Журнал «Юность» № 08/2023

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Екатерины Горбачёвой «туман»

Поэзия

Александра Шалашова

Родилась в Череповце, работает частным преподавателем русского языка и литературы. Выпускница Литературного института имени Горького (творческий семинар А. Е. Рекемчука, проза). Дважды лауреат премии «Лицей» (2019, 2020) в номинации «Поэзия». Автор поэтического сборника «Предприятие связи» (2020), романов «Выключить мое видео» (2021), «Салюты на той стороне» (2023).

ДЕВЯТЬ ПИСЕМ К А. Л.

I

и вот дали сердце —

чувствительное ко всякому шороху

прыжку синичьему

писку ласточки

ласковые руки

расположенные к тонкой работе

биению струны

трепетанию ивы

течению ветра

и как же выходит что ни к чему

не приспособлю и не прилажу

плывут в конце долгого дня

изломанные

ветви реки

утки реки

трупы реки

нигде ожидая меня

II

звучащая внутренняя речь

неостановимый монолог:

не оставь меня Господи

когда скворцы расклюют

сердца

бузины паслена и переступня

не доверив мне ни

единой вишенки

ни одной капельки крови

посади меня в Твою горько-прохладную землю

полную белых корней

косточек птиц и полевок

и полей

наш перемешанный прах

серебристой росой

ибо мама всегда называла так слезы Твои

III

в неназванных переулках

время велосипедных покрышек

солнечных бликов

воды без сиропа

неумолкающих голосов одноклассников

до сих спорящих:

а выйдет ли таня

а будет ли таня

в светло-желтом кримпленовом платье

или так и останется в окнах первого этажа

в зелени пятен ветрянки

мареве ртути?..

и почти сорок лет не выходит таня

но всякий раз

стоя в пробке у арбатских ворот

невольно поворачиваешь голову:

вдруг да пройдет

в золотой короне

первых апрельских купальниц?..

IV

всенощное бдение

неслышно разливается по вагону

подчеркивает обстоятельства

три точки три тире три точки

нет перепутала

исправила

красной капиллярной ручкой

с лица стерла

выступившую

капиллярную кровь

– что за узор на платке:

мережка нежности

шелковые кресты памяти?

V

десять лет слушаешь

и лампа не горит —

и вроде волосы отросли

исчезли ямочки на щеках

и в глазах не дрожащее стекло ледяного трамвая а —

но вслушиваешься

роса светлого дня

в рот течет

на языке разгорается сладким

молочным сахаром

что делала бабушка на сковородке

он горел-горел

он белел-белел

под потолком кухни запах долго стоял

возвращался сном —

вот тогда

обжигаешь язык

выговариваешь

слово

VI

неостановимые слезы

произросли

проистекли

из маленьких острых букв

вонзившихся глубоко в глазницы —

с каждым всхлипом

чернильная черная строчка

на щеках стынет

проступает больничным штампиком на подушке

VII

на руках аленькие цветочки

следы ожогов от тонких вишневых приторных:

приходят жуки-пожарники

собираются пеночки

клевать веточки

говорят —

вот сейчас затопчем пламя потушим

подуем на душу

залижем ссадины на коленках

вытащим голубые венки

что тревожат-болят

растащим по улицам-закоулкам

нового города

и тогда ничего не будет

ничего не останется

ни боли ни крови

ни обжигающего дыхания

непривычного узким ладоням

VIII

переходя людную площадь

услышать проще

эхо сердца

сжатого ребрами

стиснутого

кровоточащей

совестью

горькой виной

– так ничья собака

почувствовав

тепло ладоней на холке

бежит следом

не отстает долго

в надежде

что ласка повторится

когда-нибудь

не сейчас

может быть за углом этого дома

в конце бульваре

на пешеходном переходе

а она лохматая такая

большая

ну что ей сказать такого

чтобы разуверились и отстала

IX

начинается так:

вспыхивает на кончике указательного пальца левой руки

потом продолжается

доходит до сердца

там промельк отсвет свист

листик серебристого тополя

найдя в оборках

выходного платья

сразу видишь

и летний дождь

и церковь на новом арбате

проведи ладонью по белой стене

потом прижми к лицу оставив живые блики на ресницах и под глазами

выходи на божий свет

любовь славить

величальные петь

говорить маленькими словами

Ксения Буржская

Писатель, журналист, поэт, AI-тренер голосового помощника Алисы в «Яндексе». Родилась в Ленинграде, с 2007 года живет в Москве. Публиковалась в журналах «Сноб», Cosmopolitan, GEO, «Большой город», L'Officiel Voyage, Interview Russia и др. В разные годы номинировалась на премии «Нос», «Национальный бестселлер», «Медиаменеджер России», «Премия читателей», «Сноб. Сделано в России», «Выбор читателей Livelib» и др. Финалист The Blueprint 100. Автор романов «Мой белый», «Зверобой», «Пути сообщения» и поэтического сборника «Шлюзы».

* * *

там, за мостом, у заводи хмурый дым

дождь из рогатки по окнам постреливает

не надо пугаться заповедей и заметать следы

он указал на тебя – я в тебя всмотрелась

там золотое дно, голубые льды,

хрупкое и фарфоровое

то, что я гость незваный – то полбеды

хуже, что – вор.

может, не так уж страшно, что я – вор?

ты же впустишь меня – на рассвете

едва различимую;

я войду и возьму это все:

постоялый двор,

твоих шумных собак

и твое янтарное имя

* * *

Как же ты в этой тьме непроглядной

с застывшим ртом

пробираешься дезертиром в такие сны

где мы едем в замерзшем троллейбусе

до метро

из какой-то далекой планеты, другой весны

Ничего не имеет значения в этом сне —

мы вне времени, времени года, времени суток

никакой безопасности и никаких ремней —

я держу тебя за руку и не могу проснуться

Ты в моей голове стоишь поперек всего:

пустоты войны, собачьего этого ада

И весна началась как будто всему назло —

так тебе и надо

* * *

Стеклянный решетчатый вырез —

в солнце.

сквозь стекла очков – глаза

рысьи.

Твой голос – закладка

наркоторговца:

изящная выделка.

гибельный тизер.

Вечер размыт дождя

истерикой.

дороги не высохли —

аспидным мажут.

Ветер заправил рубашку

воздушную

в хрущевские шорты

пятиэтажек.

Жостовская ночь: туман

и неон.

но-шпа луны и волчий акцент

дворняг.

Твой голос пряный —

и только он —

просит меня:

ляг

* * *

длинные руки зимы обнимают мосты

лед неустойчив, его третий день лихорадит

есть одно правило – вот мы с тобой на «ты»

и этого хватит, я говорю себе: этого хватит

я говорю себе: ну же, не в первый раз

лбом упираюсь в холодную линзу прицела

есть одно правило – ждать от тебя звонка

только по делу, я говорю себе: только по делу

некуда спрятаться, даже во сне боюсь,

в горле слова застревают, картавит воздух,

есть одно правило – если в тебя влюблюсь…

уже поздно для «если», я говорю себе: поздно

* * *

быть твоей птицей

как будто бы быть огнем —

негаснущим

невероятным сном

внутри меня вырос

дом

ты поселишься в нем

я буду кормить тебя

нежностью

и вином

ты такой уникальный крой.

самый первый сорт

и любить тебя можно только

как сорок тысяч братьев

и когда ты утром едешь

в аэропорт

или ночью гладишь свои

неприличные платья

я смотрю во сне

твои губы.

а между прочим.

между прочим:

нет прекраснее губ твоих —

я вот о чем —

как на пачках с лекарством пишут

советоваться с врачом —

бесполезно, если знаешь.

что обречен.

остается одно – ждать тебя.

и прижаться к тебе плечом

жаркой обитаемой ночью.

Анна Долгарева

Родилась в 1988 году в г. Харькове (СССР). Детство прошло в Белгородской области. Окончила Харьковский национальный университет по специальности «неорганическая химия», Луганский государственный университет имени В. Н. Даля по специальности «политология». Институт прикладной психологии в социальной сфере по специальности «практический психолог». Журналист. Лауреат Григорьевской премии (2019), Волошинского конкурса (2022), VIII Международного литературного фестиваля-конкурса «Русский Гофман – 2023», победитель VIII Всероссийского фестиваля молодой поэзии имени Леонида Филатова «Филатов Фест» (2022), лауреат Международной премии имени А. И. Левитова (2021), победитель VII Международного поэтического конкурса «45-й калибр» (2019). Член Союза писателей России.

* * *

Это желтым тревожным закатом

Наполняется отсвет и звук.

Я жила между «здесь» и «когда-то».

А теперь я нигде не живу.

Только в Ладоги белых ладонях.

Что округлые камни таят.

Только в черных обломках придонных

Невеселая доля моя.

Человек, что спускается в сумрак.

Оставляет фамилию, тень,

Паспорт, обувь, дорожную сумку

И становится пыль и метель.

Это страшное чувство свободы

Под сиянием первой звезды,

Леденящие темные воды,

Бесконечные русские льды.

И теперь я безмолвна, подледна,

Словно рыба, что дремлет у дна,

Обеззвучена и первородна,

Недвижима, гладка и черна.

* * *

в русском поле растет одолень-трава,

одолень-трава.

постели мне постель, спой мне песню про ямщика.

уложи меня спать-забывать.

грудь в крестах, в кустах – голова,

мертвой воды налей в граненый стакан.

в русском поле растет одолень-трава,

выше пояса плещется одолень-трава.

ничего не страшно отныне мне;

на губах моих – ржа, я дую в дуду,

по земле раскисшей иду-пойду;

много белых грибов уродилось в этом году,

говорила бабка, – это к войне.

в русском поле растет одолень-трава,

хорони меня в одолень-траве,

мертвая вода течет в головах,

черноземом становится человек,

забывай меня, забывай меня, забывай,

в русском поле растет одолень-трава.

* * *

А на Сретенье снег полетел волною,

Да такой пушистый, такой огромный,

Словно не решает ничто земное,

Словно кошка тянется спинкой томной,

Словно мне четыре, в тяжелой шубе

Я смотрю на лучи фонаря живые,

Словно бабушка еще живая и любит

Поиграть в лото, посмотреть «Марию».

Я стою без шапки в России где-то,

Например вот, где-нибудь под Рязанью,

И лохмотья снега в столбиках света

Медленно спускаются осознаньем.

И как будто я все сейчас понимаю,

И как будто смерть отвернула морду,

И как будто смеется бабушка Майя,

Потому что Бог живых, а не мертвых.

* * *

А птица летела, и под кожей у нее текли реки.

Черная река, Гремячая река, да прочие безо счета.

Да пятна озер проступали на крыльях пегих,

Да холмы и долины, как те, что под сенью ее полета.

Летела она, да так она говорила:

«Пой, мое горло, молчавшее от беды горло,

Пойте, синие ели, пойте, дворы да могилы,

Пой, опрокинутый в озеро город».

Проступали вереск да черника у нее в перьях,

Оживали деревни под ее полетом.

Старик выходил на крыльцо, хлопнув тяжелой дверью,

Смотрел высоко, напевал забытое что-то.

И пела-говорила птица на языке поднебесном,

И были заросшие малиной дорожки – ее жилы.

И больше никогда не кончилась ее песня.

Слово-то какое – никогда – вовсе непостижимо.

Проза

Наталья Колмогорова

Родилась в 1963 году в Куйбышевской области (станция Клявлино). В шесть лет написала первое стихотворение, посвященное маме. После окончания Куйбышевского педагогического училища вернулась в родное село. Запоем читала Блока, Есенина, Цветаеву, Ахматову… Вновь за перо взялась уже в зрелом возрасте, когда исполнилось пятьдесят

В репертуаре автора есть и детская, и взрослая лирика, а также произведения в жанре «Проза».

Член Союза профессиональных литераторов (г. Самара).

На стихи Натальи Колмогоровой написано несколько песен.

Лёнчик

Публикация в рампах совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

1

Лёнчик держится за широкую бабкину юбку и старается не отставать.

Сколько помнит, бабка всегда надевает одно и то же: длинная, почти до щиколоток, кринолиновая юбка; темный платок и белая, в цветочек, кофта.

Даже в жару бабка носит шерстяные носки с калошами.

– Артрит, окаянный, – вздыхает бабка Домна.

Кто такой «артрит», бабка не уточняет.

Лёнчик крепко держится за подол, чтобы не отстать.

Баба Домна, словно огромная баржа, плывет по привокзальной площади, взяв на буксир тощего полусонного мальчишку.

Если бы не авоськи в ее руках, Лёнька вложил бы в пухлую бабкину руку свою прохладную ладонь.

Он явственно чувствует аромат, доносящийся из бабкиной авоськи, – тот, словно дразня мальчишку, специально сочится сквозь крупные ячейки.

И Лёнька незаметно сглатывает слюну.

– Пирожки… горячие пирожки… с капустой, с картошкой, с ливером, – низким глубоким голосом зазывает Домна покупателей.

– Почем пирожки?

– С картошкой – три копейки, с яйцом и луком – по пять, с ливером – четыре.

– Один с ливером, один – с картошкой…

Лёнчик переминается с ноги на ногу и терпеливо ждет своей очереди.

– Накось, милай, позавтракай!

Обернув горячий пирожок газетой, баба Домна протягивает внуку пирожок.

Лёнчик надкусывает хрустящую корочку и жмурится от удовольствия…

* * *

– Внимание, внимание! Граждане провожающие! Поезд номер… отправляется с третьего пути. Провожающих просим покинуть вагоны…

Пока бабка переговаривается с соседкой-товаркой, Лёнчик ковыряет в носу.

А после, найдя подходящий камешек, чертит на асфальте печатные буквы. Лёнчику почти пять лет, и он знает буквы наизусть.

Азбуке Лёнчика научил отец.

Не так давно батька устроился на работу – путевым обходчиком. Ему выдали специальную одежду, инструмент и даже сигнальный рожок!

Сегодня отец на смене, и оставить Лёнчика дома не с кем.

– Мамка с небушка на тебя глядит и радуется. – Бабка Домна гладит внука по голове.

Волосы у Лёнчика мягкие, светлые – как у мамки.

Мамку Лёнчик почти не помнит, а бабка говорит, что «Бог ее к рукам прибрал».

Лёнчик задирает голову вверх и среди легких облаков пытается разглядеть если не мамку, то хотя бы ангела…

* * *

Несмотря на раннее утро, нещадное крымское солнце жарит вовсю. Лёнька оглядывается по сторонам – тут все знакомо до мелочей! Беленый известью железнодорожный вокзал, кусты жасмина и акации, пестрая толпа убывающих и прибывающих.

– На-ко копеечку, сходи за квасом. – Бабка кладет три копейки внуку в ладонь.

Лёнчик ковыляет к бочке с надписью «Квас».

Тетенька в белом халате наливает напиток до самых краев, с пенкой.

– Пей, Лёнчик!

Лёньке здесь нравится: можно смотреть на проходящие поезда, можно кормить прожорливых голубей, а можно подбежать к какой-нибудь незнакомой, вновь прибывшей девочке, и показать язык. А потом убежать и спрятаться – дескать, поймай!

Иногда попадались девочки как девочки – или язык в ответ покажут, или побегут догонять.

А некоторые – ужас! – спрячутся за мамку и таращат глупые глазищи. Недотепы!

Рядом с Лёнькой, заслонив солнце, вдруг вырастает долговязая фигура милиционера Потапова.

Лёнчик знает наперед: милиционер Потапов покинул свой душный кабинет ненадолго, чтобы, обойдя по периметру привокзальную площадь, создать видимость работы. А потом вновь спрятаться в темное душное помещение.

Так или иначе, преступников в округе – раз-два и обчелся. Это пьяница и попрошайка Чека, а еще тетка непонятной, но веселой наружности по имени Циля. Циля всегда под хмельком, к тому же остра на язык. Да, «трудная» у Потапова работа!

Обнаружив где-нибудь в кустах пьяного спящего Чеку и сведя густые брови на переносице, Потапов цедит сквозь зубы:

– А ну, пшел вон, гнида! Порядок мне тут не порть.

Чека в ответ оскалит крупные желтые зубы:

– Что, гражданин милиционер, выслуживаешься?

– Пшел вон, я сказал!

Чека поскребет грязными пальцами небритый подбородок:

– Ладно, Потапыч, ухожу. Аривидерчи, так сказать.

Дядька Чека страшен, как черт: лицо изуродовано шрамами, а одна рука – культяпая.

– Баба, а почему у Чеки руки наполовину нету?

– На войне потерял. Граната, говорят, в руке взорвалась.

– Ба, а он за наших воевал или за немцев?

– А як же шь! Конечно, за наших.

Лёнчик пытается представить Чеку в форме советского солдата, но у него ничего не получается.

Однажды Лёнчик услыхал, как баба Домна говорила соседке, торгующей семечками:

– Хороший раньше Чека мужик был, правильный. А война вон как хребет переломила.

– Значит, хребет слабый был, – отвечала товарка.

– Ить, легко говорить, когда сам не испытал! На тебя бы посмотреть, когда всех близких схоронишь. Не дай-то Бог!

– Так у Степки Гришковца тоже всех поубивали – и ничего. Степка какой был, такой вроде и остался.

– Не сравнивай, Груня. Одни от горя будто костенеют, в кусок мрамора превращаются, а другие – всю жизнь плачут, а слезы водкой запивают.

– И правда твоя, Домна – разные мы все, человеки-то…

Бабка поворачивается к Лёньке и говорит, что до прибытия следующего поезда – почти час, поэтому внучек может идти погулять. Как будто Лёнька не знает! Он запомнил расписание поездов каким-то своим, внутренним чувством.

Лёнчик отправляется к киоску «Вино-воды» – обычно оттуда начинает свой день сухая и тонкая, как жердь, неунывающая Циля. Чем она нравится Лёнчику, объяснить он и сам не может.

Циля работает посудомойкой в привокзальном кафе. Ее давно бы выгнали с работы за постоянные попойки, но держат за веселый, легкий нрав и ответственность в работе.

Дымя беломориной, Циля не брезгует заглянуть в мусорный бак и выудить оттуда пустые бутылки, чтобы при случае сдать в ларек «Прием стеклотары»…

Лёнчик пересекает привокзальную площадь, заглядывает в кафе, минует небольшой сквер – Цили нигде не видно.

Циля добрая!

После покупки вина и папирос, если остаются деньги, она покупает Лёнчику петушка на палочке.

Лёнчик сначала смотрит на солнце сквозь леденец и любуется игрой света и только потом наслаждается вкусом.

Иногда Циля грустно смотрит на Лёньку и вздыхает:

– И у меня сыночек был, а теперь вот нету.

И Лёнька видит, как по лицу Цили бегут, не останавливаясь, пьяные слёзы…

2

Однажды, завидев Цилю, бабка Домна крикнула вслед:

– Рядом с моим сыном чтоб не шорохалась!

Циля в ответ засмеялась, кокетливо откинула со лба вьющийся локон:

– Задаром не нужон!

А как-то раз Лёнчик не спал и слышал, как бабка выговаривает отцу:

– Мыкола, тебе баб, что ли, мало? Люди талдычут, с Цилей тебя видали вечор.

– Нехай брешут!

Бабка, видать, не на шутку осерчала и ка-ак жахнет кулаком по столу:

– Гляди, ирод! Не позорь мать, охламон стоеросовый!

– А вы не стращайте, мамо! Вырос я давно, годов двадцать тому назад.

Бабка горько качает головой, вздыхает, но усугублять ситуацию не смеет.

Лёнчик обошел окрестности вдоль и поперек – Цили нигде не было видно. Он уже собрался было уходить, как вдруг среди густых зарослей акации увидел рыжий Цилин башмак. Башмак давным-давно просил каши, но менять старую обувь на новую Циля почему-то не спешила. Лёнчик раздвинул кусты, подошел поближе и замер от увиденной картины: на выжженной солнцем траве, раскинув руки, точно раненая птица, лежала Циля. Черный локон, насквозь пропитавшись бурой кровью, намертво прилип к правому виску. Проглотив рвущийся из горла крик, Лёнчик припустил в сторону вокзала…

Бабка Домна в это время, завернув очередной пирожок в газету, протягивала его покупателю:

– Кушайте на здоровье!

Торговля шла бойко, и Лёнчик не захотел путаться у бабушки под ногами.

Он сделал было шаг в сторону здания вокзала, где над дверью красовалась табличка «Милиция», но потом передумал и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, побежал искать Чеку. Лёнька нашел его сидящим по-турецки в тени раскидистого ореха. Перед попрошайкой на земле лежал видавший виды картуз. Картуз пока еще был пустым, но это ненадолго: какой-нибудь сердобольный прохожий обязательно опустит туда пару монет.

Голова Чеки безвольно свисала на грудь – видимо, он спал.

– Дяденька! – позвал Лёнька. – Эй!

Чека и ухом не повел.

Лёнька подошел поближе и тронул спящего за плечо.

– Дяденька Чека, вставайте!

– А-а, Лёнчик! Чего тебе?

– Там, в кустах, Циля мертвая лежит.

– Ты чего мелешь, дурачок?

– Ей-богу! – Лёнька чуть не заплакал от того, что ему не верят.

– А ну, веди до Цили…

Над Цилей уже кружились жирные привокзальные мухи.

Чека наклонился над женщиной, приложил ухо к ее худой груди:

– Слава богу, дышит… Беги скорее до бабки!

Лёнчик будто только этого и ждал – сорвался с места, словно скорый поезд.

– Баба, баба, – зашептал он в ухо бабе Домне.

– Пирожки, горячие пирожки… Чего тебе, Лёнька?

– Ба, там Цилю убили.

– Ой… Окстись! Как убили?

Бабка выронила из рук пирожок и уставилась на Лёнчика.

– Фи-и! – возмутилась солидная дама, которой предназначался пирожок.

Бабка подняла оброненный товар, машинально вложила даме в руку:

– Я быстро, одна нога тут, другая – там!

Домна схватила внука за руку:

– А ну, геть до Цили!..

* * *

Лёнчик только однажды в жизни почувствовал присутствие смерти – это было тогда, когда хоронили мамку.

Сколько он ни пытался, но вспомнить похороны не мог. Только ощущение чего-то непостижимого, неуловимого, а потому и страшного навсегда въелось в детскую душу. После похорон бабка Домна чаще, чем прежде, сажала Лёнчика к себе на колени и целовала, целовала, целовала… Лёнька соскальзывал с бабкиных колен и падал в подол широкой юбки. Баба Домна двигала ногами туда-сюда, и казалось, будто Лёнька качается в люльке…

– Божечки мои! – причитала бабка над Цилей. – Кто ж тебя так, девонька?

– Да не причитай ты так – живая она, – успокоил бабку Чека отрезвевшим голосом.

– Так чего ты стоишь остолопом? Беги за помочью…

И Чека, словно послушный мальчишка, побежал звать на помощь…

– Так-так, – важно произнес Потапов, вытирая кипенно-белым платком бегущий по лицу пот.

– Что видели, граждане-товарищи, что знаете? Так-так, будем составлять протокол…

Чека, ссутулившись, сидел напротив лейтенанта и разглядывал свою грязную, покрытую рыжими волосами руку.

Бабка Домна, сложив могучие руки на груди, отрешенно глядела в открытое окно.

Лёнька сидел на самом краешке табурета, и со стороны казалось, что еще чуть-чуть – и он вылетит в окно, точно испуганный воробышек.

– Шо молчим, граждане-тунеядцы? – обратился Потапов к Чеке.

Чека оскалился желтыми зубами:

– Я все сказал, гражданин начальник, и добавить мне больше нечего.

– Сознавайся, гнида – твоих рук дело? – прищурился Потапов. – Чего не поделили с Цилей? Вина не хватило? А может, не дала?

Потапов грязно рассмеялся.

– Не шейте дело, гражданин Потапов, – сверкнул глазами Чека. – Я ведь гордый, могу и обидеться. А кулак у меня тяжелый… Мы с Цилей – друзья закадычные, сам знаешь, на кой мне ее обижать?

– Ты мне тут не дур куй!

Потапов зыркнул глазами на Лёнчика:

– Детям на допросе находиться не положено. А ну, брысь за дверь!

И вновь промокнул лоб белым платком…

Лёнчик вопросительно взглянул на бабушку, не зная, на что решиться.

Бабка Домна покраснела всем лицом и крикнула зычным басом на весь кабинет:

– Цыц, сучья твоя душонка!

От ее крика жалобно звякнули граненые стаканы, стоявшие на столе.

Домна легко оторвала от табурета свои сто пятьдесят килограмм и, скрутив дулю, подлетела к Потапову:

– А вот это ты видал, аспид поганый?

Потапов от неожиданности отпрянул, но быстро совладал с собою:

– Вы что себе позволяете, Домна Галактионовна?!

Лёнчик впервые в жизни видел бабушку, охваченную таким порывом ярости. От страха он втянул голову в плечи и постарался стать совсем-совсем неприметным.

– Шо, гнида? Раскрываемости захотел? Премию от начальства захотел? Получай раскрываемость!

Домна схватила лежащие на столе папки с бумагами и швырнула в красное от злости лицо милиционера…

– Уважаемые пассажиры! Поезд… прибывает на первый путь. Нумерация вагонов – с головы поезда… Будьте осторожны!

3

Лёнчик, насупившись, лежит на кровати и ковыряет ногтем известь на стене. Известь осыпается белой мукой, обнажая старые слои побелки.

Лёнчик прекрасно знает, что ему сильно попадет от бабушки, но ничего с собой поделать не может.

Рядом, за цветастой занавеской, буквально в двух шагах, третий день лежит Циля. Голова ее перебинтована, и смуглая кожа резко контрастирует с белоснежными бинтами.

Циля сутки напролет спит, а если, случается, не спит, то смотрит на окружающих удивленными глазами и при этом глупо улыбается.

Накануне появления Цили в доме Лёнчик слышал, как отец и бабушка сильно повздорили.

– Конечно, ребенку нужна мать! Только не такая, как Циля!

– Шо вы про нее знаете, мамо?

– Не знаю и знать не хочу!

– Циля – еврейка, так шо? Она с Киева, во время эвакуации мужа потеряла и сына. Голодала, тиф перенесла… Выжила!

– Помогли человеку, чем могли, – и будя! Нехай теперь сама, как може… Ищи себе другую бабу!

– Эх, мамо, – горько вздыхает отец, – думал я, любите вы меня, уважаете…

Домна долго-долго молчит, а после, словно взвешивая каждое слово, спрашивает:

– И шо… шибко Циля нравицца?

– Шибко! – горячо говорит отец.

Да, батька у Лёньки – весь в мать, такой же упрямый, с характером!

Хоть и ростом невысок, зато широкоплеч, а руки у него – золотые.

Лёнчик слышит, как бабка всхлипывает, потом говорит отцу:

– Гляди мне! Лёньку, кровиночку мою, в обиду не дам!

И у Лёньки по щеке сбегает скупая мужская слеза…

Лёнчик лежит с закрытыми глазами и притворяется спящим. Он слышит, как сердито шкварчит масло на сковороде, как закипает на плите чайник, как о стекло бьется муха…

Бабушка Домна, не скрывая плохого настроения, гремит на кухне посудой. Лёнька знает наверняка причину плохого бабушкиного настроения, и причину эту зовут «Циля».

Циля за эти дни похудела так, что напоминает узницу концентрационного лагеря. Кажется, дунь на нее крымский ветер – и улетит Циля на небушко, вслед за Лёнькиной мамкой… И все-таки, несмотря ни на что, она идет на поправку!

Лёнчик, отодвинув занавеску, осторожно выглядывает в окно, наблюдая, как Циля идет в сад. Циля садится на скамью подле винограда и закуривает папиросу. Тонкие длинные пальцы ее дрожат, а кашель не дает вдохнуть полной грудью. Циля комкает в руках папиросу и бросает в рыжую сухую траву.

Кажется, Лёнька понимает, почему Циля не хочет оставаться в доме: рядом с бабкой Домной Циле некомфортно.

С Лёнчиком Циля тоже говорит мало и лишь по острой нужде:

– Принеси водички… кушать хоцца…

Где-то совсем рядом бродит осень, и Лёнчик чувствует ее необратимое приближение.

Бабушка варит компоты из яблок и айвы, солит помидоры на зиму.

Однажды Лёнчик заметил, как Циля что-то прячет под подушкой. Выбрав момент, когда женщины не было в комнате, он нашел то, что искал, – пожелтевшую от времени и потрескавшуюся на углах старую фотографию. Лёнька присмотрелся: с фотоснимка на него пристально смотрел незнакомый мужчина. Рядом, притулившись, сидел мальчишка. Малыша за руку держала молодая женщина с копной черных вьющихся волос. Лёнчик с трудом узнал в женщине Цилю – так сильно она изменилась. Была Циля и моложе прежней, и красивее…

– А ну, поклади, где взял!

Лёнчик вздрогнул и обернулся – прислонившись к косяку, в дверях стояла Циля…

Потом Лёнчик так и не смог объяснить самому себе, почему поступил так, а не иначе. Мальчишка бросил фотографию Циле в лицо и, прокричав «дура», выскочил вон. Он и сам не мог понять, что с ним такое случилось. В эту минуту он ненавидел и отца, и Цилю, и себя, и даже… бабушку.

Лёнька плакал так безутешно, как не плакал никогда в жизни, даже на похоронах мамки. Он чувствовал себя чужим и никому не нужным ни в этом доме, ни в этом саду… Охватив колени руками и вздрагивая худым телом, Лёнчик с головой погрузился в собственное горе.

Будто дуновение легкого ветерка коснулось Лёнькиных волос – он замер, прислушиваясь… Тонкие нежные пальцы, перебирая мягкие пряди волос, приятно щекотали Лёнькину макушку. А теперь эти пальцы легко спустились вниз, по тонкой Лёнькиной шее, пробежали по спине между лопатками, точно капли летнего дождя – по стеклу. Лёнька боялся пошевелиться и не смел поднять головы. Близко-близко от своего лица он ощутил знакомый горьковатый запах табака. Лёнька задохнулся…

Вдруг неведомая сила бросила его в объятия той, что была рядом. Он обвил руками Цилю за шею и всем трясущимся тельцем прижался к ее груди. Циля, обняв Лёньку, закачалась так, будто хотела убаюкать. Женщина тихо приговаривала:

– Тшш, все хорошо, мальчик мой, все хорошо…

И тогда Лёнчик наконец осмелился поднять на Цилю глаза: женщина плакала, но взгляд ее был светел…

– Не забирай у меня Лёньку, слышишь? Сына ты уже забрала.

Лёнька слышал, как бабка шмыгает носом и громко сморкается.

– Ну шо вы такое говорите, Домна Галактионовна!

Циля старалась подобрать нужные слова, но не находила. Хлопнув дверью, она, раздосадованная, уходила в сад…

4

По улице, переваливаясь, словно утка, шла бабка Домна, за ней – Лёнчик. Замыкала процессию Циля. До прибытия поезда оставалось пятнадцать-двадцать минут, поэтому нужно было торопиться.

– Шибче поспешайте! – торопила Домна.

– Циля, можно с вами немного побалакать?

К Циле подступил незнакомый прыщавый мужичок.

Лёнька заметил, как побледнела Циля, как проступила испарина на ее высоком, обрамленном черными волосами лбу.

Бабушка Домна обернулась и недовольно пробурчала:

– Чего от Цили надо, соколик?

Мужичок заулыбался, ощупав цепким взглядом и ту и другую. Во рту незнакомца блеснула золотая фикса.

– Не бойтесь, мамаша, пару слов – и все дела! Вашу цыпу отпустим на все четыре стороны.

Домна, развернув тело-баржу, сделала шаг в сторону прыщавого:

– Таки шо вы хотели перетереть с чужой жинкой?.. Циля, ты знаешь этого мелкого паскудника?

В лице Цили – ни кровинки.

– Всего-то на два слова, тет-а-тет, – не унимался мужичок.

– Я твои «теты-атеты» знаешь где видала?.. Во где!

Бабка Домна сложила фигу, «снялась с якоря» и пошла на мужика с таким видом, словно дрессировщица – в клетку с тигром.

– Да пошла ты, карга старая. – Мужичок смачно сплюнул под ноги…

Лёнчик вначале ничего не понял – слишком быстро все случилось. Мальчишка услышал звонкий короткий щелчок. Такой Лёнька слышит почти каждый день, когда сосед, пощелкивая кнутом, выгоняет корову Зорьку на пастбище.

Лёнька увидел, как прыщавый схватился за ухо и гадко выругался:

– Ах ты, старая ведьма!

А потом что было силы ударил бабушку Домну кулаком в грудь. Домна охнула, схватилась за сердце и покачнулась, еле удержавшись на ногах.

– Ба-ба-а! – заорал Лёнька и повис на руке, занесенной для следующего удара…

Мужика чуть не забили насмерть: Циля вцепилась в жидкую шевелюру прыщавого, Домна скрутила руки так, что послышался хруст суставов.

Вокруг собралась толпа, кто-то истошно кричал:

– Милиция! Милиция!

Лёнька вдруг сразу как-то устал и опустился на грязный асфальт. Вокруг него, источая ароматы, валялись пирожки – с капустой, с картошкой… Лёнька подобрал лежащий рядом пирожок, сжал в кулачке и горько заплакал.

– Где болит, мальчик?

– Где милиция?

– Где этот чертов Потапов?

И никто не догадался, что плачет Лёнька не от боли, а от того, что не смог защитить бабушку и спасти ее вкусные пирожки…

* * *

– Мамо, может, куриного бульону хотите? – Циля в десятый раз спрашивает об этом свекровь.

Домна второй день лежит среди высоких взбитых подушек и встает только по нужде.

Потапов, не дождавшись приглашения, сам явился в гости. Не снимая грязной обуви, он бесцеремонно ступил на разноцветный самотканый половичок, лежащий у порога. Лейтенант, не скрывая любопытства, обвел глазами комнату:

– Так-так, пристроилась, значит… к хорошим людям – под крылышко?

Потапов нехорошо улыбнулся. Циля выдержала его наглый и цепкий взгляд.

– Никшни, Потапов! – крикнула из-за занавески Домна. – Не смей забижать Цилю!

Потапов недовольно крякнул и опустился на табурет:

– Давай, Циля, рассказывай, что ты видела в тот день, а вернее – ночью.

Циля молчала.

– Хорошо, я тебе помогу… Ты видела кражу гастронома – ведь так?

Циля недоверчиво кивнула.

– Вот за это тебя как свидетеля и хотели убить, – удовлетворенно, будто и сам об этом давно мечтал, сказал Потапов.

Циля вдруг заметно занервничала:

– Гражданин Потапов… товарищ дорогой, их нашли? Всех нашли?

– Нашли бандитов, в городскую тюрьму вчера отправили.

– Слава тебе, господи, – подала голос Домна.

– Скажите, а Чека жив ли?

– Шо, старая любовь не ржавеет? – подмигнул Потапов и засмеялся.

Женщина как-то неумеючи размахнулась и ударила Потапова по щеке.

Лёнчик зажмурился от страха…

Потапов вдруг сник, достал платок:

– На самой окраине нашли вашего Чеку. Мертвым. Пять ножевых ранений.

– Как же так?.. Нет-нет… Как же так? – залепетала Циля.

Потапов впервые по-доброму взглянул на женщину:

– Может, побоялись, что он видел… Может, Чека и сам на след напал. Не знаю…

– Царствие небесное, – вздохнула Домна. – Жалко как – хороший был мужик.

– Повезло тебе, Циля Иосифовна, что в живых осталась: видно, спугнул кто-то… Так что надолго не прощаюсь – придется давать показания.

И Потапов ушел, а на столе остался лежать забытый им кипенно-белый носовой платок…

* * *

Вот она, окраина города! Где-то здесь нашел свое последнее пристанище Чека, а по паспорту – Иван Петрович Черкасов. Бурьян да крапива, дикая алыча и терн… Лёнчик кладет в рот несколько черных ягод и морщится, кисло – до горечи!

– Мамо, – цепляется Лёнька к Циле, – а когда мы поедем на море?

– Скоро, сыночек, скоро…

– В отпуск уйду – и поедем, – обещает Микола и обнимает жену за плечи.

– А я хочу, чтобы сестренка родилась! – набравшись храбрости, кричит Лёнчик в лицо матери и бежит в сторону дома.

Босые ноги его поднимают с грунтовой дороги легкое облачко пыли… Там, дома, Лёньку ждет бабушка, новая книга со сказками и вкусные бабушкины пирожки.

Со стороны вокзала, навстречу Лёньке, летит южный горячий ветер, донося знакомые с детства слова:

– Граждане… жиры! Поезд… осторожны… счастливого… пути.

Доброго тебе пути, Лёнька!

Полина Щербан

Родилась в 1991 году в Республике Казахстан. По специальности преподаватель иностранных языков и культур. Со школы работала внештатным корреспондентом в городских и региональных СМИ, вела авторскую колонку в газете «Челябинский рабочий». Участница региональных и итоговых «Мастерских – молодым писателям» от Ассоциации союзов писателей и издателей России (2022, 2023).

Финалист «Национальной премии молодых писателей» (2020), полуфиналист конкурса «Новая детская книга» (2022). Один из победителей конкурса «Твист» от издательства «Астрель-СПб» (2023). Живет в Челябинске.

Три дела джентльмена с улицы Роз

(«Настольное преступление», «Однажды в темной-темной библиотеке», «Мутно-зеленое дело»)

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Настольное преступление

Глава 1, в которой появляется усатый незнакомец

– Она разве должна так мигать? – спросила Розовая Ручка и покачала пучком из сиреневых и серебристых перьев. – Может, Сосиска ей провод перегрызла?

Такса по имени Сосиска, шустрая и вездесущая, действительно грызла все, что оказывалось на полу, отчего в квартире у Солнцевых в пределах ее роста всегда был идеальный порядок.

– Высота Сосиски – двадцать пять сантиметров и три миллиметра, она до провода не достает, – ответила, не глядя на нее, Линейка. – А вот ты мне мешаешь работать. Сделай-ка пару отрезков в сторону. – И, подвинув Ручку, продолжила замерять фигуры на изрисованном папой Лизы тетрадном листе.

Старый потрепанный Томик историй про Малыша и Карлсона аккуратно спустился с полки-надстройки – она стояла прямо на Лизином письменном столе и представляла собой три этажа из аккуратных квадратов, таких же белых, как сам стол и выдвижной ящик под ним. Том медленно зашаркал в сторону колонки, и при каждом движении скотч, которым был несколько раз проклеен его корешок, тихо шуршал.

– Кто эту молодежь поймет, – несколько раз пожал плечами он. – Вот во времена моей молодости совсем все было по-другому. Помню, когда у мамы Лизы появился фильмоскоп…

– Да уже сто раз слышали, – оборвал его Красный Фломастер. – Что с колонкой-то? Она, похоже, того.

В подтверждение его слов умная колонка снова вспыхнула и тут же погасла.

– Вывод один – не такая уж она и умная, – усмехнулся Учебник по Литературному Чтению за второй класс, который до появления на столе колонки считался здесь самым умным.

Официально он жил с другими школьными книгами на верхнем третьем квадрате полки, но в последнее время мама заставляла Лизу читать каждый день вслух и тренироваться для проверки техники чтения в школе. Поэтому Учебник практически все время проводил внизу на столешнице.

– Завидуй молча, – кинул Красный Фломастер.

– Это я, учебник, рекомендованный Министерством образования и науки Российской Федерации! Завидую какой-то колонке? – прогремел Учебник.

Зеленый Фломастер поднял колпачок из позы «собака мордой вниз», с которой он обычно начинал утренние занятия йогой, и протянул:

– Давайте лучше успокоимся.

Но Учебник уже двинулся в сторону обидчика.

Розовая Ручка взвизгнула и затрясла перьями, Томик «Малыша и Карлсона» отступил назад. В этот момент колонка снова вспыхнула и произнесла:

– Ошиб… ошибка… неизвестная… ошиб…

На рабочем столе воцарилась тишина. Даже Линейка отвлеклась от своей работы:

– Зигзаги-конусы! – нахмурилась она. – Это еще что значит?

– Все очень просто, дорогие друзья, – раздалось вдруг из-за настольной лампы. – Мы с вами имеем дело со злым умыслом.

Все повернулись на голос и уставились на незнакомца. На синей обложке небольшого тома красовалась загадочная надпись «Джентльмен с улицы Роз», а ниже были эти самые кусты роз нарисованы – они слегка загибались вправо и влево в форме пышных усов. От незнакомца пахло свежей типографской краской и новой бумагой, между страницами краснела тонкая атласная ленточка-закладка.

– А вы, простите, кто будете? – нарушил молчание Учебник по Литературному Чтению.

– Мое имя – детектив Маркюль Вуаро! Гроза преступного мира, главный…

– Да, поняли, поняли уже, – перебил Красный Фломастер. – Мама Лизы купила его в книжном и оставила на столе.

– Вы что-то говорили про преступника, – напомнил старый Томик.

Детектив несколькими быстрыми шагами пересек стол и указал на кнопку включения колонки.

– Видите это?

Жители стола переглянулись.

– Под кнопкой застрял инородный предмет. Моя интуиция подсказывает, что это неспроста! – Детектив поднял вверх указательный палец. – Кто-то умышленно вывел колонку из строя.

– Ну и что с того? – подал голос старый Томик. – К чему весь шум? Что нам до куска пластмассы?

– Порча имущества – тоже преступление, – возмутился Маркюль Вуаро.

Он встал в гордую позу и слегка усмехнулся, как всегда делал персонаж его книги, а затем с чувством произнес его коронную фразу:

– И я даю вам свое слово – преступник не уйдет от правосудия!

Глава 2, в которой помогают шагнуть навстречу опасности

Детектив скрестил руки на груди и посмотрел на остальные предметы.

– Итак, что мы имеем?

Он прошел по белой столешнице в сторону принтера, затем вернулся обратно, обогнув гору разноцветных обрезков.

– Орудием преступления наверняка послужил пистолет.

– Какой пистолет? – испугалась Розовая Ручка.

– Пистолет, как в моей истории!

– Это точно был не пистолет, – констатировал Учебник по Литературному Чтению.

Маркюль Вуаро задумался на секунду, а потом воскликнул:

– Тогда отравленный кинжал!

– Очень маловероятно, – снова отозвался Учебник.

– Что ж. – Детектив наконец подошел к колонке. – Ага! Орудие преступления – это тонкий светлый предмет под кнопкой включения! Предмет, похожий на…

– На бумагу, – сказал Красный Фломастер.

– Совершенно точно, на бумагу! – обрадовался детектив. – Я так и думал! Итак, бумага. Наверняка отравленная!

– Не смешите мои деления, – на секунду оторвалась от работы Линейка. – У нас тут нечем травить.

Детектив остановился и задумался.

– Что ж. Тогда просто бумага. И из этого следует…

Он замолчал и стал накручивать на палец свою красную закладку-ленточку.

– Что преступником может быть кто угодно, – закончил за него Учебник по Литературному Чтению. – Потому что Лиза с завидным постоянством оставляет на столе обрезки бумаги и черновики. Вот, полюбуйтесь.

Он указал на разноцветную горку.

– Это она вчера делала аппликацию для школы.

– Хм, да… Это верно, верно, – протянул Маркюль. – Тогда будем искать, у кого имелся мотив! – вспомнил он. – Мотив – это ключ к загадке!

– Кто-кто? – скривился Красный Фломастер.

– Не кто, а что, – закатил глаза Учебник по Литературному Чтению. – Это значит, кому колонка могла помешать.

Розовая Ручка, поблескивая стразами на тонких боках, сделала шаг вперед.

– Никто не желал ей зла, – захлопала она своими длинными ресницами. – Мы здесь живем очень дружно.

– Снимите розовые очки, – усмехнулся Учебник. – Колонку все терпеть не могут!

– Какие очки? – почесал колпачок Красный Фломастер, а Учебник продолжил:

– Вот ты, Ручка. Завидуешь, что колонка умеет менять цвета, а ты пишешь только розовым.

Ручка опустила глаза.

– Или фломастеры. Лиза за последнюю неделю ни разу не села рисовать.

– Ты на что намекаешь? – вскинулся Красный Фломастер, а Зеленый тут же возразил:

– Не надо ссориться, не нужно настраиваться на негатив.

– А что, фломастеры, – вспомнил Красный. – Почему все забыли про Линейку? Колонка ей работать мешала.

Жители стола как один уставились на Линейку, которая, не обращая внимания на споры, продолжала делать замеры, лишь изредка останавливаясь и подсчитывая что-то в уме.

– Мадемуазель Линейка, – обратился к ней детектив. – У нас есть основания полагать, что вы – преступница!

Линейка подняла на него взгляд и вздохнула:

– А мне, знаете ли, параллельно. У меня на всякие там колонки нет ни сантиметра времени. Мы с Простым Карандашом уже неделю работаем от зари до зари, от периметра до окружности – делаем для папы Лизы чертежи. А сегодня утром, стоило мне прилечь, Карандаш исчез, и теперь я не успею все сделать вовремя!

– Знаете что, – вдруг подала голос Ручка.

Она стояла рядом с колонкой и разглядывала торчавший из-под кнопки обрывок.

– А там ведь что-то написано…

Фломастеры, Учебник и Маркюль тут же окружили колонку.

– Это верно, – кивнул Учебник. – Похоже на букву «зэ» или «тройку».

– А вдруг это… – затряслась Ручка и покачнулась.

– Тот, у кого много бумаг с цифрами и буквами, – закончил за нее Учебник, понизив голос.

– Назовите имя негодяя, и я тут же призову его к ответственности! – воскликнул детектив, но на него зашикали со всех сторон.

Даже дерзкий Красный Фломастер с опаской посмотрел куда-то вниз и сказал тихо:

– С ним надо быть начеку. Настоящий псих.

Маркюль Вуаро нахмурился и обвел окружающих взглядом.

– Видите ли, – вздохнул Учебник. – Раньше Канцелярский Нож во всем помогал папе Лизы. Он и из картона вырезал, и из пленки специальной клеящей… Вся работа была на нем. А потом у папы Лизы появился специальный принтер.

– Он и со мной-то чертит теперь только наброски, – вставила Линейка. – По старой привычке. Остальное – на компьютере.

– И Канцелярский Нож так и не смог пережить этот удар, – сказал Томик «Малыша и Карлсона», который до этого молча наблюдал за происходящим. – Сказал, что его предали, и ушел. Это, знаете ли, очень непросто – найти свое место в мире, который постоянно спешит вперед.

– От него что угодно можно ожидать, – тихо сказала Розовая Ручка. – Но вы-то с ним поговорите.

Все уставились на Маркюля Вуаро.

– Я? – опешил детектив.

– Точно! – воскликнул Красный Фломастер. – Это по-любому Канцелярский Нож! Уж вы-то ему зададите жару.

Жители письменного стола одобрительно зашумели.

– Конечно, – неуверенно ответил детектив. – Давайте его позовем.

– Позовем? – усмехнулся Красный Фломастер. – Да его уже больше года никто не видел.

– Но вы не переживайте, – сказала Розовая Ручка. – Мы знаем, где он живет. Вам только нужно спуститься в Темный ящик.

– Темный ящик? – округлил глаза Маркюль.

Жители стола подвели детектива к краю, затем Линейка свесилась вниз и схватилась за выпирающую ручку. Учебник по Литературному Чтению и Красный Фломастер дружно подтолкнули ее, но выдвижной ящик не поддался. Тогда подналегли остальные, и ящик стола наконец отъехал на несколько сантиментов.

– Вам туда. – Старый Томик указал на темную мрачную щель.

Маркюль неуверенно заглянул внутрь.

– Настраивайтесь на позитив, посылайте ему лучики добра! – подбодрил его Зеленый Фломастер.

Детектив снова посмотрел вниз и в нерешительности занес ногу над краем столешницы. В этот момент несколько пар рук помогли ему бесстрашно шагнуть навстречу опасности.

Глава 3, в которой появляется тот. кто «способен на все»

Ящик оказался глубже, чем казалось снаружи, и Маркюль пролетел расстояние почти в два своих роста, прежде чем приземлился на что-то пружинистое и скользкое. Он посмотрел под ноги – в подложке от бумаги для принтера лежали разноцветные обрезки пленки-самоклейки. Треугольники, кружочки, буквы… В небольшом серебряном квадрате детектив увидел косое отражение своего испуганного лица.

Маркюль отклеил от ноги красный ромб и с опаской посмотрел вглубь ящика. Там было темно, в беспорядке лежали старые чертежи вперемешку с набросками и кусками картона. На большинстве листов были буквы и цифры, так что любой из них мог быть использован как орудие преступления. Повторяя себе, что он – представитель закона и ему нечего бояться, Маркюль осмотрел ближние из бумаг и, к своему облегчению, не нашел ни одной подходящей.

Сделав пару шагов, детектив наткнулся на циркуль и старый, затвердевший от времени ластик. Он попытался растолкать их и спросить, где найти Канцелярский Нож, но они спали так крепко, что даже не пошевелились во сне, – значит, рука человека не касалась их уже очень давно, возможно, несколько лет.

– Мсье Канцелярский Нож, – позвал детектив, и его голос зазвучал неестественно высоко, будто он собрался распеться.

Раздвигая бумаги, Маркюль стал медленно пробираться вглубь ящика. Вдруг он явно ощутил на себе чей-то взгляд. Том попытался повернуться, но в этот момент тонкое лезвие коснулось его обложки.

– Стой. Где. Стоишь. – За спиной у детектива раздался холодный, как металл, голос, от которого у Маркюля по страницам пробежал мороз.

– Я всего лишь…

– Молчать, – отрезал Канцелярский Нож. – Один лишний звук – и от тебя останутся жалкие клочки.

Маркюль зажмурился и притих, Канцелярский Нож тоже не говорил ни слова. Так они простояли несколько минут, пока Нож наконец не подал голос:

– Я знаю, о чем ты думаешь. Но я не трогал колонку. И поэтому я сейчас медленно уберу лезвие, и мы поболтаем.

За спиной у детектива раздался щелчок, затем еще три один за другим.

– Иди вперед, только без резких движений.

Когда Маркюль прошел больше половины ящика и сделалось совсем темно, сбоку от него вдруг включился свет – он шел от маленького беспроводного ночника-уточки. В этой части ящика вместо бумаг лежали одна на другой объемные фигуры из картона и самоклеящейся пленки: домики с детально выполненными окошками и дверьми, многоугольники, буквы, мебель.

– Впечатляет? – спросил Канцелярский Нож.

Он вышел вперед, и детектив наконец смог разглядеть того, кто, по словам обитателей, стола, «был способен на все». Нож был ростом ниже, чем детектив, с прочным корпусом из яркого желтого пластика. Но, несмотря на жизнерадостный цвет нового знакомого, Маркюль еще явственнее почувствовал, что с ним лучше не связываться: сверкнувшее идеально острое лезвие было тому лучшим подтверждением.

– Вы сами сделали? – Маркюль надеялся, что разговор о фигурах хоть немного разрядит обстановку.

– Это еще ерунда, – горько усмехнулся Нож. – Видел бы ты, какой я однажды вырезал макет города. Но это все равно уже в прошлом. Давай к делу. Они сказали тебе, что это я испортил колонку?

Детектив нехотя кивнул.

– Так вот передай им, что не получится спихнуть на меня вину. Обрати внимание, с каким трудом открылся ящик. Он заедает уже больше месяца, и открыть его можно только снаружи. Я не могу выйти сам, даже если захочу.

– Ну что ж, спасибо за уделенное время. – Маркюль сделал два небольших шага к выходу.

– Торопишься? – усмехнулся Канцелярский Нож. – Не хочешь, чтобы я рассказал, что знаю?

– Но вы ведь были в ящике? – нахмурился детектив.

– И здесь прекрасная слышимость, – ответил Нож с улыбкой. – Я не видел преступника, но я его слышал. Садись.

Он указал на большой картонный диван, и Маркюль послушно сел.

– Колонку испортили утром, – заговорил Нож.

– Почему вы в этом так уверены?

– Потому что в последний раз она работала вечером – Лиза слушала перед сном сказку. Ночью шуршали бумаги и тихо стучали – думаю, это работали Линейка с Простым Карандашом. К Колонке они не подходили. Утром у стола был папа Лизы, но он приблизился всего на пару секунд и к другой стороне. Зато после него кое-кто ходил к колонке…

Маркюль весь напрягся, и Канцелярский Нож это явно забавляло. Он выждал еще несколько секунд, а затем продолжил:

– Я слышал троих. Сначала – тихие глухие шаги и шелест. Через некоторое время – цокающий звук.

– А третьи?

– Шорох у принтера.

– У принтера? – удивился детектив. – Но это далеко от колонки.

– Далеко, – согласился Нож. – Но та, что живет у принтера, могла видеть преступника.

– Разве там кто-то живет? – усомнился Маркюль.

– Будь уверен.

Детектив задумчиво провел рукой по своим усам-кустам на обложке и поблагодарил Нож. Тот взял несколько разноцветных кубов и прямоугольников и подложил их у щели, чтобы Маркюль смог выбраться наружу.

– Передавай Линейке привет, – сказал на прощание Нож, но тут же добавил: – Хотя нет, не стоит.

Он развернулся, сверкнул лезвием и исчез в глубине ящика.

Глава 4, в которой за принтером кто-то живет

Наверху Маркюля встретили как героя.

– Я же говорил – зададите ему трепку, – похлопал его по обложке Красный Фломастер.

– Ну, в общем, – замялся Маркюль и быстро перевел тему разговора: – Кто живет за принтером?

Розовая Ручка удивленно качнула перьями:

– А с чего вы взяли…

– Не морочь ему голову, – перебил Красный Фломастер. – Сама ведь говорила, что она может жить там.

– Но ее уже полгода никто не видел, – возразил Томик «Малыша и Карлсона».

– Разрешите мне внести ясность, – обратился Учебник по Литературному Чтению к детективу. – Речь идет о Шпионской Ручке – подарке от дедушки на Лизин день рождения. У нее и исчезающие чернила, камера и фонарик. Только вот из-за истории с исчезающими чернилами и пропавшей вместе с ними проверочной работы Лизе запретили носить ручку в школу.

– И после этого она исчезла, – закончил за него Зеленый Фломастер.

Маркюль задумался, но его мысли прервал непонятный звук.

– К-ка… к-ка…

Жители стола стали крутиться по сторонам. В этот момент колонка вспыхнула и зазвучала громче:

– Кар… кар… кар…

Детектив бросился к ней, но она еще раз вспыхнула и затихла.

– Может, колонка запомнила что-то о преступнике? – тихо предположила Розовая Ручка. Детектив вместо ответа накручивал на палец свою закладку-ленточку, от чего она стала похожа на макаронину-спиральку.

– Есть только один способ все узнать, – наконец сказал он и двинулся к дальней части столешницы.

Все, кроме Линейки, поспешили за ним. Она на секунду отвлеклась, пробормотала в очередной раз, что ничего не успевает, и снова уткнулась в работу.

Черный блестящий принтер возвышался на белом столе, как неприступная башня. Рядом стояла коробка с бумагой и запасным блоком чернил, на крышке принтера лежало несколько черновиков с Лизиным школьным докладом.

– Мадемуазель Шпионская Ручка, – подал голос детектив. – Нам нужно задать вам несколько вопросов. Речь идет о преступлении!

Никто не откликнулся.

– Ее, может, там вообще нет, – сказал старый Томик. – Знаете, что я вот тут вспомнил? Когда Лизина бабушка была маленькая, ей тоже подарили…

– Поторопитесь, вы меня отвлекаете, – крикнула Линейка. – У меня еще работа, а вы ни на сантиметр не продвинулись.

– Мадемуазель, – повторил детектив, но в этот момент кто-то ответил прямо у него за спиной:

– Говорите быстро, за мной могут следить.

Маркюль Вуаро повернулся на голос, но его обладательница резко дернулась в сторону, сделала тройной кувырок и запрыгнула на принтер.

– Скажите, что вы делали сегодня…

– …в семь пятнадцать утра, когда вывели из строя колонку? – закончила за него Шпионская Ручка, резко пригнулась и скатилась за коробку с бумагой.

– Откуда вы знаете? – изумился детектив.

– Я за всеми тут слежу, – раздался голос Ручки у Маркюля за спиной, так что он подпрыгнул от неожиданности. – Было темно, и я заметила на столе какое-то движение, хотя обычно все в это время спят.

Шпионская Ручка надела темные очки и оглядела комнату.

– Все чисто, – кивнула она.

– Что чисто? – не понял Красный Фломастер.

Ручка продолжила:

– Я включила камеру и стала снимать.

Она нажала на кнопку у себя на колпачке, и на белой поверхности стола появилось изображение. Все затаили дыхание. В темноте было заметно движение рядом с колонкой, затем та странно вспыхнула, и рядом с ней что-то блеснуло. В следующий момент отворилась дверь в детскую, раздался лай, и запись закончилась.

– И все? – поднял брови Красный Фломастер.

– Потом зашла мама Лизы с Сосиской. Она сделала семь шагов по диагонали и положила на стол книгу.

– Все верно, – подтвердил детектив. – Это был я.

– Затем забрала чертежи Лизиного папы и сделала шесть шагов обратно. Мама была одета, чтобы отправиться с Лизой на прогулку. Собака тоже была одета, она дважды тявкнула и один раз прыгнула, – закончила Шпионская Ручка.

– А Простой Карандаш вы случайно не видели? – с надеждой спросила Линейка, которая все-таки присоединилась к остальным.

Шпионская Ручка сдвинула брови и задумалась.

– Нет, – наконец сказала она и резко обернулась в сторону прихожей: – Мне пора, они вернулись.

Она сделала сальто назад и скрылась за принтером. А через секунду послышался звук ключа, и за дверью раздался лай Сосиски.

Глава 5, в которой на помощь приходит Изольда

Маркюль схватился за голову и стал ходить взад-вперед по столу.

– У меня осталось совсем мало времени, чтобы решить это дело, – бормотал он. – Скоро мама Лизы заберет меня со стола.

– Может, вам расслабиться и послушать свой внутренний голос? – предложил Зеленый Фломастер. – Отвлечься.

– Точно! – воскликнул детектив. – Послушать!

Канцелярский Нож говорил про цокающий звук.

Шпионская Ручка сказала, что рядом с колонкой что-то блеснуло… Что это могло быть?

Он внимательно обошел колонку по кругу, а затем слегка уперся в нее и сдвинул ее в сторону.

– Ага! А это что?

Под колонкой виднелась еле заметная розовая линия.

Все обернулись на Розовую Ручку, которая округлила глаза и затрясла перьями.

– Это не то… я не…

– Буду прямолинейна, – сказала Линейка, – только Розовая Ручка у нас блестящая.

И она выразительно посмотрела на ее стразы.

– Значит, это вы ходили к колонке утром? – строго спросил детектив.

– Я только хотела посмотреть, как она светится… А она раз – и вспыхнула! И я так испугалась!

Потом она вдруг сложила руки на груди и обратилась к Томику историй про Малыша и Карлсона:

– Скажите, что я ее не трогала! Вы ведь все видели!

– Ну да, – неуверенно закивал он. – Не трогала.

– Секундочку, мсье, – нахмурился детектив. – А вы что там делали?

– Так я это, – сказал Томик, – мне не спалось. Бывает у меня такое, возраст все-таки…

– То есть вы были там, а значит, видели, куда скрылся преступник, – стал наступать на него детектив. – И теперь его покрываете!

– Вы знаете, кто преступник? – взвизгнула Розовая Ручка.

– О да, я догадываюсь, – продолжал наступать Маркюль. – Кто-то, кто загадочным образом исчез утром! Кто-то, кто начинается на «кар»!

Старый Томик испуганно попятился к краю стола.

– Было темно…

Вдруг его правая нога соскользнула со столешницы, и он с грохотом полетел на пол.

– Гав-гав! – тявкнула Сосиска, услышав звук.

– Спасите его! – вскрикнула Розовая Ручка.

Но Сосиска уже ворвалась в комнату. С радостным визгом она бросилась на Томик «Малыша и Карлсона» и впилась в переплет зубами.

– А-а-а! – закричал Томик.

Темный силуэт промелькнул между испуганными жителями стола, и вот Шпионская Ручка, сделав тройное сальто, уже прыгнула таксе на спину. Сосиска от неожиданности взвизгнула и выпустила добычу из пасти. Она стала крутиться на месте и брыкаться и на третьем повороте все-таки скинула Шпионскую Ручку на пол.

Собака бросилась к ней, но та ловко уворачивалась от лап и зубов. Наконец Сосиске надоело гоняться за Шпионской Ручкой, и она снова развернулась к Томику «Малыша и Карлсона».

– Рррр, – зарычала такса.

– Нет! – закричали на столе.

– Именем закона – фу! – приказал Маркюль.

Но Сосиску было не остановить. Она радостно тявкнула и облизнулась, и в этот момент вдруг раздался странный звук. Сначала он походил на треск, а затем на всю комнату сработала полицейская сирена.

Сосиска в ужасе подпрыгнула на месте и ринулась к выходу. Она убегала так быстро, что на повороте в спальню несколько раз забуксовала лапами и чуть не врезалась мордой в угол.

А сирена все продолжала выть, и обитатели стола в изумлении уставились на колонку, которая издавала этот звук.

Вбежала мама Лизы. Она зажмурилась и стала жать на кнопку выключения, пока не заметила торчащий оттуда обрывок бумаги. Своими длинными ногтями она ловко подцепила край, и раз – колонка наконец замолчала.

– Придет из школы, заставлю убраться, – покачала головой мама, глядя на гору обрезков и валяющиеся на полу книгу и Шпионскую Ручку.

Она быстро положила их на стол и вышла из комнаты.

Томик «Малыша и Карлсона» осторожно приподнялся и ощупал переплет – на нем остались следы от Сосискиных зубов.

– Как вы это сделали? – спросил он, кивнув на колонку.

– Да, в общем, никак, – развел руками Учебник по Литературному Чтению. – Мы тут ни при чем.

Все снова уставились на колонку, и в этот момент на ее сером боку высветились два глаза.

– Вы в порядке? – заговорила она.

Старый Томик настолько удивился, что не сразу сообразил, что колонка обращается к нему.

– Вы что, живая? – наконец выдавил он вместо ответа.

Колонка робко моргнула.

– И вы слышали, что мы про вас говорили? Мы ведь не знали… – пролепетала Розовая Ручка. – Вы так красиво светитесь, правда!

Колонка совсем смутилась и покраснела.

– Нужно было сразу сказать. Но я тут всем мешала… И решила, что вы не захотите со мной общаться.

Воцарившееся молчание нарушил старый Томик. Он сделал тяжелый вздох и сказал:

– Я ведь уже шестьдесят шесть лет читаю истории про Карлсона в этой семье. И Лизиной бабушке читал, и маме, и сестре ее, и племянникам. А тут появились вы… Вы простите меня когда-нибудь?

Он нервно перебирал пальцами свои страницы.

– Я бы никогда не причинил вам вреда, если бы знал, что вы живая!

– Ничего не понял, – сказал Красный Фломастер.

– Так это были вы? – воскликнул детектив Маркюль Вуаро, но тут же попытался скрыть свое удивление и сделал умное лицо, чтобы ни у кого не возникло сомнений: он с самого начала знал, что Томик – преступник.

Вместо ответа Томик поднял со стола обрывок бумаги, который мама Лизы вытащила из-под кнопки. Внизу третьей страницы не хватало как раз такой формы уголка.

– Святые угольники! – воскликнула Линейка. – Так вот что за «кар» пыталась сказать колонка! «Карлсон»! «Малыш и Карлсон»!

Томик историй совсем сник.

– И несмотря на это вы, дорогая колонка, меня спасли…

– Вообще-то, – сказала она, и под глазами высветилась робкая улыбка, – меня зовут Изольда.

Глава 6, в которой действуют не по инструкции

Вечером мама проверила у Лизы домашнее задание и заставила ее навести на столе порядок. Все это время Сосиска ходила туда-сюда и изредка вставала на задние лапы в надежде, что ей все-таки перепадет добыча. Когда мама раскладывала на столе папины чертежи, из них вдруг выкатился на пол простой карандаш.

– Вот он где, – сказала мама, в последний момент выхватив карандаш прямо у Сосиски из-под носа. – А папа его искал.

Она положила карандаш к линейке и стала расплетать Лизе длинные светлые косы.

– Мам, включи сказку про Карлсона.

– Почитай «Малыша и Карлсона», – скомандовала мама колонке, но ответа не последовало.

– Почитай «Малыша и Карлсона»! – повторила мама громче, а затем подошла и стала проверять зарядку и кнопки. – Странно, только что ведь работала.

Она поставила колонку на место.

– Папа завтра посмотрит в инструкции.

– Почитай тогда ты, – попросила Лиза.

Лиза устроилась на кровати и закрыла глаза, а мама достала с полки томик историй про Малыша и Карлсона. Она аккуратно провела ладонью по потрепанной обложке и с улыбкой вспомнила, как в детстве мама также читала ей, сидя в кресле у кровати.

– На какой главе мы остановились?

Когда дочь заснула, мама положила томик на стол. Краем глаза она заметила, что колонка моргнула. Она повернулась проверить, но все было по-прежнему. И все-таки мама готова была поклясться, что видела, как колонка подмигнула старой книге.

– Показалось, – подумала она вслух. – Надо еще раз прочесть инструкцию.

Мама Лизы в предвкушении потянулась за своим детективом. Уселась на кресло, пододвинула настольную лампу. Вытащила из-под принтера шпионскую ручку – Лиза постоянно кладет ее в разные места. Поправила выдвижной ящик. В последнее время он что-то заедает, да и вообще пора бы там навести порядок. Сдать в переработку ненужные чертежи, объемные фигуры можно отнести в кабинет математики в Лизиной школе. Да, и нож канцелярский наверняка валяется где-то там. Он бы ей очень пригодился на кухне – ножницами неудобно распаковывать товары в коробках из интернет-магазинов.

Мама поудобнее устроилась на кресле. Итак. Страница тридцать пять.

«Тогда будем искать, у кого имелся мотив! – объявил детектив. – Мотив – это ключ к загадке!»

Повести «Однажды в темной-темной библиотеке» и «Мутно-зеленое дело» читайте в следующем номере.

Маргарита Шилкина

Родилась в 2003 году в городе Абакане. Студентка Литературного института имени Горького (семинар прозы Р. Т. Киреева), участник литературной мастерской «Мир литературы. Новое поколение» по направлению «Проза» (семинар В. Г. Попова и Н. А. Грозной).

Они

«– И представляешь…

Он не представлял. Он не представлял, как ему теперь жить, как ему жить после того, как он умер, после того, как он сгорел, после того, как его веру и любовь, веру в любовь и любовь к вере расстреляли. Они поставили их у стенки, зачитали приговор, и пули раздробили их прозрачные, полупризрачные тела, они и так еле-еле цеплялись за жизнь, но нет! Этой жизни было недостаточно, эта еле-еле жизнь была все же жизнью, а им нужна была их смерть, окончательная и бесповоротная. У него отняли самое главное, самое светлое и сказали: "Ну вот! Теперь ты знаешь, что такое страдания! Теперь ты знаешь, что такое жизнь! Прими наши поздравления!" Прими свою первую смерть, прими свое первое отчаяние, прими… Он принял, он повзрослел, он многое понял, но благодарность? Благодарности он не испытывал, что же, ему надо было сказать: "Как здорово! Теперь я могу говорить о чем-то серьезном!" Теперь он мог говорить о чем-то серьезном, но лучше бы он дошел до этого не так, за что же так?

Хотел хлебнуть жизни и захлебнулся, хотел хлебнуть жизни, теперь откачивай его, теперь пусть откашливается, но даже в откашливании – кровь, захлебнулся и забыл, как дышать, теперь только жалкие судороги и вдохи-вдохи-вдохи, как же так получилось, что же я наделал, помогите, господи, помогите, я не хотел, я не хотел этого, я хотел другого, да я ведь просто хотел любви, я хотел любви, понимаете, да разве это плохо, да кто ее не хочет, кто?

– Ну и он мне говорит…

Почему ему никто не говорил, что люди не умеют играть с чувствами, а чувства с людьми умеют – еще как? Почему никто не предупредил его, чем все это закончится, почему никто не закричал ему: "Одумайся, дурень!", почему, если кто-то и закричал, он не услышал, почему, почему, почему? Потому что ослепляет, оглушает любовь, потому что влюбленный человек – не совсем человек, потому что никакие крики не остановят его от прыжка, там кричи не кричи, только самому выкарабкиваться, выкарабкиваться и смеяться: "О, нет безумнее меня человека, я безумец, я – идиот! Но я ведь не идиот, я не безумец, я просто хотел…" И рыдать, рыдать, потому что даже смех не помогает, потому если есть смех, то он истеричный, смех сквозь рыдания – хуже просто рыданий.

– Ну так что?

– Что?

– К тебе или ко мне?

Она была красива, она была умна, насколько позволяет судить об уме пара встреч, но ему этого было мало, ему нужна была глубина, что глубина – болото, ему нужно было болото! Болота в ней не было, а в другой ней, в той, которую он любил до того, что… Не будем о том, до чего он ее любил, важно лишь то, что после того, как она ушла, он не смог любить никого другого, только ее, но она ушла, растоптала его, раз – и… Раздражала она его! Вначале она (та самая) его раздражала, он не хотел подпускать ее ближе, чувствовал, что она съест его, съест и не подавится, но он поддался, дал слабину и подпустил ее, пропустил в самое незащищенное, оголенное место – в свое сердце.

– Леш, ты слушаешь меня вообще?

– Да, слушаю.

Он в самом деле слушал, но не слышал, не слышал никого и ничего, утопал в своих воспоминаниях, его воспоминания – да, они с ним разговаривали, а живые люди, живые женщины – кем они были для него? Они были, но не были для него, как не могло быть его для них, ведь он был лишь для нее, но ее не было… Замкнутый круг, в еще более замкнутого человека он превратился, на двери в его сердце вывесили замок, зачем он был нужен – что скрывалось за дверью? Пустыня, выжженная солнцем, она была его солнцем и спалила все дотла, дотемна, теперь в сердце вечные сумерки, не ночь, но ее предвестник. Как страшно ему стало жить! Он ведь превозмогал, он ведь побеждал все до этого, но эту битву он проиграл, и она стала в войне решающей: он поднял белый флаг, он сдался, сдали его нервы. Кто-то мог посмеяться: "Наивный мальчик, что же ты на себя взвалил?", и насмешка та была бы безжалостной, безжалостной, но справедливой. Тяжелый крест? Тащи. Подкашиваются ноги? Терпи. Упал? Вставай, вставай и иди, иди и смотри.

– Так к тебе или ко мне?

– Давай к тебе.

Зачем, ради всего святого, если то святое было, ведь все святое для него превратилось во все кощунственное, зачем он соглашался куда-то ехать? Она будет смотреть на него заискивающе, она будет его целовать, а его будет подташнивать от этих поцелуев, ему будет хотеться в душ, чтобы отмыться от ее прикосновений, он заметит трещинку в уголке глаза, заметит волосок на большом пальце ноги, да он заметит все то постыдное, что в ней есть! Какая любовь, какое влечение, когда чувства – сплошь отвращение? Он ненавидел, ненавидел себя за то, что так полюбил, ненавидел ее (ту самую) за то, что она не ответила ему взаимностью, ненавидел того, кого она любила, не-на-ви-дел. Или не ненавидел, но не мог простить? Хотя виноватых не было. "Почему мир так несправедлив? Ведь я испытывал что-то совершенно беззаветное!"

Какова рифма между «беззаветным» и «безответным», таков и мир.

Он готов был на подвиг, на уступки, на изменение мира, на изменение себя, на что он только не был готов, и что же – кому это все было нужно? Никому. Хочешь – меняйся, хочешь – меняй как перчатки, хочешь – изменяй, жизнь твоя, что хочешь, то и делай. Он хотел быть любимым той, которую любил, а это был наглый, невыполнимый и даже немыслимый запрос.

– Суши или пиццу закажем?

– Да, давай закажем.

Какими же нелепыми, какими же не такими были они после нее! Они не были ей – это было достаточно, чтобы попасть в разряд "не таких". Он утешал себя: все еще впереди, истинно все, ведь он молод и не некрасив, и неглуп, и нечерств, хороший человек так-то, если подумать, – человек, каких поискать. За какие такие грехи выпало ему это страдание? Или был он подобен Иову – страдание во имя страданий?»

Алексей перечитал написанное и подумал: не переборщил ли с Иовом? Много описаний, но никакого сюжета, много рассуждений, но для чего? Подумал и решил: ничего страшного, не переборщил, отлично передал состояние героя. Подумал: ничего, что назвал героя собственным именем? Подумал и решил: ничего, у Ерофеева вон тоже Веничка, и никто ему за то не предъявляет, а сюжет… Ну, сюжета и впрямь стоит добавить.

«Когда они подходили к ее дому, она – подходила, а он – подплетался, дверь распахнулась, и… И, конечно, перед ними встала она (та самая), белокаменная статуя, богиня греческого пантеона, она, овеянная тысячами солнц, даже фамилия у нее была такая – световая! Он бросился ей в ноги, вырвал сердце из груди своей и закричал: "Если ты хочешь убить меня еще раз – давай! Принимать смерть от тебя лучше, чем изображать любовь с ними! Разрывай меня на части – давай!" Она (та самая) не произнесла ни слова, но на ее глазах выступили слезы, она аккуратно взяла его сердце, которое билось, несмотря на то что было пустыней, погруженной в сумерки, и вернула его на место. У нее не было ни нитей, ни иголок, одно ее прикосновение зашило ему грудь. "Воистину вы безумец…" – сказала она с такой нежностью, с таким сочувствием, будто бы целовала в лоб, но это было что-то, во много превосходящее поцелуй, его разодранность будто назвали уникальностью, и от этого она перестала так нещадно саднить. "Простите меня, я… я…" – он не знал, что добавить, все слова покинули его, показались неточными и даже пошлыми, истинность ожила в недосказанности.

Другая она, та, к дому которой они подходили, испарилась, ее в буквальном смысле не стало, что ее – мира не стало, только он и…»

Ну в этом же совершенно никакого действия! Да и видели ли вы когда-нибудь, чтобы человек выдирал сердце из груди? Что за куприновское: «любовь должна быть трагедией»? Какая недостоверность! Сцену следует переписать, сделать более реалистичной, потому что начало хорошее, а эта сцена и вполовину не так хороша!

«Когда они подходили к ее дому, она – подходила, а он – подплетался, дверь распахнулась, и… И, конечно, перед ними встала она (та самая), в коротком черном платье, подол которого еле-еле скрывал бедра, а горловина оголяла ключицы. А ведь по этим ключицам кто-то игриво проводил языком, кто-то свободно целовал их… О, это было выше его сил! Он пошатнулся, оперся о поручень и часто-часто заморгал, в глазах двоилось. "Вам плохо? Что с вами? Может быть, воды?" Она распахнула свою сумочку, а он понял, что завидует даже ее сумочке! Неодушевленный предмет, содранная с кого-то кожа, заваленная автобусными билетиками месячной давности, а он хотел быть ей! Хотел, потому что сумочка принадлежала ей, а он ей не принадлежал, он не принадлежал никому, даже Богу. Нужен ли он был Богу или он разгневал его до того, что тот, подобно его настоящему отцу, ушел за хлебом и не вернулся? "Со мной все хорошо, все хорошо, не нужно ничего, спасибо…" Он замотал головой, и она, получше его разглядев, удивилась: "Леша? Что ты тут делаешь?"»

Ну вот, уже поспокойнее, уже получше! Но все еще какой-то отзвук недостоверности, разве может стать человеку плохо от своих мыслей?

«Когда они подходили к ее дому, она – подходила, а он – подплетался, дверь распахнулась, и… И, конечно, перед ним встала она (та самая), от которой он, увидев, отвернулся, потому что пытался забыть ее уже целый год, потому что стоило ему ее рассмотреть, как он постыдился бы своего чувства – кого это он пытался забыть целый год? Ее, да неужели ее? Там трех дней хватило бы, романтик несчастный! "Леша? Привет! Что ты тут делаешь?" – спросила она, и он, все еще не поднимая взгляда, ответил: "Да так… А ты?", а она: "Да я живу тут, ну ладно, я пойду, бежать надо, приятно было увидеться", и он не почувствовал ничего, совершенно ничего, совершенно чужая девушка, с которой он когда-то точно так же пересекся, но почему-то присудил ей звание "любовь всей жизни".

– Сорок третья квартира.

– Понял.

И поднялись они по ступенькам, и оттаяло его сердце к другой ней, и стала она той самой, и не спал он ночами из-за нее, не спал ночами с ней, все было как у людей: никто не стыдился быть собой, разговоры велись не пустые, а задушевные и…»

Хороший конец – это хорошо, но правдивый конец лучше, жизнь – это не «и родилось у него семь сыновей и три дочери, и прожил он сто сорок лет в счастье, и умер в глубокой старости», жизнь – это «и родилось у него трое детей, и все от разных браков, и прожил он сорок лет в несчастье, и умер в доме престарелых, подавившись сухариком».

«– Сорок третья квартира.

– Понял.

И поднялись они по ступенькам, и произошла у них близость без близости, после которой он ее даже не поцеловал, и она, возмущенная, выгнала его из дома своего взашей, но он не почувствовал себя оскорбленным, ему было все равно, потому что он разучился любить, потому что отныне он лишь соглашался быть любимым, изначально ставил их в приниженное положение, от чего бежал, к тому и прибежал, словом. Он опаздывал на встречи или вовсе на них не приходил, не отвечал неделями, а то и месяцами, мог написать из скуки, чтобы проверить: "Не отпустила ли, держится?", мог насмехаться, кричать на них, наслаждаясь не столько реакциями, сколько самой ссорой – я выпускаю свои эмоции, я живой, встречаться сразу с несколькими и испытывать щекочущее удовольствие от того, что он нужен всем, а они не нужны никому, даже ему. Так и не женился, так и не завел детей, так и прожил всю жизнь, считая себя выше привязанности, на деле же до одури боясь быть отвергнутым. Снова».

Надежды бы чуть-чуть, а то оголяем жизнь, а кому хочется читать про жизнь и думать, что она не может измениться к лучшему? Читателя так и в уныние недолго загнать, а как он из него выбираться будет?

«– Сорок третья квартира.

– Понял.

И поднялись они по ступенькам, и произошла у них близость без близости, после которой он ее даже не поцеловал, и она, возмущенная, выгнала его из дома своего взашей, и бродил он по городу до рассвета, пугая встречных своим приближением и успокаивая вопросом: "Курите? Сигаретки не найдется?", и заходился он кашлем, потому что не курил, но в фильмах показывалось: курение облегчает душу. Прогуливаясь по набережной, увидел он утку с утятами, которые, как ни подлетали, не могли взобраться на бордюр, свернул он свою джинсовку, положил ее к их лапкам, и они, один за другим, позапрыгивали на нее, а после – на бордюр, а после – с него, на траву, пробежали до воды, и ему полегчало – пусть он несчастлив, пусть не станет счастливым никогда, но он может быть нужен, может и будет».

Детали – это хорошо, они привносят в текст жизнь, но на одних деталях далеко не ускачешь, сюжета в сцене как не было, так он и не появился… Алексей выругался и назло себе написал:

«И закончил он, студент филологического, бакалавриат, и поступил в магистратуру на направление "теоретическая и экспериментальная психология", и справился со своими проблемами при помощи оказания помощи другим, и завел собаку, левретку, допустим, левретку или французского бульдога, и в возрасте тридцати пяти – тридцати шести поехал за рубеж повышать квалификацию и… И все у него было, кроме самого главного – любви, ибо настоящая любовь случается в жизни лишь раз и либо дарует жизнь вечную, либо забирает надежду на нее. Надежды у него не осталось, но это ничего, он продолжил жить, со временем научился радоваться, не переставал восхищаться и воодушевляться, а что любовь? Ну так ведь то лишь любовь. Никаких больше "помогите, господи, помогите" и истеричного смеха сквозь рыдания, теперь только грустная усмешка и бесконечное сожаление к молодым и немолодым, лишившимся сердца, – "не плачьте, милые, отпустит, или поплачьте, милые, так отпустит быстрей, не бывает вечной боли, вечна только память о ней"».

Но ведь и здесь нет сюжета, а… Алексей заткнул своего внутреннего критика или кто это там был, заткнул и подумал, что не все в историях или жизни должно быть завязано на сюжете. Он захлопнул компьютер, выглянул в окно и спросил себя: «А любил ли я когда-нибудь?», и упал на него луч солнца: «Любил, воистину любил».

Евгении Кремчуков

Родился в Смоленске, сейчас живет и работает в Чебоксарах. Поэт, прозаик, эссеист. Автор книги стихотворений «Облако всех», романов «Деление на ночь» (2019, в соавторстве) и «Волшебный хор» (2023), повестей. Дважды становился финалистом национальной литературной премии «Большая книга» (2020, 2023).

Обнимаю, целую, люблю

Рассказ

Женя всегда знала, что родилась под счастливой звездой. И всякий раз благодарила Бога, когда вспоминала. Она появилась на свет в последний день прошлого века, а ведь могла бы там, в двадцатом столетии, так и остаться – частицей несбывшегося, одним из бесчисленных, горьких, не проросших плодов. Семнадцать лет будет Жене, восемнадцатый, когда мать впервые бросит ей в лицо, что лучше бы сделала с ней аборт, как и собиралась. В семье уже росли тогда два мальчика, одному пятнадцать, другому двенадцать, и третья беременность была случайной, скользкой, нежеланной. Отец приезжал весной в отпуск с вахты, и как-то вот не убереглись. Мать долго колебалась. Когда звонила на север отцу – о тягости своей помалкивала. Да отец, наверное, и отмахнулся бы, что реши уж там как-нибудь сама. А настояла свекровь, отговорила, отстояла: «Лучше сдашь в детдом, – сказала она, – все меньше душе грех, чем убить».

Свекровь полтора года спустя умерла, муж однажды не вернулся от своих русских северов, сыновья скоро выросли и, конечно, тоже уехали из поселка – один служить, другой учиться. Осталась у матери одна малая, ну и куда ее теперь девать-то было? Росла себе тихо, неприхотливо, что драцена в темном уголке.

Книги и школу Женя не любила, скучала: до школы ходить от дома далеко, до библиотеки и того дальше, – в детстве нравился ей один только телевизор «ГолдСтар» со своим огромным и особенным внутренним миром, а потом, как подросла, полюбила она лес за поселком и речку. Давала деревьям и птицам лесным имена одноклассников и соседей, лепила плоскими камушками «блинчики» на речной глади. Бродила она когда одна, когда с дворовым своим щенком Громом, которого ей подарил брат-пограничник, сам же и сколотивший для него ладную будку. Вопреки нежному возрасту, лаял щенок заливистым и уже оглушительным басом. Носился, мелкий, по окрестностям без поводка. «У обоих что голова без ума, что ноги без покоя», – только и вздыхала мать. На речке Женя познакомилась случаем с дядей Колей из заводского общежития, было ему тогда, наверное, тридцать с небольшим, и во всякое время года он – всегда какой-то худой, усатый и взъерошенный, как хлопец-переросток, – приходил в избранные места на берегу со своими удочками. Немногословное внимание девочки, верно, нравилось ему, и он иногда делился с ней своими рыбацкими байками да премудростями. А чаще просто сидели молчали над поплавками – друзья не друзья, а так, соседи, соучастники. Случалось, видели на том берегу дяди-Колиного крестного брата, тоже любителя порыбачить, махали ему приветственно. «Здоров, брательник! – гоготал из-за речки тот. – Нешто опять с невестой сидишь бездельничаешь?» Дядя Коля только усмехнется в усы, отмахнется, как от мошки: «Вот же балаболка, одно и то». Но Женя смущалась, сердилась про себя. Несколько лет спустя старший – а для нее, для девчонки, и «старый» уже – приятель пропал, уехал, верно, куда из поселка.

В последние два школьных года ее сердце занял Руслан, небрежно красивый мальчик-ровесник, сын нового начальника службы безопасности завода, приехавший с отцом из областного центра. Жене даже удалось стечением чудесных обстоятельств, оправленных чугунным ее упрямством, попасть в компанию, центром которой тот, конечно же, оказался. Продержалась она с ними, впрочем, недолго: ее и прежде всегда считали в классе немножечко того, а чем дальше, тем больше мнение высшего общества – и самого предмета Жениных мечтаний и воздыханий – в этом укреплялось. Ну и денег у матери-медсестры, само собой, таких не было, чтобы оплачивать дочке необходимые развлечения. Платить же постоянно за нее, конечно, никто не собирался – так что невидимые лучи Жениной звезды быстро засветили в сторону иных тропинок. Руслан этот несколько лет спустя женился на другой девушке из параллели. Их молодая семья, надо сказать, оказалась не очень крепкой, не слишком счастливой. Через год с небольшим после свадьбы жена его погибла, выпав ночью с балкона подаренной родителями квартиры в элитной новостройке. Темная история, которую обсуждал, слюнявя, весь поселок. Следствие установило несчастный случай, а Руслана вскоре отец отправил подальше – кажется, в столицу. Да Женя уже особо-то и не интересовалась, переболела давно.

* * *

После школьных выпускных экзаменов ей не хватило четырех баллов для поступления в колледж, и она устроилась до следующего лета санитаркой в районную больницу к матери. Но в первые же месяцы нагуляла себе где-то на ветрах девичьей свободы ребенка. Мать была в ярости, рыдала, ругала, допытывалась. Настаивала, чтобы эта дуреха, которая и жизни-то еще в глаза не видела, не ломала себе судьбу и избавилась от плода. Ну хорошо, можно оступиться, но что упорствовать в таком пустяке? Женя молчала и упрямо держалась, сколько было мочи. А как только отчаяние стало уж совершенно невыносимым мать попала в реанимацию с обширным инфарктом. Развился перикардит, ее перевезли в город. Когда состояние улучшилось и мать вернулась наконец домой, то для вмешательства, которого она требовала, вышли возможные сроки. По человеческому закону стало, к счастью, уже поздно. «Ох и дрянь ты редкостная, Женька, – укоризненно приложила ее мать. – Но ладно, уж Богу всяко виднее». «А мы рады, что ты вернулась», – без вызова ответила Женя. В первый раз сказала за множественное число.

Повезло ей и в том, что беременность была тяжелой. Из поселковой консультации перевели пациентку на учет в областной перинатальный центр. И хотя там для медперсонала все они, беременные и роженицы, были одним обезличенным «потоком», хотя во время чудовищно долгих, тягостных Жениных родов пожилая акушерка и хлестала ее по лицу – привести в чувство, «чтобы тужилась, как учили, а не ревела мне тут», – и хотя медсестры не помогали ей в первые часы новой жизни, когда Женя не умела правильно приложить свою кроху к груди, когда опять ревела ревмя и молила дать смесь, а те отвечали ей, дескать, ничего, обожди, ребенок сутки у тебя поорет от голода, мигом научишься – и да, она научилась, – несмотря ни на что, ей, слава Богу за все, очень повезло с перинатальным, потому как с другим оборудованием и с другим персоналом вряд ли она вообще вытянула бы это.

Уже в общей палате, на третий, что ли, день, к вечеру, случилось такое. Манюня спала в своей люльке под лампами рядом с другими младенцами. Тихо болтали о чем-то своем о женском соседки. А у Жени было неспокойно на душе. То и дело подходила она к кроватке, осторожно брала малышку на руки, носила кругами по палате. Под удивленными взглядами женщин клала спящую обратно. Но, не высидев и пяти минут, шла за ней опять. Беспокойство выкручивало что-то у нее внутри. «Да угомонись уже ты, – не выдержав, сочувственно шепнула старшая из соседок, когда Женя в очередной раз поднялась на ноги. – Спит твоя доня и спит. Радуйся, что тихо, что время есть полежать спокойно. Она лежит, и ты ляг». Одна улыбнулась, другая качала головой. Но спустя мгновение после того, как Женя, не обращая внимания на советчицу, взяла Машеньку на руки, развернулась и сделала шаг-другой в сторону, над дочкиной кроваткой взорвалась лампа, иссекши всю простыню крошечными осколками.

И с именем ведь тоже получилось как удачно. «Отец неизвестен, – попросту сказала Женя в загсе. – Имя Мария, что значит желанная. Отчество Евгеньевна. Фамилия моя».

Так на девятнадцатом своем году она стала мамой. На двадцатом – сиротой: мать не пережила второго инфаркта. Братья мельком приезжали на похороны, но сразу же после них вновь почти пропали из сестрицыной жизни. Деньгами немного помогали поначалу. А на двадцать первом году неожиданно для себя стала Женя женой. После полутора лет она отдала свою ляльку в ясли, а сама вернулась в больницу санитаркой. И там-то в райбольнице негаданно-нежданно однажды в сентябре столкнулась в коридоре со своим старым добрым дядей Колей. Тот приходил оформить справку по диспансеризации для завода или что-то такое. А назавтра, в следующую смену, заявился к ней с цветами. Так вот просто само все и сложилось. Из общежития он ушел, стал жить с ними в старом доме матери. Чудно, что и огромный, лохматый Гром сразу Николая признал.

Мужу шел уже пятый десяток. Оставался он таким же, как и прежде, жестким, жилистым и взъерошенным, только морщины прорезались да проступила седина. Она испытывала благодарность к этому мужчине: и что с ней самой был он всегда молод и терпелив, и что Манюшу баловал, как свою, и что не жалел спустить даже и долговые последние деньги на букет или на сладости, и что курить и в ливень, и в самую стужу всегда выходил на крыльцо, и что – в конце-то концов – семья. Семья ведь собралась теперь у Жени, радость. Да, бывало всякое, пил. Пил Николай редко, но крепко. Случалось, и бранным словцом супругу прикладывал, и кулаком учил – рука у него была горячая и тяжелая – всякое успело побывать. Все как у всех. Но отходил легко, и обещал, и она отчего-то верила и так же легко прощала. Говорила себе, будто бы взрослая и мудрая: что случается в семье – остается в семье. Только вот – и двух лет не прожили – пришла беда. Прошлой весной, как Родина позвала, муж ушел добровольцем. Звонил оттуда очень редко – и хотел бы чаще, объяснял, да возможности нет. Денежное довольствие полностью переводил ей. Столько денег она и не видывала раньше, но себе и дочке брала из них по минимуму, только на необходимое, будто боялась чего-то, откладывала почти все: половину держала на карте, половину хранила наличными – в большой жестяной коробке от подарочного чая, вместе с документами.

* * *

Когда в августе начались обстрелы, было как-то поначалу даже и не страшно, а просто странно. Били с той стороны в основном по заводским цехам, они стояли на дальнем от границы конце поселка. Однажды снаряд разорвался в центре, на автобусной остановке около администрации. Потом случились два прилета возле универмага – ранним утром, людей еще никого не было. Обходилось пока без жертв, разве только раненые. Но школу и детские сады закрыли, пришлось Жене взять административный отпуск, чтобы сидеть с Маруськой. Было, конечно, ой, непросто целыми днями глядеть за этой шилопопкой. Не загаданной когда-то в мечтах будущей мамы кроткой куколкой, подружкой, наперсницей – дочка росла своенравной упрямицей. Да, развитой, подвижной и смышленой. Доброй, да. Только вот на одном месте дольше пяти минут эта егоза существовать не умела, требовала с каждым днем все больше внимания, капризничала, чтобы читать с ней книжку, играть в дочки-матери или в тили-тили тесто, в прятки, в магазин и в тысячу других приключений – с самого раннего утра и до ночи. Выматывало это втрое сильнее работы, иногда до раздражения. Да плюс хозяйство. Да обстрелы.

А золотой осенью, в октябре, случилось, старый их Гром, видимо, от воя сирен оповещения совсем слетевший с катушек, однажды молча, без лая бросился на игравшую у крыльца дочку – ладно, вовремя екнуло Женино сердце, едва успела выскочить из дому на визг, отбить, подхватить на руки, отогнать. Грома после этого пришлось отравить.

* * *

Даже весной, когда сирены, пожалуй, сравнялись по длительности с тишиной между ними или уже превзошли ее, у их дома прилетов ни разу не было и близко. Будто бы вместе с соседними, из которых, впрочем, все, кроме стариков, поуезжали, накрыли его невидимым и неуязвимым покровом. Но они, конечно, все равно береглись. Приходила тревожная эсэмэска – тут же спускались в подпол, сидели до отбоя тревоги. Слышали вой сирены – спускались. Звук разрыва вдалеке – в подпол.

Дочке Женя объяснила, что в погребе они укрываются по-учебному. Что это солдаты там наверху тренируются и учатся стрелять, а все люди должны в то же самое время научиться хорошо прятаться.

– А папа тоже наш солдат? – спрашивала закутанная в старый плед Муся.

– Да, тоже, милая.

– А когда папа вернется?

– Вот как победит с друзьями врагов, и сразу он к нам с тобой вернется, милая, – говорила Женя. – И спросит строго, как ты тут слушалась, пока его не было.

Оповещение об эвакуации началось в четверг после полудня. Работали ретрансляторы на улицах, прошли две телефонные рассылки, до поздней ночи по домам и квартирам ходили участковые, бойцы теробороны и волонтеры. Постановление оперативного штаба предписывало населению явиться завтра к десяти часам утра на сборный эвакуационный пункт по адресу администрации, куда будет подан транспорт для перевозки жителей в места временного размещения. Тревожный рюкзак стоял у Жени давно собранным. Но вечером, уложив дочь, она проверила все еще раз: запасная одежда для себя и Машуньки, нижнее белье, носки, гигиенические свои дела, жгут-таблетки-вата-бинт, КЛМН: кружки, ложки, миска, нож, – так, несколько упаковок лапши быстрого приготовления, консервы, две полторашки воды, спички, фонарь, зарядник. В пакетик она аккуратно сложила документы на дом, свидетельство о браке, фотографию из загса, где они втроем, банковскую карточку – и вместе с наличными припрятала пакет под одеждой. Подумав, сунула в набитый рюкзак и бабину иконку. Свой паспорт, немного денег и дочкино свидетельство, сложенное в файле, положила в боковой карман.

* * *

Позавтракав, одевшись, отключив электричество и газ, они присели в кухне на дорожку, когда Женя спохватилась. Пора было выходить. Но ей стало невыносимо страшно – страшнее, чем когда выли сирены или дрожала от далеких разрывов земля. Она вдруг подумала, представила, что может никогда уже не вернуться в свой дом. Ей захотелось схватить доню и просто спрятаться вдвоем с ней в подвале – от людей, от жизни, от смерти, от всего. Даже от Бога спрятаться и тихонько ждать там внизу, когда вернется за ними один-единственный человек. Женя схватила на углу стола листки для заметок и быстро написала: «Коля, нас увозят». Потом дописала: «Эвакуация». И еще внизу: «Обнимаю, целую, люблю». Крепко наклеила бумажку на холодильник, где всегда, и опять села. Она очень боялась идти, но чувствовала, что еще минута, еще мгновение, вдох – и она сорвется. Женя открыла красные от бессонницы глаза, взяла дочь за руку, они ушли.

* * *

На сборном эвакопункте у здания администрации в начале десятого часа оказалось еще немноголюдно. Женя покрутила головой в поисках знакомых. Углядела на одной из скамеек возле большой клумбы свободное место рядом с неизвестным обритым наголо юношей в толстовке и в накладных наушниках, по годам ее ровесником или около того. Она утомленно устроилась рядом, а Марийка принялась играть в какие-то сами собой возникающие игры, наворачивая круги вокруг скамейки. Люди начинали подходить, каждый по своей ниточке, толпиться. В небе не было ни облака, солнце жарило совсем по-летнему, и от настоящей, тяжелой духоты их отделяло не больше часу-другого. Хорошо, что сразу надели панамку, подумала Женя, пришлось бы сейчас в рюкзаке рыться. Люди стояли тихо, замерев, как в сказке. Из штаба эвакуации никто пока к уже собравшимся не выходил. Все происходящее казалось текущим сквозь них сном – плавным, легким, медленным, тополиным. Следя взглядом за своей кружащейся шилопопицей, Женя увидела, как мимо скамейки прошла беременная, едва тянущая за собой внушительных размеров чемодан на колесиках. Срок, по всему, был у нее уже немалый. Женщина остановилась в сторонке, неподалеку, вполоборота к ним, и пыталась теперь тяжело отдышаться. Свободное платье не скрывало округлившегося, выпяченного живота. Женя смутилась, отвела глаза, взглянув на сидевшего рядом парня, но тот равнодушно и бессмысленно смотрел в пространство перед собой, полное недоступной ее слуху музыки. «Садитесь, пожалуйста! – помахав женщине и вставая, громко сказала Женя. – Малыш, пойдем вон туда в тенек к деревьям, пусть пока тетя с дядей тут посидят на скамеечке».

Манюнька, кивнув ей, со смехом и криком рванула в ту сторону быстрее ветра. Вскинув на плечи рюкзак и уже спиной услышав слова благодарности, Женя скорым шагом двинулась за дочкой, стараясь не терять из виду цветастую панаму и мелькающий сарафанчик. Вспомнила с мгновенной досадой, что не поставила на листке для Коли дату, забыла, дуреха. Отчего-то сейчас ей почудилось это важным – дата. Ни с того ни с сего мысленно взглянула на себя со стороны: легкая футболка, тяжелый рюкзак, легинсы, косынка – сама как малая. «Эй, девочка!» – вот-вот сейчас окликнут. И вдруг почуяла, как быстро и неотвратимо сжимается вокруг нее вся та огромная и маленькая жизнь, которую видела она за двадцать три неполных своих года, как этот прозрачный шар касается границ ее тела, миллионом игл прокалывает кожу насквозь и схлопывается внутри. Побежав, она еще успела прежде слуха поднять к небу глаза и увидеть, как обрывается там, наверху, последняя, едва ощутимая взглядом, тоньше тоненького волоска нить. Шорох, свист, резкий скрежет сползающего с крыши мира исполинского шифера – и разорвавшийся за спиной воздух толкнул ту легчайшую частицу, что от нее, живой Жени, оставалась, куда-то вперед, в темноту, где она наконец открыла глаза и, поднимаясь на четвереньки, покачиваясь и контуженно мотая вкруг разбитой головой, увидела сидящей невдалеке под деревом дрожащую свою Машу с распахнутыми глазами и прижатыми ко рту ручонками. Увидела, как в глухом кино, силуэты бегущих, ползущих и лежащих людей. Увидела в грязном и рваном небе над собою случайную, тусклую, как солинка или слезинка, беспилотную звездочку. Увидела позади на месте клумбы большую воронку, по краям которой обрывками валялись развороченные, смятые, будто цветной пластилин в детских ладошках, скамейки.

Надежда Тихомирова

Автор рассказов в жанре фантастического реализма и young adult. Выпускница литературных школ BAND и CWS. Тексты вдохновлены жизненными опытами и увлечениями: международной карьерой в области 5ренд-маркетинга, интересом к психологии – подростковой и взаимодействия разных культур и немного – воспитанием троих детей. Подростки дают много пищи для размышлений и написания фантастических текстов, порой даже слишком.

Кандидат экономических наук, знает несколько иностранных языков, сейчас в процессе изучения корейского.

Фея драже

– Та-ак. Слушаю вас, слушаю. – Воздух в комнате наэлектризован настолько, что, кажется, утыкан мельчайшими невидимыми иголочками. Девочки, собравшиеся вокруг отца, устремили на него огромные от возбуждения глаза и как будто почти не дышат. Тишина время от времени нарушается только осторожным отцовским «Да-да. Хорошо. Понял. Понял вас, конечно. Сердечно благодарю за звонок, обязательно будем вовремя».

На последней фразе Вероника больше не может сдерживаться – она вскакивает на ноги, зажимает себе рот рукой и начинает прыгать на одной ножке вокруг отца, безумно тараща глаза и стараясь не издавать звуков. Когда отец кладет трубку на диск красного телефонного аппарата и поднимается с низкого промятого пуфа, мама и Маша тоже подхватываются с мест и радостно вскрикивают невпопад:

– Никуля, получилось у тебя, ну получилось же! Умница, какая ты у нас умница! Вот не зря, я знала же, знала!

У Вероники внутри перекатываются волны хрустальных колокольчиков, заполняя каждый микрон ее тела светлым звенящим ми минором. Она привыкла, что в моменты безмятежного счастья это всегда одна и та же мелодия Чайковского – невесомый и летящий танец феи драже, в момент будто бы окутывающий ее дымкой из прозрачных с мятным привкусом тающих пузырьков. Они подскакивают и взрываются радугой вокруг ее головы, а неземная мелодия переливается через край Вероникиного существа, заполняя весь ее мир, и в эту секунду ей так хочется поделиться своей музыкой со всеми вокруг, что становится почти физически больно.

Отец, все еще стоявший рядом с телефонным аппаратом, пока еще от радости не вернувший себе дар речи, неуверенно улыбался с видом человека давно заслужившего, но все еще не верившего в свое счастье, и машинально приглаживал оторвавшийся кусок пожелтевших обоев. Видавший виды телефонный аппарат успел наслушаться всякого, с тех пор как семье Погранцевых дали эту трехкомнатную квартиру в новой кирпичной пятиэтажке девять лет назад, но настолько бессовестно ошеломительную новость передавал впервые: Вероника благополучно прошла областной отбор и была приглашена в Москву на прослушивание к самому Серафимовичу.

– Прослушивание пройдет в Кремлевском зале Московской филармонии, где давали концерты Шостакович, Прокофьев… да что там говорить… – Здесь отец бросил загибать пальцы и закатил глаза: – Все великие там играли – а теперь и наша Вероничка.

В этот момент Николай Иванович, директор местной филармонии с обшарпанной голубой штукатуркой по стенам, с такой ласковой гордостью посмотрел на младшую дочь, с такой неизъяснимой близостью и теплотой пригладил ее непослушную челку, что старшая Маша невольно почувствовала тончайший укол ревности и тут же одернула себя: в их семье, как и в каждой другой, роли были давно распределены и прекрасно усвоены всеми причастными. Вероника была отцовской любимицей, младшей из двух дочерей и общей надеждой на лучшее будущее. Именно ее Николай Иванович тренировал усерднее, для нее выискивал лучших педагогов по специальности и сольфеджио, выбивал места в городских концертах, на ежегодных смотрах и праздниках. Однако и требовал с нее больше: каждый день, а не три дня в неделю, как сестра, после школы Вероника пешком шла в музыкалку, таща на спине неподъемный короб с виолончелью. В музыкальных классах Ника просиживала до самого позднего вечера, оттачивая музыкальное совершенство к очередному конкурсу.

И вот наконец годы упорного труда преподнесли драгоценный подарок в виде возможности прослушаться у самого Серафимовича. «Этот шанс дорогого стоит», – говорил Николай Иванович, со значением поднимая глаза к потолку, а подразумевал, что это единственное, что вообще есть у Вероники, у всей семьи, и они, вернее, она – Вероника, не должна его упустить. Мама – Александра Федоровна – понимала эти несложные сентенции без слов. Двадцать лет работы в районной музыкальной школе, одиннадцать лет в коммуналке в старом довоенном особняке, в котором особняк напоминали только размашистые чугунные лестницы без лифтов и деревянные перекрытия между четырехметровыми этажами, рождение девочек и снова часы, полные надежд и усталости у черного облупившегося инструмента «Аккорд-2» в крохотных перемонтированных классах. Все это научило ее терпению и скорее вопреки, чем благодаря ее трудной жизни, беззаветной вере в счастливую звезду своего усталого, раньше времени поседевшего мужа. Она научилась верить в то, во что верит он, жить высокими идеалами и не замечать накатывающие уродливые девяностые. Да и зачем ей было их замечать, если у нее не было ни сил, ни желания оседлать их.

Старшая, восемнадцатилетняя Маша, очень похожая на мать, шутя обхватила Веронику своими длинными руками, стиснула и закружила по комнате.

– Ника, Никуля, – мягко и мелодично напевала она, успевая щекотать визжащую сестру под мышками.

– Так, ребята, – улыбнулась Александра Федоровна, – идем готовить праздничный ужин, а Вероника сегодня освобождается от трудовой повинности в честь своей победы! Бегом!

Вероника осталась одна и примостилась на желтом просевшем диване у стены в гостиной, которая так же служила спальней ее родителям. Она обхватила ладонями лицо, уткнувшись локтями в колени, словно салют уже отгремел и конфетти кучками выцветшего мусора валялось на полу. Радостное возбуждение уступило место сосредоточенности Сизифа, который наконец подкатил свой большой камень к вершине горы и боится только одного – чтобы тот в очередной раз не сорвался. Вероника была еще совсем юной тринадцатилетней виолончелисткой, но камень уже столько раз катился вниз, доводя ее до отчаяния, что она сбилась со счета.

Сегодняшний момент все же казался особенным: наконец она пробилась через все областные барьеры и скоро предстанет пред ясные очи самого Серафимовича – главного дирижера Московской филармонии и в былые времена первой скрипки Советского Союза. Этот вершитель судеб юных музыкантов представлялся Нике большим и добрым, с белой бородой, как у Деда Мороза, и теплыми ласковыми глазами.

Вероника снова улыбнулась – в этот раз она справится, и жизнь ее семьи пойдет в гору, папа купит новый костюм и будет выглядеть как настоящий директор филармонии, а ей смогут достать американский портфель, который есть у большинства девочек из ее класса. Отец говорил, что прохождение этапа прослушивания открывает дорогу в новый мир: победители поедут в турне по городам России и даже Восточной Европы, их будут узнавать на улицах и приглашать на концерты по всему миру… У Вероники сладко заныло под ложечкой, только бы это все сбылось, пусть сбудется в этот раз. Она с чувством схватилась за левую мочку уха – на удачу.

Портфель был тяжелым, но она все же обошла школу по периметру, чтобы не встретиться с одноклассниками до уроков. Черт. Они стояли прямо здесь, за гаражами, курили. Вся компания – Вадик, Юрик, Лика и Наташа.

Вероника опустила глаза в землю и изо всех сил представила себя прозрачной, как воздух, ее нет здесь, они ее не заметят, она просто просочится в школу. Она начала ступать очень тихо и мягко.

– Эй, Смирнова, ты чего крадешься?

Вероника тяжело опустилась ботинками на холодную колючую землю, не успев дойти до заднего входа метров двадцать. Подняла взгляд на великолепную четверку. Длинноногая Лика и так была на голову выше, а сейчас со своей насмешливой ухмылкой казалась выше на два этажа.

– Проскользнуть мимо нас решила? Думаешь, превратилась в пыль?

Наташа послушно загоготала:

– Она и есть пыль, че ей притворяться. Музыкантша недоделанная.

Вероника закусила губы. Сердце гулко стучало, она очень боялась, что им будет слышно. В горле стоял ком, который невозможно сглотнуть.

Лика с Наташкой сияли, довольные ее унижением. Вадик рассеянно ковырял землю мыском грязного ботинка, потом поймал взгляд Лики и, нацепив кривую усмешку, тоже уставился на Веронику. Юрик был меньше всех ростом и не таким мускулистым, как Вадик. Он стоял в центре компании, и было видно, что он и является центровым. Он медленно провел взглядом по Веронике снизу вверх и стальными иголками зрачков уставился ей прямо в глаза. Потом, не оглядываясь на своих друзей, бросил: «Пойдем, ребят» – и, подняв черную кожаную сумку с земли, зашагал ко входу. Вадик как по команде взял свой рюкзак и, еще раз ухмыльнувшись, пошел вслед за ним. Девочки не торопясь затянулись, выдохнули в сторону Вероники и, подняв свои сумки, слишком маленькие, чтобы носить в них учебники, тоже зашагали в сторону школы.

Вероника стояла не шелохнувшись. Она считала до шестидесяти, чтобы они успели пройти внутрь и еще чтобы со щек сошла краска. «Как же стыдно, как стыдно», – вертелось у нее в голове.

* * *

Отец настоял на том, чтобы к филармонии мы подъехали на ослепительной белой «Волге», – знаю, он хотел устроить мне настоящий праздник. Специально для этого накануне звонил своему старому товарищу по консерватории и унизительно упрашивал нас подвезти. Было противно слушать, и я просто зажала уши руками.

С утра мы прокопошились, ожидая машину, и поэтому приехали только к самому началу прослушивания. На втором этаже уже толпились бледные конкурсанты со своими родителями. Я подумала, что участников так много, что вряд ли я смогу всех одолеть и вырваться на призовые места, и у меня затряслись руки и подступила тошнота. Я облокотилась о холодную стену – моя запись была одной из самых последних, и предстояло ждать еще часа три до начала выступления.

– Ника, крепись, пожалуйста, ты у меня сильная, дочка, мы все это выдержим. – Папа погладил меня по волосам и сжал мою руку.

– Папа, а если я… если у меня не получится?

– Получится, – тут же отозвался отец, – а потом, словно очнувшись, добавил: – Ты просто очень постарайся, а как получится – это уже неважно, главное – участие.

От этих слов у меня засосало под ложечкой, и я отвела от него глаза.

Через несколько часов на негнущихся ногах я вошла в репетиционный зал. За столом для жюри сидело трое, в одном из них я сразу угадала Серафимовича. От Деда Мороза в нем было мало – только пухлые руки и толстый живот. Он угрюмо взглянул куда-то сквозь меня и сразу отвернулся, а концертмейстер, мерно чеканя слова, торжественно объявила:

– Вероника Погранцева. Исполнит Сюиту для виолончели соло номер пять. Композитор Иоганн Себастьян Бах.

Я автоматически приготовилась – одной рукой отвела смычок, другой прижала две нужные струны, ногами уперлась в грязный ковролин.

Прислушалась внутренним ухом, чтобы сонастроиться с внутренней мелодией и поймать ритм, но внутри было тихо и как-то гулко – как будто жильцы дома переехали, и только зеркало в резной оловянной раме отражало пустые стены с уродливыми тенями от снятых картин. Я не могла больше ждать и, собравшись с духом, вытянула смычком первый аккорд. Позже было сложно ответить на вопрос отца, хорошо ли получилось, – я вообще этого не помню. Закрыв глаза, я искала свою фею драже, но она так и не появилась.

Как-то Лика с Наташкой привязались ко мне в школе на глазах всех остальных: они обступили меня с двух сторон и, издевательски заглядывая в глаза, начали выспрашивать, считаю ли я себя талантливой, а сами в открытую переглядывались и закатывали глаза. Я сказала, что не знаю, что такое талант, но и они тоже вряд ли в курсе. Потом я ровно, как только смогла, велела им отвалить от меня, а сама вырвалась и убежала в туалет. Думаю, что по-настоящему талантливыми можно назвать только признанных великих музыкантов, а я просто много работаю, но разве это недостаточно круто?

* * *

После выступления я быстро собрала свой инструмент и вышла из зала. Было страшно встречаться глазами с Серафимовичем – мне казалось, он начнет кричать на меня, что я ужасно бесталанная и ему стыдно, что такие люди вообще попадают к нему на прослушивание. Однако он не проронил ни слова, вероятно, с презрением проводил взглядом до двери и черной ручкой вычеркнул меня из моего будущего – у меня едва хватило сил, чтобы закрыть за собой дверь.

Не получив от меня вразумительной информации, отец, пользуясь своим статусом пусть провинциального, но все же руководителя филармонии, просочился через главные двери и извиняющимся тоном что-то обо мне выспрашивал. Я стояла совсем рядом, но услышала только:

– Уважаемый Михаил Яковлевич… благодарны вам за такую возможность…

В ответ еле слышный голос Серафимовича, и снова ответ отца:

– Мы все понимаем, Михаил Яковлевич, будем работать… – Голос отца звучит глухо и немузыкально – таким он слышится только в моменты отчаяния.

Мне хочется плакать навзрыд, но я прислоняюсь спиной к ледяной стене и сдерживаю слезы – мне стыдно.

* * *

Когда дверь за последним конкурсантом глухо захлопнулась, маэстро Серафимович наконец шумно выдохнул и с трудом просунул толстые красные пальцы в крохотный нагрудный кармашек в поисках спасительного промедола. Сегодня ему доставляло особенное мучение лицезреть стаи детей, жаждущих аудиенции с ним, надеявшихся на сотворение своего личного чуда – его руками. Именно сегодня они так напоминали серых надоедливых мальков с блестящими выпученными глазами, пытавшихся заглянуть к нему в самое нутро и оставить в нем неизгладимый след, – таких маленьких и таких жалких. Кто-то из них был по-настоящему талантлив, кто-то попросту не отходил от инструмента часами – на самом деле отличить первых от вторых ему было все сложнее, однако он продолжал делать вид, что именно на этом уникальном умении и построена его головокружительная карьера. Если бы он однажды получил возможность говорить то, что думает, то в этот золотой миг, неистово брызгая слюной, заявил, нет, закричал бы, что талант – это чушь, и даже ему, великому мастеру, место на Олимпе досталось не просто, а им… куда им до него.

Он прекрасно представлял себе, как сейчас за дверью дрожали их родители, годами мучившие своих чад инструментом, то твердя им об их гениальности, то угрожая работой учителем в музыкальной школе – если не смогут проявить себя «как следует» перед ним, высшим судьей. В молодости ему доставляла настоящее животное удовольствие собственная роль вершителя судеб – когда он мог превознести, а мог и ударить об пол. Теперь же он мечтал, чтобы его просто оставили на время в покое.

Большинство из этих несчастных детей сегодня он попросту не увидел, а некоторых даже и не услышал: слишком рябило в глазах и барабанило в висках от приступа невыносимой головной боли, которая в последние месяцы мучила его все чаще.

Дело в том, что в предшествующую ночь Михаил Яковлевич Серафимович ни на минуту не смог заснуть: его измученная черепная коробка содрогалась от всепроникающей невидимой дрели, которая наносила удар за ударом, не прекратив свою пытку и с первыми лучами солнца. К началу прослушивания Михаил Яковлевич был окончательно обесточен, сил у него хватало только на то, чтобы мутным невидящим взглядом встречать очередное юное дарование и затем опускать глаза вниз, на крышку видавшей виды ученической парты. С прикрытыми глазами ему было легче переживать агонизирующие всполохи мигрени.

«Эта Подрядчикова, кажется, или Погранцева… которая не выдержала конкурса… Она была не так плоха, возможно, стоило бы и взять…»

В тот миг, когда она, взяв последний аккорд, с особой нежностью провела указательным пальцем по древку смычка, будто успокаивая и благодаря его, Серафимович вдруг осознал, кого ему напоминала эта девочка, лица которой он из-за больной головы даже и не разглядел. Он увидел в ней того, кого пытался забыть, выжечь из своего «я» эти долгие годы, – и это был он сам, маленький, пятилетний. Вся история своего детства помещалась у него в рассказ размером с ладошку, который он год за годом пересказывал сам себе, меняя реплики и персонажей, будто пытаясь раз за разом переварить, пересобрать заново. Его учитель Павел Иваныч был в Горелово единственным скрипачом и владельцем единственной в деревне скрипки и по совместительству жестокосердным пьяницей, дававшим маленькому Мише уроки между выступлениями на свадьбах и похоронах.

С высоты пятилетнего Мишиного роста он казался ему красным вывороченным из земли дубом, разъяренно хлеставшим его своими крючковатыми ветками.

– Па-авел Иваныч… – Мише сквозь слезы плохо видно ноты, и он снова берет ми минор вместо ми мажора, и мелодия получается жалостливая, умоляющая.

– Молчать! – мигом отзывается хриплый голос. – Молчать, я сказал! – Голос срывается на фальцет, и Миша инстинктивно вжимает голову в плечи.

Подрагивая всем телом, он, расширив до предела глаза, следит за единственным имеющим сейчас значение предметом – деревянным смычком, который, разрезав вертикаль воздуха острой струной, неизбежно саданет его по ладоням, по спине, по коротко стриженному затылку.

Когда Мише исполнится десять, он тайком заберется в школу и переломает ненавистную палку, а потом похоронит ее во дворе. Позже он долго будет просить у смычка прощения, потому что поймет: смычок – ни при чем. Это ничего, главное, что он, Миша, никогда не станет жестоким.

Через полчаса после приема спасительной белой таблетки железный обруч ослабил смертельную хватку. Михаил Яковлевич отнял кисти с напряженными синими венами от потного лба и, прислушавшись внутренним ухом, поднял брови от удивления: происходило то, чего из-за постоянной головной боли с ним давно уже не случалось: сейчас в его уставшем мозгу звучала Музыка. Он начал медленно подниматься с продавленного временем стула, стараясь не спугнуть сказочную фею драже, выбивавшую звонкие ледяные трели мыском белоснежного пуанта.

Ирина Юрлова

Родилась в 1988 году в с. Ягодная Поляна. Окончила социологический факультет СГУ имени Чернышевского. Работает в сфере маркетинга. Живет в Санкт-Петербурге.

То, что лежит в шкафу

Весь день она валялась в кровати. Чтобы вытянуть ее оттуда, приходилось прибегать к сложным манипуляциям. Обычно я делал вид, что собираюсь уходить по делам, провожал ее до остановки и, для верности сделав два круга по району, возвращался в домой. Уехала!

Дома без нее было сладостно тихо. Я наконец мог убрать квартиру, спокойно посмотреть телик и просто отдохнуть от ее навязчивого присутствия. Но проходило несколько часов – рука сама тянулась к телефону. Я набирал ее номер и, невзирая на вероятность того, что визит мог затянуться дня на два, звал в гости. Она приезжала с влажными волосами, глаза ее играли озорным огнем, а руки оттягивала большая сумка с вещами. Мне хотелось затолкать ее обратно в автобус, но было уже поздно.

– Как хорошо, что ты приехала, – говорил я, целуя ее холодную щеку. – Будем фильм смотреть. Правда, мне утром рано вставать.

Я был к ней очень привязан, в то же время она мне до странности надоедала. Она могла часами спать, просыпаясь только для того, чтобы поесть. «Бутерброд», – орала она не вставая с постели и, удостоверившись, что я ее услышал, принимала вид жалкий и жалобный, говорила уже тише, растягивая слоги: «По-о-ожа-а-алуйста-а».

Я уходил на кухню, одновременно восхищаясь ее аппетитом и поражаясь ему. Как-то раз я решил подсчитать, сколько будет стоить прокормить эту женщину, вздумай я на ней жениться. Даже по самым скромным расчетам, выходило, что встречаться с ней лучше не чаще, чем раз в неделю.

А все-таки мы встречались чаще. Она таскала меня на странные выставки, психоделические перформансы, в забегаловки с китайской едой, которую обязательно стоило попробовать. Я пробовал, зарекался больше никогда этого не делать, пробовал снова, поддавшись на ее уговоры, уже в другом «надежном месте», и снова страдал от гастрита.

К ней домой мы заходили только однажды. Она жила в центре, в коммунальной квартире, в темной узкой комнате с высоченными потолками. Из мебели – огромный старый платяной шкаф и кровать. Шкаф она начала красить, но бросила на середине. Так что створки снизу были покрашены в синий, а сверху нормальные. На полу – пестрый затейливый ковер. Везде беспорядочными стопками валялись книги, угол завален холстами в подрамниках. Пыльно. Уборная по коридору. Так себе местечко.

– Угадай, что лежит в шкафу, – неожиданно сказала она.

– Вещи?

– Конкретнее.

– Твои платья?

– Холодно.

– Трусики?

– Холодно!

– Трусики – это горячо!

– Кое-что для тебя. – Она открыла шкаф, порылась в глубине в каких-то карманах и извлекла связку ключей. – Теперь они твои, приходи когда хочешь. Вот этот большой – от входной, а этот ржавый – от моей, представляешь, замок, наверное, лет сто не меняли!

Мы встречались только пару недель. Ничего серьезного. Но я был так тронут ее неожиданным жестом, что тут же в ответ протянул ей свои ключи.

– А эти тебе. У меня дома есть запасные.

Мы поехали ко мне.

Друзья единодушно решили, что я лопух. Что она меня развела на ключи, а потом еще и женит на себе. Из моей компашки она никому не нравилась. Слишком уж необычная, не от мира сего. «Сань, ну посмотри на себя. Ты обычный парень. А она летящая. У вас совместимость борща и чистой белой рубашки!» – сказал Андрей. И я был с ним в общем-то согласен. Когда она потеряла мои ключи, не расстроился, а скорее, наоборот, обрадовался. Но она и без ключей приезжала ко мне часто.

Эта игра «Угадай, что лежит в шкафу» была ее любимая, а меня порядком доставала. Однажды она спрятала в кармане моего пиджака палку салями. Я, конечно, не отгадал, а пиджак пропах и покрылся жирными пятнами. В другой раз засунула в шкаф котенка. Котенок обоссал мои ботинки. Как она незаметно принесла его в квартиру – ума не приложу. Котенка я не оставил, это уже слишком, она пристроила его кому-то из друзей. Но худшее, когда она предложила угадать, что в шкафу больше не лежит. Я сразу подумал о своей заначке и первый раз угадал.

– Мы с тобой уже год вместе! – сказала она. – Ты, наверное, забыл, поэтому я сама сделала нам подарок! Класс, да?!

Она расстегнула рубашку, обнажила плечо и показала крохотную татуировку.

И тут я разозлился. И сказал ей, что нет у меня никакой годовщины. Что я вообще с ней так, не встречаюсь, а просто. Что нельзя вот так брать чужие деньги. Могла бы и спросить. И вообще она меня достала со своими выходками!

Лицо у нее задрожало, сморщилось, из глаз полились какие-то чересчур огромные слезы. Она вскочила и убежала. А я остался один. Вот такая годовщина.

– Так-то ты прав, – успокаивал меня Андрей. – Да забей, ты вон какой, а она странненькая.

А я хоть и знал, что прав, чувствовал себя паршиво. Звонил ей, но она не брала трубку. Писал – не отвечала. Думал, пройдет, но мне не хватало ее. Отвлечься не получалось, еще и Андрей постоянно был занят. Даже напиться не с кем.

Полгода держался, а потом я вспомнил, что у меня есть ее ключи. Пошел вечером, долго смотрел за окнами, темно. Подобрал код к двери, поднялся, незаметно прошмыгнул по темному общему коридору. Сердце стучало: бух-бух-бух. Открыл дверь ржавым ключом, в шкаф заглянул, ну и бардак там, засунул в карман пальто коробочку с кольцом. Пусть знает, как сильно я по ней скучаю и хочу вернуться. В конце концов, если кольцо подарил, не обязательно сразу жениться. Или вообще.

Выскочил из квартиры, занял позицию во дворе напротив, караулить. Долго стоял, часа два, замерз. Отошел только в кафе погреться, а когда вернулся, сквозь шторы в ее окне пробивался свет. Взлетел на третий этаж, уже не таясь открыл входную, постучал в ее дверь.

– Кто там? – спросила она испуганно.

– Инга, это я, открой, я.

– Саша? Ты, ты зачем здесь?

За дверью послышалась возня.

– Поговорить надо.

– Я не хочу, ты все сказал в прошлый раз. Уходи.

– Инга, открой, пожалуйста. А то я сам, у меня же ключи.

– Ладно. Подожди, я не одета.

Снова послышалась возня, скрип дверцы шкафа, наконец дверь открылась.

– Инга. Я тебя люблю, ты прости меня.

– А я больше нет. Уходи. – Инга сверкала глазами.

– Не уйду, давай поиграем в игру. Что лежит в шкафу…

– Не буду я ни во что играть.

– Ну пожалуйста.

– Хватит, поиграли уже один раз. Отдай мне ключи и уходи.

– Инга, – умолял я. А потом подскочил к шкафу. – Посмотри хотя бы, что там лежит, и я уйду!

Я распахнул дверцу шкафа. Внутри полусидел-полулежал, прикрывшись своей одеждой, мой лучший друг Андрей.

Нина Ефимова

Родилась в Рязани в 1985 году. Окончила Российский государственный социальный университет. Работала в больших компаниях, занималась внутренними коммуникациями и пиаром. Живет между Черногорией и Россией.

Июль

Бидон с водой стоял справа от входа. Бабушки называли его «жбан».

Рядом ведро, накрытое неродной эмалированной крышкой. На крышке – эмалированная кружка. Летом, в жару, здесь останавливались все, кто заходил с улицы. Так было почти в каждом доме – у входа ведро, жбан и кружка. Открывали крышку, зачерпывали и жадно пили ледяную воду. Если вода в ведре заканчивалась, то входящие начинали черпать из жбана. Это означало, что скоро идти на колонку за водой.

Июль был сухим и знойным. Главная забота – вечерний полив огорода. Баба Шура что-то переставляла в сарае и на грядки до вечера никого не гнала. На плите варился «вечный суп» для свиньи и собак. Ника подлила в кастрюлю воды. Жбан и ведро она наполнила, можно было уходить гулять. До вечера работы нет. Выудила свои тертые шлепанцы из груды старой обуви, которую почти никогда никто не надевал, и вышла.

Все друзья таскали воду в бочки для вечернего полива. Речка рядом, но ходок по узкой земляной тропинке через камыш нужно было сделать много. Тем, кто жил от речки недалеко, повезло больше. Тем, у кого дома была дополнительная рабочая сила, повезло вдвойне. У Ники был старший брат, и таскать воду для полива было его дело.

Ника отправилась к Маринке. Сегодня у нее дома никого, а значит, все бездельники, как говорит баба Шура, опять будут там. Ника была уверена, что и Димка придет. Потому что Димка – первый по уклонению от сельхозработ. У него дома тоже была дополнительная рабочая сила. Двоюродный брат Славка, который обожал Димку и готов был впрягаться за него и перед бабушкой, и перед парнями из соседней деревни, и даже перед матерью. Брат был единственным, кому Славка доверял свои мысли, свою гитару и свой велосипед. Димка принимал доверие без особой благодарности, как само собой разумеющееся. Но Славка этого, казалось, не замечал.

Братская идиллия длилась до нынешнего жаркого лета, которое, несмотря на палящее солнце, бросило тень на их откровенные разговоры.

В июне приехала Ника. Что-то вдруг неуловимо в ней поменялось, и девчонка, с которой они играли в волков и лисиц, гоняя по деревне, вдруг перестала быть просто девчонкой. А стала той, с которой захотелось гулять под луной, много говорить и которую хотелось провожать до дома. Но только не как раньше, с братом, а наедине.

Ника не сильно изменилась за год. Разве что ноги стали длиннее. Ничего такого, обращающего на себя внимание мальчишек, не появилось. Но она приезжала издалека и была какая-то другая. Не как местные девчонки, немного похожие друг на друга повадками и подведенными одной синей тушью ресницами. Ника в джинсовых шортах, которые еще в прошлом году были джинсами, высокая, тонкая, с вечным «хвостом» и в несуразных кроссовках манила невероятно. У нее были длинные яркие ногти, которые выбивались из мальчишеского образа и которыми она в шутку угрожала парням, особенно назойливо к ней подкатывавшим. Она всегда улыбалась и шутила над теми, кто попадал в ее поле зрения. Только по шуткам и можно было определить, на кого обращено ее внимание. Короче, вела себя абсолютно по-пацански, и разгадать, на кого она смотрит по-особенному, было абсолютно невозможно. Димка или Славик? Славик или Димка? Они ловили ее взгляды с плохо скрываемой ревностью и терялись в догадках.

Ника терялась не меньше. Димка – абсолютно, кошмарно, до неприличия не ее вариант. Худой, долговязый, с маленькой какой-то головой, веснушками и курносым носом. Никто к Димке не относился серьезно. И звали его все исключительно по фамилии – Сафин. И только Ника – по имени. Тем не менее ей на людях даже взять его за руку было бы неуютно, потому что без одобрения никаких дел она не делала. Но взгляд его был такой яркий и наглый, что выдерживать долго было невозможно. Ника знала, что у Димки есть девушка в городе. И она никогда и никому не призналась бы в том, как ей хотелось «увести» его. Ненадолго. Надолго не нужно. На лето, чтобы пощекотать нервы и получить свою небольшую победу. Она обожала небольшие безопасные победы. Такие, чтобы уверенность в себе подросла, а перед мамой не было бы стыдно.

А вот Славка – одобряемый вариант. Складный, положительный, с гитарой, громким голосом и правильной речью. Школа и музыкальная школа. Спорт и грамоты. Славку бабушки, шуршащие по своим палисадникам, одобрили бы. А Нике не нравилось вытянутое лицо, глаза навыкате (Маринка называла их выразительными) и покатые плечи. Нику его положительная обтекаемость оставляла равнодушной, но до того момента, пока он не начинал петь «Восьмиклассницу» и особенно пристально смотреть на нее. Никто из друзей не знал, что зимой Славка писал ей письма. Примерно раз в месяц мама доставала их из ящика. Примерно раз в три месяца Ника отвечала. Баба Шура, когда эти двое провожали Нику до дома, всегда восхищалась Славкой. «Хороший парень! – повторяла она. – Мать хорошая, и отец есть».

На отцов у бабы Шуры был пунктик. Если отец у кого-то отсутствовал, баба Шура недовольно поджимала губы. Нику это всегда удивляло, потому что у самой бабы Шуры мужа не было. И про прадеда, отца бабы Шуры, она никогда не слышала. А если не говорят – спрашивать нельзя, это Ника давно усвоила, после того как получила в ответ на свой вопрос про деда короткое «не лезь». Ника знала, что отцов у приезжающих в деревню нет почти ни у кого. То есть они как бы есть, но где-то неизвестно где. Она даже немного неуютно себя чувствовала, как будто есть у нее привилегия, за которую ее не винят, но как-то многозначительно на нее смотрят. И взгляды эти похожи на что-то вроде «ну конечно, ты из Москвы», «ну понятно, у тебя отец», «ну да, тебе повезло». Нику это смущало, потому что она свою жизнь знала хорошо. Жизнь была ровная, как река за окном. Ничего интересного.

Маринка вязала крючком очередную салфетку и смотрела «Дикого ангела». Ника привычно зачерпнула воды на входе и плюхнулась рядом. Сегодня серия шла на цветном телевизоре, который в очередной раз починил дядя Миша.

Сломанный телевизор стоял в каждой комнате, а в большой стоял тот, который вобрал в себя все самое новое из остальных. Иногда он подмигивал цветным, однако на картинке не «каждый охотник желал знать, где сидит фазан». То фазан улетал, то охотник уходил по делам. Иногда экран оставался черно-белым. После каждой починки к телевизору нужно было искать подход. В какой-то момент в стабилизации изображения помогал удар слева, а в какой-то – долгое нажатие кнопки. Обычно новые подходы находил Андрей, Маринкин брат. Все-таки родной племянник дяди Миши. Значит, было у них что-то общее. Он какими-то одному ему известными методами включал радио, подключал колонки и заставлял работать аудиокассеты. Однажды Ника решила нажать на магнитофоне на play, но руку так ударило током, что от музыки она отказалась и больше без Андрея в это не влезала.

Пока была жива Маринкина бабушка Катя, мать дяди Миши, она очень радовалась, когда телевизор барахлил. Это означало, что приедет сын. Поломка телевизора виделась ему из города самой сложной проблемой. Хотя для бабы Кати покраска крыши была гораздо важнее. Поэтому когда ломался телевизор, она все-таки покупала краску на всякий случай. Вдруг Мишка успеет покрасить после починки телевизора.

У Маринки было много журналов вязания «Валентина». Маринка их аккуратно складывала и прятала в шкафу за стеклом. В доме всегда был ужасный кавардак, но только не на этих трех полках. Там лежали журналы и клубки с нитками. По центру – фотография Маринкиного отца. Стояли остатки хрустальной посуды. В одной вазочке Маринкины золотые цепочки, в двух других – мелкие детали от каких-то дяди-Мишиных механизмов. Никто из Маринкиных братьев не смел залезать за стекло. Братьев было трое, а Маринка одна. Отца видели только на фото, а мать была «гостевая». Ее за все лето Ника видела от силы пару раз. Никого не волновало, где ее носит, кроме бабы Шуры. У подростков был целый дом в распоряжении, что их приводило в восторг, а бабушку – в ужас. Однако, кроме периодических разгонов, сделать она ничего не могла. Поэтому иногда она приносила им что-то вкусное, спрашивала «Мать не объявилась?», качала головой, бормотала «Был бы отец жив» и уходила в свой огород.

– Сегодня Антон обещал прийти вечером. Вроде приехал на одиннадцатичасовом. Его Андрей видел, он утром в город ездил за продуктами. – Маринка знала все про всех.

Автобусы были единственным вариантом добраться до деревни. Девятичасовой, одиннадцати-, трехчасовой и шестичасовой. На трюмо было приклеено написанное ручкой расписание. Если кого-то ждали и он не появлялся через тридцать минут после прибытия автобуса, это означало, что гость не приехал. От автобуса до самого дальнего дома в деревне по полю было ровно полчаса.

– А не знаешь, Димка со Славкой не уехали? – как можно безразличнее спросила Ника.

Димка со Славкой постоянно ездили в город и обратно. Ей, Нике, это было недоступно. Ее завозили в деревню в начале лета, а забирали в конце. До ее дома ехать нужно было целый день – два раза за лето – роскошь неимоверная.

– Не знаю, а что? – Маринка пошла складывать на место свое вязание и стояла спиной.

Выражение ее лица разглядеть было невозможно.

– Нет, ничего, просто.

– Димка про тебя спрашивал. Встречаешься ты с кем-то в Москве или нет.

– Марин, я не в Москве живу.

Нику жутко раздражало, что ее называли москвичкой, потому как она в Москве бывала пару раз за год, а жила в области. До Москвы часа два на перекладных. Но местным было все равно. А еще ее очень удивляло, что Маринке все всё вот так вот просто выкладывали. Про себя, про любовь, про симпатии и проблемы.

– Ты что ответила?

– Сказала «не знаю», сам спроси.

– А он?

– Сказал, что спросит. Сказал, что ты ему очень нравишься, но Славке тоже, а брат для него важнее всего. Еще он бесится, что Антон приехал. Говорит, у вас много общего, потому что он тоже из Москвы.

– Марин, он тоже не из Москвы. Он из Королева, я из Наро-Фоминска. Это очень разные места.

– Что делать будешь?

– Ой, Марин, ну ты что, Димку не знаешь. Все он врет. Ему надо Славку переплюнуть, что я его выбрала. Потому что во всем остальном Славка его переплевывает.

– Мне кажется, он серьезно.

План созрел молниеносно.

– Хочешь, проверим? Замучу с ним, и он быстро исчезнет.

Маринка, кажется, поверила.

– А давай.

– Не скажешь?

– Нет, конечно!

Важно, чтобы Маринка думала, что это все спор, что несерьезно. Перед Маринкой было неловко. Ника знает, что она выбор в пользу Димки осудила бы. Как и остальные. А так – Маринка думает, что это проверка, значит, можно идти дальше. Ника успокоилась. Как будто наконец получила официальное разрешение побыть с Димкой.

– Легок на помине! – Маринка глянула в окно.

Она всегда молниеносно замечала все вокруг. Кто на кого посмотрел, кто что сказал и кто что почувствовал. Нике это было на руку. Подруга щедро делилась наблюдениями. Сплетничать с ней было одно удовольствие, тем более она рассказывала много о том, кто и как смотрит на нее, Нику.

Привычно пригнувшись в низком проеме, Димка переступил порог. Уселся на диван между шатким подлокотником и Никой, улыбнулся, как всегда широко раскинул свои руки и ноги, так, чтобы потеснить Нику.

– Жарко. Водичкой не поделишься? – Он с улыбкой покосился на кружку, которую Ника держала в руках.

– Конечно! – Ника быстро окунула пальцы в воду и брызнула в его сторону.

Димка захохотал, вскочил и побежал к ведру. Зачерпнул горсть и плеснул в сторону смеющейся Ники. Она успела вскочить, но траектория была рассчитана четко.

Ника рванула к выходу, в ведре оставалась еще треть. Крышка со звоном полетела на пол, а вода – в сторону противника. Димка выгнул спину, почти увернулся, схватил второе ведро и погнался за убегающей из дома Никой, вопя на всю деревню «Ну, погоди!». Она бежала к речке, а он с ведром и в одном шлепанце мчался за ней. У реки Димка бросил ведро, догнал ее, и они оба, в одежде, смеясь, рухнули с плотины в воду. Откуда ни возьмись, на горизонте появилась баба Шура. Она что-то кричала, и они, хлюпающие и смеющиеся, рванули дальше от реки, от деревни и от бабы Шуры.

– Давай встречаться? – говорил он ей, не переставая целовать.

– У тебя же есть девушка в городе?

– Я ее брошу!

Она знала, что не бросит. Ей было все равно.

– Давай всем скажем?

Ника мотала головой. Ей нужно было только целоваться. И Славку было жалко. А еще хотелось, чтобы Славка продолжал смотреть на нее и петь свои минорные песни. А еще чтобы приехавший недавно Антон продолжал строить ей глазки. Выберешь одного – остальные отвалятся. Хоть какие-то волны в этой ровной жизни.

– Нет, нельзя. До бабы Шуры дойдет. Она меня в город сошлет.

И это правда. Баба Шура стойко стояла на страже Никиной чести. Если бы до нее дошли слухи, она бы живо отправила Нику в город ко второй бабушке. А это было самое страшное наказание.

– Ну, хорошо, – согласился он. – Но Славке я скажу.

– Как хочешь.

Ника не поверила. Думала – не скажет.

Вечером пришли все. Славка с гитарой, Димка и Антон. Славка смотрел на нее не отрываясь. Димка был какой-то притихший. Рассматривал хрусталь в шкафу. Ника очень неуютно себя чувствовала и старалась быть максимально незаметной. Поэтому уставилась в телевизор и слушала Антона. Долго смотреть прямо было сложно, поэтому она опустила голову и стала рассматривать доски на полу в облупившейся краске и рисунок дерева, который не менялся столько, сколько она себя помнила. Эти полы на ее памяти не красили, только мыли. Но, даже мытые, они чистыми не казались. Антон рассказывал про концерты «ДДТ» и про то, что собирается поступать в театральный.

У Антона были большие темные глаза, только начали пробиваться усы, и он постоянно очень театрально поправлял длинную челку. Антон был старше, поэтому смотрел на всех немного свысока, но все равно как будто смущался. Так всегда бывает в самом начале сезона, когда старые друзья обновились за год и к ним заново нужно искать подход. Ника видела его особенное к ней расположение. И ей это нравилось. То, что Антон старше, умнее, серьезнее. Правда, редкие усы раздражали, и целоваться с ним Ника не стала бы.

Славка взял гитару и начал петь «Восьмиклассницу». Потом взял сигареты и вышел курить. Ника знала, что он не курит. Димка позвал Нику в соседнюю комнату.

– Ник, нужно поговорить наедине.

– Больше двух говорят вслух!

Нике очень не хотелось, чтобы свидетелем их уединения стал кто-то, кроме Маринки. Было неудобно.

– Ни-ик.

– Дим, ну нормально сидим, ну что важного?

– Ника!

Она не двинулась с места.

– Антон, а ты в Наро-Фоминске был когда-нибудь?

– Я курить. – Димка вышел.

Когда Димка и Славка вернулись, Ника с Антоном начали играть в нарды.

– Ник, а правда, что в вашей Москве все шалавы? – Димкин взгляд изменился, стал злым и колючим.

Ника прищурилась.

– Не знаю, Дим, я не из Москвы.

– А я знаю. – Димка встал, взял гитару и вышел.

Славка взял кепку, посмотрел на Нику и, не прощаясь, вышел за Димкой.

Маринка пошла к своему комоду с вязаньем и взяла журнал «Валентина».

– Ник, поди на секунду. – Маринка протягивала свой журнал.

Ника посмотрела на страницу со схемой очередной салфетки. В углу было написано: «Ник, мне очень нравится с тобой. Но я не буду делать плохо брату. Извини. Мы уедем пока. Дмитрий».

Ника улыбнулась официальному «Дмитрий». В груди тоскливо застучало. Остаток лета из светло-зеленого сделался серым.

Пришел Андрей.

– Хотите чаю?

Ника с Маринкой кивнули. Антон принес еще один стул на кухню.

Потом долго еще сидели, говорили о том, что завтра можно пойти за грибами, что на выходных опять приедет дядя Миша, что Маринке скоро поступать в техникум, что через пару недель поспеет черешня и что в августе можно будет торговать яблоками на рынке.

До дома ее провожал Антон.

Вечером Ника нерешительно стояла рядом со жбаном, жмурилась, вспоминала Димкины поцелуи и пила ледяную воду. Лист с запиской из журнала лежал в кармане.

Елена Кузнецова

Родилась в 1985 году в Красноярске. Окончила филологический факультет Красноярского государственного педагогического университета. Выпускница литературных курсов при издательстве «Астрель-СПб» и школы BAND. Публиковалась в журналах «Город детства» и «Дактиль».

Занимательная ботаника

В конце февраля в магазин завезли синие помидоры.

Илья Петрович, увидев такое, замер перед прилавком минут на пять.

Помидоры были круглые, упругие, мясистые и даже пахли не пластмассой, как обычно бывало в это время, а только что политыми помидорными кустами. Но цвет! Ярко-синий, без примесей – как новые мусорные баки, которые наконец-то поставила управляющая компания у Ильи Петровича во дворе.

Чем их удобряли, эти помидоры? Чем химичили в своих китайских теплицах? Что за отраву предлагают есть?

Илья Петрович оглянулся по сторонам. Разделить возмущение было не с кем: в девять утра народа в продуктовом не было. Только в молочном отделе копошились две старухи, которые, как и он, пришли в «счастливый час» – скидка по пенсионному десять процентов на все. Но не с ними же, в самом деле, обсуждать серьезные вещи.

Наудачу, к овощному прилавку катила тележку с коробками дородная продавщица в зеленом жилете.

– Послушайте, уважаемая. Не подскажете, что это такое?

Тележка затормозила в сантиметре от старика. Продавщица проследила взглядом за его указующим жестом.

– Помидоры.

– Что помидоры, я догадался! А цвет вас не смущает? Это какой-то новый сорт?

Продавщица еще раз посмотрела, куда тыкал пальцем Илья Петрович, потом – повнимательнее – на него самого.

– Цвет как цвет. Брать будете? Вам со скидкой всего триста рублей выйдет за кило.

Илья Петрович вытаращил глаза. Открыл было рот, потом закрыл, махнул рукой и пошел к выходу, не взяв ни батон, ни кефир, за которыми, собственно, приходил.

Холодный ветер раскатывал по асфальту полупрозрачные волны снега. Задувал за воротник и пробирался под штанины, но остудить Илью Петровича не получалось. Внутри у него все кипело.

«И берите, – еще говорит, – всего за триста! Выкинули на прилавок неликвид и торгуют, не моргнув глазом! Роспотребнадзора давно не видели, я смотрю!»

Дошагав до подъезда, Илья Петрович проверил почтовый ящик – квитанции за электричество все еще не было – и поднялся к себе на третий этаж. Не снимая куртки, прошел в зал, к книжному шкафу, аккуратно открыл стеклянные дверцы.

Вместо собраний сочинений на полках стояли белые картонные коробки. У каждой на боку мелким почерком было что-то выведено: «Платежки», «Письма», «Медицина». Илья Петрович вытянул увесистые «Письма», снял куртку и сел на диван.

Корреспонденция была подшита по адресатам: конверт, письмо Ильи Петровича, конверт, напечатанный ответ от ведомства, снова конверт и убористо исписанный лист. Круг адресатов свидетельствовал об активной гражданской позиции и широком поле интересов: переписку Илья Петрович вел с управляющей компанией, Министерством здравоохранения, приемной президента, УФСБ, Департаментом образования, Пенсионным фондом и еще с десятком учреждений. Стопка писем в Роспотребнадзор в коробке тоже имелась – она-то и была сейчас нужна.

Илья Петрович сверил адрес и шапку своих заявлений и принялся за дело. Подробно описал вопиющий случай в продуктовом, внешность продавщицы, указал адрес магазина, изложил просьбу разобраться с поставками овощей и принять надлежащие меры. Потом снова оделся и вышел из квартиры – почта была недалеко, за углом.

Следующий месяц тянулся медленно. По закону ведомства отвечали в течение тридцати дней. Илья Петрович каждый раз надеялся, что письмо будет раньше, а они, как назло, приходили в лучшем случае за пару дней до окончания положенного срока.

В продуктовом продолжали лежать синие помидоры. Люди набирали их в пакеты, взвешивали на весах и укладывали в тележки, как будто ничего не изменилось. Илья Петрович проходил мимо, покачивая головой, но в переговоры с персоналом больше не вступал: не имел привычки затевать скандал, не заручившись официальной поддержкой. Собирал привычную корзину – батон, кефир, «Докторская» – и уходил из магазина молча, но с достоинством.

Письмо пришло, когда растаяли остатки снега и даже успел просохнуть асфальт. Роспотребнадзор сообщал, что для проведения проверки не имеет оснований – Илье Петровичу следует обратиться с жалобой, подкрепленной фото- или видеоподтверждениями, к администрации указанного магазина, и просить помощи у ведомства, только если магазин оставит жалобу без внимания.

«Отфутболили, значит», – подумал старик и привычно подколол ответ к соответствующей стопке писем. Взял чистый лист и заново описал факт продажи неликвида, возможные последствия для здоровья пенсионеров и необходимость принятия мер. Вышло даже лучше, чем в прошлый раз, – от такой жалобы магазин уж точно не сможет отделаться.

Хотя… Фотоподтверждения. Вот же, русским языком рекомендовано – подкрепить слова доказательствами. А то, ясное дело, магазин жалобу примет, на три дня помидоры с прилавка уберет – и концы в воду. По жалобе отчитается, а потом снова неликвид в продажу пустит. Плавали – знаем.

Илья Петрович захлопал по карманам. Выудил телефон, понажимал кнопки.

– Папа? Хм. Привет.

– Здравствуй, Николай. Как живете?

– Да как обычно. Все хорошо.

– Как Ольга?

– Работает. Ты давай уже к делу. Не просто так же звонишь?

Илья Петрович вздохнул.

– Николай, нужно, чтобы ты приехал. Мне отфотографировать кое-что надо.

– Мы сто раз тебе предлагали нормальный смартфон с камерой. Ходил бы сейчас и фотографировал сам все, что хочешь.

– Так ты приедешь? Хорошо бы сегодня-завтра.

Даже по телефону было понятно, что сын в своей обычной манере закатил глаза.

– Пап, я как должен сорваться? Проект за меня кто – ты будешь сдавать?

– Николай, мне очень нужно.

– Да что у тебя там случилось?

Илья Петрович скрипнул зубами.

– Мне для жалобы. Доказательства. Сволочи эти, в продуктовом, уже месяц торгуют неликвидом. Синие помидоры. Роспотреб меня отфутболил. Народ, как бараны, продолжает покупать. Нужны фото.

Повисла пауза.

– Что ты говоришь… синие?

– Да! Как твой «Ниссан»!

Николай еще помолчал.

– Папа, помидоры в магазинах действительно поменяли цвет. Мы с Ольгой тоже заметили. Но то, что ты говоришь… это ни в какие ворота. Синие!

– Я что, по-твоему, цвета разучился отличать?

– Ну, тебе если по телевизору скажут, что черное – это красное, ты и сомневаться не будешь.

– Да не смотрю я твой телевизор!

– Не ори!

– Николай! Хватит меня за дурака держать! Я жизнь пожил, побольше твоего вижу! Приедешь помочь или нет?

Было слышно, как сын пытается отдышаться.

– Нет. Я в этом участвовать не собираюсь.

Илья Петрович бросил трубку.

Зашагал по комнате. Ушел на кухню, выпил воды. Постоял у окна с занавесками в желтый цветочек. Потом оделся и вышел из квартиры.

Администратор магазина Илью Петровича выслушала внимательно, хоть и с высоко поднятой бровью. Жалобу приняла без фотодоказательств. Обещала ответ в месячный срок и дала флаер на дополнительную скидку в «счастливый час».

Старик вернулся домой. Подошел к шкафу, где в белых картонках, аккуратно рассортированный, лежал смысл его жизни. Вытащил с верхней полки коробку с надписью «Николай».

Когда он так упустил сына? На футбол ходили, математику вместе решали. Не ругались. Да и ругать было не за что: за гаражами Николай не курил, уроки не прогуливал, подростковую дурость проскочил незамеченно. Поспорили только, когда пришло время поступать. Илья Петрович настаивал на технологическом – нормальные мужские профессии. А сын уперся в свой пиар или как там его. Мать, конечно, поддержала Колю – и умерла, когда тот был на втором курсе. А после пятого сын принес диплом, сказал что-то про его ненужность, мол, тебе важно – пусть у тебя и будет. Кем Николай начал работать после института, Илья Петрович так до конца и не понял.

Вместе с дипломом в коробке лежала свадебная фотография – единственная, где их поймали втроем. Ольга улыбалась, Николай держал ее за руку, Илья Петрович выглядывал из-за их спин.

После свадьбы прошло года три, когда он поднял тот разговор. И ничего уж такого не сказал! Но если детей так и нет, то какой резон в этой семье? Пока молодой, еще можно жениться снова – на той, кто сможет родить.

Николай тогда впервые заорал, что это их выбор и чтобы отец не лез, куда не просят. Разговоры с тех пор не клеились – привет-привет, как-дела-хорошо.

Кроме диплома и фотографии, в коробке больше ничего не было.

Илья Петрович взял телефон. Щурясь, набрал эсэмэску: «Коля, может, все-таки приедешь?»

Ответ пришел через пару минут. «Предлагаю эту тему больше не обсуждать».

* * *

Кухня еще пахла свежим ремонтом. Молочный кафель фартука оттенял серые матовые фасады и удачно сочетался с рисунком напольной плитки. За небольшим круглым столом сидел Николай, ждал, пока Оля разложит салат.

– Я не понимаю. Не понимаю. Как можно настолько по-другому интерпретировать факты? Как можно не видеть очевидного?

– Коля, это же возраст. Адекватно принимать изменения очень сложно. Его мозг старается сохранить привычный мир, включает психозащиты.

– Да какие психозащиты! Это уже деменция. Как бы к неврологу его затащить, обследовать.

– Слушай, Илья Петрович еще молодец. Мои просто делают вид, что ничего не случилось. Что их это никак не касается.

Оля расставила тарелки, села напротив.

– Просто не нужно вообще об этом разговаривать. Ты все правильно написал – не поднимать эту тему. Пусть каждый живет в своем мире, зачем кому-то навязывать правду.

Николай взял вилку.

– А может, это мы того? Оля?

Подцепил помидор, поднял повыше.

– Ну вот какого он цвета?

Оля вздохнула.

– С нами все в порядке.

– Какого цвета, Оля? Какого цвета эти помидоры? Как ты их видишь?

– Господи…

– Скажи!

– Белые, Коля. Конечно, я вижу, что они – белые.

– Ну слава богу. Если мне еще кто-нибудь скажет, что они синие, я не выдержу.

* * *

Ответ от магазина пришел Илье Петровичу через двадцать восемь дней. Администрация бодро отчиталась, что у поставщиков овощей есть все необходимые сертификаты, продукция прошла проверку и помидоры сортов «Тепличные», «Особые», «Персей» и «Союз 8», представленные в продаже, отклонений от нормы не имеют ни по одному показателю.

В апреле начальница юридического отдела торговой сети, куда входил магазин Ильи Петровича, визировала такие ответы уже пять раз.

– Любопытное в этот раз обострение. Возраст у всех разный, уровень образования, судя по грамотности претензий, – тоже. И жалобы разделились – трое утверждают, что помидоры белые, двое – что синие. Катя! Ты видишь какую-нибудь закономерность?

Референт Катя пожала плечами.

– Что ж, пока всего пятеро – укладываемся в обычный процент городских сумасшедших. Помнишь, как мы два года назад круглосуточно на претензии отвечали? Когда граждане решили, что принуждение к мытью рук – это мировой заговор, и требовали прекратить поставки мыла.

Катя кивнула.

– Надеюсь, это не новая волна. А если она…

Катя вздрогнула.

– …интересно, как долго продержится.

Былое и думы

Арина Обух

Родилась в 1995 году в Санкт-Петербурге. Выпускница Художественно-промышленной академии имени А. Л. Штиглица, художник-график. Член Союза писателей Санкт-Петербурга. Лауреат Международного Волошинского конкурса в номинации «Малая проза», Национальной премии для молодых авторов «Русские рифмы. Русское слово».

Набрать высоту

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

К Пятигорску у меня не было ничего личного. Кроме Лермонтова.

А теперь у меня 780 фотографий в памяти телефона. А в собственной памяти – целая кинохроника с литературными встречами, фуникулерами, горами, разговорами… Ассоциация союзов писателей и издателей России создала проект под названием «Творческие командировки писателей по России». Так я оказалась в Пятигорске, которым принято называть солнечным. Но меня ждал иной Пятигорск: задумчивый, туманный, с теплым ветром, где за воздушное пространство борются запахи сирени и магнолии.

Ситуация такая: со всех сторон на тебя смотрят горы – и ты понимаешь, что в этом городе можно набрать высоту. И садишься в фуникулер. Войлок неба становится совсем близко, облака спят на макушках гор. Не буди! На вершине горы Машук находятся таблички-указатели с именами городов и цифрами, указывающими расстояние до того или иного города от горы Машук. Я нашла табличку с родным Петербургом.

Три мои творческие встречи под названием «Пером и кистью» прошли в Пятигорском госуниверситете, в центральной городской библиотеке имени М. Горького и в библиотеке-филиале № 8. Слушателями были молодые филологи, будущие учителя литературы, дизайнеры и скульпторы. У нас был художественный диалог, где мы, в частности, вспоминали великих писателей-художников и художников-писателей. И современных авторов, работающих пером и кистью.

Спросила у ребят, пишет ли кто-то стихи или рассказы. Да, конечно, они пишут. И рисуют. На «племя младое, незнакомое» понимающе взирали парящие по стенам аудитории портреты других писателей-художников – Пушкина и Лермонтова. Пушкин – солнце, это понятно. А Лермонтов – свет лунный. Особенно я люблю вот эту фразу Печорина: «Я глупо устроен: ничего не забываю, ничего» – отчаяние, ирония, самолюбование и сильный ветер.

Я тоже ничего не забываю.

Помню, например, как шла на встречу с лермонтовским демоном в Русский музей. Там открылась выставка Михаила Врубеля. И все устремились к картине «Сирень». Музей то ли от жадности, то ли от щедрости запускал в небольшие объятия своих залов абсолютно всех желающих. Меня сносило людской волной. Надмирный взгляд демона скользил поверх голов.

И кто знал, что чувство, за которым я шла в Русский музей, мне подарит филиал Пятигорской библиотеки. Там мне вручили огромный букет сирени, целый куст! Вот сколько у Врубеля на картине – столько мне подарили.

Этот куст-букет я пронесла сквозь все турникеты и досмотры аэропорта, и мы вместе прибыли в Петербург. Можно сказать, что мы пишем этот текст в соавторстве. Сиреневый аромат наполняет комнату – и вот снова горы, знаменитый орел расправил крылья над городом…

Спасибо АСПИР за эту творческую командировку. И за то, что АСПИР смогла объединить под своим крылом самых необъединяемых людей – писателей. Да еще и сделать этих писателей счастливее (и, как следствие, читателей тоже). Спасибо председателю Ассоциации Сергею Шаргунову. И всей творческой команде. И, конечно, моя сердечная благодарность сотруднице АСПИР Надежде Еременко, которая делила со мной путь, зонт, Машук и все остальное.

Спасибо, Пятигорск! Еще встретимся!

Анна Матвеева

Родилась в Свердловске. Окончила факультет журналистики Уральского государственного университета. Первые публикации появились в середине 90-х годов. Автор множества книг: «Заблудившийся жокей», «Па-де-труа», «Перевал Дятлова, или Тайна девяти» («лучшая вещь в русской литературе 2001 года», по мнению Дмитрия Быкова), «Небеса», «Голев и Кастро», «Найти Татьяну», «Есть!», «Подожди, я умру – и приду» «Девять девяностых», «Завидное чувство Веры Стениной», «Призраки оперы», «Лолотта», «Горожане», «Спрятанные реки». Лауреат премий Lo Stellato (Италия), журнала «Урал», премии имени Бажова, финалист российских литературных премий – имени Белкина, Юрия Казакова, «Большая книга», «Национальный бестселлер», Бунинской премии и др.

Как на вулкане

«ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ РОССИЯ» – ЛОЗУНГ ПЕТРОПАВЛОВЦЕВ

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Когда меня спросили, хочу ли я прилететь на Камчатку чтобы продиктовать Тотальный диктант я ответила: «Ну кто же от такого откажется! Камчатка!» Тем более у меня скопилось много вопросов к местным жителям.

Первый вопрос – как их правильно называть? Ответ – не камчадалы и не камчаткинцы, а жители Камчатки.

Второй вопрос – не… наскучило ли им («наскучило» тут эвфемизм, разумеется), что вся страна уже много десятилетий подряд повторяет популярную советскую шутку о том, что «В Петропавловске-Камчатском всегда полночь»? Ответ – на Камчатке придумали свой вариант: на самом деле здесь первым в России начинается утро. Даже лозунг такой есть, нам его озвучил водитель такси: «Здесь начинается Россия». Даже памятник есть – с медведями и золочеными буквами, красиво поблескивающими на фоне домашних вулканов.

Третий вопрос мой был о задних партах в советских школах которые по всему СССР традиционно называли Камчаткой: как, в таком случае, назывались задние парты на Камчатке? Ответ – никак не назывались. Более того, жителей Камчатки всегда удивляло такое упоминание своей родины в кино или в литературе!

Пока я задавала вопросы, мы с моим сопровождающим Богданом, представляющим Ассоциацию союзов писателей и издателей России (которая и пригласила меня в поездку), успели пережить новость о недавнем сильном землетрясении и добраться до нашей скромной гостиницы в Петропавловске-Камчатском. Я, терзаемая разнообразными предчувствиями, решила устроить себе небольшую самостоятельную экскурсию по городу – и не пожалела об этом, потому что на следующее утро пришел циклон, город засыпало снегом, а вулканы скрыло туманным молоком. Ну что ж, в моей памяти сохранился вчерашний, четкий, как фотоснимок, отпечаток черного пляжа, грандиозной кардиограммы вулканов, Авачинской бухты и трогательных сопок, на одну из которых я планировала впоследствии совершить восхождение – но человек, как известно, предполагает, а Бог располагает. Вулканы не на шутку разбушевались, сначала один, потом другой начали извергаться, и улетели мы в Москву буквально чудом, успев, впрочем, сделать то, что планировали, а именно провели Тотальный диктант на одной из главных площадок, в университете имени Витуса Беринга.

Днем ранее мы с Богданом посетили вдохновенную экскурсию в Краевом художественном музее по выставке, посвященной судьбе командора Беринга. Проводил экскурсию Виктор Шалай – директор Государственного объединенного музея-заповедника истории Дальнего Востока имени В. К. Арсеньева во Владивостоке. Так изящно замкнулся круг: текст для диктанта этого года был посвящен как раз таки Арсеньеву, сочинил его автор из Владивостока Василий Авченко, а чтение состоялось в университете имени Беринга – и в городе, где Беринг почитается, конечно, как главный местный гений (в честь него здесь названы еще и аэропорт, и улица, и, подозреваю, много чего другого).

В диктанте принимали участие все желающие – от школьников до губернатора края Владимира Солодова, который сидел за первой партой (не на Камчатке, хотя при этом, безусловно, на Камчатке) и старательно выводил букву за буквой.

Жизнь на Камчатке, судя по тому, что нам довелось увидеть и пережить за пару дней, проведенных здесь, – это в прямом смысле слова «жизнь как на вулкане»: не успев уложить в памяти подробности экскурсии по «Вулканариуму», мы уже учили новое слово, которое, кто знает, вполне может войти в текст Тотального диктанта следующего года, – «пеплопад». Колонна пепла, выпущенная вулканом Безымянный, поднялась на высоту в 10 км! Тем большее уважение и восхищение вызывают у нас жители Камчатки – ме́ста, откуда начинается Россия и где самым первым в 2023 году был написан очередной Тотальный диктант.

Хочу отдельно поблагодарить еву Островскую, сотрудника Камчатской краевой научной библиотеки имени С. П. Крашенинникова, за теплый прием в Петропавловске-Камчатском и настоящую, а не показную, заботу и дружбу.

Лицом к лицу

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГу. Писатель и журналист. ведущий подкастов, контент-менеджер издательских сервисов «Литрес», обозреватель радио «книга».

Игорь Белодед: «Нам удалось разрушить целое мировоззрение и религию, а русскую классику – нет»

В издательстве «Альпина. Проза» вышел дебютный сборник «Не говори о нем» молодого автора, многократного финалиста премии «Лицей» Игоря Белодеда. В книгу вошли три очень разные, но при этом очень поэтические, образные, «плотные» повести. Денис Лукьянов поговорил с Игорем о степных волчатах, чтении «Фауста» в четырнадцать лет, пропавшей русской литературе XX века, Викторе Пелевине, гностиках и «слепом пятне» литературного процесса.

– Мне показалось, что герой каждой из твоих повестей сборника «Не говори о нем» – этакий Степной Волк. Человек, который не принимает ни окружающее его общество, ни себя самого. И выход он ищет такой же, как гессевский Гарри Галлер. Так все же, твои герои – это степные волки нашего века?

– Интересная трактовка! Соглашусь с ней. Она как минимум хорошо звучит и весьма лестна. Но это не волки, а скорее гессевские степные волчата, до волков они еще не доросли. Потому что у Гессе все-таки Степной Волк минул порог зрелости и уже тогда почувствовал в себе волчью природу (не мандельштамовскую, понятно). А моим героям пока просто не представилась такая возможность… Но кто-то из них обязательно дорастет до больших волков, волкодавов, волчищ!

– Должен сразу заметить, что в то же время твои герои – это маленькие люди, но не доведенные до чеховского и гоголевского абсурда. Более реальные. Почему ты работаешь с этим типажом?

– Не соглашусь, что там действуют маленькие люди. Может, они случайно в тексте появились! Хотя как – случайно. Тут ведь всегда вопрос в том, насколько сам автор осознает творческий процесс. Как правило, он либо не осознает, либо осознает лишь отчасти. Ведь всякое творчество – хождение по тройной кромке сознательного, бессознательного, предсознательного. Что-то мы осознаем, какие-то влияния рады впитывать, рады слышать, когда нам говорят об этих влияниях, мы с ними охотно соглашаемся. Но некоторые влияния мы просто не осознаем. Может быть, как раз из-за того, что впитали их со всем массивом русской литературы, которая, как известно, оскомину набила своей заботой о маленьком человеке. «Шинель» омолена! Даже нет, превратилась просто в сочетание молей, которые сидят на этой шинели, а самой шинели, возможно, и нет – осталась только форма, заполненная насекомыми кафкианского вида. Я веду к тому, что не всякий пишущий человек осознает влияние на свое творчество. Я, возможно, типаж маленького человека точно так же не осознавал, а в тексте он оказался. Мне, кстати, не очень нравится слово «писатель». Оно, опять же, отдает некоторой ветхостью, сделанностью.

– А почему? Хорошее же слово!

– Потому что я, ты, другие авторы – мы все находимся в крайне плотной литературной среде, и каждый называет себя писателем, зачастую основываясь на заслугах. Но при этом я часто слышу, когда писателями называют себя и люди, у которых нет никаких условных «заслуг»: даже литературного вкуса или сносно написанного произведения, хотя бы рассказа! Ведь даже один рассказ может внести тебя в число писателей. Так что я обычно употребляю слово «пишущий». Оно не очень красивое, крайне причастное, но больше подходит смыслу творчества. Потому что писатель – это все, точка! Это уже энциклопедическая статья, «Большая советская энциклопедия». Понимание того, что ты что-то написал. Из этого растет следующее понимание – ты ничего больше не напишешь. Я не знаю, как адекватно заменить это слово. Оно мне чрезвычайно не нравится. Может, подойдет латинское scriptor или поэтическое vates (дословно «прорицатель, провидец, пророк», так в латыни обозначали поэтов). Слово «писатель» мне кажется слишком массивным и окончательным. Этой окончательности я страшусь. Тебе нет и тридцати пяти лет, но ты уже писатель. Как бы законченный. Завершенный. И когда вот этот пишущий человек будет полностью и до конца осознавать все влияния – давай вернемся к ним, – то случится полная катастрофа! Напишет ли такой человек что-либо относящееся к литературе вообще?

– Если ты отдаешь себе отчет полностью, то получится не твой уникальный текст, а бесконечная стилизация?

– С одной стороны, да. Но с другой – может получиться что-то превосходящее литературные формы. Сверхрационализация ни к чему не ведет, это не путь к хорошему произведению. Либо же она должна превосходить саму себя, и тогда это будет сверхсверхрационализация! Нечто за рамками пишущего, писателя, литературы.

– Выходит такой лабиринт из вечных постметасверхмодернов! Следующий вопрос банальный, но задать его обязан. Какие прочитанные книги тебя сильно впечатлили? Уж не буду спрашивать про влияния!

– Начнем с того, что до двадцати лет я вообще не читал иностранной литературы.

– Ого! Это школьная программа сделала с тобой такое или решение было осознанное?

– У меня была внутренняя убежденность, что конкретно я должен прочитать. Делал упор на русскую литературу: прочитал всего Достоевского, Тургенева, Толстого… И только потом, где-то на третьем курсе университета, я вдруг понял, что существует другая литература. А вообще свой первый серьезный иностранный текст я прочитал в четырнадцать лет. И это был «Фауст». Я его потом много раз перечитывал, даже на немецком пробовал. Я до сих пор помню большинство сцен почти наизусть: летающие бочки в погребке у Ауэрбаха; мартышек, которые варят зелье; даже вторую часть с блужданиями Фауста у матерей, когда он увидел образ Елены в «кривом» зеркале; эпизоды с грифами, беседующими с Мефистофелем. И уже лет в двадцать я прочитал Пруста, Фолкнера… Так что условный американский и европейский модернизм сильно на меня повлиял. И в этом ряду был поэт – Элиот! Так что ничего оригинального.

– Ну что же ты, хороший джентльменский набор!

– Да-да, именно что джентльменский набор! Но дальше все шло по нарастающей, потому что прибавлялись тексты США 70–80-х годов, зарубежная современная литература. И здесь я уже испытывал меньше пиетета. Выходит так: четырнадцать лет – «Фауст», двадцать лет – американский и европейский модернизм, а двадцать пять… Вот тут я почему-то был убежден, что нужно читать английскую литературу второй половины XX века, что за ней что-то скрывается. Но мне это представляется скорее отрицательным опытом.

– Почему? Потому что после условного Пруста это казалось слишком простым, безвкусным?

– В этих текстах все так или иначе литературоведчески раскладывается на составляющие. Моэм говорил, что существуют только две великие литературы – французская и английская. У остальных национальных литератур есть только великие писатели. Я совершенно не согласен! У нас есть великая русская литература XIX века. Потом наступает рубеж веков: слом, многочисленные течения пытаются выдвинуться вперед. Английский модернизм, имажизм (тот же Дэвид Лоуренс), итальянский футуризм, французский символизм, пышным цветом цветут российские писатели. Приходит все к ирландской «скале» – к «Улиссу». Но главенство в 20–30-е годы XX века смещается в сторону американской литературы. И мне как россиянину тяжело осознавать, что литературный XX век в России не удался по сравнению с той же Америкой. Она обставила Россию! И Англию тоже. Если сравнивать две вроде братские литературы – английскую и американскую, то последняя вырвалась на несколько корпусов вперед.

– Ты обмолвился, что «испытывал меньше пиетета», когда читал современную литературу после каскада европейского и американского модернизма. Почему?

– Во-первых, я отчасти очень консервативный человек и читатель. Во-вторых, существуют некоторые аберрации в культуре как таковой. То есть мы, находясь сейчас в 2023 году, очень плохо представляем, что такое современность, современная культура и современная литература. Мы этого не видим. Это свойство касается и тех, кто пишет, и тех, кто оценивает написанное. У всякой эпохи есть «слепое пятно» по отношению к самой себе. Иначе мы бы читали, условно, тех авторов, которые гремели в 1930-е в Советском Союзе. Разве мы бы сейчас думали: «Горький? Почитаю-ка я лучше Кржижановского или Добычина! А Горький… это хорошо, но какой-то шлейф у него неприятный». В-третьих, существует определенный шум времени. В отрицательном смысле. С одной стороны, сейчас, по сравнению с XX веком, количество часов досуга у среднестатистического читателя увеличилось. С другой стороны, литература очень сильно потеряла в битве с кинематографом. Это не значит, что стало меньше хороших книг. Книг-то стало больше, но образовалась ситуация, когда на читателя слишком много наваливают. Вечные списки «10 главных книг года, месяца, недели». Мне жалко читателя, которого таким образом вгоняют в фрустрацию. Ему говорят: «Вот огромный список книг, и ты просто обязан с ними ознакомиться! У нас здесь второй Гоголь, третий Булгаков, четвертый Толстой, пятый Достоевский. Читай, кровь из носу! Бросай все дела, бросай работу, бросай семейную жизнь, бросай просмотр сериалов!» Понимаю, что это данность нашего времени, но тем не менее подобная индустрийная история создает некоторую рябь на воде культуры и в определенной степени способствует той аберрации, о которой я говорил.

– Да-да, это называется «книг много, а я один»! Вернемся к повестям. В одной из них, в «Синем ките», очень пелевинская завязка. И сперва текст тоже достаточно по-пелевински развивается. Вся история с девочкой Софией и загадочным Абраксасом гностиков, который предстает профилем в соцсети… Что-то такое, из недавнего, у Пелевина было в открывающем рассказе «Искусства легких касаний». Но все же ты увел историю совершенно в иную сторону. Почему? Был ли это такой намеренный оммаж в сторону Виктора Олеговича? Деконструкция?

– Я не большой любитель Пелевина. Думаю, он не обидится, так что говорю открыто! Повесть я написал в 2018 году. Но сейчас понимаю, что некоторые параллели, возможно, и есть. Это связано с тем, что я хотел вместить в ветхие мехи и воду, и вино одновременно. То есть реалистичное, очень предметное письмо и гностическую легенду – она в «Синем ките» основа основ. Я хотел объединить ее с условным современным мифом. Не знаю, насколько бесшовно это вышло. Но на гностическом уровне мне захотелось встряхнуть костями Василида. С одной стороны, я хотел немножко отбежать в сторону от христианства, а с другой – мне захотелось понять, что такое божественная мудрость. Главная героиня София на реалистическом уровне – девочка, на гностическом – так или иначе мудрость. Здесь это лежит на поверхности. Но в «Синем ките» вышла не божественная мудрость, скорее мирская. И чтобы она стала сама собой, вселенской (как ее мыслили гностики), ее должен создать второй бог. Тот самый текстовый Абраксас Йах. И ему это удается. То есть «Синий кит» – с одной стороны, история о том, как истекающие эманации теряют в своих силах от одной к другой. Но это можно и не считывать! Тогда ничего не потеряется. Останется только реалистический уровень. А так, «Синий кит» – повесть о том, как создатель не превосходит то, что созидает. Сейчас меня эта мысль во многом не отпускает. История Софии и Абры – первая попытка приблизиться к ней. Как Абра, будучи не мудрым, будучи слепком нашего мира, создает вселенскую мудрость? Мне кажется, этот вопрос сейчас интересует многих в связи с развитием искусственного интеллекта. Сейчас, правда, мы переключаемся на практическую плоскость. А в «Синем ките» она вправду околомистическая.

– Не представляешь, насколько со стороны это звучит по-пелевински, хоть на деле и не так! Ася Володина у себя в «Телеграме» недавно писала, что ты не столько автор-драматург, сколько автор-поэт. Сюжет для тебя вторичен?

– Есть такое понятие – Gesamtkunstwerk. В XIX веке Gesamtkunstwerk – искусство оперы, в XX – искусство кинематографа. То есть Gesamtkunstwerk – произведение искусства, которое балансирует чуть ли не на грани всех искусств. И вот литературе этого балансирования не хватает. Любому пишущему хочется, чтобы он создавал литую форму, что-то максимально гармоничное: чтобы и сюжет, и образность, и смысл довлели себе, чтобы философская подоплека была самодостаточной. И вот мне хочется этой всеобъемлемости! Но с Асей соглашусь – я себя причислю скорее к писателям-поэтам, если мы выделим только две группы. Так-то их больше, конечно. Не знаю, будет ли это мне присуще всегда. Может быть, захочется когда-нибудь назло сделать такую динамическую вещь, которая будет состоять сплошь из костей сюжетности, а мяса образности в ней не будет. Просто чтобы доказать, что я могу! А если, не дай бог, еще она получится и мне будут говорить, что это мой лучший текст… Я буду очень обижаться!

– Мы уже говорили сегодня о современной реалистической литературе, в том числе русской. А какая у нее сейчас главная проблема, что мылит глаз? Недавно говорили, что это – вечная рефлексия по СССР. Сейчас, мне кажется, ее стало меньше.

– Русская литература находится на хорошем среднеевропейском уровне. Но мне не хватает большей экспериментальности, тяжести, невозможности, несочетаемости. Какой-то легкой сумасшедшинки. Я уже говорил о потерянном XX веке русской литературы. Мне по-прежнему стыдно, что у нас нет ни «нового романа» (привет Роб-Грийе, Натали Саррот!), у нас нет таких фигур, как до сих пор живущий Пинчон, недавно умерший Маккарти. То есть у нас нет вот этой модернистскости. Это ужасно! Тех, кто вынужден писать с 90-х, как щенят бросили в обилие разных больших литератур и заставили бултыхаться. Мы хватаемся за реалистическую соломинку, пытаемся наводить шляхи-мосты к Достоевскому, Толстому, но это не очень хороший путь. У нас в разбивании традиционализма есть большой практический опыт, а литературного опыта нет. Подумайте: нам удалось разрушить целое мировоззрение и религию, а русскую классику – нет. И вот что с этим делать? Тут два пути: либо реставрировать этот мосток, либо закладывать под него динамит и идти дальше. Потому что отчасти зацикленность именно на этом мостке к прошлой традиции (как ты сказал о советском прошлом) – это действительно желание притянуться к классической литературе. Попытка в старой форме понять, что же был для нас советский опыт. Так не надо понимать. Берете динамит, бац – и двигаетесь дальше! Наше общество развивалось по сравнению с европейским с опозданием в сорок-пятьдесят лет. Литература, как верная служанка общественных чаяний, записывала это развитие. Если мы, условно, возьмем советские книги 60–70-х и станем читать без каких-либо комментариев, будет тяжело. Это совершенно другой мир!

– Что-то совсем инопланетное для современного читателя, в отличие от европейских и американских текстов того периода?

– Практически. Я когда читал тетралогию «Кролик» Джона Апдайка, а писалась она примерно с 60-х, мне казалось, что я читаю абсолютно современный российский роман! Тут я все реалии понимал: акции, курс доллара, слитки золота… Я уж не говорю об отсылках к Кубрику.

– А ты своим творчеством скорее хочешь взрывать мосты или реставрировать их? Ты говорил, что читатель весьма консервативный. А как автор, мне кажется, наоборот, экспериментальный.

– И снова мы возвращаемся к вопросу о влияниях! Конечно, хочется брать динамит и подрывать. Но насколько получается? С тем же «Синим китом», допустим? Мне кажется, все повести в сборнике – вполне себе классические…

– А мне показалось наоборот! Как раз таки из-за своеобразного совмещения «бытового» пласта и, скажем, мистического. Повести у тебя в целом невероятно герметичны в смысле образов, не сюжета. Это, на мой взгляд, маркер текста уж точно неклассического.

– Может, и вправду неклассические! Тут уж читателю решать.

– Как Рома Декабрев говорил в недавнем интервью, читатель пишет текст больше, чем писатель. Даже если это не его роман-иллюзия «Гнездо синицы». Главный редактор издательства «Альпина. Проза» Татьяна Соловьева как-то писала в телеграм-канале, что не очень любит сны и видения в современных текстах. У тебя в последней повести, «Не говори о нем», со сна все начинается, и образы из него потом много раз встречаются в тексте. Естественно, они символические. Так набили ли сны оскомину? Когда они в современной прозе работают? У того же Рушди, допустим, «Земля под ее ногами» сном открывается, и он потом отзывается в тексте. И отлично ведь работает! Хотя у многих сейчас дергается глаз и красными буквами горит в голове «Вера Павловна».

– Любопытно… Я все думаю о Феллини, который записывал сны и снимал фильмы, исходя из них. Нельзя его обвинить в любви к Чернышевскому! Мне кажется, средством для литературы может стать всё: буква, слово, сон, смысл. Но со сном работать тяжелее. Там слишком многое хочется рационализировать, а рационализировать как раз не надо. Сон должен быть таким, какой он есть на самом деле. Это условная кантианская Ding an sich, «вещь в себе». Удачным сон будет, если выйдет без натуги передать эту «вещь в себе», некоторую потаенность. Да, Чернышевский – действительно неудачный пример. Но есть очень хорошее переложение снов в дневнике Кафки. И, несмотря на всю классицистичность и громадность, у Томаса Манна в «Волшебной горе» замечательный, пусть и рационализированный, сон. Да, он разбирается по полочкам, но все равно при этом действует. Одно из самых ярких впечатлений от прочтения этого романа. Но никаких наставлений я давать тут не могу! Другое дело, если бы мне уже было семьдесят пять лет и я был бы заместителем председателя, не дай бог, Союза писателей с двадцатью книгами за спиной, каждая из которых начинается со снов… Касаемо сна в «Не говори о нем» – вопрос все тот же. А получилось ли у меня? Снова все ответы даст только читатель.

– У Высоцкого есть такие строки: «Поэты ходят пятками по лезвию ножа». А как бы ты описал работы поэта-прозаика и свое творчество?

– У меня есть своеобразный девиз: я хочу однажды написать текст, в котором на квадратный сантиметр слова будет вложено столько смыслов, что сама по себе многочисленность этих смыслов будет противоречить тем словам, из которых создан этот мой идеальный текст. И на пересечении «скрытого текста» и «буквального текста» будет создаваться третий «идеальный текст». Более витиевато получилось, чем у Высоцкого.

– А этот идеальный текст – он вообще зачем нужен? Это билет в условную вечность?

– Я очень смело сейчас говорю, мол, напишу текст, не напишу текст! Но у меня часто проскальзывает мысль, что даже от больших писателей остается не очень-то много текстов. Один, два, три, максимум четыре… Я не беру, конечно, наших классиков, без которых невозможна русская литература.

– То есть ты хочешь сказать, что у каждого автора – один программный текст, который с ним ассоциируется, который остается в массовом сознании? Это какая-то игра в ассоциации.

– Дело не только в массовом сознании. Я думаю, каждый писатель понимает в глубине души, что однажды он напишет (или уже написал) тот самый «идеальный» текст, выше которого не прыгнет. Лучше ничего не сделает.

– Маркесу из-за этого постоянно приходилось прыгать выше головы после «Ста лет одиночества», и у него более чем получалось. Есть еще такая фраза: к идеалу надо стремиться, но никогда его не достигать. Иначе начнется стагнация. Согласен?

– Мне хочется, чтобы на каких-то максимальных поворотах маховика творчества происходило нечто магическое. Чтобы не было мыслей про идеал или неидеал. Чтобы ты просто садился за текст, и текст лился, как песня. Или катился бы, как огромное колесо, через лес, сбивая деревья.

– Вот это огромное колесо – как раз дивная метафора для русской литературы XIX века, которую мы все никак не разрушим.

– И вновь мы вернулись к тому, с чего начали! Но да, она и есть такое колесо. А у нас есть динамит.

ЗОИЛ

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Пираты, гусары и адские вампиры: книжные новинки августа

ЖАУМЕ КАБРЕ, «ТЕНЬ ЕВНУХА» («ИНОСТРАНКА»)

Каталонский писатель Жауме Кабре приобрел широкую известность с романом «Я исповедуюсь», главным героем в которой стала скрипка Виал, связавшая множество сюжетных линий романа. Книга «Тень евнуха» построена столь же сложно и столь же драматично. Кабре умеет захватить с первых страниц. Девушка, отношения с которой поначалу остаются непроясненными, приглашает героя поужинать в новый ресторан в соседнем городке. Когда они приезжают, герой с волнением обнаруживает, что ресторан открыт в его родовом гнезде, бывшем доме его семьи, а потому все мелочи и интерьерные решения, что приводят в восторг посетителей, ему кажутся неуместными и безвкусными. По сути, как в «Я исповедуюсь» подлинным главным героем была скрипка, так в этом романе это дом. Все тайны прошлого, что будут раскрыты читателю, так или иначе связаны с ним, это история о гибели одного семейства, подобно манновским «будденброкам», портрет семьи на фоне большой истории. Если же говорить о людях, то таких главных героев здесь два: дядя Маурисий, который доживает свой век в доме престарелых и рассказывает племяннику Микелю о событиях давно минувших дней, и сам Микель, который как раз и приезжает поужинать в свой бывший дом. Это роман о революционном духе молодости и об ошибках, за которые всегда приходится расплачиваться. Если не тебе самому, то твоим близким.

«Вне всякого сомнения, в своих рассказах о семье дядя Маурисий вставал на сторону матери, беглянки, хотя тетя Карлота ответила флибустьеру согласием за восемь или девять лет до рождения сына, и ничто не предвещало того, что однажды ему придется отправиться жить в дом Женсана, где его усыновит бабушка Амелия, которая стала мне матерью, хотя была всего лишь на пятнадцать лет меня старше. Свою родную мать я помню только по портрету, висевшему у лестницы. (Легкое газовое платье и небесного цвета глаза, тайная сила в устремленном вдаль взгляде и не предназначенная для публикации книга брата в нежной, прозрачной руке.) В семье мою мать все звали тетей Карлотой, а в Истории она осталась как Карлота Любимая, хотя никто, кроме меня и бабушки Амелии, ее особенно не жаловал: у всех Женсана такой британский темперамент, что они не умеют выставлять напоказ свои чувства, как бы те ни были сильны».

ЮЛИЯ ЯКОВЛЕВА, «БРЕТЁР», «ТАИНСТВЕННАЯ НЕВЕСТА» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Новая серия ретродетективов о юном гусаре Мурине, участнике войны 1812 года.

В первой книге Мурин после ранения приезжает в Петербург в отпуск. Общество бурлит, контраст между войной и столичной жизнью разителен. Ветераны глушат чувства картами и алкоголем. Мурин близок к тому, чтобы вернуться в армию, несмотря на хромоту, но вдруг узнает о том, что его сослуживец Прошин арестован по обвинению в убийстве. Сам Прошин ничего не помнит, но предполагает, что мог в беспамятстве что-то сотворить.

Действие романа «Таинственная невеста» разворачивается уже после окончания войны. Мурин возвращается в свое имение и обнаруживает, что оно разрушено и сожжено. Провинциальное общество возбуждено – оно видит в Мурине «жениха» и обсуждает свои новости: помещица Юхнова померла при странноватых обстоятельствах. Мурин решает повнимательней присмотреться к этой смерти, а заодно к семье покойной помещицы, где у всех есть мотив. Трое взрослых детей Юхновой отчаянно нуждались в деньгах. Но подозрительней всех выглядит жена младшего сына, погибшего под Бородином. Та ли она, за кого себя выдает?

Яковлева здесь, как обычно, блестящий стилист и прекрасный мастер сюжета всем любителям исторических детективов весьма рекомендовано.

«Был тот час дня, когда на прогулку выходит tout le Pétersbourg. Мурин глядел во все глаза. На шляпы мужчин. На капоры дам, завязанные под подбородками лентами. На шали, на ридикюли, на панталоны, на сюртуки, на спенсеры. На киоски. На цельные окна, за которыми был выставлен товар. На улыбки. На собачек. На мальчишку, который перебежал мостовую, удерживая на голове поднос, накрытый одеялом, из-под которого выбивался запах сдобы. Мурина изумляло их будничное благополучие. Наверное, кто-то из этих людей был тревожен или несчастлив. Но даже и несчастливы они, казалось ему, были как-то иначе: не так, как те, на войне. Сама мера несчастий у этих людей на Невском проспекте казалась понятной, постижимой. Мурину захотелось поскорее стать одним из них. Отпуска ему дали две недели. Не хотелось расплескать ни капли».

ПИТЕР ЛЕР, «ИСТОРИЯ ПИРАТСТВА; ОТ ВИКИНГОВ ДО НАШИХ ДНЕЙ» («АЛЬПИНА НОН-ФИКШН»)

Один из крупнейших мировых специалистов по безопасности на море Питер Лер говорит о пиратстве как о большом бизнесе и рассказываем, как этот бизнес менялся с течением столетий. Автор замечаем, что в обществе существует романтизированное представление о пиратах почерпнутое в основном из романов Стивенсона или фильма о Джеке Воробье, но тиражируемый типаж лихих смельчаков весьма далек от реальности. Пиратство не теряет своей актуальности и по сей день: то, что происходит в нейтральных водах поражает сильнее любого голливудского боевика. Лер задается вопросом, что побуждало людей становиться пиратами раньше и что побуждает сейчас. Изменились ли эти причины? Что значит быть пиратом? Чем пират отличается от капера и приватира? Можно ли описать «типичную карьеру пирата»? И наконец, можно ли уйти из пиратства? Прослеживая историю этого явления с периода Средневековья до начала третьего тысячелетия, ученый рассматривает деградацию пиратства эпохи глобализма. Но можно ли его победить полностью? Ответ на этот вопрос не так очевиден, однако исследователь объясняем, при каких условиях это станет возможным.

«Хотя должностные обязанности вице-губернатора включали в себя борьбу с пиратством, Морган предпочитал игнорировать эти инструкции и выдавать каперские лицензии всем, кто мог за них заплатить, – весьма прибыльный бизнес. Интересно, что Морган даже пытался заткнуть рты своим многочисленным критикам, называвшим его коррумпированным и кровожадным пиратом, и возбудил дело против издателей очень популярной и широко известной в ту пору книги Эксквемелина о буканьерах Америки. В итоге Морган получил 200 фунтов компенсации и обещание опубликовать опровержение, впрочем оставшееся не выполненным. Как бы то ни было, в качестве охотника на пиратов он скорее имитировал деятельность: в конце концов, попустительствовать им было куда прибыльнее, чем убивать курицу, несущую золотые яйца».

РЕЖИС МЕССАН, «ИЕСИНАНЕПСИ»/«КРЕТИНОДОЛЬЕ» (POLYANDRIA NO AGE)

Романы, которые претендуют на звание победителя в конкурсе на самое странное название наряду с названием книги Хуана Филлоя «Оп Олооп». Впрочем, все три вышли в одном издательстве, первые два и вовсе под одной обложкой, поэтому пальма первенства в любом случае у «Поляндрии». Автор «Иесинанепси» и «Кретинодолья» – французский прозаик поэт и эссеист Режис Мессак, родившийся на излете девятнадцатого столетия и умерший в 1945 году в концлагере Гросс-Розен (куда был отправлен за участие в Сопротивлении). Роман «Иесинанепси» проникнут разочарованием в человеке и гуманизме: как можно верить в человека после того, что он творит? Этот текст построен как личный дневник молодого гувернера, рассказывающий нам альтернативную историю периода между двумя мировыми войнами. Гувернер Жерар Дюморье воспитывает двоих юных лордов, одному из которых по состоянию здоровья показан отдых в горной местности. Приехав в горы, мальчики вместе с Жераром и несколькими другими детьми идут в долгую прогулку к местной достопримечательности – пещере с несколькими залами. А во время их прогулки в мире случается техногенная катастрофа, и теперь этим детям, по всей видимости, предстоит сотворить новое человечество. Но все, конечно, не так-то просто.

«Кретинодолье» – последний роман Мессака – рассказывает об экспедиции к острову в Тихом океане, на котором обнаруживается популяция «кретинов», дегенеративных человекоподобных существ. Казалось бы, когда группа ученых находит существ, находящихся на более низкой ступени развития, они могут попытаться их развить, поднять на более высокую ступень. Но не у Режиса Мессака: у него возможен только обратный процесс – дегенерации и гибели исследователей. Это роман об эволюции, прогрессе и его связи со счастьем, о цивилизационных устремлениях и человеческих слабостях.

«Я встал с ощущением, будто все мои связки растянуты, а суставы вывихнуты, затем одолел метров тридцать, которые отделяли меня от входа. Казалось, перед нашим каменным альковом колышется желтоватый, в серых полосах занавес. Я побоялся к нему подойти. Но сквозь эту завесу просачивалось нечто похожее на свет. Свет грязный, как тот, что можно заметить в лондонском тумане, мутный, точно гороховая похлебка, но все же свет. Через эту туманность до меня все еще доносились громовые раскаты, но теперь, несомненно, это грохотал обыкновенный гром.

Мне хватило сил почти твердым шагом вернуться в глубь пещеры».

ДАННА СТОФ, «ОСЬМИНОГИ, КАРАКАТИЦЫ, АДСКИЕ ВАМПИРЫ. 500 МИЛЛИОНОВ ЛЕТ ИСТОРИИ ГОЛОВОНОГИХ МОЛЛЮСКОВ» («АЛЬПИНА НОН-ФИКШН»)

Разочарую любителей «Сумерек» и «Ван Хельсинга», сделавших стойку на адских вампиров, – это другое. Морской биолог Данна Стоф исследует эволюцию морских беспозвоночных – головоногих моллюсков. Знают о них, как правило, очень немного, а тем временем история у них такая, что во время чтения даже где-то завидуешь насыщенности их жизни. Появившись на заре многоклеточной жизни, они достигли господствующего положения в морях (среди них были самые крупные существа, живущие на Земле), потом пережили несколько вымираний, в одном из которых погибли 96 % морских обитателей, но оставшиеся не просто выжили, но эволюционировали в таких сложно организованных существ, как каракатицы и осьминоги.

Эта книга посвящена золотому веку головоногих, когда они были повелителями морей. Их история насчитывает 500 миллионов лет (для сравнения, история динозавров – 230 миллионов), и за это время они многому научились. Кальмары, например, плавают вдвое быстрее олимпийских чемпионов и молниеносно выбрасывают щупальца, отращивают на них светящиеся приманки и мгновенно меняют цвет и внешний вид. Раковина современного наутилуса в разрезе выглядит как логарифмическая спираль, и это поставило их на грань исчезновения, но сейчас торговля ими строго контролируется. Генетический код осьминогов настолько уникален, что некоторые ученые считали его инопланетянином. Данна Стоф настолько увлечена головоногими, что кажется, знает о них все. Она равно восхищенно рассказывает и о гигантских кальмарах и о крошечных аммоноидах, и это не может не увлечь. Сложно иногда будет, скучно – точно нет.

«Пока крупные и мелкие головоногие распространялись по океанам ордовика, занимаясь охотой, фильтрацией или сбором падали (а может быть, всем сразу), побочная и неприметная ветвь развития под названием позвоночные породила первых настоящих рыб. У них были плавники, хвосты и жабры, у них даже были черепа, правда без челюстей. Они поглощали любую пищу, которую не нужно было кусать и жевать, а потому почти наверняка не представляли никакой угрозы для головоногих. Затем, в следующем, силурийском, периоде, эти необычные, обладающие костным скелетом существа породили нечто по-настоящему опасное. Для того чтобы поймать и съесть добычу, челюсти подходили так же хорошо, как и клювы. Челюстями можно было даже проткнуть или раздавить раковину головоногого».

МАРИНА КОЧАН, «ХОРЕЯ» (POLYANDRIA NO AGE)

Дебютный роман Марины Кочан автофикционален. Ее отец был радиобиологом и работал с чернобыльской почвой после аварии. Через восемь лет после его смерти беременная дочь узнает о том, что у отца было редкое генетическое заболевание – хорея Гентингтона. Это медленно прогрессирующее нейродегенеративное заболевание, которое может проявиться внезапно в любом возрасте. Правда обрушивается на героиню паникой: не являются ли носителями заболевания и они с неродившимся пока сыном? Тревога будет настолько плотно сжимать свое кольца что слабонервным и склонным к ипохондрии, пожалуй, стоит избегать этого текста, но на генетический тест героиня решится уже после родов. Это роман о семейных тайнах ответственности за своих детей и принятии болезни близкого. Это роман о беззащитности и уязвимости молодых матерей и тех мелочах из которых складывается наша повседневная жизнь, о чувстве вины перед родителями и отчаянной надежде на то, что нас – «не зацепило». Это роман о том, как не дать тревоге сломать твою жизнь и жизнь близких как попытаться научиться быть счастливым вопреки чему-то. Марина Кочан использует прием рваного, скачущего письма – и это становится параллелью к описанию симптоматики той самой хореи, или пляски Святого Витта. Тревожно, тяжело, но очень искренне.

«Теперь время для женя было цельным массивом, оно не измерялось минутами, я не торопилась, не бежала, не ехала. Время стало похоже на бесцельную прогулку, когда нет точек А и Б, когда просто шатаешься по городу, глазеешь на горящие окна и витрины кафе. Я нюхала почки и первые побеги зелени. Впервые увидела, как растет еще не развернувшийся папоротник: на кончиках длинных полупрозрачных стеблей ютится протечный зеленый кулачок-улитка. В книжке «Яблочки-пятки» с разными потешками и присказками был такой стишок: "Кулачок-улитка, отвори калитку. Дай с ладошкой подружусь и за пальчик подержусь". Мне стало понятно сравнение листьев с человеческими ладонями: с приходом в мою жизнь ребенка природа стала казаться мне более антропоморфной».

ЕСПЕР ВУН-СУН, «ДРУГАЯ ВЕТВЬ» («ФОЛИАНТ»)

Действие романа датского писателя Еспера Вун-Суна начинается на заре XX века в Копенгагене. Сюда на потеху публике привозят в цирк «Тиволи» китайцев из Гонконга Шанхая и Кантона. Один из них, Сань Вун Сун, решился на это унизительное путешествие, пройдя через личный и семейный крах. «Другая ветвь» – это роман, в основе которого лежит категория «другого», он фиксирует особенности восприятия тех, кто не похож на тебя. Датчане развлекаются, глядя на китайцев, китайцы точно так же дивятся датчанам с их бледной розовой кожей и большими носами, а главное – с их речью, которую «слух Саня даже не воспринимает как язык. Будто звуки не выговариваются, а просто вылетают изо рта, как когда плюешь, хлюпаешь носом, пукаешь или дышишь». Но в этих унизительных условиях Сань, кажется, максимально приближается к тому, что не смог реализовать на родине: в парке «Тиволи» он изображает художника. Именно в этом парке он встречает датчанку Ингеборг Даниэльсен – совсем «другую», ощущающую себя чуждой среди своих и между молодыми людьми возникает взаимное чувство. И это окончательно делает их изгоями. Герои делают выбор, смелость которого довольно трудно оценить из настоящего. Выбор, который предопределит не только их дальнейшую судьбу, но и судьбу их потомков.

«– Вы знаете, что если выйдете замуж за китайца, то лишитесь гражданства?

Чиновник удерживает взгляд Ингеборг. Она кивает.

– Вы – то, что представляет собой ваш муж. А он – никто.

– Как это – никто? – спрашивает она.

До Ингеборг доносится отдаленный вопль, вероятно, какого-то пьяницы из тюремного здания. Чиновник вздыхает, то ли нетерпеливо, то ли разочарованно, и теперь его голос звучит угрожающе.

– Никто значит, что я хоть сейчас могу плюнуть вам в лицо, как плюю на улицу там, внизу.

Ингеборг переводит взгляд на улицу под окном, словно эта сцена сейчас разыгрывается именно там.

– Где мне подписать?»

АВАЛОН НУОВО, ДЭВИД ДОРАН, «ОРКЕСТР» («ПОЛЯНДРИЯ»)

Детская книга открывающая будущим музыкантам (или просто интересующимся) мир симфонической музыки. Авторы этой книги рассказывают (и показывают, иллюстрации Дэвида Дорана невероятно красивы), как устроен оркестр и на какие группы делятся музыкальные инструменты: что входит в струнную смычковую, деревянную духовую, ударную и другие группы. Учат читать ноты и объясняют, как рождается и записывается музыка, что такое акустика зала и почему она очень важна. Вторая часть книги посвящена знаменитым музыкантам и их шедеврам: Хильдегарде Бингенской, Антонио Вивальди, Дюку Эллингтону и Густаву Холсту. Третий раздел посвящен связи музыки с мифологией, особенностям музыки для кино и театра, опере и оркестру.

«По мнению большинства специалистов по акустике, лучшим в мире качеством звука обладает концертный зал Венской филармонии в Австрии. Его спроектировал датский архитектор Теофиль Хансен, а строительство было завершено в 1870 году.

Сегодня ученые и архитекторы знают об акустике почти все и с помощью математических формул могут вычислить, как звук будет распространяться внутри концертного зала, пока тот еще не возведен. Однако во времена проектирования Венской филармонии исследований по акустике не проводилось. Блестящей акустикой зал обязан исключительно Хансену с его точным пониманием того, как работает звук. Форма и пропорции Большого зала, его лож и скульптур отражают звук таким образом, что музыка звучит поистине невероятно».

СЕСИЛЬ АЛИКС, БАРРУ, «ПЕЩЕРА ТАНЦУЮЩИХ ЗВЕРЕЙ» («ПОЛЯНДРИЯ»)

В серии «Истории, вдохновленные шедеврами», вышла книга «Пещера танцующих зверей» о племени древних людей. У малышки Флин есть старший брат Тайм, который несколько лет назад обморозил руку, и один из пальцев потерял подвижность. Для охотника это серьезная травма, он держится наособицу и чувствует себя неполноценным. Девочка жалеет брата и не знает, как ему помочь, но однажды идет за ним и обнаруживает, что Тайм рисует в пещере волшебные картинки: изображения зверей, сцены охоты. Они как живые, Флин кажется, что все они танцуют. Книга не только рассказывает детям о наскальной живописи, но и объясняет, как важно в жизни найти свое призвание.

«Я беру факел и иду вглубь пещеры. Моя рука взлетает, освещая стены. На них всюду танцуют животные, рассказывая свои истории. Сова вращает головой с круглыми глазами. Стадо носорогов несется по равнине. Рога торчком, дым валит из ноздрей! Львы молчаливы.

Маленький мамонтенок дрожит на слишком длинных ножках. А этот бизон, его тень кажется огромной! Я слышу его! Все его восемь ног скачут, он убегает, стуча копытами!

– Знаешь, – шепчет мой брат, – когда я замирал на охоте, это потому, что я смотрел. Этот мир жил во мне».

МАРИ ШАРТР, «ПУСТЬ БУДЕТ ГРОЗА» («КОМПАСГИД»)

«Пусть будет гроза» – роман воспитания, книга о взрослении и границах нормы. Это снова книга о «другом» – и об отношениях между людьми, и о другом себе, который выстраивает границы с миром. Шестнадцатилетний Мозес в глубокой депрессии: после автокатастрофы он хромает, а еще у него миллион подростковых проблем от прыщей до ссор в семье. Однажды утром по дороге в лицей его сбивает с ног незнакомый парень, который оказывается новеньким в их классе. Это индеец Ратсо, и ему не понаслышке известно, что такое быть другим. Мальчики знакомятся, и в процессе разговора каждый из них понимает, что обрел друга, в котором так нуждался. Ратсо приглашает Мозеса в путешествие к себе на родину – в резервацию Пайн-Ридж, отпраздновать день рождения его сестры.

Важная подростковая книга о смысле жизни, принятии и обретении счастья.

«Ратсо даже отвечать ему не стал. Из гордости, ясное дело. Он сам пошел за пылесосом, губкой и мыльной водой. Меня не оставляло удивительное ощущение, что Ратсо ведет себя так, будто он один в целом мире, а в плохие дни вообще один против всех. Мне казалось даже, что он сам не видит большой разницы между тем и этим: один во всем мире или один против всех. Похоже, на его долю выпало немало невзгод. Крупное сгорбленное тело было всегда немного наклонено вперед, как будто ему приходилось вечно противостоять невидимой встречной силе, давать отпор ветрам, дующим прямо в лицо».

ЕВА НЕМЕШ, «БЕЛЫЙ ГОЛУБЬ, ЧЁРНЫЙ СЛОН» («КОМПАСГИД»)

Леле тринадцать лет, когда папа дарит ей судовой журнал и объясняет, что такой обязательно есть у каждого капитана: в него записывается все самое важное, происходящее во время рейса. Вместе с подарком папа напутствует дочь, что человеку очень важно быть капитаном собственной жизни. С этого момента Леля заводит дневник, который будет вести сто дней. Треть года, за которую девочка теряет друга и находит нового, а еще подобно морскому судну совершает настоящее путешествие с несколькими остановками по пути: из приморского Алесина в Апатиты за Полярный круг и далее в Санкт-Петербург. Сто дней – большой срок, когда тебе тринадцать. А события бытовые, домашние, зачастую не менее важны и волнующи, чем восхождение к вулкану или лабиринт Минотавра.

«Папа вернулся, как и обещал, – ночью. Долго разговаривал с Галей, она опять плакала. Я спала на диване, а он – на раскладушке. Про себя и про Инну папа ничего не рассказывал. Спросил, как школа, и еще сказал, что если у меня здесь есть подружки, то после школы лучше пойти к ним и побыть там до вечера, потому что бабушке надо сделать уборку и подготовиться к возвращению деда Вали. Потом папа сказал, что вечером мне нужно собрать вещи, потому что завтра мы уезжаем. Но не в Алесино, а в Питер. Там нас будет ждать мама. Из Питера она заберет меня к себе, а папа вернется сюда и до конца отпуска будет помогать бабушке ухаживать за Валей. Потом он вернется в море.

Больше ни слова. Нет, папа не заснул. Просто прекратил говорить. Я молчала тоже. На стене шуршали часы, в ушах билось сердце».

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики коммуникаций и медиаобразования МПГУ. Писатель и журналист. Ведущий подкастов, контент-менеджер издательских сервисов «Литрес», обозреватель радио «Книга».

МОСКОВСКИЕ КОЛДУНЫ, ПИТЕРСКИЕ ХТОНИ И ГРЕЧЕСКИЕ БОГИ: КНИЖНЫЕ НОВИНКИ

ИРИНА ИВАНОВА, «ХТОНЬ В ПАЛЬТО» («МИФ»)

В Питере существует агентство «Хтонь в пальто». Его сотрудники, хтони, выглядит как люди. Только у них есть особая хтоническая сущность, которая дарит достаточно интересных умений – допустим, жрать людей. Но по-доброму. И не прямо уж людей… Короче говоря, процесс пожирания – штука неприятная, но терапевтическая. Позволяет тем, кого «пожирают», избавиться от страданий и шелухи болезненного прошлого.

Агентство оказывает разные услуги: сотрудники могут приехать и «сожрать», могут просто поговорить за чашкой чая, а могут и помочь ребенку перестать бояться монстра под кроватью (прежде всего этого монстра прогнав). Психология высшего уровня. Хтони, как положено, устраивают рабочие корпоративы, но не на Новый год и Восьмое марта, а по случаю Самайна или Йоля. И вот однажды девушка Лена приезжает в Питер, устраивается бариста. А потом узнает о существовании хтоней: они заходят выпить кофейку. В итоге читатель следит сразу за двумя сюжетными ветками: историей Лены и трудовыми буднями хтоней. Их судьбы интересуют автора не меньше, чем судьба Лены.

Ирина Иванова дебютирует с романом, который, с одной стороны, продолжает традицию «волшебных спецслужб» в обычном городе: тут вспоминается и «Тайный Город» Вадима Панова, и «Ночной дозор» Сергея Лукьяненко, и «Архивы Дрездена» Джима Батчера… Однако Ирина не делает упор на экшен, на хитрые планы внутри планов, предательства и интриги; агентство «Хтонь в пальто» – не филиал КГБ. Это, без шуток, филиал службы психологической помощи. Вот тут-то и всплывает главная особенность дебюта Ирины Ивановой: это прежде всего cozy novel – уютный, терапевтический роман. Книга очень чувственна, на каждом шагу – оголенные провода-эмоции. Читателя обжигает электричество взаимоотношений, а не резкие сюжетные повороты. Автор, как Мойра потрясающе работает с характерами и судьбами, поэтому «Хтонь в пальто» – роман о людях (или хтонях) и только о них. Ирина Иванова предлагает читателю этакую коробку с бисером житейских историй – о печальном детстве или затяжной депрессии. И если поначалу кажется, что, кроме сквозных героев, главы-зарисовки ничем не связаны, то с каждым новым эпизодом сюжетные ветви сплетаются все крепче, пока не образуют корневую систему. Она видится на расстоянии. Пазл складывается к концу чтения.

«Хтонь в пальто» написана в лучших традициях Макса Фрая: взять наш мир, разобрать на кирпичики и собрать вновь, открыв глаза на бытовые чудеса и витающее в воздухе счастье. Оно рядом, достаточно только увидеть и осмелиться сделать первый шаг к нему поверить в мечту, отпустить прошлое, бросить нелюбимую работу. Впрочем, стилистически роман тоже напоминает магический реализм Макса Фрая, но ни в коем случае его не копирует. Можно найти и другую аналогию. «Хтонь в пальто» – это своего рода Нил Гейман с душой, «Никогде», полное света и нежности, а не тьмы и испытаний. Книгу Ирины Ивановой впору сопровождать музыкой Fleur (группу, кстати, автор цитирует в тексте) и «Немного нервно».

«Хтонь в пальто» – не форма эскапизма. Наоборот, попытка показать, что быть обычным человеком в обычном мире очень здорово. Особенно когда другой судьбы не дано. Несколько героев, например, желают стать хтонями, но их отговаривают. Зачем, если играть по людским правилам, без чит-кодов в виде хтонической сущности – куда увлекательней?

«Неужели Сережа был прав: даже книги Лютый читает иначе, не так, как люди? Неужели человеческая жизнь и правда скучна? "Какой бред! – Лютый трясет головой. – Город у нас один, песни и фильмы – тоже, и рисуем мы на одинаковой бумаге одними и теми же карандашами. Только кто-то не боится проводить линию за линией, а кто-то заранее уверен в провале и даже не притрагивается к карандашам". Дело тут далеко не в природе. Страх у людей и у хтоней тоже один на двоих, а что с ним делать: рассечь огненным мечом или позволить себя проглотить – каждый выбирает сам. Главное – помнить: человеку хтонью при всем желании не стать. Я разве это так уж плохо?»

ОЛЬГА ПТИЦЕВА, «СЕСТРЫ ОЗЕРНЫХ ВОД» (POPCORN BOOKS)

Лес – живой, наделенный своим, разрозненным на всех его обитателей «я». У леса есть Матушка и Батюшка, которые сохраняют баланс, не дают лесу погибнуть, следят, чтобы все было правильно. Но вот старый Батюшка умирает, и его место должен занять сын, Демьян. Он срывается и возвращается в деревню из общежития. А девушка Олеся тем временем вдруг приходит в себя в лесу и не понимает, что происходит. Ее спасает старуха Матушка, приводит в дом, поит клубничным киселем. Но что-то в деревне, где оказалась Олеся, неладно: местные ведут себя странно. Однажды вовсе говорят, что та принесла в их дом «гниль». А на дне лесного озера тем временем просыпается тот, кто спит; тот, кого Батюшка леса должен ублажать человеческими жизнями. Хватит ли духу Демьяну? Или все придется делать Матушке?

Некогда у Ольги Птицевой еще в «ACT» вышли романы «Брат болотного края» и «Сестры озерных вод». Теперь же дилогию взяло под крыло издательство Popcorn books. Книга публикуется в новой редакции, и это ощущается уже с первых страниц: читать намного легче, слог стал менее грузным, более ритмичным.

«Сестры озерных вод» – книга местами пугающая, это хоррор замедленного действия. И дело не только в том, что вокруг происходят страшные вещи: кого-то приносят в жертву кого-то проклинают. Ольга Птицева выбирает манеру повествования, максимально окунающую читателя в атмосферу жути. Во-первых текст достаточно рваный, а потому каждый образ ударяет по голове, как вода в китайской пытке. Во-вторых автор подчеркивает детали, и не всегда приятные: распотрошенного зайчонка, желтые, крепкие как «скорлупки ореха», ногти, «чужие скрипы и чужой храп», «запахи пота, слюны, немытых волос и прочей гадости». Такой же прием, кстати, Ольга использует в романах «Там, где цветет полынь» (тошнотворный запах лака для волос, грязь под ногтями одного из героев) и «Выйди из шкафа» (духота метро, разбрызганный по полу йогурт). Это, можно сказать, уже авторская фишка. Атмосферности тексту придают и ритмичные заклинания, которые шепчут герои, и повторяемые, словно в безумном опьянении, крики «ау!».

На протяжении всего романа Олеся – а вместе с ней и читатель – чувствует себя героиней чудного магического реализма: царапина на ноге из сна вдруг появляется в реальности, из раны течет болотная жижа. Волшебное и реальное, как тектонические плиты, наслаиваются друг на друга, вызывая землетрясения в голове героини – за счет этой тряски и движется сюжет «Сестер озерных вод». И чем дальше, тем сильнее ощутим фантастический элемент: появляются заклинания, черные лебедушки и зазовки. Но фольклор – лишь прикрытие. «Сестры озерных вод» – не фэнтези. Мифология здесь – не самоцель. Ольга Птицева прежде всего анализирует патриархальность – может ли замкнутая «община» пойти против своих же жестоких правил? На более легкое, но не принятое вековой традицией решение? Придется выбирать – малая кровь или следование устоям? Патриархальный мир рушится на глазах у читателя и героев, многие из которых готовы на все, чтобы его сохранить, – не поскупятся на предательства, не побоятся плести интриги за спинами собственных сыновей, сестер и племянниц. Но у каждого в романе есть причины поступать так, а не иначе. Автор наделяет всех персонажей – в особенности Олесю, Батюшку Демьяна и Матушку Аксинью, – богатой предысторией. Прошлое в книге возможно даже несколько важнее настоящего: собрав из осколков картину минувших дней, читатель сможет окончательно понята что происходит здесь и сейчас.

«Сестры озерных вод», как и другие романы Ольги Птицевой, – реализм, которому автор подобрала умелый макияж мистической и магической истории, чтобы рассмотреть реальность с неожиданных ракурсов.

«Это был первый раз, когда Аксинья произнесла такое вслух. Возьми девку, отведи к озеру и накорми спящего. Будто в обряде не было ничего странного, ничего преступного. Вот чем занимается Хозяин леса – кормит Хозяина озера, вымаливает у него еще чуток времени, чтобы успеть прожить пару жизней за счет других. Кровь меняется на время. Жизнь – на смерть. Безумные, беспомощные и несчастные умирают, чтобы Хозяин жил».

АСЯ ВОЛОДИНА, «ЧАСТЬ КАРТИНЫ» («СТРОКИ»)

Софья Львовна – учительница русского языка и литературы с непростым восточным происхождением. Однажды она убила мальчика-террориста осколком стекла – это сделало ее народной героиней, но в то же время потенциальной соучастницей. Да и счастья особо не принесло. Теперь у Софьи много новых проблем: фанатичная учительница религиоведения, роман с отцом ученика, членство в избирательной комиссии и борьба с непростым директором. А заканчивается – и начинается – все это в кабинете следователя. Почему? Хороший вопрос, пусть пока он останется без ответа.

Не убежать от сравнения «Части картины» с нашумевшим «Протагонистом». Сформулировать хочется кратко: «Протагонист» с литературной точки зрения написан куда мастеровитей и изощренней, зато «Часть картины» – роман более цельный из-за меньшего количества героев-нарраторов. Фокализация тут сведена к минимуму – это делает текст только лучше! – и выполнена филигранно: Софья иногда задает риторические вопросы сама себе, и в ответ в ее голове вечно кивают воображаемые «ребята». Профдеформация как она есть. Стоит ли говорить о том, что некоторые важные эпизоды героиня превращает в настоящие пьесы: трагедии и комедии, где люди становятся героями, а их фразы – изумрудами драматургии. К тому же «Часть картины» – пример грамотной работы с ненадежным рассказчиком: прием преломляется и в форме, и в содержании.

Софья – истинная героиня своего времени. Ее проблема, как и многих действующих лиц современной прозы, в том, что она – маленький человек, не осознающий себя таковым. Это переосмысление типажа, затертого русской классикой до дыр. Новый маленький человек, такой как Софья, глубоко травмирован и, самое главное, полон сомнений в своих же действиях. Он борется не с обществом, а с самим собой. В ним дерутся две фаустовские души, Степной Волк и человек Гарри Галлера. В этом-то и беда Софьи: она слишком серьезна по отношению к происходящему непростительно часто для себя и окружающих выпускает острые шипы и к тому же окончательно забыла золотое гессевское правило, что «две души – это слишком мало», а «жизни только и хватает на шутку». Потому жизнь Софьи Львовны – вечная игра в отверженных; средневековое самобичевание ради фантомного искупления, которое ведет непонятно куда: к свету небесного престола или к ледяному озеру?

Книга написана ритмично, компактно, не чересчур размашисто. Образы «Части картины» очень четкие, но при этом живописные: вот «слова застревают между зубами»; вот бесконечная вертикаль из портретов в кабинетах власть имущих образует какую-то систему божественных эманаций; вот текут чернила из красной ручки, напоминая кровь. Даже бутылка коньяка в одной из сцен обрастает яркой образностью.

«Часть картины» – бытопись современной школы, но только не со стороны ребенка (как любили в программных советских текстах такого рода, наподобие той же «Республики ШКИД»), а со стороны учителя. Но это уже сказала о книге Галина Юзефович: автор дарит школьному роману новое дыхание. Ася Володина делает аккуратный хирургический надрез социума и, в отличие от некоторых своих героев и других авторов, не ударяется в радикализм: умело взвешивает каждую часть картины, не давая Фемиде, а следом и Немезиде, ошибиться.

ЕКАТЕРИНА ЗВОНЦОВА, «ЭТО Я ТЕБЯ УБИЛА» («ЭКСМО»)

Когда-то в Мире Тысячи Правил боги, живущие на Святой Горе, подарили людям колдовство. Люди зазнались, решили обхитрить богов и поплатились: теперь сила сводит волшебников с ума, медленно убивает их с течением времени. Правда, стараниями жены главы пантеона вскоре появились гасители – люди, которые облегчают страдания волшебников. Для принцессы Орфо таким гасителем стал мальчишка Эвер. Только однажды он убил нескольких людей, «детей героев», а после Орфо убила уже его. Пришла в подземный мир, где он бродил, превращенный в монстра, и спасла. Но вот проблема: Орфо предстоит занять престол, ведь, согласно одному из тысячи правил, никто не может править больше двадцати лет. Ее отец – не исключение. И все бы ничего, но к правилу прилагается подпись мелким шрифтом: согрешившему запрещается быть королем или королевой. Придется обставить все так, чтобы даже боги повелись на обман. Получится ли?

«Это я тебя убила» – ретеллинг (пересказ) мифа об Орфее и Эвридике, где главные герои буквально поменялись полами. Орфо – королева, Эвер – ее гаситель. Мир Тысячи Правил автор собирает из деталей-кирпичиков и помещает их на фундамент Античности: еда, нравы, одежда, жилища, терминология – все здесь работает на создание атмосферы Средиземноморья минувших дней. Из осколков мраморных мифов и обычаев Античности Екатерина Звонцова собирает новые статуи – по образу и подобию, но не точь-в-точь. Местные боги – заносчивые и самолюбивые, как олимпийцы, но другие; подземный мир (Подземье в тексте), основанный на представлениях архаичной Греции (безнадежность и скитание после смерти), тоже не копирует античный. Хотя один из героев, одноглазый кот-фамильяр Скорфус, утверждает, что Подземье – «нутро» вселенной, откуда некогда вышло все живое. В романе даже объясняется, как боги ввели и пояснили смертным понятие греха (которого на ранних этапах греческой культуры тоже не существовало). После смерти в Мире Тысячи Правил может начаться и цикл перерождений, скорее напоминающий верования древних индусов (хотя, если верить Марку Аврелию, все души выходят из единого скопища и туда же возвращаются). По тексту жемчугом рассыпаны отсылки и аллюзии: например, есть здесь Плинус Старший, дедушка Орфо; родину Эвера затопил «Великий Шторм» – прослеживается аналогия с Атлантидой. Потому «Это я тебя убила» – хороший пример фэнтези-ретеллинга, который не слишком ударяется в фэнтези и не слишком – в ретеллинг. Текст к тому же не ограничивается проблематикой каноничного мифа.

Перед читателем в некотором смысле психологический триллер-детектив (здесь даже сцена допроса будет), с легкой руки автора одетый в греческую тунику. От текста нет-нет да и повеет мрачным духом «Девушки с татуировкой дракона» Стига Ларссона. И если представить, что все другие романы Екатерины Звонцовой – это рыцари в доспехах, то «Это я тебя убила» – рыцарь, скажем так, в исподнем. Текст не так размашист в плане слога зато намного динамичнее других романов («Берег мертвых незабудок», «Серебряная клятва»), он более «разворотливый», универсальный, а значит, понравится куда больше количеству читателей. Но плотность деталей и подробностей здесь все равно на высоком уровне: доски с жареными морепродуктами, алые маки, семейные кладбища с могильными надписями, пузырьки с зельями…

Ядро романа две его гранатовые косточки – два убийства. Вокруг них вращаются и мотивации героев. И Офро, и Эвер считают себя равно виноватыми в произошедшем. Весь текст пытаются как-то сгладить вину пусть и понимают, что это повлечет за собой гнев богов. К тому же и у принцессы-волшебницы, и у ее гасителя накопилось достаточно травматического опыта: королева-мать Орфо решила стать покорительницей чужих народов, чуть не была предана «проклятью памяти», а Эвера для извращенных любовных забав использовал бывший хозяин. Фантомы и призраки сопровождают роман мрачной свитой: следуют по пятам за читателем и героями. Книга балансирует на грани средиземноморской мелодичности и жуткого, потустороннего холода, воя спящих в героях темных монструозных сущностей; разбавляют напряжение лишь колкости кота Скорфуса, да и у того хватает скелетов в шкафу. Приготовленная по такому рецепту «Это я тебя убила» становится блюдом абсолютно пикантным.

«Арфемис использовал именно это слово – грех. Мы знали его и раньше, но оно оставалось довольно расплывчатым. Когда родители воспитывали детей, они называли грехами самые разные вещи – например, закинутые на стол ноги или выброшенный хлеб. Если второе действительно нарушает одно из правил и обрекает семью на пару месяцев голода, то первое безобидно, просто невежливо. По итогу да, мало кто в Мире Тысячи Правил может четко сказать, что такое грех. Но для принцев и принцесс Арфемис это понятие прояснил».

САША СТЕПАНОВА, «ПЯТАЯ БЕЗДНА» (POPCORN BOOKS)

Лера Баринова – обычная пятнадцатилетняя девчонка. Она любит чипсы, не хочет уезжать на лето к бабушке в деревню, а еще торгуется со старшим братом. И вот однажды Лера встречает странного мужчину в капюшоне, который чуть не похищает ее с помощью… неужто волшебства?! Быть не может! Удивительно, но папа рассказу Леры верит и отвозит ее к крестному, который только вернулся из Праги. Отношения со странным сыном крестного – Эриком Бариновым – у Леры не ладятся, слишком уж он колючий: то грубит, то курицу специально пересаливает, то ведет на местное кладбище… Но игра начинается всерьез, становится не до распрей: похищают крестного Леры. Теперь ей предстоит привыкнуть к миру с магией, разобраться со своими способностями и понять, что за Пятую бездну от нее требуют похитители.

Если взять «Кортик» или «Бронзовую птицу» и добавить туда немного волшебства, получится что-то напоминающее новый роман Саши Степановой. «Пятая бездна» – динамичная история, которая читается влет. Она, как вода, занимает все предоставленное пространство в читательском сердце и легко впитывается в голову. Это приключенческий квест с легким элементом роуд-муви: сначала героиня разбирается с новым для нее «магическим миром», потом приходится отправиться в Выборг, потом – добыть особенные чарки, найденные давно во время раскопок, а заодно отзвониться бабушке, у которой – Лере кажется – могут быть ответы на вопросы.

«Пятая бездна» – книга не только о волшебстве в Москве и окрестностях. Это роман-взросление, история о подростковой влюбленности, сложной, переменчивой: вдруг тот, кого ты считаешь идеальной половинкой, на самом деле совсем не твой человек? И как не понять это слишком поздно? Все подростковые (и сюжетные) проблемы героев ощущаются особо остро, потому что Саша Степанова делает хитрый ход органично «вырезает» важных взрослых из повествования (крестного, как уже было сказано, похищают, а родители Леры улетают, поддавшись на его уговоры). Так что Лера и K° остаются наедине с собой. Сталкиваются только с эпизодическими взрослыми, у которых нужно выведать информацию, – например, со старым профессором. Все как в песне Елки «Все зависит от нас самих», и все проблемы тоже приходится решать самим. К тому же так Саша Степанова избегает уже набившего читателям (и писателям) шишку приема когда взрослые либо не желают обращать внимания на все происходящее, либо нещадно тормозят по сравнению с детьми (привет, городок Дерри Стивена Кинга!).

Многие герои могут казаться волчками в овечьей шкуре или овцами – в волчьей. Читателю до последнего придется гадать, кто же стоит за всеми событиями, кто дергает за ниточки. Но самое важное: «Пятая бездна» – как конфета-шипучка. Сладкая только до зубодробительного финала, который буквально шипит на языке. Но тем и вкуснее! История не превращается в чересчур слащавую сказку про всепобеждающее волшебство.

«Вязничество – это способ воздействия на окружающую действительность. Как правило, на людей, потому что именно они в течение жизни оплетают себя многочисленными привязанностями. К другим людям, вещам, к определенному образу мыслей… Для них самих это не более чем привычки. Для нас – вполне себе материальная субстанция, которую можно увидеть и подержать в руках. То, что мы называем вязью, позволяет управлять людьми. Это наша огромная сила. Это волшебство».

ДМИТРИЙ ОВСЯННИКОВ, «МЯТЕЖНИКИ ЗВЕЗДНОГО ОСТРОВА» («ОБЛОЖКА»)

Исла-де-Эстрелла – дословно «Звездный остров» – однажды открыл граф Энрике, который стал первым правителем Островного Королевства. Сейчас об этих местах никто ничего не знает, они исчезли с лица земли. Несколько веков назад в Южном уделе Островного Королевства вспыхнул бунт. Пережив пожар, жители испугались гнева короля. Но «дворянин в отставке» дон Карлос, человек весьма прогрессивных взглядов, убедил местных, что надо бороться до последнего. Надо дать отпор гвардии короля, иначе будет только хуже. Теперь предстоит сделать многое. Дону Карлосу – подготовить три тысячи мужчин к войне и увести женщин и детей в горы, читателю – узнать, что же привело людей к бунту. Нет дыма без огня – причины пролитой крови есть всегда.

«Мятежники звездного острова» – яркий пример конвергентности жанров: это и исторический роман, и психологический; и приключения, и летопись, и дневники. Начинается книга вообще со вступления историка, которому предстоит работа со средневековой рукописью. Из нее читатель и узнает о произошедшем. Дмитрий Овсянников пишет роман о предпосылках бунта против системы, но помещает сюжет не в абстрактный временной промежуток, а в консервативное, лишенное социальных лифтов, замкнутое общество. Хочешь стать кем-то? Воюй за короля на материке! Дворянин, но занимаешься земледелием? Получи в два раза больше розог за «незаконное» присвоение титула! Почему же Испания? Автор дал ответ в интервью: не было другой страны, где происходящее теоретически было бы возможно.

Интересно, что главный герой – не просто крестьянский мальчишка с большими мечтами и горячей кровью. Ведь именно таких персонажей авторы часто заставляют сокрушать империи (другой вопрос, что иногда империи крушат их). Дон Карлос – умудренный опытом господин, уже успевший повоевать за короля на материке, оказаться в обществе «сильных мира сего» и разочароваться в них. Один из героев назвал дона Карлоса сломанным стальным мечом. А другой верно подметил, что сталь остается сталью, а меч всегда можно перековать. «Мятежники звездного острова» – как раз история о перековке главного героя в пламени сомнений, восстаний, разрушений.

Пусть само Островное Королевство выдумано, исторический фон автор прорабатывает максимально подробно: уделяет внимание и бытовым деталям («Шесть телег обмазали дегтем и осыпали опилками, нагрузили на каждый побольше ветоши и кувшинов, полных денег и масла»), и масштабным событиям (испанцы воюют с маврами, то есть мусульманами). Но историчность текст не перегружает. Читается роман легко и увлекательно, психологизма здесь достаточно, но он не льется через край, им не захлебнешься. История захватывает настолько – а взрослым к тому же напоминает книги из детства, – что в конце подумываешь глубже изучить эпоху. И даже заняться реконструкцией.

«Королевская и церковная ложь обещает лучшую жизнь за морем! Позже, под мечами и стрелами, те, что умнее, тешат себя новой надеждой – прославиться, возвратиться на Остров, будь он неладен, занять высокую должность! Это удается одному из тысячи. Примерна половина гибнет, прочие торчат в гарнизонах, шалея от скуки и пьянства, либо скитаются с наемными отрядами! Эту участь готовит им церковь вместе с королем?!»

НАТАЛЬЯ СПОСОБИНА, «ИСТИННОЕ ВОЛШЕБСТВО. ДАР КОЩЕЯ» («МИФ»)

Ева обожает волшебство. В мире, где она живет, оно было всегда. И на кострах за него не сжигали (или читателю об этом пока просто не сообщают). Только вот волшебство начинает исчезать, и ему уделяют все меньше внимания. Ева не сдается и сильно-пресильно хочет поступить в школу при Российской академии волшебства (РАВ). Одноклассники издеваются над Евой: зачем нужная магия, когда есть наука? Зачем летать на неудобном ковре-самолете на дачу когда можно сесть в машину? Но Ева все же отправляется в заветную школу на лето… И там, вместе с друзьями Ливой и Валерой, совершенно случайно попадает в мир, населенный сказочными существами. Как выбраться оттуда не угодив в лапы к Кощею? И будут ли в мире сказок работать… законы сказок?

Представьте себе мир, где НИЧАВО (научно-исследовательский институт чародейства и волшебства) из «Понедельника начинается в субботу» Стругацких перестал быть закрытой организацией и обзавелся экосистемой из школ, лагерей и, возможно, колледжей. Стариком Хоттабычем тут никого не удивишь, господин Выбегало пытается вырастить не идеального человека, а идеальное сказочное существо, а Сатанеев (герой фильма «Чародеи», снятого, собственно, по мотивам Стругацких) не гоняется за волшебной палочкой, потому что нет в ней ничего необычного. Сеттинг книги Натальи Способиной можно описать примерно так. Здесь есть неразумный соловей-разбойник встречающий новых учеников и свистящий от нервов (еще его нельзя подкармливать конфетами), через Коломенское проходит Южный шлюз Московской волшебной дороги (ЮШМВД), во время путешествия по которой начинаются необычные видения. Очевидно, дорогами Москва обзаводится при любых удобных обстоятельствах. Есть в этом мире и много магических разработок: например модернизированная шапка-невидимка на основе ПВН, «персонального волшебного кода» (работает как ДНИ). Аббревиатур, как можно убедиться, в этой реальности тоже хватает.

Пытаясь поиграть со сказками, Наталья Способина решает заодно поиграть и с книгами о сказках и волшебных школах. В романе есть аллюзии как на уже упомянутые романы, так и на, допустим, «Таню Гроттер», иногда он напоминает атмосферу «Заповедника сказок» Кира Булычева (если эту книгу кто-то еще помнит). Поэтому «Дар Кощея» воспринимается как легкое и озорное литературное хулиганство, смешанное с приключением и квестом. Ведь в волшебном мире персонажи будут поочередно встречать разных сказочных существ: Домового, Блуда Бабу-ягу Змея Горыныча… Каждый из них будет помогать (или мешать) героям стать чуть ближе к цели. У Натальи Способиной получается настоящая сказка о сказках на современный лад. Это практически «Приключения Маши и Вити» XXI века. Динамика у романа бешеная, все время что-то происходит, герои не останавливаются; нет излишней жести, или, как говорят, «стекла». При всей легкости книга не лишена логики повествования, а автор прописывает четкие и простые мотивации героев (как не хватает зачастую такой легкости и понятности!). Еву, например, в детстве спас волшебник (уж не сам ли Нощей?), вот она и хочет сохранить в мире магию. Принимается ли такая мотивация? Более чем!

Книга выходит очень душевной и отчасти «ламповой», в духе историй начала нулевых и мультфильмов по мотивам русских сказок и легенд тех же лет. «Истинное волшебство. Дар Кощея» – увлекательный подростковый роман, который в хорошем смысле играет на ожиданиях читателя и делает это, как любая сказка, без излишней нарочитости. А взрослых к тому же накрывает волной приятной ностальгии. Не так в лоб, как диснеевские ремейки и сиквелы.

«Волшебство не просто вышло из моды, оно высмеивалось и критиковалось. Волшебные должности упразднялись. И если раньше из каждого утюга говорили о том, что использование волшебства в повседневной жизни неоправданно, потому что затраты волшебника несопоставимы с мизерным результатом, то вскоре о волшебстве перестали упоминать вовсе. Оно вроде бы еще существовало, но никому не приходило в голову им пользоваться. В школах пропали волшебные классы, люди разучились колдовать. В битве за умы людей волшебство вчистую проиграло науке».

МАРИЯ ГУЦОЛ, «ОСЕННЯЯ ЖАТВА» (RUGRAM)

Жизнь Рэй Керринджер занимательна, но не очень-то сладка. Она может попадать на «ту сторону» – изнанку нашего мира, где живут фейри. Там властвует Королева из кельтской мифологии, там свои порядки устанавливает Дикая Охота. Рэй выполняет разные заказы-поручения: то вытаскивает украденного ребенка из лап фейри, то начинает разбираться с проблемами хозяина пекарни «Волшебная мельница» и вляпывается в запутанную авантюру с убийствами и похищениями. Рэй знает, что против фейри всегда помогут рябиновые амулеты (им она не особо доверяет) и железные пули (а вот это куда надежнее). Железо, как подмечает героиня, даже нагревшись на солнце, продолжает холодить – так сильная его магия. Но, как водится, что люди, что фейри с их причудами – не главная проблема. Есть вещи куда более опасные. Глобальные. Например, ненасытные фоморы и те, кто вступил с ними в сговор. Грядет Самайн, и грань между мирами становится тоньше…

Задумка мироустройства «Осенней жатвы» занимательна: с одной стороны, она соответствует представлению об изнанке мира (где и живут пикси, эльфы и другой народ холмов) из кельтской миологии с другой же стороны, это место, куда канули сказки и мифы минувших лет. Эта красивая двойная метафора не просто украшает текст. Без нее книги просто бы не существовало, а некоторые сюжеты написать бы не вышло. В «Осенней жатве», например, в несколько иной ипостаси появится герой кельтских легенд Томас Рифмач, или, как его еще переводят, Томас Бард. Мария Гуцол обращается к трендовой кельтской мифологии, но делает это весьма свежо: во-первых не так много романов, где мир фейри живет бок о бок с современностью, а героиня не навсегда «проваливается» из одного мира в другой, а постоянно скачет туда-сюда; во-вторых кельтская мифология в современной фантастической литературе редко соседствует с этаким нуарным детективом и героиней-пацанкой, которая носит куртки, пьет холодное пиво и любит покурить.

«Осенняя жатва» пронизана гнетущей и туманной атмосферой «Сонной лощины» с Джонни Деппом: текст таинственный, мрачноватый никогда не знаешь, кто выскочит из-за соседнего угла. Но это, конечно, не хоррор. Мария Гуцол в целом пишет очень живописно, и именно описательность во многом помогает достичь нужной атмосферы. Перед читателем, во-первых роман-пейзаж, полный красивых природных описаний: густой туман, «свинцовые тучи», «охровый песок», «черные ветки», «порыжелая листва»; во-вторых книга которая обыгрывает уже несколько замыленную тему кельтской мифологии, но делает это на стыке с современностью, слегка в духе Джима Батчера и Джеральда Брома; в-третьих история о нетривиальной сильной и, самое главное, рассудительной героине. Она, если надо, в бурю под дулом пистолета заставит фейри произнести клятву. Есть женщины в кельтских селениях!

«Подхваченные ветром капли дождя стегали по лицу. Керринджер проверила оружие. Долго ждать не придется. Уже скоро. О'Ши первым заметил идущего по дороге. Он вскинул руку, Рэй проследила за его взглядом. Подняла винтовку, потом опустила. Поморщилась, вспомнив, как расплывалось кровавое пятно по расшитой рубахе. Синий плащ, сида трепал ветер. Подол был темен от влаги и налипшей на него грязи. Иногда ветру удавалось сладить с тяжелой тканью, и тогда в тусклом свете взблескивал металл».

Content

Журнал «Юность» № 08/2023

Поэзия

Александра Шалашова

Ксения Буржская

Анна Долгарева

Проза

Наталья Колмогорова

Лёнчик

Полина Щербан

Три дела джентльмена с улицы Роз («Настольное преступление», «Однажды в темной-темной библиотеке», «Мутно-зеленое дело»)

Настольное преступление

Маргарита Шилкина

Они

Евгении Кремчуков

Обнимаю, целую, люблю Рассказ

Надежда Тихомирова

Фея драже

Ирина Юрлова

То, что лежит в шкафу

Нина Ефимова

Июль

Елена Кузнецова

Занимательная ботаника

Былое и думы

Арина Обух

Набрать высоту

Анна Матвеева

Как на вулкане

Лицом к лицу

Денис Лукьянов

Игорь Белодед: «Нам удалось разрушить целое мировоззрение и религию, а русскую классику – нет»

ЗОИЛ

Татьяна Соловьева

Пираты, гусары и адские вампиры: книжные новинки августа

Денис Лукьянов

МОСКОВСКИЕ КОЛДУНЫ, ПИТЕРСКИЕ ХТОНИ И ГРЕЧЕСКИЕ БОГИ: КНИЖНЫЕ НОВИНКИ