Журнал «Юность» № 09/2023

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Марины Павликовской «Подростки»

К 130-летию Владимира Маяковского

Галина Антипова

Родилась в Москве. С 1980 года работает в Государственном музее В. В. Маяковского, была хранителем рукописного фонда, сейчас научный сотрудник. Автор популярных и научных статей о творчестве Маяковского, книг «Я еду удивлять! Марш поэта по стране и миру» (2021) и «Не таковский Маяковский! Игры речетворца» (2023), куратор ряда выставочных проектов.

Четырежды омоложенный

Исполняется 130 лет со дня рождения Владимира Маяковского. В своей последней вещи «Во весь голос», обращаясь к потомкам, он обещал: «Я к вам приду в коммунистическое далеко». С тех пор коммунизм стал еще дальше прежнего, а Маяковский, оказывается, никуда и не уходил. Все это время он был рядом с нами, но всегда разный, и возраст его как будто тоже менялся.

В 30-е годы он стал очень серьезен и величественен – «лучший и талантливейший», растиражированный не только книжными изданиями, но и бесконечным цитированием везде: в газете, на радио, плакатом, призывом, лозунгом… Он постоянно присутствует в массовом сознании даже не читателя – просто гражданина этой страны. И это то, к чему сам поэт стремился: поэзия в гуще жизни, славящая и обличающая, нужная всем – знамя эпохи. Правда, Борис Пастернак, которого тоже недолго, но прочили в «лучшие и талантливейшие», назвал такую посмертную жизнь «второй смертью»: «Маяковского стали насаждать, как картофель при Екатерине». За тотальным грохотом строк стало невозможно расслышать поэзию, увлекавшую молодежь и в 10-е, и, по-иному, в 20-е годы. И уже в оттепельное время Маяковского облекли в ненавистное ему «бронзы многопудье» – памятник на московской площади его имени.

Но под этим памятником собирались читать стихи жаждавшие движения вперед (многие из них вскоре стали диссидентами). Посередине между памятником Маяковскому и домом, где родился Пастернак, расположилась редакция журнала «Юность» – органа всего, что было свежего в подцензурной печати. Молодой, но уже маститый Евгений Евтушенко в этом журнале обращался к обоим: «Дай, Пастернак, смещенье дней, смущенье веток… чтобы вовек твоя свеча во мне горела»; «Дай, Маяковский мне глыбастость, буйство, бас, / непримиримость грозную к подонкам, / чтоб смог и я, сквозь время прорубясь, / сказать о нем товарищам потомкам». Наступила эпоха поэзии для стадионов – громкой, фрондерской, дерзкой, очень живой и молодой. Стих Маяковского, его голос, поэтическая интонация словно и вправду прорвали «громаду лет», и сам он как будто бы встал рядом на эстраде с голосистыми энтузиастами 60-х, и даже в том же Политехническом музее.

Маяковский отозвался и в знаменитом «бунте 80-х». Яростное гражданство авангарда 20-х – в андерграунде 80-х: революционная риторика, преувеличенный подростковый максимализм, плакатный схематизм и антитеза «мы – они», рок на баррикадах. «Война – дело молодых, / лекарство против морщин…» Словом, «Пощечина общественному вкусу». Последующее десятилетие до странности напоминало то, что происходило с революционно-романтическим сознанием в 20-е годы. Стремление интегрировать его в пространство массовой культуры и социального заказа в случае Маяковского породило внутренний конфликт и глубокий духовный кризис, и это же послужило причиной тотального поражения рок-героев в эпоху 90-х. Первоначальный пафос звучит пародией: «Правофланговый всегда, да-да, прав! / Диктатура труда. Дисциплинарный устав. / На улицах чисто. В космосе мир. / Рады народы. Рад командир» (К. Кинчев).

Не случайно Маяковский почти обожествлял понятие молодости. Радикализм юности всегда отзовется на бескомпромиссность, отчаянный пафос и напряженный лиризм его стихов. Убеждение «мы другие», «я другой» – максима очень молодого, высокомерно-непримиримого сознания. В последние годы мы видим, как поэзия Маяковского зазвучала совсем непривычно, по-новому в голосах совсем молодых. Акцентный стих в рэперском исполнении звучит повсюду – в театре, в метро, в интернете. И это оказалось неожиданно хорошо, особенно ранние стихи, написанные в столбик. В этих стихах фраза раннего Маяковского разбивается на элементарные, «простые, как мычание» стиховые жесты, «сгустки речи»: выкрик, стон, спазм и т. п. Длинный стих дробится на маленькие сегменты, каждый из которых дает новую интонацию. Это воссоздает психофизику, или, вернее психомоторику лирического героя и замечательно ложится на бит. Художественное пространство стиха от этого становится еще напряженнее, динамичнее. Декларативные же стихи Маяковского, прочитанные как рэп, утрачивают лозунговую одномерность инвективы за счет нарастающего форсажа голоса и сбитой, разговорной интонации. Получается то самое, про что поэт говорил: «Буду долго, буду просто / разговаривать стихами».

Маяковский актуален не только как поэт. Прямым продолжением футуристических традиций («Улицы – наши кисти, / площади – наши палитры») стал в последние годы бум уличного искусства – граффити и стрит-арта. Стрит-арт-художники постоянно играют со словом и образом. Урбанистические стихи Маяковского, являясь знаковой частью культурной городской среды, по-новому актуализируются в их работах.

Мы видим, как с каждым новым поколением все моложе и моложе становятся те, кто испытывает потребность обратиться к Маяковскому. Так строка из поэмы «Про это»: «Четырежды состарюсь – четырежды омоложенный» – обернулась странным предвидением. Что ждет Маяковского в будущем, только будущее и покажет. Наверняка оно окажется не тем, которого ждал поэт, но почти наверняка – не станет к нему безразличным.

Наталья Михаленко

Родилась в 1984 году в Москве. Специалист по истории русской литературы XX века, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института мировой литературы имени A. М. Горького РАН. Автор более 130 научных статей о творчестве С. А. Есенина, B. В. Маяковского, И. А. Бунина, К. Г. Паустовского, А. В. Чая нова, опубликованных в российских и зарубежных изданиях.

Красками плакатов: «Окна роста и Главполитпросвета»

Творчество Маяковского-плакатиста связано с его работой над лубками в начале Первой мировой войны (в августе-октябре 1914 года) в московском издательстве «Сегодняшний лубок» (Г. Б. Городецкого), типография С. М. Мухарского, вместе с К.С. Малевичем, Д.Д. Бурлюком, В. Н. Чекрыгиным, И. И. Машковым, А. В. Лентуловым. Маяковский написал стихотворные подписи ко всем военным лубкам и проиллюстрировал четыре из них. Весной-летом 1917 году он выпустил несколько лубков-карикатур в издательстве «Парус». После этого к плакатному творчеству Маяковский вернулся в 1919 году. С осени этого года по январь 1922-го он готовил подписи и рисовал плакаты, которые выпускались сначала Российским телеграфным агентством (РОСТА), а затем Главным управлением политико-просветительных учреждений Наркомпроса РСФСР (Главполитпросветом). Вместе с Маяковским над плакатами работали художники Малютин, Лавинский, Левин, Брик, Моор, Нюренберг, Черемных, темы и тексты для них приносили Грамен, О. Брик, Р. Райт, Вольпин. Принципы работы, заложенные в военных лубках (предельная лаконичность вербальных и визуальных средств, яркие чистые краски, композиционное и колористическое противопоставление врагов и героев, сатирическое высмеивание неудач противника или отрицательных сторон жизни), были развиты в плакатах РОСТА и Главполитпросвета.

Плакаты были вызваны реальными военными, политическими и экономическими событиями – это быстрый ответ, наглядная агитация, популяризация воли правительства. В работе над плакатами были выработаны особые средства выразительности для создания вербального и визуального единства.

В «Окнах РОСТА» яркие и выразительные, достаточно детализированные изображения буржуев, классовых врагов и представителей враждебных стран противопоставлены «красной массе» – фигурам красноармейцев, изображенных очень общо и похоже (РОСТА № 655 «Да здравствует 8-й съезд Советов», РОСТА № 858 «Каждый прогул – радость врагу», январь 1921 года). Маяковский писал: «Я нарочно показывал белых “героев” и красную массу»[1]. И это характерно, ведь целью «Окон» было показать все личины врагов – дать возможность увидеть «гидру контрреволюции»:

Историки

$$$$$$$$с гидрой плакаты выдерут

– чи эта гидра была,

$$$$$$$$$$$$$$$$$$$чи нет? —

а мы

$$$$знавали

$$$$$$$$$$$вот эту гидру

в ее

$$$$натуральной величине.

(«Владимир Ильич Ленин»)

В «Окнах РОСТА» красноармеец изображался в виде трафаретной фигуры красного цвета. Одежда врагов контрастировала с таким изображением героя. Она рисовалась синей, коричневой, черной (РОСТА № 480 «Товарищ, смотрите за шептунами», ноябрь 1920 года, РОСТА № 1 32 «Оружие Антанты – деньги», июль 1920 года).

Создатели плакатов показывали, что враг внешний и внутренний коварен, готов в любой момент начать свою агитационную, вредительскую или военную деятельность. Именно поэтому враги изображались в динамике, но часто уступали красноармейцам в своей мобильности, способности быстро реагировать на вызов противника (РОСТА № 7 21 «Со страхом и трепетом открывали газету», декабрь 1920 года). Часто враги имели непропорциональные, раздутые фигуры, гипертрофированные или уподобленные животным (РОСТА № 583 «Новая Антанта», ноябрь 1920 года), в то время как герои всегда сохраняли человеческий облик.

Сходство с реальными общественно-политическими деятелями в «Окнах РОСТА» стерто, художники стремились сохранить только одну характерную деталь. Например, карикатурного Ллойд-Джорджа из «Окон РОСТА» № 6 25 («Стал Ллойд-Джордж торопиться…», ноябрь 1921 года) можно узнать по его полноте, усам, цилиндру и костюму. Александр Мильеран на плакате РОСТА № 869 «Геллер выехал в Америку просить помочь Польше» (январь 1921 года) имеет лишь отличительные черты буржуя – полноту, неповоротливость, глупость и самодовольство.

В «Окнах РОСТА» использовались аллегорические образы: «чудовище мирового капитала» (РОСТА № 729 «Помни о дне красной казармы», декабрь 1920 года), холод и голод (РОСТА № 867 «Хочешь? Вступи», январь 1921 года), разруха (РОСТА № 1 0, ГПП № 1 8 «Неделя профдвижения. Крепите профсоюзы», февраль 1921 года), «зверь» – враг (ГПП № 67 «Эй, не верь ему…», март 1921 года). Здесь есть также символические изображения: рука, которая указывает верный путь или останавливает неверный шаг (ГПП № 55 «Отпускной красноармеец, внимание!», февраль 1921 года, ГПП № 101 «Вместо разверстки – налог», март 1921 года), кулак, который разрушает оплот меньшевиков (ГПП № 68 «Разрушили большевики меньшевистский уют», март 1921 года), нога, выставляющая из РСФСР спекулянта (ГПП № 1 57 «Этот декрет для помощи рабочим создан», апрель 1921 года). Эти символы в крайне лаконичной и экспрессивной манере должны были направлять верные действия советского человека.

В «Окнах РОСТА» многочастная композиция обычно насчитывала от четырех до 14–16 картинок, связанных общим сюжетом (например, ГПП № 3 37 «Весь год должен быть сплошной неделей помощи голодающим», ГПП № 3 27 «Сказка про белого бычка», сентябрь 1921 года). «Окна» разъясняли принципы коммунистической борьбы с внешним и внутренним врагом, призывали к каким-либо действиям, мотивировали их, высмеивали поступки буржуев, предупреждали советский народ об опасности, информировали об особенностях экономической ситуации. Они либо последовательно излагали какую-либо историю (РОСТА № 335 «Приехали буржуи к делегатам», сентябрь 1920 года), либо подробно объясняли необходимость тех или иных действий [«1. Товарищи! Голодает зачастую твой защитник. 2. Если у тебя два хлеба – 3. Отдай один красноармейцу! 4. Сытому легка победа» (РОСТА № 362, конец сентября – начало октября 1920 года); «1. С Польшей подписан мир. 2. Чтоб этот мир заставить уважать, 3. должны не беспечно веселиться мы, 4. а крепче кулак пролетарский сжать» (РОСТА № 4 29, октябрь 1920 года], либо должны были формировать необходимое отношение к тем или иным событиям [«1. Каждый прогул – 2. Радость врагу. 3. А герои труда – 4. Для буржуев удар» (РОСТА № 858, январь 1921 года)].

В «Окнах РОСТА», усиливая пафос призыва или обличения, Маяковский активно обращался к библейской и иконописной символике. Например: «Товарищи! Тернист к коммуне путь», «Обломает тернии красноармейца нога»; «1. Товарищи! Голодает зачастую твой защитник. 2. Если у тебя два хлеба – 3. Отдай один красноармейцу! 4. Сытому легка победа»; «3. Удвоится сила добывающего уголь – 4. воскреснет фабрика и вернется к тебе одолженное сторицей»; «1. Мы зажгли над миром истину эту. 2. Эта истина разнеслась по всему свету». Буржуя в одном из окон поэт назвал «зверем», используя библейское наименование дьявола: «4. Видишь из-за ихних спин морду зверя этого» (ГПП № 67 «Эй, не верь ему», март 1921 года).

Маяковский обращался и к традиционным иконописным приемам. Например, в «Окне РОСТА» № 3 14 «Серые! К вам орем вниз мы» реализована почти иконописная трехцветка (синь – киноварь – охра). Трехцветное построение «Окон» очень распространено, на нем строится и противопоставление персонажей. В этом же «Окне» красноармеец вызволяет из «буржуазной тины» погрязшего в ней человека. Такой сюжет близок к сюжету воскрешения мертвых («1. Серые! К вам орем вниз мы. 2. Довольно в тине буржуазной плесниться. 3. Одно спасенье в коммунизме. 4. Ловите! К счастью единственная лестница»). Здесь и еще один евангельский образ – изображение лестницы, которая ведет к спасению, становится символом пути к благоденствию на земле [лестница из сна Иакова «И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней. И вот, Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака» (Быт. 28: 12–13)]. Библейский метафорический образ о распространении христианства трансформировался у Маяковского: «светом истины» стала идеология коммунизма: «1. Мы зажгли над миром истину эту. 2. Эта истина разнеслась по всему свету. 3. Теперь нам нужны огни эти. 4. Пусть этот огонь Россию осветит» (РОСТА № 742 «Мы зажгли над миром истину эту», декабрь 1920 года). В своей агитации Маяковский опирался на привычные для русского народа формулы и образы, которые повторялись в ежедневном круге богослужений, были понятны.

«Окна РОСТА» более лексически богаты и разнообразны, чем лубки. Помимо разговорной лексики, библейских и евангельских оборотов и фраз, устаревших слов и выражений, здесь большое место занимают профессиональная терминология, сокращения и неологизмы времен революции и Гражданской войны: «Чтоб вода не иссякала в водопроводе, нормы потребления установлены. На гражданина в день от 3-х до 5-ти ведер (неканализованные три расходуют в день ее и пять, если канализованные владения)» (ГПП № 266, конец июля – начало августа 1921 года), «Рабочий, ты читал СНК наказ? / В этом наказе главная работа по организации крупной промышленности возлагается на профсоюз – / а значит, и на всех нас» (ГПП № 295, август 1921 года).

В «Окнах РОСТА» при создании к ним подписей Маяковский обращался к частушке («1. Весь провел советский план. 2. Зря не тратил время я. 3. И за это сразу дан. 4. Орден мне и премия!», ГПП № 4 2 «Посевная кампания. Выполним декрет!»), песне [ «Три битых брели генерала, / Был вечер печален и сер. / Все трое, задавшие драла / Из РСФСР» («Окно РОСТА» без номера, 1919 год)], сказке («Сказка про белого бычка», ГПП № 3 27, сентябрь 1921 года, «Набросилось на Русь оголтелое пановье», ГПП № 3 63, конец сентября – начало октября 1921 года), пословицам и поговоркам («1. Каждый прогул – 2. Радость врагу. 3. А герой труда – 4. Для буржуев удар», РОСТА № 858, январь 1921 года), лозунговой форме («1. Должны быть чисты ряды наших союзов трудовых. 2. Если спекулянт прополз в союз. 3. Если в союз прокрался прогульщик – 4. Гони немедленно их!», ГПП № 13 «Неделя профдвижения. Крепите профсоюзы», февраль 1921 года, «1. Чтоб нас не заела разруха зубами голодных годов. 2. Крепи профсоюзы! 3. Пройдя профсоюзную школу, 4. Будь к овладенью производством готов!», ГПП № 10 «Неделя профдвижения. Крепи профсоюзы», февраль 1921 года; «Украинцев и русских клич один – да не будет пан над рабочими господин!», РОСТА, 1920 год).

Для «Окон РОСТА» характерны раскрытие и иллюстрация фразеологических оборотов. Например: «1. Радуются, смеются буржуи – никогда не смеялись победней. 2. Концессии получили. 3. Нас научили. 4. А хорошо смеется тот, кто смеется последний» («Окно» № 6 62, декабрь 1920 года). В «Окне» № 7 42 говорится о становлении и развитии коммунизма: «1. Мы зажгли над миром истину эту. 2. Эта истина разнеслась по всему свету. 3. Теперь нам нужны огни эти. 4. Пусть этот огонь Россию осветит» (декабрь 1920 года).

Свою работу над плакатами Маяковский считал литературной школой: «Для меня это работа огромного значения. Работа, очищавшая наш язык от поэтической шелухи на темах, не допускавших многословия». В «Окнах РОСТА и Главполитпросвета» соединились лаконизм рисунка и подписи. Это соответствовало агитационным целям – необходимости воздействовать даже на безграмотные слои населения. Изображение несло экспрессивную составляющую, вводило читателя и зрителя в мир борьбы, в котором после длительного труда можно одержать победу. Оно не только сопровождало подпись, но и несло агитационный пафос, формировало отношение к тому или иному событию. Смысл некоторых плакатов можно понять только в единстве рисунка и подписи.

«Окна РОСТА» не только следовали тем началам, которые были заложены в плакатах «Сегодняшнего лубка», но и значительно продолжили и распространили их. Лаконизм рисунков и формулировок, сочетание библеизмов и разговорного слога, использование иконописных приемов, колористическое и динамическое противопоставление врагов и героев, обращение к малым жанрам фольклора, песне, лозунгу – те основы, на которых Маяковский строил свои работы.

Андрей Россомахин

Филолог, искусствовед, исследователь авангарда, составитель и научный редактор серии «Avant-Garde» (https://eupress.ru/ books/index/view/series/13). Публиковался в академических сборниках и периодике в России и за ее пределами. Автор (и соавтор) более двухсот публикаций, а также двадцати монографий (в том числе о Хлебникове, Маяковском, Каменском, Хармсе, Заболоцком и др.). Лауреат Международной отметины имени отца русского футуризма Давида Бурлюка.

Маяковский как предводитель хулиганов

(Из визуальной археологии 1920-х годов)

Предводитель хулиганов, он благонамеренно и почтенно осуждает хулиганство…

В. Ходасевич, 1927 год

Совокупность прижизненных портретов (и автопортретов) ключевых акторов русского авангарда – ценнейший и интереснейший материал, до сих пор собранный крайне фрагментарно, а обращение исследователей к портретам даже самых выдающихся представителей авангардистского сообщества крайне недостаточное.

Как ни удивительно, на сегодняшний день не существует сколько-нибудь претендующего на полноту свода прижизненных изображений даже столь знакового деятеля авангардной эпохи, как Владимир Маяковский, хотя «маяковедение» было магистральной отраслью в СССР, а сам поэт стал мифом еще при жизни. Впрочем, Государственный музей В. В. Маяковского четыре года назад издал впечатляющий каталог «Маяковский глазами современников»[2], куда вошло 444 изображения: 338 фотоснимков (это почти все – но не все! – фотоизображения поэта) и 106 графических и живописных портретов, созданных художниками-современниками (в том числе 41 прижизненный портрет). Появление этого каталога трудно переоценить, ведь за долгие десятилетия, прошедшие с момента государственной канонизации Маяковского в 1935 году, появлялись лишь официозно-пропагандистские издания с очень ограниченным количеством его изображений. И это притом, что страну наводняли миллиардные (!) тиражи всевозможнейших изображений поэта; притом, что число памятников и барельефов ему с трудом поддается учету. Исключением из советского иконографического официоза следует признать лишь книгу Л. Ф. Волкова-Ланнита (1981), в силу обстоятельств не свободную от (само)цензуры[3].

Первым этапом работы по созданию будущей фундаментальной иконографии Маяковского мог бы стать корпус его прижизненных изображений. Из них наибольшее количество, если не считать фотоснимки, – это карикатуры (более 100), рассыпанные преимущественно в периодике второй половины 1920-х годов. Мы надеемся подготовить корпус таких карикатур к печати, а в сегодняшней краткой статье публикуем три прижизненных, но неочевидных даже для современников изображения Маяковского второй половины 1920-х годов. Каждый из портретов в той или иной степени эксплуатирует образ Маяковского – поэта-хулигана. Погружение в периодику эпохи позволило нам прийти к выводу, что этот образ хулигана оставался актуальным отнюдь не только в дореволюционный период (когда он был одним из элементов жизнетворческих стратегий Маяковского как поэта-апаша), а вплоть до самого конца 1920-х – по сути, став одним из самых устойчивых ярлыков, которым публика награждала поэта в течение всей его жизни.

Напомним, что в период «штурма и натиска» футуризма деятельность его творцов в газетно-журнальной критике обычно аттестовалась как хулиганство, а также как деятельность душевнобольных, графоманов, вандалов, геростратов, etc[4].

Вполне успешно эксплуатируя и остраняя в медийном поле амплуа футуриста-хулигана, через несколько лет, весной 1918 года, Маяковский сделал для кинофирмы «Нептун» сценарий «Барышня и хулиган» по повести итальянского писателя-социалиста Эдмондо Де Амичиса «Учительница рабочих»[5] и снялся в этой картине в главной роли. Примечательно, что через семь лет, в совершенно другую эпоху, Маяковский поместил кадр из фильма, где он сыграл влюбленного хулигана, в качестве своего фотопортрета на обложке советского переиздания поэмы «Облако в штанах» (М., 1925) (илл. 1).

Казалось бы, во второй половине 1920-х, то есть через 12–16 лет после скандального футуракционизма, статус Маяковского совершенно иной: это статус живого классика и авторитетного лидера советской поэзии. Однако ряд прижизненных портретов поэта и ряд критических публикаций второй половины 1920-х годов способны скорректировать хрестоматийные сведения о репутации Маяковского, закрепленные в сотнях мемуаров и в официальном каноне. В частности, забыты крайне интересные реалии, свидетельствующие о том, что вульгарная проработочная кампания против «есенинщины», развернувшаяся вскоре после гибели Есенина (отчасти поддержанная и в риторике Маяковского, но наиболее масштаб но реализованная в рапповской критике[6]), проецировалась и на самого Маяковского, причем как рядом литературных оппонентов, так и частью публики.

По-видимому, даже на исходе 1920-х немалая часть публики, особенно в провинции, приходила на его выступления, чтобы посмотреть на «скандалиста» и «хулигана», – и Маяковский не мог не отдавать себе в этом отчета. Вероятно, начиная с 1927 года его разочарование и фрустрация от происходящего в стране все более усугублялись, а его тлеющий конфликт как с аудиторией, так и с властями в перспективе мог обернуться полной потерей контакта. Остается лишь гадать, какие эмоции испытывал поэт, целое десятилетие истово трудясь на ниве «государственника» и «одописца», но видя при этом, что для части аудитории он продолжает оставаться все тем же «рыжим», «шутом гороховым» и «клоуном», как когда-то на заре своей карьеры. Но теперь его аудитория уже не «буржуа», которых так весело и так легко эпатировать богемными выходками, – в ходе культурной революции «буржуа» уничтожены как класс, а сам он уже отнюдь не витальный двадцатилетний апаш, удостоенный саморекламного гимна «…и только по дамам прокатывается: “Ах, какой прекрасный мерзавец!..”». Теперь, во второй половине 1920-х, он усталый литературный генерал, перманентно конфликтующий с коллегами по цеху; дворянин по происхождению, он громогласно претендует на пролетарское первородство и остро боится потерять контакт с аудиторией.

Аттестации «хулиган», «клоун» и «нахал» отнюдь не безобидны, ибо чреваты политическими проекциями в условиях идеологической кампании «борьбы с хулиганством», которой сам Маяковский отдал весомую дань, сочинив целый ряд стихотворных фельетонов и директив[7] и проведя десятки диспутов[8].

Далее мы публикуем три забытых прижизненных портрета Маяковского, выявленных нами в периодике, но при этом неочевидных или зашифрованных даже для большинства современников поэта. Каждый портрет сопровождается обоснованием.

Портрет 1925 года

На обложку спецвыпуска журнала «Крокодил» (1925, № 28, июль), по нашему мнению, редакция поместила не что иное, как зашифрованный портрет Маяковского. Поэт изображен в образе хулигана, провокативно пишущего на стене главный русский обсценнизм… (илл. 2). Гигантские буквы «ХУ» остроумно вписаны в подзаголовок «Специальный номер о ХУ…лиганстве». Несмотря на отсутствие прямого портретного сходства, маркерами Маяковского являются кепка и трость (атрибуты его костюма, зафиксированные на многих фотоснимках и графических портретах). Кроме того, помимо отмеченной выше ранней дореволюционной ипостаси «хулигана», спроецированной современниками на эпоху 1920-х годов, в поддержку рифмы «хулиган = Маяковский» работает намеренно примитивное граффити с подписью «дурак». Не исключено, что данная сатира, эффектно вынесенная прямо на обложку, принадлежит одному из соратников Маяковского по «Окнам РОСТА». Имя художника не указано, но в «Крокодиле» работало много коллег и приятелей поэта, да и сам он неоднократно печатал стихи на его страницах. В целом данный зашифрованный портрет мы склонны интерпретировать не как оскорбительный выпад, а как элемент дружеской игры, понятной лишь узкому цеховому кругу.

1

2

Портрет 1926 года

Карикатура Михаила Черемных (1890–1962), бывшего соученика Маяковского по Московскому училищу живописи, ваяния и зодчества, а также бывшего соратника по «Окнам РОСТА», на обложке журнала «За 7 дней» (1926, № 1 0, сентябрь), – это прямая иллюстрация к стихотворению-передовице Маяковского «Хулиган», напечатанному тут же на обложке (илл. 3). Вместе с тем полагаем, что в брутальном облике громилы-хулигана отразились черты иконографии самого Маяковского: мощный амбал-громила с пудовыми кулаками и сжатыми губами, готовый к драке (пусть даже и словесной). Подобный иконографический типаж наиболее частотен в карикатурах Кукрыниксов на Маяковского, в изобилии публиковавшихся в прессе второй половины 1920-х годов. Важно указать и на безусловный портрет Маяковского работы самого Черемных – столь же брутальный и месяцем ранее также напечатанный на обложке шестого выпуска этого же журнала[9].

3

Забавно, что некоторые строки из стихотворения-передовицы Маяковского способны прочитываться как его собственный автопортрет или как пародия на него (в тексте присутствует, очевидно на подсознательном уровне, даже некая эротогенная тема, коррелирующая с его страстной лирикой 1910-х годов):

…Еле в стул вмещается парень.

Один кулак —

$$$$$$$$$$$$четыре кило.

Парень взвинчен.

$$$$$$$$$$$$$$$Парень распарен.

Волос взъерошенный.

$$$$$$$$$$$$$$$$$$$Нос – лилов.

Мало парню такому доклада.

Парню —

$$$$$$$$$слово душевное нужно.

Парню

$$$$$$силу выхлестнуть надо.

Парню надо…

$$$$$$$$$$$$ – новую дюжину! —

Парень выходит.

$$$$$$$$$$$$$$Как в бурю на катере.

Тесен фарватер.

$$$$$$$$$$$$$$Тело намокло.

Парнем разосланы

$$$$$$$$$$$$$$$$к чертовой матери

бабы,

$$$$$деревья,

$$$$$$$$$$$$$фонарные стекла…

Отметим попутно, что в стихотворении и в иллюстрации-портрете к нему присутствует пивная тема, что коррелирует с некоторыми текстами Маяковского, в том числе с его рекламой упомянутого в стихотворении «трехгорного» пива. Ирония и драма состоят в том, что, призывая в финале своего опуса отдать под суд громилу-хулигана и аттестуя его словами «выродок рабочего класса», Маяковский, помимо своей воли, присутствует в сознании немалой части аудитории именно как хулиган…

Портрет 1930 года

Карикатура «Музей феноменов» художника MAD’а (Михаила Дризо; 1887–1953[10]), опубликованная в эмигрантском парижском журнале «Иллюстрированная Россия» (1930, № 16, 12 апреля), стала, насколько мы можем судить, самым последним прижизненным портретом поэта. Как мы видим на рисунке, художник дает девять советских типажей, среди которых вполне легко угадываются неназванные, но очевидные для современников портреты советских вождей – Сталина, Троцкого, Радека, Коллонтай, а также Максима Горького («Человек – змея. Гибок и пресмыкается») (илл. 4). В центре этого паноптикума – некий абстрактный «Совписатель. Пишет левой ногой». Мы полагаем, что репрезентантом и прототипом обобщенного «совписателя» для эмигрантского комьюнити мог быть только Маяковский. Всклоченный угрюмый персонаж в самом центре карикатуры отсылает к ранней иконографии хулиганов-футуристов (намечен даже традиционный маркер-бант на шее), по мысли консерваторов, это бескультурные геростраты, задирающие ноги на стол и профанирующие литературное творчество. Забавно каламбурное совмещение просторечия / идиомы «писать левой ногой» с идеологической платформой левого искусства, апологетом которого выступал Маяковский.

Итак, на примере этих трех неочевидных портретов Маяковского мы затронули лишь один аспект его иконографии из множества возможных – о «хулиганском» воплощении поэта. Мы попытались привлечь внимание к важнейшему пласту синхронной рецепции Маяковского, до сих пор почти не востребованному исследователями, – к большому корпусу его прижизненных карикатурных изображений[11].

4

Поэзия

Екатерина Пешкова

Поэт, журналист, переводчик. Родилась в 1990 году в Чите. Лауреат премии «Зеленый листок» (2020), печаталась в журнале «Сибирские огни», «Огни Кузбасса», «Веретено».

Из слов, дождя и снега

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

* * *

Поседевший одуванчик смотрит в небо,

$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$в вечность, в утро.

По июньской синей гуще белым – пухлая река. Дунет ветер и развеет одуванчиковы кудри.

Был цветок, а станет вата, чтоб наполнить облака.

Вот и ты уже седеешь…

* * *

После гроз иначе: грезы Гауди —

Старые хрущевки – волны да крючки.

От неровных линий тихо жмет в груди – Что теперь разбито: жизнь или очки?

* * *

За стеклом

Все капает, капает,

По окну ползет

Звонкая, хрупкая

Слеза.

Или кажется —

По

$$ту

$$$$стороннее…

Только хочется

Выйти, вымокнуть,

Чтобы это

На самом деле

Оказалось жизнью

Моей.

* * *

К небу поднять глаза,

К нёбу прижать язык

И породить на свет

Древнее полунемое.

Слышится где-то рев,

Дикий звериный рык —

Так у меня внутри

Плещется чье-то море.

Как мне тебя спасти,

Как мне тебя сберечь?

Хочется тоже выть —

Сердце полощет солью.

Не расплескать бы мне

Моря чужого речь…

Тихо скользит слеза

Каплей в твое раздолье.

* * *

У карандаша

$$$$$$Темная душа —

$$$$$$$$$$$$$$$$Простая.

* * *

Не тороплюсь. Учусь рождать слова

В угоду чью-то или неугоду.

Как камень, что слегка потрогал воду,

Круги рисует, так идет молва.

И морщит полуправдой из колец,

И говорит, что «вечер» значит «холод»,

И то, что «стар» – антоним к слову «молод».

Но в каждом из обветренных сердец

Жива душа. Она горит, как бра,

И чует ложь в любом возможном виде.

Учусь лечить словами, сердцем – видеть,

Чтоб камни эти вовремя собрать.

* * *

Теперь домой. Теперь пора назад,

Меж толстых стен сплетающихся сосен.

Дорога упирается в закат,

И август – в охлаждающую осень.

Ползет ленивый странник-большегруз,

А я – за ним. Шуршат колеса нежно.

И слышу будто: «Я вернусь, вернусь!»

Но не вернется. Не вернется прежним.

Нам не сойти с намеченной судьбы,

Не изменить избитому маршруту.

И мне б забыть. Забыть. Забыть и быть.

Но не забуду. Не забуду.

$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$Буду.

* * *

Ухватиться за лето и нежно сберечь,

Заложив между книжных страничек

Время вкуса клубники и дружеских встреч,

Время с голосом теплым и птичьим.

А потом по частям собирать по зиме,

Из гербария клеить картину.

Возрождать и дышать, и любить и неметь…

И забыть, что когда-то я сгину.

* * *

С утра в снегу крупицы звезд искала.

(Их небо выдыхает с кашлем, воем.)

А ночью удивлялась: как же мало

Светил осталось там, над головою.

И где теперь сияет неземная?

Нашел ли кто в сугробе у окошка?

Зайдешь домой и вряд ли осознаешь,

Что у тебя искрится на ладошке.

* * *

Робко свет дрожит в оконной проруби,

Гладь небес предутренне рябит.

Словно рыбы, в речке вьются голуби.

Выпал снег. И выпало любить.

Выбелена тихая печаль моя,

И светло присутствие ее.

Жизнь течет прозрачная, хрустальная.

Будет день. И каждому – свое.

Дмитрий Вилков

Окончил Мининский университет, преподаватель русского языка. Участник и стипендиат 21-го Форума молодых писателей (2021), Школы писательского мастерства ПФО (2022). Участник Итоговой мастерской АСПИР (2022). Стихи публиковались в журналах «Знамя», «Алтай», «Нижний Новгород», «Дон», в «Литературной газете», а также в сборниках «Поэзия: Новые имена» (фонд СЭИП, 2022), «Мир литературы. Новое поколение» (АСПИР, 2022). Живет в Нижнем Новгороде.

Твое имя

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

У ВОДОМАТА

На ночных вологодских улицах

Сенека становится снегом.

О скоротечности жизни

Скукоженные слова:

«Оплата возможна монетами»:

Триенс. Обол. Разменные.

Роешь карман – а нету их.

Ценник какой на два

Литра – живая ль, мертвая

Ль Капля слетит, слепя.

Пятиэтажки когортами

Вдруг идут на тебя.

* * *

Как будто ангар в закопченном окне

И двое ползут по сугробам.

Надежда набросок закончить вчерне,

Но, верно, забудутся оба,

Убудут, как пар якисобы.

Япония наших унылых промзон,

Где дуст на палетах да гречка

И трубами выжжен дотла горизонт, —

Знакомое сердцу местечко.

Извечный пейзаж изувечен.

Что нам остается? Стоящий завод.

Рисуй же ворот харакири,

Поземку и заметь, вандалов, и вот

Еще что останется в мире:

Звезда в недоступном эфире.

ТВОЕ ИМЯ

Вороний крик и пение стрелы!

По случаю жары уже раздета,

Ты восстаешь, мой феникс, из золы

Погибшего, обугленного лета.

Когда мы повстречаемся с тобой,

Нам будущее даст лет эдак триста.

Смущение с закушенной губой.

Дым без огня. Прощание. И выстрел.

ПЕРЕМЕНА

Вывеску заменили —

Скучный «ШИНОМОНТАЖ».

Где же «ГРААЛЬ», ответь мне,

Нижегородский Парцифаль!

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ ВЕРЛИБР

Окна из пластика,

слепые жалюзи,

офисные двери

с непроницаемыми стеклами

надежно оберегают ее

от летней липкой влажности ливня,

который бушует в далеком городе,

принося стихийную свободу в парки и скверы, к пущей зависти моего

стоящего в углу без дела зонтика.

ЧИТАТЕЛЮ «ШКОЛЫ ДЛЯ ДУРАКОВ»

Надеюсь, сей посланник СМОГа,

Изгнанник из родных пенат,

Покажет вдруг судьбы дорогу

И Вас возьмет на променад

По бесконечному проселку

До дома, где владельца нет,

До речки Леты у поселка…

Струятся мудрость, мысль и бред,

Сливаясь в темноте спортзала…

О, мой наставник, где же ты?

Как книгу мне начать сначала?

В начале Слово. Это Ты.

А школа мучила-учила

Сквозь униженья, боль и кровь

Системы тапочной Перилло.

Любовь на матах. И – Любовь!

А на платформе пятой зоны

(Копеек тридцать пять билет!),

Постигнуть времени законы

Поможет автор. Он – Проэт.

По улице, с дождем в обнимку,

Шумит Кастальский ключ второй,

И вечно, как на старом снимке,

Проходят автор и герой.

НА ПОСЕЩЕНИЕ ОТЕЛЯ «РУССКИЙ КАПИТАЛ»

В этом мире «Русского капитала»

Я пришелец. Вовсе меня не стало.

Пустота тянет звездное одеяло.

И шумит среда.

Чаем-кофе заправиться мне осталось.

На балконе стоит звездолет усталый.

Лифты дешевы. Стены тщеславно-алы.

Дорога́ еда.

Мне б родиться было не по карману

На ветвях высотных, в листве стеклянной,

Где с корон и крон облетает манна, —

Не того гнезда!

Я того гнезда, где народ попроще,

Где блестит всегда стеклотара в рощах,

Где по лавкам лежат несвятые мощи.

Полечу туда!

Там грохочет сталь и рычит болгарка.

Вечерами там не ходи у парка.

Работягам спать. Матерщине – каркать

Напролет всю ночь.

Может, ад для кого-то, а мне не жарко.

Мне тепло на сердце, и ты, дикарка,

Подойдешь ко мне и протянешь старку

И прошепчешь: «Брось!»

Я всмотрюсь. Ты, солнце, Россия в джинсах,

Втихаря от мамы курила винстон,

У тебя в ватсапе пацан читинский…

Проходи насквозь!

Проходи смелей, пробивая ребра,

В глубине, где код хромосом разобран,

Где кипит недоступный сознанью образ.

Здесь я свой.

И твой.

* * *

В одном из новых пламеней тогда

Раздался голос…

La Divina Commedia

Жизнь

Меня,

Будто яичко из сказки,

Била-била,

Да не разбила.

Любовь, что движет солнца и светила,

Меня отвергла, обманула, предала.

Нет скорлупы доспехов.

Я без маски.

Сияет

Лишь

Кащеева Игла.

Сломать ее ты так и не смогла.

Татьяна Стоянова

Поэт, инициатор, вдохновитель и куратор литературных проектов и событий. Автор сборника стихотворений «Матрешка». Родилась в 1990 году в Кишиневе. Училась в Московском государственном университете печати. Публиковалась в «Литературной газете», журналах «Нижний Новгород», «Наше поколение», «Русская жизнь», альманахе «Я и все». Участник студии литературного творчества «Я и все» под руководством В. Д. Майорова. С 2014 года занимается продвижением современной русской литературы в издательстве «Редакция Елены Шубиной» («АСТ»).

Из цикла «Небесные волны»

рыба-мечта

мое молчание

молоко на губах

молоки

в краснеющей

рыбьей влаге

рыбьей браге

«м» ломается

в междуречье

рыба-меч

рыба-мечта

в мелкой воде

камень бел

как мел

ты имел

меня

всю

я держала тебя

в ладони

как этот

камень со дна

реки

как это

молчание

млечной

пены

разбитой

о берег

волны

10 февраля 2023 года

Волна

Ты обнимаешь меня во сне.

Я обнимаю тебя во сне.

Волны рождаются так в глубине.

В самом затишье, на самом дне

Сонной дремоты, спокойных вод.

Я кладу руку на твой живот,

Я прикасаюсь к спине губами,

Словно к священной иконе в храме.

Словно не бога – тебя искала,

И разбиваю волну о скалы.

7 апреля 2023 года

Лавина

Мне остается только

слепиться в ком

снежный с тобой

и лавиной с горы скатиться.

Снова в тебя в сотый раз навсегда влюбиться.

Снова скучать

и не видеть тебя ни в ком,

кроме тебя,

узнавать как родное – сразу.

Я словно буква,

что предугадала фразу.

Вижу тебя

и уже становлюсь тобою.

Словно когда кто-то

сложил нас вдвое

и разделил.

Но остались – одни —

разломы.

Я не могу быть родной

никому другому.

Я не могу без тебя.

Мы одна лавина.

Снежная и небесная

половина.

11 апреля 2023 года

птичье

я прилечу

стучать в окно

к тебе однажды

клювом птичьим

и за природным

безразличьем

что превращает

все в одно

сквозь поволоку

голубую

я отличу

почти вслепую

твои черты

в окно стуча

и больше

не слечу

с плеча

5 апреля 2023 года

Из Итальянского цикла

залив поэтов

кто я где я морская звезда

выброшенная на берег

залива поэтов

ты ищешь ее всю жизнь

но никак не можешь найти

потому что на самом деле

из меня уже сделали подставку

для выгоревшей свечи

в той самой забегаловке

где ты потерял надежду

она еще помнит призрак Шелли

утонувшего в этой воде

но не узнала моих

первоначальных очертаний

в этом уродливом обломке моря

допей вино

и выходи на берег

13 июля 2023 года

плач младенца

младенец-бог

смотрит изнутри

грудной клетки

богоматери

как из гладкого

золотого яйца

его скорлупа

звуконепроницаема

но светоносна

этот свет

вспарывает мой пустой

черный живот

словно золотой иглой

и я кричу

изнутри своей темноты

голосом этого младенца

захлебываясь от плача

22 июля 2023 года

снятие с креста

на картине тинторетто

снятие иисуса с креста

мертвые руки спасителя

большие и тяжелые

безжизненно свисают с тела

они словно вылеплены

из желтой глины

и не просушены до конца

кажется сейчас распадутся

вернутся в ту землю

из которой были сделаны

в свою изначальную материю

станут этой землей

станут началом

какой-то новой жизни

если моя ладонь

кленовый лист

то я хочу

чтобы все деревья

росли в этой самой земле

в этом вывернутом наизнанку

обретенном после

телесного распада

небе

18 июля 2023 года

Проза

Наталья Колмогорова

Родилась в 1963 году в Куйбышевской области (станция Клявлино). В шесть лет написала первое стихотворение, посвященное маме. После окончания Куйбышевского педагогического училища вернулась в родное село. Запоем читала Блока, Есенина, Цветаеву, Ахматову… Вновь за перо взялась уже в зрелом возрасте, когда исполнилось пятьдесят. В репертуаре автора есть и детская, и взрослая лирика, а также произведения в жанре «Проза». Член Союза профессиональных литераторов (г. Самара). На стихи Натальи Колмогоровой написано несколько песен.

Чекита

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Лёлька родилась в далеком 1934 году.

Мать разродилась ею, Лёлькой, в срок, напророченный бабкой-повитухой. Бабка заранее протопила баню по-черному, надела на роженицу Татиану исподнюю рубаху, кинула в топку березового дегтя, чтоб никакая холера к младенцу и роженице не прицепилась.

– Тужься, милая! Дите правильно идет, вперед головкой.

Отец Лёльки в это же самое время сидел подле амбара и, скрутив козью ножку, мял ее в руках, пока не сломал вовсе, так и не поднеся цигарку к иссохшему рту.

– Девка народилась – здоровая, ладная… Имя теперича с Татианой глядите по Святцам.

Отец зыркнул на повитуху из-под козырька нового картуза:

– За помочь спасибо, да на кой ляд мне твои Святцы?.. Коммунист я, в Бога не верую. Дочку Чекитой звать буду, в честь ЧК компартии.

– Чаво? Да ты сдурел, никак, Василий! – Повитуха утерла со лба пот, всплеснула сильными, обнаженными по локоть руками и стала похожа на злую куру-наседку.

– Чекита, и баста!

Василий был от рождения упрям, политически подкован и верен идеалам революции. Не зря на заседании правления колхоза его кандидатуру единогласно утвердили председателем этого самого колхоза «Красный Октябрь».

– С ума вы, что ли, все посходили? У Силантия девку Революцией кличут, у Матроны – Октябриной. Тьфу!

Бабка в сердцах кинула в Василия окровавленное полотенце – «иди, забирай свою красоту» – и заковыляла домой.

Спустя почти полгода в правлении колхоза родителям торжественно вручили выписку из метрики, где синими чернилами по белому было писано: «Чекита Васильевна Прохорова, уроженка села Михайловка Самарской области. Родилась 22 октября 1934 года».

Некогда было родителям пестовать да лелеять дочку.

Отец то на скотном дворе, то в поле, то на партийном собрании. Мать по хозяйству – цыплят покормить, печь истопить, жрать приготовить.

Вся надежа на свекровь, бабку Ненилу.

А Ненила, хоть стара да глуховата, хороший пригляд за малюткой имела: то в зыбку посадит покачать, то куклу в руку даст, то песню затянет.

Куклу для дочки отец выстругал ладную, из чурбачка липового. На голове – косыночка красная, глаза да брови угольком прорисованы.

– Мама, идите с дитём погуляйте, погода как в раю, – просит Татиана свекровку.

– Ась? – откликнется Ненила.

Татиана подойдет ближе, наклонится, крикнет в самое ухо:

– Гулять, говорю, идите! Я покамест зерно запарю для порося.

Ненила негнущимися узловатыми пальцами укутает малышку, да айда на улицу. Сама сядет на завалинке, а ребенку старую овчинку подстелет – играйся, мол.

Дремлет Ненила на солнышке, а пригреется – уронит на грудь седую голову, не держащуюся на тонкой старушечьей шее; дышит чуть слышно – будто померла.

Глядела Ненила за внучкой, глядела, да недоглядела… Пока старуха спала, Чекита по жухлой осенней траве доползла до корыта, что стояло поодаль, полнехонько родниковой воды. Так напрочь вся и искупалась девка, с головы до пят… Услыхала Татиана детский крик, выглянула в окно – похолодела от ужаса, будто сама искупалась в этой ледяной водице. Схватила дочку, дрожащую и в крике зашедшуюся, и в дом понесла, на теплую печку.

Все бы ничего, только вода в ушки ребятенку попала, и началось у Чекиты страшное воспаление. Спохватились, да поздно – стала девочка по ночам кричать от боли, а потом чуть слух вовсе не потеряла. Бабка Ненила изъела самое себя за недогляд, угасла на глазах и вскоре отошла в мир иной, на вечное упокоение…

Как-то раз посадил отец восьмилетнюю дочку с собой рядышком:

– На фронт иду, дочка, фрицев бить. Ты мамке по хозяйству помогай да за сестрами приглядывай.

– Надолго, батька?

– Да не-е, не надолго… Вернусь – на дальнюю просеку за опятами пойдем.

– Чаво? За робятами? – Чекита прикладывает к уху ладошку лодочкой, чтоб лучше слышать отца.

– Эх, – горько вздыхает отец и заправляет за ухо дочери длинную прядь волос, а после заглядывает в ушную раковину, будто пытаясь разглядеть причину Чекитиной глухоты.

На плечах Татианы остались в том сорок третьем году Чекита да две сестры-погодки – Верка с Галькой, а четвертым Татиана была брюхата уж почитай как два месяца…

– Мамка-а, мамка-а. – Чекита размазывает слезы по худым щекам. – Мальчишки опять дразнятся-ааа!

Мать смотрит вроде бы на дочь, но Чеките кажется – сквозь нее.

– Не обращай внимания на дураков-то… Как дразнют?

– «Чекита – в саду калита», а Петька сопливый – «чекушкой»… А-а-а!

Татиана кладет на голову дочери заскорузлую ладонь:

– Галька с Веркой где?

– На речке.

– Иди позови – картоху есть будем да лепешек с лебеды.

Ослушаться мамку – боже упаси!

Чекита уже занесла ногу ступить через порог, но вдруг передумала, развернулась к матери:

– Гальке с Веркой-то хорошие имена дали. Пошто меня Чекитой назвали? За какие такие грехи?

Татиана ничего не отвечает, только гладит свой округлившийся живот.

– Олькой теперь меня кличьте, понятно? Олькой, и боле – никак!

Так и стала с этого дня Чекита – Лёлькой.

Подружки-то быстро привыкли, а с мальчишками пришлось договариваться, и чаще – кулаками. А за детишками вслед и взрослые как-то попривыкли… Только Василий Прохоров так ни разу и не назвал любимую дочку ласковым именем Лёлька, потому как погиб Василий в танковом сражении у села Прохоровка под Ленинградом в сорок четвертом году…

– Это куды ж вы на ночь глядя так причипорились? – Татиана строго глядит на повзрослевших дочерей. – Зорька не доена, сено переворошить ишшо разок надобно.

– До клуба идем прогуляться… А Зорьку и Чекита подоить может!

Младшая, Наташка, народившаяся без отца, крутится подле мамкиной юбки и канючит:

– Тюрьку дай, с молочком.

Лёлька в это время просеивает муку через сито – свежую опару для хлеба затевает.

– Лёльку чего с собой не зовете? – хмурит Татиана брови.

– Так мы скока звали – она не хочет. – Галька и Верка крутятся перед зеркалом, пожелтевшим от времени.

Амальгаму давно съела то ли ржа, то ли другая какая зараза.

Лёлька не слышит разговор, но будто спиной чувствует, что говорят про нее. Она поворачивает к сестрам улыбчивое, в мелкую веснушку лицо. Чего бы Лёлька ни делала – она всегда улыбается! И тогда, когда машет косой на цветущей поляне; и тогда, когда запрягает лошадь в сани; и тогда, когда грузит на подводу неприподъемную охапку сена.

Но взгляд карих Лёлькиных глаз – всегда вовнутрь, будто она старается услышать в глубине своей души то, что другим не под силу.

Может, потому Татиана любит Лёльку больше остальных? А может, за то, что давняя вина, как чирей, не дает матери покоя? А может, потому, что Лёлька – первая в доме помощница?

Лёлька, смеясь, и сама любит повторять:

– Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик!

– Ма-ам-ка-а, – хнычет Наташка. – Тюрьки да-ай!

Татиана тяжело поднимается из-за стола, крошит в алюминиевую посуду корку хлеба, заливает молоком.

– Глядите мне, по клубам долго не шляйтесь! – Татиана вновь хмурит тонкие красивые брови.

И сама она, Татиана тонкая, стройная, с высокими бедрами, правильными чертами лица – чем не красавица?

– Завтра затемно подыму – огород полить надобно, а после – в поле, картошку полоть.

– Ой, да знаем мы про то и про это! Кажный день – одно и то же, – отвечают дочери и выпархивают на улицу.

– Лёлька, иди Зорьку доить – вон как орет, сердешная, – громко говорит Татиана. – Чевой-то мне сегодня неможется.

– Щас, иду, – отвечает Лёлька и идет в сарай, позвякивая подойником…

Утром Лёлька заглядывает сестрам в глаза:

– Кто вас давеча провожал?

– Ой, Лёлька! Чево в клубе было!.. Мужики самогона жахнули, опосля все передрались. Ваньке Жердяю аж зуб передний вышибли!

– Чаво? – Лёлька по губам говорящих пытается разобрать то, чего не может донести слабый слух.

Но сестры, не заботясь о том, поймут ли их, строчат, будто из пулемета. Лёлька, склонив голову, внимательно слушает пару минут, затем улыбка медленно сходит с миловидного Лёлькиного лица. Она в сердцах пинает пустое ведро, попавшееся под руку, и, хлопая дверью, выбегает из избы вон.

И там, за углом амбара, дает волю слезам – горьким и безутешным…

К Лёльке снова сватается старый бобыль Косолапов.

– Иди замуж, Лёлька! Стерпится – слюбится, – увещевает Татиана.

– На кой он мне сдался, старый черт? Я с ним не то что в кровать, на одном гектаре срать не сяду! Мужиков в деревне – ой какой дефицит! Кто на войне сгинул, кто женился давным-давно.

Глухая-то – кому нужна, тут хороших девок – хоть пруд пруди.

– Ты во всем виновата! – кричит в сердцах Лёлька на мать. – Чево недоглядела? Зачем старухе нянькать отдала? Кому я такая теперь нужна?

– Кабы знать наперед, – отвечала Татиана и украдкой вытирала слезы…

– В райцентр завтра едем, в больницу. – Татиана собирала в сумку какие-то бумаги.

– Чаво я в больнице-то забыла? – удивилась Лёлька.

– Люди сказывают, аппарат слуховой можно заказать, слышать хорошо станешь.

Лёлька светлеет лицом, в глазах плещет надежда:

– А деньги откуда возьмем?

– Вот бычка на мясо сдадим – при деньгах будем.

Лёлька, как сумасшедшая, кружится по комнате…

* * *

– Ольга Васильевна, вы меня хорошо слышите?

Лёлька от налетевших на нее звуков точно в ступор впала – сло́ва не может вымолвить. Так и сидит перед доктором – открыв рот и выпучив глаза.

– Вижу, что слышите меня хорошо. – Врач понимающе кладет на Лёлькино плечо аккуратную, с розовыми пальчиками, ладонь.

– Слы-ышу-у-у, – растягивая звуки и улыбаясь, отвечает Лёлька.

И в душевном порыве целует врачихе руку…

С этого дня ничего особенно не изменилось в Лёлькиной жизни. Так же, как и прежде, она косит, сеет и пашет за троих. Галька с Веркой уехали в город учиться, младшая, Наташка, была пока при матери. Татиана сильно сдала за последние годы, поэтому все заботы по хозяйству свалились на Лёлькины выносливые плечи. И хотя Лёлька теперь прекрасно слышала, она по-прежнему говорила мало и неохотно, но так же много улыбалась. За годы своей глухоты Лёлька научилась о многом молчать.

– Ольга Васильевна, у вас ни разу не было мужчины, ведь так? – Врач бросила металлический, похожий на щипцы, инструмент на железный столик у гинекологического кресла.

Этот громкий звук металла о металл заставил Лёльку содрогнуться и сжаться от страха.

– Не было, – краснея, выдавила Лёлька.

– Одевайтесь, я выпишу вам направление на операцию.

– Операцию? – Лёлька ощутила сильную дурноту.

– К сожалению, да. Против природы, Ольга Васильевна, не попрешь.

– Где ж их взять, мужиков-то, а, доктор?

Врач неопределенно пожала плечами, дыхнула напомаженным ртом на круглую печать, а потом поставила подпись-закорючку в направлении в преисподнюю – на хирургический стол…

Лёлькино лоно, спустя пару недель располосовали вдоль и поперек, а после того, что осталось, сшили суровой медицинской нитью. Живи как-нибудь – не тужи…

– Лёлька, глянь, чево принесла. – Татиана стояла подле кровати прооперированной дочери.

В руках Татианы – блюдце со свежими, источающими аромат сотами.

– Нынче Михайловна угостила… Кушай, тебе надобно, сил набирайся… Ох и мёда в этом году уродилось!

Лёлька опускает указательный палец в янтарную лужицу, растекшуюся по тарелке.

– Новости у нас. – Татиана тщательно подыскивает слова. – Наташка замуж засобиралась.

– Пущай идет, пока берут, а то останется в девках, как я.

– И то правда… У меня и силов-то совсем мало осталось. Сколько ишшо отмерено – одному Богу известно, – вздыхает Татиана.

Лёлька отламывает истекающий мёдом восковой кусочек, кладет в рот, жмурится от удовольствия.

– Зорька моя там как?

– Скучает Зорька. Сядешь доить – лягается, к твоим рукам привычная.

– Да, состарилась Зорька, молока все меньше да меньше дает. Куры целы? Коршун, чай, не перетаскал?

– А Жулик-то на што? Не зря кусок хлеба ест – охраняет курок-то. На ноги подымешься – курку зарежем, гостей позовем… А можа, тебе куриный бульон на днях с оказией отправить?

– Можа, отправить, – отвечает Лёлька и отворачивается к стене. – Спать хочу. Ты ехай, мама, домой.

– Ладно, ладно! Отдыхай, дочка…

Бабье лето свалилось нежданно, как снег на голову! Солнце ласкало лучами первую пожелтевшую листву, играло бликами на куполах церкви, золотом чешуи плескалось в реке…

Сегодня Лёлька шла по райцентру в новом крепдешиновом платье цвета зрелой вишни. Лёлька достала платье из сундука всего третий раз за всю свою жизнь. Первый раз платье было надевано по случаю праздника Светлой Пасхи, второй раз – на крестины и третий раз – в этот солнечный сентябрьский день.

Лёлька попарилась в бане, по привычке помыла волосы яичным желтком и уложила в красивую прическу: разделила волосы на прямой пробор, заплела две косы и уложила на затылке корзиночкой, закрепив шпильками.

Лёлька приехала в райцентр по делу – «сорвать аплодисменты и получить награду» – так сказал председатель колхоза Пантелеев, а он слов на ветер не бросает.

Туфли у Лёльки – одни-единственные, только для особого случая, на низком каблучке, с модной пряжкой, на которой поблескивает медная пуговка. За правым ухом у Лёльки – слуховой аппарат, хитро спрятанный в волосах. Лёлька немного робеет, но виду не подает. Она приехала в райцентр ранним утром – сама Красулю запрягала, сама и погоняла. Фуфайку, да сапоги, да затертые до дыр гамаши оставила у сестры Веры. И хотя одета Лёлька не совсем по погоде – в платье было прохладно, – ее это не смущало, ей было жарко.

А вот и здание Сельхозуправления… Здесь, в актовом зале, примерно через десять минут и состоится награждение передовиков колхоза – доярок, комбайнеров, трактористов.

– Для получения заслуженной награды на сцену приглашается… Ольга Васильевна Прохорова!

Лёлька идет по ковровой дорожке к трибуне, чеканя каждый шаг. А чего ей стыдиться или бояться? На колхозной ферме работает сколько себя помнит…

И Лёлька высоко подымает голову! Лысый дядька в очках крепко жмет Лёлькину руку и вручает ей хрустальную вазу, грамоту, а еще – крупную красную розу. Щёки Лёльки мгновенно становятся такими же пурпурными, как цветок.

– Поздравляю вас. Давайте познакомимся. Меня Митрием зовут.

Только сейчас Лёлька замечает мужчину, сидящего рядом и протягивающего ей, Лёльке, широкую, как лопата, ладонь.

– Дмитрий, механизатор колхоза «Красный Партизан».

Лёлька отшатнулась от незнакомца так, словно ее ударили по щеке.

– Слава людям труда! Ура, товарищи!

Последние слова оратора тонут в грохоте аплодисментов…

Стуча каблучками, Лёлька почти бегом пересекает центральную площадь райцентра. Она торопится к своей Красуле – ей нужно затемно вернуться домой, в родную деревню.

– Ольга, подождите!

Лёльку догоняет запыхавшийся Дмитрий.

– Чево вам?

– Вы с какой деревни, Оля?

– Вам-то какой интерес?.. Михайловские мы.

– А мы – лександровские будем.

Мужчина улыбается, откровенно разглядывая Лёльку и вводя ее в еще большее смущение.

«Беги, дура!» – говорит себе Лёлька, но туфли ее будто вязнут в новеньком асфальте по самый рант.

– Не хотите со мной в столовую? С утра ничего не ел… Там вкусно готовят, ей-богу – не вру.

«На кой ты ему сдалась? – задается вопросом Лёлька. – Старая да глухая».

– А пирожки с ливером вы любите? – не отстает Дмитрий.

На глаза Лёльки неожиданно наворачиваются слезы.

– Некогда мне, Дмитрий. Тороплюсь я, – лепечет Лёлька.

– Ась? Говорите громче – я плохо слышу, – говорит мужчина и прижимает руку к груди, словно извиняясь.

И тут Лёлька вдруг забывает, что буквально пару минут назад пыталась куда-то бежать. Взглянув внимательнее, она замечает за ухом мужчины такую же коробочку слухового аппарата, как и у нее. Лёлька дотрагивается рукой до своей заветной коробочки и громко заливисто смеется.

Дмитрий оторопело смотрит на Лёльку и тут же становится серьезным, обиженно поджимая нижнюю губу. Лёлька понимает, что сейчас произойдет непоправимое – Дима уйдет из ее жизни так же, как когда-то ушел отец.

Лёлька хватает Дмитрия за руку:

– И у меня! Гляди-ка, и у меня – такая же!

Лёлька быстрым и выверенным движением выуживает из прически шпильки – все до единой.

Две небольшие косы падают на плечи, выдавая Лёлькин секрет. Дмитрий берет женщину под локоть и уверенным шагом ведет в столовую…

Лёлька вернулась домой далеко за полночь. Мать дремала за накрытым столом, по-видимому, давно. Яйца вкрутую, пол-литра медовухи, чашка свежих помидоров…

– Чево не спишь? – спросила Лёлька осипшим вдруг голосом.

– Гляжу, загуляла ты, девка. – Татиана долгим взглядом смотрит на дочь.

Лёлька, не говоря ни слова, опустилась на табурет.

– Значит, вечерять будем. – Мать плеснула по рюмкам медовухи.

Лёлька залпом осушила рюмку браги, посидела тихо, прислушиваясь к теплу, разлившемуся где-то около сердца.

– Как звать-то?

– Дмитрием.

Мать глянула строго, из-под бровей, потом вдруг крепко обняла Лёльку, притянула к себе, поцеловала в холодный лоб. Потому как непривычна была Татиана к ласкам да телячьим нежностям. Потому как не было у нее времени на эти самые нежности, и выгорели они у нее давным-давно, как и не бывало… А то, что бывало, – давно быльем поросло…

Лёлька забралась на остывшую к утру печь, укрылась овечьим полушубком и провалилась в сон. И снилась Лёльке родная урема, земляничные поляны и бескрайние поля пшеницы. А по этим полям, громыхая колесами комбайна, навстречу Лёльке ехал Дмитрий.

– Здравствуй, Олюшка-а-а! – кричал Дмитрий.

– Здравствуй, полюшко-о-о, – слышалось Лёльке.

– Здравствуй, мил человек…

И слышали они друг друга так же хорошо, словно находились совсем близко, рядышком. Ни шум комбайна, ни свист ветра, ни шелест пшеницы – ничто не могло заглушить поселившейся в душе радости.

Ибо имеющий уши – да услышит.

Странная Саша

Саша странная, а странных у нас не любят. Как можно любить пришельца из космоса, от которого не знаешь, чего ожидать? Летом Саша носит калоши на босу ногу, а зимой – бурки и пальто с чужого плеча. Ходит Саша, перекатываясь с ноги на ногу, как утка. Завидев встречного, спешит перейти на другую сторону улицы, чтоб не встренуться ни словом, ни взглядом. Тело у Саши круглое, пышное, как у сдобной булочки, и сколько Саше лет, одному Богу известно…

Однажды я столкнулась с Сашей нос к носу, она испугалась, шарахнулась в сторону, а я удивилась безмерно. На лице женщины, испещренном неглубокими морщинами, выделялись голубые, слегка выцветшие, но по-детски наивные глаза. Они смотрели на окружающий мир удивленно, словно не понимая, что на самом деле вокруг происходит.

На мое «здрасте» Саша негромко выдохнула:

– Осподи! – и поспешила скорее уйти.

Со странной Сашей и ее мужем Колей никто проживающий на нашей улице не дружит, не лущит семечки на скамье возле дома, не горланит песни по праздникам. Известное дело почему! Странных у нас не чествуют, а может быть, даже брезгуют ими. С высоты своего благополучия ох как непросто снизойти до ущербного человека, встать вровень с ним, наладить хоть какие-то мало-мальски человеческие отношения.

Муж Саши, Николай, – полная противоположность. Он похож на кочергу – сухопарый, сгорбленный, с задубелой от загара кожей, пропахший самосадом и давно не стиранным бельем.

Сашины кошки, к неудовольствию соседей, тенью шастают по соседским дворам в поисках пропитания. Летом еще ничего, мышковать можно, а зимой – беда! У одних соседей вяленую воблу перетаскали, что хозяева развесили сушить под навесом. У других повадились кормиться комбикормом, запаренным для поросят. Когда от голода сводит живот, тут уж выбирать не приходится…

Второй год пошел, как переехали из глухой деревни в наш райцентр Саша с мужем, да так чужаками и остались. Не прижились. Да и вряд ли теперь приживутся. На фоне относительного благополучия они – как бельмо в глазу, как гвоздь – в колесе автомобиля.

Добротный пятистенок Сашиной семье купил сельский совет. Толстый лысый председатель, поставив гербовую печать на документ, отмахнулся от Саши, как от назойливой мухи: «Выкарабкивайтесь дальше сами!» Саша карабкаться не умела – что не дано, то не дано. Да и кому они с мужем нужны – два пенсионера с мизерной пенсией?

Нищета – что болото, так затянет, так выворотит человека наизнанку, что не выкарабкаешься. Сначала у Саши в доме газовую трубу отрезали, за неуплату, а Коммунальное хозяйство забросало счетами за долги по водоснабжению.

Хорошо, что единственный сын Гришка на работу в магазин устроился, грузчиком, долг за воду потихоньку смогли отдать… А намедни вся улица не могла уснуть, потому как Сашина собака всю ночь скулила и подвывала так, что душа волновалась, предчувствуя беду. Утром, ни свет ни заря, соседка Петровна не выдержала, пошла ругаться с Сашей и разбираться, что к чему.

– Вы нелюди, что ли? Вот полицию вызову, будете знать, как нарушать покой граждан!

Саша только улыбалась в ответ детскими своими глазами, сложив руки на пышной груди, обтянутой старым трикотажным платьем. А собаки, словно защищая хозяйку, рвались с цепи, готовые растерзать непрошеную гостью. Шум, крик, лай!

– Голодные оне, вот и лають, – улыбается Саша.

– Накорми, коли голодные! – в сердцах кричит Петровна.

– А нечем кормить, пенсию ишшо не принесли, – простодушно отвечает Саша. – Вот Гришка возвернется с магазина, может, костный фарш принесет для собачек.

Соседка глянула на Сашу как на чокнутую, обреченно махнула рукой и ушла ни с чем. Сытый голодного не разумеет…

Следующей ночью улица спала спокойно. Собаки не лаяли, видать, Сашиному сыну выдали зарплату костным фаршем. Грузчики – они в негласном рабстве у хозяина магазина, сколько выдаст зарплаты – то и слава богу!

С другой соседкой, бабкой Серафимой, что живет справа, приключилась не менее неприятная история. Кошка Муся, любимица и красавица Серафимы, загуляла ни с того ни с сего с Сашиным котом. Животинке ведь не объяснишь, что есть рамки приличия и с кем попало водиться не стоит. Кот у Саши худой, облезлый, потрепанный жизнью, как сама хозяйка, но весь из себя брутальный, как принято сейчас говорить.

Кошка Муся Сашиным котом не побрезговала и несколько дней кряду пропадала на чердаке Сашиного дома. Пропадала – громко сказано, потому как кошачьи вопли были слышны за версту.

Серафима вся испереживалась на нет! На улице, несмотря на март, мороз со студеным ветром, а Муся и в ус не дует и возвращаться домой не собирается.

Серафима, потерявшая покой, явилась к Саше:

– За Мусечкой я пришла. Слышу, на чердаке вашем свадьбу устроили…

Саша улыбнулась радостно-голубоглазо, закивала в ответ, после полезла на чердак, кошачью свадьбу разогнала, а гулену Мусю вернула хозяйке.

– Сколько же у тебя кошек? – поинтересовалась старуха, поглаживая любимицу.

– Тепереча осталось пяток, две кошечки пропали. А было семь.

– Зачем такую ораву держать?

«Самим есть нечего», – хотела добавить Серафима, но вовремя сдержалась.

– Найденыши, – опять улыбнулась Саша. – Рыжуху около мусорки осенью подобрала, а Чернушку – в лесу, когда за грибами ходила. Народ нынче «добрый», убить кошку рука не подымается. Везут в лес, думают: авось выживет. Разве кошка выживет зимой в лесу? Чудные люди… И мои кошечки сдохли бы от голода или околели, а теперича у них дом есть.

– Всех не обогреешь, не приласкаешь, – пробурчала Серафима, прижала Мусю к груди и пошла восвояси.

Саша посмотрела грустно ей вслед, прошептала «Осподь с тобой» и тихо прикрыла калитку.

Муж Николай, в отличие от жены, за все время, как поселились в наших местах, ни с кем из соседей парой слов не обмолвился, не говоря уже о дружеских отношениях. Передвигается Николай быстро, почти бегом, словно постоянно куда-то опаздывает. Бывает, зыркнет на соседей черным глазом, молча кивнет в знак приветствия и прочь бежит. Словно боится, что с ним заговорят, нарушат невидимую границу.

Зимой, когда морозы совсем одолеют, наденет Николай старую фуфайку, потрепанный малахай, возьмет санки и куда-то засеменит по скрипучему от мороза снегу. Ближе к вечеру, когда холодное солнце станет ластиться к горизонту, вернется Николай домой с добычей, еле тягая за собой тяжелые санки. На санях – всякая рухлядь, старые автомобильные покрышки, полусгнившие чурбаки, картонные коробки.

Спустя час-полтора – глядь! – уже и дым валит из трубы Сашиного дома, черный и крутой, словно после атомного взрыва. Благо дело, печка в доме кое-какая имеется, а то не перезимовать бы ни Саше, ни ее кошкам. Ни за что не перезимовать!

На пару дней, выкроенных из отпуска, к бабке Серафиме приехал из города внук. Сели чаевничать, разговоры вести – как там житье в городе, какие цены, когда любимый внук наконец женится. За окном – ранние зимние сумерки, мороз трещит, а в доме тепло, уютно, Муся мурлычет рядышком, чайник посапывает, ходики тикают.

Внук Серафимы поглядел в заиндевелое окно, удивился:

– Ба, а это что за чудик?

– Где?

– Да вон же! В легкой куртке, без варежек, так и обморозиться недолго.

– А-а, так это Сашкин сын, Гришка. Он грузчиком в нашем магазине работает.

– Отчего же он полураздетый ходит? Закаленный?

– Да какое там – закаленный! У них, внучок, и кушать-то не всегда найдется. И газ отрезали за неуплату.

– Ну, это прошлый век какой-то! – возмутился внук. – А вы-то по-соседски почему не поможете?

Бабка Серафима промолчала и отвернулась к окну.

Внук подорвался, открыл комод и, пошарив на полках, вытащил содержимое наружу. По комнате поплыл запах нафталина и плесени.

Серафима внуку не перечила, наблюдала молча, как он перебирает вещи, что годами хранились в шкафу.

– Это вот моя старая куртка, вполне еще хорошая… А это дедова шапка-ушанка… Ба, снеси пацану! Гришка, кажется, зовут? Пусть носит.

– У меня ишшо носки шерстяные есть, две пары, новые совсем, – беззубо улыбнулась бабка Серафима.

– И носки неси, – улыбнулся в ответ внук. – Откуда у нас новые соседи объявились? Я про это ничего не знаю.

– Бабы сказывали, погорельцы они. В какой-то глухой деревне домик свой имели, хозяйство. Пожар случился, когда в избе, окромя младшего сына, никого не было. Так и сгинул в огне мальчонка… Жалко! Не успели спасти мальчишку, вот горе какое приключилось. А сельсовет дом им прикупил, сюда они и переехали.

– Странные все-таки вы люди, – тихо сказал внук Серафимы. – Вроде бы живете на одной улице, а словно бы чужие друг другу.

Бабка Серафима обиженно надула губы:

– А разве ж в городе не так, внучек? Разве ж по-другому?

– Так, бабуля, так…

* * *

Саша пыталась растопить старенькую печь, но та не поддавалась. То ли дрова оказались сырыми, то ли тяга в трубе напрочь отсутствовала.

В дверь осторожно постучали.

Пропуская в избу змейку холодного воздуха, порог переступил незнакомый молодой человек. Модная куртка-дутыш, шапка-ушанка, на ногах – унты.

– Здравствуйте, тетя Саша.

Саша испугалась нечаянного гостя, слегка отпрянула, машинально заслонив лицо ладонью, как от яркого света.

– Я к вам по поручению волонтерской организации «Доброе слово».

– Хто? – глупо улыбнувшись, переспросила Саша.

– Волонтеры. Не слыхали про таких? Впрочем, это неважно… Возьмите, пожалуйста, пакет. Вам просили передать. Тут теплые вещи и немного денег.

Саша словно приросла ногами к половицам, стояла недвижимо, не шелохнувшись.

– Тут вещи для вашего сына Гриши, – немного смутившись, добавил Серафимин внук.

– Для Гришеньки? – Улыбка вдруг вспыхнула на лице Саши, глаза засияли.

– Для Гришеньки… Извините, мне на автобус пора. До свидания!

Молодой человек, слегка ударившись о низкую притолоку, шагнул в сени. Саша тихонечко опустилась на табурет и, глядя на еле-еле занявшийся в печи огонь, перекрестила входную дверь и одними губами прошептала:

– Осподи, спаси и сохрани.

Полина Щербак

Родилась в 1991 году в Республике Казахстан. По специальности преподаватель иностранных языков и культур. Со школы работала внештатным корреспондентом в городских и региональных СМИ, вела авторскую колонку в газете «Челябинский рабочий». Участница региональных и итоговых «Мастерских – молодым писателям» от Ассоциации союзов писателей и издателей России (2022, 2023). Финалист «Национальной премии молодых писателей» (2020), полуфиналист конкурса «Новая детская книга» (2022). Один из победителей конкурса «Твист» от издательства «Астрель-СПб» (2023). Живет в Челябинске.

Три дела джентльмена с улицы Роз

«Настольное преступление», «Однажды в темной-темной библиотеке», «Мутно-зеленое дело»

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Повесть «Настольное преступление» была опубликована в 8-м номере журнала.

Однажды в темной-темной библиотеке

Глава 1, в которой джентльмен оказывается среди дам

Маркюль слышал, как яростно хлестал дождь по лобовому стеклу машины. Он с ужасом представал, что может сотворить хотя бы пара таких капель с его красивыми белоснежными страницами, с прекрасными кустами роз на обложке, образовывающими по форме усы… Поэтому когда мама Лизы наконец припарковала машину и убрала его в полиэтиленовый пакет, он выдохнул с облегчением.

Мама Лизы быстро пробежала к белому входу, сдала пальто гардеробщице с длинными седыми волосами, собранными на макушке как калач, и вошла в просторное помещение с высоким потолком. Сквозь прозрачную пленку пакета детектив разглядел, что оно очень похоже на книжный магазин, из которого Маркюля Вуаро принесли неделю назад. Тот же лабиринт светлых деревянных стеллажей, уставленных разноцветными томами, похожие скамейки и пуфы вдоль стен. Только вот когда мама Лизы все-таки достала его из пакета, он сразу ощутил, что здесь совсем другой запах – чуть сладковатый, с ярко выраженными нотками пыли и старой бумаги. «Располагает к размышлениям», – отметил про себя Маркюль.

Мама Лизы тем временем поставила его на кафедру выдачи книг. Она, придерживая томик пальцами как раз так, что детектив мог видеть все, что происходило вокруг, обратилась к молодой особе с тщательно уложенными белыми локонами и длинными бледно-розовыми ногтями:

– Здравствуйте, а Галина Викторовна сегодня будет?

– Мама на больничном, – буркнула особа. – Я за нее.

– А. – Мама Лизы на секунду растерялась. – Ну я тогда вам отдам. В подарок библиотеке.

Девушка посмотрела на детектив, слегка повела одной бровью и небрежно махнула рукой на коробку у кафедры.

– Но здесь написано «Для базы отдыха “Веселая березка”»! – возмутилась мама Лизы. – Там какое-то старье! Кто вообще читает на базе отдыха?

Особа равнодушно пожала плечами и кивнула на журнальный столик на входе – он был завален потрепанными и пожелтевшими от времени книгами.

– Тогда туда. Там книги оставляют. Кто хочет, тот берет.

– Нет-нет, вы не поняли. Это не просто ненужная книга. Она новая и очень интересная. Галина Викторовна просила… Книга дорогая, – добавила мама Лизы для убедительности.

Временная библиотекарь вытянула губы уточкой и вздохнула, но все же взяла детектив и положила его на свой стол. Маркюль Вуаро поморщился: от рук девушки пахло чем-то приторно-цветочным, розовые ногти неприятно стукнули по обложке.

– Брать что-нибудь будете? – спросила она без энтузиазма.

Когда мама Лизы ушла, девушка достала из кармана телефон и принялась быстро-быстро тыкать в экран пальцами, а Маркюль тем временем слегка приподнялся и огляделся. Справа лежало несколько тонких белых книжечек с именами, адресами и телефонами на обложках. «Формуляр читателя», – прочел детектив. Он мельком заглянул в один, который почему-то лежал отдельно и особенно сильно пропах цветочным ароматом. Почерк был неразборчивый. Маркюль только в последней строчке угадал рядом со вчерашней датой название книги, которая стояла как раз напротив него в книжном магазине.

Затем детектив осторожно повернулся налево – эта часть стола была покрыта стеклом, под которым лежали разноцветные бумажки. Расписание каких-то творческих встреч, номера телефонов… Единственное, что показалось Маркюлю интересным, – это большой лист с написанными от руки названиями книг. Многих из них детектив знал еще из магазина. Может, он встретит кого-нибудь из знакомых?

От внезапного звонка телефона детектив чуть было не подскочил, но быстро лег и принял обычный для человека книжный вид. Что, впрочем, было не обязательно: библиотекарь не обращала на происходящее вокруг никакого внимания. Она посмотрела на экран, снова сделала уточку и нехотя ответила на звонок.

– Да, мам. Все хорошо. Все у меня в порядке с настроением. – Она закатила глаза. – Конечно, я все записываю. И сразу раскладываю по местам. – Девушка бросила взгляд на высокую стопку на углу стола. – Лечись. До вечера.

Временная библиотекарь положила трубку и потянулась за Маркюлем Вуаро.

– И куда его? – Она повертела его в руках, задумчиво искривив малиновые губы. – «Джентльмен с улицы Роз». Сюда, значит.

Девушка быстрым движением руки пихнула детектив на полку обложкой вниз.

Маркюль Вуаро терпеливо выжидал, когда ногтистая библиотекарь отойдет от стеллажа. Все это время до него доносилось сдержанное хихиканье. Наконец он встал и поймал на себе с десяток любопытствующих и смущенных взглядов. Детектив поправил красную ленточку-закладку и первым нарушил молчание:

– Прекрасные дамы, мое почтение. Мое имя Маркюль Вуаро.

Книги тут же зашелестели страницами и попрятались, лишь одна из них осталась на месте. Ее обложка цвета красного дерева была украшена изящными завитушками, золотые буквы названия поблескивали в свете лампы. Сделав шаг вперед, она протянула Маркюлю руку для поцелуя. В другой она сжимала небольшую квадратную закладку, которой обмахивалась, как веером.

– Мисс Элизабет, – представилась книга. – Вот уж не ожидала увидеть джентльмена в подборке «Лучшие романы о любви».

Детектив изумленно уставился на новую знакомую. Он тут же все сложил – его название, пышные розовые кусты на обложке… Библиотекарь решила, что он – любовный роман!

Книга наблюдала за ним с еле заметной усмешкой.

– Да вы не волнуйтесь так, мистер Вуаро! Библиотека закрывается через три часа. Мы поможем вам найти нужную полку. – Мисс Элизабет продолжила: – Пока позвольте познакомить вас с моими соседками. Красавица Анжелика, Мэгги, наша скромница Джейн…

– Смотрите, смотрите! – зашептали кругом. – Это он!

К кафедре выдачи книг приближался молодой человек с пышной золотистой шевелюрой и голубыми глазами цвета бескрайнего загадочного моря. Его невысокая фигура тоже начинала стремиться к бескрайности, отчего пуговицы на синей рубашке каждый день были вынуждены бороться за право остаться на своем месте. В руках он нес черный зонт-трость, который оставлял за собой тонкую мокрую дорожку.

– Он снова пришел, – пролепетала тоненькая книжка в нежно-розовой обложке.

С приближением незнакомца обложка становилась все розовее.

– Сейчас вы увидите фокус, – сказала мисс Элизабет. – Считайте до трех. Один, два…

– Дмитрий Данилович, снова вы!

Недовольную ногтистую девушку словно подменили. Она задвинула под стопку формуляров телефон, одной рукой откинула с лица локоны, а другой схватила книгу.

– Не ожидала вас увидеть сегодня!

– Но на всякий случай надела платье его любимого цвета, – улыбнулась мисс Элизабет.

– Вам так идет это фиалковое платье, Катенька, – сказал молодой человек.

Он опустил глаза на книгу у нее в руках.

– «Ромео и Джульетта»! Вам нравится?

Катенька очень энергично закивала.

– Просто без ума!

– А откуда он возьмется, – шепнула мисс Элизабет Маркюлю. – Она прочла только краткое содержание.

– Обожаю читать! Это так… – Девушка никак не могла подобрать нужное слово и, чтобы заполнить паузу, энергично хлопала ресницами.

– Ужасно, – покачала головой мисс Элизабет.

– Прекрасно! Совершенно с вами согласен!

Знаете, я иногда настолько влюбляюсь в книгу, – Дмитрий Данилович говорил все громче и громче, – что начинаю ревновать!

Катенька засмеялась.

– Хочу сжечь ее, чтобы она больше никому не досталась!

– За порчу книг – штраф и исключение из библиотеки, – раздался из холла гнусавый голос гардеробщицы с калачом на голове.

Катенька встрепенулась и постаралась сделать деловой вид.

– Снова хотите подарить книги библиотеке? Или сегодня останетесь в читальной зоне? – спросила она с надеждой.

– В такую погоду лучше места не найти, – ответил Дмитрий Данилович.

Мисс Элизабет снова повернулась к Маркюлю и собралась что-то сказать, но внезапно за окном взвыл порыв ветра, а затем в библиотеке стало так темно, будто все вокруг залили типографской краской. Катенька ойкнула.

– Не на шутку разбушевалась погода, – раздался голос Дмитрия Даниловича. – Я подожду в читальной зоне.

– Вам посветить? – спросила библиотекарь.

– Вы, Катенька, сами как свет в конце тоннеля, – ответил молодой человек и наверняка обворожительно улыбнулся, но в темноте улыбка пропала зря.

Дмитрий Данилович направился в сторону читальной зоны, Катенька нащупала на столе телефон и зацокала за ним следом. В зале стало тихо, только барабанил в окно дождь да слышалось из холла, как пытается дозвониться до аварийной службы гардеробщица.

– Сегодня мы точно не сможем отвести вас к детективам, – сказала Мисс Элизабет. – Такая темнота из-за бури. Теперь только утром. К тому же, кто знает, может, вас вообще поселят на выставочный витраж?

Маркюль нахмурился:

– Не слышал о подобном.

– О, – изумилась мисс Элизабет, – любая книга мечтает попасть на него, а вы и не слышали? Он вон там.

Она указала куда-то в темноту.

– Туда берут только самые популярные книги. За ними читатели, бывает, в очереди записываются. Высший свет…

В этот момент наконец включился свет, такой яркий, что Маркюль Вуаро на минуту зажмурил глаза. А затем тишину абонемента прорезал отчаянный крик:

– На помощь! Помогите! Они убили его! Убили!

Глава 2, в которой «Кот» теряет много страниц

Когда мисс Элизабет и Маркюль Вуаро добрались до стеллажа с белой на черном фоне надписью «Фантастика», там уже столпилось несколько книг.

– Лиззи, милая! – К ним на встречу устремилась одна из них.

Маркюль Вуаро тут же отметил их с мисс Элизабет сходство: та же темно-красная обложка в завитушках, те же позолоченные буквы. Только вот уголки смяты и неаккуратно проклеены коричневым скотчем, позолота потерлась, а посередине обложки – жирное пятнышко, напоминающее родинку-мушку.

– Моя тетушка Марго, – быстро пояснила мисс Элизабет. – Одна из первых книг в нашей серии. Остальные книги расступились, и детектив наконец увидел, что случилось.

Небольшой том лежал на полу неподвижно, распахнутый на середине. Его светло-серые страницы были изодраны, некогда жизнерадостные черно-белые иллюстрации изуродованы глубокими росчерками алой ручки. Несколько клочков страниц валялись почти в метре от места преступления в мутной лужице дождевой воды, оставленной зонтом Дмитрия Даниловича.

При виде растерзанной книги Маркюлю Вуаро стало дурно, но краем глаза он заметил, что на него смотрят мисс Элизабет и ее всхлипывающая родственница.

– Что ж. – Он сглотнул и заставил себя подойти к жертве еще на шаг ближе.

– Вы ведь детектив, верно? – перебил его строгий мужской голос.

На белой обложке незнакомца по центру была нарисована красная змея, обвивающая чашу.

– «Полный медицинский справочник доктора Зеленкина», – представился он. – Вы-то нам и нужны.

Маркюль пожал доктору руку.

– Не то чтобы нам так уж нужна помощь, – возник из-за спины доктора невысокий фиолетовый томик. – Мы, настоящие секретные агенты, и не в таких передрягах бывали.

Он указал на темные очки и ярко-желтую надпись у себя на обложке – «Стань суперагентом за тридцать дней: экспресс-курс».

– Называйте меня агент Икс, – шепотом добавил томик.

– Состояние пострадавшего критичное, – прервал его доктор Зеленкин.

– Он жив? – спросил Маркюль Вуаро с облегчением.

Медицинский справочник утвердительно кивнул.

– Но он потерял слишком много страниц. Нужно отнести его к библиотекарям.

Доктор Зеленкин вложил порванные клочки внутрь и осторожно закрыл книгу. Пострадавший том еле слышно застонал.

– Бедняга, – тихо сказала мисс Элизабет. – Его только вчера вернули. Я запомнила этого кота.

Полосатый рыжий кот не к месту нагло ухмылялся окружавшим его книгам с обложки.

– «Кот без прикрас», Терри Пратчетт, – прочел Маркюль Вуаро.

– Помогите мне, – обратился доктор к детективу и фиолетовому томику.

Они с трудом приподняли пострадавшего, но, перетащив его на пару шагов, вынуждены были снова опустить.

– Я вообще-то в отличной форме, – стал оправдываться Икс. – Мне только того… Размяться надо. По специальной методике. Глава пятая, «Развиваем силу и выносливость».

Вдруг у него за спиной кто-то прокашлялся, и Икс вскрикнул от неожиданности.

– Простите, – пробасил голос с нижней полки. —

Я это, не хотел напугать. Я просто того. Что подумал-то. Может, помочь вам?

Увесистый светло-коричневый том, по толщине как детектив, справочник и экспресс-курс, вместе взятые, медленно слез на пол. На его обложке было нарисовано, как человек строит баню, а внизу написано «Как построить баню». Он по очереди пожал мужчинам руки, потом протянул руку тетушке Марго, но смутился и, не зная, как поступить, опустил глаза и присел в комичном неуклюжем реверансе. Потом он повернулся к мисс Элизабет, но она пришла ему на помощь и сама протянула руку для пожатия.

– Я это, Гога, – пробасил новый знакомый.

– Очень красивое имя, – вежливо отметила тетушка Марго, но новый знакомый отчего-то смутился еще больше.

– Я это. Давайте помогу.

Гога без труда поднял «Кота без прикрас» и понес к кафедре выдачи литературы.

– Можно не волноваться, что Катенька нас заметит, – шепнула мисс Элизабет Маркюлю Вуаро. – Она в последнее время очень полюбила раскладывать книги в читальной зоне.

В подтверждение ее слов из читальной зоны послышался голос Дмитрия Даниловича, а затем задорный Катенькин смех.

– Кладите медленно, обложкой вверх, стараясь не задеть лишний раз корешок, – проинструктировал Гогу медицинский справочник.

Когда доктор напоследок осмотрел «Кота без прикрас», Маркюль Вуаро обратился к присутствующим:

– Дамы и господа! Сегодня в библиотеке произошло страшное преступление. Мне важна каждая деталь. И… – Детектив выразительно посмотрел на всех, перед тем как произнести свою коронную фразу: – Преступник не уйдет от правосудия!

Глава 3, в которой следы ведут к любителю красного

Первой вперед вышла тетушка Марго. Она сделала глубокий вдох и прижала руки к обложке.

– Это было как страшный сон! У меня чуть сердце не остановилось от ужаса!

Мисс Элизабет подошла к ней и ободряюще приобняла за корешок.

– Чисто технически, – подал голос доктор Зеленкин, – сердце у вас не могло остановиться, так как у книг сердца нет.

– Зато есть душа! – Почтенная дама посмотрела на доктора испепеляющим взглядом. – По крайней мере, у некоторых.

– Прошу вас, продолжайте, – попросил детектив. – Постарайтесь описать нападавшего.

– Нападавшего? – растерялась тетушка Марго. – Но я не знаю никакого нападавшего. Когда включили свет, я сразу увидела это. – Она покосилась на неподвижного «Кота без прикрас».

– Хм. – Маркюль Вуаро на секунду задумался: в его истории свидетели всегда вспоминали, что нападавший был высокого роста и в маске. – Тогда, – придумал он, – может, вы что-то слышали в темноте?

– Слышала, еще как, – обрадовалась тетушка. – Я ведь ужасно чутко сплю, возраст такой. Так вот. Только я немного задремала, как раздался шлепок. Такой, знаете… шлеп! Как будто кто-то упал. А потом вроде как позвали на помощь.

– Я тоже слышал, – вклинился в разговор Икс, который нетерпеливо ходил рядом.

– А вы, собственно, откуда взялись, молодой человек? – вдруг спросил доктор Зеленкин. – Не припомню вас на соседних полках.

– Конечно, не припомните. – Икс гордо вскинул голову. – Я с выставочного витража.

Дамы округлили глаза и посмотрели на Икса с восхищением.

– Я услышал шум, и мой инстинкт секретного агента тут же подсказал, что кому-то нужна моя помощь. Глава седьмая, «Развиваем чутье к опасности».

– Когда именно вы услышали шум? – уточнил детектив.

– Почти сразу же, как отключили свет, – ответила тетушка Марго. – Я ведь не смогла потом больше уснуть, я крайне впечатлительна!

Маркюль Вуаро посмотрел на часы над столом библиотекаря и прикинул: света не было почти двадцать минут. За это время преступник мог без проблем скрыться.

– Нужно опросить свидетелей рядом с местом нападения, – сказал он.

– Бесполезно, – отозвался доктор. – Новая библиотекарь поставила «Кота без прикрас» в секцию ухода за домашними животными вместо фантастики. А оттуда так редко берут книги, что они круглыми сутками спят.

– Вы были лично знакомы с жертвой? – уточнил детектив.

– Общались изредка, – нехотя ответил медицинский справочник.

– Ой! – воскликнула мисс Элизабет.

Она наступила в лужу, которую оставил зонт Дмитрия Даниловича, и теперь пыталась обтереть ладонями обложку. Ее страницы снизу потемнели.

– Ну вот, теперь пойдут волнами, – расстроилась книга.

– Я это, не особо в этих делах понимаю, – подал голос Гога. – Но там того. Следы какие-то. Ну это, мокрые.

Собравшиеся осторожно подошли к луже. От нее действительно вели в сторону стеллажей две пары следов. Первыми в глаза бросились огромные отпечатки мужских туфель.

– Это ведь Дмитрия Даниловича, – произнесла мисс Элизабет. – Зачем он туда ходил?

Детектив задумчиво кивнул в знак согласия.

– Меня больше смущают вторые. Такая необычная форма…

– Дайте я разберусь, – перебил его Икс. – Я ведь специалист по следам. Мы, секретные агенты, должны быть ко всему готовы. Итак, это…

Он стал рассматривать следы со всех сторон, потом практически лег на пол рядом и прищурился.

– Это что-то… живое… может, заяц… Очень маленький заяц…

Дамы прикрыли обложки и захихикали, а доктор сказал с усмешкой:

– Я, конечно, не секретный агент. Но могу вам точно сказать, что это не заяц. Пойдемте за мной.

Затем он повернулся к Маркюлю:

– Я бы на вашем месте спрятал внутрь красную закладку.

– Зачем? – удивился детектив.

– Из соображений безопасности, – ответил Зеленкин.

Книги снова направились к стеллажу с фантастикой, но потом свернули к политологии. Дойдя до стены с окном, за которым по-прежнему бушевала непогода, они зашли за длинные до пола шторы цвета старых выгоревших на солнце страниц. В паркетном полу у стены темнело небольшое отверстие, а прямо рядом с ним спала, посапывая во сне, худая серая мышь с большой круглой проплешиной на голове. В лапах мышь сжимала красную бусину.

– Наш заяц, – усмехнулся доктор Зеленкин. – Знакомьтесь, детектив, это Ильич.

Услышав свое имя, мышь подскочила и, вскинув лапу вверх, закричала:

– Власть мышам!

Красная бусина упала на пол и со стуком покатилась по паркету.

– Я не совсем понимаю… – отпрянул Маркюль Вуаро.

– Мыши всех стран, соединяйтесь! – снова закричал Ильич и вдруг с неожиданной для него скоростью бросился вперед к бусине как раз перед тем, как Икс успел ее подобрать.

Мисс Элизабет улыбнулась.

– Не обращайте внимания, детектив, он слегка не в себе.

– Что это с ним? – захлопал глазами Икс.

– Видите ли, – пояснил доктор. – Ильич в прошлом октябре прочел какую-то книгу и решил устроить революцию. Чтобы власть в библиотеке досталась мышам.

– А зачем мышам власть в библиотеке? – удивился Маркюль Вуаро.

– Вот и мыши так же рассудили, – развел руками Зеленкин. – И ушли на продуктовый склад. Ну а Ильич остался. Живет здесь один. Печеньем питается из чайного уголка.

– А это?

Маркюль покосился на бусину, которую Ильич сжимал в лапах так крепко, словно это была какая-то невероятная ценность.

– Это у него такая слабость, – улыбнулась мисс Элизабет. – Не может устоять перед красным, все прячет к себе в нору. Карандаши, обрывки бумаги… Я даже видела, как он однажды помаду тащил.

Раздался стук каблучков о паркет, а затем удивленный возглас Катеньки. Девушка засуетилась вокруг кафедры выдачи книг, затем зацокала к входу.

– Галина Степановна, – крикнула она, – тут книгу вернули порванную.

– Надо было сразу проверять, – отчитала ее гардеробщица. – Положи на стол. Потом найдем, кто принес.

В этот момент взвыл очередной порыв ветра, и свет в библиотеке снова погас.

Глава 4, в которой снова гаснет свет в библиотеке

Книги вышли из-за штор и на ощупь двинулись в сторону мелькавшего за столом фонарика Катеньки. Где-то неподалеку послышался сначала приглушенный стук, а потом шелест бумаги.

– Дмитрий Данилович, – позвала девушка с тревогой, но никто не ответил, и она отправилась в сторону читальной зоны, подсвечивая себе дорогу.

В зале снова стало тихо.

Свет включился через десять минут. Маркюль обернулся и увидел рядом с собой только Икса.

– А где же?.. – нахмурился он.

– Мы здесь, – отозвались дамы из-за соседнего стеллажа.

– Было так темно, мы свернули не туда, – захлопала глазами тетушка Марго. – Что за ужасный вечер!

Доктор Зеленкин оказался возле кафедры выдачи литературы, Гога вообще ушел в другую сторону зала.

– Батюшки! – воскликнул вдруг он и перекрестился. – Сюда!

На полу рядом с Гогой лежала изувеченная книга. Почерк преступника был тот же, что и в первый раз, – вырванные страницы, глубокие борозды от красной ручки. Алая картонная закладка тоже была разодрана на мелкие кусочки. Но в этот раз преступник, похоже, торопился и не успел закончить начатое: книга была еще в сознании.

– Кто это был? – поспешил в ней детектив. – Кто напал на вас?

Книга сморщилась от боли и попыталась ответить.

– Молчите! – приказал доктор. – Вам нельзя тратить силы.

– Я всего лишь, – начал было Маркюль Вуаро, но Зеленкин резко прервал его:

– Жизнь пациента под угрозой! Никаких вопросов!

Он стал осторожно вкладывать страницы внутрь.

– А это что такое? – спросил Маркюль Вуаро. – Татуировка?

– Чего? – почесал смятый корешок Гога.

Остальные переводили взгляд с детектива на книгу. Первой догадалась мисс Элизабет.

– Вы про библиотечный штамп?

Она осторожно открыла свою обложку и показала точно такой же синий прямоугольник с надписью «Городская библиотека № 10» на волнистой и еще влажной от лужи семнадцатой странице.

– У вас разве нет такого? – удивилась тетушка Марго.

– Мистер Вуаро в библиотеке новенький, – пояснила мисс Элизабет. – Его еще не успели внести в каталог.

Доктор быстро собрал обрывки страниц и стал осматривать обложку пострадавшей. На ней был нарисован деревянный забор или стена, а вот надпись отчего-то заставила детектива вздрогнуть. «Кысь». Где он уже слышал это кошачье название?

– Знаете, детектив, – сказала мисс Элизабет. – Я помню эту книгу, ее часто берут. Она с главного выставочного витража.

Мисс Элизабет подняла взгляд на красивую широкую стойку в центре зала. После ремонта библиотеки ее сделали полностью стеклянной и с мерцающей голубоватой подсветкой, так что она высилась посреди абонемента, как сказочный хрустальный замок.

– И та, первая… Ее тоже выставляли время от времени. А что, если кто-то мстит популярным книгам? – спросила мисс Элизабет. – Кто-то… менее популярный?

– Что за вздор! – резко ответил доктор Зеленкин.

– Зависть – сильный мотив, – протянул Маркюль Вуаро.

– А я ведь тоже недолго жила там, – вдруг сказала тетушка Марго. – Когда меня только привезли.

Я была еще совсем новенькой книгой, с блестящей обложкой и хрустящими белыми станицами. Витраж тогда выглядел иначе – из темного лакированного дерева, очень благородного на вид. Чудесное было время… – Тетушка Марго мечтательно глядела вверх. – Там другая жизнь… Все бы отдала, чтобы туда вернуться!

– Скажите, – подал голос детектив, – а кто становится вместо книги, когда ее берет читатель?

Он указал рукой на пустые места – на главном витраже умещалось около тридцати изданий, но шести из них сейчас не было.

– Другая популярная книга, у библиотекарей есть свой список. И когда какая-то из книг перестает пользоваться спросом или теряет привлекательный внешний вид, ее меняют на новую, – вздохнула тетушка Марго.

Маркюль Вуаро задумчиво скрестил пальцы, а потом обратился к Иксу.

– Может, вы были знакомы с книгой «Кысь»?

– Я? – растерялся секретный агент.

– Вы ведь тоже с выставочного витража?

– А, вы об этом! – Икс даже на цыпочки привстал от гордости. – Конечно. Но я очень редко задерживаюсь на месте, сами понимаете, читательская популярность…

– Да, конечно, – кивнул детектив.

– Вам следует быть аккуратным, – сказал вдруг доктор. – Вы, получается, тоже в зоне риска.

– Мне нечего опасаться! – отмахнулся Икс. – Мы, секретные агенты…

За окном раздался треск сломанной ветки, да такой сильный, будто разом переломился целый библиотечный стеллаж. Мисс Элизабет и тетушка Марго вскрикнули, из читальной зоны им вторила Катенька. Затем зал снова погрузился в темноту.

– Без паники! – скомандовал детектив.

Он постарался, чтобы его голос звучал спокойно и решительно, но от мысли, что он тоже новая и популярная книга, тот предательски сорвался на слоге «па». Тишину разорвал истошный вопль.

– На помощь!

Затем послышался удар и шлепок, еще один приглушенный вскрик и душераздирающий звук рвущейся бумаги.

– Стой! – закричал вдруг Икс. – Не уйдешь!

А потом Икс застонал и, похоже, упал на пол.

– Помогите! – заверещала тетушка Марго.

Маркюль в ужасе вглядывался в темноту, ему даже показалось, что к нему движется чья-то тень. Он попятился назад и наступил на что-то длинное, тонкое и теплое. Послышался писк, и «нечто» вывернулось из-под ноги детектива.

В следующий момент снова загорелся свет.

Глава 5, в которой воют, рычат и нападают

– Начните с него, – поморщился Икс.

– Но вы ранены! – воскликнула тетушка Марго.

– Пустяки, – ответил Икс. – Я ему здорово врезал, и он меня сразу отпустил. Только страницу порвал.

Доктор Зеленкин быстро оглядел Икса, у которого не хватало нижнего куска одной из страниц, кивнул и поспешил к то́му в черной обложке, который лежал, порванный и исписанный, на полу.

– Крепко ему досталось, – пробасил Гога.

Он помог доктору собрать обрывки новых белоснежных страниц.

– И эту книгу купили совсем недавно, – тихо сказала мисс Элизабет.

– Вы это, – заговорил Гога, – все книги знаете.

Ну, оттуда.

Он кивнул на стеклянный выставочный витраж.

– Вы намекаете, что раз я их знаю?.. – поджала губы мисс Элизабет.

– Я? Намекаю? – Гога растерялся. – Я это. Я просто. Здорово это. Того, приятно, хотел сказать… Вы не сердитесь. Дурак Гога!

И он со всей силы ударил себя по обложке, так что сам покачнулся и упал на пол.

– Тот тоже сильный был, – заговорил Икс.

– Вы его разглядели? – спросил Маркюль.

Икс отрицательно покачал головой.

– Темно было. Я только шум услышал и сразу побежал туда. У нас, у секретных агентов, ведь суперразвитый слух. Глава шестая…

– Вы хоть что-то запомнили? – перебил его детектив.

Икс на секунду задумался.

– Знаете, он даже больше ловкий был, чем сильный. Двигался быстро так. Знает свое дело!

В холле библиотеки раздался телефонный звонок, а вслед за ним – недовольный голос гардеробщицы: «Приходите завтра, библиотека через двадцать минут закрывается».

Все прекрасно понимали, что это значит – если выключат свет, то у преступника будет целая ночь, за которую он успеет растерзать десятки, если не сотни книг. От внимательного взора Маркюля Вуаро не ускользнуло, как отреагировали окружающие. Вздрогнул и покосился на порванную книгу Икс. Задумчиво посмотрел перед собой доктор. Гога что-то невнятно пробормотал под нос. Дамы обменялись встревоженными взглядами, словно боялись выдать известную только им тайну.

Вдруг краем глаза детектив заметил, как качнулась портьера у выхода из зала абонемента.

– Стоять! – закричал Маркюль.

Он миновал несколько деревянных стеллажей, пробежал мимо журнального столика, заваленного старыми книгами, принесенными в дар библиотеке. Но когда детектив очутился на месте и отбросил в сторону ткань, там никого не было. Зато на полу валялся ярко-красный обрывок картона. Маркюль осторожно поднял его. Сомнений не было – это кусочек закладки второй жертвы.

– А может, это книги с полки ужасов? – сказала за спиной у Маркюля тетушка Марго.

Детектив вздрогнул: он и не слышал, как она оказалась рядом, настолько тихо почтенная дама двигалась.

– В этом есть разумное зерно, – поддержал подоспевший доктор. – Молодые, сильные, склонные к агрессии. У большинства – ярко выраженные проблемы с психикой.

– А еще, – вдруг осенило тетушку, – эти жуткие вампиры и оборотни, и кто там есть еще? Они ведь прекрасно видят в темноте!

– А мне ведь сразу показалось, – возник рядом Икс, – что было в этом преступнике что-то… звериное… Я не испугался, конечно, мы, секретные агенты, не знаем слова «бояться». Глава одиннадцатая, «Учимся подавлять свои страхи».

– Далеко полка ужасов? – спросил Маркюль.

Мисс Элизабет указала на стеллаж в нескольких метрах. Даже отсюда бросались в глаза мрачные черно-красные корешки, с обложки крайней в ряду книги скалился оборотень с кровавой пеной у рта.

Детектив сделал знак всем двигаться в ту сторону. Когда процессия проходила мимо журнального столика, одна из книг вдруг опустила руку Иксу на обложку. Тот взвизгнул и в один прыжок отлетел в сторону.

– Прости, дружище! – улыбнулся виновник.

Им оказался темно-зеленый том с подшивкой журналов «Наука и жизнь» за тысяча девятьсот восемьдесят девятый год.

– Куда ты пропал?

– Вы меня с кем-то спутали. – Икс брезгливо потер место, где его коснулся том. – Всего доброго!

Он быстро зашагал вперед, и когда журнальный столик оказался позади, обернулся к остальным.

– Вы не подумайте, что я общаюсь с этими. – Он, не глядя, махнул рукой на столик. – Просто иногда фанаты бывают навязчивыми.

Полка с ужасами находилась высоко, на третьем ярусе стеллажа. Но даже снизу были слышны доносившиеся оттуда звуки – тихое рычание, подвывания, шелестящий шепот из слов на непонятном языке. Маркюль подошел вплотную и посмотрел наверх.

– Давайте я это, подсажу, – предложил Гога.

И не успел детектив ответить, как Гога поднял его одной рукой в воздух, но тут же уронил от неожиданности: прямо перед дамами приземлился тот самый черно-красный том с оборотнем на обложке. Он хищно зарычал и двинулся на мисс Элизабет.

– Ты следующая, – процедил он.

Гога очутился рядом в мгновение ока. Одной рукой он со всей силы отшвырнул оборотня, так что тот пролетел ползала, врезался в стол библиотекаря и жалобно заскулил. Второй он слегка оттолкнул в сторону мисс Элизабет, отчего она, правда, тоже отлетела на несколько шагов. Затем Гога присел, явно намереваясь протаранить оборотня с разбегу, но в этот момент из читальной зоны вышли Катенька и Дмитрий Данилович.

– Это еще что?

Катенька быстро прицокала к кафедре выдачи литературы и стала собирать книги с пола. Гогу, доктора Зеленкина и тетушку Марго она пихнула на полку с классической русской литературой, мисс Элизабет вместе с оборотнем кинула на свой стол, а Иксу досталось место в «Рукоделии». Маркюль Вуаро оказался среди книг по растениеводству.

– Вам помочь? – поинтересовался Дмитрий Данилович, когда девушка закончила.

Она подняла и стала трясти в воздухе порванные и исписанные книги.

– Это же издевательство! – воскликнула Катенька, и на щеках ее выступил румянец. – Завтра найду, кто их в таком виде сдал и… и… выгоню из библиотеки!

Она взяла в руки третью пострадавшую книгу так, что Маркюлю стало видно обложку. На детектива глядели два огромных зеленых кошачьих глаза. Маркюль, как завороженный, смотрел на кошачьи глаза и красное название «Мастер и Маргарита», затем вспомнил «Кысь» и «Кота без прикрас». И внезапно понял…

Ближе остальных к нему стояла книга с изображением огромного кактуса, и Маркюль принялся что есть сил трясти ее.

– А? – Книга сонно оглядывалась по сторонам и жмурилась от света.

– Извините, – быстро заговорил детектив, – список для главного выставочного витража хранится под стеклом на столе библиотекаря?

– Чего? – Книга смотрела на него, как на сумасшедшего.

– Говорю, список для выставочного витража…

– А, – книга зевнула. – Да, на столе.

И тут же снова провалилась в сон.

Маркюль слегка стукнул себя рукой по обложке: как же он сразу об этом не подумал?

– Только не выключайте свет, задержитесь еще ненадолго, – пробормотал он.

Но Катенька вместе с Дмитрием Даниловичем двинулась к выходу. Маркюль успел заметить, как молодой человек быстро вытащил из кармана рубашки какой-то листок и подбросил на стол библиотекаря. Затем скрипнула дверь, и зал абонемента погрузился в опасную темноту.

Глава 6, в которой мстят из-за туалета и шашлыков

Маркюль Вуаро медленно шел по залу, освещаемому лучами утреннего солнца, и оглядывался по сторонам. Тревожная мысль, что за очередным стеллажом он может наткнуться на еще одну растерзанную книгу, не покидала его. Поэтому когда его внезапно окликнул доктор Зеленкин, он еле сдержался, чтобы не издать позорный испуганный визг.

– Доброе утро, – сдержанно поздоровался доктор.

За ним показались Икс и тетушка Марго. Гогу они нашли у кафедры выдачи книг, где он, судя по всему, провел всю ночь.

– Я это, – сказал Гога. – Сторожил. Чтобы он ее не тронул. Но было тихо. И я того, пытался забраться наверх. Но не получилось.

Раздался шорох, и сверху показалась обложка оборотня.

– Если ты ее хоть пальцем! – вспылил Гога. – Я тебя на части! Понял?!

– Длужище, остынь. – Оборотень не выговаривал букву «р». – Я плосто пошутил.

Он поднял руки в знак того, что сдается.

– Мы здесь все культурные книги, не нужно никого рвать на части. – Рядом с оборотнем показалась мисс Элизабет. – Шутка была не самая удачная, но мы уже все уладили.

– А, – буркнул Гога все еще враждебно и на всякий случай повторил: – Если хоть пальцем!

Маркюль Вуаро прервал его:

– Боюсь, перед нами стоит вопрос поважнее – остановить настоящего преступника, пока он не нашел себе новую жертву.

– Клуто! – обрадовался оборотень. – Вот это вы, лебята, даете!

Детектив развернулся к окружающим и улыбнулся. В истории «Джентльмен с улицы Роз» это был звездный час детектива – приоткрывать тайну фраза за фразой и купаться в восхищенных взглядах окружающих.

– Мисс Элизабет, могу я вас попросить о небольшой услуге? На столе вы увидите формуляры. Найдите, пожалуйста, формуляр, который лежит отдельно, и прочтите имя его владельца. Книга свесилась к столу и достала карточку.

– Толстоногов Дмитрий Данилович.

– Ой, это же… – нервно захлопала глазами тетушка Марго.

– Да-да, известный нам любитель читальной зоны. А теперь, мисс Элизабет, – продолжил Маркюль, – прочтите нам названия книг, которые он брал в последний раз.

– «Кот без прикрас», «Кысь» и «Мастер и Маргарита». – С каждым названием голос книги становился все тише.

– Я никак не мог понять, что общего у наших жертв, – сказал детектив. – Почему именно они? Пока не вспомнил, что уже мельком видел названия в приоткрытом формуляре на столе, но не придал этому значения. Значит, и преступник видел формуляр. Во-первых, он знал, что они в списке главного выставочного витража. А во-вторых, Катенька по невнимательности положила их на другие полки, и у преступника появилась редкая возможность подобраться к ним. И чтобы освободить себе место, нужно было просто убрать их с дороги.

Маркюль Вуаро обвел окружающих пытливым взглядом.

– Во дает, – прошептал оборотень. – Вовлемя я к вам плисоседился.

– И тогда, – снова заговорил детектив, – я вдруг вспомнил еще одну любопытную деталь. Что видел список выставочного витража! И последняя книга в него вписана красной ручкой. А это значит, что прочтем название – узнаем имя преступника.

Маркюль сделал очень важный вид, чтобы у окружающих не было сомнений: он-то уже знает это имя.

– Мисс Элизабет, не сочтите за трудность…

Но детектив не успел закончить. В воздухе мелькнула маленькая красная ручка, и ее стержень оказался прямо перед обложкой тетушки Марго.

– Не двигаться! Или я как следует ее разукрашу!

– Только не обложку! – взмолилась тетушка.

– Так это вы! – воскликнул Маркюль и тут же поспешил скрыть свое удивление. – Опустите ручку.

– Несколько росчерков, и она отправится на макулатуру, – усмехнулся Икс и приблизил стержень вплотную к тетушке.

– У вас явный невроз, – сказал доктор. – Вам нужна помощь.

– Говорите, у меня невроз, доктор? – вдруг завелся Икс. – А вы знаете, через что мне пришлось пройти, пока я жил у этого изверга Толстоногова?

– Вы знакомы с Дмитрием Даниловичем? – удивилась мисс Элизабет.

Лицо секретного агента сначала помрачнело, а затем на нем появилась торжествующая улыбка. Он повернулся к детективу:

– Я ведь и вас обвел вокруг пальца. Вы так и не поняли – я нападал на книги не из-за места на витраже! Я и так его себе обеспечил, когда вписал свое название в список. Не-е-ет, – Икс усмехнулся, – я хотел мести!

Икс вдруг дернулся и закричал на Гогу, который попытался сделать шаг вперед:

– Назад! Иначе ей конец!

Потом он снова повернулся к Маркюлю Вуаро:

– Меня всю жизнь недооценивали! Сначала выставили на распродажу «десять книг за сто рублей» в магазине. Когда меня все-таки купили, я обрадовался: наконец-то мои унижения закончились! Но не тут-то было. Знаете, куда этот недоумок Толстоногов положил меня? В туалет! Чтобы было что почитать! А месяц спустя я чуть не отправился на растопку, когда этот дурак поехал с друзьями на шашлыки! Икс заводился все больше, стержень ручки несколько раз коснулся обложки перепуганной тетушки Марго. Маркюль не прерывал его – боковым зрением он видел, что тень у ближнего стеллажа с каждым взмахом блестящей красной ручки приближается.

– Он думал, что избавится от меня, когда отнесет в библиотеку. Даже не на абонемент, а на этот позорный столик для рухляди, которая никому не нужна и в итоге отправляется на помойку…

– Я че-то не понял, – пробасил Гога. – Он что, не оттуда? Ну, не с выставки?

– Он даже не с абонемента, – констатировал доктор Зеленкин. – Он ведь специально выдрал себе кусок семнадцатой страницы. У него не было библиотечного штампа.

– Нам, секретным агентам, приходится идти на жертвы, – сказал Икс. – Но это стоило того! Ведь завтра простушка Катенька узнает, что это герой ее мечтаний испортил книги. Подставил ее перед матерью! То-то она расстроится. Выпишет штраф или даже, – Икс с торжеством посмотрел на окружающих, – выгонит его из библиотеки! А я тем временем стану звездой!

– Недостаточно встать на выставочный витраж, чтобы тебя полюбили читатели, – сказал Маркюль Вуаро и снова покосился в сторону стеллажа: нужно еще чуть-чуть потянуть время.

– Ха, – усмехнулся секретный агент. – Вы еще не поняли, как я хорош? Я прятал ручку у себя под корешком все это время, и вы даже не заметили! Я двигался у вас под носом в темноте и смеялся над вашими растерянными физиономиями! Глава пятнадцать, «Развиваем навыки ночного зрения». Любой читатель…

Но Икс не закончил. Стремительный серый комок появился из ниоткуда, в одно мгновение подпрыгнул к секретному агенту и вырвал у него из рук ручку. Ильич приземлился на землю и, дико оглянувшись, прижал к себе драгоценную красную добычу.

– Я тебе сейчас, – двинулся на него Икс, но мышь с неожиданной для нее проворностью увернулась от томика и скрылась за библиотечным столом с ручкой в лапах.

А тем временем подоспел Гога и одним движением свалил секретного агента на пол.

– Отпусти! – завопил Икс, но Гога только поплотнее вжал его в пол.

– Как ты его! Одной лукой! – закричал со стола оборотень. – Бац! И готов!

Гога смутился, а заметив, с каким восхищением за ним наблюдает мисс Элизабет, совсем растерялся и нечаянно так сильно прижал Икса, что у того заскрипела обложка.

– Благодарю вас за содействие, – вышел вперед Маркюль Вуаро и приготовился сказать длинную красивую речь про торжество правосудия, но в этот момент у входа в библиотеку раздались голоса.

– Сейчас его вернут обратно на полку! – пришла в себя тетушка Марго, от испуга она так и осталась стоять на том же месте, где на нее напал Икс.

– Не отправится! – воскликнула мисс Элизабет и указала на коробку с книгами для туристической базы «Веселая березка». – В ссылку негодяя!

Гога подхватил брыкающего Икса и быстро запихнул его в коробку, а затем плотно прижал крышку.

– Делжи, блат! – крикнул со стола оборотень и кинул Гоге скотч.

Тетушка Марго и доктор Зеленкин подоспели на помощь и помогли заклеить коробку как раз в тот момент, когда в зал вошла Катенька. На ней было не по погоде воздушное платье цвета клубничного зефира и туфли на высоченных шпильках, из-за чего она шагала частыми мелкими шажками. Несмотря на холодную слякоть за окном, воздух вокруг Катеньки благоухал весной – ландышем и пионами. Даже разбросанные на полу книги не испортили ей сегодня настроения.

– Что за беспредел, – проворковала она и стала поднимать всех участников утренней сцены, – придется заново расставлять.

Вдруг девушка заметила на столе листок, оставленный накануне Дмитрием Даниловичем. Она стала читать послание, и с каждой строкой ее щеки все больше напоминали по цвету платье. Наконец она закончила и прижала листок к губам, а потом взяла стопку подобранных книг и рассмеялась.

– Пусть сегодня здесь постоят! – И решительно направилась к главному выставочному витражу. Когда она ушла, книги зашевелились, разглядывая место, о котором было столько разговоров за последние сутки.

– В целом здесь неплохо, – сухо прокомментировал доктор Зеленкин.

– Прямо как в молодости, – прослезилась тетушка Марго.

Оборотень ошалело таращился на стеклянные полочки.

– Обалдеть! Своим ласскажу – не повелят!

– И компания приятная, – сказала мисс Элизабет и приветливо улыбнулась Гоге. – Спасибо, что заступились за меня вчера.

– Да я это, конечно, – опустил он глаза. – Того. Пожалуйста.

– Кстати, – продолжила книга. – Имя у вас необычное. В честь автора?

– Да не, – еще больше смутился Гога. – Я просто того, с одним томом общался. Он про картины всякие. И художник там был. Жуть как хорошо рисовал! Ночь у него такая… синяя! Гога звали художника.

– Ван Гог! – воскликнула мисс Элизабет. – Так это мой любимый художник!

Маркюль Вуаро молча слушал и довольно улыбался в свои цветочные усы: еще одно дело раскрыто, а впереди его ждет столько восхищенных читателей…

Пока он размышлял, Катенька вернулась к выставочному витражу.

– Все равно пока не зарегистрировали, – сказала она и протянула руку за детективом. – Возьму почитать.

Маркюль Вуаро удивился – никогда бы не подумал, что Катенька любит детективы. Но, как говорится в известной мудрости, – не суди читателя по лицу.

Катенька покрутила в руках книгу и мечтательно посмотрела в окно:

– Как раз хотелось чего-нибудь про любовь.

Последнее, что увидел возмущенный Маркюль, – был белый квадрат библиотечного потолка с круглой, похожей на луну люстрой. Затем пропахшая цветочными духами сумочка закрылась, чтобы унести детектив навстречу новому расследованию.

Мутно-зеленое дело

Глава 1, в которой приходится быть храбрым из-за дамы

Яркие солнечные лучи пробивались сквозь атласные розово-персиковые шторы, падали на бежево-розовый ковер с длинным ворсом и облачно-розовое покрывало на кровати. Маркюль Вуаро с тоской смотрел на все это розовое царство, которое он успел в деталях изучить за два месяца, проведенные на полочке в Катенькиной спальне.

Кровать, шкаф, бархатный пуф, туалетный столик. На столике – тени, тушь, кисточки, три флакона цветочных туалетных духов, бело-розовая косметичка. К зеркалу прикреплена открытка с надписью «Следуй за своей мечтой» – тоже розовая. С утра и до вечера жительницы туалетного столика либо болтали о моде, либо обсуждали последние слухи. Особенную радость это доставляло Туши для Ресниц, ведь ее Катя часто брала с собой в сумочку в «большой мир», и Тушь приносила оттуда последние сплетни. Пару раз детектив предпринял попытку завести разговор с жительницами столика, но быстро понял, что содержательной беседы не получится.

В глубине души Маркюль все еще надеялся, что Катенька вспомнит о его существовании и отнесет обратно в библиотеку, из которой самым непорядочным образом забрала после его последнего раскрытого дела. Ведь из-за прекрасных пышных кустов роз у него на обложке, образовывавших по форме усы, и романтичного названия «Джентльмен с улицы Роз» девушка решила, что он – любовный роман. А когда поняла свою ошибку, засунула детектив на полку, где он и пылился, не имея никакой возможности спуститься, – полка располагалась слишком высоко, и падение могло дорого стоить его красивой новой обложке.

Так Маркюль и сидел целыми днями. Считал пылинки в воздухе, смотрел в окно и пытался угадать, кто выиграет в схватке за батон сегодня – голуби или воробьи. А в последнее время все больше дремал без прикосновения человеческих рук. Но сегодня утром его внимание привлекло движение на полу. Сверху детектив видел, как к полке движется блестящая белая крышка.

– Здравствуйте, – заговорила «крышка» высоким мужским голосом, который слегка подрагивал, как будто после быстрой ходьбы. – Вы Маркюль Вуаро?

Том быстро встал и смахнул с себя пыль.

– Так и есть.

– Мне сказали, вы можете помочь. Моя сестра пропала. – Голос подпрыгнул еще выше.

– Чудесно! – не сдержался Маркюль, но быстро исправился: – Чудесно, что вы обратились ко мне. Только есть проблема – я не могу спуститься.

– Это мы исправим, – радостно ответил посетитель и поспешил к шкафу.

Он занырнул в приоткрытую дверь, и детектив услышал приглушенные голоса, а затем в комнату медленно выползли две сонные подушки. Постоянно зевая, они свалились одна на другую прямо под полкой, на которой сидел Маркюль.

– Прыгайте! – крикнул обладатель белой крышки.

Детектив в ужасе посмотрел вниз.

– Я не сомневался, что вы согласитесь, – продолжил гость. – Ваша знакомая столько о вас рассказывала!

– Знакомая? – удивился детектив и даже на секунду забыл, как ему страшно.

– Да-да. Красная книга из библиотеки.

– Мисс Элизабет? – воскликнул том.

– Точно, – ответил посетитель. – Так ее и зовут.

Маркюль снова посмотрел на подушки внизу – не может же он отказаться от дела из-за того, что побоялся спрыгнуть с полки? Что подумает о нем дама? Он зажмурился и сделал шажок вперед. Затем еще один, и еще. На четвертом шаге под его ногой оказалась пустота, и он полетел вниз.

Приземление получилось не самым приятным, но, открыв глаза, Маркюль отметил, что обложка цела, даже уголки не помялись. Он поправил съехавшую в сторону красную закладку-ленточку и, постоянно проваливаясь, вылез из подушек. Хорошо, что мисс Элизабет не видела его в таком комичном виде!

Новый знакомый уже ждал его и поспешил протянуть руку. Маркюлю пришлось наклониться, чтобы пожать ее, – обладатель белой крышки был невысокого роста, сквозь его прозрачную баночку просвечивалась мутно-зеленая жидкость.

– Спасибо, что не отказали, – сказал он. – Я Тоник для Лица Увлажняющий на Основе Морских Водорослей. Но друзья называют меня просто Ник.

Маркюль кивнул и сказал:

– Расскажите о своей сестре, Ник.

Тоник тяжело вздохнул, его голос дрогнул.

– Понимаете, Маска никогда не уходила далеко от нашего шкафчика. Она среди нас самая тихая, не любит общество.

– Среди вас? – переспросил детектив.

– Нас в семье Водорослевых трое, – пояснил Тоник. – Я и мои младшие сестры – Маска и Сыворотка. Нас купили в магазине набором две недели назад, и мы живем вместе в шкафчике под раковиной.

– Понятно, – ответил детектив. – Продолжайте.

Они с Ником пересекли спальню и теперь вышли в длинный коридор. Две двери оттуда вели налево, а прямо располагалась большая светлая комната с ярким фиолетовым диваном в черно-белых лилиях и шкафом на всю стену. Из комнаты шел странный тихий гул, словно она была заполнена насекомыми. Прислушавшись, детектив понял, что это болтали без умолку бесчисленные безделушки, которыми были уставлены все полочки шкафа.

– Ванная здесь. – Тоник указал на одну из дверей слева. – Но вы, наверное, захотите сначала поздороваться со своей знакомой.

В этот момент детектив заметил в гостиной украшенную завитушками обложку благородного красного цвета. Мисс Элизабет изящно приподняла руку в знак приветствия.

– Мистер Вуаро! – воскликнула книга и поспешила навстречу. – Безумно рада вас видеть! Не представляете, как мы все расстроились, когда Катенька забрала вас из нашего общества.

– Я тоже очень рад вас видеть, – поклонился Маркюль.

– Вы столько пропустили! – воскликнула дама. – Какая сцена разыгралась, когда Катенька обнаружила, что это книги Дмитрия Даниловича были испорчены! Она так возмущалась! А Дмитрий Данилович стал клясться, что это не он! А потом встал на колени и сказал, что в жизни бы так ее не подвел! Потому что влюбился в Катеньку с первого взгляда!

– Что же стало с испорченными книгами? – поинтересовался детектив.

Мисс Элизабет слегка нахмурилась – видимо, она ожидала другой реакции, и ответила уже с меньшим энтузиазмом:

– Дмитрий Данилович купил в библиотеку новые книги, а эти забрал домой, чтобы склеить и оставить у себя.

– Прекрасное завершение истории, – сказал Маркюль.

– В итоге любовь победила зло, – добавила книга с мечтательной улыбкой.

– Кхм, кхм, – подал голос Тоник. – Извините, что прерываю.

– Ах, да, – спохватилась мисс Элизабет. – Похоже, в этой квартире творится что-то странное, детектив. У Ника похитили сестру!

– Похитили? – сдвинул брови детектив. – Но вы сказали…

– Расскажите все мистеру Вуаро, – перебила его мисс Элизабет. – Он должен это знать.

– Дело в том, – сказал Тоник, – что накануне мы получили записку с угрозой, а на следующий день Маска исчезла.

– Что было в записке? – спросил Маркюль.

– «Зеленым здесь не место. Убирайтесь, иначе пожалеете».

Детектив вопросительно посмотрел на нового знакомого.

– Зеленым?

Тоник в ответ указал пальцем на свое название – «на основе морских водорослей».

– Все кремы в ванной белого цвета, – пояснил он. – Только мы зеленые.

– Они их постоянно оскорбляют! – вставила мисс Элизабет.

– Это существенно меняет дело, – сказал Маркюль. – Поспешим в ванную комнату.

А затем замер на секунде в гордой позе и торжественно произнес свою коронную фразу:

– Можете не сомневаться – преступник не уйдет от правосудия!

Глава 2, в которой новые детали появляются из косметички

Когда Маркюль, мисс Элизабет и Тоник вошли в ванную, разговоры, которые звучали там до их появления, как по команде смолкли. Детектив впервые оказался в ванной комнате и стал с любопытством разглядывать небольшое помещение.

В его истории в ванных непременно были высокие потолки с лепниной, овальное зеркало в ажурной золотистой раме, мраморные полы и хрустальная люстра.

В Катенькиной ванной пол и стены были отделаны ярко-зеленой глянцевой плиткой со вставками из плиток с белыми тюльпанами. Вместо хрустальной люстры с потолка светил круглый голубоватый плафон. Катя частенько забывала выключить его перед уходом. Было здесь и зеркало – прямоугольное, со стеклянной полочкой под разные мелочи. Почти все пространство комнаты занимала сама ванна, частично скрытая под ядовито-зеленой шторкой, а рядом стояли стиральная машина и белая пластмассовая корзина для белья. Под раковиной располагался шкафчик. В углу над ванной висела трехэтажным домом большая полка с пластиковыми полочками. На двух ее верхних ярусах жили массивные средства для волос, а нижнюю занимали флакончики поменьше.

– Добрый день, – нарушил тишину детектив.

Ему никто не ответил.

– Меня зовут детектив Маркюль Вуаро, и я здесь, чтобы расследовать исчезновение мадемуазель Маски.

На этот раз на его слова отреагировали громким шепотом, а затем с нижней полки подал голос Красный Крем с золотой крышкой.

– Тоже мне мадемуазель.

Его соседи захихикали.

Тоник злобно прищурился и сделал шаг вперед.

– Вот о чем я вам говорил! Это точно они!

– Так, – сказала дама в изящном высоком флаконе цвета слоновой кости. – Давайте мы сейчас все успокоимся и поговорим как культурные предметы.

Она выразительно посмотрела на Красный Крем, затем скользнула взглядом по Тонику и повернулась к детективу и мисс Элизабет. Когда она двигалась, серебряная надпись «Пенка для умывания с экстрактом жемчуга» красиво играла от света плафона.

– Кое-кому не помешает поучиться хорошим манерам при встрече гостей.

Красный Крем хотел возразить, но Пенка посмотрела на него в упор, и он первым отвел взгляд и молча отвернулся. Теперь Маркюль Вуаро разглядел на его боку надпись «Питательный крем для лица».

– Нам жаль, что девочка пропала, – изобразила грустный вздох Пенка. – Но мы не особо общались, поэтому вряд ли сможем помочь.

– Не удивлюсь, если она связалась с плохой компанией, – вставил крем с изображением кокоса на желтом флаконе-цилиндре. – С тряпками для пола, например, – все знают об их грязных делишках.

– Да я тебе сейчас! – разозлился Тоник, но Маркюль его перебил:

– У меня есть основания полагать, что вы не до конца со мной честны. И записка с угрозой, которую получило семейство Водорослевых, меня в этом убеждает.

Самодовольная ухмылка на лице Крема с Кокосом тут же исчезла, Пенка округлила глаза, Питательный Крем открыл рот от удивления. Они молча переглянулись.

Вдруг тишину нарушил крик.

– Ник, ты вернулся!

Из шкафчика под раковиной выбежала маленькая стеклянная бутылочка с бледно-зеленым содержимым. Шрифт у нее на флаконе был точно такой же, как у Тоника.

– Ты привел того детектива! Вы нашли ее? – Она нервно хлопала своими большими глазами.

Тоник отрицательно покачал головой, и бутылочка закрыла лицо руками и зарыдала.

– Ну что вы, милая. – Мисс Элизабет осторожно погладила крошку.

– Сыворотка очень переживает за сестру, – тихо сказал Тоник.

– Мы не трогали Маску, – подал голос Питательный Крем, который теперь звучал серьезно и растерянно.

– Мои друзья иногда бывают нетактичны, – заговорила Пенка. – И да, – она помедлила, – возможно, наше поведение было не совсем… уместным. Но это не больше чем невинные шутки!

– Это мы и проверим, – ответил Маркюль.

Он повернулся к Тонику и попросил показать, где Маску видели в последний раз. Флакон еще несколько раз погладил Сыворотку и жестом пригласил детектива и мисс Элизабет проследовать за ним в шкафчик под раковиной. Жители пластиковой полочки нервно проводили процессию взглядами и тоже стали спускаться вниз, используя подвешенную на углу мочалку как лестницу.

Шкафчик, в котором жили Водорослевы, был разделен на две тесные полочки. На верхней лежали рулоны туалетной бумаги, а на нижней – крошечная косметичка и картонная коробка. Сыворотка указала на коробку и всхлипнула.

– Записка внутри.

Маркюль открыл свернутый в четыре раза тетрадный листок. На секунду ему показалось, что он уловил исходящий от него знакомый запах, но это ощущение тут же исчезло. Внутри детектив увидел текст, о котором говорил Тоник. Четкие ровные буквы были выведены жирной черной краской, похожей на гуашь.

– Ужас какой! – возмутилась мисс Элизабет. —

А чем это написано?

Детектив молча пожал плечами.

– Вспомните всех, кто мог желать вашей сестре зла, – именно с этой фразы главный герой истории «Джентльмен с улицы Роз» обычно начинал опрос родственников пострадавших.

– Вы их всех только что видели, – прищурился Тоник. – Крем для Лица, Пенка. Она кажется вежливой, но не удивлюсь, если она у них главная.

И Крем для Рук с Кокосом, его зовут просто Кокос.

– А за пределами ванной ваша сестра с кем-то общалась? – поинтересовался Маркюль.

– Говорю же, она у нас тихая, – с раздражением ответил Тоник. – А мы недавно переехали.

– Извините, что прерываю, – вдруг послышался чей-то негромкий голос.

Из косметички в шкафчике показался колпачок прозрачного Лака для ногтей.

– Мне правда очень неловко, я, конечно, не хочу вас отвлекать.

– И поэтому отнимаешь время своей пустой болтовней? – следом за Лаком наружу протиснулась темно-бордовая Пилочка для ногтей. – Ты хоть раз можешь все сделать нормально?

Лак виновато посмотрел на Пилочку снизу вверх и замолчал.

– Ну, а теперь ты молчишь! – развела руками Пилочка. – Это ведь так им поможет! Если ты будешь просто стоять и молчать!

– Прости, милая, это так глупо с моей стороны, – опустил глаза Лак.

– А когда ты в последний раз делал что-то умное? – воскликнула Пилочка, но тут Маркюль решил прийти Лаку на помощь:

– Вы, кажется, хотели что-то сообщить?

– Да-да, – оживился Лак, – я вчера прогуливался вечером – моя супруга говорит, что мне нужно побольше двигаться, чтобы не загустеть, она очень заботится о моем здоровье. И вот я шел мимо корзины для белья и вдруг услышал кое-что за дверью ванной. Не знаю, правда, важно ли это. Было темно, я все равно никого не видел. Может, и не важно совсем…

– Да скажешь ты или нет! – разозлилась Пилочка.

– Конечно, милая, прости, пожалуйста, – забормотал Лак. – Извини, что заставляю тебя нервничать…

– Так что вы слышали? – перебила его мисс Элизабет.

– Я слышал, – шепотом сказал Лак, – как кто-то разговаривал.

Пилочка для ногтей закатила глаза.

– И как я только терплю тебя? И деться-то от тебя в этой косметичке некуда! Это надо же такое сморозить! Да здесь постоянно кто-то разговаривает! Ватные диски вечно спорят, Стаканыч травит свои анекдоты…

– Скажите, – прервал Пилочку детектив, – почему вы обратили на разговор внимание?

– Потому что, – еще тише сказал Лак, и на этот раз всем пришлось пригнуться, чтобы разобрать его слова, – они сказали: «Там темно и никого не бывает, ее точно никто не найдет».

– Это были они! – испугалась Сыворотка и снова заплакала.

Маркюль повернулся к присутствующим и спросил:

– Кто лучше всего знает квартиру? Нам понадобится проводник.

– Вам нужен Стаканчик для Зубных Щеток! Он живет здесь уже много лет! – воскликнул Лак, но тут же испуганно взглянул на супругу и добавил робко: – Я ведь правильно говорю, дорогая?

Глава 3, в которой есть петиция, но нет свободного места

Пилочка двинулась первой, за ней семенил Лак для Ногтей, дальше Маркюль Вуаро и мисс Элизабет. Тоник с Сывороткой завершали процессию. С края ванны на них смотрели жители трехэтажной пластиковой полочки, которые к этому моменту спустились по мочалке и тихо перешептывались.

– Стаканыч! – крикнула Пилочка. – Спускайся! Дело есть!

Из-за раковины показалось желтоватое пластиковое горлышко.

– Какие люди и без охраны! – улыбнулся Стаканчик для Щеток во весь рот. – Какие дела, соседка? Все мужа пилишь?

Пилочка скривила рот и скрестила руки на груди.

– К тебе пришли.

– Пардон, – ответил Стаканыч. – Один момент.

Он перегнулся через край раковины и со стуком упал на пол.

– Треснет же, – испугалась мисс Элизабет.

– Если бы, – процедила Пилочка.

Стаканыч ловко поднялся на ноги и тут же присел на одно колено перед мисс Элизабет:

– Мадам, мое почтение. – Он поцеловал ей руку. – Ослеплен вашей красотой!

Затем повернулся на Маркюля Вуаро и прищурил левый глаз:

– Дайте-ка угадаю… Полицейский?

– Детектив, – поправил Маркюль.

– Хотите анекдот про полицейского? – не обратил внимания Стаканыч. – Почему полиция не может поймать бандита Мыло? А? А?

Он выжидающе посмотрел на окружающих.

– Потому что он скользкий тип, – громко захохотал Стаканыч.

– Шуточки свои оставь, – сухо ответила Пилочка. – У новеньких, у Водорослевых, сестра пропала. Помощь твоя нужна.

Довольное пожелтевшее от времени пластиковое лицо Стаканыча мгновенно посерьезнело.

– Это нехорошо, девочку надо выручать. Чем могу помочь, начальник? – обратился он к Маркюлю. Детектив в двух словах описал Стаканчику для Зубных Щеток ситуацию и спросил, где в квартире может быть «темное место, где никто не будет искать».

– Значит, так, – ответил тот. – Это либо тумбочка в прихожей, либо шкаф.

– Точно-точно, – поддакнул Лак. – В шкафу и отдел с летней одеждой, и коробки всякие – из-под обуви, с елочными…

– И без тебя справятся! – резко прервала его Пилочка.

– Конечно, милая, ты как всегда…

– Смотрите! – вдруг воскликнула Сыворотка и вся задрожала.

Она указывала на полупрозрачный предмет, который с трудом можно было различить под ванной. Тоник изменился в лице и бросился за предметом – через минуту он вылез обратно с крышкой в руках.

– Это крышка Маски! – затряслась Сыворотка. – Она никогда ее не снимает!

Маркюль осторожно взял в руки находку и осмотрел со всех сторон. Следов на ней не было, зато он явно почувствовал сладкий запах.

Детектив повернулся к жителям пластиковой полочки и сказал, глядя на Кокосовый Крем для Рук в упор:

– Пахнет кокосом.

Тот вытаращил глаза и попятился назад, так что чуть не скатился в ванну.

– Я об этом в первый раз слышу!

– Но факты говорят об обратном, – ответил Маркюль одной из любимых фраз своего персонажа и для полного эффекта воспользовался своим самым выразительным взглядом.

– Знаете, а ведь Катя часто мажет руки Кремом, – вступилась за Кокоса Пенка. – Она могла потом взять намазанными руками Маску. Да и вообще она вчера вечером капнула крем на пол. Может, Маска испачкалась.

– Это возможно, – согласился детектив. – Тем не менее мсье Кокос теперь становится главным подозреваемым, и мы не можем оставлять его без присмотра.

Голос подала Сыворотка:

– Я могу остаться и смотреть за ним, – робко сказала она. – Я все равно боюсь идти в эти темные места.

– Хорошая идея, – закивал в знак согласия Лак, но потом посмотрел на супругу и испуганно замотал головой.

– Точнее, нет, плохая, конечно.

– Нельзя отставлять бедную девочку одну с потенциальным преступником, – сказала Пилочка и посмотрела на Лак так, что он отшатнулся. – Мы тоже останемся.

Перед уходом Маркюль, как и положено, предупредил подозреваемого, чтобы он не покидал пределы ванной, пока ведется следствие. Затем они с мисс Элизабет и Тоником двинулись следом за Стаканычем по узкому коридору в сторону входной двери.

Верхняя часть стены в Катенькиной прихожей была оклеена коричневыми обоями с виноградными листьями и темно-фиолетовыми лозами. Ниже, на высоте примерно в половину среднего человека, была узкая объемная плитка под старинный камень. Почти на всю стену сбоку тянулся бурого цвета шкаф, а у самой двери висели крючки для верхней одежды, полка под шапки и внизу – небольшая тумбочка.

– Нам туда, – махнул рукой Стаканыч.

Он посмотрел на компанию и развел руками:

– А чего это мы такие серьезные?

– У меня сестру похитили, – холодно ответил Ник.

– А ну не вешать нос! – возразил Стаканыч. – Давайте я вам лучше анекдот расскажу. Заходит, значит, как-то чайник в человеческий бар, садится за стойку и заказывает себе двойной эспрессо. Бармен от удивления глаза вытаращил – говорящий чайник в баре! Говорит: «Первый раз к нам чайник заходит!» А чайник ему в ответ: «И больше не зайдет! Думал у вас тут кофе попить по-человечески, а у вас чашка пятьсот рублей стоит!»

Стаканыч приподнял брови и посмотрел на своих спутников выжидающим взглядом. Маркюль и мисс Элизабет вежливо улыбнулись, Тоник только хмуро посмотрел в ответ.

– Ладно-ладно, понял, – выставил перед собой руки Стаканыч. – Вы ребята серьезные. Я просто хотел немного разбавить атмосферу.

Компания подошла к тумбочке, у которой стояло две пары сапог.

– Давненько к нам не заходил, – тепло пожал Стаканычу руку массивный правый сапог с оторочкой из меха – в таких сапогах Катя ходила в магазин за продуктами, когда нужно было тащить тяжелые пакеты.

– Заскучали тут без вас, – стукнули тонкими каблучками кокетливые сапожки, которые обычно гуляли в кино или на свидание в кафе. Стакан представил своих спутников и спросил:

– Вы тут ничего странного в последнее время не замечали?

Сапоги задумчиво поскрипели с минуту, потом ответил левый сапог с меховой оторочкой:

– Да только эти все шумят со своей петицией. Ходят, голоса собирают.

– Что за петиция? – спросил Маркюль.

– Чтобы всем предметам в доме полагалась одинаковая жилая площадь.

– И что, собрали? – поинтересовалась мисс Элизабет.

– Нет, конечно, – отмахнулся правый сапог. – Кто с ними, кроме Лака и Пилочки, согласится? Хрустальные бокалы, что ли? У которых на шестерых целая полка!

– А что, Лак и Пилочка хотят больше места? – уточнил детектив.

– Конечно, – в один голос ответили сестрички на каблуках. – Они эту петицию и составили.

Стаканыч тем временем подошел к тумбочке и громко постучал в дверцу.

– Кто там? – раздалось сразу несколько голосов.

– Свои, открывайте, – отозвался Стаканыч.

Дверь приоткрылась, и оттуда высунулся носок красной туфли. Затем щель стала шире, и наружу выглянули две сиреневые кроссовки, за ними – пляжный сланец с цветочками и пара старых домашних тапочек. Жители тумбочки все высовывались и высовывались из темноты, и когда дверца открылась полностью, Маркюль насчитал девятнадцать обитателей.

– В тесноте да не в обиде, – пошутил Стаканыч, на что тут же раздался гул возмущенных голосов, среди которых можно было разобрать что-то про «ступить негде», «нарушение прав» и «личное пространство».

– Извините! – громко прервал гомон детектив. – Мы здесь по очень важному вопросу. Дело жизни и смерти!

Девятнадцать пар глаз устремились на Маркюля. Все-таки не зря персонаж его книги любит повторять эту фразу – она имеет отличный эффект.

– У нас есть основания предполагать, – продолжил он, – что здесь держат жертву похищения.

– Очень смешно, – ответил поношенный полуботинок, и его отклеившаяся подошва затряслась в такт словам, как беззубая челюсть. – Мы здесь как селедки в бочке! Это мы тут жертвы!

– Ну да, – признал Стаканыч. – Места правда маловато. Так себе была идейка.

– Только время потеряли, – буркнул себе под нос Тоник, а Маркюль обратился к жителям тумбочки:

– Извините за беспокойство. Всего доброго!

– Подождите, – вдруг заговорила тоненьким голосом бежевая кружевная босоножка. – Вчера вечером произошло кое-что странное – я слышала, как кто-то шептался у ванной поздно вечером. Обычно в это время все спят.

– И Лак то же говорил! – воскликнула мисс Элизабет.

– Вы их видели? – спросил Маркюль.

Босоножка отрицательно покачала носком.

– Было уже темно.

– Ну а сколько их было, слышали? – продолжал допытываться детектив.

– Трое, – неуверенно ответила свидетельница. – Или двое.

– Это точно эти! – завелся Тоник.

Все вопросительно посмотрели на Маркюля Вуаро, но он лишь промолчал в ответ. Затем детектив поблагодарил Босоножку за помощь и сказал Стаканычу, что теперь они отправятся в спальню.

– Детектив! – вдруг окликнули Маркюля из тумбочки.

Это была красная туфля, которая открыла им дверцу.

– А вы не можете решить наш жилищный вопрос? Поспособствовать, так сказать.

Детектив только развел руками.

– Увы. Не имею возможности. Удачи вам с петицией.

Глава 4, в которой находят зловещую надпись

Розовые шторы спальни в ярких солнечных лучах выглядели как тонкие лепестки тюльпана.

– Красавицы, доброго денечка! – поклонился Стаканыч пузырькам и флакончикам на туалетном столике. – А вы все так же цветете и пахнете! Точнее, больше пахнете.

Жительницы туалетного столика захихикали в ответ.

Стаканыч провел компанию к высокому белому шкафу с двумя широкими дверцами.

– Начнем по порядку, – предложил он и двинулся к первой дверце.

Шкаф бесшумно отворился, и, слегка покачнувшись, платья на вешалках окутали компанию сладким цветочным ароматом. Стаканыч двинулся внутрь первым, следом Тоник, Маркюль осторожно зашел за ними и помог мисс Элизабет подняться.

В шкафу, как и сказал Стаканыч, было темно, и все свободное пространство внизу занимали всевозможные коробки и коробочки – из-под обуви, с плойкой для волос, от смартфона, красивая подарочная с атласной лентой.

– У меня в голове не укладывается, что бедная девочка пострадала только из-за своего цвета, – шепотом сказала детективу мисс Элизабет, пока они открывали коробку с атласной лентой.

Внутри оказались Катенькины фотографии, на верхней из которых она держала морскую свинку и улыбалась ртом без двух верхних зубов.

– Мы обязательно найдем ее, для меня это дело чести, – пообещал Маркюль.

Под его руководством компания осматривала коробки одну за другой, но предметы, которые хранились внутри, лишь сонно открывали глаза и снова засыпали – видимо, их не использовали очень давно. Последней на очереди была большая плотная коробка от постельного белья.

– Это елочные игрушки, – сказал Стаканыч. – Вы с ними поосторожнее – хрупкие создания.

– Давайте я помогу, – предложил Тоник.

Он приподнял одну сторону коробки, но не удержал равновесие и чуть не свалился на тонкий стеклянный шар, мирно посапывавший с краю. Шар заворчал во сне, перевернулся на другой бок и снова засопел.

– Лучше не будем их трогать, – рассудил Маркюль.

Они вышли наружу и направились ко второй дверце, когда Тоник внезапно остановился.

– Чувствуете?

– О чем вы? – нахмурился детектив.

– Этот запах!

Тоник бросился к дверце.

– Здесь дверь заедает, помогите открыть!

Он нагнулся и уперся в дверь снизу, чтобы она слегка приподнялась, а тем временем Стаканыч и Маркюль Вуаро потянули дверь на себя.

Внутри были полки со стопками одежды. На нижней, полупустой, спали старые летние вещи. Полка выглядела так, словно здесь недавно что-то искали. Из глубины шел запах кокоса.

Тоник бросился вперед, распихивая по сторонам топы и футболки, которые недовольно бурчали во сне.

– Маска! Ты тут? Маска!

А затем закричал:

– Маска!

Мисс Элизабет, Маркюль и Стаканыч стояли у него за спиной и в ужасе смотрели на открывшееся перед ними зрелище. На задней стенке шкафа зловеще зеленела кривая надпись: «Мы предупреждали».

Детектив опомнился первым. Он подошел вплотную и коснулся пальцем субстанции, которой были выполнены буквы.

– Уже высохла, – сказал он.

– Это… это Маски? – тихо спросила мисс Элизабет.

Тоник в ответ только закрыл лицо руками.

– Средства использовали совсем немного, – невозмутимо сказал Маркюль Вуаро, а затем повернулся к Тонику: – Соберитесь, нам нужно найти вашу сестру. Я уверен, что пока ничто не угрожает ее жизни.

– Ну и запашок, – подал голос Стаканыч.

Запах кокоса действительно был повсюду.

– Здесь как будто сильнее, – заметила мисс Элизабет.

Маркюль Вуаро двинулся в угол, где запах казался наиболее интенсивным, и стал осторожно раздвигать и перетряхивать сонные вещи. Сильнее всего пахла клетчатая рубашка с длинными рукавами. Детектив осторожно развернул ее, но не обнаружил ничего подозрительного.

– Возможно, преступник вытер об нее руки, – предположил он.

Тоник повернулся и Маркюлю и спросил, еле справляясь с эмоциями:

– Теперь-то вы убедились? Убедились, что это они? Да я этого Кокоса голыми руками! Этот запах…

– Запах! – вдруг осенило детектива. – Точно! Листок пах цветочными духами! За мной!

Он быстрым шагом вышел из шкафа и направился к туалетному столику. Затем, цепляясь за шторы, взобрался сначала на пуф, а затем с трудом подтянулся на столешницу.

– Простите меня за отсутствие такта, прекрасные дамы, – извинился Маркюль перед смущенными флакончиками и бутыльками. – Но у меня к вам есть важное дело. Вопрос жизни и смерти! И второй раз за день детектив наблюдал чудесный эффект этой фразы: жительницы стола захлопали длинными ресницами и зашептали «конечно, конечно».

– Мадемуазель Тушь, – обратился Маркюль к Туши для Ресниц. – Не было ли у вас в последние несколько дней гостей?

Тушь испуганно пролепетала:

– Я сделала что-то плохое?

– Не волнуйтесь, я вас ни в чем не обвиняю, – успокоил ее детектив. – Так да или нет?

Тушь кивнула.

– И вы, наверное, подумали: как странно, что он зашел так поздно, когда все уже спят?

Тушь еще больше округлила глаза и снова кивнула.

– А затем он попросил о небольшой услуге – написать кое-что на листке бумаги?

Бедная Тушь была так поражена, что, казалось, вот-вот упадет в обморок.

– Попросил.

– А что это была за надпись?

– Я не знаю, – пробормотала Тушь. – Не люблю читать. Он мне сам помог написать. Что-то про зеленый.

– Ага! – обрадовался Маркюль и прищурил правый глаз.

Он слегка развернулся боком, чтобы одновременно видеть восторг на лицах своих спутников и изумление жительниц столика, когда он назовет имя гостя.

– И это был, – протянул детектив. – Мсье Ко…

– Крем, – чуть ли не заплакала Тушь. – Питательный Крем для Лица.

Маркюль на секунду замер от удивления, а потом воскликнул:

– Так я и думал!

Тоник внизу зашумел:

– Да, они там все за одно!

– А Крем-то оказался с гнильцой, – покачал горлышком Стаканыч.

– Что ж, у нас есть достаточно оснований, чтобы…

Стук стекла о паркет прервал речь детектива: спотыкаясь и поскальзываясь, к ним бежал Лак.

– Там это… – Лак часто дышал. – Такое! Кошмар!

– Что случилось? – в один голос закричали Тоник и мисс Элизабет.

– Покушение, – выдохнул Лак. – Настоящее покушение!

Глава 5, в которой цивилизованные предметы назначают суд

Сыворотка лежала на полу, над ней хлопотала Пилочка для Ногтей. Пенка, Питательный Крем и Кокос сбились вместе в угол своей полочки.

Тоник первым делом бросился к сестре.

Когда он увидел у нее на боку небольшую царапину, то просто озверел.

– Спускайся сюда! – орал он Пенке. – Я тебя все равно достану! На твоем беленьком флакончике места живого не останется!

Пенка еще плотнее прижалась к стене.

– Ну-ну, полегче, парень, – заговорил Стаканыч.

Он с трудом утихомирил разбушевавшийся Тоник, а затем повернулся к детективу:

– Дело серьезное, начальник. Такие вопросы мы решаем на общем суде.

– На суде? – удивилась мисс Элизабет.

– Да, – подтвердил Стаканчик. – Мы предметы цивилизованные, мы за справедливость. Я всех соберу.

Стаканыч вышел из ванной, а Маркюль тем временем подошел к Сыворотке:

– Расскажите, как все произошло.

– Она просто прыгнула на меня сверху! – сквозь слезы сказала та. – Еще бы чуть-чуть… От меня остались бы одни осколки!

Сыворотка зарыдала в голос, и мисс Элизабет бросилась ее утешать, а Тоник со всей силы сжал кулаки.

– Неправда! – крикнула с полки Пенка. – Я оступилась и упала!

Она повернулась и показала белый след от удара на пластиковой крышке.

– Я тебя даже не коснулась!

– Да ты у меня сейчас! – бросился вперед Тоник, и на этот раз вмешаться пришлось Маркюлю Вуаро.

Когда Тоник вернули на место, детектив обратился к Лаку:

– Вы все видели?

Лак помедлил секунду, и Пилочка раздраженно ответила за него:

– Конечно, видели. Рухнула прямо на девочку.

Пенка открыла рот от возмущения, но Пилочка демонстративно повернулась к ней спиной.

А тем временем в квартире слышалось движение. Мисс Элизабет выглянула из ванной и воскликнула:

– Мистер Вуаро! Только взгляните!

Диван в гостиной был полностью занят предметами со всех комнат: здесь были и кухонные принадлежности, и канцтовары, и обувь, и даже бутыльки с лекарствами. Те, что не помещались, расположились внизу полукругом так, что центр комнаты был свободен. На нем сиреневые кроссовки устанавливали несколько трибун из картонных обувных коробок. По центру стояла та самая подарочная коробка с атласной лентой.

– Готово! – крикнула правая кроссовка. – Ведите подозреваемых!

Четыре кухонных ножа отделились от толпы и двинулись в сторону ванной.

– Что происходит? – нахмурился Маркюль Вуаро.

– Вы ни разу не присутствовали на суде? – приподняла бровь Пилочка.

– Конечно, присутствовал! – Детектив постарался возмутиться как можно более уверенно. – Просто все суды… разные.

Пилочка ответила с усмешкой:

– Так вот на нашем суде собираются все жители квартиры. Мы тянем жребий, чтобы выбрать двенадцать присяжных. Они вместе с судьей выслушивают обе стороны и принимают решение.

– Да, все как я и думал, – небрежно сказал Маркюль.

Кухонные ножи вошли в ванную, и тот, что у них был за главного – самый длинный и острый, скомандовал:

– Пенка для Умывания, Питательный Крем для Лица и Крем для Рук с Кокосом! От имени всех обитателей квартиры я приказываю вам спуститься и пройти за мной в зал судебных заседаний. В случае вашего отказа мы будем вынуждены применить силу.

Ножи у него за спиной в этот момент опасно с лязгом скрестили лезвия.

Вслед за подозреваемыми в гостиную повели Тоник и всхлипывающую Сыворотку.

Глава 6, в которой дают клятву, оскорбляют и допускают ошибку

После того как Водорослевых и жителей пластиковой полочки рассадили по разным коробкам, по рядам зрителей стали передавать мешочек с рисом. Те, кто вытаскивал белый рис, оставались на месте, предметы, доставшие зерна бурого риса, выходили вперед и усаживались на коробки для присяжных.

В итоге на них оказались: две керамические статуэтки из шкафа – котенок и балерина, сапог с меховой оторочкой, белая пузатая сахарница, флакончик ландышевых духов, губка для мытья посуды, старый пластиковый будильник, вантуз, зарядка для телефона и золотая рамочка с фотографией Катеньки в цветущих яблонях. Кастрюля и сковорода на коробки не поместились, так что им пришлось расположиться чуть поодаль у стены.

– Господин Главный судья! – объявил старший Нож.

Из обувной тумбочки к коробке с атласной лентой двинулся, к изумлению Маркюля Вуаро, уже знакомый ему поношенный Полуботинок с отклеенной подошвой.

– Не ожидали? – улыбнулся Полуботинок, заметив реакцию детектива. – А у меня ведь юридическое образование! Я вместе с Катериной в институт ходил. Правда, не все семестры – только осенью и весной, пока была моя погода. Но память у меня хорошая. Я, в отличие от Кати, экзамены и сам мог бы сдать, без шпаргалок.

Полуботинок уселся на подарочную коробку и оглядел зал. Ложка, стоявшая справа от него, трижды стукнула лбом об пол, призывая к тишине.

– Уважаемые секретари. – Судья повернулся к двум одинаковым ручкам и блокнотам с цветочками.

Те кивнули в знак готовности фиксировать все, что будет сказано на слушании.

– Уважаемые адвокаты, займите, пожалуйста, ваши места.

Из толпы вышли две перчатки, обе правые. Пожав друг другу руки, они стали: одна – рядом с пострадавшими, вторая – рядом с обвиняемыми.

– Господин прокурор! – произнес Полуботинок.

Никто не откликнулся.

– Господин прокурор! – крикнул Полуботинок.

Из-под диванных подушек вылез, виновато оглядываясь, маленький плюшевый медведь с сердечком на животе.

– Извините, господин судья, – стал оправдываться он. – Ничего не могу поделать с собой зимой, впадаю в спячку. Генетика!

Полуботинок еще раз оглядел зал судебных заседаний и громко произнес:

– Судебное дело номер два объявляю открытым!

Мисс Элизабет повернулась к стоявшему рядом с ней Стаканычу и шепнула:

– А какое было первым?

– Банда зубных щеток обчищала шкафчики по ночам, – тихо ответил он. – Кстати, хотите анекдот? Летят как-то в самолете зубная щетка, поварешка и балалайка…

– В другой раз, – как можно мягче прервала его книга.

Полуботинок тем временем продолжил:

– Хочу сообщить, что сегодня у нас особый гость.

На нашем слушании присутствует известный детектив Маркюль Вуаро!

Все обернулись в сторону тома и захлопали.

– Б лагодаря его необыкновенному таланту и опыту мы докопаемся до истины! – добавил судья с чувством, и в зале снова раздался взрыв аплодисментов.

Маркюль поклонился присутствующим и спросил:

– Мсье судья, могу я попросить, чтобы обвиняемые, пострадавшие и свидетели давали письменную клятву перед выступлениями?

– Как необычно! – удивился Полуботинок. – Это, видимо, какая-то новая процедура? Что им писать?

Детектив на секунду задумался:

– Пусть пишут: клянусь говорить правду.

Блокноты и Ручки кивнули и двинулись к первым свидетелям, которых вызвал судья, – Пилочке и Лаку для Ногтей.

– Расскажите все, что вы знаете об отношениях жителей пластиковой полочки и семьи Водорослевых с момента их появления в квартире, – попросил Полуботинок.

Пилочка подалась вперед и заявила:

– Питательный Крем в первый же день стал подшучивать над Маской и Сывороткой. Знаете, что он сказал? У вас цвет лица какой-то нездоровый!

Лак с готовностью поддакнул супруге.

Тоник после этих слов поднялся и открыл рот, но один из ножей жестом велел ему присесть на место.

– Извините, мсье судья, – подал голос Маркюль Вуаро, – могу я задать свидетелю вопрос?

– Конечно! – воскликнул Полуботинок.

– А кто жил с вами на полочке до появления Водорослевых?

От неожиданности даже Лак заговорил:

– Никто.

– То есть вы занимали всю полочку целиком?

Пилочка прищурила глаза и медленно ответила:

– Разве это имеет отношение к делу?

– Нет-нет, благодарю, – сказал детектив. – Продолжайте.

Пилочка стала перечислять все услышанные за две недели обзывания, а затем перешла к записке, на которой была написана угроза. В подтверждение ее слов один из ножей передал записку сначала присяжным, а затем судье. После этого Полуботинок попросил Лак рассказать о разговоре, свидетелем которого он стал вечером перед исчезновением Маски.

– Слушайте, – снова шепнула мисс Элизабет Стаканычу, – а почему адвокаты и прокурор не принимают участие?

Адвокаты-перчатки тихо болтали друг с другом в стороне, плюшевый медведь-прокурор снова задремал прямо перед коробкой судьи.

– Да, – махнул рукой Стаканыч, – Полуботинок не знает, что они должны делать. Весна была, так что Катя почти всю тему прогуляла. Но мы все равно их оставили – раз положено.

А тем временем судья обратился к Пилочке и Лаку с просьбой описать покушение на Сыворотку.

– У меня есть просьба, – вышел вперед Маркюль. – Свидетели могут ответить на этот вопрос в разных частях комнаты?

Пилочка от этих слов просто затряслась от возмущения, но Полуботинок закивал:

– Отличная идея, детектив! Так они не опустят ни одной детали.

Пока Блокноты и Ручки записывали показания Лака и Пилочки, судья попросил Стаканыча, мисс Элизабет и Тоник рассказать присяжным о том, как они нашли надпись в шкафу спальни.

– Как вы поняли, куда идти? – задал вопрос Полуботинок. – Кто-то подсказал вам или вы сами хорошо ориентируетесь в шкафу?

– Я никогда не был в той части шкафа, – ответил Тоник. – Я вообще впервые там оказался утром, когда помогал Маркюлю Вуаро спуститься с полки. Но в тот момент я снова ощутил этот мерзкий запах.

Тоник злобно уставился на Кокоса, а тот прокричал в ответ:

– Оскорбление в зале суда!

Судья обратился к Тонику:

– Вы хотели сказать, что почувствовали запах кокоса?

– Да, – ответил Тоник.

– Хорошо, расскажите, что было дальше.

Тоник, мисс Элизабет и Стаканыч по очереди рассказали, что они увидели и как потом детектив догадался спросить Тушь о записке, а Лак прибежал с новостями о покушении. После этого Полуботинок передал слово обвиняемым, которые по очереди стали клясться, что не имеют к исчезновению Маски ничего общего.

Маркюль Вуаро пристально наблюдал за каждым из них.

Наконец секретари закончили записывать показания Лака и Пилочки, и судья стал зачитывать их вслух.

– Вы, Пилочка, утверждаете, что в момент покушения Сыворотка находилась рядом с раковиной, – нахмурился Полуботинок. – Ваш супруг – что она была у бельевой корзины.

– Вот я дурак! Все забыл! Конечно, у раковины! – воскликнул Лак и нервно захихикал.

– Прошу отметить, что свидетель Лак умышленно или по невнимательности допустил грубую ошибку в показаниях, – сурово обратился судья к присяжным.

Он повернулся к Маркюлю Вуаро:

– Детектив?

Но том так усиленно думал, что даже не заметил вопроса судьи.

– А ведь она прервала его именно после этой фразы, – пробормотал Маркюль и в очередной раз накрутил на палец свою закладку-ленточку.

– У вас ведь наверняка припасен туз в рукаве, – заговорщически подтолкнул его в бок Стаканыч.

– Рукав! – вдруг воскликнул детектив. – Ну конечно!

Он вскинул руки и поспешил из гостиной.

– Ну что ж, – сказал Полуботинок. – В таком случае присяжные удаляются в зал заседаний для вынесения приговора.

Присяжные двинулись к кухонному гарнитуру, где специально для них освободили один из нижних отделов. Потеснившись, они все-таки влезли все внутрь и с третьей попытки смогли закрыть за собой дверцы.

Пенка, Кокос и Питательный Крем в ожидании приговора тихо переговаривались, Тоник ходил взад-вперед по коробке, Сыворотка еле слышно всхлипывала. А Маркюль Вуаро тем временем со всех ног спешил в спальню, чтобы добыть доказательства вины преступника.

Глава 7, в которой очень сильно пахнет кокосом

При появлении присяжных разговоры в зале суда прекратились. В тишине гостиной металлические шаги присяжных кастрюли и сковороды раздавались как звон мечей во время поединка.

– Провозглашается приговор суда! – объявил судья серьезно, а потом добавил со вздохом: – Это было очень трудное решение.

Никто не двигался, все уставились на Полуботинок. Питательный Крем был вынужден облокотиться от волнения на коробку, Пенка и Кокос вцепились руками в картонную стенку.

– Во-первых, сразу после заседания будет проведена спасательная операция по поиску пропавшей Маски. В операции участвуют все жители квартиры. А во-вторых…

Судья сделал паузу и на секунду взглянул на обвиняемых с искренним сочувствием.

– В случае, если Маска подтвердит вину обвиняемых или если ее здоровью был нанесен непоправимый вред, суд присяжных будет вынужден применить к Пенке, Питательному Крему и Крему для Рук с Кокосом высшую меру наказания. Они отправятся в мусорное ведро.

В зале дружно ахнули.

Пенка покачнулась, Кокос и Крем уставились на судью и не двигались.

– А теперь…

– В деле появились новые обстоятельства! – раздался голос Маркюля Вуаро, и жители квартиры встретили его слова вздохом облегчения.

– Я же говорила, что он гений! – шепнула мисс Элизабет Стаканычу.

– Вы готовы предоставить их сейчас? – спросил Полуботинок.

– Не я, – загадочно улыбнулся Маркюль в свои цветочные усы.

Он сделал шаг в сторону, и из-за его обложки вышла небольшая испуганная баночка. У нее был белый не покрытый крышкой дозатор, а сквозь прозрачный пластик просвечивалось мутное зелено-голубое содержимое.

В зале раздалось громкое «ах». Сыворотка первая очнулась от шока и закричала:

– Сестренка!

Маска захлопала глазами и осторожно улыбнулась. Она постоянно оглядывалась то на брата с сестрой, то на Пенку, Кокос и Крем и вздрагивала от малейшего шума.

Один из ножей двинулся к ней и провел к свободной коробке.

– Вы готовы дать показания? – спросил судья.

Маска неуверенно кивнула. Ручки и Блокноты-секретари тут же поспешили к ней и взяли с нее письменную клятву говорить только правду.

– Расскажите, как все было, – мягко сказал судья. – Вам нечего бояться.

Баночка обвела глазами зал, посмотрела на Тоник. Тот кивнул ей в знак поддержки.

– Вчера вечером мне не спалось, – еле слышно заговорила Маска. – Я очень переживала… из-за той записки.

Она покосилась на Крем, Пенку и Кокос.

– Я бродила у входа в ванную. И вдруг…

– Продолжайте, – подбодрил Маску детектив.

– Кто-то накинул на меня темный пакет.

В зале послышался возмущенный шепот.

– Я попыталась стянуть его, – добавила Маска. – И обронила свою крышку.

– Вы знаете, кто на вас напал? – спросил Маркюль.

– Кокос, – тихо, но уверенно ответила Маска.

– Наглая ложь! – крикнул Крем для Рук с Кокосом.

– То есть вы его видели? – уточнил детектив.

Маска растерялась на секунду, а затем покачала головой.

– Но почему вы решили, что это он? – задал вопрос судья.

– Из-за запаха, – сказала Маска.

– Что случилось дальше? – спросил детектив.

– Меня привели в отдел с летней одеждой.

– С вас сняли пакет? – допытывался Маркюль.

– Да, – кивнула Маска. – Но мне приказали закрыть глаза.

– Кокос приказал?

– Да, голос был очень похож.

Крем для Рук снова начал шуметь, и одному из ножей пришлось его успокаивать.

– Продолжайте, – попросил детектив.

Маска вдруг вся задрожала.

– А потом меня заставили выдавить немного своей маски.

– Надпись сделали при вас? – обратился к ней Маркюль.

Маска замотала крышкой.

– Меня увели в коробку с елочными игрушками и приказали сидеть тихо.

– Вас связали? – уточнил судья.

– Нет, – тихо ответила баночка.

– Но почему вы не убежали? – изумился Полуботинок.

– Они сказали… – Маска снова затряслась. – Что у них Сыворотка. И что если я выйду… Сестры посмотрели друг на друга.

– Бедная девочка, – не сдержалась мисс Элизабет.

– А потом пришел этот добрый том. И нашел меня, – закончила свою историю Маска.

– И вам так и не удалось разглядеть похитителей? – уточнил Маркюль.

– Нет. Я только слышала этот ужасный запах.

В этот момент Маркюль Вуаро улыбнулся своей фирменной загадочной улыбкой.

– Полагаю, такой?

Он разжал руку и продемонстрировал суду небольшой кусочек ватного диска, от которого при взмахе воздух наполнился кокосовым ароматом.

– У меня этот кусочек отщипнули во сне! – закричал с дивана Ватный Диск.

– Вы ведь говорили, что Катя вчера обронила каплю вашего крема на пол? – обратился детектив к Кокосу.

Тот быстро закивал и заулыбался во весь рот.

– Я нашел эту улику в шкафу, где была сделана надпись, – пояснил Маркюль. – Мы осмотрели его еще утром, но я не догадался заглянуть в рукав рубашки. Кто-то очень постарался, чтобы запах Крема для Рук оказался везде, где мы обнаружили зацепки!

Детектив усмехнулся и сделал паузу для зрителей.

– А теперь, – продолжил он, – перед тем как я взгляну на сделанные секретарями надписи, не хотят ли Лак и Пилочка сделать признание? Маркюль даже на секунду закрыл глаза от удовольствия: как приятно ощущать, что так легко и просто сложился у него в голове весь пазл.

Пилочка сузила глаза на Лак:

– Говорила же, что не надо! А ты настоял!

– Я? – удивился Лак. – Но это же была твоя… То есть… Да, конечно, милая, это, наверное, я все придумал.

– Придумали что? – строго спросил судья.

– Мы должны признаться, – сказала Пилочка и сжала губы.

Маркюль Вуаро подошел к секретарю Блокноту.

– Озвучьте всем ваш мотив, – сказал он с довольной улыбкой. – Тем более что у нас есть еще одно доказательство…

Маркюль посмотрел на записи в Блокноте и замер. Он был так растерян, что этот эпизод мог бы даже пошатнуть его безупречную репутацию детектива, который никогда не ошибается. Но в этот момент заговорила Пилочка, и все переключили свое внимание на нее.

– Мы не видели, как Пенка упала на Сыворотку, – не глядя по сторонам, ответила она. – Мы так сказали, потому что… Потому что Пенка не подписала нашу петицию.

– Из-за какой-то петиции? – Пенка вытаращила глаза на Пилочку.

– Не просто петиции, – попытался защитить супругу Лак. – У нас правда мало места.

Но потом он поймал на себе взгляд Пилочки и замолчал.

– Что ж, – нахмурился судья. – Это несколько меняет дело. Но нам повезло, что с нами сегодня известный детектив. Он-то приподнимет наконец завесу тайны.

Все уставились на Маркюля Вуаро, который продолжал озадаченно разглядывать блокнот с клятвами выступавших. Он услышал слова судьи и посмотрел на зал, затем вдруг резко на Блокнот.

– Приподнять, – пробормотал детектив и вдруг заулыбался своей обычной уверенной улыбкой. – Конечно! Но сначала мне нужно задать пару вопросов. Мсье Тоник, скажите, вы не заметили вчера в шкафу ничего необычного?

– Вчера? – удивился Тоник. – Я там сегодня в первый раз оказался.

– В таком случае, у вас прекрасная интуиция, – усмехнулся Маркюль.

– Я вас не понимаю, – с вызовом произнес Тоник.

– Ведь утром вы безошибочно нашли подушки, чтобы помочь мне спуститься, а при поисковой операции знали, как именно открыть заедающую дверь!

Все взгляды устремились на Тоника. Тот молчал.

– Но зачем? – не выдержал Стаканыч. – Свою родную сестру!

– А это мы у нее и спросим, – вдруг развернулся к Маске Маркюль. – Зачем вы помогали брату?

Та испугалась и отшатнулась.

– Я?

Детектив стал посреди судебного зала и попросил секретаря Блокнота открыть страницу с клятвами выступавших на суде.

– Это ведь ваш почерк?

Мисс Элизабет изменилась в лице.

– Такой же, как в шкафу!

– А вы, мадемуазель Сыворотка, ловко воспользовались положением и решили подставить Пенку, – продолжил наступать Маркюль.

Сыворотка закрыла глаза руками и начала всхлипывать, но том не обратил на нее никакого внимания. Он обернулся к мисс Элизабет:

– Подскажите, когда вы сказали мсье Тонику, что я – известный детектив?

– Вчера вечером, – ответила книга и закрыла рот рукой от посетившей ее догадки.

– Да-да! – воскликнул Маркюль. – Тогда они и решили все подстроить!

Маска сделала шаг вперед и захотела что-то сказать, но Тоник ее опередил.

– Это еще не доказывает… – Он сжал кулаки и пытался подобрать слова.

– Это доказывает главное, – перебил его детектив, – что Пенка, Крем и Кокос не совершали преступления.

– А остальное, – строго добавил Полуботинок, – решит суд.

Он сделал знак ножам следить за порядком в зале и снова пригласил присяжных в совещательную комнату.

Глава 8, в которой никто не загадывает наперед

Маркюль Вуаро, Полуботинок и мисс Элизабет сидели у шкафа и наблюдали за тем, как виновные отбывали свое наказание на исправительных работах.

– Это было мудрое решение, – сказала книга, – заставить их работать вместе.

Крем, Тоник и Кокос выносили одну за другой пустые коробки, а Пенка, Сыворотка и Маска протирали освободившееся пространство от пыли.

– В конце концов, – продолжила мисс Элизабет, – Водорослевы разыграли этот спектакль, чтобы защитить себя.

– Надеюсь, что более близкое общение пойдет им на пользу, – ответил Полуботинок.

Тоник и Крем на счет «три» вынесли из шкафа ту самую коробку, в которой детектив обнаружил «жертву».

– Я искренне поражен тем, что вы смогли отыскать Маску! – признался Полуботинок. – И как вам в голову пришло заглянуть в коробку с елочными игрушками?

– Видите ли, во время нашей поисковой операции это было единственное место, которое мы не проверили. И так как Лак упоминал его… – Детектив замялся, чтобы придумать правдоподобную причину. – В общем, сработала интуиция!

– Гениально, мистер Вуаро! – ответила мисс Элизабет. – Любой другой подумал бы, что это Лак с Пилочкой все подстроили. Но только не вы! Вас так просто не проведешь.

Детектив сдержанно улыбнулся и поспешил перевести тему:

– Вы все-таки решили переехать в шкаф? Полуботинок кивнул.

– Оставим тумбочку молодежи. А нам, бывалым, здесь будет лучше.

– И, кстати, заставить Лак и Пилочку отмыть тумбочку тоже было очень правильно, – сказала мисс Элизабет.

Наконец нижний отдел шкафа был приведен в порядок, и Полуботинок, извинившись, покинул книги и принялся за переезд вместе со своими товарищами.

– Но Катя ведь заметит, что что-то изменилось, – подметил Маркюль.

Мисс Элизабет махнула рукой и усмехнулась:

– Поверьте, ей не до этого! У нее сейчас любовь и вечная весна! И кстати… – Книга повернулась к детективу. – Вы не думали о том, чтобы вернуться в библиотеку? Катя сегодня должна отнести меня обратно.

Маркюль задумался.

– Пожалуй, не откажусь от такой возможности.

– Тогда нам лучше поспешить в Катину сумку. Она скоро вернется.

Детектив проследовал за книгой в гостиную, по пути в очередной раз размышляя о результатах расследования. И как жителям этой квартиры все-таки повезло, что он, гениальный следователь, оказался здесь и не дал свершиться преступному замыслу!

– И что бы они тут без вас делали, мистер Вуаро, – словно прочла его мысли мисс Элизабет.

– Ну что вы, пустяки, – отмахнулся Маркюль Вуаро. – Я не сделал ничего особенного.

Он шагнул в сторону и позволил книге первой пройти в Катину сумку.

– Только после вас.

– Не удивлюсь, если мы снова окажемся в центре какого-нибудь расследования, – сказала мисс Элизабет.

– Ну, это маловероятно, – ответил Маркюль и улыбнулся в свои цветочные усы. – Но не будем загадывать наперед.

Дарина Стрельченко

Родилась в 1995 году. Окончила глазовский физикоматематический лицей и Московский инженернофизический институт. Журналист, писатель, копирайтер. Автор более сотни рассказов и трех книг в жанрах фэнтези, антиутопии и мягкой научной фантастики. Победитель премии «Новая фантастика» (2022).

Вторая дверь

1970

Небом опять бредили все мальчишки. Когда тот – смуглый, в мятом галстуке, – расталкивая однокашников, шел ко мне, я был уверен: еще один «летчик». Сколько ж можно…

1946

Из плена я угодил прямо в фильтрационный лагерь. Уже там, в карантине, начальство выясняло, кто чем занимался у немцев. Я сказал, что у немцев был в плену, а до того, до войны, почти окончил авиатех.

– Будешь в шарашке работать? Стране нужны самолеты.

Я хотел строить самолеты. Не военные. Такие, чтобы свечой взмывали в небо. Такие, чтоб несли спасение, а не смерть.

– Не пойдешь – поедешь в особлаг. Кто тебя знает, что ты там делал, в плену. Шпионаж, диверсия… А в шарашке будет кабинет, цех. Работать станешь, и хлеба дадут сколько хочешь. Ну?

…В ЦКБ-39 при Бутырке кабинет мне, конечно, не дали. Работать определили к итальянцу Конте, конструктору с пятнадцатилетним сроком. А хлеба было не сколько влезет, но всяко больше, чем в деревне, когда я подбирал из борозды колоски и относил маме. Она отрезала дольку лепешки и опять посылала в поле – каждое лето кроме того, когда пожаром выжгло всю пшеницу.

«Бомбардировщик в небо – вся группа по домам», – сказал Конте начальник шарашки.

1950

Приехавший в шарашку чиновник присел на край стула, улыбнулся:

– Пора вам и поучиться, а? Ваша команда себя прекрасно зарекомендовала. Направим вас в военно-воздушную инженерную академию, судимость снимем. Приказ о подготовке опытного полигона уже у ректора. А учиться вам надо, товарищ Кедров. Как давать орден тому, кто даже техникум не окончил?

Мы знали о таких предложениях; ходили слухи; уходили товарищи. В этой комнате с голубыми шторами на обитателей шарашки проливался золотой дождь. Входил зэком, выходил – ученым, уважаемым гражданином.

Но двери в комнате было две; можно было выйти и из другой. Туда, например, вышел Генка Лезвин: ему предлагали амнистию за наладку прослушки.

Мне предлагали за стабилизацию контенского бомбардировщика. Амнистию, полигон, возможность самостоятельных исследований, часы в академии («Товарищ Конте отмечал, что вы проводите для коллег прекрасные семинары»).

…За окном свистел ветер. Дежурный мел просторный двор шарашки: добирался метлой до стены и разворачивался. А за стеной, в каких-то двадцати километрах, видны были дома, антенны, окраинные московские огни.

1970

Мальчик шел ко мне, блестя глазами. Нес стопку чертежей. Солнце через витражное окно цветными пятнами ложилось ему на лицо и руки.

Запинаясь, мальчик выдохнул:

– Зда… здравствуйте!

– Здравствуй, – буркнул я.

Руководитель кружка просил: перспективный парень, поговорите, ободрите, если сочтете возможным…

Быстрей бы уж кончилось.

– Меня зовут Дима Лиственницкий. Сергей Палыч должен был предупредить, что я подойду после встречи. Я занимаюсь тут три года. Пять лет назад увидел заметку про ваш «Гриф» и решил стать конструктором, как вы. Я все ваши статьи читал, а когда узнал, что вы будете выступать у нас, не поверил! Хочу придумать самолет, чтоб мог взлетать с вакуума. Для космоса ведь понадобятся такие машины, доставлять грузы станциям и ракетам. Я подумал, что в брюхе может сработать та же конструкция, что у вашего Ке-67, и хотел спросить…

– Слушай, – перебил я. – Хочешь стать конструктором – сразу знай: будешь строить, что скажут. А не то, что захочешь.

– А как же «Гриф»? В «Науке» написано, что это ваша экспериментальная идея, что вы вложили весь опыт, чтобы сделать для Родины… Царапнуло в горле; в памяти мелькнул полигон, чертежи пронеслись перед глазами, усатый механик, пилот… Громадный мой корабль-самолет, взлетавший с воды…

Я будто со стороны услышал свой голос: яростный, ровный:

– И где «Гриф» теперь? Из тысячи запланированных выпустили десять. Девять законсервировали. Последний разворовали и окопали в Начкаре. Ну? Где «Гриф» теперь?

– Ну и что, – опустив глаза, тихо ответил Дима. – Что ж, мне бросать теперь? Я все равно попробую. Надо только с брюхом решить.

– Ну, решай…

1971

«Здравствуйте, Валентин Тихонович!

Пишет вам Дима Лиственницкий. В том году вы приезжали к нам в секцию авиаконструирования. Жаль, что разговор наш вышел не из лучших. Пишу вам в первую очередь попросить прощения, во вторую – помощи. Мечтаю поступать в московское военно-воздушное инженерное училище, хочу достать пособия по подготовке, но у нас такое не добыть. Может, у вас остались методические рекомендации или какие-либо другие пособия от работы в академии?

Ученик 9 «Г» класса шк. 4 г. Крапивинска Д. Лиственницкий».

«Прилагаю сборник задач для поступающих и прим еры вступительных испытаний прошлых лет. Кедров».

«Здравствуйте, Валентин Тихонович!

Огромное вам спасибо! Сборник проштудировал, ваши рекомендации на полях выполняю. Только не понял про гидросамолеты: вы отсылаете к работам Конте, но у него об этом сказано противоречиво. Я набросал несколько схем, могли бы вы посмотреть?

Дима Лиственницкий».

«Ты пренебрегаешь подъемной силой крыла, отсюда ошибки. А в целом разобрался неплохо, мысли дельные. Заканчивай десятый класс и подавай документы в академию, в училище тебе делать нечего. Перед вступительными зайдешь на проходную 15, покажешь это письмо. Скажешь, чтоб вызвали из цеха Кедрова».

1972

Дима огляделся, поежился. Сразу заметно: другого ждал от кабинета профессора, конструктора, прогремевшего на всю страну. А тут потолок нависает, сыро…

– Чего встал? Заходи.

– Я думал, у вас кабинет больше…

– Был больше. Отобрали после «Грифа». Садись и слушай внимательно.

Я убрал со стула его же чертежи – те, что он присылал. Дима краем глаза покосился: похоже, узнал.

– Ты парень головастый. Академии такие нужны. И мне нужны. Но нынче на первом курсе только два места на всех инженеров, и на оба уже папенькиных сынков наметили. Я тебе книжицу одну дам, сиди и читай, пока экзамен не начался. Твой вариант – только высший балл.

Вытащил из ящика стола методичку, сунул онемевшему Диме. По дороге в цех все вспоминал, как сам, ошарашенный, онемевший, сидел в таком кабинете. «Начнешь внедрять свои спасательные разработки – так и застрянешь в конструкторах, никакого руководства как своих ушей не видать. А в мою команду пойдешь – поднимешься до начальника завода в два счета».

Опять две двери. Опять выбирать.

1982

Ветер шевелил Димкин галстук, и был он, несмотря на дороговизну, таким же мятым, как красный ситцевый. Грузный самолет, метивший к «Салюту», легко бежал по взлетной полосе. Суетились рабочие. А Дима, кажется, вовсе не волновался.

Я сощурился, нашаривая в ночном небе огонек «Союза». Не нашел. Перевел взгляд на Диму. Золотая голова, и технику хребтом чует. К двадцати шести годам – целый цех под началом, и никакого страха. А как был мальчишка, так и остался…

Я вспомнил свои первые испытания – июль, пятьдесят четвертый. Горчил с утра кофе, руки дрожали, по затылку бегали мурашки. Я рвал клевер, пока самолет готовили к пуску.

А этот, смотри-ка, улыбается как ни в чем не бывало. Для него это воплощение мечты, венец лет учебы, дерзаний… А для меня это был день, от которого зависело, оставят меня на заводе, вернут в шарашку, а то и закинут куда подальше. Туда же, куда выходивших во вторую дверь.

А впрочем, не самые худые это были испытания, несмотря на то что летчик катапультировался и самолет взорвался. Куда хуже было с «Грифом». Куда хуже.

1992

Давило в груди, тек пот: жаркое было лето. Лицо выплыло из темноты: знакомое, смуглое. Померещилось, что я в авиакружок пришел и тот мальчик все шагает ко мне, шагает… Но потом взрослый Димка, придерживая съезжающий халат, сказал тихо и серьезно:

– Валентин Тихонович, надо бы отпуск взять. Подлечиться.

Подлечиться! После того как освистали «Грифа», обвинили в растрате, я инфаркт на ногах перенес, и не знал даже. Что ж, теперь не выкарабкаюсь?

– Не шутки, Валентин Тихонович, – выкладывая на тумбочку груши, еще тише произнес Димка. Впрочем, какой Димка. Дмитрий Иванович, лауреат госпремий, ударник труда, замначальника КБ-8.

– Мне на заводе сказали: отпуск не уговоришь взять – к работе не допустят.

– Надоел им… Выжить хотят.

Я увидел торчавшую из Димкиного кармана коробочку, взглядом велел: дай! С каким наслаждением закурил… С тех самых пор, с фильтрационного пункта в рот курева не брал.

– А знаешь что. Закажи-ка мне билет до Начкара.

– Я с вами тогда.

– Нет уж. Грузовики свои строй космические, не отвлекайся.

– Нет. Я с вами. Хочу посмотреть на «Грифа».

Скребануло в горле. Я закашлялся, уронил сигарету на больничное одеяло. Сам не понял, как добавил:

– И я хочу.

* * *

Влажный горячий ветер гнал волны, раздувал штанины и рукава. Димка, раскрыв рот, глядел вверх – на прорезиненное, проржавевшее брюхо «Грифа». А я у меня все характеристики стояли перед глазами, будто вчера было:

– Размах крыла сорок метров. Воды мог поднять двести тонн для тушения пожаров. Госпиталь на сотню человек, критическая вместимость – четыреста человек. Экипаж – девять. Скорость – пятьсот километров в час, до пяти метров над водой. Корабль и самолет в одном флаконе… Вся душа моя в нем, Димка, все силы. Для Родины. А Родине бомбардировщики нужны были… Повезло тебе, что то, что тебе по душе, и стране требуется.

– Но почему с «Грифом» так вышло? Это же машина-спасатель. Разве такой не нужен?

– Нужен. Да истребители с ракетоносцами куда важней.

Я постоял, вдыхая ржавый запах. Кончиками пальцев погладил позеленевшую переборку.

– Ну… Хоть раз тогда во вторую дверь вышел.

Всю дорогу до города молчали. В гостинице впервые выпили вместе.

– Спасибо тебе, Дим, что заставил съездить.

* * *

Инженер-конструктор Кедров умер в Начкаре. В ту же ночь на завод спустили приказ: «В связи с необходимостью улучшения парка пожаротушительной техники возобновить законсервированные разработки машин серии “Гриф”».

Начальник вызвал зама. Поднял ладонь, останавливая возражения:

– Дмитрий Иванович, не уговаривайте даже. База ваших грузовиков космических в Москве, «Грифы» законсервированные – во Владивостоке. Нет, нет, даже думать не смейте. Что-то одно. Я только из уважения к памяти вашего наставника предлагаю выбор. Знаю, как дороги были для Кедрова «Грифы», как он и вас ими заразил… Но что-то одно, Дмитрий Иванович. Что-то одно. Решайте.

Дарья Буравлёва

Родилась и живет в Саратове. Окончила СГУ имени Чернышевского (специальность – педагог-психолог). В одиннадцатом классе писала статьи для детского приложения местной газеты. Участвовала в нескольких мастерских АСПИР. Есть публикации в журналах «Бельские просторы» и «Дружба народов».

Сестра

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Родственники знакомятся на похоронах. Нет, Ольга давно знала, что, кроме младшей Катьки, была еще и сводная сестра Ксения. Все всегда так и звали ее важно – Ксения. Но важно было другое: она была старшей. И об этом Ольга узнала на похоронах дяди Юры. Нет, Ольга знала, что Ксения родилась лет на пятнадцать раньше, в ту пору, когда у отца была другая жена, а маму он еще не встретил. Знала и хранила с детства в альбоме фото улыбающейся большеглазой девочки с косичками, сводной сестры. (Раз сестра – значит, должна быть в альбоме, значит, ее тоже нужно любить, как и остальных родственников.) И вот это вот слово «сводная», незнакомое тогда, тягучее, затмило другое. Старшая.

Ольга мечтала о старшей сестре лет с тринадцати. Чтобы она, а не Ольга, в школе помогала Катьке писать сочинения, а потом в универе решала задачи по высшей математике, дописывала Катьке диплом. Она, а не Ольга, выслушивала бы очередную историю Катькиной неудачной любви, вытаскивала ее из непонятных прокуренных квартир, помогала деньгами, когда подходила выплата нового кредита. А может, она бы этого и не делала. Неважно. Ольга бы тогда жила по-другому. Может, и ребенка, о котором так мечтает Егор, родила. Но – нет.

Старшая сестра – это опора, пример, это свобода. Свобода для младших делать то, что им захочется, а потом приходить за утешением и советом, за заслуженными упреками и всегда знать, что старшая поможет. Для само́й старшей старшинство равнялось путам на всю жизнь. Ольга отчаянно мечтала быть средней. Средняя за младшую тоже в ответе, но не так. Она может сказать: «Я пошла!» – и быть спокойной. Старшая присмотрит. Да и родители так не опекают, как младшую.

Когда на похоронах дяди Юры какая-то родственница или знакомая спросила отца: «Это твоя старшая?», Ольга, стоявшая рядом, машинально кивнула, а отец поспешил поправить: «Нет, средняя». Средняя!

Пока Ольга осознавала, к ней подошла одна из многочисленных теток:

– А Катька-то явится?

– Конечно! – Ольга приготовилась к обычным вопросам: как у нее там с работой, где теперь живет, и т. д. и т. п.

А тетка вдруг схватила за локоть и зашептала на ухо:

– Бедовая она у вас! Говорю тебе, прокляли ее, потому и с мужиками, и с деньгами такая засада.

– Кто? – Ольга сложила руки на груди, слегка отстранилась, свела брови.

Терпеть не могла таких тем, но знала – пока тетка не выговорится, остановить не получится.

– Да мало ли завистников, она ж вон красавица какая. – И заговорила еще тише, еще быстрее: – Я так думаю, всю семью прокляли, не только Катьку, оттого у тебя и детей до сих пор нет. Я тебе бабку одну посоветую, подскажет, какой ритуал…

– Погоди, теть Маш. – Ольга высвободилась. – Ну, не до того сейчас.

– Ох, да! – Тетка обняла Ольгу. – Какие Юрка с отцом твоим дружные росли! Дай бог, вам с Катькой такой дружбы. Ну, беги, может, там помочь чего надо.

Катя – то, Катя – се! Не помочь ли чем-нибудь Кате? Надоело! Ольга вроде радио с новостями. Как там у Кати с новым женихом и скоро ли отдаст кредит? Как, опять уволили? Беда! Хорошо, что у Кати есть такая умная и заботливая старшая сестра и терпеливые родители! Правда, проклятые, но это поправимо. Ольга зло толкнула дверь в ванную и чуть не сшибла Ксению, которая оттуда выходила.

– Ой, извини.

– Ничего-ничего, проходи, Оль.

Ксения улыбнулась мягко, тепло. Она вся была какая-то мягкая: темно-синяя шерстяная юбка, серый мохеровый свитер, длинная коса. Не то что угловатая Катька или сухая, подтянутая Ольга (руки вечно как наждачка, нос острый, ноги длинные, грудь не замечена). «Старшая! У меня есть старшая сестра», – прошептала Ольга, когда закрыла дверь, и сама себе не поверила.

Катька опоздала. Позвонила, когда уже гроб вынесли, попросила подождать. Пока ждали, выяснилось, что в автобусе мест нет – пришлось ехать на машине. Егор за рулем, рядом Ольга, а сзади – Катька и Ксения (ее Ольга сама позвала). Были и другие машины – поехали колонной, но из-за ухабов и непогоды строй сломался, и на очередном перекрестке Егор потерял из виду автобус.

Всю дорогу Ольга чувствовала затылком, что старшая рядом. Они виделись не в первый раз, но и не часто, а вот так втроем, почти без свидетелей, впервые. Почему-то вспомнился старый сериал «Зачарованные». Там три сестры обретали колдовскую силу после смерти то ли тетки, то ли матери и только после того, как собрались все вместе. Вот и они так: умер, правда, дядя, зато все три тут. Младшая – Катька, старшая – Ксения, а Ольга – средняя. Средняя! Это слово не выходило из головы.

Когда автобус скрылся за поворотом, а их машина застряла на светофоре, Ксения начала припоминать дорогу к участку: вроде бы у самого поля, в конце, рядом с прабабкой. Катька сияла на весь салон волосами цвета мечты Ассоли, безостановочно строчила в телефоне. Ольга сидела в пол-оборота, кивала, разглядывала сестру. Старшую.

Додумались позвонить отцу. Ксения предложила, Ольга позвонила. Пока пытались вызнать у грустного и как-то потяжелевшего за последние несколько дней отца, куда ехать, у Катьки заиграл телефон. И понеслось: с очередным бойфрендом она ругалась в голос, не стесняясь, забыв обо всем. Первым сдался Егор: после нескольких попыток разобрать, что объясняет Ольга, он остановил машину и развернулся к Кате. Та поймала взгляд, рявкнула в трубку: «Не звони мне больше!» – и уже тише: «Извините». Егор также молча (и откуда терпение у человека) развернулся, завел машину, точнее попытался – не получилось. Раз, другой – машина только злобно отфыркивалась.

– Что-то случилось? – Ксения повернулась к Кате, улыбнулась.

– Да, парень бывший… к черту… – махнула рукой.

Ольга за скрежетанием двигателя почти не слышала разговора. Да и какая разница, о чем они говорили? Главное – говорили. Вот оно: беседа старшей и младшей! А она теперь может и в стороне постоять. Сердце билось часто, Ольга почти подпрыгивала на сиденье, хотелось танцевать. Она посмотрела в окно: до горизонта лежало поле желтой травы, прибитой ночным морозом, с неба падали редкие снежинки. Красиво, если не знать, что за спиной, по ту сторону дороги, покосившиеся кресты и сверкающие полировкой мраморные глыбы. А все-таки красиво. Ольга представила, какие лица будут у сестер, если она выйдет и станцует на фоне будущего кладбища. Она подавила усмешку.

– Так, похоже, приехали. – Егор виновато развел руками.

– Ничего, – Ксения нагнулась вперед, похлопала легонько Егора по плечу, – ничего, тут должно быть недалеко. Прогуляемся? – Это уже сестрам.

Катя молча вышла, за ней Ксения. Ольга теперь уже не скрывала улыбки. И как она раньше не понимала: их всегда было трое.

– Лель, я машину не хочу тут бросать. – Егор вечно переживал за старенький «форд». – Сходишь без меня?

Обычно Ольга недовольно поджимала губы, когда супруг отказывался принимать участие в семейных сходках, но в этот раз облегченно вздохнула. Им надо остаться втроем: что-то должно произойти. Нет, конечно, она понимала, что жизнь не сериал и не стать им воительницами с демонами, но отчаянно хотелось перемен, а тут такой знак. Ольга верила в знаки.

Жизнь не сериал, но чем-то киношным повеяло сразу. Они оказались в старой части кладбища: то тут, то там надписи с ятями, памятники в виде маленьких часовен соседствовали с ржавыми металлическими крестами и обелисками с красной звездой. Буйная, почти сумасшедшая по силе неадекватности, радость в Ольге поутихла. Она медленно шла по мягкой земле за Ксенией. Сзади чертыхалась Катька: семисантиметровые каблуки то и дело проваливались по самую пятку. Ксения вслух вспоминала, куда идти:

– Там ива должна быть у самой дороги. От нее недалеко.

– А мы не могли по асфальту пойти? – Катька остановилась и попыталась очистить каблук.

– А ты не могла одеться нормально? – Тишина и предвкушение внутри уступили место привычному раздражению. – Волосы еще эти! Ты же на похороны приехала!

– А ты хотела, чтобы я ходила только в сером, с хвостом и в одних и тех же кроссах круглый год? – Катя выразительно посмотрела на сестру и поковыляла дальше за Ксенией.

– Здесь быстрее, – донесся до Ольги ее спокойный голос, – немного осталось. Видишь дерево? Скоро найдем автобус.

Но дерево оказалось не то. Ива тянула ветви к земле, а рядом вместо дороги была могила с внушительным надгробием.

– Так, понятно, я пошла. – Катя развернулась и уткнулась в Ольгу.

– Куда?

– В машину, Оль. Я не буду бродить по кладбищу. Уже и так, как свиньи, извозились!

Ольга набрала воздуха, чтобы выпалить в младшую все, что думает об этом, но увидела Ксению. Та спокойно смотрела куда-то вверх. Ольга выдохнула и молча пропустила Катьку. Зазвонил телефон.

– Да, пап. Нет, мы заблудились, кажется. И машина сломалась. Хорошо. – Ольга положила трубку и подошла к Ксении. – Похоже, мы не успеем на погребение. Отец позвонит, когда церемония закончится. Если машина не заведется, попробуют нас найти.

– Тогда и нам нужно возвращаться. – Ксения вздохнула, но вместо того чтобы пойти за Катькой, развернулась к могиле под ивой.

Ольга подошла к старшей сестре.

– Глупо как-то получилось с дядей. Даже не простились толком. – Ольга смахнула с рукава снежинки, зябко передернула плечами.

Старшая молча глядела на могилу под ивой, не замечала, как волосы ее седеют от снега. Средняя уже решила посмотреть, что так увлекло сестру, когда та заговорила:

– Всегда мне казалось, что эти имена и снимки на надгробиях такой же тлен, как и кости. Здесь нет этих женщин… – Ксения кивнула в сторону надгробия. – Лишь пустые звуки и горстка пыли. Знаешь, мне хочется оставить после себя что-то более ощутимое, чем имя, фотография и кости. И чтобы близкие хранили память обо мне в сердце, а не ездили на кладбище перед Пасхой, как на работу.

Последние слова старшая договорила, глядя средней в глаза. Черты ее вдруг как-то заострились, потеряли привычную мягкость, но через секунду Ксения улыбнулась:

– Извини, кладбище всегда настраивает меня на философский лад. Пойдем?

– Да-а, иду… – Ольга растеряно обернулась к надгробию, пытаясь понять монолог сестры.

С черно-белых, бледных от времени фотографий в вечность смотрели три женщины. «Карбышевы Вера Петровна, Анастасия Петровна, Наталья Петровна. Вместе при жизни, вместе и в посмертии». Надпись на шершавом камне читалась плохо, но Ольге удалось разобрать. «Сестры, что ли? – Ольга присмотрелась к фотографиям. – Нет, точно – три сестры».

Ксению она догнала у машины. Оказалась, Егор уже нашел помощь: дедок на «Ниве» согласился отбуксировать «форд» к кладбищенским воротам. Дальше их подхватил кто-то из родственников. Ольга даже не обратила внимание кто. Всю дорогу до кафе в голове ее вертелась фраза с надгробия: «Вместе при жизни, вместе и в посмертии». И слова Ксении. А что она, Ольга, оставит после себя? Катьку? А потом и она умрет, и их вот также вместе, в одной могиле? И напишут примерно так: «Тут лежит та, что испила жизнь до дна, и та, что ей помогала». Ну уж нет!

Егор уговорил водителя довезти машину до СТО и в кафе не пошел. Ольга же, пока разносили кутью, пили не чокаясь, вспоминали дядино детство, юность и последние дни, думала о том, как мало знает о родственниках. И о том, что, будь она Пайпер, средней сестрой из того самого сериала про ведьм, послала бы к черту своих неугомонных сестричек и зажила бы спокойной отдельной жизнью. Родила бы Егору сына, о котором он так мечтает.

Егор! Вот с кем ей хотелось сейчас быть. А дядю она сохранит в сердце – точно, как Ксения говорила. Эх, хотела бы Ольга так же свободно говорить о своих убеждениях! Но рано еще – свободу нужно добывать понемногу. Для начала можно уйти с поминок раньше, чем положено племяннице.

Короткий разговор с родителями: отец раскраснелся от водки, повеселел от воспоминаний, мать держит его за руку – они справятся, а Ольге нужно к Егору. Кивок Ксении, которая села в другом конце стола: та улыбнулась, кивнула в ответ, будто соглашаясь с выбором Ольги. Виноватая улыбка Катьке, и быстро мимо, а то прицепится хвостом. И вот наконец Ольга села в автобус.

Вечером лежали с Егором в обнимку в кровати. Ольга рассказывала о Ксении и могиле трех сестер.

– Я тут подумала, что я не старшая и не средняя, я – своя собственная.

– И что ты будешь с этим делать?

Ольгу раздражала манера Егора подталкивать ее от общих рассуждений к решению. Он не давал насладиться красотой осознания, переводил силу эмоций в силу действия. Раздражала и восхищала одновременно.

– Ну…

Зазвонил телефон. Катька без предисловий выпалила в трубку:

– Все! Забрала вещи от этого придурка. Можно я поживу у вас месяц, как в прошлый раз?

– В прошлый раз месяц растянулся на полгода. – Ольга чувствовала, как поднимается привычное раздражение. Она крепко сжала руку мужа.

– Ой, ну не начинай, Оль! В этот раз точно только месяц. Ну, пожалуйста! Ну, не к родителям же мне ехать? Опять с отцом будем ругаться целыми днями. Старшие всегда помогают младшим! Оль, ну, чего молчишь?

– Старшая у нас Ксения. Позвони ей, если хочешь. Кать, извини, поздно уже. – Ольга положила трубку, выключила звук и теснее прижалась к Егору.

А утром привычно набрала мамин номер. Но после первого же гудка сбросила. Открыла ноутбук, задумалась на секунду, а потом вбила в поисковик «танцевальная студия танго» и «центр репродукции» – в соседней вкладке.

Анна Киссель

Родилась в горах Кавказа, живет на Уральском плоскогорье, в Екатеринбурге. Журналист, продюсер и редактор СМИ, сейчас работает в кино. Финалист литературных и драматургических конкурсов.

Апельсины не обманывают

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Своего детства Зойка не помнила вообще. Начала она помнить себя с тех дней, как вернулась к матери, помогать той с младенцем. Вот его детство Зойка помнила отчетливо: кормила, качала, меняла, стирала, водила за подвязи по комнате…

Мать родила Зойку в шестнадцать лет от заезжего инженера, очень рассчитывала уехать с ним в город. Но инженер уехал один, не дождавшись Зойкиного рождения. Мать все равно записала дочь на него и уехала сама, оставив ее своей матери, Зойкиной бабушке – тридцатипятилетней развеселой доярке Малашке. В сорок два Малашку схоронили, а Зойку отправили к матери, в соседнюю деревню.

Мать сначала была очень рада – еще один ребенок раздул ее живот так, что трудно было просто встать, что уж говорить о хлопотах с двухлетним и годовалым Зойкиными братьями.

Когда Зойке стукнуло двенадцать и отчим пару раз хватил ее за зад, перепутав (перепутав ли?) со спины с матерью, мать решила отправить Зойку к двоюродной сестре в подмастерья. Говорили, что тетка Марина очень хорошо устроилась в городе.

Тетка Марина была модисткой. Легкой, громкой, яркой. Она любила красивую жизнь и жила красиво. В ее комнате в бараке, но почти, почти в центре города (там за три дома уже и трамвай ходит), таились несметные сокровища, никогда не виданные Зойкой.

Посреди комнаты стоял круглый стол под вязаной скатертью. На столе – хрусталь! – ваза для фруктов, но в ней цветные катушки ниток, чтоб не пустовала в будни.

У двери с одной стороны шкаф цвета свеклы, с зеркалом на средней дверце, на шкафу круглые коробки – для чего вообще такие? С другой стороны двери комод с часами. Над комодом большая фотография – тетя Марина, молодая и испуганная, и тети-Маринин большой, красивый муж с довольной и уверенной ухмылкой. Букетик в руках невесты раскрашен голубым и розовым.

У стола – диван, тоже невиданный: высокая спинка в раме, а по центру сверху, как корона, зеркало. Зеркало старое, в пятнах мутной амальгамы, но всегда блестит, отражая окно.

Комнату разделяла занавеска. И тоже не просто так занавеска – с бахромой и прихватом, «как в тиятрах». А за ними самое ценное – ножная машинка «Зингер» и кровать.

Кровать как у царей. Это Зойка сразу поняла! Не щербатый мамин сундук и не скамья бабушкина, а кровать – с блестящими хромированными спинками, с высокой, до пупа, периной, с пирамидами подушек, и по их острым вершинам нежный воздушный тюль.

Зойка и надеяться не могла на такое счастье, чтоб просто полежать на ней, поэтому и спрашивать не стала. Была б у нее такая кровать, она бы тоже никого не пустила!

Тетя Марина читала письмо и цокала языком. Придирчиво осмотрела Зойку на предмет вшей и прочих неприятностей, но не выгнала. Мать не сообщила, что делать в случае, если б тетка выгнала, и Зойка очень переживала и нервничала от неизвестности. Но тетка разрешила спать на диване и обещала даже устроить в ателье – подметать и мыть пол.

В ателье Зойку приняли не очень, но вскоре перестали задирать и замечать. Ей всегда можно было поручить любое неприятное дело, и она никогда не спорила, споро и скоро все выполняла, а потом сидела, почти невидимая, в уголке.

В канун нового, 1947 года тетя Марина пришла домой, достала из сумочки флакончик с зеленым «Шипром» и бланк справочной службы. Зойка было уже протянула руки к флакону – таких она еще не видала, но тетка одернула:

– Руки прочь! Это мужской одеколон! – и протянула взамен бумажку:

«Милованов Николай Иванович, улица Красноармейская, дом 42, квартира 8».

Это был адрес Зойкиного отца.

– Иди, – сказала тетка. – Праздновать будешь у отца. Некогда мне тут будет. Постучись и скажи: «Папа, здравствуй! Я к тебе на праздники!» Добраться легко – через три дома на второй номер на пятой остановке выйдешь. Три плюс два – пять. Адрес не потеряй!

Зойка очень постаралась и запомнила все цифры – и трамвай, и остановки, и дом с квартирой. Оделась и поехала.

Город готовился к новогодней ночи. Было морозно и торжественно. Зойка тоже готовилась к торжественной встрече с отцом.

Нужная остановка была у желтых каменных домов с огороженными коваными заборами дворами. Вход через арку, рядом кованые же ворота.

Зойка видела такие дома только из окон трамвая, когда тетка брала ее с собой к заказчицам на примерку. А тут – папин дом. Папин – это же почти ее?

До сих пор Зойка робела от радости, когда поднималась на второй, а то и третий этаж и смотрела оттуда в окно, сверху, как, должно быть, птицы или ангелы. А квартира номер 8 как раз была на третьем!

Зойка постучалась. Потом заметила звонок и позвонила, в первый раз сама. Дверь открыла седая баба в фартуке и с перевязанным горлом.

– Тебе кого?

– Милованова Николая Ивановича.

– А сама кто? От кого?

– Милованова Зоя Николаевна.

Баба онемела и закрыла дверь. Зойка растерялась, но стучать снова не решилась. В теткином плане такого варианта событий не было, и Зойка занервничала от неизвестности своей судьбы.

Дверь открыл мужчина, грузный, лысеющий, в очках, в костюме, но в тапках. Открыл и жестом пригласил в квартиру.

В квартире все искрилось! Света было много, он отражался в зеркалах, вазах, бокалах, елочных игрушках и в мишуре. И запах… Совершенно незнакомый, колкий и приятный.

Здесь ждали гостей.

И неужели ее, Зойку, ждали тоже?

Отец провел Зойку на кухню, там она сняла валенки и пальто и держала пальто на коленях, пока отец ушел обратно к елке, а Марфа наливала ей чай.

«Ух, командир! – гордилась отцом Зойка. – Как он ей… “Марфуша, сделайте девочке чаю, я на минуточку…”»

Зойка грела руки о горячий стакан и исподволь оглядывала кухню – сколько тут всего! И это только его? Или тут и соседское?

Окна из голубых стали белыми: морозные узоры почти полностью закрывали черноту за окном, тьма пробивалась только в открытую под потолком форточку.

Отец вернулся и позвал Зойку в комнату.

Там на диване сидел малыш и очень прямая и красивая женщина, в белом, как невеста. Вдоль стола ходил пятилетний мальчик, иногда смотрел на Зойку поверх белоснежной скатерти, а иногда забирался на стул и тянулся за яркими шарами в вазе.

– Коля, не смей трогать апельсины! Дедушка их с таким трудом добыл, чтобы был тебе праздник!

– Зоя, знакомься, это Антонина Михайловна, моя жена, а это Коля и Толя, твои братья.

Антонина Михайловна стала еще прямее и еще красивее.

Некоторое время все молчали. Даже маленький Коля перестал тянуть руки к апельсинам.

– Где ты живешь? – спросил отец.

Зойка рассказала, что живет у тетки, что работает в ателье и скоро определится в вечернюю школу, а пока ждет, как ей изладят документы.

– Николай Иванович, в полвосьмого придут Голобородьки, а они весьма пунктуальны, – не теряя ледяной красоты, раздраженно сказала женщина.

– Да, конечно, конечно! Зоя, уже темнеет, скоро ведь и Новый год. Тебе надо успеть еще добраться до дому.

Зойка послушно вскочила, но немного растерялась – столько дверей, столько света, блеска, мишуры.

Как она вообще могла подумать, что это для нее! Тетка права – простота хуже воровства. Понапридумывает вечно эта Зойка и выглядит потом смешно и глупо в своих штопаных носках из семи разноцветных остатков пряжи.

– Зоя, возьми апельсин. – Отец выбрал самый верхний, самый большой и вложил Зое в руку.

– Ах так! – вскрикнул Коля, залез под стол и начал реветь.

– Ну, ты молодец, Николай Иванович! Добреньким за чужой счет хочешь быть? – вдруг взвизгнула белая красавица.

Зойка сразу вспомнила, где валенки и где вход.

Она стояла посреди двора на пересечении двух тропинок и смотрела на этот дворец. Он не переставал быть прекрасным и даже стал еще волшебнее, а окна папиного дома сверкали ярче всех.

Сильно мерзла рука – в руке апельсин, и варежку колючую не натянешь. Зойка понюхала апельсин – такой же колкий и приятный запах, как у папы дома.

У мамы пахло квашеной капустой и печеной картошкой. Зойка зажмурилась и, вдыхая этот запах счастья, праздника и чуда, укусила ноздреватый твердый апельсиновый бок. Горечь его сочной толстой корки брызнула в рот. Зойка от испуга села в сугроб и стала набивать, тереть снегом рот. Дикая обида душила ее. Она схватила упавший апельсин и швырнула его вглубь двора, в самую черноту. Апельсин беззвучно оставил черную точку в синем снегу. Зойка, рыдая, бежала домой. Другого плана у нее не было.

Тетя Марина сидела за столом, напротив должен был сидеть кто-то, для кого стоял среди капусты, колбасы, хлеба и бокалов флакон «Шипра». Уже час как тетя Марина поняла, что опять одна и новогоднего чуда не будет, но не было сил встать.

Наконец она поднялась, взяла флакон «Шипра» и спрятала его в ящик комода. Из другого ящика достала свой парадный свадебный портрет и повесила его обратно, над часами.

– Так и помру твоей единственной. Ты этому радуешься? – спросила она мужа устало.

Подошла к окну, раздвинула занавесу, открыла форточку и закурила. Что-то показалось ей странным: некоторое время она вглядывалась в ночь, потом выбежала, даже не накинув пальто, навстречу ревущей Зойке.

– Зоя, господи! Зоя! Что случилось? Что? – Тетя Марина осматривала и трогала Зойку до самых валенок и плакала сама.

Дома она сняла с ревущей Зойки платки, валенки и пальто, усадила на диван, налила воды. Зойка еще не могла говорить и икала, стучала зубами о стакан.

– Он хотел… он… он хотел меня… меня отравить!

– Кто? Отец? Твой отец? Да ты что! Как? Чем?

– Он… он… дал… дал мне… ап… ап… апельсин!

Отравить! Хотел отравить!

– Апельсином? – Тетка засмеялась. – Зойка! Какая же ты деревня! Учись! Заклинаю – учись! Темнота ты! Ну, смотри!

Тетка достала из комода завернутый в бумагу шар. Развернула – апельсин. Зойка вжалась в диван. Тетка начала чистить апельсин, он брызгал во все стороны пахучим маслом. Тетка отломила дольку и положила первый кусочек себе в рот. А второй – в рот зажмурившейся Зойке. Зойка жевала, смеялась и плакала. Все-таки апельсины не обманывают и пахнут счастьем.

Тетя Марина потушила свет, зажгла свечу и показала Зойке невиданный салют: корки апельсина были сочные и щедрые, мелкие брызги сгорали в пламени свечи.

Зойка засыпала, счастливо улыбаясь: тетя Марина положила ее на своей кровати, а пуховая перина и тяжелое одеяло обнимали ее тепло и нежно, как любящие родители.

11–12.11.2021

Виктория Аносова

Родилась в 1992 году в маленьком городе, недалеко от Ясной Поляны. Считаю, что именно факт рождения вблизи литературных мест повлиял на выбор профессии в будущем. Прозаик, редактор, поэт. Окончила факультет журналистики РГСУ. Публиковалась в «Литературной газете», один из рассказов вошел в шортлист литературного open-call издательства «МИФ». Первый роман «Есть ли жизнь после двадцати» доступен на платформе «ЛитРес».

День ждуна

Я всю жизнь кого-то жду. В детстве, например, ждала дедушку из Москвы. Навещал он нас несколько раз в год. Приезжал рано утром, всегда внезапно, на темно-синих «жигулях», останавливался сзади дома и громко-громко сигналил. Мы вскакивали с кроватей, прилипали к окнам. Мама с бабушкой вскрикивали: «Москвичи приехали!» И начиналась радостная суета.

За несколько минут, пока гости поднимались на пятый этаж, бабушка успевала бросить в воду свеклу и морковку для винегрета, нарезать колбасу, начать чистить картошку. Мама поправляла прическу и прихорашивалась. Я ничего не успевала, а просто носилась из комнаты в комнату в маечке, натягивая по пути красные парадные колготки, и визжала, не в силах сдержать эмоции и восторг. Мама ловила меня, быстро стягивала «позорную», по ее словам, майку, кидала мне в руки платье, орала: «Не ори» – и пыталась причесать.

На этой ноте дверь распахивалась, и начиналось веселье. Взрослые плакали, крепко обнимались. Меня подхватывали на руки, кидали в воздух, целовали, при этом больно кололи щетиной. Платье оказывалось на голове, красные колготки сползали. Абсолютное счастье.

То, что приехал дядя Сережа (так все, а заодно и я называли моего двоюродного деда), знал весь подъезд. Двери не запирались сутками: соседки таскали из своих квартир еду и стулья, которых вечно не хватало. Мужчины – приготовленный именно для этих случаев самогон. Он обязательно поджигался прямо на столе, под общие восторги и гордые глаза соседей: «Гляди, как горит!» Бабушка хмыкала, видя слабенькое пламя, и выходила на «сцену» в обнимку со своей пятнадцатилитровой бутылью.

«А ну-ка, отошли отсюда», – командовала она, и все мужчины резво пятились назад, а бабушка плескала свой самогон на стол. Пламя разгоралось мгновенно и было огромным и неуправляемым. Бабуля ловила на себе косые взгляды гостей, а дядя Сережа всегда восторженно заявлял: «Мне Шуркину налейте».

Это был из раза в раз повторяющийся ритуал, без которого никто за стол не садился. Щеки бабушки вспыхивали от удовольствия, как самогон от огня, и она на правах хозяйки разливала всем «напиток богов». Так называл его дед. Остальные неловко вертели в руках свое мгновенно ставшее ненужным пойло. Но дядя Сережа умел снять повисшую в воздухе неловкость.

– А теперь Михиной плесните.

Восторженный Миха с четвертого этажа подрывался, хватал первый попавшийся стакан и щедро сбавлял его самогоном. Дегустация заканчивалась, когда напитки всех гостей были оценены по достоинству. Соседи сияли. Те, которым удавалось еще держаться на ногах. Дед в это время как ни в чем не бывало курил свою «Приму» прямо в зале. То, что в комнате находился маленький ребенок, я, в то время вообще никого не смущало.

Меня сажали на колени, расспрашивали про женихов, в моих руках то и дело оказывалась невиданная ранее еда. Хорошо помню целый ананас, который в спешке всунул дядя Сережа в руки мне целиком. Мама хотела отнести его в холодильник, но он запретил:

– Не трогайте. Это Викулькин. Пусть делает с ним что хочет.

Я еле держала тяжелый фрукт, и единственное, что хотелось в тот момент, – избавиться от него. Страдания продолжались до тех пор, пока одна сердобольная соседка не забрала из моих рук экзотику. Ананас в тот день я так и не попробовала: он магическим образом исчез. О нем вспомнили на третьи сутки, посмеялись, а дед сказал: «Ну и на здоровье. Я внучке три таких ананаса куплю». И ведь купил. Благодаря дедушке мне теперь легко отпускать мужчин, которые не держат слово. Если дед мог – почему не могут остальные?

«Киндеры» в наш дом привозились коробками, фрукты – корзинами. Наверное, с тех пор мне неизвестно слово «мера». Я не понимала только одного: почему дядя Сережа всегда пер с собой эти ненавистные бананы? Ящиками. Я терпеть их не могла, а сказать об этом почему-то стеснялась. Тайна открылась спустя несколько лет. Мама, обожавшая эти желтые фрукты, на вопрос дяди Сережи: «Что привезти ребенку?» – всегда отвечала: «Бананы». Ведь в нашем маленьком городке их было просто не достать.

Вечерами, когда взрослые уютно разбредались по квартире, я лежала в окружении шоколада, пластмассовых бегемотов и крокодилов и испытывала настоящее блаженство. Ближе к ночи, под чьи-то воспоминания, начинали слипаться глаза. Просыпалась я всегда в своей кровати, от хохота, звона посуды и запаха пирогов. Взрослые в приезды дедушки забывали про сон вообще.

Дядя Сережа обычно приезжал на два-три дня. Потом мы провожали его до поворота дороги в далекую-далекую, неведомую мне Москву. Один раз он сказал:

– Возьму Вику с собой. Надо ребенку столицу показать.

– Только через мой труп она сядет в твою машину, – заявила бабушка.

Дядя Сережа гонял так, что у ба, однажды доехавшей с ним от Москвы до нашего маленького городка под Тулой, поседели волосы на висках. Всю свою жизнь дядя Сережа провозил начальника московской милиции. Работа закончилась, а вот волшебная корочка, связи на всех постах и привычка лихачить остались.

Столицу в тот раз я не увидела. В машину к дяде Сереже не села даже после того, как бабушка стала трупом.

Благодаря деду я с детства знала: все хорошее заканчивается. Но мысль о том, что стоит немного подождать – и веселье снова повторится, утешала меня. Перед отъездом дедушка всегда шептал мне на ушко волшебные слова, которые помогали не скучать слишком сильно. От него пахло смесью из табачного дыма, мужского одеколона и пива «Жигулевское» – лучший аромат в мире. Мы долго махали вслед машине. Как только она скрывалась за поворотом, я снова начинала ждать.

Честно, приезжай он без сладостей и подарков, я любила бы его не меньше. Мне всегда были важны от человека не материальные вещи, а атмосфера, которую он приносит с собой. Теперь от каждого мужчины я подсознательно жду этого чувства уюта и праздника.

Однажды я вернулась из школы чем-то жутко недовольная. То ли моя лучшая подруга начала дружить с другой девочкой. То ли я написала на доске слово «будущее» с буквой «ю», и учительница спросила: «Ты что такую глупую ошибку делаешь, влюбилась, что ли?»

В общем, хотелось вредничать. По дороге я придумала, что откажусь от вкусного бабушкиного супа. Продумала речь, ступила на порог, готовая сказать все что хотела, но планы были нарушены. Дома, вместо бабушки, дверь открыла мама. Супа мне никто не предложил. Я обиделась, попыталась как-то обратить на себя внимание. Мама стояла перед зеркалом и пыталась расчесать волосы, с которых, видимо, совсем недавно, стянула бигуди. У меня создалось ощущение, что она хочет выдрать их расческой подчистую. Я не раздевалась.

– Сами ешьте свой дурацкий суп! – ни с того ни с сего сорвалось с моих губ.

Мама обернулась.

– Дядя Сережа к нам больше никогда не приедет.

Эти слова она сказала чересчур спокойным голосом. Слишком спокойным для такой ситуации.

Меня мгновенно парализовало слово «никогда». Я была еще мала, смутно понимала его смысл. Но оно каменной глыбой свалилось на плечи, мгновенно заставив съежиться и ссутулиться. В голове застучало: «Поссорились с бабушкой». Но при чем тогда здесь это дурацкое «никогда»? Можно ведь помириться. Меня прорвало.

– Я их помирю. Это же просто. Я научу. Нужно просто крепко схватиться мизинцами и сказать:

А ругаться ни при чем,

буду драться кирпичом.

А кирпич ломается, дружба начинается.

Кря-кря-кря, мы с тобой…

– Он умер.

– …друзья, – четко закончила я.

Меня оглушило.

До этого момента в моей семье никто не умирал. Наша квартира вдруг сузилась до размеров коробки, стало тесно. Я закрыла глаза. Стены безжалостно продолжали давить. Потолок резко опустился до уровня моего роста. Нужно было спасать себя.

– Хочу гулять, – выкрикнула я и бросилась вниз по лестнице.

Сейчас, когда происходит что-то непонятное или страшное, мне обязательно нужно выбежать на улицу. Видимо, отложилось с детства.

Я бродила среди гнилых листьев и ждала, когда вернется из школы моя старшая подруга. Нет, не подруга, так, знакомая. Она не знала дядю Сережу, но мне сейчас и нужен был такой человек, который не знал. Не знал ту любовь, которая помещалась в моем маленьком сердце, не знал ту боль, которую я испытывала, просто не знал меня.

Не помню, сколько прошло времени. Я вдыхала запах осени, который в дальнейшем буду ненавидеть всю жизнь. Знакомая подбежала с радостной улыбкой, но, увидев, что у меня все лицо в слезах, остановилась. Я кое-как рассказала, что произошло. Уже не вспомню тех слов, что она говорила. Вряд ли они успокоили. Я впервые боялась идти домой. Сидела в подъезде, на ступеньках пятого этажа, и горько плакала. Очнулась уже в своей постели.

На похороны мы не поехали. Оказалось, что родственники дяди Сережи предупредили нас очень поздно. В тот момент, когда мама произнесла те убийственные два слова, его уже похоронили. Из-за того, что я не видела дядю Сережу лежащим в гробу, во мне поселилась уверенность, что он не умер. Просто нам так сказали. Поэтому, переехав в Москву, я несколько лет вглядывалась в лица прохожих, особенно пожилых людей. Верила, что узнаю, я не могла не узнать.

Прошло около двадцати лет. С того страшного дня, когда я узнала значение слова «никогда», я постоянно чего-то жду. Каждый раз будто специально связываю свою жизнь с мужчинами, которые не могут находиться рядом, чтобы испытать это чувство ожидания. Жду лета зимой, а зимы летом. Жду работу в отпуске, а отпуск на работе. Жду, что придет кто-то и скажет: «Не трогайте. Это Викулькин».

Но в одном я твердо уверена. Если на небе есть рай, то в нем каждое утро сигналит старенький автомобиль, мы с мамой и бабушкой прилипаем к окну, и взрослые кричат: «Москвичи приехали!» И начинается радостная, небесная суета.

Поехали купаться?

Настя домывала бесконечную посуду и мечтала о том, что Денис напишет ей «Поехали купаться». Тогда она возьмет махровое пляжное полотенце, наденет ярко-оранжевый купальник и с удовольствием отправится в это странное путешествие.

Под ногами крутился кот – он неважно себя чувствовал. Сбил, мохнатый.

– Ну что тебе неймется? – Девушка ласково почесала зеленоглазого недотепу за ушком и вновь попыталась улететь в свои фантазии.

Он заедет за ней на машине. Она прыгнет на переднее сиденье и чмокнет его в уголок губ. Он попытается поцеловать ее по-настоящему, но она ловко увернется и помашет перед его носом рукой с кольцом на пальце. Привет!

Сбросив желтые сандалии, она небрежно закинет ногу на «торпедо», хотя он уже несколько раз просил ее так не делать. Подперев голову рукой, наконец посмотрит на него. Настя обожает наблюдать за ним за рулем: только в машине он становится таким властным и сосредоточенным. Еще в постели, конечно, но это не их случай.

Напевая «Le temps de l’amour», они выскочат на бездушное шоссе и поплетутся за унылыми грузовиками. Он, воспользовавшись внезапной паузой, вновь попытается ее поцеловать. Увернуться в машине не так-то просто, но она справится.

– Ну Динь, перестань, мы же договорились.

Кивнет, посмотрит на нее так, как может только он, и начнет что-то рассказывать: об очередной поездке за границу, своем коте, о девушках, которые задалбливают его огоньками в социальных сетях. Половину монолога Дениса она пропустит мимо ушей: вот бы поцеловать эти сочные, произносящие какие-то неважные слова губы, вот бы снять с него рубашку и коснуться волос на его груди, вот бы взять в рот его длинные реснички и…

– Ты не слушаешь, – обиженно скажет он, перехватит ее взгляд и все поймет.

Улыбнется. Нежно поцелует в запястье. Она вздрогнет, уберет руку, плавно и незаметно для него коснется своими губами следа его губ. Он увидит, но сделает вид, что слепой.

За этими действиями они не заметят, как приедут на темную реку. Туда, где нет ни одного отдыхающего. Он расстелет полотенце, достанет уже слегка помятые персики и черешню, воду в пластиковой бутылке, крем от загара. Она непринужденно избавится от платья и попросит нанести крем на спину и плечи. Она делает это специально. Он об этом догадывается. Его руки с официального разрешения будут бродить по ее изгибам, останавливаясь то там, то здесь. Тело еще не успеет достаточно нагреться, а его прикосновения будут прохладны, поэтому она резко покроется мурашками. Или не поэтому.

– Ну все, достаточно. – Она резко вырвется из его почти объятий и ляжет.

Денис аккуратно опустится рядом, едва задевая рукой ее живот. Она подставит лицо прямым солнечным лучам и счастливо выдохнет:

– Мечтала об этом моменте долгие годы.

Зазвонит телефон. Она еле разлепит слезящиеся от солнца глаза и, мельком взглянув на экран, замурлычет в трубку.

– Да, дорогой. Да, на пляже. Нет, без Маши, сегодня одна. Да, милый. Да, любимый. И я тебя.

Все это время он будет гладить ее живот, а она – злиться. Она любит своего мужа, поэтому они с Денисом сегодня на пляже, а не в постели. Вновь зазвонит телефон. Теперь его.

– Да. Нет. Завтра заберу. Не могу. Вечером. И я тебя целую.

В это время она будет вальяжно перебирать волосы на его груди. Он не любит свою… свою очередную, поэтому они сегодня на пляже.

Когда Денис отложит телефон, она с наигранной веселостью предложит:

– Ну что, купаться? Догоняй, – и побежит к реке.

Он догонит, повалит ее на колючую траву и начнет целовать. Чуть грубее и настойчивее, чем предполагает ситуация. Чуть мягче и нежнее, чем он привык. Черная река слегка охладит их пыл. Он предложит искупаться голыми, но она лишь закатит глаза. Они выйдут на берег обессиленные и счастливые. Пока капли воды устроят гонки на их разгоряченных телах, они повалятся на полотенце и начнут жадно кусать один персик на двоих. Слюнявая эстафета.

– Жаль, что я не твой муж, – с набитым ртом вдруг скажет он.

Она попытается перевести эту фразу в шутку.

– Муж у меня уже есть. Давай ты будешь мой муз.

Он опять внимательно посмотрит на нее, кивнет, а потом оттянет лямку купальника и проведет пальцем по белой полосе – она всегда быстро загорает. На речку они уедут хорошими друзьями. А обратно вернутся лучшими любовниками.

* * *

Тарелка выскользнула из рук, ударилась о край раковины, не разбилась, но треснула. Настя уже минуту наблюдала, как кот блюет прямо на ковер.

Неожиданно рано вернулся муж. С розовыми гвоздиками для Насти и лекарством для кота.

– Привет, дорогая. Вижу, коту не лучше.

Настя рассеянно оглядела испорченный пушистым недотепой ковер.

– Привет, дорогой. Хорошо, что ты купил ему таблетки.

Они вместе убрали за животным. Пообедали. Рассказали друг другу, как провели время друг без друга. У нее – быт, у него – бизнес. Муж нежно поцеловал ее.

– Обожаю тебя, дорогой.

– Люблю тебя, дорогая.

Идеальная семья. Для съемок рекламы майонеза.

Тренькнул ее телефон. Настя схватила кухонное полотенце и суетливо вытерла руки. Сообщение от Дениса: «Поехали купаться». Девушка оглядела свой дом. Потерла запястье. Погладила внезапно ставшего активным кота. Взвесила все «за» и «против».

Сообщение отправлено.

Сообщение доставлено.

Сообщение прочитано.

Ирина Юргеляйт

Родилась в Москве в 1971 году. Экономист-международник, окончила МГИМО. Между карьерой в Bank of America и семьей выбрала семью. Счастливая жена и мама четверых детей. Начала писать семейные истории в 2019 году. Обучалась на пяти программах литературных курсов BAND. Участвовала в питчинге «Как написать роман». Автор более тридцати рассказов и очерков, которые пока не опубликованы. Живет в Берлине.

Дед Вася

Я помню его широкое добродушное лицо с голубыми глазами, хитро подмигивающими мне из-под густых бровей, неторопливые движения, большие натруженные руки с мясистыми пальцами, которыми он любовно перебирал струны старинной мандолины. Все говорили, что мой младший брат очень похож на деда, его даже прозвали дед Вася номер два. Но брат у меня симпатичный, а дед с лысиной-аэродромом, прямо хоть самолеты запускай. Что общего?

В памяти всплывают картинки, как кадры диафильма.

Мне лет шесть. Родители везут меня к бабе Мане и деду Васе. Типичная панельная девятиэтажка в Гольяново, мы выходим из лифта и поворачиваем налево. Отец нажимает на кнопку звонка. Звук такой резкий, что кажется, на всех этажах соседи пооткрывают двери. Бабушка с дедушкой радостно встречают меня. Посылка доставлена – примите и распишитесь! Пока баба Маня готовит на кухне обед, мы с дедом смотрим военные фильмы. После обеда я лезу под диван: там, среди пыли и паутины, по соседству с одинокой тапкой, грустным носком, смятым носовым платком или еще какой-нибудь очень нужной вещью лежит серая картонная коробка с сокровищем: в ней хранятся маленькие оловянные солдатики и крохотная пушечка, скорее всего, оставшиеся от моего отца и его младшего брата. За отсутствием кукол, которых у бабушки с дедушкой все равно нет, я с удовольствием играю в этих солдатиков.

Щелчок, и слайд поменялся.

Баба Маня ругается на деда. Я не понимаю почему. В ответ дед молчит, опустив голову, как провинившийся школьник. Выпустив пар, баба Маня уходит на кухню, а дед, прикрыв за ней дверь, снимает с гвоздя мандолину. У кого-то над кроватью красуется ковер, у кого-то картина. А у деда висит мандолина цвета спелого абрикоса. Дед присаживается на край кровати, пальцами левой руки прижимает послушные струны и подмигивает мне:

– Ну что, споем нашу, пока бабка на кухне?

И мы затягиваем:

– Три танкиста, три веселых друга – экипаж машины боевой!

Провинившийся школьник убегает, радостно размахивая портфелем.

Дед любил эту песню и вообще все про танкистов: сам в молодости прошел войну минометчиком в танковой бригаде. Я прошу рассказать про войну, но дед отнекивается:

– Страшно было… Особенно когда самолеты летели и бомбы сбрасывали.

Но в целом дед был веселый. Даже про свое ранение рассказывал весело. Эту единственную историю он повторял много раз:

– Ну, мина рядом разорвалась. Полоснула по животу. – И дед чиркал большим пальцем вдоль живота. – Кишки вывалились. Я их подхватил – и бегом в медсанбат, – смеясь, добавлял он.

И я представляла себе, как дед весело бежит по голой земле, высоко подбрасывая колени, с красными кишками в руках.

Щелк, щелк, щелк… Калейдоскоп памяти кружится воспоминаниями, складывая новые картинки.

Лет в десять меня перестали возить в Гольяново. Я прошусь к деду, но мне говорят, что там нечего делать, он пьет. Я звоню ему, он очень скучает.

Мне тринадцать. Я поругалась с родителями и нервно кручу диск телефона, набирая номер деда. После долгих гудков слышится его тихое «але».

– Забери меня отсюда! – рыдаю в трубку.

– Выезжаю! – быстро отзывается дед.

И он почти приехал. Бабушка Таня, проживавшая с нами, случайно встретила его у нашего метро и отправила обратно:

– Дед нарисовался. Хорошо, что я его увидела, а то бы явился в таком виде!

– Ба, это я его попросила приехать!

Бабуля меня успокоила, она всегда умела это делать.

Вскоре дед умер. Допился, как все говорили. На «Красную Москву» перешел. На похороны меня не взяли. И про деда больше не вспоминали, чтобы не расстраивать бабу Маню, не напоминать ей, как он в пьяном угаре носился за ней с ножом по всему подъезду.

Я поступила в институт, а баба Маня снова собралась под венец.

Родители посмеивались:

– Бабка на старости лет влюбилась!

В Павла Андреевича, друга юности, свою первую любовь. Говорили, Павел ей тогда изменил, и бабушка не простила. А дед Вася сделал ей предложение, еще к отцу ее ездил – просить руки дочери. Вот и вышла замуж.

Во втором браке баба Маня сильно изменилась: расцвела, как осенняя хризантема, улыбка уверенно поселилась на ее лице. Бабушка светилась нежностью и счастьем, окружая Пал Андреича такой заботой, о которой не мечтали не только дед Вася, но и сыновья и внуки. Она даже начала печь пироги! Я и не догадывалась, что она это умеет. Спрашивать про деда Васю стало совсем неудобно. Да и моя жизнь не стояла на месте.

Неизвестное кладбище. Безымянная могила, на которой никто даже не удосужился поставить крест. За годами летели десятилетия забвения.

* * *

– Ларион, шо делать-то? Васька в какой-то касамол собрался, – запричитала маленькая женщина в платке.

– Дусь, успокойся! – Мужчина прислонил ее голову к груди и поцеловал в прикрытую макушку. – Пускай. Он молодой, ему жить в этой стране.

Родители Васи были староверами. Крепкое хозяйство. Дом из массивного сруба такой же основательный, как и другие дома в деревне. Сам Ларион, благополучно вернувшись с Первой мировой войны, столярничал. Его изделия пользовались спросом не только среди местных, но и в соседнем Кирове.

– Я его всему обучил. Дальше он сам. Ладный парень у нас вырос! – Ларион нежно посмотрел на жену и добавил с тревогой: – Нам самим нужно решиться. Лихие времена. Может, в Москву податься?

– Зинка малая ишо.

– Сдюжим.

Детство Василия закончилось вместе с неполной средней школой, в четырнадцать лет. Вырос он толковым и работящим. Балагур, душа компании. И в работе, и в веселье первый. Светлые волосы и васильковые глаза от отца, выразительность взгляда от матери. На трофейной мандолине, привезенной отцом с войны, играл так, что все деревенские девчонки замирали. Любую мелодия с ходу подбирал. И столяр из него получился отличный. Про него говорили: «Глаз-алмаз». Без замеров, на глаз мог легко выпилить прямой угол – не придерешься!

За Василия можно не беспокоиться, он на правильном пути. Заколотив досками окна и дверь осиротевшего дома под Калугой, вся семья переехала в Подмосковье, на станцию Лось.

В Москве отец устроился на авиационный завод, а сын оформился столяром в Метрострой.

Молодая Советская страна прокладывала свое первое метро. Василий гордился, что участвует в этой великой стройке, еще не зная, что в будущем ему предстоит потрудиться и на другом значимом объекте – Кремлевском дворце съездов. Но это будет в далеком будущем, пока же каждое утро Василий опускался под землю, а вечером спешил на занятия рабфака.

В двадцать лет Василия призвали в Красную армию. Из модника-красавчика, щеголявшего в новеньком костюме и с аккуратной стрижечкой, он переродился в бритоголового зеленого солдатика, которого долгий поезд увозил на восток, в край, где цветет багульник.

Известие о начале войны с Германией долетело и до Забайкалья, где среди таежных лесов, бескрайних лугов, каменистых склонов проходила армейская служба. Два года провел Василий в этом суровом крае, маршируя на плацу или осваивая военную технику в лютый мороз, под проливными дождями и палящим солнцем. Думал ли он еще в начале лета 1941 года, что вместо приближающегося дембеля отправится на войну?

«Прошу принять меня в члены нашей великой Коммунистической партии большевиков, чтобы бить остервенелого врага коммунистом! Буду бить врага, не жалея своих сил, крови, а если понадобится, то и жизни!» – писал Василий в заявлении.

Изнывающих жаждой первого боя красноармейцев перебросили из Забайкалья на Западный фронт только в апреле 1942 года. И в самое пекло Ржевско-Вяземской операции. Затем остатки батальона перегруппировали и перекинули на Курскую дугу.

Сентябрь выдался сухим и теплым. Даже жарким от боев, как и все горячее лето 1943 года. Дни сбивались со счета. Сегодня живой – и слава богу! Перепаханная взрывами земля, сгоревшие деревни, выступающие призраками останки русских печей в вечернем тумане. Только ночной холод уверенно намекал о неизбежном наступлении осени.

Младший командир минометного батальона Василий Новиков как раз заряжал свое орудие, когда послышался противный свист, и что-то разорвалось совсем рядом, ударив в живот и отбросив его на пару метров. Кроваво-черная дыра на грязно-зеленой гимнастерке и что-то синее и блестящее, выпадающее из живота в принимающие руки.

Боли не было. Только удивление. Василий сам не помнил, как добежал до санчасти, держа в руках перемешанные с грязью и кровью внутренности, и рухнул, потеряв сознание.

Василий метался в бреду, то приходя в себя, то вновь уплывая в пылающий медикаментозный сон. Сознание возвращалось медленно, чередуя калейдоскоп картинок: свет, темнота, белый потолок больницы, грязный потолок поезда, ярчайшее солнце. Такого он еще никогда не видел. Оно неистово светило в окно военного госпиталя, проникая в щель между занавесками. Под этим солнцем бывший минометчик учился заново ходить и жить.

Через полгода из Туркмении в Москву вернулся двадцатипятилетний инвалид.

* * *

Он увидел ее на своей улице. Черный снег еще лежал на обочине. Навстречу ему шло голубоглазое солнышко. Не такое обжигающее, как в Туркмении, а мягкое, теплое, родное. Уже без шапки. Русые волосы собраны в косу. Василий остановился и посмотрел ему вслед. Оно проплыло мимо, но через пару шагов остановилось в нерешительности, и обернулось. И, смутившись от его взгляда, поспешило дальше.

– Можно с вами познакомиться? – Василий догнал солнышко. Он чувствовал, как пересох рот, а слова стали застревать в горле. – Меня Василий зовут.

– Маша, – еле слышно ответило солнышко, взглянув на него, но тут же опустив глаза.

Они подали заявление и быстро расписались. Какое имеет значение, что ты инвалид, а она разнорабочая на овощебазе. Они были молоды!

– Машенька, победа! Ура!

– Ура! Победа! – радостно кричала она, прижимаясь к его плечу и придерживая рукой сильно выступающий живот.

– А давай, если родится дочка, назовем ее Победа?

– А если мальчик, то Слава?!

В июле 1945 года родился Славик, Вячеслав. Беленькое, голубоглазое солнышко.

Эти было тихое уютное счастье, которому даже тяжелый быт не ставил препятствий.

– Вась, а давай сходим в кино? Новый фильм вышел с Диной Дурбин. Я афишу видела.

– Давай, Машенька. А Славика с моими или с твоими оставим?

– Давай в этот раз с моими! Твои нам и так постоянно помогают. Пусть мама Дуся отдохнет.

Маша надела теплую вязаную шапочку на засыпающего малыша, закутала его в одеяло и перевязала ленточкой.

Она стояла в дверях, держа кулек с сыном на руках:

– Подъезжай сразу к кино в Хамовниках. А я у мамы посижу. Подойду к началу сеанса.

Этот день, 29 октября 1945 года, Василий запомнит на всю жизнь. Он стоял у кинотеатра и ждал. Он был совершенно спокоен. Прохаживался по коричневым, давно облетевшим листьям, смотрел на голые деревья, дома с облупившейся краской, пасмурное хмурое небо, но внутри у него светило огромное теплое солнце.

Все хорошо, только жена задерживается. Может, Славик расплакался и ей пришлось покормить его перед уходом?

Фильм закончился. Двери открылись. Люди стали выходить из зала.

Василий пошел той дорогой, которой должна была прийти Маша. Еще издалека он увидел толпу людей. У трамвайных путей. Рядом с домом тещи. Он прибавил шаг. Потом побежал.

Женщины перешептывались:

– Молодая… Жалко-то как… Ребеночек маленький совсем… Что же будет-то?

Василий растолкал их локтями.

– Что случилось? Что произошло?

– Горе-то какое… Женщина с ребеночком под трамвай попали… Ох, горе… Увезли их… Только что.

Задыхаясь, Василий метнулся к дому. Рванул дверь подъезда. Побежал вверх по ступенькам. Он жал что есть мочи на звонок. Колотил кулаками в дверь.

Дверь открыла запыхавшаяся теща:

– Вася, что случилось? – Она заглянула ему за спину. – А где Маша со Славиком?

– Мама, они не у вас?

– Нет. Что случилось, Вася? – повторила она, закутываясь в шерстяной платок.

Василий сел на пол, обхватил голову руками и тихо, захлебываясь накатившими слезами, заскулил.

Мария умерла. Славик в тяжелом состоянии попал в больницу. Маленькое измученное солнышко вернулось к маме в январе 1946 года.

* * *

«Мария… Маша… как она похожа! Лицо-солнышко, голубые глаза, русые волосы…» Василий смотрел на новенькую восемнадцатилетнюю работницу цеха.

– Простите, Мария, а что вы делаете на выходных?

– К родителям поеду, – резко ответила девушка.

– А можно я поеду с вами?

– Зачем? – Она с искренним недоумением посмотрела на начальника.

* * *

– Марусь, а чем тебе Василий не жених? – Отец вопросительно посмотрел на дочь. – Фронтовик, к тому же непьющий, начальник цеха… Пашка твой уже женился. Тю-тю… Я вот тоже старше твоей матери на восемь лет, и ничего! Возраст, Маруся, не главное. Человек был бы хороший. А Василий мужик дельный, за ним не пропадешь!

* * *

В марте сыграли свадьбу, а в январе 1947 года родился Славик, Вячеслав, мой будущий отец. Беленькое голубоглазое солнышко.

«Они вернулись», – обнимая жену, засыпал Василий.

* * *

Я нашла твою могилу. На ней действительно не было креста и надписи с твоим именем. Но твоя сестра, а потом ее дочь ухаживали за ней. Ты лежишь рядом со своей мамой, сестрой и внуком Алешей, таким же маленьким солнышком, как Славик. Твое имя, отмытое и высеченное в камне, вернулось из небытия. Бабушка Маня прожила очень долгую жизнь. За то короткое время, что им было отведено, Павел Андреевич изменил ее жизнь, вернул любовь, и она стала просто сумасшедшей прабабушкой, какой не была для внуков. Она ушла почти в девяносто. Ее уход снял последнее табу на память о тебе.

Марина Почуфарова

Родилась в г. Новосибирске, по образованию инженер-строитель. Сейчас райтер и редактор литературного агентства. С 2020 года пишет рассказы и детские повести, учится на писательско-редакторских курсах BAND, CWS, академии «Эксмо». Несколько рассказов опубликованы в сборниках издательств «Аквилегия-М» и «ВВерх!».

Подсолнухи

В шкафу болтались голые вешалки. Большой желтый чемодан исчез. Возникшая в комнате пустота свернулась в холодный шар и комом встала в горле, ныла, давила, не давала дышать. Леся предупреждала и сдержала слово. А я думал, куда она денется. Она же меня любит.

Леся незаметно стала частью моей жизни. Сколько мы вместе? Три года, а кажется, что всю жизнь. Я обернулся, и мне показалось, что Леся сидит, как обычно, с книжкой в кресле. Моя старая клетчатая рубаха, волосы небрежно собраны в пучок, на ногах толстые вязаные носки со снежинками. Такая домашняя и уютная. Она не могла уйти, я же так сильно ее люблю.

На кухонном столе в стеклянной бутылке из-под молока торчали три подсолнуха. Три желтые головки на толстых стеблях обрамляла увядшая зелень. Рядом лежали два бумажных прямоугольника. Я дрожащими руками развернул один – сложенный пополам тетрадный листок, – прочел знакомый почерк: «Хватит себя жалеть! Поверь, у всех бывают черные полосы, рушится бизнес, увольняют с работы. Прошло уже полгода, а ты ничего не собираешься менять. Пойми, я не хочу смотреть, как ты превращаешься в неудачника. Прости».

Я стукнул по столу. Удар обжег руку. На секунду заглушил ноющую пустоту внутри. Досадливо смахнул бутылку с подсолнухами на пол. Она со звоном рассыпалась по плиточному полу, оставив желтые головки лежать в луже. Потом схватил телефон и набрал номер. Длинные гудки сменились короткими. Посмотрел второй листок: «Выставка современного искусства». Это она намекает на мою нереализованную страсть к фотографии? Сердце застучало чаще, отдавая в ушах: «Неудачник, неудачник». Смятый билет полетел к подсолнухам. Раздался грохот опрокинутого стула. Мне нужно на воздух.

«Говорят, всегда так, если наступила черная полоса, готовься: она катком размажет по асфальту. Уволили с работы, ушла девушка. Я что, специально работу бросил? Ищу, стараюсь», – бормотал я под чавканье шагов по мокрому асфальту. Крапал дождь. Холодные капли, словно слезы, катились по щекам. Везде мерещилось ее лицо: в черных лужах, в витринах. Она то смеялась, то смотрела с укоризной, но янтарные глаза все равно улыбались.

Мимо прошла девушка в длинном светлом плаще. Она ступала мягко, словно невесомая. Походка, тонкие щиколотки и плащ – все как у Леси. Я кинулся вслед за девушкой. Догнал, убедился, что это не Леся. Неловко извинился и поплелся дальше.

Решил пойти в бар: погреюсь, напьюсь. Классика жанра. Что делать брошенному мужчине в пятницу вечером?

На глаза попалась реклама: «Выставка современного искусства». Та самая, здесь за углом. «Схожу, – решил я. – Бар никуда не денется».

Может быть, Леся что-то хотела этим сказать? Или на выставке спрятан знак? Жаль, билет дома остался, но в конце концов, я его и купить могу.

Я протянул мокрую куртку гардеробщице. Она равнодушно стряхнула воду, поморщилась и повесила рядом с чужими зонтами. Меня ждала череда залов, увешанных фотографиями и картинами, и надежда разгадать послание, которое мне оставила Леся.

В первом зале людей не было. На неоштукатуренных кирпичных стенах висели странные картины. Подписи к ним гласили, что это морские пейзажи. Художник – маринист-авангардист представил водную стихию в виде пересекающихся ромбов.

В следующем зале черно-белые фотопортреты одной и той же немолодой женщины оттеняли белые неровные стены. Пахло свежей побелкой, и, действительно, в углу стояло ведро с известью. Леся намекала, что я должен побольше ее фотографировать? Но художественной ценности в этих работах не наблюдалось. Слишком постановочные кадры, слишком напряженно-неестественные позы.

Очередной зал я прошел с недоумением. Картофельные и свекольные очистки вдохновили кого-то на десяток натюрмортов и скульптур. Мне даже показалось, что здесь витают ароматы борща.

В четвертом зале было оживленно: все посетители собрались здесь. Я замер. Со всех стен на меня смотрели подсолнухи. От обилия оттенков желтого помещение казалось залитым солнцем. Чудак-художник старался переплюнуть Ван Гога. Я медленно переходил от картины к картине, на втором круге начал видеть в подсолнухах лица, замечать разное настроение. Что-то в них все же было. Живое и настоящее. Ком покинул горло, и стало легче дышать. Но послание разгадать не удавалось. Я слишком депрессивный последнее время? Или в наших отношениях не хватает света?

Ко мне подошла невысокая девушка в белой футболке и джинсах. Протянула черную брошюрку. – Если будут вопросы, я с удовольствием отвечу. – Она деликатно отошла в сторону и с интересом наблюдала за моей реакцией.

Раньше я бы пожал плечами и пошел дальше, но сегодня мне нужно было расшифровать Лесино послание, поэтому я развернул брошюрку: «Художника, который нарисовал все эти прекрасные натюрморты, зовут Марк. Ему всего десять лет. Этой информации уже достаточно, чтобы вызвать ваше удивление. Маленькому мастеру срочно требуется операция на глаза в швейцарской клинике. Марк слеп от рождения…»

Я перевел взгляд на картины, и они окончательно перестали казаться банальными. В мире этого мальчика так не хватало солнечного света, что он решил создать его сам.

Видя мою растерянность, девушка в белой футболке улыбнулась. Подошла и вежливо спросила:

– Поможете? Любую сумму на счет – или купите картину. Осталось, по-моему, три.

Только сейчас я разглядел таблички под рамами – сейчас я не мог себе позволить такую покупку. Поэтому я перевел посильную сумму на счет маленького любителя подсолнухов и вышел в дождливый пятничный вечер.

В бар уже не хотелось. Я вернулся домой, нашел пустую молочную бутылку. Поставил едва живые подсолнухи в воду и позвонил Лесе.

– Сходил? – спросил меня любимый голос.

– Да, – сдерживая радость, ответил я. – Кажется, разобрал твое послание. Только непонятно, как он все это делает?

Леся засмеялась:

– Понимаешь, он так хотел рисовать, хотя даже не знал, что это такое. Я прочитала. Он трогает предметы, изучает. Делает выпуклую разметку на холсте. Представляешь, краски различает по запаху и консистенции, даже оттенки. Еще неделю назад пыталась тебе рассказать про этого мальчика, но ты лежал на диване и смотрел в потолок. А у него нет возможности разглядывать потолок, но он почти заработал себе на дорогую операцию.

Я слушал голос и представлял, как блестят сейчас ее глаза, как она размахивает рукой, а потом смешно трет нос. Мой любимый курносый нос. Потом я посмотрел на подсолнухи и понял, что черной полосы нет. И не было.

ЗОИЛ

Стефания Данилова

Родилась в 1994 году в Сыктывкаре. Поэт, магистр филологии, критик, литературовед, лауреат Всероссийской премии имени Дементьева.

Повышая видимость: заметки на полях «Творцов речей недосказанных» Веры Калмыковой

Когда возможна недосказанность?

Не оборванность, когда за полусловом не следует ничего более. Другое: когда вот-вот – и будет продолжение речи. Когда автор жив.

М. Айзенберг, Е. Бершин, С. Гандлевский, И. Евса, А. Ивантер, М. Калинин, Б. Кенжеев, Г. Климова, М. Кудимова, В. Кузьмина, М. Лаврентьев, В. Месяц, С. Минаков, А. Тавров, М. Харитонов, Б. Херсонский, О. Хлебников, О. Чухонцев – наши современники, мы дышим с ними одним воздухом, имеем возможность ходить к некоторым на вечера. И еще один герой книги, В. Шаповалов, на момент написания еще был жив. Успел ли он досказать то, что хотел?..

Чаще всего поэт попадает под лупу академического обзора после того, как уходит в потусторонний мир. Обрести прижизненного биографа-литературоведа удается далеко не каждому. Если автор – Пушкин или как минимум Елена Шварц, то, скорее всего, о них уже написали Ольга Седакова или Игорь Шайтанов. А живым, не досказавшим авторам делать – что? Конечно, иные способны и проплатить исследование своего творчества: век пиара, симулякра и торжества онтического допускает абсолютно все. Вера Калмыкова же безупречно неподкупна и блестяще разграничивает личное и рабочее, как и подобает ученому. Политическая позиция и частная жизнь авторов совершенно не интересуют автора книги. Анализируются «речи недосказанные», но подчеркивается, что у них все еще есть живые творцы и можно (и нужно!) успеть узнать их прижизненно, пока есть для этого все возможности. Ученый не причисляет себя и к фанатам кого-либо, утверждая, что «вряд ли узнает Айзенберга и Херсонского на улице».

О живых поэтах сегодня можно прочесть в Elibrary и «Киберленинке» в статьях молодых ученых, немало публикуется и в «Вопросах литературы», но есть кое-что, что серьезно отличает стиль «Творцов» от сухого анализа.

Во-первых, Калмыкова ставит перед собой задачу не перегрузить читателя и сделать книгу доступной даже человеку, далекому от мира филологии. Такой подход необходим для выполнения сверхзадачи – вернуть поэзию и читателя друг другу, сломать стереотип «поэты слушают и читают поэтов» и, поскольку свято место пусто не бывает, выстроить на его месте нечто иное.

Во-вторых, соавтор книги – искренняя любовь, та самая, которая «долготерпит, милосердствует, никогда не перестает». Долготерпит – потому что некоторым героям книги уже немало лет, они 1930–40-х годов рождения; в подборке ни одного «молодого да раннего». Милосердствует – потому что нет ни изощренного поиска изъянов, ни слишком личной приязни, что непременно бросило бы тень на исследование. Приведу небольшую цитату: «Как Кудимова сопрягает различные и совершенно не уживающиеся нигде, кроме поэзии, лексические пласты…» Если подобной «неуживчивостью» будут грешить лексические пласты семинаристки, ей за это достанется от мастера. Ну и, скорее всего, поделом. Это ведь та еще алхимия. И правило «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку» действенно. Кудимова – алхимик, и у нее такой допуск есть, и смысл химической реакции «О, виталища, жизнища…» Калмыкова едва ли не побуквенно объясняет. Что же до «не перестает» – так герои физически живы. Но и Шаповалов тоже, несомненно, в некотором смысле, в памяти людской, в оставленной после себя книге с удивительно сложными, математическими, историзированными стихами, жив.

Как-то раз мне сказали на одном семинаре: «Позвольте, но как можно любить одновременно Айзенберга и Кудимову и читать их вместе? Не всеядностью ли это зовется?» – когда я робко назвала их имена рядом в списке моих ориентиров в поэзии. Это соседство не я первая придумала. Постыдно смолчала тогда, что они оказались под переплетом «Творцов…». Более ли позволительна такая любовь Вере Калмыковой, чем мне, личинке ученого?

Когда мертвый получает лавры, обычно к этому нет вопросов, ведь De mortuis aut bene, aut nihil. Когда речь идет о живых, а лаврами являются эссе, начинается шквальное возмущение и дебаты. Как так? Почему именно эти имена? Почему не те? Незаслуженно.

Нет, позвольте, заслуженно абсолютно. Позвольте с вами не согласиться… Сама Калмыкова честно признается в предисловии, что ее книга, как и любая другая, – «образчик авторского индивидуализма, произвола и субъективности». Противопоставить этому нечего. Можно просто читать. В науках о человеке объективность сомнительна, даже невозможна: желание глубинно изучать некий феномен всегда подразумевает под собой некое пристрастие. Помним, что оное может быть и весьма пагубным.

Я не буду заниматься пересказом и безудержным цитированием этой книги – такой жанр относительно научных работ нерезультативен. Двести тридцать восемь страниц, при особом желании, могут быть осилены за пару-тройку дней, тем более что сквозь фактуру текста не приходится продираться с топором. Моя задача – поговорить о созидательных последствиях, к которым приводит чтение подобной литературы. И предостеречь читателя от непрочтения, потому что если что и губительно, так это именно оно.

«Поэты первой очереди», «первого эшелона», «знаковые», «культовые»… Если о человеке можно прямо и смело сказать «поэт», все эти ранжиры и ярлыки кажутся неуместными. Ведь рейтинг возможен исключительно в рамках определенной игры. Игра – это тусовка, сообщество, формация, школа, кластер. Под обложкой своей книги Калмыкова не может создать игру, потому что она вообще не играет, для нее поэзия – это жизнь, про жизнь, о жизни, жизнь сама, живое, живительное, животворящее, живейшее и живучее. Это ее Credo Apostolorum не как литературоведа даже, а как читателя. Символ веры в пресловутую жизнь.

Ипостась поэта без ипостаси читателя беспомощна, искалечена. Быть Маугли в поэтическом мире, не утруждая себя попытками узнать миры других авторов, – затея, обрекающая на провал. Равно как обречена на провал затея соответствовать странной пословице «Где родился, там и пригодился» – неужели не интересно хотя бы съездить в пригород, в соседний город, за рубеж? Лицезреть, изучить, сравнить?

В некотором смысле «Творцы…» – поэтический тревелог по мирам разных героев. Между мирами этими есть границы, но есть и врата перехода из одного в другой, и точки, и запятые пересечения.

А теперь – о том, как же работает эта книга.

Я знала, что есть такой поэт – Марина Кудимова. Известный.

Принято такое определение – «большой». К своему стыду, я не могла ничего процитировать из нее, не утруждала себя, прошла мимо. Прочитав главу, посвященную ей, в «Творцах…», я ушла жить какую-то свою жизнь, как это обычно и бывает. Но информация о Кудимовой, ее интервью, ее стихотворения, ее принципиальная позиция нелюбви к пиару всех мастей и расцветок стали появляться в моей жизни. Как будто кто-то включил таргетированную рекламу, и понеслось. На одной из поэтических школ меня поселили в комнату с девочкой, которая училась у Марины Владимировны на семинаре и была в абсолютном восхищении от ее творчества и личности. Когда в долгой поездке на форум поэтов в Сергиев Посад таксист остановился в Переделкине и перед нами выросла заснеженная фигура Марины Владимировны, я поняла, что со мной сделала Калмыкова. Это не было удивление. Скорее, чистая радость.

– Мне нужно представляться? – спросила Марина Кудимова.

– Что вы, – ответила я.

Далее произошло немало удивительных событий, но теперь я могу цитировать не только «Оркестр на Титанике». И твердо знаю, что судьба Демьяна Бедного – кошмар для настоящего поэта и счастье для беспринципного пиарщика, а почему – добро пожаловать в блоги Кудимовой.

Книга не «пробудила интерес»: невозможно пробудить несуществующее. Она его создала. Дальше он вырос сам и увел за собой, в данном случае меня.

Каждый из нас наверняка замечал за собой, что, увидев новое, сложное для себя слово, например, иностранное, не утруждается хотя бы залезть в Google и узнать его смысл. Но это слово начинает преследовать его повсюду. Или не слово, а тайный знак. Нечто, граничащее с необъяснимым.

Поэзия – это мистический феномен. Не то чтобы профессия. «Литературный работник» – извините, корректор тоже является таковым, но поэзия тут при чем? Вера Калмыкова как раз приводит пример, что выпускник Лита может писать так себе, а сотрудник Сбербанка раз – и выдаст шедевр. Поэзия сама вербует в свои ряды, указуя перстом на тех, кого ей заблагорассудится благословить или отринуть.

Эта книга учит тому, что, пока поэт жив, возможна удивительная встреча с ним. Подобная история сложилась лично у меня и с Галиной Даниелевной Климовой, и в том, что нам однажды довелось выпить чаю и поговорить о литературе, есть немалое влияние именно этой книги. Но встречам не обязательно суждено стать личными. Айзенберг из выученного в юности «Свет беспамятства и торжества изменяет рисунок…» превратился в зрелое, дауншифтерское «надо побыть травой», и прорезалась новая глубина. Лента в соцсетях запестрела высказываниями Ефима Бершина в духе «это трусость для поэта – прикрываться лирическим героем». Чуть позже я была приглашена на его творческий вечер на Поварской. Встретила людей, фанатеющих от Чухонцева так, как пьющие подростки – от популярной панк-рок-группы. По-моему, эти ребята даже мерч с ним какой-то сделали.

Девятнадцать творцов речей недосказанных перестали быть безнадежно далекими холодными звездами русской литературы.

Вера Калмыкова зовет читателя к себе на балкон, указывает в синее небо и говорит: смотри.

Она повышает видимость.

О понятии видимости сейчас бурно говорят в актуальной повестке. Видимыми, мол, надо сделать людей с такими-то и эдакими особенностями… Поэты-современники, покуда афиши с их именами не висят по всему городу наряду с афишами поп-исполнителей, а книги их не становятся бестселлерами, к сожалению, нередко на самом деле носят плащ-невидимку.

И читатель сначала просто смотрит вслед за перстом с ракурса, указанного автором «Творцов…», практически ее глазами и вдруг начинает видеть то, на что сам и внимания не обратил бы: причины неслучившегося не так важны. Вот они, герои книги, живее всех живых. С нами. Их можно встретить на семинаре, в заснеженном Переделкине, а может, и на Арбате или в любом другом городе – география обширна… Или в соцсетях, даже будучи не взаимным «френдом», а молчаливым подписчиком. Это все равно куда более близкое взаимодействие, чем с тем, кого с нами нет. Там возможен только монолог: взять в руки книгу, читать ее, посмотреть видео с ним.

Ответа не воспоследует.

И самое прекрасное, что даже когда (пусть не скоро!) поэты превратятся в «творцов речей досказанных», эта-то книга, тиражом 1000 экземпляров, будет тысячу раз делать их живыми.

Потому что такое живое можно написать только о живых. Живыми чернилами любви и безусловного принятия. Ведь живым что-то может и не понравиться. Живые могут даже сказать: не печатай это, я не хочу. А ушедшие на тот свет уже, к сожалению, ничего не могут. Ну, разве что угрожающе сниться.

Эта книга – катализатор химических реакций, которые начинают неминуемо и неумолимо возникать при соприкосновении с мирами исследуемых поэтов. Она показывает, что литературоведение может быть и таким: без высокопарной и пафосной попытки поставить ученого на недостижимую высоту, где читатель будет печально ощущать себя слишком внизу, стремясь закрыть книгу на первом десятке страниц, а открыть решит, когда «дорастет». Она сближает читателя и героев: ведь и сам читатель еще не досказал какую-то свою речь, будь он и не от мира литературы вовсе. Анализ условностарых работ побуждает следить за работами новыми, обращаться к тому же «Журнальному залу».

Ученый Анна Шмаина-Великанова как-то раз упомянула «оскольчато-фрагментарный характер современной филологии», сетуя на то, как данная наука дрейфует к смежным, лишаясь самой себя. Здесь же мы видим жизнеспособную систему, где софит взгляда ученого выхватывает из кромешной темноты не только объект исследования, но и, условно, людей из зала и того, кто шил кулисы, если эссе требует подобной глубины. Важнейшую часть книги составляет феномен диалога: тут – отсылки на интервью героев в современной литпериодике, от «Этажей» до «Homo Legens», а тут прямые цитаты из Книги Иова, из Пастернака – чтобы помочь раскрыть смысл рифмы «себя – тебя» у С. Минакова. И все становится светло и ясно.

Когда недосказанность еще так тепла, так возможна – начинается волшебство.

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Новая теория сознания и мир вниз головой – обзор книжных новинок

АНИЛ СЕТ, «БЫТЬ СОБОЙ. НОВАЯ ТЕОРИЯ СОЗНАНИЯ» («АЛЬПИНА НОН-ФИКШН»)

Научно-популярный труд нейробиолога Анила Сета о теории сознания. Автор ставит важный и сложный вопрос о том, как человек воспринимает окружающий мир и себя в нем. Ученый в значительной степени развивает идею Иммануила Канта о невозможности чистого знания и говорит о том, что человек воспринимает мир необъективно, а выстраивает его в бесконечном множестве прогнозов, которые делаются им на основе личного опыта и постоянно корректируются. Без собственного сознательного опыта для человека не существует ни окружающего мира, ни даже его самого: не существует личности как таковой. Анил Сет пишет о нейронауке сознания, пытаясь объяснить связь внутренней вселенной субъективного опыта с биологическими и физическими процессами. По мнению автора, теория сознания должна объяснять, как различные его свойства соотносятся с операциями нейронных «биомощностей» в человеческом мозге.

«Каким-то образом в человеческом мозге совокупная деятельность миллиардов нейронов, каждый из которых представляет собой крошечный биологический механизм, порождает сознательный опыт, причем именно ваш, именно здесь, именно сейчас. Как это происходит? Почему у нас есть возможность проживать жизнь “от первого лица”?

Когда-то в далеком детстве, в очередной раз глянув в зеркало в ванной, я вдруг отчетливо осознал, что мое ощущение в этот конкретный момент – ощущение себя собой – рано или поздно закончится и это “я” умрет. Мне было лет восемь или девять, так что воспоминание это, как и все детские воспоминания, нельзя назвать надежным. Но, возможно, тогда же я осознал и другое: если мое сознание прекратится, наверное, это как-то связано с “тестом”, из которого я слеплен, то есть с физической материальностью моего тела и мозга. Очень может статься, что с тех самых пор я и бьюсь над загадкой сознания».

ЙОАВ БЛУМ, «ЧТО ДРУГИЕ ДУМАЮТ ВО МНЕ» («ИНОСТРАНКА»)

Четвертый роман автора бестселлера «Творцы совпадений». Главный герой новой книги не только телепат, то есть человек, способный слышать мысли других людей, но и эмпат: он испытывает чужие чувства и эмоции. В квартиру главного героя вламывается его старая знакомая и под дулом пистолета и с завязанными глазами привозит его на вечеринку, на которой с ним случается дампинг – передозировка чужих мыслей, которые неотделимы от его собственных. С вечеринки герой отправляется прямиком в больницу, а из нее – в штаб читателей мыслей. Там он узнает не только то, что он не один такой, но и что всем читателям грозит смертельная опасность. Любопытно, что за последнее время появилось несколько книг, которые говорят о невозможности разделения личной памяти, личного сознания, и коллективного, данного нам Всемирной сетью. Здесь стоит вспомнить «Исландию» Александра Иличевского и «Гнездо синицы» Ромы Декабрева. Процесс этот весьма закономерен: интернет в целом и соцсети в частности оказывают на человеческое сознание не меньшее влияние, чем реальность первичная. А потому писатели все чаще задаются вопросом, как провести границу между частным и общим, между тем, что принадлежит лично и исключительно тебе, и тем, что сыплется на тебя нескончаемым потоком информации.

«Путаница происходит оттого, что все, включая меня, ошибочно называют этот процесс “чтением” вместо более точного определения “слышание мыслей” или “улавливание мыслей”.

Чтение – это действие, которое ты можешь совершать, а можешь не совершать. При чтении ты способен понять, что то, что в тебе звучит, – это не очередная твоя мысль, а слова, порожденные другим мозгом и вложенные в твою голову посредством органа зрения. Часть тебя при этом как бы смотрит со стороны и может определить: вот моя мысль, а вот мысль, которую я прочитал. Моя мысль – прочитанная мысль. Нет. В моем случае это работает не так.

Я не могу управлять степенью своего погружения в чужие мысли, не могу решать, чьи мысли и когда я буду слышать».

АУДУР АВА ОЛАФСДОТТИР, «ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ЖИВОТНОЕ» (POLYANDRIA NO AGE)

Еще один роман, поднимающий проблему личных воспоминаний и личных сокровищ. Того, что человек тщательно собирает и лелеет на протяжении собственной жизни и что зачастую оказывается никому не нужным после его смерти. Накануне Рождества и большого шторма в Исландии главная героиня Домхильд, унаследовавшая квартиру от двоюродной бабушки, находит бабушкины рукописи. В них – размышления о жизни, языке, человеческом предназначении и профессии. Домхильд, как и бабушка, акушерка. В исландском языке слово «акушерка» составлено из двух частей – «мать» и «свет». Профессия, которая помогает матерям произвести на свет своих детей, – больше чем профессия, это призвание и служение. Она помнит каждого младенца, которого приняла, неудачные роды для нее – не просто статистика, но личные боль и страдание. Когда героиня читает обращенные к ней слова, что она продолжит дело бабушки, она поначалу воспринимает их буквально – как мысль о выборе профессии. Но чем больше она читает, тем яснее понимает, что мысль гораздо глубже: речь и о письме, и о квартире, и о жизни в целом. Жизни, которую героине еще только предстоит сделать полностью своей, как и бабушкину квартиру.

«Когда я жила у двоюродной бабушки, она то и дело повторяла: представь себе, когда-то он был голым младенцем. Или: подумать только, когда-то она была голой малышкой. Повод мог быть разным, но вывод всегда один и тот же: прежде чем человек стал нападать на тех, кто придерживается иных взглядов, он пришел в этот мир совершенно голым; прежде чем принять все ошибочные решения в своей жизни, человек родился малышом ростом в пятьдесят сантиметров. Вопрос, однако, был не только в том, что случилось в промежутке, что сделало человека способным на жестокость по отношению к себе подобным, к природе и ко всем живым существам, но также и в том, почему одни искали красоту, а другие нет».

АНАТОЛИЙ НАЙМАН, «РУССКАЯ ПОЭМА» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Этот сборник литературоведческих эссе знаменитого поэта, прозаика, переводчика, литературного секретаря Анны Ахматовой Анатолия Генриховича Наймана впервые выходит книгой. В ней он рассуждает о жанре русской поэмы вообще, но делает это не просто на конкретных примерах: ему удалось, говоря о конкретных поэмах – «Медном всаднике», «Морозе, Красном Носе», «Облаке в штанах» «Двенадцати» и «Поэме без героя», – сказать о поэме вообще. В предисловии он объясняет свой выбор этих пяти текстов (и предпосланной им «Душечке» Богдановича как самой важной поэмы допушкинской поры). Почему именно они оказываются наиболее показательными и репрезентативными. Дело вкуса? Несомненно. Однако таков весь текст Наймана – опирающийся на глубокие знания и большой опыт, он при том абсолютно лишен академической сухости и холодности, это живая, личная, поэтичная книга. Для Наймана анализируемые поэмы важны и интересны тем, что они меняются при каждом следующем их прочтении, они не остаются тождественными себе, даже тождественными в своей гениальности: они растут, но рост этот не бесконечен. Писатель рассматривает каждую поэму как отдельную Вселенную, не забывая о том, что у Вселенной есть границы и их нужно осознавать, чтобы не вчитывать в авторский текст того, что не имеет к нему отношения.

«Мне было 26 лет, и я писал первую свою поэму. Я тогда часто виделся с Ахматовой и читал ей написанное, и она кое-что об этом говорила. Мне казалось, что она это говорит о моей поэме. Года за два до того она дала мне прочесть, а потом подарила “Поэму без героя”. Она регулярно что-нибудь в ней меняла, дописывала, каждый раз уверяя читателей, что это “окончательный вариант”. О ней она меня, как и других, заставляла сказать что-то членораздельное и сама опять-таки говорила. И тогда мне казалось, что это мы разговариваем о “Поэме без героя”.

Еще мне казалось, что мы просто сидим и разговариваем или гуляем и разговариваем – о том, о сем, об этой поэме, о той. В разговоре я чувствовал себя уютно и, конечно, считал, что мы оба так себя чувствуем. Прошло еще несколько похожих лет, и она умерла. И как раз подошло, а лучше сказать, налегло время задумываться. Когда задумываешься, что-то начинаешь в уже известном замечать другое, прежде незамеченное. И от этого вдруг видишь, что и само известное – вовсе другое. Что да, Ахматова говорила о конкретной поэме (и всегда только о конкретном), но также и о поэме вообще. Что ах, жаль, не свернул наш разговор тогда-то вот в таком-то направлении. Но уж раз не свернул, то надо двигаться туда самому».

ДЖОРДЖ ОРУЭЛЛ, «ДОРОГА НА УИГАН-ПИРС» («РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ»)

Четыре автобиографические повести автора всемирно известных «1984» и «Скотного двора» с предисловием Вячеслава Недошивина – переводчика и специалиста по творчеству Оруэлла. Принцип, положенный в основу композиции цикла, самый логичный – хронологический. Первая повесть «Славно, славно мы резвились» – о школьных годах, написана как ответ на повесть однокашника Сирила Конноли «Враги обещаний». Конноли критикует систему образования в школе, но находит и положительные стороны, в то время как Оруэлл не оставляет на учебном заведении камня на камне, рассказывая о страшных воспитательных методах там. Поэтому «Славно, славно мы резвились» увидит свет только после смерти писателя, с измененным названием школы и именами героев, и в США, а не в Англии. «Фунты лиха в Париже и Лондоне» – история, ради которой писатель три года изучал городские трущобы, ночлежки и жизнь под городскими мостами. Это был сознательный дауншифтинг, служение литературе и обществу. И логичным продолжением этому явилась третья повесть – «Дорога на Уиган-Пирс», повествующая об ужасной жизни горняков: нищете, безработице, голоде, страданиях. Надежда на возрождение и новую жизнь была связана с пирсом Уиган, который впоследствии оказался лишь красивой мечтой, легендой. Наконец, «Памяти Каталонии» – о гражданской войне в Испании, где писатель боролся с режимом Франко, «последней войне идеалистов», которая собрала десятки тысяч добровольцев из разных стран. Оруэлл пишет о том, что изнутри эта война выглядит совсем не так, как представляют ее средства массовой информации разных стран, и его цель – рассказать правду, которую замалчивали и правые, и левые. «Памяти Каталонии» называют сегодня «вторым рождением писателя», ибо она стала прологом, грозным аккордом к его финальным шедеврам – «Скотному двор» и роману «1984», а ее автора тогда же назвали Дон Кихотом ХХ века – за смелость встать во весь рост против любой несправедливости, за выбранную позицию и за «простую порядочность», которую он считал главным «масштабом цивилизации»», пишет в предисловии Вячеслав Недошивин.

«– Вот мальчик, – сообщила она странной леди, – который каждую ночь мочится в кровати. И знаешь, что я сделаю, если ты снова намочишь постель? – добавила она, повернувшись ко мне. – Дам задание команде шестых тебя отлупцевать.

– Да уж, придется! – потрясенно ахнув, воскликнула странная леди.

И здесь произошла одна из диких, бредовых путаниц, обычных в детской повседневности. “Командой шестых” в школе именовалась группа старшеклассников “с характером”, а стало быть, с правами колотить мелюзгу. Я не подозревал еще об их существовании и с перепугу вместо “команда шестых” услышал “мадам Шестых”, отнеся это к странной даме, сочтя ее именем».

КЕВИН УИЛСОН, «НЕ ВРЕМЯ ПАНИКОВАТЬ» (POLYANDRIA NO AGE)

Честный и увлекательный роман воспитания (или роман взросления – выделившийся не так давно поджанр, чуть сужающий временные рамки романа воспитания), герои которого – американские подростки Фрэнки, мечтающая стать писательницей, и Зеки, который хочет быть художником. Ребята знакомятся и придумывают, говоря современным языком креативных индустрий, коллаборацию. Это плакат, который они создают вместе и расклеивают по городу, и он производит неожиданно громкий эффект. Завязка увлекательная, герои убедительные, а еще это отличная история о последнем поколении подростков предсмартфонной эры: маленький американский городок 1990-х. Жизнь вроде бы очень похожа на теперешнюю и вместе с тем совершенно другая, и возврат к ней уже невозможен. Кевин Уилсон показывает, как подростки формировали свой внутренний мир, свои музыкальные, художественные и литературные вкусы в эпоху до вездесущего интернета, когда чтение и смотрение были во многом случайными, хаотичными, без повсеместных рекомендательных списков и модных статусов в соцсетях. Мы давно отвыкли от того, что поэт, писатель или художник могут быть больше чем поэт, писатель или художник. Уилсон напоминает нам о том, что искусство может быть очень мощной силой: как созидательной, так и разрушительной. А потому не надо недооценивать творческую молодежь.

«Странное дело, но в то время, как я начала свирепеть, Зеки стал менее мрачным и более спокойным. По его мнению, благодаря тому что как минимум еще один человек в Коулфилде расклеивает постеры, нам будет проще отрицать свою причастность. Если нас сцапают, мы можем прикинуться глупыми детишками, которые пытаются подражать тому, что где-то увидели. Мы ведь такие впечатлительные. Такие глупые. Такие отчаявшиеся. Мы просто хотим быть крутыми, потому что мы совсем некрутые, и вы же не станете звонить нашим родителям, господин полицейский?

Надо ли говорить, что меня это совершенно не заботило? Я такого не допущу».

ВИРДЖИНИЯ ПОСТРЕЛ, «НИТЬ ИСТОРИИ. КАК ПРЯЛКА, ВЕРЕТЕНО И ТКАЦКИЙ СТАНОК ПОМОГЛИ ПОСТРОИТЬ ЦИВИЛИЗАЦИЮ» («АЛЬПИНА НОН-ФИКШН»)

На редкость увлекательная книга на очень неожиданную тему: об одном из самых влиятельных товаров в истории человечества. В учебниках истории мы читали о пряностях, мехах и драгоценностях, однако именно ткань оказала важное влияние на построение и развитие человеческой цивилизации. Автор начинает с глубокой античности: одомашнивания овцы, минойцев с их сюжетом о путеводной нити, критского письма с изображением ткацкого станка. Потом сообщает множество сведений из области археологии, социологии, искусства и истории, и в заключение делает весьма любопытные прогнозы на будущее текстильной промышленности, оперируя сведениями о новых разработках.

История цивилизации, пишет исследовательница, имеет накопительный характер: в основе нынешней всегда лежит предыдущая. История текстиля наглядно демонстрирует этот накопительный характер, мы буквально можем наблюдать, как цивилизации вплетались одна в другую. Это касается и базы накопленных знаний и навыков, и технологий, и даже орнаментов. Цивилизация во многом связана с технологией выживания – и тут ткани играют далеко не последнюю роль, потому что они и обеспечивают защиту от сил природы (а порой и врага), и украшают, то есть развивают эстетическое чувство. Поэтому история ткани – это неожиданная, но правдивая история человечества в целом.

«Конечно, хлопок, шелк, шерсть, лен и менее известные подобные им волокна имеют органическое происхождение, но так называемые натуральные волокна суть продукт усилий настолько долгих и нам привычных, что мы об этом забываем. Путь к готовой ткани начинается с трудной и долгой селекции растений и животных ради получения необычно большого количества волокна, пригодного для изготовления нитей. Эти генетически модифицированные организмы – технологические достижения, столь же оригинальные, сколь и машины, совершившие промышленную революцию. И они тоже привели к далеко идущим последствиям для экономики, политики и культуры».

ЖАУМЕ КАБРЕ, «И НАС ПОЖИРАЕТ ПЛАМЯ» («ИНОСТРАНКА»)

Роман самого известного каталонского писателя, автора «Я исповедуюсь», посвящен человеческим сознанию и памяти, а также тем реалиям, что их в конечном счете формируют. И это не только воспитание, образование и даже привычки. Но и мировая литература. Поэтому когда герой просыпается с полной амнезией, не помня о себе ровным счетом ничего, он начинает выстраивать мир вокруг себя заново, называя врачей Юрием Живаго и мадам Бовари, а себя нарекая Измаилом (но не сразу, до этого были другие литературные варианты). Вообще библейских имен и аллюзий в романе с избытком, как, впрочем, и литературных. Потому что Измаил – это не только сын Авраама, но и герой Мелвилла. Текст Кабре сплетается из множества претекстов, как сознание современного человека прошивается знакомыми образами, сюжетами, именами.

А еще это роман о навязываемом родителями детям чувстве вины и ответственности за «положенные на них жизни». Да, ты об этом не просил, но мы сделали, да, ты не делал выбор, но это не снимает с тебя ответственности за чужие страдания. Просто живи с чувством вины. Не твоей, но неотделимой от тебя.

«Доктор Живаго уселся на стул и пристально посмотрел на пациента. В этой тишине от этого взгляда Пятьдесят Седьмому стало настолько неловко, что он прервал молчание и произнес первое, что пришло ему в голову:

– А может быть, я Касторп?

Живаго внезапно вскочил, достал из кармана тетрадку и сказал, простите?

– Чего?

– Как вы себя назвали?

– Откуда я знаю. Касторп. У меня нога болит.

– Это нам уже известно. Вы должны запастись терпением. И поймите, что у вас все кости целы.

Живаго что-то записал в своей тетрадке и пододвинул стул к койке.

– Кто это такой?

– Вы о ком?

– О Каскорпе.

– Не так: о Касторпе.

– Кто это такой?

– Не знаю. Просто пришло в голову. Ганс».

ДЕНИС ДРАГУНСКИЙ, «ПОДЛИННАЯ ЖИЗНЬ ДЕНИСА КОРАБЛЕВА» («РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ»)

Если человек всю свою жизнь существует в двух реальностях – объективной, то есть той, в который существует он, и сконструированной, которая выстраивается исходя из литературного произведения, в котором он фигурирует как герой, – в какой-то момент он задумается о том, можно ли эти реальности как-то разграничить? По сути, этому и посвящена новая книга известного писателя Дениса Драгунского, которого подавляющее большинство читателей отождествляет с Дениской Кораблевым. Эта книга – и мемуар, и аутотренинг (где же, в конце концов, я?), и литература. Автор не просто старается быть честным с читателем, он честен прежде всего с собой. В объемную книгу уместились истории из детства (и настоящего, и того, что в том или ином изводе попало в «Денискины рассказы»), рассказы о родителях и их друзьях, родственниках, школах и времени. Получилось увлекательно – и подробно. К тому же к концу читатель добирается вместе с рассказчиком только до 1972 года, и это, как обещает заключительная глава, конец только лишь первой части. А то значит, что нас ждет продолжение.

«В каком-то детском журнале мне задали вопрос: “Какие игрушки из вашего детства сильнее всего повлияли на вас?” Чего тут долго думать? Конечно, старый плюшевый мишка из рассказа “Друг детства” и тот самый самосвал. Верность, доброта, сопереживание – и хрупкая живая красота в противовес холодной жестяной пользе. Как прекрасно.

На самом деле этих игрушек не было. Папа придумал и про светлячка, и про плюшевого мишку. Но придумал так, что я всей душой поверил, что они у меня были. Хотя знал, что их не было.

Поэтому мне иногда трудно провести границу между собой, то есть Денисом Драгунским, и Денисом Кораблевым, который тоже – я. Границу между выдуманной жизнью Дениса Драгунского и подлинной жизнью Дениса Кораблева».

ЭДУАРД ЛИМОНОВ, «ЗЕЛЕНОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ ЕПИСКОПА, СЛОЖЕННОЕ ВДВОЕ» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

О стихах писать трудно. О предсмертных – трудно вдвойне. Эдуард Лимонов, тяжело болеющий последние годы, все прекрасно понимал. И этой книгой прощался. Неслучайно, уже собрав ее, он сказал своему литературному секретарю Даниилу Духовскому (Дубшину), что книгой доволен, но просит ее не публиковать – пока. Лимонов говорит об этом и прямо: «Данила, сэр. Я решил ее не выпускать, слишком мрачная. А я еще живой. Забудем о ней. Меня не станет, ты напечатаешь. Сейчас не хочу. Твой ЭЛ.» Эту и множество других цитат Духовской приводит в кратком, но очень важном послесловии. Здесь Лимонов предстает перед нами человеком, уже прошедшим свой путь и стоящим на пороге, но не спешащим этот порог переступать. Придет время – тогда. Пока жизнь, а дальше будет поэзия: «…тут много о смерти. Но я, как профессионал, подумал, что это может быть интересно другим читателям, ведь всем придется пройти через это».

Из ботанических садов

Из грандиозных рощ

Воспрянет бледен и багров

Палеоцентный хвощ

Дыханье мертвое земли

Поглотит корабли

И от блистательных кают

Все ручки отпадут…

Таков был неповторимый Эдичка, поэт, прозаик и публицист Эдуард Лимонов, человек, который «честно видел мир вниз головой».

НАТАЛИ ВИСС, ЖЮЛЬЕТ ЛАГРАНЖ, «АВТОБУСНАЯ ОСТАНОВКА» («ПОЛЯНДРИЯ»)

Детская книжка с потрясающими, почти магнетическими иллюстрациями Жюльет Лагранж и минимальным, но трогательным текстом об одиночестве человека в центре большого города. Книга о том, что человек может каждый день находиться в толпе и оставаться невидимкой. О том, как важно научиться замечать, видеть, не быть равнодушным. О том, что как бы ни был самодостаточен человек, ему всегда нужен кто-то рядом. И не просто кто-то, а друг. Даже если этот друг на первый взгляд очень не похож на тебя.

СОФИ ГИЛМОР, «ПОТРЯСАЮЩЕ!» («ПОЛЯНДРИЯ»)

Когда компания друзей решила заняться чем-то совершенно потрясающим, возникла одна неожиданная проблема: оказывается, каждый понимает «потрясающе!» совершенно по-разному. Муравьед предпочитает лазать, черепаха – плавать, змея – обвиваться кольцами, сова – летать, мандрил – висеть вниз головой, барсук – копать. Но как же найти занятие, которое будет одинаково ПОТРЯСАЮЩИМ для всей этой компании? Книга о том, что все мы очень разные, с разными привычками, потребностями и интересами, но, когда мы вместе, важно уметь находить компромисс и радоваться сообща.

Примечания

1

Эти слова сказаны Маяковским по поводу созданной им в 1930 году историко-революционной пьесы «Москва горит (1905 год)».

2

Маяковский глазами современников: Каталог материалов из фондов Государственного музея В. В. Маяковского / сост. Е. Ю. Иньшакова, Н. А. Качур, Е. А. Снегирева. М., 2018. Каталог дает почву для широких культурологических наблюдений за динамикой и особенностями посмертных репрезентаций Маяковского и способен стимулировать десятки исследований. Однако каталог, помимо очевидной неполноты, не свободен от ряда ошибок и недостатков – мы отметили их в подробной рецензии (Россомахин А. Иконография Маяковского: опыт комплиментарной критики // АртГид. 2019. 30 июля. URL: http://artguide.com/posts/1805).

3

См.: Волков-Ланнит Л. Вижу Маяковского. М., 1981. В серии очерков, составивших эту книгу, бывший лефовец (прошедший через ГУЛАГ) сообщил ценные сведения об истории появления многих фотопортретов Маяковского, а ряд из них впервые ввел в оборот.

4

Приведем лишь один стихотворный фельетон под названием «Хулиган» из десятков опусов такого рода: «Я – футурист! / Я – скандалист! / Держу себя я всюду гордо! / Чтоб нашуметь / И прогреметь, / Я начинаю “сыпать в морду”!.. / Войдя в экстаз – / По морде раз!.. / Кипит во мне заряд питейный… / Я – не титан, / Я – хулиган! / И хулиган первостатейный!..» (Человек без [псевдоним]. Хулиган // Будильник. 1913. № 46. С. 7).

5

Де Амичис Э. Учительница / пер. с итал. А. Г. Каррик. СПб., 1895.

6

И не менее масштабно – в шестнадцати (!) антиесенинских брошюрах Алексея Крученых. Даже сам Маяковский печатно назвал памфлеты своего соратника «дурно пахнущими книжонками» (Маяковский В. Как делать стихи [1926] // Маяковский В. Полное собрание сочинений: в 13 т. М., 1959. Т. 12. С. 97). Совокупный тираж этих памфлетов приблизился к 100 000 экземпляров – и беспрецедентен в литературной биографии Крученых, выпустившего около полутора сотен книг в 1910–1931 годах. Вот лишь несколько наиболее говорящих заглавий его антиесенинских изданий 1926 года: «Есенин и Москва кабацкая», «Черная тайна Есенина», «Лики Есенина: от херувима до хулигана», «На борьбу с хулиганством в литературе», «Проделки есенистов», «Хулиган Есенин».

7

Отметим главные стихотворения по этой теме, составляющие своеобразный цикл: «Хулиганщина» (Красный перец. 1924. № 22. Октябрь), «Хулиган» («Республика наша в опасности…»: Известия. 1926. 19 сентября), «Хулиган» («Ливень докладов…»: За 7 дней. 1926. № 10. Сентябрь), «Хулиганы в мировом масштабе» (Известия. 1926. 26 сентября), «Тип» (первоначальное заглавие «Три хулигана»: Крокодил. 1926. № 38. 15 октября).

8

Подробнее см. нашу работу: Россомахин А. Ху…лиган и громила: тридцать читательских записок и пять неизвестных «зашифрованных» портретов Маяковского // Russian Literature. 2022. Vol. 128. P. 61–83.

9

См.: За 7 дней. 1926. № 6. Август.

10

Подробнее о художнике см.: Терехина В. Н. «Беспощадная умница» – карикатурист М. А. Дризо // От желтой кофты до красного ЛЕФа: Маяковский среди художников. СПб., 2018. С. 556–568.

11

Несколько статей, анализирующих отдельные карикатуры на Маяковского, в последние годы опубликовали Л. К. Алексеева, Е. В. Наседкина и автор этих строк. Недавняя из них содержит 11 карикатур, посвященных экономическим нюансам поэтического творчества: Россомахин А. А. Тема финансов и гонораров Маяковского в карикатурах, пародиях и записках зрителей // «Разговор с фининспектором о поэзии» Владимира Маяковского: Факсимильное издание. Исследования. Комментарий / сост., науч. ред. и подбор илл. А. А. Россомахина. СПб., 2022. С. 99–119.

Content

Журнал «Юность» № 09/2023

К 130-летию Владимира Маяковского

Галина Антипова

Четырежды омоложенный

Наталья Михаленко

Красками плакатов: «Окна роста и Главполитпросвета»

Андрей Россомахин

Маяковский как предводитель хулиганов (Из визуальной археологии 1920-х годов)

Поэзия

Екатерина Пешкова

Из слов, дождя и снега

Дмитрий Вилков

Твое имя

Татьяна Стоянова

Из цикла «Небесные волны»

Из Итальянского цикла

Проза

Наталья Колмогорова

Чекита

Странная Саша

Полина Щербак

Три дела джентльмена с улицы Роз «Настольное преступление», «Однажды в темной-темной библиотеке», «Мутно-зеленое дело»

Однажды в темной-темной библиотеке

Мутно-зеленое дело

Дарина Стрельченко

Вторая дверь

Дарья Буравлёва

Сестра

Анна Киссель

Апельсины не обманывают

Виктория Аносова

День ждуна

Поехали купаться?

Ирина Юргеляйт

Дед Вася

Марина Почуфарова

Подсолнухи

ЗОИЛ

Стефания Данилова

Повышая видимость: заметки на полях «Творцов речей недосказанных» Веры Калмыковой

Татьяна Соловьева

Новая теория сознания и мир вниз головой – обзор книжных новинок

Примечания