Журнал «Юность» № 03/2024

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Дмитрий Воденников

Поэт и эссеист. Родился в 1968 году в Москве. Окончил филологический факультет Московского государственного педагогического института. В 2007 году в рамках фестиваля «Территория» избран королем поэтов. Издано 14 книг стихов и эссе. Ведет на «Радио Культура» программу «Поэтический минимум». Автор колонок в изданиях «Стори», «Литературная газета», «Совлит» и др.

Маленькая зима помнит всё

* * *

Оказывается, императрица Елизавета Петровна

однажды на балу, увидев у фрейлины Лопухиной

такую же розу в прическе,

заставила виноватую встать на колени,

срезала преступную розу с прядью волос,

еще и два раза Лопухину ударила.

Какая же ты дура, Лиза.

Меняется запах с возрастом,

роза уже пахнет не так,

волосы пахнут не так, подмышки,

и только долгая злая память

лежит черновиком на подоконнике

и пахнет свежевысушенным розмарином.

Только вряд ли в восемнадцатом веке в России

на кухне использовали розмарин.

Только представить себе: никогда не одна,

рядом всегда какие-то условные мы.

И тоже, наверно, сходила с ума от зимы,

и тоже, наверно, сходила с ума зима.

И вот в середине одной из этих бескрайних зим

край все-таки наступил и горлом пошла она,

смертная, старческая, не голубая

в три часа пополудни пятого января.

И бедная Лиза-старушка туда поплыла,

ничего в этой смерти не понимая.

У меня на кухне растет розмарин,

кто-то принес в горшочке, вот и растет,

прижился, прибился одной бесконечной зимой,

рассказывает мне на своем лекарственном языке свои лживые детские сказки:

дескать, когда-то, когда Святое семейство держало свой путь в Египет,

Дева Мария положила младенца Иисуса на камни,

под скромный такой кустарник в белых цветочках.

Это и был розмарин,

только другого цвета.

И вдруг белый цвет превратился в небесный.

Злая память не может пахнуть высушенным розмарином.

Только добрая память пахнет камфорой и сосною.

* * *

Два только раза, оказывается, плакал Наполеон,

когда уже был императором,

оба раза по своим генералам.

А в детстве, наверно, вообще не плакал,

только мучил двух братьев,

одного бил, другого кусал,

и всегда успевал первым наябедничать матери,

так что наказывали искусанного и побитого,

в общем, та еще сволочь была.

Битый небитого везет.

Два раза отрекался Наполеон от престола,

в последний раз в пользу сына: бедный ребенок,

ведь если ты взрослый,

но закроешь глаза и сложишь ладони,

как будто ты молишься или молишь,

то эти ладони в прыгающей темноте покажутся тебе детскими.

Я закрыл глаза, сложил ладони,

они оказались дитячьими:

там небитый небитого на руках несет,

там цыплячий бисер цыпленка зовет,

тот клюет его, как с голодного края, клюет.

А мама у цыпленка лиса сверхтревожная,

говорит: не жадничай, клюй осторожно,

а то будешь желудком опять болеть,

за живот, крылышкуя, хвататься.

А цыпленок ей (или я) в ответ:

Не хочу открывать глаза, не хочу сюда просыпаться.

* * *

Я вообще тебе никто,

имя мое никак.

Я пустое пальто,

плывущее через мрак.

Я вернусь домой,

я сниму штаны.

Там пустяк пустой

зимней пустоты.

Пустота берет

ручку в пустоте,

пишет пустота

знаки на листе.

Жил да был пример

про пустячных пчел.

Я тебя решил

и теперь ушел.

* * *

Анна Ахматова однажды сказала,

когда выходила ее послеопальная книга,

сильно почиканная советской цензурой,

так, что остались там только рожки да ножки, пейзажные зарисовки:

«Что сможет сказать про меня современный читатель?

Эта дама очень любила гулять».

Когда мои сны

собираются в книгу,

я листаю ее, смотрю,

там написано «спал», тут написано «сплю»,

тут написано «не просыпаясь», тут написано «сон»,

думаю: «Что скажет про меня современный читатель?»

Современный читатель все это современно читает,

решает:

«Этот человек средних лет

очень любил поспать».

Но я не люблю.

Я люблю видеть синие улицы,

я любил кого-то из вас,

я любил неожиданный удар повторяющейся шутки

(есть шутки, которые бывают смешными только на третий раз).

Я люблю рифму на «-ать» и «-ться».

Умирать, воскресать, прощаться.

А еще я люблю этой неожиданный вывих солнечного воздуха,

когда дым плывет по нему,

когда

на фотографии вдруг выпрыгивает синяя точка,

очевидный оптический брак,

как неверный пароль к рутубу, который ты десять лет назад потерял,

а там остались видео прежнего счастья,

которые ты бы хотел безвозвратно стереть

(дурак, это и было твое безвозвратное счастье),

все это блямкает, лепечет, плачет, струится,

потом костенеет, стареет, как придуманный старый орел и орлица,

про которых говорят,

что, когда им исполняется сорок лет,

клюв их становится слишком длинным и слишком тяжелым,

а когти на лапах дубеют и отрастают

(ими трудно когтить добычу),

а перья давно уже превратились в кольчугу,

в ней невозможно дышать и в ней невозможно взлететь.

Тогда орел от всего этого избавляется:

сбивает о камни свой клюв, вырывает когти и перья.

И так живет где-то в труднодоступных местах,

пока все не вырастет заново.

Потом оказалось, что это всего лишь легенда,

псевдонаучная чушь.

«Но я ее запомнила, – жизнь говорит, —

она может быть Вам интересна».

* * *

И будет только снег, и снег, и снег

на всех дорогах и на всех путях,

и будет только снег, и бог, и свет

во всех немых и вымерших сетях.

Ни фейка, ни упавшего в себя —

не что-то сложное, а что-нибудь простое —

и не доставленное я́бет ю́лбюл я,

и неотправленное слово золотое.

И если жизнь без зашуми пуста,

как у инсультника, в пустыне самознайства,

аще устыны ир, ни ы ни а,

и аже ога ету. Догадайся.

* * *

В общем, она уже догадалась.

И вот

старая Елизавета стягивает с себя старую Елизавету,

два клюва, двухглавую маску, роняет скипетр и державу

из худеющих кошкиных рук,

становится молодой,

потом закрывает глаза, подносит ладони одну к другой,

и они превращаются в маленькие ладошки.

Крошечная Лизетт помнит, как называл ее папа,

как много зла она потом, выросшая, причинила, —

крошечная Лизетт вообще ничего никому не забыла,

маленькая Лизетт, как Вселенная, помнит все.

Поэтому она садится на́ пол рядом с механическим голландским

золоченным цыпленком,

достает из кармашка недавно найденный от него потерянный ключ,

заводит цыпленка,

тот дергано наклоняется, пьет ненастоящую воду,

и она говорит ему:

«Милый мой цыпленок,

победи,

не заступай за край, дождись,

доживи жизнь.

И за воду эту мою, милый цыпленок,

потом по-немецки, по-русски, по-гречески, да хоть на фарси,

по-цыплячьи хотя бы —

зиме за меня помолись».

январь – 1 февраля 2024 года

Татьяна Стоянова

Поэт, куратор литературных проектов. С 2015 года занимается продвижением современной русской литературы в издательстве «Редакция Елены Шубиной». Автор сборников стихотворений «Матрешка» (2019), «Контур тела» (2023). Финалист и лауреат поэтических конкурсов и премий. Стихи переведены на турецкий и болгарский языки.

Стихи вне циклов

ОКНО

оранжевая краска на деревянном окне

со временем выцветает до коричневой

впитывает в себя молдавское солнце

и становится похожей на высохшее

в жаркое лето невспаханное поле

я мою окна в доме своего детства

каждую ночь во сне

но никак не могу до конца стереть

черноту из глубины этих трещин

открываю глаза и вынимаю занозы

из своих онемевших от усталости пальцев

они стали слишком похожи на бабушкины

такие же коричневые

от времени и солнца

22 июля 2023 года

ПЕРЕУЧЕТ

не вовлекай меня

господи

в ад твой и рай

вон там игрушка

не сломана

с ней играй

только меня

пожалуйста

не выбирай

эти коробки

из детского

сада зла

я на себе

не вывезла

хоть везла

девушки

больше нет

как ее весла

кру́гом теперь

и время

и голова

я нахожу дорогу

к себе

едва

где в никуда

билеты

мне дайте

два

здесь уже все

на пе-ре-у-чет

закрыто

если уж буквы

латинского алфавита

только

viva la vita

la dolce vita

3 марта 2023 года

ПРИЗРАКИ

Прости мне все:

расстрельные листы,

дорогу на костях

и мост над Нарвой.

За этот стол

опять расселись

лярвы.

Чем будешь их

кормить сегодня ты?

Прости мне все:

могилы без имен,

по кругу бег,

распад земного рая.

Свой след

несут на всем,

не вымирая,

живые привидения

времен.

Прости мне все:

наш с призраками дом

всегда открыт

любым ветрам

и бурям.

И даже если

ладаном окурим,

то этих духов

вряд ли изживем.

Прости мне все:

но эту злую силу

ослабить можно,

только говоря,

что виноваты

в ней – и ты, и я.

Но я давно за все

тебя простила.

30 апреля 2022 года

В ПАЛАТЕ

чего вы хотите?

спросила я

жить

этого мне хватит

сказал он

и улыбнулся

через силу

рана требовала

перевязки

еще не заживала

еще не было ясно

когда затянется

я сидела

у его постели

в больничной палате

и пела

про себя

колыбельную песню

о сонных пчелках

никто не слышал

что на самом деле

мы убаюкивали

друг друга

в ту беззвездную ночь

я его

своей

неслышной песней

о радости

он меня

своей

неловкой улыбкой

рожденной из

из самого сердца

незаживающей

боли

28 июля 2023 года

ЧЕТКИ

Перебирать, как четки, дни, где были мы совсем одни, как в том раю Адам и Ева – в тени от жизненного древа.

Перебирать, как четки, сны, где были мы среди войны еще укрыты от обстрела, как слово – в пустоте пробела.

Перебирать, как четки, стих, где голос мой почти затих, и там кричит подбитой птицей – война, с которой нам – сродниться.

9 июня 2023 года

ОПИСИ

Вот составляешь ты

опись друзей.

Этим ты больше

не будешь своей.

Те отменили

тебя навсегда.

Тут призывают

к ответу:

«Ты – да?

Или ты нет,

может быть?»

Там молчат.

Где-то берут тебя

под патронат,

на карандаш

или под козырек.

Кто-то стал близок,

хотя был далек.

Кто-то оставил

тебя здесь одну.

Выбрал другую

вину и страну.

С кем-то

встречаетесь

вы за столом,

чтоб говорить —

не о том, не о том…

С кем-то на кухне

поминки, запой.

С кем-то идешь,

как на митинг,

домой.

С кем-то смеешься,

неся ерунду,

и забываешь

про эту вражду.

И забываешь,

и ладно.

Потом

описи все

мы сожжем.

Ведь сожжем?

22 марта 2022 года

ПИСЬМО

Я не закончилась вместе с твоей Россией.

Я еще здесь для тебя каждый день берегу

мамино сердце, ты знаешь, опять аритмия.

Спать по ночам перестали мы. Вот к четвергу,

может, достану лекарства, пустеют аптеки.

Врач наш живет где-то там по соседству с тобой.

Но мы еще как-то держимся, хоть ипотека.

Мы не закончились вместе с ушедшей весной.

Мы для тебя ведь оттуда одними цветами

все перемазаны (лишь бы не черным был цвет).

А я не знаю, чем завтра лечение мамы

мне оплатить, уже, кажется, больше сил нет.

Нет, я не жалуюсь, там ведь тебе же не проще.

Там ведь свои огорчения, беды, долги.

Но ты представить не можешь, какие здесь ночи,

как они кратки и как бесконечно долги.

4 июня 2022 года

УЗЕЛ

Я теперь собираю волосы

на затылке тугим узлом.

Ни за кем не иду в потоке

и не двигаюсь напролом.

Раздаю все долги бегущим

и пытаюсь мирить друзей.

Только это как будто гибнуть

на расстреле меж двух огней.

Только это как будто —

мысли все благие собрав подряд,

по дорожке кривой с котомкой

добровольно спуститься в ад.

Я теперь не снимаю крестик

даже в душе, как будто мне

он поможет облегчить душу,

не сгореть в нутряном огне.

Но однажды, однажды, знаю,

здесь наступит момент такой,

что креститься смогу я только

ампутированной рукой.

30 июля 2022 года

РУКИ

я пересчитываю по пальцам

всех кого потеряла

всех кто меня бросил

чтобы спасти себя

чтобы убить себя

чтобы убить других

чтобы уйти в землю

и больше не вернуться

я пересчитываю их

и мне не хватает

пальцев одной руки

всех рук богини лакшми

раньше они были частью меня

чтобы успеть всех обнять

за всеми присмотреть

обо всех позаботиться

всех любить

теперь им ни до кого

не дотянуться

отсохли

отпали от тела

за ненадобностью

стали отдельными

я уже много ночей

лежу с ними в постели

как с собственным трупом

и привыкаю к этой

инвалидности

вчера вынесла их из дома

и закопала в землю

может однажды

на этом месте

вырастет лес рук

воздетых к небу

для всех бесприютных

лишенных частей

живого тела

живой жизни

живой любви

которая не оказалась

сильнее смерти

11 февраля 2023 года

ДОМОВЫЕ

здесь

живут

люди

в каждом

из этих

домов

в этой

побитой

посуде

в пепельной

этой

груде

смыслов

обломков

слов

эти дома

живые

слепоглухонемы

словно

их домовые

здесь

живем

мы

11 апреля 2023 года

Дмитрий Бо́былев

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Родился в 1987 году в г. Серове. Окончил филологический факультет Нижнетагильской государственной социальнопедагогической академии, степень магистра, диплом с отличием. С 2014 года живет в Санкт-Петербурге. Член Санкт-Петербургского союза литераторов. Публикации в «Литературной газете», в журналах «Аврора», «День и ночь», «Знамя», «Наш современник», «Нева» и др. Автор книг стихов «Флажки на карте» (2017) и «Улица Бобылева» (2023), книги прозы «Ксякся» (2023).

Лауреат литературной премии имени Олега Герасимова (2019).

ПАЛЬМИРА

По снегу и соли до двери дошлепав,

Холодную дверь отворя в магазин,

Негаданно вижу руины Европы

На солнечной выставке фотокартин.

Фотограф приметил античные камни

И солнце над ними, и тени от них.

Он знал, очутиться захочется там мне,

Забыв Петербурга сырые огни.

Но он просчитался: сегодня, нежданней

Картин посреди магазинной стены,

Над Питером солнце раскинуло длани

И кормит лучами пернатых земных.

И всякий расправил и перья, и взгляды,

И шапку поправил, любуясь мостом.

Спасибо, у нас тоже есть колоннады,

Назначить свиданье местечко найдем.

С небес хорошо наблюдать переулки —

Пальмирец, усопший столетья назад,

Вздохнет: «До чего хорошо в Петербурге!»

…Там только о нем говорят.

* * *

Молодым уезжать легко.

Мы стоим у подошв Петра.

Остывающим молоком

Над скамьями разлит витраж.

Почему-то молчишь, молчишь.

То ли кофе тебе купить?

В Ярославле шумит камыш,

Если медленно подходить.

На перроне метет, метет

Все равно будем мерзнуть здесь.

А Сергей, говорят, могет

Без билета сюда пролезть.

Знаю, знаю, что не «могет».

Вижу сквозь снеговую взвесь:

Этот поезд – наоборот:

Прыгнул внутрь и прижился – здесь.

* * *

Критик выходит на воздух

Из сумрачной пятиэтажки.

Я подарил ему роздых,

Зашел за малотиражкой.

Он препарирует тексты,

Ни дня, ни себя не жалея.

Зима начинает бегство

По звонкой сырой аллее.

Сморщенный ярким светом,

Курит одну, вторую.

Время писать сонеты,

Сны и весну рифмуя,

Думать: как сок из шпротов,

Луч на дорогу вытек.

Но из окна напротив

Смотрит знакомый критик.

* * *

Там, куда я не вернусь,

Тополь бросает сережки

В пыльную мякоть дорожки,

В серую теплую грусть.

Там, куда я не вернусь,

Дедушка курит махорку.

Бабушка тычет подпорки,

Вяжет гороховый ус.

Землю пронзает насквозь.

Бабушке видно сквозь комья,

С кем на сегодня знаком я,

Что со мной нынче стряслось.

В комнату тянется гнусь.

Я подметаю и мою

С верой, что все еще стою

Тех, к кому я не вернусь.

Александр Аносов

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Родился в 1988 году. Автор нескольких поэтических сборников. Публиковался на сайтах Polutona и «45-я параллель», а также в журнале «Север» (г. Петрозаводск). Живет в Москве.

Московское море

Лишь краткий миг земной мы все прекрасны.

* * *

и чем он так хорош?

жирный слизняк с рыбьими глазами.

я нашел в соцсети его фотки.

их ничтожно мало, он не красавчик.

но веселый хотя бы? Но ведь и я тоже!

или тебе просто нравятся брюнеты,

а я нет?

…10 лет назад мы летали в Италию.

везде пахло кофе и сигаретами,

а жирным слизняком еще не пахло.

как славно было читать эти вывески

ТАБАККЕРЕЯ, ПАСТИЧЕРИЯ…

наша первая общая заграница —

неуклюже прекрасная.

нельзя класть сыр в маринару.

нельзя пить капучино в обед.

нельзя уходить вот так,

перечеркнув сапожок на карте мира,

а на руке – линию любви.

у жирного, наверное, ее и не видно.

или же наоборот – у него там глубокая зарубина?

все может быть: ведь вы столько лет вместе!

…я и потом ездил в Италию. без тебя.

поесть макарон и маритоцци.

тебе же нравятся парни в теле?

твой смотрит на тебя своим рыбьим взглядом столько лет.

мальчик-маринара,

одолевший, перевесивший меня когда-то.

хочется перемотать нас на 10 лет назад:

худые, угловатые, отчаянные, но пока не отчаявшиеся.

…я снова курю, заявляя таким образом о молодости:

мне снова 25, я в Римини, ты рядом,

и я еще не знаю, сколько таких «ты» успеет появиться,

чтобы почить в море.

зато как прочен оказался твой толстяк!

и ты тоже.

вас можно снимать в рекламе суперклея.

* * *

ты не помнишь, как лежит карандаш в руке,

как рисуется куб и конус.

ты бегаешь по Москве —

бешеной собаке всё достраивают новые кольца

под и над землей.

ты не помнишь первой любви.

и второй

тоже.

только какие-то длительные романы,

past continuous.

иногда они тянулись, как горячий сыр,

и неизменно вязли на зубах.

зато ты помнишь,

как мама забирала тебя из детского сада,

приходила с брикетом мороженого —

бананового или клубничного.

беззаботность детства слаще всякой любви.

первой, второй и даже десятой,

которая пока не наступила

и не факт, что успеет.

«Сто влюбленностей и любовей бешеной собаки» —

это подходящее название для повести Маргарит Дюрас.

правда, она уже умерла.

а и я не вспомню,

каким был с тобой и до тебя.

и до того прохожего.

московское море что-то выводит на песке

и тут же стирает написанное —

моя память – московское море.

московское время говорит:

уймись, собака бешеная,

всё у тебя есть,

только клубничного беспечного тебя с карандашом в руке

не существует.

* * *

в первый день лета стоит завести дневник

личный или погоды:

ночь была длинная.

день выдался без осадков.

а я составляю списки:

написать этому, позвонить тому,

купить: кабачки и фарш.

небо ясное.

про счастье вслух не говорю.

фарш поженится с кабачками,

а мы с тобой нет.

и прольется дождь.

* * *

там за «Солнцем Москвы»

вот-вот встанет настоящее солнце.

и пока этого не случилось,

ты здесь.

долго ли, коротко ли.

как бы я ни противился,

оно появится и злорадно подмигнет.

странно, что чертово колесо уподобили небесному телу.

а твое вот-вот скроется за дверью.

как отследить переход ночи в утро?

где разместить погранпост,

чтобы дотошная проверка

продлевала счастье?

чтобы я, как героиня Ренаты,

мог сказать: «Я летаю, я в раю»

не раз и не два, а десять.

вот он, мой потаенный таежный роман.

вот оно, лето,

бессонное и вдруг такое же долгое, как русская зима,

как мое ожидание, как твое послевкусие.

металлическое солнце крутится.

сколько ему еще?

вот бы до конца лета

(зачеркнуто: до конца света)

не расставаться с тобой.

* * *

китайский отель оказался не очень хорошим,

без лоска, уставший, как мы с дороги:

я уже воспел этот общий вагон —

ковчег, где нам, Белке и Стрелке, нашлись места.

я все время кривил лицо, все мне было не так,

не так, как в кино, и ехали мы в Купчино, а не в Венецию,

хотя и там потом побывали.

и вообще

все будет потом: и Хаятт с Мариоттом,

и кривое лицо распрямится в улыбке.

а ты так и останешься в китайском номере —

моя юность и злость,

холеная нищая Стрелка.

не роман, а вальс (собачек).

не жизнь, а сказка братьев Гримм.

и никакой Венеции,

наш поезд прибывает в Торжок.

и я улыбаюсь той любви,

которую распознал с большим опозданием,

спустя восемь бесконечных земных лет.

BONUS TRACK

«пусть тебя переделают в Переделкино» —

так мне сказала подруга, благословляя в дорогу.

тут, конечно, не станешь гендерфлюидом,

но в домик Окуджавы заглянуть можно.

можно также поваляться в гамаке,

натянутом между корабельных сосен.

и думать о тебе и почему-то об Ольге Берггольц и Виктории Токаревой,

великих здешних обитательницах.

что можно сказать в стихах такого,

чего нельзя выразить самыми простыми словами?

я не знаю, и пока меня не переделали,

сообщаю: я тебя люблю.

Родион Белецкий

Родился в Москве в 1970 году. Служил в армии. Окончил ВГИК. Сценарист сорока с лишним фильмов и сериалов. Пьесы идут во всех крупных городах России. Автор романа «Чужой ребенок» (2023) и двух стихотворных сборников.

* * *

Пушкину говорят,

Она из бедовой семьи.

У нее есть сестра —

В голове поют соловьи.

И папаша, солдат, не солдат,

Давит вечером пузыри

И кидается на всех подряд.

Только кто устоит перед

Красотой, открывающей двери?

Кто не попробует удержать

Холодные руки в горсти?

– Пушкин изволит лежать.

– Пушкин, останься, прости.

* * *

Грустная дама с близорукими глазами

Смотрит в одну точку.

Словно только что не сдала экзамен,

Словно проводила в столицу дочку,

Словно узнала, что старый дом ее

Расселяют за кольцевую,

Словно она Белоснежка, а тут Соловьев

Вместо принца: «Дай поцелую!»

Словно сережку потеряла

На футбольном поле,

Словно муж ее протестант,

А она – католик.

Столько в этом взгляде недоумения,

Несогласия с мироустройством.

В этом взгляде Израиль и Армения,

Древнее, бесконечное беспокойство.

* * *

Радуюсь, что проснулся сегодня утром,

Радуюсь солнцу над головой.

Хотел бы проснуться спокойным и мудрым,

Но пока радуюсь, что живой.

Радуюсь, что успел сохранить документ,

Радуюсь, что время бежит скоро,

Радуюсь, что не нужно ловить момент,

Стоять у каждого светофора.

Радуюсь капризу ребенка. Уперлась,

Как маленький ослик, сидит как сыч.

Из-за меня у нее «ножка стерлась

совсем». Говорит обличающий спич.

Радуюсь, что еще один день в году.

Часов в нем не пересчитать.

Так что, прошу прощения, пойду

Начинать опять и опять и опять.

ЖЕНЩИНА С ФЕВРАЛЬКОМ

Ты с ней знаком. Я уверен, знаком.

У нее по вторникам йога.

Это ведь Женщина с февральком

И ее васильковая тога.

Красочный, словно карта Таро,

Пост полуночный «ВКонтактике».

В нем то потоп, то содом, то погром,

То телесные практики.

Бодрствует Женщина с февральком.

Точка ру, точка нет, точка ком.

Играет на гитаре, перебирая

Струны от ми до ми.

У нее серая крыса Аглая

Mon ami, зовет ее, mon ami!

Ранней весной оживает земля,

Дышит грудью теплой, плоской.

Ветры сурового февраля

Прячутся под прической.

Отбивает стрелы Амура

Словарем французского языка.

Ее мысли pendant la pédicure[1]

Останутся на века.

Не забывая о боли.

Будь ты хоть трижды гот,

Над тобой издевались в школе.

А когда было наоборот?

Пробивает головой с красной челкой

Руду времени до момента,

Когда была обиженной девчонкой,

Когда записывалась главная лента.

Кто ее осудит? Кто?

У кого она вызовет жалость?

Женщина с февральком в театре Арто

От жестокости отказалась.

Бегает по облакам с крысой. Бисер

Рассыпая, как сажу.

У Женщины с февральком миссия.

Какая, она пока не скажет.

Проза

Даниил Лихачев

Родился в 1992 году в Костромской области. Окончил Рыбинский лесотехнический колледж. После армии работал пожарным, дежурным по железнодорожной станции, дальнобойщиком. Затем заочно окончил Российский университет транспорта (МИИТ), сейчас работает диспетчером в управлении РЖД.

Со школьных лет пробовал писать песни и пел их под гитару, но всерьез к этому увлечению не относился. Впервые осознанно стал сочинять, когда решил участвовать в проводимом «Литературной газетой» при поддержке ОАО «РЖД» конкурсе «Золотое звено». В 2021 году с первым своим рассказом оказался среди шести человек, вошедших в длинный список в номинации «Творчество молодых».

Уголь

Рассказ[2]

Горячий чай томился в цветастых пиалах, покрываясь легкой дымкой и согревая кухонную атмосферу семьи Ковалевых. Юрий пил его, слегка причмокивая, и постоянно керкал, будто был чем-то недоволен. Впрочем, он и правда был недоволен.

– Каждый год мы эти баулы собираем, разбираем… Может, к черту, Лен, эту Анапу? – наконец пробурчал надуто.

– К черту, к черту… А Лешка?! Куда ему в нашей Воркуте сходить? Одна разруха. Нет уж, дорогой. Да и сам ты зря, что ли, ползаешь с киркой за своим углем? На море погреться не помешает, – отрезала Лена.

– Папа, папа, а можно Барсика с собой взять? – крикнул Лешка.

– Ты еще лошадь возьми!.. Барсика… Не мучай кота, отпусти! – возмутился глава семейства.

Потомственный шахтер с большим стажем, Юрий всю свою сознательную жизнь был с черным от угля носом, но зато при деньгах. Супруга Лена трудилась в местном ЖКХ, сидела с бумагами. Лешке, позднему сыну, восьмой год пошел, рос на радость окружающим, хоть и озорничал. Ну, и Барсик еще был в семье, главный пушистый начальник лежанки, обожаемый всеми, кроме Юрия.

Наступала ночь, если можно, конечно, так назвать пору белых ночей, когда на улице круглые сутки день. Задвинув плотные бордовые шторы, чтобы имитировать темноту за окном, и громко зевая, Юра угнездился на двуспальной кровати. Лешка уже сопел, обнимая большого плюшевого мишку, подаренного ему на день рождения бабушкой. Лена вымыла посуду и легла к мужу, укутавшись любимым пледом, вытертым чуть ли не до дыр.

– Юр, ты билеты в куртку положил? – уже задремывая, спросила она. – Чтоб не бегать тут с вами, не искать…

– Да положил, положил, – задумчиво отозвался супруг и, выждав паузу, продолжил: – Блин, слушай, может, все-таки не поедем, а? Что-то дурное у меня предчувствие. Ты ж меня знаешь, я по глупости не стану…

– Спи, Юр. Спи. Хватит выдумывать. Пять часов осталось, – проворчала жена, ежась под мягким пледом, и отвернулась к стене.

– Ладно, попробую, – прошептал Юрий и закрыл глаза.

Около трех часов ночи Лена вскочила от странных, непривычных ее уху звуков. Юра рядом с ней то бормотал сквозь сон, то кричал во всю глотку что-то несуразное. Она разобрала лишь «уголь… мой уголь… зачем вы!».

– Ты чего, Юра, Юра?! – испуганно затрясла она мужа за плечи. – Лешку разбудишь, – добавила сипло.

– Брр, – произнес Юра, сев в кровати и вытирая обеими ладонями вспотевшее лицо. – Брр!.. Пойду морса выпью…

– Что снилось-то?

Муж усмехнулся, беспечно махнул рукой и проследовал в кухню, шаркая тапками по свежепостеленному линолеуму.

Не успели вновь угомониться, как прозвенел будильник, и все, как ошпаренные, забегали по квартире. Лена с Лешкой спустя десять минут вышли на улицу. За ними и Юрий, крепко хлопнув дверью и закрыв замок на четыре оборота, с трудом подхватил баулы и спустился к такси.

Через полчаса семья уже сидела в вагоне поезда Воркута – Анапа. Лешке досталась верхняя полка, напротив устроилась Лена. Себе Юрий выбрал низ – из-за сорванной недавно спины наверх ему забираться было трудно, к тому же внизу, как он считал, теплее, кондиционеры не так дуют.

Четвертым пассажиром к обоюдной радости оказался…

– Пашка, дорогой! – приобнял Юрий старого знакомого.

Тот пристроил на сиденье маленькую матерчатую сумку и уселся, улыбаясь. Мужики знакомы были сто лет, но давненько не встречались, так что совместное путешествие обещало желанный разговор.

Поезд мягко тронулся, и приятели, прислушиваясь, как состав набирает скорость, дружно посмотрели в окно.

– Да, поезда теперь стали… – благодушно проговорил Юрий. – Тишина, никакого стука колес.

А раньше…

– А раньше и рельсы крепились иначе, – со знанием дела ответил Павел. – Пластинами с болтами. Теперь их сваркой соединяют. Шелковый путь называется…

За окном тянулся привычный северный пейзаж. С первого взгляда краски за окном вагона казались блеклыми, невзрачными, но стоило повнимательнее вглядеться в бескрайнюю тундру, в ее сочные болота с косо торчащими высохшими деревьями, как начинало казаться, что ты оживаешь и наполняешься силой от этой картины. Она согревала душу, как выпитая на свадьбе стопка, и душа кричала «Горько, горько!». Однако вскоре в прямом смысле становилось горько от мысли, что вся эта таинственная красота может быть оставлена человеком, бездумно стремящимся к комфорту…

– А мы вот на отдых, на теплые камушки, на море, – потянувшись до хруста в плечах, произнес Юрий, не дожидаясь вопроса.

– Догадываюсь, – с присущей ему тихой улыбкой ответил Павел. – А я на обследование в Ярик… В Ярославль, – поправился он, заметив недоумение на лице Лены. – Чего-то нынче медкомиссии не понравилось мое здоровьишко…

– Ты уж давно ведь на грузовом? Машинистом?

– Да, двенадцать лет на днях стукнуло. Никогда вроде давление не мучило, а они говорят – сердечко начинает барахлить.

– Серьезная ваша работка. Устаете.

– Ну, не больше шахтеров! – хохотнул Павел, задорно оглядывая Юрия. – Это все график наш, смены ночные… Привыкнуть вроде пора бы…

– Н-да…

Незаметно наступила ночь, Лешка с Леной заснули. Мужики же сидели и все так же негромко болтали на разные темы. За окном лил дождь, тяжелые капли бились в черное стекло, колотили по обшивке вагона, будто проверяя на прочность свежую ливрею.

Было около двух часов, когда за окном поплыли фонари перед станцией Урай.

– Смотри, смотри, не твоя ли Маринка там? – по-мальчишески радостно воскликнул Юрий, увидев на перроне дежурную. – Наш поезд встречает!

– Не вижу… Да и не моя она давно, – холодно выдавил Павел. – Пять лет уж не живем, Юр.

– Ну-у? И не общаетесь?.. А ребятишки?

– Хотелось бы… Только… что было, то прошло.

Павел отвернулся и стал расстилать постель, а затем, тайно проводив взглядом удаляющийся фонарь в руках своей бывшей, принялся выискивать в телефоне контакт с именем Марина.

* * *

Марина заступила на дежурство в 20:00, успев до этого наготовить разносолов своим близким и вздремнуть перед ночью. Смена начиналась спокойно. Дежурная вернулась с перрона в служебку и вызвала по радиосвязи машиниста проследовавшего пассажирского поезда.

– Счастливого пути, 517-й!

– Хорошей смены! – ответил 517-й.

Судьба у Марины сложилась непросто. Во времена их совместной с Павлом жизни она была женщиной мягкой и восприимчивой к происходящему вокруг. Но годы изменили обоих, и вскоре после развода она с двумя ребятишками вынуждена была переехать к старенькой матери в Урай. Пришлось вчетвером ютиться в «однушке», полученной ее мамой от завода еще при Союзе. Конечно, в такой тесноте были и обиды, но мать, пусть и больная, стала единственной надеждой и опорой Марины: сидела с детьми, когда та была на работе.

Благодарно размышляя об этом, вслед за пассажирским Марина проводила через Урай грузовой 2307.

* * *

Машинист Сергей Шмелев в этот день вышел в смену с помощником Михаилом Ренжиным. Это была их первая совместная поездка. Все начиналось стандартно: осмотрели и приняли к работе тепловоз, зашли под состав, груженный углем, и в назначенное графиком движения время отправились в путь вслед за пассажирским Воркута – Анапа. Погода налаживалась, дождь прекратился, но округу накрыл туман, ослабивший и без того ограниченную видимость.

Благополучно проследовав Урай, локомотив вступил на межстанционный перегон, и тут резкий толчок с оттяжкой назад повалил помощника на пол.

– Серег, что такое?! – прокричал Михаил снизу, толком не успев испугаться. – Давление в тормозах упало?

– Что за… – не успел выругаться Сергей, как локомотив, дернувшись, встал, заставив его смачно впечататься носом в пыльное ветровое стекло.

* * *

Скрежет металла докатился до помещения дежурной секунд через десять. Звук был похож на работу металлического пресса, сминающего под собой ржавое железо. Это было привычно: рядом находилась металлоприемка, и каких только звуков оттуда не доносилось, поэтому Марина не придала грохоту значения.

* * *

Спустя полминуты Сергей, схватившись за нос, из которого струилась кровь, задавленно крикнул все еще лежащему на полу помощнику:

– Эй, ты живой? Глянь, что происходит. Я ничего не понимаю.

– Сейчас, дай встать… Нога, черт…

Держась за кресло и хрипя, Михаил поднялся и высунулся в окно. Сквозь клочья тумана, словно в фильме ужасов, угадывалась груда искореженных вагонов вперемешку с углем и щебнем. Слепящий прожектор освещал ручей с рухнувшим пролетом моста. Страшными пиками торчали в воздухе рельсы.

– Все, Серег, приехали… – возвращая голову в кабину, промямлил помощник. – Моста нет.

– Ни хрена себе! – закачался на ногах Сергей, зажимая несвежей тряпкой сломанный нос. Голова гудела, словно колокол. – Давай это… Урай… дежурную. Докладывай! Вдруг там кто за нами идет!

– Урай, Урай, дежурный! – захлебываясь, кричал в рацию Михаил.

– Ми-ишь, – сквозь завесу на глазах разглядел Сергей, – ты кнопку-то нажми, чего в пустоту орать?

Он выдавил это без тени издевки, спохватившись, что парень впервые поехал помощником, и тут же, дотянувшись до него, выхватил влажную от пота рацию.

– Урай! Дежурный! Машинист поезда 2307 Шмелев.

При скорости сорок семь км в час под составом произошло обрушение конструкции моста. Вагоны сошли с рельс, габарита по соседнему пути нет.

– Я вас поняла, 2307, сообщаю, – сухо произнесла Марина и, едва успев осознать сказанное, начала передавать информацию по цепочкам оповещения. Она уже представила, сколько забот вмиг свалилось на дежурный диспетчерский аппарат: и пассажиров вывозить автотранспортом в объезд места крушения, и принять первые меры по разбору и восстановлению обвала…

Настойчиво звонил мобильный, мешая выполнять должностные обязанности. На экране телефона высвечивался незнакомый номер. Марина не брала трубку. Лишь через несколько минут, освободившись, перезвонила сама.

– Вы Марина Лебедева? – уточнил незнакомый голос. – Нам очень жаль… Ваша мать только что скончалась дома от сердечного приступа. Примите наши соболезнования. Дети под надзором медиков…

Марина плавно, как в замедленном кино, опустила телефон на стол. Она словно впала в кому и стала видеть себя со стороны. Все вокруг поплыло, в ушах зазвенело многоголосое эхо. Глотая слезы с обветренных губ, она прошептала: «Ма-ма…» В голове не было ни одной четкой мысли, лишь обрывки… дети… уголь… похороны… мост… как жить дальше?

Ей некому было позвонить. Кроме одного абонента…

* * *

– Подожди, Юр, Марина звонит… – прервал разговор засветившийся от счастья Павел. – Алло? Мариночка… Ты на дежурстве? А я вот в поезде еду, недавно твой Урай миновали, – срывающимся голосом торопился он высказаться.

– Ты на 517-м, что ли? Слава богу! – расслышал он сквозь всхлипы.

– Да, в больницу я, в Ярик. А у тебя что-то случилось?

Юрий с недоумением вглядывался в меняющееся на глазах лицо Павла.

– Мама? Господи, как так?!. Я приеду. Я приеду, ты жди!

Потом был звонок в депо и обрывки разговора об аварии.

– И что там где рухнуло? Не понял я ничего, – безмятежно спросил Юрий, пытаясь вернуть недавнему разговору непринужденность.

Но приятель стал сух и сдержан.

– Вслед за нами, минут через двадцать, грузовой с углем… вместе с мостом… Так что мы в рубашке родились… – глядя в пустоту ночи, ответил он. – На волосок от смерти были…

– Ха, – автоматически поморщился Юрий. – В мою смену в шахте как-то обвалилась порода. Никто не пострадал…

Он посидел молча и вдруг резко закрыл лицо трясущимися руками.

– Бли-ин!.. Я же говорил, говорил, что не надо ехать в эту… как ее!.. Мне ж эта авария и снилась, я теперь понимаю! – Он обратил взгляд куда-то к небу и зашептал: – Она самая! Как мой уголь куда-то туда, под обрыв, под обрыв!.. Зачем?! Мы ж столько над ним бились!..

Вскочив, он принялся расталкивать на верхней полке супругу.

– Собираем вещи, Лена! Давай Лешку буди! Скоро выходим!

– Как? Разве уже приехали? – бормотала жена, неловко спускаясь сверху.

– Приехали, приехали, хватит!

Продолжая что-то бурчать, Юрий укладывал со стола в пакет еду, к которой даже не успел притронуться.

Сонный Лешка уселся на уголке нижней полки и клевал носом.

Было тесно от суеты и душно.

– Вот какие вррремена, Паша. Даже мосты не выдерррживают! – прорычал на все купе Юрий. – У нас в забое, знаешь, веселей! Да-да, веселей! Павел улыбнулся, словно извиняясь, и, прихватив свою сумочку, вышел в тамбур: уже светилась огнями ближайшая станция.

За ним следом вышли на перрон и Ковалевы.

– Дядя Паша, а зачем трактор на поезд загнали? – полюбопытствовал Лешка, разглядывая состав с нагромождением на платформе.

– Это восстановительный поезд. Если он на путях, значит, где-то беда случилась…

Объяснив попутчикам, как пройти к гостинице, чтобы разместиться до выяснения обстоятельств, Павел долго стоял и наблюдал, как лениво и покорно плетутся за главой семейства его домочадцы.

* * *

Спустя пару часов после аварии Марину отпустил сменщик.

Дома у нее, в тесной комнатке, вовсю шла подготовка к предстоящим похоронам, и это навевало крепкую, до кома в горле, тоску. Хлопотливые старушки-соседки бережно приносили и намывали посуду для поминок, заранее варили рис для кутьи и тихо всхлипывали, вспоминая новопреставленную.

Когда Павел просочился в квартиру, Марина суетилась в поисках документов для поездки в морг, а сыновья смотрели мультики. Заметив отца, они рванули к дверям. Павел опешил и замер, покрывшись мелкими мурашками, когда они обняли его за обе ноги и едва не уронили.

Марина молча подошла к своим мужикам и положила голову старшему на плечо. Сердце у Павла сжалось и заныло.

– Как тебе теперь с больницей-то? Надо ведь ехать…

– Разберемся… – отмахнулся он. – Сейчас главное мама…

У Марины полились слезы, и Павел, чуть помедлив, с опаской вытер их своим платком.

– Я подумала вдруг, что вот мама… а еще ты бы мог быть в той смене…

Павел слегка дрогнул лицом.

– А меня отстранили, на время… вот и хорошо… Садик-то работает? – спросил он, пытаясь поймать Маринин взгляд.

Она утвердительно опустила веки.

– Ну, а об остальном договоримся с соседками. И начальство попросим, чтобы сменами не совпадать, да?

* * *

К локомотивной бригаде Шмелева добрались только через шесть часов, вынудив Сергея с Мишей все это время беспомощно взирать на груду угля и покореженного металла.

Общее движение восстановили спустя двое суток. Поезда вернулись в график, дав возможность Юриной семье, так и не искупавшейся в море, отправиться назад в Воркуту.

Снова проезжали Урай.

– Лен… – Успокоившийся Юрий ласково толкнулся в плечо жены своим и заискивающе заглянул ей в глаза. – Давай поспорим, что Пашка опять сойдется с Маринкой. Чует мое сердце. А оно меня никогда не подводит.

– Да уж, – уклончиво ответила Лена, всматриваясь в дождливую даль. – Хорошо, если они не успели сжечь за собой мосты… до угольков.

– Не-е, – довольно хохотнул Юрий. – Теперь обратный закон действует: обрушение моста – соединяет!

Лешка, с верхней полки слушавший родительский разговор, упорно боролся со сном и наконец забылся в сладких мечтах о своем Барсике.

Жизнь продолжалась.

Владимир Мескин

Доктор филологических наук, профессор, профессор кафедры русской и зарубежной литературы Российского университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы, почетный работник высшего профессионального образования, автор книг, учебников, множества научных статей по русской литературе.

Родился в городе Кондрово Калужской области, работал слесарем-ремонтником, учился в вечерней школе рабочей молодежи, служил в армии.

Окончил филологическое отделение РУДН. Работал переводчиком английского и арабского языков в Ираке, преподавал литературу в Калужском государственном педагогическом институте имени К. Э. Циолковского, преподавал, учился в аспирантуре, докторантуре на кафедре литературы в Московском государственном педагогическом институте, тогда имени В. И. Ленина, в настоящее время – МПГУ. Область особого интереса – словесность в контексте других видов искусства.

Гитис

Рассказ

Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!

А. С. Пушкин

Курить в общаге не разрешалось, мест для потакания вредной привычке не было, поэтому курили везде. В сфере быта, в отличие от сферы мысли, времена тогда были либеральные. Гайд-парком курильщиков и просто праздношатающихся была кухня. Одну из ее стен украшал зев мусоропровода, амбре, исходившее из всегда поломанного люка, никого не смущало. Ближе к полуночи, перед отбоем, мы, студенты-первокурсники, возымели привычку собираться там поболтать основательно, как бы подводя итоги дня. Говорили о том о сем, чаще ни о чем, иногда спорили. Причем спорили не по поводу взглядов Кьеркегора или метафоры Пастернака, могли поспорить, скажем, о преимуществах «Жигулевского» перед другими марками пива. Иногда дискуссии носили более высокий характер, типа, «Спартак» или «Динамо»? Впрочем, о тексте и подтексте в фильмах Тарковского или в стихах Высоцкого тоже, бывало, дискутировали. Почему первокурсники? Потому что в нашем университете каждый курс жил на своем этаже. С первого летом ушел пятый, и в освободившиеся комнаты заселили нас, первокурсников. Я был тогда первокурсник.

Дело было в декабре. Смуту внес Федя. Вообще-то его имя было Андрей, но фамилия – Федяев – предопределила его именование в кругу «своих». Парень он был, не знаю, как сказать, элитарный, что ли. Федя не просто носил очки, он носил затемненные очки, играл на пианино, на лекции ходил непременно в тройке, галстуке, а в общежитии щеголял в роскошном махровом халате в пол. Мы знали, что он дважды безуспешно штурмовал ГИТИС. Удивительно, в его демократизме, в равно добродушном отношении ко всем однокурсникам таилось какое-то снисхождение. Так вот, как-то на неделе этот самый Федя вихрем влетел в кухню и радостно-возбужденно объявил:

– Мужики, есть предложение. Нас пригласили на вечеринку, на подмосковную дачу. Девочки, скажу я вам, высший класс, высшего общества, будущие звезды театра и кино. – Федя звучно поцеловал сложенные щепоткой пальцы. – В субботу сбрасываемся и едем. С Ярославского вокзала – минут тридцать. Кто за?

В субботу, загруженные пакетами, свертками, мы вышли из электрички на заснеженный полустанок. Было достаточно морозно. На перроне нас ожидали две девушки, одна, помнится, в белой, другая в черной шубке, за ними следом мы и пошли гуськом по протоптанной пассажирами дорожке. Кажется, мы могли бы идти за ними с закрытыми глазами, ориентируясь на запах, так густ был исходивший от них парфюм-шлейф. Духи девчонок были точно не из известных мне ароматов – не «Красная Москва», не «Кармен», не «Сирень». Если рай имеет запах, думалось мне, то это тот самый.

Мы шли между деревянными домами-дачами. Это были совсем не те скучные однотипные серые развалюхи с маленькими окнами, с покосившимися плетнями, которые я видел в деревнях своей родной калужской стороны. Каждый дом имел свое лицо, вполне довольное собой, свои резные наличники, свой затейливый масляной краской окрашенный забор. Киношным благополучием веяло от каждого строения. И вообще все вокруг было нереально красиво: и сумрачный дол, видневшийся в проемах между строениями, и синевато-зеленоватое небо, на котором возгорались первые звезды, и высоченные сосны, и снежная белизна в союзе с полной тишиной.

Строение, куда привели нас встречавшие, отличалось от соседних и размерами, и конструкцией. Собственно, это был уже не дом, а двухэтажный коттедж – с балконом, с убегающими вправо и влево от основного корпуса застекленными террасами. За ним виднелось хозяйственное строение, одна половина была собрана из бруса, другая, очевидно, гаражная, из силиконового кирпича, чуть в стороне стоял небольшой аккуратный домик с парой светящихся оконцев, и из его трубы вился дымок. Все строения соединяли выметенные, присыпанные песочком дорожки. От ворот до коттеджа было около ста метров. Территория освещалась парой фонарей прожекторного типа. На обширном высоком крыльце под ажурным навесом стояла девушка в накинутой на плечи дубленке. Она что-то громко втолковывала двум стоящим внизу мужикам в фуфайках. Судя по интонации, она была чем-то недовольна. Мы подошли и услышали назидательное окончание ее обращения:

– Все, Степан, папе не скажу, но пусть это будет в последний раз. Идите.

И, уже обращаясь к нам, заговорила приветливо-кокетливо:

– Привет, привет. Надо же, приехали! Не испугала ни дальняя дорога, ни возможные приключения в чужой-то стороне. Заходите, заходите, раздевайтесь.

Прихожая была просторная, на деревянной штанге было достаточно вешалок, так что десяток курток и пальто не пришлось складировать кучей. Хозяйка указала на дверь комнаты, где можно вымыть руки, провела в гостиную. Стол был уже накрыт. В глубине внушительных размеров помещения, у стеллажей, как потом оказалось, с большой коллекцией альбомов художественных репродукций, у музыкального центра с двумя клубными динамиками стояли и сидели девочки, человек десять-двенадцать. Момент неловкой тишины после того, как мы вошли, уместно нарушил игривый голос хозяйки. Сказанное ею с понижающейся интонацией явно не было экспромтом:

– Ну что, дамы и господа, знакомимся до стола?

Или за столом? Или под столом? Или есть другие предложения? Ладно, садимся, и каждый рекламирует себя сам, дамы начинают и выигрывают.

Сели за стол, девочки по очереди назвали свои имена. Все они были первокурсницами, большинство из Института иностранных языков, но были среди них и студентки театральных вузов. Как позже выяснилось, они познакомились, будучи абитуриентками театрального вуза, не поступившие пошли в иняз. Хозяйка училась в ГИТИСе, свое имя Алиса она произнесла на английский манер: Элис. Все девочки были хороши, как на подбор, как я мог предположить, дорого и со вкусом одеты. Но ярче всех была Элис. Черты ее лица были безукоризненны: прямой нос, пухлые губы, белоснежная улыбка, большие серые глаза и роскошные, чуть вьющиеся смоляные волосы. Одежда подчеркивала все ее, во всех смыслах, выдающиеся женские достоинства. Боже, как хороша, запело во мне.

Стол был богато заставлен разного рода закусками, нарезками, золотились мандарины, зеленели яблоки. Бананы, догадался я, впервые в жизни увидев здесь этот заморский фрукт. Было много бутылок с разными напитками, винными и другими. В купленных нами в складчину портвейнах, колбасах, сырах, прочей снеди необходимости точно не было.

Какое-то время за столом ощущалась скованность, периодически нависала тишина. Не очень-то помогали и дежурные скороговоркой сказанные тосты: за знакомство, за встречу, за все хорошее. Дело, понятно, исправила музыка. Элис, будто что-то вспомнив, резко поднялась:

– Ну, народ, жду музыкальные заказы.

– А что есть? – спросил кто-то из наших.

– Все! – гордо парировала хозяйка.

Посыпались предложения: «Абба», «Арабески», «Бони М», «Крылья». Я хотел было патриотично предложить «Поющие гитары» или «Синюю птицу», но, как скоро понял, вовремя одумался, промолчал. Громкая музыка, выпитое вино постепенно делали свое дело, завязались разговоры, начались переглядывания, послышался смех.

– Танцуют все! – прокричал кто-то запомнившуюся фразу из только что прогремевшей гайдаевской комедии.

Народ из-за стола решительно выдернула ритмичная «Абба». Композиция следовала за композицией, танцевали нон-стоп, одни смелые пары подходили к столу, чтобы закрепить знакомство, выпив на брудершафт, другие – чтобы утолить жажду. Пиджаки уныло повисли на спинках стульев. Музыка гремела, градус веселья повышался и повышался.

Лично мне было не совсем комфортно на этом празднике жизни. Ах, как мне хотелось танцевать, как мне хотелось пригласить Элис, коснуться ее рукой, но – это было не для меня. Дело было вот в чем. Лишь в июне я демобилизовался из армии, в августе, как сам считал, чудом поступил в университет. Впрочем, чудом ли? Служить пришлось в Заполярье, в краю, как пишут газетчики, белого безмолвия, два года был вдали от всех гражданских утех. Но нет худа без добра. Чтобы не одичать, не завыть, все свободные часы я готовился к поступлению в вуз – и поступил. Мои родители-пенсионеры могли за меня порадоваться, но при всем желании не имели возможности оказать мне и минимальной материальной поддержки. На мне были пошитые до армии, вышедшие из моды брюки клеш, такие же давно не модные остроносые туфли и весьма потертый кардиган. Многие однокурсники щеголяли если не в джинсах, то в правильных брюках, в модных клетчатых пиджаках, а некоторые и в кожаных. За столом мое убожество могло не бросаться в глаза, но выйти в круг – нет, это было немыслимо. Впрочем, никто, кажется, и не ждал моего приглашения. Я улыбался, но мне было грустно, был вроде как не в своей тарелке, моя же была еще там, где не было пиджачно-брючного неравенства. Удивляясь реальности происходящего, я поводил головой влево-вправо, вправо-влево. Потом встал и, тихо ступая, прошел вдоль стены к стеллажам, сам не зная зачем. Взял какой-то альбом, стал бесцельно листать.

Неожиданно сквозь звуки музыки откуда-то из-за стеллажей до меня стали доноситься голоса разговора явно на повышенных тонах. Как оказалось, эти стеллажи делили пространство гостиной на две части. Разобрать можно было отдельные слова, но не суть очевидной ссоры. Опасаясь, что меня уличат в подслушивании, я спешно ретировался к столу. Через какое-то время из-за темноты стеллажей вышла Элис, немного позже – Федя. Приглядевшись, можно было понять, что оба они выглядят хмурыми, явно чем-то недовольными. Но не думаю, что, кроме меня, кто-то заметил случившуюся разборку.

Праздник катил своим чередом, праздник удался. Было уже за полночь, когда Элис объявила, что до последней электрички остается чуть более получаса. В ответ послышалось драматичное «уууууууууу», и она в шутку или всерьез предложила желающим остаться. Немного погодя гости уже сформировавшимися парами потянулись в прихожую одеваться. Облачилась в дубленку и хозяйка. Толпа вывалила в темную морозную ночь, под навес крыльца, освещенного фонарями-прожекторами и светом из окон. На небе во множестве сияли не видимые в городе звезды, покой нарушало лишь отдаленное то хоровое, то сольное лаянье собак. Все стояли молча, запрокинув головы в небо, еще разгоряченные танцами, вдыхая свежий морозный воздух. «Все небо усыпано весело мигающими звездами, – приятный девичий голос озвучил строчки из Чехова, – и Млечный Путь вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником помыли и потерли снегом…» Голос другой девушки продолжил в той же тональности строчками из Гоголя: «Тут через трубу одной хаты клубами повалился дым и пошел тучею по небу, и вместе с дымом поднялась ведьма верхом на метле…» Наверное, не только мне хотелось вот так стоять здесь, смотреть в звездное небо и слушать, слушать, слушать это очень соответствующее моменту чтение.

В домике на другом конце участка громко хлопнула дверь, оттуда быстрыми шагами к крыльцу коттеджа подошла женщина средних лет. Ее окликнула Элис:

– Марьяша, я уезжаю, не знаю, приеду ли завтра, мама, папа где-то к вечеру точно будут. Ты приберись там.

В электричке было весело и шумно. Одни пары сидели, довольствуясь скрещеньем рук, другие неистово целовались в тамбуре. Я же сидел в одиночестве, украдкой наблюдая за Элис. Боже, как она мне нравилась. Нравилась… Бесцветное слово. Я был влюблен, влюблен без памяти, и при этом не смел поднять на нее глаз. Мне казалось, она сразу все поймет и будет смеяться надо мной. Федя и Элис сидели напротив, но, по моим скрытым наблюдениям, совсем не разговаривали и даже, перефразируя известные строки, не соприкасались рукавами.

Из электрички мы высыпали на привокзальную площадь. Для каждой дамы нашелся провожающий. Шумно прощаясь, пары удалялись одна за одной. Я, единственный кавалер без дамы, будто чего-то ждал, не уходил, понимал, что выгляжу смешно, но не мог заставить себя оторваться от нее. И вот нас уже осталось человек пять. Вдруг достаточно громко Элис сказала, обращаясь к Феде:

– А ты меня не провожай. Меня… – Она посмотрела по сторонам и, будто случайно, вдруг меня заметив, капризно заключила: – Вот он меня проводит.

Я не сразу понял, что «он» – это я. Но Элис решительно взяла меня под руку и повела прочь в сторону стоянки такси. Я был в каком-то заторможенном состоянии, кажется, ей пришлось немного тянуть меня, вероятно, девушка думала, что я пьян. Она сама открыла дверцу машины, назвала адрес. На вздохе пронзило: достаточно ли у меня денег, чтобы заплатить таксисту? Выдохнул: должно хватить. Я благодарил небеса, что как-то сами собой находились темы для разговора. Она что-то спрашивала, кажется, не интересуясь ответами. Дорога была недолгой, мы подъехали к светящемуся подъезду высотного дома, вышли из машины. Я сунул водителю все деньги, которые у меня были, уверенный, что достаточно. Расстаемся, расстаемся навсегда, уколола мысль, и волна вселенской тоски накрыла меня с головой. Элис виделась мне существом горним, при этом казалось, красавица читает мои мысли, и от этого было особенно неуютно. Вдруг она внимательно посмотрела на меня и медленно, как бы в раздумье, произнесла:

– А хочешь подняться, кофе выпьем?

Я шел за ней сомнамбулой. За парадной дверью из служебной комнаты нам навстречу вышел высокий подтянутый мужчина, его строгий темный костюм дополнял такой же темный галстук, узнав вошедшую и взглядом сфотографировав меня, удалился. Мы поднялись на ее этаж, на выходе из лифта нас встретил второй охранник, точная копия первого, процедура опознания и фотографирования повторилась.

Ее квартира напоминала выставочный зал, музей или что-то некогда увиденное в каком-то зарубежном фильме. Я и представить не мог, что такое великолепие существует на обычной московской улице, в обычном на вид высотном доме. Мебель была каких-то невероятно больших размеров, волнообразная по фасаду, в креслах могли запросто поместиться два человека средней упитанности, зеркала тонули в массиве бронзовых рам. Полки книг упирались в расписные потолки. На свободном пространстве стен были густо развешены причудливые маски, луки, стрелы, копья, кинжалы, картины. Все вокруг сияло и блестело. Впрочем, осознание великолепия пришло потом. Я с замиранием сердца смотрел на красавицу, хотел насмотреться на нее впрок, впрок, впрок.

Элис выкатила маленький никелированный столик, поставила на него какую-то красивую бутылку, поломала плитку шоколада. Посмотрела на меня:

– Что выпьем? Сладкое? Крепкое? Вино? Может, виски?

Мне хотелось попробовать виски, напиток, о котором я только читал, но, скромничая, попросил вина. На столик Элис положила пачку «Мальборо». Это было не так удивительно, эти сигареты я уже пробовал. Но нечто удивительное бытовое мне еще пришлось пережить. Посетовав, что стало душновато, она потянулась с кресла к подлокотнику дивана, что-то там нажала – и стеклянные двери балкона раздвинулись. Я выдержал, виду не показал, но эта механика меня чрезвычайно впечатлила. Однако настоящий шок был еще впереди. Мы говорили о вечеринке, о друзьях, об учебе, о кино, перепрыгивая с темы на тему.

Я не хотел уходить, но знал, что пора, и отчаянно думал, как сделать это изящно. Мне невероятно хотелось ее поцеловать, хотелось до дрожи, до онемения, но осознавал: нет, это невозможно. Наконец решил, что, прощаясь, я поцелую ее руку, это решение меня немного успокоило. И тут грянул гром. Элис немного потянулась и очень обыденно сказала:

– Ну что, пойдем спать?

Мир перевернулся, сомнамбулу, кажется, еще и парализовало. Я онемел, застыл, тупо глядя на какой-то вензель на ковре, потом невероятным усилием повернул голову, посмотрел на нее. Не знаю, что она прочитала в моем взгляде, но дружески положила руку мне на колено, улыбнулась и заговорщицки прошептала:

– Ну что ты, не дрейфь, все будет хорошо. Иди, твое полотенце – которое оранжевое.

Удивительно, но все действительно было хорошо. Не сразу, но моя оторопь постепенно отступила. В кровати мы курили, пили вино. Я даже рассказал какой-то анекдот. Элис заверила меня, что я понравился ей сразу, что она здесь со мной совсем не потому, что поссорилась с Федей, и не потому, что решила ему отомстить. И, апофеоз, она сама предложила встретить Новый год вместе, вдвоем, на даче. Сказала, что родители в это время будут где-то за границей. Под утро она как-то серьезно посмотрела на меня, потом спросила, опустив голову:

– Скажи, скажи честно, я буду знаменитой актрисой?

Надо ли говорить, что я с жаром уверил Элис, что ее ждет слава и в театре, и в кино. Я говорил искренно, уверенный, что такая красота не может не ужиться со славой.

Утром мы действительно пили кофе, ели бутерброды с сыром. Элис была нежна и внимательна, как и ночью. А меня волновал один вопрос: мы действительно еще встретимся? Я собирался с духом, чтобы спросить ее об этом, и если «да», попросить телефон. В конце концов она, кажется, поняла, что меня мучит, взяла бумажку с журнального столика, карандаш. Я выдохнул, наблюдал. Элис написала первые три цифры, стрельнула в меня колдовским взглядом и дописала оставшиеся четыре цифры. Я только что не поцеловал эту бумажку. У порога мы обнялись, у лифта поймал ее сдуваемые с ладони воздушные поцелуи.

Я вышел из подъезда, оглянулся. Рядом с «моим» домом стоял еще один такой же высокий красивый кирпичный дом. В душе, да что в душе, в каждой клеточке моего тела все пело: «Божественная, божественная, влюблен, влюблен, любим, любим». Дворник окликнул меня, попросил закурить. Сигарет у меня не было, а я почему-то спросил его, что это за дома такие красивые. Мужик немного задумался, хитровато улыбнулся, ответил:

– Красивые, говоришь? А какими им еще быть?

Чай, слуги народа живут. Пусть народ плохо живет, главное, чтобы слуги жили хорошо. Совета министров это дома.

Прошел день, другой. Меня терзали сомнения: когда, когда, через сколько дней прилично позвонить. Решил, что на третий, мол, Бог троицу любит. С замиранием сердца набрал семь заветных цифр, дождался ответа:

– Слушаем вас, вахта-проходная ГИТИС…

Подумав, что ошибся, я набрал номер еще раз и еще раз. Ответ был тот же. Промучившись сутки, я снова позвонил, мне снова ответили:

– Слушаем вас, вахта-проходная ГИТИС…

Москва, 2021 год

Полина Михайлова

Родилась в Москве в 2002 году. Alma mater – философский факультет МГУ имени Ломоносова. Стихи и проза публикуются в журналах «Нева», «Новый мир», «Идель», «Литеrra», «Млечный Путь» (Иерусалим), «Южный маяк», «Пролиткульт», «Пашня». Победитель секции «Поэзия» семинара-совещания «Мы выросли в России» (Урал), издала книгу стихотворений «Ранка на ладони» (2022) по полученному гранту. Член литературной студии драматурга Елены Исаевой «Коровий брод». В 2023 году выиграла питчинг от АСПИР (в мастерской в Ярославле), на котором выступала с проектом романа «Боле-конвертер». В 2023-м издала по президентскому гранту сборник рассказов «Топить можно вернуться».

Наша с мачехой песня

1

И смеялась она так, что во время смеха некрасиво оголялась десна; и запах был у нее странный, особенно тот, который оставался на унитазе и на полочках в ванной, – какая-то смесь просроченной косметики, пота и тревоги. И смеялась она над тем, что я «увлекаюсь севером»; и обувь у входной двери тоже ставила странно: не поперек, а вдоль коврика. Одним словом, мачеха.

Папа рассказал, что женится, в бассейне: мы повисли у бортика на первой дорожке, переутомившись. Я вытащила колобашку (такой голубой пенопластовый поплавок в форме бесконечности, который кладут меж бедер, чтобы работать только руками) и плюхнула ее перед носом на пол. А папа сказал:

– Кротик, я женюсь.

Почему он называл меня кротиком? Разве я похожа на крота? Может, когда надеваю очки, чтобы смотреть на доску в школе, и треугольно морщу нос, или когда зарываюсь в спальный мешок в походе. А может, потому, что пересмотрела все серии чешского «Кротика»? Krtek, Krteček, Тая – похожие ли имена?

Я снова взяла колобашку, проплыла еще две дорожки, туда-назад, и повисла совсем близко к папе, нос к носу:

– Это как?

Поднырнула с выдохом и пузырьками: «Брфф, брфф».

Папа смотрел на брусничный таймер, но мимо него, с его черных волос на груди стекала вода, край воды выводил линию под сердцем.

– Это так: Мила с нами поживет.

Я была уверена, что, если скажу «нет», папа не будет жениться. Но он так мерно дышал в плеск воды и так врезался словами в привычный бассейнский шум, что я поняла: он не будет спрашивать. Даже меня. Я пропела:

На дорогу, что вдали от Неглинки,

Пролилась ко мне музыка синим дождем…

Ради Бога, не женись ты на Милке,

Познакомились с мамой в девяносто шестом[3].

Папа улыбнулся и прижал меня к волосатой груди. Я была выше края воды.

– Ты у меня боец.

– Брфф, брфф.

Когда Мила приехала, был ноябрь. Мы с папой крепили рулонные шторы на окно и жарили картошку на кунжутном масле. Запах забирался под обои и под ковры, запах танцевал на пушистых фи гурках ездовых собак – моей коллекции на стеллаже в коридоре, запах не хотел вылетать в стылый подъезд – но его вытолкали туда и сказали:

– Родные, я пришла.

И зашуршал серый картье-брессоновский дождевик, заулыбались креветковые десны, закатался до балкона и назад бордовый в полосочку чемодан, завились под дождевиком кудряшки наушников от плеера.

– Ой, Тая, у тебя здесь фигурки собак! Хаски…

– И не только. Маламут, самоед, лайки и чукотские ездовые.

Мила вскоре перестала говорить страстное «родные»; придумала не стучаться при входе в мою комнату, а так, скрести рукой (потому что громкий внезапный стук все-таки может испугать); начала использовать кунжутное вместо подсолнечного и много, много улыбалась деснами.

2

На каждый праздник мы – папа, я, Мила и те, кто хотел заглянуть, – готовили домашнее выступление друг для друга. Сценку, прозу наизусть; песню под фортепиано, на котором играла я, но чаще – под гитару, на которой играла Мила. Мила знала много песен. Какие-то она пела ровно, беззнаково и тренированно, как заводная кукла, между какими-то у нее легонько и неровно розовели щеки (как если приложить ситечко к коже под самое солнце, во время загара, – а потом вбить себе в голову, что загорит неровно, и убрать), под какие-то она даже плакала. Но я-то знала, что самыми важными для Милы были песни, в которых она меняла слова.

Зачем меняла? Как будто боялась что-то произнести, что-то накликать, нарушить то, что и так стоит на краю гроба, держится на воображаемых ниточках и не воображаемом скотче на плинтусе в ванной. Например, песню «Художник» Мила могла спеть так.

Вместо:

Вот эта улица, вот этот дом,

Вот остановка под самым окном.

<…>

Может, я нарочно все напутал,

И весна смеется, а не осень плачет.

Хочешь – нарисую солнце, утро,

Только в жизни чаще все иначе[4].

Могла бы спеть:

…Хочешь – нарисую солнце, утро,

Только в нашей жизни – все хорошо!

Или в песне «Ты у меня одна».

Вместо:

Можешь отдать долги. Можешь любить других,

Можешь совсем уйти, только свети, свети[5].

Спела бы:

Можешь отдать долги. Можешь любить других,

Можешь меня найти, только свети, свети.

В праздники Мила ласкала гитару; смотрела на папу, наклонив влево голову, и пела, пела, пела. Вдвоем мы чаще всего пели «Ты у меня одна». Сначала редко, не каждый праздник, но потом так много и так часто, что я невольно стала ассоциировать слова с Милой. Ты у меня одна: разве мачеха – с бордовым чемоданом в полосочку, с крашеными рыжими волосами и со скрежетом в дверь, как мачеха-кошка в гоголевской «Утопленнице»[6], – разве она у меня такая не одна? Чтобы будить в метель, чтобы стелить постель: и здесь сходится. «Тая, посмотри, как за окном метет. Почти-север. И дует-то как: как во флейту!» Одно только не сходилось. Можешь отдать долги. Можешь любить других, можешь совсем уйти, только свети, свети. Свети? Разве Мила греет? Разве Мила светит?

Так, мы были близки с Милой только несколько раз в жизни, и все – во время пения «Ты у меня одна». Если б ее спросил об этом другой, она бы ответила ему, мол, нет, мы были близки с Таей гораздо больше, не только в праздники, а когда я встречала ее после школы, когда кормила на ужин творожной запеканкой, когда комментировала выцветающее звездное небо, когда просила убрать за собой посуду, а потом хвалила; когда желала ей хорошего дня в ватсапе, когда говорила за столом в кафе на ухо, что она мне как дочь. Слышите? Не только в праздники. Но близость двоих подразумевает два сердца, единство двух воспоминаний, творожных запеканок и звездных неб. И Тая говорит. Мы были близки с Милой только на праздники, во время пения песни «Ты у меня одна».

– Ты первый голос или второй?

Завешиваем шторы, двигаемся на табуретке назад-вперед-назад; звучим не как жена Мила и школьница Тая, а как две девушки без возраста, которые сошли откуда-то, куда вы всегда боялись запрокинуть голову, и произносят то, что вы всегда боялись запечатать в слова.

Ты у меня одна. Словно в ночи луна,

Словно в степи сосна. Словно в году весна.

Нету другой такой ни за какой рекой,

Нет за туманами, дальними странами.

В сумерках города. В инее провода.

Вот и взошла звезда, чтобы светить всегда.

Чтобы будить в метель. Чтобы стелить постель,

Чтобы качать всю ночь у колыбели дочь.

Вот поворот какой делается с рекой,

Можешь отнять покой. Можешь махнуть рукой.

Можешь отдать долги. Можешь любить других,

Можешь совсем уйти, только свети, свети[7].

Говорят, главное в любви – поступки, но у Милы они как-то не выходили. Зато когда она говорила, тягуче и под гитару, что нет «другой такой ни за какой рекой», когда смотрела мне в глаза долго-долго, всю песню, я понимала, что она пытается. Пытается любить. Попытка любви должна быть оценена выше, чем внезапная быстрая любовь.

Мила смотрит в меня, зрачки в зрачки; Мила всковыривает во мне все эмоции, у которых кончается уже срок годности, не давая им начать гнить; Мила подстрочно, на каком-то небывалом метауровне по отношению к тексту песни, благодарит меня (я чувствую!) за то, что когда-то я навсегда приняла ее.

«Мы сплетаемся, мы перемешиваемся, мы греем руки о гитару и о благодарность друг другу; сплетаемся только сейчас; я знаю, кончится песня – и мы снова будем получужими, но пока – мы родные, и это то слово, которое ты запрещаешь мне говорить», – поет подстрочником Мила.

Песня кончается – и Мила снова берет без спросу мои резинки для волос, готовит тушеную курицу с овощами, которая получается недоготовленно-резиновая, ставит туфли вдоль коврика, просит тише говорить с бабушкой по телефону (потому что в тишине лучше усваивается еда), пропитывает собой всю квартиру и спит долго и сладко, голая, и запах усиливается после ночи. Мила строгая и точная там, где точность не нужна, она требует многого в том, чего папа заметить не может, и прощает то, что у всех на виду. Мила не знает, какая взрослая девушка Тая, – у Милы была дочка, но она умерла: ее загрызли собаки.

– Таечка, мы же договаривались: гель для душа ставим на верхнюю полку. «Юки-онна»[8] – твой? Убери его.

– Таечка, мы же решили: день готовишь – ты, два – я.

– Таечка, стучись, пожалуйста, к нам, прежде чем войти.

Милочка, я никогда не стучалась в комнату к папе.

3

Север. Папа рассказывал, что с мамой он познакомился на Северном полюсе, в экспедиции. Рассказывал еще, что у нее были волосы, светлые, как жасмин, то есть почти белые, и прямые. Были веснушки, как у меня: в тех же местах, за щечкой и на носу. Были привычки, никому, кроме него, непонятные: например, что пила вместе и кофе, и чай; что совсем не боялась постареть и ждала-ждала первых совместных с папой морщин. И что она тоже была полярником. Я пыталась, честно, пыталась представить маму без веснушек и с черными (или рыжими крашеными) волосами – не могу.

– Таечка, почему ты захотела на север?

– Крот, как ты нашла этот питомник?

– Это и не север вообще, а Карелия, то есть почти-север.

– Там же хаски, ой, чукотские ездовые.

Слушаю, не думаю, складываю пальцы в замок сверху-левой-нет-сверху-лучше-правой-рукой, играю взглядом на собачках в коридоре, как на ксилофоне.

– Ладно. Рюкзак, термоноски, ботинки. Сколько там платят?

В питомнике ездовых собак в Карелии я проработала три месяца, всю зиму. В школе отпустили («только задания вовремя сдавай»); заплатили для школьницы много; ботинки купили, было интересно попробовать жить одной; полярная красная куртка добавила пару лет. Инструктор Тая, которая выросла без мамы, а теперь управляет собачьей упряжкой лучше взрослых, твою мать, – такому инструктору можно было довериться.

Жасминовый снег; два звука, одинокие в карельской увертюре – собачий лай и скрип сапог «Полярник»; на обед только суп; вечером баня; много работы: убирать какашки – лопатой чистить будки от желтого снега – запрягать-распрягать – управлять-показывать лес – помнить, что все команды отдавать только собаке-ведущему в упряжке – проводить гостям экскурсии по питомнику – здороваться длинно, а не просто здравствуйте и все, – подшивать пологи на швейной машинке – продавать сувенирных маленьких собачек – зарабатывать деньги, зарабатывать на чаевые. И петь, петь одной в лесу, продавливая снег напротив упряжки, петь чисто и чтобы голосом сразу в небо. Собачья карельская медитация. Не «до ре ми фа соль ля си», не

Ut queant laxis

resonare fibris

Mira gestorum

famuli tuorum,

Solve polluti

labii reatum,

Sancte Iohannes[9]

(названия нот – первые слоги гимна Иоанну Крестителю, где ут впоследствии заменен на до). А так:

Арго – аспидно-черный на макушке и с человеческими глазами,

Чучо – чмокает меня носом, как будто целует,

Цукат – целую вечность может просидеть рядом и не мучиться молчанием,

Зенит – злится чаще других и ведет в упряжке чаще других,

Юки – ютится в будке, когда я пою,

Багира – берет варежки из рук и нюхает у людей под коленями,

Ерта – единственная, кто слушает мои песни.

И еще пятьдесят четыре.

* * *

Папа с Милой были плоскими: в эти месяцы мы общались только по видео. Через родимое пятно камеры на теле телефона родители видели лес, кипенный и серьезный, завхоза питомника, который говорил прямо в камеру безымянное «чем больше узнаю людей, тем больше люблю собак», мои эбонитовые колечки на указательном и большом, комнату для сна, швейную машинку и собак: чукотских, таймырских ездовых, лаек, хаски, маламутов и одного кокосово-светлого самоеда.

«Самоеда? – скалится Мила. – Он что, себя ест?»

Смеюсь, но аккуратно, чтобы ресницы не слиплись: нет. Он самоед – потому что кажется, что нарты едут сами. Собаки не видно. Мила:

– Знаю.

Папа говорил со мной мало и мягко, а Мила – больше. Сначала о менее важном: «Чем кормят? Без второго – только суп? Ты одна – девушка-инструктор?» Потом – о более важном: «Нравится лес? Линзы контактные не закончились?» Потом, опасливо-участливо, подбирается к необычному: «Пологи не рвутся? Часто меняются лидеры в упряжке?» И наконец: «Собаки чего-нибудь боятся?»

В конце второго месяца зимы почти каждое утро я стала выносить телефон в лес. Пела. Находила слова. Пела так, как поют обычно в душе, а я – в глуши, где за километры никого нет. Звонила из леса папе: любопытно было погружать его в тишину, где были только Земля, собаки и я. С шестью собаками в лесу не страшно: можно заезжать куда хочешь и куда не добрался бы один. Завтракая, папа говорил со мной. Я чувствовала запах кунжутного масла. Мила была рядом.

– Останови камеру, – выкрикнула она однажды, – не двигай.

Лес замер. Кроны сосен больше не ходили по кругу, небо больше не тряслось, камера не переходила с лица на собаку – с собаки на нарты.

– Как зовут того самоеда? – спросила Мила.

– Юки.

– Осторожнее с ним. При нем не пой.

И все снова по-старому: у папы – завтрак и кофе, у меня – нарты-снег-небо, мои песни а капелла, скрип ботинок и ежеутренние звонки из самой квинтэссенции тишины. Только мне показалось, что Мила знает эту собаку.

4

Почему «мачеха» и «мама» так похожи в языке? На деле это ведь совсем разные существа. Я ни разу не видела маму в сознательном возрасте – но вспоминаю о ней каждый день, посреди ночи или в разгаре работы, в питомнике или в городе; с Милой же мы проводили месяцы – и я ни разу не подумала о ней, стоило мне уехать.

Правда, когда Мила приехала в питомник, она тоже перестала выходить у меня из головы – все пропиталось запахом, таким бойким, но таким неприятным, знакомым и незнакомым одновременно (с одной стороны, это был запах давно понятого человека, с другой – незнакомой женщины, то есть не-мамы). Родители приехали забирать меня заранее, молочная карельская тишина пьянила. Проведя выходные в питомнике, они уже не хотели уезжать.

– Крот, какая ты смелая! – не выдерживал после езды папа. – Собачья упряжка, сугробы… Горжусь тобой.

Как говорится, to je ve hvězdách[10], раз уж мы о кротах. Сегодня мы сильные; стареем, чтобы стать вечными, слабеем, чтобы стать еще сильнее.

Мила торопила. Должно быть, она плохо засыпала ночью из-за воя и возни собак и думала о доме. Дверное кольцо она держала, как бинт: чтобы потрогать – и навсегда его оторвать или от него оторваться. Мы оторвались от земли в последний вечер перед отъездом.

Я выхожу из бани: в руке детский крем, ботинки на голую ногу. Вглядываюсь в протоптанные дорожки, все теряет цвет в темноте. Мысленно прощаюсь с питомником; стараюсь, чтобы это прощание наполнило меня полностью, чтобы было честно. Прохожу мимо будок. Зигзагами лежат на подтаявшем снеге цепи, кто-то забился в будку, чьи-то лапы, перекрещенные, торчат из маленькой будковой бездны, кто-то свернулся рядом и спит, как лиса, припорошенный уже кокосовой стружкой. Подхожу к Чучо за поцелуем, трогаю пальцем его черный нос. Рядом будки Арго и Юки. Пою нашу с мачехой песню.

В сумерках города. В инее провода.

Вот и взошла звезда, чтобы светить всегда.

Что-то ударяет меня под колени, рычит, что-то сырое дотрагивается до моего горла, что-то в четыре раза сильнее, чем палец, продавливает мне легкие.

– Дочка! – Мила прокатывает меня по снегу, и я врезаюсь затылком в другую будку. – Дочка, дочка, иди ко мне.

Сырое и рычащее валится; и оно, и я чувствуем запах озона, только ему озон не нравится больше.

И я пикирую с какого-то внутреннего решающего обрыва, переворачиваюсь лицом в молочный жасминовый снег. Нет, Мила не просто знает эту собаку, Мила просыпается голая по ночам от четырех звуков имени Юки, ее пятилетнюю дочку в Петрозаводске Юки загрыз четыре года назад, Мила переставляет гель для душа «Юки-онна» на верхнюю полку, Мила не может спать днем от снов о самоеде, который боится детских песен, его зовут на Ю, почти как в «люблююю», вот почему Мила так не выносит ни того ни другого, его шерсть испачкана в чем-то коричневом (что это? земля, засохшая кровь?), его взгляд уже потух, ему не интересен ребенок внизу, разорванный рот ребенка открыт, еще не засохла слюна вместе с недопетой девочкиной песней.

– Тая? – Мила трясет меня за плечи.

Я беру ее за щеки, оголяются креветковые десны, Мила сейчас – человек-который-смеется, уголок ее рта вскрыт и задран, я целую Милу в глаза, в куртку в живот, в икры. Мила шепелявит.

– Целился в рот, сука. Как он здесь оказался? До конца не верила, что он жив.

Мы идем в комнату для сна, папа делает все за Милу, ей не нужно наклоняться, «чтобы стелить постель». Простыни и наволочка пропахли еще со вчерашней ночи, снимаю с Милы ботинки, ставлю поперек. Мила шепчет, что теперь Юки отправят на костную муку (так и будет) и она не допустит, чтобы Таю искусала собака, из-за которой она потеряла дочь; у Милы холодные руки, вспоротая щека и до сих пор синие от испуга ногти; шершавый месяц рассек сиреневой полосой пол-лица неба, и он тоже злится, и он тоже устал.

Тушим свет. Сижу еще двадцать минут, хочу уходить. Вдруг слышу, шепелявое и простое:

Фтобы будить в метель. Фтобы стелить постель, …Фтобы качать фсю ночь у колыбели дочь.

5

Может ли героический поступок оказаться случайностью? Может ли герой пахнуть потом и готовить резиновую курицу? Сколько этических дилемм ни решай, ничего не работает – если ты мачеха.

Мы вернулись двадцать девятого февраля. Позорно воскресли все запахи, все привычки, серый городской снег; исчезнувшие резинки для волос, подсолнечное масло на сковородке, школа, ужины с изюмно-упрёковой творожной запеканкой. Зажил Милин распоротый рот, растворились в картоне ладоней мои розово-акварельные мозоли от черенка лопаты.

– Таечка, мы же договаривались: окно вечером не открываем – по ногам дует.

До сих пор не пойму, как в Миле это сочеталось. Как смогли удержаться в ней и мелочность, и отвага; и забота, и суеверность; обидчивость и попытка любви? Значило ли это, что мне стоило проводить с ней больше времени? Нет. Значило ли, что мне стоило больше ее ценить? Нет ответа. Но знаю, что мне удалось ухватить тот миг, когда проступало это добро, просвечивалось между крашеными рыжими волосами, упреками и оголенной креветковой десной. Во время нашей с мачехой песни.

Можешь совсем уйти, только свети, свети. О чем это – теперь понимаю.

Нелли Зайцева

Живет в Санкт-Петербурге. Окончила три писательских курса в школе Band. Изучала драматургию в Creative writing school. Учится писать рассказы в мастерской журнала «Фальтер» и на курсе «Как писать прозу» в группе Дениса Гуцко.

Первый рассказ вышел в журнале Voice в рамках конкурса страшных историй. Участница Литературной резиденции АСПИР. Готовит к изданию дебютную книгу «Моя бабушка – инопланетянка» в издательстве «Пять четвертей». Состоит в писательском сообществе «Будь автором».

Как свиньи

Я стояла перед квартирой, нашей квартирой, и кулаком жала на кнопку. Звонок прерывисто визжал, местами хрипло свистел, а потом и вовсе замирал, будто срывал голос от долгих потуг. Раз на семидесятый послышалось шарканье в тапочках и скрип половиц. Не стены, а шторки. Сколько жили, все знали о соседях, вплоть до предпочтений в порно, а они, само собой, про нас.

Идет нерасторопно, спал, что ли. Ты хоть подошву отрывай! Ходишь, как к полу приклеенный. Последний паркет сносишь, а еще одной пары бабы с дедом у тебя нет, некому больше завещать.

Выйдет сейчас лохматый, с короной на макушке из всклокоченных волос. Дверь откроет, я не удержусь – ваше высочество… Поклон. Нет, надо зайти с замершим лицом, чтобы все стрелы отражать. Зачем пришла? Холод из глаз. Куда уходишь? Холод из глаз. Чтобы ни одного «а может…».

Открывается дверь. Он стоит в морщинистой майке и достает из краешков глаз следы сна. И правда дремал. Сзади все тот же советский шик: шифоньер, трельяж, комод, венские стулья. Еще бы телевизор с выпуклым экраном, гитару на стену – и получился бы музей. Здороваться со мной не хочет, сразу предъявляет:

– Почему без предупреждения? Мог быть не один.

Ну конечно, повалили в твою коммуналку женщины. Завидный преподаватель истории. Весь универ придет на внеклассные занятия. «Таня, не ерничай, не твое уже сокровище. Пришла, забрала, уходи!» – скомандовала я над собой.

– Да, прости, телефон разрядился. Я за вещами.

Собрал же?

– И до дома твоего нового довез, передал твоему дворецкому.

Холод из глаз.

К этому моменту мне надоедает стоять на пороге, и я без приглашения протискиваюсь между дверным проемом и им, замершим в дверях. А он продолжает:

– Сейчас принесу. Тебе диван твой завернуть тоже?

– Да не, в кармане унесу.

Оба улыбаемся легонько, лицом в пол, чтобы не растопить льды. Нападаю первой:

– Хотя оставь себе. Ты его уже промял за годы безделья.

Бдыщ! Моральный хук по переносице, чтобы одновременно и слезы, и искры из глаз.

– Язва ты, Таня, хочется диваном тебе этим по щекам надавать.

Ой-ой. Юморист-трепач. Продолжаю ерничать:

– Ну хоть уважительная причина будет для расставания – избивал.

Соревнуемся в остроумии. Засмеешься вслух – проиграл.

У нас общего имущества нет, только совместно нажитые шутки. И они все время возвращают в те моменты, когда нам казалось, что мир согнется под нашим напором, падет, расступится. А самый влиятельный на нем возьмет нас на ладонь, пронесет к вершине, к вечному счастью. Потому что такие, как мы, влюбленные, безумные, – его любимцы и баловни.

Где-то между ребрами застряли стопочки планов на жизнь: непостроенный дом, нерожденные дети. А вот ему вручают докторскую, и я в первом ряду: сережки новые, прическа от парикмахера, стрелки от соседки – у нее рука не дрожит. Сижу-горжусь: мой, не зря восемь лет верила! Планы ревут, ножками стучат, ногтями нестрижеными изнутри царапают: «А как же мы, куда нас? Исполняй!» Ну-ка, цыц! Похороню в этом паркете! Ни любви, ни тоски, ни жалости!

– Идея! Давай инсценируем твою смерть в автокатастрофе! И тогда я безутешная вдова и благородный повод для расставания. Буду ходить в черной вуали и плакать на плечах у твоих друзей.

– Трусишь признаться, что сама от меня ушла?

– Ага. Тем более к другому.

– Ну так и скажи: за восемь лет убедил меня в своей абсолютной безнадежности. Боюсь от него таких же неудачников рожать. Нашла генетику получше.

– Цинично как-то. Меня твоя тетя Рая тряпкой отмутузит. Для нее из более-менее уважительных причин расставания только смерть. Но я пока пас.

– Ну давай я и правда разобьюсь! Лишь бы о тебе плохо не думали.

– На чем разобьешься? На санках?

Снова одновременно улыбаемся в пол.

Выходит из комнаты. На полосатой стене оживают портреты его бабушки и дедушки: первая задирает высокомерно лицо, второй сурово скучивает брови.

* * *

– Генриетта Ильинична, ну не смогла я в горе и радости! Детей наших мы бы тоже обещаниями кормили? Вы все равно до внуков не дожили, какая вам разница!

Аскольд Аркадьевич тоже ждет оправданий. Оба сговорились будто. Хотя их же порода. Интеллигенты-бессребреники. Они хоть коммуналку нажили. А этот…

– А вы чего нахмурились? Не научили внука мешки ворочать! Диссертацию вон семь лет пишет. Это я на вас злюсь, понятно!

* * *

Он возвращается с большим мусорным мешком. Сбоку дыра, из нее торчит засохший кактус, который выжил бы даже в пустыне. В этой коммуналке все дохнет: чувства, кактусы и планы.

– Тут все твое. Пакет можешь не возвращать.

Из-под листвы, что ли, украл. Хочется ему пожаловаться, пусть защищает.

– Чего твоя родня меня осуждает со стен?

– А ты как хотела? Я единственный внук, а ты бросила меня ради богатого.

– С тобой по сравнению и охранник в супермаркете – солидный человек. А что за вонь у тебя, кстати? Либо готовишь, либо труп прячешь?

– Первое из второго. Шутка. Будешь ужинать?

– Идеально подходит для худшего последнего впечатления: твоя коммуналка и твоя стряпня. Вообще обижаться человек не умеет. Я ему хамлю-хамлю. Пошаркал накрывать. Что у нас сегодня? Макароны с подливой, сосиски, сыр, колбаса двух сортов, помидоры, грибы в слизи, зелень, вино, соусы. Вот это да! Все взятки от студентов достал. Решил впечатлить роскошью. Хотя… что ж я за грымза! Сколько можно ехидничать. Больше поводов увидеться не будет, надо как-то по-человечески попрощаться.

– Праздник получается, – иду я на мировую.

– Да, хана любви.

Мог бы не говорить. Опять эти несбывшиеся планы изнутри корябают. Еще бокал поднял, выпил не чокаясь. Не празднуем, а хороним. Я тебе столько шансов давала, чтобы ты хоть что-нибудь сделал! Вот и правильно. Хорошо, что все кончилось.

– Хана любви! – поддакиваю я.

Делаю глоток, выплевываю мелкими брызгами и тру язык салфеткой.

– Что за дрянь? На вкус как вода из лужи.

Он ухмыляется, берет паузу. Сейчас выдаст что-то гениальное.

– Это оборотное зелье. Ты же говорила, что только с любимыми можно обжираться по-свински? Вот и проверим. Если остались чувства – превратимся в поросят.

Неплохо. Им, кстати, амбиции ни к чему. Попросим, чтобы нам соседи объедки заносили, и заживем.

– Сколько у нас есть времени до развязки?

– Минут пятнадцать.

Захотелось в это поиграть. Я зачерпнула рукой макароны и донесла до рта. Уместилось не все, лишние упали обратно в тарелку и на стол. Он улыбнулся правым уголком. Смеяться нельзя же. А потом тоже схватил в горсть, закинул в рот с замаха и, не закрывая его, стал жевать. Был бы чужой – передернуло бы. А так…

Мой ход. Заливаю стол струями соуса. Красные капли летят на белое платье. На это он смешивает грибы с помидорами руками. Какая гадость! Содержимое тарелки летит мне в лицо. Напрашивается. Встаю и надеваю ему на голову свою тарелку. Подлива течет по лицу, шее и груди. С посудиной на голове он доходит до холодильника, а оттуда, как из-за засады, кидается всячиной – яйцами, бомбами с кефиром и черными бананами. Собираю снаряды и отстреливаюсь ответным огнем. Оба смеемся, и оба проигрываем.

Потом уже все кубарем: что-то попало в глаза, щиплет, не проморгаться, хожу и кидаюсь на ощупь. Вокруг все скользкое и мокрое, стоит грохот, падают то ли стулья, то ли шкафы. Спотыкаюсь обо что-то и падаю. Оказывается, что об него. Нахожу чистый уголок рукава, протираю глаза, открываю: вся комната разукрашена едой, местами разрушена, а мы грязные валяемся на полу. На шум сбежались соседи, охают, причитают. Пытаюсь их успокоить, но вместо слов получается только…

– Ви-и-и-и-и-и-и!

Айгуль Клиновская

Живет в городе Алма-Ате, Казахстан.

Член Совета писательского сообщества USW и продюсерского центра IOWA (Казахстан), редактор и корректор с опытом работы в литературном агентстве «Пиши как художник» (Россия), редактор телеграм-канала «Будь автором».

Училась писательскому мастерству у Майи Кучерской, Марины Степновой и Александра Прокоповича. Состоит в писательском сообществе «Будь автором».

Верный верному

В деревянном доме на пересечении улиц Киргизской и Мещанской умирал человек. Через распахнутые ставни заглядывал поздний май, гладил лицо солнечными лучами. Со двора доносились голоса, там прогоняли чужого осла, который надрывно ревел и не желал уходить. Видно, его привлекал сад, но дувал, построенный вокруг дома как раз от таких непрошеных гостей, не позволял пройти. Все верно, урожай достанется детскому приюту, что неподалеку. Тягучий ослиный крик вскоре стих: то ли угостили чем-то, то ли прогнали.

Кто-то вошел в комнату. Легкие шаги по направлению к кровати, половицы даже не скрипнули. Тень заслонила подсвечивающее сквозь веки солнце.

– Не умирай, – попросил знакомый голос. Ахмет.

Из местных. Помощник и давний друг.

Эдуард лежал на кровати. Сил доставало только на то, чтобы ловить обрывки воспоминаний да успевать додумывать мысли, которые обращались в пыль так же быстро, как хлопья пепла на пальцах. Славный путь пройден, славный. Рукой он ощупывал бревенчатую стену, ее шероховатость будто держала ускользавшую из него жизнь. Теплое дерево. Ель Шренка. Как удивительно переплетаются судьбы пытливых и охочих до знаний людей.

Его отец родился в старинном городе Дерпте, которому в период правления Александра III вернули ненадолго прежнее название Юрьев, а два года назад переименовали уже в Тарту. Улыбка царапнула сухие губы: даже на пороге смерти он помнил такие подробности. Там же, в Дерпте, окончил университет и Александр Шренк, который по заданию Императорского ботанического сада приезжал сюда в экспедицию и увез образцы по ботанике, зоологии, минералогии. В честь него и назвали ель-красавицу, полную силы и жизни.

Брат Оттон тоже окончил Дерптский университет, только физико-математический факультет, а не философский, как Шренк, и отправился сюда, в край семи рек.

Рядом раздалось покашливание. Ахмет не покинул его, замер на стуле подле кровати. Остался ждать последнего слова. А может, последнего вздоха.

Бревна стены согревали ладонь, тепло осязаемо разливалось дальше по руке и достигало стучавшего с перебоями сердца. Эдуард с закрытыми глазами видел золотистое свечение, тонкой нитью проникающее в него. Каждый росток, каждый лепесток, каждая хвоинка обладали таким свойством.

«От судьбы не уйдешь, – говаривал отец, когда Оттон стал главным садовником Казенного сада в Верном. – Что означает наша фамилия?» Сестры тотчас кричали хором: «Дерево!» Так что старший брат, физик и математик, все равно пришел к тому, что написано на роду всем Баумам.

Когда настал черед Эдуарда покинуть отчий дом, стоял холодный, дождливый октябрь. Матушка провожала в дорогу со слезами, добавляя природе сырости, шептала молитву, чтобы уберечь в долгом путешествии: «Господь да будет впереди тебя, чтобы указать верный путь». Пять родных сестер и две приемные облепили со всех сторон, как будто он отправлялся в ссылку. Отца больше заботила телега с саженцами и семенами. Он ходил вокруг и проверял, надежно ли они укрыты дерюгой.

Мысли перескочили на отцовскую книгу. Эдуард тогда еще учился в Санкт-Петербургском земледельческом институте, письмам из Пензы радовался, как дитя, тосковал. Домочадцы сообщали, что глава семейства Баум подолгу сиживал над рукописью. Писал он новомодным стальным пером, которому гусиное и в подметки не годилось. С наступлением сумерек отец, будучи во власти вдохновения, распоряжался по поводу лампы. Заправленную керосином «летучую мышь» держали наготове и несли по первому требованию.

– Ахмет…

– Доктора позвать? – Тот снова заслонил собой майское солнце.

– Нет. Подай отцовскую брошюру.

Четыре шага до шкафа, четыре шага обратно, и Ахмет вложил книгу в его руку.

– Благодарю.

Много раз прочитанное предисловие он помнил наизусть: «В августе месяце 1870 года исполнится 50 лет со времени основания Пензенского Училища Садоводства. Ввиду юбилея этого учебнаго заведения Департамент земледелия и сельской промышленности, с разрешения г. Министра государственных имуществ и сельской промышленности генерал-адъютанта А. А. Зеленаго, еще в минувшем 1869 году поручил заведывающему Пензенским училищем садоводства, коллежскому советнику Бауму, заняться составлением исторического обзора действия упомянутаго училища для напечатания особою брошюрою». Он нащупал торчавший из книги уголок бумаги. «Да благословит тебя милосердный Бог», – добавляла матушка в конце каждого письма. Одно из них он и заложил меж страниц. Теперь на смертном одре оба родителя были рядом.

Отец отдал училищу садоводства двадцать лет и оттого со всем тщанием описал в книге и устройство заведения, и характер, и идеи. Отдельной главой поведал о пчеловодстве, считая его побочной, но выгоднейшей стороной сельского хозяйства. С шелководством, увы, было сложнее, отмечал отец в своем обзоре. Из-за позднего открытия весны и суровости климата тутовое дерево в Пензенской губернии приживалось трудно и никогда не отличалось высоким ростом, отсюда недостаток корма для шелковичных червей.

Как отец радовался вести, что Оттон не только устроил в Казенном саду плантацию шелковиц, но еще и ратовал за продажу саженцев окрестным жителям. В Верном легче распространялось шелководство, здешний климат – не чета пензенскому – этому благоприятствовал. «В Казенном саду сейчас, по моим личным подсчетам, две с половиной тысячи трехлетних деревьев шелковицы, еще пару тысяч из Ташкента высадим настоящей весной», – писал Оттон в марте 1874 года в Пензу.

Спустя год в октябре к нему прибыл Эдуард. Долгим был путь сюда. Сюда, где прошла жизнь и уже заглядывала в лицо смерть. А тогда его, двадцатипятилетнего, заворожили и привольная киргизская степь, и такая же привольная песнь возницы, которую тот выводил всю дорогу. Эдуард не понимал ни слова, но чудилось, что смысл ему открывался. Пел старик о том, что видел: о понурых лошадях, о скрипе усталой подводы и даже о нем, Эдуарде, который постоянно оглядывался, не сползла ли дерюга с драгоценных саженцев. Иначе брат с отцом ему бы не простили.

Осенняя распутица расхлябила дорогу, и на самом въезде в Верный колесо застряло в грязи, пришлось толкать телегу. Сначала пытались вдвоем, потом выскочил откуда-то мальчонка лет двенадцати в ветхой одежонке, смуглый и верткий. Вместе они освободили увязшее колесо.

– Ахмет, – с важностью сказал бойкий отрок и влез на подводу, намереваясь сопроводить их или попросту прокатиться.

– Эдуард.

– Едиль, – старик-возница поправил на киргизский лад. Он еще в начале пути придумал попутчику новое имя после безуспешных попыток выговорить настоящее.

Позже Эдуард узнал, что местные так называли великую реку Волгу. Он принял это изменение. Оттона здесь величали Атымтай или господин Баум, он рассказывал об этом в письмах.

В окно повеяло знакомым дымком. Должно, Лена растопила самовар на сосновых шишках, бересте и дубовых колышках, которые горели жарче, чем березовые. Захотелось крепкого чаю с горстью трав, пахучего и горячего, чтобы вздрогнула кровь и быстрее побежала по венам.

– Давай чайку попьем, Ахмет.

Тот вышел, бесшумно ступая в войлочных сапогах.

У Эдуарда тоже были такие: мягкие, легкие, теплые. А еще тымак – шапка с лисьим мехом, в которой щеголял тот старик, что привез его в Верный. И войлочный колпак, и шапан с широкими рукавами, украшенный «верблюжьим следом». Так называли вышитый рисунок, который оберегал путников в дороге и сулил благополучное возвращение домой.

Дом… С того момента, когда они тянули застрявшую в жирной грязи телегу, и по сей, должно быть, последний час дом его здесь, на благодатной земле Семиречья.

На улице кто-то грянул залихватскую песню. В эти майские дни дом превратился в склеп, все ходили на цыпочках. Лену он и вовсе прогонял, потому что стоило ей приблизиться, как она начинала исходить слезами.

Песня, льющаяся в окно, напомнила Эдуарду те праздники древонасаждения, что они устраивали по весне. В такие дни он менял картуз на белый войлочный колпак, который мелькал то тут, то там меж стволов и кустов. По нему и отыскивали его среди десятков людей с лопатами, лейками и флагами с надписями «Берегите деревья», «Зеленое царство – рай земной!», «Садите деревья». Саженцы карагача, дуба, вяза, березы, ясеня раздавали бесплатно, излишки дозволяли взять для личных садов и огородов. Ахмет служил толмачом в беседах и гордился необычайно, что вместе они приносят пользу Верному. Поднималась молодая поросль, наполняя Эдуарда могучей радостью за то, что продолжалось дело отца и брата.

Пахну́ло горным разнотравьем. Это Ахмет принес чай, напоил с ложки, да и то остужая. Никакого удовольствия. Сил хватило лишь на пару глотков. Эх, как несправедлива жизнь: разум еще ясен, а тело уже одряхлело.

– Кумыс нужен, – сказал Ахмет и растворился среди шорохов дома. Он всегда считал кобылье молоко наипервейшим лекарством от всех недомоганий.

Оставшись один, Эдуард вновь прикрыл глаза. Вехи жизни, большие и малые, вставали перед ним отчетливо, словно все они были пройдены вчера.

В первые дни приезда Оттон водил его по улицам, рассказывал о городе.

«Размер кварталов – сто метров, таков градостроительный шаг». И они принимались мерить ногами безымянные переулки, которые имели тогда лишь номера. Спустя четыре года после тех прогулок городская управа дала им названия. Так, 9-я улица, на которой жил Оттон, стала Торговой, а 19-ю, где позже построили дом Эдуарда, назвали Киргизской.

«Деревянный дом с резными ставнями или побеленная хатка с соломенной крышей – тут обитают пришлые. Следом мазанка с просторным двором и без сада – значит, здесь живут местные». Они рассматривали постройки, которые составляли пестрый Верный. Кое-где у домов торчали раздетые осенью деревья, в них без труда удавалось признать персики и яблони.

«На Веригиной горе – садовые участки. Как-нибудь наведаемся туда, заодно и на мельницу купца Гаврилова поглядим. Знатное сооружение!» И они шли дальше изучать город, уступая путь ослам, груженным дровами и корзинами, да лошадям, на которых сидели иной раз по два киргиза сразу.

Оттон умер внезапно. Не выдержало сердце, вспыхнуло и сгорело в пятьдесят лет. Во вверенном ему Казенном саду он разбил цветники, обустроил дорожки, заложил тутовую рощу, даже успел сделать зверинец. Публика каталась там в прогулочных колясках и разглядывала медведей, яков, маралов. Все это хозяйство в одночасье осиротело, как и семья брата, где осталась дочь Лена. Эдуард, который так и не обзавелся женой и детьми, взял на себя заботу и о Казенном саде, и об осиротевших родственниках.

А метеостанция, которую Оттон построил во дворе собственного дома! Она составляла его отдельную гордость. Когда в 1887 году случилось страшное землетрясение, Оттон успел выскочить из разрушенного дома и кинулся спасать оборудование, стоившее баснословных денег. И спас же! А через пару лет в довесок выписал себе сейсмометр.

Эдуард открыл глаза и нахмурился. Земная стихия, которую так хотел усмирить его брат, сыграла и с ним злую шутку.

В Своде правил по устройству Верного от 1870 года стоял запрет на строительство из дерева, потому что уже тогда справедливо опасались полного уничтожения лесов. Не рубить, а растить надо, все верно. Поговаривали, что Герасим Колпаковский, губернатор Семиреченской области, человек крутого нрава, мог и плетью отходить нерадивых, кто плохо за посадками ухаживал. Но случившееся землетрясение почти полностью уничтожило город, построенный из сырца. Потому снова для строительства стали рубить деревья.

Каждый удар топора отзывался так, словно это его, Эдуарда, пилили, подламывали, выкорчевывали из земли. Напрасно он взывал не делать этого, убеждал, что вряд ли стихия обрушится вновь, грозил засухой и неурожаем, которые повлечет за собой безжалостная вырубка, но никто его не слушал. А в декабре 1910 года на очередном заседании областного правления он произнес громовую речь о сохранении лесов Семиречья. Ему аплодировали, да что там, устроили овации. Он был уверен – на сей раз его призыв услышат.

И в ту же ночь город содрогнулся, словно природа насмехалась над дерзким оратором. Произошло землетрясение, по силе превышающее прежнее. Сотни жертв, и сам он чуть не погиб, успел выскочить во двор в одном исподнем. Подхватил воспаление легких и долго потом приходил в себя и от болезни, и от жестокого опровержения такого убедительного доклада.

Но все же, невзирая на сопротивление природы, озеленение края было уже не остановить. Там, где исчезало одно дерево, появлялось два. Задолго до злополучного декабрьского выступления Эдуард ходатайствовал о том, чтобы каждый житель Семиречья посадил не менее 20 деревьев и кустарников. Он составил циркуляр, помнил его дословно: «Все усадебные места по улицам Верного должны быть обсажены деревьями нижеследующих пород: дубом, липой, кленом, ясенем, березой, карагачем или итальянскими тополями. Предоставляется право сажать и другие высокоствольные и твердые породы. Но строго запрещена посадка фруктовых деревьев разного рода, черного тополя, дающего семянный пух, и всех деревьев ивовых пород – ветлы, тала, вербы и пр.». Саженцы, как и в праздничные дни древонасаждения, выдавали бесплатно. Иной раз и нищий придет в рубище с выглядывающим сквозь дыры смуглым телом, попросит липку. В другой раз за версту шумит кибитка, набитая детьми, как стручок горошинами. И им выдавали боярышник или березу.

Далеко унесло Эдуарда в воспоминания, все-таки не счесть им числа. Но где же Ахмет? Успеют ли попрощаться? Несколько раз заглянула Леночка, приложилась губами ко лбу, проверила, дышит ли пациент. Пока дышит, пока еще не все свои вехи прошел вспять, не все вспомнил.

Оказаться бы сейчас в роще, прислониться к дубу, послушать истории, которые тот прошуршит крепкой листвой. Тогда и умирать станет и не жалко, и не страшно.

С Оттоном они заложили новые рощи и довели до ума те, что уже существовали: Алферовскую, Каскеленскую, Аксайскую, Котурбулакскую, Каменскую, Рощу плача. Последняя представляла собой беспорядочно разросшийся лесок, где стоял пункт по сбору рекрутов. Провожавшие их родственники рыдали, а невесты в знак верности любимым сажали по деревцу. Со временем там выстроили арку для встречи приезжающих в город высокочтимых гостей. В Алферовской роще, которую еще до прибытия Эдуарда разбили казаки, он сам сажал дубы и вязы, прокладывал аллеи, руководил опрыскиванием деревьев по весне. В народе даже стали называть ее рощей Баума.

Стукнула дверь, в сенях кто-то зашептался. Наверняка Ахмет вернулся с кумысом. Так и есть. Вошел, спросил с порога громко, будто вознамерился спугнуть ту, что притаилась в углу с косой и ждала.

– Кумыс свежий пить будешь?

Эдуард помотал головой, попросил:

– В сад отведи.

Ахмет потоптался с сомнением, но перечить не стал. Много лет они провели бок о бок, и хорошее повидали, и плохое. Поэтому киргиз понял просьбу, а может, понадеялся, что весенний сад придаст Эдуарду сил. Завернул в пуховое одеяло, как младенца, и понес.

Вдыхая терпкий воздух, Эдуард напоследок вбирал глазами приметы своей жизни. Вот горка из минералов, собранных собственноручно да принесенных людьми со всего Семиречья. На вершине – резная, раскрашенная цветами беседка, где подолгу он вел беседы с гостями. Но сейчас не туда, сейчас в сад. Деревья уже отцвели и теперь набирались сил, чтобы развесить на ветках плоды. Эдуард сполна отдал себя этой земле, духовито дышащей травой и ранними цветами, но никакой горечи не испытывал, только покой.

– Из земли вышли, в землю и уйдем, – прошептал он.

Ахмет суетился, обустраивая его на кошме, застеленной стегаными одеялами. А Эдуард вернулся думами к любимой Алферовской роще. При мыслях о ней словно груз опускался на сердце. Навсегда запятнали ее, обагрили ни в чем не повинные деревья кровью. Новая власть расстреливала там неугодных, и он ничего не мог с этим поделать.

Архиерей Пимен прибыл в город осенью 1917 года. К нему вереницей потянулся народ, так как прослыл он человеком, несущим свет. Благодаря миссионерской деятельности много где побывал и многое повидал в свои неполные сорок лет. В Верном Пимен организовал народные чтения, даже создал детский духовный кружок. А через год, когда сентябрь омыл дождями и облил золотом деревья, пьяные красноармейцы убили его в Алферовской роще безо всякого суда. Будто мало им было совершенного там прежде святотатства… Глубокой ночью верующие отыскали присыпанное листьями тело в белом подряснике, перевезли в Пушкинский сквер и предали земле возле Вознесенского собора. А на том месте, где его убили, расцвел алыми пятнами красный мох.

Пригревало солнце, перешептывались листья в кронах. О вечном, значит, о жизни. Как и сто лет назад, как и вчера, как и продолжат шептаться завтра.

– Через сто лет имя мое никто и не вспомнит.

Да только все равно будут тянуться к небу те деревья, что я посадил. Веришь, Ахмет?

– Верю.

– Меня не будет, тебя не будет, а наши дубы будут щелкать желудями по головам прохожих.

Ахмет почесал затылок. Ему, как и остальным горожанам, частенько доставалось от коварных дубов.

– Шутки шутишь, значит, лучше тебе, – сделал он вывод.

В деревянном доме на пересечении улиц Киргизской и Мещанской умирал человек, почетный гражданин города Верный, который тремя месяцами ранее обрел другое название – Алма-Ата. Через сто лет здесь не останется даже могилы Эдуарда Баума, потому что пророс он корнями тысяч деревьев в семиреченскую землю, которая стала ему родной.

Николай Милов

Родился в 1992 году в Саратове. Окончил Пензенский государственный университет. Пишет рассказы в направлении «реализм».

Родина

6

Пора бы заснуть. Как можно любить поезда? Узкие полки – будто спишь на жердочке. Мозг то и дело думает, что ты падаешь. Сразу просыпаешься, сон – как ветром сдуло. Но ветра нет. Окна открывать нельзя: «Работает кондиционер». Идешь к проводнику, просишь включить.

– Ждите, поезд наберет скорость, все заработает! – отвечает проводница голосом паспортистки на обеде.

Не успеваешь вернуться, как твое родное купе превращается в ледник. И снова бежишь к проводнику.

– Сделайте что-нибудь! Убавьте!

Народ должен быть един и в счастье, и в страдании. И если не получается в счастье, то непременно получится в страдании. Наверняка именно так рассуждал конструктор этого вагона.

Кондиционер работал на весь вагон сразу. Но в некоторых купе вентиляция засорилась, поэтому, как бы проводник ни крутил настройки подачи воздуха, жара и духота не уходят.

И каждый раз в коридоре сталкиваются непримиримые классовые враги – прозябшие и удушенные. И каждый раз победителя определяет проводник – то ли по улыбке, то ли по количеству купленного чая, то ли еще по каким-то неведомым критериям.

В поезде главное – уснуть первым. В противном случае не ты будишь окружающих храпом, а храпом будут будить тебя. И ты обречен вдыхать неповторимый букет ароматов – запах пота, дешевых специй и сломанного туалета, который вместо ремонта просто закрыли на вечную санитарную зону.

«Пора бы заснуть», – думал Олег, с тоской глядя в окно, где мелькали первые проблески рассвета.

– Через тридцать минут прибытие! – сообщает противный голос проводницы.

Поезд замедлил пульс. Леса и поля за окном сменились стенами гаражей, заборами и пустырями; вплыл вокзал. Приехали.

Народ прыснул на улицу из вагона, как кровь из раны. Галдели таксисты, сигналили машины. Воздух был по-весеннему пронзителен. Морщась, Олег выискивал, куда в снежно-водной каше можно поставить новенькие французские ботинки. Это была настоящая рулетка: плитка была раздроблена ломами усердных борцов с гололедицей, и было неясно, какая лужа какой глубины.

Посмотрев цены на такси, Олег решил, что соскучился по троллейбусам, и пошел к ближайшей остановке, громыхая ярко-красным чемоданом. У остановки стоял старый торговый центр. Между двумя входами, один из которых вел в магазин, а другой – в стриптиз-клуб, размещался транспарант. Половина транспаранта висела культей, поэтому все, что мог прочесть прохожий, было: «…ная столица России!»

Под словом «столица» на самодельном столике армянин торговал мимозами. У столика толпились мужчины.

«Надо матери купить, – подумал Олег. – Всегда любила мимозы. И вроде как не с пустыми руками приехал».

– Есть особый букет! – заметив интерес Олега, сказал продавец. – Горный первоцвет! Только привезли!

Армянин достал из-под столика куцую связку веточек с белыми цветочками. В Олеге проснулся азарт. «Мимозу я дарю каждый год, – рассуждал Олег. – А тут – горный первоцвет!»

– А они не искусственные? – спросил мужчина рядом.

– Какой искусственный? Обижаешь! – возмутился продавец и замахал руками.

«Действительно. Это ж не ритуальная лавка. Что за глупость он спрашивает?» – подумал Олег и в этот момент увидел свой троллейбус. Ходили они редко – и следующий мог прийти только через час. Олег сунул продавцу купюру (первоцвет стоил раза в два дороже мимозы) и побежал за троллейбусом.

Плюхнувшись на протертое сиденье и водрузив рядом красный чемодан, Олег наконец-то выдохнул.

Троллейбус затрясся, вздохнул, загудел и дернулся. Где-то что-то бряцало, клацало, фыркало, свистело. Тыртыр-тыр. Фыр-фыр-фыр. Троллейбус словно распевался от низких грудных тонов до высоких. Затем щелчок – и все встало. Водитель, выругавшись, вылез из кабины и полез поправлять «рога».

«Все прелести провинциального транспорта за одну поездку», – подумал Олег. Ему хотелось спать, хотелось быстрее попасть домой. Было тяжело на чем-то сосредоточиться и еще тяжелее ждать, когда же уже троллейбус снова поедет.

Олег стал рассматривать купленный им первоцвет. «Мило и просто», – мелькнуло у него в голове, как вдруг он заметил странную белую каплю около цветка. Он вгляделся – и точно: капля засохшего клея. Олег в панике осмотрел остальные цветы – каждый был достаточно грубо приклеен к ветке.

«Вот тебе и не ритуальная контора! Сволочи! Лишь бы нажиться! – про себя рвал и метал Олег. – Может, выйти? Успею надавать этому уроду по морде? По этой жадной, лживой морде!» Олег с удовлетворением представил, как лупит продавца по лицу букетом. А потом представил, как троллейбус уезжает от него с его чемоданом. И решил остаться. «Что ж, Анька, может быть, права насчет очков. Вернусь – надо дойти до окулиста. Если подумать, не так уж и много я потерял денег. Стоимость невызванного такси».

На своей остановке Олег ловко перепрыгнул большую лужу. А мужчина за ним утонул в ней по колено. Эту лужу Олег знал давно и не раз в ней тонул. «Уж за тридцать лет могли бы и засыпать. Или сделать хоть что-то, бездари!» – мысленно ругался Олег.

Выбросив первоцвет в мусорный бункер («Какой им раздельный сбор, какое вторсырье? Сюда бы выбрасывали!»), Олег обратил внимание на стену трансформаторной будки позади. На ней красовалась большая, уже немного выцветшая надпись: «Олег+Гузяль=<3».

Гузяль – сестра Марата, друга Олега. Она была старше их на пару лет. Олег при ней старался шутить погрязнее, грубить и зло подкалывать. Потом неожиданно для всех – для себя в том числе – принес ей цветы. Режущее «как брата» положило начало череде отказов и сердечных пыток.

Однажды Марат добыл баллончики с краской, и вместе с Олегом они пробрались во двор одноклассника и под его окнами написали всяких гадостей. Потом, возвращаясь счастливым домой, Олег увидел большую чистую стену за мусоркой и размашисто написал на ней остатками баллончика: «Олег+Гузяль=<3». Вскоре Гузяль поступила в университет в другом городе. И история несчастной любви закончилась.

С улыбкой вспомнив прошлое, Олег подумал: «Уж за столько-то лет могли бы и закрасить, елки-палки! Совсем городом не занимаются!»

* * *

Серая железная дверь, облепленная недосодранными объявлениями. Кое-где еще читались надписи: «Кредит», «Банкротство», «Ремонт компьютеров». Новый домофон. Пока не работает.

Новый лифт. Когда успели заменить? Родная коричневая дверь. Прежде чем нажать на кнопку звонка, Олег невольно провел рукой по дверному полотну, задерживаясь на малейших шероховатостях и неровностях. Внезапно дверь распахнулась.

– Счастье! Приехал, приехал, родной! Счастье! – причитала мать, обнимая и целуя сына. – Худой какой! Совсем в этой своей Москве ничего не ешь!

Отец стеснительно стоял поодаль. Олега накрыла знакомая духота, перемешанная с запахами пыли, хлеба и пряностей. От матери шел едва уловимый, но всегда узнаваемый цветочный запах духов.

– Устал, наверное, поспишь сначала? Или поешь? – спросила мать.

Спать хотелось жутко. Но ароматы домашней кухни будоражили живот Олега.

Стол для сыночки был «скромен», за что мать несколько раз извинилась: ваза с яблоками, мандаринами, хурмой и бананами; вазочки с фундуком, кешью и фисташками; тарелка пяти разных колбас; тарелка пяти разных сыров; бутерброды с красной рыбой; каша; баночки вишневого и малинового варенья; баночка меда.

И пицца. Большая квадратная (по форме противня) пицца, нарезанная на такие же квадратные куски. На каждом кусочке в расплавленный сыр щедро были наложены томаты, зелень, куски буженины и еще какие-то неведомые ингредиенты. Как же в детстве Олег ненавидел эту пиццу, особенно когда мама готовила ее вместо того, чтобы купить «настоящую», круглую. Как в кино. Мамина была слишком мясной, слишком насыщенной. В ней не было магии коробки. С ней ты не чувствовал себя героем.

Теперь Олег с жадностью набросился на квадратную пиццу. Когда она стала такой вкусной?

– Кушай, это же все натуральное! Ты такого у себя не поешь. Фрукты тоже кушай! – говорила мама, подкладывая еду Олегу в тарелку. – А что же Аня не приехала?

– У нее там на работе что-то, да и дел полно, – с набитым ртом ответил Олег. – Да и я не на отдых приехал. Я в этот раз хочу все-таки разобрать дедову квартиру. Аня подала заявку на ипотеку. Нам нужен будет первый взнос.

– Ты кушай-кушай, – сказал отец, наливая сыну в стакан компот. – Разберем.

В этот момент Олег заметил на подоконнике большую позолоченную жабу с монеткой во рту. У жабы были огромные, как у дракона, когти и странные раскосые глаза, которые придавали ей глуповатый вид.

– А это что за зверь такой?

– Мамины очередные заморочки, – отмахнулся отец, потирая грудь.

– Это денежная жаба! – гордо заявила мать. – Она приносит удачу, благополучие в дом. Ей вот нужно тереть лоб. И думать о чем-то позитивном.

Мама демонстративно потерла жабе лоб, подняла вверх глаза, усердно думая о чем-то позитивном, а затем с видом актера на поклоне сказала:

– Вот так!

Олег растерянно смотрел на мать, а отец, похихикав, спросил Олега:

– Как там Москва?

– Да как? Стоит!

На четвертом куске пиццы Олег подумал, что за один завтрак превысит свой дневной лимит калорий. «В отпуске можно», – решил Олег, кладя в рот кусок колбасы.

– Ты кашу ешь, а то остынет, – заметила мать. – Тебе до работы далеко добираться?

– Недалеко, около часа.

– Целый час! – хором воскликнули родители.

– По меркам Москвы – это недалеко, – сказал Олег, ухмыляясь и прихлебывая компот.

– По телевизору говорят, в метро новые станции открыли у вас? – спросил отец.

– Да, ветку удлинили. Я там еще не был. У нас их часто открывают. Не угонишься! Транспорт в Москве отличный! Вон троллейбусы эти трескучие все электробусами заменили! Однажды и до вас дойдет, – ответил Олег, а затем уточнил: – Регионы постоянно за Москвой повторяют.

– «Я в синий… электробус сажусь на ходу, последний, случайный», – задумчиво пропел отец.

– А что же метро – громыхает, как раньше? – спросила мама.

– Кое-где. Но в основном уже новые вагоны. Они тихие и быстрые! И очень удобные.

– Ой, я помню, раньше громыхали так, что кричи – не услышат! – воскликнула мама.

– В Москве все старое убирают. Там… у нас очень хорошо, – заметил Олег, дожевывая последний кусок пиццы. – Высокий уровень! Во всем.

5

Деда Олега за педантизм прозвали немцем. Всю свою жизнь и жизнь своих близких он подчинил неписаному уставу. В доме, где вырос отец Олега, всегда был идеальный порядок. У каждой вещи было свое место. И нарушение этого порядка строго наказывалось. Так рассказывал отец.

Когда умерла бабушка, родители продали дом деда и перевезли его поближе к себе, купив двухкомнатную хрущевку. Дед поселился в одной комнате, а вещи из проданного дома, в основном большую библиотеку, разместили в другой. В последние годы дед пытался библиотеку разобрать и установить в квартире знакомый ему порядок, но ему уже не хватало сил, а близким – времени.

– Мы здесь ничего не трогали. Оставили все до твоего приезда. Я цветы только забрала. Можешь не разуваться, – сказала мама, когда они вошли в квартиру.

Олег, осторожно ступая, пошел в некогда жилую комнату. Он внимательно осматривался, но ни к чему не прикасался, словно был в музее. Напротив входа стоял темно-коричневый шифоньер. Он был опустошен сразу после похорон. Мать Олега с удивительным остервенением избавлялась от одежды покойного.

Около шифоньера – старый советский диван. Кое-где торчал поролон. Олег медленно провел по нему рукой, стараясь пальцами прочувствовать каждую ниточку старой ткани, а затем сел.

На стене висели два пейзажа – один зимний, другой летний – и три семейные фотографии. Почему-то все они были завешены какими-то тряпками. В другом конце комнаты стоял телевизор. Из-за телевизора выглядывало благодушное лицо святого Пантелеймона. Бабушкина икона. Дед, овдовев, спрятал ее и никогда не доставал.

Слева от телевизора – секретер. Он забит какими-то бумагами, книгами, грампластинками. Один из откидных ящиков закрыт на шпингалет. Олег сам прикрутил.

В центре комнаты – письменный стол. Без очков, без ручки с памятной надписью, без кроссвордов и без календаря со сделанными от руки пометками вроде «День радио», «Триумф Кубинской революции», «День рождения Олежека». Пустой стол.

Ощущения, будто дед куда-то вышел и вот-вот вернется, в этот раз не было. Даже обидно.

– Ну что, начнем? – спросил Олег, потирая руки. – Давайте, наверное, я сюда буду вещи из той комнаты приносить, а вы их разбирайте. Книги либо в библиотеку, либо вон в какое-нибудь антикафе оттащим.

Во второй комнате были стеллажи и коробки. Олег стал подтаскивать коробки и стопки книг, а родители раскладывали вещи по трем кучкам: то, что выбросить, то, что кому-то отдать, и то, что нужно оставить. Первые две кучки подозрительно долго оставались маленькими и состояли в основном из какой-то макулатуры, брошюр, советских газет, компакт-дисков Олега, которые как-то попали в дедовы вещи. Третья же постепенно превращалась если не в Эверест, то в какой-нибудь Эльбрус.

– Так, я что-то не понял. Вы разбираете или просто все оставляете? Что это такое? – спросил Олег, поднимая книгу в синем переплете.

– Это Жюль Верн. Собрание сочинений! Ты знаешь, как мы за ним гонялись? – ответил отец.

– Так, тут третий том. Тогда где остальные?

– Где-то здесь должны быть, сейчас найдем.

– Пап, а зачем все это? Ты Жюля Верна читать будешь или что? А здесь что? – Олег пренебрежительно толкнул ногой коробку, которая была приставлена к третьей кучке.

Мать замахала руками.

– Что ты делаешь! Там же посуда, аккуратнее! Это сервиз! Мы дедушке с бабушкой на серебряную свадьбу дарили. Это память!

Памятью оказались и старые сигареты Clea, юбилейная монета «50 лет советской власти», двадцать пять томов «Всемирки», дедовские блесны, партбилет и еще много-много чего. По поводу каждой вещи Олег спорил, пытался убедить выкинуть или продать. Где-то, как с блеснами, он побеждал, где-то проигрывал, как с сигаретами Clea, которые мать, не курившая с юности, собиралась забрать домой.

За очередной коробкой Олег обнаружил гитару. Свою гитару.

– Ой, а я все думала, куда же она делась! – сказала мама.

Олег ненавидел гитару. В музыкальную школу он пошел, потому что этого хотел дед. Получив корочку выпускника, Олег почти не прикасался к инструменту, кроме пары десятков квартирников, нескольких походов, студвесны и ночи, когда Олег, сидя в кустах, аккомпанировал, пока Марат делал предложение будущей жене.

– Сыграй что-нибудь, Олежа, – попросила мать. – А то музыки, как ты уехал, совсем не стало.

– Ты вот деду играл постоянно мелодию… Та-та, – попытался напеть отец, но закашлялся.

Деду Олег играл только полонез Огинского, единственное произведение, которое он помнил с музыкальной школы. Играл каждый раз, когда приходил в гости. Дед шутил, что Олег не уходит, пока не исполнит программу. А у Олега в голове жила дурацкая примета, договор со вселенной, что, пока Олег играет здесь этот злосчастный полонез, дед будет жить. Он понимал всю глупость этой мысли, этой приметы, но продолжал играть. А вдруг не глупость? И дед жил. До недавнего времени. Сразу после похорон Олег запрятал гитару за коробки.

Олег сел на диван, поставил гитару на колено и рукой стер с нее пыль. Затем тронул струны, подкрутил колки и начал играть. Он дважды ошибся и дважды начинал заново. Как только Олег закончил играть, в квартире повисла тишина.

Наконец отец тяжело вздохнул, а мать с надрывом сказала:

– Как же… Как же быстро все пролетело.

В тот день они решили больше не разбирать вещи.

4

– Кто звонил? – спросила мама, засовывая в духовку шарлотку. – С работы?

Олег отложил телефон, взял кусок яблока и откинулся на спинку стула.

– Да нет, это Слава. Мм, как бы объяснить… Он муж… Муж Сони, Аниной подруги. Мы иногда со Славой вместе молчим на общих встречах, – усмехнулся Олег, взял со стола печенье и начал жевать. – У них там с Соней какая-то дата, хотел сюрприз ей сделать. В театр сводить. Вот – консультировался. Он как-то часто стал звонить.

– Как приятно! С тобой советуются!

На кусок яблока село несколько мелких мошек. Олег смахнул их.

– Конечно! Я не суперзнаток, но в целом посоветовать могу. Да там и советовать особо нечего. Славка сам по театрам не ходок, поэтому и звонил. А Сонька… Как бы это сказать. Она неглубокая. Не знаю, почему вообще Анька с ней дружит. Но она очень хочет казаться интеллектуалкой. Хотя всунь ей в спектакль какую-нибудь метафору или убери стандартные декорации – все, ей ничего не понятно, спектакль плохой и так далее.

– И что ты посоветовал? – спросила мама, нарезая салат.

Олег потянулся за следующим кусочком яблока и обнаружил там еще несколько мошек. Помахав рукой, он взял все блюдце и, прикрывая ладонью, поднес к себе.

– Отправил его в Малый. Там и актеры известные, и постановки… как это… классические. Как раз по Соне. А вы как с папой? В театр ходите?

– Да куда там… – ответила мама, двигая морковью по лезвиям терки.

Олег жевал яблоки, периодически отмахиваясь от мошек. Заметив это, мама сказала:

– Совсем достали мухи эти. С фруктами, что ли, их принесли. Не было, не было, а вот опять появились.

Дожевав последний кусок, Олег поставил блюдце на стол и сказал:

– Да, знаю я наш театр. Китч и пошлость, зато амбиций – на все «Золотые маски».

– Да отца никуда не вытянешь, – вдруг заворчала мама. – Он же молчит, как сыч. «Чего хочешь? Пойдем куда-нибудь выйдем», – говорю. А он: «Куда скажешь». Недавно вот за грудь держался. «Сердце?» – спрашиваю. А он молчит. А я ж волнуюсь. Тяжело с ним! Может, поговоришь с ним, Олежа?

– А что я ему скажу? – Олег засунул в рот печенье из вазочки.

– Да хоть к врачу отправь! Он же не ходит. Говорит: «Там запись на месяц вперед, за это время само пройдет».

«Бабка ноет по ночам, но не ходит по врачам. Говорит: “Зачем к врачу? Я еще пожить хочу”», – продекламировал про себя Олег, а вслух сказал:

– Ну, пусть в частную пойдет.

При словах о частной клинике мать вжала голову в плечи и начала усерднее резать овощи. Не оборачиваясь на сына, она заговорила:

– Представляешь, не помню состав… Помню, что помидоры, помню зелень, мак. А что еще в салат класть? Как из головы вылетело!

– Курицу настрогать. И сухарики, – подсказал Олег. – Ты темы-то не меняй! У вас что, с деньгами проблемы? Вам дать?

– Точно! Курица! Про сухарики помню, конечно…

– Мам!

– Что? Ты про деньги? Да какие проблемы с деньгами? – Мама отвлеклась от нарезки салата и машинально принялась тереть лоб жабе на подоконнике. – На жизнь хватает – и слава богу. Я вот недавно видео одно смотрела, там классная аффирмация на деньги есть. Я ее каждый вечер читаю. И знаешь, мне вот подработка прилетела. Отцу премию обещают. Так что действует. Хочешь, научу?

Урок прервался звонком в дверь. Отец вернулся из магазина.

3

Зной дня еще не сошел, и на футболке Марата разрасталось мокрое пятно Роршаха. По улице гуляла тополиная поземка. Темнело медленно, но на дорогах уже загорались первые желтые фонари. Из летнего кафе, где сидели Олег и Марат, тихонько доносилась песня «Би-2», что-то про разбитый телевизор. На бульваре неподалеку хриплый певец считал с кукушкой ненаписанные песни.

«Интересно, почему друзья всегда стареют быстрее?..» – размышлял Олег, разглядывая Марата. За последний год тот получил повышение по работе, еще один подбородок и новые поводы для жалоб на жизнь. Дорогие яйца, подгузников не достать. Жена скупила все маркетплейсы. Должность дали, а прибавка только инфляцию покрыла. Отпуск летом не дают – в Анапу не поехать.

– Ты мелко мыслишь, Марат! – сказал Олег, когда друг закончил свою исповедь. – Наш город – дыра. Болото. Тут тонут все перспективы, амбиции. Вот сколько ты был на своей старой должности? Года три?

– Два…

– Не суть! Что изменилось? Больше обязанностей за почти те же деньги. А что дальше? Ты тут не прыгнешь выше головы!

– Блин, Олег, не всем же в Москве жить!

– А я тебе давно предлагал переехать! Я не понимаю, чего ты кобенишься? С твоими мозгами ты бы там – ого-го!

– Ну а ты? Чего ты там в этой своей Москве добился?

– В смысле – чего? У меня хорошая работа, хорошая зарплата. Меня уважают коллеги, ценит начальство. Проекты важные опять же, – рассказывал Олег, размахивая руками перед лицом Марата.

– Ну, поздравляю, и че? Мне и здесь хорошо. Кому я в этой Москве сдался? – Марат раскраснелся и отвернулся к улице.

Олег торжествующе завел руки за голову.

Марат резко повернулся и сказал:

– Гузяль еще хотела подъехать, ты же не против?

Вдруг стало очень душно. Олег уперся руками в сиденье и заерзал.

– Гузяль? Зачем?

Олег лихорадочно вглядывался в лица прохожих («в эти одинаковые лица»), искал черные глаза-магниты, ямочки на щеках из снов юности, вздернутый нос, когда-то самый любимый нос. Нашел. Казалось, Гузяль не изменилась. Только казалось. «Выдохлась», – вдруг подумал Олег, будто Гузяль была газировкой или вином. На груди Олега будто лопнул ремень – стало легче дышать.

Они обнялись. Гузяль рассказала, что работает медсестрой, что недавно ездила с подругой за город на родник. Олег рассказал, «как там Москва». Снова рассказал про работу, про важные проекты, про то, как его ценят на работе. Рассказал про Аню, про то, как они с ней объездили пол-России. И про ее прекрасные завтраки. И про то, какой у нее отличный вкус. И как она красиво рисует.

Гузяль натужно улыбалась. Олег думал, что эти некогда любимые ямочки на щеках сейчас появились из вежливости. И от этого злорадство, словно виски, приятно разливалось по его телу.

– Олег, но скажи же – наш город тоже красивый?

Красивый же? Неплохой хотя бы? – спросила Гузяль после некоторой паузы.

Олег ехидно улыбнулся и внимательно посмотрел в глаза Гузяль, но ничего не ответил.

– А как там твой ремонт? – неожиданно спросил Марат.

Бам! За соседним столиком неаккуратный посетитель уронил стул.

– Какой ремонт?

Олега сначала обдало жаром, а потом внутри все похолодело.

– Ну, ты несколько раз приезжал. Деду квартиру разобрать. Ремонт сделать. Мы с тобой еще обсуждали это.

Дзинь! Пытаясь поднять стул, посетитель смел со стола нож. Ему на помощь бросился официант.

– У Олега наверняка еще куча других забот, —

сказала Гузяль.

– А что там делать-то? Пару дней – вещи вывезти, а потом ремонт – ну, неделя-две, – не унимался Марат.

– Да понимаешь… Родители. Отец хочет сам все сделать. Мать цепляется за всякие штуки, – сказал Олег, двигая плечами, будто хотел почесать ими уши.

– А чего сам не займешься?

На руке завибрировал браслет: звонили с работы. Олег даже обрадовался – извинился и отошел. Это был супервайзер. Срочно нужен сводный отчет для генерального директора.

– Слушайте, я в отпуске. Там что, больше некому этим отчетом заняться?

Под «некому» Олег имел в виду в первую очередь самого супервайзера.

– Понимаю, Олег, но некому. Ты же знаешь, как шеф относится к этому процессу. Извиняй. Первый драфт жду сегодня.

Встревоженный и разозленный, Олег поехал домой делать важные проекты.

2

Дедлайн – это маленькая птичка семейства дятловых. Она садится человеку на голову и стучит в висок: «Тук-тук-тук, сроки горят! Поторопись!» В последний день Олег снова почувствовал эту птичку.

Тук-тук-тук. До поезда еще много часов.

Сперва нужно было доделать отчет. «Месяц… месяц… что вообще было в том месяце? Так, в чем разница между столбцами “Статус”, “Текущее состояние” и “Итог”?»

Тук-тук-тук.

Отец зовет завтракать:

– Мама накрыла!

«Поесть или доделать отчет? Остынет, она расстроится. Да и подкрепиться не мешает».

Тук-тук-тук.

Мама налила в тарелку манную кашу. Сладкая, как десерт, нежная, без комочков, она теплым гелем растекалась по пищеводу. Раньше Олег терпеть не мог манку за ее бесконечность. Ешь, ешь, а она все никак не кончается. Как будто снизу к тарелке подвели пополняющий шланг. Сейчас же Олег, съев все за пару минут, смущенно попросил добавки.

– Кушай. Небось, Аня так не приготовит, – нежно сказала мама. – Собраться надо. У меня там тебе подарок будет.

– Успею. Мне сейчас отчет надо доделать. Потом я хотел до деда добежать, поразбирать немного.

– Ой, прекрати, пожалуйста! Времени нет! Лучше закончи свой отчет, а мы потом сами разберем.

– Разберете, конечно! Сколько раз уже приезжал, никто ничего не разобрал. Ни я, ни вы! – неожиданно взорвался Олег.

– Сына, ты успокойся, – сказал отец, потирая грудь. – Сам посуди. Мы начали процесс. Не все же так быстро. Мы потихоньку… там все расфасуем. К твоему следующему приезду все ненужное выкинем. А там и ремонт начнем.

– Нет, папа. Я сюда приехал разобрать дедову квартиру…

– За пару часов же не разберешь!

– Ну, хоть что-то…

– А «что-то» мы начали. Так что соберись лучше заранее.

Тук-тук-тук. До поезда уже не так много часов.

Олег нахмурился, а затем, чеканя слова, сказал:

– Я. Хочу. Дойти. До квартиры.

– Ладно. Я с тобой. Только ты все-таки соберись, – сказал отец, махнув рукой.

Почему-то вещей, которые Олег привез, было меньше, чем тех, которые он собирался увозить. Всего-то пара лишних книг, одна рубашка, купленная родителями, несмотря на протесты сына, и пара банок с соленьями от мамы. Все это совершенно не хотело влезать в красный чемодан.

– Олег, у меня для тебя еще подарок есть, – сказала мама, войдя в комнату.

От неожиданности Олег подпрыгнул.

Мама что-то прятала за спиной с торжественным лицом. Когда она убедилась, что Олег обратил на нее внимание, она осторожно, как драгоценный груз, достала из-за спины огромную позолоченную денежную жабу, вдвое больше той, что стояла у родителей на кухне. В ее раскосых глазах вместо зрачков были вставлены маленькие красные камушки.

– Это тебе! Она приносит удачу! И обеспечивает хороший доход! Нужно только регулярно тереть ей лоб, как я тебе показывала!

Мама снова демонстративно потерла жабе лоб.

– А еще нужно вот на ухо ей по утрам шептать: «Талисман, талисман, подари мне счастье. Принеси мне деньги – покрупней купюры. Приведи удачу, отгони беду, защити меня и всю семью».

Из зала послышался шум.

– Пап, у тебя все в порядке? – крикнул Олег.

Ответа не последовало. Олег и мама, с жабой в руках, поспешили в зал.

Отец, серый как пыль, лежал на полу и кряхтел. Мать вскрикнула и уронила жабу. Маленький красный камушек-глаз выпал, отскочил от пола и улетел.

«Что делать?» – мелькнуло в голове Олега.

– Звони в скорую! – крикнула мать.

Тук-тук-тук.

«Как же не вовремя», – подумалось Олегу.

Скорая приехала через пятнадцать минут. Трое медиков в синих робах что-то делали с отцом, пока мать объясняла, что случилось. Олег беспомощно шатался по квартире.

– Нужно госпитализировать, – сказал один из врачей.

Отца погрузили на носилки и вынесли.

– Что делать? – в панике спросила мать.

– Что делать… Едем следом.

1

Рабочий в ржавом жилете собирает листья такого же цвета в кучу. Деревья больничного двора угрюмо скрипят голыми ветками. Холодный ветер периодически разгоняет сложенные кучки листьев, за что получает от рабочего самые неприличные оскорбления.

Тук-тук-тук.

Приемный покой. Ничего не происходит. Несколько человек слоняются в ожидании вердикта незримых присяжных.

Тук-тук-тук.

Зеленые стены, белый кафель. Каталки снуют туда-сюда. Новостей об отце нет.

Тук-тук-тук.

Кто назвал приемный покой приемным покоем? Какой же здесь покой, когда черная неизвестность и страхи терзают тебя, а стрелки часов превращаются в топор палача? Где же эти судьи в белых халатах?

Тук-тук-тук.

Олег изучает содержимое автомата с едой. Два вида детского сока. Банка газировки. Три вида шоколадных батончиков. Один вид соленого арахиса. В соседнем автомате продаются бахилы. Все синего цвета.

Тук-тук-тук.

Вибрирует браслет. Звонят с работы.

– Олег, что там с отчетом?

– Работаю… – растерянно отвечает Олег.

– Олег, сроки горят! Шеф еще хочет, чтобы ты завтра был с ним у генерального. Если что, как раз сам и представишь отчет. Но нужно, чтобы он его сегодня прочитал!

– Я… Я пришлю, что есть!

– Поторопись!

Тук-тук-тук.

«Что же делать? Я и комп не взял. Что же с отцом? Гузяль!»

Гузяль не сразу берет трубку.

– Господи! В какой вы больнице? Я постараюсь все разузнать!

Тук-тук-тук.

Неожиданно в коридоре появляется отец. Мама вскакивает и бросается к нему. Олег тоже подбегает.

– Поехали домой! – бурчит отец.

– Что произошло, что сказал врач? – хором спрашивают Олег и мама.

– Да ничего он не сказал, здоров я! Домой поехали, – ворчит отец.

Тук-тук-тук. До отбытия поезда остается два часа.

Пока Олег отправляет драфт отчета, мама ругается с отцом.

– Если ты умрешь, что я буду делать? – кричит мама.

Тук-тук-тук.

Звонит Гузяль.

– Почему ушел? Ох, ему, конечно, лучше полежать, Олег. С этим не шутят.

Тук-тук-тук.

– Никуда. Не. Пойду, – чеканит отец.

Тук-тук-тук.

– Папа, может, мне остаться? – наконец спрашивает Олег.

– Ты с ума сошел? У тебя там работа, Аня ждет!

Все со мной в порядке! Мама выдумывает.

Тук-тук-тук.

Вибрирует браслет. Сообщение от Ани: «Спасибо за вечер! <3»

Какой вечер? Что за вечер?

Снова браслет. Снова Аня.

«Извини, ошиблась. Это я Соне. Хорошо посидели в кафе».

Тук-тук-тук.

Некогда разбираться. Нужно собрать вещи.

Тук-тук-тук.

Красный чемодан.

Тук-тук-тук.

Вещи. Одежда.

Тук-тук-тук.

Новая рубашка. Книги. Банка соленых огурцов. Еще одна банка соленых огурцов.

Тук-тук-тук.

Жаба… Проклятая одноглазая жаба.

Тук-тук-тук.

Чертова жаба не влезает.

Тук-тук-тук.

Не влезает. Не…

Жа… Кы… Па… Це… Ъ… Й…

Слова подскакивают, падают, теряют смысл. Жаба фырчит, кружится, вращая единственным глазом. Красная жаба, огурцовый чемодан, золотые соленья… Квадратики, кружочки, палочки, огоньки, прутики вылетают, вздымаются и исчезают.

Олег кричит. Он неистово лупит по чемодану, слишком узкому, чтобы туда влезла жаба. Затем хватается за голову и раскачивается из стороны в сторону.

– Олежа, Олежа, маленький мой! Все хорошо! Все будет хорошо, солнышко! Ну что же ты, милый мой… Все будет хорошо!

На коленях матери, в ее руках Олежа себя спасает и сохраняет. Мать нежно гладит сына по голове, а отец неуклюже приобнимает его.

– Все будет хорошо, – говорит отец.

Идет снег и большая ночь. Все птицы смолкли до весны.

Жабу аккуратно упаковали в пакет.

0

Метель сровняла с сугробами звериные тропы, по которым горожане добирались до жилищ. Черное небо стало белым. Серые дома стали белыми. И даже светофор стал белым, белым и белым. Город исчез.

Такси брасом доплыло до вокзала.

Нежные поцелуи на прощание. Материнские слезы.

– Не плачь, пожалуйста.

Взбежать по трапу. И снова – душное купе-каюта. Чемодан – под полку, пакет – на стол.

Родители машут в окно.

Вибрирует браслет. Сообщение от Славы: «Спасибо за совет. Соня в восторге! Отлично отметили годовщину».

Громыхают аккорды «Прощания славянки». Вокзал дергается и уносит родителей.

– Открытку купить не желаете? Средства пойдут деткам-инвалидам, – спрашивает проводница.

– Нет, спасибо.

– Вы бы вашу жабу под полку убрали, чтобы не мешалась, – говорит проводница, кивнув на пакет.

* * *

Вслед за городом, вслед за вокзалом, за последним всполохом фонаря поезд-бригантина тонет в седых суровых морях. Не успеешь обернуться – скоро снова появятся знакомые миллионоэтажки, эстакады, хорды, кольца, человековорот. Не успеешь обернуться… Пора просыпаться.

Былое и думы

Михаил Гребнев

Родился в 1953 году. Переводчик с английского и португальского языков, работал как редактор в издательствах и как переводчик с русского на английский в агентствах новостей.

В его переводе ежегодно переиздаются сказки Беатрис Поттер «Все о Кролике Питере». Переводил детективную литературу (Джон Ле Карре, Эд Макбейн), специальную (Кевин Макгимпси, Дэвид Нич, «Гольф: раритеты и реликвии. История гольфа в восемнадцати лунках», 2006), историческую (Деннис Данн, «Между Рузвельтом и Сталиным. Американские послы в Москве»). В журнале «Иностранная литература» (2023, № 1) в его переводе опубликованы «Сказки о паровозах» У. Одри.

Еще раз о «Журавлях» Расула Гамзатова

Наум Гребнев (1921–1988) – переводчик классической и современной поэзии Востока, фольклора Кавказа и Средней Азии, в их числе «Поэма о скрытом смысле» Джалаладдина Руми, поэзия Насими, «Наука быть счастливым» Юсуфа Хас-Хаджиба Баласагунского, «Книга скорбных песнопений» Григора Нарекаци (стихи из III главы: «Концерт для хора» А. Шнитке), «Книга псалмов» в стихотворном переложении, стихи Кайсына Кулиева, Алима Кешокова, Расула Гамзатова, в том числе песня «Журавли».

Расул Гамзатов (1923–2003) – аварский поэт, прозаик, публицист, советский и российский общественный и политический деятель, переводчик русской классической поэзии. Народный поэт Дагестанской АССР (1959), заслуженный деятель искусств Республики Дагестан (2003). Автор ряда стихов, на которые положены песни, в том числе «Журавли». В 2023 году отмечалось столетие со дня рождения поэта.

Отец начал писать стихи на фронте. В его первой книге «Правое дело» 1948 года есть и переводы, в том числе стихотворение аварца Расула Гамзатова о погибшем брате «Ахильчи». После тяжелого ранения 12 января 1944 года отец поехал в эвакуацию в Ташкент, где находилась мать, работавшая переводчицей в Союзе писателей. Еще раньше она показывала стихи отца Анне Ахматовой, которая тоже была в Ташкенте. Ахматова написала отцу на фронт. Между ними завязалась переписка. И вот теперь, оказавшись в Ташкенте, отец познакомился с ней. Они подружились. И Ахматова нацелила отца на переводы.

Отец учился с Расулом в Литинституте, там и началась их дружба. Литинститут был очень важной ступенью для творчества отца и Расула. Там были прекрасные преподаватели, и они очень много дали молодым литераторам[11]. Отец пишет, «мы обчитывали друг друга стихами». Сохранилась фотография, на ней Елена Николаевская, Павел Антокольский, Григорий Поженян, Игорь Кобзев, Владлен Бахнов, Виктор Гончаров, Расул Гамзатов, Евгений Винокуров, Владимир Солоухин. Это все поэты и писатели, чьи имена так или иначе остались в литературе в дальнейшем. В 1948 году вышла книга стихов Р. Гамзатова «Земля моя», включившая переводы отца. Начиная с института отец переводил стихи разных поэтов, в 1947 году вышла книга «Молодой Дагестан. Сборник стихов молодых поэтов» в переводе Н. Гребнева и Я. Козловского.

На снимке (слева направо): в первом ряду – Б. Оленин, Е. Николаевская, Б. Димитрова, П. Антокольский, Г. Поженян, И. Кобзев; во втором ряду – В. Бахнов, Р. Плятт, Н. Гребнев, В. Скворцова, В. Гончаров, В. Сидорин, Р. Гамзатов; в третьем ряду – М. Калиновский, Е. Винокуров, В. Солоухин, А. Храбровицкий

Отец Расула, Гамзат Цадаса (1877–1951), был аварским поэтом и драматургом, лауреатом Сталинской премии (1951). А в двадцатые годы был членом шариатского суда, позднее – редактором газеты «Красные горы», с 1925 года – депутатом Хунзахского совета. С 1950 года стал депутатом Верховного совета СССР. У меня хранится фотография: студенты Литинститута вместе с преподавателем в доме у Гамзата Цадасы.

Мама рассказывала, что у Гамзата Цадасы был очень гостеприим ный дом. Дверь не запиралась. Стояли тазы с фруктами и овощами для приготовления угощения. Стихи Гамзата Цадасы Наум Гребнев также переводил.

И после смерти Цадасы уже в доме Расула Гамзатова была комната с постеленными постелями, где случайный гость – кто угодно, и нищий, и бродяга – мог переночевать. Такое великодушие весьма поучительно, говорила мама.

Жена Расула Гамзатова, Патимат, жаловалась: каждый день приходит обедать большое количество народа. Нет сил всем готовить. Никогда не знаешь, сколько придет на обед, а приходят и чужие, и дальние родственники. А в Дагестане быть негостеприимным – непростительный грех. Бывало, с гор приходил неизвестный человек, садился за стол. Это считалось нормальным – как благословение дома. Никто ни о чем не спрашивал.

– А если он убийца? – спрашивала моя мама.

Ему не задают вопросов, объясняла Патимат. Дагестанцы должны быть гостеприимными, делиться своей едой с гостем. Предоставлять кров. Так поступали и отец Расула, и дед. Отец Расула, Гамзат Цадаса, был глубоко верующим человеком, в детстве учился в медресе.

ЖУРАВЛИ

Журнал «Новый мир» читала вся интеллигенция, и там в четвертом номере за 1968 год Марк Бернес прочитал стихотворение «Журавли». Марк Бернес был знаком с отцом по дачной компании в поселке Быково, и наш телефон у него был записан в записной книжке: поэтому набрал номер без труда. Я могу предполагать, что отец сопротивлялся недолго просьбе Бернеса сделать песню для более широкой аудитории. Конечно, думаю, отцу было жаль такой красивой строчки, где «с криком журавлиным от века речь аварская сходна».

В книжные издания обыкновенно включалось первоначальное стихотворение «Журавли», где «с криком журавлиным от века речь аварская сходна», – в нескольких вариантах. А в песне «Журавли» этих вкраплений, указывающих на Дагестан, нет. Когда стихи кладутся в основу песни, они могут изменяться. Отец переводил десятки книг народных песен, фольклора, поэтому стихи в его переводе достаточно напевны и словно просятся в песню. Несколько раз позднее отец вносил изменения в стихотворение.

Позвонили Расулу, как он отнесется к удалению дагестанских вкраплений, и Марк поговорил с Расулом. И отец, и Расул хотели пойти навстречу этому чудесному исполнителю. Позднее Гамзатов писал об этих переговорах об изменении текста стихотворения для песни, о сочинении песенного варианта: «Вместе с переводчиком мы сочли пожелания певца справедливыми [оправданными]. Это как бы расширило адрес песни, придало ей общечеловеческое звучание». Возможно, Бернес тревожился, что отец и Расул не захотят лишать стихотворение дагестанского колорита для песни, которую он задумал, и даже с кем-то поделился своими опасениями до звонка отцу. Но отец был очень стремительный и быстрый человек, по маминому выражению, «с мотором», – и очень покладистый: согласившись, он быстро сделал песенный вариант. Ну, быстро – это значит через два часа или на другой день: он вообще работал много и много успевал. В конце концов, стихотворение оставалось нетронутым – Бернес лишь просил сделать вариант для песни.

Никакого конфликта между отцом и Бернесом не было, как потом живописали завистники в своих литературных воспоминаниях и как «драматично» изображали кинорежиссеры в ряде документальных фильмов. Когда песня была готова, Марк Бернес позвонил и напел в телефон, а папа записал на магнитофон, пришел на кухню, где мы сидели с мамой и бабушкой, и, стоя в дверях и приподняв портативный магнитофон, запустил пленку. Тогда я впервые услышал песню. Папа был очень доволен. И когда летом 1969 года вышла первая маленькая гибкая пластинка на 33 оборота, он понес ее послушать 21-летнему Леониду Бахнову, сыну его друга, – услышать мнение молодежи. Леонид, ценитель музыки, сказал, что песня его «ошарашила».

Наум Гребнев. Нальчик, 1958 год

Обложка книги Расула Гамзатова «Журавли»

Несколько раз ко мне обращались с телевидения с просьбой дать интервью, рассказать об истории этой песни, о Гамзатове. Когда выходил очередной фильм, становилось понятно, что его создателей не интересовали ни стихи, ни поэзия, ни поэт Расул Гамзатов, ни поэт-переводчик Наум Гребнев, ни сами грозные события, которым посвящена песня и участниками которых в той или иной степени стали авторы стихов и песни. Режиссеров и сценаристов этих телефильмов интересовали только Бернес и его отношения с композитором, Яном Френкелем, кому Бернес позвонил первому, что именно говорил, а также в какой момент позвонил Яну Френкелю и как сочинял музыку композитор. Для справедливости надо сказать, что и Марк Бернес их интересовал очень выборочно. Однажды у меня брали интервью, и я пригласил Леонида Бахнова, который интересно рассказывал о «микрофонном исполнителе» около полутора часов. В эфир из его рассказа попала одна минута.

Но почему бы не поговорить непосредственно о поэзии, о самих стихах?

В сборник «Восьмистишия»[12] 1962 года вошло стихотворение, написанное несколько раньше «Журавлей».

Парящие над реками и скатами

«Парящие над реками и скатами,

Откуда вы, орлы? Каких кровей?»

«Погибло много ваших сыновей,

А мы сердца их, ставшие крылатыми!»

«Мерцающие между зодиаками,

Кто вы, светила в небесах ночных?»

«Немало горцев пало молодых.

Мы – очи тех, кем павшие оплаканы».

В этом стихотворении зарождается мощный миф ХХ века: мечта, надежда, вера в то, что сердце погибшего любимого человека поднимается в небо и обращается в птицу. А глаза скорбящих обращаются в звезды – они не только светила небесные, это свет скорби.

Здесь два чудесных образа. Погибшие – живы в птицах, в орлах, и скорбь – это свет. И второй образ словно религиозный – скорбь освещает человека.

Такое утешение нашел Расул для скорби.

В энциклопедии «Мифы народов мира»[13] об орлах мы читаем: «На мировом древе или древе жизни место птиц на его вершине. В качестве птиц мирового древа в каждой конкретной традиции обычно выступает наиболее царственная птица – чаще всего орел, иногда обозначаемый как гром-птица. <…> В ряде традиций орел выступает как “первоцарь” и учредитель иерархии, а также как эмблема власти, в частности царской».

Сердца погибших воинов превращаются в «наиболее царственных» птиц. Здесь древний мифопоэтический образ оборотничества героя в птицу подвергается авторской переработке или наложению, и появляется новый авторский миф.

Позднее Расул создал новый образ оборотничества в стихотворении «Журавли». Здесь крылатыми становятся не только сердца, но и полнокровные джигиты, солдаты, погибшие на поле брани. Здесь снова авторское поэтическое мышление преломляет мифопоэтический образ оборотничества, вносит в него героизм, жертвенность. И появляется новый – авторский, мощный миф ХХ века.

Далее в энциклопедии «Мифы народов мира», в статье «Птицы», говорится: «В различных мифопоэтических традициях птицы выступают как непременный элемент религиозно-мифологической системы и ритуала. Птицы могут быть божествами, демиургами, героями, превращенными людьми… Они выступают как особые мифопоэтические классификаторы и символы божественной сущности, верха, неба… солнца, грома, ветра, облака, свободы… вдохновения, пророчества. <…>

В мифах, сказках, народных песнях, сфере гаданий, примет, суеверий отмечено огромное количество превращений в птиц богов, героев, людей. В виде орла выступают Зевс и Дионис; позднее с головой орла изображался евангелист Иоанн. В греческой мифологии известно также превращение Зевса в лебедя… Плеяд – в голубей, Прокны – в соловья, ее сестры – в ласточку, мужа Прокны Тесея – в удода, Алкионы – в зимородка. Римский бог лесов Пик был превращен в дятла за то, что отверг любовь Кирки. <…>

Птичьи ипостаси и метаморфозы широко известны в сибирском ареале. Некоторые сыновья финно-угорского бога Нуми-Торума почитались в виде птиц (лебедя, гуся, ястреба). Особенно широко представлены подобные превращения в фольклоре. Герой русских былин Вольга, охотясь на лебедей и уток, превращается в сокола. Сказочные девицы после купания обращаются в лебедиц, утиц или голубок (иногда это связано с утратой своей одежды и облачением в птичью). <…>

Голубь выступает в ряде традиций как символ души умершего, небесный вестник. Древнейшие изображения голубя восходят к 6–5-му тыс. до н. э. …В христианской традиции голубь символизирует святой дух; голубь и лилия – благовещение; двенадцать голубей ассоциируются с апостолами. У древних евреев голубь – образ искупления; голубь и ветвь оливы воплощают мир, обновленную жизнь, знак, данный Ною (ср. участие голубя в истории потопа). <…>

В китайской мифологической традиции журавли переносят по воздуху ангелов, сопровождают умерших, иногда с ними связана идея долголетия; в китайском искусстве журавль как одно из воплощений долголетия ассоциируется с кипарисом и сосной, в японском – с хризантемой и сосной. <…> В христианстве – символ доброй жизни, верности, аскетизма».

По мысли К. Юнга, в коллективном бессознательном постоянно существует некоторое количество вечных образов и сюжетов – архетипов, которые автор литературного произведения, может быть, и не ощущает. Но архетипы эти дают силу авторскому произведению.

Очень близкое по архетипу к гамзатовским белым журавлям – цветаевский «стан журавлиный – голубиный – лебединый».

Об ушедших – отошедших…

Об ушедших – отошедших —

В горний лагерь перешедших,

В белый стан тот журавлиный —

Голубиный – лебединый —

О тебе, моя высь,

Говорю, – отзовись!

<…>

Каждый вечер, каждый вечер

Руки вам тяну навстречу.

Там, в просторах голубиных —

Сколько у меня любимых!

Я на красной Руси

Зажилась – вознеси!

(Октябрь 1920 года)

Здесь о душах умерших: о горнем лагере, обители душ, обернувшихся голубями, по христианской символике, в белый стан журавлиный, лебединый, в стан душ умерших. Подобранное в рифму «лебединый» ассоциируется с «лебединой песней» – с последними днями жизни, со смертью. Здесь все птицы – и журавли, и голуби, и лебеди – белые.

В русской поэзии журавли связываются с печальными мыслями, а здесь у Ахматовой – и «с предчувствием беды».

Сад

Он весь сверкает и хрустит,

Обледенелый сад.

Ушедший от меня грустит,

Но нет пути назад.

И солнца бледный тусклый лик —

Лишь круглое окно;

Я тайно знаю, чей двойник

Приник к нему давно.

Здесь мой покой навеки взят

Предчувствием беды,

Сквозь тонкий лед еще сквозят

Вчерашние следы.

Склонился тусклый мертвый лик

К немому сну полей,

И замирает острый крик

Отсталых журавлей.

1911 г.

Вот еще одно стихотворение Ахматовой, 1915 года, где журавли – вестник смерти.

Так раненого журавля

Так раненого журавля

Зовут другие: курлы, курлы!

Когда осенние поля

И рыхлы, и теплы…

И я, больная, слышу зов,

Шум крыльев золотых

Из плотных низких облаков

И зарослей густых:

«Пора лететь, пора лететь

Над полем и рекой,

Ведь ты уже не можешь петь

И слезы со щеки стереть

Ослабнувшей рукой».

В 1917 году Петр Орешин (1887–1938) написал наполненные тревогой строки. И в них обнаруживается некоторая преемственность: Ахматова услышала шум крыльев золотых, Орешин тоже услышал «светлый звон золотого крыла» и увидел золотых, как мечта, журавлей.

Журавли

Полюбил я заоблачный лет

Легкокрылых степных журавлей.

Над ухлюпами русских болот,

Над безмолвием русских полей.

Полюбил я заоблачный шум

Над землею тоскующих птиц;

Красоту неисполненных дум

И печаль человеческих лиц.

Полюбил я осеннюю мглу

И раздолье плывущих полей.

Этот крик по родному селу

Золотых, как мечта, журавлей.

Пусть осенние ночи темны,

Над полями – зеленая мгла.

Выплывает из злой тишины

Светлый звон золотого крыла.

Полюбил я заоблачный лет,

Вечный зов журавлей над селом.

Скоро, скоро от синих болот

Поднимусь золотым журавлем.

«Поднимусь золотым журавлем» – это тот же архетип метаморфозы, оборотничества человека в птицу, в журавля – вместо смерти или посмертно, где «золотой журавль» – душа.

А вот о боли за Отчизну пишет еще раньше, в 1871 году, из-за границы Алексей Жемчужников (1821–1908).

Осенние журавли

Сквозь вечерний туман мне под небом стемневшим

Слышен крик журавлей все ясней и ясней…

Сердце к ним понеслось, издалека летевшим,

Из холодной страны, с обнаженных степей.

Вот уж близко летят и все громче рыдая,

Словно скорбную весть мне они принесли…

Из какого же вы неприветного края

Прилетели сюда на ночлег, журавли?..

Я ту знаю страну, где уж солнце без силы,

Где уж савана ждет, холодея, земля

И где в голых лесах воет ветер унылый, —

То родимый мой край, то отчизна моя.

Сумрак, бедность, тоска, непогода и слякоть,

Вид угрюмый людей, вид печальный земли…

О, как больно душе, как мне хочется плакать!

Перестаньте рыдать надо мной, журавли!..

28 октября 1871 года, Югенгейм, близ Рейна

А еще раньше наш классик В. А. Жуковский (1783–1852) в «Ивиковых журавлях» в 1813 году связал этих птиц с тревогой и печальными мыслями.

Их жалобно-стенящий глас.

Следом за «стенящим» «летят, стеня, журавли» у Зинаиды Гиппиус (1869–1945) в стихотворении «Журавли» – с болью о родной земле.

Не туда ль, по тверди глубинной,

Не туда ль, вереницею длинной,

Летят, стеня, журавли?

Какою мерою порыв измерить?

О дай мне, о дай мне верить

В счастье моей земли!

Вот так на отработанный в русской поэзии воздушный маршрут вылетели гамзатовские журавли.

СТИХИ О СМЕРТИ

«Журавли» – не единственное стихотворение о смерти у Гамзатова, у поэта целый ряд стихов, наполненных и скорбью, и сочувствием. И утешением для людей.

Вот одно из самых известных:

Есть три заветных песни у людей,

И в них людское горе и веселье.

Одна из песен всех других светлей —

Ее слагает мать над колыбелью.

Вторая – тоже песня матерей.

Рукою гладя щеки ледяные,

Ее поют над гробом сыновей…

А третья песня – песни остальные.

А вот еще:

Если с теми, с кем мы жили рядом,

Нам, погибнув, встретиться дано,

Умереть мне поскорее надо,

Я об этом думаю давно.

А не то, как я приду к погибшим,

Головы сложившим на войне,

Что – старик – скажу им, юным, бывшим

В этой жизни сверстниками мне?

Одно из моих любимых, «Утро и вечер»:

Утро и вечер, солнце и мрак —

Белый рыбак, черный рыбак.

В мире как в море; и кажется мне:

Мы, словно рыбы, плывем в глубине.

В мире как в море; не спят рыбаки,

Сети готовят и ладят крючки.

В сети ли ночи, на удочку дня

Скоро ли время поймает меня?

Одно из первых стихов о смерти, 1948 года, посвящено Ахильчи, одному из двух братьев Гамзатова, не вернувшихся с войны. Позднее, в сборнике «Восьмистишия»[14] (1962), мы находим новое стихотворение:

Уж двадцать лет, как двое братьев милых

Погибли в неизвестном мне краю,

И двадцать лет во сне на их могилах

Я – третий брат – стою и слезы лью.

Весь мир исколесив, сумел понять я:

В любом краю земли, в любой стране

Все люди мира – тоже третьи братья

Погибших и пропавших на войне.

Скорбь об ушедших друзьях звучит также в стихотворении «Есть глаза у цветов»:

В душу нам глядят цветы земли,

Добрым взглядом всех, кто с нами рядом,

Или же потусторонним взглядом

Всех друзей, что навсегда ушли.

В 1963 году Корней Чуковский писал: «Сегодня ко мне привязались стихи. Что бы я ни делал, куда бы ни шел, я повторяю их опять и опять:

Дорогая моя, мне в дорогу пора,

Я с собою добра не беру.

Оставляю весенние эти ветра,

Щебетание птиц поутру…

Конечно, самая тема стихов по очень понятной причине не может не найти отголоска в каждой стариковской душе. Но думаю, они никогда не преследовали бы меня так неотступно, если бы в них не было музыки. Прочтите их вслух, и вы живо почувствуете, как приманчивы эти певучие строки, которые наперекор своей горестной теме звучат так победно и мужественно. Прочтите их вслух, и вам станет понятно, почему и в комнате, и в саду, и на улице я сегодня повторяю их опять и опять:

Дорогая моя, мне в дорогу пора,

Я с собою добра не беру…

Этот щедрый, широкий анапест, органически слитый с торжественной темой стихов – ра-ро-ра-ру, которыми так искусно озвучен весь стих, сами собою побуждают к напеву. И мудрено ли, что этот напев не покидает меня сегодня весь день:

Дорогая моя, мне в дорогу пора…

Чьи это стихи? Никак не вспомню. Старого поэта или нового?

Не может быть, чтобы это был перевод: такое в них свободное дыхание, так они естественны в каждой своей интонации, так крепко связаны с русской традиционной мелодикой.

В них нет ничего “переводческого”, ни малейшей натуги, никакого насилия над синтаксисом.

Поэтому я был так удивлен, когда кто-то из домашних, услышав, какие слова я бормочу целый день, сообщил мне, что это стихи знаменитого дагестанца Расула Гамзатова «Высокие звезды», переведенные поэтом Н. Гребневым с аварского на русский язык <…>

Перед советским читателем у него есть большая заслуга: долгим и упорным трудом он создал одну за другой две немаловажные книги – две антологии народных стихов. В одну из них вошли переведенные им сотни (не десятки, а сотни!) песен различных кавказских народностей, а в другой столь же богато представлен, только в его переводах, среднеазиатский фольклор: узбекские, таджикские, киргизские, туркменские, уйгурские, каракалпакские песни.

Не будь Расул Гамзатов народным поэтом, Гребнев, я думаю, даже пытаться не стал бы переводить его песни. Он любит и умеет воссоздавать в переводах народную фольклорную поэзию или ту, которая родственна ей»[15].

Отец переводил очень много народных песен и фольклора. В переводе Н. Гребнева выходили «Дагестанская народная лирика», «Балкарская народная лирика», «Из кабардинской народной лирики», «Песни далеких лет: Из осетинского фольклора», сборники песен Северного Кавказа, Казахстана, «Народная лирика Киргизии», «Народная лирика Узбекистана», «Прапесня: Из армянской народной поэзии», «Абхазская народная поэзия», «Родники в песках: Из туркменской народной поэзии», «Из болгарской народной поэзии», «Песни мадьяр», «Три солнца: Из грузинской народной поэзии», «Песни аратов: Из монгольской народной поэзии», «Медресе любви: Персидская народная поэзия».

ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ

Расул то и дело возвращается к теме перевоплощения. Тема перевоплощения человека в птицу, даже в цветок звучит у Расула и в других стихах.

Буддисты верят – смерти нет для них,

Что все равно душа их воплотится

В существ земли каких-нибудь других —

Не в человека – так в цветок иль птицу.

Каков бы ни был – малый иль большой,

Я, стихотворец, мог ли не стремиться

К тому, чтобы при жизни стать душой

И человека, и цветка, и птицы.

В этом стихотворении Расул говорит о творческом перевоплощении.

А вот еще:

В Индии считается, что змеи

Первыми на землю приползли.

Горцы верят, что орлы древнее

Прочих обитателей земли.

Я же склонен думать, что вначале

Появились люди, и поздней

Многие из них орлами стали,

А иные превратились в змей.

Здесь превращение человека в змею или в орла – очевидно шутливое. И все же ход мысли поэта связан с мифологией.

В стихотворении «Есть глаза у цветов» (сборник «Четки лет») 1969 года метаморфоза происходит с цветами: они оживают и сочувственно глядят на нас.

С целым миром спорить я готов,

Я готов поклясться головою

В том, что есть глаза у всех цветов,

И они глядят на нас с тобою.

Цветы, растения играют свою, особенную роль в мифопоэтических представлениях. В народном восприятии, в сказках, деревья ведут себя подобно живым существам: им больно, если их спиливают или срубают: они будут кричать, жаловаться, они умеют говорить между собой. С деревьями связано много поверий и примет. Распространены представления о характерных духах растений: «хлебная женщина», «мать риса», «овсяная невеста», «ржаные собаки». В фокус мифологизации попадает не только растение, но и его часть – зернышко, цветок, созревший фрукт[16]. Расул поведал нам мифопоэтическую правду о цветах.

Кто не верит, всех зову я в сад,

Видите, моргая еле-еле,

На людей доверчиво глядят

Все цветы, как дети в колыбели.

АФОРИЗМЫ

У Расула Гамзатова есть и «другие стихи – философские, – пишет Корней Чуковский. – Это тоже народный жанр: во всяком, особенно восточном, фольклоре бытует несметное множество стихов-афоризмов, стихов-изречений, воплощающих в себе народную мудрость. В последние годы именно к этим стихам все чаще тяготеет Гамзатов. Здесь второй из его излюбленных жанров. Здесь он является нам не как поэт-песнопевец, а как пытливый мудрец, доискивающийся до подлинного смысла вещей.

Эти стихи-афоризмы, стихи-изречения стали, так сказать, исключительной специальностью Гребнева. Здесь-то и добился он наибольших удач»[17].

Надписи на дверях и воротах

Прохожий, не стучи, хозяев не буди,

Со злом пришел – уйди, с добром пришел – входи.

* * *

Стучите ночью и средь бела дня:

Стук гостя – это песня для меня.

* * *

И если мой огонь погас,

Жалейте не меня,

А тех, сидевших столько раз

У моего огня.

* * *

И ночью к нам входи и днем.

А не придешь, так мы поймем:

Боишься, что к тебе потом

И мы когда-нибудь придем.

Надписи на могильных камнях

Он мудрецом не слыл,

И храбрецом не слыл,

Но поклонись ему:

Он человеком был.

* * *

Как хочешь поступай, живой,

Что хочешь говори,

Но на могильный камень мой

Нет-нет да посмотри.

* * *

С неправдою при жизни в спор

Вступал джигит.

Неправда ходит до сих пор,

А он лежит.

* * *

Эй, трус, не радуйся, что пал,

Что спит в земле герой.

Свою винтовку и кинжал

Он не забрал с собой.

* * *

Не собрал ни казны, ни скота, ничего

Бедный горец, лежащий под этим холмом.

Где-то песни поют – это песни его.

Где-то песни поют – это песни о нем.

* * *

Был у невесты выбор не велик:

Могильный камень или муж-старик.

* * *

Здесь спит храбрец джигит,

А храбрость жить осталась.

Трус тоже где-то спит,

А трусость жить осталась.

* * *

Живой, пусть все черно в твоей судьбе,

Утешься, брат, мне хуже, чем тебе!

* * *

Певец земли родной,

Я сплю в могиле тесной!

Кто рядом спит со мной?

Мне это неизвестно!

* * *

Дороги строим мы, но вот беда:

Дороги все приводят нас сюда.

Надписи на часах

Мы тише воды, ниже травы,

Мы идем, а уходите вы!

* * *

Нетороплив наш счет,

Неспешен год.

А что же быстро?

Быстро жизнь течет!

Надписи на кинжалах

Приняв кинжал, запомни для начала:

Нет лучше ножен места для кинжала.

* * *

Хоть солнце будет жечь его огнем,

Кровь никогда не высохнет на нем.

* * *

Чтоб владеть кинжалом, помни, друг,

Голова куда нужнее рук.

* * *

И жалко мне всегда того,

Кто мной уже убит.

И ненавижу тех, кого

Убить мне предстоит.

* * *

Тем он страшен, тем он жуток,

Что не понимает шуток.

* * *

Две грани. Обе кровь

И смерть врагу пророчат.

Одну из них любовь,

Другую злоба точит.

Надписи на винных рогах

Порою делает вино

То, что и сабле мудрено.

* * *

Кто пил вино, ушел, кто пьет, уйдет,

Но разве тот бессмертен, кто не пьет?

* * *

Хоть ты и сам себе налил

И, запершись, хлебнул,

А все равно о том, что пил,

Узнает весь аул.

* * *

Порой не знает даже Бог

Того, что слышал винный рог.

* * *

Тот пьет вино, кому запрещено,

И тот, кто запрещает пить вино.

* * *

От дождика – трава,

От выпивки – слова.

* * *

Мудрец порой глупеет, если пьет…

Бывает, впрочем, и наоборот.

* * *

Ты льешь вино и пьешь,

Как царь и повелитель,

Постой, еще поймешь,

Что ты его служитель.

* * *

Пить можно всем,

Необходимо только

Знать, где и с кем,

За что, когда и сколько.

Эта последняя, знаменитая гамзатовская мудрость была начертана на стене кафе в Центральном доме литераторов. Ну, и как водится, там не было указано, что это перевод Н. Гребнева. Зато я сейчас напоминаю об этом – и все стихи Гамзатова в этой статье также в переводе отца.

Мать, Ноэми Гребнева (1923–2016), художник-график, оформила за жизнь около ста книг, в том числе книги в переводе отца, и переводы Гамзатова. Для книги «Сонеты» она сделала профиль Расула как силуэт. Патимат называла маму «крошка», при этом проглатывая «о» и складывая губы трубочкой: получалось уютное словечко «крушка». В 2023 году маме, как и Расулу, исполнилось бы сто лет.

Лицом к лицу

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ. Писатель и журналист. Ведущий подкастов, контент-менеджер издательских сервисов «Литрес», обозреватель радио «Книга».

Юлия Яковлева: «Первейшая потребность человека – реагировать на реальность и осмыслять ее»

Ретродетективы, исторические сеттинги и ретеллинги все чаще попадают в круг читательского интереса. Все эти тенденции неизбежно замечают и авторы. Мы пообщались с Юлией Яковлевой, автором разных издательств, самый свежий цикл которой вышел в серии «Альпина. Проза». Поговорили о том, куда пропал пласт концептуально необычных текстов, почему никто не захотел бы жить в древних Помпеях, чем детектив похож на миф и зачем Юлия Яковлева собралась драть Льва Толстого за бороду. Аккуратно – валенки летят!

– Есть мнение, что детектив – вечный жанр. Это так?

– И да и нет. Конечно, он вечный, потому что существует так долго, как вся литература. Самый первый древнегреческий детектив – античный миф об Эдипе. С другой стороны, как и любой другой жанр, детектив входит в моду и выходит из нее. Надолго подлежит забвению, а потом снова возвращается и владеет умами, чтобы через какое-то время опять немного опуститься. Не скажу, что на дно, но, так сказать, настолько, чтобы уйти из центра внимания. И мы знаем такие точки расцвета. Это, допустим, конец XIX – начало XX века, когда у нас и Гастон Леру, и Артур Конан Дойл. Следующий всплеск – Агата Кристи. Шлейф, который сейчас воспринимается как шлейф позади королевы; но современникам Кристи было не так очевидно, кто у них главный детективщик. Это период классических детективов: 30, 40, 50-е годы. Новый всплеск случается в 70-е годы на волне скандинавской литературы. Это новая мода. Сейчас детектив тоже постоянно присутствует в сфере читательского и писательского интереса.

– То есть мы говорим о некоем новом возвращении жанра в «большую игру»? Это чувствуется?

– Скорее мы находимся на плато, когда нельзя сказать, что по детективу все прямо как-то угорают, но и нельзя сказать, что никто его не читает, не интересуется. Интерес стабильный.

Юлия Яковлева

– Когда мы говорим о популярности чего-либо, у меня сразу возникает связка с поп-культурой. Как вам кажется, наша поп-культура сейчас полностью построена на попытке (не люблю это слово) эскапизма?

– Я сразу не соглашусь, что сейчас можно разделять поп-культуру и, так сказать, высокую культуру. Мы переживаем перемены, которые сейчас трудно различить, потому что мы как раз находимся в движении. Но, на мой вкус, в искусстве и литературе как бы снимается вертикаль высокого и низкого. Все больше уходит в горизонталь и в некие ниши. Вот, например, возьмите меня. Я Юлия Яковлева, я люблю читать детективы, я люблю смотреть классический балет, допустим. Классический балет – это такая уж прямо высокая культура, выше некуда. Я люблю решать математические задачи – тоже, в общем, высокоинтеллектуальная деятельность. При этом я люблю графические романы. Это поп-культура или не поп-культура? Для меня это вполне себе высокая культура. Я с большим удовольствием читаю все: манги-ужасы, графические романы. Понимаете, я сама как читатель – уже показатель того, что культура становится горизонтальной. Состоит теперь из многих ниш. Не работает так, что «вот здесь на дне говно всякое», а «там вверху ангелы летают». «Ниши» – это прекрасное слово.

– И все же, прячемся ли мы в этих нишах, закрываясь метафорической ширмой, от реальности?

– Когда реальность такова, что от нее тянет спрятаться, то был бы такой песок, в который можно голову всунуть, как говорится. Но это происходит и в менее напряженное, страшное, пугающее время. Искусство – мир, который построен человеческим интеллектом и способностью к творчеству. Всегда параллельный мир. Поэтому мы уходим туда. Это в любом случае сфера нашей духовной человеческой деятельности. Писатель занимается творчеством, читатель – сотворчеством: в голове роятся фантазии, возникают образы в ответ на то, что вы читаете. Вот он, другой мир, в который мы уходим. Но тут вопрос другой, как в любовных отношениях: не от кого уходят, а к кому уходят.

– После вашего ответа вспомнил знаменитую цитату Хёрста о том, что вся культура теперь – как полка в супермаркете. Где все на одной полке. Раз вы вспомнили о графических романах – есть желание, чтобы какой-нибудь ваш текст адаптировали под этот формат? Или такое уже есть, а я все пропустил?

– Таких правда не существует. Я бы не хотела превращать свой текст в графический роман. То, что написано как литература с помощью слов – словесный, так сказать, роман, – это совсем другая история, нежели то, что придумано сразу как графический роман. Во втором случае изображения и слова неразделимы. У них совершено другая функция и совершено другие отношения. Это должна быть история, которая с самого начала придумана для визуализации. А вот это я с удовольствием бы сделала. Ау, кто хочет сделать графический роман? Хотите нарисовать – приходите, у меня есть для вас куча историй.

– Пишите нам по почтовому адресу… ну и далее. Сейчас хочу поговорить о романе «Нашествие», который вышел год назад в издательстве «Альпина. Проза». Многие говорили, что для них это такая смесь Кафки и «Войны и мира». Вы правда хотели «пересобрать», «переосмыслить» период после войны 1812 года, или был другой толчок к созданию истории?

– Толчка было два. Один – конкретный, потому что в кинокомпании «Среда» есть замечательный продюсер. Он как-то сказал: «А вот было бы круто сделать что-то такое про войну 1812 года, при этом…» Я уже и не помню, как мы заговорили про это, но «Нашествие» изначально придумывалось как киноистория. Из этого ничего не вышло, и я написала роман. Это был первый, практический толчок. Если говорить о втором, эмоционально-интеллектуальном, художественном, то… Знаете, я помню это ощущение: читала мемуары Надежды Дуровой, нашей знаменитой кавалерист-девицы, которая еще и неплохая писательница. И там она пишет, как они въезжают в покинутую деревню, и дальше добавляет про покинутые пустые дверные проемы, и ветер еще так свистит… Это вдруг для меня что-то открыло. Я увидела события ее глазами и вдруг почувствовала, что может быть совершенно другой взгляд, не тот, который узурпировал Лев Николаевич, потому что он стал прямо, знаете, как «Гугл», монополистом. «Война и мир» – монополист в трактовке 1812 года. Что, конечно, бред собачий. Потому что, как толстовская же Анна Каренина замечает, сколько людей, столько родов любви, столько может быть и трактовок 1812 года. Вот «Нашествие» – моя. И мне кажется это важным, потому что Лев Николаевич – такой, конечно, слон, не скажу в посудной лавке, но все же слон. Он где протоптал, так протоптал!

– И не пройдешь уже.

– Да. Он сделает как считает нужным, и все остальные как бы не правы в его глазах. Да, я понимаю, как это звучит! Кто ты такая, чтобы не соглашаться с Львом Толстым?! А вот такая я, не соглашаюсь! Мне кажется, его трактовка в «Войне и мире» людей, которые тогда жили, и событий и его взгляд на проблему не подходят современному читателю. Все мы, прошедшие испытания XX веком и сейчас проходящие XXI, воспринимаем толстовский взгляд не то чтобы ложным, но настолько другим, что он не отвечает нашему опыту восприятия реальности. Знаете, как говорили: можно ли писать стихи после Освенцима? Мне кажется, что после опыта Второй мировой, после испытаний нынешней эпохи взгляд на войну 1812 года не может быть таким, как в «Войне и мире». Она осталось шедевром, но не нетленным, а укорененным в одну определенную эпоху. Я вдруг почувствовала дистанцию, которую раньше не ощущала.

– Если мы говорим о новых взглядах на уже знакомые события: как думаете, не устал ли читатель от всех этих пост- и метадеконструкций эпох, их слияний, от популярных ныне ретеллингов – попытки показать иную точку зрения на знакомый сюжет?

– Надо у читателя спросить! Я как читатель не устала. Мне кажется, первейшая потребность человека – реагировать на реальность и осмыслять ее. Исторический и жизненный опыт меняет наше восприятие прошлого, а значит, и само прошлое меняется всякий раз, когда мы на него смотрим. Мы воспринимаем факты иначе. Я прямо представляю себе такой условный паблик, где сидит Лев Толстой, сижу я и говорю ему: «Извините, вы идиот?» И вижу, какая начинается драка! Он снимает валенок, запускает им в меня, и понеслось, и все радостно постят это в социальных сетях: фотки с искаженным лицом, мы деремся, я вцепляюсь ему в бороду, он мне в волосы. И это нормально.

– Раз уж мы начали про эпохи и исторические сеттинги: в одном интервью, посвященном циклу «Вдруг охотник выбегает» о расследованиях в Ленинграде 30-х годов XX века, вы говорили, что придумали быт милиции того времени, так как информации почти не было. В предисловии к «Бретёру», первой книге трилогии детективов в сеттинге 1812 года (вышла в издательстве «Альпина. Проза»), вы пишете примерно то же самое. То есть можно жертвовать историческим фактом ради целостности художественного мира? И как не перегнуть палку?

– Это, конечно, вопрос вкуса, здесь вы хорошо уточнили. Я сошлюсь на мнение замечательного математика Успенского, ученика великого Колмогорова. Когда большой ученый объясняет математику не для профессионалов, а для подростков или детей, то всегда возникает дилемма: ты выбираешь, быть точным или быть понятым. Даже великий математик признает, что точностью надо жертвовать для того, чтобы тебя поняли. Для того чтобы создать цельную художественную картину. Историк ведь тоже отбирает факты и из них конструирует логическое и концептуальное повествование. Конечно, не все факты туда попадают. Это неизбежно. Вот вы говорите «довыдумывать», а я бы сказала «вдохнуть жизнь». Я поразилась, например, что люди 1812-го безумно далеки от реальности, сконструированной Толстым, создавшим такую Аркадию, идиллию. У него женщины были нежнее, мужчины – мужественнее, сердца – чище, поступки – благороднее. А на самом деле было все то же самое. Если почитать письма и дневники тех лет, то… я просто скажу, что у меня глаза лезли на лоб от того, как они выражались. Когда я узнала, что Пушкин пользовался словом «говночист», даже не помню, сколько дней у меня заняло осмысление этого факта.

– Вот это настоящий культурный шок!

– Да, он называл издателя Булгарина говночистом. И все слова, которые, кажется, родились сейчас, в 2000-е годы, на самом деле старенькие и, так сказать, классические для русского языка. Опять-таки, Лев Николаевич нам всем сослужил отчасти и дурную службу, потому что мы воспринимаем все сквозь призму его идиллической трактовки. Я очень сомневаюсь, что, двинув себе по пальцу молотком, люди тех лет кричали: «О, как больно! Какие невыносимые чувства я испытываю!» Нет, они орали матом. Как все. Подключение своего авторского опыта сделает текст более человечным, понятным и вызовет эмоциональный отклик, что, в общем-то, самое важное в любом произведении.

– Очень красивое у вас получилось определение: «вдохнуть жизнь!». А есть ли, на ваш взгляд, разница между историческим романом и романом в исторических декорациях? Заставим Дюма сражаться с Гюго?

– Разницы никакой нет. Опять-таки, я все никак не уймусь, хочется шпильку какую-нибудь вколоть, но вот «Война и мир» – это типичный роман в исторических декорациях. Там совершенно современная повестка времен Льва Николаевича, современные словечки, мысли. Это просто для нас уже стало историческим. Но в тексте он решает свои вопросы, он всаживает шпильки своим современникам, доказывает какие-то свои агенды, совершенно не относящиеся к 1812 году. Для своего времени он дикий модернист. А потом накладывается еще дистанция. Теперь мы смотрим на это из 2023 года, и все кажется более замшелым, более старинным, но на самом деле «Война и мир» – типичный современный роман в историческом сеттинге. Он, может быть, добавил бы и зомби туда, и черта в ступе, но просто тогда это не было актуально.

– Я теперь очень жду от кого-нибудь ретеллинг «Войны и мира» с зомби и с ведьмами в ступе. Это должно быть как минимум необычно!

– Таких романов должно было уже штук пятнадцать-двадцать существовать, причем за последние двадцать-тридцать лет. Коль мы заговорили о войне 1812 года и о Великой Отечественной войне, то знаете… Страшные человеческие потери этих войн я ощущаю как потерю огромной массы ненаписанных текстов. Все люди, которые должны были или написать эти тексты, или родить тех, кто их написал бы, или родить тех, кто родил тех, кто писал бы сейчас… Они погибли. Мои детективы про Зайцева должен был кто-то написать в 30-е или в 40-е годы XX века, а не сейчас. К 2023 году их уже должен был существовать пласт, целая традиция детективов, нуар на советском материале. Хоть из ушей бы уже лезло к нашей беседе это все, а мы до сих пор обсуждаем мои детективы как такой one of the kind. Это примеры трагичности нашей истории. И все истории о 1812 годе с ведьмами, зомби, трали-вали, любыми неожиданными твистами и концепции могли существовать в огромных количествах. Их был бы миллион! И авторы бы сейчас лезли из кожи вон, пытаясь найти что-нибудь новое. А мы обсуждаем меня. Я должна быть не одна. Нас должно было быть уже, наверное, сто. Может, появились бы даже издательства, которые специализируются на такой традиции «переосмысления».

– Ретродетективы, и в целом детективы в «исторических обертках», например в сеттинге древних Помпеев, в последние годы весьма популярны среди читателей. Как думаете, это связано с трендом на ностальгию?

– Не думаю, что ностальгия может быть по историческим временам. По чему ностальгируешь в Помпеях, когда люди жили до 30–40 лет максимум, умирали от любой болезни, а дети так и повально, не прожив и года? По чему тут ностальгировать, боже ты мой! Или возьмем вновь 1812 год: все умирают в 40 лет, ты к этому возрасту уже развалина. У тебя либо чахотка, либо сифилис. До старости мало кто доживает. Тяжелый быт, где нельзя просто открыть кран и наполнить чайник. Ты должен дойти до колодца, набрать там воды, принести ее и так далее. Там ностальгировать тоже не по чему. Ну и в 30-х годах XX века – тоже. Совершенно никто не хотел бы сейчас оказаться там и жить. Но читателей и писателей вводят в соблазн и манят какие-то устоявшиеся реальности. Нам легко понять, как они устроены, их легко осмыслить. Эти события уже прошли – мы можем ту реальность легко себе представить, понять, с чего все началось, куда все это двигалось. Это законченный, остановившийся мир. В нем легко освоиться. А писать о современности, например, намного сложнее. Детектив как жанр в принципе работает с «прочной реальностью». Почему скандинавский детектив так успешен? Потому что скандинавская жизнь очень прочная, квадратная, понятная, предсказуемая, и нарушения этого порядка сразу выбиваются и бросаются в глаза.

А русский детектив написать практически невозможно, потому что вся реальность расползается у вас под руками. Вы не можете сказать, что выбивается, потому что сам ряд не складывается, он все время в постоянном движении. И поэтому уход в прошлое дает эту «прочную реальность», где убийство или преступление, любое нарушение порядка сразу ее разрушают. Детектив – всегда сюжет о том, как порядок сначала был разрушен, а потом – восстановлен. Как тогда его можно написать, если порядка в принципе нет, всюду хаос? Какой-то Кафка уже получается.

– Выходит, что детектив работает так же, как миф? Смотрите, структура же та же: нарушенный чем-то порядок восстанавливается некими силами. В мифах у нас для этого есть боги и культурные герои, в книгах – сыщики.

– Пожалуй, да. И почему детектив – история вечная, как миф? Потому что детектив отвечает нашей потребности в справедливости. Даже если вы найдете человека, который в ваших глазах – ну самый настоящий говнюк, то в своих собственных глазах он, несомненно, будет хорошим человеком, который ратует за справедливость. Просто видит ее иначе, чем вы. И вот эта жажда справедливости сидит во всех людях независимо от того, что мы друг о друге думаем. Просто у каждого она на свой лад. Детектив эту жажду утоляет.

– Вы в одном интервью, опять же о цикле историй о Ленинграде 1930-х годов, сказали: «Если бы героем был балетный критик того времени, то он бы увидел пир искусства и красоту, а не темную сторону жизни».

Есть мнения, что в современной прозе авторы делают упор на мрачные, грязные темы. И получается перегиб. Согласны?

– Даже нет ответа, с которым бы я сразу нашлась. Кажется, это тоже зависит от человека. Возьмите, например, Бакмана. Он пишет утешающие и мирные истории про милых людей, которые сначала слегка неприятные, но потом понимают, как радоваться жизни. Вот у него такой идиллический взгляд. Наверное, редкий среди писателей. Ведь счастливые люди не испытывают потребности это излить на бумагу. А те, кого всё гложет, скорее выльют это в текст. Но тут, простите, получается как в анекдоте: если вы – муха, то весь мир для вас – говно, говно, говно.

– Сойдемся на множестве взглядов! Кстати, о них. На каких бы именно художественных детективах вы бы посоветовали авторам учиться работать с жанром?

– Это вообще самый лучший способ чему-то научиться! Если не читать много, я не понимаю, как стать писателем. Ты должен читать все, быть в курсе. Если нет интереса к тому, что пишут другие, то ответ, писатель вы или нет, – отрицательный. Писатель – это прежде всего читатель. Он учится у других. Из самых обучающих примеров я бы выбрала, безусловно, нашу мадам Агату Кристи. Потом, наверное, Гастона Леру. Хотя, мне кажется, его перехваливают. Потом я бы взяла два полюса.

Один – такой герметичный детектив на старинный манер, уже упомянутая Агата Кристи, а другой – Ю Несбе. У первой все концы с концами всегда сходятся, все пригнано, аккуратненько сшито, а у второго все сшито левой ногой, но вы при этом радуетесь и не замечаете. Видите огрехи, только если перечитываете в условный 135-й раз какую-нибудь «Красношейку» (я очень люблю этот роман). Тогда-то точно понимаете, что у него там висят не просто хвосты, а хвостища. Но динамика так увлекает, что ни во время первого, ни во время второго прочтения вы просто не заметите этого. У Ю Несбе вы научитесь и тому, как важен главный персонаж, его человеческая история и человеческое путешествие. Не только интрига, но что-то живое. У Агаты Кристи этого нет. Пуаро – человек-яйцо. Узнается легко по каким-то словечкам, манерам, по брюшку, по яйцевидной голове и закрученным усам, но как о человеке вы не знаете о нем ничего. Что он любит, что он не любит, как он живет – ничего. Детективы Кристи не об этом. Посмотрите на двух этих авторов. Вы научитесь противоположным методам, и, может быть, из этого будет толк.

– Отличная методика! Тут мог бы быть фирменный вопрос а-ля «сколько вы зарабатываете», но мы все-таки о книжках. Как часто современному автору надо издавать и писать романы, чтобы читатель о нем не забыл? Может, у вас есть какой-нибудь лайфхак?

– Конечно, есть! Все вам расскажу. Как сохранить продуктивность и вести здоровый образ жизни? Вообще меня всегда поражало, насколько обычные люди считают, что быть писателем – это налить себе быстренько красного вина и, заливая, так сказать, его в рот, изливать это потом на бумагу. Все совсем не так. В итоге вы ведете жизнь совершенно как высокопрофилированный спортсмен. Вы должны хорошо питаться, есть здоровую пищу, ложиться спать по часам и очень заботиться о сне, отдыхе. Должны много тренироваться, потому что писательство – тяжелый физический труд. Сидеть на заднице 8 часов – это не шутки. Надо компенсировать тренировками, бегом, всяческим укреплением сердечно-сосудистой системы, которая снабжает кислородом ваш головной мозг – он ведь производит истории. Это к вопросу о том, как сохранить продуктивность. Я думаю, что для автора детективов важно выпускать как минимум одну-две книги в год. Меня, например, дико бесит, что Ю Несбе – уже миллионер, ему не интересно вставать со стула. Он на самом деле уже не хочет писать. Этим он меня сильно подводит. Почему не пишет две книги в год про своего героя? Или хотя бы одну? Все читатели очень на него обижаются. Все скорее хотят вернуться в мир, который полюбили. Вот таков мой ответ как читателя.

– Отличный вариант, и читателям хорошо, и автор выгорать не успевает. Звучит оптимально!

– Но пока мы говорили, я задумалась. Вот читать «высокую литературу» от одного автора мне бы раз в год не хотелось. Там другие темпы, нежели в жанровой литературе. Я, конечно, сама вначале говорила, что этого разделения не существует. Но сейчас просто делю для упрощения. Большой художественный роман от одного и того же автора я точно не буду читать раз в год. Это слишком.

– Для таких книг, наверное, просто созреть еще надо. Дать себе время на осмысление предыдущей.

– Да. Не могу объяснить научно и логически. Просто мои читательские взбрыки. Но детектив, извольте, вынь да положь раз в год. Я вот сейчас под конец, вспоминая наши разговоры о Толстом, подумала. Представляете такое: набегают на нас толстовцы потом и пишут пассивно-агрессивные комментарии, ведь они непротивленцы злу. Но на этих страницах они ничего не напишут! Поэтому можем спокойно критиковать Льва Николаевича. И ничего нам за это не будет.

– Да-да, максимум во дворе кто-нибудь подкараулит. Но это скорее к фанатам других классиков!

– Достоевского. Фанаты Достоевского – это кошмар. Вот представьте, что Достоевский существует сейчас. Никто не ругает Достоевского, потому что поклонники Достоевского – такие вот дико стремные люди, которые набрасываются за каждый упрек. Все равно что по куче говна палкой хлопнуть.

– «Кошмар на улице Вязов», но Достоевский-стайл.

– А вот поклонники Пушкина, мне кажется, просто игнорировали бы все нападки на своего кумира.

– На то он и «ай да Пушкин»!

– Да, они бы жутко обстебали нас у себя во внутреннем кругу, но дальше дело бы не пошло.

Ксения Буржская

Прозаик и поэт, AI-тренер Алисы (голосовой помощник «Яндекса»), в прошлом году у нее вышел поэтический сборник «Шлюзы», а весной этого года – третий роман «Пути сообщения» (первые два – «Мой белый» и «Зверобой»).

Яна Вагнер: «Ты живешь, пока с нетерпением ждешь завтра»

Яна Вагнер

Родилась в 1973 году в Москве в двуязычной семье. Вагнер – девичья фамилия ее матери, которая в 60-е годы приехала в СССР из Чехословакии изучать русский язык и литературу. Окончила Российский государственный гуманитарный университет, работала переводчиком с чешского и английского, более десяти лет занималась транспортной логистикой. Первая публикация состоялась в 2010 году в сборнике «Лисья честность». Известность ей принес дебютный роман-антиутопия «Вонгозеро» (2011). Роман «Живые люди» (2013) – продолжение «Вонгозера» – вошел в лонг-лист премии «Национальный бестселлер». Третий роман – «Кто не спрятался» – написан в жанре герметичного детектива (2017), номинирован на премии «Большая книга», «Ясная Поляна» и «Национальный бестселлер». Готовится экранизация.

Писатель Ксения Буржская поговорила с писателем Яной Вагнер об оптимизме страшных историй, заводных писателях и тонких мирах, откуда приходят тексты.

– Я много видела разговоров с тобой, и мне кажется странным, что никто не спрашивал тебя о тебе. Вроде как, знаешь, если ты писатель, то давай говорить про твои книги. Мне кажется важным поговорить про тебя, ведь это интереснее намного. Короче, назовем эту беседу «ни слова про “Вонгозеро”».

– УРА.

– Мне кажется, у каждого писателя есть какая-то книга, которая его толкнула к тому, чтобы писать. Даже так: есть ли книга, которая так тебя заряжает, что ты читаешь и хочется сразу бежать и писать самой? Чей ты преемник в этом смысле?

Яна Вагнер. Фото Ольги Паволги

– Меня Стругацкие, например, так всегда заряжали. Я далека, конечно, от мысли, что могла бы за ними что-то продолжить, они очень все-таки большие писатели. Или, может, один очень большой писатель, потому что не поймешь, где один брат заканчивается и начинается другой.

В общем, ничей я, конечно, не преемник, но действительно есть писатели, которых читаешь и испытываешь острую зависть. Такую, знаешь, профессиональную зависть хорошую, когда думаешь: даже если у меня так не получится, ну надо же хотя бы попробовать. И вот их очень много. Есть американцы прекрасные – Джон Ирвинг, к примеру, очень его люблю.

– Прямо вот читаешь Ирвинга и бежишь писать? Так это работает?

– Иногда. Скажем, я только что перечитывала тоже очень любимого своего Макса Фриша. Роман «Назову себя Гантенбайн». Это одна из тех историй, когда нельзя в двух словах сказать даже, о чем они, в которых толком нет сюжета, а в «Гантенбайне» к тому же нет главного героя, верней, мы не знаем, кто он и как его зовут. Словом, такой в чистом виде сложный постмодернистский роман, но сделанный настолько ювелирно, что читается легко и счастливо, и не можешь оторваться. Читаешь и думаешь – ну как, как он это сделал. В общем, хоть страницы целуй, и это опять про зависть, ее многие любимые книжки вызывают. Как они все это делают? Почему я так не могу написать? А потом идешь и пробуешь.

– Может, и к лучшему, что ты именно так не написала, потому что я ничего у Фриша не поняла. Очень сложно, но буду думать дальше. Хотя я понимаю, чем он заряжает – собственно, вот этим отсутствием сюжета и сплошным потоком каких-то эмоциональных умозаключений. По тому же принципу работает какой-нибудь Виан. Или Хармс. А ты вот как-то говорила, что писательство воспринимаешь как прием сигнала. Это сигнал откуда?

– Мне кажется, все, что связано с придумыванием – музыка, стихи, тексты, картины, – рождается в каких-то тонких мирах все-таки. Не у нас в голове. Сложно точнее определить, но давай так попробую: они все уже где-то лежат, эти идеальные тексты, мелодии и стихи. Как Микеланджело говорил, в каждом камне есть идеальная скульптура, и скульптору надо только отсечь лишнее, чтоб она показалась. И вот писатель, художник, как его ни назови – он такой передатчик, пожалуй. Или приемник.

И в зависимости от того, насколько хорошо у тебя смазаны контакты или, не знаю, настроен слух, ты и принимаешь этот свой текст. Бывает, что почти удалось поймать его. А бывает, плохо расслышала. И дальше ты либо сидишь, мучаешься и скребешь эту тонкую стену, чтобы достать потерянное при передаче, либо просто бросаешь эту затею и назавтра еще раз пробуешь. И это адская работа именно потому, что большую часть времени ты просто сидишь и сквозь жуткие помехи пытаешься расслышать, как на самом деле должна звучать вот эта конкретная фраза. Знаешь, что она есть, слышишь ее даже как будто, просто не можешь передать. Ненавидишь себя за то, что не можешь. Ровно поэтому художники столько пьют – от бессилия. Или чтобы контакты эти чертовы смазать.

– То есть текст – это звук? Или свет?

– Не знаю. И звук, и свет, и образ, и краска, что угодно. Это что-то такое, почти нематериальное, но оно при этом существует, и его можно поймать и сюда затащить. Я была недавно на выставке работ одной молодой художницы, она пишет городские пейзажи маслом. Подходишь близко – и видишь мазки, отходишь – а вдруг утро, свет утренний рыжий, который не сверху, а боковой, нежный. И спрашиваешь себя: вот как это делает человек? Вынимает это все откуда-то, и получается кусок жизни.

– И спрашиваешь себя: зачем же люди так мучаются?

– Зачем люди это делают – не совсем понятно. Очень странное занятие. А все-таки, мне кажется, оно доставляет нам радость. Ну, то есть, когда мы по эту сторону сидим и нам показывают все эти вещи. А вот когда неумело пытаемся их оттуда достать, мы несчастливы, конечно, совсем.

– Ты медленно пишешь, как мы знаем. А вообще ты быстрый человек?

С точки зрения принятия решений?

– О нет, и решения я тоже принимаю мучительно долго, это у всех зубовный скрежет, как правило, вызывает. Но я Весы по гороскопу, у нас бесконечный поиск баланса: с одной стороны так, а с другой эдак, и как поступить? А баланса-то не существует.

– Любишь ли ты скорость?

– Не люблю. И водитель я тоже скучный. Езжу, как трамвай, – очень тихо, очень тупо, никакого ветра в лицо. Книжки слушаю за рулем, иногда просто заслушиваюсь и еду так медленно, что мне гудят сзади. К тому же я в деревне живу под Звенигородом, у нас красиво. Едешь, смотришь на лес. Ну и спешить мне некуда, в Москву-то не надо. И еду я, скорее всего, в «Пятерочку» в деревне Ягунино за красным вином и мандаринами. Куда торопиться?

– Я все знаю про Звенигород твоей души, но вот если бы у тебя была вторая жизнь, как у героев Простоквашино, где бы ты провела ее?

– Если бы у меня была вторая жизнь, я ее прожила бы у моря. Всегда скучаю, и мне мало его выпадает. Просто я правда люблю свое Подмосковье и вообще зиму очень люблю, не могу без снега. Так что первую свою жизнь, вот эту, на юг бы тратить не стала, я все-таки северянин. Мне нужна обязательно смена сезонов яркая. Грибы, мокрый лес. Елки мне нужны обязательно. То есть в пальмах я через месяц завою от тоски. Хотя если долго не вижу моря, тоже тоскую. Ну хорошо, пусть это северное будет море и снег. Можно так.

– А эпоха какая тебе нравится из тех, где ты не была?

– Я бы в Belle Époque хотела попасть, в самое начало XX века. Жизнь буквально бурлила, все тогда появилось только, новенькое – радио, воздухоплавание, фотография, кино, метро, модернизм и модерн. Холодные завивки, фокстрот и красивые блестящие автомобили. Изумительное время, полное смысла и надежды. Все закончилось, правда, как мы помним, довольно скоро кровавейшей Первой мировой, так что, может быть, изнутри мне это время таким романтичным не показалось бы. И вообще это как в детстве, когда думаешь, что в Средневековье была бы принцессой и ходила в бриллиантовой диадеме, а на самом деле пасла бы свиней и умерла в четырнадцать от туберкулеза. Так что есть вероятность, что и тут никаких бы мне не досталось завивок и парижских кафе, а стояла бы я где-нибудь сигареты крутила на фабрике.

– К слову о принцессах, какая книжка у тебя была любимая в детстве? И кем ты там была?

– Я уверена, кстати, из этого тест бы вышел отличный: назови любимую детскую книжку, и я скажу тебе, кто ты. Милн и Линдгрен, например, – идеальные авторы для рефлексирующих интровертов, муми-троллей любят одиночки и созерцатели, Марка Твена – ироничные люди с принципами, ну и так далее. Ну а я сильнее всего любила Маугли. «Говоришь ты, а отвечаю я, Ракша-демон: человеческий детеныш мой, и он останется у меня. Его не убьют. А теперь убирайся вон или, клянусь оленем, которого я убила (я не ем падали), ты отправишься на тот свет хромым на все четыре лапы!» Я ее вслух всегда читала, вскакивала и размахивала руками. «Твоя охота – это моя охота» и «встань, когда с тобой говорит человек». И сына потом этим мучила, хотя он иначе устроен, у него «Остров сокровищ» любимый. А во мне, похоже, много невысказанного пафоса, и я все мечтаю вскочить и что-то кому-то красиво выкрикнуть.

– По ролям ты читаешь, и вообще, ты – очень артистичная, а театр ты при этом не любишь. Какие претензии у тебя к театру?

– Да, действительно, не люблю. Понимаю, что лишаю себя, скорее всего, какого-то гигантского удовольствия, но мне оно, к сожалению, недоступно. При этом я очень люблю кино и вообще игру актерскую, большой ее ценитель. Но кино за последние полвека очень изменилось, и видно, как раньше переигрывали актеры, как это все неестественно было, какие интонации неживые. А сейчас все на нюансах. Актеры играют глазами, они могут молчать даже, и вдруг раз – глаза погасли или рот умер, это все тонкие, волшебные вещи, которых в театре не видно просто потому, что ты сидишь далеко. И поэтому в театре актер неизбежно говорит громче, чем нужно, и шептать не может, никто не услышит его шепот. В общем, нет, дайте мне крупный план, чтобы я каждую морщинку разглядела, расслышала каждый вздох.

– Я тебя как-то спросила про роман «Кто не спрятался» – кто ты в этой истории, потому что там очень много голосов. Мне было интересно, какой из них твой, и ты сказала, что все.

– Ну конечно, все люди, которых я придумываю, отчасти и есть я. И когда меня спрашивают, кто я из них, отвечаю «все», даже когда они очень разные. Точка, в которой мне удается с ними соединиться, это точка, где мы похожи. Способ их оживить. А потом они постепенно обрастают мясом и кожей, и вот дальше я уже начинаю пугать их и мучить, потому что в жанрах, которые я выбираю, без этого не обойтись. Словом, им не очень со мной повезло.

– Ты говоришь, что пугаешь их, а сама ты чего боишься?

– Да того же самого, думаю. У меня самый простой человеческий набор страхов. Я безумия боюсь, долгих мучительных болезней. Смерти боюсь, как все. Боюсь невозможности остановить вещи, которые остановить нельзя.

– При этом ты невероятная оптимистка. Ты недавно рассказала про Россию будущего, и там у тебя все очень оптимистично, да и по другим вопросам тоже. Как ты вообще пришла к тому, чтобы так оптимистично смотреть на жизнь?

– Не знаю. Просто мне кажется, надо уметь в жизни видеть хорошее. Вот буквально – добывать радость любыми способами. А когда наступает уныние, бить себя по рукам. И бояться будущего тоже нельзя. Как только человек начинает думать, что ничего хорошего впереди не ждет, не мечтает, не испытывает больше нетерпения и надежды – все, он состарился, остается только безрадостно доживать. Дольше всех живут люди, которые это умеют – радоваться, ждать завтрашнего дня с любопытством и нетерпением. Я таких стариков много видела, им, как правило, за девяносто – именно поэтому. Они не говорят «уже поздно, это не для меня», им все интересно. Радость – топливо, которое продлевает жизнь.

– Как же так получается, что ты веришь, что все будет хорошо, и в голове у тебя всегда позитивный сценарий, а потом садишься и пишешь книгу, в которой никогда не бывает хеппи-энда?

– Вот и мама всегда меня спрашивает: «Господи, Яна, ты такая всегда была веселая девочка, почему ты пишешь такие жуткие книжки?!» Я не знаю. Ну, во-первых, верить в хорошее вовсе не значит отрицать, что бывает плохое. И к тому же, вдруг я нарочно выбираю такие фантастические, неправдоподобные декорации для своих историй, чтоб держать в голове – это не по-настоящему. И вообще далеко не самое страшное, что может случиться. Точно не самое.

Страшные истории тоже дают надежду, потому что даже в них обязательно спасается кто-то. Ну и потом, мы прощаемся с героями в какой-то точке, а дальше, может, все хорошо с ними будет.

– Еще про будущее. Как ты относишься к антиутопиям? Веришь в них?

– Люблю и читаю, но сама написать не взялась бы. Автор антиутопии все-таки не только писатель – это в первую очередь философ, конечно, мыслитель, порядком выше задача. Они видят точки разлома, по которым мир рано или поздно развалится на куски, и начинают ломать. Причем это попытка не предвидеть будущее, а скорее предотвратить. Предостережение. А заодно один из способов зафиксировать настоящее. Хотя даже автор антиутопии, конечно, ничего изменить не может, он просто свидетель, как и все мы. Наблюдатель, и только документирует то, что увидел.

– Какой правильный ответ на вопрос «Что хотел сказать автор?», когда автор – ты?

– Такой вопрос задают обычно плохие учителя, которые не любят литературу, потому что это не имеет вообще-то никакого значения. Нету правильного ответа и неважно, чего хотел автор. Он часто задумывал одно, а получилось другое. Бывает, и сам не понял, что получилось, пока его не прочитали, а иногда и после, кстати, не понимает. Это нормально – и читатель, и текст нередко умнее автора, у него вообще роль довольно скромная. Но вот этот конкретный автор одно и то же пытается, пожалуй, сказать: что люди не хорошие и не плохие, и никого нельзя списывать.

– Чувствуешь себя взрослой?

– Не всегда. Далеко не всегда. Мне исполнилось 50, а я все еще удивляюсь всякий раз, когда встречаю человека 92-го, скажем, года рождения, а у него уже борода. Или когда понимаю вдруг, что все голливудские звезды скоро будут моложе меня. Очень неприятное открытие. К этому невозможно подготовиться. Так что нет, человек я, конечно, невзрослый и вообще всем этим несколько потрясена.

– Я слышала недавно на работе новое маркетинговое определение аудитории, которая называется «50 – это новые 30». Ты согласна, что «50 – это 30» сейчас?

– Вряд ли 30. Может быть, 40. Все-таки мы как человечество молодеем: если верить ВОЗ, молодость – это теперь до 44-х. Иногда смотрю на семейные фотографии и вижу, что мои старшие родственники и в 40, и в 50 выглядели гораздо старше, чем мы, да и вели себя по-другому. Посмотри хотя бы, как мы одеваемся – рюкзачки эти наши, маечки, кеды. Ну и живем мы дольше теперь. Главное – не терять любопытства и радости.

– В России прошлого, в нулевых, очень любили в глянцевой прессе спрашивать всех знаменитых людей: «Что лежит в вашей косметичке?» Вот в твоей косметичке что лежит?

– У меня в косметичке, как у всех женщин, помада, и пудра, и тушь для ресниц. И таблетки еще теперь – тоже, в общем-то, как у всех.

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ. Писатель и журналист. Ведущий подкастов, контент-менеджер издательских сервисов «Литрес», обозреватель радио «Книга».

Демоны внутри и снаружи: книжные новинки

ЕЛЕНА ОСАДЧАЯ, «СЕЗОН ВДОХНОВЕНИЯ» («ПОЛЫНЬ»)

Если взять и разобрать на составляющие психологический роман, построенный на преодолении абьюзивных отношений, и добавить туда изрядно греческой мифологии, то получится как раз «Сезон вдохновения». Но обо всем по порядку. Для начала стоит просто принять, что авторы «Полыни» удивительно любят окунать богов разных пантеонов в Петербург – исторический и современный. Елена Осадчая поселяет муз и верховных олимпийцев в современный мир, где они и по театрам ходят, и в Париж не дураки отправиться, и современные костюмы носят (Аид вообще пошил себе на заказ, по фигуре). Муза Клио, главная героиня романа, привыкла работать с историей человечества, но никак не может разобраться с собственной историей. Героиня в отношениях с Зевсом, который – ох, вот удивительно! – относится к ней как к очередной игрушке. К тому же грядет сезон вдохновения – соревнование, из-за которого сестры-музы могут рассориться. Но вот Клио встречает смертного художника Адама, спускается в Подземный мир, где чуть не погибает (а Зевс, которого она зовет, так и не приходит на помощь), и понимает, что в жизни надо что-то менять. В идеале – наказывать гордеца-громовержца. Для этого, возможно, придется идти на крайние меры – даже напрашиваться к мойрам и унижаться перед Герой.

«Сезон вдохновения» – это, конечно, чистой воды Диснейленд, где мифологические персонажи и сюжеты, подобно диснеевским мультяшкам (а они въелись в наше сознание так же крепко, как и мифы), соединяются с поп-культурой, а потому герои и знают «Доктора Кто» с его ТАРДИС, и смотрят «Ла-Ла Ленд», и слушают Боба Дилана. Елена Осадчая делает то же, что и американская киноиндустрия конца девяностых и начала нулевых: используя знакомые, устоявшиеся в массовом сознании тропы и сюжеты (в данном случае мифологические), переиначивает их, осовременивает и насыщает темами, которые интересны и важны читателю в 2024 году. Оттого книга слегка напоминает условную «Красотку», «Блондинку в законе», «Дневники принцессы», «Поездку в Америку» – не самим сюжетом, конечно, а подходом к конструированию истории. Есть здесь этакое легкое и приятное ностальгическое ретро.

Но нельзя позволить обмануть себя. «Сезон вдохновения» – не комедия и не любовный роман; это попытка понять и описать природу токсичных отношений, а еще научиться разбираться в собственных желаниях (ведь давить тараканов у себя в голове сложнее всего). И сделано это вовсе не пошло. Елена Осадчая закручивает все события вокруг Клио и окунает читателя в ее совершенно разные, но стопроцентно человеческие состояния: отчаяние, сомнение, страх. Героиня постоянно оказывается в стрессовых, критических ситуациях: таковы и покаяние перед Герой, и беда в Подземном мире, и первое позирование смертному художнику. Впрочем, всюду здесь оголенные нервы: еще немного – и в своей искренности текст может превратиться в автофикшен. Но нельзя зацикливаться только на Клио, ведь Елена Осадчая не бросает и других персонажей. С любовью относится к первоисточнику, не сильно меняет его, но при этом будто подбирает каждому герою свой уникальный парфюм, который использует в меру. Аполлон – современный плейбой-шоумен, любящий своих муз; Зевс, уж простите, sugar daddy с тонной комплексов; Аид – бизнесмен, любящий иронию и умеющий сохранять лицо в любой ситуации; Харон не прочь пожевать халвы, а музы – вступить в отношения со смертными. И вновь мы возвращаемся к тому, с чего начали: мифологические архетипы наслаиваются на архетипы современности, и именно поэтому все в романе работает слаженно: сюжет, смыслы, подтексты. «Сезон вдохновения» – в меру красивая и очень личностная история, где боги ведут себя как боги. Что значит – как люди. А варианты разве остаются?

«– Это ведь Зевс, – говорю я, понимая, что разговоры о любви к нему не произведут на Терпсихору ни малейшего эффекта. – Не какой-то смертный или даже второсортный божок.

– Знаю, – тяжело вздыхает Терпсихора, сейчас больше похожая на вечно печально-торжественную Мельпомену, чем на саму себя. – Но то, что происходит, то, что он делает с тобой, с Герой, с остальными своими любовницами… Это неправильно, Клио. Какой смысл в отношениях, если они не делают тебя счастливой?

– Но я счастлива, – говорю с горячностью, которую не ожидала сама от себя. Обхватываю пальцами кулон, чтобы скрыть их дрожь. – Рядом с ним мне так хорошо, как не бывает ни с кем больше. Не хмурься, Терра. Вместе с тобой и Талией мне тоже хорошо, но не так, как с ним. С Зевсом… Я его люблю.

– Ты думаешь, что любишь его. Если бы ты его любила, то не плакала бы так часто из-за него. А он бы не связывался с тобой только тогда, когда ему хочется с кем-то переспать. – Терпсихора замечает, как я сжимаю кулон, и ее губы презрительно кривятся. – Ты таскаешь на себе эту безделушку, которую он подарил, уже несколько веков, не снимая. Вне зависимости от того, что на тебе надето и подходит ли этот кулон к наряду или нет. Так цепляешься за этот подарок, аж смотреть тошно».

АНГЕЛИНА И ВЕРОНИКА ШЭН, «КАНАШИБАРИ. ПОКА НЕ ПОГАСНЕТ ПОСЛЕДНИЙ ФОНАРЬ. ТОМ 1» («КИСЛОРОД» И «ВКОНТАКТЕ»)

Подруги Хината и Минори оказываются в странном месте: повсюду городские развалины, на улицах – никого. Последнее, что они помнят, – как попали в аварию. Но вскоре девушки встречают первых людей и понимают – дела их плохи. Это странное место кто-то называет самой преисподней. Всё здесь работает по правилам традиционных японских игр. Ничего нельзя есть и пить, иначе умрешь, – пропитание добывается в небольших «азартных играх» – один герой верно замечает, что они похожи на побочные компьютерные квесты. Но это еще не самое ужасное. Все очутившиеся здесь каждые три дня обязаны проходить иные испытания – становиться участниками кайданов, традиционных страшных историй: нужно то покинуть дом с призраками, то провести ритуал изгнания демонов-они во время новогоднего праздника, то замуровать компаньона в бетонном столбе, как делали в древнем обряде во время постройки дома. Только выигрыш гарантирует выживание. Откажешься – тебя убьют демоны. Проиграешь – умрешь. Поговаривают, что кошмар кончится, когда минует сто таких историй. Но правда ли это? Как жить дальше? И что делать, когда пути подруг разойдутся? А если старинная легенда правдива и после сотого кайдана явится могущественное чудовище… Тогда никому несдобровать.

Дебютный роман Ангелины и Вероники Шэн – это во всех смыслах увлекательная и жуткая игра, «Джуманджи», которые попали в руки к знатокам японской культуры. Здесь, как уже понятно, всем правят игровые механики, где ставки высоки как никогда, – в руках у читателя оказывается колоритный хоррор, в который, наверное, могли бы попасть герои «Унесенных призраками» Хаяо Миядзяки; атмосферой книга очень уж напоминает первые минуты этого аниме. Авторы намеренно ослепляют и героев, и читателей – никто не понимает, что это за жуткий не-город. Все строят догадки и предположения, но не знают ничего наверняка. Досконально разобраться в вопросе за вечной чередой игр подругам некогда. Так и читателю «Канашибари» не дают опомниться, постоянно перебрасывая из одного соревнования в другое. Выходит своего рода рамочная композиция – много мини-историй внутри глобального сюжета. Сами по себе бесконечные игры стали бы скучны – и некоторые из них, на фоне глобальной интриги, действительно кажутся затянутыми, – но авторы не вставляют ни одно соревнование с бухты-барахты. В каждом поджидают пиковые точки, меняющие не только главных, но и второстепенных героев – их поведение и психологическое состояние.

Атмосфера «Канашибари» невероятно гнетущая. Немудрено: вокруг все умирают, а Хинате и Минори нужно не только выжить, но и сохранить в себе человека. Ведь многие игры подстрекают к предательству. Так что глобально, несмотря на быстро развивающиеся события и вечные соревнования, это, с одной стороны, социальный эксперимент: помести группу людей в критические обстоятельства и посмотри, как они будут действовать – дадут ли волю дикой, звериной сущности? С другой – это история о том, как сохранить себя и не навредить другим в мире тотальной тьмы, потому текст и сфокусирован на Хинате (и написан от ее лица). В первом томе героине не хватает более глубокого раскрытия, но можно быть уверенным, что в продолжении авторы еще нырнут в бездну ее сознания – намеков Ангелина и Вероника Шэн оставили достаточно.

Написанный с трепетным отношением к традиционной японской культуре и мифологии, «Канашибари» оказывается герметичен и внешне, и внутренне: героям не убежать ни из странного не-города, ни от собственных мыслей и решений. А потому роман – настоящий психологический триллер с колоритными хоррор-элементами и сюжетными поворотами, которых во втором томе, очевидно, станет больше. Ведь рано или поздно Хината узнает, как, зачем, и почему оказалась в этом месте. И, возможно, увидит, что случится, когда будет рассказан сотый кайдан – и погаснет сотый синий фонарь. Читательская интуиция подсказывает – ничего хорошего.

«Какое-то время мы шли молча, а потом забрели в аптеку. На полках лежали разнообразные лекарства, однако воспользоваться ими, как я полагала, мы не могли. Передохнув какое-то время, утолив жажду и немного перекусив, мы вновь отправились бродить по городу. Наверное, в этом не было особого смысла, мы могли нарваться на неприятности, однако сидеть без дела и просто ждать казалось невыносимым. Мы создавали себе хоть какую-то видимость дела. Сбегали от дурных мыслей, сосредотачиваясь на ходьбе и разглядывании улиц.

Но голову все равно не покидала мысль о том, что завтра нас вновь ждало страшное испытание. Испытание, существование и необходимость которого мы еще даже не поняли и не приняли. Привычная жизнь изменилась так внезапно, изменилась на нечто не поддающееся логике и здравому смыслу.

Казалось, мы обе сошли с ума.

Однако это была реальность. Но я должна была вернуть себе свою настоящую жизнь».

ЕКАТЕРИНА ТЮХАЙ, «ДЕВОЧКА СО СПИЧКАМИ» («АСТ», ПРИ ПОДДЕРЖКЕ ПРОЕКТА «ЛИТАГЕНТЫ СУЩЕСТВУЮТ»)

Рассказ о любой антиутопии лучше всего начинать со слова «представьте». Так вот, представьте Россию середины XXI века, где балом давно правят 3D-принтеры и нейросети, а o COVID-19 вспоминают как о далеком прошлом. Нейросети, впрочем, даже получили свободу воли – случайно, благодаря юному уникуму. Но это так, нюансы. Ученая Кира разрабатывает проект «Капсула», который, с помощью все тех же нейросетей, поможет проникать в человеческие сны – видеть их, анализировать и даже менять; стирать травматические воспоминания. И вот ее стартапом вдруг активно заинтересовывается президент России Игорь Соколов, недавно похоронивший мать, в прошлом – звезду балета. Он хочет провести испытания на себе. Неужели все лишь ради того, чтобы ввести новый закон, который позволит наказывать за мысли? И какую роль во всем сыграет юная Полина, мечтающая о научной карьере и вынужденная жить с пьющим отцом?

Итак, представили все это? А теперь смело забывайте. Все жанровые элементы мира будущего – лишь инструменты в руках Екатерины Тюхай, которые нужны лишь для того, чтобы ярче обрисовать читателю, цитируя книгу, «ландшафт психики Соколова». «Девочка со спичками» лишь прикидывается антиутопией, а на деле оказывается скорее полноценным психологическим романом, где в центре – Игорь Соколов, его сознание, его настоящее и прошлое: детство с отцом-военным, заставляющим сына быть талантливым хоть в чем-то, и юность в «хабе», этаком современном аналоге колонии. Соколов, безусловно, центральная фигура повествования – и это еще одна не совсем типичная черта антиутопии, где авторы обычно сосредотачивают внимание на «маленьких людях» и их противоборстве системе. Здесь эта линия тоже появится – интригу особенно зададут таинственные переписки незнакомцев между главами, – но она – не основной движущий фактор романа.

У любого действия и решения, напоминает Екатерина Тюхай, есть объяснимые причины. У пристрастия президента к наркотикам, у желания тотально контролировать любую ситуацию – тоже. Искать причины нужно в прошлом, а значит, в голове, снах и воспоминаниях. Однако подробно в романе выписан не только сам Соколов: психологический «ландшафт» и Киры, и Полины не менее разнообразен и важен для текста. Перед читателем, по сути, хитросплетение логических и психологических игр, обернутое в жанровый фантик; исследование души не просто всякого отдельно взятого человека, живущего в трудных обстоятельствах, в постоянной борьбе либо с социумом, либо с самим собой, но и всех сильных мира сего, которые при внимательном рассмотрении тоже могут оказаться людьми глубоко травмированными. Есть в романе и другой важный лейтмотив, обостряющий происходящее, – стремительно развивающиеся технологии и их место в мире. «Девочка со спичками» – смелый, фактурный и стилистически интересный роман, местами напоминающий «Центр тяжести» Алексея Поляринова. Но такое сравнение – условность. Екатерина Тюхай мыслит совершенно в ином ключе и работает с иными типажами.

«– Как всеобщая открытость влияет на вашу свободу? Если вы не нарушаете закон, то никак. Я живу под камерами почти двадцать четыре часа в сутки, исключая сон и походы в туалет. Вы можете видеть всю мою жизнь в прямом эфире, но вы по-прежнему ничего обо мне не знаете. О чем я думаю? Какие планы строю? Что собираюсь сделать? Вот и сейчас вы задали вопрос, который касается моих мыслей и планов насчет закона сто сорок семь. Представьте, если бы я мог делиться с вами не только результатом своей работы, но и процессом, причем напрямую из собственной головы? Наверное, это добавило бы вам уверенности в завтрашнем дне. Почему вам интересно, что я задумал? Почему вы из-за этого переживаете? – Его глаза сузились и потемнели, как у зверя перед прыжком, вызывая мурашки у сидящих в первых рядах. – Страх. Вы боитесь, что я сделаю что-то, что не согласуется с вашей картиной мира. Вы боитесь потерять контроль надо мной. Вы боитесь за свою жизнь. Задайте себе другой вопрос: а чувствуете ли вы себя в безопасности в этом случае? Скорее всего, нет. Так вот, закон сто сорок семь – всего лишь маленький шаг на пути к глобальному процессу освобождения человечества от планов, которые может построить и воплотить, например, преступник. От ощущения опасности. От непредсказуемых последствий. Как в свое время мы пришли к революции в медицине через профилактику болезней и прививки, так и сейчас мы оказались на пороге следующего скачка: эры профилактики опасных и угрожающих обществу ситуаций. Нормальный виток эволюции, только и всего. Апдейт, если хотите. Так где здесь нарушение свободы? И да, спасибо за интересный вопрос».

АНАСТАСИЯ ЕВЛАХОВА, «ЛАМПА ДЛЯ ДЖИННА» («ПОЛЫНЬ»)

Если кажется, что «Старика Хоттабыча» невозможно превратить в мистику, граничащую с легким хоррором, нужно просто открыть роман Анастасии Евлаховой и дойти примерно до середины. Вовка – на самом деле ее зовут Влада, но это имя она не любит, – вот-вот должна сдавать ЕГЭ. Она ждет не дождется взрослой жизни без родителей. Экзамены, нервы, ночные переписки – и вот Вовке предлагают скачать какого-то «Джинна». Приложение, которое поможет с экзаменами. Тут-то и начинаются странности: пропадает свет в квартире, в голове звучат голоса, взрывается газ в соседних домах и… пропадают родители, которые должны были вернуться с конференции. А телефон Вовки словно сходит с ума. И все бы ничего, но начинают приходить сообщения с угрозами от незнакомца. Неужто это Джинн вырывался на свободу? Чтобы найти родителей и понять, кто ее мучает на самом деле, Вовке придется преодолеть собственные страхи, отправиться в другой город и сделать главный выбор: собственное будущее или семья?

В «Лампе для Джинна» смешиваются одновременно несколько интересных концепций: с одной стороны, это мистическая история о странностях, духах и призраках; с другой – попытка осовременить классического сказочного героя (собственно, Джинна). Он, бестелесный, приобретает власть над технологиями. И, помимо прочего, это роман-взросление, где Вовке нужно разобраться в отношениях и с друзьями, и с самой собой, а еще узнать большую семейную тайну – но тсс, мы же не хотим испытать шуточки Джинна на себе? Анастасия Евлахова играет с дымом и зеркалами – ее художественный мир полон иллюзий и недомолвок, которые пугают до тех пор, пока читатель не узнает тайну всех этих фокусов; ведь за всяким «происшествием» в романе стоит умелый факир, такой жуткий и ужасный волшебник из страны Оз, умеющий пускать пыль в глаза. Впрочем, не стоит думать, что Джинн здесь – безобидный озорник. У него есть цель. И он использует любые средства, чтобы прийти к ней. Почему Вовка жует пиццу с некой Светой, а Света эта берет и пропадает? Никто даже не слышал о ней. Почему в поезд Вовка с друзьями садились вчетвером, но к концу поездки все, даже проводница, заявляют, что их было трое? Морок развеется к финалу, когда фокусник раскроет себя – и это станет его роковой ошибкой.

Если на первых страницах книга действительно напоминает этакий техноретеллинг «Старика Хоттабыча», то дальше с каждой страницей текст все больше начинает пугать и напрягать, уходит в сторону мистики. «Лампа для Джинна» – роман сюжетный, построенный на диалогах, загадках и быстро сменяющих друг друга действиях, за которыми даже не успеваешь уследить. Однако все они – части единого плана не таинственного Джинна, а автора, главная задача которого – держать читателя на крючке до конца. Что же, это удается – вечер за чтением пролетает незаметно.

«Вовка хотела рассказать еще один эпизод – про Риту и ее брата, про несостоявшуюся встречу в заброшенном особняке, про отражения в зеркале (хотя верить в увиденное Вовка упорно отказывалась) и про то, как загадочно Рита перестала отвечать на сообщения. Теперь уже Вовке думалось, что исчезла Рита неспроста. Скорее всего, ее “способ” не сработал, и отвязаться от Джинна не удалось – вот потому-то она и не явилась, потому больше не выходила на связь. Неизвестный ей попросту запретил, придумав новую забаву.

Вовку передернуло.

У нее-то с Джинном точно не покончено. Он ведь знает, где ее родители…

– Вы зря со мной поехали, – сказала Вовка. – Я не знаю, что от него ждать. Эта машина, мальчишка с камнем, взрыв газа…

– Вовк, – Леля подалась вперед. – Он тебя запугивал. Кем бы он ни был, настоящего вреда он никому из нас не причинил.

– Ага, как же, – вскинулась Вовка. – У тебя весь затылок в кровище был! Я полбутылки перекиси на тебя вылила!

– Ну и что? На ногах стою – и ладно, – парировала Леля. – Не страшно».

АНАСТАСИЯ ПЕРКОВА, «СТЕРЕГУЩИЕ ЗОЛОТО ГРИФЫ» («МИФ»)

Визитная карточка Анастасии Перковой – алтайский колорит. Все пять историй, собранные под обложкой, построены на классических тропах и архетипах легенд и сказаний, обогащенных литературным языком. И именно детали быта, а также реальные мифы и сказки, вплетенные в сюжет и концепцию «Стерегущих золото грифов» (ранее выходили в крафтовом издательстве «ИРГА»), делают текст увлекательным и отчасти волшебным. Читатель будто действительно открывает старинные истории, тщательно отобранные культурологами и антропологами; испытывает тот же азарт, что школьник во время рассказов хорошего учителя о «чудесах» древнего мира. Тем более культура, с которой решает работать автор, не столь знакома широкому кругу читателей.

Как и заявлено в аннотации, все тексты так или иначе связаны с алтайской принцессой (девушкой, которую археологи нашли во льдах). Однако это – не единственное, что объединяет пять историй внутри «Стерегущих золото грифов». Центральным, вернее даже сказать осевым, становится сказание о взрослеющем юноше Темире, Старой Шаманке и ее дочери – история-инициация о любви и преданности, о готовности пожертвовать собой не только ради кровных родственников, но и просто добрых людей. И именно на этот текст, словно пряжу, автор наматывает остальные истории: две из них поданы как сказки, которые за кадром рассказывал Темир, одна же сперва кажется совершенно спонтанной, но в финале все встает на свои места – это предыстория Старой Шаманки. Последняя сосредоточена на Ак-Кадын, алтайской принцессе. Каждый рассказ «Стерегущих золото грифов» наполнен мифологическими и легендарными элементами: тут появятся и шаманы, и ритуальные татуировки, и духи, говорящие через камни, и жженая конопля, и Хозяева Тайги, и чудная дикарка, которую придется учить одеваться и говорить «я тебя люблю». Анастасия Перкова работает по принципу мастера-мозаичника: выбирает только самые яркие и колоритные стеклышки и вплетает их в сюжеты, которые лишь на достаточной дистанции собираются в цельную картину, а до того кажутся милыми, но несвязными картинками. И оттого «Стерегущие золото грифы» особенно хороши – они, по сути, пытаются повторить эффект любого реального сказочного или мифологического цикла, но при этом опираются на археологические находки. Автор, как видно из послесловия, ставит себе весьма понятную цель: рассказать историю живших когда-то давным-давно людей так, чтобы получилось похоже на правду. Если и спекулировать о прошлом, то только так – красиво и с научным подходом.

«Игла быстро и ловко ходила вверх и вниз. Кожу жгло огнем, кое-где выступили алые капли. Глаза Шаманки были пустые и страшные.

– Твой отец в прошлый раз передавал мне весть о тебе, Темир, – заговорила Шаманка потусторонним голосом, не прекращая работы. – Говорил, боится за тебя. Говорил, духи ходят за тобой, мутят разум. Говорил, сказками живешь, не видишь жизни вокруг. Блаженный ты, говорил. Дам друга тебе, защитника, иначе пропадешь. Мал ты еще, да ничего. Рука вырастет – поправим рисунок.

Темир никакого рисунка не видел. Там, где прошлась игла, кожа вздувалась уродливыми красными буграми. Рука онемела, и он уже ничего не чувствовал. Сидел ссутулившись и покорно ждал, когда Шаманка отпустит. А она отложила иглу, придвинула ближе чашку с черным месивом, зачерпнула немного и принялась усердно втирать в руку Темира. Краска мешалась с кровью, образуя грязные потеки, похожие на талый снег, пополам с землей бегущий весной с гор. Боль вернулась ослепляющей вспышкой, и Темир почти потерял сознание».

РОННАТ, «ПОСЛЕДНИЙ ДАР» («ПОЛЫНЬ»)

Не совсем корректно говорить, что дебютный роман Роннат – это ретеллинг мифа о ящике Пандоры. Сюжет мифа становится лишь каркасом сеттинга: в фэнтези-мире богиня-создательница Двуликая вручает каждому человеку шкатулку с Даром: это может быть, например, жуткий рог, оглушающий всех вокруг, клинок или посох, призывающий дождь; варианты бесконечны. Однако прежде чем получить дар, необходимо получить имя – его могут дать и в детстве, и в глубокой старости. Есть в этом мире и особые люди, так называемые бесценные, которые способны открывать чужие шкатулки – ведь не каждый справляется со своей. Лика, главная героиня, в детстве узнает, что она та самая бесценная, – и жизнь ее меняется. Родители говорят, что дочь ждут великие дела, друзья боятся с ней общаться, а иные отчаявшиеся и вовсе пытаются похитить. Но это еще ничего – Лике предстоит отправиться на коронацию принца Севира, чтобы открыть его шкатулку. Героине в целом не нравится эта затея, а во время праздника шкатулка оказывается пустой. Лику обвиняют в воровстве, но она требует суда с участием самой богини. Только та почему-то не отвечает на зов – шокированы все. Так героиня и оказывается в изгнании – еще и с отрубленной рукой, – лишь чтобы узнать страшную правду о судьбе Двуликой.

«Последний дар» (издатели поделили единый роман на две книги) собран из деталей классического эпического фэнтези: здесь есть и главная героиня с особым, непонятным и «сломанным» даром (а еще разноцветными глазами), есть глобальная угроза миропорядку (жуткий монстр, которого зовут Мастером), есть политические распри и грызня за наследство. Из тех же деталей собраны и романы мэтров жанра – на ум приходят, допустим Тэд Уильямс, Брендон Сандеросн, Роберт Джордан, – однако любой конструктор тем и хорош, что из одинаковых составляющих получаются совершенно разные тексты: читатель вроде бы понимает, что перед ним нечто знакомое, в голове звенят серебряные колокольчики узнавания; их тонкий голосок становится еще громче благодаря мифологическим мотивам, образующим хребет всей истории. При этом угадывается не только уже упомянутый миф о Пандоре. В образе Двуликой, например, отчетливо видны элементы иконографии греческой Гекаты.

Да, «Последний дар», без сомнения, – новый взгляд на традиционное эпическое фэнтези. Но в то же время все вокруг иначе. Выводя на первый план историю Лики, оптики которой, к слову, в первой книге несколько не хватает, Роннат оберегает себя сразу от двух опасностей. Во-первых, текст не перегружен терминами и описаниями мироустройства, чем грешит большинство современных фэнтези-романов, и читается с большим интересом. Во-вторых, оптика Лики – да, ее маловато, но именно через нее читательский взгляд фокусируется на событиях, – кардинально меняет текст по сравнению с упомянутой классикой жанра. Это куда более личная и чувственная история ребенка, которого сперва лишили детства, а потом оклеветали. Лике пришлось не просто быстро повзрослеть и слишком рано взглянуть на мир в черно-белых тонах; «взрослость» накладывает на нее бремя, подобное тому, которое несет толкиновский Фродо. Героиня пока не ощущает, что в ее руках судьба мироздания, зато это прекрасно чувствует читатель.

Сочетание знакомых мотивов, ровного и в то же время интригующего сюжета, хорошего психологизма (особенно в этом ключе удалась линия принца Севира, которого мучают кошмары и угрызения совести) делает «Последний дар» чтением, которое не терпит спешки. Смесь же эпичности и мифологичности, фокус на личностном, а не общественно-социальном спектре тем помогает Роннат одновременно и вписать роман в традицию фэнтези, и показать, что автор не лыком шита – может пересобрать канон так, чтобы ничего не развалилось.

«– О, богиня послала мне глупую дочь! – восклицала Дора. – Ты понимаешь, что в шкатулке могут быть груды золота? Или лекарство от крысиной гибели?

– А еще там может быть осиный рой, грозовое облако или смерть! Богиня могла повернуться ко мне и темным ликом! Как в легенде о бесценном Иове: его даром было зеркало, и всякий, кто смотрел в него, умирал! Я не хочу такого же! – кричала Лика и убегала в свою комнату.

– Она боится, – говорил Матар жене. – Вот подрастет…

– Она уже взрослая! Не могу дождаться, когда она поумнеет!

Лика слышала эти разговоры, хоть родители и старались понижать голоса. Девочка забиралась под одеяло и плакала от обиды.

Дурацкий талант. Из-за него у нее не было друзей. В безымянном детстве Лика не знала одиночества. Стоило стать бесценной, как другие дети перестали с ней общаться. Кто-то боялся, кто-то завидовал, а кому-то попросту запретили: вдруг бесценная откроет шкатулку по дружбе? Потом век не расплатишься!

Чтобы этого не случилось, Лику никуда не отпускали одну и постоянно твердили о ее долге, о соглашении с короной и великом предназначении. Мать говорила о безбедном будущем и славе, отец – о счастливой жизни и добрых поступках, которые она совершит».

ЮРИЙ НЕКРАСОВ, «ПРИЗРАКИ ОСЕНИ» И «ОСЕНЬ ПРИЗРАКОВ» («ЭКСМО»)

Сборники рассказов Юрия Некрасова обманчивы и парадоксальны, как любая призрачная тень на стене, – собственно, только так и надо работать со сверхъестественным. На первых порах истории кажутся причудливыми, если не сказать сюрреалистичными, и никак не связанными друг с другом. Но постепенно читатель начинает сопоставлять персонажей всех зарисовок, локации и сами события. В итоге жуткий дом, чудище в подвале, призраки-игроки в покер на его «службе» и случайные, казалось бы, люди оказываются связаны. Но пересказывать сюжет этих текстов – такая же глупость, как с подружками-подростками лезть в проклятый старый дом. Мы, пожалуй, в эту ловушку не попадемся.

«Призраки осени» и «Осень призраков» – сборники для любителей хоррора в его истинном обличье, когда хватает и мерзких деталей (слюна и кровь наполняют рот, обрубки плоти, трупы, тараканы), и психологического напряжения. Юрий Некрасов играет с приемами киноиндустрии: берет лучшее и от малобюджетных ужастиков, где лишь бы показать всякой гадости в кадре, и от классики хорроров (и психологических триллеров), типа «Ведьмы из Блэр» или любого фильма Хичкока. Призраки тут – не просто аттракционное «бу»! У многих из них появятся предыстории; то есть персонажи, которых, казалось бы, можно ввести просто для антуража, получат свои психологические характеристики.

На марктеплейсах в описании можно прочитать, что сборники Юрия Некрасова похожи на истории Лавкрафта и Стивена Кинга – вот с этим стоит поспорить. Здесь нет ни космически-экзистенциального ужаса первого автора, ни бытовой (социальной) жести второго. Зато «Призраки осени» и «Осень призраков» по манере чем-то напоминают Эдгара Алана По, которому, правда, посчастливилось все же посмотреть пару современных фильмов ужасов. У Юрия Некрасова нет-нет да и проскакивают очень необычные, запоминающиеся метафоры, да и общая атмосфера таинственности в целом навевает воспоминания то ли о «Падении дома Ашеров», то ли о «Вильяме Вильсоне». Однако за ворохом образов и сюжетного напряжения спрятан капкан: тем, кто совсем не интересуется жанром, истории могут показаться чересчур… странными? Запутанными? Мерзкими? В общем, просто чересчур. Однако это не отменяет того, что книги Юрия Некрасова стоит попробовать на зубок и ощутить необычную манеру повествования. На вкус она, наверное, отдает солью и кислинкой – кровью и ржавчиной.

«Мало кто умел рассказывать свои галлюцинации так увлекательно, как Барби. Девочку обожали. Медсестры тайком приносили для нее заварные пирожные и подслушивали в ночную смену, как она убаюкивает нежным, срывающимся от вдохновения голосом всю палату.

В тринадцать Барбару пришлось изолировать. Она выломала стальной прут из спинки кровати, проткнула им доктора Литтла, пересчитала ребра двум санитарам и все время кричала, раздирая глотку одним только именем: “Сара!” Несчастную нашли через три дня. Ее руки были туго стянуты полотенцем, ноги примотаны друг к другу и согнуты в коленях. Девочка лежала в дальней каморке, за гимнастическим залом. Когда-то здесь хранили маты и прочий инвентарь, а теперь царствовала пыль. Смерть чувствовала себя здесь отлично! Девочка была абсолютно нага, но к ее девичеству никто не притронулся. Врач, что нашел тело, рассказал только директору. Исчезновение Сары списали на побег. Перед директором в полный рост встали две проблемы: тело и убийца».

КАТЕРИНА РАЙДЕР, ЛИНА РО, «АЛЫЕ НЕБЕСА СЕУЛА» (MAINSTREAM)

В этой подборке как-то на удивление много киносравнений, так что не будем изменять себе и дальше – что поделаешь, когда такие тексты! «Алые небеса Сеула» – классическая романтическая кинокомедия в антураже Южной Кореи, где отношения героев, столкнувшихся случайно, развиваются в парадигме «от ненависти к любви». Хотя начинается роман вообще почти как шпионский боевик – Ким Сюджин сразу заявляет читателю, что не тот, за кого себя выдает: у него много личин и паспортов. И в крупную IT-компанию он устраивается не из-за желания карьерного роста. Его мотив – месть. Прямо перед собеседованием, которое должно стать первым винтиком в реализации коварного плана, он случайно помогает незнакомой иностранке – Марии Соколовой, которая, о ужас, тоже претендует на его место. И получает его (хотя тут не все так просто). Отношения героев лихорадит от легкого флирта до лютой неприязни: то Мария ужасно благодарит Кима, то специально проливает его молочный коктейль в кафе, а то понимает, что жить без него не может, а с нынешним парнем пора расставаться. Любовь – штука такая, сами понимаете.

Катерина Райдер и Лина Ро пишут, по сути, историю о герое-трикстере, который отказывается от своих коварных планов (и трикстерских способностей) из-за любви – внезапной, как и всегда. Именно характер Кима Сюджина задает бешеную, драйвовую и хлесткую манеру всему тексту. В романе чередуются главы от лица Кима и Марии, притом многие события читателю специально показывают зеркально: сначала глазами одного героя, потом – другого. Сперва кажется, что это блуждание по кругу, но вскоре понимаешь: оптика событий чрезвычайно важна. В целом роман и завлекает тем, что герои не стесняются в выражениях и словно бы говорят с читателем один на один – получается очень, в лучшем смысле, разговорная история. К тому же такой прием добавляет тексту интимности – мысли и терзания героев будто подслушиваешь.

«Алые небеса Сеула» до ужаса уморительны и местами очень остроумны – здесь нет шуток ниже пояса, которые обычно так боишься встретить в подобном жанре. Но, как водится, не бывает хорошей романтической комедии без серьезных травм героев, сколько бы они ни кривлялись «на камеру»; в голове у них обычно те еще непростые химические реакции. Родители маленького Кима погибли в автокатастрофе, причем виноват во всем один из директоров той самой IT-компании; у Марии тяжелые отношения и с бойфрендом, и с матерью – та винит ее в смерти отца. Оба героя не так просты, как кажутся во время случайных столкновений, «выяснения отношений» и диалогов-каламбуров. Короче говоря, у Катерины Райдер и Лины Ро получается удивительно уютный, но не прячущий под полу тяжелые темы роман, чем-то похожий на фильм «Предложение» с Сандрой Буллок. И знаете – кино по мотивам «Алых небес Сеула» правда хорошо бы посмотреть.

«Непрошеный попутчик удобно располагается рядом, глядя на меня невинным взором, припоминая, что именно я и пригласила его попить кофе.

– В прошедшем времени, да. Уже не актуально, – недовольно заявляю, уставившись в упор на прибывшего.

Но вместо попыток хоть как-то учесть мое мнение господин придурок говорит что-то на корейском водителю, и тот выезжает на дорогу. Тяжело вздыхаю. Отворачиваюсь. Прикусываю кончик языка, подавляя негативные эмоции. Да, он помогал мне, и в благодарность я позвала выпить кофе, причем дважды, значит, один раз высижу. Однако не обещаю, что буду милой и общительной. Имею полное право вести себя так, как и он накануне. Отличный план. Мне нравится. Игра началась! Расслабленно поправляю волосы, целиком и полностью игнорируя Ли. Переключаю внимание на телефон. Некрасиво и невежливо, но ничего не поделаешь, ведь не я задаю тон беседы. Поездка проходит в молчании. Отрываюсь от новостной ленты только в тот момент, когда такси останавливается».

ЛИЛИ ЛЭЙНОФФ, «МУШКЕТЕРКА» (POPCORN BOOKS)

Юная Таня де Бац страдает от постоянных головокружений – а для девушки, живущей во Франции XVII века, это та еще проблема. Ведь как минимум давно пора выходить замуж. И тут выбранный родителями юноша вдруг отказывается от тебя, а его мать устраивает скандал – мол, не собирается портить родословную такими «болячками». Но Таня – не из тех девушек, что быстро сдастся и примет такой расклад; она идет наперекор многим нормам и устоям, да к тому же учится фехтованию у отца – ее даже прозвали мушкетеркой. Но однажды отец пропадает и погибает при таинственных обстоятельствах. Таня отправляется в Париж, в этакую «академию благородных девиц» мадам де Тревиль, которая на самом деле оказывается… школой мушкетерок! Де Тревиль кует кадры для самого кардинала Мазарини. Знакомство с высшим светом, обучение, раскрытие заговоров – вся эта головокружительная пляска становится для Тани лишь фоном, ведь главная ее задача – найти убийц отца. И понять – действительно ли он погиб? Ей до последнего хочется верить, что это так.

«Мушкетерка» похожа на красивый спектакль с пышными историческими костюмами и декорациями: здесь будут и красиво поставленные сцены фехтования, и типичные сословные предрассудки XVII века, и абсолютно, опять же, театральная сцена с разоблачением главного негодяя. Но Лили Лэйнофф намеренно режиссирует все именно так, ведь «Мушкетерка» – вовсе не исторический роман, и даже не полноценный, как о книге иногда говорят, ретеллинг Дюма: это четко выверенный young adult, полный клише и тропов выбранной эпохи. И в данном контексте слова «клише» и «тропы» стоит воспринимать в положительном ключе – без них бы история развалилась. Историю о поиске и принятии себя автор потуже стягивает корсетом необходимых декоративных исторических элементов, но при этом предлагает читателю абсолютный сюжетный аттракцион. Отсюда вся театральность, которая книге идет только на пользу. Лили Лэйнофф принципиально важно, чтобы у читателя возникали ассоциативные связки с другими феноменами массовой культуры: мюзиклами, кино, литературой.

Безусловно, все проблемы, которые решает Таня, непросты: героине приходится сражаться и с внутренними демонами (ей к тому же часто мерещится, что кто-то зовет ее по имени), и с внешними обстоятельствами (помноженными на сословные, как уже было сказано, предрассудки). Авантюрная, полная интриг и коварных дворцовых заговоров – опять же, все в лучшем стиле приключенческих романов, – «Мушкетерка» остается прежде всего историей о духовном росте и борьбе с собственными комплексами, победа в которой должна изменить не только внутренний, но и внешний мир. Феминистичен ли этот роман? Конечно. Но в лучшем смысле. Автор помогает взглянуть на знакомую историческую эпоху и жанровые тропы через отличную от устоявшейся в приключенческих романов былых времен оптику – глазами Тани.

«Мне хотелось кричать. Хотелось броситься за ней, заставить ее рассказать все, что ей известно. У меня было столько желаний. Я постаралась проглотить их, и они камнем легли в желудке.

Все было как в историях о жизни при дворе, которые рассказывал мне отец: все эти аристократы, придворные партии, интриги и пороки. Все это было игрой. Мадам де Тревиль контролировала каждый наш шаг. Как мне увязать в своей голове образ женщины, которая требует почтения и отпускает язвительные комментарии, и той, что попросила племянника разработать блочный механизм и поверила, что у него получится? Которая решила, что это поможет мне? Что я окажусь достойной этого? Даже если я стала пешкой, подчиняющейся чьей-то воле, я должна быть сильной. Папа хотел видеть меня сильной.

И мне предстоит сделать много ходов».

АЛЬБА ДОНАТИ, «КНИЖНЫЙ ДОМИК В ТОСКАНЕ» («МИФ»)

Книги о книгах – настоящая терапевтическая панацея! Особенно когда весь текст выполнен в формате дневниковых записей умной и начитанной героини – издательницы Альбы Донати, которая решила открыть книжный магазин в глухой, зато родной деревушке в Тоскане. Как видите, весь основной сюжет уже и так уложен в аннотацию. Нужно следить за руками автора и фокусами, которые она подготовила: цитатами, аллюзиями и уютной, комфортной атмосферой.

Не стоит думать, что Альбе и ее магазинчику пришлось легко. Путь героини был «осложненным болезнями, пожарами и пандемиями». Последнее в контексте романа кажется особенно важным. Ведь, по сути, «Книжный домик в Тоскане» – это такой текст-костюм, который каждый читатель должен примерить на себя; можно быть уверенным – сядет он идеально, автор постаралась. Роман вызывает максимальное чувство сопричастности, особенно у много и запойно читающих людей: детство Альбы наполнено уютными чердаками и книжными полками, настоящее полно проблем и испытаний, с которыми в той или иной степени столкнулся каждый. Речь не только о пандемии – это и болезни близких, и внезапные экстренные ситуации, и прежде всего тараканы в голове и незакрытые гештальты. Интересный нюанс: роман разбит по формату календаря, по месяцам и датам. Каждая такая «календарная глава» кончается списком купленных в магазинчике книг. Если собрать все приемы Альбы Донати, прочувствовать текст и вернуться к его осмыслению, то сразу видишь – «Книжный домик в Тоскане» своего рода смесь автофикшена и мудрой сказки для взрослых, где сюжет – вторичен, эмоции – первичны. Не в плане импульсивности: наоборот, все здесь пастельно, приглушенно и оттого комфортно. В художественном мире этого романа не можно, а нужно раствориться. Вот она, терапия без каких-либо таблеток.

«Эта лестница, разделенная на две части, – свидетельство начатой, но брошенной на полпути работы – стала местом, где рождаются мечты. Потому что когда я, повернув за угол и миновав эти пять окаянных шатких ступенек, добиралась наконец до чердака, то оказывалась в безопасности. Я смогла все преодолеть и теперь в своем царстве. Я обустраивала воображаемый класс с детьми – каждый со своей тетрадкой – и проводила урок. Я играла роль учительницы, исправлявшей ошибки в моих собственных старых домашних заданиях, тех, что делала год или два назад. Или же принималась читать своего рода личную Библию: энциклопедию “Хочу все знать” издательства Фаббри из двенадцати томов плюс и четырех приложений. Полагаю, что и мое представление о моде появилось оттуда. Там были три страницы, посвященные римской обуви, которые буквально сводили меня с ума от восторга. Поэтому я купила себе две пары сандалий на манер римских рабынь с ремешками крест-накрест, доходившими до колена. Одни золотые, а другие белоснежные. Мне было около двенадцати лет – возраст Лолиты. В остальном же речь в энциклопедии шла о крайне серьезных вещах».

ЕВГЕНИЯ КРЕТОВА, «ПЕЧАТЬ КАИНА» (NOSUGAR BOOKS)

Евгения Кретова ради собственного удовольствия отправляется в космические просторы Единой галактики (союза трех развитых рас), а заодно решает порадовать читателя увлекательной историей, где звезды, корабли, криокапсулы, странные растения, способствующие облысению, и андроиды – лишь необходимый пестрый фон. После зверского убийства прокурора и его дочери – мотивы преступников совершенно непонятны – за дело берется начальник криминальной полиции Тиль Теон. Для него дело приобретает особенно острый характер: дочь прокурора была ему чуть ли не как родная; звала его дядей, а в детстве мечтала вырасти и стать такой же, как он. Тем временем совершенно в другом месте в особой капсуле оказывается юная Алита, которую случайно освобождает Агнар Тибо. Сначала он думает, что перед ним – рабыня для плотских утех, но после понимает, что ее знания говорят об обратном. Оказывается, Алита – условный биологический сосуд с чужими воспоминаниями и важной миссией. Она – ключ к расследованию Тиля Теона. Чтобы открыть тому глаза на правду, ей хватит двух слов – «ахата мелео».

«Печать Каина» – детектив в космических декорациях. Евгения Кретова вновь доказывает, что, во-первых, детектив и космос – отличное сочетание; а во-вторых, научной (и околонаучной) фантастике вовсе не обязательно быть «тяжелой». Все механизмы, искины, космические корабли в книге присутствуют и, более того, работают, не нарушая законов логики и физики, но при этом не вытесняют сюжет и персонажей на задний план. Роман Евгении Кретовой прежде всего о человеческих отношениях, а вот поиск связей между научными теориями и этикой, религией, мифологией оставим другим авторам – например, Нилу Стивенсону, – превращающим текст в полотно философских рассуждений. Такой подход тоже нужен, просто новинка Евгении Кретовой – не об этом. Здесь ярче всех солнц галактики светит даже не детективная загадка как таковая, а химия между героями, которые встретились в меру обстоятельств. Так что «Печать Каина» держится не столько на детективной линии, сколько на динамике отношений Агнара и Алиты: холодное и сухое общение постепенно перерастает в теплое дружеское. Весь текст ведет сперва к сценам, где к Алите с помощью научных изысканий возвращается память, а уже после – к прологу, где читатель видит кардинально изменившихся героев. Теперь их отношения еще крепче и теплее.

«Печать Каина» – космическая фантастика в духе раннего Лукьяненко и «Путешествия в преисподнюю» Стругацких, где, однако, нет излишнего фокуса на социальной проблематике. Это увлекательное путешествие, в процессе которого читатель с большим удовольствием будет постепенно разоблачать главного злодея, виновника всех бед. И, как водится в детективном жанре – разворачивайся он хоть в далекой-далекой галактике, хоть на руинах эльфийского королевства, – потребность в справедливости будет восполнена. Только путь к ней – тернист и опасен.

«Она пробежала вдоль панорамного окна к другой портьере, из-за которой днем появился Бокша. Там оказалась большая миска с кормом – огромными, с Алитину ладонь хлопьями неизвестного происхождения и состава. Они оказались разбросаны по полу, некоторые раздавлены лапами серебристо-лилового зверя. Те, на которые попала вода или слюни животного, размокли и источали приторно-мятный запах. Алита замерла, все еще не веря своим глазам – ей предложили лоток, корм и воду из общей миски со зверем неизвестной породы, который начинает линять.

Алита отошла от закутка, села у панорамного окна и заплакала, в голове пульсировало последнее, что она запомнила – она должна быть сильной, чтобы отомстить. Как ей это сделать, если она – животное у влиятельного креонидянина, в километрах от дома. План, так удачно придуманный при встрече с Агнаром – сделать его орудием собственной мести, – рассыпался на глазах».

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

О реках, монстрах и экономике внимания: новинки марта

АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ, «РЕЧФЛОТ» («АЛЬПИНА НОН-ФИКШН»)

«В начале были реки, а уже потом – народы и государства». Авторская серия нон-фикшена от Алексея Иванова, в которую вошли книги «Вилы», «Дебри» и «Ёбург», пополнилась еще одним томом – фундаментальным исследованием «Речфлот». Речники – это особые люди со своим особым миром, упорядоченным, системным, ни на что не похожим. Алексей Иванов доступно, увлекательно и очень подробно объясняет рядовому читателю, как был устроен речной флот России с самого его зарождения – с конца XVII века (первая глава посвящена истории фрегата «Орел») до конца ХХ, распада СССР, когда от советского судоходства откололись Днепр, Даугава, Неман, Урал, верхний Иртыш, Амударья, Дунай и Эльба. Речная жизнь замерла, впереди были два очень сложных, если не сказать плачевных, десятилетия. В эпилоге автор говорит и о тенденциях, которые наметились в последние годы, например о восприятии речфлота не как отраслевого или корпоративного, а как национального достояния.

Авторский метод Алексея Иванова уникален: работая над художественным романом и собирая документальный и исторический материал, впоследствии он перерабатывает его в «книгу-побратим», нон-фикшен-основу для романа. Для «Золота бунта» такой основой стали «Вилы», для «Ненастья» – «Ёбург», для «Тобола» – «Дебри» (написаны в соавторстве с Юлией Зайцевой), а для вышедших полтора года назад «Бронепароходов» – «Речфлот». Читать все эти книги по отдельности и в отрыве друг от друга, конечно, можно, но прочитанные вместе, они значительно расширяют горизонт читательского восприятия.

«Наиболее результативным способом конкурентной борьбы в России конца XIX века были признаны крупные монополистические объединения. В каждой отрасли хозяйства родственные предприятия принялись заключать картельные сговоры или сливаться в тресты и синдикаты; так же обстояли дела и на речном флоте. Несколько небольших пароходств собирались в общую компанию и вытесняли конкурентов со своей реки. Или же большое предприятие поглощало малые, чтобы стать еще могущественнее. Монополисты завладели Москвой-рекой, нижним плесом Днепра и верхним плесом Иртыша, Вишерой, Вяткой, Кубанью, Окой, Северной Двиной. На Амуре образовались синдикаты “Паротор” и “Амурский флот”; на Енисее монополистом стало “Акционерное общество пароходства по реке Енисею”; на Оби появился синдикат “Товарпар”; на Каме – пароходство Мешкова; на Ахтубе – Ахтубинское пароходство. Пароходчик и общественный деятель Дмитрий Сироткин, следуя требованиям времени, основал синдикат “Волга”.

Бум создания синдикатов пришелся на 1909 год. Компании-лидеры сопротивлялись дольше всех, но и они сдались. В 1913 году старейшее в России “Общество по Волге” вошло в синдикат “Мазут”; в 1914 году “Кавказ и Меркурий” и компания “Восточное общество” были слиты в синдикат КАМВО – крупнейший на речфлоте. В 1913 году в России действовало 169 пароходств – акционерных предприятий, большая часть которых входила в составы объединенных компаний, и около двух тысяч отдельных мелких пароходчиков. Слияния пароходств в тресты и синдикаты было обусловлено не только расчетом хозяев на увеличение прибыли, но и в целом борьбой речфлота как отрасли с железными дорогами».

ЯНА ВАГНЕР, «ТОННЕЛЬ» («РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ»)

Если Яна Вагнер берется пугать, страшно будет всем. Если до этой книги у вас не было клаустрофобии – будет. Если вы думали, что все как-нибудь обойдется, – не обойдется. Ну а теперь, собственно, к сюжету. В ночь с шестого на седьмое июля в трехкилометровом тоннеле под Москвой-рекой внезапно оказываются заперты все, кто в этот момент по этому самому тоннелю проезжал. Поздний летний воскресный вечер – проезжало там немало: одних дачников не сосчитать. Но не только, не только. «Тоннель» – это, конечно, микромодель нашего общества, галерея типажей, характеров и социальных ролей, и наблюдать эту галерею в критической ситуации (ха, когда у нас в последний раз была другая?) – занятие слегка постыдное, слегка отталкивающее, но при этом невероятно затягивающее. Сверху тонны воды, спереди и сзади – проверено – мощные гермодвери, отрезавшие не только пути из заточения, но и доступ любым сигналам связи. Самое страшное не то, что очень душно, нет воды и продуктов, а что неизвестно, в чем именно причина, что случилось там, за пределами тоннеля, и сколько им предстоит в нем просидеть. В этих – нечеловеческих – условиях начинают очень выразительно проявляться самые что ни на есть человеческие качества: страх, ярость, злость, самопожертвование, доброта, нарциссизм и многие другие. Здесь нет однозначно плохих и хороших, есть разные, но одинаково испуганные запертые люди, у которых в один момент отняли настоящее и, возможно, будущее. А нам остается только вовлеченно, но бессильно наблюдать за тем, как они пытаются себя сохранить для будущей свободы, но только все сильнее разрушают.

«Первоначальная задача поблекла и выветрилась, и остался только маршрут – закольцованный, бесконечный и потому бессмысленный. Тоннель давно перестал быть однородным и разложился у него в сознании на фрагменты, череду реперных точек, по которым он мог уже отмерять не только расстояние, но и время: длинный рефрижератор с польскими номерами, серый Лендровер с яркой наклейкой на запаске, чумазая Газель “Напитки Черноголовки”, желтый Ситроен, в котором не спит большая и тревожная рыжая собака, серебристый седан с пучком умирающих пионов на задней полке, растоптанная папка с бумагами, Опель-универсал с крошечным младенцем в люльке. И минут через пять после младенца покажется застрявший под решеткой Фольксваген и начнется следующий круг – мимо Опеля, папки, пионов, собаки, Газели, польского рефрижератора и мертвого мотоциклиста, до запертых ворот на той стороне, где нужно будет снова повернуть обратно».

ВЕРА СОРОКА, «ПИТЕРСКИЕ МОНСТРЫ» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Книга Веры Сороки продолжает вековые традиции петербургского текста. Автор творит собственный городской фольклор, опираясь и на литературу предшественников, и на общие культурные архетипы. Получается очень мило, легко, но не поверхностно. Завершает книгу (или открывает, если вы решите ее послушать, а не прочесть) подробный монстрариум, он же бестиарий, который не даст вам запутаться в свойствах тех или иных персонажей романа в рассказах (именно так – в книге сквозные герои, но разные связанные с ними сюжеты). Из бестиария вы, например, узнаете, что монстр Верочка, которая работает в книжном магазине, питается талантливыми людьми. Что Куримос состоит из ила, селится на сваях мостов и превращает всех дотронувшихся до него в русалок. Поэтому поменьше высовывайте руки из прогулочных теплоходиков. Что монстр из подземного народца Лана внушает людям желание прыгнуть на рельсы, Мишурник ест тканевые кладбищенские цветы, а Переничка питается исключительно дырками. На месте каждой съеденной дырки появляется муха или комар.

Веру Сороку, во-первых, действительно весело читать. Она обладает редкой способностью шутить без самолюбования и пошлости, не скатываясь в саркастический словесный дриблинг. А во-вторых, ее проза – очередное подтверждение идеи, что иногда для того, чтобы что-то сказать о людях, надо говорить вовсе не о них. Монстры Веры Сороки, конечно, странненькие, временами страшные, временами смешные, но главное – человеческие, слишком человеческие.

«Магазин, в котором работал Павлик, располагался в старой коммунальной квартире, как будто нарочно поделенной на комнаты по жанрам. В общей кухне находился неработающий кассовый аппарат, патефон, шкаф для штук и небольшой уголок для неспешных разговоров. По коридору направо была комната нехудожки, за ней следовала более просторная комната непонятно чего. Напротив обитал отдел гениальных идей для романа, и в самом конце, рядом с ванной, находилась комната художественной литературы. Везде имелись соответствующие указатели, чтобы никто по неосторожности не заблудился.

– Очень красиво у тебя здесь, – одобрила Алиса, вглядываясь в коридорную темноту.

Павлик уселся в высокое кресло и закинул одну ногу в тапочке-зайчике на другую.

– Можно посмотреть?

– Конечно, только возьми инструмент. – Павлик указал на свечу.

– Огонь не покусает книги?

– Не-е, он же не иерусалимский. К тому же рукописи не горят, – пожал плечами Макс.

– Нас даже пожарный инспектор оставил в покое, когда узнал, что здесь только неизданные книги, – подтвердил Павлик».

ОЛЬГА ПТИЦЕВА, «ДВЕСТИ ТРЕТИЙ ДЕНЬ ЗИМЫ» (POLYANDRIA NOAGE)

Роман-метафора Ольги Птицевой (в аннотации и отзывах назван антиутопией, но метафора, на мой взгляд, подходит больше) строится на одном фантдопущении: в стране, где живет главная героиня Нюта, стараниями пришедших к власти холодовиков наступила вечная зима. Вечная ли? Героиня трудится в суперсекретном НИИ, который разрабатывает морозостойкие растения. Их задача – приспособить различные культуры к условиям аномально низких температур. В то время как лучшие ученые страны бьются над практически невыполнимой задачей, в городе происходит странное: то там, то тут прямо сквозь мерзлую почву и снег начинают пробиваться живые желтые нарциссы. Их природа совершенно непонятна, но вызывает у холодовиков сильные опасения. Роман Ольги Птицевой – о верности долгу и призванию вопреки обстоятельствам. Об умении сохранить себя и при этом не убить неосторожным словом близких, даже если они думают не так, как ты. О личной ответственности за свои слова и поступки. И об умении сохранить весну в душе даже в самые суровые холода.

Несмотря на сюжетную завершенность романа, он заканчивается титром «Конец первой части», а это значит, что впереди новый повод для разговора.

«Парк и правда выглядел угрюмо. Черные стволы деревьев пробивались сквозь высокие сугробы, но почти сразу утыкались в тяжелые облака, застревали там верхушками. На ветках собирались снежные подушки. От ветра они падали, пробивая настил и утаскивая за собой тонкие обломанные веточки. Ничего, кроме голых деревьев и снега, рассмотреть не получалось. Сугробы здесь оставляли как есть – их не раскидывали, под ними образовалась прочная ледяная корка, и заснувшим многолетним кустам нечем было дышать. Сон их, видимо, успел превратиться в вечный. Куда подевалась разной величины живность, населяющая парк, можно и не спрашивать. Нюта постояла немного, запрокинув голову, чтобы горло перестала стягивать тоска».

КЛЭР ФУЛЛЕР, «НАШИ БЕСКОНЕЧНЫЕ ПОСЛЕДНИЕ ДНИ» («СИНДБАД»)

Роман, который начинается просто тревожно, но постепенно наполняет читателя ледяным ужасом, и финальная глава, подтверждающая неизбежно возникающие догадки и проясняющая все, становится одновременно и кульминацией, и стремительной развязкой.

Летом 1976 года выживальщик Джеймс, воспользовавшись отъездом жены на гастроли, сперва тренирует восьмилетнюю дочь в саду собственного дома, обучая жизни на природе, а потом увозит ее «на каникулы» в далекий баварский лес. Каникулы в чаще продлятся девять лет, потому что когда Пегги и Джеймс доберутся до малопригодной для жизни хижины, в мире за пределами леса, по словам отца, произойдет Большой Разлом. Катастрофа, уничтожившая все города и всех людей. Теперь они – папа и дочь – единственные люди на Земле. Их хижину отделяют от ближайших населенных пунктов (теперь бывших, уверена девочка) многие километры, река и горный массив. Пегги очень скучает по маме, но тут у них есть подобие дома и даже импровизированное пианино, не издающее звуков, на котором ее учат играть. Восьмилетнее сознание девочки и абсолютное доверие к отцу не позволяют ей усомниться в его словах. Читатель же знает, что имеет дело не с постапокалипсисом, потому что вторая романная линия относится к 1985 году, когда выросшая Пегги (грязная, отощавшая и выглядящая на четырнадцать лет вместо семнадцати) вернется домой к маме и брату, о существовании которого она все эти годы не знала – мальчик родился после их бегства. Девять лет дикой жизни впроголодь оказываются не самым страшным: однажды сходящий с ума отец решит, что они уже достаточно пожили и пришло их время умирать. «Наши бесконечные последние дни» – далеко не первая и точно не последняя, но очень пугающая и отрезвляющая книга о том, как легко родители могут бесповоротно сломать жизни собственным детям.

«– Я не смог, – проговорил он, свернувшись клубком на пороге, обхватив колени и издавая ужасные звуки. – Я не смог.

Я знала, он хотел, чтобы я спросила, чего именно не смог он сделать, но вместо этого я попятилась и забралась в угол возле печки. Я протянула руку и коснулась пальцами букв, вырезанных по дереву под нижней полкой. Рубен. Через некоторое время отец собрался с духом и вошел внутрь. Пижамные штаны были в грязи и порваны на коленях. Он вытер нос рукавом и открыл печку, чтобы подбросить полено на тлеющие угли, затем снял пижаму и повесил ее на веревку, которую мы натянули, чтобы сушить одежду.

– Я перебрался на тот берег Fluss, – сказал он.

Его слова сопровождались шипением падавших на печку капель.

– Чтобы посмотреть, что наделала гроза. Все хуже, чем я ожидал. – Он шмыгнул носом. – Весь остальной мир исчез».

АНАСТАСИЯ МАКСИМОВА, «ДЕТИ В ГАРАЖЕ МОЕГО ПАПЫ» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Мальчик на обложке книги разделен пополам, и это центральная метафора романа. Жизнь семнадцатилетнего Егора – обычная, в которой есть родители, сестра, школа и девушка, – в одночасье меняется, когда полиция забирает отца. Сперва кажется, ерунда, какое-то недоразумение с его ИП, но все оказывается гораздо страшнее. Отца обвиняют в изнасиловании и убийстве ребенка. Новость кажется нелепой, подозрение беспочвенным, но факты свидетельствуют однозначно. Исследуя тему немаргинализированных маньяков, Анастасия Максимова холодно и безошибочно подводит читателя к выводу, что у любого маньяка жертв всегда больше официального списка: это и семьи убитых, и его собственная семья, которая уже никогда не сможет жить нормальной жизнью. Вопрос, как можно быть жестоким преступником и хорошим отцом одновременно, повисает в воздухе и так и остается без ответа.

Автор пользуется эффектом склейки: первая часть книги рассказывает о периоде ареста и расследования, когда Егору семнадцать, вторая переносит нас на несколько лет вперед, когда в его жизни и жизни его родных многое успело поменяться, но ничего не забылось. И не забудется никогда. Есть ли вина на ни о чем не подозревавших родных преступника, может ли так случиться, что в какой-то момент в его детях проснутся те же ужасные желания? Психологический триллер «Дети в гараже моего папы» – о бездне, которая наплывает медленно, но поглощает все живое.

Анастасия Максимова, известная читателю как Уна Харт, на этот раз отошла далеко от привычной для себя темы готического европейского фэнтези, но этот роман совсем не выглядит робким экспериментом и уже назван критиками одной из самых ожидаемых книг года.

«Папа никуда не смотрел. На фоне полицейских в куртках он казался мелким – как будто любой из присутствующих, кроме женщины с постановлениями, мог его проглотить и стать от этого еще больше. Он отвечал невнятно, так что даже Егор, стоя в двух шагах, не мог ничего расслышать, но женщина, видимо, могла, потому что задавала другие вопросы, и на них он тоже отвечал.

Папа болеет, хотел сказать Егор, уже две недели, и лучше ему не становится, ему нельзя стоять на сквозняке. Он только на вид крепкий, а на самом деле иммунитет ни к черту из-за курения».

ЛЕА МЮРАВЬЕК, «ВЕЛИКАЯ ПУСТОТА» (POLYANDRIA NOAGE)

Дебютный графический роман художницы и писательницы, который уже успел получить авторитетный приз в Ангулеме – Fauve prix du Public France Télévision.

Сюжет этого романа вполне мог бы стать основой эпизода для «Черного зеркала»: в этом мире человек жив только до тех пор, пока о нем помнят и думают каждый день. Чем чаще о нем вспоминают, тем увереннее и надежнее его присутствие. Внимание, которое мы можем посвятить другим, даже близким, не бесконечно, оно рассеивается на звезд, актеров, певцов и блогеров. В итоге мы, сами того не желая, лишаем наших близких жизненных сил и вынуждаем биться за право существовать. А если у человека есть более известный тезка, шансы выжить и вовсе стремятся к нулю. Героиня «Великой пустоты» Манел Наэр работает в книжном магазине, и ее задача – думать о людях, чьи имена мелькают на ее рабочем мониторе. Думать, чтобы сохранить им жизнь. Но ее собственная жизнь меняется, как только у молодежи набирает популярность певица с таким же именем. Теперь у Манел Наэр только один шанс на спасение – нужно стать еще более известной. Когда общество охвачено экономикой внимания, остается только это самое внимание приковывать и удерживать.

Марина Битокова

Филолог, критик, блогер. Родилась в Нальчике.

Кандидат филологических наук. Преподаватель Кабардино-Балкарского госуниверситета.

Публиковалась в литературных и научных журналах (более 20 научных статей), журналист портала «Это Кавказ». Автор телеграм-канала «Вечерний ветер». Участник яснополянских Школ критики имени В. Курбатова (2021, 2022, 2023), тематической резиденции «Травма: как писать о боли» Дома творчества «Переделкино» (2021). Член рабочей группы литературной премии «Ясная Поляна» (2022, 2023), эксперт Северокавказского форума молодых писателей (Владикавказ, 2023). Кинообозреватель в различных СМИ Северного Кавказа.

Мертвым узлом абьюза и архетипов

Как сказать о дне сегодняшнем с помощью мифического сюжета и символов, которые плотно переплетаются с национальным образом мира? Какие модели отношений и поведенческие паттерны мы можем найти в архетипических образах? Насколько такое киноповествование будет интересным и важным для тех, кто не считает эти параллели? Эти вопросы невольно встают перед тем, кто посмотрит картину Олега Хамокова «Узлы» и попытается разобраться, как она сделана.

О ФИЛЬМЕ

Этот фильм выпускника нальчикской мастерской Александра Сокурова вышел в широкий прокат в июне 2023 года. В силу определенных обстоятельств не получившая яркой прокатной судьбы, картина тем не менее стала одним из самых интересных дебютов мастерской.

В центре истории молодая женщина Дина, которая выходит замуж за дальнобойщика Берда, мужчину гораздо старше себя, мечта которого – построить самый большой дом в селе. Столкновение характеров, клубок страстей и обид, неизбежная драматичная развязка – все это могло бы стать очередной психологической драмой об абьюзивных отношениях. Но дополнительную глубину и художественную ценность высказыванию Олега Хамокова придает аллюзия на одно из сказаний адыгского (черкесского) Нартского эпоса – легенду о светозарной Адиюх. Режиссер вместе со сценаристом Зариной Кануковой перерабатывает сюжет этой легенды: приближает к современным реалиям и одновременно позволяет подтексту – корневой системе истории – расти в глубину. На это же сопоставление сюжетов, их генетическую связь работает и музыка Мурата Кабардокова, в основе которой лежат народные мотивы адыгской музыки.

Несомненной удачей Олега Хамокова стал каст: роль сироты Дины исполнила Светлана Мамрешева (именно для нее эта роль и писалась), а дальнобойщика Берда – Роберт Саральп. Оба они выполнили задачу вписаться в архетип, сохраняя индивидуальность и харизму, свойственную героям. Светлана Мамрешева прекрасно справляется с преображением героини, вносит в роль необходимые легкость, изящество и жесткость.

А Роберт Саральп своей игрой вызывает раздражение до зубовного скрежета: его герой настолько живой и отталкивающий, насколько это вообще возможно в таком аллегоричном повествовании.

СКАЗАНИЕ ОБ АДИЮХ

Разбор фильма стоит начать с разговора о сюжетной основе: легенда, к которой отсылает нас режиссер, – это не просто литературный первоисточник или фольклорный материал, это мощный архетипический пласт народного сознания. Проработка сюжета, изменения по сравнению с эпическим сказанием становятся важнейшим инструментом расстановки смысловых акцентов в картине.

Краткий пересказ сказания таков. Прекрасная Адиюх (с кабардинского буквально «дарующая свет», «светлорукая») приходит на помощь своему мужу Псэбыдэ (с кабардинского буквально «крепкая, черствая душа»), когда он возвращается с добычей из набегов и переходит бурную реку в темноте. Она озаряет своими руками, излучающими свет, дорогу мужу, из-за чего Псэбыдэ обретает среди нартов (мифического народа) славу неуязвимого для преследователей воина. Однажды, возгордившись, он хвастается перед женой удачливостью и храбростью. На ее резонное замечание, что в этом не только его заслуга, муж бросает жене оскорбление и уходит. В следующий раз Адиюх не озаряет путь Псэбыдэ, вспомнив его запрет, муж погибает, жена винит во всем себя, пока ее не находит богатырь Сосруко – центральный персонаж адыгского Нартского эпоса. Здесь выясняется, что Адиюх до сих пор была девственницей (собственно, она воплощает в адыгском эпосе архетип девы), такое пренебрежение к жене вызывает гнев Сосруко, Адиюх становится его женой и одновременно с этим теряет свою сверхспособность.

СОВРЕМЕННАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Современная история несколько отличается от мифа. Дина, взятая Бердом замуж совсем юной – еще даже не окончившей школу, – олицетворяет непорочность и чистоту. Однако по мере развития сюжета становится ясно, что мотивы, побудившие ее на замужество, были не вполне бескорыстными: для круглой сироты такая партия казалась удачной и статусной. Для Берда же такая женитьба в известной степени становится проявлением мужского тщеславия: жена слишком молода и прекрасна. В результате для обоих брак становится травматичным и обманувшим ожидания, и все же именно Дина – жертва в этих отношениях, а не Берд, поскольку ее они ломают и уродуют морально, а порой и физически.

Расхождения по фабуле можно считать следствием расхождения душевной организации героев эпоса и фильма, мотивов их поступков. Например, Дина на протяжении почти половины фильма так же непорочна, как ее эпический прототип, несмотря на замужество. И как Адиюх утрачивает свою светоносность после вступления в отношения с Сосруко, так и Дина утрачивает свою наивность и незамутненный взгляд на мир, в героине появляется цинизм и то, чего в древнем сказании уж никак не встретить, – гордыня. Для Дины она становится направляющей в ее дальнейших действиях (при этом тот же порок у Берда рифмует его с мифологическим прототипом). С этого момента ее образ теряет свою мифологическую первооснову и становится очень земным, человеческим и каким-то телесным. Ее женское бесплодие становится продолжением бесплодности, пустоты отношений с мужем.

В отличие от Адиюх, для Дины не находится и спасителя, ведь герой Алима Хоконова – рабочий на нескончаемой стройке – не способен вырваться за рамки обыденности и прорваться к тому архетипическому, исконному, цельному, что так хотел видеть в основе этой истории режиссер.

СИМВОЛИЧЕСКОЕ ПОЛЕ

Для художественного единства «Узлов» характерно пристальное внимание режиссера к символике: буквально каждый кадр насыщен знаками. Рассмотрев лишь некоторые из них, мы увидим всю картину полнее.

Дом

С символом дома – его положительными и отрицательными коннотациями – все более или менее понятно. В «Узлах» дом – это глухая крепость, аналог башни, в которой жила Адиюх. Поэтому нам важно обратить пристальное внимание на одну деталь: ворота во двор открываются только изнутри, калитки нет. Фактически это непроницаемое для других пространство, не имеющее шансов на глоток свежего воздуха. Причем последнее можно понимать и в буквальном смысле, ведь высокий бетонный забор и постоянные строительные работы во дворе оставляют даже у зрителя привкус песка на языке. В такой ситуации Дина, не выходящая за порог, становится единственной, кто может отпереть вход во двор. Самое живое, что видели эти стены, – платок Дины, пусть и завязанный мертвым узлом. Это и есть наиболее говорящий символ, который оправдывает название фильма.

Посуда

По большому счету посуда не играет какой-то принципиальной роли, но два предмета заставляют обратить внимание на эту часть реквизита: металлическая тарелка главного героя и керамический сосуд, из которого героиня пьет травы-снадобье. Помимо очевидного обозначения национального колорита, это еще раз подчеркивает неуязвимость Берда и мнимую стойкость/хрупкость Дины. Ведь керамика – материал неоднозначный: может разбиться от легкого прикосновения, а может тысячу лет лежать в земле в первозданном виде.

Одежда

Символизм в одежде героев прослеживается на протяжении всей истории. Очень важным в этой линии становится красный цвет – цвет страсти и амбиций: в эпизоде, где Дина прихорашивается перед зеркалом, осознавая свою привлекательность и пробуждающуюся женственность, мы видим ее в красном платье, в нем же она выходит встречать Берда. На Берде в этой сцене тоже красный верх. К чему такое сближение? Что роднит героев именно здесь, в этом эпизоде, который заканчивается самой жестокой сценой фильма? Ясность вносит одно из интервью Олега Хамокова: «…основная проблема героев – гордыня обоих. Именно она помешала им сделать свою жизнь счастливой»[18]. При такой трактовке сцена, в которой Дина моет этим же платьем полы, почти невыносима – за девушку становится физически больно. Светлана Мамрешева вообще прекрасно сыграла этот переход от наивной школьницы к той непреклонной и безжалостной Дине, каждый из поводов для гордыни которой раздавлены непомерной мощью Берда.

Символизм в одежде дополняется изменениями во внешности главной героини на протяжении всего фильма: постепенно ее задорные непослушные кудри превращаются в унылый пучок, а распахнутый миру и Берду взгляд не только гаснет, но и ожесточается, становится непроницаемым, как стены вокруг ее двора.

Дерево

Грушевое деревце – безусловный лидер в символическом поле картины. И эта метафора кажется лобовой только на первый взгляд, на самом деле здесь все гораздо глубже. Ну хотя бы потому, что грушевое дерево – очень важный и позитивный символ в традиционной адыгской культуре. В языческих культах адыгов грушевое дерево часто воспринималось как священное, этот ореол оно сохранило и в христианскую эпоху и частично после исламизации адыгского общества. О значимости символа груши говорит и ее «переход» в литературное пространство. Здесь можно привести в пример произведения со словом «груша» в заглавии: рассказ основоположника кабардинской литературы Али Шогенцукова «Под старой грушей» («Кхъужьей щIагъым») и стихотворение Алима Кешокова «Привези мне ветку дикой груши» («Кхъужьей къудамэ»). В последнем грушевое дерево становится символом родины:

От роду гнездятся наши души

Там, где в мир вошли мы под луной.

«Привези мне ветку дикой груши», —

Наказал я женщине одной.

И свирель, и гул речного рева

Вновь ворвались в мой тревожный сон.

И качалось надо мною древо,

Что царит с языческих времен.

Перевод Я. Козловского

Поэтому подробность, что деревце, проходящее в течение фильма весь цикл жизни, именно грушевое, – важная деталь. Это дает Олегу Хамокову возможность вплести рассказанную историю в национальный культурный код, еще сильнее зарифмовать его с мифологическими и архетипическими представлениями и в то же время придать своей истории универсальность и актуальность.

Эльбрус

Последний кадр фильма – панорама села с разномастными домами, каждый из которых, наверное, хотел бы возвыситься до статуса самого высокого в селе, как дом Берда. Расширяясь, эта панорама открывает нам вид на безмятежно возвышающийся Эльбрус. Адыги зовут эту вершину Iуэщхьэмахуэ – «гора счастья». Она, словно немой укор, возвышается над суетными страстями героев, говоря им о том, что даже гордыня не вознесет их выше нее.

Примечания

1

Во время педикюра.

2

Основано на реальных событиях. Названия и фамилии изменены.

3

Песня А. Розембаума. Оригинал: «Ради Бога, не снимайте пластинки, этот вальс танцевали мы в тридцать седьмом».

4

Песня В. Ланцберга.

5

Песня Ю. Визбора.

6

Н. Гоголь. Вечера на хуторе близ Диканьки. Майская ночь, или Утопленница.

7

Песня Ю. Визбора.

8

Персонаж японского фольклора. Перевод с японского 雪女, «снежная женщина».

9

Перевод с латыни Р. Поспеловой:

Чтобы открытыми устами

Смогли воспеть рабы

Твоих деяний чудеса,

Вину с порочных губ ты отпусти,

Святой наш Иоанн.

10

Перевод с чешского: вилами по воде писано.

11

О Литинституте и о тех годах, в том числе о Расуле, написал Бенедикт Сарнов в книге «Скуки не было. Первая книга воспоминаний» (М., 2004). Можно также посмотреть сборник «Воспоминания о Литинституте» (М., 1983).

12

Р. Гамзатов, «Восьмистишия и надписи», перевод с аварского Н. Гребнева. Библиотека «Огонек», № 7, 1962 год.

13

«Мифы народов мира». М., 1982, т. 2, статья «Птицы», В. В. Иванов, В. Н. Топоров.

14

Р. Гамзатов, «Восьмистишия и надписи», перевод с аварского Н. Гребнева. Библиотека «Огонек», № 7, 1962 год.

15

К. И. Чуковский, «Высокие звёзды». Литературная газета, № 105, 31 августа 1963 года (о книгах «Песни безымянных певцов. Народная лирика Северного Кавказа». Переводы Н. Гребнева. Махачкала, 1960. «Песни былых времен. Лирика народов Средней Азии». Перевод Н. Гребнева, Ташкент, 1961).

16

См. «Мифы народов мира». М., 1982, т. 2, статья «Растения», В. Н. Топоров.

17

К. И. Чуковский, «Высокие звёзды». Литературная газета, № 105, 31 августа 1963 года.

18

https://www.buro247.ru/culture/movies/7-jun-2023-interview-oleg-hamokov.html

Content

Журнал «Юность» № 03/2024

Поэзия

Дмитрий Воденников

Маленькая зима помнит всё

Татьяна Стоянова

Стихи вне циклов

Дмитрий Бо́былев

Александр Аносов

Московское море

Родион Белецкий

Проза

Даниил Лихачев

Уголь Рассказ

Владимир Мескин

Гитис Рассказ

Полина Михайлова

Наша с мачехой песня

Нелли Зайцева

Как свиньи

Айгуль Клиновская

Верный верному

Николай Милов

Родина

Былое и думы

Михаил Гребнев

Еще раз о «Журавлях» Расула Гамзатова

Лицом к лицу

Денис Лукьянов

Юлия Яковлева: «Первейшая потребность человека – реагировать на реальность и осмыслять ее»

Ксения Буржская

Яна Вагнер: «Ты живешь, пока с нетерпением ждешь завтра»

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Демоны внутри и снаружи: книжные новинки

Татьяна Соловьева

О реках, монстрах и экономике внимания: новинки марта

Марина Битокова

Мертвым узлом абьюза и архетипов

Примечания