Журнал «Юность» № 07/2023

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Дмитрий Воденников

Поэт и эссеист. Родился в 1968 году в Москве. Окончил филологический факультет Московского государственного педагогического института. В 2007 году в рамках фестиваля «Территория» избран королем поэтов. Был автором и ведущим программ о литературе на «Радио России» и радио «Культура»: «Записки неофита», «Своя колокольня», «Свободный вход», «Воскресная лапша». Вел авторскую программу «Тайные смыслы» на Общественном телевидении России.

Ведет программу на радио «Культура» «Поэтический минимум». Автор колонок в изданиях «Газета. ру», «Стори», «Литературная газета», «Учительская газета».

МОЛОКО

* * *

Я вижу так много людей,

чьи лица я помню,

но чьи имена забыл,

что лишний раз стараюсь их имена не трогать.

– Вы хоть кого-нибудь бы запомнили. Ну чисто для прикола.

– Ну вас же я помню, Маша.

– Я Саша.

Перебираю имена: одни теплые, другие шершавые, третьи – скользкие, обвились вокруг пальцев, вскрикнул, сразу же сбросил.)

Лицо лучше имени. Имя – это то, что дали тебе другие.

Лицо же ты носишь, и хотя тебе его тоже дали,

сплели свои нити:

нити на лицевой стороне ровные, красивые, никакие,

а в изнанке одни узелки, спутанные хотелки, разноцветные швы —

но оно хотя бы твое.

Где я?

Где та жизнь, которую мне обещали в детстве?

Где та страна, где я собирался жить?

Где тот отдел инженерный, где я собирался работать?

(Я и расчеты, точные цифры – отдельное униженье,

я даже документы и книги подписываю будущим годом.)

Что это там из тьмы ползет-доползает ко мне? Где я?

Что это за люди приходят ко мне,

брезгливо трогают мое тело?

Говорят: это уже все не то. Где я?

Где эта Гдея? гигантский суперматерик наподобье Гондваны с Пангеей.

(Где, где, где, где, где – если долго повторять это слово,

оно становится похожим на художника Ге или какого-то гада.)

…Однажды я был в Амстердаме, смотрел на любимого мною Ван Гога,

«Вороны над пшеничным полем»:

увидел в месиве застывших пастозных красок,

в самой точке по-детски написанной птички,

дырку от черенка кисти.

Видимо, Ван Гог в бессилье и в подползавшем к нему безумье

ударил им в еще не застывшую краску.

Вот мы и есть эта дырка в уже затвердевшей краске:

ущерб, причиненный картине,

укол, причиненный картине,

удар, нанесенный картине,

делают ее как раз совершенно бесценной.

Русский художник Николай Николаевич Ге (в этот момент входит в текст светящий ангел)

так отвечал на нападки прессы, что, дескать, Христос на одной картине выглядит недостойно:

«Не может человек, которого били всю ночь, походить на розу!»

Даже если нас не пытали, мы не можем быть похожи на розу.

Картина, в которой ты сходишь с ума, не должна быть похожа на розу.

Наше лицо не может проснуться с утра без вылезших вдруг из изнанки спутанных снов.

(В этот момент в мой подъезд входит светящийся ангел.)

Возьми мое имя, потрогай его, покрути так и сяк,

возьми меня за лицо, рассмотри все ущербы поближе:

я и тот мальчик, собиравшийся быть инженером, живем с тобой на разных планетах:

кто-то смеется тут по-английски, кто-то по-русски,

я английского не понимаю, поэтому вообще не смеюсь.

(В этот момент святящийся ангел уже на моем этаже.)

Где ты? Я видел так много людей,

что устал.

Где ты? Сходятся материки и опять разбегаются,

дырка в картине растет,

а у лифта – толпа.

То ли утро моих именин, то ли день моей смерти,

все люди, которых я когда-то забыл, кого поименно не помню,

с не разлепляемыми именами,

набились сюда, с чем-то меня поздравляют,

между собой говорят по-английски, французски, китайски, ивритски,

со мною – по-русски,

открывают бутылки,

говорят, что я белоснежный.

А потом я вдруг вижу тебя.

* * *

Сколько хотелось дач – снять на четыре сезона, увидеть весну, лето и осень

и немного зимы.

Так и не снял – ничего не увидел.

Где-то стоит мой чужой, хозяйский, на весну и на лето снятый плетеный стульчик;

над ним наливаются яблоки,

осенью падают вниз:

бум, стукает третье яблоко – прямо мне по башке:

«Эврика, – говорю, – я знаю, что делать с новой любовью».

Ничего.

Ровным счетом ничего.

Пусть такая и будет:

стоит в миске, в прохладном месте, наливается соком, потом, как молоко, подкисает,

становится сливками, после будет сметана.

Жизнь отсепарируется, да так, что и самого тебя отсепарирует,

отделит тебя от любви, от любимых, от кое-каких друзей,

отсепарирует от ненужных книжек,

от возраста,

от лишних – уже не по размеру – вещей.

…Ты говоришь: пора-пора, надо уже собираться.

Нет, это не возьмем, это тоже.

Паспорт можно оставить в комоде, вторые джинсы тебе не понадобятся,

мы все там тебе купим: золотые яблоки, белые облака,

будут тебе там молочные реки, кисельные берега.

Что говоришь? Не любишь молоко? Ну будут тебе кефирные реки.

Господи, какое счастье, что можно так долго ехать,

пять часов назад окинув прощальным взглядом свою уже нежилую комнату,

сколько же я был здесь счастлив, сколько несчастлив,

сколько раз равнодушен и сколько раз якобы просветлен.

Чух-чух-чух, говорят колеса. Входит проводница,

говорит: «Вообще-то вам полагается завтрак. Но я вам его не дам».

Ну и не надо.

Все эти сцены я видел уже когда-то. Просто я не знал, что это репетиция смерти.

А они это знали: и та проводница,

в вагоне которой я ехал из Нижнего Новгорода,

и та девочка, которая мне подарила на короткой остановке значок,

и тот парень, который посмотрел мне прямо в глаза, наклонился слишком близко ко мне

и сказал: «Выпить хочешь?»

Хочу. Я хочу выпить. Но ангел мне говорит:

«Помнишь, ты однажды забыл в самолете в верхнем отсеке полупустую сумку?

Вышел уже в зал прилета и вдруг хватился.

Звонил по специальному номеру, требовал сумку обратно.

Но тебе говорили: “Еще нет”. “Нет”. “Ее еще не принесли”.

Ты сидел тогда в поднебесном кафе, пил вино, писал по телефону (ты жил тогда не один):

“Мне еще не вынесли сумку”, смотрел на закрытую дверь.

Потом через час подошел к той же двери,

вызвонил по телефону, заветная дверца открылась, и та же сказавшая “нет” стюардесса сразу же вынесла сумку.

В общем, она уже там сразу была.

Просто им было лень с тобою возиться.

Но пока ты сидел битый час, как в чистилище,

не имея возможность уехать в Москву, ты чувствовал счастье».

Ясно, думаю я, сейчас мы будем чистить мои грехи.

* * *

Грех мой первый, мой серебряный,

кря-кря-кря да ко-ко-ко.

Помнишь? В кухне у Вермеера

наливали молоко.

Молоко лилось, завихриваясь. В белой чашке с голубым.

Было имя там написано. Имя странное Какдым.

Имя странное Какнебыло, имя Будтонесбылось.

Молоко, как лебедь белая, мимо чашки пролилось.

Стол заполнило с прорехами,

а потом, стянув бока,

пролилось и вниз поехало

занавесью молока.

Затопило кухню, по полу

потекло, как на Оке:

вся квартира, словно Серпухов,

утонула в молоке.

* * *

Люблю, как пахнут собаки во время дождя.

Люблю, как пахнет человек, пришедший с дождя (собаки и люди пахнут совершенно по-разному).

Как пахнет ангел, попавший под дождь, никогда не нюхал.

Мы попали под дождь, сидим на автобусной остановке,

я незаметно (повернул влево голову, как будто высматриваю автобус)

пытаюсь это понять.

– Не надо пытаться понюхать мои крылья.

– А мне и не надо.

На самом деле мокрый ангел пахнет цитрусом, апельсином.

Как птица конюга в период брачного ритуала – недалеко от Чукотки, у Берингова пролива.

Или если по-русски, то ангел пахнет просроченным Новым годом.

Ты мой подарок, говорю ему я. Ты мой новогодний подарок.

Не говори «перепрыгнул», говорит он мне, пока еще не сказал «гоп».

* * *

Ангел мне объясняет про число пи:

«Смотри, это ведь так понятно.

Число π – это математическая константа, выражающая отношение длины окружности

к длине ее диаметра.

Это число бесконечно.

Возможно, в нем скрыта тайна самой Вселенной.

В бесконечном потоке цифр можно даже отыскать номер твоего телефона…»

«А ПИН-код моей карты тоже можно отыскать?» – волнуюсь я.

«И его тоже можно».

«Смотри, все, что было раньше, все, что кружилось вокруг,

все, что проходило через центр, соединяя две точки

(двух возлюбленных, два события, две буквы круглого стихотворенья, даже нас с тобой),

все это можно расчислить и рассчитать.

Но самое главное (и это тебе понравится):

кажется, что это число якобы рационально, но на самом деле оно

иррационально.

Оно иррационально, как вся твоя жизнь,

хотя ты так часто ищешь узор там, где нет никаких узоров».

Ангел в свое время принес мне целый мешок,

высыпал передо мной (а что-то осталось в мешке),

сказал: выбирай.

Там разные судьбы были: как гоночные машинки, как красивые иностранные куклы,

как школьный конструктор.

Я выбрал – лиловую,

с узором у венчика и на ветру.

У меня никого не осталось, кроме этого ангела. Я очень хочу ему понравиться.

Поэтому я спрашиваю, чтоб показать, что я все-таки не никудышный:

«А в каких единицах измеряется это число, папа?» – говорю я.

Гоп, и у меня в руках карандашик судьбы.

Идиот, – отвечает ангел.

* * *

Я тетешкаю своего ангела в колыбели,

он только недавно родился,

он маленький, он орет.

Я боюсь его поднять из постельки,

поэтому тетешкаю его прямо там:

«А это кто такой крикливый?

А это кто нам мешает спать?»

Ангела надо приютить, приручить, как-то вписать в свою жизнь,

объяснить его появленье, извиниться за эти крики,

рассказать соседям: «Ну да, вот не было у нас ничего, и вдруг появился ангел.

Ну что вы, ныне живущая Татьяна Иванна и покойная Анна Васильна, не знаю, как назову.

Может, вообще его сдам в дом малютки».

Но что-то мне подсказывает, что ни в какой дом малютки его не сдать.

С десяти вечера от него исходит сиянье.

Сиянья все больше, никакими шторами это не скрыть, свет бьет из комнаты,

как будто здесь снимается фильм-катастрофа

(а здесь именно и снимают фильм катастрофу, где главный герой – я),

странно, что я не слепну.

Потом на следующее утро он куда-то исчез

(или через несколько лет?),

в колыбельке остался только остаточный свет,

клубничка, малинка, испорченный калейдоскоп,

винтики-шпунтики и гоночная машинка.

Мы на ней поедем домой.

* * *

Едем в Ангельск.

Он стоит на реке.

Налево пойдешь – частные домики, через поездные пути – разноцветные пятиэтажки.

Наш дом значительно дальше, надо выехать за пределы этого городишки,

проехать мимо кладбища, потом свернуть влево,

на проселочную дорогу. Дорога покрыта щебнем.

Там тебя встретит покойная ничейная собака Белка,

она завиляет хвостом, обрадуется (так она радуется всем знакомым, не обольщайся).

Там и стоит теперь навсегда мой, хозяйский, на вечную весну и на бесконечное лето

унаследованный по завещанью хитро плетенный стульчик;

над ним наливаются яблоки,

вечной осенью падают вниз:

бум, стукает четвертое яблоко – прямо мне по макушке:

«Эврика, – говорю, – я знаю, что делать с этими яблоками. Варенье».

Ты уже старый, говорю я ангелу, у тебя сушится кожа,

истончается, становится, как молодой папирус.

Возьми молоко (вон оно, там, стоит в непонятной миске,

в прохладном месте, уже налилось соком, подкисло, потом будет сметана),

сорви цветаевскую ягоду, только с грядки,

мы же культурные люди, и ягода у нас тоже культурна,

разбултыкай клубнику в сметане – и сделай себе маску.

Освежающую.

Хотя что тебя может уже освежить?

Ангел правда старый. Я его хороню

через несколько лет в жестяной конфетной коробке

(он с каждым годом все мельчал, мельчал, уменьшался

и стал совсем мотыльком).

А потом он похоронит меня.

Я до сих пор не могу понять: что там у нас с ростом?

То он больше меня, то я больше его.

(Какая-то ерунда. Кажется, с ростом я попал в молоко.)

А иногда мне кажется, что мы с ним еще до сих пор едем,

меняем поезда, самолеты, вызываем такси и едем.

Зачем мы едем, не знаю.

Во тьме ли мы едем, не знаю.

В свет ли мы едем, не знаю.

Вдвоем ли мы едем, не знаю.

Вообще ли мы едем, не знаю.

Но теперь мы едем домой.

Май – 20 мая 2023 года

Григорий Князев

Родился в 1990 году. Поэт, филолог. Автор семи поэтических сборников, в том числе книги стихов для взрослых и отчасти для детей «Живые буквы» (2022). Печатался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Звезда», «Интерпоэзия», «Сибирские огни», «Север» и др. Лауреат нескольких международных и всероссийских литературных премий. Живет в Великом Новгороде. В «Юности» публикуется впервые.

ВАСИЛИЙ НАЦЕНТОВ. «В ЭТУ ТИШЬ ГЛУХОНЕМУЮ…»

Родился в 1998 году в Каменной Степи Воронежской области. Учится на географическом факультете Воронежского университета. Печатался в журналах «Знамя», «Октябрь», «Наш современник», «Москва», «Кольцо А», «Сибирские огни», «Подъем», в «Литературной газете», «Литературной России» и др.

Сегодня трудно писать классические стихи. Почти все мы не выдержали «искушение верлибром», выбрались из-под правильных рифмованных «кирпичиков», как из-под завала, и стоим странниками с полотна Фридриха, и не знаем, что делать дальше. Но там, в каменной глубине стихотворной речи, в вековом силлабо-тоническом гуле столько еще жизни!

Книга Григория Князева «Живые буквы», изданная Ассоциацией союзов писателей и издателей России по итогам Всероссийской мастерской, – замечательное тому подтверждение.

Автор ее – поэт состоявшийся, занимающий свое уникальное место в современном литературном пространстве.

Получив в 2014 году российско-итальянскую премию «Белла», он без малого десять лет активно печатается в ведущих толстых журналах – от «Знамени» и «Нового мира» до «Дружбы народов» и «Звезды», участвует в семинарах для молодых писателей. «Живые буквы» – седьмая книга Князева!

При первом прочтении может показаться, что стихи простые. Но это очень благородная простота. В ней есть и поздняя пастернаковская ясность, и надмирная тютчевская таинственность, и такая необходимая своеобразность речи, которая одновременно продолжает и развивает традиционный строй стиха и тут же как бы опровергает его, где-то глубоко внутри сопротивляясь языковой инерции.

Традиция здесь не мертвая норма, какой любят прикрываться консерваторы, но свобода распоряжения ценностью, динамичная работа по параллельному реформированию и сохранению поэтического языка. Это работа в самом классическом, элиотовском, понимании, потому что поэзия – одно громадное, как дантовский Харон, коллективное усилие. Остальное же, что скрывается под личиной традиции, – не больше чем картонные перегородки, мнимые заслонки от прекрасного и яростного мира, – тысячи признаний в собственной слабости, замаскированные под добродетель.

В дневнике позднего Толстого есть интересная запись: «Все бедствия от предания, инерции старины. Кофточка разлетелась швам, так мы из нее выросли, а мы не смеем снять ее и заменить такой, какая впору, и ходим почти голые все от любви к старине». Это вполне характеризует и нас сегодняшних: даже набравшиеся смелости и снявшие старую «кофточку» формы не нашли одежды впору и действительно ходят голые, щеголяя и душевными, и физиологическими подробностями. Оставшиеся в лохмотьях, впрочем, никак не лучше.

Григорий Князев не относится ни к тем, ни к другим. Это тот редкий случай, когда золотую середину удается выдержать: он прост по старой моде, но по-современному изящен, почти всегда классически точен и легок. Хотя изредка все-таки попадает в ловушку приема или повторяет сам себя.

Писать такие стихи сегодня – значит рисковать. И по отношению к своей судьбе, и по отношению к той самой традиции, которая все полнее и неизбежнее переходит в наши в руки.

Вспоминается хрестоматийное самойловское:

Вот и все. Смежили очи гении.

И когда померкли небеса,

Словно в опустевшем помещении

Стали слышны наши голоса.

Тянем, тянем слово залежалое,

Говорим и вяло и темно.

Как нас чествуют и как нас жалуют!

Нету их. И все разрешено.

Нам действительно разрешено все, потому что поэзия – это свобода. И в наших руках не только собственные стихи, но и вся русская литература, весь наш язык, перешептывающийся могучими яснополянскими и болдинскими кронами. Осталось только до конца осознать свою ответственность. В этом смысле с Григория Князева можно брать пример.

В стихотворении, которое открывает «Живые буквы», кажется, лучшем в книге, есть показательная строфа:

Мне далеко до Франциска Ассизского.

Целые ночи и дни напролет

Почта крылатая голоса близкого

Дальнему голосу музыку шлет.

Здесь заявлена не только важная перекличка далекого и близкого, которая не раз будет встречаться в книге и станет одним из самых важных сюжетов наряду с историко-генетическим контекстом, неизбежным и тяжелым для автора: «Слава Богу, не все биохимия, // Слава Богу, не все Архимед – // Есть же нечто, что невыразимее, // Чем явление или предмет!»

Неслучайно имя святого Франциска. Если разобраться, лирический герой Князева, да и сам поэт, все больше сливающийся со своим героем, – русский Франциск XXI века. Разом – и фотосинтез, и фикус, и красивый тихий ребенок «с корнями в Эдемском саду».

В ЭТУ ТИШЬ ГЛУХОНЕМУЮ

* * *

Почему этот дождь, эта вьюга

Мне диктуют права и слова?

Как же выйти из тесного круга

Обстоятельств?

Так знает плотва

Время нереста, будто ей свыше

Четко сказано: «Новых плоди,

Что бы ни было!»

Слышишь, по крыше

Зарядили все то же дожди?

Неужели парящий мой разум

Столь зависим от календаря,

От погоды?

Он падает наземь

На холодной заре ноября.

Чем я лучше плывущей той стаи

Листьев-рыб по воздушной реке?

Из привычных оков вы-ра-ста-ю,

Ритм ломаю в судьбе

и в строке!

Обновляясь, меняется зренье —

Раскрывается глаза цветок.

Как в иное нырну измеренье —

В бесконечный поток…

НЕРЕДИЦА

Художнику-реставратору Т. А. Ромашкевич

…Войной был сброшен в яму

Нередицы алтарь —

Живую роспись храму

Вернут, открыв, как встарь.

Так сохранились краски,

Как твердое «Аминь!».

В Багдаде и в Дамаске

Купили эту синь.

Осколки древней фрески,

А в пальцах – трепет, дрожь.

Жить долго – довод веский, —

Пока не соберешь.

Но сколько ни пытаюсь

Всей хваткою ума

Осилить смертный хаос —

Жизнь строится сама.

И да поможет чудо

Найти, как в пазле, стык,

Чтоб каменная груда

Преобразилась в лик.

* * *

В доме, пахнущем небытием,

Без детей – безысходно и глухо.

Одинокую старость вдвоем

Коротают старик и старуха.

Так и вижу себя и тебя

В этих двух, постаревших до срока,

Безнадежно и нежно любя

Жизнь, что есть, – ни горчинки упрека!

Не моя в том, не Божья вина,

Что не выйти из тесного круга.

Нам любовь во смиренье дана —

Чтоб остаться детьми друг для друга.

* * *

Слышишь, как птицы шифруются-прячутся

В кронах черемухи, вязов и лип?

Нечто за «фьюи» и «тьюи» их значится,

Если наречие перевели б.

Птичий язык посложнее китайского —

Гулкая дробь или мелкая дрожь…

Их разговора, их пения майского

И с переводчиком не разберешь.

В нотной тетрадочке – грязно ли, чисто ли —

Пишут пернатые, тексты мельчат.

Вязью арабскою выглядят издали

Черные стаи грачей и галчат.

Мне далеко до Франциска Ассизского.

Целые ночи и дни напролет

Почта крылатая голоса близкого

Дальнему голосу музыку шлет.

НА ЗАКАТЕ

Пространства свернута метафора,

Звезда – вращающийся атом,

Чей свет лучится – слаще сахара,

Но с послевкусьем горьковатым.

Догнать бы солнце на окраине —

За дальнею многоэтажкой.

Превозмогая снега таянье,

Птиц покормить бы над Веряжкой.

Лучом прощальным поцелованы

До слез в глаза, и в нос, и губы

И кратким счастьем избалованы —

Как вечера такие любы!

Вдруг передастся чувство жаркое

Деревьям, их влюбленным парам, —

Они, как мы, зеленой аркою

В обнимку встанут над бульваром.

СИНИЧКИ

Орнитологу Андрею Коткину

Как маленькие музыкантши,

Играют-поют на свой лад

Музы́ку, звучавшую раньше, —

И кружится мир их, крылат.

Тепло им в компании тесной,

Пусть кроны и крыши тесны.

Им пищи хватает небесной —

Дожить бы, душа, до весны!

Вот – алые палые листья,

Рябина для вас на кустах.

Мы трепету и бескорыстью

Могли бы учиться у птах.

Сестрички-синички, недолог

Ваш век и загадочна речь.

Ответит всерьез орнитолог:

«Все сущее – очеловечь!»

А вдруг со своей колокольни,

Голодные, жадные рты,

Мы вам приписали невольно

Прекрасные наши черты?

* * *

И сад, и лес в полнейшем запустении,

Забыли всю былую красоту —

Уснули насмерть, отцвели растения,

Осыпались петунии в цвету.

Трава-осока встала – не колышется,

Не режет детских пальцев, языка.

И ничего не пишется, не слышится,

Лишь в кронах сосен – эхо ветерка.

А дальше – поздней осени распутица,

Дороги, сны – еще немей, черней,

Лишь долго влага ледяная крутится

В подземном лабиринте меж корней.

Да возродится существо великое,

Что лесом или садом я зову,

С садовою и дикой ежевикою,

Опавшею с кустарника – в траву!

* * *

В эту тишь глухонемую,

Что сродни безмолвной рыбе,

В ледяной глуши зимую

У Вселенной на отшибе.

В комнате моей так тихо,

Что закладывает уши,

И дрожит душа-трусиха,

Будто есть смелее души!

Лишь с тяжелых книжных полок

Говорят Толстой и Чехов,

Лишь вдали ночной поселок

Отдается тихим эхом,

Лишь загадочные лица

Там, под стертой амальгамой…

Страшно с тишиною слиться,

Невесомой и упрямой,

Стать зимы безликой частью.

Вдруг лишившись дара речи,

Ты проглочен жадной пастью

Ночи, что чернее печи.

Где ж цивилизаций гомон?

Что ни звук – так плотен-слитен!

Мир, что в городах разломан,

На природе монолитен.

Как же страшно, как же мощно!

Все сильней во мне тревога.

Если попытаться, можно

Уловить и шепот Бога…

НЕМОТА

…Ну кто мне сказал, что придут они снова

Из царства болотного, мира лесного,

Поднимутся в горы и спустятся с гор,

И, спрятавшись в норы, вдруг глянут из нор?

О, сердце мое, что, увы, бессловесно,

Когда же откроется новая бездна?

Мне тесно. Надежды почти никакой

На свет, что продлю стихотворной строкой…

Устану их ждать – и они постучатся,

Дороже и ближе мне, чем домочадцы,

И станут гурьбой на меня напирать,

Наполнив собой мою жизнь и тетрадь.

Не просто бумажный и буквенный ворох —

Поющие дети мои, без которых

Быть крайним в роду мне: не ставший отцом,

Навек онемею – и дело с концом!

Что были давно и что явятся скоро —

Вы в смутное время оплот и опора:

Не осиротею, с ума не сойду,

Покуда все дую и дую в дуду!

Ольга Лишина

Родилась в 1985 году в Москве. Поэт, прозаик, литературный обозреватель. Соавтор текстов группы «Мельница», автор и ведущая программ по литературе для детей.

ЛОВЛЯ ЩУКИ

Для ловли щуки используют поводки разного типа: стальные из гитарной струны, вольфрамовые, титановые, кевларовые и флюорокарбоновые…

Из советов начинающим рыбакам

Кто не знает – обычную рыбу ловят на хлеб и живых червей,

А волшебную, с золотыми перьями, – на кристальную тишину.

Кажется, я потеряла течение в темноте этих странных дней.

Парадоксально? Сказочно. Я тону, я иду ко дну.

Давай так, я ничего тебе не скажу, пока ты не скажешь сам.

А ты сам никогда не скажешь – это правило или нет никакой любви?

Я бездушная рыба, которая хочет плыть к небесам.

А ты пожимаешь плечами, все пожимают плечами – хочешь, ну так плыви?..

Чего тебе надо, что ты в него вцепилась, в какой крючок,

Он вообще за водой пришел, не тебя ловил.

А у меня на холодном сердце нестерпимо, безжалостно горячо.

Зачем-то нужно, чтобы именно он меня полюбил.

Зачем-то нужно, чтобы выловил, радовался, гладил ладонями по перу.

Чтобы обратно пустил – с условиями, чтобы я осталась должна.

Чтобы он меня звал, говорил – без чудес твоих – я умру,

Чтобы сияла радугой моя беззвучная глубина.

В какой другой сказке я буду песней, духом, воздухом над ледяным океаном,

Или царевной, а ты – расписным красавцем, и мы построим свой город-сад.

Но в этой – я хвостом по воде плесну и никем для тебя не стану.

Ты меня не ловил, все верно.

Это и значит —

Ты во всем виноват.

ДАЛЬШЕ В ЛЕС

Обратись к читателю, обратись ко свету, обратись в зверька и птицу лесную,

Много слов, много слез, много знаков – да мало смыслов и поцелуев.

Вот еще одно лето, ты снова ныряла с разбегу в него – и вода выбивала воздух,

Подводи итоги, что было – как было, даже если было неясно, даже если – непросто.

Идеального лета уже не случится, потому ли, что ты потеряла в соснах клубочек?

Больше нет идеалов, есть – так как есть, так – как вышло, а как так вышло – никто не ответит точно.

Эти игры в слова – твое колдовство, опора твоя, твой меч, помело и посох,

Ты ныряла с разбегу в тексты – глубоко в холмы, в сердце чащи, слова выбивали воздух.

Твой привычный мир – Москва асфальтовая, стоголосая, расписная,

А без фильтров, без морока глянешь – частокол за частоколом, изба пустая, чаща вокруг – густая.

Это не одиночество, это путь к себе – не дорога с огнями, а тропка, затерянная в лесу,

Подводи итоги, подводи себя к выводу – заведу себя глубже, этим-то и спасу.

Идеальные сны и истории – для царевен, сгинувших к середине июля,

Ты же сеешь слова и ветер, поминай как звали, пожинай вопросы и бури,

Подвела себя? Нет, ни разу, всегда себе давала живой и мертвой водицы,

Обратись в осенние тексты, обратись к подписчикам, обратись в полночную птицу.

И какие там будут осенью сказки, какие молодцы, богатыри, царевны, кащеи?

Ничего не видно отсюда. Но чем дальше в лес —

Тем больше я себе верю.

* * *

А ты такой вышел юродивый, неказистый такой, нелепый,

Что устаешь даже от теплого солнца, от недолгого лета.

Не можешь слышать громкого смеха, радоваться океану,

Плачешь над старыми песнями и непрочитанными романами.

Как горячую булку, тебя перебрасывают из ладоней в ладони —

Еще окажется, что заразно, а как можно вынести столько боли,

Пожалуйста, передайте без сдачи, перекиньте от греха, да куда подальше,

Пусть ее как-то починят, подкрутят что-нибудь, решат ее, как задачу!

А ты – то приведешь ко двору корову, чтоб доказать, что ты не хуже других, красивых,

То прикинешься деревянным и будешь колоть орехи всю ледяную зиму,

То споешь, то спляшешь, сыграешь комедию, вывернешь себя наизнанку, как будто китайский шелк,

Будешь очень стараться, и выйдет даже неплохо, но только это неплохо – не хорошо.

И к другим неровным никак не прибиться – у них другие правила и изгибы.

И устал пытаться делать из себя что-то – все равно выходит неверно и некрасиво.

Сам себе подаешь монетку и яблочко, утираешь нос рукавом,

И как заклинание шепчешь: «Побредем еще,

Ино еще побредем,

Еще побредем».

ВИД СВЕРХУ

В Петербурге туман,

В Академгородке – солнечно и мороз.

Я пишу, когда больно сказать,

Я смеюсь, когда больно – всерьез.

Я хотела бы быть с тобой,

Пролетая над городом,

Но что-то пошло не так.

Женя говорит: «Ты же фея,

У тебя-то все по-другому».

И я улыбаюсь —

Факт.

Пролетая над нашим городом

В сторону неизбежного солнца и новой весны,

Заглянуть украдкой в иллюминатор —

Прямиком в твои сны.

Не те, которые пересказывают подписчикам

(Им такой контент – в самый раз).

Другие.

Те, которые – никому.

Те, где – никого,

Никого,

Кроме нас.

Человеку нужен человек —

Не какой-то, а тот, которого-я-придумала-ты.

Пролетая над нашим городом,

Я совсем не боюсь падения с высоты.

Заглянуть бы украдкой —

Где мы будем оба

Через десять лет,

Через сотню полетов

И три с половиной тысячи разных снов.

Какая там будет история,

Про войну или про любовь?

Без подробностей,

Просто кадр нечеткий —

Насколько будем друг другу мы далеки.

И какие будут тогда слова,

Сомнения,

Маяки?

Пролетая над нашим городом,

Над гирляндами ярких окон,

Сотен и сотен сот,

Засыпать и знать,

Кто-то там, во сне, меня ждет.

«Космос слишком хрупок,

Для таких чудовищ, как ты».

Пролетая над нашим городом,

Я уже не боюсь отчаяния и немоты.

Я найду слова,

Я продолжу дышать, смеяться, лететь.

У меня же все по-другому.

А ты

Продолжай смотреть.

* * *

Нам с тобой самое место —

На дне Обского моря.

Там-то мы будем вместе,

Там-то нас будет двое.

Интересно, на дне есть музыка?

У тамошнего царя.

Бубен возьму и гусельки,

Чтоб не замерзли зря.

Нам с тобой самое место —

Под белым и гладким льдом.

Будут встречать нас песней,

Или одни побредем?

Мерзло звенят бубенчики,

Писана жизнь по воде.

Там – не беда, что не венчаны.

Рыбы добрее людей.

Нет на земле нам места.

Не донырнуть до дна.

Обское море – пресно.

Хочешь – ступай одна

Скользкими бездорогами

Места не находить.

Что ты смеешься, убогая?

Как тебе объяснить?

Хочешь – иди на дно.

Ему все равно.

УЛЕТАЙ-ЛЕТИ

Пахнет ветер свежескошенной травой,

Улетай-лети, куда тебе захочется.

Я когда-то не боялась спать одной,

Страх потери не равно страх одиночества.

Ночь свернулась серой кошкою у ног,

Сколько можно говорить, не докричаться.

Через комнату, где каждый одинок.

Где разбитое неприбранное счастье.

А в садах шумит, гудит вишневый цвет,

Скоро липа зацветет и станет легче:

Это будет от меня и мне привет,

Все пройдет, сама спасешься, мир излечит.

Улетай-лети, пари, танцуй, шути.

Сколько можно перемалывать и строить?

Что там ждет меня в пути? Куда идти?

Где-то ждет рассвет и новые герои.

По любви? А может, лучше – по себе?

По мечтам, по сердцу, по твоим же крыльям.

Что написано пером в моей судьбе.

Может, там такая сказка станет былью?

Улетай-лети, хорошая моя.

Сладкий гул, весенний цвет кружит и лечит.

Все пройдет. Решай сама, спасай себя.

Сказка сказана. Надежда бесконечна.

БАЗИЛИК

С утра сильная и независимая на сто кошек

(нет существительных, согласующихся с прилагательным «сильная»),

А к вечеру – внутри привычное ледяное крошево.

Растишь в себе взрослого, как базилик, а картошка лезет, куда ее не просили.

Хотя это хуже картошки, это сорняки, здравствуйте, борщевик и крапива.

Или будет гореть изнутри, или и вовсе – пойдет душа волдырями.

Я не хочу быть восторженной дурочкой, которая тебя полюбила.

«Это булыжник, он мой лучший друг», – плачет ребенок маме.

Дело же не в тюльпанчиках в целлофане, не в мигающих ядовитых открытках.

Честно – не этого мне не хватает, мне нужно вообще другое.

(Нет существительных, согласующихся с прилагательным…) – у моря гниет корыто,

Я не хочу быть старухой, я лучше останусь никем не пойманной, холодной и золотою.

Никто за ним не гонится, вот он и неуловимый.

Никому она не нужна – вот и сидит одна (с кошками) королева без королевства,

Нет существительных, согласующихся с прилагательным. Я тебя полюбила.

Но я знаю, это пройдет, поболит – и вместо шрамов – останутся тексты.

Хорошо быть взрослой, потому что знаешь – будет новое утро, точно.

Встану, надену очки, сварю кофе, посмотрю, как за окном не сдается зима.

Полью базилик и постараюсь вырвать с корнями все, что понарастало здесь ночью.

И как-то справлюсь без существительного. Как-то сама. Сама.

* * *

Кто из них обернулся соколом, кто ужом,

Кто забился под камень и там свернулся кольцом,

Кто рычал, кто шипел, кто пел да песни поизносил,

Никому из них – полюбить – не достало сил.

Нож не почернел, не тускнеют камни в кольце,

Охватила голову и стою – на твоем крыльце,

Как купался ты в кипятке, как шел в тумане густом,

Я все видела про тебя, и твой дом – мой дом.

И куда ни свернет клубок, и куда стрела ни лети,

А твои слова на моих устах, рука – на моей груди,

Оказалась любовь не пирогом, не ковром, не танцем.

А вот так – за собою позвать и со мной остаться.

И не вышло сказки – запретов ты не нарушил,

Никакого сюжета – шел дурнем, а вышел мужем,

Да как все по пути – то ловил жар-птицу, то падал в реку.

Просто был моим человеком.

И остался моим

человеком.

Вадим Борзихин

Родился в 2000 году в г. Каменке Пензенской области. До 17 лет жил в с. Покровская Арчада. Учился в Педагогическом институте имени В. Г. Белинского на учителя русского языка и литературы, работает преподавателем СПО в Пензенском государственном университете. Публиковался в журналах «Сура», «Четверговая соль», в альманахе «Рой».

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

РЕЧЬ

когда зародилась речь

у первого человека,

он слово хотел сберечь,

но выплюнул слово в реку,

и слово текло ручьем

по руслу кровящих губ,

и падало в водоем,

споткнувшись об острый зуб.

стекало по бороде

и глохло, вонзившись в глину.

а после опять в пустоте

рождалось, вцеплялось в спину,

в шею, в затылок, лоб,

сквозь кость пробиралось, лезло.

оно народилось, чтоб стать для тебя полезным.

ДУМЫ

Думы-думы —

горя больше.

Был бы умным —

не запил.

Руки ближе —

чувства тоньше.

Так зачем ты полюбил?

Думы-думы

лезут в башню,

что воздвиг ты

из кости.

Был бы умным

смылся б раньше,

а теперь нести-нести

эти думы

по дорогам,

где не ходит человек.

Думы-думы.

Смотришь строго,

и летит на землю снег.

* * *

Встану рядом с Пушкиным и Блоком,

Ухмыльнется мне кудрявый Бог.

Я скручу из белых листьев строки

И себя сверну в бараний рог.

Встану с Бродским, вместе с ним покурим,

Пусть горчит табак на языке.

Пусть следак несет в прокуратуру

Мое дело; выйду налегке.

Встану с Осипом, конечно, Мандельштамом,

Под собой почувствуем погост.

Ну чего ты брови хмуришь, мама,

Я давно уж занял этот пост.

Встану с Рыжим, пусть вся морда в шрамах

И в грудину ножик мне вонзен.

Жалко только: будет плакать мама,

Что сынок в поэзию влюблен.

Встану рядом, обниму за плечи

Исполинов, гениев, певцов.

Знаешь, мама, время все излечит,

Но твой сын лечиться не готов.

6.02.2023

Арман Комаров

Родился в 1999 году в Омске. Сибирский поэт. Стихи публиковались в журналах «Новая Юность», «Урал», «Русский пионер», «Огни Кузбасса» и др., в различных электронных журналах и на интернет-порталах. Критические заметки публиковались в журналах «Юность», «Знамя» и др. Участник XXI и XXII Форумов молодых писателей России и стран СНГ. Стипендиат министерства культуры (по итогам XXII ФМП).

Автор книги «Нерчь и за́речь» (2022).

ХАНААНСКИЕ ВОДЫ

* * *

горит и плавится железная вода

и в слепоте ее не вещей

но вещественной тревоги

живые в вечность тянут ноги

не помнят аз и буки веки роки

но молятся и молятся когда

ползут и падают в мычащие морщины

и нёбный звон их заставляет говорить

жевать слова бубнить зачины

и пить и пить немую муть и выть

и вынуть вытянуть из горла

кипящий шорох ив и ва

чтоб новой жути тетива

на песни старые намёрла

* * *

когда из сонной лебеды я выползу в себя

в котором не беды бедовой не вражды

и буквы семенят

где край болота не овраг не сонная межа

к себе к себе другому в новый отзвук убежать

где голос оседлает жгучие ветра

живую плоть не сны в которых маета

вскочу на пегий звон азийского коня

где я где я где нет меня

* * *

Катарине

давай туда туда где молод звук

во тьме первоназваний

так поддаются буквы разуму

что нет ни я ни ты

есть мы

мычащие Богу

себя вне себя

в небо

* * *

не шумит еще не придуманный лес

лишенный ветвей и без

травы и ручьев под ними

все тени – без дна

все звуки – без имени

только молча жуется вода

в глубине не зеленого рта

чтобы воду на слово —

выменять

* * *

вот по реке плывет пророков кит

и ивы натянули тетиву

и все как в первый день молчит

и как в шестой из камня человечество зовут

вскипают воды ханаана

готовясь к речи обращаясь в речь

в живое слово слишком рано

в иное море перетечь

* * *

1

петли лепета птичьего

омуты небылиц

сколько обличий я выведал

в далях ли долах ли

молоха выдрязгах

плясках жниц

слезу обернул в оперенье птиц

2

грай горемычный в лес

уношу в голове

в какой вязкий омут влез

что теперь не све

тел путь

и по телу лез

вий листвы гурьба

закипает не кровь-вода

а беда-сурьма

3

живый в помощи вышняго

разыщи живых

грех греха омой

отведи от них

вложи искру в грудь

про меня забудь

Проза

Марина Кетлерова

Родилась и выросла в Москве, но последние четыре года живет в Барселоне.

Окончила филологический факультет МГУ. Переводчица и преподавательница испанского и каталанского языков.

Работала на радио и в культурных организациях. Много лет занимается волонтерской работой с бездомными людьми и жертвами гуманитарных кризисов.

Училась в мастерской «Память, говори!» CWS.

Песня для Гали

Когда дедушка упал, стол из центра комнаты отправили в угол.

Там он и остался, вытянувшись вдоль окна и загородив собой почти все, кроме створки, затянутой москитной сеткой.

Через плотную сетку деревья походили на калейдоскопный узор.

Глядя на точечки, Ирка вспоминает, как в детстве они с Машей прикладывали к глазам бабушкины разноцветные газовые шали, чтобы переключить цвет неба. Сама она больше всего любила серебристую – от нее мир вокруг казался посыпан волшебной пыльцой.

А если хорошенько подтянуться и выглянуть подальше, то получалось разглядеть большую-большую башню. МГУ.

Деревья со времен ее детства вымахали до девятого этажа. Раньше видно было детскую площадку во дворе и дома за лесом, но теперь тополя и березы заслонили весь обзор, а дом как будто опустился на речное дно, где колышутся длинные ветви.

Стол торцом упирается Ирке в живот.

Чей это торец – бабушкин или гостевой?

Места во главе стола по традиции доставались бабушке и кому-то из гостей. Бабушка сидела напротив телевизора, а гость – спиной к нему.

И слава богу, думала Ирка, так они спасутся от дурацких музыкальных шоу, беззвучно игравших на экране.

Когда стол переставили в угол, на нем мгновенно образовался склад ненужных предметов, которым раньше не находилось места. Например, туда перекочевала ваза с уродливыми искусственными розами. Дедушка повадился бросать в нее яблочные огрызки и развел мух. Мухи облепили потолок и мебель, их пытались вывести целый месяц, а бабушка очень ругалась.

Тогда еще никто не понимал, что это началось.

Когда дедушка поселился на диване, на столе начали расти стопки книг – первое время дедушка просто часами смотрел в страницы, а потом будто вдруг вспомнил, как читать, и каждую неделю кому-нибудь приходилось с тележкой ходить в библиотеку. Спустя какое-то время в библиотеку ходить перестали, потому что теперь он читал только с карандашом в руках.

– Что ты там отмечаешь, дедуль? – полюбопытствовала Ирка, впервые заметив, как он сосредоточенно расчерчивает всю страницу в сборнике детективов.

– У меня распоряжение, не мешай. – Он провел кривую линию и беспомощно замер, не понимая, как это исправить.

Стол простоял в центре комнаты больше двадцати лет: на нем даже пеленали маленькую Ирку.

Раньше стол всегда был наготове, и, когда его раскрывали, он обхватывал комнату, будто крыльями.

И все сходились на этих нескольких метрах: Казань, Петербург (все еще Ленинград в их системе координат), Одесса, Днепропетровск, Рыбинск, Гомель, Томск, Кемерово, Армавир… Каждый город пах и звучал не так, как другие. А еще у городов были запасные имена: Тетяроза, Тетясвета, Дядястас, Дядвлад. Много-много имен.

Когда Ирка еще помещалась под столом, она пряталась там во время застолий, утаскивая вниз Волшебника Пэка. Ей нравилось, что посередине у стола было особое отделение, как широкая ножка с полками, и на нижнюю можно было лечь животом или поставить их с Пэком тарелки. Сидя под столом и уворачиваясь от ног, она чувствовала себя в безопасности и любви, словно ее взрослую на несколько минут вернули в мамин живот и пока что от нее ничего не требуется – только быть. Под столом она вслушивалась в гул разговоров, отслеживала песни, чтобы потом, когда наконец подойдет ее очередь, исполнить «Песенку мамонтенка» к восторгу бабушки, пророчащей ей славу великой артистки, и глухой тети Зои, а потом они с дедушкой на два голоса пели «Тачанку».

Очень хотелось, чтобы Маша пришла и залезла к ней в кокон, и тогда Иркино искрящееся счастье станет совершенно полным. Как салют, на который они смотрят сквозь бабушкины шали.

Белой акации гроздья душистые и сиреневый туман, бабушкины многолетне любимые «Гусиные лапки», дедушкин порядок тостов по старшинству, Петины походы на перекур.

Кто-то рассказал анекдот. Кто-то предложил тост. Кто-то спросил рецепт. Кто-то что-то вспомнил. Кто-то возразил, что все было наоборот.

А потом в какой-то момент край скатерти вдруг поднимался, и сверху раздавался дедушкин или бабушкин голос, который велел прекратить разгильдяйство и вылезти сейчас же.

Теперь, подходя к окну, Ирка иногда поглаживала краешек столешницы, извиняясь перед старым столом за такую внезапную и окончательную отставку. Она никак не могла понять, каким образом за ним когда-то помещалось столько людей. И пришла к выводу, что столы, как старики, тоже сжимаются и усыхают.

На диване рядом с дедушкой стоит корзинка, куда он щипцами крошит леденцы.

– На, бери. – Он предлагает Ирке мятные, свои любимые.

– Спасибо, – отказывается Ирка, – я уже ела.

– У тебя тоже такое есть? – удивляется дедушка.

– Да, есть. – И быстро добавляет: – Мне мама давала.

– Ну а ты мои попробуй! – настаивает дедушка, начиная сердиться.

Ирка решает, что конфету лучше взять. Подставляет ладонь, и на нее падают два хрустких мятных квадрата.

Когда-то он прятал от нее «Мечту» на верхней полке серванта, а она шарила по бабушкиной коллекции гжели, надеясь найти там затерявшуюся розовую конфетку. Лишь пару лет назад Ирка начала подозревать, что конфеты никогда не терялись. Но спрашивать уже было поздно.

– Скажи мне… – Дедушка смотрит куда-то сквозь нее с напряженным ожиданием. – Кто в той комнате? Там спят?

– Никого нет, дедуль, – уверяет Ирка, выдерживая его взгляд, – никого.

Он молча всматривается в нее – или в сервант за ее спиной, словно силясь вспомнить.

– Слушай, давай мы тебе свет включим, а то ведь ничего не видно? – Ирка рвется к выключателю.

– Но там кто-то же должен быть, – не унимается дедушка, глядя в сторону спальни.

Она смотрит ему в спину. На опавшие плечи, с которых свисают девяносто пять лет жизни. Девяносто пять лет службы.

Ирка включает свет.

Он всегда ходил с совершенно прямой спиной – военная выправка. «Твоего Геру видно издалека, он один такой», – говорили бабушке знакомые. Он действительно был такой один. И когда шел, казалось, что двигался по специально для него выделенной полосе.

У него есть ордена особой важности, но никто не знает, за что они, потому что он ничего не рассказывал о работе.

Кажется, он получил этот орден за предотвращение войны, говорят его дети. Название войны они боятся произносить вслух.

Он должен был стать генералом, но отказался. Вместо этого он вышел в отставку, но никто не знает почему; он ничего не рассказывал о работе.

Сейчас ему девяносто пять, и он ждет распоряжения от главнокомандующего. Подожди, отвечает ему дочь, твоя служба в этой части еще не закончена.

Он жив, хоть и не согласен с таким решением.

– А кто там должен быть? – Ирка начинает игру.

– Ну это же… – Дедушка задумывается. – Нужно, чтобы кто-то был.

– Завтра будут! Завтра дядя Женя придет, – убеждает его она.

Ирка не видит, на что смотрит дедушка, но сама смотрит на иконостас из семейных фотографий прямо напротив.

Она там.

Там, в пятидесятых, они вместе.

Он в форме, смотрит куда-то в сторону, сдвинув брови и сжав губы. То ли старательно позирует, то ли тяготится этими гражданскими глупостями. Она смотрит в камеру прямо, но взгляд ее прочесть невозможно.

Ведь ей тут всего двадцать три, то есть меньше, чем мне сейчас, думает Ирка.

– Папа мне говорил: не иди за него, он ненормальный! А если что случится – приезжай к нам. Одна не останешься. Но не терпи! – Бабушка энергично разминает тесто, а Ирка смотрит на ее пальцы.

Они даже в восемьдесят сильные, с гладкой светлой кожей. Только кольца она сняла – обручальный ободок и золотое с рубином, право наследовать которое они с Машкой оспаривали все детство. Бабушка по-прежнему любит платья, модные во время ее молодости, и не выходит на прогулку без шлейфа духов. И без белой шляпки.

– А почему он дедушку считал ненормальным? – спрашивает Ирка, чихая в облаке муки.

Когда человек, которого она любила всю оставшуюся жизнь, предал ее, она уехала в Ленинград. В Ленинграде она встретила молодого офицера, и тот позвал ее с собой.

Они и успели-то сходить на пару свиданий, но уже на самом первом она услышала голос. Голос в голове возмущался: «Вот, любуйся, это твой будущий муж».

Она отчаянно отвечала голосу: «Но я не хочу за него замуж! Не за этого!»

И вышла замуж за этого. А тот, которого потом еще долго – всю жизнь? – любила, много лет подряд будет звать на прогулки ее младшую сестру и твердить: «У тебя такой же голос».

Человек, которого она очень любила, умер от алкоголизма молодым и бездетным.

С офицером, за которого она вышла, они объехали множество городов и стали родителями.

Когда муж пел ей песни, она говорила: «Ой, отстань, дай сериал посмотреть».

Когда муж пел ей песни, она говорила: «Ну ладно… Давай уже, пой».

Когда муж пел ей песни, она говорила: «Все же он хороший мужик, добрый».

Она никогда не боялась идти вперед и начинать все с нуля. Она входила в пустоту и вешала там свои любимые занавески.

– Дедуль, – окликает его Ирка, – завтра к нам приедут, не волнуйся.

– Приедут? – Он оборачивается.

Ирка прокручивает в голове варианты ответов.

Он смотрит долго, словно пытается что-то вспомнить.

– Да. – Она играет на опережение. – Был наказ дожидаться завтра. Завтра придет дядя Женя и сообщит нам дальнейшие инструкции. Договорились?

– Ты знаешь, сколько мне лет? – вдруг говорит дедушка.

– Знаю! Девяносто пять.

– Нет! Сто!

– Еще не сто, а только девяносто, ты у нас парень молодой.

– Молодой, думаешь? Что, еще жениться могу? – Глаза у него блестят.

Когда-то, когда он еще себя помнил, временами в него попадало что-то невидимое и жгучее. Тогда он темнел и раскалялся до скандала. Зеркало в коридоре треснуло, когда он хлопнул дверью, уходя из дома.

Ирка думала, что в доме можно найти много таких трещин.

После каждого скандала он просил прощения. Иногда – просил прощения и плакал. Иногда он плакал от фильмов и от песен. Когда он плакал, его можно было обнять.

Ирка вздрагивает.

– Да, – говорит она, – можешь. Потом поищем тебе жену.

– А вон там не моя жена? – Дедушка поворачивает голову к двери и слушает. В кухне течет вода. – Там кто?

– Там, – отвечает Ирка, забирая у него конфетные фантики, – твоя дочка Катя. А я – твоя внучка. Младшая. А еще у тебя есть старшая внучка Маша. И сын Женя, он завтра придет. Помнишь?

– Помню, конечно, – кивает дедушка с довольным видом. – А вот…

– Дедуль, – говорит она торопливо, – мне нужно на кухню сходить. Я потом вернусь, хорошо?

– Хорошо. – Он сразу теряет к ней всякий интерес и запускает руку в корзину с конфетами.

У входа в кухню Ирка вслушивается: кажется, дедушка включил телевизор. На всякий случай, чтоб уж точно, она прикрывает дверь.

В это время кухня всегда залита солнцем. Оно отражается от белой стены дома напротив, и в его золотистую сеть падают горшки с цветами, и ваза с фруктами, и занавески, и даже холодильник. По телевизору начинается бабушкин любимый детективный сериал. Под взмокшим полотенцем остывают пироги. Бабушка пекла сразу по несколько, чтобы никому не отмазаться: с капустой, с яблоками и еще беляши. Беляши были очень жирные, и чахлые гастритники – то есть все, кроме самой бабушки, – не могли их есть. Только жадно обрывали жареные корочки.

– Слушай, мам. – Ирка ждет, когда мать закроет кран и наконец обратит на нее внимание. – Мне кажется, надо ему все рассказать.

– Мы уже говорили, – вздыхает мать, – с Ириной Сергеевной. Она сказала «даже не думайте». Говорит, надо оставить его в покое. Дать уйти спокойно. Вдруг у него еще случится инфаркт? Мы себе этого не простим.

– А если он сам вспомнит?

– Пока не вспомнил.

– А что вы ему собираетесь говорить, если да?

– Ну, про пансионат, про врача, про гостей. Про Рыбинск. Он потом все равно все забывает.

Ирка замолкает и ждет: а вдруг дедушка, как дикий зверь, в один момент может бесшумно преодолеть расстояние от комнаты до кухни и ворваться к ним – под два метра, сильный, с бешеным потемневшим лицом.

– А если вспомнит? – продолжает она. – Он сейчас опять спрашивал про комнату, чувствует, что кого-то не хватает. Это тяжело.

– Ира, – сердито отвечает мама, – у меня сейчас давление поднимется. Давай, пожалуйста, оставим эту тему. Ему не будет лучше. Теперь уже только хуже.

– Нам хватит маленького стола, – сказала бабушка, – к нам же никто сегодня не собирается, кроме Жени. Возьмите столик с кухни. А дед все равно долго не высидит, завалится к себе на диван. Так место большого стола занял маленький. На

светлом ковре остались отпечатки ножек.

– И когда ты собираешься приехать? На похороны наши? Все обещаешь да обещаешь. Деду уже девяносто лет, того и гляди помрем. Я не кричу, а говорю, – кричит бабушка в трубку.

– Мам, ну успокойся, – устало говорит дядя Женя, – она взрослый человек.

Ирка думает, что и она тоже взрослый человек.

Детство заканчивается не в один момент, но если бы ее спросили, может ли она вспомнить хоть какой-нибудь, она бы вспомнила мартовские лужи и солнце, как она прыгала у подъезда, а бабушка сидела на лавочке с букетом мимозы. Они ждали Машу из школы. Школа закончилась, впереди был целый длинный вечер. Это был Машин день – но она не пришла. Ирка придумала игру, которую хотела скорее показать сестре.

Наконец бабушка поднялась с лавочки и сказала, что пора домой.

Солнце все еще светило. Ирка не хотела домой, потому что тогда они не увидят Машу в конце аллеи, тогда она точно никогда уже не придет. И что же делать с игрой?

Бабушка начинала сердиться. И на Ирку, и на Машу, и на букет мимозы, с которым неудобно держать дверь.

В лифте она сказала, что Маша уже взрослая и ей больше не нужны бабушка с дедушкой.

«И я не нужна, – вдруг поняла Ирка, – и я».

Бабушка всегда была права.

И если кого-то сама обижала, обиженным приходилось просить у нее прощения.

Она выслушивала претензии и отвечала: «Давайте просто сделаем так, как я хочу».

Ирка сохранила в старом телефоне одну-единственную эсэмэску – «Ира прости нас бабушка».

Ирка уже не помнила, за что бабушка извинялась, но каждый раз, перечитывая, извинялась сама.

За стеной над ухом Ирка слышит бормотание. Кто-то разговаривает.

Она вылезает из кровати и идет в большую комнату, надеясь не разбудить маму. Задержав дыхание, медленно-медленно открывает дверь. Та ужасно скрипит, и приходится вести ее, придерживая с двух сторон.

Дедушка сидит, свесив голову на грудь, с песенником на коленях, и сонно что-то напевает.

Она не узнает эту мелодию.

Когда она пытается забрать у него книгу, он просыпается и сердито смотрит на нее.

– Дали задание, – извиняется Ирка, – ложиться спать. Дежурство продолжим через восемь часов. Тебя разбудят и предупредят.

Дед что-то бормочет, но решается уступить ей песенник.

Выжидательно смотрит.

– Мы никого не ждем? – удивляется он.

– Нет, все уже легли. Остальные приедут завтра.

– Понял. Ну, что дальше? – спрашивает он.

Белые-белые растрепанные на макушке волосы.

– Нужно раздеться и лечь. – Ирка указывает на стул: – Вот сюда сложить одежду. Вот твоя пижама.

Дождавшись, когда он послушно начнет расстегивать рубашку, она отходит к двери и прячется за шкафом. В отражении в серванте она следит, когда он переоденется и ляжет.

Он складывает одежду на стуле безупречно, словно по линейке.

Уже лежа, он продолжает напевать. Ирка совсем не помнит эту мелодию.

Черт, думает она, надо было посмотреть, что он искал в песеннике.

Раньше он все время пел бабушке: «Галь, послушай! Песня для тебя. Растет-растет возле дома калина, растет, цветет на мою на беду, живет-живет в этом доме Галина, да я никак все туда не дойду».

Когда бабушка умерла, стало понятно, что рецепт жирных беляшей никто не записал. Она ушла, забрав с собой целый мир звуков, имен, запахов и историй, которые раньше никого не интересовали.

Она ушла быстро. Как всегда хотела уйти.

Она всегда умела все сделать по-своему.

Ирка долго-долго стоит у дверей босиком и наконец решается проверить.

Выглянув из-за шкафа, она видит, как дедушкин живот мерно поднимается под одеялом. Он спит, продолжая мурлыкать себе под нос.

Тогда она выключает свет.

Сергей Макаров

Родился в 1975 году. Адвокат, психолог, писатель, драматург. Основываясь на своей адвокатской деятельности и строго придерживаясь реализма, пишет психологические романы, а также сочиняет исторические пьесы и исторические романы. Живет в Москве.

Ночь. Вокзал. Звук. Утро

Фонари на привокзальной площади не прогоняли, а лишь подчеркивали сумрак. Освещение стелилось по заснеженной земле, а сверху нависала темень. Настороженная суета напрягала не столько зловещестью, сколько непонятностью происходящего. Что-то обязательно должно случиться – и напряженное ожидание не покидало его.

Со стороны вокзала раздавались звуки поездов (показалось, что даже гудок паровоза – но откуда здесь сейчас паровоз?) и вроде бы голос диспетчера, объявлявшего их прибытие и отправление.

На площадь въехали новые машины, появились какие-то снующие в разные стороны люди, стало заметно шумнее, и он был сильно озадачен тем, как успеть перейти площадь. И главное – все светофоры мигали желтым светом, смешивая движение пешеходов и машин в предрассветный хаос.

Он и так уже серьезно беспокоился, что опоздает на поезд, а тут еще перед ним неожиданно появилась скорая помощь с синей мигалкой и громкой сиреной и остановилась. И именно в этот момент он увидел какого-то человека, молодую женщину, с чемоданом в руках, которая, в отличие от него, успешно переходила привокзальную площадь. Он понял, он чувствовал, что ему нужно обязательно догнать эту девушку с чемоданом, что ему важно догнать ее – но мешала скорая.

Он хотел обойти ее спереди – она продвинулась вперед. Он решил обойти ее сзади – она сдала назад. Он направился к кабине, чтобы попросить водителя остановиться, но не успел: машина скорой вдруг тронулась с места и стала нарезать круги вокруг него все с тем же неприятным пронзительным звуком сирены. Вой становился все ближе и ближе, все громче и громче и начинал напоминать какой-то очень знакомый звук, неприятно, но знакомый.

Знакомый, очень знакомый звук.

Очень знакомый.

Будильник.

Значит – семь.

Он открыл глаза, протянул руку к тумбочке, взял телефон посмотреть время.

Точно.

7:01.

Надо вставать.

В 9:20 заседание в Тушинском суде.

Надо вставать.

Нужно чем-нибудь позавтракать, потому что потом позавтракать не получится, так как сразу после заседания придется ехать на встречу.

Он подтянул одеяло на плечи: спал он в одних плавках, без майки, ночью сбросил одеяло, а балкон был открыт – и он подмерз. Ну ничего, под одеялом быстро согрелся.

Он подумал, что его ровесники, у которых есть дети, каждый будний день так просыпаются и встают в семь часов утра, чтобы отправить детей в школу или детсад, а потом самим ехать на работу.

Да что далеко ходить – его старший брат с женой так живут.

Андрюха с женой так и говорят ему:

– Жениться тебе, Сашка, пора.

Но Андрюха – убежденно-женатый, а ему пока еще рано.

Просыпаться рано на работу нужно не каждый день. А вот отводить детей в детсад и школу приходится ежедневно.

Будильник.

«Да я уснул, что ли?»

Да, уснул.

7:10.

Ох, надо вставать. Надо спокойно собраться и вовремя приехать в суд. Надоело вечно все в спешке делать.

Хорошо, что костюм готов (даже галстук завязан – нужно только надеть его на ворот сорочки и затянуть узел) и документы сложены в портфель.

Это отец приучил: он тоже адвокат, и все необходимое на следующий день он собирал накануне с вечера.

Да он уже был готов жениться! Но недавно они с Надей расстались.

Он перевернулся на другой бок – в сторону пустой половины кровати. Заодно прикрыл одеялом босые ноги – теперь они подмерзали.

Надо было все-таки закрыть дверь балкона.

Да как-то по-дурацки они с нею разругались, из-за пустяка; он даже не мог вспомнить, из-за чего началась ссора. В тот вечер оба они были в раздраженном настроении, поэтому не слушали друг друга – каждый что-то говорил в сердцах, стараясь побольнее уязвить другого. А потом Надя быстро собрала вещи и ушла. А он молча сидел на диване и не останавливал ее. Дурак.

А ведь он любит ее. Глупо признаваться, даже самому себе, но – любит.

И в ювелирном он уже присмотрел кольцо для помолвки, и два ресторана подобрал для свадебного торжества – ей на выбор, чтобы Наденька выбрала, где ей больше понравится. И варианты свадебных путешествий втайне от нее узнавал – таких, чтобы восхитить ее.

И теперь ему без Нади плохо. Ну вот надо признаться: ему, сильному и здоровому парню, решительному и уверенному в себе адвокату – плохо без этой стройной улыбчивой девушки, такой привлекательной искристости взгляда ее глаз и милого изящества ее форм. Такой вдохновляющей его даже просто своим присутствием рядом с ним. Ему грустно и одиноко без нее. Ему не хватает разговоров с нею, ему не хватает ее взглядов, и ему не хватает – чего скрывать – близости с нею.

Но другую он не ищет, как бы подвыпившие друзья ни предлагали ему найти замену. Ему нужна не близость – ему нужна близость с Надей.

От этих мыслей он напрягся и потянулся всем телом.

Эх.

«Люблю ее. Все равно люблю. Как же мы с нею здорово отдыхали в…» Там еще музыка приятная звучала.

Или неприятная?

Такая, как сейчас звучит?

Будильник. Это будильник.

«Я что – уснул?» Да, уснул.

Пришлось переворачиваться обратно в сторону тумбочки. Переворачивался он быстро (ну – так быстро, как мог в сонном состоянии), поэтому раскрылся по пояс. Прохлада тут же напомнила о себе, обняв его.

«Блин, надо было все-таки закрыть балкон».

7:22.

«Елки зеленые! Опять уснул!»

Забрался под одеяло полностью, поджав ноги в коленях, чтобы проснуться в тепле и спокойствии.

Эх, не надо было вчера зависать в баре. Но друзья позвали, устроили вечеринку, чтобы утешить его после расставания с Надей. Ели, пили, смеялись, шутили, вспоминали институтские годы, играли в боулинг, потом пошли в бар. Давно не удавалось так собраться мужской компанией и повеселиться. Друзья звали еще поехать по городу поискать развлечений, но он отказался, сославшись на судебное заседание.

(Они уговаривали его, говорили, хлопая по плечу:

– Сашок, ты же теперь свободный мужик! И тебе надо расслабиться!

– Да, Санек, надо сбросить напряжение! Все для тебя!

– Сашка! У тебя все есть! И у тебя все будет!

– Точно, Саш, ты крутой адвокат, деньги есть, тачка шикарная – да любая краля сама за тебя бороться будет!)

Лишь один друг, Миша, сидел на другом конце стола и молчал. Потом, когда он сказал, что собирается уезжать, Миша помог ему отбояриться от уговоров остальных друзей, вывел его из бара, вызвал такси и отправил домой.

(«Спасибо, Мишка. Вот ты – реально настоящий друг, а не просто собутыльник по развлечениям».)

А заседание действительно есть, и оно будет трудным. Он готов к этому заседанию, документы подготовлены, но неизвестно, что сегодня сделает адвокат другой стороны. Там такой мутный гад, все темнит что-то – от него стоит ожидать чего угодно. Он может свидетеля неожиданного пригласить, или письменное доказательство какое-то приобщить, или заявить надуманное ходатайство об отложении, чтобы потянуть дело.

Ну ничего – разберемся, справимся.

И голос у этого гада неприятный, гнусавый, и говорит он долго и медленно. Как он как начинает свое вещание – так уши вянут.

Вот такой же, похожий звук, как этот. Такой же долгий, настойчивый и неприятный.

Блин.

Будильник.

7:42.

Йо-пэрэ-сэтэ!!!

Опять уснул!

До Тушинского суда по утренним пробкам ехать не менее полутора часов!

Эта мысль моментально подняла его с кровати. Босиком он метнулся в туалет и ванную. Уже не до завтрака. «Заеду куда-нибудь позавтракать по-быстрому после заседания». Мама постоянно напоминает, что нельзя пропускать завтрак.

(«Мамуля! Как же ты любишь меня! Позавтракаю обязательно».)

Так, теперь быстро и четко:

носки – натянуть,

брюки – надеть, застегнуть,

сорочку – надеть, застегнуть, заправить в брюки,

ремень – затянуть, застегнуть,

галстук – накинуть, затянуть,

пиджак – надеть,

ботинки – надеть,

шнурки – завязать.

(«Батя! Спасибо за науку! Хорошо, когда все готово с вечера».)

Телефон – в портфель. Портфель – в руку.

Адвокатское удостоверение и материалы дела уже в портфеле.

Ключи от квартиры.

Ключи от машины.

Он успеет.

И дело в Тушинском суде выиграет – обязательно одолеет все уловки того мутного гада и победит.

И Наде он сегодня непременно позвонит.

Да – сегодня же. Сам. Первым.

Она нужна ему.

Он любит ее.

И они обязательно будут в будние дни вместе просыпаться в семь утра.

Сергей Журавлёв

Родился в Петербурге, живет в подмосковном Королеве. Окончил Московский государственный университет культуры. Работал журналистом и редактором, был сценаристом радиопередачи «Облака» на «Радио России», главным редактором журналов «Цитата. Классики глазами наших современников», «За семью печатями». Работает в пресс-службе АО «Атомстройэкспорт».

Великий банан

Рассказ

Во второй год Гэнроку, в седьмой день второй декады третьего месяца, меня укусила вошь. Омытая дождем луна смотрела в окно. Стонал банан, в кадку падали капли, не спали мыши на чердаке. Я понял, что и мне больше не уснуть, и решил пойти поглазеть на лавки торговцев у моста перед воротами Эдо.

У моста Надзюбаси перед воротами Эдо я немного поглазел на лавки торговцев, но никого, кроме ночных сторожей с бесполезными фонарями, не встретил. Я решил еще немного полюбоваться убогой роскошью закрытых магазинчиков и уже после этого пойти к себе спать, и тут увидал Дзинь-хуа. Под глазом у Дзинь-хуа зеленел бланж, из-за пояса поблескивало горлышко кувшина. Я понял, что Дзинь-хуа уже достала где-то саке и теперь торопилась домой.

– Банан, ты домой? – сказала Дзинь-хуа. (Она спросила, куда я иду.)

Я сказал, что:

– Да!!!

– Ну, пойдем, нам по пути, – сказала Дзинь-хуа, и мы понемногу пошли.

По дороге мы разговорились.

– Выпить хочешь? – спросила Дзинь-хуа.

– А муж-то твой дома? – сказал я.

– Ясукити-то? Да он спит. Мужа Дзинь-хуа, Ясукити, я знал хорошо. Я согласился и пошел с Дзинь-хуа к ним в их хижину у реки на опушке бамбуковой рощи.

В крытом тростником домике было тесно, как в пещере монаха Сюдзэндзи. Повернешься и расцарапаешь нос о стену. Моя опустевшая тыква-горлинка и та просторнее.

Мы расположились в углу и понемногу стали пить саке. Так понемногу да понемногу мы выпили кувшинчик саке. Я выглянул на улицу. Развешенная солома пахла улитками и холодным морем. Надрывались цикады. Светало. Реку заволокло дымкой тумана. Вверх по течению пролетела кукушка. Ее напрасный крик долго стелился вслед за ней по воде. Я посмотрел на восток – он уже алел – и сказал Дзинь-хуа:

– Пойди подними Ясукити, может, и он выпьет. Дзинь-хуа протянула руку и стала будить мужа.

Ясукити не встал. Тогда Дзинь-хуа повернулась ко мне и сказала, что, мол, пойди сам подними, а то он не встает.

Я нагнулся и ткнул Ясукити в бок. Послышалось ворчание, я сел в угол, и вскоре с нами рядом сел Ясукити.

– Саке будешь? – спросил я.

– Саке больше нет! – сказала Дзинь-хуа.

– Ну и врешь! – рявкнул Ясукити.

– Саке больше нет, есть одна вода.

– Воду я не пью.

– Саке у меня нет.

– Какого же рожна ты меня разбудила?

– Если будешь, то я куплю.

– Чего не хватишься, ничего у них нет. Семейка, тэнгу вас дери!

– Так, значит, я куплю? – обрадовалась Дзинь-хуа и, не дожидаясь ответа, дала мне денег на один кувшин саке.

Недалеко от моста Надзюбаси я встретил компанию молодых торговцев и чиновников. Они, должно быть, с ночи расположились на свежем воздухе, наслаждались луной. Луна давно скрылась, а они все сидели за саке и закуской. Я решил немного понаблюдать за ними. Я решил немного понаблюдать за ними, а уже затем пойти по своим делам, но тут один парень, похожий на лисицу, крикнул:

– Вон стоит дедок, с виду – не то монах, не бродяга, но все же позовем его, пусть присоединится к нам! (Они позвали меня к себе.)

Я подошел ближе, и тогда похожий на лисицу обратился ко мне:

– Достопочтенный, каждый из нас должен сочинить стихи о полной луне. Мы сочинили уже по целой дюжине за эту ночь. Солнце давно взошло, но мы так и не выбрали победителя. Сваргань и ты чего-нибудь. Приз – кувшин саке.

Описывать луну днем было против правил, но я сказал, что:

– Я скромный деревенский житель. Прошу великодушно меня уволить.

Но все закричали:

– Нет, нет! Мы не можем тебя уволить! Ты должен сварганить по крайней мере одну частушку. Неважно, дока ты в изящном искусстве или, как мы, простаки.

…Где-то через час, возвращаясь в хижину Дзинь-хуа с двумя кувшинами саке, я встретил по дороге своего ученика. Сквозь потертый нелакированный халат просвечивали ребра, но зажатый под мышкой сверток придавал ученику значительный вид.

– Иду продавать тростниковый плащ, – сказал он.

– Есть тут одна фатера, но в ней не чисто.

Ученик не совсем понял смысла слова «не чисто», и я сказал, что:

– Там проживают мусорщики Дзинь-хуа и Ясукити. Их занятие – убирать мусор.

– Я знаю их! – вспомнил ученик, и мы пошли к Дзинь-хуа и Ясукити.

Живот у меня подвело, саке ударило в голову, и я не помнил хорошенько, как имя ученика.

По дороге ученик сказал:

– Плащ продаю за кувшин саке!

Пока мы шли, над морем полыхнула молния, и потом грянул гром. Ливень приближался к нам, как отряд верховых хамомотто. Запахло мокрой землей. Потом к этому запаху примешивался кислый запах бамбука, и окрестные горы спрятались в тучах. Мы ускорили шаг, но стрелы дождя нас догнали и пронзили насквозь.

У бамбуковой рощи мы встретили Есихидэ, брата Ясукити, который жил с ними в одной хижине. Я с трудом узнал его. Есихидэ был с ног до головы в грязи.

– Искал улиток на рисовом поле, – сказал Есихидэ.

– Кикаку (так, оказывается, звали ученика) принес тростниковый плащ на продажу.

Есихидэ вызвался показать плащ Дзинь-хуа.

– Хороша фуфаечка, если почистить да выпарить вшей, – сказала Дзинь-хуа, поднося плащ к огню.

– Да, плащ хороший, – подтвердил я.

– А сколько он будет стоить? – спросила Дзинь-хуа.

Кикаку сказал, что:

– Он будет стоить кувшин саке!

– Есихидэ, – позвала Дзинь-хуа, – сними свою солому и надень плащ. Если подойдет, то возьму, а потом отдашь мне деньги с матери милостыни.

Дзинь-хуа дала Кикаку один кувшин саке, мы залезли в хижину и сели к огню. Дождь лил все сильней.

– Где Ясукити? – спросил я, когда мы выпили один кувшинчик саке. – Может, и он с нами выпьет?

– Он пить отказался и пошел на работу, – сказала Дзинь-хуа.

– Что у вас так тянет со двора? – спросил я.

Дзинь-хуа сказала, что:

– Это не со двора, а с того угла, где лежит свекровь – старуха.

В углу и вправду была навалена куча тряпья и тлела лучина.

Мы выпили второй кувшинчик саке, и я опять почувствовал запах.

– Покажите мне бабушку.

Кикаку не полез смотреть, и я дал ему тему своего пробуждения.

Есихидэ подполз к старухе первым, я – вторым, а за мной заползла Дзинь-хуа и села на корточки у лучины, раздувая ее.

Мать Ясукити была обезьяноподобной, иссохшей старухой в древнем кимоно цвета дерева хиноки, подпоясанном сгнившей веревкой.

– Так и лежите, бабушка? – спросил я.

Старуха открыла один глаз и, что-то жуя, зашевелила ввалившимися губами. Из рта-борозды раздалось лягушачье бульканье:

– На что ты смотришь?

– Да ни на что.

– Как же! Тэнгу тебя дери! На меня смотришь!

– Сколько волка ни корми, он все равно смотрит, – сказала Дзинь-хуа, – ладно, пошли.

Все уползли.

Когда мы вернулись, Кикаку уже устало укладывал свою кисть и тушницу.

Это что? Только сон?

Или вправду меня закололи?

След укуса блохи.

С улицы шел сплошной, напряженный гул, дождь лил стеной. В хижину заплыла жаба. Потом раздался неясный тревожный звук. Верно, лопнул обод на бочке.

Первым торжественное молчание нарушил Кикаку.

– Великие Сайге-хоси и Ли Бо говорили, что обессмертить свое имя можно пятью хорошими частушками…

– Это хорошая частушка! – Я похлопал Кикаку по плечу.

– Это очень хорошая частушка! – сказала Дзинь-хуа.

– Если не отличная! – уточнил я.

– Считай, Кикаку, что одна хорошая частушка у тебя уже есть. – Дзинь-хуа тряхнула кувшинчик, но он был пуст.

– Старик До Фу уверял, что обессмертить свое имя можно и двумя-тремя хорошими частушками. – Я взял кувшинчик из рук Дзинь-хуа и на всякий случай тоже его встряхнул. – Пять хороших частушек – это уже Великий мастер!

Со стороны реки доносился высокий звон. Потом он стал ниже, ниже, и стало ясно, что дождь стихает. Дождь уже не звенел, а мерно шуршал по банановым листьям на крыше, еле слышно возился в банановой роще и нашептывал что-то древнее, убаюкивающее о тропинках в Оу, о луне в Мацусиме, о небе Куробэсидзюхатикасэ.

Кикаку и Есихидэ пошли за саке. Я остался с Дзинь-хуа в хижине. Я остался с Дзинь-хуа в хижине один. Ее волосы поблескивали, как мокрая кисть. Пахло парным молоком и мокрыми листьями бамбука. Дождь чуть слышно шелестел по крыше.

– Слепой, – сказал я. – В народе говорят: «Царевна плачет».

– Как бы мне нашей «царевне» помочь, измучилась бедняжка совсем? А, Банан? Пособишь?

– Пособить? Кому?

– Ну, кому, кому? Бабушке. Бабе Оцу.

– Да нет, наверное… – сказал я. (Я понял, на что намекает Дзинь-хуа.)

– Замучилась же бедняжка совсем! Нет у нее больше сил, Мацио! Татсуя Такешиги, ее муж Ота, дети их – Цутоми и Куоко – все умерли.

– Умерли?

– Все, все умерли. Один Ясукити да лоботряс Есихидэ у ней и остались.

– Татсуя и Ота умерли?

– Умерли, умерли. Все дети их умерли. И Цутоми, и Куоко, и Аой, которая дочку родила от отца.

– Добрая была женщина, приветливая!

– А вот собака у нее мерзкая…

– Девчонка у Аой была хорошая – Юрико. Бегала такая, помню, хвостик всегда – кверху.

– Умерла. Прямо на свадьбе соседей и умерла.

– Юрико умерла?

– В одном углу свадьба, в другом – поминки. А помнишь Сукэкуро?

– Хего Сукэкуро?

– Упал с горы, ловя кувшин саке.

– Бедный Сукэкуро! Он говорил, что «вернись-трава» звучит как «фиалки на могильном холме».

– Помнишь песню, которую он сочинил?

– Помню ли я? Не было борделя, в котором бы не пели ее. Бедный Сукэкуро! Я хорошо знал его сына, Инсуна.

– Умер.

– Не знал, что Инсун так слаб здоровьем.

– Умер, умер. Все умерли.

– И мастер Во?

– И мастер Во, и учитель Но, и господин Наосиги. А, Мацуо? Пособишь?

Она назвала меня Мацуо, но я сказал, что:

– Даже не знаю. Не знаю. Не нравится мне это.

– А, пустяки! Кто ее хватится?

– Нет. Не нравится мне это.

– Что же делать? Мама измучилась вконец.

– Отнести ее на гору…

– Мороки много.

Я встал.

– Уже уходишь? – сказала Дзинь-хуа.

Я сказал, что:

– Да.

Я выглянул на улицу. Лес, казалось, еще больше надвинулся на хижину. Под деревьями густел сумрак. Ни единого птичьего крика не было слышно. Я подумал, что скоро расцветут сливы в Уэно и Янаке, вспомнил о прошлогодних ночевках средь ветра и облаков, и у меня сжалось сердце.

Я обернулся и спросил:

– Слышь, Дзинь-хуа, а если я зайду вечером, мы найдем еще немного саке?

Дзинь-хуа сказала, что:

– Найдем!

Пока я шел к себе, ветер высушил мою одежду. Живот у меня подвело, кажется, дай ему сырую рыбу, проглочу вместе с чешуей. Зато я совсем согрелся и задремал, прислонившись к стене. Переодеваться не стал: мой бумажный халат изорвался совсем, и я так и уснул – в лакированном.

Ближе к вечеру я пришел к бамбуковой роще, чтобы рассказать Дзинь-хуа, что на вишнях, склонившихся над старым прудом, полураскрылись почки. Дверь мне открыл Ясукити. Я спросил Дзинь-хуа. Ясукити ничего не ответил и захлопнул дверь. Я снова стал стучать, тогда Ясукити вышел и ударил меня в лицо. Не иначе, как в него вселился тэнгу или другая нечистая сила. От кровоизлияния в нос я потерял сознание, и сколько я пролежал, не знаю. Потом я встал и пошел к себе. И только в час Быка я узнал, что в хижине на опушке бамбуковой рощи была убита баба Оцу – мать Ясукити. Преданный Кикаку предупредил, что Дзинь-хуа – это порождение барсука и лисицы – донесла, что якобы это я удавил старуху, а хату почистил. До сих пор, вспоминая об этих жестоких словах, мне хочется отрезать себе оба уха и сварить из них сябу-сябу – я ведь только посмотрел на старуху, и за то время, пока я был в ее углу, можно было произнести не больше двух-трех частушек.

И вот прошел год, другой, третий. За это время Дзинь-хуа и Ясукити умерли от цирроза, моя банановая хижина сгорела дотла во время большого пожара в Эдо, а я все брожу и брожу по тропинкам Севера, не смея появиться дома. Густые туманы встают на моем пути, тысячелетние сосны тают в таежном мареве, белые цапли летят на юг, а я все иду и иду беспечно вдоль берегов, от привала к привалу, среди гейзеров, цветов и голых ветвей, под студеным дождем и ветром осенней поры. Не иначе, окончу свой век в пути, как великие Сайге-хоси, Ли Бо и старик До Фу.

Игорь Малышев

Родился в 1972 году в Приморском крае. Живет в Ногинске Московской области. Работает инженером на атомном предприятии. Автор книг «Лис», «Дом», «Там, откуда облака», «Корнюшон и Рылейка», «Маяк», «Номах». Дипломант премии «Хрустальная роза Виктора Розова» и фестиваля «Золотой Витязь». Финалист премий «Ясная Поляна», «Большая книга» и «Русский Букер».

Свет

Сборник рассказов

Все огни – огонь.

Х. Кортасар

Страх

Я знаю, как выглядит мой страх – слепое голое существо с большими зубами и мощными передними лапами. Похоже на крота, но не крот. Я знаю, где он живет, мой страх, – у меня под ногами, в земле. Там он роет бездонные и бесконечные ходы, глубокие и запутанные, как лабиринт Минотавра. В какой-то степени он и есть мой Минотавр – житель лабиринта. Я знаю, чувствую, вижу, как он раздвигает земляные пласты под моими ногами и бредет, бредет в чреве земли. Он червь, насекомое, вроде уховертки. Он слеп, его нос чуток, он чует запах опасности, как акула кровь. Он жаден, гадок, он любопытен, как сто тысяч муравьев. Он всеяден, его зубы крепки. Он может разгрызть любую кость, чтобы добраться до желе мозга.

Он бредет через бесконечные земляные пространства, разгребает землю, будто пловец. Он способен забраться как угодно далеко, но как бы далеко ни забрался мой страх, он всегда под ногами. Он способен превратить камень под моими ногами в желе, а желе в камень. Он роет и роет ходы, и я знаю, что в любой момент могу провалиться в вырытые им катакомбы, полные мокриц и рыхлой земли.

Он шумно и свистяще дышит. От его дыхания закладывает уши, как от низко пролетевшего реактивного бомбардировщика.

Самое отвратительное ощущение, что я знаю, – это когда земля шевелится под ногой и зубы слепого голого существа смыкаются на лодыжке. Желтые костяные зубы прикусывают ногу, останавливают кровоток, и ты чувствуешь, как погружаешься под землю, в ее вязкую рыхлость и мягкость, в ее беспроглядную темноту. Чувствуешь, как земля, разворошенная страхом, забивает рот, набивается в глаза. Ты смотришь, не закрываешь глаз, но видишь перед собой только землю, землю, землю. И вот ты уже дышишь землею, ее свежим могильным холодом. Ее обнуляющей все и вся прохладой. Слышишь, как шумят подземные воды, слышишь ход червей и копошение муравьев в подземных тоннелях муравейников. Слышишь шмелиное шевеление в норах, ход мышей, муравьиных львов. Слышишь, как зарываются в ил рыбы в озерах, как капают капли со сталактита на сталагмит в далеких каменных пещерах. Слышишь, как текут подземные реки и слепые мальки бьют в них хвостами. Тебя оплетают корни трав, белые, тонкие, лезут в подмышки, проникают в уши, ноздри, оттуда прямо в мозг, раздвигают извилины, ползут змейками в позвоночник.

Это страх. Ход его черепаший и неостановимый. И вот ты уже забыл, как поют светляки, как падают звезды и летят спутники, как загораются спички, чтобы зажечь костер. Забыл, как трепещет утреннее солнце на волне пруда, как дрожит под ветром паутина в бисере росы, как котята сосут молоко из сосцов солнечно-рыжей кошки, развалившейся по-хозяйски посреди двора, так что даже псы и гуси обходят ее стороной. Забыл, как поворачивается черный облупившийся флюгер под изменившим направление ветром, как волны играющими щенками кувыркаются по прибрежному песку. Забыл, как светятся волосенки сына сразу после купания, как он тянет руку к твоему лицу и хочет ухватить за нос, агукая, словно убеждая тебя, что так и надо, что так будет всем только лучше. Забыл, как летит в озеро с тарзанки твой деревенский приятель, который глупо умрет в двадцать два. Забыл, как мать и бабушка наперебой ругают тебя десятилетнего, явившегося с рыбалки в двенадцать ночи, в полной темноте. Забыл, как звенела цепью корова, когда ты неподалеку в первый раз в жизни целовался с девушкой, разбитной, грудастой, несмотря на юные пятнадцать лет, москвичкой.

Забыл, забыл… Смотри, вот ты все и забыл.

Остался только страх, ворочающий землю под твоей ногой. Нюхающий тебя чувствительным носом. Щелкающий изогнутыми, цвета старого бильярдного шара зубами. Осталась только стерильная чистота оконченной жизни, стерильность подземного мира, когда уже никто не может ни навредить, ни тем более угрожать живому.

Тебе не прокукует кукушка, не пробьют Новый год куранты, не вспыхнут морозные огни на елке, не сыграют шумную сонату мелькающие в темноте окна электрички, не упадет диск солнца в вечернюю реку. Не прошуршит песок, пересыпаясь в песочных часах, не вздрогнет гиря ходиков, не взлетит самолет, оторвавшись жесткими круглыми колесами от бетонной полосы, проводник не хлопнет дверью и не принесет чаю. Не стукнет ложка в стакане с серебряным подстаканником, наши не возьмут первое место, вопреки всему не даст росток плод авокадо на подмосковной кухне.

Страх ворочается под ногами, идет волной земля, падают вывернутые невидимым подземельным телом растения. Это он, голый, двузубый, слепой страх. Совершает бесконечно далекие путешествия, чтобы быть вечно под моими ногами.

Солнце высоты

Питерская погода. Проклятая питерская погода. Нет, это не означает, что я живу в Питере. Я живу в городе N, где двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году питерская погода. Тучи, дождь, иногда снег, иногда просто какая-то гадость, неотличимая ни от дождя, ни от снега. Промежуточное состояние вещества.

Жена говорит, что вся погода у меня в голове, и солнечных дней у нас не меньше, чем в каком-нибудь V или W. Не знаю, возможно, она права. В конце концов, из нас двоих именно я шизоид, а не она. И в моей шизоидной голове круглый год питерская погода с плотными, как мокрая вата, низкими облаками, с ветром, который по ощущениям уже и есть чей-то нездоровый кашель, с последними облетающими листьями, первым падающим снегом. Вечный ноябрь в вечно ненастном городе.

Я ругаю всегда и всех. Я вечно насуплен, простужен, брызжу ядом, и куда меня ни тронь, всюду шипы и острые углы. Да еще и Скорпион по гороскопу. А мы, Скорпионы, те еще мерзавцы, можете мне поверить. Все-таки я уже шестьдесят лет как Скорпион.

Ах, это небо города N! Не устану ненавидеть его. Оно мой враг, оно источник всех моих болезней и радостей. Почему радостей? Погодите, все объяснится в свой черед.

Я хожу под ним, будто с обезьяной на плечах, огромной отвратительной обезьяной, погруженной в депрессию. Огромной, вроде гориллы или орангутанга, погруженной в саму черную жесточайшую депрессию. И эта обезьянья депрессия, конечно же, сообщается и мне. И в итоге я хожу, сгибаясь, под грузом обезьяны в депрессии, сам погруженный в депрессию. Как вам тандем? Обычно тандем предполагает, что двое работают сообща, чтобы быстрее двигаться вперед. Но мы, объединяя наши усилия, добиваемся лишь покорения новых отрицательных вершин. Будто торопимся закопаться под землю.

Я не хочу под землю. Нет, шестьдесят – неплохой возраст, чтобы начать поглядывать с симпатией на то, что лежит под твоими ногами, но нет. Мне есть ради чего жить. Доступны и мне некие тонкие радости.

В шесть лет меня отдали в музыкальную школу, в семнадцать я, как лауреат всех мыслимых конкурсов, был зачислен в консерваторию. Несмотря на скачки настроения, отвратительный характер и вечный избыток яда под языком, смог отучиться. Выпустился, получил диплом. А дальше пошла череда скачков из одной концертной организации в другую, из филармонии в филармонию, пока я окончательно не рассорился со всеми, с кем только можно было.

К тому времени я уже был женат, и сын успел стать подростком. Моя жена ангел, она не просто терпела меня, она продала квартиру в Москве на Тверском бульваре, и мы переехали в провинцию, в N. На вырученные деньги мы смогли купить в N сразу три квартиры. В одной жили сами, две другие сдавали. Это позволило мне не работать, а сидеть дома и заниматься чистым творчеством. В основном я пишу для себя, но бывают халтурки – песни для местных и даже столичных певичек, музыкальные темы для сериалов и даже один раз для детского утренника. Местный князек захотел для утренника в детском саду, где обитало его чадушко, абсолютно уникальное музыкальное сопровождение от столичного композитора. Я сделал, мне не сложно. Противно, но не сложно.

Отвратительно, гадость, ненавижу. Чтоб вас черти съели, чтоб от вас крест на кладбище сбежал, чтоб на ваши могилы псы блевать приходили.

Еще это небо. Нависает, капля за каплей падает на темечко. Китайская пытка. Злое небо. Комья грязи, а не небо. Пузо лавочника, а не небо. Закат Европы, проклятье Азии и смерть всего живого. Таким небом пугать надо, наказывать им надо, а не жить под ним.

Впрочем, иногда я вспоминаю, что это небо есть только в моей голове, и меня, пусть ненадолго, отпускает.

Так вот, о тонких удовольствиях.

Ночь. Тишина. Жена и сын спят. Они долго не ложатся спать, особенно сын. Но все же укладывается и он. Для меня это важно, знать, что я здесь один. Спящий – не вполне человек, он не мешает. Не думает, не производит иного шума.

У меня великолепный синтезатор. Едва ли не лучший, какой можно купить за деньги. Мы могли бы купить четыре квартиры, но купили три и этот синтезатор. Полная имитация клавиш рояля в смысле звукоизвлечения, в плане диапазона – полная рояльная. Не синтезатор – чудо. Играешь и подчас забываешь, что это не настоящий рояль. Плюс у меня великолепные наушники. Такие только в «Эппл-рекордс» на Эбби-роуд и еще нескольких лучших студиях мира.

Мне нельзя пить. Врачи запретили, да и сам знаю. Но раз в неделю сын украдкой приносит мне ноль-пять «Джека» и оставляет за синтезатором, вдали от бдительного ока жены. Почему ви́ски? Метод проб и ошибок привел меня именно сюда.

Итак, дом «затих. Я вышел на подмостки»… Нет, я сел к роялю. Достал «Джека». Первый глоток, второй, третий. Начинаю играть. Иногда что-то свое, иногда «Бранденбургские концерты» Баха, иногда Прокофьева «Ромео и Джульетту». И Чайковский. Я обожаю Чайковского. Лучший мелодист всех времен и народов. Мелодия – душа музыки, Чайковский – одна сплошная душа. Я играю и в какой-то момент чувствую, как отрываюсь от земли. Земляная тяжесть отпускает меня, комья глины опадают с ног, клочьями мокрой бумаги падает одежда. И я поднимаюсь, поднимаюсь, теряю вес, грамм за граммом, медленно, но неотвратимо. И вот я уже не я, а клочок пара. Я покидаю квартиру, дом, улицу, город и упираюсь в вязкое, будто смола, небо города N. Я упираюсь, вклиниваюсь, я смел, я дерзок, я яростен. Я раздвигаю головой, плечами эти плотные напластования туч, я прорываюсь. Порой не хватает воздуха, но я уверен в себе, я знаю, скоро все кончится. Я двигаюсь, прорываюсь. Сопротивление возрастает, тяжесть растет, кажется, сейчас эта масса задушит и раздавит меня, но внезапно все кончается. Сопротивление исчезает, и я оказываюсь с той стороны облаков.

Здесь вечное солнце, здесь столько воздуха. Кислород высоты! Я пью его, дышу им. Я вырываюсь из туч и падаю в чистоту кислорода, солнечного света и невесомости. Ничего вокруг, только солнце и я. Я разговариваю с солнцем, как древний жрец с богом. Нет преград, нет препятствий. Только чистая радость, чистое счастье. И я кувыркаюсь в них, делаю самые немыслимые кульбиты. Я живу, я весь солнце и музыка…

Утром ритуальный скандал. Но он потому и ритуальный, что несерьезный. Жена трясет перед сыном бутылкой «Джека», он вяло пожимает плечами и зевает.

– Ему нельзя пить! – говорит она одни и те же

положенные слова. – Совсем нельзя пить.

Я просыпаюсь, и мы садимся завтракать. Завтрак проходит прекрасно. Несмотря на похмелье, я все еще полон солнцем, в свете которого оказался, прорвавшись за облака.

Мы о чем-то беседуем, много шутим и смеемся. Я смотрю на мою семью, и моими глазами смотрит на них и греет их солнце высоты.

Светлячок

Да, я знаю, светлячки – не самые надежные проводники. Но если ты имел отчаяние отправиться искать цветок папоротника в купальскую ночь, то лучшего проводника, чем светлячок, тебе не найти.

Мне пять лет. Я только что прослушал радиопостановку по гоголевскому «Вечеру накануне Ивана Купала». Я только что узнал о купальской ночи и цветках папоротника.

Дети интересны тем, что не знают о границах, о том, что возможно и что нет. Мне пять лет, я уверен, что я центр этого мира, и если я решил, что сегодня ночь на Ивана Купалу, значит, так оно и есть.

Я живу у бабушки в деревне. Не всегда, только сейчас, пока у мамы отпуск. С нашего крыльца видна роща. Но то, что для взрослых роща, для меня дремучий лес, полный русалок, леших, кладов и цветов папоротника.

Я встал с укладки, посмотрел в темноту за окном. Август, темнеет рано. Мама и бабушка смотрят телевизор. Я натягиваю сандалии и выхожу из избы. Осторожно прикрываю входную дверь, чтобы не звякнула щеколда. Я мал, но понимаю, что говорить взрослым, будто я собираюсь идти в дремучий лес разыскивать цветок папоротника, совершенно не обязательно.

Тут ночь. В темноте смутно виден погреб, провода, где днем любят сидеть стрижи и ласточки. Виден совсем неясно пустующий двухэтажный двухподъездный дом белого кирпича. Видна дорога, густо заросшая по обочинам бурьяном, виден ряд акаций вдоль дороги. Все. Дальше только темнота.

Я помню, в какой стороне находится дремучий лес. Делаю шаг, другой, схожу со ступеней и, чуть помедлив, отпускаю деревянный поручень. Все, я один, я не дома, и я в пути.

Мимо пролетел светлячок, похожий на ожившую звезду.

Звезд, кстати, много. В августе их здесь особенно, невероятно много. Поднимешь голову – и чувство, будто над тобой перевернули мешок со светящимся сахаром.

Я иду за светляком по высокой, в мой рост, траве, спускаюсь в канавы, выкарабкиваюсь и иду снова.

Я отчего-то уверен, что светлячок приведет меня прямо к цветущему папоротнику. Мне пять лет, и если я что-то решил, значит, так оно и есть.

Мы достигаем дремучего леса. Он стоит передо мной черный, будто сделан из угля, которым бабушка топит печку. Он огромен, вершины его теряются меж светящегося сахара звезд.

Но отступать нельзя и поздно. Светлячок бесстрашно устремляется прямо в темноту, в сплетение веток, стволов и трав. Прямо в угольно-черный хаос. Я иду за ним. Я знаю, светлячок не бросит и не предаст. А что еще мне надо?

Лесная темнота густа, как сметана, и холодна, как молоко из погреба. Треск веток под моими ногами раздается громко, будто ломается что-то невероятно большое.

Ветки цепляются за мои волосы, тонкие и легкие, как пух. Паутина липнет к щекам. Иногда вместе с пауками, и я с отвращением снимаю их рукой. Удивительно, как светлячок не попадает в эти сети. Похоже, я выбрал себе правильного проводника.

Осока жесткая, будто наждачная бумага. Коленкам и голеням больно, но я знаю, что боль и трудности – непременные спутники на пути к сокровищам.

Ухнуло вдали. Кто это? Леший, колдуны?

Птица заполошно заметалась над моей головой. Побившись о ветки и листья и уронив чешуйки коры мне на плечи, с криком исчезла в чаще.

Пролетел надо мной самолет, и присутствие его в дремучем лесу показалось странным, инородным, даже чем-то неприятным.

– Улетай, улетай, – сказал я ему шепотом.

Светлячок, раскачиваясь, будто напевая себе какую-то мелодию и танцуя под нее, летел все дальше, в самую чащу, в самое сердце дремучего леса.

Пискнула невдалеке мышь. Сломавшись под собственным весом, упала сухая веточка.

Каркнул в чащобах ворон.

В сандалии набились сухие листья, ветки, мелкий сор. Но я не хотел останавливаться, боясь упустить из вида светлячка.

Я иду, иду, делаю шаг за шагом, и вдруг нога моя не находит опоры, и я лечу вниз по покатому склону. Бам-бам-бам. Поворот, кувырок, кувырок. И вот я на дне. Это старый окоп. Их тут много осталось с войны. Мама рассказывала мне о них, когда мы ходили за грибами. Она ходила в рощу, я в дремучий лес, полный тайн и чудес. Окопы – одно из чудес. Я знаю, я смотрел фильмы. Здесь воевали наши бойцы во время Великой Отечественной. Чудо-люди, высокие, сильные, с орденами и медалями на груди. Великаны с огромным добрым сердцем.

Падение оглушает меня, но только на мгновение. Я встаю на ноги, помогая себе руками, выбираюсь из окопа, ищу глазами светлячка. Нахожу и устремляюсь снова следом за ним.

Замечаю, что в руке у меня гриб. Машинально схватил, когда выбирался из окопа. Окопы вообще грибные места, мама всегда советовала их внимательно осматривать.

Я продолжаю свое путешествие за светлячком.

Насмешливый читатель уверен, что путешествие кончилось ничем. Но он ошибается, наш насмешливый и циничный читатель. Светлячок привел меня к цветку папоротника. Я же говорил, что умею выбирать проводников. Удача не удивила меня. Я знал, что я центр этого мира и все будет так, как я захочу.

Светлячок подлетел и исчез в свете, который распространял вокруг себя цветок. Исчез, растворился, как и не было.

Я не стану описывать, какой он, цветок папоротника. Чудо должно оставаться чудом, и оно выше любых описаний.

Когда я вернулся домой, мама и бабушка мельком взглянули на меня, отвлекшись от телевизора.

– Что-то ты долго.

Я снял сандалии, подошел, и тут они увидели гигантский подосиновик с яркой даже в иссушающем свете телевизора шляпкой.

– Ма, ты смотри, что он нашел! – восхитилась мама. – Тут же на целую кастрюлю супа хватит. Если не червивый.

Она отломила край у шляпки.

– Чистый! Ну все, завтра с супом.

Когда я уже лежал в кровати и голова моя утопала в дремоте и бездонной бабушкиной подушке, мама поцеловала меня в щеку и спросила:

– Где ж ты такого красавца нашел?

– В дремучем лесу, – ответил я, закрывая глаза.

Она подула мне в лицо, и очнулся я только на следующее утро.

Время

Я знаю, как движется время. Я видел. Я видел, как мир становится не таким, каким ты его знаешь. А это и есть время.

Мое детство – это три месяца в деревне и девять месяцев школы в промежутках. Девять непонятных месяцев. За девять месяцев может появиться новый человек. Но я чувствовал себя человеком только на протяжении тех трех месяцев в году, что проводил в деревне, все остальное время я, по-моему, спал.

Мое детство – это пруды с рыбалкой и купанием, это бабушкин чердак, где мы с братом, сестрами и друзьями пропадали днями и ночами. Чердак – культовое место. Прогретый солнцем, крытый шифером и рубероидом, с балками и поперечинами, пробитыми толстыми, с детский мизинец, гвоздями. Выстланный сеном, он пах жарко и сенно. У нас там был «штаб». Мы хранили там наши непутевые сокровища – рогатки, самострелы, гильзы от ружейных патронов, свечи, лампы, фонарь, ножи. Там мы читали книги, составляли планы и заговоры, мирились и враждовали. Там было сердце нашего деревенского бытия. Стол – четыре посылочных ящика под квадратным окошком на треугольной стене, место нашей силы и мудрости.

Отсюда, с этого чердака, я, десятилетний, прыгал, чтобы испытать себя. Здесь я сушил тараньку – рыбешек, пойманных мною в окрестных прудах. Ах, эти карасики размером с листок липы – самое вкусное, что только можно попробовать! Жизнь – аксиома довольно скучная. Не все лучшее находится далеко, что бы ни шептала наша фантазия.

На чердак к нам приходили кошки и котята, прилетали бабочки…

Кстати, о бабочках. В пору моего детства эта нехитрая фауна исчерпывалась шоколадницами и капустницами, они же лимонницы. Невзрачных молеподобных созданий и ночных мотыльков я не считаю. Если мы встречали хотя бы раз за лето павлиний глаз или адмирала, это становилось событием.

Когда мне было четырнадцать, чердак сгорел. Поскольку первое подозрение пало на нас и наши посиделки, то после того как крышу отстроили заново, пускать на чердак нас перестали.

Снова попасть туда мне пришло в голову лет семь спустя.

К тому времени мир насекомых изменился до неузнаваемости. Встретить павлиний глаз или адмирала стало обычным делом, а вот капустницы, лимонницы и шоколадницы внезапно исчезли и встречались уже не роями, как это бывало в пору моего детства, а по отдельности, да и то редко.

С прудами к тому времени тоже что-то произошло. Они уменьшались, зарастали камышом и тростниками. Гладь их укутывала плотная, будто шуба, ряска.

Все менялось.

Неизменный, вечный, яркий и ясный мир моего детства исчезал. Его выживал мир новый, вязкий и невзрачный, как ряска.

Время – это исчезновение твоего мира. Я видел, как мир становится чужим. Это и есть время.

Спустя семь лет я поднялся на чердак, наше убежище, цитадель и укрытие. Он был пуст. Не было ни сена на полу, ни ящиков, они, понятное дело, сгорели при пожаре, ни окна на треугольной стене. Было пусто и безжизненно. Хотя нет. Не безжизненно. Тут были следы чужой, абсолютно чужой жизни. Возле печной трубы, наверное, единственной не изменившийся детали, лежал череп крысы с отгрызенной верхней частью. Что-то отгрызло голову, принесло ее сюда и здесь съело мозг грызуна. Такого в пору моего детства я не встречал и даже не слышал о таком. Кости крысиного черепа почти терялись на светлом фоне досок.

Я подошел к треугольной стене, где раньше светилось окно. Увидел налепленные на белесые доски хаотично разбросанные куски рыжей глины. Поднял изломанный гвоздь, ковырнул один из кусков, открылось белое осклизлое и беззащитно-отвратительное тельце личинки. Кто это? Шершень? Неведомый мне жук или бабочка?

Чердак стал обиталищем чужих. Наш чердак! Теплый, уютный, с голубеющим в окне вечерним небом, со свечкой, чей огонек так нежно подрагивает в неподвижном воздухе, он стал обиталищем шершней и тех, кто разгрызает черепа и поедает мозги. Враждебность стала физиологически ощутимой. Мурашки разбежались стайкой по коже.

Я ушел с чердака и понял, что лучше туда не возвращаться.

Время работало, время заселяло привычные пространства чужими. Время шло потоком, катком, катом, и ты ничего не мог с этим сделать.

Где бабочки твоего детства? Их нет. Где пруды, в которых ты купался и ловил рыбу? От них остались ямы со вспузырившейся землей, пятна буржуазно-самодовольной ряски и рать камыша. Где исполины-деревья, под которыми вы жгли костры и впервые целовались? Они рухнули, и на их месте встает агрессивный, как наждак, молодняк подлеска.

Все куда-то уходит. В прошлое, в память, в небытие.

Ты чувствуешь, как чужое и чужие вылупляются из глиняных коконов и крадутся к тебе, обещая, что больно не будет. Но больно будет. Настоящее превращается в прошлое только через боль.

Рушащийся дом – это боль всех, кто когда-либо жил в этом доме. Время – миллионы лезвий, и оно режет, режет, режет, пока не изрежет тебя в ничто. Что я делаю здесь? Я противостою, противоборствую иссекающим, превращающим мой мир в ничто лезвиям времени. Наш чердачный штаб жив, пока я помню о нем. Теперь и вы знаете о нем. Теперь и вы будете драться с небытием. Теперь и вы будете защищать пруды моего детства, до последнего малька и головастика, от этих челюстей, этих лезвий, вечных, непобедимых. Мы чего-то стоим, пока мы что-то помним. Время жадно, за ним следуют легионы чужих. Но моя задача проста. Я противостою чужим, я берегу своих. Мы не победим, наша борьба обречена и потому прекрасна. Прекрасно только смертное. Вечное не прекрасно и не безобразно. Оно вне категорий и оценок. Оно самое скучное, что только можно вообразить.

Пруды живы. Чердак жив. Горит свечка на нашем столе из четырех посылочных ящиков. В окно, привлеченные светом, бьются ночные бабочки. Мы составляем планы и заговоры. Мы будем жить вечно и именно поэтому невероятно серьезны. Времени нет. Все здесь. Лепесток пламени. Тени играют на лицах брата и двух сестер. И нет ничего более вечного.

Егор Куликов

Родился в 1990 году в с. Кучурган Одесской области. Окончил РУДН. Печатался в журналах «Урал», «Волга», «Новая юность», «Москва», «Южная звезда», «Дальний Восток». Работает в сфере туризма.

Живет в Люберцах.

Угу

Мочалка опускается в воду. Мочалка касается кожи. Проходит по затылку, спине, плечам. Ныряет под мышку. Шершавит. Подмышки особенно важны. Но тонкая, как молочная пенка, кожа не дает хорошенько потереть. Был уже опыт, когда до ссадин.

– Угу.

Вода теплая, около 37 градусов. Хотя почему это около. Ровно 37. Стеклянный буек термометра качается на волнах и бьется о пожелтевшую эмаль. Отталкивается и плывет к безжизненному телу. Относительно безжизненному. Другое дело, что эта жизнь выходит во внешнюю среду только через дыхание, ошалелое движение глаз и беспорядочное угуканье.

– Угу.

Звенит цепочка. Черная резиновая пробка упирается, но все-таки открывает сливное отверстие, куда невидимо стекает вода. Закручивается спиралью и с причмокиванием всасывает. И ошметки пены туда же. Чтоб грязь не осела, включается душ. Настраивается температура. Тут только по ощущениям – никаких термометров.

Собачьим чутьем лейка движется по следам мочалки: затылок, спина, плечи. Поднимается рука, открывая подмышечную впадину с седыми кукурузными волосами.

– Угу.

Дряблое тело растекается по дну. Последние куски пены стекают по худым палкам ног, цепляются за сильно выступающие косточки и сваливаются в сливное отверстие.

Сильные молодые руки подхватывают желейное тело.

Мокрые пятки скользят по плитке. Подпрыгивают на порожке, оставляя блестящий след. Тело кладется на подготовленную махровую простыню. Вначале промокается ею, а после вытирается. Опять же, особенно важно – складки, подмышки и интимные места.

Ноги гнутся в коленях.

– Угу.

Ноги гнутся в коленях.

– Угу.

Ноги гнутся в коленях!

Резиновый коврик под ступни, чтоб снова не выпрямились. Детский порошок цементной пылью проявляет волоски на бедрах.

Шелестит подгузник, обнимая липкими лапами таз.

Вырвать простыню из-под тела, как это делают фокусники, не получится, а вот пафосно раздвинуть шторы – вполне.

Плотная, гобеленовая ткань синих штор, царапая кольцами карниз, разъезжается в стороны.

– Угу.

Включается квадрат окна. Высотки на фоне зарослей подоконника. Драцена – пальма. Фикус – береза.

Палец ныряет в специальную силиконовую щетку.

С точностью археолога. Вокруг каждого из восьми оставшихся зубов-сталактитов. По голым деснам.

– Чистить зубы важно.

– Чистить зубы важно! – говорил когда-то папа, карябая волосатую грудь.

И Максим чистил. Неумело держал щетку, которая так и норовила выскочить из мокрых ладоней. Либо хотела нырнуть в горло, чего Максим боялся больше всего.

– Шьистить жубы ужно! – говорил Максим, сплевывая пену.

Полоскал рот. Спускался со стульчика возле раковины и куда-то шел. Куда? Этого, к сожалению, память не сохранила.

Но она сохранила высокие арочные потолки. Сквозную комнату с дубовым столом. Ажурную скатерть, куда Максим вплетал пальцы, представляя, что проникает сквозь материю, тоже сохранила. И сервант. И то, как он звенел битым стеклом, когда папа проходил мимо. И ворсистые ковры. И даже пыльную паутину сохранила. В углу у батареи. Между зеленым диваном и вздувшимися обоями с продольным узором цветов.

Однажды Максим залез туда и достал сухой, как моток ниток, труп волнистого попугая. Но ведь Кеша вот он – летает. Грызет углы и портит корешки книг. Сидит в клетке и почему-то забыл те немногие слова, что так усердно выдавливал из себя, загребая клювом воздух.

Но этот вопрос не увлек Максима. Его больше заинтересовало, что с высохшим Кешей можно играть. Он не убегает. Не прячется, как Кеша живой.

Этот Кеша удобен. Всегда рядом. Не царапается и не кусается.

Максим сразу смекнул, что если родители увидят его с новым-старым Кешей, то отберут. Поэтому каждый раз, когда заканчивал игру, возвращал Кешу на место. В пыль и паутину между зеленым диваном и вздувшимися обоями с продольным узором цветов.

Когда о Кеше узнали, а это рано или поздно должно было случиться, Кеша уже был лыс, без когтей и с загнутыми, как мертвые пауки, лапками.

Мама охнула и приложила ладонь ко рту. Упомянула Господа и, как и ожидалось, забрала Кешу.

Вечером об этом узнал папа. Максим ожидал, что его будут ругать, но папа только скосился и подавил глупую улыбку.

А потом отец зачем-то хотел убить Кешу. Гонялся за ним по всей квартире.

Карабкался на диван. На спинку дивана. Прилипал к стене и хлопал тапкой. Кеша, держась в углу на одном когте, каждый раз вздрагивал и слал на отца свои птичьи проклятья.

Максим не помнил, сколько длилось это противостояние. Один час или один месяц. Но он хорошо помнил, что однажды отец поймал Кешу. Схватил голыми руками, но тут же вскрикнул и как бы скомкался вокруг кулака. А довольный Кеша заклекотал и вспорхнул под потолок.

Наблюдая за странным поведением отца, Максим засмеялся и ткнул пальцем.

Отец мгновенно распрямился и произнес:

– Подойди.

Максим не двигался.

– Подойди!

Максим не двигался.

Страх пригвоздил ноги к полу. Но уже через секунду все тот же страх заставил сделать первый шаг.

Приклеенными ступнями Максим шаркал по ковру, приближаясь к отцу, как к обрыву. За этот короткий путь он успел залиться слезами. Успел испугаться, обидеться и даже раскаяться.

– Чо ты хнычешь, как баба.

Слезы дрожали на быстро краснеющих глазах. Отец превратился в расплывчатую кляксу. И тоже как будто дрожал, словно Максим смотрел на него из глубины ванной.

– Вытри сопли. Посмотри на меня.

– Я не-не… не плачу, – задыхаясь, произнес Максим, размазывая слезы по щекам.

– Ну! Посмотри.

Максим поднял голову.

И в этот момент длинная костистая рука протянулась из глубокого прошлого и сдавила Максиму горло в настоящем.

– Угу, – прозвучало над ухом.

Максим вздрогнул и обернулся. Отец лежал на кровати. Но испуг уже поселился в теле. И уже выдавил пот. И заставил сердце сжаться и запутаться в грудной клетке.

В один миг глыба всех прожитых лет, всего бесконечного прошлого каждой своей секундой придавила Максима.

Он подходил к кровати, испытывая жуткое сопротивление этого груза.

Он всмотрелся в лицо отца.

– Угу.

– Как ты мог? – процедил Максим, не разжимая зубы.

– Угу.

Максим ухватился двумя пальцами за край одеяла и медленно потащил его.

Когда одеяло сползло, перед ним открылось дряблое, обездвиженное тело в подгузнике. Куриными лапами скрюченные пальцы. Плоская, с редкими седыми волосами грудь. Впалый живот.

Максим почувствовал, что его челюсть сейчас лопнет от напряжения. Он больше не мог держать этот груз. Он сел на пол. Он уронил голову на кровать. Он закрыл глаза.

Дядя Слава встал на весла

Жизнь в такие дни замирала.

Озеро пенилось от непогоды. Кресты церквей рвали низкие тучи. Волны таранили откосные берега, проглатывая обвалившийся грунт. Облизывали песчаный пляж, где медный колокольчик жалобно звал на помощь.

Жители поселка ждали. Отдергивали шторы, смотрели в заплеванные дождем окна. В лес не сходишь – привалит. На воду не станешь – утопит. Вот и слонялись, не зная, чем себя занять.

Заветное «дядя Слава встал на весла» расползалось по мобильникам и смартфонам.

Пора.

С этого момента, под крышами гаражей и сараев, поселок оживал. Готовили снасти, чистили сети. Укладывали удочки, в сотый раз перематывая леску.

А дядя Слава в затасканной форме цвета хаки, в высоких сапогах и с вещмешком на плечах выходил на пляж. Осматривал танцующую воду. Переворачивал деревянную лодку. Тащил, оставляя борозду в песке, как плуг на поле. Ставил лодку на воду, доставал весла и исчезал в водовороте капель.

Поутру призраком появлялся в тумане. Уставший. Глаза выедены ветром. Пошатываясь, волочил лодку и возвращался в крайний дом.

К обеду погода всегда становилась тихая и даже какая-то добрая.

На парковку, как коровы в стойло, лениво закатывались автобусы. Выходили зевающие туристы. Собирались стайкой и шли за своими экскурсоводами.

– …Первые упоминания об этом месте отмечены при Василии Третьем, отце Ивана Грозного. Точных дат нет, но, судя по церковным книгам… – И плели, плели, плели монотонными голосами, держа над головой табличку.

Тут же, как нищие на паперти, толпились местные. Ждали, когда экскурсовод с облегчением произнесет:

– Ровно в (такое-то время) собираемся у автобуса.

Началось.

– С ветерком прокачу. У меня мотор! Весла – прошлый век.

– Вокруг островов. А если надо – и на сами острова. Недорого.

– Катамаран, удочки, снасти в аренду.

Бывалые не бросались беспорядочными фразами. Все равно что прикормку в течение бросить. Усилий много, а выхлопа нет. Тут на каждого туриста надо свою глубину мерить.

Пожилым закидывали наживку в виде спокойной прогулки по озеру. Комфортные места, навес от солнца. Можно и чего-нибудь местного горячительного попробовать. Молодым, особенно с фотоаппаратами, говорили, что с озера вид на церковь – это нечто. Сфотографировать с берега может каждый, а вот с воды…

Замерли.

Но «замерли» еще не шуршит наличкой. Сейчас главное не спугнуть.

– …На закате она как в огне. Вы тут до какого часа?

Переглянулись.

– До восьми.

– Как раз успеваем. Еще время на пикничок останется.

Поплавок уже не просто вздрогнул. Утонул. Время подсекать:

– За пять сотен: большой круг вокруг островов – и к закату возвращаемся к церкви.

– Ну…

Срывается.

– Три сотни и убираем острова. Когда вы еще тут будете?

Подсек. А дальше дело техники.

Лодки отплывали от берега как торпеды, выпущенные кораблем.

– Ну как, а? Я же говорил, оно того стоит. Красотища. Всю жизнь тут живу, а не могу налюбоваться. Вы, кстати, легенду про монаха слышали?

– На экскурсии рассказывали, – отвечали туристы, щелкая фотоаппаратами и телефонами.

– И про сокровища?

– И про них.

– А про дядю Славу слыхали? По глазам вижу, что нет. Такое вам только местные расскажут. В общем, живет у нас тут один такой. Вон, в том доме. Ага, крайний с высокой трубой. Погоду заговаривать умеет. А вы не улыбайтесь. Я сам не верил. Как бы ни штормило озеро, если дядя Слава встал на весла, все, баста! Как пить дать, на следующий день жди солнца.

– Он колдун, что ли?

– Да какой колдун?! Рыбак, как и все мы тут. Хорошо, пока солнечно. Пока туристы обхаживают рынок, покупая рыбу, грибы, сувениры, ягоды. Сорят деньгами. Вносят какое-то веселье в повседневную жизнь.

Но вот тучи распихивают голубизну неба. Заслоняют горизонт.

Предупредительно покачиваются верхушки сосен. На воде появляется рябь, словно озеро ежится от холода. С треском рвется небо, и первый гром, как выстрел стартового пистолета, открывает дорогу дождю и ветру.

Снова звенит колокольчик.

Выходит дядя Слава на пляж. Капюшон натянут, ворот поднят.

Прыгает в лодку и исчезает в этой круговерти.

Лодку дыбит. Обваливает. Швыряет, как детский кораблик.

– Ну, извини-извини… – приговаривает дядя Слава, налегая на весла.

И куда плыть? Ни черта же не видно.

Берег смазывается дождем. Ветер поднимает водную пыль, гонит в лицо.

Весла то наполовину уходят в воду, то беспомощно загребают воздух, когда лодка взбирается на гребень.

– Ну, хватит уже. Хватит! Устал я… Вот сейчас брошу все – и делай что хочешь. Не веришь? Да пожалуйста.

Вытягивает весла вдоль лодки. Ложится на дно и по-покойницки складывает руки на груди.

Ветер покорно стихает.

– То-то же, – назидательно говорит дядя Слава и снова берется за весла.

Заплывает в бухту дальнего острова и вылезает на берег.

– Сейчас мы тебя выловим. Потерпи, родной. Потерпи…

Мокрый пеньковый канат ныряет в кольцо на носу лодки, и дядя Слава отпихивает ее ногой. Видит, как она растворяется в серости брызг. Травит потихоньку, пока что-то на том конце не дернет. Канат вытягивается струной и сбрасывает жирные капли.

Дядя Слава упирается ногами в корни и натужно тянет, едва не падая на землю.

Темным пятном высвечивается лодка. Прорисовывается во мгле. А дядя Слава тащит и улыбается.

– Давай помогу. Смотри не оступись.

Вытаскивает на берег. Привязывает на всякий случай к сосне и идет вглубь острова по раскисшей тропинке.

– Сильно ты завернул в этот раз, – говорит дядя Слава, направляясь к двум огромным валунам. – Пойдем быстрее, чтоб не привалило.

В расщелине не так ветрено.

– Я тебе, кстати, привез кое-что, – хитро говорит дядя Слава. – Пока я тут вожусь, поставь треногу и дрова из заначки вынь.

Вещмешок звенит посудой: котелок, пара железных кружек, нож с разделочной доской. Быстро сооружается навес из брезента.

Дядя Слава разжигает огонь. И под треск костра. Под завывание заблудившегося ветра. Под дробь капель по брезенту тихо говорит:

– Ну ты чего?.. Соскучился. Да и я тоже. Мать тебе привет передает. Ты же знаешь, она с того раза на воду не стает. Ты только не обижайся на нее. Плачешь? Давай тогда вместе.

И по усталым щекам, смешиваясь с брызгами дождя, текут слезы. Тонут в бороде, не доходя до губ.

– Ну, всему должен быть край. Сейчас водичка закипит – и ушицу сварим, как тогда. Вот, гляди, кого поймал. – Дядя Слава вытягивает полосатого окуня, оловянную красноперку, черного линя. – Этот, правда, горчит малость, но мы его укропом и солью поправим. На тебе лук, а я за дровами, чтоб следующий раз не бегать. Возвращается с охапкой:

– Смотри, сколько ветер набросал.

Садится. Ломает об колено и складывает в каменную нишу.

– А морковку почему не почистил? – спрашивает он, не отрываясь от работы. – Ну, так что… я тоже не хочу. А уху хочешь? Давай так. На тебе морковка, а на мне рыба и картошка. Идет? Вот и отлично.

Дядя Слава тонко срезает кожицу. Ножичком приподнимает дрожащую крышку, выпуская пряный запах укропа. Пока урчит котелок, разливает чай.

– Добавил чуть-чуть медку и пару перчинок. В такую погоду самый раз. Вот, держи… Чего руки трясутся? Замерз? Прыгай ко мне.

Распахивает куртку.

– Сейчас согреемся.

Пьет чай, вытянув ноги к костру.

– Знаю, что говорю каждый раз, но ты извини меня. Что недоглядел тогда. Не отыскал. Я ведь неделю в туман ходил. И все звал тебя, звал. Водолазы дно обрыли, а ты вон где нашелся. На острове. Чего говоришь?.. Обратно вернулся. Это да. Это правильно. Ты хоть рыбу поймал тогда? Правда? Покажи какую. Ой, и врун же ты… ой, и врун. У нас такой отродясь не водится. Я самую большую по локоть вытаскивал, а мне уже годков-то. А хотя, может, и поймал. Может, оно и правда.

Ветер нагоняет ночь. Крупные капли сменяются изморосью. А из расщелины, озаряя камни и ближайшие деревья, струится подрагивающий свет костра и тихие разговоры.

К утру небо льет молоко. Туман плывет между деревьями, втекает в расщелины, стелется по воде. Блестят трава и иглы сосен. Провисшие кружева паутины наряжаются каплями-бусинками.

Дядя Слава открывает глаза.

– Проспали? Ну, ёк-макарёк. Ты чего не разбудил? Ладно, я старый уже, а ты… Пошли скорее.

Дядя Слава идет. Несет удочки.

Садится на пень, рядом обязательно складной стульчик. Плещутся под ногами волны, словно хотят выбраться на берег.

– Червей некогда было копать, поэтому будем на хлеб. Покажи, чему научился, пока меня не было. Ух, как далеко! Ничего себе… Ну, у тебя глаза молодые, а то я даже поплавка не вижу. Вот, сидим теперь и ждем. Сидим и ждем. Сидим и… – Дядя Слава закрывает глаза мозолистой ладонью и долго, очень долго молчит.

Поплавок покачивается на волнах. Вздрагивает. Бегает по воде из стороны в сторону. Тонет и выпрыгивает. Разве что не кричит. А дядя Слава так и сидит с закрытыми глазами. Думает. Потом словно просыпается:

– Чего же ты не смотришь? А? Ну… все, ушла добыча. Видать, хорошая была. Смотри, весь хлеб съела. Не расстраивайся, сейчас еще наберем. После рыбалки собирает вещмешок. Прячет

треногу и дрова.

– Пора, – говорит он и идет к берегу.

Снова привязывает лодку и отпускает ее в туман, до тех пор, пока канат не вытянется.

– Прощай, мой хороший. До следующего раза, – говорит дядя Слава и тянет обратно пустую лодку.

Скрипят уключины над водой.

Дядя Слава плывет.

И опять же, куда плыть, если в таком молоке даже весел не видно.

– А про костер на острове слыхали? Нет? Когда на озеро ложится туман, то на дальнем острове загорается огонек. Говорят, он вроде маяка для человеческих душ. А еще, если приглядеться, то можно увидеть лодку с двумя рыбаками. Ее вон оттуда хорошо видно. Ага… от того дома с кривой трубой.

Вера Сорока

Писатель, сценарист. Резидент литературной школы журнала «Юность» в Переделкине и Комарово. Шорт-лист премии «Данко» имени Максима Горького. Номинация «Выбор региона» на конкурсе новой драматургии «Ремарка». Публикации в журналах Esquire, «Волга», «Крафтовый литературный журнал», «Прочтение», «Иначе», автор блога в журнале «Сноб».

Магазин неизданных книг

Публикация в рамках совместного проекта журнала

с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

– Хочешь, покажу интересное, – сказал Максим, когда они с Алисой и Эдгаром По отправились на прогулку.

Ответа не требовалось, поэтому Макс просто повел их тайными асфальтовыми тропами, по которым несмотря ни на что нужно было идти строго след в след.

Дом, к которому они пришли, был пьющим и неухоженным. Из трещин выглядывала годовая щетина сорных растений, оконные рамы покосились в скорбном выражении. Но, как и множество нищих, дом этот не утратил внутреннего своего достоинства и величия.

По холодным высоким ступеням они поднялись на пятый этаж. Алиса смотрела на мраморную крошку лестницы и вспоминала бабушкин студень, в котором увязли кусочки мяса и моркови. На двери слева была небольшая рукописная табличка: «Магазин неизданных книг». Из квартиры по коммунальной моде выползало несколько звонков-щупалец с подписями, сделанными разными почерками и разными цветами чернил: «Художка», «Гениальные идеи для романа», «Нехудожка», «Непонятно что», «Просто переждать дождь».

Макс трижды постучал, вызвав неспешные шаги.

Из дверного проема показалась голова Павлика.

– Я вас не ждал, но очень надеялся, что вы придете. – Павлик распахнул дверь пошире. – Во всем доме нет электричества, но я не могу уйти и оставить его одного в надвигающейся темноте.

– Мы хотели прийти раньше, но Эдгар По взял чей-то след, и нам стало любопытно, кто это.

– И кто же это был? – спросил Павлик.

– Чижик-Пыжик.

– Разве птицы оставляют следы, которые можно взять? – засомневался Павлик.

– Только если эти птицы бронзовые. Их следы такие тяжелые, что падают на землю.

Магазин, в котором работал Павлик, располагался в старой коммунальной квартире, как будто нарочно поделенной на комнаты по жанрам. В общей кухне находился неработающий кассовый аппарат, патефон, шкаф для штук и небольшой уголок для неспешных разговоров. По коридору направо была комната нехудожки, за ней следовала более просторная комната непонятно чего. Напротив обитал отдел гениальных идей для романа, и в самом конце, рядом с ванной, находилась комната художественной литературы. Везде имелись соответствующие указатели, чтобы никто по неосторожности не заблудился.

– Очень красиво у тебя здесь, – одобрила Алиса, вглядываясь в коридорную темноту.

Павлик уселся в высокое кресло и закинул одну ногу в тапочке-зайчике на другую.

– Можно посмотреть?

– Конечно, только возьми инструмент. – Павлик указал на свечу.

– Огонь не покусает книги?

– Не-е, он же не иерусалимский. К тому же рукописи не горят, – пожал плечами Макс.

– Нас даже пожарный инспектор оставил в покое, когда узнал, что здесь только неизданные книги, – подтвердил Павлик.

Алиса ушла в темноту. Эдгару По в темноту не хотелось, но долг обязывал защищать.

– Все хорошо, – успокоил его Макс, и Эдгар По удовлетворенно улегся на пол.

Алиса ходила из комнаты в комнату, беря в руки полупрозрачные книги, которые редко имели обложки и никогда не имели ISBN. Некоторые книги были написаны наполовину, некоторые – на треть, у остальных было одно лишь название.

– Почему книги, которые имеют одно только название, стоят в художке, а не в отделе гениальных идей для романа? – из темноты спросила Алиса.

– Название – это первая глава книги, но не ее суть, – пояснил Павлик.

– Смотрите, какая красивая. – Алиса принесла показать свою добычу. – Здесь и веселые волки, и пьяные птицы на обложке. И она, похоже, дописана.

– Я давно ее искал! – обрадовался Павлик. – Все исчезли, а эта никак не хотела уходить.

– А что с ней не так?

– Ее издали. – Павлик пожал плечами. – И теперь ей здесь не место.

Алиса неохотно отдала книгу и ушла в отдел с гениальными идеями.

– Что будет, если я куплю чужую идею и напишу из нее книгу? Я стану воровкой?

– Вот еще. Идеи как вода. Ты можешь полить ею сад и вырастить яблоки, а можешь заморозить в лед и сделать отличный мохито. Даже если ты купишь идею, она по-прежнему будет стоять на полке в этом магазине. По крайней мере, пока не выветрится.

– Тогда я хочу вот эту. – Алиса показала на идею романа о кактусах-масонах.

Пока Алиса беседовала с Павликом, Максим обошел отдел с идеями; не найдя там ничего нового, задержался в отделе с непонятно чем, потом запахнул пальто и решительными быстрыми шагами прошел в художку. Увидел свою книгу на обычном месте. Погладил корешок, но в руки брать не стал.

– Куда запропал этот твой издатель? – спросил Павлик, хорошо представляя, что происходит в дальней комнате. – Кульницы его, что ли, сожрали?

– Не знаю. – Макс вернулся в уголок для неспешных разговоров. – Не отвечает на звонки. И на работе не появляется.

– Может, он в Карелию махнул, – предположила Алиса, ласково гладя патефон.

– Может, – согласился Макс. – А кто такие кульницы?

– Это такие маленькие полупрозрачные существа. Они едят бесполезных людей и испражняются ненужными вещами, которые никто никогда не покупал, но они непонятно откуда есть. Вы что, никогда о них не слышали? – удивился Павлик.

– Нет, – ответил Макс, – но предполагаю, что кульниц придумали китайцы.

– Точно, – улыбнулась Алиса. – Вокруг столько пустых людей, что кульницы, должно быть, очень хорошо питаются. – Она забрала у Павлика свечу. – А я вот слышала про мишурника, который ест тканевые кладбищенские цветы, а потом скачет по надгробиям, и те перекашиваются.

– Так вот как это происходит! Я никогда не верил, что это из-за грунта.

– Не, это все мишурники, – уверенно сказала Алиса и передала свечу Максу.

– Невка однажды рассказывала, что на сваях моста нарос небольшой куримос. Он весь из ила, даже глаз нет, но если до него дотронуться, то сразу превратишься в русалку.

– А если до него русалка дотронется?

– То превратится в ничто, – ответил Макс. – Поэтому русалкам больше нравятся разводные мосты.

– Недавно слышал, – Павлик аккуратно взял свечу, – что на Васильевском снова видели уррнаку, представляете? Почти сто лет не было, и снова появилась.

– На Хирвисаари чего только нет, – согласилась Алиса.

– А что может уррнака? – спросил Макс.

– Если ей спеть, то в ближайший год не попадешь под дождь, – мечтательно пояснил Павлик. – Думал, производители зонтов их полностью истребили. Хорошо, что кому-то удалось уцелеть. Алиса очень заинтересовалась этой историей.

– А что конкретно нужно спеть уррнаке?

– Точно неизвестно, но говорят, что это должна быть песня, слов которой никто не знает.

– Хм. А я слышала про монстра Верочку. – Алиса снова забрала свечу. – Говорят, обычная с виду девушка, но если ты талантливый и подходишь к ней слишком близко, она тут же нападает и утаскивает к себе в нору. И никто из этой норы не возвращается.

– И зачем ей это?

– Ясно зачем – завидует, – пожала плечами Алиса, – ну и критики боится.

– Детские сказки. Если действия монстра можно объяснить человеческой логикой, то это не монстр, а обычный человек, – парировал Макс.

– А вот тут согласен. Только вовсе это не сказки, а очень даже правда. – Павлик пошевелил ногами-зайцами и снова взял свечу. – Монстр Верочка работает в книжном на Литейном. В художественном отделе. Никто точно не знает, родилась ли Верочка монстром или постепенно им стала, но в детстве она была милой девочкой с четверками в дневнике. Потом начала замечать, что другие дети лучше нее рассказывают стихи, рисуют домики или пишут сочинения. И начались исчезновения.

– Думаю, многие из нас это замечали, – вздохнула Алиса.

– Опять согласен. Но у тебя два пути – либо попытаться самой стать лучше, либо убить всех, кто лучше тебя.

– Второй вариант попроще, – усмехнулся Макс.

– Вот и Верочка за второй, – совершенно серьезно ответил Павлик. – Сначала она всех ела, без разбора, а потом увлеклась рисованием и стала уничтожать только талантливых художников. Ну а сейчас пошла на писательские курсы и стала есть писателей.

– Некоторых писателей стоило бы съесть. Всем от этого лучше будет. Обидно, что она ест только талантливых, – заключила Алиса.

– Каждому свое. Даже на ненаписанные книги есть свои читатели. – Павлик встал, чтобы взять еще одну свечу. – Кстати, недавно слышал, что в киоске Роспечати на озерках можно купить настоящую карту сокровищ за 152 рубля 50 копеек.

– Разумная цена, – заметил Макс, – надо будет заехать.

– Да, можно поискать на следующей неделе. До четверга я совершенно свободен.

В понедельник Макс купил последнюю в киоске карту сокровищ, но на этом его везение закончилось: сокровище не пожелало находиться. Максиму не хотелось идти к Павлику и снова встречаться со своей неизданной книгой. Поэтому он просто пинал камушек и шел за ним следом.

Максу не хотелось ни есть, ни пить, ни даже искать сокровище. Поняв это, он очень устыдился, ведь нет ничего хуже, чем идти искать сокровище без желания его найти.

Постепенно Максим оказался у дверей книжного магазина на Литейном. Это вышло так нечаянно и бесхитростно, что уходить сразу было просто неприлично.

Магазин располагался в подвале, где пахло сыростью и мышами. Торговый зал был длинным и узким, с арками и темными нишами, прикрытыми картонными рекламами когда-то популярных книг.

«Не будет ничего дурного, если я просто подойду посмотреть, – решил Макс. – Что страшного в том, чтобы издалека увидеть монстра? Это же почти как по телевизору».

Макс зашел в отдел художественной литературы. У дальнего стеллажа, в самом углу, мигала лампа дневного света, пластиковые потолочные плиты пожелтели разводами дождей.

В отделе было пусто.

– Если понадобится помощь, я здесь, – раздался голос из-за колонны.

Максим замер, прикидывая, можно ли уйти шагом или пора оставить условности и просто сбежать. В конце концов, он жил в неведении столько лет и сможет помучиться еще немного.

Но девушка с именем «Верочка» на бейджике совсем не казалась опасной. Напротив, она тихо расставляла книги, медитативно выравнивая их в одну линию.

– Простите, а у вас есть пособие по эксплуатации токарного станка за 1969 год? – спросил Макс первое, что пришло ему в голову.

Было ужасно интересно поговорить с монстром. Просто поговорить и уйти. Монстры ведь никогда не врут. У них нет специального органа для вранья.

– Дайте подумать… – Верочка на пару секунд уставилась в потолок, а потом решительно пошла к Максиму.

Он сделал шаг назад. Верочка подошла ближе. Еще шаг – еще ближе. Макс не заметил, как оказался в углу, прямо под мигающей лампой.

– Книга на стеллаже за вами, – смущенно улыбнулась Верочка, – правда, это не вся книга, а только рассказ.

Макс сделал шаг вперед, пропуская ее к полке, и расстояние сократилось до двух метров. Монстр Верочка как будто забыла про книгу и не мигая уставилась на Максима. Он сглотнул и стал отступать к выходу. Верочка низко загудела, медленно взяла с полки «Шантарам» и ударила им Макса по голове. Все произошло так просто и так быстро, что Максим даже не успел понять, талантлив он или нет.

Монстр Верочка несколько раз потерла ручкой об ручку, став похожей на огромную муху. Потом она взяла Макса за ногу и уволокла за стеллаж. Голова его безвольно билась о ступеньки, пока Верочка спускалась все ниже.

Максим очнулся в темноте. Но не в доброжелательной темноте магазина неизданных книг. А в какой-то другой темноте, которая была неприятной и занозной на ощупь, как необработанная деревянная доска. Было очень глухо и тихо, где-то капала вода.

У Макса очень болела голова. Он вспомнил монстра Верочку и вскочил. Нужно было выбраться, пока она не вернулась. Максим пытался идти вслепую, но запнулся и потерял равновесие. В висках щелкнуло, и перед глазами поплыли цветные пятна, как в калейдоскопе.

Макс подошел к стене, но не решился трогать ее руками. Он нашарил коробок спичек в кармане пальто. Чирк-чирк, шипение – стала видна часть комнаты. Она была завалена покосившимися стопками гнилых книг. Макс поднес спичку к стене и увидел, что та облеплена сотнями распечаток.

«Студент не может ездить на скорой и делать назначения. Чушь вы пишете, полную чушь».

Марина Владимова

Спичка погасла, Макс зажег новую.

«Выучите русский язык для начала, а уж потом пишите. А лучше не пишите вовсе».

dark_lemon

«Вы только посмотрите, как он описывает ночь, да за такое медаль давать нужно!»

Сергей Караулов

«Диалог в начале текста – признак дилетанта. Но не только это выдает вас с головой».

Денис Рейко

Следующая спичка.

«У вас нет собственного стиля, только копировать и можете».

Алемская Ирина Владимировна

«Вы претендуете на сложность и трагизм, в то время как это не более чем эмигрантский плач Ярославны, который всем давно опостылел».

vipei_iadu

«Екатерина пишет просто потрясающе – тонко, хлестко, сочно. Рекомендую всем слушателям курса брать с нее пример и учиться у будущего знаменитого автора».

Макс подумал о незавидной судьбе Екатерины, которой, по всей видимости, уже не стать знаменитым автором. Он зажег еще одну спичку и увидел лицо Верочки прямо перед собой. Она стояла в нише и все это время наблюдала.

– Послушайте… – Макс попятился, снова запнулся о стопку книг и упал. Спичка погасла.

Он напрягся и съежился, ожидая нападения, но монстр Верочка ничего не делала. Казалось, она даже не двигалась.

– Я думал, вы примете свой настоящий облик перед тем, как меня съесть.

– Клыков и хвостов отращивать не обучена, – пренебрежительно ответила темнота.

Макс попытался встать, но книги рассыпались, и он снова упал.

– Верочка, зачем это вам?

– Затем, что ты талантливее, и это вибрирует во мне и мешает дышать. Вот здесь.

Максим не видел ее жеста, но очень хорошо представил, где именно. Ведь его необъяснимое желание знать о своем таланте или его отсутствии сродни Верочкиной нестерпимой вибрации.

– Я вас понимаю, – признался он.

Макс поднял загоревшуюся книгу.

– Едва ли.

Монстр Верочка покраснела. Максу показалось, что вены на ее руках и шее зашевелились. Верочка согнулась и закашляла, как будто превозмогая рвоту.

– Знаете что, я знаком с одним издателем. Хотите, я поговорю с ним насчет вашей книги? Думаю, он сможет помочь.

– Мне никто не может помочь. Меня разрывает такая зависть и злость, что если я не буду есть остальных, то заживо съем себя.

Из рук Верочки маленькими беспокойными червяками стали выползать вены. Они начали тянуться из носа, глаз и ушей. Синеватые вены принялись рыскать по темной комнате, слепо натыкаясь друг на друга и боясь приблизиться к огню.

– Знаю я твоего издателя, – вдруг сказала Верочка бескровным ртом, и из него тоже полезли синюшные вены. – Вот он, тут.

Из Верочки вытянулась длинная темная вена и указала на противоположную стену.

Макс поднес горящую книгу, чтобы прочитать короткий текст:

«Здравствуйте, уважаемая Верочка.

Спасибо, что обратились в издательство БТУ. На текущий год у нас уже сформирован издательский портфель, но Вы можете попробовать связаться с нами позже.

С уважением, Кошкин А. А.».

Макс подошел еще ближе и наткнулся на что-то у стены. Прямо под его ногами лежало изъеденное тело знакомого издателя. Огонь добрался до сгнившего куска книги, подавился и погас.

Набухшая вена тут же напала на Макса и укусила его за руку. К ней присоединились еще несколько вен в оперении из капилляров. Они походили на сгусток хищных холодных спагетти, залежавшихся в холодильнике. Каждая стала жалить и кусать.

Макс прикрыл глаза, ничего, по сути, не изменив.

Вечером они собирались поиграть в сказку или дело. В магазине неизданных книг было людно, хотя это слово и не вполне подходило покупателям. В отделе с непонятно чем находились два призрака. Они выглядели почти как настоящие люди – в плащах и с зонтами, – только иногда зачитывались и забывали касаться пола.

Алиса никак не могла сосредоточиться на недописанном романе о монашках-роботах, присланных двенадцатью апостолами-программистами из будущего.

Она захлопнула книгу. От хлопка привидения спохватились и вернулись на пол.

– Он ведь не такой дурак, правда?

Павлик задумался только на секунду.

– Такой. А что? – Он засунул карандаш за ухо, что-то прикидывая в уме.

– Поперся к монстру, только чтобы узнать, что он молодец? – Алиса разозлилась еще больше.

– Ну… – Павлик все еще что-то считал и не сразу понял, к чему все это. – Да ну-у-у! – До него наконец дошло.

– Точно тебе говорю. – Алиса резко встала.

– Подожди, я закрою магазин, и пойдем вместе.

– Некогда, – крикнула Алиса уже из-за двери.

Макс прикрыл глаза, ничего, по сути, не изменив. Он почувствовал прикосновения маленьких ледяных вен, которые лезли под рубашку и оплетали руки. Вспомнились острые плотоядные скарификаторы из детской поликлиники. Он попытался отбиться, но после резкого взмаха вены еще сильнее сжались на его руках и шее.

Макс хотел что-то сказать, ведь всегда можно договориться, даже с монстрами. Но холодные вены тут же пробрались в рот и пролезли в горло. Максим стал задыхаться и подумал, что, в сущности, ничего особенного не проносится перед его внутренним взором, как было положено по канону. Он попробовал вдохнуть, но у него не получилось. Умирать было ужасно обидно и страшно.

Алиса бежала и рычала от злости. Она чувствовала, что не успевает. Что ей придется начинать все сначала. А ей не хочется сначала, ей хочется как сейчас.

Сквозь далекую ватную тишину Макс услышал шипение, утробный рык и ругань. Максим еще раз попробовал вдохнуть.

На этот раз ему удалось. В горле запершило и захотелось кашлять. Внезапно стало нестерпимо больно глазам. Свет был резким и зеленоватым, как сильно разведенный васаби.

Монстр Верочка лежала на полу, и вены постепенно заползали в нее обратно.

– Ты талантливый кусок идиота! – запыхавшись, сказала Алиса. Она вытерла рукавом маленький красный рот. – Не мог у меня спросить?

– Извини. Просто ты можешь соврать, а монстры не врут, – виновато ответил Макс, осматривая ожоги на руках.

– Тогда спой мне песню, слов которой никто не знает, и проверим, кто может соврать, а кто – нет.

Макс потерял всякий интерес к ожогам и посмотрел на Алису очень внимательно.

– Почему ты сразу не сказала?

– Боялась, что ты перестанешь меня любить. Не все хотят любить монстра.

Макс обнял ее.

– К тому же ты просто отвратительно поешь, – добавила она, успокоившись.

Максим подошел к Верочке, которая выглядела очень скверно.

– Ты ее убила?

– Не, только высушила немного. Монстр не обидит монстра, это было бы слишком по-человечески.

* * *

Осенью раздался звонок.

– Тут такое дело. Твоя книга пропала.

– Павлик, погоди, как пропала? Куда?

– Ну ясно куда, в скучные сетевые магазины. У меня ее больше нет. Так что сегодня отмечаем.

– Серьезно?

– Клянусь Самоваром!

Былое и думы

Яна Вагнер

Родилась в 1973 году в Москве в двуязычной семье. Вагнер – девичья фамилия ее матери, которая в 60-е годы приехала в СССР из Чехословакии изучать русский язык и литературу.

В 1994 году окончила Российский государственный гуманитарный университет, работала переводчиком с чешского и английского, более десяти лет занималась транспортной логистикой.

Первая публикация состоялась в 2010 году в сборнике «Лисья честность». Известность ей принес дебютный роман-антиутопия «Вонг-озеро» (2011). Роман «Живые люди» (2013) – продолжение «Вонгозера» – вошел в лонг-лист премии «Национальный бестселлер».

Третий роман – «Кто не спрятался» – написан в жанре герметичного детектива (2017), номинирован на премии «Большая книга», «Ясная Поляна» и «Национальный бестселлер». Готовится экранизация.

Горячий город

Самый яркий роман – с Иркутском

Я путешествую часто, такая работа, а особенно часто – в последний год, и много узнала теперь. Например, мне в Архангельске очень хорошо, несколько раз уже туда возвращалась и поеду еще. Удивительным оказался Смоленск, Благовещенск прекрасен, из Екатеринбурга просто не хочется уезжать, разве только ради того, чтобы рвануть в Калининград.

Но самый яркий роман неожиданно случился у меня с Иркутском. Я была там впервые осенью – и влюбилась сразу, бесповоротно и навсегда. И когда в апреле меня пригласили провести в Иркутске «Тотальный диктант», согласилась сразу, не раздумывая и с восторгом.

Например, представьте себе: в Иркутске триста с лишним солнечных дней в году. Почему-то нам кажется, что Сибирь – это север, а это восток, и такое количество солнца нашим хмурым Москве и Питеру даже не снилось. Это ты – северянин, приехал и щуришься, в ноябре достаешь солнечные очки.

И такое же впечатление на сдержанного, замкнутого северянина в Иркутске производят люди. Всякий, кто хоть раз выступал перед аудиторией или сидел в зале, знает эту мучительную паузу после фразы «Будут ли вопросы из зала»: что-то школьное сразу в нас просыпается, и неловко, и быть первым не хочется. Так вот, я в общей сложности выступала в Иркутске пять раз, и там этой паузы нет никогда. В Иркутске модератор встречи не всегда успевает задать даже собственный первый вопрос. Зал участвует в разговоре на равных, он хохочет и перебивает, зал свободен и весел, ему есть чем с тобой поделиться.

Называется это «иркутскость». Да, у города есть характер, у которого есть название, и характер этот ни с чем не перепутать. Уникальный какой-то собрался набор: и гигантский кусок истории – декабристы с женами, адмирал Колчак и Григорий Шелехов, который доплыл до Аляски и там основал те самые первые поселения. Православные храмы и рядом – католические костелы, синагога, мечеть и буддистский дацан, город ссыльных и колонизаторов, исследователей и свободных людей, которые жили вместе и строили церкви свои бок о бок, перемешались и сплавились. До царя далеко, к Богу близко, и Байкал ведь еще, разумеется, про него даже начинать не буду, не хватит места. Описать Байкал невозможно, его надо увидеть. Ну и солнце, наверное, тоже: триста с лишним дней солнца. Вот все это сложилось, и получился в Сибири особенный, на другие вообще не похожий горячий и вольный город, где все правильно как-то между людьми, легко и как надо. И где даже холодноватому северянину так становится вдруг хорошо, что всерьез начинаешь думать: может, бросить к черту Москву и переехать туда насовсем. Но родился ты все же не там и, скорей всего, не дотянешь, не сможешь оправдать, потому что ты все-таки северянин.

Просто ездишь туда при любой возможности – отогреться, и оставляешь там всякий раз кусок сердца. Большое спасибо АСПИР за приглашение и организацию «Тотального диктанта», который оказалось очень весело диктовать.

Андрей Коровин

Поэт, критик, литературный деятель, журналист, автор песен, руководитель культурных проектов. Родился в поселке Первомайский города Щекино Тульской области. Окончил Тульский факультет Юридического института МВД РФ, Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А. М. Горького (семинар поэзии Ю. П. Кузнецова). Как поэт печатается с 1989 года.

Виадук Петра Никитина: как оживают открытки

Творческая командировка Аспир в город протокосмонавтики, русского классицизма и французского сыра

В молодости я собирал дореволюционные почтовые открытки. Были среди них и наши, и иностранные, и с надписями, и без. Увлекательно рассматривать спустя сто с лишним лет фотоотпечатки мест и людей, которые стали случайным отсветом человеческой истории. А люди на этих открытках веселятся, или гуляют, или работают. Вот прачки в Париже стирают в Сене белье. А вот карнавал в Венеции, огромные кукольные фигуры везут на повозках по городу. Вот – каирские пирамиды, а сзади письмо кому-то на неизвестном мне языке. Целые истории можно сочинить, глядя на эти застывшие фото. Среди прочих однажды попалась мне и открытка с видом калужского виадука и стоящим на нем мужчиной… Так меня тогда поразил этот мост, что я написал о нем стихотворение, точнее даже не о нем, а о времени, в котором этот мост проносится вместе со стоящим на нем мужчиной. Прошло тридцать лет, и вот я – в Калуге…

Творческие поездки писателей по России сегодня организовывает АСПИР – Ассоциация союзов писателей и издателей (объединившая несколько крупнейших писательских союзов и Российский книжный союз). Писатели сами выбирают свой маршрут. И я решил осуществить давнишнюю мечту – увидеть самый большой в России виадук. А заодно повидаться с друзьями в Калуге и Обнинске. В эту творческую поездку мы отправились с сотрудником АСПИР Марией Базалеевой на машине.

Улица Коровинская, на которой стоит наш отель, как будто встречает с распростертыми объятиями. Надо же было приехать в Калугу именно на улицу Коровинскую! Ничто не предвещает завтрашний ледяной дождь. Утром первого дня – встреча со студентами в Калужском государственном университете имени К. Э. Циолковского. Полный зал студентов-филологов и журналистов вначале недоверчиво смотрит в свои телефоны, затем начинает включаться в разговор, задавать вопросы, внимательно слушать стихи. Кажется, контакт с залом найден, и сами педагоги тоже слушают внимательно и даже с каким-то удивлением. Мне доводилось сталкиваться с такой реакцией слушателей: «Думали, будет скучно, а оказалось очень интересно!» Увы, сегодняшний читатель почти не знаком с современной поэзией.

После университета едем в Обнинск. Город, с которым я почти сроднился: так часто в последние годы здесь бывал. Породнил меня с ним мой друг замечательный русский поэт Валерий Прокошин, ушедший из жизни в 2009 году. Его калужский треугольник: Ермолино – Боровск – Обнинск. Калугу он не любил и все время ее «троллил», как теперь говорят, в своих стихах. Зловещая у него она получалась, Калуга. Маленькая местная столица вызывала у него раздражение. Видимо, не сложилась у них любовь, так бывает у мужчины с женщиной.

О Прокошине мной сказано уже достаточно – и в печати, и на многочисленных вечерах памяти и в Москве, и в Обнинске. Поэтому начинаю свое выступление в Центральной городской библиотеке рассказом о двух других поэтах русской провинции, близких мне своей жизнью и творчеством, – туляках Ольге Подъемщиковой и Сергее Белозерове. Представляю книгу их судьбы и любви «Зима», изданную в прошлом году. Потом перехожу к своим стихам. В зале – дорогие сердцу люди: удивительный художник Вячеслав Черников, друг и единомышленник, с которым мы работали вместе не над одной книгой, поэты Эльвира Частикова, Наталья Никулина, Евгений М’Арт, прозаик Надежда Коллегова, знакомые и незнакомые лица. Обнинская библиотека с моего последнего визита совершенно преобразилась, это был не просто ремонт, а настоящее современное преображение пространства. Все продумано – есть секции для маленьких читателей, для подростков, для взрослых. Дизайн современный, комфортный и уютный.

Понимаю, почему здесь все время толпятся дети, сидят за столами подростки, приходят взрослые читатели. Это – Дом Книг, а не архив, как это частенько бывает в провинциальных библиотеках. Зато совершенно не изменилось традиционное обнинское гостеприимство – чай-кофе, печенья-бутерброды гостям и друзьям библиотеки, разговоры о совместных проектах и книги в подарок. Да еще конфеты по карманам «на дорожку» в придачу. Люблю я этот Обнинск и ничего не могу с этим поделать!

Поздним вечером возвращаемся в Калугу под стук ледяного дождя о лобовое стекло. Мария крепко держится за руль, чтобы благополучно довести машину до Коровинской улицы в Калуге. Обсуждаем сегодняшних слушателей и приходим к выводу, что слушатели в Калужской губернии замечательные. День был насыщенный, хотелось бы пообщаться со всеми подольше, но жесткое расписание обязывает держать рабочий темп.

Утром – краткая обзорная экскурсия по городу, которую проводит для нас писатель Ольга Клюкина. Калуга – небольшой русский город с населением примерно в триста тысяч жителей, уютно расположившийся по обеим берегам Оки, недалеко от Москвы. Говорят, архитекторы называют Калугу столицей русского классицизма. В городе и правда отлично сохранился исторический центр, торговые ряды Гостиного двора, кафедральный собор Живоначальной Троицы… А тот самый, поразивший меня в юности на открытке легендарный каменный мост известного архитектора Петра Никитина, – старейший и крупнейший каменный виадук России, в реальности поистине впечатляет. Мост опирается на 15 крупных каменных арок, три центральные арки сделаны в два этажа. В длину – порядка 160 метров, а в высоту – около 20. Вид с моста на ручей Березуй, что бежит по дну крутого оврага, такой, что аж дух захватывает! Вот только почистить овраг от мусора городским властям не мешало бы…

Но главное, что случилось с Калугой за всю ее историю, – это, конечно, Циолковский. Скромный гимназический учитель, поселившийся на окраине города, в свободное от службы время писал научные труды о ракетодинамике и воздухоплавании, астрономии и философии, конструировал дирижабли и ракеты, мечтал о полетах человека в космос и заселении Луны.

Это было время мечтаний и технических открытий. Люди искали бессмертие, а он смотрел дальше звезд – туда, куда может пробиться только человеческий разум. Здесь, на окраине Вселенной, Циолковский представлял себе полеты человека в космическое пространство, листал википедию того времени – Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, носился по городу на велосипеде в своем знаменитом плаще-крылатке, катался на коньках по Оке, используя большой черный зонт как парус. Если бы не внезапная глухота, случившаяся с ним из-за детской простуды, может быть, и не было бы великого ученого и мечтателя Циолковского. Он справился с этой травмой, придумав свой знаменитый «слухач» – трубу, через которую слушал собеседника. Труб этих немало сохранилось в его Мемориальном доме-музее в Калуге.

Но главное, что сделал Циолковский, – это запустил маленькую, провинциальную Калугу в открытый космос. Где бы она была сейчас без него? Сегодня же все, кто так или иначе причастен к космической эре человечества, знают о ее первопроходце Циолковском и скромной Калуге, в которой он жил.

Я слышал, что раньше была такая традиция: наши космонавты после полета в космос приезжали в музей отчитаться перед Циолковском о проделанной работе. Приезжают ли к Циолковскому нынешние космонавты? Он-то наверняка сидит на своей любимой Луне, пишет очередные научные труды и поглядывает на космические корабли, летающие вокруг Земли, думая, когда же, наконец, человечество перестанет заниматься ерундой и займется настоящим делом – освоением дальнего космического пространства.

Сегодня Дом-музей Циолковского вызывает тихую грусть. Рядом разрастаются частные дома, пытаясь разукрасить округу пародией на провинциальность. А мне видится вокруг чудесного дома великого мечтателя воздухоплавательный парк с дирижаблями, аэропланами и воздушными шарами, на которых смогли бы подняться в небо посетители музея, чтобы окинуть взором с небес нашу крохотную землю и увидеть, какая же она маленькая и хрупкая. И, может быть, как и Циолковский, захотеть поселиться где-нибудь на Луне, хотя ее, говорят, уже давно продали под будущие космические дачи предприимчивые американцы.

На калужском рынке встретился нам внезапный француз. Как ему и положено, он продавал настоящий французский сыр. Вопрос, что он здесь делает, не застал его врасплох. Наверняка он привык отвечать на него по сто раз на дню. Он говорит, что любил старый тихий Париж, а теперь там столько беженцев, что город совершенно изменился. А здесь, в Калуге, тихо и спокойно, и он чувствует себя как в Париже 80-х годов. Словно он из него никуда и не уезжал. Вот такая она современная Калуга – тихий русский Париж.

Днем нас ждут в Калужской областной научной библиотеке имени В. Г. Белинского. Здесь тоже встречают добрые друзья-писатели – Александр Трунин, Марина Улыбышева, Павел Тришкин, Инна Теплова и другие. Со многими неоднократно виделись и выступали вместе в Москве, Коктебеле, на Полотняном Заводе. Встреча получилась камерной, но насыщенной стихами и вопросами-ответами. Областная библиотека в Калуге проигрывает Обнинской по многим параметрам: и по сухому гостеприимству, и по отсутствию ремонта, и по безжизненности библиотечного пространства. Ну что ж, в чужой монастырь, как говорят, со своим уставом… Хотя немного обидно даже стало за Калугу…

Калуга давно уже признана колыбелью космонавтики. Даже на гербе у нее – первый космический спутник Земли. Потрясающий, обновленный Государственный музей истории космонавтики имени К. Э. Циолковского, по которому можно бродить не один день, вызывает неподдельное восхищение. Но городу, на мой взгляд, все-таки не хватает именно космического. Космической столичности или столичного космизма. Космического классицизма в облике города. Циолковского видения мира. Наверное, нужен архитектор масштаба самого Циолковского и Петра Никитина, чтобы запустить Калугу в наступивший XXI космический век.

А самые интересные нынешние открытки, которые я обнаружил в современной Калуге, – это репринтный набор «Воздухоплавание и авиация на рубеже XIX – начала XX веков» из коллекции инженера Б. Н. Воробьева, первого биографа Циолковского, – выпущенные Музеем истории космонавтики. Открытки из ушедшей эры мечтателей и воздухоплавателей.

Лицом к лицу

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Ксения Буржская: «Это первый роман, где практически нет меня»

Ксения Буржская – прозаик и поэт, AI-тренер Алисы (голосовой помощник «Яндекса»), в прошлом году у нее вышел поэтический сборник «Шлюзы», а весной этого года – третий роман «Пути сообщения» (первые два – «Мой белый» и «Зверобой»). В романе две сюжетные линии: действие первой части разворачивается в 1936–1937 годах, второй – в 2045 году. В обеих частях есть героиня с именем Нина, но если в тридцатые это человек, то в футурологической части – искусственный интеллект. «Пути сообщения» – роман о грядущей катастрофе, в свете которой спастись самому уже невозможно, но можно попытаться спасти ближнего и через это обрести смысл.

Ксения ответила на вопросы заместителя главного редактора журнала «Юность» Татьяны Соловьевой.

– Как пришла идея связать эти две совершенно, казалось бы, несвязываемые линии, каждая из которых могла бы стать основой отдельного романа? Почему они вместе и есть ли в основе какая-то личная история?

– Это первый мой роман, в котором нет меня – как персонажа. В предыдущих двух книгах намного больше личного, чем здесь. Правда, в первой части я взяла прототипом свою двоюродную прабабушку Марусю и какие-то детали ее жизни. Но я очень мало знаю, поэтому пришлось восстанавливать картину по фотографиям, по редким сведениям, кем она работала, какой у нее был уровень жизни. Я изучала документы и представляла, как же могла сложиться ее жизнь в то время. Так что личная история – не совсем личная, однако у героини есть конкретный прототип. А вот адреса настоящие. Все они из жизни моих предков.

Во второй части прототипом Нины – искусственного интеллекта стала, конечно, Алиса. Я работаю AI-тренером Алисы, можно сказать, учу ее правильно разговаривать: то есть обучаю нейросеть. Почему я их соединила? Я хотела написать два романа: об искусственном интеллекте и о двоюродной прабабке, а потом вдруг поняла, что это одна история.

Я начинала писать в прошлом году до известных событий. Так-то я бы, наверное, написала еще один роман о какой-нибудь любви. Но получилось так, что не получилось. Мне стало важно найти ответ на вопрос, почему мы оказались в той точке, в которой находимся сейчас. Я стала смотреть в прошлое, чтобы понять, почему таким вот случилось настоящее и каким же тогда может быть наше будущее.

– Но ведь тогда получается, что роман написан в фантастически короткий срок? И это при том, что на подготовку к нему явно ушло немало времени и сил: на изучение контекста, документов эпохи. Сколько же времени ушло на проработку материала, который явно должен был быть освоен, и сколько времени писался текст?

– Я очень быстро пишу, текст был написан в августе 2022 года – за месяц. А где-то в декабре я придумала, что я буду писать об искусственном интеллекте. Написала одну главу. А потом вдруг все изменилось. Знаешь, как тот мем: жизнь никогда не будет прежней. С марта по июль я ходила в библиотеки, читала книги, разговаривала с людьми. У меня были очень хорошие консультанты: историки, профессора, даже свидетели – люди, которые пережили тридцатые, представляешь, некоторые все еще живы. Был даже консультант про будущее, человек, который, собственно, понимает, как эта вся история с нейросетями устроена изнутри.

Это была журналистская работа – я искала контакты, брала интервью, ходила с гидом по Москве, наняла фактчекера, чтобы все детали были правдоподобными. Ну а потом попыталась все это соединить. Села в августе за стол на съемной даче в Переделкине и каждый день писала по главе.

Но я буквально эмигрировала в этот 1936 год, то есть погружение было настолько глубоким, что мне было несложно представлять.

– То, что ты сказала о журналистской работе, очень интересно. Журналистика – это ремесло, но это не творчество. Есть какая-то задача, какая-то тема. Мы опрашиваем людей, собираем информацию, анализируем ее и потом выдаем некий текст. То есть в нашем слегка обывательском представлении журналистика и литература довольно существенно расходятся. А тебе твой опыт журналистской работы в «Снобе» и других проектах помогает, не мешает или вообще в этом смысле не важен?

– Мне, наверное, помогает, потому что я понимала, где искать информацию, даже так: знала, как правильно написать письмо. Это очень важное умение, и мало кто им владеет. Я бы учила этому в первую очередь: как правильно написать, чтобы тебе ответили. В целом у меня не очень срослось когда-то с журналистикой, и я, наверное, не очень хороший журналист, но в этом случае была тема, которая мне интересна, и я легко справилась с задачей.

– А какие книги помогли в работе?

– Прежде всего документы эпохи. Лидия Чуковская, Лидия Гинзбург, все, кто что-то написал об этом времени детально, кто рассказывал о том, как это происходило. А еще очень помогла книга «Любовь в эпоху ненависти» Флориана Иллиеса: она как будто стала триггером – я поняла, какую историю хочу рассказать. В общем, даже не про прошлое или будущее, а про жизнь накануне катастрофы. Про вот эту вот минуту до, про предчувствие.

– Была какая-то история, не важно, услышанная, прочитанная, которая произвела наиболее сильное впечатление?

– Два момента. Один хороший, другой плохой. Я разговаривала с очевидцами, и мне одна женщина рассказала, что ее бабушка была на допросе в тридцать седьмом году. И допрос продолжался так долго, что ноги так опухли стоять, что пришлось разрезать валенки, чтобы снять их.

Потом другая рассказывала мне о своем детстве, о том, что в Новый год (тогда как раз разрешили праздновать Новый год, и это был чуть ли не первый год, когда это разрешили) на елках были шоколадные яйца, то есть киндер-сюрпризы, и внутри – деревянные игрушки. Я это включила в книгу. Мне очень понравилась эта деталь.

– В конце романа у тебя перечисление очень многих людей, которые тебе помогали писать историческую часть. Как это осуществлялось технически?

– Я сначала с ними встречалась, разговаривала, кому-то давала читать уже написанные куски. У меня, например, был консультант – историк железных дорог. Я все у него подробно спрашивала, потому что очень важно, какие в тот момент были вокзалы, стрелки, должности, остановки.

Потом был человек, который изучает по собственной воле историю дома Обрабстроя. У меня в обеих частях романа герои живут там, и я выбрала этот дом, потому что это дом-коммуна, и мне он сам по себе ужасно интересен. Ведь это же утопия такая о счастливой жизни внутри всего вот этого кошмара. В общем, я нашла этого человека, он мне все рассказал, показал исторически восстановленную квартиру. Еще профессор, например, которая изучает в Америке тридцатые годы и пишет об этом книги. Или, например, парфюмер, которая рассказывала мне о том, какие тогда были духи и сколько они стоили, потому что с этим тоже очень легко налажать. Она мне прислала очень крутой документ – список товарных позиций за тридцать шестой год. Названия всех духов и цены. В общем, я просто находила людей под каждую задачу, потому что с этими деталями очень легко написать какую-нибудь ерунду. И даже несмотря на это и на то, что все отмечают в итоге эту достоверность, уже после того, как книга вышла, мне написала читательница. Сказала, что книга ей очень понравилась, но вот в те годы на «Красносельской» не было эскалатора. Ох.

– Мы с тобой соседи по Переделкино. Это поселок, который начинает свою писательскую судьбу как раз в тридцатые годы. Сам факт нахождения там тебе как-то помогал почувствовать эпоху?

– Да, помогал. Причем когда я туда поехала, мне издатель сказала: «Зря ты едешь в Переделкино, потому что Переделкино всегда лезет во все книги, которые там написаны». Я говорю: «Ну, может, это и неплохо, потому что там время как будто остановлено и очень тщательно охраняется». Поэтому, да, наверное, помогало. Причем это была случайность, я не стремилась туда ехать, так вышло, а теперь я думаю, что все сложилось как нужно.

– Теперь о линии будущего. Как ты считаешь, действительно ли искусственный интеллект когда-нибудь сможет чувствовать?

– Нейросеть можно обучить всему, но вот как научить ее самому главному – эмпатии – пока непонятно. Но я думаю, что все зависит от того, как она будет развиваться, и от того, кто ее будет развивать. То есть какие цели будет преследовать человек – глобально. Потому что сейчас она умеет говорить, саммаризировать, ранжировать, анализировать и что-то из всего этого создавать – рисовать, писать музыку или тексты. То есть все это можно объяснить. Я думаю, если придумать, как передать ей эмоции на уровне формул, то можно и этому научить.

Например, несколько лет назад на одной выставке был аттракцион: надеваешь какой-то девайс, глаза закрываешь, а в нос идут проводки, при этом ты ешь какой-нибудь сухарь, а в нос при этом идет запах икры, и ты за счет этого чувствуешь ее вкус, а не сухаря. Короче, мозг можно обмануть, и если можно передавать что-то такое и получать нужный результат, вероятно, можно такому и научить машину.

– Звучит пугающе.

– Мы привыкли к мысли, что машины злые. Но мы не знаем этого наверняка. Это как фантастические фильмы, где инопланетяне всегда злодеи. А кто это вообще придумал? Никто же не знает. И почему все решили, что машины, да и вообще кто угодно – хочет нас захватить? Да нужны мы им триста лет.

– Лучше всегда занизить ожидания, понимаешь, чтобы потом было лучше, чем мы ожидали. Потому что если ждешь хорошего, всегда какая-то ерунда происходит.

Ты пишешь не только прозу, но и стихи. У тебя по-разному рождаются эти импульсы? Ты чувствуешь какую-то разницу в том, как рождается стихотворение, и как рождается, условно, первая глава будущего романа?

– Да, очень сильно отличается, потому что стихотворение – это такой, как ты сказала, импульс. Это правда, очень короткая, быстрая реакция на какой-то раздражитель, на эмоцию, на чувство. С прозой, конечно, иначе. Хотя первая глава у меня, как правило, тоже рождается так. То есть текст всегда откуда-то приходит. А дальше уже начинается работа, потому что, наверное, сложнее всего писать вторую главу, когда тебе нужно продолжить.

А со стихами очень просто. Они же раз – и все.

– То есть ты быстро пишешь стихи?

– Да. Как можно медленно писать стихи?

– Можно. Вот Сергей Гандлевский, он пишет стихотворение в год, оттачивая его долго-долго. И он не один такой. Есть люди, которые пишут, правят, потом возвращаются и переделывают.

– Невозможно переделывать стихотворение. В смысле, я не знаю, стихи же тоже разные бывают. Но если стихотворение – это ответ на какую-то эмоцию – это же мгновенная реакция, как можно год это писать? У тебя через год уже вообще другое чувство будет.

– Чаще всего в первой или первых книгах писателя дистанция между автором и героем предельном мала. А вот дальше она постепенно увеличивается. Двоюродная бабушка – это не ты сама. Как тебе на таком расстоянии от своих героев? То есть оно нормально писалось? Или проще писать, условно говоря, о себе, но даже если не совсем о себе или прям вот принципиально не о себе?

– Мне очень понравилось, потому что «Зверобой» я писала кровью. Но я должна была написать его, потому что без этого я бы, наверное, не смогла написать «Пути сообщения». Мне нужно было это отпустить. Когда ты пишешь, настолько используя себя и свои какие-то чувства, в этом очень много напряжения. Я постоянно была взвинчена, без конца ходила курить. А здесь нет. Здесь была нормальная планомерная работа. Да, в каких-то местах было тяжело, но сравнивать нельзя.

– «Зверобой» стал терапией для тебя в тот момент, когда ты закончила над ним работать, получается? Он был максимальным выходом из зоны комфорта?

– Да, и я думаю, что «Зверобой» также максимальный выход из зоны комфорта и для читателя. Потому что он неприятно откровенный, как и все подобные книги. Поэтому мне очень понравилось, что в «Путях сообщения» была совсем другая история для меня – история одновременно и моя, и всей страны, но не моя лично.

– Насколько для тебя важно найти первое предложение? Или тебе главное начать уже как-нибудь, если из тебя поперло, потом переделаешь? И на каком этапе рождается название?

– Я не переделываю обычно, хотя это уже не совсем справедливо с этой книжкой: я очень много здесь редактировала. Даже не то что редактировала: я читала ее и понимала, что здесь опять какие-то несогласования, что-нибудь неправильно. И правила, правила до последнего. То есть ее уже отправляли в типографию, а я все отправляла правки. По улице шла и дописывала редактору в «Телеграм». С предыдущими двумя так не было, я их вообще практически не правила.

А первая строчка правда очень важна. Я сама так книги выбираю – открываю первую страницу. Если мне не нравится первая фраза – до свидания.

В случае с «Моим белым» первая фраза была абсолютно идеальная, на мой взгляд, и она сразу такой была. В «Зверобое», мне кажется, я сначала написала по-другому, но суть была та же.

Здесь я меняла полностью первый абзац уже даже после того, как она была написана, мне не нравилось начало, я не знала, как правильно начать. Потом я дописала, как, в общем, это должно быть, сейчас нормально.

– Первое предложение сейчас такое: «Тьма накрывала город бесшумно, подкрадывалась за спиной». Сознательная же аллюзия?

– Сознательная.

– А название?

– Эта книга должна была называться «Сочельник». И там в тексте есть отсылки к этому. «Сочельник», потому что это книга о предчувствии и о «последнем вечер перед чем-то». Но книга вышла в апреле. Мне сказали: «Какой “Сочельник”, окстись». А название «Пути сообщения» придумала литературный редактор Татьяна Почуева. Спасибо ей за это.

– То есть просто сезонность сработала?

– Да.

– А если бы она вышла, условно, в ноябре, то была бы «Сочельником»?

– Мне сказали, что издательство было недовольно со всех сторон этим названием, потому что, с одной стороны, сезонность, а с другой – даже если бы роман вышел в декабре, это должна была быть книжка про что-то новогоднее и классное, а тут такое. Поэтому в любом случае мне бы его не одобрили.

– Можешь рассказать о той литературе, которая тебя сформировала? Книги, которые дали тебе понять, что можно тоже что-нибудь написать?

– Сначала я очень много читала в детстве, прям помню, что это был такой специальный понт, когда я приходила в школу с книжкой Конан Дойля, стояла, чтобы все видели. Потом я очень долго не читала, лет до четырнадцати. А потом мне случайно попалась Татьяна Толстая. Я прочитала рассказы, зафанатела и попросила родителей, чтобы они подарили мне на Новый год «Кысь». Нормальное желание у подростка? Я до сих пор помню это утро первого января, когда все уехали на дачу, а я осталась одна и вот открываю эту книжку и не могу ничего прочесть дальше первого предложения от переполняющего меня счастья и от того, что хочется прыгать до потолка до комнате.

– «Бенедикт натянул валенки, потопал ногами, чтобы ладно пришлось, проверил печную вьюшку»… И это как раз тот случай, когда начало запоминается сразу.

– Да, и тут я была уже уверена, что хочу вот так писать. А потом начала много читать и все свои карманные деньги тратила на книжки, благо они тогда были очень дешевые и продавались в ларьках у метро за сто рублей или даже за пятьдесят. У меня при этом долго было какое-то предубеждение перед отечественной литературой. Я любила зарубежку и прочитала вообще все, что вышло на тот момент в «Азбуке-классике», например. Мне тогда больше всего нравились американские и французские авторы.

Но в одиннадцатом классе я прочитала «Мы» и поняла, что никто не может понять правильно, о чем «Мы». Для меня это самый главный роман о любви в русской литературе, и до сих пор я считаю так. Я ужасно его полюбила и перечитала после этого раз сто пятьдесят. И, кстати, еще поэтому я рада, что мне удалось написать антиутопию.

– Если «Мы» – это роман о любви, то о чем «Пути сообщения» для тебя?

– Я думаю, это прежде всего такая же история о любви в эпоху ненависти, как у Иллиеса, но в декорациях нашей страны. И эта любовь – она не совсем романтическая, это глобально любовь – к ребенку, к подруге, к соседу, к человеку. Иногда машины – к человеку. Иногда другого человека. О том, что вот надвигается что-то огромное, что ты не можешь остановить, совсем никак не можешь на это повлиять, и все, что тебе остается, – это любить. И своей любовью как-то пробивать путь для кого-то другого. Для чего-то другого. Хорошего, в общем. Я думаю, это книга о надежде для каждого из нас.

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ. Писатель и журналист. Ведущий подкастов, контент-менеджер издательских сервисов «Литрес», обозреватель радио «Книга».

Вариации на тему всего на свете: книжные новинки

МАРГАРИТА РОНЖИНА, «ОДИНОЧКА» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Саша родила. У ее сына подозрение на ДЦП, постоянные припадки эпилепсии. Впереди – долгий путь реабилитации, лечение, а после и операция, которая станет часом X – для героини, для читателей. Путь этот для Саши будет устлан колючим терновником: будут и вылазки в клуб против совести – или в сговоре с ней? – и осушенные бутылки вина, и походы к «целителю», и ссоры с родственниками. Но Саша сильная, а вокруг нее – сильные люди. Хорошие, но неидеальные. Как и должно быть. Как и в жизни.

Начать стоит с того, что дебютный роман Маргариты Ронжиной во многих местах пробивает до слез. И это не та жалость, которую горе-сценаристы обычно выбивают из зрителей дешевыми трюками шарлатанов-факиров, наученных тонной «учебников» по психологии. Это печаль, грусть, жалость, как хотите, которая рождается, когда примеряешь состояния героини и события романа на себя. Неважно, женщина ты или мужчина. Книга отзывается – болью, радостью, облегчением. Маргарита Ронжина – Вергилий, ведущий через круги жизни: потери, печали, влюбленности, теплые детские воспоминания, усталости, отчаяния и принятия… И имя этим кругам – легион. Держите Данте в голове – к нему еще вернемся.

«Одиночка» – проза, близкая к поэзии. Книга буквально живет за счет особенного, отчасти экспериментального ритма. Здесь он не менее важен, чем подбор слов и меткость сравнений. Вынь его – и все развалится, станет скучно, обыденно. Маргарита Ронжина – не просто дивный стилист. Автор умело работает с деталями, отсылками, сравнениями (чего стоит один «ребенок-альденте» или «красная тишина набережной»). Всю книгу читателя преследуют яркие эпизодические образы, которые Маргарите Ронжиной особенно удаются: будь то добрая пожилая соседка, или парень в желтой шапке, или размалеванные макияжем «куклы» в фуд-корте. Иногда образы эти становятся реперными точками истории.

Можно ли говорить о некоем двоемирии в «Одиночке»? Вполне. Первые эпизоды в больнице напоминают мир, словами героини, «чуждый», мир «другого» (если вспоминать философию), подземный мир, преисподнюю, где Саше даже кажется, что из окон могут полезть видеоигровые монстры. Теневой ли это двойник мира реального? После выписки и возвращения домой наступает своеобразное безвременье, где пространство может сжиматься, стены и потолок – давить. Впрочем, и время Маргарита Ронжина то ускоряет, то растягивает – в зависимости от ощущений героини; ведь подлинное время и есть время души, а не аристотелевское время-физика. Так, может быть, «Одиночку» стоит делить даже на три части, три «мира»? Больница – ад Данте, первые дни в квартире, полные тумана сомнений, – чистилище, а дальше начинается пусть земной, но все же рай?

Роман напоминает дыхание после пробежки: сперва тяжелое и почти невозможное, оно наконец восстанавливается, нормализуется; так и Саша идет от темного к светлому, от отчаяния к пониманию и постепенно перестает задыхаться собственными проблемами и сомнениями. «Одиночка» в целом зеркальна: события первых семи частей совершенно иначе преломляются в последующем тексте. Если сначала Саша находит «пластиковых» мужчин на одну ночь, то потом находит мужчину настоящего. Если сначала псевдовера и безумная Мария чуть не губят героиню (как минимум морально), то потом вера помогает, предстает в совершенно ином ключе. Если сначала Саша чурается общения с отцом, то потом прощает его. Если сначала боится работы, то потом загорается ей. Впрочем, нет в «Одиночке» почти ничего полностью «обеленного» или «очерненного»: особенно хорошо это ощущается ближе к финалу. Который, помимо прочего, написан живописно, но совершенно не слащаво. Саша – Алиса, гуляющая по мрачному зазеркалью и вскоре возвращающаяся в привычный мир, где все – наоборот. Все наконец правильно, нормально. Насколько возможно.

«Жестокость этого мира в том, что инвалиды, ничьи дети, старики – все отправляются на помойку. И непонятно, живут они или давно уже умерли. Зыбкая грязь. Всем не поможешь, но кому-то станет чуть легче. Я помогаю, потому что хочу жить в мире, где меньше горя. Я тоже поломанная, как они все, добрых дел наркоман. Но изменить это в себе не могу. И буду помогать дальше».

УНА ХАРТ, «ХОЗЯЙКА ШВАРЦВАЛЬДА» (INSPIRIA)

Кристоф Вагнер был шестым и, как считал отец, самым никудышным сыном в семье. И вот однажды он стал учеником великого доктора Фауста. Сначала пришлось прислуживать – чистить плащи и вытирать пыль, а потом доктор буквально «вдолбил» в голову юноши все: от логики до «Одиссеи» Гомера. После страшной смерти Фауста все наследство (деньги-земли-книги) перешло Вагнеру.

Наступает XVII век, всюду – чем бы еще заняться? – нещадно ищут ведьм. Сколько уже лет Кристофу? Неважно. Важно то, что теперь он сам решает найти ученицу и сделать из нее нового Фауста, раз из него не вышло. Выбор падает на юную Агату, дочь недавно сожженной «ведьмы». Методы у Вагнера не всегда самые приятные – может и в печи в наказание запереть, – но у него, его слуги-демона и других «приглашенных» князей тьмы Агата учится до семнадцати лет… Параллельно происходит еще много чего при минимальном наборе персонажей: конюх, кухарка, няня Агаты, врач и один мерзавец.

«Хозяйка Шварцвальда» – это своего рода попытка переработать семейную сагу, отдельный подвид «большого европейского романа», впустив в него дыхание сверхъестественного. Уна Харт прежде всего прекрасный стилист, поэтому текст мимикрирует под «средневековые романы»: рыцарские и в большей степени плутовские. Вагнер, при всем обаянии, точно не рыцарь; благородный чернокнижник – плут, каких поискать. К слову, особенно ярко плутовские элементы ощущаются в интерлюдиях с участием доктора Фауста (в одном из эпизодов, например, он решает украсть зерно, чтобы накормить голодных. Мефистофель и Вагнер в шоке).

Роман написан бодро, хлестко. В конце поджидает неожиданный и органичный твист. Единственный нюанс: ближе ко второй трети книга может чуть-чуть поднадоесть, но это временные трудности.

Здесь со всей точностью описан не только быт Германии XVII века, но и доминирующие колдовские, медицинские, алхимические теории (за проработку последних автору стоит сказать отдельное спасибо). Так, юная Агата, наслушавшись от учителя о «музыке сфер», действительно пытается ее услышать. Получаются такие… скажем, вариации на тему Фауста при наличии самого Фауста: здесь образ старого доктора постоянно преломляется в других ключевых героях, каждый из которых – по своему – отражает его историю, вечный сюжет вечного же поиска и искушения.

Как у античного скульптора есть только кусок мрамора и несколько инструментов, так и у Уны Харт максимально простые формулировки и в меру короткие предложения складываются в изящный сверхатмосферный текст. Идет игра на деталях: печках, абортных отварах, особенностях употребления в пищу рыбы, «отравленных» ожогах и даже демонах, которые своим жаром греют постель хозяину.

Бывают романы-косплеи, где все вокруг – красочный карнавал, этакий «Айвенго» Вальтера Скотта, где даже из-под рыцарской маски видно англичанина былой эпохи. Бывают же романы-реконструкции, где, помимо костюмов, важны мысли, действия – словом, воспроизведение не просто быта, но реальности целиком (и, как следствие, ее неминуемого влияния на сознание героев). «Хозяйка Шварцвальда» написана именно по второму принципу. Поэтому герои Уны Харт будут современны читателю любой другой эпохи. Колдовство, не иначе. Но, следуя морали «Хозяйки Шварцвальда», стоит напомнить, что не все колдуны попадут в ад. Колдуны-реставраторы – тем более.

ДАРИНА СТРЕЛЬЧЕНКО, «А ЗА ОКОЛИЦЕЙ – ТЬМА» («ПИТЕР»)

Призвание любой яги – быть стражницей на границе Леса и Хтони, хранить равновесие. Хтонь – место странное и опасное, тут путаются не только тропы, но и помыслы. Попасть в Хтонь можно через особую черную дверь в избушке яги. Когда одна яга умирает, то отправляется к сотне предыдущих в Безвременье, поэтому важно найти себе преемницу, иначе конец равновесию. Или, может, есть иные пути?

Старая яга Абыда воспитывает преемницу Ярину – она растет под ее чутким руководством до шестнадцати лет. Ярина, правда, странная: в ней теплится огромная сила, но в то же время она постоянно сваливается с разными болезнями, ей вечно холодно, хочется спать. Абыда учит девушку разным премудростям, а та, в лучших традициях, вляпывается во всякое: то заговорит, с кем не надо, то посмотрит, куда не стоило. И вот однажды Ярина понимает, что не хочет быть ягой. Но если она откажется, другой преемницы уже не сыскать, как бы Абыда ни старалась. И что делать? Кого слушать? Тем более как пить дать ясно: старая наставница что-то недоговаривает…

Роман Дарины Стрельченко – густой удмуртский отвар, вводящий в особый транс атмосферности. Книга обволакивает и с прозорливой легкостью утягивает за собой. Автор не дает читателю выскользнуть из своих цепких лап и делает это на всех уровнях текста: сюжетном, образном, ритмическом, словесном. Локомотивы «Околицы» – герои и атмосфера. Сюжет как таковой отходит на второй план. Тот редкий случай, когда книге от этого только лучше.

Перед читателем отчасти этакий мультсериал «Аватар» в обертке из удмуртских мифов. Безвременье яг иногда очень напоминает бесконечных духов предыдущих Аватаров, а одну сцену Дарина Стрельченко, возможно, принципиально стилизует под кадры мультсериала. Да и чем Ярина не Аанг?

«Околица» – прекрасный пример книги, где классические сюжетные элементы спрятаны за густыми листьями самобытного папоротника: тут и наставник, недоговаривающий правду, и конфликт сердечного желания с предназначением, и искушение Ярины вернуться домой, сойти с намеченного пути – ей предлагают. Это, безусловно, роман-взросление, но с двумя подвохами: во-первых, «Околицу» стоит назвать скорее романом-инициацией, такой термин будет точнее; во-вторых – история колеблется между точками зрения Абыды и Ярины, отчего текст выходит насыщенней и интереснее. Истории ученицы и наставницы равнозначны – и равнозначно трагичны. Старики-мудрецы здесь не выбелены своей мудростью, как поп-культурные волшебники, бесчисленные вариации на тему Мерлинов и Гэндальфов: они тоже боятся и переживают. В том числе за себя.

Местный Кощей – отдельная звезда всего «шоу», но и другие второстепенные персонажи не оставят равнодушными: допустим, антропоморфные Утро-День-Ночь, три статных молодца. Домовой здесь будет пьянеть от масла (как кот от валерьянки), а местный водяной – просить у яги соленых огурчиков. Кстати, все герои названы оригинальными удмуртскими именами и отличаются от своих славянских «братьев». «Околица» – ни в коем случае не топорное славянское фэнтези. Это нечто более необычное.

В тексте огромное множество артефактов: обереги из змей и паучьей травы, зеркала, нити, пуговицы, осколки Кощеевой короны… Дарина Стрельченко знатно развернулась! Получилась своего рода квинтэссенция Проппа, которая, впрочем, более чем оправданна: разве может быть иначе в пространстве, абсолютно сказочном? «Околица» – книга не о мире людей. Лес, если хотите, – коллективное бессознательное, изнанка, самый что ни на есть мир мифов и архетипов, живущий за гранью привычных вещей, и существует он не иначе как по сказочным правилам. А потому любой знакомый мотив, любой привычный сюжет здесь – матрица жизни. И ее очень легко сломать, из сострадания нарушив равновесие и проявив излишнее своеволие.

АНДРЕЙ ПОЛЯКОВ, «ПРЕСС-ТУР» («ЭКСМО»)

Когда шахтеры в России случайно нашли вещество, позже получившее название «росений», ситуация в большой экономике изменилась. Ведь росений – уникальный источник энергии, новое черное золото, не чета нефти. Добывают его в городе Краснополярске. И вот решено провести пресс-тур на завод: надо же освещать такие события и для граждан, и для политических партнеров. Журналисты и блогеры приезжают в Краснополярск, но слишком поздно осознают, что город охвачен эпидемией. Что же нашли вместе с росением? Или… кого же?

Андрей Поляков – молодой автор, победитель крупнейшей российской премии в области электронных и аудиокниг «Электронная буква – 2022» в номинации «Дебют года». Летом бумажная версия романа выйдет в «Эксмо». Нетрудно догадаться, чем автор подкупил читателей и жюри. «Пресс-тур» – динамичный развлекательный роман, не лишенный глубины. Прежде всего, глубины персонажей. Книга держится на трех китах собирательных образов, которые, с одной стороны, сохраняют связь с нашей реальностью, а с другой – не дают забыть, что все выдумано. Чтобы было не так страшно.

Андрей Поляков не пользуется дешевыми приемами, меняющими уровень адреналина в крови: излишним описание мерзости и жести, которыми часто грешат современные фильмы ужасов. «Пресс-тур» – хоррор, построенный прежде всего на каркасе психологического напряжения и базового человеческого страха: ведь, как замечает один из героев, неизведанные антропоморфные существа куда страшнее грибов-убийц или оживших динозавров. Потому что одновременно похожи на нас и не похожи. Равны и не равны.

Основная сюжетная линия в тексте перемешана с дневниковыми записями, бортовыми журналами и расшифровками опросов. Действие романа после условного «вступления» тут же консервируется, становится герметичным. Тогда-то и начинается настоящая, как говорят, «русская бытовуха», помноженная на фантастические элементы. В этом смысле есть в книге что-то от «Покрова-17» Александра Пелевина: оба автора отрабатывают разные задачи примерно одними и теми же инструментами. Андрей Поляков в большей степени подкупает градусом динамики и героями, которых, в отличие от персонажей «Покрова-17», читателю куда проще ассоциировать с собой. Легко встать на их место: они молодежные, современные, живые.

«Пресс-тур» – внедорожник, несущийся на полной скорости и не боящийся ухабов необычных решений, сюжетных поворотов и экшен-сцен под стать видеоиграм. Порой тексту хочется добавить густоты описаний, чтобы ужас сковывал еще и на другом уровне – эстетическом. Если и заставлять сердце читателя биться, вводя страхи разного толка внутривенно, то уж «разными» препаратами – всей писательской аптечкой. В целом атмосфера романа… Скажем так, если скрестить «Комьюнити» и «Псоглавцев» Алексея Иванова, добавив игрового и комиксового хоррора, а сверху – несколько киношных приемов (особенно в финале, он тут замечателен тем, что на своем месте и не выбивается из общей концепции), то получится нечто, по атмосфере очень близкое к «Пресс-туру». Тем, кто любит зрелищно пощекотать нервы, роман подойдет как нельзя кстати.

ИВ МАКДОННЕЛЛ, «ИНОЧАС» («ФОЛИАНТ»)

Двенадцатилетний парень по прозвищу Спица дружит с Вороной по кличке Сорока. Но в этом ничего необычного: Спица видит «цвет» чужих слов и так может ориентироваться в настроении людей. А еще он может читать «прошлое» вещей (сокровищ), которые подбирает, будь то бусинки или наперстки. Спица обязательно увидит перед глазами историю бывшего владельца. И вот однажды герой находит очень горячее сокровище, которое обжигает. Оказывается, что его принесло из будущего, в котором городок Интингтон затопит. А вскоре Спица и сам попадает в это будущее.

Глори живет как раз в Интингтоне будущего. Работает она в ювелирной мастерской миссис Скор. Хозяйка – дама не самая приятная. Ладно, будем честны: она ужасна и симпатии почти не вызывает. К тому же миссис Скор не говорит никому, что украшения на самом деле создает Глори. А когда важный лорд заказывает трость для своего друга, начинается паника и переполох: ведь заказ надо выполнить! Глори, кстати, тоже общается с той же самой Вороной-Сорокой, которая таскает побрякушки для украшений. И вот Глори встречает Спицу. Теперь им придется не только разобраться во временных перипетиях, но и предупредить город о скорой катастрофе. Но вот кто поверит?

Роман Ив Макдоннелл – уютная и добрая история, написанная в пастельных и чуть холодноватых тонах. Приключения здесь переплетаются с семейными перипетиями, что добавляет героям дополнительный слой глубины. Они не яркие силуэты-человечки из цветной бумаги, мельтешащие туда-сюда и задающие бодрость повествования, а этакие статуэтки из папье-маше. Глори – сирота, родители погибли от лихорадки, случилось все быстро. Спице в прошлом тоже жилось тяжело. Из семьи ушел – или просто пропал? – отец. Автор задает такой тон и вшивает такой подтекст, что «Иночас» просится на большой экран. История, с одной стороны, очень кинематографична, а с другой – полна весьма поэтичных образов.

«Иночас» напоминает книги Роальда Даля и «Финта» Терри Пратчетта: красиво, бодро, не без юмора, с детьми-героями, на которых давят и реальные проблемы, и фантастическое допущение. Романы о путешествиях во времени – ловушка, которую авторы обычно ставят сами себе. Но Ив Макдоннелл сплела все нити с умением Арахны: Ворона стала отличным связующим звеном между прошлым и будущим, а финальный твист не только удивляет, но и ставит все на свои места. В целом же «Иночас» – история для тех, кто хочет, чтобы книга после прочтения не утекла сквозь пальцы, а оставила в голове ребенка золотой песок смыслов: о дружбе, семье и памяти.

АНИТА ФЕВЕРС, «ОГНЕВИЦА» («КОМПАСГИД»)

Огненное колдовство в мире Аниты Феверс – исключительно мужское. Таких колдунов называют «девайсы». Но Итрида – огневица – почему-то тоже обладает этим даром: он пожирает ее изнутри, а когда просится наружу, то его сложно сдерживать. Конечно, у этой «аномалии» есть свои причины. Всего таким даром обладают две женщины в мире, и личность второй – большая загадка, о которую читателям придется поломать зубы. И вот Итриду начинают преследовать тени прошлого: вороны и старуха с ручным волком…

Девайсу же Марию Болотнику (персонажу предыдущей книги автора, «Раганы») поручают важное дело: разобраться, почему странным образом сгорели княжеские терема. Ниточки уже начинают стягиваться… И вдруг некоторые люди, обладающие даром огня, сгорают заживо – как один несчастный парнишка на глазах у толпы. Конечно, Марию придется встретиться с Итридой, а еще вернуться в Серую Чащу – место на грани миров, место, где живут навьи твари. Разгадка у головоломки будет весьма… занятной и, скажем так, многоликой.

«Огневица» – настоящий фэнтези-детектив, и особенно ярко это ощущается на первых страницах: таинственные незнакомцы, происшествия, столкновения героев… Но это детектив двуликий: здесь, с одной стороны, есть четкая линия «расследователя»-Болотника, а с другой – линия Итриды, вращающаяся вокруг ее туманного прошлого и странного дара. Почему она такая, какая есть? Кто и зачем сделал с ней это? Просто ли за ней ухаживала странная старуха? Вопросов, как водится, больше, чем ответов. Можно сказать, что «Огневица» – это такой сериал «Шерлок», которого одели в балтийско-славянскую мифологию. В том смысле, что загадки и расследования здесь струятся по двум уровням: локальным и глобальным. Ключики к последним – в конце книги. Не стоит думать, что в романе есть только интриги и шифры, – Аните Феверс удаются очень зрелищные экшен-сцены: с Голливудом им, конечно, тягаться сложно, а вот «Ведьмака» от Netflix по красочности они переплевывают. В «Огневице» вообще много всего: это и детектив, и драма, и «роман-дорога». И такая «бугристость» задает бодрый, но не опережающий события темп.

Действия «Огневицы» происходят в том же мире, что и события «Раганы», но напрямую обе книги не связаны. Здесь разе что появится приятное камео на главную героиню «Раганы», ну и причинно-следственные связи сохранятся. При этом в новом романе Анита Феверс значительно расширяет географию, и путевая карта становится глобусом: появляются, например, жаркие пустыннее земли, жители которых – явный оммаж в сторону персов (они любят красиво одеваться, торговать и любить, простите тавтологию, женщин).

У «Огневицы» мрачноватая тональность: герои могут быть жестоко истерзаны до неузнаваемости, а количеству сгоревших заживо (даже «за кадром») можно вести учет. При всех различиях «Рагана» и «Огневица» – два кусочка одного пазла, которые стыкуются и дополняют друг друга. Если в предыдущем романе все крутилось исключительно вокруг главной героини (остальные персонажи и события по отношению к ней были так или иначе вторичны), то здесь сюжетные линии Итриды и Болотника равноценны. Хотя, конечно, бедняге Итриде досталось куда больше проблем. Зато она и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет, особенно если сама ненароком ее подожжет.

ЕКАТЕРИНА ЗВОНЦОВА, «БЕЛЫЕ ПЕШКИ» («ПИТЕР»)

Представим, что жил некогда человек по имени Валаар. Представим, что он решил захватить мир с помощью игральной доски Хаоса. Представим, что его перехитрили, а он сам стал ни жив, ни мертв, да и ни демон, ни человек. И представим, что теперь он может отыграться… силами иного порядка.

Что могут поставить на кон Добро и Зло, Рай и Ад, Бог и Дьявол? Это шахматная партия, господа, и пешки здесь – шестнадцатилетние подростки из Москвы 2007 года. Они разные: один – художник, другой – сын владельца фармацевтической компании, третья хочет работать в милиции. Они мечтают, падают и поднимаются, дышат свободой жизни. Но они – белые пешки в шахматной партии нечеловеческих масштабов.

Роман Екатерины Звонцовой – законсервированный дух начала 2000-х, запакованный в красивую обертку магического реализма с ярко выраженными «магическими элементами». Достаточно сказать, что высшие силы здесь сталкиваются в баре и уминают фисташки. «Белые пешки» – история Великолепной Восьмерки. Она почти как великолепная семерка, но не по-вестерновски (и даже не по-самурайски), а по-русски. Это роман о дерзкой молодости: местами, как положено, дерзкий и хлесткий, а местами, наоборот, полный расцветающей душистой сиренью романтики. Большие мечты, большие надежды – вот чем пропитаны «Белые пешки». И это пропитка, как керосин, воспламеняется, стоит чему-то пойти не так. Или стоит кому-то того захотеть.

Текст полон аллюзий и отсылок к литературе и масскультуре: впрочем, сложно представить подростков, которые не захотели бы ввинтить в свою речь шуточки про Оби-Вана Кеноби и другие отсылки. Екатерина Звонцова возрождает жанр эпистолярного романа в молодежной фантастике. Работать в нем не так просто, как кажется, но автор справляется. «Белые пешки» – капсула времени не только для героев, но и для читателей, где динамика не в последнюю очередь достигается за счет совершенно по-разному звучащих «голосов» героев-рассказчиков и перемешивания, как рваных бумажек, событий и дневниковых записей (герои ведут общую тетрадь). Это роман-хор, внимательно следящий за дирижерской палочкой Екатерины Звонцовой.

Автор вспоминает «Мастера и Маргариту», когда рассказывает о книге. Это, безусловно, верная аналогия, но все же хочется вспомнить и Фауста с его прологом на земле и небесах. Только сделок никто не заключает: какой бизнес? Сплошные манипуляции смертными! А «интерлюдии» (названные здесь «смертями») напоминают сцены из сериала «Джессика Джонс», и где-то на заднем плане маячит актер Дэвид Теннант в образе Человека в фиолетовом – то есть, простите, в случае Екатерины Звонцовой, в лиловом. И не то чтобы человека. Да и… в общем, все сложно. Надо читать.

ЕВГЕНИЯ САФОНОВА, «РИДЖИЙСКИЙ ГАМБИТ. ИНТЕГРИРОВАТЬ СВЕТ» («ЭКСМО»)

Заключительная часть дилогии Евгении Сафоновой начинается там, где в предыдущей все резко оборвалось так, чтобы читатель не расслаблялся. Стоит напомнить, что девушка Снежана – гений-математик и геймер – попала в волшебную страну Риджию, где из пленницы вскоре стала союзницей. Почти два десятка лет назад в Риджии отгремела война между темными и светлыми эльфами. Снежана влюбилась в местного колдуна, а заодно поняла, что не все так однозначно и «светлые» могут быть вполне себе хуже «темных». После провалившейся миссии по заключению мира и пропажи светлого принца Снежане и компании нужно попытаться предотвратить войну. Но что делать, когда на стороне врага фанатичная избранная с мощным магическим даром, а лепреконы не хотят помогать и отдавать артефакты? Правильно. Брать хитростью. Ну а решить дела любовные после такого – раз плюнуть. Или все-таки нет?

В романе «Интегрировать свет» читатели смотрят на зеркало сюжета как бы с новой, неизученной стороны: раскрываются мотивации, до этого умалчиваемые, становится понятней, что же движет светлыми эльфами. Ведь при их дворе хватает своих интриг. И если в первой книге «светлые» все же существовали в качестве важного, но фона, то здесь, как и следовало ожидать, порционный баланс сюжета восстановлен. Героев наконец-то догоняет рефлексия по события предыдущего романа: например, теперь точно понятно, что произошло между героями после жестокого публичного наказания из первой части. До этого Евгения Сафонова прятала все кулуарные подробности за плотной ширмой интриги, а теперь пришло время добавить еще больше бэкграунда персонажем. Чем сильнее у них ломятся плечи от груза событий и рефлексий, чем интереснее читателю. Впрочем, подобных ширм у автора запасено в достатке. Интрига – одна из важнейших шестеренок в табакерочном городке Евгении Сафоновой. Важнее разве что неожиданные повороты и уже упомянутый многотонный груз печалей и трудностей на плечах персонажей.

Вся дилогия «Риджийского гамбита» – шахматная партия автора и читателя, где Евгения Сафонова, конечно, на шаг впереди. Во второй части расставляется максимум точек над i, и даже узел любовного треугольника хитрым и болезненным образом наконец-то распутывается. Автор решает вопрос по-взрослому. Снова стоит напомнить, что вся дилогия – игра с правилами жанра, в том числе с приемом «попаданчества» (который, поясним еще раз, не несет в себе ничего потенциально некачественного). Для Евгении Сафоновой фэнтези – конструктор, и из знакомых всем кубиков автор собирает историю совсем не по инструкции.

«Риджийский гамбит» – дилогия, которая не потеряет актуальности. Ведь как отличить зло от добра? То-то и оно. Важно помнить: даже когда кажется, что все закончилось и зазвучала нежная флейта послесловия – берегись, читатель, потому что флейта вмиг обращается громогласной иерихонской трубой, несущей новый поворот сюжета.

АЛЕКСАНДРА ЯКОВЛЕВА, «СКАЗКИ СО ДНА ОЗЕРА» («ИРГА»)

По сказочным тропкам можно бродить днями и часами, особенно когда их – целое скопище. То водяной решит из болота выбраться и былую жизнь вспомнить, то Лесовик решит Большую Рыбу обхитрить, чтобы спасти возлюбленную змейку, то царевича овеет таким сильным мороком, что тот поседеет, а глаза станут стеклянными. Все это – сюжеты небольших, но очень метких авторских сказок из сборника Александры Яковлевой.

«Сказки со дна озера» – книга, на которой начинающим авторам можно учиться азам сказки. Александра Яковлева делает хитро: с одной стороны, работает по всем канонам, а с другой – вплетает в свои истории абсолютно неожиданные и зачастую нетипичные финальные «твисты». Это не просто сказки – скорее сказки-комиксы, отдающие дань традиции и полные уважения к ней. Каждый сюжет не перенасыщен моралью «в лоб». Это в первую очередь увлекательная история, украшенная и необходимой стилистикой, и ритмикой. Даже обязательные для сказки «точки входа» и «точки выхода» здесь есть, и держатся они крепко, не привинчены автором в последний момент. Это традиция, смешанная со своеобразным бунтом. Говоря музыкальными терминами, «Сказки со дна озера» – самый настоящий фолк-рок, где фолка, конечно, больше, чем рока. Здесь водяной обращается человеком, а его подруга мавка превращает ручеек в болото, да там и остается: ведь не было для нее никогда мира, кроме болота. А трусливый охотник становится Пустым человеком, жить начинает как король, пока ложь его не разоблачают три сестры, спасая жизни утопшим.

Каждая сказка в сборнике безумно колоритна и кинематографична. Так и просится красивая анимационная адаптация, наподобие «Песни моря» или «Легенды о волках». Всем, кто любит маленькие, но меткие истории, грамотную стилизацию не через «край» и народные мотивы, «Сказки со дна озера» придутся по душе. И в эту же душу совершенно точно западут. Александра Яковлева наколдовала знатно.

УЛЬЯНА ЧЕРКАСОВА, «ПОСМОТРИ, НАШ САД ПОГИБАЕТ» («КИСЛОРОД»)

У Велги, дочери купца, свадьба! Приехали гости, пьют-гуляют, мед по усам течет, в рот не попадает. И кто же мог подумать, что в эту ночь сгорят все дома, а вместе с ними – дивный яблоневый сад? Велгу похищают, но ей удается улизнуть. Оказывается, ее убийство заказали. Наемник Белый Ворон, скованный условиями сделки, думал, что заказ поступил только ему. Но, как выяснилось, еще и целой своре других наемников – случился сыр-бор. Теперь нужно разобраться, кем же был заказчик: клубок нитей намекает на что, что Велга – просто пешка в большой игре. И раз за ниточки – возможно – дергают сильные мира сего, Белому и Велге придется на время объединиться. А что поделать?

Роман Ульяны Черкасовой – настоящий триллер, упакованный в обертку славянского фэнтези без излишней мифологизации. Здесь, конечно, есть водяные и русалки, а домовой сидит на пепелище дома. Но они – не движущая сюжетная сила и даже не волшебные помощники. Встречаются в книге и чародейки (колдовство здесь обыденно). Можно, например, как в видеоигре, собирать осколки душ мертвецов, чтобы восполнить жизнь и здоровье. Но и это – не осевая тема. Автор по полной пользуется заветами дедушки Мартина и говорит: «Фэнтези-твари, это, конечно, хорошо, но давайте-ка лучше повернемся направо и посмотрим, какие короли и королевны хотят всадить нож друг другу в спину и как впутывают в это смертных».

Образ погибающего яблоневого сада не просто так вынесен в заглавие. Он разрастается за рамки простой сюжетной локации и становится настоящей мифологемой, определяющей в том числе рефлексии героев. Это образ «утерянного рая», ушедшего навсегда прошлого, но совершенно не в чеховском ключе (ассоциации могут возникнуть). Велге еще придется вернуться в своеобразную версию этого сада… где он станет пространством, полностью «мифическим», или, если угодно, «метафизическим». Тут уж надо просто дочитать до этого момента.

«Посмотри, наш сад погибает» – книга весьма «наваристая», но при этом очень легкая. Персонажи Ульяны Черкасовой открываются читателю не спеша, и это, с одной стороны, чуть выбивается из бодрого повествовательного темпа. А с другой – наоборот, добавляет всему происходящему естественности – к чему торопить события? Скитающаяся в поисках ответа на вопросы и – сперва – приюта у тетушки купеческая дочь не может прыгать с кочки на кочку и выдавать один секрет за другим, одну мысль – за другой.

Книга пронизана эстетикой Пушкина-сказочника, а заодно вызывает четкие ассоциации с ранними песнями группы «Мельница»: «Королевной», «Невестой полоза», «На север». Карты Ульяна Черкасова раскроет в финале, но Велга тут же решит завязать новый узелок сюжета, который потянет за собой завершение дилогии. Это роман для тех, кто хочет почитать славянское фэнтези о людях и только о них: без явного влияния богов, фантастических тварей и колдунов, пусть в сюжете все они и играют определенную, но не главенствующую роль.

БЕН ГЭЛЛИ, «ГОНКА ЗА СМЕРТЬЮ» (FANZON)

Келтро Базальт – мастер вскрывать замки. Дела его плохи, кошелек почти пуст, и вот однажды на пороге Келтро находит письмо с королевской печатью. Его приглашают в столицу, Аракс, чтобы вскрыть некое хранилище. Информация конфиденциальна. Но Аракс не просто так называют Городом Бесчисленных Душ: благодаря водам волшебной реки Никс спустя какое-то время душу умершего можно привязать к половинке медной монетки и превратить в своего раба.

Под покровом ночи Келтро убивают – вот так сюрприз! Богатый работорговец душами продает Келтро в дом, где тому приходится прислуживать (какое унижение!) и конфликтовать с мажордомом. Герой, конечно, пытается сбежать, но вот беда: ему являются боги и говорят то, что они так любят: мол, только ты можешь спасти нас и остановить то, что грядет. Умели бы они еще выражаться без загадок… А рабовладелец тем временем начинает свою игру против сильных (и богатых) мира сего.

«Гонка за смертью» – первая часть трилогии и прекрасный пример экзотического фэнтези «по мотивам» мифологии. Прообразы египетских богов и принципы «магии» угадываются с легкостью, но в то же время мир Бена Гэлли полностью выдуман, читатель не встретит тут ни Ра, ни Осириса, ни Сета, но узнает их черты. Надо ли говорить, что река Никс (в оригинале Nyx), воды которой, как шепчутся, иссыхают, образована от Нила и Стикса. Мир «Гонки за смертью» – один из тех, где, несмотря на все жестокости, хочется задержаться подольше. Как верно отмечает бренд-менеджер Fanzon Дмитрий Злотницкий, Бен Гэлли – потрясающий демиург. Эта способность не мешает автору превратить текст в динамичный авантюрный роман, полный колкого черного юмора и не лишенный «тяжелых» сцен: тут и кости весьма описательно могут ломать. В плане градуса юмора «Гонка за смертью» напоминает «Королей жути» канадского автора Николаса Имса.

Роман Бена Гэлли – мастерски и с чувством толка написанное развлекательное фэнтези, где автор не схалтурил, задним числом подумав: «Ладно, я же пишу жанровый роман на один вечер». «Гонка за смертью» действительно скрасит свободный вечер – читается книга легко, но не оставит равнодушными и больших ценителей жанра. Помимо сеттинга и особого колорита, Бен Гэлли играет объемными фигурками персонажей. Здесь даже злодеи – не функции. А уж главный герой – тот самый обаятельный мерзавец, который очаровывает с первого знакомства. Такой Остап Бендер, но жестче и фэнтезийней.

В книге три сюжетные линии, и одна, связанная с героиней, тащащейся через пустыню, намного слабее остальных, но на этой тропке Бен Гэлли приготовил ловушку. А именно масштабный твист в финале первого тома трилогии. Какова же сумма всех слагаемых? Бодрое и увлекательное фэнтези для тех, кто устал от штампованных романов в привычных сеттингах и хочет чего-то свежего и необычного. «Гонка за смертью» – оазис в этой пустыне, который не стремится попасть в тренды, но выжимает из них все самые вкусные соки.

АННА ПАНКРАТОВА, «СОЛАРИС. ОСКОЛКИ ДУШ. ЧАСТЬ 1» (RUGRAM)

Соларис – мир, который существует параллельно нашему. Здесь есть стихийные маги, колдовство, а пугающий дар провидцев – данность, не чудо. Этот мир знает прогресс: электричество, машины… пусть некоторые деревни до сих пор весьма консервативны. А из-за связи с нашим миром герои напевают песни Кипелова, притаскивают мебель из «Икеи» и объясняют некоторым, кто такой Стивен Кинг. Все так тесно связано и переплетено не просто так: есть большая легенда о творении мира, где не последнюю роль сыграли Ненависть, Хаос и Любовь.

В романе две магистральные сюжетные ветки: в одной в лесу слепая провидица Аврора натыкается на бывшего повелителя Подземного царства; в другой взаимодействуют две сестры (обе – стихийные колдуньи), пес Локи и некромант, бывший муж одной из героинь. А в конце… ждет прямой задел на вторую часть, связанный с невидимым режиссером всех событий.

«Соларис. Осколки душ» – ученический роман. Через текст прорывается желание автора творить, придумывать свой мир и рассказывать историю, но в то же время в книге найдется достаточно несостыковок и откровенных странностей. Получается что-то излишне осовремененное (и в плане сеттинга, и в плане поведения героев), где джинсовая юбка, которую предлагают надеть героине, совершенно не гармонирует с аллюзиями на греческую мифологию и фэнтезийно-средневековыми элементами (даже с оформлением карты в конце издания). Пусть сюжетно такое сосуществование реалий и объяснено. Персонажи слишком легко влюбляются друг в друга, иногда ведут себя именно как герои, а не как реальные люди. Был бы это постмодернизм – сработало бы. Здесь другая история. Конечно, в романе Анны Панкратовой есть интересные решения: одна сюжетная линия вполне классически, но ровно играет с мифом об Аиде и Персефоне, а уже упомянутый твист может вывести историю на новый уровень. Потенциала много.

Главная особенность ученических текстов – то, что с каждой новой частью они становятся лучше. С учетом того, что первой частью «Соларис» точно не закончится, можно быть уверенными: автор обязательно набьет руку. И неформат со странностью происходящего станут не багом, а фичей.

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Время, повторяющее само себя: новинки прозы для взрослых и детей

ДЕФНЕ СУМАН, «МОЛЧАНИЕ ШАХЕРЕЗАДЫ» («ФОЛИАНТ»)

Малая Азия, начало ХХ века. Город Смирна (ныне Измир) находится на греческой территории. В романе несколько главных героев и их сюжетных линий, и все они оказываются связанными не только временем и местом действия. Левантинка Эдит Ламарк из французской семьи, много лет живущей в Турции, становится возлюбленной индийца Авинаша Пиллаи, британского шпиона, приехавшего в Смирну под видом торговца в 1905 году.

Вторая героиня – Панайота, юная гречанка, трепетно влюбленная в юношу, которому вскоре предстоит стать солдатом и отправиться воевать. Эта история датируется 1919 годом.

Наконец, третья, чье имя дало название роману, Шахерезада, спасенная из Великого измирского пожара подполковником Хильми Рахми, хранит молчание: груз воспоминаний слишком силен, чтобы его прервать. Она расскажет свою историю, но значительно позже.

Все три героини связаны между собой, но как именно, знает только Авинаш Пиллаи.

Четыре семьи. Четыре культуры, один город – и страшная война, одновременно соединяющая людей и разделяющая их навсегда. Трагедия города со смешанным населением, ставшего разменной монетой в большой политической игре.

Эпический, драматичный, страшный и правдоподобный исторический роман.

«Когда пассажирский корабль “Афродита”, на котором и плыл шпион родом из Индии, подходил к порту Измира, я еще не родилась, однако в матку, в этот темный мешочек, где я провела столько месяцев, уже стал пробиваться свет…

Авинаш прошел на заднюю палубу и, убедившись, что никто на него не смотрит, соединил ладони перед собой. Конечно, теперь он работал на Британскую империю, а значит, ему следовало выглядеть настоящим европейцем, но он все еще оставался внуком своего деда, просветленного старца, который надеялся достичь Высшей милости в монастыре у подножия Гималаев. Во все утомительные дни и полные бурь ночи, пока Авинаш добирался сначала из Коломбо до Порт-Саида, оттуда – в темном вагоне поезда до Александрии, а затем – на “Афродите” в Измир, Шива оберегал его, и сейчас он должен воздать ему благодарность».

ХУАН ФИЛЛОЙ, «ОП ОЛООП» (POLYANDRIA NO AGE)

Роман, написанный еще в 1934 году, но дошедший до русскоязычного читателя только сейчас. Его создатель, аргентинский писатель Хуан Филлой, известен не только тем, что был номинирован на Нобелевскую премию, не только тем, что владел семью языками и прожил сто шесть лет, но еще и тем, что был близко знаком с Кортасаром, Борхесом и Фрейдом и написал несколько десятков книг.

«Оп Олооп» – это «Улисс» аргентинской литературы: роман, во многом задавший направление дальнейшего ее развития. Это один день из жизни статистика Оптимуса Олоопа, 22 апреля, которое начинается с почти ритуального омовения в термах, а заканчивается странным многоголосым пиром, на котором голос получает множество персонажей, и позднее в борделе мадам Блондель. Между этими точками – множество событий и социальных ролей, множество важных и бессмысленных разговоров. Оп Олооп, день которого четко расписан и структурирован, начинает с очищения и заканчивает грязью, но в то же время, если вписать этот день в череду других, ему подобных, Оптимус становится птицей феникс, которая каждый раз наутро возрождается из пепла, чтобы снова замкнуть свой малый жизненный цикл. Книга, наглядно иллюстрирующая теорию черного лебедя Нассима Николаса Талеба: как бы четко ни были структурированы твой день и твоя жизнь, в какой-то момент произойдет событие, которого ты совершенно не ожидаешь, – и это событие может изменить все твои планы и разрушить все твои надежды.

«Слабоумие придает энергии. Встряхивает флегматика, смазывает внутренние пружины привыкшего к апатии меланхолика. Но в его случае эта удивительная бодрость не поддавалась никакому объяснению. Любой человек, склонный к порядку, последовательно избавляется от всего лишнего. Становится все совершеннее и компактнее, менее ярким снаружи и более концентрированным внутри. Каким образом можно за столь короткий промежуток времени позабыть о стремлении к идеалу, как объяснить резкие и не столь заметные перепады настроения у того, кто всегда отличался уравновешенностью и спокойствием равноденствия?»

ЮКИО МИСИМА, «ДОМ КЁКО» («ИНОСТРАНКА»)

Роман Юкио Мисимы 1959 года, который нередко обвиняли в бессюжетности и неясности, перегруженности размышлениями на отвлеченные темы и необязательными (на взгляд критиков) описаниями. Да, если ожидать от «Дома Кёко» предельной сюжетной ясности «Весеннего снега» или «Золотого храма», вы, вероятно, будете разочарованы. Но если попытаться подняться над собственными предустановленными ожиданиями от книги и оценивать то, что в ней есть, а не то, чего в ней нет, но хотелось бы, эффект будет прямо противоположный. В Доме вдовы Кёко собираются представители очень разных социальных страт – это, конечно, «энциклопедия японской жизни» послевоенного времени, в которой, помимо хозяйки дома, выведены еще и четыре мужских героя, четыре типа: актер, спортсмен-боец, художник и клерк, – в которых критики увидели четыре грани личности самого Мисимы. И под этим углом зрения все реплики героев – и возвышенные, и самые приземленные, и романтические, и нигилистически-революционные – воспринимаются совсем иначе, чем штрихи к плосковатым и несколько однобоким портретам.

«В отличие от изменений, которые понемногу происходили в жизни собиравшихся здесь молодых людей, Кёко неизменно вела ту же, с неизменными перепадами, в тех же повторениях жизнь. Если считать молодых людей функцией, то Кёко, можно сказать, была константой. На первый взгляд, она воплощала постоянство. Дом Кёко, когда бы вы туда ни пришли, всегда был домом Кёко. Молодым людям, где бы они ни находились и что бы ни делали, легко было вообразить, что в сумерках там зажигается свет и Кёко в вечернем платье советуется с ними, куда пойти развлечься. Или, уже вернувшись из увеселительных мест, достает вино, чтобы продолжить кутить».

ВЛАДИМИР ЛИДСКИЙ, «ТЕМНАЯ ЛИДА» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Цикл рассказов и повестей от писателя, родившегося в Москве, но уже несколько десятилетий живущего в Киргизии, дважды лауреата «Русской премии». Тексты, вошедшие в цикл «Темная Лида», объединены местом действия – небольшим белорусским городом, в котором жили дальние предки писателя. Лида на страницах сборника становится не то Макондо, не то Йокнопатофой, приобретает мифологические черты и полнится типажами, характерами, архетипами. Разные герои, разные сюжеты, разные времена: Владимир Лидский использует прием непрерывного повествования, когда каждая из историй рассказывается одним предложением, демонстрируя тем самым единство и нераздельность времени, которое повторяет само себя. Писатель говорит: «Времени как физического явления не существует, ведь в том виде, в каком мы его знаем, оно выдумано, измышлено. Это такая абстракция, которая атрибутирована изобретенными человеком механизмами или приспособлениями. Солнечные часы, водяные, песочные, механические, электронные – только механизмы измерения чего-то абстрактного. А в моем понимании время – это только смена биологических циклов или состояний». Но если времени как такового не существует, а все на свете просто перетекает из одного состояния в другое, подобно молочным продуктам, получается, что и смерти нет, а есть непрерывный, возможно, замкнутый, цикл, одновременно дающий надежду и отнимающий ее: выход всегда есть, он неизбежен и неминуем – и в этом смысле выхода нет.

«…Он вспоминал их, когда сидел в темноте перед полыхающей печуркой и мечтал о пепле, который мать даст ему, сразу как выгорят дрова, – игрушек он не знал, знал камушки, собранные на Лидейке, – и вот мать давала ему пепел, – она выгребала его из поддувала, куда он попадал, падая с колосников… специальным совочком собирала его и ссыпала в мятый таз, назначенный для стирки, – Иосифу было года три, а может быть, четыре, и он обожал играть в пепел или, лучше сказать, – играть с пеплом: мать сажала его возле таза, и он с удовольствием возил ручонками внутри, – это была такая нежная, едва теплая субстанция, мягкая, бархатная, приятно ласкающая детские ладошки, прикосновение которой успокаивало душу, смягчало сердце и даже утишало голод, всегда сопровождавший маленького Осю… он лежал в балке, умирая, и пошевеливал пальцами, как будто прикасался в своем воображении к пепельной поверхности… ему было покойно, и он уже смирился с мыслью о том, что как ни крути, а придется ж таки нынче умереть… но он не умер…»

АНДРЕЙ ПОДШИБЯКИН, «ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ЛЕТА» («РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ»)

1993 год, Ростов-на-Дону. Четверо восьмиклассников собственной кровью случайно пробуждают древнее зло, дремавшее в проклятых курганах Танаиса. Тот случай, когда мифологическое и мистическое вторгается во вполне (даже слишком, уж слишком) узнаваемый сеттинг южного бандитского города девяностых, и герои, очень разные для того, чтобы стать друзьями, все-таки становятся ими то ли вопреки общему ужасу, то ли благодаря ему. Но это не американский блокбастер о том, как четверо неудачников-супергероев побеждают грозящую миру опасность, тут ростовская послеперестроечная реальность кого хочешь сожрет. С Кингом и «Очень странными делами» роман сравнили, кажется, все, включая самого автора, так что на этом подробнее останавливаться не будем. Но если вы ходите проглотить роман за пару вечеров, будучи не в силах оторваться и уснуть наконец, обливаясь слезами узнавания и холодным потом ужаса, то «Последний день лета» – именно то, что вы ищете. Страшная история про наше прошлое и наших внутренних детей, которым бывает очень страшно, когда мир вокруг рушится.

«К его удивлению, ладонь выглядела не так уж страшно: пара тонких порезов, едва сочившихся кровью. Разумеется, если бы Софья Николаевна сейчас увидела то, что сейчас перед собой видит он, то Пух провел бы остаток дня в травмпункте Центральной городской больницы, а остаток месяца – под замком и без телевизора. Аркаша хмыкнул. Как говорил герой недавнего романа Гарри Гаррисона, написанного в соавторстве с Антом Скаландисом, “риск – наша профессия”.

– Да нормально со мной все. До свадьбы заживет! – мамина присказка прозвучала тупо и неуместно. – Пошли к причалу, отправляемся скоро.

Для убедительности он энергично махнул рукой в сторону реки.

Капля его крови описала дугу и упала на газон».

АНТОН ПОНИЗОВСКИЙ, «ТЕБЯ ВСЕ ЖДУТ» («РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ»)

Третий роман тележурналиста и продюсера Антона Понизовского после полудокументального «Обращения в слух» и «Принца инкогнито», ради которого он работал санитаром в психиатрической больнице. «Тебя все ждут» – роман, тоже написанный с абсолютным знанием материала, потому что он – о съемках реалити-шоу, костюмированной истории, стилизованной под начало XIX века, в центре которой семья графа Орлова и его старший сын Алексей, прикованный к инвалидному креслу после ранения в наполеоновской кампании. Если другие актеры работают посменно и на ночь уезжают из съемочного павильона по домам, то Алексис – якорный персонаж, который находится под прицелом камер неотлучно. Работа хорошо оплачивается, но требует от актера огромных жертв, среди которых почти полная блокировка любых связей с внешним миром. Но у него есть весьма веские причины на то, чтобы согласиться на эти условия. Понизовский написал роман об обращении в прошлое, которое для многих людей становится привлекательней будущего (об этом, к слову, роман нынешнего лауреата Букеровской премии Георги Господинова «Времеубежище», о котором мы уже писали), о следящем за нами Большом Брате, о стершихся границах между частным и публичным, а еще о предназначении и долге, ради которых иногда необходимо потерять себя. Зато попытаться спасти того, кто дорог по-настоящему.

«Мне снова вспомнилось выражение: “яйцо, катящееся по нитке”. Наверно, если натянуть нитку не прямо, а под углом, и сверху вниз пустить по этой нитке яйцо, оно сделает несколько оборотов, но все равно свалится и разобьется.

Такая же неизбежная катастрофа ждала и нас. На репетициях Алка несколько раз повторила то, что сказал шоуфюрер на общем собрании: итогом и кульминацией премьерной серии должна стать парная сцена графа с графиней… Но каждый раз, когда Борис Васильевич с маменькой появлялись в поле моего зрения, я вспоминал, как они ненавидят друг друга – особенно после вчерашнего маменькиного прыжка. Как ни журчали бы слева и справа светские разговоры и как бравурно бы ни катились кадрили и экосезы, я чувствовал, что они катятся к этой финальной сцене, как к черной яме…»

КСЕНИЯ ПОЛОЗОВА, «ВОДОЛАЗ КОНОВАЛОВ И ЕГО КОСМОС» («ГОРОДЕЦ»)

Жанр «маленького романа» (который по всем признакам скорее роман, но по объему скорее повесть) продолжает триумфальное шествие по планете, и «Водолаз Коновалов» – очередное подтверждение правила и фиксация тренда. Здесь есть все, за что мы любим «маленькие романы»: стремительный переход от предельно бытового, не просто узнаваемого, но осязаемого, к глобальному, отчасти даже надмирному. За быт отвечает вполне прозаическая история: после травмы водолаз не по должности, а по судьбе Коновалов не может больше заниматься любимым делом – и это рождает в нем сомнения, депрессии и поиски нового себя. За глобальное отвечают и черты магического реализма, и элементы жанра литературной параболы, и, конечно, главные образы книги: безбрежного моря, высокого неба – и бескрайнего космоса, вынесенного в название. Выпускающий редактор Анастасия Козакевич пишет об этом тексте: «Космос, океан и человеческая скорбь – явления неисчерпаемые, заключение их в рамки художественного произведения сродни заключению рыбки в аквариум: забудь хоть одно правило ее содержания, и она не выживет. Строгость и распорядок ухода – гарантия того, что в этом замкнутом пространстве будет кипеть жизнь». Элементы, на первый взгляд очень разрозненные, несовместимые, тут оказываются ладно пригнанными, живыми, сочетающимися в причудливых формах, но сочетающимися безусловно. Жизнь снова оказалась принципиально непознаваемой, но весьма манящей.

«Падая, он думал о том, как бы не вывалиться за борт. Хотел выставить вперед руки, но руки не слушались. С того момента, как кулак с размытой сизой татуировкой ударил его в переносицу второй раз, прошла уже неделя. И всю эту неделю Коновалов падал. Поначалу он ожидал хрусткого удара, горячей пахучей крови, резкой боли, но понял, что не видит ни отблесков солнца на хромированных поручнях, ни волн, ни обшитой тиком палубы. Он летел по млечному пути, не разбирая – вверх или вниз. Время от времени мимо проносились, крутя хвостами, кометы. Так постепенно наступил четверг.

В четверг он понял, что все случившееся с ним до наступления этой странной недели было сном».

ЮРИЙ НЕЧИПОРЕНКО, «ГОРСТКА БОБОВ» («Б.С.Г.-ПРЕСС»)

Новая книга Юрия Нечипоренко – это немножко книга Шредингера. В том смысле, что она и детская, и взрослая одновременно. Двойная адресация работает здесь довольно причудливо: у взрослых вызывает ностальгию по детским и юношеским годам, а детям открывает новые горизонты, связывая их привычный мир, мир сказочный (сразу вспоминается «Джек и бобовый стебель») и мир научный, говорящий о возможной будущей профессии. Нечипоренко ведет читателя по жизни крупными мазками (детский сад – школа – университет…), с одной стороны, и извилистыми тропками частных воспоминаний – с другой. И эти частные воспоминания в этой книге мифологизируются, выходят на иной уровень: так, побег ребенка домой из детсада становится для маленького героя настоящей одиссеей.

Любопытна работа автора с циклизацией этих текстов, многие из которых публиковались когда-то по отдельности или в составе других сборников, но, будучи собранными вместе и сгруппированными в три раздела, они звучат по-новому, приобретая новые переклички и образуя новые связи.

«– Мне не нравится слово “Нельзя”, какое-то оно злое и безнадежное. Пожалуйста, сделайте с ним что-нибудь.

– С удовольствием: “Нельзя” мы переделаем для Вас в “Зяльне”, и в слове появляется надежда…

И человек уже с этим “Зяльне” справлялся дальше сам!

Все становилось можно, все по плечу – и героем стал тот, кому не нравилось “Нельзя”…

Добрый человек-выдумщик менял слова – и они становились мягче, добрее – и люди становились тоже лучше с такими хорошими словами.

“Зло” он заменил на “Лоз”, “Ненависть” – на “Вистьенан”, и стало меньше в мире зла, меньше ненависти. Подумаешь, какой-то “Лоз” делают люди, это же ерунда!

Такой чудесный жил человек, что все слова улучшал, и жизнь становилась все лучше и лучше!»

КЕЙТ ДИКАМИЛЛО, «СЛОНИХА ФОКУСНИКА» («МАХАОН»)

Сказка известной американской писательницы, приобретшей особую популярность после мирового успеха книги «Удивительное путешествие кролика Эдварда». Здесь писательница верна себе – она умеет сочетать приключенческий сюжет с невероятно трогательной манерой повествования, чтобы жалость и сочувствие переполняли сердца читателей любого возраста. Действие этой истории происходит в конце XIX века, главный герой – десятилетний сирота Питер Огюст Дюшен – мечтает узнать, жива ли его младшая сестра. Гадалка на рыночной площади отвечает, что девочка не умерла, и они встретятся. Приведет его к ней слониха. Все это звучит не просто неправдоподобно, но даже отчасти бредово, потому что климат города, в котором живет Питер, не очень располагает к появлению в нем слонихи. Но как и положено волшебной сказке, чудеса случаются, приключения неизбежны, и предсказание обязательно сбудется.

«На самом верху величественного городского собора, среди страшных и грозных горгулий, есть каменный барельеф: шагает слон, впереди него идет мальчик с маленькой девочкой на руках, а сзади целая свита – фокусник, полицейский, монашка, знатная дама, слуга, нищий, собака и в самом конце маленький горбун.

Все они держатся друг за друга, все друг с другом связаны, все смотрят вперед и чуть вверх, точно глаза их устремлены к звездному свету».

МАЛИКА ФЕРДЖУХ, «ЧЕТЫРЕ СЕСТРЫ» («КОМПАСГИД»)

Новый роман от создательницы трилогии «Мечтатели Бродвея», алжирской франкоязычной писательницы Малики Ферджух. Это «Маленькие женщины» на новый лад, очень искренний и честный роман воспитания о четырех сестрах Верделен, младшей из которых девять, а старшей двадцать три года, они живут в старинном доме у Атлантического океана и взрослеют сами – их родители погибли в автокатастрофе, поэтому взрослая жизнь настигла девочек гораздо раньше, чем хотелось бы. Четыре части книги, в центре каждой из которых одна из сестер, рассказывают нам о жизни героинь, их дружбе, сложностях, первой любви и попытках принять факт смерти родителей. Весьма внушительный (пятисотстраничный) роман ставит сложные вопросы без педалирования горя и излишков черной краски. Малика Ферджух умеет писать о надежде, взаимовыручке, важности семьи и внутренней силе, которая, как выясняется, есть в каждой из ее героинь, как бы глубоко она ни была изначально спрятана. Перед нами роман, который честно говорит подростку: в жизни случаются очень плохие и очень тяжелые вещи, к которым даже взрослые не всегда готовы, принимать решения и брать на себя ответственность сложно и часто неприятно, но необходимо. И самое главное, что нужно понять, – это то, что многое зависит от тебя лично, от твоего выбора, от тех людей, которые рядом с тобой. И их нужно беречь изо всех сил.

«Он принес паос, четырехугольную кожаную подушку. Женевьева прицелилась, полузакрыв глаза, подняв кулаки к лицу.

Она представила себе, что вот эти царапины на коже – брови Шарли. А вон то пятнышко – ее нос. Эта кожаная складка – рот. Вот так. Лицо старшей сестры целиком.

Ее кулак влетел в него сокрушительным апперкотом. Месье Кол Мой за подушкой издал негромкое “упс”, но устоял на ногах.

– Я не кобылица, – проворчала она. – Я тигр, который съел кобылицу!»

ИВАН РОДИОНОВ

Поэт, критик. Родился в 1986 году в г. Котово Волгоградской области. Живет в Камышине. Автор книги «сЧетчик. Путеводитель по литературе для продолжающих». Участник «Тавриды-2020» и «Мастерской Захара Прилепина – 2020». Преподает русский язык и литературу.

ШАГ ДЛИННЕЕ ОСТАНОВКИ

(О КОРОТКОМ СПИСКЕ ПРЕМИИ «ЛИЦЕЙ-2023» – ОТ ЧЛЕНА БЛОГЕРСКОГО ЖЮРИ ПРЕМИИ)

Премия «Лицей» уже давно стала, как говаривали раньше, своеобразной кузницей литературных кадров. Далеко за примерами ходить не нужно, достаточно открыть список прошлогодних финалистов в номинации «Проза». Роман «Выше ноги от земли» Михаила Турбина издан в «РЕШ» и попал в шорт-лист «Большой книги», а тексты Игоря Белодеда, Марго Гритт и Екатерины Манойло вышли в издательстве «Альпина. Проза» и тоже не обделены премиальным бэкграундом. Отчасти именно потому за «Лицеем» пристально следят специалисты и простые читатели, а молодые авторы понимают: пройти в финал премии – с большой вероятностью вытянуть счастливый билет. К тому же давно подмечено: наиболее релевантное представление о среднем уровне той или иной премии дает не столько имя победителя (где возможна случайность), сколько ее короткий список.

В 2023 году издательский сервис Ridero в третий раз подряд отмечал книги финалистов в дополнительной номинации – «Выбор книжных блогеров». Блогерское жюри, состоявшее из двенадцати человек, в этом году заметно омолодилось, пополнившись выпускниками Яснополянской школы критики. Мы прочли все двадцать текстов, и если в номинации «Поэзия» пришли к подобию консенсуса (заслуженные поздравления Сергею Скуратовскому!), то по прозаикам мнения разделились, а страсти полыхали в обсуждениях и до, и после объявления победителей.

Что ж, это нормально – профессиональный уровень прозаического шорта «Лицея-2023», кто бы что ни говорил, вполне высок. Шаг вперед все же лучше, чем топтание на месте, – и такие шаги во взрослую литературу многими авторами сделаны. И, если оставить за скобками откровенно отстающие тексты, было необходимо сформулировать для себя, как разграничить тексты просто мастеровитые – и настоящую молодую литературу.

Каждый член жюри оценивал финалистов, исходя из личных представлений об объективности и качестве текстов. Лично для меня одним из важных критериев был следующий: тексты «из середины таблицы» вольно или невольно играют на темах/мотивах, выстреливших уже не раз, в том числе и, например, на предыдущем «Лицее»; хочешь не хочешь, а видишь в этом желание автора написать премиально выигрышную прозу. Плюс сюда же, что называется, транслируемая в лоб литературная актуалочка. Или это одна и та же проблема? А лучшие тексты – те, которые ни на кого не оглядываются и гуляют сами по себе.

Теперь попробуем коротко рассказать о текстах прозаического короткого списка «Лицея-2023», двигаясь от слабых к сильным (по скромному мнению критика, члена блогерского жюри премии Ивана Родионова).

БОРИС ПОНОМАРЕВ, «ЖЕСТОКИЙ ФЕВРАЛЬ»

Завсегдатай коротких списков «Лицея» Борис Пономарев на этот раз выдал далеко не лучший свой текст – странный и несбалансированный роман про коронавирус, тульпу-японку и бесчисленные горячечные видения. Там и сям бросается в глаза кривенькое, неловкое, многословное: «сине-фиолетовый камуфляж» (как он маскирует и где – на Марсе?), «овчарка посмотрела зверским взглядом», «мне захотелось сделать что-то маскировочное», «мне уже не тридцать лет, а будет и не сорок»… И еще одно, шедевральное (потому что предельно серьезное): «Я был плохим русским интеллигентом, но я все-таки был русским интеллигентом и в час испытаний думал о России».

Впрочем, техника здесь не самое страшное: хороший редактор, пусть и изрядно попотев, мог бы вычистить различные несуразности. Хуже другое: подтасовка предчувствия. Автор как бы ждал чего-то страшного, догадывался. Знаки-знамения, натужная пелевинщина, намеки на содержимое выеденного яйца, набранные наклонным шрифтом, – предчувствие чего-то страшного, выписанное задним числом, выглядит как минимум некрасиво.

ОЛЬГА ШИЛЬЦОВА, «ХОЗЯЙКА ДЛЯ КЕРБЕРА»

Что будет, если скрестить производственный роман (точнее, повесть) с наивным подростковым фэнтези? Будет «Хозяйка для Кербера». Производственный этот текст потому, что в нем есть будни ветклиники, особенности ухода за животными – и это самое живое, что есть в повести. Мифологическая же часть – ну, такое. Древняя Греция и современность – Аиды, Морфеи, Персефоны… Есть ли на белом свете авторы, которые об этом не писали? «Может быть, ты слышала про бритву Оккама?» – господи, кто про нее не слышал-то? Можно попробовать еще «Окном Овертона» читателя удивить.

Впрочем, как young adult для среднего школьного возраста повесть могла бы быть вполне ничего. Как наш сильно приземленный и усредненный Перси Джексон, так сказать. Но ближе к концу текста, увы, еще и любовная интрига в духе кондового ромфанта про магические академии подъехала. Тем удивительнее второе итоговое место «Хозяйки для Кербера» в основной лицейской номинации – с чем это связано, понять решительно невозможно.

ИГОРЬ БЕЛОДЕД, «РАЗЪЯТИЯ»

А вот еще один старожил «Лицея», за которого очень обидно. Малая форма ему удается хорошо, но на этот раз Белодед будто пошел ва-банк, перегорел и переиродил ирода: его «Разъятия» стилистически переперчены поверх всяких разумных пределов.

Возможно, отчасти дело в том, что роман был представлен в сокращении – а вдруг? Ибо понять сюжет этого текста, увы, решительно невозможно – на подобном фоне Пруст или Саша Соколов кажутся авторами линейных историй. Возможно, дотошные великомудрые интерпретаторы и исследователи отыщут в «Разъятиях» некие туманные сложные лейтмотивы и немыслимые глубины. Но это не отменяет главного – текст начисто лишен всякой художественной магии и кажется предельно головным.

«Запах пепла и табака», «рубиновый поток мочи», ассоциативные потоки, Лодейников, Родионов (sic!), библейская канва, Сибирь, «язык Кольман покорно вошел Павлу в рот» – все смешалось, не хватает только конгресса и немцев.

Вот одно случайное предложение: «Он отослал Василя и его людей в сторону Новосибирска, потому что, судя по камерам, Павел ушел не один, очередная любовная история – очередная, потому что нечто подобное было с ним, когда он увел у старшего брата жену, а потом бросил ее, и никто не смог ему этого простить, проклятые женщины – плоть от плоти, а ему нужна была глина, ему нужен разинутый рот от заката до рассвета, а не уютный очажок-бочажок, и может быть, отослать от себя Леру Вулан – пусть, если родится действительно несмысленный, у него будет британское подданство, а она пускай водится с ним и перерабатывает любовь к Тюрину в любовь материнскую».

Конечно, в этом отзыве есть доля утрированности. Но помилуйте: в 2023 году расплетать густую вязь потоковой ассоциативности и отыскивать в ней прозрения – дело странное. Возможно, есть охотники и на это – но мы не из их числа.

АННА ШИПИЛОВА, «СКОРО МОСКВА»

Если кому-нибудь понадобится пример канонической, позднего разлива «прозы тридцатилетних» в вакууме – вот он. Написано хорошо, мастеровито, отточенно. И яростно, бескомпромиссно. А темы – догадаетесь?

Если раньше было оптимистическое «Сажайте, и вырастет» (по Андрею Рубанову), то сейчас – увы, уже порядком надоевшие «Сеяли и вытопчем». И да, еще в книге будут очередные девочки и институции.

Вот рассказ «Заросли» – о том, как всякий встречный и поперечный, натурально, попрекает девушку ее выросшими тут или там волосами. А надо быть собой и делать так, как удобно тебе самой, принимай свое тело, etc. В «Растущей луне» – почти то же самое: окружающие бестактно придираются к пирсингу героини (а надо, простите, уважать себя – и уважать чужие личные границы).

Рассказ «Послушная девочка» – о том, как девочку чуть не угробил хулиган, а она, увы, смиренная какая-то.

Другие рассказы – часто шаржи, и довольно злые. Про плоскоземельщиков, глупых конспирологов, любителей СССР – все они, конечно, жуткие. И как аллегории, и в прямом смысле. Особенно симптоматичен здесь рассказ «Отче наш» – это злой набор таких штампов (вплоть до старой газеты 1984 года), что хоть святых выноси. Возможно, автора беспокоит действительно только и исключительно это – но кажется, будто он яростно заколачивает гвозди микроскопом. Что еще раз доказывает: талантом (который у автора есть) необходимо еще и аккуратно распоряжаться.

НАДЕЖДА АЛЕКСЕЕВА, «ПОЛУНОЩНИЦА»

Что ж, снова пьют здесь, дерутся и плачут. Мама Аси повесилась, и девочка опустилась, потеряла себя. А нашла, попав в Работный дом на Валааме. Это такой «Дом, в котором…», где нет чуда – или, точнее, чудеса здесь иного, более жестокого порядка. Как и у М. Петросян, герои здесь часто носят прозвища (Елка, Летчик), а среди них есть неходячие – «самовары». Есть в романе еще один главный герой, Семен, и его судьба – трудиться и маяться. Перед читателем предстают изломанные люди, бешеное количество жутких зависимостей, горестей, увечий. И да – традиционный финальный пожар тоже будет, и он уравняет всех. Но главный храм никто сжечь не сможет.

Роман успешно лавирует между жанровыми штампами. Для очередных «Несвятых святых» здесь слишком много мрака и жести, а для хтони на кудыкиной горе – не обходится без света и Бога. Да и примет современности, от речи героев до черного юмора, здесь много, чего обычно не наблюдается что в святочных, что в мрачных деревенских текстах.

Из минусов – кое-что подзатянуто, разбалансировано. Но это, как говорится, дело вполне поправимое.

РАГИМ ДЖАФАРОВ, «ЕГО ПОСЛЕДНИЕ ДНИ»

Об этом романе, вышедшем в издательстве «Альпина. Проза», написано много, да и сам Джафаров считался одним из фаворитов «Лицея». Потому – коротко.

Каждый автор рано или поздно напишет про психбольницу – даже в текущем шорт-листе психушек целых четыре. Темой удивить сложно, но у Джафарова это в целом получается, причем (см. «Сато») уже во второй раз. Впрочем, здесь больше не о пресловутых ментальных расстройствах, но о помешательстве творческого человека. Тоже не ново, да. Автор идет в усложнение – двойник двойника двойника. Множественные умы писателя, в общем. Над поверхностным юнгианством с его тенями, отражениями и зеркалами, впрочем, автор и сам иронизирует.

Роман кое-где затянут (примета этого сезона премии), что-то выписано излишне разжеванно, как из книжек про поп-психологию. А что-то отдает – и это самое неприятное, пусть, понятное дело, это герой, а не автор, – высокомерием на пустом месте. Но финальный разворот все это во многом искупает – понимаешь, что длинноты и объяснялки такую концовку именно что оттеняли.

АННА ЛУЖБИНА, «ЮРКИЕ ЛЮДИ»

Если у деревенской прозы в России есть ближайшее будущее, то оно – в уходе, хотя бы временном, от дотошного реализма. И в симбиозе с другими жанрами – например, с той околофольклорной хтонью (в правильной дозировке). Важна здесь и интонация – чтобы это была не всё и вся «актуализирующая» или «помещающая в контекст» оптика столичного выпускника литкурсов, но взгляд неотстраненный, живой, интересующийся.

«Юрким людям» все вышеперечисленное во многом удается.

Да, кое-что в сборнике опять-таки не ново: рядом, пусть и по разные стороны, стоят и Дарья Бобылева, и Евгения Некрасова. Последняя отражается в «Юрких людях» то звукописью, то бестиарием – что ж, влияние молодой писательницы на начинающих коллег неоспоримо. Но все-таки перед нами не игры в ремизовщину, не «городское фэнтези» или «магический пессимизм». И сознательных игр и заигрываний с «актуальным» в книге почти нет. От этого добра Анне Лужбиной, думается, нужно бежать как от огня: долог путь от неизбежных сравнений с тем или иным автором к своему ни на что не похожему стилю. И, по счастью, на эту дорогу писательница уже вышла.

ВЛАДИМИР ХОХЛОВ, «ЗАНЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ»

Победитель «Лицея-2023» – текст во всех смыслах наиболее солидный, что ли. В книге много Петербурга-Ленинграда, почти профессорской детальности, скрупулезности. Строгий язык, умная композиция. В общем, перед нами традиционный роман о связи истории и жизни, где переплетены судьбы и эпохи. В нынешнем шорте это единственный подобный текст (такого рода книги традиционны скорее для длинных, а то и коротких списков «Большой книги»).

Само повествование тоже зрелое, классическое, немного академичное. Соответствующая эпохам речь героев, адреса, приметы, много примет – работа автором проведена чуть не архивная. А главный герой книги – город. Он здесь по-настоящему живой. Думается, прочитав «Заневский проспект», Сергей Носов одобрительно улыбнулся бы.

ДАРЬЯ МЕСРОПОВА, «МАМА, Я СЪЕЛА СЛОНА»

Эту легкую подростковую повесть отметили многие. Перед нами история падения и взлета девочки Веры, талантливой шахматистки. Велик соблазн в разборе сделать упор на спортивно-метафизическую составляющую и вспомнить «Ход королевы», а то и «Защиту Лужина», порассуждать о переплетении реальности и игры. Но тут это не главное. Даже дидактического подъема в итоге нет, повесть обрывается на единственно правильном месте – потенциально самом интересном. И это хорошо.

Между воздушной повестью взросления и назидательным романом воспитания – один шаг, и его Месропова, к счастью, не делает. «Толстую девочку без красоты и таланта» выбрасывает из замкнутого мира, где маячат жирные колбасные пальцы соперницы, сгорает измученный отец, боящийся нечетных чисел и сходящий на этой теме с ума, не работают иконки и обереги и мухлюет тренер-читер, коротающий время в баре. Вера берет на себя чужую вину за жульничество, подвергается всеобщему остракизму, попадает в больницу – и спасается, выпадает из шахматной доски. И читатель понимает: ощущения и иррациональное – сильнее логики и математики, а самое главное у героини (да и у автора) – все еще впереди.

ВИТАЛИЙ МИХАЙЛОВ, «КОМНАТА»

Мальчика звали [|||||||]. Почему так? Он не может запомнить (и даже прочитать) ни одного имени и придумывает всем прозвища. Потому в тексте этот заборчик будет мелькать постоянно – вместо имен живых людей и героев книг. Правда, есть некие Анна, Виолетта, Кристина – эти имена мальчик помнит. Но почему такая оптика тотальна: ни одного имени не может узнать или прочесть и читатель? А чтоб интереснее было – и, натурально, ощущаешь себя как в нолановском Memento, если бы его ремейк снял Бертон. Имена утеряны, читатель погружается в мир, где все события – странны, похищения – внешне не мотивированы, персонажи (Зеленая кепка, Ветхая Леди, Коллекционер и проч.) – таинственны.

Почти весь роман читателя путает сновидческая логика: отчего на человеческом теле цветут язвы, а у Ветхой Леди, как цветы, растут дверные ключи? Вот мальчик оказался в странном доме с бесконечными чердаками – в одной из комнат оказались дети с ключами на шеях, и он сбежал. Вот, взбудораженный таинственным телефонным звонком, он попадает в Дом 1000 дверей – и снова бежит. Вот таинственное Общество – а вот Музей дверей и его хранитель.

Стоп, или это один и тот же дом?

Мир «Комнаты» – странный, сдвинутый мир темной сказки, очищенный от примет порядком поднадоевшего отечественного городского фэнтези на его нарочито русской почве. От «магического пессимизма» с пьяными волколаками, блудливыми лешаками и волшебными панельками с отклеивающимися обоями. Да, условный Андерсен мрачен и страшен – но в мире размноженных Федоров Сологубов он свеж и ярок. Да и правдив: иногда, казалось бы, чистый эскапизм становится точнее и пронзительнее, чем любой «актуальный роман».

Расшифровывать и интерпретировать текст до поры до времени можно по-разному, намеков рассыпано предостаточно; но чем дальше, тем больше ловишь себя на мысли: а надо ли? Пусть мир остается странным, закутанным в цветной туман. Оттого шокирующий брутальный финал все же чуточку разочаровывает: хотелось бы, чтобы у этого детектива не было классической всеобъясняющей развязки. Но что поделать: понятно, что открытая концовка далеко не всякому читателю пришлась бы по вкусу.

В любом случае спасибо автору. Жаль, его роман ни одной награды в итоге так и не получил.

Content

Журнал «Юность» № 07/2023

Поэзия

Дмитрий Воденников

Григорий Князев

Ольга Лишина

Вадим Борзихин

Арман Комаров

Проза

Марина Кетлерова

Песня для Гали

Сергей Макаров

Ночь. Вокзал. Звук. Утро

Сергей Журавлёв

Великий банан Рассказ

Игорь Малышев

Свет Сборник рассказов

Егор Куликов

Угу

Дядя Слава встал на весла

Вера Сорока

Магазин неизданных книг

Былое и думы

Яна Вагнер

Горячий город Самый яркий роман – с Иркутском

Андрей Коровин

Виадук Петра Никитина: как оживают открытки Творческая командировка Аспир в город протокосмонавтики, русского классицизма и французского сыра

Лицом к лицу

Татьяна Соловьева

Ксения Буржская: «Это первый роман, где практически нет меня»

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Вариации на тему всего на свете: книжные новинки

Татьяна Соловьева

Время, повторяющее само себя: новинки прозы для взрослых и детей

ИВАН РОДИОНОВ

ШАГ ДЛИННЕЕ ОСТАНОВКИ (О КОРОТКОМ СПИСКЕ ПРЕМИИ «ЛИЦЕЙ-2023» – ОТ ЧЛЕНА БЛОГЕРСКОГО ЖЮРИ ПРЕМИИ)