Журнал «Юность» № 02/2024

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Марины Павликовской «Прогулка»

Поэзия

ПУБЛИКАЦИИ В РАМКАХ СОВМЕСТНОГО ПРОЕКТА ЖУРНАЛА С АССОЦИАЦИЕЙ СОЮЗОВ ПИСАТЕЛЕЙ И ИЗДАТЕЛЕЙ РОССИИ (АСПИР)

Пётр Старцев

Родился в 1982 году в Калининграде, где живет и работает. Поэт и журналист. Корреспондент ИА «Русский Запад». Стихи публиковались в литературной периодике Калининграда, Екатеринбурга, Сарова, Брянска и Южно-Сахалинска, а также на порталах «45-я параллель» и «Сетевая словесность». Участник конкурса-фестиваля «Русский Гофман» (шорт-лист 2023 года). Автор книги стихов «Космогонии».

ТАК ДАЛЕКО, ТАК БЛИЗКО

1

Люди в кафе.

Немецком? Австрийском?

Пиво бликует и стынут сосиски.

Глади залива:

В тумане зависли ивы да вербы.

– Просто пейзаж,

не ищите в нем смысла.

2

Польша, Судеты: все было так быстро.

«Тигры» под Вязьмой, в пустыне ливийской.

Так далеко иль, может, так близко?!

Жизнь заставляет всех торопиться:

Серьги – в ломбарды, муку – по крупицам.

(Западный фронт у германской границы.)

Bruder ваяет бюсты нацистов,

English зубрит по ночам его sister.

Время взорвется бомбой английской.

Над Кенигсбергом? В небе берлинском?

– Просто сюжет,

не ищите в нем смысла.

3

Блюзы играла жизнь-пианистка;

рушила Стену, немея от свиста.

(Отверженная гордость подвигу равновелика

в Германии, оглохшей от собственного крика.)

4

Ангел в плаще, с ликом арийским

встречных прохожих подслушивал мысли.

Евро кривая над Рейном зависла.

– Просто объект, не рождающий смысла.

5

В ямах дворов лишь бесы да птицы.

Беженец-ветер в метро приютился.

Ты умираешь, ты хочешь молиться,

Жить еще долго… просишь проститься.

Ангел крылатый с ликом ливийским

так далеко…

Фантастически близко.

ПОТАЕННАЯ ПРУССИЯ

Стыд – это сон. Ты очнешься под сводами,

Там, где кончаются войны и споры,

Вспомнишь кошмар свой про город обглоданный

И не узнаешь себя и собора.

В новом году наяву тут проснусь и я

В светлой мансарде. Окно мне покажет,

Как тут моя потаенная Пруссия

Дышит из трубочек паром лебяжьим.

Бейся о панцирь небес амальгамовых,

Теннисный мячик балтийского солнца!

Хворый трамвай, по проспектам прихрамывай

В храм, где русалкою крест обернется.

В дом, где живут, не тужа, за орга́нами

Духи поэзии, веры и звука,

В мир, куда ложью, огнем и таранами

Серости к нам не пробиться сторукой.

Ветви и снег – все застыло гравюрами,

Холод скребет в тайную дверцу.

Греются бог мой и Бах под нервюрами,

Кнайпхоф стучит терракотовым сердцем.

КОНКИСТАДОР ИЗ ХРУЩЕВКИ

Чернила внедряются в кожу

Словами живого письма,

Над ним посмеяться не сможет

Надменная донна, жена.

– Хозяйка морей и короны,

Инфанта, моя госпожа,

Эскудо, солиды, дублоны,

Как листья, над вами кружат.

Вы деньгам не знаете счета,

А я их клинком добывал

С тяжелой испанской пехотой,

Шагая за огненный вал.

Сокровища – мутные реки —

Стекаются в дамский чулан

И падают навзничь ацтеки,

И рушится Теночтитлан.

Легко обвиваете шею

Рядком пламенеющих бус,

Но вымпелы черные реют —

Пираты громят Веракрус.

Колония стала могилой,

Но вам эта смерть не к лицу,

И вы улыбаетесь мило

Придворному фату-самцу.

Над темным потоком Табаско

Сойдутся армады мошки́,

Сгустятся над пальмами краски,

Закончатся эти стишки.

«Дублоны, солиды, эскудо?»

Копейки на карте лежат.

– Когда ты помоешь посуду? —

Вдруг спросит моя госпожа.

С БАЛТИКИ НА САХАЛИН

Их не утратишь через годы, как невозможно дважды с ходу войти в одну и ту же воду и как нельзя гасить маяк.

Сэм Симкин

Поднимаются тысячи мачт.

Вместо паруса – хвойная грива

И бельчата курсантами скачут.

Я спокойно дойду по шкафуту

До веревочных трапов на пляж,

По Самбийской тропе в Карафуто

Доберусь через мраморный кряж.

Наши кручи врезаются в море

Там, где лес, – это флот, лес не храм.

За немыми воротами То́рии

Отсыпается древний Краам.

У сигнальщика пост несчастливый,

Но сигнальщик у нас – первый сорт:

Подмигнет темноокой Аниве

Долговязый пруссак Брюстерорт.

Волны шлепнут по плечикам звонко,

Пелериною стая взлетит,

Но в глазах нелюдимой японки —

Чернота, вороно́й сталактит.

Тьма повсюду, от носа до юта

И не берег, планеты плывут.

Млечный Путь выгибается круто

В неевклидовый све́рлящий жгут.

Я отдам свою вахту кому-то

И спишусь на Варникенский пляж,

Там, где все маяки Карафуто

Семафорят мне в душу: «Ты – наш».

ВИЗА ПУШКИНУ

Я плакать и скучать не буду

По русской речи на других устах.

Варшава, Ополе, Оструда —

Чужой язык, чужой устав.

Иная пьет со мной обида,

Поруганной глядит весной:

Меж Беловодьем и Колхидой

Томится друг невыездной.

Махнет ресницами, закроет

Глаза и знай себе парит.

Над краем змей и землероек

Летит пиит на славный Крит.

Очнется:

за окошком Сороть

Влачится скорбно в тишине.

Над нею саван туч распорот

Лучом, но света ближе нет.

За тем сверкающим пределом

Надмирный дышит Альбион.

Мой друг как будто в зале белом

И визою вооружен.

Гудит снаружи всё, несется

И кущи туч как толщи вод.

Как стратосфера отзовется

В стихах про гончий небосвод?

Веселый смотрит Александр

На Рим стоглавый, на Милан,

На громоздящиеся Анды,

Где кличет прошлое орлан.

Да, не́ был Пушкин за границей

(Оставьте бедный Эрзерум),

И недолюбленною птицей

Глядело сердце в ясный ум.

Долги и служба, как вериги,

Тянули вниз.

– Прощайте все!

Пройдут столетия и книги

Поднимут к Млечной полосе.

Сквозь турникеты космопорта

«Онегина» протиснется строка,

И оборотами другого сорта

Аресовы опишут облака.

Мы утоляем словом жажду,

Обогащая русским Word.

Нас миллионы, значит, каждый

Возносит Пушкина на борт.

Яна Яжмина

Родилась в 1995 году. Лауреат фестиваля молодых поэтов «Мцыри» и «Зеленый листок», лонг-лист премии «Лицей», победитель премии молодых деятелей современного искусства «Таврида-Арт». Стипендиат Министерства культуры РФ, Фонда мира. Публикации в журнале «Юность», «Звезда», «Аврора», «Причал», в газете «Литературный Петербург», «Литературная Россия», сборниках и альманахах по итогам конкурсов. Окончила Санкт-Петербургский институт культуры, работает репетитором по математике.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Когда они пишут? Они же все время едут!

М. В. Кудимова

Поездки-поезда… За лето слишком восемь.

Под напряженьем над платформой провода.

Под напряженьем на – вновь проводы туда,

Где ждет меня состав на беличьих колесах,

Где осень отшуршат морщинистые клены,

Разобран чемодан – ни слова за душой.

Где буду говорить/молчать сама с собой,

Вершить и самосуд, и самооборону.

А дальше словно сон: июньский жар перрона,

Поездки-поезда. Семь? Девять? Двадцать пять?

Засвищет колесо, рассыплется тетрадь.

А после – снова дождь. И моно.

* * *

Вдали рыжеют города.

В поселке звездно.

Я допустимо молода,

Еще не поздно

Начать сбываться. По чуть-чуть,

Как завещали.

Мне обещали долгий путь,

И я в начале.

В сырых огромных городах

Небес не видно.

Я невозможно молода,

И мне не стыдно.

Средь сонных занесенных дней

Как декораций,

Неспешно становясь взрослей,

Начну сбываться.

* * *

В руках ребенка черновик.

Исправлены слова.

Он к обучению привык:

Не страшно, если «два».

Теперь он взрослый человек,

И, став себе врагом,

Свой проклинает черновек,

Сметая все кругом.

Смиренно ручку обронил

Измученный старик.

Пускай хотя бы у души

Удастся чистолик.

Александра Шик

Родилась в 1986 году. Живет в Великом Новгороде. Финалист Национальной молодежной литературной премии в номинации «Художественная книга: поэзия» (2020). Печаталась в новгородских сборниках «Литораль», «Вече», «Все поэты Новгородской области», «Точка отсчета», «Открытая дверь», а также в сборнике «На зимних поездах» (по итогам фестиваля «Авант-2012»).

* * *

А когда ничего не ждешь, случается чудо.

Ты сидишь на песке и, играючи, строишь замки.

Приучаешь себя к потерям, но почему-то

Не приучишь никак. До отчаяния жалко

Этот маленький замок, построенный в одночасье

Для волны, ветерка и жестокой ноги ребенка.

И такое абстрактное слово «счастье»

Произносишь то тихо, то слишком громко.

Ветер стих, и любуются замком дети,

А лихая волна откатилась назад устало.

Все пройдет, все развеется по планете,

Но тебя только это и согревало.

* * *

Когда не хочется быть

ни классной мамочкой,

ни модной дамочкой,

А просто девочкой.

И всех забот-то:

занозы ковырять булавочкой,

сидеть на лавочке

И лузгать семечки,

Во все глаза смотреть,

как в белой маечке

голубоглазого шального мальчика

Увозят в августе вовне.

Попросишь бабушку,

чтоб было вкусно,

подуй на пеночку,

а чтоб не больно, не на коленочку,

Подуй на сердце мне.

* * *

Незнакомый мужской голос

Выкрикивает твое имя на улице.

Тебя бросает в пот, и пару секунд

Ты думаешь, стоит ли оборачиваться.

И когда наконец обернешься,

Увидишь мужчину, с укоризной смотрящего

На свою шестилетнюю дочь,

Стоящую в луже.

А тебя уже никогда не окликнет голос

С отеческой укоризной.

Но что-то снова и снова заставит тебя обернуться.

* * *

Если меня не будет, когда ты придешь,

Если серый асфальт будет так же блестящ и скучен,

Ты присядь на диване и просто послушай дождь,

А потом проживи мою жизнь, как я, только намного лучше.

Назовись новым именем, поцелуй за меня детей,

И зимой не ходи без варежек и рейтуз.

И дыши, как будто бы жизнь одна на девять твоих смертей

И в бескрайнем мире твой путь прям и узок.

Не пиши ничего, кроме списка завтрашних дел,

Ни стихов, ни прозы, ни любовных писем.

И пойми, что ни сытость душ, ни потребность тел —

Ничто тебя не унизит.

* * *

Если я снова буду, когда ты придешь,

Я надеюсь, ты сможешь меня простить

За нелепую, но безобидную ложь,

Будто я научилась жить.

ИСТОРИЯ ДЖОЗЕФА ПРИСТЛИ

Судя по всему,

Джозеф Пристли был никудышным священником.

В его голове было столько вопросов,

словно каждый день

на завтрак, обед и ужин

он съедал по целому плоду с того самого дерева.

Он спрашивал себя, почему в городе,

где так много людей и камней,

фыркающих лошадей и пыли,

в городе, где так много неба,

если научиться смотреть выше,

в городе, где так много Бога,

если научиться смотреть глубже,

почему в этом городе ему так тяжело дышится?

Почему там, где нет ни образа, ни подобия,

где деревья сплошной стеной закрывают небо,

растят свои кольца и безропотно отдают свою жизнь любому,

кто их не просит – жуку или дровосеку,

почему там – в лесу – так легко и свободно дышится полной грудью —

и до дрожи и боли

он чувствует мир и Бога?

Джозефу Пристли было мало ответов – он искал доказательств.

И вот он пускает маленькую мышку под стеклянный колпак,

смотрит, как она мечется в поисках вдоха

и, не найдя его, падает и замирает.

«Это ничего, —

думает Джозеф Пристли, —

я просто должен был знать,

и теперь я знаю,

другая выживет».

Он берет еще одну мышку и вместе с ней под колпак

ставит горшочек с веточкой мяты,

и хочет выйти из комнаты,

но упирается во что-то большое и прозрачное.

Ему становится душно и страшно,

и только одна мысль крутится в его голове:

я первая или вторая?

первая или вторая?

СИНДРОМ АДАМА

Ночью снова Лилит не спится, всё на ощупь считает ребра.

«Вот тринадцатое – сгодится? – чтобы был из него воссоздан

Тот, кто в губы целует нежно, кто дыханьем щекочет спину,

Никогда не скажет, что любит. Можно мне из ребра мужчину,

Чтоб помады хотелось алой, а еще каблуков и платьев,

Чтобы я и не вспоминала, что лежало на мне проклятье

Милых мальчиков не в сезон: летом – жарких, зимой – холодных?

Я не помню ничьих имен. Мне хотелось лишь быть свободной.

И теперь я как та река, обмелевшая: ил, осколки.

Я прошу теперь пустяка, и прошу, как всегда, ненадолго

(Лицемерие про половины может только Адам сморозить):

Можно мне из ребра мужчину, чтобы было не больно бросить?»

Проза

Иван Коберницкий

Родился в 1996 году в Шортандах. Живет в Санкт-Петербурге. Окончил факультет ландшафтной архитектуры СПбГЛТУ. Участник 22-го Форума молодых писателей России и зарубежья «Липки». Пишет прозу и стихотворения.

Похвала и критика

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Юлиан испытывал особый трепет от одной мысли, что принадлежит к последнему поколению начинающих писателей. Или же писателей вообще. Откормленная нейросеть уже могла за полчаса выдать что-то дельное. А у него рассказ в восемь тысяч знаков отнял часов шесть, не считая времени на раздумья и подготовку.

Юлиан пощелкал мышкой, подправил разбивку на абзацы, еще раз бегло оглядел свой труд и запостил его в виде статьи. А затем принялся судорожно обновлять страницу. Бесполезное занятие! Начпис нацепил куртку и вышел на улицу продышаться. Он долго шарахался по округе и продолжал бы еще, если б не схвативший за горло и щеки морозец.

Вернувшись в съемную комнату, которая после улицы казалась ему тропическим островом, Юлиан первым делом поспешил к ноутбуку. Девять комментариев! Вот что значит иметь виртуальных друзей-творцов. Автор почувствовал себя победителем олимпиады: сначала районной по бисероплетению, немногим позже – всемирной, по плаванию в похвале. От радости ему даже захотелось вкусить гречишного меда из нетронутого ведерка. Каждый празднует по-своему.

Он вернулся с общей кухни, сел за скрипучий стул и запустил столовую ложку в сахаристые равнины, пахнущие лугом. Тут цокнуло уведомление – кто-то ему написал. Не откладывая ложки, Юлиан умудрился тыкнуть на поле «Мессенджер». Сообщение было от Арсения, известного в узких кругах под псевдонимом Кукумбер Грин.

Медоеда тут же обдало холодком… Знакомство с Арсением состоялось давно, когда он только делал первые шаги в писательстве, о коих принято благополучно забывать. С тех пор Кукумбер всегда помогал ему дельным советом. Но вместе с тем задевал за живое. Нет, ему было чуждо ехидство или иносказание. Просто даже самый положительный отзыв зачастую казался Юлиану перечеркнутым каким-то мелким критическим замечанием.

Предпросмотр приоткрывал завесу лишь частично:

– Привет! Прочитал твой рассказ. Хочу тебя пох…

Юлиан набрался храбрости и открыл сообщение полностью. На удивление, внутри не оказалось ничего про недостатки текста.

– Спасибо! – напечатал он в ответ.

Но отсутствие уже привычного противовеса отравляло его радость. Может, Арсений поленился? Да не похоже. Ему не припомнилось ни одной дежурной отписки за их долгое общение. Или случилось что? Ну, в один из разов тот даже перед вырезанием аппендицита умудрился накатать простыню.

– Есть у тебя профессиональные замечания? – Пальцы будто сами дотронулись до клавиш.

– Да! Извини, отвлекся чуток, забыл добавить в конце, – отрапортовал Арсений.

Юлиан в ожидании глупо оскалился перед монитором.

– Так-то все замечательно, растешь. Но вот первый абзац я бы переписал.

Критикуемый молниеносно полез открывать рассказ, будто не помнил, что сам сочинил. Он прошерстил начало и остался в полном недоумении. Что же не так?

Кукумбер Грин тут же вкинул конкретики:

– Все это мое личное мнение, не принимай близко к сердцу. Но вот первые предложения мне показались скучными: простое описание природы.

Юлиан опешил. Его ответом стал задумчивый смайлик.

Черезмониторный визави продолжил мысль:

– Сам ведь знаешь, начало – лицо твоего произведения. Если надо добить объем, то лучше спрятать описания подальше, в серединку. Не пойми неправильно: окружение влияет на персонажей. Не зря же в дождь хандрят, жалуются, зевают. Духота, там, обозначает давящее напряжение. Но эти клише можно обыграть. Поищи примеры у классиков. Глянь чеховский «короткий метр» – ничего лишнего. У тебя небо? Пускай. Только вот оно никак не влияет на суть. Как и закат)))

Ноутбук выдувал воздух. Жар усиливался. Юлиан тут же ринулся к форточке. Следует проветрить комнату.

Обдуваемый струями влетевшего холодного воздуха, набрал:

– Подумаю над этим

В конце фразы предполагалась точка. Но в последние годы точка – редкая и нежелательная гостья в интернет-общении. Пассивно-агрессивная гостья. Даже смайл со злой мордой куда выгоднее.

– Не хочу душнить, – продолжал переписку Арсений, – но я тебе об этом уже неоднократно говорил.

Гневного взгляда с немым вопросом «Когда?» удостоилось прозрачное пластиковое ведерко с белой ручкой. Активный собеседник замолк, и Юлиан подумал, что из-за стыда за свои поучения. Но тут Кукумбер переслал фрагменты старой переписки.

«Действительно! И как я умудрился пропустить эти советы? Конечно, у него в социальной фантастике с нотками фэнтези природа особой роли не играет. Но у меня-то все по-другому!» – подумал Юлиан и подвел черту под сетевым разговором:

– Благодарю за замечания! Впрочем, у каждого свое писательское видение.

– Не спорю. Но сейчас я в роли твоего преданного читателя)

«Преданного, потому что описания не работают, как тебе хочется, – в душе злорадствовал Юлиан. – Небо ему навредило… А ведь тот закат помог мне собраться с мыслями. Вдохновил. Просто так выкидывать целый фрагмент? Ну уж нет!»

Юлиан с трудом уснул, да и спал паршиво. Под утро он принялся редактировать первый абзац, ругая себя за то, что мед изрядно подтаял, потому что всю ночь оставался на столе.

Вера Сорока

Писатель, сценарист. Резидент литературной школы журнала «Юность» в Переделкине и Комарове. Шортлист премии «Данко» имени Максима Горького. Номинация «Выбор региона» на конкурсе новой драматургии «Ремарка». Публикации в журналах Esquire, «Волга», «Крафтовый литературный журнал», «Прочтение», «Иначе», автор блога в журнале «Сноб».

Стена

Рассказ

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Познакомились просто: она зашла за шпатлевкой. Консультация не нужна: Соня знает все марки и состав каждой. Это он – новенький, а она тут постоянный покупатель.

Через неделю он спрашивает, что она строит.

– Ремонтирую, – отвечает Соня и добавляет: – Шпатель еще посчитайте.

Он помогает донести ведро шпатлевки.

Некрасивый. Помятый и несвежий. И ведро несет неловко, тяжело несет. Она уже давно научилась носить легче.

Заходят.

От зала остался узкий коридор. Диван-книжка уже не вмещается в разложенном состоянии – она собрала и спала вполовину.

Он смотрит на все это и уходит. Соня опускается на диван, колени касаются противоположной стены с дырами. Сидит так немного и тянется к ведру со шпатлевкой.

Он возвращается уже в сумерках. Приносит крупн ую наждачку и розу в пакете с кудрявой лентой. Роза красная, а лента розовая с серебристой полосой.

Розу ставит в пластиковую бутылку и начинает шкурить стену. За месяц сходит сантиметров сорок – раскладывают диван.

Проходит грязь, лед и снова грязь. Он протирает в стене дыру, достаточно большую для окна. Покупает раму. Берет гвозди.

– Будем счастливые смотреть на закат. И вот тут повесим фотографии.

Соню передергивает, она смотрит на шпатель у себя в руке.

* * *

Кирилл ставит чемодан на пол, поигрывает ключами на тяжелой металлической цепочке, улыбается.

Красивый. Мощный, загорелый, с выпуклыми венами на руках.

Каждая его хотела, но достался ей. Повезло.

В квартире одна комната, пустая – осматривать особенно нечего. Но Кирилл крепко держит ее за талию и поворачивает в разных направлениях, рассказывая об их будущей счастливой жизни.

– Вот здесь по вечерам будем пить чай. Вон там – будем сидеть обнявшись и смотреть сериалы. А вот на этой стене повесим фотографии наших самых счастливых моментов.

Она бы вставила в рамку и повесила этот момент, если бы могла.

Кирилл подводит ее к окну, говорит, что внизу, на площадке, будут играть их дети. Прикасается рукой к бедру, оставляя белые следы на коже. Мягко, но настойчиво облокачивает на подоконник. Плевать, что увидят.

Громким хлопком разрывается прозрачная пленка – отогнуть четыре, убрать бумагу, положить фотографию, загнуть четыре, сломать ноготь, перевернуть – криво.

Кирилл берет гвозди.

Первыми вешают свадебные. Сразу и много – в загсе, у Вечного огня, на пароходике. Он держит ее на руках и целует некрасиво, зато страстно.

Потом Турция – фрукты, парео, красный загар. Как он защитил ее от того араба. Ударил не задумываясь, и тот отлетел в бассейн. Столько крови, как будто снимали «Челюсти». Ей было ужасно приятно, что ради нее подвиг.

Фотография вышла красивая. Сделали крупно и повесили.

Потом машина. Куча справок для кредита, но папа подложил ей деньги в сумочку. Банкноты, завернутые в газету с рецептом посола «самых хрустящих огурчиков – детишки будут в восторге, муж станет уплетать за обе щеки».

Было стыдно брать, но Кирилл сказал, что глупо отказываться. Нам сейчас нужнее, сказал.

У папы сердце, ему бы в санаторий, но это можно на следующее лето. Успеется.

Кирилл долго не мог выбрать лучшую фотографию с машиной. Лучшие были все – на капоте, за рулем, с ключами в руках.

Потом на этой машине хоронили ее отца. Фотографии нет. Она хотела повесить их старую – где она счастливая сидит на коленях у папы и ест мороженое. И он счастливый. Но все это чернобелое ни к чему – надо жить счастливым цветным будущим, говорит Кирилл.

Следующая фотография в красивом холле театра музкомедии. Она хотела надеть Танькино платье в пол, в котором та была на Новом году, но пошла в джинсах и водолазке: так практичнее и меньше шансов подхватить ангину.

Кирилл вообще на эти кривляния идти не хотел, но вырядился в «пинжак с галстучьем» и пошел проследить, чтобы ее никто не облапал в очереди за курткой.

Потом шашлыки у Серого на даче. Кирилл в одной руке держит целый веер мясисто-кровавого, другой обнимает ее за талию. Фотография запятнилась из-за дыма, поэтому на всех лежат странные тени. На ней больше всего – на руках, на шее, на бедрах. Хотя там камере не видно, конечно.

Дальше она в шубе летом. Стоит босыми ногами на полу – жара ужасная. Зато процент скидки пропорционален столбику термометра. Отхватили. Кредит, правда, на нее, но это ерунда, конечно, – все ведь у них общее. Только шуба ее, смеется Кирилл.

Ей колко и потно в новой шубе, он каменно обнимает ее за плечи, за мертвое волосье, и фотографирует, выставив руку вперед.

– Улыбайся давай. Ну!

«Хочу к папе», – думает она, но в камеру улыбается, как будто счастливая. Потому что если морда кислая, то он злится. Расстраивается сильно. Он ведь все для нее, а она не ценит.

Следующая фотография в фотографии – он держит ее, а она держит черно-белое УЗИ. И сама черно-белая. Как будто вырезали из старого снимка и вклеили в истерично-цветной коридор больницы.

Снимок УЗИ хранится в той же раме. Фотография наследника, гордо говорит он. Потом вдруг оказывается девочка. Кирилл думает, ошибка, напивается, звонит в больницу. Потом бьет окна в регистратуре, и она идет за ним в отделение. Этого нет на фотографии, но он долго извиняется. На коленях, при всех, так что ей еще стыднее.

По дороге домой покупают фоторамку для наследника, но никакой фотографии так туда и не вставляют.

У Кирилла проблемы: откинулся какой-то зэк – Круглый или Толстый.

Кажется, все-таки Толстый. Поэтому нервы шалят, и руки девать некуда. И один разочек ногой, чтобы помнила, как лезть со слезливыми бабскими советами.

Когда Соня возвращается из больницы, ее все еще немного шатает. Она приносит продукты из магазина, потому что выходить Кириллу никак нельзя. Дверь не запирает. Убирает пивные бутылки в холодильник (Кирилл не любит из банок) и уходит в ванную. Набирает горячее до самого краешка и ставит музыку. Громко.

Соня лежит в ванне почти до рассвета. Вода холодная, темная, а губы уже не синие, а просто белые.

Толстый был совсем не толстый – ей показали фотографию ориентировки. Интеллигентный вполне. Мебель не крушил – сделал по-тихому.

Как и обещал ей.

Все стоит на своих местах – только чашка чуть съехала с блюдца. Соня поправляет машинально и закрывается на все замки. Немного раздумывает и пододвигает стул, чтобы если вдруг вернется, упало и громко.

Потом смотрит сквозь дыры-глаза на дверь. Охраняет свою оболочку от мира.

Фотографии бьет яростно. Режется о стекло и впервые за пять лет чувствует. Страшно, хорошо, нарядно – забрызгивает стену кровью. Все рамы и все фотографии жжет на пустыре за гаражами. Горит весело. Мимо ходит кто-то, но Соня не боится уже. Как будто бы сбежала в лес и одичала там совершенно.

С трудом возвращается домой, смотрит на стену – она вся в дырах от вырванных с мясом гвоздей. Как будто из пулемета, как будто здесь каждый вечер расстреливали. И иногда по утрам, если выходной или просто плохое настроение.

На следующий день Соня открывает дверь и бухает об пол тяжелым – надпись красными буквами по серой полосе – шпатлевка.

Шпателя нет, поэтому она пальцами проходит по каждой дыре. Под ногтями остается белое.

И на следующий день все сначала – те же дыры в стене, которые никак не хотят зарастать, шпатлевка, белое под ногтями. И так три года.

Конечно, пыталась продать и переехать, но никто не брал – плохая планировка, плохой ремонт, плохая слава. Познакомились просто.

Потом вся эта грязь, лед и снова грязь.

Он протирает в стене дыру, достаточно большую для окна. Покупает раму. Берет гвозди.

– Будем счастливые смотреть на закат, а тут повесим фотографии, – начинает он, но закончить не успевает: Соня подходит сзади и с размаху всаживает шпатель ему между ребрами.

Он удивляется немного, но не сопротивляется. Как будто всю жизнь был готов.

Соня не до конца понимает, что чувствует. Главное, не счастье, не это ваше безграничное счастье, которое так важно запечатлеть.

Не нужно.

Вова Рубашкин

Родился в 1993 году. Кандидат юридических наук, судебный юрист, выпускник школы текстов «Мне есть что сказать». Ранее не публиковался. В творчестве с помощью магического реализма исследует коммуникационный разрыв и невозможность диалога.

Луна крадет тебя с приливом

1

Ты оборотень. Классический вервольф. Это не просто, знаешь ли, встречаться с вервольфом. Конечно, я делаю вид, что это ерунда, пустяк. Ведь куда более важно, как много у нас общего. Мы обожаем босанову и джаз, и хаус, и много чего еще, где есть грув: от венгерского диско до татарского фанка. Мы ценим стиль друг друга. Ты разделяешь мою любовь к книгам и даже не против смотреть со мной старые вестерны. Мы любим друг друга, ты знаешь. Но я никогда не пойму, каково быть в твоей шкуре. Каково быть другой. Ты же испытываешь это каждое полнолуние вполне буквально. Твое тело трансформируется в нечто совершенно противоположное той хрупкой нежности, что я полюбил.

Ты упрекаешь меня, что я просто не умею говорить. Не обсуждаю с тобой чувства и отношения. Что диалог со мной невозможен и наши проблемы никак не решаются. Может быть, действительно, в этом все дело. Мне особо нечего тебе возразить. Всякий раз, когда мы пытаемся поговорить, из моего рта вылетают какие-то неправильные слова. Ты слышишь их и в ответ начинаешь рычать. Иногда я замечаю, как лицо твое немного вытягивается, глаза желтеют, а на предплечьях начинает выступать шерсть. И я боюсь продолжать разговор. Что, если я действительно не умею говорить? Тогда лучше писать. Так я смогу подбирать слова заранее. И меня может не быть рядом, когда ты будешь читать то, что я написал. В этом очевидные преимущества переписки с оборотнем. Так будет безопаснее для нас обоих. Писать о личном я, правда, тоже не умею, но я записался на полугодовой курс писательского мастерства.

На первой лекции у нас спрашивали, почему мы решили пройти этот курс. Пришлось соврать что-то стандартное про детскую мечту и надежду на опубликование. Нам говорили много всего вдохновляющего, а я тем временем думал: «А что я на самом деле хочу сказать тебе?» Честно, я понятия не имею. Поэтому попробую начать с самого начала.

2

В тот день я сам подошел к тебе. Луна светила ярко, но до полнолуния оставалось еще несколько дней, а мне улетать наутро. Мой друг куда-то исчез, и я остался один в толпе молодых и пьяных людей, таких же, как мы, танцующих на недавно открывшейся летке. На тебе был легкий плащ с мужского плеча и черный берет. Ты носила высокие кожаные ботинки на толстой подошве. Сквозь тесные колготки просвечивали бледные ноги в татуировках. Стоя за баром, ты крутила трубочкой лед в джин-тонике. Тебе было скучно или одиноко. Или скучно и одиноко? Не помню, что я тебе такого сказал, но ты посмеялась. Ты и сама, наверное, не помнишь. С шутками всегда так, забываются, стоит их рассказать вслух.

Мы проболтались по пустынным улицам до утра, попивая теплое пиво, слушая Carry On Бобби Колдуэлла с телефона. Он оказался в избранном у нас обоих. Мы говорили, говорили, говорили, пока не добрели до твоего дома где-то между Лиговским и Суворовским проспектами. Ты не пустила к себе, мол, жуткий бардак. Даже не знаю, дело было в том, что мы только познакомились и ты держала дистанцию или у тебя и правда была там какая-нибудь обглоданная туша? Короче, я поцеловал тебя и помчался в аэропорт.

Надо отдать тебе должное, скрывать от меня свою природу ты не стала. Это было наше третье свидание, когда ты призналась, что превращаешься в волка. Сразу я не поверил и воспринял это как забавную причуду. Прошло время, прежде чем я понял, насколько ты была честна и насколько эта причуда не забавна. Но тогда я сказал себе: «Это неважно». Неважно, ведь я наконец влюбился. А теперь мне не дает покоя одна мысль. Вот сейчас, знай я о том, каково это – жить с оборотнем, был бы у нас вообще шанс на какие-то отношения? Или я бы трусливо сбежал от тебя при первой возможности?

Поначалу ты отговаривала меня, и это было честно с твоей стороны. Конечно, я тебя не слушал, ведь ты такая красивая. Я убеждал тебя, что мы должны быть вместе. «Да, мы разные, но это же здорово», – наседал я. «Куда важнее различий то, что нас объединяет». Слова лились из меня легко, и я был убедительным в своих ухаживаниях. Пока мы жили в разных городах, встречаться с тобой было очень просто, понимаю я теперь. Ты говорила, что иногда тебе нужно побыть одной, и просто исчезала на сутки или двое. А потом мы возобновляли ненадолго прерванные переписку, секстинг, разговоры по видео и обмен мемами как ни в чем не бывало. Почти целый год мы летали друг к другу, и это было волнительно, романтично, весело. Я чувствовал себя классно. Что до тебя, то казалось, со мной тебе так же хорошо. Но я был знаком с тобой только наполовину.

3

Ты переехала ко мне в Калининград. Это вышло спонтанно. Не то чтобы мы так решили, просто тебя выселили из коммуналки (наверное, типичная проблема оборотней без собственного жилья), и я предложил перебраться ко мне на время. Мне хотелось поскорее пройти проверку бытом и жить с тобой долго и счастливо, путешествовать по свету, в перспективе заводить детей. О том, чего хотела ты, я в тот момент не думал. Я был влюблен, поэтому был уверен, что ты хочешь того же, что и я.

Когда мы стали жить вместе, ты первым делом преобразила пространство вокруг. Над камином появились цветы, в спальне на втором этаже – импровизированный балдахин. Мне это понравилось. А вот принять то, что каждое полнолуние ты становишься диким зверем, было тяжело. Напомню, тогда я вообще не верил в оборотней. Стабильно раз в месяц ты просто убегала из дома, обычно под предлогом какой-то ссоры, скандально хлопая дверью напоследок. Я не знал, куда деться. Иногда был так расстроен, что в ступоре ложился спать, мгновенно отключаясь. Порой злился в ответ на твое поведение, замыкался в себе и ходил мрачный по несколько дней. Это тебя жутко бесило. А попытки удержать тебя во время очередной ссоры вообще не приводили ни к чему хорошему. Однажды ты даже мне крепко вмазала. Какой был скандал. В итоге я решил за тобой проследить.

В следующий раз, когда ты в ярости выбежала из дома, я выждал мгновение и отправился за тобой, стараясь оставаться незамеченным. Близко к дому был пруд и парк, где по утрам бегали зожники и опохмелялись пьяницы, а вечерами гуляли мамы с колясками и подростки на электросамокатах. По счастью, в ту ночь там было абсолютно безлюдно. Я с трудом различал твой силуэт среди деревьев, пока графитово-черные облака не обнажили полную, налитую желтизной луну.

Я увидел тебя в твой самый уязвимый, интимный момент – превращение. Это было так страшно и так странно-прекрасно. Я чувствовал себя завороженным и смущенным одновременно, как вуайерист, которого заметила голая девушка в окне, но не испугалась, а поманила к себе пальцем. Ты впопыхах стягивала с ног ботинки, когда все твое тело конвульсивно содрогнулось. Сбросив юбку сразу вместе с трусами, ты стала нервно расстегивать блузку, но снять ее не успела. В одно мгновение тебя вновь передернуло, пропорции тела исказились, кожа покрылась черной шерстью. Блузка треснула по швам и повисла лоскутами на мощном зверином торсе. Ты задрала кверху голову и завыла. Лицо твое превратилось в волчью морду с торчащими из пасти клыками.

Я боялся, что ты заметишь меня, вжался в ствол ближайшего дерева и не мог шелохнуться, а когда выглянул снова, тебя уже не было. Домой ты вернулась наутро, вся грязная, в порванной блузке и с запахом мокрой псины. Я поджидал тебя. Обычно в это время я уже в офисе, пишу иски, готовлюсь к судам. Так что к серьезному разговору ты была не готова.

4

Я хотел было расспросить тебя, что мне следует знать о твоих превращениях, но ты огрызнулась, что это личное. Что преследовать тебя я был не вправе. Что это глупо и попросту опасно для меня самого. Я дал слово, что больше такого не повторится. Но из любопытства стал гуглить. Писали всякое.

«А если с тобой что-то случится, куда идти? – думал я. – К обычному врачу или ветеринару? Или к колдуну какому-нибудь?» Теперь понятно, почему ты не носишь серебряный чокер, который я подарил тебе на твой день рождения. Не пойму только, почему, упомянув про свою нелюбовь к золотым украшениям, ты ничего не сказала про серебро. «Ты наверняка ела людей. Нам стоит бояться охотников на оборотней? Вампиры существуют? Тебе больно превращаться? Это наследственное? Или тебя заразил другой оборотень? Ты знаешь других оборотней? У вас есть какой-нибудь общий чат или специальное приложение?»

Я искренне не понимал, почему ты стеснялась своей ликантропии. Хотя «стесняться» – это упрощение. Прожив с тобой два года, я осознаю, что у тебя с ней гораздо более запутанные отношения. С одной стороны, ты ненавидишь эту свою особенность и она довольно явно мешает тебе жить нормальной жизнью. Но, с другой стороны, хочешь ли ты нормальной жизни? Порой я думаю, что ты не представляешь себя без волчьей стороны, и оборотничество – неотъемлемая часть тебя.

Вскоре я стал подозревать, что тебе нравится, что ты оборотень, хотя ты всегда отрицала это. Как еще объяснить твой отказ пойти хоть к какому-нибудь специалисту? Сегодня мир полон специалистов и экспертов разного толка, уж наверняка знаток оборотней нашелся бы. Но нет, ты убеждала меня в обратном. Я хотел было сказать как-то, что это просто удобно – скидывать ответственность за собственную жизнь на ликантропию, но побоялся обидеть тебя. «Ты же понимаешь, это была не я, это моя волчья сущность. Мне тут не за что извиняться», – сказала однажды ты.

5

Да, ты сожрала Чарли – моего декоративного кролика. Я назвал его в честь Чарльза Паркера. Великого саксофониста, одного из основателей бибопа, которого прозвали птицей. Кролик – птица. Я находил это забавным. Паркеру не было и тридцати пяти лет, когда он скончался. Тем утром я нашел то, что осталось от Чарли посреди комнаты. Ему не было и пяти. Тяжелое выдалось полнолуние. Я думал, ты хотя бы извинишься, но нет. Тогда я решил установить границы.

Мы договорились соблюдать правила. Одна из комнат в квартире теперь стала твоим логовом, берлогой. В полнолуние ты закрывалась там, уже без всяких демонстративных скандалов. Мне же запрещалось туда входить. Также пришлось купить в дом еще один холодильник, чтобы хранить там запасы сырого мяса. «А собачий корм не подходит?» – пошутил как-то я и удостоился твоего самого презрительного рыка. Ты жаловалась, что здесь мясо хуже и цены выше. Я взял эту проблему на себя. Половина зарплаты стала уходить на лучшее мясо, что можно было достать. Я нашел надежных поставщиков – местных фермеров, ведущих экологичное хозяйство. Брал говядину в полутушах, реже целых кур (слишком большой расход, несерьезно). Свинину не брал. Ты говорила, что мясо местных свиней воняет антибиотиками. Больше всего ты любила баранину. Точнее, мясо молодых ягнят. Таких я покупал целиком. Сам никогда не разделывал, просил мясников. Но ты все равно была недовольна. Неужели питерские бездомные были вкусней? Или это все неутолимая жажда охоты?

Я продолжал гуглить и даже, к своему удивлению, нашел специалиста по оборотням – эксперта-ликантрополога. Когда обращаешься к таким людям, никогда не можешь быть уверенным до конца, что они не шарлатаны. Мы оба к такому относились скептически, но что нам стоило попробовать? Уговорить тебя было трудно, но в какой-то момент ты сдалась. Помню, ты вышла от него глубоко озадаченной и с рецептом, написанным неразборчивым почерком. Какой-то сбор редких таежных трав, я не запомнил название, только цену. Достать его было трудно, но возможно. Дороговизна, растительность происхождения и легальность распространения обнадеживали. Во всяком случае, ты хотя бы не будешь пичкать себя какой-нибудь дешевой токсичной химией, рассуждал я.

И все вроде стало налаживаться. Обычно, пересидев полнолуние в своей комнате, ты отпиралась с рассветом, поднималась ко мне наверх и ложилась в нашу кровать, стараясь не разбудить меня. Я же тактично притворялся, что крепко сплю.

Иногда ты целовала меня в висок, если я лежал на боку. Я непроизвольно улыбался этому, бормотал что-то нежное в полудреме.

Иногда, в игривом настроении, ты кусала меня за бок. Точнее, чуть-чуть прикусывала и делала вид, что жуешь. Это было немного страшно и ужасно щекотно. В меньшей степени я переживал за то, что ты оттяпаешь от меня кусок мяса, и куда сильнее – что от щекотки я неудачно дернусь и случайно заеду тебе локтем в нос.

Иногда я просыпался за пару минут до будильника и с сожалением обнаруживал себя в кровати одним. Я выходил из спальни, спускался на первый этаж и находил тебя свернувшейся где-нибудь в кресле или на диване с застывшими следами крови в уголках губ и под ногтями. Я прибирал ночной бардак, накрывал тебя пледом и, поцеловав в лоб, тихонько уходил на работу.

Иногда, после очередного превращения, когда луна уже шла на убыль, ты не вылезала из постели и могла проваляться в ней несколько дней, восстанавливая силы. Ближе к ночи я прокрадывался в спальню, стараясь не разбудить тебя. Засыпать в такие моменты было трудно. Ты знала, что после полнолуния храпишь особенно мощно? Но не так, как, например, храпела моя бабушка. Ее громогласный, но равномерный храп как будто держал строгий ритм. Твой же храп джазовый, синкопированный. Резкий всхрап стремительно сменяется свистящим посапыванием, чтобы минутой позже трансформироваться во что-то среднее между хрюканьем мопса и утиным кряком. Это бибоп. Разве уснешь под бибоп? И разве можно его не любить?

В общем, я проявлял терпение и чуткость, старался быть внимательным, не обижался по пустякам, и ты была благодарна. Тебе было трудно, но ты тоже старалась ради меня, и я это очень ценил. Я был уверен, если окружу тебя заботой, все образуется само собой.

Иногда казалось, что так и вышло. На небе светила полная луна, а ты не превращалась. Может, дело было в горьком травяном сборе, который ты стала пить, а может, сработал эффект плацебо. Или ты просто привыкла, адаптировалась. Какая разница? Я был так рад. Казалось, мы оба счастливы.

6

Путешествия с оборотнем – тот еще стресс. И для оборотня, и для его попутчика. Хоть ты и не превращалась уже давно, я все равно четко планировал наши перемещения с учетом лунных фаз. Не хотелось бы каких-то эксцессов. Вдруг ты обратилась бы прямо в полете? Или на паспортном контроле? Когда наш рейс в Гоа задержали почти на сутки, я был в панике, места себе не находил. Да, до полнолуния оставалось еще три-четыре дня, но мало ли что…

Я, может быть, немного невротик. Помню, после первого же занятия по писательскому мастерству нам задали придумать сюжет на тему обсессии, одержимости кем-либо или чем-нибудь. Я задумался о писательских обсессиях, которые тоже своего рода невроз. Ну, знаешь, например, на странице должно быть ровно двести слов (можешь не считать, это не тот случай). Или все слова в строке должны начинаться с разных букв, как у Довлатова. Или текст должен быть написан от первого и второго лица таким образом, чтобы не был понятен пол персонажей. У меня есть такой рассказ. Наверное, он тебе не понравился. Все, что ты сказала, прочитав его, – это сухое «вот тут понятно, что рассказчик – мужчина». Мне точно еще есть чему учиться.

В путешествии мы провели несколько месяцев. Гоа – это штат брезента, Аравийского моря, чеснока с мелкими зубчиками, толстых меню с сальным страницами, английского со смешным акцентом, евреев с их хршекающим грубоватым говором, состарившихся неформалов, муссонов, легкой травы, обязательного кишечного отравления, красной пыли, мусора, бездомных коров и гоняющих их по пляжу собак, пальм, баньянов и обветшалых португальских вилл, католических крестов, украшенных цветами, пучков горящих благовоний, ярких сари, разговоров с незнакомцами, потолочных вентиляторов, фруктовых соков, перебоев с электричеством, босых ног, мопедов, морских звезд цвета песка, маленьких крабиков, роющих норки-дырочки, приливов и отливов, месяца, завалившегося на спину, и медленной жизни.

Да, гоанская жизнь крутила нас в своем непредсказуемом танце. Сумбур первых дней в ритме джаз-мануша или фанданго сменился протяжным лиссабонским фаду. Здесь мы играли во взрослых и счастливых. Мы курили, изредка пили вино или что покрепче и никуда не спешили. Влипали в пустяковые неприятности, которые тут же решались сами собой. Валялись на пляже, купались в океане. Здесь рано темнело, и густо клубилась ночь. В бесконечной темноте всякий раз мы искали дорогу к нашему дому на ощупь. Мы могли часами сидеть на крыльце, наслаждаясь ночной прохладой, и вслушиваться в тишину, в глубине которой стрекотали сверчки и жужжали электричеством провода. Здесь я забыл, что ты оборотень.

Здесь было все, кроме редких таежных трав. И когда они кончились, все изменилось. Ты стала жаловаться, что тебе здесь все чуждо, что тут грязно, что индийцы утомляют, что наше съемное жилье совсем не уютное, что ты скучаешь по дому. И ты снова обратилась, застав меня врасплох. Загрызла священную корову. Карма была безнадежно испорчена. Меня охватила паника, и я тут же взял билеты назад.

Я думал, что ты соскучилась по нашему с тобой дому. Что ты устала от путешествия. Что тебе нужно продолжать пить свои травки. Что, когда мы вернемся, никаких проблем не будет. Наверное, я так тебя и не понял.

По возвращении домой все будто началось заново. Мы ссорились, ты запиралась от меня в своей комнате, оборачивалась вервольфом, а вернувшись в человеческий облик, была так измождена, что целыми днями лежала в кровати. Прописанный тебе травяной сбор ты пить отказалась. Я недоумевал почему. Не потому, что он противный и горький, объясняла ты, а потому, что всю жизнь пить какие-то травы – это отрицать свою сущность. Потому что я полюбил тебя вервольфом, а теперь хочу, чтобы ты перестала им быть.

Я не знал, что делать. У меня копились вопросы, но задавать ни один из них я тебе не хотел. То ли из трусости, то ли из нерешительности. Просто прокручивал в голове диалог, который разыгрывал за нас обоих. Сам спрашивал и тут же сам отвечал. После этого спрашивать что-то у тебя казалось таким бессмысленным. Наверное, и у тебя копились вопросы о наших отношениях и о нашем будущем. И как назло, ты тоже хранила молчание.

Но если страница должна закончиться вопросом, то что бы ты тогда спросила?

7

Я боялся бросать монетку. Я ведь мог и не бросать ее вовсе. Просто написал бы так, как сам решил. Но нет, пожалуй, этого я боялся еще больше. Лучше уж монетка.

В баре битком. Ты зашла первой и растворилась в массе людей с пивными стаканами. Я волочился следом, пока мой путь не перерезала знакомая. Саша, фамилию не знаю. Вы с ней чем-то похожи, только она точно не оборотень. Мы широко улыбнулись друг другу. Секундная неловкость, я приобнял ее.

– Как ты? Так давно не виделись! Ты ушла из моей любимой кофейни?

– Да, это отдельная история. Я как-нибудь тебе расскажу.

Она касалась меня рукой, пока говорила. Хотелось продолжить разговор, но Сашу уже утянули подруги. Помню, ты как-то сказала: «Мне кажется, ты нравишься этой девочке». Я сделал вид, что не понимаю. «Ну, той бариста. Ты как-то ждал меня за столиком. Я когда заходила, она тебе улыбалась, а потом меня заметила и засмущалась». Это твое волчье чутье?

Я все еще улыбался, когда догнал тебя. Ты уже заказала пиво. Пили молча. Мы с тобой словно замерли.

– Как твой писательский курс? – ожила ты.

– Прислали новое задание. Надо выбрать какое-то событие из жизни, недавнее, и, отталкиваясь от него, придумать сюжет.

Я отпил немного пива и продолжил:

– Потом нужно подкинуть монетку. Если решка – сюжет от этого события развивается в положительную сторону, а орел – наоборот. Типа, событие ведет к чему-то плохому.

– Прикольно! И что ты выбрал?

– Пока ничего, – соврал я. – А ты бы что выбрала?

Нам было из чего выбирать. Мы опять поссорились. Ты улетела к родным (интересно, они тоже оборотни?). Ты вернулась. Мы помирились. Наверное. Тут я почувствовал на себе Сашин взгляд, он дотянулся до меня с противоположного конца барной стойки. Прослушал, что ты ответила.

Событие, что я выбрал, случилось, когда мы с тобой зашли в бар, – это встреча с Сашей. Я представлял, как сюжет будет развиваться дальше. Представлял новую встречу с ней. Я шлю ей спонтанный «привет» в директ. Она соглашается спрятаться со мной в непопулярном кафе и выпить вина. За нейтральными разговорами о том и сем неловко спрячутся догадки, пока я наконец не скажу ей прямо, к чему эта встреча. Просто Саша давно мне нравится (так глупо, да? Я ведь тебя люблю). Саша снова коснется меня рукой и скажет: «Да, так бывает. Я не из осуждающих». Потом мы с ней допьем вино, и в конечном счете последует нечестный по отношению к нам всем поцелуй. Я был уверен, что так и будет, если выпадет орел. Или решка. Ненавижу принимать решения. Я так хочу стянуть с себя эту удушающую, колючую ответственность.

– О чем задумался? – спросила ты, беспокойно водя пальцем по кромке стакана.

Я подбросил монетку. Не помню, откуда она взялась в руке. Как и мои ладони, монетка была теплой и влажной. Одна индийская рупия. Память о нашем с тобой путешествии, оставленная на сдачу. Может, все еще будет хорошо? Ловлю монетку в кулак. Ловлю твой взгляд в мои глаза. Не могу его описать. Знаю только, что вот в тот момент он был очень-очень значим. Как взгляды Райана Гослинга и Эммы Стоун в «Ла-Ла Ленде». Никакая Саша так никогда не посмотрит. Орел или решка? Это уже…

– Неважно, – ответил я нам обоим, поцеловал тебя и, не глядя, спрятал монетку в карман.

8

На писательском курсе нас учили выстраивать сцены, основанные на конфликте. Прописывая такую сцену в качестве домашки, я долго думал, как бы описать наш с тобой конфликт, не выдав сокурсникам твою маленькую тайну. Например, ты хочешь переехать в другой город. А я уговариваю тебя остаться со мной. Это, конечно, ерунда по сравнению с тем, что ты оборотень. Но в сцене все должно быть не тем, чем кажется. Поэтому давай мы как бы просто поссоримся из-за переезда.

Представь, ты лежишь на диване, глаза сонные. Я сижу в кресле напротив, ноги поджал под себя, руки скрещены на груди. С винила плачет Колтрейн. In A Sentimental Mood. На русский «Гугл. Переводчик» предсказуемо переводит sentimental как «сентиментальный». Значение «сентиментальный», по словарю Даля, – приторно чувствительный, изнеженно трогательный. Значение sentimental по Оксфордскому словарю – of or prompted by feelings of tenderness, sadness, or nostalgia. Так чем же наполнена наша комната? Приторной чувствительностью или нежностью, грустью и ностальгией? Решай сама.

– Не хочешь говорить? – хрипло спросонья спрашиваешь у меня.

– Почему?

– Мы договорились, что вечером поговорим. Ты пришел с работы и опять молчишь.

– Давай говорить.

Мы молчим. Молчим, молчим, молчим.

– Что скажешь? – наконец выдавливаю я из себя.

– Я что скажу?! – Сонливость моментально улетучивается, ты садишься и смотришь мне в глаза. – Я от тебя жду какого-то решения.

– Если ты думаешь, что по щелчку пальцев я все брошу и перееду с тобой в Питер, просто потому, что ты так хочешь, то нет. Так не будет.

– Ясно. Понятно. Спасибо хоть, что наконец это сказал.

– Ну а как ты себе это представляешь? Здесь есть все, мы живем в двухэтажной квартире, я зарабатываю. Думаешь, я не искал там варианты с такой же зарплатой? Их нет, ты сама это знаешь.

– Мы переедем, потому что твоей любимой здесь плохо! Вот и все. Это же так просто.

– Это вообще не просто.

– Ты обещал мне. Когда я переехала к тебе, был уговор!

– Слушай, это было два года назад, мы…

– Это нечестно! – перебиваешь ты, твой голос дрожит, губы искривляются. – Я переехала к тебе в этот сраный город! А ты ради меня ничего не можешь!

Ты вскакиваешь с дивана, отпихнув журнальный столик, на пол летят кружка с недопитым чаем, телефон, пульт от телевизора. Ты хлопаешь дверью, а я слышу слезы, щелчок замка и утробный волчий рык.

Что, если волк не может жить в неволе? Что, если жизнь со мной для тебя – неволя? После таких сцен и мне хочется сбежать. Я и сбегал порой.

9

На очередной лекции нам рассказали, что длинные описания в тексте как бы замедляют течение времени, а короткие предложения, наоборот, его ускоряют. Пока мы обсуждали, как в тексте работает время, я задумался, работает ли оно вообще. По-моему, время давно перестало работать. Что-то сломалось, потому что теперь мне кажется, что полнолуния длятся вечно, а промежутки между ними стали так коротки. Я стал больше уставать и чаще уходил из дома. Хорошо, что мой брат прилетел из Москвы на каникулы. Я мог поделиться с ним своими тревогами и спросить совета.

Когда я пришел в гости, мой брат разбирал довоенный немецкий аккордеон. Внутри были трупы паука и пчелы. Я записывал голосовое клиенту по работе, и мой брат спустил штаны, чтобы показать мне жопу. Обычно он так не делал. Я рассмеялся, и пришлось начать запись заново. Мой брат тоже начал заново спускать штаны. Пришлось написать текстом. Я сказал, что голоден. На самом деле я хотел сказать, что моя девушка – оборотень, но не решался. Мой брат ответил, что есть паста, но он хочет вина и чего-нибудь еще, поэтому нам нужно в магазин. Я не хотел никуда идти.

Мы вышли на улицу. У моего брата не было списка покупок, он ходил в магазин по наитию, и это никогда его не подводило. По пути мой брат возмутился, что алкоголь продают только до девяти. Я ответил, что такой закон. «Кто принял такой закон?» – недоумевал мой брат. «Это тебе у своего отца надо было спросить». Отец моего брата был депутатом. Он умер несколько лет назад. Мой брат ответил, что было бы несправедливым по отношению к отцу помнить только хорошее. Если про мертвых людей говорить только хорошее, а все плохое забывать, то зачем тогда вообще стараться жить правильно? Все равно все плохое забудут, и останется только хорошее. Наверное, многие с этим не согласились бы, но я согласился.

Добрели до продуктового. Мой брат купил газировку, чипсы, вино и еще что-то тяжелое. Девушка за кассой во всем обтягивающем была вежливой и с накладными ресницами. Мы пожелали друг другу приятного вечера.

Вернулись домой. Оказалось, что пасты нет. Я посмеялся. Все же надежнее было составить список. Я собирался уезжать, а про тебя так и не рассказал. Тут мой брат предложил остаться посмотреть фильм, «Трудности перевода» с грустным Биллом Мюрреем. Я остался. Ужинал чипсами с фантой. Просил разбудить меня, если начну засыпать, и отправить домой.

Мой брат тыкал в меня пальцем, тормошил за плечо. Потом положил на меня своего пса – старого, толстого джек-рассела. Я сказал, что просьба отменяется и будить не надо.

Проснувшись, чувствовал себя паршиво. Упрекнул брата, что он не разбудил меня, как я просил. Он оправдывался, мол, я отменил свою просьбу. Я сказал, что сонный я развел его, а он повелся на эту уловку, как додик. Мой брат предложил сыграть для меня на гитаре. Это было красиво и трепетно, словно я еще спал. Я спросил, его ли это сочинение. Он ответил, что да, и очень серьезно попросил не называть его додиком. Он талантливый музыкант. Совсем не додик.

Пора было уходить. Стоя в двери, я все еще не знал, как у него спросить. Я не мог признаться, что ты оборотень, он бы не понял. И это все-таки наша с тобой тайна. Поэтому я решил говорить иносказательно. Типа, ты хочешь переехать назад в Питер, а я нет. Из-за этого каждый месяц ты устраиваешь скандал, а иногда и чаще. Мой брат посоветовал тебя бросить. Мы обнялись на прощание. Я люблю его, но он ничего не понимает в отношениях.

10

Ты стала холоднее в постели. Ты говорила, что боишься потерять контроль. Что бы случилось, если бы прямо в процессе ты обратилась? Раньше ты не переживала за это, и я даже не думал, что такое может произойти. Может быть, дело во мне? Может быть, я перестал привлекать тебя, как раньше? Или так бывает во всех парах и нужно как-то проработать этот вопрос? Попробовать что-то новое? Ты утверждала, что проблема не во мне. Но я стал чувствовать себя менее уверенно. С каждым разом проявлять к тебе внимание становилось все сложнее и сложнее. Меня охватывала какая-то неожиданная робость, которую мне все труднее было преодолеть. Порой мои попытки заигрывать с тобой казались такими нелепыми, неуместными, как если бы заяц попытался пристроиться к облизывающейся на него волчице.

Я похудел, ты поправилась. Нас обоих это нервировало, но по разным причинам. Меня – потому что я стал хуже спать, не успевал позавтракать, убегая на работу, забывал пообедать, разгребая корпоративную почту, чаще курил и в целом ощущал себя обескровленным. Тебя – потому что ты превращалась все чаще. Сначала дважды в месяц, затем трижды, а бывало и еженедельно. Ночью ты могла за раз съесть целую тушу, которую я купил тебе на месяц вперед. И хоть я уверял тебя, что все, по твоим словам, лишние килограммы откладываются исключительно в правильных местах и ты становишься только сексуальнее, заверения зайца волчицу не убеждали.

А вот что беспокоило меня больше всего, так это то, что ты начала обращаться еще и тогда, когда мне самому было плохо. Я, конечно, был рад, что мы так сблизились и ты так сильно чувствуешь меня, но стал быстро уставать, ведь теперь нельзя было показывать, что я в плохом настроении. В праве грустить и злиться мне было отказано. Я сам себе в этом отказал, ведь не хотел провоцировать тебя. Приятного мало, когда ты превращаешься в жуткого зверя не только из-за своих проблем, но еще и из-за чужих, пусть даже это проблемы твоего любимого человека. Такая вот у нас связь.

Но я верил, что все еще наладится. Я приспособлюсь, или у тебя все пройдет. Может, нужно больше времени, чтобы тебе свыкнуться с обстановкой. Но становилось только хуже. Я обвинял тебя, что ты не хочешь меняться, а ты обвиняла меня, что я не хочу тебя понять. Но я очень хочу. А еще хочу рычать и выть подобно тебе. Мне кажется, что это куда легче, чем вымучивать из себя человеческие слова. Ты можешь поспорить. Если все время выть и рычать, не только заболит глотка, но и всех вокруг распугаешь, и чужих, и своих. Думаю, мы оба правы.

Ты боялась, что я в любой момент могу тебя бросить и выставить за дверь. Я недоумевал, почему спустя два года совместной жизни ты до сих пор так думала, ведь нас столько всего связывает и мы любим друг друга. Странный способ ты выбрала для борьбы с этим страхом.

11

В нашем доме появились коробки, и ты начала исчезать. Грязно-коричневые картонные коробки разных размеров распространялись по комнатам и съедали следы твоего присутствия в моей жизни. Подаренные мной книги, пластинки с босановой, джазом, хаусом, венгерским диско и татарским фанком, электрическая зубная щетка, баночки, скляночки, флакончики и тюбики, палетки и кисточки, нижнее белье и колготки, летние платья, винтажные блузки, юбки мини и макси, рваные джинсы и широкие брюки, черные мартинсы и белые конверсы, легкие плащи и теплые пальто, шарфы и платки, шапки и береты – все молча упаковывалось и запечатывалось прозрачным скотчем. Я надеялся, ты не всерьез. Может, все еще обойдется. Я не мог поверить, что ты для себя все решила. И я абсолютно не знал, что мне делать.

На писательском курсе нам много рассказывали про создание персонажей, про проработку бэкграунда и мотивации. Заставляли задумываться, какова цель героя. Я думаю, а какая у тебя цель? А у меня? Она вообще у нас есть? Нам также объясняли, что цель у героя может быть ложная, а еще она может меняться. Все это не добавляет ясности. И вот, пока ты наполняешь свои коробки, я пишу к тебе и ломаю голову над тем, чего мы с тобой хотим на самом деле.

Может, мне тоже нужно стать оборотнем, чтобы понять? Ты говорила, что это невозможно, что оборотнями рождаются. Но мне кажется, ты лукавила. Просто не хотела делать меня таким же, как ты. Может, ты боялась, что два оборотня вместе – это уже слишком? Но волки ведь стайные животные. Или что, став оборотнем, я утрачу к тебе интерес? Но разве волки не однолюбы?

До встречи с тобой я не задумывался, как сильно на нашу жизнь влияет Луна. Стоило догадаться, уж если ее приливной силе поддается Мировой океан. Я чувствовал, как Луна крадет тебя вместе с приливами. Крадет у меня, утягивая куда-то вместе с водой. Чувствовал, как эта проклятая, холодная, бесчувственная, круглая дура Луна бездумно и беспощадно вытягивает из тебя всю веселость и ласку, что я так люблю. А я ничего не могу сделать. Может, это Луна во всем и виновата? Не было бы Луны, и мы были бы счастливы.

12

Завтра утром у тебя самолет. Времени совсем не осталось. Весь день ушел на поиски достойного тебя варианта. В небе висит ненавистная мне полная луна. Мне ничего не остается, кроме как нарушить твой самый строгий запрет. Я достаю запасной ключ от твоей комнаты и отпираю замок. За спиной я прячу кольцо. На сей раз я учел не только твои вкусовые предпочтения, но и практический аспект, так что тебе нечего бояться – это белое золото. Я открываю дверь и захожу к тебе в полумрак.

Комнату не узнать. Обои подраны, мебель растерзана, зеркало разбито. Повсюду следы крови, клыков и когтей. На полу валяются обглоданные кости, расколотые горшки с папоротником, драценой и фикусом, изорванные в клочья книги и выпотрошенные пуховые подушки. Ворвавшись сквозняком через открытое настежь окно, порыв ночного ветра поднимает в воздух белоснежные перья из подушек и шуршит страницами из распоротых тобой книг. Осколки зеркала разбрасывают во все стороны лунные отблески. Комната напоминает мне опустевший танцпол с разлетевшимся вдребезги диско-шаром. Вечеринка закончилась, остались мы и погром. Тревожно гудит помятый холодильник. Пахнет сигаретами, пылью, землей и железом. Когда будешь читать, включи Kind of Blue.

Ты забилась в дальний угол комнаты. Сидишь на полу, спиной ко входу. Я замечаю, как по-звериному встревоженно у тебя дернулось ухо, стоило мне войти в твое логово. Я слышу, как неровно стучит мое сердце. Я вижу, как от холода по твоей коже разбегаются мурашки, поднимая тонкие, почти прозрачные волоски. Ты оборачиваешься на меня. Смотришь диким парализующим взглядом. Я олень в свете фар, стою неподвижно, не в силах пошевелиться, неотвратимо наблюдаю за тобой. Твое тело покрывается жесткой иссиня-черной шерстью, рот превращается в хищную волчью пасть, а зубы в клыки. Ты набрасываешься на меня. Я чувствую твой запах, сырой и резкий. Чувствую влажный жар из твоей пасти. С клыков стекает слюна. Ты так красива. Чувствую, как ты наваливаешься на меня всей тяжестью своего звериного стана, выбивая из моей груди весь воздух. Как же я люблю тебя. Рука моя еще сжимает кольцо. Чувствую, как в кожу мне впиваются твои острые когти. Как мощные челюсти намертво смыкаются на моей глотке. Как рвутся жилы и артерии. Как вытекает кровь. Мне становится так легко. Ты съела меня. И я так счастлив.

Плейлист:

http://vladimir-rubashkin.fym.fm/moon

Анастасия Астафьева

Родилась в 1975 году в Вологде. Автор книг «Сети Арахны» (1998), «Июньский снег» (2000), «Двойная экспозиция» (2015), «Для особого случая» (2020), «Столетник с медом» (2021). Член Союза российских писателей. Окончила Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А. М. Горького, Санкт-Петербургский государственный университет кино и телевидения (специальность «киноведение»).

Красавица

Ранним утром, в глухой декабрьской темноте, Евдокия медленно шла с Петроградки в сторону Смольного. Вьюжило. Изуродованный, голодный, чутко спящий город вставал из мрака ей навстречу. Она давно не ходила по его улицам, а потому не видела, как Ленинград из города дворцов, парков и проспектов превращался в безжизненные руины…

Из тьмы и жалящего роя снежинок навстречу Евдокии иногда выходили человеческие тени, порой столь внезапно, что она вздрагивала от испуга. Узкая тропинка, протоптанная среди сугробов, не всегда позволяла разойтись двоим, а оступившись, упав, каждый рисковал больше не подняться. Но как-то расходились, протискиваясь, держась друг за друга, не давая упасть. Прохожие растворялись в темноте и метели, и Евдокия брела дальше и думала, что каждый из этих людей идет куда-то с конкретной целью, например, на завод или пораньше занять очередь за хлебом. И многие, узнав, куда и почему направляется она, волоча за собой пустые саночки, очень удивились бы…

У Смольного, до которого Евдокия добралась нескоро, тарахтели моторами два грузовика. В их кузова забирались женщины. Затаскивали с собой санки и коляски, увязанные в рулоны мешки. Однорукий мужичок в шинели суетно бегал вокруг и громко, с матерком, распоряжался. Евдокия подошла к нему.

– А! – сказал он и циркнул слюной меж зубов. – Опаздываете, товарищ Дашина. Быстро в кузов! Евдокия спросила про пропуск, но инвалид только махнул оставшейся левой рукой. А подсаживая, даже умудрился этой же рукой огладить ее по заду.

«Экий живчик…» – смутилась она и встала вместе с другими женщинами к переднему борту, вцепилась в него пальцами.

Машина тронулась, выехала с площади и затряслась по рытвинам и обломкам кирпича. За ней следом поехала вторая. Устоять в кузове было трудно, пальцы скоро заледенели, встречный ветер и снег больно били в лицо. Евдокия бросила на дно мешки, села на них, все так же держась за борт. Другие женщины, глядя на нее, сделали то же самое.

По городу ехали медленно, то и дело дорогу преграждали руины, завалы снега, иногда глубокие воронки от взрывов или замершие на рельсах обесточенные трамваи. Длинные, мрачные, они невольно напоминали Евдокии огромных уснувших бегемотов. Их металлические туши были занесены снегом, и думалось, что трамваи замерли навсегда. В этой тьме, в воющей стуже, в мертвенной усталости блокадного Ленинграда казалось невозможным вновь услышать когда-нибудь веселый трамвайный звонок.

Евдокия видела, как над высоким бортом грузовика проплывают здания, в окнах которых не было и отблеска света. Она смотрела на опрокинутые их стены, на развороченные внутренности… На какой-то из улиц дом горел. Видимо, его еще не потушили после ночного налета. И в отсвете пламени можно было рассмотреть в разоренной квартире на высоте пятого этажа покореженную металлическую кровать, нависшую ножками над пропастью разверстого пола, а над ней, на стене, – картину.

Грузовик остановился. Евдокия вытянула шею, выглянула из-за борта. Из кабины, хлопнув дверцей, выпрыгнул однорукий и заговорил с военным патрулем, снова щедро снабжая свою речь матерком. Солдаты рассматривали бумаги, которые он им подал. Потом один из них подошел к грузовику, встал на колесо и заглянул в кузов сначала той машины, где ехала Евдокия, а потом другой. Через минуту грузовики тронулись с места.

Время, по ощущениям, уже приближалось к девяти утра, но декабрьская ночь очень неохотно уступала место серому дню. Людей на улицах прибавилось. Кто-то с бидончиком в руке медленно, сберегая силы, шел за водой к невской полынье, кто-то брел среди сугробов и тащил за собой саночки. На них могли лежать обломки досок или мебели – блокадные дрова, мог ехать истощенный, больше похожий на подростка, взрослый человек, редко – ребенок, укутанный по самые глаза в шерстяные платки. Но обычно на таких саночках везли в никуда что-то длинное, тонкое, увязанное, как мумия, в простыню… Вот Евдокия увидела, как высокий, одетый в черное пальто старик, что, едва переставляя ноги, продвигался по улице, вдруг остановился, покачнулся и осел в снег. Грузовик ехал дальше, но она даже привстала, чтобы проследить, как к упавшему подошли люди, склонились над ним, а потом все разом побрели дальше.

Змеиными хвостами струились очереди у хлебных лавок. Тоскливо, словно волчица, завывала вьюга. Глухо, по-тигриному, рычали моторы грузовиков.

Евдокия не всегда узнавала городской район, по которому они ехали. А уж пригород, где машины остановились, был и вовсе ей незнаком. Женщины, помогая друг другу спуститься, принялись выбираться из кузова. Однорукий и тут командовал, суетился и уже начинал раздражать своей какой-то подозрительно сытой активностью, особенно выделяющейся на фоне медленной тишины выстроившихся в вереницу женщин, одетых в изношенные пальто и фуфайки. Евдокия обратила внимание на одну из них: в приталенном плюшевом жакетике, в коротких ботиках, из которых торчали высокие шерстяные носки. Из-под толстого клетчатого платка, повязанного на голову, выглядывал край пожелтевшей кружевной косынки, на руках – в контраст всему этому неуместному изяществу – толстые, самошитые рукавицы. А еще при ней была низенькая детская коляска, поставленная на полозья. Женщина почувствовала взгляд Евдокии, подняла на нее провалившиеся слезящиеся глаза.

– Вы в первый раз? – спросила она севшим голосом. – Я вас раньше не видела.

– Да, первый… – согласилась Евдокия и снова посмотрела на ботики женщины. – Замерзнут ноги-то…

– Они уже давно ничего не чувствуют, – равнодушно ответила та. – Я вся как сосулька. Наверное, никогда не растаю, даже весной… если мы доживем до весны…

Инвалид махнул рукой, и вереница женщин с санками, колясками, волокушами, как стадо отощавших коровушек, послушно побрела за ним по широкой наезженной тропинке.

Ближний лес был уже весь вытоптан и гол. Прямые еловые стволы тянулись в небо, и только на их верхушках еще оставались ветки с иглами. Как эти обессиленные, оголодавшие женщины умудрялись доставать лапник с высоты, превышающей их рост в два раза, Евдокия не понимала. Своим видом ели теперь больше походили на корабельные сосны. Мелкий подлесок был уничтожен подчистую. Оголенные тощие елочки-подростки, казалось, стыдливо толпились и прятали одна за другой свою трагическую наготу.

С каждым днем команды заготовителей уходили глубже и глубже в лес. И с каждым днем выбираться из него обратно, да еще с нагруженными санками и колясками, становилось все труднее. Случалось, из чащи выходили не все… Чем дальше продвигались люди, тем слышнее становилась артиллерийская канонада. Немецкие орудия стояли совсем близко, на противоположном обрывистом берегу реки, в которую упирался еловый лес. Точка для обстрела города была выбрана идеально, немцы не видели смысла в том, чтобы переходить реку и менять диспозицию. И, как ни странно, получалось, что вот тут, прямо под носом у врага, было одно из самых безопасных мест.

Дойдя до нетронутого леса, команда заготовителей остановилась. Только тут, уже при свете тусклого дня, Евдокия разглядела среди женщин трех подростков. Она даже не сразу поняла, что это две девочки и парень. Все они были одинаково одеты в подпоясанные фуфайки, укутаны в шали, платки, на ногах – валенки не по размеру. И у всех троих огромные глаза, обведенные, словно нарочно, словно у актеров немого кино, темно-коричневыми тенями. Парень кусал обветренные губы, объедая с них клочки сухой огрубевшей кожи. Одна из девочек вороватым движением закинула в рот крохотный кусочек хлеба, согретый в варежке, и, прикрыв подрагивающие веки, медленно сосала его.

Однорукий повторно пересчитал людей, объявил сбор по свистку на этой же поляне через час, и заготовители рассеялись по ельнику.

Работали молча, сосредоточенно, берегли силы, но и старались не отставать от напарниц. Кто-то в одиночку резал лапник с молодых елочек, обдирал подрост, кто-то артельно добывал ветви с высоких деревьев. Евдокия увидела, как женщинам удается достать выше собственного роста: они выламывали тонкий длинный стволик молодой елочки, привязывали к нему ножовку и, задыхаясь от слабости, с перерывами, сменяя друг друга, пилили промерзшие до сухого звона длинные ветки. Те тяжело падали на землю, обдавая тружениц снежной пылью. Их подбирали, острым топориком или ножом срезали с сучьев зеленые лапки и плотно утрамбовывали в мешки либо крепко увязывали и укладывали на санки. Среди таких, подбирающих, оказалась и женщина в плюшевом жакете. Она стояла по колени в снегу, так, что ботиков было не видно, платок на ее голове сбился, съехал к затылку, и Евдокия увидела коротко остриженные темные волосы. Толстые рукавицы мешали этой женщине хорошенько связывать лапник в колючие снопики, и она, стянув их зубами и бросив, продолжала работать голыми руками. Пальцы ее алели от мороза, а веревка, впившись, оставляла на них долго белеющие полосы…

Евдокию что-то словно манило вглубь, уводило от людей, и она, повинуясь этому необъяснимому зову, пробиралась сквозь глубокий снег, волочила за собой санки. Болотистый ельник был жидок, иглы на ветвях мелки и редки. Ей казалось, что она найдет деревья с более завидным лапником, а потому не обратила внимания даже на оклик инвалида, который просил не отрываться от людей, не уходить далеко в одиночку. Вскоре Евдокия поняла, что выгоднее всего собирать мелкий подрост – трех-четырехлетние елочки. Они топорщили из снега свои пушистые макушечки, а чаще были завалены вообще с головой, но росли кучно, иголки на их веточках были мягче, сами веточки – гибче. Евдокия раскапывала руками снег и дергала, ломала елочки, досадуя, что не догадалась прихватить с собой нож. Смолистые стволики запихивать в мешок не имело смысла, они только занимали лишнее место, а гибкие веточки отламывались плохо. Но все равно Евдокия с упорством, даже с каким-то азартом драла подлесок. Стволики можно увязать отдельно и тащить на спине. Потом она их перепилит на мелкие части, размозжит топором, запарит кипятком, тогда получится вполне съедобная еловая каша…

Евдокия поняла вдруг, что в лесу удивительно тихо. Она уже не слышала ни разговоров женщин, ни треска ломаемых ветвей, ни крикливых, бестолковых команд однорукого.

Распрямилась, огляделась, прислушалась. Бояться было нечего – обратный путь легко найдется по ее же следам, по проложенной в глубоком снегу колее. Но откуда эта тревога, вдруг сдавившая сердце? Разрывая снег, Евдокия двинулась дальше, и в этот миг над лесом оглушительно захлопали артиллерийские залпы. Она ничего не знала о расположившейся на противоположном берегу реки немецкой батарее, да и о том, что рядом река, тоже не догадывалась. Она упала в снег, инстинктивно обняв мешок с лапником, а потом оглушенно поползла куда-то, волоча за собой и его, и санки… Сквозь грохот орудий она расслышала надрывные свистки однорукого, объявляющие общий сбор, но ползла отчего-то в противоположную сторону, уже запутываясь в собственных следах, теряя обратный путь…

Все стихло так же внезапно, как и началось. Евдокия лежала на спине в глубоком снегу, взгляд ее остановился на еловых макушках, конусообразно сбегающихся в одну точку в высоком сером небе. Она с трудом перевернулась, поднялась сначала на колени, потом во весь рост. Голова кружилась, пришлось постоять какое-то время с зажмуренными глазами, держась за елку, ожидая, пока пройдет слабость. А когда Евдокия разомкнула веки, она настолько не поверила в увиденное, что зажмурилась вновь.

На открывшейся среди леса полянке стояла яблонька. Проросшая из семечка, занесенного откуда-то пичужкой, она ухватилась корнями за эту скудную землю, пила из нее соки, росла, распрямлялась, невестилась веснами, давала поначалу одно-два яблочка, потом с десяток. И вот этой военной осенью она впервые родила полноценный урожай. Ветви ее гнулись под тяжестью некрупных алых яблок. Плоды отчего-то не осы́пались вовремя наземь, не объели их лоси, не расклевали птицы. Замерзшие яблоки почти не утратили своего цвета, и, казалось, яблоня не понимала, отчего никто до сих пор не пришел и не принял ее щедрого дара.

Зато понимала Евдокия, для кого и почему сохранились эти плоды нетронутыми. Не сдерживая нахлынувших слез, она пробралась к дереву, ходила вокруг, нежно и благодарно оглаживая его ветви, стряхивая снег, нашептывая яблоньке какие-то особые, утешительные, всепонимающие слова, которые способна, наверное, лишь мать сказать только что разродившейся первенцем дочери.

Евдокия бережно снимала замерзшие красные яблоки, складывала их, как драгоценные рубины, в мешок. Она не смела даже подумать о том, чтобы надкусить одно из них, утолить сосущий голод. Такое волшебство опустилось на эту лесную поляну, что она на мгновение позабыла и о морозе, и об усталости, и о войне, и о блокаде, и о смерти. Она припомнила детство, дедушкин сад, в котором росла яблонька с такими же алыми плодами. И словно тоненькая живительная ниточка протянулась из прошлого в будущее, и Евдокия вдруг отчетливо поняла, что перенесет все лишения, сделает все для того, чтобы выжить самой и не дать умереть тем, кто от нее зависит…

Долгожданно освободившись от груза, яблонька так и не смогла распрямить ветви – они, замерзшие, по-прежнему гнулись до земли. Но при первой же стойкой весенней оттепели она непременно оживет, разогнется и станет тянуть из почвы плодородную влагу, чтобы в мае вновь расцвести.

– Ах ты ж, мать-перемать! – заорал над самым ухом Евдокии мужичок. – Я тебе что сказал?! Не уходить далеко! Разъедрит твою в коромысло!

Он ухватил завязанный мешок, попытался вскинуть его одной рукой на спину, но не смог.

– Чего тут у тебя? А? Дров, что ли, нарубила? – циркнул он слюной меж зубов.

– Не твоего ума дело, – отрезала Евдокия, поспешно отбирая мешок.

Она водрузила его на санки, а однорукому сунула второй, с лапником. Лишь бы не лез, не заглядывал.

Вернувшись из сказки в реальность, Евдокия осознала, что теперь нужно как-то сохранить, довезти до города драгоценный груз. Потому что могут отобрать, растащить по штучке, потому что не понимают, насколько ей нужны эти яблоки. Она накрыла мешок с плодами лапником, все крепко перевязала и пошла за бойким одноруким командиром.

Заготовители выходили из леса все той же вереницей. Дольше, медленнее, чем туда. Сказывались и усталость, и груз, отягощавший их спины, санки, коляски, волокуши. Иногда, оступившись в глубоком снегу, кто-то из женщин падал. Ее поднимали, не отряхивая, ставили на тропу и двигались дальше.

Прошли уже больше половины обратного пути, когда одна из девочек-подростков, что брела впереди Евдокии, вдруг одномоментно завалилась набок, будто бы ее перевесила связка веток, которую она несла за спиной, и осталась лежать без движения. Евдокия и еще несколько женщин окружили упавшую, пытаясь привести в чувство. Подошедший однорукий растолкал их, взял девочку за руку, поискал пульс, но, не найдя, стал нащупывать на ее тоненькой оголившейся шее биение сонной артерии.

– Все. Готова, – коротко бросил он и привычно циркнул слюной. – Не останавливаемся! Двигаемся дальше!

– Как же так? – возмутилась Евдокия. – А если она все-таки жива? Вы же не врач, откуда знаете?

– Да оттуда! – рявкнул на нее инвалид, а она разглядела вдруг его неопрятную небритость и затянутый бельмом глаз. – Хочешь – скидавай свой мешок и вези ее! Мне живые дороже!

Он в злобе сделал несколько широких шагов вперед, потом остановился и добавил уже тише:

– А девка отмучилась, и слава богу…

Вереница смиренно двинулась дальше, и Евдокии все казалось, что она спиной чувствует остановившийся взгляд девчонки, который зовет вернуться, помочь, не оставлять ее здесь, в этом лесу. Даже мертвую – не оставлять!

Но женщины продолжали идти, и Евдокия шла вместе с ними…

К дороге, где они высадились из грузовиков, выбрели часа через полтора. Сделали привал. Расселись на мешках, каждый достал, что у него было: квадратик хлеба, жменю сваренной крупки, котлетку, слепленную из чего-то неведомого и не совсем съедобного.

Евдокия устроилась чуть в стороне от всех и грызла заледенелую плитку жмыха. То и дело она невольно натыкалась взглядом на подростков. Обоих колотила заметная дрожь, может быть, от страха и беды, а может, от холода и усталости. Девочка не ела, прижималась к мальчику и что-то говорила ему тихо и отрывисто. Он почти не слушал ее, методично брал из ладони крошки хлеба, складывал их в обветренный рот.

Из-за реки снова заухало.

– Опять взялись, едрит твою… – проворчал однорукий. – Барышни, кончай перекур! Сдаем лапник, греемся – и на второй заход. Пока не стемнело.

Женщины дружно собрались и уверенно двинулись за дорогу, к длинному ангару, над которым струились дымки.

Только Евдокия растерянно остановилась посреди пути. Сюда привезли, а обратно? До Ленинграда километров семь, и там еще топать и топать от окраины.

– Что вы? Идемте, – позвала ее женщина в жакете. – Сдадите лапник – вечером получите суп.

– Я не себе… – глухо отозвалась Евдокия. – У меня там… Красавица…

– Что? – не поняла та. – Кто красавица?

– Мне в зоопарк нужно…

Женщина в жакетке посмотрела на Евдокию как на сумасшедшую, пожала плечами и двинулась следом за всеми.

– Ах, ты же у меня от Николай Леонидыча, – спохватился инвалид и почесал голову под шапкой. – Постой тут. Щас, я этих отправлю, прослежу и посажу тебя к кому-нибудь… Ну… или сам довезу.

При последних словах он хрипло хохотнул, приобнял ее за спину, снова с намеком скользнув рукой ниже пояса.

«Вот ведь неугомонный, – проворчала внутренне Евдокия. – Нашел к кому клеиться. Окстись, милок! Мне уж пятый десяток…»

Все ушли. Евдокия в раздумье снова присела на мешок. Артобстрел не прекращался. С каждым очередным выстрелом все внутри у нее сжималось. Нет, она не за себя боялась. Там, в городе, в зоопарке, Евдокия это знала, отчаянно мечется, пытаясь укрыться от настигающего повсюду грохота взрывов, громадная бегемотиха по имени Красавица. Одна. И некому ее защитить и успокоить…

Евдокия поднялась, стронула тяжелые санки с места и пошла по дороге в сторону Ленинграда.

Всякий раз, когда начинался обстрел, ее питомица по привычке стремилась к давно высохшему бассейну. Так срабатывал инстинкт самосохранения: водоем для бегемота самое безопасное место. Но воды, чтобы наполнить бассейн, давно не было.

Водопровод повредился еще в начале блокады, в сентябре, во время той страшной ночи, когда погибла слониха Бетти. При звуках сирены любимица ленинградских ребятишек всегда поспешно пряталась в свой домик. Но тогда ей не повезло: прямо около ее укрытия разорвалась фугасная бомба… Слониха, умирая, кричала под завалами. Но помочь ей было уже нельзя. Тогда же погибли медвежата с лисятами. Из разрушенного обезьянника разбежались макаки. Искали их потом, дрожащих от страха, по всему городу. Неповоротливый бизон провалился в воронку, вытащить такого здоровяка не хватало сил. Тогда придумали соорудить настил и выманивали его клочками сена…

Как и многие сотрудники зоопарка, Евдокия в ту зиму жила в павильоне вместе со своей Красавицей. Так было сподручнее. Дома, в холодной темной квартире, ее никто не ждал, а здесь все-таки были люди, постоянно имелись дрова, кипяток. К тому же у Евдокии просто не оставалось сил на то, чтобы ежедневно ходить туда-обратно. Каждый день она в несколько приемов на саночках привозила с Невы по четыреста литров воды. Поэтому к вечеру просто не чувствовала ни ног, ни рук. Слабость от голода и изнурительной работы нарастала с каждым днем. Позавчера она даже упала, пролила пятиведерный бачок у самых ворот зоопарка. А вода жизненно была необходима Красавице! Ее толстенная, как доска, шкура требовала тщательного ухода. Евдокия ежедневно омывала ее теплой водой, смазывала камфорным маслом, иначе кожа трескалась, глубокие раны кровили, доставляя бедняжке мучения.

Евдокии иногда казалось, что они с бегемотихой составляют единое целое. Она понимала свою питомицу без слов, улавливала перемены настроения, ощущала ее боль и страх, как свои. Эта большая неповоротливая животина по-настоящему умела радоваться: своей хозяйке, вкусной пище, солнечным лучам, теплому дождю. Она даже улыбаться умела!

Одиноко бредущая по зимней дороге Евдокия сама заулыбалась вдруг, вспоминая озорной взгляд Красавицы и ее огромный рот. Однажды, еще в мирное время, во время экскурсии бегемотиха широко зевнула, и один мальчишка крикнул: «Смотрите! У нее рот, как чемодан!»

Бегемотиха Красавица и Евдокия Дашина. Ленинградский зоопарк. 1945 год

Зима в этом военном году наступила рано и оказалась на редкость морозной. Евдокия еще осенью сшила для своей подопечной огромный брезентовый «халат», накрывала ее одеялами. Постоянно топила в павильоне буржуйки, кипятила воду, согревала Красавицу добрыми словами и своей самоотверженной любовью. Когда сил ни на что не оставалось, ей помогали другие сотрудники зоопарка: возили воду с Невы, чистили павильон, рубили и таскали дрова. А когда сил не было у коллег, она заботилась об их животных. Все они сейчас выживали только взаимовыручкой.

Немецкая артиллерия заткнулась, и Евдокия услышала тарахтение мотора за спиной. Остановилась, оглянулась. По дороге к ней приближался грузовик. Она подняла руку, но машина с плотно заставленным ящиками кузовом даже не остановилась, проехала мимо. Евдокия закусила губы, с усилием потянула за веревку санок и, уже плохо понимая, кто она и где, не чувствуя от холода и усталости ни ног, ни рук, пошатываясь, упорно пошагала вперед. На горизонте чернели тоненькой линией городские здания и дымы пожаров над ними…

Красавице в день требовалось около сорока килограммов еды. Евдокия запаривала крутым кипятком в большом металлическом чане смерзшиеся опилки, если были овощи, строгала их в теплую деревянную кашу, добавляла сено, жмых. Но такая пища лишь набивала желудок животного, на время обманывая голод. А потому день ото дня Красавица слабела… Зная, что питомице необходимо двигаться, Евдокия обычно ставила лохань с едой в двух метрах от нее, чтобы бегемотиха прошла хотя бы пару шагов. Но вот вчера, когда она порубила и добавила в запарку последние три свёклины, отчего масса стала розовой, похожей на фруктовое мороженое, и закатила лохань в павильон, Красавица печально посмотрела на кормилицу и сдвинуться с места не смогла. От отчаяния и бессилия из глаз животного полились слезы. Евдокия не выдержала, тоже разревелась, сдалась и поставила лохань поближе. Красавица без аппетита жевала безвкусные свекольные опилки и плакала…

Директор зоопарка Николай Леонидович пообещал, что на следующей неделе привезут крахмал, отруби и картофельные очистки. Но нужно было как-то продержаться эти морозные темные дни. Поэтому сегодня утром Евдокия была командирована на заготовку лапника: хорошая витаминная добавка для животных. А ей так повезло! Целый мешок сказочного, прямо-таки новогоднего угощения! Единственное, чего по-детски боялась Евдокия всю обратную дорогу, – это очнуться от наваждения, от голодных галлюцинаций и понять, что все неправда. Но тяжелые санки убеждали в обратном. И в мешок она не заглянула до самого конца пути.

Уже в сумерках, километра за два до границы Ленинграда, ее подсадил другой проходящий грузовик.

Утром следующего дня она добавила в горячие опилки перетертой еловой хвои, настрогала туда же мороженых яблок. С наслаждением втянула ноздрями их оттаявший летний аромат и подкатила тележку с лоханью к Красавице.

Голодная бегемотиха ткнулась в еду, зачавкала теплой деревянной кашей, засопела от удовольствия. Съев половину, она оторвалась от лохани, шагнула к кормилице и благодарно вытерла грязную морду о подол Евдокииного рабочего халата.

Неподалеку грохнул снаряд. Следом другой. Красавица бросила еду и ринулась к бассейну, вжалась в дно. Евдокия спустилась к испуганному животному, уже привычно легла рядом. Гладила, успокаивала, уговаривала. Так они и лежали вместе на ледяном бетонном дне: огромная вздрагивающая Красавица и истощенная маленькая Евдокия. И если бы им суждено было погибнуть, они бы не отпустили друг друга.

Послесловие

«На рождественском ужине в декабре 1870 года парижский ресторан Voisin представил меню, выходящее далеко за рамки смелой гастрономии. Среди основных блюд – тушеное мясо кенгуру, слоновий бульон, фаршированная голова осла и медвежьи отбивные, запеченные с перечным соусом.

Чтобы выжить, Парижу пришлось съесть свой зоопарк. Почти все его обитатели, включая даже волков и тигров, закончили свои дни в виде блюд французской кухни. Только обезьяны избежали этой участи. Приматов есть не решились из-за слишком большого сходства с людьми».

«Еще до начала осады сотрудники Ленинградского зоопарка пытались спасти уникальных животных. В срочном порядке в Казань вывезли около восьмидесяти зверей, среди которых были черные пантеры, тигры, белые медведи, американский тапир и огромный носорог. Однако всех увезти не удалось.

В самом Ленинграде военные были вынуждены застрелить оставшихся крупных хищников. Конечно, было жаль ни в чем не повинных животных, однако оставить их означало подвергнуть опасности жителей города: оказавшись на свободе в результате разрушения клеток снарядами, они вполне могли отправиться на охоту.

В начале сентября сорок первого Ленинград был окружен. К тому времени в зоосаде оставались бизоны, олени, слониха Бетти, бегемотиха Красавица, дрессированные медвежата, лисята, тигрята, тюлень, два ослика, обезьяны, страусы, черный гриф и множество мелких животных».

«Летом 1942 года Ленинградский зоопарк открылся для посетителей. За три месяца туда пришли 7400 человек».

«Благодаря самоотверженной заботе Евдокии Ивановны Красавица дожила до 44 лет – возраста, весьма преклонного для бегемотов. Она умерла от старости в 1951 году, до конца жизни сохраняя отменное здоровье. Ветеринары объясняли его “блокадной закалкой”».

По материалам из интернета

Сергей Задереев

Родился в 1950 году в селе Ирбей Красноярского края. Писать начал еще в школьные годы, короткие рассказы печатались в районной газете. После окончания школы работал журналистом в газетах Красноярского края и Иркутской области, заочно окончил Литературный институт имени А. М. Горького. В 1981 году стал заведующим литературной частью в Красноярском ТЮЗе, позже – редактором филиала Свердловской киностудии, главным редактором альманаха «Енисей» (1983–1990). В 1988 году был принят в Союз писателей СССР, в 1996–2000 годах возглавлял Красноярскую писательскую организацию.

С 2002 года – директор красноярского художественного салона «Дар».

Автор книг, вышедших в Красноярске и Москве, по сценариям автора снято несколько документальных фильмов.

Черное копыто

Рассказ

Страшен сон, да милостив Бог.

Русская пословица

Заунывный, занудный, противный звук пилы. Как всегда, опустился ниоткуда. Опустился мраком и принес страх.

Расчленяют гранит, это будут надгробия. Каменная пыль во рту. Забивает нос, нестерпимо хочется чихнуть. Так пахнет опустошение. Закрываю глаза и вижу: летят во все стороны искры. Осыпаются у ног. Уже запорошили ступни. Теперь не встать, ноги как зацементировало.

Тополя. Сухие тополя. Тополя спят. Дряхлые листья. Столбы без проводов. Иду на работу. Чертова чурка. Кто-то пищит. Дурак в плаще. В носу ветер. Лодка. Где лодка? Лодка не самолет. Впереди пни. Гнилые. Труха. Мурашки по коже. Муравьи убегают. Муравейники горят. Сегодня не буду. И вчера не буду. Все-таки асфальт. Черный. И небо черное. Впереди. Что впереди? Торчат гвозди. Кривые…

Как мне все это надоело. И поперся же, и послушался. Психотерапевт сраный. Говорит, бормочи что попало, и страх уйдет. Конечно. Он только сильней с каждым днем накатывает. А началось все…

Проснулся, нет, вскочил, сбросив одеяло на пол, сердце колотилось, словно взбежал на девятый этаж, перепрыгивая через ступеньку… Кто-то же гнался за мной, или беда и горе наверху, а выручить только мне. Ошалело осмотрелся, в зеленоватом свете ночника комната была узнаваема, на стене – картина «Подсолнухи», репродукция любимого Ван Гога, на тумбочке – бюстик Пушкина, «на холмах Грузии лежит ночная мгла». Подошел к окну. Спортивная площадка пустынна, ровные ряды машин на автостоянке. Хоть бы одна пискнула. Сон, был какой-то дурацкий сон, но в голове даже намека нет на чертовщину, так напугавшую меня. Вдруг заметил, надо же, насколько все было реально, тело покрылось бисеринками пота. Машинально растираю их по груди, животу. В ванной сполоснул липкие ладони. Сердце уже не потряхивало, и я улегся. Сон не шел, все хотелось понять: что же выдернуло из постели? Но даже малой зацепки не было. Вставали только, как в дыму и гари, громадные грибы, и из них, словно в ускоренной съемке, выползали кровавые черви. И еще был звук пилы. Заунывный, занудный, противный. Так пилят надгробные камни.

Первый раз увидел его в полдень. Бездумно курил на крыльце офиса, прикидывая, где лучше испить кофейку. Всегда ошалевшая от автомобилей улица почему-то была пустынна, осмелевшие прохожие переходили где попало. Две девчушки вообще обалдели, остановились посреди дороги и, хихикая, болтали по смартфону. Была какая-то странная тишина, и только их голоса говорили о жизни. Солнце, казалось, пробивало все насквозь, и даже под асфальт уходили осколки его лучей. И вдруг какой-то свист, скорее беззаботное посвистывание, заставило меня оглядеться. В этой неумелой мелодии угадывался незнакомый марш. Обычно они настырно победные, этот же был грустно обреченным, наверное, с таким должны вышагивать на казнь, не сомневаясь в необратимости, принимая это как должное.

И я увидел его. Он шел от храма Вознесения Господня, неся на плече здоровенный крест. Почти двухметровое сооружение, явно нелегкое, похоже, из мореной лиственницы, казалось ему совсем не в тяжесть. Он шел как на прогулке, насвистывая, уступая встречным дорогу, с улыбкой провожая их взглядом, иногда что-то говорил вслед, слов было не разобрать, но, казалось, он знал нечто важное и пытался поделиться. «Чокнутый», – подумал я, выкинул окурок и потопал в ближайшее кафе.

Обеденное время, и зал был переполнен, выждал свободный столик, и уже чашка парила ароматом, но в голову опять вернулся чокнутый. «Чего я раздумываю? Это просто поклонный крест, в церкви сделали, и он несет его по назначению. Нормальный мужик, только верующий. Вот и все. Мы же мимо церкви проходим равнодушно, как мимо гастронома. Крестики носим так, на всякий случай. А он верующий, по-настоящему. Прилично одетый человек. Чего я привязался к нему?»

Пустынная улица, пока пил кофе, ожила, машины в обе стороны шли сплошным потоком. На светофоре собралось, наверное, человек десять, и когда загорелся зеленый, я замешкался, и уже на середине дороги меня застал желтый, нелепо подпрыгивая, побежал и одной ногой уже ступал на тротуар, меня чуть не сбило такси, кажется, даже колыхнулся пиджак на спине. Глубоко вздохнул, замер, глядя вслед автомобилю. Скотина, невольно перекрестился, вот так и гибнут по-дурацки. Вот так и принесут тебе крест, опять вспомнил чудика. И странно и необъяснимо меня вдруг накрыло чувство страха. Он был беспричинным, как и прошедшей ночью, будто вошел в меня вместе со вдохом. Страх как приступ, как удар из-за угла, как кирпич с крыши по голове, как волна дикого шторма, огляделся, все же нормально, не спеша, боясь споткнуться, шел на работу.

Прежде чем ступать на ступеньки, приостановился, посмотрел на козырек крыши, все нормально. Идиот. Дверь в кабинет была приоткрыта, уходя, я захлопывал, кто ко мне лазил? Внимательно осмотрел все, никаких следов посторонних. Чертовщина какая-то.

День прошел в ожидании неприятностей, но все закончилось как обычно. Домой возвращался на такси, чтобы лишний раз не переходить дорогу. И уже у подъезда встретила кровавая лужа, не переступить. А из нее клыками мерцали куски стекла.

– Вот не донес, – со скамейки привстал дедуля. – Трехлитровка томатного выскользнула. Говорила внучка, бери тетрапак, нет же, пожадничал.

– Вам помочь?

Дедуля обреченно махнул рукой.

Дома страх то отступал, то накатывал, телевизор не помогал, на местном канале чиновники долго перепирались о том, когда в городе будет метро, кто сколько украл на строительстве, кого надо посадить и насколько, а я подумал, лучше пожизненно, пусть там облизывается, и пришлось достать из холодильника бутылку.

Уже перед сном в липкой, как болотная тина, дреме появился чудик с крестом на плече. Он на мгновение как бы вынырнул из тумана и исчез, и лишь крест, вдруг потерявший свой вес, парил в сизом мороке. Чего он ко мне привязался? Поручили тебе нести, вот и исполняй безропотно…

Утро не задалось. Пару раз вырубали свет, ненадолго, но нервирует, когда по-быстрому привык сварить кофе, потом и того хуже, отключили, почему-то без предупреждения, горячую воду. Матерясь, поплескал на лицо студеную и без всякого желания побрел в контору.

Страх сидел во мне, он, как зверек, затаился где-то внутри и ждал малейшего позыва, он лапками теребил внутри, было не больно, но противно, он не давал сосредоточиться на работе, и я плюнул и решил прогуляться.

Осень в этом году была не осенью. Солнечно, тепло, парни в футболках и шортах, девчонки вовсю светят ногами, можно ходить бездумно, дышать свободно, как в первый день отпуска.

Вышагивал, покуривал, и хотелось вспомнить какую-нибудь любимую песню, чтобы мысленно промурлыкать. Но в голову ничего не шло, кроме грустной эмигрантской «здесь под небом чужим», и я направился на странные звуки в центре города. Там что-то грохало и урчало, как-то натужно, через силу, будто надсмотрщик заставляет, а трудяга упирается, пердит, оглядывается, нельзя ли все бросить и смыться, раздавить чекушку, да и прилечь на травку, погода-то вон какая.

И мне открылась великая стройка. Вчера видел по телику, но не придал значения. В центре, на главной площади, где стоял, по задумке градоначальства, самый высокий в стране бронзовый Вождь, где проводили на утеху ему парады и манифестации, а когда перестройка и демократия как бы распахнули запертые наглухо двери, сюда стали приходить и в одиночку, и группами недовольные чем-нибудь, кричали о маленьких пенсиях или о несправедливо осужденном ворюге, здесь можно было все, только что голым не позволили бы танцевать. Хотя кто его знает? Короче, не жизнь, а малина, и назвали это свободой. Только от чего, понять никто не мог…

Вся здоровенная площадь с Вождем в центре была огорожена двухметровым забором, весело разукрашенным картинками из будущего. Тут тебе и сказочные станции метро, и эскалаторы, заполненные счастливыми людьми и надписями, какая прекрасная жизнь нас ждет после создания этого чуда.

Метро… Городок наш когда-то был маленький, заштатный, но, как всем мелким, ему не просто мечталось, а нестерпимо хотелось выделиться хоть чем-то, стать заметным, чтобы о нем не просто упоминали, а говорили уважительно и с придыханием. Такое иногда и с людьми бывает, наверное, многие замечали, сам букашка ничего не значащая, а гонору, а самомнения. Ничего в этом зазорного, по большому счету, нет. Грешен человек со времен Адама…

И вот когда еще в царские времена в городке приняли решение построить кафедральный собор, то, конечно, местом для него стала центральная площадь, правда, тут располагался главный базар города, но его быстро расхерачили, торговые ряды, так будет быстрее, просто сожгли, а архитектора позвали из Москвы, и не простого, а того, что поставил в столице храм в честь большой победы над лягушатниками. Были, конечно, и в городке головастые мастера-зодчие, но их ведь дальше местной околицы никто не знает.

Когда проект был готов, оказалось, что денег на постройку потребуется столько, что лучше бы и не затевали. Глава губернии покумекал, почесал затылок и не только объявил народный сбор средств, но и созвал золотопромышленников городка, а золотишка в окрестностях намывалось в ту пору ой как много. Уважаемые люди покряхтели, перетерли меж собой, да и дали согласие. Как не порадеть за родное гнездо. Но ребята они деловые, предприимчивые, были бы пустозвоны, в драных штанах ходили, они сразу замастрячили несколько кирпичных заводиков, и стройка как на дрожжах потянулась. Начали летом, и через четыре года, только уже осенью, кафедральный красовался, как перед венчанием. Оставалось кресты на купола утвердить.

Но вот же незадача: чем золотопромышленники, а не ровен час, и сам губернатор прогневили Всевышнего, а это только ему и ведомо, но сентябрьской ночью, когда городок и не помышлял просыпаться, храм рухнул, рассыпался по кирпичику, только полторы стены растрескавшихся торчали, как стариковские гнилые зубы.

Была мечта, вот же она, уже не только полюбоваться, но и потрогать можно, припасть на колени и вымолить прощение за все, что было непутевого и что может быть… Ан нет, что-то не так пошло. «Осечка», – сказал тогда Сидор Щегольков, главный золотодобытчик, он и пообещал губернатору уже на свои кровные поставить храм, только с условием, в Москву архитектору не сообщать, позора не оберешься, а каждый новый кирпич должен быть клеймен, чтобы в случае чего было кого выпороть. «Знаю я их, лихоимцев. В раствор не дюжину яиц добавляли, а хорошо если пяток. Да и дров на обжиг жалели», – красиво матюгнулся и плюнул себе под ноги.

Был бы Сидор провидцем, он вообще бы мог в запой уйти. Ведь московский храм того архитектора тоже сто лет простоял, и как не было. Лягушатник на его месте объявился, зато самый большой в столице бассейн.

Пока я шарашился вокруг стройки, на которой уже успели разворовать то ли сто миллионов, то ли целый миллиард, правда, никого еще не выпороли, хотя можно было бы и расстрелять, никакой страх меня не донимал, видимо, исторические познания отвлекли, но только затих рабочий гул, я вздрогнул, показалось, кто-то преследует. Оглянулся. Подозрительный тип сзади. Чего ему надо? Не торопясь закуривал, пока он не пройдет мимо, а тот чуть, прошагав, остановился, и, когда я поравнялся с ним, он как-то сурово, не по-доброму попросил закурить. Ишь чего удумал!

– Это у меня последняя, – и зачем-то показал не пустую пачку.

А он даже не извинился и пошел назад.

Дунул бы сейчас ветер, подумалось, и сорвал с него дурацкую шляпу. А лучше пусть рога у проходящего троллейбуса отвалятся и по башке ему. Пусть валяется, корчится, следопыт сраный.

Троллейбус прошуршал мимо, ни ветерка, никто меня не слушается. В конторе, наверное, тоже потеряли, ведь никого не предупредил. А вдруг, а что вдруг, но необъяснимая тревога с холодком страха опять подступала. Ускорил шаг, никогда такого не было, теперь внимательно смотрел под ноги, не запнуться бы, и уже у крыльца офиса увидел его. Теперь он был в спортивном костюме, кроссовках, на плече все тот же крест, только теперь он горбился под его тяжестью, его водило из стороны в сторону, покачивало, он устало брел уже в сторону храма.

Он что, не нашел где водрузить, кому передать? Я остановился, а он вдруг опустил на асфальт свою ношу и выжидательно посмотрел в мою сторону. Может, ему помочь? Перешел дорогу и не успел спросить, как он почти захлебываясь заговорил.

– Тайфуны, пожары, землетрясения, наводнения.

Ты посмотри, посмотри, посмотри. Все люди несчастны. Ты посмотри вокруг, ты оглянись. Улыбки и смех – это пустое, шелуха. Загляни внутрь каждому. Ты посмотри.

– Куда смотреть-то?

– На небо. Всё там.

И я, как замороченный, задрал голову, а он подхватил свою ношу и обреченно побрел, и уже на повороте, прежде чем скрыться, обернулся, расправился, словно освободился от тяжести, и крикнул в мою сторону:

– Страх правит миром!

И он туда же… Машины неслись бесконечной вереницей, тупо стоял, не решаясь перейти, подумал, хорошо быть слепым, сейчас бы, постукивая перед собой палочкой, остановил этот безжалостный поток.

Из головы весь день не выходила фраза: страх правит миром… Наверное, это и в самом деле так. Только добавить бы сюда еще жадность и зависть. Ведь если подумать, все беды в мире заключены в этих трех словах. Сидя за компьютером, даже поинтересовался: что же это такое? И столько заумностей начитался, но понял главное: страх – ожидание будущей угрозы. Он сигнализирует о неведомой опасности. И это ощущение может свести с ума. Знать бы, чего надо избегать, сторониться.

Узенькую дорожку к дому с двух сторон обступали ранетки. Весной их сиреневые, бело-розовые цветы всегда казались заморской сакурой. Хорошо бы там побывать, мечталось каждый раз. Загадочные гейши, суровые самураи… Сейчас яркие разноцветные ранетки осыпались на брусчатку и с чавканьем лопались под ногами. Вот тебе и Япония. Вместо очарования эти дурацкие звуки. Была красота, а теперь ты ее грязными подошвами. Обернулся. И там, где ступал, словно пятна запекшейся крови оставались.

В квартире, никогда такого не было, машинально, будто ритуал, заглянул в платяной шкаф, потом в туалет, ванную, на четвереньках под диван. Никого. А кто здесь может быть? Перед сном, как и вчера, проверил входную дверь.

Нет, надо все-таки позвонить Нинке. Она же врач. Расстались мы нормально, без скандалов. Не пошлет куда подальше. А то и сам не замечу, как сойду с ума. Крест этот еще, как щепка, застрял в голове.

– Витенька, ты оглянись, посмотри на себя. Сколько в жизни нагрешил. Ты думаешь, я не знала, что ты мне изменял. – Бывшая говорила спокойно, как и полагается медику. – Я догадывалась, что ты женился на мне по расчету, это я, дура, втюрилась, потом еще и залетела. Куда было деваться. А ты рассчитывал на моего папеньку. Надеялся, что он поможет. Нет, Витюша, отец сам всего достиг. Чтобы я была в достатке. Он весь избит, исцарапан, изломан. В него даже стреляли два раза. Ты не знаешь этого, да и зачем тебе. Сходи лучше в церковь, покайся, свечку поставь.

– Нина, я же серьезно. Я просил у тебя прощения. На колени вставал. Кстати, как там наш Юрка?

– Вспомнил. Хоть бы на день рождения пришел.

– Я многое помню. Даже нашу первую ночь. Тогда утром я спросил, тебе кого больше хочется, мальчика или девочку? Ты долго смотрела на меня, потом как-то шкодно улыбнулась и сказала: у нас будет самолетик. А ведь и правда, Юрка неугомонный, как истребитель.

– Не дави на жалость. А со страхом своим… В Бога ты не веришь. Сходи к психотерапевту. Телефон записывай. Юлия Николаевна. Скажешь, что от меня. Что сопишь? Чем-то недоволен?

– Да нет. Почему же, – и нажал кнопку.

«Ты будешь доволен собой и женой, своей конституцией куцой» – мысленно прочитал любимого Блока и подумал, может, уйти в запой – и все пройдет.

Но страх не уходил, он разрастался, как опухоль. Просто уснуть теперь не мог, отключался только под бормотание телевизора, утром открывал глаза, а он все нес какую-то околесицу. А вдали, не за городом, не в небе, а из неведомого пространства, доносился дребезжащий, заунывный звук пилы. Он то затихал, казалось – еще чуть-чуть, то вдруг резко нарастал… И когда у него закончатся эти каменные плиты?

Совсем пропал аппетит, есть себя заставлял, ведь нужны силы, чтобы жить. Хотя зачем, теперь впереди только страх. Был в нем как в липкой паутине, обреченно трепыхался и уже не ждал ничего.

Утром выпал первый снег, он всегда приносил мысли об обновлении, его детская чистота возвращала далеко назад, слышался скрип детской кроватки, запах материнской груди, тепло ее глаз, хотелось выбежать на улицу, слепить снежок и запустить в небо, засмеяться просто так, пробежать, оставляя следы, потом смотреть на них изумленно, словно пытаясь разгадать неведомую надпись.

Сегодня смотрел в окно, и снег был мертвенно серым. Это не снег. Это выпал пепел. Надо идти к психотерапевту. Хватит откладывать.

Адрес показался символичным: улица Свободы, и уже шел не озираясь, не ждал дурного подвоха, как последнее время. Мне помогут, дадут хоть какой-то ответ.

На пути оказалась небольшая церквушка, и опять это знак, вошел, и, когда спросил у бабули, сколько свечей надо поставить, чтобы искупить грехи, она посмотрела как-то странно, наверное, не расслышала, и переспросил.

– Милок, у нас нет такого количества. – Бабуля поправила очки и уткнулась в книжку.

Меня здесь не ждали, раздосадованный, пошел по адресу. Хотелось, чтобы это был небольшой уютный дом, но оказалось, психотерапевт располагался в громадной высотке, неприветливо и сурово торчащей среди хрущевок. И нужный кабинет был на последнем этаже. Пока ехал в лифте, представил, как бы некрасиво падал с этой верхотуры. Потом лежал рядом с детской песочницей, бесформенный, как половая тряпка, никому не нужный, обходили бы брезгливо.

На двери нужного кабинета висела странная картинка: в детской коляске сидел малыш и безмятежно смотрел в небо, на рукоятке примостился белоснежный голубь со сверкающим сундучком в клюве, а на асфальте разноцветными мелками было выведено: «Все будет хорошо».

– Здравствуйте.

– Проходите. Присаживайтесь. – Навстречу встала невысокая, опрятная женщина.

Взгляд ее понравился, она как бы сразу предлагала себя в мое распоряжение.

– Юлия Николаевна, мне страшно, – пристально посмотрел ей в глаза, хотелось увидеть, понимает ли она меня.

– Страх чего? – Она улыбалась, будто давнему знакомому, по-доброму и как-то доверчиво.

Он вдруг вспомнил мать, когда она его, нашкодившего, гладила по волосам, ерошила их и сразу прощала.

– Это не объяснить. Просто страх. Страх везде и практически всегда. Он как часть меня и всего, что вокруг. Может, это психическая болезнь?

– Вспомните, когда он у вас появился. Что могло стать причиной. – Она взяла со стола стеклянный шар и начала катать в ладонях.

– Вот сейчас боюсь, что запустите его в меня.

– Постарайтесь вспомнить. – Она положила шар на стол, он нехотя покатился и упал.

Стук был таким резким, что оба вздрогнули. Шар оказался у моих ног.

– Видите, вы не хотели, а он. – Отвернулся от психотерапевта и стал говорить невидимому собеседнику в углу кабинета. – Вначале я увидел человека с крестом. Он его нес куда-то. Потом меня чуть не сбила машина. Да, перед всем этим был еще непонятный сон.

– Про сон, пожалуйста, подробнее.

– Какие-то грибы червивые. Кто-то камни пилил. Противно так.

– Может, у вас на работе проблемы?

– На работе… Да нет.

– Вот видите, как вы ответили. И вроде да, и вроде нет.

– Вы наблюдательны, – иронично улыбнулся. – На работе все нормально.

– У вас есть какое-нибудь хобби?

– Раньше были рыбалка, охота. Все надоело. Давно не был ни в лесу, ни на реке.

– Попробуйте чем-то увлечься. Коллекционируйте значки, монеты. Много что можно. Ходите по музеям, да заведите себе хотя бы кота или собаку. Вы ведь один, Нина Петровна мне говорила.

– Домашних животных я ненавижу.

– Что ж вы так?

– Они должны жить своей жизнью. Кот должен ловить мышей, собака – помогать на промысле. Будь моя воля, я бы запретил зоопарки. Там лучше содержать тех, кому дали пожизненное. И в цирке бы запретил дрессированных животных. Себя надо дрессировать.

– Вы очень практичны, рациональны… Может, у вас сексуальные проблемы?

– Если вы согласны, давайте проверим.

– Извините. Но ведь у вас женщины нету.

– Как-то так.

– Вот кот или собака и скрасили бы ваше одиночество. Это и будет их главным делом.

– Доктор, вы не о том. У меня другой страх. Он глубинный. Он не только во мне, он под ногами, он в небе, я дышу им.

– У вас просто выгорание. А чувство страха – его результат. Знаете, у меня недавно был мужчина, только у него не страх, у него было хуже. Он, здоровый, молодой, успешный, но не хотел жить. Просто не хотел, и все. И я, не знаю почему, посоветовала ему разводить цветы… Он недавно приходил с громадным букетом, чуть не в ноги кланялся. Не поверите, моя рекомендация спасла его. Он даже встретил свою любовь. – Психотерапевт встала, подняла стеклянный шар. – Она работает в цветочном магазине.

– Про цветы я подумаю. – Не сюда мне надо было, не сюда, подкатывало раздражение, и, чтобы не ляпнуть грубость, встал.

– И еще, Виктор, знаете, когда страх приходит в неподходящий момент и какой-то необузданный, попробуйте бормотать мысленно, не вслух, всякую ерунду, и он должен отступить.

– Это как?

– Давайте попробуем. Только голосом. Я должна слышать.

– Как-то неловко, – напрягся, уставился в пол.

– Не стесняйтесь.

– Всякую ерунду. Можно и матом? – подумал, скажет «нельзя», и уйду, хлопнув дверью.

– Можно. Что в голову придет, то и говорите. – И лицо ее словно шторкой задернулось, как бы в туман ушло.

– Пол, половицы, линолеум, паркет. Бегут тараканы. Хочу наступить. Все трещит. Валится. И коровы. На зеленом лугу. И вода кругом. Как по песку ползу. Вот сейчас…

– Достаточно.

Я уже боялся, что это бормотание уведет в еще худшую от страха сторону, но психотерапевт улыбалась, как родному, и казалось, сейчас обнимет меня.

– Достаточно, – повторила она. – У вас получится. – И протянула визитку. – Можете приходить в любое время.

Вдруг захотелось еще побыть здесь, даже если и не говорить, то просто помолчать, но Юлия Николаевна листала какой-то журнал, изредка поглядывая на стеклянный шар, а я неожиданно подумал, глупенькие, это не мы все решаем, это жизнь руководит нами, помимо нашей воли она ведет нас в неведомое, мы всего лишь отражение чьей-то прихоти, кого-то всесильного, порой милостивого, а иногда и безжалостного, но знающего наперед, – так надо, он нас, как слепых кутят, пытается научить или образумить.

На улице вспомнил о визитке, достал, на обороте ее было красивой вязью напечатано: «Ключ ко всем дверям. Трансформация сознания, самораскрытие, улучшение качества жизни». А ниже уже мелким шрифтом шел текст из Гоголя, ведь читал когда-то его, но слова эти как-то незаметно прошли. «Воззови к дремлющему человеку, брось ему с берега доску и закричи во весь голос, чтоб спасал свою бедную душу. Уже далеко он от берега, уже несет и несет его ежедневное сонное опьянение текущей жизни, с ее обманами, поклонением копейке и нечувствительно облекается он плотью и стал уже весь плоть. Уже почти нет в нем души. Без живой души человеческой погибнет Земля. Пусть в мире будут живые, а не мертвые души».

Да, непростой человек эта Юлия Николаевна. Многого хочет, но сможет ли добиться? Это ведь как головой об стену. Таких сегодняшний мир не понимает, даже больше, он их отвергает…

А может, психотерапевт просто очередная шарлатанка? Когда в мире неразбериха, когда пахнет бедой, эти чудо-целители, как тараканы, сбегаются на тухлятину. А я привык думать о людях хорошо. Вот когда-то Гагарин перед полетом в космос сказал, что он рад и горд, что вступает в небывалый поединок с природой. Юрий Алексеевич не знал, что мы этот поединок проиграем. У меня не эмоциональное выгорание, это всеобщее эволюционное выгорание… Когда-то студентами мы придумали секту дырников. Мы молились на солнце, как на Бога. Ведь без него не может быть жизни. Значит, Бог – это Солнце. А сейчас подумал, мы все пришли из дырки и уйдем в дырку. Но если та была волшебна и прекрасна, то эта наполнена страхом и скрежетом. Та открыла нам солнце, а эта…

Страха совсем не было, я брел бездумно, пока опять не оказался на строительной площадке метро. В разноцветном пространстве ограды ворота были распахнуты, и я, озираясь, чтобы не погнали охранники, вошел. Передо мной, на самом краю котлована, стоял великий Вождь. Он был громаден, городок наш, когда затевали это чудо, уже не заштатный, но в крови чиновников почему-то было неизбывно желание во всем быть первыми, и они заказали скульптуру самому известному, самому дорогому ваятелю, и с условием, чтобы Вождь был самым высоким на необъятных просторах. Чтобы он смотрел далеко, чтобы видел все, а непослушным и подзатыльник мог отвесить. Истукан таким и получился. Живым его никто не видел, но старики говорили, что даже щурился Великан, как живой. Еще он был, как и положено, непоколебим и неудержим в помыслах. К нему подходили с робостью, ноги в коленях сами собой подгибались, люди клали цветы на постамент, сердце бухало от волнения, у сентиментальных, говорят, и слезу вышибало, и приходилось, не оглядываясь уходить. Не дай бог спросит о чем…

Сейчас Великан стоял на самом краю котлована, черная провальная яма была словно пасть, готовая его поглотить. Он же рухнет, со страхом подумалось, чего они намудрили? Хотя задницу показывает начальству, отвернулся от главного дома, ничего, мол, у вас не получится, устою вопреки.

Вокруг стройки были раскопаны останки кирпичной кладки, похоже, жалкие следы торговых рядов. Когда их решительно пожгли, раздосадованные купцы бурчали меж собой: «Ужо будет вам», – и они не ошиблись. Как и московский храм знаменитого архитектора, так и этот пришедшие к власти новые хозяева жизни решили снести. Но строго блюл его возведение золотопромышленник Щегольков, как-никак свои кровные вбухал, яйца на раствор со всей округи свозили, а на обжиг березовую рощу под корень, ни сосна, ни осина на такое не годны, жар от них хилый, и как ни били его ломами энтузиасты в красных рубахах, как ни подкапывали девахи в красных косынках, стоял храм нерушимо. Отступать нельзя, столице уже отрапортовали, и начальство в кожаных картузах подвезло телегу динамита. Бабахнули, кафедральный покряхтел, вздрогнул возмущенно от такой хулиганской выходки, но устоял. Был бы жив Щегольков, он бы не только пальцем погрозил нехристям, мог бы и с вилами на них пойти.

Подвезли вторую телегу динамита, да так нагрузили, что битюг от натуги попердывал, а копыта в земле вязли. И пошло тогда все тело храма глубокими рваными трещинами. Не угомонилось начальство, хлопнули кожаными картузами об пол и на третью телегу разорились.

Вначале облако пыли пошло в небо, потом вся земля в округе загудела и как бы вздохнула горестно. А когда осело серое марево, на месте самого большого храма в Сибири была бесформенная груда кирпичей, многие из которых, как глазком, поглядывали клеймом с двуглавым орлом и фамилией заводчика на сотворенное бесовство.

Парни в красных рубахах, девки в красных косынках, впереди начальство в кожаных картузах – сгрудились, как на поминках у смердящей порохом кучи, и сфотографировались. Они не плакали, а были суровы и неулыбчивы. Что-то все-таки, наверное, свербело в душе. А за углом, у покореженной лиственницы, прижавшись щекой к стволу, ухватившись рукой за ветку, плакала старушка. Лицо ее от горя как коростой покрылось. Слезы были мелкие и терялись в морщинах.

Бабуля еще не знала, что на фундаменте храма земляки ее поставят главный дом губернии и назовут его не как-нибудь, а Дом советов. Отсюда будут исходить все наставления народу.

И где пахать, и где сеять, только что где нужду справлять упустили, короче, чтобы жизнь шла по новым правилам. И опять сибиряки не стали мелочиться, проект заказали не кому попадя, а профессору архитектуры, что главную дачу придумал самому главному тогда начальнику страны.

Рылся я в памяти, перебирал все эти то грандиозные, то нелепые события, разглядывал останки базарных рядов, красный кирпич которых в лучах осеннего солнца, казалось, до сих пор источал жар того, вековой давности, огня. Вспомнилось вдруг, чудные мы, сибиряки, когда приняли решение поставить грандиозный собор, подкинул кто-то губернатору мыслишку, мол, первый закладной кирпич хорошо бы освятить если и не в Иерусалиме, то в Киеве точно. Конечно, не в Москве. Это уж близко очень. И долго дебатировали, беззлобно переругивались, кого снарядить с почетной миссией, сколько рублей на это выделить, но молодец Щегольков, он был не только самый богатый, но и самый смекалистый, хотя еще не догадывался, во сколько обойдется ему затея. Он поерзал, поскрипел в кресле и буркнул, не вставая, но чтобы все слышали: «Вы с этой экспедицией год проваландаетесь. Строить надо. Я сто серебряных в заклад даю. Да и золотых не пожалею». На том и порешили, только коннозаводчик Ренат Байгутдинов расстроился, он уже нацеливал своих ушлых ребят отправить, дела бы поправил и авторитет приподнял. Чертыхнулся татарин и вышел, освободившись от обиды харчком. А вот кому не повезло по большому с этим Щегольковым, так это ребятам в красных рубахах. Был бы жив золотопромышленник, расстреляли бы без суда и следствия, да и не дожил бы он до такой легкой смерти, запинали бы и в грязь втоптали мироеда чертова. Ведь парни сколько ночей крадучись рыли ямы в поисках серебра и золота, потом махнули рукой и днями стали выходить с лопатами наперевес, пообещав власти добрую половину богатства. Поперессорились, поперепились на этой затее, только Щегольков, наверное, лыбился на все из-под земли. Он-то точно знал, где закладной металл, но и при жизни бы никому не сказал.

Доски. Камни. Песок. Оживают дубы. Не хочу никуда. Паруса и ветер. Все оживает и умирает. Птица и ветки. Чертополох. Пройти и не наступить. Гора в овраге. Подняться бы вниз. Берег в реке. Река в море. Пусто. Как в яйце. Убежал и вернулся. На плахе топор…

Страх покинул, когда подходил к офису. Невольно ждал этого – и не ошибся. Он был на прежнем месте, только без отягчающего креста. Он сидел на брусчатке, выставив ноги на асфальт.

Он что, каждый раз наряжается? На нем была тельняшка, дыроватое, с пузырями на коленях трико, обут в берестяные лапти, как из сувенирной лавки. Он смотрел на меня и чему-то улыбался. Улыбка его показалась страшной. И чего он сюда приперся? Захотелось разглядеть его ближе и спросить. Выждав паузу в потоке машин, сломал, как палку, сухостоину страха и перескочил дорогу. Сердце бухало, словно после стометровки.

Лицо у него было какое-то кривое, раньше этого не замечал, оно было как бы измятое временем, а потом неумело выправленное, один глаз был ниже другого, нос свернут, вместо второго уха зияла розовой кожицей неровная дырка, все было какое-то несуразное, но не отталкивающее или вызывающее жалость, как урод или калека. Казалось, он таким и должен быть.

Только хотел спросить, может, вам чем-то помочь, как он вскочил, поддернул трико и побежал, истошно выкрикивая: «Он упадет! Он упадет!..»

Он никому не уступал дорогу, прохожие покорно расступались, да он ведь за мной гонится, пришла нелепая мысль, и я, не дожидаясь просвета в движении автомобилей, лавируя, ринулся через дорогу. От истошного звука клаксона чуть не подпрыгнул, водитель высунул голову в опущенное стекло, покрутил пальцем у виска.

Дорога. Бутылка. Отвертка. На небе все было. Уйди. Я устал. Оглобля и водка…

Дыхание перехватывало, надо заняться делом, пора в офис.

Вечером никак не мог решить, чем же поужинать, и не придумал ничего лучшего, как запарить доширак. А впереди еще надо было как-то заставить себя уснуть. Вспомнил совет психотерапевта, может, и правда – значки, монетки, перебирал бы их, пока дрема не навалилась. Все-таки это баловство, рано впадать в детство, лучше цветы. Когда-то у матушки весь подоконник был заставлен горшками. Растения однообразные, а вот цвели, словно хвалясь друг перед другом. Один пушисто-розовым, другой щедро фиолетовым, третий таким пронзительно красным, словно его вынули из кузнечного горна.

Отец каждое утро после бритья растирал щеки и подбородок одеколоном, смачно покряхтывал, мне же запах не нравился, наверное, потому, что так пахло от классного руководителя, и я уходил в комнату матери и у подоконника старательно вдыхал аромат ее цветов. Он был успокаивающим и необыкновенно свежим, ни на что не похожим. Потом, когда был постарше и увлекался летающими тарелками, мне казалось, так же должно пахнуть прибытие инопланетян.

Да! Я посажу несколько таких цветков. Буду их поливать по утрам, разговаривать с ними перед сном. Это тебе не собачка и кошечка, которые лезут в постель, канючат еду, не дадут побыть одному, или затявкает или замявкает… И вспомнил, конечно, матушка называла их геранью. У меня будет герань, и она победит страх.

По дороге на работу зашел в цветочный киоск, и продавщица, маленькая, как бутончик, смуглая и заспанная, обрадовалась мне, долго отговаривала от герани, за ней особый уход и не известно, примется ли, пришлось купить большую розу и оставить ей на прилавке, а за геранью, сказал, зайду, когда буду возвращаться домой.

Вот интересно, страх ведь приходит, когда совершил что-то недоброе, злое, ждешь наказания, знаешь, оно неизбежно. Да если и только задумал гадость, уже боязно это сделать, тебя как бы пеленой страх, остается закрыть глаза и рубануть, будь что будет. А потом страх как из-за угла, с веревками, мешками, дубинами.

Я ничего не сделал, ничего дурного не замышлял, страх пришел как непогода, вопреки лживым синоптикам. Пока только моросит, но еле заметный ветерок все нарастает и, чувствую, скоро шквалом нагонит набухшую тучу. Сейчас за шиворот противно стекает. Поеживаясь, иду навстречу. Чему? Вопреки. Чему? Что впереди?..

После обеда не утерпел и поперся на стройку, это становилось ритуалом. Какого черта меня туда тянет? Сослуживцы посматривали косо, дружище, ты каким-то другим стал, не случилось чего? Все нормально, отмахивался и натужно улыбался. Увидеть бы в зеркало этот оскал. Да и как им объяснить, что со мной происходит.

Сегодня удивился, третий раз всматриваюсь в груды земли и щебня, теснящуюся беспорядочно технику, а ни одного человека. Да они, наверное, все там, в глубине, под землей. Представил, как они упорно вгрызаются в еще никем не потревоженную твердь. Матюгаются, потеют, да когда ж начальство опять разворует деньги? Норам этим конца не видно, а так, может, еще бы на четверть века застопорилось. Пока искали бы, кого в кутузку упрятать, новое поколение землероев вырастет, а мы уж на дачке бы пивко попивали да вспоминали, будь оно неладно, это метро.

Вокруг строительной площадки ровные рядки голубых елей, березки, ведь в центре Вождь-великан, облагорожено все. Покуриваю, шуршу листьями, и не заметил, как чуть не рухнул в яму. Она была неожиданной, вокруг ни комочка земли, это был провал. Боясь оступиться, подошел к самому краю, из тьмы дохнуло сыростью и сквозило, почва ушла, и теперь воздух туда же втягивало. За края этой хищной дыры, вцепившись корнями, свисали кустики и деревца. Они подрагивали мелко, держались из последних сил, не хотели уходить в мертвое пространство.

Все понятно, вдруг осенило. Совсем рядом главный дом губернии. Это роют секретную дорогу к нему, все должно быть как в столице. Для больших людей должна быть тайная тропа, когда нагрянет беда, это будет их дорога к спасению. Призрачному, но, теперь я был уверен, метро точно будет, ведь на кон столько поставлено…

Вечером долго примерялся, где поставить горшочки с геранью, но лучшего, чем подоконник, места не нашлось. По телевизору шли последние новости, меня это не трогало, любовался цветами, то так, то эдак переставлял, чтобы больше солнца ловили. И вдруг диктор начал рассказывать о раскопках на месте будущей станции метро и о том, что археологи там нашли десяток медных монет, несколько аптечных пузырьков, в лепешку смятый медный котелок, кости то ли животных, то ли человеков, но самое интересное, диктор сделал на это особый упор, черное копыто лошади, на удивление, сохранившее даже остатки смоляной шерсти на обрубке ноги. Молодой ученый на экране вертел в руках эту находку и восторженно, словно это был клад Щеголькова, пояснял: мол, благодаря этому копыту мы скоро узнаем много нового. Осталось только добавить, подумал я, столь много, что заживем еще лучше.

Ночью приснилось черное копыто, оно стало как бы новогодней елкой, радужные лучи от него разбегались по всему небу, осыпая хвоинками искр центр нашего города, и когда медленно поплыло в зенит, чтобы бесследно исчезнуть во мраке космоса, раздался взрыв, и глухие раскаты его, как утробное рычание умирающего зверя, заполнили страхом всю округу.

Я проснулся. Страх был везде, во всем, он блуждал по сонным улицам города, он словно набирался сил, и я понял, он не покинет меня, от него не избавиться, не увернуться.

Подошел к цветкам герани. Вдохнул глубоко, но того чудесного, как в детстве, запаха не было. Пахло влажной землей, гнилью, и еще шло ощущение какого-то сиротства.

Натянул одеяло до подбородка и, как научили, бормотал всякую ересь…

Новый день был выходным, и слонялся без дела, поливая герань, приговаривал, пейте, родимые, не тоскуйте, я вас не брошу. Лепестки в ответ даже не колыхнулись. Залез в интернет в надежде узнать, как ухаживать за ними, вычитал, что второе название цветка – журавельник, да, хорошо бы сейчас за город, уже и не помню, когда видел этих птиц. Осень, и они, наверное, покидают нас.

Вспомнил, отец взял меня на рыбалку, весь день моросил дождь, мне надоело пучиться на поплавок, червяки противно скользили, когда их насаживал на крючок, сопротивлялись, и я ушел в палатку. Отец был так увлечен, даже не посмотрел в мою сторону. Капли монотонно шуршали по брезенту, и я задремал. Во сне пришла мама, печально смотрела на меня и беззвучно плакала. Сейчас я думаю, она видела мое бестолковое будущее.

Из сна я вышел от странных звуков. Они шли неизвестно откуда, они были как бы везде, равномерно однообразные, как шум воды или потрескивание костра, они были сами по себе, безучастны, и мне стало одиноко, потеряно… Высунулся из палатки. Отец, сгорбившись, сидел на пеньке, удочка была воткнута в землю. «Папа, – окликнул, – это что?» Он не оборачиваясь махнул рукой. Так не хотелось выползать на мокрую траву, но подошел.

– Первый раз слышишь? – Он показал в небо. – Журавли.

В серой недосягаемой выси медленно уходил треугольник черных зазубринок, и мне было непонятно, кто их нанес на небосклоне и почему они двигаются.

– Это птицы?

Отец кивнул головой. А странные загадочные звуки, будто предназначенные не для нас, а ведомые другому миру, который знают только они, таяли за горизонтом. Так грустно мне больше никогда в жизни не было. Что-то похожее было лишь после смерти отца, когда последняя лопата земли упала на могильный холмик.

Отряхнувшись от воспоминаний, машинально оделся, вышел и так же машинально дошел до стройки. Какая-то дурацкая привычка, подумал, обходя ее вокруг цветного забора. «Метро разгрузит транспортную сеть города, сократит время поездки, сделает город экологичнее, а передвижение комфортнее». Прочитал и уже хотел поворачивать, но что-то заставило обернуться. Среди голубых елей мужчина приветливо махал рукой. Сослуживец, едва ли, друзья далеко, ошибся, наверное, но направился. И каково было удивление, даже нет, оторопь, это был все тот же человек, что носил по городу крест.

Сегодня его было не узнать. Строгий дорогой костюм, белая рубаха, черный в серебристую блестку галстук и туфли манерные, явно из модного бутика. Но больше всего озадачивало его лицо, оно уже не отталкивало, не казалось таким обезображенным, да, следы какого-то пожара или катастрофы на нем остались, но, пожалуй, больше всего располагал к себе взгляд, даже притягивал.

– Здравствуйте, – стараясь быть равнодушным, сказал я. – Похоже, мы не первый раз встречаемся.

Он молчал и улыбался, будто поддразнивал.

– Это же вы крест носили?

– А что делать. Приходится.

– И где он теперь? Где-то поставили.

– Он плывет.

– В смысле?

– Я пустил его по реке. Все должны видеть.

– Что видеть?

– Что нас ждет.

– Странный вы человек.

– Вы в церковь ходите?

– Редко. Как говорят, когда жареный петух клюнет.

– А я по воскресеньям. Вы курите? – Он предложил сигарету, и мы присели на скамейку. – Каждый раз беру несколько просфорок. Съедаю не все, остатки убираю в кастрюльку. Когда она наполняется, увожу их в загородный дом. Рядом лес, и я раскладываю просфорки на пеньки. Птичкам, бурундукам, мышкам.

Он замолчал, поднял с земли ветку, долго разглядывал, вертел ее, словно хотел что-то вспомнить или не решался сказать. Я уже хотел извиниться и уйти, но он положил руку мне на плечо.

– И вот ведь как. Неделю назад я их увез. Был вечер, и не хотелось блудить по кустам. А утром, когда собрался в лес, вдруг почувствовал, что-то не так. Вроде все как всегда, я стоял на крыльце, озирался и понял – была пугающая тишина. Даже зимой изредка, но чирикают птицы, может застучать дятел, а здесь конец сентября – и ни одного голоса. Они что, в Африку к теплу все улетели? Разложил просфорки, а на следующий день решил посмотреть. До единой были целые. Это что? И зверьки разбежались?

Про себя подумал, у меня с головой не в порядке, но этот точно чудик.

– Это знак. Понимаете? Шестая печать скоро будет сорвана. – Он резко встал и скрылся за кустами.

Стало одиноко, озирался, хоть кого-то увидеть хотелось, вдруг ожила стройка, загудело, забабахало, какой-то чуждый запах гари и металла накрывал сквер. О чем он все время говорит, что должны видеть все, кто уйдет, какая печать, почему надо смотреть на небо, и вдруг понял, больше его не увижу, он сказал все. И было страшно, мне этого не разгадать, не понять никогда. Удрученный, возвращался домой.

Меня никто не ждет, герани я не нужен, она сама по себе, не полью – зачахнет и не обидится, спокойно уснет, отчего такая обреченность во всем и везде? Включил новостной канал, рассказывали о нашем метро, какого-то чиновника осудили условно за украденные миллионы, подумал, вот бы мне так, утащить сумку денег, жить припеваючи и как бы быть невиновным. Да ведь не знаю, где эти деньги, и воровать не умею. Все заранее предопределено каждому. Может, этот чиновник и не хотел грешить, но что-то давно было заложено в его судьбе, ему было не увертеться.

Диктора сменил уже знакомый археолог. Он смотрел с экрана прямо на меня и рассказывал только мне, я даже невольно буркнул ему «привет», а он в ответ улыбнулся и поведал: загадку неведомых костей и черного копыта они раскрыли. На месте базарной площади, оказывается, когда-то было захоронение татаро-монголов, в подтверждение уже нашли три человечьих черепа, полусгнивший лук со стрелами и седельную сумку с коваными гвоздями. Для чего кочевникам они, непонятно, ведь ничего не строили, жили в юртах, может, благодаря им хотели понять, раскрыть тайну нашего упорства, бесхитростной простоты и несгибаемости.

И опять пришел звук пилы, за ним последует страх, и я понесу несусветную околесицу, на грани бреда, пока не забрезжит просвет в сознании.

Пули пукают. Воняет говном. Кровавая кровь. Плачут дети. Вопят жены и матери. Доска, молоток. Все улетело. Стружки ветер унес…

Отступило, и я приготовил чай, разглядывал бесхитростные лепестки герани. Вот живет цветок и не ведает, что у меня в голове. Наболтала в ней жизнь всякой мути.

Вспомнил, в деревенском доме, где прошло детство, отец в палисаднике посадил елку. Мать бурчала, хотела занять это место малиной, но батя сказал, ты посмотри, она одним ростом с нашим сыном, вот и будем смотреть, как они тянутся к небу. Я был недавно на родине, пришел к развалюхе нашей, крыша поросла мхом, хотелось погладить его, а ель – чтобы разглядеть верхушку, пришлось задирать голову до хруста шейных позвонков. Была крохотная, пушистая, когда он ее сажал, дитя, да и только.

А сейчас вон как заматерела. И страха у нее нет. И, наверное, она все знает, что было и что будет. Деревья – ведь они тоже как люди. Просто мы их не понимаем. Или не хотим. А может, нам это было дано, но мы все распылили в суете, разбазарили. Не к тому стремились. А елку, теперь вижу, для чего отец посадил. Это он лестницу в небо для меня приготовил.

Затренькал вдруг телефон. Первый раз я не узнал ее голос, это была моя бывшая. Она говорила как-то неуверенно, робко, будто остерегалась кого-то или боялась, что я, как всегда, брошу трубку.

– Ты это, у психотерапевта-то был?

– У тебя кто-то рядом?

– Одна. Юрка в спортзале.

– Привет сыну.

– Передам. Юля тебе помогла чем-нибудь?

– Дала совет. Даже два.

– Ну и как? – В кои-то веки ей вдруг стало интересно, как я здесь один. Скорее всего, у самой неприятности.

– Нормально. Учусь гадости говорить.

– В смысле?

– Это я так. Цветы выращиваю.

– Помогает?

– Даже очень. Сейчас вспомнил девчонку, у которой покупал герань. Она советовала взять бонсай, но я в память о матушке выбрал журавельник. Это по-народному так называют. А бонсай, сейчас подумал, куплю и подарю ей. Очень уж красиво о нем рассказывала. Говорит, был бы не такой дорогой, себе бы купила.

– А сколько он?

– Рублей пятнадцать.

– Лучше бы Юрке отправил, он опять какие-то дорогущие кроссовки надумал.

– Отправлю. Ты все-таки какая-то другая.

– Приезжай, посмотри. Бабенку не присмотрел себе?

– Как-то недосуг.

Пустой разговор, и что ей надо? Были вместе, всем была недовольна, а когда после очередного скандала, как всегда пустякового, хлопнул дверью, вдруг стала домогаться, звонить. Произошел разлад, а отчего и откуда, ни я, ни она понять не могли. Словно исподволь все произошло. Непогода незаметно переросла в шторм, а синоптики судьбы нам неведомы.

За окном потемнело, осень торопилась забрать остатки тепла, света, деревья почти раздела, всех готовила к отдыху, хотела погрузить в спячку.

А мы с тобой будем жить, подошел к подоконнику, коснулся ладонью одной герани, другой. Нет запаха, значит, ушел в глубину, в корни…

Сон сморил как никогда быстро. Навстречу вышла старушка с торбой за спиной. Мы стояли посреди пустыря, он был бескрайний, заросший полынью.

– У тебя что в сумке? – Хотелось помочь, дорога, должно быть, у нее была долгой, и конца ей она не видела.

Она сломила стебель полыни и протянула. Горький запах утраты и одиночества. Переспросил, что она несет.

– Кусочек смерти, – было в ответ. – Совсем малый, а какая тяжесть.

– Кому он?

– Меня ждут.

– У тебя вся спина мокрая. Какие-то кляксы сиреневые. Сними, пусть обсохнет.

– Это слезы ангела. – И исчезла, растворилась в осенних сумерках, только ветка полыни осталась у меня в руке.

Ветра не было, но она колыхалась, как живая. А в каких-то семи шагах угрожающе высилась бронзовая громада Великана.

Заматерел ты с годами, хотелось сказать ему. Взгляд только стал другой, не всевидящий и уверенно твердый, а усталый и скорбный.

– Куда-то все рукой нам показываешь. Куда, что там? Что нас ждет?

– Поизносились вы. Не дойти вам. Вы искали счастья? А что для этого надо? Плащ, котомка и посох. Для жизни больше ничего не надо. Правда, сам я это поздно понял. – И он опустил руку. – В качалке уже когда сидел. Немтырь немтырем, сказать ничего не мог. Да вы и не спрашивали. Вы всегда были как бараны. Вы пригодны только на убой.

И засвистела пила-камнерезка на бешеных оборотах, заволокла все искрящаяся пыль, и вышел чудик с крестом на плече, взошел на холм и водрузил его на вершине.

– Ты кто? Тебя как зовут? Мы ведь так и не познакомились.

– Иоанн, – прошептал он.

– Иван? – прочитал я по губам.

Он не ответил, он смотрел в небо, где несуразным дирижаблем парило черное копыто. Из него что-то сочилось, и там, где капли касались земли, вставали грибы взрывов. Оттого, что они были беззвучны, страх был невыносим.

Открыл глаза, колотила дрожь, все тело было липким от пота. Хотелось в реку, не ту, что летом манит прохладой, а ту, что после ледохода, от которой сводит судорога и надеешься только на чудо…

Вот и связалась эта дикая цепочка. Кладбище, базар, храм, Дом советов, метро… Кто бы мог подумать, что она станет такой нерушимой. А каким будет следующее звено? И, уже ведомый непонятной силой, подошел к окну, распахнул створки, дохнуло прелыми листьями и упадком. Машинально, не глядя на них, брал в ладони горшки, касался их губами и опускал вниз. Они глухо бились об асфальт, и, казалось, это не цветы, а чьи-то черепа, рассыпаясь на осколки, уходят в небытие.

Страх покинул… Верига страха, кандалы страха, удавка страха оставили меня, и с мыслью «все знаю» облегченно улегся в кровать. Знал, герани уже нету, но цветы перед глазами источали аромат. И это было еще не все. Сон вернулся.

Великан стоял на самом краю провала, и у него от страха подрагивали ноги, и во всем была обреченность и пустота. Его никто не подталкивал, но он обернулся, и это стало его прощальным взглядом. Он рухнул в черную бездну, оставив, как надгробие, постамент из черного гранита.

Хотели же похоронить по-людски, подумал я. Из провала торчали только две ноги. Настолько он был велик, что заполнил собой всю яму. Одна нога – в башмаке, а вторая, на ней даже носка не было, отсвечивала красным, как светофор в тумане, заскорузлой потрескавшейся пяткой.

Откуда-то пришел голос Левитана. И я понял – будет война. И я плакал. Какое же неизбывное горе пришло к нам. Слезы текли ручьями, и в них ничего не отражалось. Было жалко всех.

Подушка утром была сухой. В недоумении встал у окна. Все стекло покрывали мелкие сиреневые брызги…

Прежде чем идти на работу, решил сходить на строительную площадку, посмотреть, как там Вождь после моего дурацкого сна. Рассвет только брезжил, но город уже ожил, суетился, торопился, толкался на остановках, все выглядело бестолково и бессмысленно, будто жестяную игрушку завели ключиком и она тарахтит вопреки своим помыслам. На лицах у людей еще видны следы тайных, сокровенных желаний, но они не в силах побороть сталь тугой пружины.

Вождя у котлована не было. Испуганно осматривался, не хотелось верить в случившееся. Чуть в стороне, на скамейке у голубых елей, о чем-то разговаривали три старушонки. Может, они что-то видели? Подошел.

– Увезли. Краном сдернули и увезли, – ответила одна и радостно посмотрела на меня.

– Куда увезли?

– На склад. Его же беречь надо.

– Ага, на склад, – сердито посмотрела на нее другая. – Хорошо бы. На металлолом уволокли. Он же бронзовый, дорогущий. Знаешь, сколько тыщ за него дадут?

– Догонят и еще дадут. – Третья бабуля поправила сползающий на глаза платок. – Он сам ушел. Тайными тропами. Он вернется. Вот увидите.

– Дурында. Я тебе говорю, черти на металл уперли.

Старушки неожиданно умолкли, смотрели в разные стороны, а я с улыбкой подумал, а что, если бы Вождь и в самом деле ушел. Ушел бы в столицу, ведь там, как в осином гнезде, все смутьяны собрались. Они что-то еще удумали. Утрясется все, и затеют для нас новую химеру, поведут, как слепых, к призрачному счастью. И он будет впереди.

Не заметил, как подошел к самому краю котлована. Из земли торчало раздвоенное черное копыто. Оно щерилось жуткой улыбкой. Все правильно. Ведь у лошади не одна нога была.

Нет, завтра надо идти в церковь. Никаких завтра! Прямо сейчас. Оглянулся. Старушек уже не было, а на скамейке, где сидели они, лежали усыпанные ягодами ветки рябины. Из-за куста кто-то выглядывал и показывал рукой в небо.

Вспомнил вдруг: самолетик… А ведь Юрка родился от меня. Значит, я – самолет и у меня просто усталость металла. Может, крылья скоро отвалятся и фюзеляж пополам…

Палки. Доски. Ветер. Звери. Черти. Волки. Хватит. Уносит и в землю. Крутая дорога. Идти не сбиваясь. Не страшно. Бессмысленно. Надо в церковь. Надо. Надо. В церковь. В церковь.

Никогда дорога не казалась такой долгой. На перекрестках останавливали потоки машин, иногда вдруг засматривался на необычное здание или бродяжку, что-то выискивающего в урне с мусором. А вон две красотки, разнаряженные, словно с модного подиума, так активно обсуждают, наверное, похождения в ночной клуб, вызывающе смеются, а на малыша рядом, а, похоже, это чей-то сын, ноль внимания. Ребенчишка, тоже разодетый, как в гламурном журнале, такого даже в тупой рекламе по телевизору не увидишь, загребает с обочины наивной розовой ладошкой грязную снежную кашу и облизывает.

– Мальчик, это кака. Не надо в рот, – не выдержал и подошел к нему.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Пошел в жопу…

Нет, надо в церковь. И когда дошел, уже на пороге храма посмотрел в небо. Оно было безоблачным. И я понял, почему расстался с семьей и откуда пришел страх, и еще понял: войны не будет. Не будет, если все мы…

Александр Грановский

Врач. Окончил Литературный институт имени Горького, прозаик. Автор семи книг прозы, составитель ряда сборников. Лауреат Пушкинской премии за роман «Амарок. Или Последняя игра» (2021).

Был главным редактором молодежного журнала «Алые паруса» (Крым), а также литературного альманаха «Золотой Пегас».

Тексты переведены на английский, немецкий и французский языки. Член Союза писателей России и Международного ПЕН-клуба.

Джамши

Был у меня на приеме пакистанец. С виду как студент медицинского. С отрешенным таким взглядом. Но оказалось – не студент, а новый русский. На базаре контейнер у него был. Продавал специи для еды, которой не было.

Каким-то ветром занесло человека в Крым, который в то время называли Сицилией, а город Симферополь – Палермо. Но после введения вместо денег разноцветных фантиков-«купонов» народ уже ничему не удивлялся.

– Джамши, – сказал пакистанец. – Я – Джамши.

– Хорошее имя, – сказал я.

По ящику рассказывали, что так звали легендарного царя персов, который дал народам счастье, и все люди начали выглядеть, как пятнадцатилетние юноши.

Этот Джамши и в самом деле выглядел лет на пятнадцать, ну, может, на семнадцать. Была в нем некая бесплотность, которую можно было списать на одежду: в просторной рубахе до колен, казалось, терялось тело.

– Вы профессор? – спросил.

На что я лишь скромно улыбнулся, так как действительно принимал в кабинете профессора с табличкой «Профессор».

Этот кабинет мне сдали в аренду, чтобы вступить в рыночные отношения, которые начались внезапно и смешно. «Capitalismus naturalis», – шутил профессор, когда мы иногда пересе кались.

– Это у меня что? – Джамши закрыл глаза, чтобы показать свои веки.

– Это ксантомы, – сказал я, по-профессорски рассматривая в лупу желтоватые отложения холестерина на верхних веках.

Обычно они появлялись лет после сорока.

– Вам сколько лет? – все же не преминул спросить.

Вместо ответа он из своей безразмерной рубахи извлек темно-зеленый паспорт с надписью «Islamic Republic of Pakistan», чтобы я увидел, что ему двадцать пять лет.

– What to do? – спросил по-английски. От волнения, наверное.

– Delete, – по-английски ему и ответил.

– Ok, let’s delete. When?

– Now, – сказал я.

Английский язык – это язык действий, как когда-то объяснял знакомый программист. Потому англичане и полмира захватили, что сначала действуют, а потом думают. Мы в этом смысле с точностью до наоборот. И язык компьютеров тоже английский, а не китайский и даже не немецкий с его словно затянутым в портупеи словом «кранкеншвестер» – «медсестра».

И я повел Джамши укладываться на топчан возле громоздкой дуры под названием «диатермокоагулятор ЭН-57М» (1961 год, мощность 1500 ватт), или электронож, как электродуру гордо называли в хирургии за ее потенциальную способность отрезать ногу.

Но никакую ногу мы отрезать не собирались.

– Надо немного подержать, – сказал я, пристраивая ватку, смоченную лидокаином, на ксантому размером в сантиметр.

– What’s it? – косо спросил Джамши.

– Анестетик… Такое место – глаз… глаза.

– Don’t need anesthetic.

– А как же… – показал ему на готовый к употреблению электрод в руке.

– Just a moment! I’ll let you know when.

Джамши тут же закрыл глаза и забормотал что-то на непонятном языке. «Наверное, сура, из Корана, – догадался я. – Сурово у них там! Без суры и глаза закрыть нельзя. Надо согласовать с Аллахом».

Но Джамши бормотал недолго. И минуты не прошло, как замолчал и сделал знак, что готов.

Не готов оказался я.

Сразу представил запах расплавляемой электродом кожи, который не спутаешь ни с чем. Так пахнет человеческая хтонь, которая накапливалась миллионы лет, чтобы в нужный момент напомнить, кто мы и откуда.

И я решительно нажал на педаль.

Между кожей и электродом с треском проскочили искры. Желтая ксантома вспыхнула и дала дымок, что доказывало – аппарат работает.

Но Джамши даже не дрогнул – ни малейшей реакции на мои 1500 ватт!

Может, ксантома не имеет чувствительности? Или – кожа… которой я касался электродом еще и еще… Или это остановилось время, чтобы Джамши не успел ничего почувствовать, пока действуют его непонятные слова.

Может, они и на меня в какой-то степени подействовали, пока убирал ксантомы, прижигал ранки пятипроцентным раствором марганца. Словно должен был уложиться в некий отпущенный срок. И сейчас щелчок тумблера снова включил время, чтобы Джамши открыл глаза.

Я помог ему сесть и дал посмотреть в зеркало.

– Ача, тиик хэ. Хорошо. О’кей, – сказал Джамши.

– Да, хорошо, – сказал я, свежим взглядом оценивая свою работу. – Ты тоже хорошо это сделал со словами. Что это было?

– Дуа. For pain.

– Мощная вещь. Можно сказать – cool.

– Words from the Koran, – подтвердил Джамши.

– А можно мне записать эти слова? Мало ли что.

Может, еще кому поможет, – вдруг пришла в голову идея, и мы еще какое-то время воплощали ее в жизнь.

Джамши называл звуки, я старался поточнее перевести их в буквы. Получилось примерно так: «Бисмилляхи агузу би гиззатиляхи ва кудратихи мин шарри ма аджиду мин уаджаги хаза».

Я даже не стал уточнять перевод, посчитав, что магия не нуждается в переводе и действует как тайный код.

– Надо только повторить три раза, – сказал на прощание Джамши.

Совсем не ожидал, что судьба сведет нас снова. Года два уже, наверное, прошло. Людей закручивало и не в такие спирали.

Только это был уже совсем другой Джамши – в новеньких синих джинсах, с надписью на модной куртке «Never look back». И по-русски говорил почти свободно:

– Как дела, доктор? Я тоже тогда приехал учиться на доктора, но денег хватило лишь на первый семестр. Пришлось на базаре в контейнере сидеть. Сейчас у меня все о’кей. Я тут со своей девушкой пришел. Хочу жениться. Скажите ей, что я хороший человек. Вы же меня знаете.

Джамши я действительно знал. И знал, что Джамши хороший человек. И девушка его была хорошей. Простая, еще не испорченная рыночными отношениями, девушка с голубыми глазами.

Где-то в горах на севере Пакистана живут точно такие светловолосые девушки с голубыми глазами. Говорят, что это потомки Александра Македонского, которых потеряло время. Поэтому у их религии нет ни имени, ни книги, ни пророков, но это не мешает им чувствовать себя счастливыми. Недавно к ним за счастьем даже приезжали герцог и герцогиня Кембриджские, принц Уильям и Кейт…

Я говорил какие-то слова, хорошие слова о Джамш и, который мечтал стать доктором, но вынужден и зимой, и летом сидеть в металлическом контейнере, чтобы исполнить свою мечту. Что, возможно, она, Лена, и есть воплощение его мечты. А значит, судьба не зря занесла его в наши края. И вообще, он будет хорошим мужем – не пьет, не курит, и контейнер у него есть, а главное…

– Знаю, – сказала девушка Джамши, Лена.

Ее голубые глаза словно светились и… смеялись.

Саша Николаенко

Родилась в Москве в 1976 году. Прозаик, художник, иллюстратор. Лауреат литературной премии «Русский Буккер» за лучший роман на русском языке «Убить Бобрыкина. История одного убийства». Финалист литературной премии «Ясная Поляна» за роман «Небесный почтальон Федя Булкин». Прозаические публикации в журналах «Урал», «Новый мир», «Знамя», «Сибирские огни». Лауреат премии журнала «Этажи» в прозаической номинации «Сестра моя – жизнь» в честь 130-летия Бориса Пастернака за подборку рассказов «Ответный удар».

Письма Дятлова, Иван Алексеича, жене его Анне Дятловой и Алеше

Что за пахота, если плуг тянуть во все стороны? Где у всякой сакли свой Моисей, да на всяко отечество свой пророк, зря посеяли, не взойдет! Не взойдет, где каждый «я» Богоизбранный; не взойдет, где прав ведет свой народ во земли обетованные бедовать, со «благословления Господнего» под копыта попавших пахарей забивать! Не взойдет, где святыня праведность воровать, не взойдет, где святыня праведность истреблять, не взойдет, где святыня праведность покарать… Что за склочное общежитие? И как нет над нами неба единого, нету неба-то, нет его…

И. А. Дятлов

Начинаю чтение Библии, сего дня. 27.10.2023.

И о жизни.

Все в порядке, жив потихонечку, все скрипим; давление, правда, прыгает, но ведь человек и жив, пока прыгает, как Андрей Николаевич говорил. Дождь в окно до обеда смотрел, увлекательней телевизора, до чего живительна для земли эта, так котам с пешеходами неприятная, богодать.

Прилетели грачи, и я думаю, что не будет когда у них меня в заоконные зрители, точно так же станут весной они прилетать, расхаживать, букашек выклевывать, поживать… слава Богу, станут, верно же, Анюшка? – что на мне не закончится, не прервется, не остановится, чем не утешение это, а? Ведь должно бы быть… Должно, да не так. Маловато во всем другом, да не в нем, человеку бессмертия, завить, ревность, Анюшка, эгоизм! Я и в детстве, знаешь, мечтал – умру, назло всем обидевшим… Но не с тем мечтал, чтоб шагнуть в безвозвратное, с тем мечтал – подсмотреть, как они пожалеют, Анюшка, что обидели, пожалеют, Анюшка, обо мне… И сейчас бы так помер бы, подсмотрел…

Худо то, что есть среди нас такие избранники, что для них, себя кроме-то, ни воробушка, ни черта. Ничего, понимаешь, мил ты мой, никого. Посмотреть бы вот, померев, куда такие вот нелюби за чертою могильной денутся, где их ад? Я же, вечное бы им одиночество, на все их бессмертие прописал.

За одним грачом смотрел, как кошка охотилась, хоть и кормят при кухне больничной кошек тех хорошо, но она это, видимо, из инстинкта – охотница. Кошка, даже если и сытая, ленивая и домашняя, все равно внутри у ней – «птицу сцапаю». Вот ползла она по-пластунски, даже хвост прижала к земле, а потом подкралась и прыгнула, грач – взлетел! И я всей душой ликовал за грача за этого, что вот так ускользнул смерти лютые, но и всей душой было жалко кошки той, Бог лишь знает, Анюшка, почему.

БЫТИЕ

Глава 1

По внимательном прочтении главы первой бытия мироздания совершил я открытий множество, обнаружил даже некое обстоятельство, поддержавшее меня в убеждениях… Но об этом рано пока. Не побить с одного туза колоду тысячелетнюю, но и отступать дальше некуда, потому что если в завтра шагнет человечество с этой ветхозаветной святынею, то и землю-матушку, и жизнь Богоданную начисто истребит. Ибо, Анна, сдается мне, в этой книге пророческой в «дурака» сыграл с человечеством Сатана.

А пока пишу тебе, чтоб спросить: что еще, помимо мира творения, совершает в главе этой Божий Дух? Перечти, пожалуйста, и ответь! Только чур, в толкования не заглядывай, мой ответ, что впишу тебе далее, не читай, допереж подумай сама. «За меня, – говаривал Андрей Николаевич, – много думали, да зачем-то же и мне голова!» И хочу, чтобы ты сама. Отделяю тебе фломастером от вопроса ответ.

Вот мне сказано: «Сотворил Бог небо и землю»; пунктом следующим, что была земля «пустынна, безвидна и тьма над бездною» – это до начала творения или так в начале его? Важно же! Но была земля таковой, и «Дух Божий носился над водами» – над какими водами, а? Были воды? Воды безвидные? Может, небо с землей до творения были водами нераздельными? Беспредельными? Безвременными?

Жизнь движение, преображение вечное, в жизни нет ничего постоянного, даже твердь небесная движется, глыба горная, наледь донная, смерть же – суть бесконечности неподвижного; даже тленное в ней незыблемо, ибо мертвое не умрет. И вот эту бездну безмерную, доначальную, смерть бессмертную, Божий Дух обратил своим движением в движение, оживил!

И сказал Он тьме – будет свет. И стал свет. И сказал безвидному – будет видима твердь небесная, и земная станет видна; отделится суша от вод, станет землями. Стало так. И сказал Бог мертвому: будет жизнь, и произрастит земля траву всякую, и всякое дерево, бессмертное в семени, и рассыпал Бог семена по суше земной, звезды по небу, и одно светило зажег дневное, великое, и вторым светило ночное, малое, чтобы отделялись ночи от дней. Вот, наверное, Аня, тогда еще начертил Господь горизонт! Только Он так мог начертить, разделяя единое видимой, да не существующей линией, границей недостижимою для живых. Стала твердь небесная над водой, воды темные стали тверди небесной зеркалом, кой-где схлынули, обнажив для бездны предел.

И сказал: наполнитесь, воды, рыбами, твердь небесная – птицами (а ведь это тоже зеркальное, Аня, а?! – птицы в небе плавают, равно рыбы в воде). И сказал: а где бездне водной предел Мной положенный, там на сушу рыба всякая выползи, зверем стань; и сей зверь будь разен в роду своем – сею волк, сею агнец, ибо так даю вам в пищу Тело Свое. Зверь, дыши от тверди небесные, воду пей, а которая птица устанет держаться в сини небесной крыльями – приземлись.

И к шестому дню сотворил Бог Дух человека, по образу Своему и подобию, сотворил творца плотного, дом для Духа бесплотного, и носителя и наследника сотворенному, мужчину и женщину; но сначала мужчину, а после женщину от ребра его отделил. Потому что до начала творения были небо с землею водами нераздельными, неподвижными и бесплодными, были плотью единою, только мертвою. Ибо плоть без семени не родит.

Дух не лишь творил – отделял. Вот мое тебе, Анюшка, обстоятельство! Свет от тьмы, ночь от дня, твердь небесную от земной, земную от вод, чтобы разность тянулась к разности любопытством своей несхожести, порождая смешением форму новую, жизнь преображенную, бесконечную. Мир же сам Его, будто радуга, мост павлиновый, многоцветьем безудержный, но при том и бел, аки мел.

Он делил. Вот и я попробую в книге вашей, странной, запутанной, зло с добром смешавшей в Бога Единого, ложь от истины отделить.

И сказал мужчине и женщине: обладайте землей Моей, плодитесь и множайтесь, наполняйте, ибо продолжите. И сказал: вот, Я дал вам в пищу всякую траву, и всякое дерево, в семенах и плодах бессмертное, как и вы (потому что семя и плод же, Анюшка, не одно!) – по плодам трудов будем узнаны, но продолжимся в семенах.

И увидел Бог: все звери, птицы, рыбы, гады, скоты, человеки и насекомы плодами Его насыщены, семенами бессмертны в видах своих, и просторно единству разностей, ибо много тверди небесной, суши живородящей, много воды. И увидел: под твердью небесною, всяка тварь нерукотворно Им оживленная, стала плотью, домом, Храмом Духа Его.

Потому и волк Божья плоть, и агнец, и травинка, букашка каждая, и любая душа живущая, и Господь мне Бог – муравей. И не то что «волк, не тронь агнца!» – но «будь жив от плоти Моей». Тут природа Духа Христова, жертвенна! Тут не слабый пища для сильного, но от сильного питаемо все. Значит сила Духа животворящего есть не гнев библейский карающий, не огонь неверных испепеляющий, но нерукотворная сила смерти против стоящая, во любви.

И ведь просто все, Анюшка! Никакого ада, котловища кипящего грешникам, рая праведным, потому что, коли истинно праведен, как он будет райствовать в знании, что другие стонут в котле? Ведь из этого рая, Анюшка, из бессмертия этого, первым к людям в ад и смерть спустился Христос.

Но нам сказано в утешение (потому что без утешения совесть спать не дает) – «Если человек решил воду пить из грязного озера, разве виноваты в том те, что пили из чистого?» Виноваты! Виноваты в ковчеге спасенные, виноваты из чистого пившее, ибо имя им равнодушные. Виноваты ли, что пили из чистого? – «Разве сторож брату я своему?»

«И увидел Бог все, что Он создал, и вот хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестый…»

Хорошо ли? Что-то очень сомнительно. Справедливости нет! Для чего друг другом нас прокормил? Вот и жрет волк агнца, что ему на это сила дана. А что сила та дана ему агнцем? А что агнец тот Господь? Что я, Анюшка, даже в супе курицу ем от Тела и Духа Его?!

Светит солнышко, светит ясное, всяк под ним со своею стремянкою, со своим ведром к роднику, да ближнего в том ведре сварить норовит. Дал зерно – не посеяли, подрались! Дал огонь – соседа сожгли, сына дал – распяли его. Выбор дал? – так ведь не было ж выбора! – «и волос не падет без воли Его!». Всяк до рая, бессмертия заветного, жизнь влачит постылую, Богоданную, всякий праведен, пред чертом своим. Да еще великое утешение придумали: дал – забрал. А ведь убери из предложения этого про «забрал» слово подлое, и останется только истина – Всему жизнь бессмертную даровал.

Наг и царь и нищ, и младенцу мать нужна, не люлька злата. Не царева наследника мать родит, а дитя, от любви родит, во крови. А усопшему что плита гранитная, что могила братская – все одно, и в одной земле похоронен род, пошедший на род. Справедливо ли так устроено? В том и дело, что да, только вот справедливость меж равными человеками «Бог един, да мой, и правда моя», а не верного покарать, да для нищего у царя хоромы царские отобрать. А хоромы царские – небеса. Кто богаче под ними, нищ или царь? Кто под ними праведней убивать, покушаясь на жизнь Богоданную? Богом данную…

Кто преступен для горнего неба синего? Или нас гроза на праведных и неправедных придет разделить? От чего же небо нахмурилось над виновными и невинными? Дождь Анчар поит, и три тополя, и укроют поле бранное снежные Богородичны покрова? А не потому ли так, что за тою чертой гранитною равен нищему станет царь? А не потому ли так, что и праведник равен грешному, перед страхом смерти своей? И не потому ли так, что смерть не нашею «справедливостью», но своим чередом придет искупить преступного, а иначе как же небу всевышнему уравнять меж собой всех «праведных» убивать?

Спросят сильные: «Меч на зло не поднять? Преступного не распять?» Да ведь был, по воле вашей всех преступных преступнее? Вы уже распяли Его…

Скажут слабые: «Слабы мы, да за нас покарает Бог». Перед силой всевышнею, всемогущею всякий слаб. Покаравший этою силою станет сам истребителем. Справедливость сильного в милосердии, сила сильного в доброте. Если же в истребителя силу верите, так и вы такие, как он.

Спросят праведны: «Были праведны, а зачем? Ни землей, ни небом не будет нам за то воздаяния?» Да какой же ты праведный, коли ты из-за воздаяния не грешил?

Скажут грешные: «Преступили, убили, ограбили, после в Храм пошли да покаялись – отпустил!» Отпустил, значит, дальше злодействовать попустил. Человеком человеку человекоубийство отпущено, епитимия все исправила… А внутри не отпустит Бог. Есть поболее страха смертного в человеке для зла непреступное, и предел преступлению положил не Божий страх наказания, Божий страх преступления.

Скажут честные: «Значит, так отпустить его? Пусть злодействует? Не несет нигде убийца ответственность за свои злодеяния?» Отчего «нигде»? А в самом себе, да всю жизнь? Уживись в себе самом мучитель с замученным, равнодушный с отчаянным, ложь со истиной. Уживись Нагорная с ревностным, уживись Христос с палачом.

Скажут смертные: «Смерть преступному!» А без вас она не явится к палачу? Вправе я топор поднять на жизнь Богоданную? Но топор смогу отнять – отниму.

Скажут пастыри: «Божий страх держит овчища во благия покорности…» Паству страх «во благой покорности» удержал в хлеву у корытища, чтобы пастырем быти съеденным. Самый страшный волчище – страх. Без клети, плети, и баланды корытныя, удержала руку от преступления лишь любовь. А любовь всевышняя – всепрощение.

«Но нам сказано, в Апокалипсис будем разделены! И небесный Иерусалим откроет врата для праведных, а неправедным ад разверзнется». Нет, мы здесь, во земном раю, распахнули аду врата. Апокалипсис наступил. На пиру его «справедливость праведных, “богоизбранных”» празднует, все себе неугодное истреблять… Не гражданская ныне, не братская, но Отцеубийственная война.

Скажут правые: «Если убивающих не карать, так они нас всех истребят!» Нет, всех тот истребит, у кого будет праведность истреблять; тот нас всех истребит, кто сказал – «не будет прощения…»

Фильм сегодня смотрели, «Стрелок Ворошиловский», ибо выгнали в рекреацию, дезинфекцию проводя. Вот пошел за девочку, внучку, насильникам мстить старик, убивать пошел, ибо нет в суде земном справедливости, а у зла ухмылки златы. И я, Аня, пойму его, потому что я не Бог, человек, не могу простить над дитем моим злодеяния. Но ведь это значит, в тот самый, обещанный мне Апокалипсис с отделением, тоже не верую, верно, а? Или просто обождать не могу? Или, может, иная там от Господа справедливость выпадет? Это значит, в Бога высшую справедливость не верую и вообще не верю в Него. Ни в того, что всех простит, у которого смерть всему искупление, ни в того, что будет делить.

Что за Бог таков, всемогущий Бог, что повсюду есть и присутствует, равнодушно взирая на извергов? Не карает их, не спасает невинного… А скажу тебе, Анна, что! Дух он, жизни Дух, жизнь дарующий. Только Дух беспомощен покарать. Но меж смертью и жизнью – жизнь этот Дух, между ненавистью и мщением – милосердие, меж любовью и ревностью – Он любовь. Меж «не будет прощения» и прощением – всепрощение. И не где-нибудь нашел себе пристань телесную, но же в нас.

Говоришь ты, Ветхий Завет для тебя всего лишь повесть пути человечьего, от ошибок к Богу ведет, но при том на ошибках не учишься, если «да» говоришь на жертвоприношение ребеночка, если «да» говоришь обману отца, если «да» говоришь в каратели превращенному Духу Созидателя и Творца. Как ты можешь верить в Христа, если веришь в благословившего истребление жизни Антихриста? Аня, Анюшка, понимаю я, потонула жизнь в человеческой справедливости, ибо «всякому, да своя». Только вот никак не сойтись милосердному с истребителем, потому что один из них военный хирург, для какого не вера, а пуля враг, а другой на праведных и неправедных человеческий госпиталь разделил.

И один был мертв, был пустыня, был тьма безвидная, безвременная, а другой от тьмы той свет отделил. И один кровь пил, другой своею поил, вот чего никак не увидите, не разделите. Оба в нас.

Так чего же ты не можешь принять в том, что высшая справедливость во всепрощении? В том, что всякому смертью искупится и сквозь смерть даруется очищение? Разве грешен младенец, в жизнь приходя? Разве это дитя рождение не прощенье, не воскрешение? Всякий раз… Всякий раз!

Всех простить? Не могу, ни себе простить, никому. Но когда своей справедливостью раздирали одежды «преступного», Он сказал «прости им, ибо не ведают, что творят».

Вот, подобны образу Божьему, а сей образ карателя, в том спасителя и защитника… Но ведь Он надежда на лучшее… Или лучшее в истреблении? Может, нам не «в чем подобны искать», но, напротив, в чем непосильно нам пока уподобиться? В чем никак не можем к Нему приблизиться?

В справедливости всепрощения?

Правду Он сказал. Хорошо все было устроено, то и худо, что хорошо. Потому что не от древа познания, но от зависти, от своей «богоизбранной» справедливости пригубил погибели человек.

Глава 2

Вот, свершилось. Жизнь от Духа взялась и плоть от бесплотного. Светом малым огромное стало видимо, ибо малое больше огромного, если видимо. От единомертвого, неделимого, стало братство живое разностей, и предел был положен делением неподвижному, и в делении приумножилось. Отделилось небо от суши, суша от вод, род от рода, племя от племени, и закон конечности был положен земному, тленному, и бессмертие Духу жизни положено, беспредельное. Появилось семя от плодного, семя горние, ибо семя – завтра света закатного, а закат осанна прошедшему, безвозвратному.

Были равные, стали разные, но от разности не убавилось, потому что разны детки, да равно любимые. И великой силой творящею поднялись воды радугой над недвижимым, в испарении стали ливнями, напоили мертвую твердь. Стала синь бездонная из безвидного, стало воинство душ подводное, земное, небесное, стала рать живая, дышащая, от Духа животворящего, в семенах и плодах бессмертная, Богоданная.

Или нет? Потому что здесь выбери, и от этого выбора некуда: либо Дух животворящий, либо же истребляющий, либо миру Собой пожертвовал, либо миром Себе.

Он творил из смерти вечной жизнь вечную, и не Лазаря, но пустыню мертвую воробьиным щебетом, травами воскресил. Лишь одно существо, добытийное, доначальное, сутью мертвое и безвидное, посылать могло тому Духу проклятия, смерть начальную себе жаждуя возвратить. Если прав я, Анюшка, дом для Духа бессмертного, смерть презревшего – человечество. Дух Творца в нем, от Духа Создателя мира сущего, к жизни призванный, Богом созданный, Богоизбранный. Как же должен ненавидеть наследника этого тот, что до начала творения абсолютною смертью царствовал в безвремении…

И узнал человек, наследник, носитель Духа животворящего, что в бессмертии целого смертен сам. Заглянул в глаза доначальному и смотрел, как текут меж пальцами времена, и чему после бурь земных Храм души его уподобится, и во что пожар его жизнью странствия перемелется. И тогда подошел к нему некто, спросил: «Справедливо ли? Сын останется, внук останется, все останется, только ты достанешься Мне?» И почувствовал зависть плод к семенам.

У нас тоже дело к грозе, потемнело в окне, в палате нахмурилось, хорошо, что лампочка в изголовии; мне читать, а в Писании буквы блошками, да еще и хитро подкованы блошки те. Наскакали листов папирусных в Пятикнижье гранитное, самих себя оправдания, наплясали черным по белому Бытие…

Дух, от небыти Свет отделившийся, жизнь вдохнувший в песчинку каждую, дашь ли срок Тебя от выбора нашего оправдать? Или Ты в оправдании не нуждаешься? Или в нем нуждаешься, ради нас?

«И благословил день седьмый, освятил его, ибо в оный почил от всех дел Своих…» Вот и все. Вот ответ, в начале самом лежит: все отдал, дождем и светом благодатным излил, жизнь вдохнул в создание Свое каждое, свет от тьмы отделил, освятил созвучие сотворенное, и почил, отошел, все живое, живо творящее оставляя плодиться, сеяться, множиться, в том продолжился…

Он нигде и во всем, был и есть, ибо Дух Его – жизни Дух, жизнь зачавший, жизнь преумноживший. Он есть жизнью смерть поправшее таинство, Он есть жизнь. Он трава, древа, виноградники, Он хлеба, что до Него не росли, не сеялись, и дожди от мертвых вод отделенные, земли мертвые напоившие. Он есть все, что постигнуто, и в постигнутом бесконечность непостижимого, Он есть малое, что не видно огромному, и огромное, что невидимо малому, Он во всем, и всех, только вот не прервет навета, не отринет имя карателя, ибо беззащитен от лжи, почивший от дел земных, беззащитен свет перед тьмой, но видим во тьме. Не придет истреблять под Ним не ходящего, потому что все ходящие под небом Его, не сойдет по Иакова лестнице на отца обманувшего, не благословит ни преступного, ни невинного, ибо жизнь Им всякому данная то благословение и есть! Потому что «Папа на небе», мы на земле, потому что нет Его, но Он есть.

…Все, что далее здесь рассказано, то, выходит, дело наследников, за наследство отца почившего, передравшихся?! То один наследник писал, то другой чернилой братской кровавою, ибо многими писана, переписана, переведена на множество со-голос, голосящих про «богоизбранность», и бы ладно бы! Только это же «богоизбранность» ближнего истреблять?! Все что далее, значит, Анюшка, до страницы трехсотая, где закончено дело это словом «Аминь»?! Ибо Дух, сей мир сотворивший, не знавший зависти, ревности, благословил в саду Своем каждый камушек, зернышко, муравейчика, освятил и почил, на странице второй Писания, предоставив наивно наследникам Свое наследие сохранить?!.

Не стыдясь друг друга, наги как рождены, жили двое в землях Едемовых, мужчина и женщина, из единого праха взятые, были смертными, но не ведали страха смертного, ибо были созданы сеяться в единении и продолжиться, ибо всякому от Господа старчеству больше радости в детской новости, чем в бессменности. И не ведали мужчина и женщина зависти друг к другу, от разности, ибо были разны от целого, и одно. И был рай им, рай был земной от Духа животворящего, в сохранение и познание, в продолжение… И от прежде мертвенных вод поднимался пар в небеса, орошая земли ожившие…

И стояло посреди сада этого дерево, и всякое было в той земле дерево плодоносное, для познания зла-добра, только зла в том дереве не было, был закон бессмертия яблока в семенах! И это познать, понять и принять свободен был человек.

И текла из сада Едемского, разделяясь на четыре ветви, река, поила поля, было злато бдолах и камень оникс, и жил человек, чтобы земли живые возделывать, сеяться, плодиться и множиться, жизнь хранить. И благословил Дух все, что было им из прежде мертвого создано, и зверей, и рыб, и птиц, древа и хлеба, и благословил человека, наследника, в нем и все человечество, ибо Сам уходил.

И привел Дух к человеку зверей и птиц, чтобы видеть, как человек, Ему уподобившись, назовет удивительных тварей сих. И на день седьмый покинул Едем.

И остались в саду мужчина и женщина, и остались все звери, птицы, рыбы, деревья, колосья и виноградники, твердь небесная и земля, и остались воды поящие, и осталась жизнь, бессмертная, Богоданная, но еще один остался, некто, в саду. Тот, кто был хитрее всех зверей полевых, тот, кто жаждал вернуть ожившему саду этому доначальное царство мертвое.

Сон приснился страшный сегодня, Анюшка. Запишу.

Вижу, как бы внизу, плоскость некую, безмятежную, тело же мое мне невидимо, меня нет, и нет никого, и свое присутствие, сущность в виденном, могу опознать только ужасом, полным ужасом, перед ним.

Там поверхность ровная, неподвижная, цвет как тень, не ночь и не день, но сумерки. Слой поверхности можно видимо зачерпнуть, потревожить движением, только некому.

Это место то самое, доначальное, или место, где все закончится, где еще не ступала нога человечества, или против того, ушла без следа. Не бесплотное, ибо плоть его составляет прах, прах есть плоть, в пески времени превращенная, но пески уже неподвижные, в них отсутствие движения всякого, духа жизни. Но же самое дикое, что была пустыня эта мертвая нераздельная, горизонта у нее не было… как на плоскости холстовой серой солью, пылью легкой или пеплом присыпанной, а под этой присыпью твердь.

Да, пустыня, но пустыня небом кончается, а у этой окончания не было, предо мною было как бы море застывшее, бесконечность мертвого. Прах, превысивший небеса.

Марина Кочан

Родилась в 1989 году в Сыктывкаре.

Писательница, поэтесса, кураторка литературных проектов.

Окончила школу «Современные литературные практики», училась в открытой литературной школе Алма-Аты, участник и стипендиат форума молодых писателей «Липки».

Дебютировала в 2020 году с публикацией рассказа «Совпадение» в сборнике «Одной цепью». В ноябре 2022 года запустила проект «Что я знаю о папе» – сайт-антологию, исследующий фигуру отцов на постсоветском пространстве.

В 2023 году у автора вышел дебютный роман «Хорея». Работает с темой памяти, семейной травмы, болезни и тревожности. Преподает в писательских школах и авторские курсы онлайн.

Зубная фея

Рассказ написан во время работы в мастерской Creative Writing School «Память, говори: от дневника до рассказа».

Маня ненавидела мясную лавку. На углу пахло всегда сырым мясом, и большая свиная голова за стеклом то ли улыбалась, то ли насмехалась над Маней, когда они с мамой шли мимо, чтобы зайти в соседнюю дверь зубной больницы. Когда Маня с мамой шли к зубному, они непременно заходили потом и за фаршем. Маня ненавидела фарш.

В мясной лавке сегодня их приняли сразу. Экстренно – сказала мама в регистратуре. Флюс – сказала мама снова это странное слово. Маня решила еще дома, что флюс – это чье-то странное имя. Тяжелая вздувшаяся еще утром щека тянула Маню вбок, как камень, пока они с мамой шли к кабинету. Маня иногда дотрагивалась до щеки пальцем и чуть надавливала, проверить, не сдуется ли она, как шарик. Но щека не сдувалась, а наверху болело и ныло, как будто зуб уже сверлили.

– У-у-у, это уже не к нам.

Маня закрыла рот и увидела, как врач качает головой и быстро пишет что-то в толстой карточке.

– Это в больничный городок надо. Только прямо сейчас езжайте. Может быть заражение.

Больничный городок Маня представила себе сложенным из разноцветных кубиков, с маленькими человечками в белых халатах внутри. Человечки смешно пищали, так, что не разобрать слова, бегали из одного домика в другой и возили на носилках больных и раненых. Такие носилки Маня видела по телевизору в новостях: какой-то город разрушился от землетрясения, дома сложились, как игрушечные, и раненых доставали из-под завалов. Мама тогда не дала Мане досмотреть новости. Хотя было очень интересно, что станет потом с разрушенными домами. Где эти люди без домов будут жить? Неужели в больнице? Сейчас Маня думала о том, что Больничный городок наверняка мог бы их приютить. На то он и город.

– Что же ты сразу не сказала, что у тебя болит, – обняла Маню одной рукой и прижала к своему плечу, когда они сели в большой желтый автобус-буханку.

По голосу Маня определила, что мама недовольна всей этой ситуацией с зубом. Пальто у мамы было мягкое, синее и пахло летом. Любимое мамино пальто. Маня прижималась к маме здоровой щекой и смотрела в окно. За окном было все незнакомое. Быстро темнело, и Маня вглядывалась в двухэтажные деревянные покосившиеся дома, а потом и вовсе начался лес, но из-за темноты Маня видела уже только внутренности автобуса. Маня смотрела на отражение мамы в автобусном стекле. Мамина половина лица выглядела тревожно. И Маня из-за этого тоже тревожилась. Что же она раньше не сказала про зуб. Чтобы никто не тревожился. Но ведь он до этого и не болел совсем.

Когда мама с Маней остались в автобусе вдвоем, Маня решила, что никто больше не хотел ехать в Больничный городок. Потому что все люди в автобусе, кроме нее, были здоровые. Маня спрыгнула с автобусной ступеньки, и высокие серые дома с желтыми широкими окнами-глазами обступили ее, как будто хотели раздавить. Маня сильно сжала мамину холодную руку, пока они поднимались по широкому крыльцу.

– Успели. Еще бы чуть-чуть – и сами знаете. Пару часов всего – и там уже сепсис, – говорил маме врач в коридоре больницы.

Еще одно странное слово, незнакомое. Маня смотрела, как мама теребит брошку на пальто, и прижималась к ее ноге.

Врач взял Маню на руки, ладони у него были большие и мягкие, прямо как у папы. Мама обняла Маню уже в руках у врача и крепко прижала к себе.

– Манечка, мне туда нельзя, тебе здесь надо побыть одной. Мы с папой завтра к тебе придем, сейчас надо пойти с врачом.

Губы у мамы тряслись, как от холода, и Маня почувствовала, что и у нее тоже дергаются нос и губы, а глаза стали совсем мокрые, она начала тереть их кулаками, размазывая мокрое по щекам. Как же она останется тут одна, если мама уйдет. С кем она тогда будет тут.

– Идите домой, мы сразу ее на операцию, завтра в четыре приходите, она сможет уже выйти к вам, – спокойно сказал врач и улыбнулся Мане.

– Куда выйти?

– В общий коридор. Все свидания там, чтоб заразу не заносить в отделение. Там медсестра на выходе вам расскажет.

Врач уносил Маню по коридору, и Маня смотрела, как мама машет ей вслед.

В операционной было холодно, и Маня увидела на себе маленькие пупырышки, когда с нее сняли одежду. Мама говорила, что это называется «гусиная кожа».

– Будет больно? – спросила Маня, когда ее положили на холодную застеленную прозрачной клеенкой больничную кровать и накрыли белой простынкой.

– Нет. – Врач снова улыбнулся и погладил Маню по руке. – Но тебе нужно будет сейчас поспать. Я дам волшебную маску, вот такую.

Маня увидела прозрачную маску с тонкой белой трубочкой.

– Сделаешь два вдоха и уснешь, прямо как в сказке. А когда проснешься, все уже будет позади и зуб перестанет болеть.

– Не хочу спать, – сказала Маня, взяла маску и сделала вдох.

Маня просыпается в темноте и ищет свое одеяло. Белое, с ромбиком посередине. Но одеяла нет, и подушки нет, а кровать тоже не ее. Возле лица на простыне Маня видит черное неровное пятно. Трогает пальцем – мокрое. Языком Маня ищет свой больной зуб, но тут же одергивает его. Зуба нет. Язык снова возвращается и щупает десну. Зуба рядом с больным тоже нет. Маня находит только две глубокие ямки и что-то твердое посередине. На вкус как резина.

У Мани еще не выпало ни одного молочного зуба, но мама рассказывала ей, что, когда зубы начнут выпадать, можно будет класть их под подушку и писать письмо зубной фее. И тогда ночью она придет, заберет зуб и даст тебе взамен то, что попросишь.

– Можно просить всё-всё? – уточняла Маня. – Все что угодно? Даже велосипед?

– Ну-у, велосипед очень большой, странно было бы менять его на маленький зуб, – это говорил уже папа. – Можно что-то небольшое.

«Как же теперь фея заберет зубы? Если они остались в той белой комнате у врача», – думает Маня, скукожившись на кровати.

Сбоку что-то ворочается. Одеяло на соседней кровати приподнимается, и на Маню смотрит лицо. Маня тоже смотрит, лицо отворачивается, и Маня слышит шепот, а потом кто-то хихикает.

Маня вслушивается в звуки, вглядывается в темноту.

Голова снова поворачивается к ней. В свете фонаря Маня видит рыжего мальчика. Мальчик высовывает руку из-под одеяла и протягивает игрушку.

– На, возьми.

Пальцы дотягиваются до Маниного края кровати, кладут игрушку на простыню. Это жираф с отломанной ногой.

– Возьми-возьми в руки. – Теперь уже две головы с соседних кроватей смотрят на нее в ожидании и улыбаются.

Маня берет жирафа за шею, и что-то такое трепыхается внутри, словно вот-вот случится плохое.

– Теперь понюхай! – Голос ближней головы звучит как строгий указ, как голос взрослого, с которым нельзя спорить.

И Маня подносит жирафа к носу, не очень близко, и все же достаточно, чтобы почувствовать запах. Он сладковатый, чуть-чуть рыбный и очень тревожный.

– Ну че, понравилось тебе? Еще хочешь? Давай я еще раз в трусы засуну.

Маня отворачивается к стене и незаметно трет ладонь о простыню.

За спиной мальчики еще какое-то время хихикают, но потом все затихает.

Маня просыпается снова от яркого света. Какая-то женщина в белом халате стоит посреди комнаты и смотрит прямо на нее.

– Так, это тебя же вчера вечером привезли? Надо сдать мочу, только до девяти утра принеси, потом уже не примут.

Женщина подходит к Мане и ставит банку на тумбочку. Банка похожа на майонезную, только в ней ничего нет. Маня берет банку. Зачем-то заглядывает внутрь.

– Ты мочу-то сдавала, нет? Писать в банку умеешь?

Маня поднимается с кровати и идет в угол палаты, к раковине. Снимает трусы. И снова слышит смех с соседних кроватей, тот же, что ночью. Мальчики укрываются одеялами и шепчутся друг с другом.

– Эй-эй, ты чего делаешь-то? Анализы никогда не сдавала, что ли? В ванную иди! Прямо по коридору – и упрешься.

Маня торопится и никак не может нормально одеться. Натягивает трусы, штаны, ищет тапочки под кроватью. Тапочек нет, они дома. Значит, надо в носках. Потом все же выходит в длинный коридор, прижимая к себе банку. В коридоре пахнет луком, и уколами, и мокрыми полами. Маня доходит до последней двери и открывает ее. Внутри посреди комнаты – большой черный, как уголь, квадрат. Маня не сразу понимает, что это и есть та ванна, в которой тут моются. Она долго стоит у двери, а потом обходит ванну кругом, стараясь не приближаться к ней. В углу снимает трусы и садится на корточки, ставит баночку ровно между двух ног. Только немножко проливается мимо. Маня берет теплую банку с пахучим темно-желтым и медленно идет назад. Только бы не разлить.

Маня лежит на кровати и ждет родителей. Она не идет в столовую, хотя есть очень хочется. У нее нет часов, но она знает, что обед – это середина, а после середины уже недалеко до четырех. Чтобы время шло быстрее, она играет в пальцы. Пальцы на руках – это солдаты. Большой палец – командир, а остальные подчиняются ему. Когда он недоволен, то каждого колет ногтем, а когда доволен, всех целует. Солдаты у Мани кланяются, маршируют, выполняют приказы.

– Касаткина, к тебе пришли, иди давай быстро.

Пятнадцать минут, а потом в палату на укол вернись.

Маня выбегает в уличный коридор, старается обнять сразу и мамино теплое пальто, и папину необъятную куртку.

Мама суетится и задает много вопросов. Ела или нет, как спала, болит или нет, а кто в палате. Маня не рассказывает про жирафа, она садится между мамой и папой и ест пюре с перетертым мясом из эмалированной миски. Мама сделала без лука. Так и знала, что ты не ела.

– Поешь побольше, туда не пустят с едой-то, – говорит папа.

Мама шуршит пакетом и достает большого мягкого зайца. У него лапы на липучках, и он обнимает зайца поменьше. Наверное, зайчиха, думает Маня, прижимая игрушку к себе.

– В палату нельзя с мягкими, но все равно решила тебе показать, чтоб ты знала, кто будет ждать тебя дома. – Мама обнимает Маню кольцом, так же как зайчиха.

После укола Маня выбегает обратно в коридор, но он пустой. Родители уже ушли. Не дождались ее, не знали, что снова выйдет. Маня идет обратно к палате, но туда не пускают. Кварцевание – говорит медсестра, и Маня думает, что это слово похоже чем-то на испытание. Все, кто попадает в больницу, должны его пройти. Маня заглядывает в щель в дверях и видит голубой свет. Пахнет чем-то летним, горячим.

– Мария, ты в душе была уже? – Медсестра подходит к Мане и протягивает полотенце.

«Я Маня», – думает Маня. И берет полотенце. Снова идет в страшную ванную, запирается. Подходит в этот раз ближе. Протягивает руку и включает кран. Вода льется тонкой струей, и Маня следит, как капли стекают по черноте. Она так и не решается ступить внутрь квадрата. Моет руки и лицо, склонившись над ванной.

Когда Маня возвращается в палату, на ее кровати снова лежит жираф. Она смотрит на него издалека и выходит обратно в тусклый коридор.

После укола вдруг очень сильно хочется спать. Маня сначала садится, а потом ложится с ногами на коричневую мягкую скамейку в коридоре. Маня таращит глаза изо всех сил, смотрит на трещинку напротив, но веки слипаются сами.

Маня просыпается от того, что кто-то трясет ее за плечо.

– Ты чего тут? Плохо? Почему здесь лежишь?

Это врач, тот самый, с большими мягкими ладонями.

– Вы можете вернуть мои зубы? – спрашивает Маня, и уголки рта у нее начинают кривиться.

Врач берет Манину руку и сжимает в своей.

– Новые вырастут, не переживай так. Это ведь молочные.

– Мне для зубной феи надо. Я хочу попросить кое-что. – Маня отворачивается в сторону, шмыгает носом.

– Фея уже забрала твои зубы. Она всегда так делает, когда мы удаляем их в операционной. – Врач обнимает Маню за плечи. – Ты можешь написать ей письмо, и вдруг, если встречусь с ней, я передам.

– Я просто хочу домой, – говорит Маня, – не хочу ночевать с ними. – Она кивает в сторону закрытой двери. Лучше буду тут. – Маня больше не может сдерживаться и вытирает слезы рукавом пижамы.

Врач молчит, но совсем недолго.

– Домой тебя заберут очень скоро, – говорит он спокойно. – Просто нужно чуть-чуть подождать. А с мальчиками я прямо сейчас поговорю. Посиди пока тут.

Когда Маня возвращается в палату, там только рыжая голова. Вторая кровать аккуратно застелена.

Рыжий мальчик подкидывает вверх машинку, потом елозит ей по тумбе и подоконнику. Маня искоса наблюдает за ним со своей кровати.

– Будешь в морской бой? – вдруг говорит он, повернувшись к ней.

Маня торопится, ноги никак не попадают в ботинки. Она хватает куртку и шапку и бежит к дверям приемного отделения даже не оборачиваясь, потом вспоминает что-то и бежит назад до самого конца коридора, робко стучит в кабинет главврача. И отдает ему сложенный вчетверо лист бумаги. Родители уже ждут Маню за дверями.

Только вечером врач вспоминает про письмо и разворачивает его.

Дорогая зубная фея, мне сейчас ничего не надо из игрушек. Но сделай так, если можешь, чтобы Егора из моей палаты тоже отпустили домой.

До встречи, Маня

Былое и думы

Вячеслав Огрызко

Родился в 1960 году. Окончил истфак Московского государственного педагогического института имени В. И. Ленина. Занимается историей советской культуры и литературы. Автор свыше тридцати книг. С 2004 года – главный редактор еженедельника «Литературная Россия».

Прошу ясности

ФРАГМЕНТ СТАТЬИ «ВЕЧНОЕ ФРОНДЕРСТВО, ИЛИ ПОПЫТКИ ВСТАТЬ ВРОВЕНЬ С ВЛАСТЬЮ. НЕСБЫВШИЕСЯ МЕЧТЫ ЕВГЕНИЯ ЕВТУШЕНКО»

Чем бы Евгений Евтушенко в начале 70-х годов ни занимался, он не забывал о своей давней мечте пробиться в писательское начальство и заполучить в свои руки любой толстый журнал. Но специально для него никто ни одно действующее издание освобождать не собирался. Речь могла идти только об учреждении под поэта какого-нибудь нового органа.

В общем, еще в 1970 году у Евтушенко возник проект нового издания. Он даже подобрал варианты названия: «Лестница» и «Мастерская». С этими мыслями поэт по привычке обратился сразу к Брежневу, понимая, что партаппаратчики сами все равно ничего не решат. Позже он напомнил о своих шагах Михаилу Суслову.

«В 1970 году, перед съездом Союза писателей, – уточнил Евтушенко, – я обращался с письмом на имя Генерального Секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева с некоторыми предложениями по улучшению работы Союза писателей. В частности, я высказал идею о необходимости создания нового журнала (условное название “Мастерская”), задачей которого было бы выращивание молодых кадров нашей литературы на основе печатания и одновременного обстоятельного критического разбора их произведений. Эта идея, насколько мне известно, была расценена благожелательно. У меня состоялись затем встречи с тов. Демичевым, тов. Шауро, а также с руководителями Союза писателей тов. Фединым и Марковым, с которыми у меня был конкретный разговор о реализации этого проекта» (РГАНИ, ф. 100, оп. 2, д. 399, л. 40).

Я думаю, здесь Евтушенко чуточку подвела память. Своей идеей о новом журнале поэт впервые поделился с партаппаратом и литгенералитетом не в 1970-м, а в 1971 году – накануне 5-го съезда советских писателей. Я пока в архивах не нашел его письма к Брежневу по этому поводу. Но это не значит, что самого письма не было. Возможно, оно хранится в фондах РГАНИ, но пока еще не рассекречено.

На то, что письмо такое генсеку посылалось и на него последовала реакция инстанций, указал в своих дневниках критик Владимир Лакшин. 17 июля 1971 года он записал в дневник: «Зато Евтушенко пошел в гору. Переписывается с Брежневым, добивается свидания. Хочет просить журнал – хотя бы эксперимент, небольшим (50 тыс.?) тиражом. Во главе – Катаева, а он, Женя, и Аксенов – заместители. Получил дачу в Переделкине, бегает всюду и кричит, что в Чили в него стреляли».

Ну, насчет того, что Евтушенко сам на роль главного не метил, а готов был работать заместителем, Лакшин сильно заблуждался.

Чуть позже выяснились подробности новой затеи Евтушенко. Поэт сам о них поведал вдове Всеволода Иванова. «В гостях у Ивановых. Евтушенко разрешили будто бы журнал: “Наш век”, объемом не толстый, что-то вроде “30 дней”. Оказывается, перед съездом он писал Брежневу, который будто бы ему симпатизирует и даже вступался за него, когда его ругали за письмо о Чехословакии. Предложил сменить Федина на Симонова, обновить Правление, и 3-е, дать ему журнал. Брежнев написал будто бы: “Многое дельно” и отправил в отдел культуры для предложений. Там помыслили-помыслили и нашли, что лучше отделаться журналом. Смешно, что Евтушенко не дают спать лавры А. Т. (Твардовского. – В. О.)».

Получив в верхах предварительное согласие на реализацию своего проекта, Евтушенко тут же начал обходить именитых стариков. Он хотел узнать их мнение насчет того, кого бы следовало включить в редколлегию нового издания и у кого попросить материалы для первых номеров. Поэт, в частности, навестил Вениамина Каверина. «У него был Евтушенко, – рассказывал Лакшин, – спрашивал, кого собирать в редколлегию. В. А. (Каверин. – В. О.) сказал ему: “Если бы от меня зависело, я сделал бы такую редколлегию… Лакшин, Кондратович, Дементьев (не поэт Андрей, а литературовед Александр. – В. О.), Р<ой> Медведев и я”. Посмеялись. А Евтушенко в самом деле уже материалы для журнала подбирает».

Однако вскоре все застопорилось. Чтобы новый журнал начал выходить, надо было выпустить соответствующее постановление ЦК. Но для этого отделам ЦК следовало внести руководству соответствующую записку. А все эти записки готовились, как правило, на основе письменных ходатайств ведомств и общественных организаций. Однако руководство Союза писателей взяло длительную паузу.

Прождав почти два года, Евтушенко послал новое письмо Брежневу. «Зная Вашу занятость, – писал он, – тем не менее вынужден обратиться к Вам по вопросу, имеющему кардинальное значение для нашей молодой литературы. В свое время я обращался к Вам с письмом, где в частности говорилось о необходимости создания нового журнала, который был бы кузницей молодых кадров нашей литературы, и глубоко благодарен Вам за Ваше доброе отношение к этой идее. Отдел культуры ЦК КПСС, руководство ССП СССР так же отнеслись к этой идее позитивно, много помогли мне своими советами перед и во время составления проекта. Сейчас этот проект, разработанный детально, готов, и он в принципе согласован с руководством Союза писателей, в частности с его первым секретарем тов. Марковым. Позитивное отношение к альманаху и в ЦК ВЛКСМ, и в Комитете по делам печати, а также у писательской общественности. Изд-во “Правда” заверило меня, что в случае положительного решения соответствующих инстанций, из-во “Правда” может предоставить свою полиграфическую базу. Однако, необходимо, чтобы какое-то издательство взяло бы на себя организационные функции. Почему бы не то же изд-во “Правда”?

Прошу Вас, дорогой Леонид Ильич, помочь Вашим добрым словом в осуществлении этого журнала, а иначе говоря – помочь его многим будущим авторам – завтрашнему дню нашей литературы» (РГАНИ, ф. 5, оп. 66, д. 227, л. 100).

И как Кремль отреагировал на это обращение? Дошло ли оно непосредственно до Брежнева, и если да, то какую генсек занял позицию? Пока точно известно, что с письмом Евтушенко ознакомились референт Брежнева Евгений Самотейкин и секретарь ЦК КПСС по пропаганде Петр Демичев. Один тут же послал записочку заведующему отделом культуры ЦК Василию Шауро: «По договоренности». Другой дал тому же Шауро и и. о. заведующего отделом пропаганды ЦК Георгию Смирнову указание: «Прошу доложить предложения».

Теперь о том, чего конкретно добивался Евтушенко. Он считал, что существовавшие журналы, имея переполненные редакционные портфели, не занимались молодыми литераторами на постоянной основе, а те авторы, которые все-таки пробивались в литературную печать, оставались вне поля внимания критики. Все это, по мнению поэта, создавало у части молодежи опасное ощущение свободы и приводило то к формалистским вывертам, то просто к халтуре.

Вывод Евтушенко был таким: нужен новый журнал или альманах. «Методологической основой такого издания, – писал он, – должны являться публикация прозаических, поэтических, драматургических произведений и одновременно самый строгий критический разбор этих произведений с точки зрения идейности и мастерства» (РГАНИ, ф. 5, оп. 66, д. 227, л. 86).

Евтушенко в большей степени ратовал за альманах. Он сформулировал цели и задачи нового издания, изложил его программу, наметил структуру и даже составил штатное расписание. Поэт предложил конкретное название альманаха: «Мастерская». Периодичность – 4 раза в год. Объем одного номера – 30 печатных листов плюс цветные вкладки. Тираж – 50 тысяч экземпляров. Штат – 17 единиц, включая уборщицу. Потребности в помещениях поэт определил в семь-восемь комнат.

Самый интересный момент: как Евтушенко видел рабочие органы альманаха. Вот его предложения.

«Редколлегия

П. Антокольский (член ССП, член КПСС), Б. Ахмадулина (член ССП, поэт), Г. Владимов (член ССП, прозаик), В. Гусев (член ССП, критик), А. Гулыга (член ССП, член КПСС, автор ряда философских исследований, в частности о Гегеле), Ю. Казаков (член ССП, прозаик), Р. Казакова (член ССП, член КПСС, поэт), С. Куняев (член ССП, член КПСС, зам. председателя секции поэзии), А. Межиров (член ССП, член КПСС, поэт), А. Марченко (член ССП, критик), А. Михайлов (член ССП, член КПСС, критик, председатель приемной комиссии Московской писательской организации), А. Р ыбаков (член ССП, прозаик), В. Соколов (член ССП, председатель секции поэзии Московской писательской организации), Б. Слуцкий (член ССП, член КПСС, поэт), М. Рощин (член ССП, член КПСС, прозаик, драматург), В. Цыбин (член ССП, поэт, прозаик, критик), Ю. Трофимов (член ССП, прозаик), С. Щипачев (член ССП, член КПСС, поэт).

Ответственный секретарь – Н. Тарасов (член ССП, член союза журналистов, член КПСС, поэт, журналист с большим опытом журналистской работы в АПН в качестве заместителя главного редактора АПН по вопросам культуры, науки, спорта, в качестве главного редактора журнала “Физкультура и спорт”. Н. Тарасов является заместителем секретаря партбюро поэтической секции в Московской писательской организации).

Зам. главного редактора – Е. Сидоров (член ССП, член КПСС, критик. Ныне на учебе в Академии общественных наук при ЦК КПСС. Большой опыт редакционной работы в “Лит. газете” и журнале “Юность”).

Художественный редактор – В. Алешин (выпускник Моск. полиграф. института).

Зав. редакцией – И. Ажаева-Любимова (вдова писателя В. Ажаева, человек, пользующийся большим уважением в литературных кругах. Имеет стаж работы в “Литературной газете”).

Зав. отделом критики – Г. Красухин (работник “Лит. газеты”).

Зав. отделом прозы – А. Берзер (член ССП, критик с большим опытом редакционной работы).

Зав. отделом поэзии – Н. Панченко (член ССП, член КПСС, с большим опытом работы с молодежью).

Зав. отделом публицистики – Ан. Макаров (член Союза журналистов, работник “Недели”).

Зав. отделом зарубежной литературы – Л. Беспалова (старший редактор в течение 15 лет в изд-ве “Молодая гвардия”, блестящее знание английского, французского, польского языков).

Зав. отделом писем – С. Сергеев (бывший работник “Известий”, ныне работающий в АПН).

В случае, если Секретариат Союза писателей окажет мне доверие, я буду готов работать в альманахе в качестве главного редактора или на любой другой должности.

Штатные оплачиваемые работники альманаха:

главный редактор, зам. главного редактора, ответственный секретарь, художественный редактор, зав. редакцией, зав. отделом критики, зав. отделом публицистики, зав. отделом прозы, зав. отделом поэзии, зав. отделом зарубежной литературы, зав. отделом писем, секретарь-стенографистка, машинистка, корректор, техред, курьер, уборщица. Итого – 17 человек» (РГАНИ, ф. 5, оп. 66, д. 227, л. 95–97).

Сразу несколько комментариев к предложенным Евтушенко кандидатурам для работы в штате нового журнала. Всех поэт давно знал лично и хорошо был осведомлен об их деловых и прочих качествах. Николай Тарасов одним из первых поверил в его талант и когда-то тиснул его стихи в газете «Советский спорт». Евгений Сидоров очень хорошо разбирался в литературе, имел неплохой художественный вкус, а главное – профессионально занимался изучением творчества самого Евтушенко. Анна Берзер много лет формировала портфель в «Новом мире» и, как считалось, первой обратила внимание на повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича». А Николай Панченко в начале 60-х годов участвовал в создании легендарного альманаха «Тарусские страницы».

Естественно, в инстанциях обратили внимание на отсутствие в составленных Евтушенко списках многих имен знаменитых шестидесятников, в частности Василия Аксенова, Андрея Вознесенского и Роберта Рождественского. Впрочем, тут ничего странного не было. Евтушенко всегда разделял понятия «приятельствование» и «руководство». Он никогда не отрекался от своего поколения и готов был общаться со звездами эстрадной поэзии, но не готов был разделять с ними власть. На этом, кстати, позднее и сыграл один из руководителей Союза советских писателей Георгий Марков. Этот литчиновник впоследствии в порыве откровенности признался в своем окружении, что, если б шестидесятники были сплочены, он вынужден был бы уступить их напору и отдать им как минимум один журнал, но поскольку в их группе каждый был только за себя, то никто из них ничего не получил, и в пример литгенерал привел свою команду, костяк которой составляли Сергей Сартаков, Анатолий Иванов и позже примкнувший к ней Олег Шестинский.

Свой проект по созданию альманаха «Мастерская» Евтушенко в середине июня 1973 года разослал по многим министерствам и общественным организациям, от которых зависели вопросы финансирования и выделения лимитов на бумагу. Никто прямо ему ни в чем не отказал.

На всякий случай поэт решил подстраховаться и проинформировал о своих действиях целый ряд поставленных партфункционеров. В частности, Шауро и Смирнову он сообщил, что свое одобрительное отношение к созданию «Мастерской» подтвердили секретарь ЦК комсомола Евгений Тяжельников, зампред Комитета по печати Юрий Мелентьев и первый секретарь Союза писателей СССР Георгий Марков. Отдельно Евтушенко отметил желание директора издательства «Правда» Фельдмана предоставить организаторам нового издания свою полиграфическую базу.

У Евтушенко оставалась к начальникам самых разных рангов одна просьба: не заболтать хорошую идею и побыстрей внести в ЦК нужные ходатайства. Впрочем, он, уже извещенный о реакции Демичева и Самотейкина, не сомневался, что его начинанию наконец будет дан ход. И поэтому вскоре поэт отправился в творческую командировку в Японию.

Однако не все оказалось так просто. Старая гвардия, одним из символов которой был Сергей Сартаков, отнюдь не собиралась допускать Евтушенко к управлению писательским сообществом и литературными изданиями. 9 июля 1973 года Сартаков доложил в ЦК, что секретариат Союза писателей отложил рассмотрение предложений поэта до возвращения из отпусков Георгия Маркова, Виталия Озерова, Михаила Луконина и других секретарей этой творческой организации.

Секретариат собрался лишь 21 сентября 1973 года. Казалось бы, он должен был сразу принять соответствующее постановление и внести необходимые документы в ЦК КПСС. Но Марков и Сартаков были опытными бойцами. Их Евтушенко не устраивал. Они придумали бюрократическую хитрость. Писательский секретариат не одобрил идею Евтушенко, а только «признал возможным поставить перед соответствующими инстанциями вопрос». А это – «одобрить» и «признать возможным» – две большие разницы.

15 ноября 1973 года Шауро и Смирнов доложили, что после состоявшегося 21 сентября обсуждения на писательском секретариате Евтушенко внес новые предложения. На бюрократическом языке это означало, что новые идеи следовало сначала заново рассмотреть. И все вернулось на круги своя. А секретаря ЦК Демичева, расписавшегося на справке Шауро и Смирнова, это, похоже, устроило.

Ну а вскоре Евтушенко сам подставился. Когда власть выдворила из страны Солженицына, поэт дозвонился до самого председателя КГБ Юрия Андропова и стал главного чекиста шантажировать: мол, если с головы опального писателя упадет хоть один волос, то он покончит с собой. Андропова это взбесило.

К слову, через несколько дней у Евтушенко должен был состояться вечер в Колонном зале Дома союзов с прямой трансляцией на страну. Но после звонка поэта Андропову председатель Гостелерадио Сергей Лапин намеченный вечер отменил.

ЦК потребовал осудить дерзкого стихотворца. «18 февраля <1974 года>, – вспоминал Альберт Беляев, повышенный перед этим с должности завсектором до поста замзаведующего отделом культуры ЦК, – состоялось совещание секретарей Союза писателей СССР, РСФСР и Московской писательской организации. Обсуждалось “дело” Евтушенко. Выступили 15 человек. Все рубили сплеча, но рубили словесными шашками… воздух. Самого Евтушенко на собрании не было. В выражении своих чувств по отношению к Евтушенко не стеснялись: поэт был обозван “политической проституткой” (С. Михалков), “политическим авантюристом и прохвостом” (С. Наровчатов), “политически беспринципным человеком” (С. Баруздин), “политическим спекулянтом” (О. Шестинский)… Предлагали: устроить Евтушенко обструкцию в писательской среде (С. Михалков), устроить демонстрацию к дому Евтушенко возмущенных его поступком людей (Н. Грибачев), перестать печатать его в литературных журналах (Б. Полевой)… И много еще высказывали предложений о том, что и как надо сделать, чтобы общество “враз и навсегда” отвернулось от Евтушенко с презрением и забыло его» (А. Беляев. Литература и лабиринты власти. М., 2009. С. 68).

Потом Евтушенко пропесочили на пленуме Московской писательской организации. 1 марта 1974 года завотделом культуры ЦК Шауро доложил в ЦК, что Евтушенко был подвергнут критике на пленуме московских писателей. «В докладе С. Наровчатова, в выступлениях Ю. Яковлева и С. Михалкова, – привел подробности партчиновник, – была дана оценка неправильному поведению поэта Е. Евтушенко. Выступавшие указывали, что Е. Евтушенко, автор многих известных патриотических произведений о Советской Родине, проявил недопустимое легкомыслие и безответственность в связи с выдворением Солженицына из Советского Союза» (РГАНИ, ф. 5, оп. 67, д. 193, л. 23).

Чуть позже Евтушенко пересмотрел свое отношение к делу Солженицына и своему звонку Андропову. Он даже срочно выехал в Набережные Челны, чтобы загладить перед начальством вину стихами о великой стройке по созданию КамАЗов. Но его частые покаяния уже мало чего стоили. Поэту было сказано, чтобы больше он со своими проектами никуда не совался.

Однако Евтушенко сдаваться не собирался. Он на какое-то время затаился, а уже осенью 1974 года организовал петицию в поддержку учреждения нового журнала. Ее подписали 36 человек.

Что интересно, из тогдашних друзей Евтушенко петицию поддержали единицы, в частности Юрий Казаков, Кайсын Кулиев, Владимир Соколов и Евгений Сидоров. Ни Белла Ахмадулина, ни Андрей Вознесенский, ни Василий Аксенов, ни Роберт Рождественский петицию не подписали. Большинство протестантов не то что никогда не ходили у Евтушенко в приятелях, многие даже считались его врагами. Среди них были Василий Белов, Юрий Бондарев, Сергей Залыгин и Феликс Кузнецов. Но тут объединились и левые, и правые. Ведь новый журнал нужен был всем.

А Марков вновь уклонился от прямого ответа. И у Евтушенко сдали нервы. В марте 1975 года он обратился к члену Политбюро Михаилу Суслову. Поэт не очень верил, что его послание найдет адресата, поэтому он сделал приписку: «Прошу Вас передать Михаилу Андреевичу мое письмо. Конечно, в письме всего не скажешь, и я очень бы хотел поговорить с Михаилом Андреевичем не только о журнале, но и о многом другом. Во всех случаях буду рад увидеться с Вами и поговорить. Искренне Ваш» (РГАНИ, ф. 100, оп. 2, д. 399, л. 39).

В своем письме Евтушенко сообщил, что секретариат Союза писателей отказался рассматривать обращение 36 писателей, и порекомендовал ему предварительно обсудить тему создания «Мастерской» в отделе культуры ЦК. Поэт встречался с сотрудниками Шауро. Но партчиновники тоже не захотели брать на себя ответственность и отфутболили его к Георгию Маркову. Получался замкнутый круг.

«Поддержка моих коллег по Союзу писателей, – подчеркнул Евтушенко в обращении к Суслову, – убеждает меня в правильности идеи “Мастерской”. Если мне не доверяют быть редактором, что ж, пусть будет кто-нибудь другой, но лишь бы осуществилась идея. Я прошу только одного – ясности, определенного ответа» (РГАНИ, ф. 100, оп. 2, д. 399, л. 41).

Однако Суслов так и не принял Евтушенко. Почему? Он посчитал идею Евтушенко несвоевременной? Или его не устроила кандидатура поэта?

К слову, в это же самое время состояние молодых умов очень обеспокоило Комитет госбезопасности. От чекистов не укрылось, что все больше молодых интеллектуалов, недовольных засильем старых ортодоксов в творческих союзах, стало искать выход своей энергии в неформальных объединениях. «…Среди одаренной в творческом отношении или стремящейся проявить себя в этом плане молодежи, – сообщил 19 мая 1975 года в ЦК Юрий Андропов, – отмечается стремление к группированиям на неофициальной основе, проявляющееся в литературных чтениях, выставках живописи и графики, постановках спектаклей на частных квартирах и в случайно подобранных помещениях. Намечается тенденция к выпуску и распространению машинописных журналов, составленных из неопубликованных произведений» (РГАНИ, ф. 89, оп. 44, д. 5, л. 3).

Одну из причин роста в молодежной среде самиздата и рукописных альманахов главный чекист страны видел в нехватке печатных площадок. Скажем, предназначавшийся в первую очередь молодежи журнал «Юность», как выяснил Андропов, печатал в основном пожилых авторов, «тематика произведений которых в основном далека от интересов молодежи».

Председатель КГБ согласился, что крайне необходимы были новые издания. Это свидетельствовало о том, что проект Евтушенко был весьма актуален и его следовало как можно скорее реализовать. Однако было одно но. Андропов доложил в ЦК: «…идея создания нового литературного журнала “Мастерская”, подхваченная и развиваемая Е. Евтушенко, вызвала сочувствие у ряда известных писателей. Однако кандидатура Евтушенко в качестве руководителя журнала не встречает поддержки у писательской молодежи» (РГАНИ, ф. 89, оп. 4, д. 5, л. 7).

Но не лукавил ли Андропов? Разве молодежь в штыки восприняла кандидатуру Евтушенко? Главный чекист ничего не перепутал? А не литературные ли генералы, поддержанные партаппаратом, развязали против поэта войну?

22 мая 1975 года уже завотделом культуры ЦК Шауро доложил, что один из руководителей Союза писателей СССР Марков «признал нецелесообразным в настоящее время ставить вопрос об открытии нового журнала» (РГАНИ, ф. 100, оп. 2, д. 399, л. 37). Марков попытался уверить партаппарат, что молодежи было где печататься. Хотя это было враньем. Повторю: печатных площадок в 70-е годы очень не хватало.

Так почему же Марков, поддерживаемый Шауро, столь противился реализации идеи Евтушенко? Вот тут был прав Андропов. Ни Маркова, ни Шауро не устраивала кандидатура Евтушенко, который нередко выходил из-под контроля ЦК. Шауро доложил: «При рассмотрении заявлений т. Евтушенко принимались во внимание и факты его неправильных публичных выступлений, а также отказ от предложения издательства “Молодая гвардия” выступить составителем и редактором одного из выпусков альманаха “Поэзия” (РГАНИ, ф. 100, оп. 2, д. 399, л. 3).

Что тут было мерзкого? Шауро не посчитал нужным лично ответить Евтушенко. Он не захотел его пригласить на беседу в ЦК и отказался звонить поэту и подписать письмо. Как доложил Шауро своему руководству, ответ Евтушенко был «дан через Союз писателей СССР (т. Марков)». И всех в партаппарате такое отношение, похоже, устроило. Во всяком случае, помощник Суслова, Владимир Воронцов, 23 мая 1975 года оставил на справке Шауро помету: «В архив».

А дальше инициативу Евтушенко перехватили цековцы и чекисты. Записка Андропова заставила партаппарат ускорить работу над проектом постановления ЦК КПСС о работе с творческой молодежью. В этом документе начальство предусмотрело возобновление прекращенного в войну издания журнала «Литературная учеба». В 1977 году был утвержден и редактор нового печатного органа. Им стал 54-летний критик Александр Михайлов, который когда-то работал в аппарате ЦК партии и хорошо с тех пор усвоил правила игры. Но бывший партфункционер не привык дерзить. Он повел журнал очень и очень осторожно. Первые номера у него получились скучнейшими. Неудивительно, что журнал оказался без читателей. Короче, блестящая идея Евтушенко оказалась проваленной.

Ну а поэт в очередной раз остался с носом.

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ. Писатель и журналист. Ведущий подкастов, контент-менеджер издательских сервисов «Литрес», обозреватель радио «Книга».

Заходят как-то в бар Дракула, Кащей и Черномор: книжные новинки

МАРИЯ ТОВИЧ, «МАРАКЕЛЬ» («ПОЛЫНЬ»)

Света, Яша и Кира отправляются собирать северный фольклор в сторону Петрозаводска (это все мудро остается за кадром), но Света вдруг сбегает в лес за каким-то непонятным мужчиной. Яша и Кира идут следом, попадают в пещеру, а после – в подземный мир легендарного народа, Белоглазой Чуди. Чудь эта, правда, совсем не такая, как в легендах и сказках. У них есть невероятная полезная и белковая пища (мечта спортсменов), а все дома сделаны из особого «живого» материала – людям, правда, эти знания они передавать не спешат. А что там со сбежавшей Светой? Оказывается, в ее тело вселился изверг – существо, захватывающее человека изнутри, – по имени Маракель. Героям предстоит провести особый шаманский обряд, побывать в полном драгоценных камней «гнезде» и даже поломать голову над загадками египетской богини Тефнут, чтобы получить волшебного скарабея. Однако ключевой триггер всех событий – не настоящее, а далекое прошлое.

Парадокс, но особенно хорошо в романе то, что главные герои далеко не всегда ладят. Казалось бы, троица Света – Яша – Кира должна быть классической командой друзей-подростков, которые друг другу помогают, храбро бросаются в бой (слабоумие и отвага – девиз молодости). Однако Мария Тович разыгрывает другую карту. Дуэт Яшка – Кира работает на контрасте. Яшка – эгоист, лицемер, трус, он не готов спасать свою девушку (Свету), но всячески будет подлизываться к ней при первой возможности. Кира – полная его противоположность. Герои конфликтуют чуть ли не каждую сцену, и это добавляет книге динамики: наблюдая за этой бурной реакцией (будто ментос бросили в колу), читатель не замечает, как вдруг начинается следующий эпизод романа, и еще один, и еще. Заурядные дружески-командные отношения сделали бы текст сухим, чересчур приторным и в целом невозможным к употреблению.

Мария Тович берется одновременно и за осовремененное этническое фэнтези, и за приключения, в хорошем смысле возвращающие читателя в девство: перед героями сто и одно испытание, и с каждой страницей они узнают на сто и один факт больше о чудесах нашего мира. Получается весьма необычное сочетание и реальных мифологических персонажей, и авторской фантазии – весьма специфичная эклектика, идущая роману только на пользу. Однако тем, кто не очень любит «осовременивание» фольклорного материала, такой ход может показаться странным. Чудь Белоглазая здесь, конечно, не пользуется айпадами, но «технологии» у них весьма инновационные, да и мыслят, говорят они тоже весьма в стиле XXI века. На то и авторская ставка. При этом все мифотворчество не тормозит сюжет: в книге постоянно что-то происходит. Это не попытка просто наполнить роман пустым экшеном и бесконечными загадками. Да, «Маракель» – квест, но квест очень грамотный, без нарушения причинно-следственных связей; все эти нити расползаются примерно как линии-дорожки в настольной игре, где с каждым броском кубиков предстоит выполнять новые и новые задания; но, сами по себе разноцветные и не всегда идеально сочетаемые, линии эти ведут к единому и выдержанному логическому завершению. Кстати, Чудь Белоглазая в романе чуть ли не важнее главных героев. Такой подход срабатывает, ведь «Маракель» – не очередной young adult просто о сомневающейся в себе и взрослеющей героине, а история многовековой любви и мести, которые находят самые невероятные пути, чтобы из прошлого просочиться в настоящее.

«– И зачем тебе сдался этот изверг, точнее, эта Маракель?

Свен перевел взгляд на безмятежное озеро, дымка над ним рассеялась, и лучи света, отражаясь от водной глади, затанцевали на напряженном лице мужчины.

– Хорошо. Чтобы тебе было понятнее, я расскажу историю одной девочки, у который погибли родители, и растила ее бабка, шаманка. Шаманы существовали давно, почти столько же, сколько изверги. Они знали праязык лучше всех других и могли на нем разговаривать. Они хранили и передавали из поколения в поколение тайные знания и умения. Именно к ним приводили обращенных людей, тех, в чьи тела сумели пробраться черные души извергов.

Главная цель этих чудищ – добраться до человека… человека, живущего внутри Земли. Изверг способен полностью сливаться с телом того, кого захватил. Первые признаки, по которым его можно вычислить, рассасываются. Ни точек на радужке, ни противного голоса, ни запаха со временем уже не заметишь. Ничто не выдает его присутствия, кроме внезапно изменившегося характера. И если душа лопаря через короткое время засыпает, то душа человека мечется внутри, запертая, как в клетке, наблюдая, как изверг разрушает ее жизнь. Три дня она борется, а потом навсегда сливается с черной сущностью».

КИМ НЬЮМАН, «ЭРА ДРАКУЛЫ» («МИФ»)

Имя Кима Ньюмана российскому читателю почти незнакомо – и, как оказалось, очень зря. Но об этом чуть позже. Роман начинается с предисловия Нила Геймана (его имя точно на слуху), который рассказывает все об авторе – оказывается, они знакомы и дружны много лет, и «Эра Дракулы» рождалась у Геймана на глазах. Будто бы чувствуется легкое – нет, не просто влияние, а скорее взаимовлияние писателей друг на друга. «Эра Дракулы» – мастеровито сделанная альтернативная история с готической атмосферой, где в Англии вместе с королевой Викторией правит Влад Цепеш (он же граф Дракула). Эта игра не только с хроникой, но и с литературными источниками: читатель встретит на страницах и Шерлока Холмса (который был сослан в своего рода гетто за несогласие с правилами игры нового правительства), и его брата Майкрофта, и доктора Джекила, и даже Оскара Уайльда – его очень литературную версию, – который стал вампиром и «пьет кровь юношей», но не перестал выдавать искрометные каламбуры. Много фактов здесь подстегано под реалии альтернативного Лондона: так, например, серебряные монеты больше не чеканят, потому что вампирам это не особо по душе.

С одной стороны, Ким Ньюман делает стилизацию под классический викторианский роман, где герои вечно беседуют друг с другом, ведут дневники, читают письма, проводят время в клубах; с другой стороны, автор выстраивает четкую детективную линию с местным Джеком-потрошителем, который пользуется серебряным ножом… Да только детектив очень быстро оказывается псевдодетективом и превращается в историю о народных волнениях и грядущей революции. В конце концов, любая альтернативная история – реальность сама по себе сломанная, обреченная на гибель, ведь искаженные хронологии несут для героев и общества больше проблем, чем пользы. Этим Ким Ньюман, опять же, прекрасно доказывает знание жанра. Ну а зрелищный, мрачный и готический (нельзя просто так взять и не повторить это слово в обзоре несколько раз) финал убедит в этом даже скептиков. Кстати, забавно, но у французского автора Виктора Диксена в русском переводе не так давно вышла young-adult-трилогия «Вампирия», где в альтернативной Франции Людовик XIV стал вампиром. Любителям таких тропов стоит обратить внимание и на романы этого автора – удивительно, но при всей схожести фантастических допущений они совсем не похожи на «Эпоху Дракулы».

«– Пенелопа, Чарльз, – сказал Годалминг, – я пью за вас…

Раскрыв рот широко, до краев, как кобра, лорд присосался к запястью Бесси, легко проткнув кожу заостренными резцами. Он слизнул струйку крови. Вся компания была зачарована. Пенелопа прижалась ближе к Борегару, щекой к его плечу, но не отвела взгляда от Годалминга и служанки. То ли делала вид, то ли кормление вампира ее действительно не беспокоило. Лорд жадно пил, и в какой-то момент Бесси покачнулась, колени ее подогнулись. Веки девушки трепетали от чего-то среднего между болью и наслаждением. Наконец она тихо упала в обморок, и Годалминг, выпустив запястье, умело ее подхватил, словно любящий донжуан, удерживая на ногах.

– Вот какой эффект я произвожу на женщин, – сказал он, и зубы его рдели от крови, – и это крайне неудобно».

МЕЛИССА ДА КОСТА, «ВСЯ СИНЕВА НЕБА» («КОМПАСГИД»)

В 26 лет Эмилю ставят диагноз «ранний Альцгеймер». Память его постепенно рушится. И без того вымотанный не самой интересной работой (оператор между отелями и клиентами) и раненный неудачным любовным опытом, Эмиль решает сбежать – уезжает на кемпинг-каре и находит в интернете попутчицу, Жоанну (вегетарианка, любит черное, обожает фейерверки и боится грозы). И все кажется простеньким роуд-муви, пока болезнь Эмиля не обостряется – он забывает; забывает Жоанну, забывает даже слово «парк». Но бегство в итоге оказывается спасением. Как минимум – морально-психологическим.

«Вся синева неба» – роман пленительно простой. Здесь много диалогов, сюжет – прост и не витиеват, а арка персонажа даже слишком выпукла: так, что о нее ударяешься головой. Но это, как в бесконечных комедиях условного Netflix, подкупает. Однако Мелисса да Коста предлагает читателю драму, некоторые фрагменты которой пробирают до слез: особенно удались письма Эмиля родным и его дневниковые записи. Первую треть роман раскачивается и только потом начинает нестись на полных скоростях – там и герои станут принимать серьезные решения (написать бывшей возлюбленной или нет?), и болезни примутся прогрессировать. Но «Вся синева неба» – роман не только о последствиях болезни. Это прежде всего история о дружбе, любви и семейных отношениях. Мелисса да Коста отправляет и героев, и читателей в квест на поиски счастья – оказывается, далеко ходить не надо было. Оно всегда ждало рядом. Однако никаких чудес не предвидится – финал у книги пусть отчасти предсказуемый, но зубодробительный. Если плакать над романом, то по-настоящему.

«Он заставляет себя встать со скамейки, невзирая на усталость и припекающее солнце. Ему не терпится скорее вернуться в их домик, но, встав, он не в силах двинуться с места. Он потерял ориентацию. От жары? Может быть, у него солнечный удар? Он не знает, куда идти. Не знает, в какую сторону повернуть. Черт побери, не сходи с ума. Этой дорогой он ходит каждый день уже больше месяца. Но сегодня он растерялся. Он не знает, по какой улочке идти. На сей раз это конец, старина… С тобой покончено. Все летит к чертям. Он еще пытается уговорить себя, что это от солнца, что у него наверняка солнечный удар. Но сам знает, что это неправда. Врачи его предупреждали: первыми симптомами будут трудности в выполнении профессиональных задач, обмороки, провалы в памяти».

КСЕНИЯ ВЛАСОВА, «ИЗБУШКА НА КОСТЯХ» («МИФ»)

Василиса живет с мачехой и сводными сестрами. Все считают, что ее погибшая мать была ведьмой, а потому верят, что в Василисе течет дурная кровь. Однажды вместе с Тимором – верным другом, в которого суждено влюбиться, – девушка отправляется к Бабе-Яге, по пути проходя лесные испытания. Яга – тут она вовсе не старуха – принимает ее чуть ли не как родную. Теперь Василисе предстоит не только познакомиться с местным людом (как минимум Водяным и Кащеем), но и раскрыть тайну матушкиной куколки, узнать правду о Тиморе и принять тьму внутри себя – сделать это особенно страшно. Тем более когда влюблена.

«Избушка на костях» – романтическая история с нотками квеста, упакованная в красивый антураж древнерусских сказок. Если быть точным, то в их ретеллинг. Василиса сталкивается с Бабой-Ягой, и, традиционно, все вокруг считают, что она рано или поздно займет ее место. Только Василиса сама не понимает, чего хочет. Если примет свою истинную сущность – оправдает все гадкие ожидания родственников; если не примет – сама, возможно, будет жалеть. «Избушка на костях» держится скорее уж не на костях, а на постоянных испытаниях для главной героини, тоже чисто сказочных: сходи к Водяному, поговори с Братцем Красно Солнышко, собери ведьмовской травы…

Впрочем, это лишь фоновая часть книги. В остальном же роман Ксении Власовой – крепкая романтическая история с двумя любовными линиями (Василиса и Тимор, Яга и Кащей) которая может показаться некоторым чересчур простой, линейной и предсказуемой. Однако книгу стоит читать не за хитросплетение интриг. «Избушка на костях» – прежде всего история о принятии себя, помогающая сделать выбор и прислушаться к своим желаниям даже в самой сложной ситуации. И, кстати говоря, роман написан намного сильнее «Рока и Кары» – предыдущей книги автора в «МИФе», – пусть и выстроен тоже вокруг отношений: семейных, романтических, дружеских. Здесь есть много ярких и удачных поэтических образов, а местные Яга с Кащеем цепляют читательское внимание не только новыми обликами, но и новыми характерами.

«– Ко мне всякий люд ходит, – задумчиво проговорила она. – Кто-то себя ищет, но им я не помощница: тем только зеркало в руку взять, и все поймут. Да только тяжела для них ручка того зеркала… Кто-то жаждет узнать правду. Таких тоже много, но не поймут они, что правды этой, как соломы в стогу – выбирай любую. Есть и те, кто грезит помогать. Вот только им, прежде чем лезть к другим, с собой бы разобраться. Много, много всякого люда ко мне заглядывало… Но за ответами лишь ты одна пришла. Как тебя звать-то?

Дыхание сбилось. Выговорить имя получилось лишь с запинками:

– Вас-с-силиса.

– Ну что же, Василиса. – Незнакомка посторонилась, словно пропуская меня внутрь. – Меня зовут Ягой. Проходи, коль за ответами пришла.

Я во все глаза уставилась на ту, кого в народе прозвали Бабой-Ягой. Неужто это она предо мною? Ни морщин, ни бородавок на носу, ни сгорбленной спины! Злые языки болтали, что в избушке на краю леса живет вредная старуха, но то женщина, что я видела, была молода и красива».

АНАСТАСИЯ АНДРИАНОВА, «КУКЛА УПЫРЯ» («ИРГА»)

Читатель знает Анастасию Андрианову по крупной прозе – фэнтези-циклу и ретеллингу сказки о жар-птице. Уже в предисловии автор признается, что все рассказы сборника – их всего три – были попыткой эксперимента с темами, сюжетами и языком. Итого перед читателем: философская притча постапокалипсис, где главный герой – это сам Страх, его воплощение; мистический хоррор в стиле «Стивена Кинга по-русски» и очень условное городское фэнтези про ведьм и упырей. Звучит достаточно пестро, однако все истории, помимо экспериментальности, пронизаны большим вниманием к языку и деталям – каждая мелочь тут играет либо на сюжет, либо на атмосферу: от ржавых разводов на капоте машины до порядка появления героев рассказа-притчи. То ли так и было задумано, то ли что-то вышло из-под контроля, но все тексты вышли почти одинаково образными, протяжными и напевными, пусть и написаны в несколько разном ритме, задают разное настроение. Парадоксально, но короткая проза у Анастасии Адриановой получается мастеровитей крупной – видимо, не жмут рамки сюжета, можно вдоволь разгуляться и не щадить на текст красоты. Сборник, скорее всего, подойдет тем, кто ценит рассказы в духе классиков: с меньшим упором на сюжет, но большим – на слог, посыл и сокрытые смыслы.

«Жутко хочется курить, но в мире После табак не растет. Слишком уж любит солнце. Иногда я думаю, что каждый человек – немного табак: люди чахнут, пусть сто двадцать лет во мгле не убили их, а все же истинный конец близок.

Он ждет меня у Разлома, как всегда. Сегодня – день нашей уговоренной встречи. Его клубящееся бесплотное тело как всегда непроглядно черно, чернее даже вековых древесных остовов и вздыбившихся земельных гор за Его спиной.

– Здравствуй, брат Страх.

Он насмехается, называя нас всех братьями. Он был еще тогда, когда землю не топтал ни один зверь, когда океан наполняли лишь мелкие, незначительные твари. Я пришел чуть позже, засел в головах у рыб, вместе с ними вышел на сушу и в итоге крепко-накрепко привязался к людям. Да, я старше Стыда, Зависти, Горя, старше даже Любви, но не брат Ему.

– Здравствуй, Смерть».

ЕВГЕНИЯ ШТОЛЬЦ, ЦИКЛ «ДЕМОНОЛОГИЯ САНГОМАРА. УДАВ И ГАДЮКА» И «ДЕМОНОЛОГИЯ САНГОМАРА. ХОЗЯЕВА СЕВЕРА» («МИФ»)

История простого паренька Уильяма, случайно подружившегося с водным духом и получившего бессмертие от умирающего вампира, продолжается. В первом романе Евгения Штольц объясняла, что к чему, и развешивала декорации мира. В последующих двух наконец-то начинает играть с заготовками в полную силу: тут то суды и заговоры, то ехидна (читай: гидра) разоряет дома, то некое древние существо вот-вот пробудится. Читатель почти буквально шуршит страницами потертого колдовского бестиария (что оправдано названием серии) – в книги Евгении Штольц сбежал целый зверинец чудовищ: тут и фениксы, и наги, и вампиры, и джинны, и оборотни… Однако важно держать голове, что в случае «Демонологии Сангомара» такое разнообразие биологических видов – не баг, а фича. Мир и планировалось насытить зверьем всех мастей.

Евгения Штольц уже первым томом показала, что планирует сагу – тактика у автора есть, и он ее очень грамотно придерживается. Каждый роман серии абсолютно автономен. Глобальной истории идут на пользу таймскипы: между событиями второй и третьей книги прошло около тридцати лет, а бессмертный герой все еще бодр и весел. Нет, он не застыл комариком в капле древней смолы – он меняется. Речь, конечно, о внутренних метаморфозах, которые лишь подчеркиваются любыми внешними элементами (Уильям, например, в конце второго тома берет себе новое имя). Вся «Демонология» – большой роман-взросление, где герой просто живет намного дольше положенного, а потому взросление затягивается. И это позволяет Евгении Штольц в каждой книге концентрироваться на какой-то одной теме и не растекаться мыслью по древу: во второй части читатель глубже знакомится с обществом вампиров, в третьей – с водяными тварями-духами (например, нагами и таинственным Спящим). Евгения Штольц не торопится, не напичкивает каждую книгу слишком многим; дает лошадям сюжета идти рысью, зная, что впереди – большая дистанция. Заставь нестись галопом – быстро выдохнешься. С учетом того, что впереди еще минимум два романа, такой ход был бы грандиозной ошибкой.

«– Видишь ли, глупый человечек, – продолжил маг, и в голосе его зазвучало странное, темное величие, – твой Ямес, такой, каким вы себе его представляете, живет лишь в ваших деревянных головах… А вот мы, демоны, стоящие перед тобой, абсолютно реальны. В этом мире никогда не было богов, запомни! Ибо еще до них здесь обосновались демоны. Демоны, которые, возможно, и были полуобожествлены вами, но таковыми не являлись… Мне кажется, куда разумнее пытаться договориться с нами, чье существование доказано, чем пытаться взывать к тому, кто не сможет спасти тебя от погибели!

Все вокруг вмиг сделалось темно-серым, сумрачным, и город оказался укрыт чьей-то огромной тенью. Над Вардами точно сомкнулись грозовые тучи. Как и жители, Юлиан вскинул голову, но небо было таким же ясноголубым, без единого облака. Что же случилось? Побелевший люд окончательно притих. Все уже пугливо глядели на стоявшего перед ними чужеземца, странного, не верящего в бога, улыбчивого, но вместе с тем отчего-то зловещего».

АЛЕКС РАУЗ, «ТВОИ ТЬМА И СВЕТ. ПРОКЛЯТЬЕ АВЕЛОРА» (LIKEBOOK)

Маг Рид вынужден отправиться в путешествие вместе с молодой графиней Эрин – дорога долгая, а попутчики, как водится, полные противоположности друг друга. Рид бывает хамоват, а Эрин порой, наоборот, чересчур вежлива и даже простодушна. Но, конечно, от ненависти до нормальных отношений один шаг – а там, глядишь, и до любви недалеко. Только вот беда: из-за проклятья своего рода и некоего пакта Эрин обращается монстром. Рид буквально закладывает свою жизнь, чтобы помочь ей, и продолжает путь уже с воровкой Несс. Из них тоже выходит динамичная парочка. Что же за тайну хранит семья Эрин, какие хитрые политические шаги задумал бывший архимаг, и кто они – семь странных фигур, говорящих о Слиянии?

Роман Алекс Рауз – фэнтези, которое не боится быть классическим. И правильно делает. Сеттинг здесь, как положено, условно-средневековый; как положено – есть пантеон богов с храмами и церквями (тут каждый из четырех воплощает «людское чаяние»: Светоч, Хитрец, Карательница, Безликий); как положено – присутствуют магические ордена и школы. Книга намеренно пытается быть классической, и этой ей более чем удается. Упор сделан на «приключенческую линию», на потенциально разрешимые квесты главных героев (как сквозные, так и сиюминутные) – пусть масштабные события, которые повлияют на весь мир и маячат где-то на горизонте. На них нет излишнего акцента, Алекс Рауз не перегибает с «эпохальностью» событий, но и не забывает о динамике. В книге каждую пару страниц кто-то кому-то обязательно дает по морде: то драка в трактире, то разборки с разбойниками, решившими поиздеваться над воровкой Несс и использовать ее ясно каким образом, то магические ритуалы. «Твои тьма и свет» написана очень в духе романов Алексея Пехова, который тоже весьма органично сочетает «эпохальное» с «бытовым». Роман Алекс Рауз – чтение для тех, кто в потоке бесконечных экспериментов соскучился по классике жанра, да еще и с нерасторопной любовной линией без абьюза. Такое сейчас – на вес золота.

«Эрин с трудом толкнула тяжелую дверь. На нее тут же обрушились пивной смрад и едкий запах дешевого табака. Нещадно чадили полупотухшие факелы, погружая и так небольшое помещение в неприятный полумрак. За столом прямо у входа подвыпившая компания тискала хихикающих девушек в неприлично коротких платьях, и Эрин успела порадоваться, что верный друг смог подобрать ей наряд, скрывающий ее пол.

Больше внутри никого не было, даже хозяин за стойкой куда-то отлучился – и ее появление осталось незамеченным. Откашлявшись, Эрин вошла внутрь. Руки тут же перестали дрожать, и хотя уверенность так и не вернулась, сохранять ее внешнее подобие было несложно. Хороша бы она была, если бы заикалась при первой встрече с будущим телохранителем».

КРИСТИНА ТЭ, «ТАМ ЧУДЕСА» («МИФ»)

Еще один ретеллинг в подборке. Автор сама предупреждает в аннотации: эту историю все и так знают, так что пересказывать сюжет «Руслана и Людмилы» смысла нет. Однако, как и всегда, есть нюансы: мир Кристины Тэ наполнен куда большим количеством фольклорных существ и элементов (Навь, Правь, богиня Мара), это во-первых; во-вторых, здесь есть новые герои – например, ведьма Фира, которая отправилась с Русланом за возлюбленной. Ну и, как можно было догадаться, все здесь пойдет не совсем по пути оригинала.

Перед читателем образцовый, если не сказать хрестоматийный пример ретеллинга: классический сюжет автор обогащается деталями, наполняет новыми персонажами, а старых делает более психологически достоверными. Так и герои Кристины Тэ проходят каждый свою арку, они – не сказочные деревянные болванчики, а живые люди почти что без кожи, с нервами наружу. Автор делает упор именно на эмоциональную составляющую – любовь и ненависть, гнев и прощение, принятие и отрицание. Так что здешний Руслан удивит читателя своим выбором; а здешняя Людмила совсем иначе взглянет на мир после похищения Черномором. Все события пересказывает Кот Ученый: фрагменты-отбивки с его «речами» после каждой главы удались особенно хорошо. Говоря о романе Кристины Тэ, однако, стоит на дверях княжьих хором великой красоты (а текст местами действительно написан весьма поэтично) вывесить табличку с предупреждением: «Осторожно, стилизация». Здесь она весьма сложная с технической точки зрения, но частое использование устаревших слов и оборотов порой затрудняет чтение. Особенно тем, кому стилистическая игра в «древнерусский сказ» не особо по душе. Язык романа слишком причесан и выверен, а потому теряется его живость. Но, как говорится, Пушкин в гробу не переворачивается – скорее приоткрывает крышечку, вылезает и радуется. Такую игру он бы точно одобрил.

«Не уснул еще?

Вот и не спи, неча. Там, куда направляешься, во сне недостатка не будет, так что потерпи чутка. Скоро уже, скоро совсем самое любопытное начнется. А пока…

Проходил тут как-то бертенец один, звонкий, хитрый, игру мне показывал с дощечкой расчерченной, по которой надобно фигурки двигать. Занимательная вещица, скажу я тебе. И сражения на той дощечке случаются, и любовь великая, и коварство бездушное.

Вот, считай, герои наши что те фигурки сейчас расставлены, но кто кем обернется по итогу и кто к чему придет…

Что? Думаешь, понял все? Каждого раскусил?

Глупец.

Навь – сама изнанка и других наизнанку выворачивает, вытряхивая из нутра все скопленное за жизнь, и хорошее, и дурное. Не угадаешь ведь, какая пакость в твоих закромах затерялась, а она – хоп! – и уже в голове, руками твоими скверну творит.

Так что не умничай, не спи, слушай.

У зла много лиц. Порой они невинны с виду, а порой смотришь в чьи-то глаза и понимаешь: вот оно, зло, как есть зло злющее…»

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Сверхзрение в эпоху постправды: книжные новинки февраля

ДОНАТО КАРРИЗИ, «ДОМ ОГНЕЙ» («АЗБУКА»)

Донато Карризи – признанный мастер саспенса, хоррора и психологической прозы. Пишет много, переводится активно, поклонники творчества не обделены издательским вниманием. «Дом огней» – третья книга цикла про детского психолога и гипнотизера Пьетро Джербера. И это такой стопроцентный Карризи, что даже слегка разочаровывает: как с блокбастерами – сделайте нам точно такой же, только другой. Но не слишком другой, чтобы все-таки точно такой же. Джербер снова утомлен и в раздрае, не хочет и боится браться за сложные дела, подозревает себя в легкой неадекватности, но все-таки соглашается поработать с маленькой девочкой Эвой, воображаемый друг которой нашептывает ей историю-триггер из детства самого Пьетро: историю о пропаже его пятилетнего друга. Мальчика тогда так и не нашли, и этот случай стал причиной распада неразлучной детской компании. Эва, конечно, знать этого случая не может, но под гипнозом раз за разом выдает новые подробности дела, не втянуться в которое гипнотизер совершенно не в состоянии.

В общем, это снова очень захватывающе, нуарно и тревожно, и это снова личное дело психолога и его отца. Кажется, семейных тайн психолога у Карризи припасено на десяток-другой романов. Что же тут? Точно не лучший роман писателя, и его поклонники, скорее всего, в какой-то момент разгадают узловую загадку, но в жизни нашей в последнее время так много нового, что в каком-то смысле старые добрые приемы и герои нам просто необходимы.

«Ты нашел свою красивую ручку.

Хоть он и был убежден, что Эва – искусная лгунья, история с авторучкой заронила в нем сомнения.

Джербер вспомнил, как Майя спросила, можно ли из поведения девочки заключить, что ее странности объясняются чем-то еще, кроме шизофрении. Тон, каким был задан этот вопрос, ему не понравился – она будто хотела намекнуть, что есть некая причина, ускользающая от его понимания.

– Что случилось? – спросила девушка, выводя его из задумчивости. – Я что-то не то сказала?

Он хотел бы признаться, что, наверное, не в силах помочь Эве, ибо сначала Ханна Холл, а потом сказочник отняли у него уверенность в себе, а заодно и целые фрагменты его жизни. Сначала он потерял жену и сына, потом и все остальное».

ЭРНАН ДИАЗ, «ДОВЕРИЕ» («СТРОКИ»)

Роман о власти капитала и взаимоотношениях в семье, ставший лауреатом Пулитцеровской премии и Премии Киркуса, лонг-листер Букера и премии Джойс Кэрол Оутс.

Ревущие двадцатые, укрепление американского фондового рынка, кризис 1929-го, а еще история выдающегося финансиста и его жены, которой принадлежит крупнейший благотворительный фонд (которому многим обязана классическая музыка и другие искусства, а также некоторые научные достижения). Четыре рассказчика разной степени ненадежности, четыре взгляда на одну историю, которые выглядят совершенно отдельными. Обычно далее в отзывах следует: «и только в конце читатель поймет, какая история подлинная», – но здесь нет этой однозначности и финальной предзаданности, хотя симпатии автора довольно очевидны. Первая история – художественный роман, в котором за вымышленным именем узнал себя и свою жену Милдред мультимиллионер Эндрю Бивел и с которым он борется до конца своей жизни. Вторая – попытка мемуаров Бивела, очевидно неудавшаяся, поэтому появилась третья: история секретарши-литзаписчицы, которой предстоит оформить скачущие мысли бизнесмена в книгу. Наконец, четвертая – случайно найденный дневник последних дней Милдред, который делает не самый неожиданный, но весьма убедительный сюжетный финт.

Многослойный и удивительный в своей ясности роман, от которого действительно трудно оторваться. Это роман о постправде – вроде бы столетней давности, но на самом деле, конечно, вполне современной. Как творится личный и государственный миф в эпоху правдоподобия, главенствующего над правдой? Автор пытается понять, слагается ли объективность из суммы субъективностей, и приходит вместе с читателем к отрицательному ответу. Множество неправд и полуправд не рождают одной правды, несколько ненадежных рассказчиков не равны одному надежному. И главным незаданным вопросом в конце концов оказывается вопрос, кому и чему можно доверять в мире симулякров и символов. Достаточно ли хорошо мы знаем людей, с которыми живем под одной крышей? И на что каждый из нас готов, чтобы сотворить устраивающий нас миф о себе?

«Отец гордился тем, что его ремесло уходило в прошлое. Он набирал текст вручную и смотрел свысока на новые наборные машины. Так теряется человеческое участие, говорил он. Линотип и все прочие машины отнимали душу у страницы. Он всегда говорил, помахивая руками, точно дирижер, что раньше каждую строку исполняли. И непременно добавлял, чтобы слушатель наверняка уловил параллель с музыкой, что строки были мелодиями. Теперь же никакого таланта не требовалось. Бери и вставляй без всякого чувства литеры и слова в верстатку. Отец был еще достаточно молод, когда появилась эта новая технология, и легко мог бы ее освоить. Но отказался. Чтобы человек стал машиной при машине? Ну уж дудки».

БЬЯНКА ПИТЦОРНО, «ШВЕЯ С САРДИНИИ» (BELLES LETTRES)

Сардиния, начало ХХ века. История, рассказанная очень рано осиротевшей девочкой, которую воспитала бабушка, работавшая швеей. Она обучила героиню (остающуюся неназванной на протяжении всего романа) ремеслу, оно не сулило больших денег, но даровало главное, чем мог похвастаться мало кто из женщин того времени, – свободу и независимость. Девочка взрослеет, мечтает о швейной машинке и наконец получает ее, работает не покладая рук и наблюдает жизнь разных социальных слоев. Бьянка Питцорно – автор в статусе живого итальянского классика, тем не менее русскоязычный читатель до этого романа был знаком исключительно с ее детскими книгами. Теперь же перед нами история женской эмансипации начала прошлого столетия, когда услугами приходящих портних пользовались в семьях очень разного достатка. Швея таким образом становится свидетельницей, наблюдательницей, фиксирующей события чужих жизней (подготовка к свадьбе, рождение детей, важные события), но героиня Питцорно отказывается быть просто свидетельницей, она актор, берущая на себя ответственность за собственную жизнь. Она способна на сочувствие и помощь, она умеет дружить и любить. Вопреки трудным жизненным обстоятельствам (или благодаря им) она сохраняет в себе важные человеческие качества, чувство собственного достоинства и способность на искренние чувства. Но не только главная героиня, но и целый ряд других рисуются Питцорно как сильные и яркие личности, не поддающиеся обстоятельствам, но бросающие им вызов. И пусть не всегда побеждающие, но не отказывающиеся от мечты: неслучайно оригинальное название романа «Мечта о швейной машинке». Машинка тут, конечно, лишь инструмент и символ независимости, а вот «мечта» в самых разных своих проявлениях становится главной темой романа.

«Мисс не беспокоилась об элегантности, не гналась за модой и даже в разгар сезона частенько выходила из дома без шляпы; в отличие от прочих дам она не пыталась сберечь цвет лица и никогда не пряталась от солнца под зонтиком – напротив, к середине лета была уже дочерна загорелой, словно какая-нибудь крестьянка, включая руки, поскольку перчатки она надевала лишь зимой. Она могла годами носить одно и то же платье (ткани были отличного качества и не снашивались): для нее важно было, что платье это удобное. Поэтому, как она, будто извиняясь, объяснила бабушке, ей нечего у нас заказать, кроме постельного белья: вся одежда уже была куплена или сшита за границей. Как я уже говорила, мисс много путешествовала, причем не только по Италии: каждые два-три года она ездила в Англию, а оттуда, взяв билеты на трансатлантический лайнер, – в Америку, возвращаясь через пару месяцев. Казалось, пересечь океан для нее – все равно что выехать за город на пикник в Светлый понедельник».

ДАША БЛАГОВА, «ТЕЧЕНИЯ» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Настя – девочка из небольшого поселка – стремится вырваться в Москву. В 2011 году ее мечта исполняется, она поступает на жуфак МГУ и оказывается в самом центре столицы.

Но разрыв с семьей и домом оказывается очень болезненным. В общежитии ее окружают такие же потерянные молодые люди, которые оказались вброшены в настоящее, разорвавшие связи с прошлым и не понимающие, что их ждет впереди. В родном поселке Настя была лучшей ученицей, абсолютным лидером, а найти место в новой жизни оказывается очень непросто.

Удивительно, но не менее потерянной оказывается и Настина однокурсница Вера – москвичка из богатой семьи. У девочек много общего – провинциальное детство, одиночество, эмоциональный разрыв с близкими. Девочки находят друг в друге столь необходимого каждой их них друга, но чем дальше, тем яснее становится, что это токсичная дружба. Роман «Течения» – и о жизненных руслах вчерашних подростков, которые теперь вынуждены самостоятельно прокладывать свои пути, и об общественных процессах 2010-х. Читатель, по авторской задумке, обладает сверхзрением: он знает, что будет дальше – не с героинями, но с обществом в целом. А потому наблюдает становление Насти и Веры совсем не так отстраненно, как мог бы в других обстоятельствах. Это, конечно, роман о поколении, о том самом поколении миллениалов, к которому принято в разговоре о литературе добавлять сравнение с Салли Руни. Но Благова – совсем не Руни, их, кроме возраста, мало что объединяет, потому что европейские 2010-е и российские – это совершенно разные контексты. И этот роман – одна из важных попыток осмысления исторического периода, который еще недавно был нашим настоящим и вдруг так внезапно и сокрушительно закончился.

«С переездом мне помогала мама. Рано утром мы вместе сели в поезд и повезли с собой южную жару. Плацкартный вагон быстро нагрелся и стал запекать внутри себя воздух, людей, их копченых кур, вареные яйца и сочащиеся маслом пирожки. Засыпая, я понадеялась, что, может быть, к ночи осталось еще немного родного воздуха, втянула в себя вагонное марево и сразу же провалилась в качающуюся черноту.

Когда я открыла глаза, снаружи тянулся серый день, а в окне рябили высокие среднерусские деревья. Проводница сообщила, что в Москве сегодня холодно и моросит. Пора доставать теплые вещички, добавила она. Перед тем как выйти на перрон, мы с мамой, по очереди прикрывая друг друга простыней, сменили шорты на джинсы, а майки – на свитера и ветровки».

АЛЕКСЕЙ ВАРЛАМОВ, «ОДСУН» («РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ»)

Одсун – изгнание. Изгнание судетских немцев после Второй мировой войны. Но роман Алексея Варламова не столько о немцах. Они здесь – аналогия, параллель, метафора. Как они однажды потеряли свой «вишневый сад», так безымянный рассказчик примерно в наши дни утрачивает свой: дачу в Купавне, где прошли лучшие месяцы не только его детства, но и всей жизни. Оказавшись в доме священника в Чьерне-над-Тисой, в городке, знаменитом тем, что когда-то Брежнев и Дубчек три дня сидели в местном Доме культуры железнодорожников, герой вспоминает свою жизнь, но, как всегда у Варламова, оказывается, что пытается осмыслить большую историю. Известно, что главный герой всю жизнь проработал в архивном отделе издательства. Архивные папки – доступная нам форма бессмертия. Первая любовь остающегося безымянным героя – Катя – из Припяти. Главный вопрос, который тревожит автора, – где точка невозврата в отношениях двух бывших советских государств – родной для него России и родной для его первой и главной любви Украины. Ищет, и поиски эти отзываются в нем болью. И вновь вспоминается расколотый камень из детства, через трещину в котором можно потушить не горящий торфяник, но мировой пожар. Вообще тема изгнания, отторжения, одиночества оказывается чрезвычайно важной здесь: в пионерлагере Кати сторонятся, потому что она «радиоактивная», над Петей Павликом издеваются в Купавне и считают странненьким за его увлечения наукой и некоторую неотмирность. Тема изгнания судетских немцев прорывается не сразу и довольно внезапно, и тем не менее параллели для автора очевидны. Герой встречает около дома отца Иржи трех немок, три поколения одной семьи – дочь, маму и бабушку, и становится ясно, что бабушка жила здесь до выселения, когда немцы были изгнаны, а Судеты спешно заселялись кем придется. «Одсун» – история о прошлом, которое требует не просто памяти, но осмысления.

«Именно в “Тайвань” с самого утра к открытию отправлялся лучший философ курса. Очень скоро он сделался знаменит, получил прозвище Петр Тайваньский, к которому, в отличие от Канта, отнесся весьма благосклонно, с ним дружили парни с разных факультетов, одни консультировали его, других консультировал он, и по сути Павлик мой превратился в некий параллельный по отношению к университету центр. Как объяснял он мне сам позднее, на одиннадцатом этаже ему в какой-то момент просто стало скучно, а на двенадцатый его не пропустили из-за избыточного веса.

В истории, философии, гносеологии, логике, религии и атеизме, в этике и эстетике он все для себя уже понял и захотел узнать иное. “Тайвань” был идеальным для этого местом. Общаясь с самым разным народом – а кого там только не было: умников, дураков, диссидентов, мистиков, эзотериков, стукачей, книжников, бездельников и поэтов, – Петя без книг практически освоил программу всех факультетов и сам сделался университетом».

ЖАН-БАТИСТ АНДРЕА, «МОЯ КОРОЛЕВА» (POLYANDRIA NO AGE)

«Моя королева» – не то большая повесть, не то маленький роман французского прозаика и сценариста, лауреата Гонкуровской премии Жана-Батиста Андреа. Двенадцатилетний герой этой книги – особенный мальчик. Он отстает в развитии, а еще у него обсессивно-компульсивное расстройство. Поэтому он больше не ходит в школу, а работает на заправке в прованской глуши, там же, где живет с родителями, а перед сном всегда трижды включает и гасит свет в своей комнате. Он носит куртку с надписью «Шелл», и потому его часто зовут этим именем. Но однажды, после того как мальчик в очередной раз чуть не устроил пожар, он решает убежать на далекую войну, которую показывают по телевизору. Убежать, чтобы доказать всем, что он уже не ребенок, а мужчина. Где именно идет эта война, неизвестно, но, скорее всего, за самым высоким холмом. Несколько недель он проведет в заброшенной хижине и познакомится с Вивиан, которая станет его единственным другом и его Королевой. Он беззаветно ей предан и не может оценить, куда его ведет это подчинение. Это история взросления и принятия другого, разговор о границах нормы – как психологической, так и социальной, книга о выстраивании (пусть ненадолго) собственного мира, в котором действуют понятные и непреложные законы, о непроговоренной любви и стремлении к свободе, от которого часто становится больно.

«Навес, а под ним две колонки – вот и вся наша заправка. Раньше отец регулярно полировал насосы, но с возрастом и из-за малой проходимости перестал. Я скучал по блестящим насосам. Мне не разрешали их чистить, так как в последний раз я весь вымок и мать орала, что у нее и без того немало забот с ленивым мужем и умственно отсталым сыном. Мы с отцом не перечили, когда она свирепствовала. Конечно, у матери было много работы, особенно в дни стирки одеревеневших от грязи комбинезонов. Конечно, стоило только взять в руки ведро, как вся вода выливалась прямо на меня. Я тут ни при чем. Оно само».

КАРМЕН МОЛА, «ЦЫГАНСКАЯ НЕВЕСТА» («СИНДБАД»)

Детектив с элементами триллера от испанской писательницы, за именем которой скрываются трое мужчин-сценаристов. Любителям жанра понравится, героиня яркая и харизматичная: Элене Бланко под пятьдесят, она ездит на красной «Ладе-Рива» и проводит вечера довольно отвязно. А днем расследует особо сложные преступления, вроде дела об изощренном и жестоком убийстве цыганской невесты после девичника. История страшная сама по себе, а тут еще есть отягчающее обстоятельство: несколько лет назад точно таким же способом и тоже накануне свадьбы была убита ее старшая сестра. Конечно, как положено хорошему детективному роману, исключительно линией расследования сюжет не ограничивается: есть история самой Элены и ее напарника Анхеля, который расследовал прошлое дело семилетней давности. Но тогда преступник был найден, он отбывает заключение, и подробностей дела никто не должен был знать: следователям предстоит выяснить, кто мог повторить преступление с такой точностью. В общем, чистый жанр со всеми его атрибутами: читается быстро, герои обаятельные, сюжет закручен лихо – скучно не будет.

«– Нелегко растить дочь, когда считаешь, что она должна быть свободной, принимать собственные решения и совершать собственные ошибки. – Мойсес говорил медленно, словно каждое слово причиняло ему страдания. – Теперь я сожалею об этом, я должен был воспитывать их в наших цыганских традициях. Я уже ошибся с Ларой, и только я виноват, что и с Сусаной случилось то же самое.

Сарате и Элена сообщили им скупые сведения о смерти дочери, сказали, что речь идет об убийстве, и предупредили, что, пока не придут окончательные результаты вскрытия, они не могут рассказать, как именно она была убита».

РИЧАРД РУССО, «ДУРАКОВ НЕТ» («ФАНТОМ ПРЕСС»)

Еще один «большой американский роман» от автора «Эмпайр Фоллз» и «Непосредственного человека», который на самом деле иронизирует над самой формой большого американского романа. «Дураков нет» написан в 1993 году, по нему вышел действительно хороший фильм с Полом Ньюманом и Брюсом Уиллисом, а книга на русский язык переведена только сейчас. Главный герой Дональд Салливан, которого все зовут просто Салли, снимает комнату у древней старушки в родном для него городке Норт-Бате, потому что отказался жить в доме, оставшемся от его отца (отношения были не очень). Он словно притягивает все возможные несчастья, да и отношения с собственным сыном у него не идеальные: сын не может простить, что однажды отец исчез из их с матерью жизни, и воспитывал мальчика отчим – неплохой, но отца заменить трудно. Городок живет без особенных новостей, все более или менее амбициозные люди из него разъехались, остались одни неудачники или те, кто уехать по каким-то причинам не может. Книжка действительно объемная, разгоняется она очень медленно, но это, кажется, нужно автору для того, чтобы создать эффект присутствия в этом городе-болоте, когда уже триста страниц позади, а мы еще просто слушаем шуточки и препирательства героев. Но в какой-то момент читатель и сам становится одним из таких добровольно оставшихся, непонятно почему: возможно, потому, что по-настоящему привязывается ко всем этим странным и нелепым людям. История Салли – свидетельство того, что в любой ситуации, даже в самой безнадежной, есть место для света. Что никогда не поздно оглядеться вокруг и попытаться что-то исправить. Наладить отношения с выросшим сыном и собственным внуком. Сказать кому-то, что он твой лучший друг. Увидеть, что жизнь продолжается.

«За полчаса до обеда они с Ральфом раздвинули стол, накрыли его белой льняной скатертью, которую Вера приберегала для праздников. Она достала фамильное столовое серебро, доставшееся ей от матери, – та умерла, когда Вера была ребенком. На обоих концах стола поставила по свече, зажгла их, погасила верхний свет и позвала всех в столовую. Каждому члену семьи Вера сказала, где сесть, Питер с Шарлоттой переглянулись, им это явно не нравилось, шлёпа занял стул во главе стола и отказывался слезать, кобыле Шарлотте пришлось перенести его на руках. Вера видела, что сына раздражает не только план рассадки гостей как таковой, но и ее план в частности: отец во главе стола, Питер напротив, а Ральф, за чьим столом они все собрались, где-то посередине, хотя Ральфу-то как раз все равно, где сидеть, лишь бы поближе к индейке».

ГЮНТЕР ГРАСС, «ЖЕСТЯНОЙ БАРАБАН», «КОШКИ-МЫШКИ», «СОБАЧЬИ ГОДЫ» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Знаменитая «Данцигская трилогия» нобелевского лауреата Гюнтера Грасса впервые на русском языке выйдет одной серией. Эти книги давно стали мировой классикой и при этом на русском языке продолжают оставаться библиографической редкостью: тиражей «Жестяного барабана» всегда не хватало всем тем, кто хотел его прочесть. Трилогию объединяет место действия – вольный город Данциг, который впоследствии стал польским Гданьском. «Жестяной барабан» – это роман-крик, его герой Оскар Мацерат, наблюдая происходящие в семье и обществе процессы, отказывается расти и говорить в трехлетнем возрасте: свое неприятие реальности он выражает с помощью барабанного боя. Его жестяные барабаны, которые регулярно обновляются, выкрашены в красно-белые цвета польского флага. С их помощью мальчик и общается, и протестует, и задает ритм новой эпохе. Ключевой в романе становится тема убежища и укрытия. Его дед укрывается под юбками бабки, их дочь – мать Оскара – все детство играет в сооруженном отцом «домике». Наконец, сам Оскар то прячется под трибуной во время политического митинга, то укрывается от какой-то опасности под столом, под юбками, в шкафу. Оскар – ненадежный рассказчик, повествование постоянно перескакивает с первого лица, и тогда мы имеем дело с объективированным повествованием от третьего лица. Своим романом Грасс рисует картину порочного мироустройства, не просто жестокости, но бессмысленности войны. Для писателя очень важна барочная традиция карнавализации, и психиатрическое лечебное заведение, в котором лежит Оскар, становится главной метафорой мира романа. Оскара называют антимессией (параллели с Христом в романе проводятся последовательно и явно), он не может никого спасти, напротив, он становится косвенным двойным отцеубийцей. Мальчик не способен на любовь или любое сильное чувство – только на протест и неприятие. Большая история творится под аккомпанемент нелепого карлика, выстукивающего на барабане свои ритмы. Дополнительный смысл этот образ приобретает в контексте того, что во времена Веймарской республики Гитлер называл себя барабанщиком нации.

Действие новеллы «Кошки-мышки» разворачивается в годы Второй мировой войны, ее герои – два друга – Пиленц и Йоахим Мальке, мальчики с общим детством и разной судьбой в военное время. В одной из сцен новеллы упоминается барабанящий на крыше мальчик. Эта книга, как и «Жестяной барабан», посвящена теме преодоления национал-социалистического прошлого через подчеркнуто карнавализированную историю отдельных героев. Замыкает трилогию роман «Собачьи годы»: о довоенных, военных и послевоенных годах в Данциге, о том, как друзья детства становятся врагами, и превращении бывших нацистских функционеров в респектабельных чиновников нового времени. Трилогия, безусловно входящая в канон мировой прозы ХХ века.

«Еще до того, как задернулась гардина, закрывшая мое сознание, я мог убедиться в успехе своего эксперимента: умышленно сброшенные бутылки с малиновым сиропом произвели шум, достаточный для того, чтобы выманить Мацерата из кухни, матушку – от пианино, остальную часть общества – с Вогезов в нашу лавку.

Но прежде чем подоспели они, сам я успел поддаться запаху пролитого сиропа, удостовериться, что из головы у меня течет кровь, а вдобавок, когда они уже вступили на лестницу, поразмышлять над вопросом, что нагоняет на меня такую усталость – то ли кровь Оскара, то ли сладкий сироп, и, однако, испытать величайшую радость, поскольку все удалось как нельзя лучше, а барабан, благодаря принятым мерам предосторожности, остался цел и невредим».

АЛЕКСАНДРА ХВОРОСТ, ИЛЛ. АННЫ ЕЛЬЧИНОЙ, «ПАУЛЬ» («ПОЛЯНДРИЯ»)

История для всех возрастов про дружбу старого человека и пожилой собаки, про спасение от одиночества и обретение настоящего друга на склоне лет. О постепенном обретении доверия, уважения, любви и привязанности. О потере и умении принять эту потерю. И о том, что жизнь того, кто остался, должна продолжаться – с сохранением памяти об ушедшем друге. Очень добрая, грустная и искренняя книга об утратах и не умирающих чувствах.

«Новый год!

Пауль подписывает открытки и насвистывает мою любимую мелодию.

Я кладу морду ему на колени и закрываю глаза.

– Все самое лучшее на свете стоит того, чтобы подождать, – говорит он. И я с ним полностью согласен».

АНАСТАСИЯ СТРОКИНА, «ЛЕВ ТОЛСТОЙ: НИЧЕГО, КРОМЕ РАДОСТИ» («КНИЖНЫЙ ДОМ АНАСТАСИИ ОРЛОВОЙ»)

Лев Толстой глазами его младшего ребенка – ангела Ванечки, умершего за месяц до своего семилетия. Все вспоминают, что он был мудр не по годам и поражал окружающих неожиданными, тонкими и глубокими суждениями. Из всех его талантов способность к абсолютной любви была главным. Так и написана эта книга – с любовью, принятием и нежностью. Детский взгляд непосредственный, его не застят взрослые условности, он способен видеть мир таким, как он есть, где белое не называется черным. Но Ваня рассказывает не только о тех событиях, непосредственным свидетелем которых он стал, он повествует о жизни своего великого отца с самого начала и до смерти на станции Астапово. При всей неожиданности хода с рассказчиком, который не мог видеть большую часть событий, о которых повествует, он оказывается очень удачным, потому что благодаря ему рождается тот самый доверительный и нежный тон, который ведет читателя через жизнь Толстого.

«Особенно хорошо я помню одного грустного человека из Москвы. Он жил в больнице для людей, у которых что-то случилось с душой. Одни пациенты были резкими и даже крушили и ломали все вокруг, кричали и махали руками, а кто-то, как мой знакомый, делался тихим и угасал с каждой минутой. Мы виделись с ним несколько раз: у нашего сада в Хамовниках с парком больницы была общая калитка. Там мы и встречались. Тот грустный человек сказал мне, что у него умер сын – маленький, похожий на меня. И что с тех пор жизнь для него перестала быть интересной и ценной. А я ответила ему, что вокруг еще много тех, кого можно любить. И что я буду любить его. Всякий раз я говорил ему, что люблю его как родного и что любви в каждом из нас столько, что если дать ей пролиться, то она станет целым океаном».

АННА РЕМЕЗ, «ПАБЛО ПИКАССО: МАЛЬЧИК ИЗ МАЛАГИ» («КНИЖНЫЙ ДОМ АНАСТАСИИ ОРЛОВОЙ»)

В серии «Жизнь замечательных людей» вышла биография Пабло Пикассо. Анна Ремез выбирает нарратором самого художника, который рассказывает о себе детям. Получается доступно, интересно и совсем нескучно. Иллюстратор Маша Пряничникова очень удачно поддержала текст картинками в духе мастера – картинки смотрятся аллюзией на его работы, но не скатываются в пародию и фарс. Истории детства, обучения, страсти к рисованию, умение творить искусство из всего и все превращать в искусство, рассказ о периодах творчества и основных мотивах. Но это книга не только о художнике, но о человеке и отце.

«Наблюдая за тем, как акробаты готовятся к номерам, Пабло восхищался их ловкостью, бесстрашием и трудолюбием. До отъезда из Барселоны Пабло написал много картин с печальными людьми, используя оттенки “грустного” голубого цвета.

А в Париже его картины потеплели, в них стало больше розового, желтого, светло-коричневого.

Но разве нет в цирке места печали?

И не грустит ли клоун, когда представление заканчивается?

Тогда ему часто не хватало денег на холсты, да и за еду приходилось расплачиваться картинами. И он иногда писал новую поверх той, что ему разонравилась».

Игорь Волгин

Поэт, историк, телеведущий. Заслуженный профессор МГУ имени М. В. Ломоносова, профессор факультета журналистики МГУ и Литературного института имени А. М. Горького, президент Фонда Достоевского, вице-президент Русского ПЕН-центра. Член Совета по русскому языку при Президенте РФ.

«Набираю телефоны старых дев…»

Совершенно не помню, когда впервые увидел Тамару или когда познакомился с ней. Во всяком случае, ее первая книжка «Район моей любви», изданная в 1962 году, не оказалась для меня новостью: многие из этих стихов я знал и раньше.

Почему-то на всю жизнь запомнились строки:

У меня сегодня нету дел.

Двадцать пять мне нынче, двадцать пять.

Набираю телефоны старых дев.

Приглашаю их немножко погулять.

Поражала абсолютная естественность и как бы намеренная «непоэтичность» интонации. Было невозможно объяснить, почему это сугубо женское и, казалось бы, «маргинальное» переживание так трогает, в том числе и мужскую душу.

Где же наши мальчики?

А там!

Бродят по весенним площадям.

Все они талантливый народ —

Взрослости мне в них недостает.

Я сама умею так галдеть,

Я сама умею так глядеть,

Я сама читала уйму книг,

Я взрослее сверстников своих.

Конечно, это тоже «вопль женщин всех времен». Но в данном случае «милый» («мой милый, что тебе я сделала?») отсутствует – его ожидание выражено отнюдь не драматическим, не романтическим, а, можно сказать, самым ненавязчивым образом.

Это можно ведь сойти с ума,

Если все сама, сама, сама.

Хочется,

чтоб кто-то был сильней,

Хочется,

чтоб кто-то был умней,

Чтобы он – рукой по волосам,

Чтобы он, как маленькой:

– Я сам!

Вот мы и остались не у дел.

Все равно гуляем, все равно.

Набираю телефоны старых дев

И веду их в панорамное кино.

Мне до сих пор кажется, что в этой относительно ранней лирике сокрыта поэтическая тайна Тамары Жирмунской. Не напрягая голос, не претендуя «на разрыв аорты», она заставляет читателя поверить в истинность сказанного и ощутить с этим сказанным душевное родство.

Стоит ли лишний раз напоминать, что Тамара Жирмунская принадлежит к поколению шестидесятников? То есть к когорте литераторов, которых читатели тех лет воспринимали как звезд первой величины. Тамара Жирмунская не гремела с эстрад, не претендовала на всесоюзную и тем паче мировую славу. Но без ее внятного поэтического присутствия эпоха представлялась бы неполной. Ей были близки глубинные движения человеческой воли. И осязаемым фактом ее поэтического существования стала творческая и личная близость с Юрием Казаковым, писателем исключительной внутренней сосредоточенности и стилистической чуткости.

К той пачке писем я боюсь

притронуться, как будто к мине,

хоть все их знаю наизусть —

как прежде жгли, так жгут и ныне.

Вернуть бы пятьдесят восьмой,

любить и жить начать по новой,

взойти на крест вдвоем с тобой,

чтоб отвести другой – дубовый.

И сама Тамара Жирмунская, и ее сокровенный поэтический характер тесно связаны с отечественной культурной традицией, с тем кругом представлений, которые выжиты несколькими поколениями российской интеллигенции. Это родство носит не только интеллектуальный, но и вполне генетический характер. Среди ее родственников – известный лингвист и литературовед академик В. М. Жирмунский, создавший в свое время целую научную школу. Естественно, что в стихотворениях возникают и другие академические имена.

За озеро два солнца катятся,

и над закатною водой

проходит академик Капица,

по силуэту молодой.

Здесь выразительна не только типично шестидесятническая (условно говоря, евтушенковская) рифма: «катятся – Капица». Здесь возникает совершенно замечательный образ: «по силуэту молодой». Эти строки запоминаются с ходу – я нередко привожу их в пример начинающим авторам.

Несомненной драмой для Тамары было решение (1979) покинуть страну – и сопряженное с этим исключение из Союза писателей. Но позже, уже в иные времена, осуществив это намерение, она не растеряла ни давних связей, ни признательности своих друзей и поклонников.

Не помню, чтобы мы с Тамарой регулярно переписывались. Но вот, открыв мессенджер, нахожу свое послание от 23 марта 2016 года.

Дорогая Тамара, с днем рождения! Поздравляю, обнимаю! Желаю быть не только «по силуэту молодой», но и душевно!

Твой Игорь Волгин

Далее я цитировал вышеприведенное: «У меня сегодня нету дел…» и т. д.

Тамара отвечает на следующий день, называя фамилии поэтов, с которыми нам доводилось участвовать в тех или иных литературных поездках.

Дорогой Игорь! Не забыл наших коллег: Марка Сергеева и Гришу Люшнина?

Как-то раз мы оказались в одной бригаде. Г. Л. не давал мне проходу. МАРК экспромтом сочинил: «Хотя Тамара не девица, / Хотя она давно жена, / Но я готов на ней жениться, Чтобы спасти от Люшнина». Вспомнила, прочитав про старых дев.

Не скрою, что в отношениях с известными, да, впрочем, и не с очень известными поэтами ощущаешь порой некую напряженность. Хотя, казалось бы, все заняты одним общим делом. Но пристрастия у нас часто разные. И вообще: «У поэтов есть такой обычай…»

Удивительно, что в общении с Тамарой я чувствовал себя совершенно натурально, едва ли не как в домашнем кругу. Она словно излучала доброжелательность, заинтересованность, приязнь. Мы говорили не только о высоких материях, но иногда и о самых обыкновенных вещах. Я вспоминаю ее улыбку, ее открытый искренний смех – и мне кажется, что она все еще среди нас. И что однажды мы присядем и потолкуем о чем-то важном, возможно, сугубо личном. Ибо Тамара была допущена к некоторым моим сердечным тайнам и могла по-дружески посоветовать, как лучше их разрешить. Отсюда моя запоздалая благодарность.

«Не исчезай! – написала она мне из приютившей ее далекой Германии. – Влюбленность приходит и уходит, а дружба остается».

«И ты не исчезай! – отвечал я. – Если 17 апреля будешь в Москве, посети наш симпозиум в Соснах».

Дело в том, что Тамара, несмотря на возраст и болезни, посещала наши (Фонда Достоевского) конгрессы «Русская словесность в мировом культурном контексте». И с успехом там выступала. Но на сей раз не сложилось: «Не могу, милый, так часто летать, – откликнулась Тамара. – Стала хуже переносить самолет. Успеха твоему мини-конгрессу».

И вот последний (18 марта 2019 года) эпистолярный обмен:

Дорогой Игорь! Поздравляю тебя, несколько запоздало, с появлением на свет прекрасной дочки. Я собираюсь в Москву. Наталия Познанская через Сашу предложила устроить в Малом зале мой творческий вечер.

20 апреля в 17 часов. Была бы тебе очень благодарна, если бы ты принял в нем участие.

Я отвечал:

Дорогая Тамара, спасибо! Как рад, что ты будешь в Москве! Но 21 – воскресенье, мой подневольный съемочный день (4 программы!). Если что-то изменится, почту за честь!

Твой И. В.

К сожалению, я так и не успел пригласить Тамару на свою телепрограмму «Игра в бисер».

Она была внимательным читателем. Летом 1972-го, следуя на велосипеде по Минскому шоссе, я был сбит автомашиной и получил довольно тяжелые травмы. Об этом, в частности, упоминалось в моих стихах в тогдашнем «Дне поэзии»:

…Я покидал вас без печали,

в беспамятстве,

не помня зла.

Но душу слабую держали

отец и мать – за два крыла.

Они вцепились как умели,

не разбирая – что зачем.

И тем душа держалась в теле,

и больше, кажется, ничем.

И если б даже без оглядки

она отправилась туда,

то след от этой мертвой хватки

с нее не стерся б никогда.

Тамара встретила меня в литфондовской поликлинике и, словно бы не замечая присущего мне физического неблагообразия, заговорила о последних стихах. Она сказала несколько добрых слов – это тронуло меня гораздо больше, нежели то сочувствие, которое могло бы быть высказано по поводу моего пошатнувшегося здоровья. То есть ее, казалось бы, чисто литературная похвала включала в себя и «человеческое, слишком человеческое». Впрочем, такового вряд ли может быть слишком.

Едва ли не в последний раз мы виделись на небольшом, с узким количеством участников, обеде, приуроченном, кажется, к ее юбилейной дате. Позже, уже в 2021 году, я попытался было помочь срочно перевезти ее, уже тяжелобольную, в Москву. Но, слава богу, все и так разрешилось. Последние свои дни она провела в родном и, полагаю, любимом ею городе. Боюсь только, телефоны старых дев были уже неактуальны.

Content

Журнал «Юность» № 02/2024

Поэзия

Пётр Старцев

Яна Яжмина

Александра Шик

Проза

Иван Коберницкий

Похвала и критика

Вера Сорока

Стена Рассказ

Вова Рубашкин

Луна крадет тебя с приливом

Анастасия Астафьева

Красавица

Сергей Задереев

Черное копыто Рассказ

Александр Грановский

Джамши

Саша Николаенко

Письма Дятлова, Иван Алексеича, жене его Анне Дятловой и Алеше

Марина Кочан

Зубная фея

Былое и думы

Вячеслав Огрызко

Прошу ясности

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Заходят как-то в бар Дракула, Кащей и Черномор: книжные новинки

Татьяна Соловьева

Сверхзрение в эпоху постправды: книжные новинки февраля

Игорь Волгин

«Набираю телефоны старых дев…»