» «Номах». Дипломант премии «Хрустальная роза Виктора Розова» и фестиваля «Золотой Витязь». Финалист премий «Ясная Поляна» «Большая книга» и «Русский Букер».

Свет

Сборник рассказов

Все огни – огонь.

X. Кортасар

Вечное лето

Память умеет останавливать время.

Лето. Мне десять. Я, мой брат и мои сестры на пруду. Не только мы тут, еще половина деревни. Жара стоит страшная. Днем за тридцать пять уже две недели. Земля трескается, как краска на старых стенах. Земля похожа на соты, заполненные черным медом. Сохнут огороды, сохнет в полях пшеница. Все ждут дождя и каждый день ходят на пруд. Сидят в воде долго, часами. Выходят на берег не для того, чтоб погреться, в этой воде невозможно замерзнуть, для того чтобы поесть, позагорать, почитать книжку. Солнце над нами, злой веселый хохочущий бог. Все под его руками выглядит горячим. Воздух истекает жаром. Стрелки часов перемешивают горячий бульон дня.

Мы братья-сестры, мы дети, мы играем в мяч. Наш визг разбивается о берега и пропадает в зарослях прибрежных трав – лебеды, крапивы, тимофеевки. От наших криков травы выстреливают в воздух крохотными облачками пыльцы.

У дна шныряют пескари, и, если встать неподвижно, они начинают искать что-то меж пальцев ног, увязших в илу. Подкапываются под пятки, щекочут, но попробуй поймай. Не удастся.

Пескарь красивая рыбка. Похожа на маленького осетра.

Я бью мяч. Он взлетает в воздух, и моя память останавливает его там. Она может держать его там сколь угодно долго. Вечность.

Я вхожу в эти зеленые воды пруда под солнечные, горячие, как банный пар, лучи. Я иду меж детьми, застывшими в игре и молча с раскрасневшимися лицами взирающими на мяч.

Кто это? Неужели это я? Да, наверное. Какой я был мелкий в десять лет. Но уже начал толстеть. Лет в семь-восемь я был скелет скелетом, а тут смотри-ка…

Сестра Иринка. Почти ровесница. Уже начала оформляться фигура. Лифчик чем-то наполнен. Как и все, смотрит на мяч в небе. Это ее мяч.

Вторая сестра, Оксанка. Совсем малявка. На ней и трусы-то сидят перекошенно. Тонкокостная, улыбчивая.

Колька, брат. Родился как-то неправильно, вывихнули ногу. Так и проходил, хромая, до самого конца. Потому и тут стоит перекошенный. Но улыбается. У него вообще была одна из самых сложносочиненных улыбок, что я видел. Смотрит на мяч. Умер, чуть не дожив до миллениума. Работал в прокуратуре. Отправили шерстить Ростовское МВД. День и ночь жили под охраной. И так два года. Помножьте на то, что это девяностые и это Ростов. Врачи после вскрытия говорили, что у него было сердце, как у восьмидесятилетнего старика. Но Колька всегда был впечатлительным. Мы оба были запойными читателями. Я стал писателем, его сгубило впечатлительное сердце.

Серега. Крепыш. Мой ровесник, но мускулов раза в два больше. Деревенский. У него в жизни было два варианта, спиться или сесть. Урвал оба. Его сбила машина, когда он ехал пьяный на мотоцикле. Он тогда был под следствием. Жесткий был, интересный.

Виталик. Самый мелкий из всех здесь присутствующих, притом что не самый младший. Быстро бегал. Очень быстро. Когда я увидел его вернувшегося из армии, руки его были исполосованы поперечными шрамами. А тут он смеется.

Солнце горит в вышине. Солнце поет, хлопает себя по пьяному пузатому животу и пьет свое жаркое вино.

Мяч падает в воду, и мы с визгом и криками бросаемся на него. Кто-то хватает мяч и, выбежав на мелководье, ударом ноги отправляет его в небо…

Стой, время.

Вот эта соплюшка начнет лазить с мужиками в одиннадцать, в четырнадцать родит. Впрочем, сейчас она при семье и все плюс-минус хорошо.

Этот мальчик сторчится под занавес девяностых.

Этого забьют лопатой. Неизвестно кто. Ночи в деревне темные.

Этот побывает три раза в Чечне. Первый раз по призыву. Два – добровольно, по контракту. Жив и здоров до сих пор. И дай ему Бог…

Моя племянница. Тут совсем кроха. Сейчас на Кипре и возвращаться не собирается. Наверное, самая близкая мне по духу из всех. За исключением некоторых моментов.

Баба Тоня. Продавщица сельмага. Входит в пруд в чем-то, больше похожем на латы. Защищается от брызг и хохочет.

Иван Кузнец. Он и брызгал. Рыбак, гармонист, бедокур. Но, как не стоит деревня без праведника, так не стоит она и без бедокура. После его смерти тут все и повалилось.

…Играет солнце на резиновых боках мяча. Пока время остановилось, можно рассмотреть каждого в деталях. Каждому можно ткнуться в щеку губами, обнять, взъерошить волосы.

Прошедшее принадлежит только тебе.

…Я сбегал в сад, что стоит на берегу пруда, нарвал яблок. Кидаю их с обрыва. Это вкусные яблоки – «осиновый сок», самые вкусные.

Все ловят.

Стой, время.

Я хочу еще раз посмотреть, как будут падать капли на лицо моей сестры Иринки. Как хитро и в то же время беззащитно она будет жмуриться.

Я хочу снова увидеть младенчески бесполое лицо Оксанки.

Я хочу увидеть руки Виталика без поперечных шрамов.

Хочу увидеть брата Кольку просто живым.

Хочу увидеть Светку просто ребенком.

Дашку хочу увидеть русской девочкой.

Стой, время…

И Серега пусть жив. И тот, сторчавшийся, которого я не помню, пусть тоже будет жив.

Пусть мяч висит в небе, Господи. Неужели тебе было так трудно подвесить его там навсегда?

Чтобы мы вечно смотрели на его блестящие, мокрые от прудовой воды бока…

«Битый» пиксель

– У меня на мониторе есть «битый» пиксель, – сказал он.

Он сценарист фильмов и сериалов, проводит много времени перед монитором.

– Всего один?

– Да, но зато какой!

– Какой?

Он поправил очки, всплеснул руками, пытаясь подобрать слова.

– Какой-какой… Битый. Черный.

– Я представляю себе, как выглядит «битый» пиксель. По молодости продавал компьютеры, так мы тестили мониторы на предмет «битых» пикселей. Был у нас какой-то тест, весь монитор становился белым, и любая черная точка была заметнее ресницы в глазу.

– Да, примерно так.

– Но ты-то что расстраиваешься? Ты ж в основном с текстами за компьютером работаешь? Так у тебя там этих черных точек примерно половина экрана, – улыбнулся я.

– Нет, все так, конечно…

Он нервно потеребил пальцы, он вообще нервный, как многие сценаристы.

– Но ты понимаешь, я знаю, где он, и постоянно смотрю туда. На него. Это как, знаешь, если у тебя есть язвочка на нёбе, которую нельзя трогать языком, ты будешь трогать ее непрерывно.

– «Бойцовский клуб».

– Что?

– Цитата из «Бойцовского клуба».

– Да, но дело не в этом. «Битый» пиксель притягивает взгляд. Гипнотизирует. Казалось бы, такое огромное поле экрана, но твое внимание приковано к этому кусочку тьмы. Паранойя какая-то. Да не смейся ты!..

Я действительно смеялся.

– А ты закрась его, – посоветовал я. – Возьми «штрих» и закрась.

– Ты совсем больной, что ли? И будет у меня на выключенном черном мониторе белая клякса.

– Не клякса, точка, – уточнил я.

Он махнул рукой.

– Тогда меняй монитор, – развел я руками.

– Ага! Он знаешь сколько стоит? Я самый большой выбирал. Он еще лет десять не устареет. А разрешение знаешь какое? Да я если продам его, сразу полцены потеряю. Нет, не продам.

Он страдальчески вздохнул, посмотрел на меня сквозь очки с чудовищными линзами, за которыми он походил на сидящую сразу в двух аквариумах печальную рыбу.

– Но это пытка, конечно. Я иногда, вместо того чтобы работать, сижу и часами пялюсь в эту черную точку. Будто кто прибил мой взгляд к ней.

– Неудачная фраза, – отметил я. – Даже для сценариста.

– Да и черт с ней. Но это издевательство какое-то. Пытка.

Мне даже жаль его стало. Рыбьи глаза в аквариумах мигнули раз, другой.

– А я хочу когда-нибудь поставить спектакль… Нет, не спектакль. Сделать действо, акцию. Перформанс, – сказал я и щелкнул пальцами, чтобы привлечь его внимание.

«Рыба» отвлеклась от своего богатого, но немного неустроенного внутреннего мира, переключилась на меня.

– Да, действо. Представь себе огромную степь, плоскую, как зеркало. Километрах в пяти-семи от Байконура. Ночь, темнота, и идет спектакль. Играем что-то невероятно пошлое. Погрязшие в быту родители топят, затягивают в свой мирок детей. Учат жизни, дают советы. И чтобы каждое поучение, каждый совет был невероятно жирным, сальным, абсолютно, до рвоты. Чтобы все было едко, как кислота. Разъедало, травило, коробило. Такой замшелый, сытый, сочащийся салом мирок. Сальные стены, сальные одежды, сальные слова, мысли. В невероятной концентрации. Чтоб не продохнуть. Чтоб ни вдоха, одни выдохи. Ничего живого. Чтоб смердело, убивало, сживало со света. И все в темноте, тягучей, марающей. Чтоб взрослые детей поучали, по голове гладили, за щеки трепали, дышали им в лица, чтоб у тех волосы на голове шевелились. Чтоб отрыжка, животы урчали, запахи, затхлость. Чтобы пыль повсюду, а они ее не вытирают, копят и считают богатством.

Чтоб кругом кучи тряпья, обуви, ложки, вилки, кастрюли. Телевизор круглые сутки. Форточки закрытые, фобия сквозняков. Одеяла тяжелые, как дерновина. Подушки, в которые проваливаешься, и не факт, что выберешься. Перины бездонные. Чтобы из хлева свиное хрюканье и курячий квохт.

И чтоб противно-противно-противно и бесконечно.

А потом вдруг вдали зарево, и в небо улетает светящаяся точка. Далекий грохот. Дрожь по земле пробегает. Точка летит все вверх и вверх. Выше, выше. И скрывается в черноте неба.

Действо не замирает ни на секунду. Люди как копошились, так и копошатся. Едят, спят, отрыжка, сон, бренчание ложек и посуды…

И только один ребенок, мальчик или девочка, неважно, на несколько мгновений отвлекается и следит за точкой, уносящейся в небо.

– И все? – спросила рыба, сидящая в двух аквариумах.

– Да.

Я распалился, рассказывая, и его вопрос обрубил ход моих мыслей, оставив некоторую растерянность.

– Контраст, да, хорошо, – сказал он. – Но как-то… Обычно, что ли.

– Ага. «Битый» пиксель как трагедия мыслящего существа. А тут…

– Нет, ты понимаешь, этот «битый» пиксель, это реально паранойя. Может, мне к психологу сходить?..

Сфинкс

Я редко бываю дома один. Я не бываю дома один. Жена, две дочери. Иногда теща. И кот. Кот здесь всегда. Огромный сфинкс, голенький, как новорожденный младенец.

И вот редкий случай. Дома только я и кот. Сел писать. Не пишется. Так бывает. Стоишь на скале посреди океана, машешь руками, жжешь костры из плавника. Подаешь сигналы, ждешь корабля. Но никого. Гладь океана пуста и безжизненна, как дно стакана.

Выключил свет, зажег свечу в бронзовом подсвечнике. Пушкинский антураж. Тени играют, огонек вздрагивает пуганым зверьком. Фитиль потрескивает. Но и на этот сигнал не приходит ни одна мысль.

Я положил ручку, отодвинул тетрадь.

Иногда это работает. Заявляя, что не будешь работать, освобождаешь голову от принудительности. Но… Тоже не сработало. В голове пусто. Мысль не идет.

Пришел кот. Громадный пятикилограммовый сфинкс сел передо мной прямо на пустую тетрадь, и глаза его оказались на одном уровне с моими. Золотой мотылек огня играл в его золотых глазах, трепетал, нырял в черный вертикальный разрез зрачка, исчезал там, снова появлялся…

Под его взглядом было неудобно, а он все смотрел и смотрел прямо на меня.

– Не надо так смотреть, – в шутку попросил я его и попытался передвинуть это пятикилограммовое изваяние в сторону.

Сфинкс поднял лапу и чуть выпустил когти. Вы видели его когти? Каждый размером с серп. На передних лапах по пять штук, на задних по четыре. Всего восемнадцать. Природа хорошо вооружила моего кота. А ведь есть еще зубы…

Свеча горела. Кот сидел. Огонь отражался в глазах кота. «У крокодилов такие же золотистые глаза и вертикальные зрачки», – подумал я.

– Не знаю, о чем писать, – сказал я сфинксу. -

Понимаешь, я точно знаю, что писать нужно только о том, что любишь. Но я знаю себя как человека, который никого не любит.

Я покачал головой и отвернулся.

– Нет, в какой-то степени я люблю дочерей. Или даже скажу, что дочерей я вправду люблю. Жену люблю. Но тут все сложно. Столько лет вместе, больше похоже на привычку.

Детство… Да, я очень люблю свое детство. Я весь оттуда, и если что и есть во мне хорошего, то оно оттуда, из детства. От изначальной чистоты. Интересно, мы эту чистоту приносим из небытия? Нас же не было все эти миллиарды лет, и вот они мы, маленькие, новые, безгрешные. Значит, безгрешность от небытия? Какое-то жутковатое построение. Констатация факта, что жизнь обречена.

Я протянул руку, тронул лапу кота с укрытыми жемчужного цвета «серпами». Кот не отреагировал, продолжая смотреть мне в лицо, чуть прищурив глаза с хищным зрачком.

– А вот ты знаешь, – спросил я его, – у твоих родственников леопардов зрачки круглые, как у человека?

Я вздохнул, открыл дверцу в тумбе стола, достал маленькую бутылочку, за ней шоколадку. Лучше всего закусывать водку шоколадом, и никто не убедит меня в обратном.

Кот к моим манипуляциям отнесся со всем доступным ему кошачьим равнодушием.

– Пишешь, по большому счету, всегда для себя. Я, по крайней мере, всегда пишу для себя. Не понимаю, как можно писать для других. Поэтому сижу и таращусь на отражение свечи в глазах сфинкса.

Чувствовал я себя странно. Все это походило исповедь. Но кто в здравом уме станет исповедоваться коту?

– Писать – это искать дыры в душе. Никто не станет писать от собственного совершенства. Пишут от уродства, несовершенства, несуразности. А из этих дыр в душе таким стыдом несет подчас, что стыдно признаться. Но ведь только тут все и начинается. Только тут…

По большому счету, я и Достоевского воспринимаю как ныряльщика в эти бездонные трещины в душе. Все лучшее, что есть в его романах, принесено оттуда, из этих страшных глубин. Там такое давление, такие чудовища плавают, что просто удивительно, как он дожил до старости и не сошел с ума. Вера, наверное, спасла.

Я почесал коту под подбородком. Он принял ласку благосклонно, но ничем этого не обозначил.

– Знаешь, кот, я не знаю, во что верят коты. Мы привыкли обращаться уничижительно с животными, и, думаю, мы глубоко не правы. Но речь не о вас. Я не знаю, во что верю я. Нет, я крещусь, иногда молюсь. Бывает, каюсь. Но это же не вера, кот. Это страх. Соломка, что я стелю на всякий случай. Но ведь и не скажешь, что я не ищу себя. Ищу. И в вере ищу…

Я потер лоб, брови.

– Ладно, кот, иди уже, мне писать надо.

Кот погасил огни в глазах и, как мне показалось, с выражением презрения на морде покинул стол.

Свечение

Осмотры на реакторе проводились в основном по ночам. Операция сопровождается определенным повышением фона. Руководство АЭС считало, что ни к чему остальному персоналу станции получать лишнюю, пусть и небольшую, дозу.

Всегда хотелось спать. Я сова, но не настолько, чтобы спокойно работать часов, допустим, с двух ночи до восьми утра. Режим к черту. Голова постоянно ватная. Что, впрочем, не мешало довольно продуктивно писать. Депривация сна в определенном смысле освобождает сознание.

– Видел свечение Черенкова? – спросил меня напарник по осмотрам.

Женька, бывший десантник, когда-то чудом не угодивший в Чечню, потом выпускник Бауманки.

– Да, видел, – отозвался я, но лишний раз посмотреть не отказался.

При каждом реакторном зале на АЭС есть бассейн, в котором держат сборки, отстоявшие свои несколько лет в активной зоне. Цепная реакция в них все еще продолжается. Нейтроны вышибают из атомов новые нейтроны, те следующие. В этом, собственно, и суть цепной реакции. Разве что в бассейне выдержки эта реакция идет по затухающей, а в реакторе она стабильна и управляема.

Свечение Черенкова. С бассейна сняты стальные плиты, и сквозь дистиллированную воду видны сборки. Они светятся синим, очень глубоким светом. Он чем-то похож на свет неоновых ламп, которые увидишь в каждом баре и ночном клубе. Но тот свет легковесен, без глубины и подтекста. Синее сияние излучения Черенкова тихо дышит чудовищной силой, способной разнести этот мир на молекулы.

Если бы я снимал фильм о русалках, я бы визуализировал их призыв этим сиянием.

Еще ниже, под реактором, под бассейном выдержки расположены пространства, куда люди не суются. Туда при необходимости запускают роботов. Я их видел. «Валли», если вы смотрели одноименный мультфильм. Гусеницы, камеры, манипуляторы. «Валли». Их дистанционно запускают в эти опасные пространства, они там работают. Иногда не возвращаются. Возможно, намертво цепляются за что-то или запутываются в трубах. В общем, не возвращаются.

Я смотрел на этих «валли» и испытывал к ним почти человеческие чувства.

Свечение Черенкова. Счетчик Гейгера в кармане белой спецовки – не могу понять, почему спецовки на АЭС исключительно белого цвета – потрескивает размеренно, почти уютно. Значит, излучение не очень сильное.

Гладь воды бассейна неподвижна, сияние видно хорошо. Я вспоминаю свою давнюю фантазию.

Однажды меня занесло в глубинные регионы нашей огромной страны. Нас повели в хранилище отработанного топлива, куда свозили отработанные сборки со всей России и не только.

Это было гигантское сооружение. Представьте себе школьный спортзал. Теперь умножьте его на…дцать – и получите примерный размер того сооружения.

Вымощенное стальными плитами, оно прятало в себе тысячи и тысячи конструкций, что несколько лет грели и освещали ваши дома.

Для нашего визита несколько плит подняли. Там ровным светом, холодным, ледяным сияло излучение Черенкова. Вода, которой были укрыты отработавшие свое, «пенсионерские» сборки, лежала под нами спокойная, похожая на лед.

Дальше, за пределами этой открытой воды, раскинулись стальные угрюмые пространства хранилища.

Если я сейчас прыгну в бассейн, подумал я, то меня очень долго не смогут найти. Я сброшу одежду и поплыву меж этих рядов чудовищно фонящих сборок вглубь, вдаль пространств, укрытых сталью.

Будет холодно, но я слышал, что отработавшие сборки теплые, некоторые даже горячие, не замерзну.

Я представил себе масштаб проблем, если я нырну.

Вот тот кран под потолком будет день и ночь таскать защитные плиты. А я в это время буду плавать, я очень хорошо плаваю, в свечении Черенкова, неоновом, синем, восхитительном. Буду греться у наиболее кровоточащих радиацией сборок, потом снова буду плавать…

А они будут одну за другой поднимать плиты, пытаясь найти меня в этих гектарах, заполненными технологическими объедками.

Нет, я не нырнул, конечно же, в тот бассейн. Хоть и до сих пор помню, как манил тот мрак.

Я представил себя этаким радиоактивным Горлумом, скрывающимся во тьме и радиоактивности.

Наверное, это как-то не очень положительно характеризует меня.

Но рано или поздно человек достигает рубежей, после которых человеческие оценки становятся скучны и неинтересны.

«Место, где свет»… Без «Яндекса» и не вспомню автора выражения.

АЭС – место, где свет.

Свет в океане

Трансатлантический перелет. Наверное, самая красивая история, какая может приключиться в жизни. Я летел ночью, для меня эта история стала самой темной.

Во мне почти полтора килограмма нелегального груза. Это много.

Рейс Лиссабон – Нью-Йорк. Место у иллюминатора. Люблю сидеть у окна. Хотя при ночных перелетах это не такая большая радость – половину суток перемигиваться с темнотой.

Океан ночью гораздо темнее земли. На земле, даже в самых глухих уголках, нет-нет да и встретишь городок, трассу, месторождение нефти, подсвеченное, как дискотека в восьмидесятые.

Над океаном хорошая темнота. Тот, кто работал над ней, работал на совесть. Ни блика, ни трещинки.

И вдруг… Точка. Крохотная светящаяся точка посреди Атлантики. Буровая платформа? Остров? Нет, точно не остров. Я видел карту. Наш маршрут пролегает вдали от островов. Тогда что? Блик луны? Но луны нет – безлуние. Из глубин всплыл Ктулху и переливается огнями? Скопление светящегося планктона? Теплее. Но скорее всего, яхта шейха или олигарха, зависшая в сердце Атлантического океана, светящая в космос сотнями ламп и прожекторов, оглашающая окрестности музыкой, способной глушить рыбу.

Черный океан, светящаяся точка корабля. Мироздание, почему я не там, на яхте?

Резь в животе. Резкая, как удар ножом. Нет, меня никогда не били ножом в живот, но сравнивать мне больше не с чем.

Кинуло в пот, стало не хватать воздуха.

Она такая красивая, эта светящаяся точка в океане. Я мог бы быть там, с ними, с вами. Я достоин. Я везу то, что делает вас веселыми и бодрыми сутки напролет.

Тот, кто воткнул мне нож в живот, начал его проворачивать. Сил нет. Схватился за пряжку на ремне и смотрю во все глаза на точку за окном, словно она может мне как-то помочь, может спасти.

Нож в моем животе вращают медленно и со знанием дела. Господи, бывает ли что-то более ужасное?

Я вцепился себе в руку, в большой палец, который (о господи, как же больно-то), как говорят, сделал нас людьми.

Я смотрю на яхту.

Можно вызвать стюардессу и во всем сознаться. Но нам лететь еще часов пять, что она сделает?

Чем поможет? Хотя, может, у нее есть пистолет и она убьет меня? Из жалости или мимолетного сожаления.

Точка… Что же это, вправду, за точка в океане?

Нож в моих внутренностях сменился на бензопилу. Я прямо вижу, как клочья моего нутра разлетаются по салону.

Оказалось, что боль от «ножа» научила меня терпению. «Бензопилу» я переношу уже легче. Если только можно так сказать о «бензопиле», копающейся в твоих внутренностях.

Да, вариантов немного. Один из пакетиков, похоже, порвался, и то, чем парни и девушки восхищают себя на этой светящейся точке в Атлантическом океане, просачивается в желудок.

По лбу стекают крупные, как жуки-могильщики, капли пота. Руки подергиваются, пальцы корежит.

Кто-то сел мне на плечи и выкручивает голову, задирает ее вверх, вверх, до хруста позвонков. Подбородок мой ползет вверх, я теряю из вида светящуюся точку.

Я хочу иметь свою яхту. Хочу одиноко сиять огнем посреди безмолвных темных пространств.

Нет, мысленно говорю я тому, кто сидит на моих плечах и выгибает дугой мое тело. Отстань. Позволь опустить голову, позволь смотреть в иллюминатор. Я хочу видеть точку, светящуюся точку посреди Атлантического океана.

Убей меня по возможности быстро.

Звезда

Не стоит иметь на корабле сумасшедших. Совсем не стоит. Но это был странный рейс. У нас на палубе и под ней были и люди – черные и белые, и птицы, и лошади, и ослы. И сумасшедший. Просто сумасшедший. Я не помню, как он появился. Возможно, кому-то из моих помощников или матросов заплатили за его пребывание, а может, он появился по недосмотру. Но, как бы то ни было, он здесь и все мы здесь.

И едва появившись, он принялся бубнить:

– Не на ту звезду мы идем! Не той звезды ловим свет.

Я молчал. Я вел корабль. Что мне до высказываний сумасшедшего?

Но днем или ночью, в дождь, снег, звездопад или штиль он выходил на палубу, смотрел на пустой горизонт и скрипел противным, как звук вытаскиваемого из доски гвоздя, голосом:

– Не на ту звезду правишь, капитан! Не на ту!

Однажды я схватил его за шею, наклонил голову над пропастью, что начинается за бортом, и спросил:

– Хочешь туда? К китам, медузам и дельфинам?

– Да, я хочу к китам, медузам и дельфинам! – сипел он и улыбался. И шептал горячо, будто на исповеди: – Я всегда хотел стать частью дельфиньей стаи. Отпусти меня. Может, меня съедят акулы или кашалоты. Пусть. Но ты правишь не на ту звезду.

Я выкинул его в виду Галапагосов. Не знаю, доплыл он до суши или нет, но с тех пор, выходя ночью на палубу, я слышу крик из бездонной тьмы, окружающей корабль:

– Капитан, ты плывешь не на ту звезду!

Эти вопли посреди океана делают меня, перевидавшего сотни штормов и ураганов, куклой на ватных ногах.

А он кричит из темноты:

– Не та звезда! Ты держишь курс не на ту звезду.

Везут ли его на своих спинах дельфины, киты, акулы или, быть может, ангелы, но я слышу его крики каждую ночь. И мне страшно.

– На ту ли звезду, капитан, ты ведешь свой корабль?

День рождения

У меня есть тайный талант. Я умею останавливать сердце. Ненадолго, конечно. Секунд на двадцать-тридцать. В юности немного занимался йогой, а там есть практики, связанные с управлением сердцем и сердцебиением. Вот там, в процессе занятий, я этому и обучился. Нехитрый талант становиться на полминуты патентованным мертвецом. Но, как говорится, что имеем, то имеем.

На пятидесятилетие я задумал собрать нашу институтскую команду. В институте мы много играли в футбол. Довольно быстро выяснилось, что футбол нам интересней металлургии, и мы, как только высвобождалось время, играли. Мужская часть группы. Девчонки болели. И болели, надо сказать, отчаянно. С криками, а иногда и слезами, если «их» команда проигрывала.

У нас была хорошая группа. Мы и сейчас хорошая группа. Правда, уже не студентов, скорее, граждан, стремительно направляющихся к пенсии.

Но мне, однако, полтинник.

Я арендовал футбольное поле. Оно небольшое, трибуна крохотная, но нам много и не надо.

Тянулись, как всегда, долго. Опоздали примерно все, кроме меня. Но я знал, что так и будет, поэтому арендовал поле на четыре часа, чтобы не беспокоиться о пустяках. Минут через пятнадцать после назначенного срока стали подъезжать.

Леха. Приехал первый.

Я стоял в центральном круге.

– Игорек, прости, опоздал. Работа, пробки, все сволочи, – крикнул он мне.

– Переодевайся, – поднял я руку в ответ.

Потом приехал Мойша. Вообще-то он Дима, но по молодости периодически позволял себе антисемитские прогоны, после чего и был прозван мною Мойшей. Что у меня действительно получается, так это давать клички. Прилипают на раз.

– Мойша, ты опоздал, – крикнул я ему, скрывающемуся в вагончике для переодевания.

Он несколько раз кивнул.

«Совсем седой, – подумал я. – Леха тоже седеет, но у него пока только борода, точнее, бородка, побелела».

Я стоял в центре. Фонари с мачт били ярким, как солнце в Крыму, светом.

«Крым наш, – подумал я. – Интересно, есть кто из наших, кто против?»

Вот и Игорь подъехал. У него есть родственники на Украине, и кто знает, что происходит у него в башке, но мы собрались не за этим. Мы группа. Мы банда.

Наша юность пришлась на девяностые. За время учебы у нас убили пару человек с потока. Именно убили. Может, поэтому мы умеем ценить каждого из нас.

Аркашка приехал. Громогласный, нервный, но, боже мой, какие мозги! Мы думали, пойдет в науку. Пошел в производство и хорошо продвинулся на атомном заводе. Наверное, самый «футбольный» из нас. За ЦСКА болеет. Не люблю «коней». Хотя нет, пусть лучше «кони», чем «мясо». За «мясо» у нас болел один Вовчик, но он пропал с радаров через пару лет после окончания института. Мы думаем, его убили. Он был парнем заводным, компанейским. Плюс КМС по дзюдо и огромный опыт присутствия на окраинных дискотеках. А это, знаете, такая школа жизни… Но пропал. Я помню, как он на моем дне рождения году в девяносто первом рассказывал, что его напарника зарубили топором. Вовчик тогда заведовал несколькими ларьками в центре города. Начальничья должность. Времена сложные. Вполне могли зарубить.

Через полчаса после назначенного срока косяком пошли. Илюха, Седов, этот, отчисленный на втором курсе… Девчонки подъехали, стали усаживаться на трибуне.

– С днем рождения! – сложив руки рупором, прокричала Ирка.

– С днем рождения! – прокричали они хором со Светкой.

Я послал им воздушный поцелуй и прижал руку к сердцу.

Из вагончика стали появляться переодевшиеся футболисты.

– То есть вовремя вообще никак? – широчайше улыбаясь, приветствовал я их.

– Игорь, хорош…

Мы обнялись. По спине и ребрам мне хлопали так, что все гудело. На трибуны пришла Светка. Да, еще одна, но она, впрочем, не Светка, она Гузель, просто ей нравится быть Светой. Ольга, Настя, Люба…

– Мальчишки, вперед! – орали девчонки.

Какие же яркие фонари на мачтах, и как же здорово, что все мы здесь.

Разбились на команды, началась заруба. Мы всегда играли жестко. Потому что играли честно. Спорт – это такая вещь, что ты либо играешь, либо врешь. А мы друг другу старались не врать. Глупая студенческая привычка, которую я решил сегодня нарушить.

Мойша всегда был отвратительным защитником, но если человек не может быть даже защитником, не ставить же его в нападение.

Мы «горели». Я орал на всех. Все орали на Мойшу. Это эмоции. Мы знали, что один человек из команды не может играть плохо, плохо играет вся команда. Мы ругались. Но, господи боже ты мой, как же честно, открыто и от души мы ругались. Ничего не тая, ничего не нося за пазухой. Чистые эмоции и ничего кроме. Чистые эмоции очищают.

Под самый конец матча, когда мы «горели», как бенгальские огни, я споткнулся раз, другой, остановился, погладил себя по левой стороне груди и упал в центральном круге. Глаза мои расфокусировались, подернулись дымком бессмысленности.

Некоторое время игра продолжалась без моего участия. Потом кто-то, по-моему, Игорь, подошел ко мне, потряс за плечо. Подошли еще люди, трясли меня, пугались, видя расфокус в моих глазах.

Аркадий упал на коленки, схватил мою руку, принялся искать пульс.

Я сделал никому не видимое усилие.

– Пульса нет! – щупая запястье, заорал он. – Нет пульса!

– Дай сюда! – схватил мою руку Леха.

Принялся ощупывать запястье в поисках пульса. Потом задрал мою майку, прижался ухом к груди. Моей же, конечно. И опять ничего не различил.

– Не бьется! Сердце не бьется!

Подбежали девчонки, я услышал их нервные крики.

– Что с ним?

– Инфаркт?

– Инсульт?

Кто-то из них – Светка? Ирка? – прижался к моей груди, пытаясь отыскать бьющееся сердце.

– Он умирает?

– Он умер?

– В скорую звоните!

– Кто умеет делать прямой массаж сердца?

– В скорую!.. Скорую!.. Скорую!..

Я запустил сердце и сел. Обвел глазами собравшихся вокруг меня одногруппников.

– С днем рождения меня? – спросил я.

И тут с четырех сторон, как и было запланировано, в небо с грохотом взлетели струи салюта. Небо разверзлось праздником. Ночь шарахнулась вправо-влево, темнота закрутилась воронкой. Темное ночное небо расцвело цветами самых нехарактерных для России оттенков. Небо светилось и опадало светом.

– Малышев, какая ж ты тварь! – заорала Светка.

– Живой!

Кто-то, я даже не понял кто, бросился мне на шею.

– Нет, ну не тварь?! – с неподдельной радостью в голосе сказал Мойша, перекрывая залпы.

В небе кувыркались и джигитовали огни салюта, который, конечно же, тоже был приготовлен заранее.

– Так с днем рождения меня? – крикнул я.

– Падла! Тварь! Скот! С днем рождения тебя! Живи, сука, долго! Очень долго живи, гад! – орали мне в уши одногруппники, а небо все расцветало и расцветало новыми красками.

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Родился в Москве, студент-журналист первого курса магистратуры МПГУ. Ведущий подкаста «АВТОРизация» о современных писателях-фантастах, внештатный автор радио «Книга» и блога «ЛитРес: Самиздат». Сценарист, монтажер и диктор радиопроектов на студенческой медиаплощадке «Пульс», независимый автор художественных текстов.

Яблоки раздора. Нездоровый сон и острые зубки: книжные фантастические новинки

Евгения Сафонова, «Риджийсний гамбит. Дифференцировать тьму» («Эксмо»)

Снежана – девушка-гений с фотографической памятью, геймер, студентка МГУ и колючая эгоистка. Падая в Москву-реку, она оказывается в волшебной стране Риджии. Да только сказка про «попаданку» идет не по плану. Для начала Снежана не становится «той самой избранной принцессой с волшебным даром». Отнюдь, попадает в темницу дроу – темных эльфов, а потом становится куклой колдуна Лода, который изучает жителей нашего мира. К тому же дроу изобрели особые ошейники, не дающие сбежать и заставляющие исполнять приказы. Поэтому сначала Снежана учит местный язык и планирует побег, а потом получает урок истории, и картина мира резко переворачивается. Оказывается, уже много веков идет вражда между условными «светлыми» и условными «темными». Именно что условными. Теперь Снежане предстоит поспособствовать переговорам между эльфами, людьми, лепреконами и дроу, пережить покушение и по-хорошему не влюбиться в колдуна, который – ее зеркальное отражение. Начинается шахматная партия, где фигуры – живые.

Уже с авторских анонсов и рассказов о книге было понятно, что «Риджийский гамбит» некоторыми чертами принципиально будет похож на дилогию «Некроманс», вышедшую осенью-зимой 2022 года. Но, как говорится, Евгения Сафонова не лыком шита, поэтому книги получились разные, и не только из-за полярных характеров двух героинь. «Повторения» всего два: тот же волшебный мир, куда проваливается девушка из нашей реальности, и те же стебы над жанром попаданчества. В одной из сцен Снежана, наблюдая за другими героями, вообще ловит себя на мысли, что сейчас начнется отвратительно прописанная сцена секса как раз из какой-нибудь плохой книжки. В этом смысле, скажем так, «Риджийский гамбит» может быть весьма пикантен – но все в рамках приличия.

Бывает такое, что фэнтези либо слишком ударяется в социальные подтексты, либо слишком уходит в личные проблемы и иногда даже откровенное нытье героев. Евгения Сафонова балансирует на краю этой извечной пропасти. С одной стороны, «Риджийский гамбит» – книга о вечном и социальном, о человеческой тупости и губительной войне, которая может начаться из-за недопонимания, предательства и все той же глупости. С другой же – это безусловно роман о каждом из нас и о наших личных драконах, ведь тьмы не бывает без света даже внутри отдельно взятого человека (или дроу, или эльфа). Уже в лучших авторских традициях те герои, которых читатель видит половину книгу, – лишь верхушки психологических айсбергов, и «Титаник» сюжета рано или поздно напорется на то, что умело спрятано под тоннами воды.

В отличие от многих других книг Евгении, «Риджийский гамбит» написан очень просто, без лишних красивостей, которые Снежана, в силу своего мировосприятия, и не придумала бы (роман подан от первого лица). По тексту рассыпано множество отсылок: от книг Гая Гэвриела Кея и песен «Короля и Шута» до DOTA-2 и математических теорий. Это повествование-игра, где планы спрятаны внутри планов, а те, в свою очередь, внутри еще больших планов: так, стоит приблизиться к одному сюжетному повороту, как тут же срабатывает второй и третий. В таких ловушках Евгения Сафонова набила руку. «Риджийский гамбит» – сказка-перевертыш в духе Терри Пратчетта, который очень уж любил переигрывать черно-белые морали. Смысловая наполненность хлещет через край, герои не стесняются высказывать мысли, но все это, как в настоящем качественном фэнтези, не мешает чтению – роман кончается непростительно быстро.

Николай Ободников, «Лиллехейм. Волчий ветер» («Кислород»)

Дима с мамой и папой – писателем хорроров – приезжают в маленький и странный норвежский городок Лиллехейм, над которым кружит чудная погодная аномалия. Идея не из лучших: но, видимо, семейная чета подумала, что все обойдется. Как бы не так. Диме начинают сниться сны с волками, а местный сумасшедший шахтер рассказывает о жуткой волчице Сифграй, дочери легендарного Фернира, которая питается детьми. А потом пропадает девочка, оторванные части которой находят на дороге. Лиллехейм оказывается отрезан от мира. И начинается самая потеха…

Роман Николая Ободникова напоминает старый американский ужастик из 80–90-х, где вместо неуместных шуток про секс и девственность есть то, что настоящему ужастику нужно: грамотный саспенс и немного крови. История тянет за собой не столько сюжетной интригой, сколько желанием «разрядить» закрученный автором уже на первых ста страницах саспенс. К слову, как в тех самых ретрохоррорах, все проблемы решать снова придется детям: взрослые им не помощники. Есть тут такие нотки старого киношного «Оно» с Тимом Карри в роли зловещего клоуна. «Волчий ветер» – текст очень атмосферный. Рыбацкие судна и домишки, толстые крысы в подвале старого дома, выброшенные на берег трупы морских животных – все это густыми красками рисует туманный пейзаж, за которым – вдалеке – прячется первобытный, почти лавкрафтовский ужас. Впрочем, любит автор и совершенно неожиданные сравнения. Например: «звук удара прозвучал отчетливо, будто Бог на своей печатной машинке поставил точку после особенно длинного предложения». В целом «Волчий ветер» – роман, который вызывает легкий дискомфорт. Но в этом-то и задумка! Речь ведь не про розовых пони.

Манера повествования удивительно напоминает манеру американца Тима Пауэрса – особенно эпизоды с сумасшедшим шахтером, условным центральным «антагонистом» этого текста. Дима и его отец кажутся маленьким оммажем в сторону Стивена Кинга и Джо Хилла (Хилл – сын Кинга). Только вот сквозь весь текст ощущается, что герои, с одной стороны, явно должны быть старше. С другой же стороны, сделай их семнадцатилетними – и сломается весь концепт. Опасность от жуткой волчицы сведется к минимуму. Тексту не хватает и еще одной вещи: какой-нибудь глобальной загадки, которую герои бы собирали из разных, не связанных между собой частей (главное – чтобы не из частей тел). Это, например, могла бы быть смесь мифологических деталей и аналогий, которая в конце пролила бы новый свет на суть и происхождение Сифграй.

«Волчий ветер» – история по-своему нерасторопная, предназначенная для неспешного чтения. Только тогда вкус раскроется в полной мере, как у очень необычного блюда северной кухни: сначала нужно распробовать все нотки слога, потом – саспенса, а дальше – посмаковать послевкусие. И только в конце окунуться в безумие. Особенно когда текст станет максимально герметичным и не останется выходов из Лиллехейма: ни для героев, ни для читателей.

Анастасия Андрианова, «Песня чудовищ» («Эксмо»)

В волшебном Серебряном лесу растут яблони с серебряными ветками, а плодоносят они золотыми яблоками, даром что в лесу всегда зима и снег. Живут там девоптицы – существа с головами прекрасных дев и телами птиц. Говорят, что своей песней эти чудовища могут лишить разума, так что люди даже придумали специальный порошок, не дающий впасть в транс. Да вот только птицы не могут улетать далеко от леса – погибнут.

Старый король умирает и просит трех сыновей поймать и принести ко двору девоптицу – очень уж хочет старик услышать ее пение на смертном одре. Кто ее добудет – станет править. Младшему, Ивладу, отец ехать запрещает, но юноша, конечно, самовольно отправляется в путь и ловит девоптицу. Да только братья обманывают его – и теперь Ивладу вместе с сестрой и снежным колдуном Вьюгой придется доказать правду, восстановить справедливость и решить кучу других проблем…

Роман Анастасии Андриановой лихо превращается из «Морозко» в «Игру престолов», но при этой значительной трансформации не теряет сказочности. Книга и играет на этих самых сказочных правилах: птицы а-ля Сирин и Алконост, три брата, умирающий правитель, путешествие в стиле «пойди туда, не знаю куда»… Получается славянское фэнтези, которое не паразитирует ни на образах богов, ни на леших и прочей нечисти. Сказать, что такое отрадно видеть, – ничего не сказать. «Песни чудовищ» – книга очень камерная и уютная, действительно напоминающая старые сказки, где младший сын всегда оказывается умнее и хитрее, и вроде как «злые чудовища» платят добром за добро.

Все фантастическое очень органично вплетено в сказочный контекст: от девоптиц, подпитывающихся теми самыми золотыми яблоками, до природной системы колдовства, разделенной на пять аспектов (огонь, буря, снег, звериная сущность и смерть). Колдунов, например, не хоронят на кладбищах – относят в леса или на болота, чтобы сила вернулась в землю и послужила другим. Вполне себе этническая магия, близкая к реальной, – в том виде, в котором ее мыслили наши предки. Есть в романе и волшебное зеркальце. Короче говоря, все необходимые сказке элементы в наличии – самое главное, что они не смотрятся чопорно. А то вышло бы и вовсе занудное фольклорное исследование, которое решили обернуть в книжную обертку и продать под видом сладкой конфеты. «Песни чудовищ» – книга очень сюжетная. Оно и здорово – переплетение контекстов привело бы все к той же чопорности. Маленьких намеков от автора вполне достаточно. Вот и выходит, что сказку Анастасии Андриановой вполне могут брать на вооружение бабушки, чтобы пересказывать внукам и внучкам перед сном. Только политические интриги и игрища придется придержать. Но с чем бабушки только не справлялись.

Роберто Риччи, серия «Красный арлекин» («Фолиант»)

Роберто Риччи придумал мир, где все не так уж просто. Люди, или же хромы, здесь разделяются по цветам – в зависимости от цвета ауры. Семь цветов, семь территорий, семь особенностей: синие хромы – купцы, красные – заносчивые умники, зеленые – отшельники, поклоняющиеся местной богине-матери, а черные – воины, приносящие ягнят в жертву. И каждый хром обязан носить маску соответствующего цвета.

Ашеве исполняется четырнадцать, его ждет обряд инициации, но отец погибает на войне. Правители требуют больше золота, взамен обещают только милость богов. Когда к матери Ашевы пристает старейшина, герой убивает его – теперь ему не остается ничего, кроме как бежать из города черных. Ашева знакомится с жизнью зеленых хромов, попадает в город синих и понимает, что все его предыдущие знания о мире – наглая ложь сильных мира сего. К тому же его принимают за арлекина: странное и, как говорят, жуткое существо, неотличимое от хрома. Казнь арлекина – публичное развлечение.

Серия «Красный Арлекин» – крепкий пример классической антиутопии, где общество разделяется на касты по надуманному принципу, который, конечно – это даже не спойлер, – оказывается придумкой власть имущих. И если в первом томе читатель вместе с главным героем начинает понимать всю правду о мире, знакомится с чужой жизнью, то дальше история ожидаемо принимает формат квеста с посещением областей хромов остальных цветов. Так что серия Роберто Риччи – классическая история о герое, идущем против системы. Системы, где законы пишутся не во благо, а во вред, и все не то, чем кажется. Роман, безусловно, написан исключительно в рамках жанра, так что искушенного читателя многие твисты не удивят. А вот подростки, на которых текст и рассчитан, вполне могут втянуться.

Но следование традиции вовсе не делает роман второсортным: автор держит планку весьма динамичным сюжетом с нужными неожиданными поворотами, которыми текст не перенасыщен. Это не просто «вау» ради «вау». Каждый твист – камушек, который пускает круги в психологии героев. Тут стоит отдать Роберто Риччи должное: в двести страниц автор уложил столько событий, что они ударяют по носу читателя тугой пружиной. К тому же цветовая градация в антиутопии – не самый частый прием. Удачнее всего это получилось обыграть, пожалуй, у Джаспера Ффорде в «Оттенках серого». Роберто Риччи тоже не отстает.

«Красный Арлекин. Макси и хромы» – фэнтези, где под каждым цветом угадывается та или иная земная культура: черные – очевидно, жители «грязного» Средневековья или даже варварской Европы, а синие – жители Востока, арабы или египтяне (недаром же они строят погребальные пирамиды). Это само по себе добавляет тексту многослойности. Получается такое переплетение смыслов, сюжетных твистов и подтекстов, собранное в тугой узел, который придется распутывать до последнего тома. И, что немаловажно, – это то «многосерийное» фэнтези, где от чтения не устаешь к середине цикла. Слишком уж много в мире Роберто Риччи загадок – и слишком притягивает он неописуемой атмосферой, скажем так, «эстетической жути».

Джезебел Морган, «Самое красное яблоко» («Эксмо»)

В садах матери Джаннет и двух ее сестер росли самые красные яблоки в королевстве. Но девушкам позволялось пробовать их всего раз в жизни. Ничего слаще после этого быть уже не могло. Тем более что мать заставляла сестер каждодневно есть другие, зеленые и кислые плоды. И вот однажды Джаннет нарушает правило, воруя яблоки из корзины, предназначенной для фейри, и становится их игрушкой. Девушке придется оказаться при дворе, а после – самой стать королевой и воспитывать чужого ребенка, рожденного, как кажется, от волшебства. И яблоневый сад, давно заброшенный, еще сыграет роль в этой истории.

«Самое красное яблоко» – оммаж в сторону «Белоснежки», но не привычный перевертыш классического сюжета, как любят в ретеллингах, а скорее культурная реконструкция. Как памятники архитектуры восстанавливают по осколкам, так и Джезебел Морган по кусочкам пытается собрать старую добрую сказку в духе братьев Гримм.

Автор идет ва-банк и использует знакомые читателям образы и инструменты: превращение в снегирей, смерть от «волшебных» родов, нелюбовь фейри к железу, игры со временем, оппозицию магии и науки (в королевском дворе не верят в фейри), непринятие прогресса (героиня дивится изобретенному пароходу, многие его пугаются). Последний пункт, кстати, подсвечен весьма интересно: так, угольные шахты лучше не строить, лишь чтобы не гневить фейри. Магия наступает на пятки рациональности.

Роман написан приятным слогом – он красив подбором слов и метафор, которые, опять же, часто перекликаются со сказочными: мысли-вороны и в противоположность им – мед мыслей. Иными словами, Джезебел Морган окунает читателя в нужную атмосферу, даже добавляя в текст немного политики, которая не мешает повествованию и не ломает общую картинку. Вот фрагмент для погружения: «Мне снилось, как из морских волн встает стеклянный остров с серебряными отмелями. Я даже помню, из какой он сказки, но все равно ужасно хочу побывать там наяву. Как жаль, что никогда я не видела моря…»

Вообще, в «Самом красном яблоке» заметны какие-то постмодернистские подмигивания автора: есть здесь пассажи о сути сказок, повторяющих самих себя. И о том, что героиня сама становится участницей знакомых ей сказок, притом все без очевидного ломанья четвертой стены. В текст, возможно, стоило бы добавить еще чуть больше поэтики – но здесь, как с приправами, главное не переборщить. Иначе стилизация получится слишком чопорной. Лучше уж недосолить, чем пересолить и безвозвратно испортить вполне симпатичный эксперимент.

Антонина Крейн, «Улыбнись мне, Артур Эдинброг» («Эксмо»)

Вилка – точнее, конечно же, Виолетта, – искусствоведка: ее голова полна информации о Босхе, Магритте и прочих. И вот Вилка неожиданно – спустя пару первых абзацев – попадет в мир Гало, притом в магический институт, подозрительно напоминающий Оксфорд. Более того, девушка случайно становится фамильяром (волшебным «питомцем») Артура Эдинброга, подающего надежды студента последнего курса и весьма замкнутого красавчика с вечно взъерошенными волосами. Хотя на месте Вилки должен был оказаться… кот. Девушке, конечно, хочется домой: не так-то приятно быть фамильяром. Но тут Вилка узнает от еще одного землянина, попавшего в Гало – местного бухгалтера, – что мир на грани Апокалипсиса из-за постоянных «прорех», которыми пользуются жуткие Твари из иных миров. Даже песочные часы судного дня установлены! Связано это с одним событием прошлого, а Артура все почему-то считают тем единственным, кто в силах остановить Конец Света. Вот Вилке и предстоит выяснить, что же произошло, а попутно прокатиться на ездовых драконах, притвориться русалкой и понять, любит она Эдинброга или нет.

Сольный роман Антонины Крейн – легкая, искрящаяся добрым юмором и иронией романтическая комедия-приключение, которая несется вперед на сверхзвуковых скоростях. Если энергии в жизни критически не хватает, а заряжать перестал даже двойной эспрессо, то Антонина Крейн обязательно придет на выручку. Особенно с этим романом. Во время чтения просто невозможно заскучать: мало того, что герои то бегут сюда-туда, то сдают экзамены – они здесь в формате турниров, – то целуются под открытым небом, так весь текст превращается в калейдоскоп культурных отсылок. Поскольку Вилка, как уже было сказано, это человек – жесткий диск с тоннами искусствоведческой информации, красные тряпки будут напоминать ей о полотнах Ван Эйка, а необычные зеркала – знаменитую Мэрилин Монро от Энди Уорхола. Герои – земляне, конечно, – в самых разных ситуациях вспомнят и Гэндальфа, и «Волка с Уолл-стрит», и Донну Тартт (решают студенты разок устроить вечеринку в греческом стиле). Роман зажимает в тиски со всех сторон и не дает выбраться вплоть до напряженного финала. Кончается текст будто по щелчку пальцев. Казалось, только начал читать – и все, уже конец. Вот что значит легкое авторское дыхание. Кстати, стоит ждать от Антонины Крейн заявки на мультивселенную. Ну это так, к слову. Не спойлерим.

Мир Гало чем-то похож на наш, а чем-то – отнюдь. Тут, например, построили почти футуристический «портал» на Землю, едят кленовые блинчики, а параллельно пользуются магией и учатся зельеварению. Роман выходит не то чтобы слишком изощренный, но, опять же, он таким и не планировался – если хочется запутанных сюжетный линий, можно смело читать фэнтези-детективы из авторского цикла «Шолох». В этой же книге все весьма просто: герои проходят путь от легкой неприязни до большой любви, ради которой даже готовы пожертвовать собой. «Улыбнись мне, Артур Эдинброг» – роман, от которого не стоит ждать зубодробительно сеттинга. Это книга-удовольствие, поднимающая настроение шутками разного калибра: от легеньких, после которых выдаешь легкий «хихикс», до колких и слегка едких, после которых хочешь не хочешь, а смеешься в голос. Поэтому роман точно не стоит брать в руки с серьезным настроем. «Лекции» об искусстве здесь читать не будут. Чего у Антонины Крейн не отнять, так это умения сделать текст теплым, комфортным и полным неуловимого аромата любви, который в этом романе отдает корицей и медом, цветами и кофе. И если любви действительно все возрасты покорны, то книгам Антонины Крейн – тоже.

Макс Фрай, «Тяжелый свет Куртейна» («АСТ»)

Вильнюс – граничный город. Он стоит на перепутье нашего мира и его Изнанки: легкой, воздушной, открытой чудесам. Поэтому в городе Вильнюсе чего только не происходит: старанием духов-хранителей зимой могут зацвести деревья, кофейни появляются и исчезают, а по улицам гуляет Воплощенная Старшая Бездна, принявшая облик рыжей тетки. Тут есть своя граничная полиция – сторожит, ясно дело, границу волшебного и реального, – и Маяк, который помогает заплутавшим жителям Изнанки вернуться домой. Но если они покинут граничный город – потеряют память. Так однажды и случилось с Эдо Лангом, экспертом по искусству нашего мира родом из Изнанки. Но Эдо, сам того не осознавая, возвращается, а Маяк начинает светить то желтым, то вовсе зеленым светом. А удивительного становится во много раз больше.

Пересказывать сюжет пяти томов «Тяжелого света Куртейна», как и в целом книги Макса Фрая, – задача не из легких. В серии есть линия городских духов-хранителей Нехиси и Иоганна-Георга, есть линия Эвы, которая помогает людям умирать без мучений, есть линия начальника граничной полиции Стефана, линия самого Эдо Ланга и его друга Тони Куртейна, смотрителя Маяка. А и еще линия двойника Тони… Вот видите – уже начинаются сложности. Но Макса Фрая нужно читать в первую очередь не ради сюжета, а ради тягучего, обволакивающего текста, напоминающего, что чудесам в жизни всегда есть место – даже когда всех заставляют надеть тканевые маски и магия, казалось бы, утекает сквозь пальцы. Макс Фрай привычно колдует языком и вгоняет читателя в полярные эмоциональные состояния, попутно обрисовывая такие картинки, что не оторваться, – картинки души, а не пейзажи длиною в бесконечность страниц.

Серия «Тяжелого света Куртейна» родилась из «Сказок старого Вильнюса» – семи сборников рассказов о чудесах, происходящих на разных улицах и площадях города. И вот тут-то кроется главная загвоздка: в эдаком «магическом реализме» Фрай все же мастер короткого рассказа. Чудеса получаются проникновеннее. В «Тяжелом свете Куртейна» теряется четкость, пропадает фокусировка. Если рассказ Фрая – меткий выстрел прямо в сердечко читателя, то роман – долгая и далекая канонада. К тому же чудеса, как и фокусы, впечатляют лишь тогда, когда ты не знаешь их механики. В «Тяжелом свете Куртейна» Изнанки мира и жизни ее обитателей в разы больше, чем реальности, – и местами очарование теряется. Теперь если герой вдруг куда-то резко исчезает, ты точно знаешь, куда, как и по какой причине он исчез – не на сто процентов, но до восьмидесяти добрать можно. К тому же последний том, выпущенный в «темной» и «светлой» версиях с разными финалами, вышел достаточно затянутым. Фанатам автора, конечно, серия обязательна к прочтению. Но не лучший вариант для первого знакомства. Все это не отменяет того, что всем теряющим надежду на хоть какой-то просвет в будничной суете и всем желающим достигнуть экстаза от одного лишь текста определенно нужно прочитать «Тяжелый свет Куртейна»: долгий, тягучий, щемящий и оставляющий медовое тепло на душе. Цитируя автора: «Еще не конец!» Вот уж правда.

Барбара Морриган, «Неспящие» («Эксмо»)

Неспящие – люди, пораженные странной болезнью. Их глаза чернеют, а любой сон может стать последним и вечным. Таких, как они, остерегаются и вообще отправляют на Храмовый Остров, в этакий карантин – заодно делают уколы аурой. Соль – девушка-неспящая, бунтарка, которая, возможно, приблизилась к разгадке тайны страшной болезни. Тори – простой паренек, который, узнав о смерти отца, отправляется в путешествие вместе с Абео – другом и коллегой покойного (пусть юноша сперва и думает, что именно Абео убил его отца). Всех троих ждут потасовки в кабаках, игры в кости, не самые удачные переезды на поездах и, конечно, испытания на дружбу. А, ну и еще одна незначительная деталь. Так, из мелочей. Героям придется убить императрицу.

Где-то в дверь стучится Джозеф Кэмпбелл, нашептывая о «пути героя»: простой паренек отправляется в непредвиденное путешествие. Сюжет, казалось бы, классический, но уж сколько раз твердили миру: главное, чем этот сюжет обрастет. И Барбара Морриган не просто прячет швы, а заливает их густым цементом интересного мира с яркими стимпанк-элементами и сверху добавляет рюшек из объемных персонажей. Текст искрится психологической динамикой: в целом «Неспящих» стоит читать не ради сюжета, а ради кардинально меняющихся за всю историю отношений между героями. Первую треть романа местное «братство кольца» только собирается. В середине пытается спасти Соль с Храмового Острова. И в последней трети автор наконец-то подпаивает фитили политических интрижек, которые тянулись с первых страниц. Кульминация у книги эмоциональна до предела. Здесь, кстати, есть очень классный пассаж о некой великой войне, которая для многих стала «мерилом» настоящего, – очень яркая параллель.

Герои постоянно впутываются в передряги, путешествуют из города в город и к тому же вспоминают прошлое: главы настоящего и минувшего чередуются. Обилие событий и временных линий сперва дезориентирует. Потом все нормализуется – проникаешься персонажами. Они здесь главный движущий фактор. «Неспящие» – очень светлый, уютный и теплый роман, который оставляет приятное послевкусие, дает надежду на хорошее будущее. Таких текстов, от которых пахнет миррой и лавандой, порой очень не хватает. Да и поводов улыбнуться в книге достаточно, взять хотя бы вот этот: «В дороге время тянется медленно и возвращает человека к двум его главным природным инстинктам: томно размышлять о смысле бытия под стук колес и есть за троих». И не поспоришь!

Нина Малкина, «Ментор черного паука» («Эксмо»)

С Ночи Красной Луны кончается лето и начинается осень. А для Юны Горст, молодой девушки, дочери погибшего рыбака, с новой Красной Луной начинается еще и новая жизнь. Мечтая отомстить убийце матери – на минуточку, консулу! – девушка отправляется в путь. Ей придется трястись со странным караваном, мучиться на корабле во время шторма, а после учиться магии в академии. И ее ментором – наставником, или даже куратором, если по-нашему, – становится Джермонд Десент. Человек с точно такой же татуировкой черного паука, как и у Юны. И как он может быть связан с целью героини?..

Проблема многих фэнтези-романов в том, что они написаны слишком архаично: сложно, пафосно, с такими вывертами сеттинга, что забываешь о сюжете, – кашу маслом все же получается испортить. «Ментор черного паука» – не из таких книг. Это на удивление очень живой текст, который легко читается. При этом не ощущается авторской пренебрежительности к слогу или, например, желания показать одно-два описания на отвали и пуститься в динамичные диалоги. Нина Малкина иногда пытается играть в условного Джорджа Мартина – политические интриги и «великая резня» прошлого дают о себе знать, – но очень вовремя останавливается. Оттого-то история, рассказанная от лица Юны, и получается очень человечной. Разве что середина книга весьма затянута – с учетом того, что роман и так не маленький. Да еще и первая часть серии. Порой кажется, что истории не хватает специй – будто спагетти в тарелку положили много, а соуса пожалели. Или просто оставили на продолжение книги.

Мир «Ментора черного паука» полон магии: кровавой и стихийной. Здесь живут странные существа, любящие говорить «лу-лу» между словами. Впрочем, как и любое современное фэнтези, эта книга не чурается перевернутых реалий нашего мира: найдется тут и местный аналог волшебного МФЦ, и средство от похмелья. А ругательство «в жопу василиска» – шикарнейшая находка Нины Малкиной. Интересно, в бестиарии прописано, где у василиска там конкретно находится… оно самое?

Большую часть книги героиня проводит за обучением: тут развивается сюжетная линия и с друзьями, и с ментором. Обе кончаются на высокой ноте – эмоциональный пик зашкаливает, а то, что казалось финалом, становится только началом глобального путешествия героини. Не стоит думать, что «Ментор черного паука» из-за наличия одного лишь волшебного учебного заведения уподобляется «Гарри Поттеру» или, того хуже, самому плохому образцу романтической фантастики. Книга Нины Малкиной – простая история, которая держится на базовых сюжетных конструкциях, но не теряет искры оригинальности. А без нее, как известно, не обойтись ни одному демиургу. Даже если демиург этот работает только с буквами.

Иван Родионов

Поэт, критик. Родился в 1986 году в г. котово Волгоградской области. Живет в камышине. Автор книги «сЧетчик. Путеводитель по литературе для продолжающих». Участник «Тавриды-2020» и «Мастерской Захара Прилепина – 2020». Преподает русский язык и литературу.

Ружья, сугробы, деталь

Ислам Ханипаев, «Холодные глаза» («Альпина нон-фикшн», 2022)

Вторая книга Ислама Ханипаева не укладывается в прокрустово ложе заявленного жанра, и это хорошо.

В книге три части. В первой из них молодой журналист из Махачкалы, которого зовут Арсен, по воле случая оказывается втянут в жуткие события: в тихом дагестанском селе убиты местный прокурор и три его дочери. Любопытный самоуверенный репортер постоянно вмешивается в ход расследования, но в итоге, когда ложный след обрывается, помогает полиции найти вероятного злоумышленника.

Проходит пять лет, арестованный умирает в тюрьме, и после этого убийства возобновляются – кто-то мстит всем, кто так или иначе связан с этим делом. Нервы Арсена расшатаны, его личная жизнь не клеится, а тут еще оказывается, что из-за него был, скорее всего, осужден невиновный. Завершается вторая часть тем, что героя едва не убивают.

Проходит еще три года. Убийца все еще на свободе. Которого Арсен в конце концов все-таки найдет, и его отпустит (вторую часть этого предложения можно и нужно понимать по-разному).

Путаницу, способную навести большую суету в сознании читателя романа, невольно спровоцировали некоторые рецензенты книги, ее бэкграунд. Почитайте: в каждом втором отзыве будет звучать слово «нуар», иногда с прибавлением определения «скандинавский». Вот уж заход, что называется, совсем мимо кассы. Но читатель ждет уж рифмы «морозы»: Стига Ларссона там, Хёга или Несбё.

Ничего такого в книге нет. Разве что зима и ночь. В отличие от амбивалентных циничных скандинавских алкоголиков с их тараканами в голове размером с арбуз, Арсен, натурально, – зожник (к середине книги, справедливости ради, начнет – о ужас – покуривать) и агент нормы, самый здоровый человек на Земле. Или хотя бы в Дагестане. От особенно жестоко-кровавых кадров герой отворачивается – и прячет их от нас.

А что до кошмаров или бессонницы – так это как раз адекватная реакция организма на дикий стресс. Еще и лайтовая. Плюс кинематографически красивые сцены: вот жуткий сон, а вот герой в отчаянии сидит на лестнице. Но обязательной скандинавской джекилохайдовщины с протагонистом, отягощенным злом, в «Холодных глазах» нет.

А что есть?

Во-первых, страшное. Оно здесь не внутри, а вовне, не в человеке, а в том, что помимо него. В атмосфере, в которой что-то не так. В иррациональности зла, над искоренением которого, как и в старые недобрые времена, никогда не трудились ни полицейские, ни психотерапевты. Ибо абсурдно, тут нужен скорее священник. Пугает в романе готическое, а не психологически-триллерное.

Звучит несколько банально, но в «Холодных глазах» есть многое от стивен-кинговской традиции, причем в любопытном, почти оксюморонном изводе. Перекличек с королем ужасов в книге действительно много. Особенно много – на уровне зацепок, отзвуков, упоминаний – со знаменитым романом Pet Sematary. С его «дразнящей неизбежностью» доворотов зла, с его некрофобией. Окончательной смерти нет, но это не жизнь вовсе. Оттого кажется, что один из героев, упавший в пропасть, обязательно вернется, на чем Ханипаев аккуратно играет.

Кстати, с именем Кинга связан один забавный анахронизм, читающийся отчасти как предсказание. Действие первой главы происходит в январе 2014 года. Ближе к концу мы узнаем, что одна из погибших девочек вела дневник, в котором, среди прочего, отметила, что перечитывала «КлаТбище домашних жЫвотных». Это важная деталь – на уровне лейтмотивов. Но дело в том, что перевод с искаженным, как в оригинале, названием появился на русском лишь в 2016-м («АСТ», перевод Т. Покидаевой). Оттого это упоминание смотрится изначально загробным, идущим из небытия.

А оксюморонность ханипаевской готики вот в чем. Мистики в «Холодных глазах» нет, иррациональность пляшет от атмосферы. Но у Кинга события чаще всего происходят в штате Мэн, где неожиданно появляются индейцы, цыгане, демоны, инопланетяне и еще бог весть кто. А Мэн – это все-таки американский Север. Странное там чужое, нехарактерное. Русский Кинг во многом невозможен именно потому, что сложно поверить в иррациональное в реалиях, допустим, средней полосы. И здесь на помощь Ханипаеву приходят хорошо знакомые ему дагестанские реалии.

Таким образом убиваются сразу два зайца. С одной стороны, герой (хоть и уроженец Дагестана, но урбанизированный, столичный) без сюжетных натяжек ощущает себя в этом горном селе совершенно чужим. С другой стороны, такой подход – едва ли не единственная адекватная возможность выписать отечественную версию Юга: консерватизм, замкнутость общества, религиозность, круговая порука, странные для чужака традиции… В общем, знакомое и классическое «ты же городской парень, сам по себе?.. тогда не поймешь».

Кинговское нагнетание и южноготический сеттинг, как оказывается, вполне себе сочетаются. И не просто сочетаются, но и смотрятся живыми и настоящими. Не адаптацией.

Что еще? Ханипаев мастерски играет на обмане ожиданий. Его подвешенные ружья – от уже упомянутых упавшего героя и девичьего дневника до намеков на неоднозначность личности убитого и возможность «Восточного экспресса» – при ближайшем рассмотрении оказываются не ружьями вовсе, но деталями. Работающими не на раскрытие преступления, но на ту самую иррациональность. По этой причине читатель, попавший на удочку хештегов #нуар или #триллер, в конце может остаться несколько разочарованным. Он ждал, что все нити свяжутся в узлы, а окажется, что этого и не планировалось. Расчесть зло алгеброй логики для ханипаевского героя оказалось невозможным – но не так ли обстоит дело и в реальности?

И последнее. На жанровом уровне «Холодные глаза» – внезапно традиционный роман воспитания. Велик соблазн рассматривать этот роман как «Юность» – после «Детства», явленного в «Типа я» (правда, «Отрочество» куда-то пропало). Параллелей действительно много. Но и без подобных аналогий «Холодные глаза» – вполне себе история взросления. Герой ищет свое «я», проходит все необходимые инициации и кризисные жизненные этапы, пусть и в несколько экстремальных условиях. И проходит с честью, надо сказать, – надламывается, но не ломается. Вокруг неизвестность, диккенсовский гротеск – чудаковатые старики, странные подростки. Вокруг смерть – сначала убитые Гамзатовы превратились в белых журавлей, потом гибнут уже знакомые Арсену люди. А он делает что должно. И будь что будет – и таков путь уже не юноши, но мужа.

Как, собственно, и повелось издавна – видимо, с самого начала времен.

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

О богах, фараонах, бывших людях и ультрамаринах

Книжные новинки апреля

Хелена Побяржина, «Валсарб» («Альпина. Проза»)

Действие дебютного романа белорусской писательницы и переводчицы разворачивается в родном для нее Браславе. Именно этот город получится, если прочесть название романа задом наперед. Главная героиня так и делает – девочка не очень ладит с цифрами, да и с людьми не всегда находит общий язык, а вот буквы – ее лучшие друзья. А еще у девочки есть особый дар: она видит «бывших людей», тех, кто когда-то жил в ее городе, но теперь лежат в безымянных могилах на старом еврейском кладбище (на его месте давно уже построена школа) или под памятником воину-освободителю. Все они приходят к девочке и рассказывают ей свои истории, чтобы она узнала их и вернула им их имена. Один юноша из сквера приходит к ней особенно часто, но она не понимает, что он ей говорит. До тех пор, пока не видит его фотографию в толстой книге в букинистической лавке. Оказывается, что юноша этот очень известен, но его имени на памятнике все равно нет… Прекрасный роман об исторической памяти, семье и личной ответственности за прошлое, даже то, которое случилось до нашего рождения. Книга с документальной основой и очень неожиданным поворотом в финале.

«Оказалось, что в школе масса мучительно скучных предметов. И у меня недостаточно пытливый ум, интересует только то, что связано с буквами. Хоть я и не без труда научилась читать по-русски. Очень долго не удавалось перенастроить мозг после краткого, но весьма плодотворного Бабиного курса обучения меня польским молитвам. Поэтому по-русски я читала бегло, но неправильно.

Дыкси “Кпацхая Моцкба” – почти весь первый класс было написано на красной коробке с Бабиными духами, ведь многие латинские буквы удивительно похожи по написанию, но непостижимым образом не совпадают по звучанию с русскими. Заслышав исковерканную кириллицу, мама бежала из кухни, размахивая издали мокрым полотенцем и негодуя по поводу моей бестолковости.

Когда буквы упорядочились, в школе у меня появился любимый предмет: чтение. И все на этом. Думаю, все».

Владислав Отрошенко, «Драма снежной ночи. Роман-расследование о судьбе и уголовном деле Сухово-Кобылина» («Редакция Елены Шубиной»)

Биографический роман о судьбе писателя, переводчика, донжуана и игрока Александра Васильевича Сухово-Кобылина, в очередной раз в истории русской литературы поднимает вопрос о совместимости гения и злодейства. Писатель вроде бы второго ряда и на слуху далеко не у всех (виной всему «золотой канон» школьной программы: нет в нем, значит, и не было), однако весьма самобытным и интересный. Но прославившийся, увы, не только литературными произведениями, но и громким уголовным делом. Осенью 1850 года давняя тайная возлюбленная писателя Луиза Элизабет Симон-Деманш найдена мертвой в снегах Ходынского поля. Непрямые улики указали на него, прямых не было, но крепостных под пытками принудили сознаться и подтвердить версию следствия: Сухово-Кобылина ждали семь лет судебных тяжб, арестов и, весьма вероятно, последующая каторга. Владислав Отрошенко исследует архивные документы этого дела и последовательно опровергает предъявляемые писателю обвинения. Все это, конечно, остается вопросом веры – и Отрошенко верит Сухово-Кобылину абсолютно. И если это так, то значительный отрезок его жизни отравлен этими судебными тяжбами. Но как бы то ни было, именно в тюрьме он создал первую свою пьесу «Свадьба Кречинского», которая впоследствии будет поставлена Малым театром и станет настоящим событием театрального сезона.

«К концу марта российская пресса исчерпала запас траурных эпитетов. Некрологи сменились игриво подмигивающими статейками, намекающими на “весьма бурную молодость” покойного. Позднее появились пространные воспоминания, как-то сами собой всплыли на поверхность журнально-газетного моря “темное уголовное дело”, белокурая француженка с кровавой раной на шее, кастильские кинжалы, вьюжная ночь, Ходынское поле. И началась длинная история разбирательства с привлечением “объективных свидетелей”, “достоверных источников”, “проверенных сведений” и даже экспертов-криминалистов. Из дикой разноголосицы мнений и утверждений постепенно составились два стройных хора, и каждый с усердием выводил свой мотив: убийца, негодяй, донжуан, крепостник, лжец, игрок, самодур. Невинный ангел…»

Лев Кузьминский, «Привет, заморыши!» (LiveBook)

Первая книга лауреата Горьковской премии – семейный роман, основанный на реальных событиях, но не документальный. Рассказчик уже третий год пытается поступить на сценарный факультет ВГИКа, но его заявки кажутся недостоверными, далекими от жизни. «Пиши о своей семье», – советуют ему, и он начинает писать. В семье три родных ребенка и четыре приемных, и это весьма непросто. Особенно с последней приемной девочкой, которая не только отстает в развитии (это для детдомовских ребят обычно), но и демонстрирует опасную агрессию. Эта девочка Оксана становится для семьи настоящим лакмусом, проверяющим и маму с бабушкой, и каждого из братьев и сестер. У которых, конечно, свои жизни, свои цели, стремления и радости. Книга Льва Кузьминского – о том, что делает таких – разных и всегда непохожих, неважно, кровных или нет, – людей одной семьей. О том, как важно понимать и принимать друг друга, как важно уметь дать человеку шанс (и другой, и третий, если это потребуется), поверить в него и хотя бы попытаться полюбить. И тогда будет все как в жизни, даже если эта жизнь смелее и отчаянней любых фантазий и художественных вымыслов.

«Яна, Оксана и Леша робко выглядывают из комнаты. Все трое побриты наголо. Оксана держит в руках Славу КПСС, наряженную в Леино розовое платье с белыми облаками. Мама замирает.

– Кать. Просто… – говорит Марк.

Не раздеваясь, мама быстро уходит в свою комнату и закрывает дверь на замок.

Марк, Яна и Леша испуганно переглядываются. Оксана бросается к пакетам, которые принесла мама, и вынимает оттуда три упаковки мыльных пузырей.

– Пора мытье, кисуличка милая! – говорит Оксана. Она поливает себя и Славу КПСС мыльной жидкостью.

Слава КПСС жалобно визжит, прихожая оказывается залита мылом».

Кэтрин Чемберс, «Египетские мифы. Боги и фараоны, сотворение мира и загробная жизнь» («Фолиант»)

Серия издательства «Фолиант» – идеальный нон-фикшен о мифологии разных народов для тех, кто только начинает знакомиться с этим материалом. Краткость изложения, интересные факты, отличные иллюстрации позволят погрузиться в тему, понять основные вехи и определить дальнейшие направления и темы для изучения. Автор отталкивается от мифологии, данной нам в зримых артефактах: письменности, скульптуре, знаках и символах. Затем рассказывает о папирусах, древних дворцах и пирамидах – их сакральной роли и связи с мифологическим сознанием. Наконец, переходит непосредственно к системе верований, обрядов и ритуалов: сотворению мира, пантеону богов, роли и функциям жрецов и праздниках в честь богов. Интересен акцент автора на зависимости мифологии от социального слоя: известно, что бытование мифов среди знати отличалось от их бытования у простолюдинов, а также интерес к иконографии и иконическим изображениям, которые объясняют представления египтян о связи окружающего их мира с царством мертвых.

«Важность “Текстов саркофагов” для народа невозможно переоценить: вместе с “Текстами пирамид” они сформировали содержание “Книги мертвых”, которая начиная с Нового царства (1550–1069 гг. до н. э.) действительно демократизировала доступ к загробной жизни для всех, за исключением самых бедных.

Известная также как “Изречения выхода в день” или “Изречения выхода к свету”, “Книга мертвых” стала популярным товаром благодаря огромной гильдии профессиональных писцов. Ее тексты переписывались в основном черными чернилами на папирусе. Не было двух совершенно одинаковых копий, содержание их было скорее индивидуальными предписаниями, ведущими душу умершего, когда агрессивный божественный лодочник переправлял ее по Озеру лотосов к полям Иалу».

Мариетта Наварро, «Ультрамарины» (Polyandria No Age)

Пожалуй, главная визитная карточка издательства Polyandria No Age – это небольшие, довольно странные и необычные повести. Хорошие переводные романы издают не только они, а вот эти не то параболы, не то новеллы, не то повести – их безусловные находки. Таковые переведенные с французского Асей Петровой «Ультрамарины» – это история о мечте и собственном предназначении, о взаимоотношениях человеческой воли, огромной машины и неуправляемой стихии.

Главная героиня, капитан корабля, которой чужда суша, однажды идет против долга. Она нарушает должностную инструкцию и позволяет команде корабля искупаться в открытом океане. Но, к ее удивлению, вместо отправившихся плавать двадцати человек на корабль возвращается двадцать один. И выяснить, кто этот лишний и откуда он взялся посреди стихии, не так-то просто.

Мариетта Наварро работает в очень интересной манере, наиболее близкой, пожалуй, к жанру параболы. Герои ее подчеркнуто неиндивидуализированы, это роман скорее о сообществе моряков, чем о моряках как таковых, ей важнее профессиональные качества и установки, чем детализация черт их характеров. Она работает напрямую с эмоциями и личностью читателя, «не отвлекаясь» на второстепенных персонажей. Даже образ главной героини дан весьма скупо, с акцентом на ее внутренний мир и чувства в каждый конкретный отрезок времени. В конце книги мы знаем о ней, по сути, немногим больше, чем в самом начале, но чувствуем ее при этом мы максимально.

«Пока все готовятся к ужину, она решает спуститься вниз, чтобы успокоить тех, кто не слышал ее речи в офицерской каюте, чтобы показать свое участие, чтобы узнать, как люди справляются с огнем и мазутом. Она облачается в голубое, как и все моряки, надевает защитные очки и направляется в котельную.

Она приветствует каждого, кто ей встречается, из-за шума, конечно, не может произнести длинную речь, надеется, что хватит улыбки, доказательной, так сказать, улыбки, спокойного незамутненного взгляда, в котором столько силы, столько способности принимать верные решения».

Татьяна Стоянова, «Контур тела» (Inspiria)

Сборник стихов Татьяны Стояновой «Контур тела» вышел в новой поэтической серии издательства Inspiria вслед за «Шлюзами» Ксении Буржской.

Лирическая героиня Татьяны Стояновой демонстрирует не просто единение, но единство с природой, порой до полного неразличения. Ее собственные контуры тела переходят в контуры окружающего пространства:

Тело мое красная земля

Белая глина и чернозем

Я научилась

Щебетать по-птичьи

Я зашуршала

В лиственной тиши

«Я» и «мой» – самые частотные местоимения в лирике поэта, потому что главный фокус внимания здесь – на внутренний мир героини. Одна из постоянно возникающих тем – предвосхищение, ожидание будущей беременности. Женщина уподобляется матери-земле, микрокосму, в котором заключены другие миры. Метафора, сопровождающая эту тему в стихотворных строках, – это «безрыбье» как «бесплодье»:

Эта рыба мне забралась в живот

В сети

Тук-тук. В доме том кто живет?

Дети.

Стоянова сводит предельно обобщенную реальность с конкретными геометками, в ее стихах сходятся начала и объединяются противоположности. В ее метафорической поэзии вдруг мелькает бытовая сцена, которая и послужила импульсом к созданию стихотворения. Нам демонстрируется прием обнажения поэта, выглядывающего из-за лирической героини:

Помню только выступ на крыше

петербургского дома.

Я перегибаюсь за перила.

Смотрю на проходящих по улице Рубинштейна

редких ночных скитальцев.

Разжимаю пальцы,

и полный до краев бокал

с красным вином летит на асфальт.

Еще один важный мотив для лирики Татьяны Стояновой – мотив вечного возрождения, воскрешения. И для героини, и для неразделимо связанного с ней мира:

все равно воскресну

с каждой новой весной

или

Дождь начищает дорожки до блеска.

Свет разбавляя сияньем слюды,

Краски разводит он в капле воды —

Мир обновился, как старая фреска.

Питер Годфри-Смит, «Метазоа» («Альпина нон-фикшн»)

Слово, вынесенное в название, означает все многообразие многоклеточных животных. При погружении вглубь океана аквалангист встречает формы жизни, максимально непохожие на животных – скорее на растения или грибы. И тем не менее они – наши ближайшие родственники. И изучая самые разные формы жизни, среди которых кораллы, губки, осьминоги и рыбы, можно проследить эволюцию животного мира и приблизиться к разрешению проблемы сознания. Автор задается вопросом, как работает память на разных этапах эволюции: от научения и усвоения необходимой для выживания информации до сложных психологических механизмов – семантической памяти о фактах, процедурной, хранящей навыки, эпизодической, которая формирует воспоминания о пережитом, и оперативной, удерживающей идеи и образы, которыми человек оперирует в данный момент. Но отдельные виды «памяти» есть уже на этапе головоногих моллюсков. Например, у каракатиц и осьминогов мозг контролирует цвет кожи и узоры на ней:

«Последний общий предок человека и головоногих жил примерно 600 миллионов лет назад. Даже гипотезы, предполагающие, что он был устроен сложнее, чем принято считать… подразумевают, что головоногие собрали свой сложный мозг практически с нуля, причем уже после того, как какое-то время вели довольно скучную жизнь в теле улиток. Тот факт, что эти животные развили четко выраженное и схожее с нашим чередование двух режимов сна, не говоря уже о том, что они демонстрируют на своей коже процессы, происходящие в мозге в периоды парадоксального сна, особенно примечателен.

Может, эти процессы у каракатиц выполняют те же функции, что и офлайн-процессы у человека?»

Может быть. Все зависит от подхода к определению разума, которые очень разнятся. Но самым очевидным кажется срединный подход, гласящий, что большинство живых существ поддерживает в себе жизнь бессознательно, а чувства впервые появляются у животных. А это уже путь к «разумной» человеческой душе.

Марина Москвина, «Золотой воскресник» («Редакция Елены Шубиной»)

«А вот еще случай был» – так можно начать каждую из вошедших в книгу Марины Москвиной историй. «Золотой воскресник» – это именно книга случаев: лирических, милых, уморительно смешных. Сборник хорошего настроения и многих, очень многих известных людей.

Удивительно, как в двух-трех строчках можно создать мизансцену, обрисовать характеры, передать атмосферу. Это могли бы (и отчасти были) быть записки в социальных сетях, но парадокс в том, что обычно все эти чудесные посты, набирающие множество лайков и комментариев, при перенесении на бумагу совершенно перестают работать, становятся фальшивыми елочными игрушками из советского анекдота, которые «не радуют». А у Москвиной магия не пропадает, а только усиливается от плотности, кучности, изобилия всех этих случаев на одной странице текста.

«Знаменитый дизайнер, лауреат Государственной премии Андрей Логвин подарил Лене авторскую майку с надписью на груди: “Все говно, а я художник”. Леня ходит в ней по дому.

– Чистенько и хорошо, – говорит он благодушно».

«На моей визитной карточке, – пожаловался Калашников, – зачем-то написали “ПОЭТ”, чем отсекли для меня всякую возможность ее кому бы то ни было вручить».

Ахмет Алтан, «Мадам Хаят» (Polyandria No Age)

Роман турецкого писателя и политического журналиста сложной судьбы (в анамнезе тюремное заключение и сжигаемые тиражи) о конфликте жизни и литературы в революционную эпоху. Семья студента Фазыла в одночасье теряет свой бизнес, за счет которого жила много лет. Отец не переносит удара, но мать готова на все, чтобы мальчик получил образование, и Фазыл продолжает изучать литературу. Чтобы хоть как-то подработать, он устраивается статистом на телевидение, и в его жизни появляется мадам Хаят. Эта женщина обладает не столько умом, сколько жизненной мудростью и символизирует жизнь – такую, какой ее принято желать: веселую, легкую, не бегущую от проблем, но пренебрегающую ими. Другая героиня, к которой расположен юноша, – студентка Сыла, которая олицетворяет как раз противоположное: книжное знание, любовь к литературе, компенсирующую личный опыт.

Государство давит и норовит раздавить совсем, человек – пешка, но пешка мыслящая: времена, в том числе те, в которые приходится взрослеть, не выбирают.

«Мадам Хаят страстно желала получить все, чего хотела: лампу, танцы под игривые песенки, меня, персик, секс, вкусную еду… Но я также чувствовал, что она может отказаться от всего, чего так страстно желает, с равнодушием, равносильным ее страсти. Она вела себя так, словно имела право желать всего и могла отказаться от всего. Полагаю, естественная безграничность ее желаний проистекала из твердой веры в то, что она в любой момент имеет право от всего отказаться. Теряя уверенность в том, что она сможет отказаться, она также переставала желать».

Эми Бейтс, «Мальчик и море» («Поляндрия»)

Книга о взрослении и человеческой жизни на фоне меняющегося моря и явный оммаж к повести Хемингуэя «Старик и море», который дети, конечно, не считают, но этого и не требуется. Потому что перед нами вполне самоценная история о взаимодействии мальчика и моря, взаимодействии настолько сильном и важном, что море влияет на внутреннее состояние мальчика и наоборот – само зависит от его настроения. Оно бывает спокойным и бурным, искрящимся и темным. Оно дает ответы на вопросы или молчит – но оно всегда рядом. И учит своего друга в разном его возрасте смотреть сны, любить и жить. Совет смотреть сны, данный ребенку, не случаен: еще в традиции йенских романтиков ребенок – существо, наиболее близкое к пересечению границы между миром реальным и миром иллюзорным, и какой из этих миров более важен, большой вопрос. В зрелости главный совет – любить. Найти человека, с которым ты не будешь одинок, с которым жизнь обретает смысл, с которым ты создашь семью. Наконец, в старости, когда жизнь, кажется, уже почти прошла, важно напомнить: живи. Пока ты жив, нужно жить. Смотреть на вечное море и слушать, что оно скажет.

Светлана Лаврова, «Семь дней до сакуры» («Компасгид»)

Новая повесть неоднократного лауреата премий «Заветная мечта» и «Книгуру». В совершенно современном Екатеринбурге отрыт портал в Японию эпохи Эдо; конечно, туристы едут сюда нескончаемым потоком: путешествия во времени и пространстве – это что-то по-настоящему необычное. За этой же экзотикой из Санкт-Петербурга приезжает и тринадцатилетняя Инка – в Екатеринбурге у нее двоюродная сестра Ксюха, и неделя каникул, которую они проведут вместе, обещает быть веселой. Приключений в нее вместится и правда немало, девочки (а вместе с ними и читатели) узнают много японских слов и понятий и увидят жизнь в Японии трехсотлетней давности. Будут, конечно, и опасности (куда без них в подростковой литературе), какое-то время героиням даже предстоит прятать в XXI веке юного самурая Акихиро. Светлане Лавровой удается органично и легко свести динамичный приключенческий сюжет и социальную проблематику, так, что последняя не выглядит притянутой искусственно повесткой.

«Мама хорошо натренировалась врать, она на работе своим пациентам говорила, что они выздоровеют и будут жить долго и счастливо. Мама в онкологическом диспансере работала. Она так убедительно врала, что многие верили и выздоравливали. И вправду жили долго и счастливо».

Евгения Русинова, Екатерина Путилина, «Дорогая девочка» («Поляндрия»)

Еще одна книга, написанная с интересом и любовью к Японии, – но для более младшего возраста. История о маленькой японской девочке и старой панде в зоопарке, которые в один и тот же день почувствовали себя несчастными и одинокими. Девочка Аими грустит, потому что ее лучшая подруга встала в пару с новенькой, а не с ней. А панда Лин-Лин устал от посетителей зоопарка и вспомнил свою родину, откуда его увезли семь лет назад в японский зоопарк. Но оказывается, что когда встречаются два одиноких грустных существа, они могут поддержать друг друга и подарить друг другу настоящий праздник. Добрая и красивая история о дружбе, чувствах, семейных ценностях.

«И вдруг из облака к Аими выплывает горящий фонарик. Она удивленно оглядывается по сторонам. Все небо усеяно миллионами огоньков. Это бумажные небесные фонарики.

– Эй! – кричит снизу какой-то ребенок. – Смотрите, какие необычные фонарики! Панда и девочка! Мама, я тоже хочу такие! Сделай мне в следующем году такие же!

Аими и Лин-Лин смеются.

– Ты светишься, – говорит девочка.

– Ты тоже, – отвечает панда и мягко обнимает свою маленькую подружку».

Рома Декабрев, «Гнездо синицы» («Альпина. Проза»)

Очень выразительный литературный дебют – тонкая и филигранная стилистическая проза, вызывающая ассоциации с лучшими образцами европейского модернизма: Прустом, Музилем, Вульф. Сюжет этого романа отталкивается от детского воспоминания героя, которое и дало название всему произведению, именно там появляется то самое гнездо синицы. Декабрев – мастер эпизодов, ярких сцен, точных формулировок. Мир его романа иллюзорен, близок к традиции йенских романтиков, здесь все мнится и кажется, здесь реальность сновидений или загробной жизни так же осязаема, как наш чувственный мир. «Гнездо синицы» меньше всего подходит для того, чтобы быстро проглотить ее за вечер ради того, чтобы узнать, чем все закончилось, это книга для медленного и вдумчивого чтения, и если принять эти правила игры, удовольствие гарантировано.

«Память ловко подтасовывает карты, выставляя меня то в лучшем, то в худшем относительно действительности свете. Небольшой шрам на лбу девушки внушает доверие и глубокое уважение, и никто из нас, не желая показаться дураком, не переспрашивает, что означает ее фраза. Как обычно, мы киваем, будто это настолько очевидно, что единственное, чего не хватало этой мысли, – быть произнесенной вслух. Затем следует многозначительная тишина, во время которой одна непослушная русая прядь, выбившаяся из нерасчесанного каре, скользит по веснушкам носа; прядь смеется, девочка смеется и с размаху швыряет гнездо куда подальше. Она делает это снова и снова, и я, возвращаясь к этому моменту, ничего не понимаю и не могу вырваться за границы увиденного и совершенного. Я снова ползу по земле вдоль невысокого деревянного забора, вдоль живой изгороди, мимо всех кустов аронии на планете, долго-долго ползу, пока колени не стираются до состояния каких-то лоскутов, но я не могу остановиться, ведь я уже полз, а значит, другого мне не дано».

Сафия Фаттахова, «Отчуждение» («Строки»)

Еще один дебют – роман о современных мусульманках. Объединяющее начало здесь – живущая в Турции главная героиня Лиза и ее особый дар эмпатии, сочувствия и эмоционального соучастия: именно благодаря этому множество историй, из которых состоит книга, складываются в единый роман. Это судьбы женщин, которые неизбежно сталкиваются с трудностями, но благодаря собственным качествам, силе характера и религиозным убеждениям справляются с ними. Лиза – мать-одиночка, которая в Турции преподает по зуму исламские дисциплины и посещает психолога (тоже онлайн). Другая главная героиня – Насиба, живущая в маленьком российском городе, обнаруживает суперспособность, противоположную Лизиной: ее чувства и эмоции оказывают влияние на психологическое состояние других людей. «Отчуждение» – роман о религиозных догматах, которые пронизывают жизнь людей вплоть до самых бытовых мелочей, позволяющий нам понять, как устроена жизнь, отличная от нашей. Роман, еще слегка неровный, местами чуть-чуть неуверенный, но главное – живой и искренний.

«Дни падают в выделенные им лунки памяти. Иногда Лиза их ловит, как рыбок в заводной магнитной рыбалке, на аромат пустого флакона от духов или ретропост в соцсетях. Мода на психические расстройства уже почти уходит, точнее, их разнообразие стало новой нормой. Две ее подруги учатся на психотерапевтов, да и сама Лиза, запутавшись в суфийском самосовершенствовании, раз в месяц проглядывает курсы второго высшего при Московском институте психоанализа – сокращенно МИП.

У ее дочки Аси есть черненький обучаемый робот Wow Wee MIP, который они почти сразу стали называть просто МИПом. МИП легко забирается на циновки и не врезается в шкафы, но все равно иногда падает, огорченно восклицая, как американский подросток восьмидесятых: “О-оу”. Инструкция обещала, что он будет сохранять равновесие и возить легкие предметы на пластмассовом подносике, но он все роняет, плохо обучается и разве что танцует безупречно».

Примечания

1

Стихотворение Вадима Седова.

Content

Журнал «Юность» № 04/2023
Литературно-художественный и общественно-политический журнал

Поэзия

Екатерина Хиновнер

Эхо

Прозерпина

Эвридика

Весна

Иван Удальцов

Стихотворения

«Привет, немытая Россия…»

SOS

«Тусклое солнце…»

«Черные птицы на фоне вечерней зари…»

«Когда превращается в музыку свет…»

Самоутешение

Михаил Максимов

Акынское первое

Акынское второе

Акынское третье

Обычное первое

Обычное второе

Обычное третье

Проза

Анастасия Сопинова

Сестра

Анастасия Пернова

Попутчик

Борис Мирза

Колокольчики на ветру

Рубашка

Предсказание

Гребешок маленькой принцессы

Радеда

Ветер в горах

Мандариновый сад дяди Адгура

Быть просто человеком

Растаявший на ветру песочный замок

Ты не забудешь обо мне

Змеиный поцелуй

Уснувший в горах

Гребешок и колокольчик

Прощание

Скала

Предсказания Ахры

Помню о тебе

Денис Баннинов

Чай без чая

Макс Неволошин

Белый кролик из черной шляпы

Игорь Малышев

Свет Сборник рассказов

Вечное лето

«Битый» пиксель

Сфинкс

Свечение

Свет в океане

Звезда

День рождения

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Яблоки раздора. Нездоровый сон и острые зубки: книжные фантастические новинки

Евгения Сафонова, «Риджийсний гамбит. Дифференцировать тьму» («Эксмо»)

Николай Ободников, «Лиллехейм. Волчий ветер» («Кислород»)

Анастасия Андрианова, «Песня чудовищ» («Эксмо»)

Роберто Риччи, серия «Красный арлекин» («Фолиант»)

Джезебел Морган, «Самое красное яблоко» («Эксмо»)

Антонина Крейн, «Улыбнись мне, Артур Эдинброг» («Эксмо»)

Макс Фрай, «Тяжелый свет Куртейна» («АСТ»)

Барбара Морриган, «Неспящие» («Эксмо»)

Нина Малкина, «Ментор черного паука» («Эксмо»)

Иван Родионов

Ружья, сугробы, деталь

Ислам Ханипаев, «Холодные глаза» («Альпина нон-фикшн», 2022)

Татьяна Соловьева

О богах, фараонах, бывших людях и ультрамаринах Книжные новинки апреля

Хелена Побяржина, «Валсарб» («Альпина. Проза»)

Владислав Отрошенко, «Драма снежной ночи. Роман-расследование о судьбе и уголовном деле Сухово-Кобылина» («Редакция Елены Шубиной»)

Лев Кузьминский, «Привет, заморыши!» (LiveBook)

Кэтрин Чемберс, «Египетские мифы. Боги и фараоны, сотворение мира и загробная жизнь» («Фолиант»)

Мариетта Наварро, «Ультрамарины» (Polyandria No Age)

Татьяна Стоянова, «Контур тела» (Inspiria)

Питер Годфри-Смит, «Метазоа» («Альпина нон-фикшн»)

Марина Москвина, «Золотой воскресник» («Редакция Елены Шубиной»)

Ахмет Алтан, «Мадам Хаят» (Polyandria No Age)

Эми Бейтс, «Мальчик и море» («Поляндрия»)

Светлана Лаврова, «Семь дней до сакуры» («Компасгид»)

Евгения Русинова, Екатерина Путилина, «Дорогая девочка» («Поляндрия»)

Рома Декабрев, «Гнездо синицы» («Альпина. Проза»)

Сафия Фаттахова, «Отчуждение» («Строки»)

Примечания