Журнал «Юность» № 03/2024

Журнал «Юность» № 03/2024

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Анастасия Маркелова

Писатель, поэт, переводчик с английского и немецкого языков. Заместитель главного редактора Marshmallow Books. Лектор и редактор на курсах литературной школы Band.

Автор детских книг «Поросенок Хрюндель», «Обними меня! Сказка о слоненке и его маме», «Обними меня! Сказка о том, как Обнимашка хотел спасти мир».

Соавтор сборника «Книга любви. Русская поэзия» (2010).

* * *

У радости запах имбирного латте в высоком стакане. Рука на руле, свежевыпавший снег, блики фар в темноте. А помнишь, когда мы еще не касались друг друга руками. А помнишь, как души друг другу навстречу рвались в пустоте. У радости запах с тобой обретенного дома. Где в теплых объятьях твоих согреваюсь колючей зимой. А помнишь, когда-то мы были с тобой не знакомы. Ты не торопился ко мне. А я не спешила домой.

Но сердцем я знала. Ночами мне снился твой профиль. Ты ждал меня где-то, по мне тосковал ты. И вот… Рука на руле, а в другой – остывающий кофе. Все стекла в снегу, и до встречи – один поворот.

* * *

Тосковать по тебе всеми клетками тела,

Замечая, как вяло сменяются дни,

Мне уже надоело и осточертело,

Что кровят мои раны и сердце саднит.

Не желать ничего, кроме встречи с тобою,

Не мечтать ни о чем, лишь о ночи вдвоем.

Не безумна ли я, называя любовью

Это пламя, что в сердце бушует моем?

Провожать бесполезный медлительный вечер,

Выпроваживать мысли, как шумных гостей,

Я устала до боли, и, выгорев, свечи

Теплым воском накапают мне на постель.

Целый мир без тебя вряд ли что-нибудь значит.

В запотевшем бокале осадок на дне.

Зажигаю я свет, одеваюсь и плачу.

И все жду, я все жду, что приедешь ко мне.

* * *

От гаммы эмоций

Завертится солнце

И день захлебнется

Лучами слепыми

Кто выдумал имя

Твое что отныне

Люблю

Я стою на краю

И с тобой говорю

Будто с умалишенным

Ты возьмешь меня в жены

Ты мне сделаешь жженый

Черный кофе

Наверное правда

Не в этих наградах

Ты знаешь я рада

Быть рядом в молчанье

Немыми ночами

Делиться печалью

И верить

Навек или всласть

Твое сердце украсть

В твои руки упасть

И любить тебя громко

Наполняясь до кромки

Нежно бережно робко

Сильно

Проза

Анна Авиталь Баснер

Родилась в 1991 году. Окончила Санкт-Петербургский государственный университет и Дублинскую бизнес-школу имени М. Смерфита. Пишет прозу, научно-популярные статьи и учебные кейсы. Резидент Переделкина.

Приамовы сережки

Моей маме

С трех лет Люша была твердо убеждена, что все самое интересное находится в земле, будь то сладко пощипывающий язык редис, полупрозрачный фиолетовый камешек или дождевой червяк. Когда Люша сидела в песочнице среди сверстников, лепивших куличи, и усердно черпала ведерком грунт, стороннему наблюдателю сразу бросалась в глаза целенаправленность процесса – словно эта пухлая, зефирной нежности кроха пыталась докопаться по меньшей мере до станции метро «Маяковская», которую в те годы как раз закладывали в Ленинграде.

Мама Люши, Антонина Семеновна Крымова, стройная женщина, носившая пышную укладку бабетта с высоким, залитым лаком начесом, работала администратором в Кировском театре. Своей дочери она дала имя в честь балерины Улановой, сама же потом стала ласково называть Галюшей, а когда теряла терпение – Люшей. Вскоре первый слог за ненадобностью отвалился, и Галюша превратилась просто в Люшу.

При всей непосредственной близости к богеме человеком творческим Антонина Семеновна не была. В то же время театральная должность наложила на нее печать светскости и легкого снобизма. Перво-наперво она научила дочь, в какой руке держат нож, а в какой – вилку, и странно гордилась тем, что Люша любому сладкому предпочитала азербайджанские маслины (их и многие взрослые-то не ели), – видела в этом зачатки будущего тонкого вкуса. А вот тому, что Люша всегда возвращалась с прогулок чумазая, как чертенок, Антонина Семеновна, конечно, не радовалась. Но что поделать – дети.

Когда Люше исполнилось восемь, родители взяли ее в гости за город, на взрослый юбилей. Судя по недовольно поджатым маминым губам, парадным золотым сережкам величиной со спелую черешню и гигантскому букету вонючих лилий, который ехал в электричке по соседству с Люшей, чествовали кого-то из женщин – папиных коллег. Люшин папа Геннадий Вадимович, рослый и бородатый школьный географ, был всеобщим любимцем. По нему сохла половина учительской, а другая половина, постарше, воспринимала как приемного сына.

Праздничный банкет с непременной селедкой под шубой и мутным дрожащим холодцом накрыли на застекленной веранде старой двухэтажной дачи. Отмечали пятидесятилетие Нонны Викторовны Стрельцовой, с чьим гнусавым толкованием всемирной истории Люша еще не сталкивалась, поскольку училась в начальной школе. Именинница жирно мазнула маме по щеке помадой, приняла у Люши букет, ввинтила его в ведро, разворошив охапку мятых роз. Пригласила Крымовых к столу, главным украшением и композиционным центром которого служил величавый, с золотистой корочкой гусь на овальном блюде, обложенный дольками сморщенных яблок.

Вокруг расселись с десяток незнакомых взрослых и трое нарядных, точно конфеты в фантиках, детей. Мальчики были на пару лет помладше Люши (то есть слишком маленькие, чтобы вызвать с ее стороны какой-либо социальный интерес). Дочка Нонны Викторовны, Светочка, училась с Люшей в одном классе. Теоретически все располагало к общению, но Люше не понравился объемистый капроновый бант, смотревшийся на ее голове как дурацкая, набок сползшая шляпа. Взрослые же страшно умилялись и поминутно трепали Свету за красные щеки – не хватало еще с ней за компанию получить щипков.

За окном сеял мелкий летний дождик. Уютно запотели стекла. Люша ерзала на двух томах советской энциклопедии, помещенных на стул, чтобы ей сиделось повыше. Слушала бессчетные тосты, с тоской глядела на склизкие маринованные грибочки, которые мама переложила ей в тарелку из хрустальной розетки, и маялась. Самое вкусное – картошку в аппетитных горелках, пахучий бутерброд со шпротами и, разумеется, маслины – она уже съела.

Взрослые помягчели и зарумянились. Даже у мамы, весь день улыбавшейся так, будто ее сзади тянули за уши, на левой щеке проступила ямочка. Потребовались развлечения. В середине веранды установили табурет, на который друг за другом забирались дети и отбывали увеселительную повинность: кто отделывался песенкой, кто – незатейливым стишком. Светочка шепеляво прочла басню про мартышку и очки – на месте молочного зуба у нее розовела квадратная дырка.

Подошла и Люшина очередь. Она продекламировала с двумя запинками заранее заготовленного Маршака (а сбивалась Люша оттого, что мама все выступление синхронно шевелила губами) и сползла с табуретки. И тут представился шанс: одна из тетенек, широкая и бархатная, вроде придворной жабы, смахнула с напудренной щеки слезинку и томно выдохнула: «За детей». Улучив момент, когда гости звонко чокались, Люша выскользнула с веранды.

Выходить на участок без спроса мама строго-настрого запретила. Это из-за платья – нового, бело-голубого, со сборками, круглым вышитым воротничком и малюсенькими рукавчиками на туговатых резинках, которыми ужасно натирало под мышками. «Только попробуй изгваздать», – сурово предупредила мама еще в городе. Внятной угрозы за этим не последовало, но начавшая стремительно взрослеть Люша уже понимала: неизвестность, как правило, гораздо страшнее любого конкретного наказания.

От нечего делать Люша обследовала коридор. Грустно отметила, что входная дверь, ведущая на запретный участок, отпирается простым поворотом ключа, но соблазн поборола стоически. Наведалась на кухню, где пунцовая сестра хозяйки, сжимая нетвердой рукой консервный нож, вскрывала банку с дефицитными персиками.

Люша поднялась по сиплым ступенькам на второй этаж. Послонялась по небольшим комнатам среди кроватей, диванов и раскладушек, кое-как застеленных, чтобы разместить ночующих гостей. Изучила коллекцию пыльных ракушек на полке, прошлась взглядом по книжным корешкам, тронула струны бокастой гитары, которой, похоже, мало это понравилось. Отважно сунулась в громадный, грозивший проглотить сундук. Никакого пиратского клада, впрочем, внутри не обнаружила – и вообще ничего, кроме затхлой одежки.

С веранды долетали крикливые отголоски. Время от времени звенели бокалы, брякали стопки. Кто-то что-то разбил, захмелевшие тетеньки вразнобой завопили: «На счастье!» Люша уже все осмотрела, но спускаться к столу ей категорически не хотелось. Она устала. Картошка со шпротами согревала живот, клонила своей теплой тяжестью в сон.

Подготовленным для гостей постелям с противно холодным и сыроватым бельем Люша предпочла массивное продавленное кресло у окна. Забралась с ногами, стащила со спинки сквозистую шерстяную шаль, укуталась. Вечерело; из углов комнаты к Люшиным пяткам потянулась темень – не знакомая домашняя темнота, живущая у нее в шкафу и под кроватью, а чужой, тревожный, скрипучий сумрак. Перевесившись через подлокотник, Люша ощупала голенастый торшер, нашла заветную пупочку, включила свет – стало лучше. Угнездилась поглубже в кресле, бочком уперлась в нечто твердое.

В книжку. Точнее, в автобиографию (хотя это слово Люше было пока незнакомо). Зачитанную, не очень толстую, в бурой обложке, на которую неизвестный оформитель поместил горшок с желтыми украшениями. «Золото Трои», Генрих Шлиман. На первой странице – фотопортрет лобастого дядьки с гнутыми книзу усами и таинственным взором, обращенным куда-то за пределы кадра. Как позже поймет Люша, в вечность.

Люша любила читать. Она полистала замусоленный томик, задерживаясь на черно-белых снимках, и у нее вдруг сбилось дыхание. Грубая каменная кладка, горы вывороченной земли, лопаты… А дальше – женщина с симметричным и невозмутимым лицом. Настоящая красавица. От совершенной греческой скульптуры из Эрмитажа ее отличала только маленькая родинка на скуле. И вся в драгоценностях: на груди лежало многорядное ожерелье из тонких цепочек, длинные серьги оттягивали мочки, золотые подвески двумя косами спускались на плечи от широкой, с частой бахромой диадемы. И подпись: «Супруга Генриха Шлимана София в украшениях из клада Приама». Предчувствие не обмануло, это клад! Люша торопливо вернулась в начало и припала к тексту.

Люшина мама обнаружила дочь несколько часов спустя в том же кресле, замотанную в кокон из какой-то ветхой шали. Собралась было пожурить, что Люша против всяких приличий улизнула из-за стола, но, заметив книжку, оттаяла. Чтение в системе ценностей Антонины Семеновны стояло по рангу выше этикета. И все-таки Люше давно уже полагалось спать, а не сидеть, согнувшись крючком, над мелким текстом. Поэтому, несмотря на умоляющее «Пожалуйста, еще чуть-чуть!», от которого щемило сердце, Антонина Семеновна отправила дочку в постель. Чтобы Люша угомонилась, со вздохом пообещала с утра одолжить Шлимана у хозяйки.

Антонина Семеновна и сама страсть как хотела лечь. Голова неприятно прояснялась и побаливала – начинало выветриваться выпитое вино. Разухабистый бабский юбилей чертовски ее утомил. Вот в Комарове, когда были у Петровых, в доме творчества композиторов, – совсем иное дело. И публика интеллигентная, и разговоры другие, интеллектуальные, это вам не вульгарные сплетни учителок о дрязгах в роно, споры о методах засолки огурцов и беспрерывное брюзжание, какова, дескать, пошла молодежь. Генку обхаживают так гаденько: кто лапкой увядшей дотронется невзначай до его руки, кто оливьешки с майонезом в тарелку, да побольше… Старые тетехи, тьфу.

Стараясь не попасться никому на глаза, Антонина Семеновна добралась до умывальника. Возвратилась в комнатку к Люше, которая сопела на широкой кровати мордашкой к стене. Вытащила из ушей округлые серьги, проворными пальцами перебрала распадавшуюся прическу на предмет шпилек. Залезла к дочери под комковатое ватное одеяло. Аккуратно положила голову на подушку, чтобы не замять волос – укладку нужно было сохранить до завтра любой ценой. Немного погодя поднялся наконец и Гена.

Когда Люша проснулась, было темно, лишь фонарь с дороги давал слабый гудящий отсвет. Мама спала, вытянувшись стрункой. Раскатисто храпел папа. Уснуть обратно не представлялось возможным: у Люши возникла идея, которую приспичило воплотить немедля.

Она выкрутилась из жаркой постели. Сунула ноги в сандалии, наступив босыми ногами на колкие пряжки. Нашарила в полумраке платье, помедлила, засомневалась. Напялила вместо него папину сорочку, насквозь пропахшую табаком и приторной смесью духов. Стиснула в потном кулачке мамины драгоценные сережки – дутые шарики в замысловатой золотой оплетке корзинкой. Ясное дело, чтобы считаться взаправдашним кладом, они должны пролежать в земле как минимум ночь. Так она думала, пока кралась вниз по лестнице, замирая и прислушиваясь при каждом скрипе.

Дверь и впрямь открылась легко. Перед Люшей мрачно колыхался мокрый шелестящий сад. Зудели ночные насекомые, их стрекот напоминал нестерпимую щекотку. На мгновение Люшу парализовало. Ее отчаянно потянуло к родителям, назад, под теплое одеяло. Глубоко вздохнув, она ступила с безопасного крыльца в неведомое.

Сандалии мигом отсырели. Соскальзывая со стелек, Люша потопала по дорожке к клумбе, засаженной еле различимыми мглистыми цветами. Бухнулась на коленки, подмяв отцовскую рубашку, поспешно разрыла среди сизых стеблей влажную ямку. Положила туда сережки, накидала земли. Огляделась в поисках какой-нибудь веточки или камня – обозначить место, – но таковых в темноте не сыскалось. Люша постаралась запомнить приметы: размытый изгиб тропинки, два сумрачных куста.

Задуманное было исполнено. Люша юркнула обратно в дом. Разделась и легла, тесно прижалась к маме, так и не поменявшей позы. Чрезвычайно довольная вылазкой, уткнулась головой в подушку и быстро заснула, представляя смелого археолога Генриха своим мужем, а себя – его прекрасной античной женой в многорядных золотых украшениях…

Само собой, наутро сережек она не нашла – забыла, где именно закопала. Удивительно: при свете дня сад показался Люше совсем другим, цветным и четким, каким-то ненастоящим, точно вырезанным из бумаги. Зыбкие ночные ориентиры исчезли. Ох и влетело же ей тогда – и за сережки, и за отцовскую рубашку, неминуемо испачканную. Которая, собственно, Люшу и выдала. Но все это было абсолютно неважно: вместе с заслуженной взбучкой мама вручила ей книгу, перепавшую от щедрот великодушной с большого бодуна Нонны Викторовны.

– Насовсем? – тихонько уточнила обалдевшая Люша, прижимая к груди потрепанного Шлимана. Мама сухо кивнула. Ей было тошно от мысли, что однажды, вскапывая кверху задом свои чахлые клумбы, Нонна Викторовна непременно наткнется на серьги – и, конечно, оставит себе. Наверное, стоило попридержать у себя книжку. Даже, может, соврать Люше, мол, не дали. Так сказать, в воспитательных целях.

Но тяга дочери к чтению по-прежнему обладала в глазах Антонины Семеновны особой ценностью – высокой, гораздо более высокой, чем у любимых, подаренных мужем сережек.

* * *

Археолог-самоучка Шлиман так и остался Люшиной первой любовью. Чем пленил ее этот путешественник, полиглот и торговец? Неутолимой жаждой знаний, тягой к авантюрам, а может, чистой и по-детски наивной верой в поэмы аэда Гомера, которые подсказали ему местонахождение загадочной Трои… Пожалуй, всем понемногу.

Правда, когда выяснилось, что советские археологи шлимановскими мифологическими тропами не ходят, в Грецию не ездят, а работают в основном в Крыму или на Кавказе, разгоревшийся в Люше огонь несколько пригас. Ровно до тех пор, пока к ним в пятый класс не перевели новенькую Веру Стерх.

Молчаливая Вера с ее куцей чернявой стрижкой, выпяченным подбородком и долговязой фигурой была тут же признана девчонками какой-то странной. Коричневое школьное платье, симпатичное само по себе, совершенно на ней не сидело. Особенно бросались в глаза непомерно короткие рукава, из которых высовывались тяжелые ладони со старательно, но неуклюже подпиленными ногтями на длинных пальцах.

Однажды, на следующий день после первого в том году родительского собрания, востроносая Светка Стрельцова, ставшая главной сплетницей класса, явилась в школу в состоянии крайнего возбуждения. Вид имела торжественный и многозначительный.

– Люш, а ты знала, что Верин папа колдун? – шепнула на уроке истории, теребя вылезшую из растрепанной русой косицы белую ленту.

Люша нахмурилась. В колдунов она не больно-то верила. Хотя, признаться, почувствовала пробежавшую по позвоночнику ледяную мурашку. Всего одну.

– С чего ты взяла?

– Мама сказала папе, у него вся квартира в черепах! Человеческих! – Взбудораженную Светку аж потряхивало, в уголке маленького рта поблескивал перламутровый пузырек слюны. – А Вера его падчерица, он ее держит при себе, как прислугу. Говорю тебе!

– Да ну тебя с твоими сказками, – буркнула Люша, силясь услышать, что именно гундосит у доски Нонна Викторовна про границы грекомакедонских государств.

Обиженная Стрельцова уткнулась в тетрадку. Жгучий темный секрет, распиравший со вчерашнего вечера, был израсходован зря – угас, словно бенгальский огонь, который неловко уронили в сугроб.

Благодарные слушатели у говорливой Светки все же нашлись. К концу дня новость облетела весь класс и обросла совсем уж фантастическими деталями (например, о ведовских обрядах с детскими костями, которые зловещий Стерх проводил перед сном). На Веру, обреченную из-за роста вечно торчать на камчатке, то и дело косились – одни с опаской, другие сочувственно, – но знакомиться поближе и проверять интригующие сведения, естественно, не желали.

Сказать по правде, Люша тоже не переставала думать о Верином отце. Вовсе он не колдун – в этом она практически не сомневалась… Но, может быть, с трепетом размышляла Люша, он археолог? Она уже знала, что ученые раскапывают древние могилы не золота ради, а чтобы найти интересные вещи и человеческие останки. Ну откуда еще, скажите на милость, у Стерха было взяться черепам? Ее собственный папа в ответ на расспросы только плечами пожал и, ухмыльнувшись в усы, дал совет подружиться с Верой.

Люша прислушалась. Усаживалась к Вере за парту, предлагала скрепя сердце свою сосиску в столовой, вставала в пару на физкультуре – в общем, брала измором. Вера на сближение поначалу не шла. Поглядывала исподлобья, на уроках не болтала, от сосиски, к досаде и радости Люши, вежливо отказывалась. Вероятно, ждала подвоха.

Не терпящая поражений Люша сменила тактику – стала наблюдать. На переменах Вера постоянно играла сама с собой в непонятную игру. Выписывала на тетрадном листочке циферки, по том в неизвестном порядке зачеркивала. Люша гадала-гадала, пробовала и так и этак, однако общего принципа не вывела. Лишь частности: что числа идут от одного до девятнадцати, а вычеркивать надо те пары, которые в сумме образуют десять. Тогда она села в очередной раз рядом с Верой, достала тетрадку и принялась играть как умела.

– Неправильно, – не выдержала Вера. – Пары должны находиться вместе или через зачеркнутые цифры, как здесь и здесь. А в конце надо заново переписать оставшиеся числа…

Так и сдружились. Единственное, чего Люше не удалось, – это добиться взаимной симпатии между Верой и Светой. Аккуратистка Вера на дух не переносила расхлябанную, всегда не на те пуговицы застегнутую Светку. Стрельцова же, привыкшая в одностороннем порядке считать Люшу лучшей подружкой, называла Веру занудой, жутко ревновала и норовила встрять в каждый Люшин с Верой разговор.

Новая подруга действительно отличалась щепетильностью и почти болезненной опрятностью: крошечное чернильное пятнышко на кружевной манжетке доводило обыкновенно флегматичную, глухую к насмешкам Веру до сердитых слез. Дом она тоже содержала в чистоте. Люша обомлела, напросившись к Стерхам в гости, когда из липкого и загаженного коммунального коридора попала в идеально чистую комнату. Жадно заозиралась – две разделенные платяным шкафом кровати, степенные напольные часы, на окнах светлые венские шторы в мелкую полукруглую складку, напомнившие Люше спущенные чулочки.

Ни Стерха, ни черепов.

– А где твой папа? – разочарованно спросила Люша.

Вера поставила портфель на стул, стянула крапчатое от мокрого мартовского снега драповое пальтишко и повесила на рогатую вешалку.

– В кабинете работает. А тут у нас общая комната.

– Над чем работает? – не сдавалась Люша.

– Он ученый, пишет про древних людей, – отмахнулась Вера, сочтя объяснение достаточным, – возьми тапки, поможешь мне с обедом.

На кухне, больше похожей на общественную уборную из-за немытых кафельных стен и обилия засаленных тряпок, Вера вытащила из холодильника внушительную эмалированную кастрюлю с алыми маками на боках. Взгромоздила на плиту, где уже кипятилось чье-то белье, наполняя помещение горячим хлорным паром. Ловко, с одной спички, включила газ. Мотнула головой на шкафчик: «Доставай три плошки», сама порезала хлеб. Разлила половником куриный суп с вермишелью. Две плошки загрузила на поднос, вручила его Люше. В третью запустила ложку и, прихватив посудину полотенцем, понесла в ладонях.

Не дойдя до общей комнаты, Вера постучала мыском тапки в облезлую дверь. Щелкнул замок – и на пороге возник длинный носатый мужчина в квадратном твидовом пиджаке, свеженаглаженных брюках и большущих стариковских очках. Стерх. Вера шмыгнула в кабинет. Люша вытянула шею – хоть бы одним глазком увидеть черепа, но Стерх скользнул по ней незаинтересованным взглядом, что-то бормотнул и захлопнул дверь. Люша так и осталась стоять, как дурочка, с подносом в коридоре, пока не вернулась Вера и не впустила в соседнюю комнату.

Суп был замечательный – ароматный, маслянистый, с тертой морковью. Правда, немного, самую чуточку, отдавал хлоркой.

– Вкусно. Моя мама тоже такой делает, – заметила Люша, дуя в ложку, и осеклась. Наверное, она допустила бестактность?

Но Вера нисколько не расстроилась. Наоборот, улыбнулась, и от этой мягкой улыбки вдруг стала неожиданно взрослой.

– Секрет в том, чтобы сперва зажарку сделать из лука с морковкой, – объяснила она.

Деликатно пристроила ложку на край посудинки, сняла с полки увесистую поваренную книгу. Принялась тыкать пальцем в рецепты и смаковать всяческие кулинарные подробности, мало занимавшие Люшу.

Готовка в Люшином сознании накрепко связывалась с оседлостью и бытом, а значит, была занятием не то чтобы недостойным, но для великих путешественников явно бесполезным. Люша слушала Веру вполуха, ее, понятное дело, сейчас волновал исключительно кабинет. И ей несказанно повезло. Когда Вера прошествовала на кухню с опустевшими плошками, Люша выглянула в коридор и заметила, что вожделенная дверь слегка приоткрыта.

Сунула нос в щель – никого. По центру кабинета стоял исполинский письменный стол. Вытертое, местами прожженное сукно зеленело из-под вороха бумаг, испещренных какими-то чертежиками. Отсвечивала хрустальными гранями переполненная пепельница с латунным ободком. По периметру комнаты – книжные шкафы с прозрачными дверцами. Люша подошла к одному, поднялась на цыпочки. В стеклах отражались, мешая смотреть, тусклые блики настольной лампы.

Люша прищурилась, покрутила головой и углядела среди трухлявых томов потусторонний костяной оскал. Отступила и зачарованно ахнула – тут и там щерились потрескавшиеся желтоватые черепа: большие и малые, с нижней челюстью и без… А на полке ниже, к вящему изумлению Люши, лежали, лоснясь атласом, нежные, пусть и стесанные на носках балетные пуанты, изысканный флакончик духов и письма, несколько перехваченных лентами пачек…

– Кто тебе разрешил это смотреть, девочка? – раздался высокий, недовольный голос.

У Люши запылали щеки. Онемев от смущения, она повернулась к хозяину кабинета. Из коридора шершаво повеяло запахом кофе. Стерх навис над ней, раздувая ноздри огромного горбатого носа. Сжимал крупными плоскими пальцами кожаную папку – глядишь, сейчас прихлопнет, как глупую осу. В очках Люша увидела свое испуганное отражение поверх его увеличенных, с кровянистыми прожилками, глаз. Она пролепетала извинения и опрометью выскочила в коридор, где на нее сердито зашипела Вера.

Стерх положил папку на стол. Растерянно провел пятерней по волосам, жалко зачесанным назад, чтобы скрыть недавно обнаруженную пролысинку. Вытянул из кармана носовой платок и стер со стекла следы маленьких пальчиков. Надо будет еще раз сказать Вере, чтобы не пускала сюда подружек. Слишком уж опасался Стерх, страстный театрал, безнадежно и безответно влюбленный во всех московских и некоторых ленинградских прим, за свою скромную коллекцию. Ну какой девочке не захочется поиграть с этими манящими штучками? Балерины… Изящные, легконогие, сладчайшие из созданий…

Люша и сама себя ругала последними словами – совсем от волнения смешалась, балбесина, не спросила у Стерха главного. Ничего, кое-что важное она тем не менее выяснила и уже знала, как использовать: Стерх, очевидно, любит балет. А в сумке у Люшиной мамы хранится специальная книжечка с пропускными бланками, которая вкупе с волшебным словом «контрамарка» укрощает даже хамоватых врачих из поликлиники. В переговорную силу книжечки Люша верила непреложно.

О том, чтобы снова без разрешения попасть в кабинет к Стерху, не могло быть и речи, поэтому Люша при следующем визите тайком от Веры запихнула книжечку вместе с запиской в узкий просвет под дверью. Сообщение было простым и вежливым: Люше, будущему археологу, очень хочется узнать, где «многоувожаемый» ученый и коллега раскопал древние черепа…

Не прошло и четверти часа, как Стерх нагрянул в общую комнату. Вера только что вытрясла из тканевого мешка пластмассовые фишки для «Эрудита» и теперь переворачивала их буковками вверх на ковре.

– Значит, черепа, а, девочка? – спросил он Люшу, помахав запиской. – А я-то думал… Ну, пойдем. Обмирая всем тельцем, от корней волос, скрученных мамой в тугие каральки, до грязноватых пяток, Люша последовала за ученым. В кабинете Стерх дернул дребезжащую дверцу шкафа. Вынул глянцевитый череп, протянул Люше. На ощупь костяной каркас был твердым и гладким, как бы полированным. И совсем не тяжелым.

– Вы археолог? – задала она давно мучивший вопрос.

– Нет. Антрополог. Ты понимаешь разницу?

Люша неуверенно кивнула. Стерх тепло усмехнулся, поправил очки, усаживая их обратно на красноватую вмятину тонкой переносицы.

– Археологи изучают, как люди жили. Зачастую они первыми спустя тысячелетия прикасаются к предметам быта и ископаемым останкам. Наша наука тоже уделяет таким находкам большое внимание, но нас волнуют вопросы культуры, этносов, проблема антропогенеза… Происхождения человека, – пояснил он. – Кто мы. Откуда пришли.

За ворот Люше пробрался нездешний сквознячок, словно выползший из какого-то доисторического кургана.

– А зачем вам столько черепов? – полюбопытствовала она, не в силах отвести взгляд от пустых глазниц.

– Был такой видный антрополог, Михаил Михайлович Герасимов. Мой учитель. Я продолжаю его работу. Он разработал методику, благодаря которой мы можем изучить череп и понять, как выглядел его обладатель. Получить представление о внешности хоть древнего неандертальца, хоть Ивана Грозного.

– Покажите, – потребовала Люша и отдала Стерху череп. И добавила: – Пожалуйста.

Стерх повертел костяной шар в руках, словно выбирал на базаре дыньку-колхозницу.

– Обычно мы начинаем со специальных измерений, краниометрии. Но даже после поверхностного осмотра можно заключить, что это был юноша, судя по профилировке лица, у женщин она другая. Черепные швы, зубы и еще некоторые юнальные особенности строения лицевого отдела позволяют определить возраст, что-то около двадцати лет… Видишь, как хрупок костный материал. – Ученый легонько постучал черепу по темени. – Сильное недоедание, он очень исхудал. Лоб высокий, с выраженными буграми. Большие глаза… И так далее. Чтобы достичь портретного описания, нужны детальные обводы, по которым затем делается реконструкция из скульптурного воска.

Люша слушала завороженно. Все это здорово походило на магический фокус. Как воссоздать лицо на основе голых костей? Откуда взять форму носа, если вместо него лишь жутковатое треугольное дупло? Загадка.

– А этот юноша древний?

Стерх печально покачал головой.

– Нет. Это опытный образец. Мальчика того, ленинградца, не стало тридцать лет назад.

Люша машинально произвела в уме нехитрые расчеты. Сорок четвертый, да, никакая не древность. И принялась дальше выспрашивать про замеры и про воск, и что, прямо лепить нос, уши, как из пластилина?..

Так Валерий Яковлевич Стерх неожиданно для себя превратился в Люшиного наставника и покровителя. Книжечку ту со служебными пропусками после некоторых колебаний он Антонине Семеновне, конечно, вернул, а впоследствии до конца жизни получал контрамарки на все мало-мальски значимые премьеры в Кировском театре.

* * *

Первая настоящая Люшина экспедиция состоялась через четыре года. Ей было пятнадцать. Она только-только прошла невыносимую стадию телесных изменений, когда растущий организм беспрестанно преподносит гнусные сюрпризы: то подлый, вызревший за ночь прыщ-жировичок, то острый приступ внутримышечного зуда, а то и темный волосок в неположенном месте – скажем, на подбородке, – как будто мало природе того безобразия, что происходит в местах подобающих.

Весь остаток весенней четверти Люша изнывала. Ничто не радовало в томительном ожидании поездки. Горчили на языке пятилистники сирени, мальчишки раздражали, первые в жизни туфли на взрослых каблуках натирали кожу до мокрых мозолей. А главное – прежде любимые уроки истории теперь воспринимались как бесконечный пролог. Люше не терпелось перейти от слов к делу.

И вот каникулы. Папа достал с антресолей залежалый походный рюкзак. Люша затолкала туда запас белья, свитера для спусков в пещеры, рабочие брюки, а еще джинсы и пару платьев – что называется, на выход. Седьмого июня Люша и Вера загрузились в плацкартный вагон. Люшу провожали родители, самостоятельная Вера, как обычно, добиралась до вокзала одна. Валерий Яковлевич прибыл позже, с тройкой веселых студентов-антропологов из ЛГУ.

Поезд шел на Кавказ. Дорога, как ни странно, промелькнула быстро. Люша лежала на верхней полке, перечитывала «Восстановление лица по черепу» Герасимова. Иногда спускалась к Вере поболтать, сыграть в морской бой и пожевать что-то из ее домашних заготовок, фаршированное яичко или сложный многослойный бутерброд. Она испытывала неловкость за Верину стряпню (ну кто берет в экспедицию такие изыски?), и зря: голодные студенты Стерха с ума от них посходили и в благодарность даже позвали девчонок к себе в отсек порезаться в карты. А ночью Люша лежала под простыней и прислушивалась к их разговорам: парни гудели, строили планы, спорили взахлеб о проблемах палеолита. Временами к их басовитому трио присоединялся резкий тенорок Стерха… И это было прекрасно.

В Тбилиси пересели на дряхлый автобус. С горем пополам по извилистому серпантину доползли до Цхинвали. Там их встретил Захарыч – жизнерадостный, обильно потевший мужик в нестираной майке и холщовых штанах, подвязанных веревкой. Но за рулем темно-зеленого грузовика с брезентовым верхом, гулкого и грязнющего, как помойный бак, Захарыч был асом, каких мало. Монструозная «шишига», грохоча и кренясь на крутых поворотах, бодро пожирала подъемы и спуски на пути к горняцкому поселку в Кударском ущелье, на северных склонах Рачинского хребта.

Пещерный комплекс Кударо, важнейший памятник каменного и медного веков, богатством уникальных находок ежегодно привлекал на Большой Кавказ самых разных специалистов. Вывезенные отсюда археологами палеолитические орудия, к примеру сланцевые ретушеры и чопперы из песчаника, пролежавшие в культурном слое без малого триста тысяч лет, и по сей день хранятся в Эрмитаже в залах археологии Восточной Европы и Сибири на первом этаже. А предметом изысканий антропологов были в первую очередь немногочисленные останки архантропов и неандертальцев. Человеческие предки, по всей видимости, спасались от оледенения в хорошо освещенных солнцем окрестных пещерах. Жили здесь, в горах, разводили огонь, охотились на медведей, оленей, бизонов и прочих плейстоценовых животных, чьи кости примерно с середины пятидесятых ученые регулярно выуживали из непроглядных недр.

Высоту в тысяча семьсот метров путники брали пешком, с рюкзаками на плечах. Часто останавливались: тяжко было подниматься в гору по натоптанной тропинке, ноги, затекшие после длительного перегона, не слушались. Люша, однако, бежала впереди – сказывался энтузиазм неофита. Не отставал, несмотря на возраст, и Стерх. По мере приближения к стоянке руководитель молодел на глазах; Люша списала эффект на здешний животворящий воздух. Так и шагали вдвоем в авангарде, самый старый и самый юный участники экспедиции, и прыти в них было поровну, как в сообщающихся сосудах.

– Добро пожаловать, – наконец объявил Стерх.

Люшиному взгляду предстала полузаброшенная деревенька. В бедную скальную почву вросли приземистые деревянные домики с большими, почти во всю стену, решетчатыми окнами. Крутобокие уличные печи источали дивный аромат горячих лепешек. «Тандыр», – благоговейно прошептала Вера, а Люша непроизвольно сглотнула. У горки нарубленных дров на сучковатой колоде в позе мудрого старца, подпершись, восседал щуплый смуглый мальчуган и темными глазами провожал прибывших.

– Имей в виду, – предупредил Люшу руководитель, – мы, антропологи, на раскопе народ пришлый. Во-первых, надо уважать местных, это, думаю, без объяснений понятно. Во-вторых, нужно считаться с хозяевами стоянки, археологами. Научными сотрудниками и их практикантами. Они ведут основные полевые работы. Приезжают в Кударо первыми, с оборудованием и провизией, обустраивают базу и последними уезжают. Остальные группы – так, погостить на всем готовом.

– А что за остальные группы? Кроме нас? – встрепенулась Люша, поглядывая, как суровая, чеканной красоты осетинка развешивает на веревке лохматые шкуры.

За редкозубым штакетником поблеивали овцы. Там и сям в выжженной солнцем траве попадались скопления черненьких козьих шариков.

– Палеонтологи, например, – ответил Стерх. – Ищут кости каких-нибудь грызунов, носятся с ведрами и ситами, намывают грунт из раскопа. Геологи-четвертичники почву исследуют. Академик Молчанов сейчас тут, кстати. Увидишь, манерный такой господин, доктор геолого-минералогических наук, за ним всегда бегает рьяный школяр с теодолитом. И гречку ему студенты варят отдельно. Тоже мне, барин, – неодобрительно проворчал он. – А вообще кого только нет… Вплоть до астрономов. Их по синякам под глазами можно идентифицировать. Они бедняги, не высыпаются, ночами звезды считают, а днем их все норовят привлечь к тяжелому физическому труду.

Познакомившись поближе с разнообразными обитателями базы, Люша узнала, что существует еще одна категория «пришлых» – неквалифицированный творческий люд. Поэты, художники, музыканты, прибившиеся к экспедиции в поисках вдохновения.

Взять, скажем, флейтистку Сонечку, невесомую и белокурую консерваторскую лорелею, обладательницу чересчур подвижной, словно на шарнирах, челюсти, чьи утренние гаммы будили экспедицию почище пионерского горна. Или медвежьего вида Севу из Ленинградского института киноинженеров, который путал палеолит с неолитом и с первого дня своим невежеством действовал Люше на нервы. Богему тоже снабжали лопатами или кисточками и спозаранку отправляли на раскоп. Впрочем, они не больно-то протестовали, ведь вдохновения от местных лиловых рассветов хоть отбавляй… Встречались и просто эксцентричные личности – как сухощавый йог по прозвищу Мяу-Ляу. Этот питался исключительно грецкими орехами в меду из привезенной с собой пятилитровой банки.

Жилось на базе относительно комфортно, даже не в палатках. Под нужды экспедиции был приспособлен заброшенный осетинский дом на краю скалы. Одно из помещений археологи отвели под камералку. Там чистили, фотографировали и изучали добытый в пещерах материал, а еще, по слухам, назначали поздние свидания. В других комнатах ночевали (кто на раскладушках, кто в тощих спальниках с хлопчатобумажными вкладышами), еду готовили на летней кухне. Дела туалетные браво справляли прямо над бездной, в щелястой кабинке, по-хитрому пристроенной к дому. Умываться шли с бруском хозяйственного мыла на ручей либо наскоро освежались у рукомойника, прибитого к одинокому деревцу. По воскресеньям спускались в нижний поселок – в баню.

Больше всех от тягот этой недопоходной жизни страдала, понятно, чистоплотная Вера. Кропотливая и точная возня с костями в камералке вполне соответствовала ее усидчивой натуре, но вот неистребимая грязь… Тут-то и начались между подругами разногласия. Люша к бытовым неудобствам приладилась быстро, по-спартански; Верино нытье ей стало надоедать. Ну Люша и огрызнулась пару раз, Вера обиделась. А что, не полагается дочери Стерха жаловаться, не к лицу. Тем паче когда столько чудес творится: и полуночные песни под гитару, и сумасшедшие звезды, и первые робкие глотки молодого вина.

Стерх был Люшей доволен, хвалил. Он до последнего колебался, стоило ли брать с собой в экспедицию не одну, а сразу двух неразумных девчонок, от которых только и жди, что будут путаться под ногами. Это ж не студентики Молчанова, подобострастные и вышколенные до нервного тика, а непредсказуемые подростки, женского тем более пола, со всеми их труднопостижимыми потребностями. Что до Веры… Кто знал, что в ней так сильны неврозы, ее клиническая домовитость: готова в студеном ручье портянки стирать, пока суставы не распухнут.

Разумеется, Стерх понимал, что виноват. Он-то после смерти жены малодушно ушел в работу, а Вере куда было деться? Неспроста она взвалила на себя домашние тяготы, фактически сама себя воспитала по-женски… Стерх даже косичку не научился плести, лишь однажды отвел в парикмахерскую, Вера так и носит с тех пор короткую воробьиную стрижку. Да, наверное, он нерадивый отец, но получше того проходимца, который бросил Верину мать беременной и теперь не имел на дочь ни притязаний, ни прав.

А когда в доме Стерхов появилась Люша, эта неуемная девчонка с горящими глазами, все в одночасье пересобралось в причудливую ролевую структуру, о которой Валерий Яковлевич пытался лишний раз не думать. Правда, порой ловил себя на неуютной мысли, что Люша ему как бы дочка, а хозяйственная Вера, столь похожая на маму, – немножечко жена…

Как бы то ни было, Люша, в отличие от Веры, демонстрировала выдающиеся способности к исторической науке, а уж для экспедиционной жизни и вовсе оказалась скроена идеально. Несмотря на похвалы наставника, ей, однако, мнилось, что она медлительна и неуклюжа. Люша лихорадочно ворошила в памяти все проштудированное по теме. Если от руководителя не поступало задач, добровольно бегала на раскоп. Наблюдала за археологами (ее манила их деятельная близость к земле), помогала, училась. И очень-очень старалась, особенно при старших коллегах.

К чести Люши, в пещере и в камералке она и вправду справлялась неплохо. Но на пятый день, когда ее поставили дежурной, случилась катастрофа.

Дежурных на кухню директивным порядком назначал руководитель экспедиции, грозный косматый археолог по фамилии Ванин, носивший полосатые рубашки попеременно с клетчатыми. И накануне Люша с ужасом узнала, что ей в напарники достался не кто иной, как увалень Сева из Института киноинженеров. Спроси ее кто-то – она не сумела бы толком объяснить, чем конкретно ее так бесит этот нескладный, полноватый парень, с умным видом рассуждавший о Тарковском и ни черта не смысливший в истории. Бесит – и точка.

Беда заключалась в другом: как и Люша, Сева решительно не умел готовить. А им надлежало кормить голодных, со свежего воздуха, трудяг. Без малого два десятка. Так что, встретившись утром рокового дня на летней кухне, оба смотрели на три пачки макарон и ровный столбик банок говяжьей тушенки с известным недоумением.

Почесавши в затылках, приступили. Сева с трудом разжег костер, изведя коробок спичек. Люша принесла ведро воды и вылила в большой котел. Мучительно припоминая, как кто-то когда-то при ней вскрывал банку с дефицитными персиками, взялась за консервный нож. Подолбила крышку – безрезультатно.

– Да ты не тем концом, дай я, – авторитетно изрек Сева.

Размахнулся, пырнул банку – аж бульон прыснул – и давай орудовать локтем. Люша нахохлилась. Сева кинул торжествующий взгляд. И вдруг как заверещит! Рассек ладонь об острый край. Люша – за аптечкой, шипучая, розоватая от крови перекись, пластыри… Прочие банки Сева открывал уже не отвлекаясь, с идиотским выражением святого страстотерпца на круглом лице.

Переглянулись – что дальше?

– Макароны сыпать? – предположила Люша.

Ей бы с Верой сейчас посоветоваться, да какое там… Сутки не разговаривали.

– А тушенку? – спросил Сева, ущипнув свой мягкий, будто слива, нос.

– И тушенку!

С внезапной, незнамо где взятой решимостью Люша высыпала макароны в холодную воду. Сева поочередно опрокинул в котел банки влажно хлюпавшей тушенки. Перевели дух. Люша с достоинством помешивала половником жирное месиво, подражая Вере.

После того как вода закипела, серо-бурое тестяное варево вспучилось и полезло за борта. Запахло горелым: часть макаронной массы прилипла ко дну.

– Что стоишь, снимай! – завопила Люша.

Сева нерасторопно стащил котел с решетки, под которой полыхали угли.

– Тяжелый-то какой, елки-палки, – пробормотал он по пути к компостной куче.

Накренял бадью, сливая жидкость, все ниже и ниже, пока вместе с мутной бульонной водой на землю не шлепнулась добрая половина слипшегося теста. Люша с Севой глупо застыли над злополучным блюдом, сваленным в компост поблизости от подгнивших картофельных очисток и яичной скорлупы.

– Может, время признать поражение? – философски предложил Сева.

Люша затрясла головой:

– Ни за что!

Присела и принялась, чертыхаясь, собирать руками скользкие разбухшие макароны в ошметках тушенки обратно в котел. Она готова была разрыдаться: позорище, оставить экспедицию без обеда, так подвести Стерха… Видя, как Люша расстроилась, Сева щепотью подцепил из компоста склизкий комок.

– А знаешь, вкусно! – давясь, заверил с набитым ртом.

Естественно, это была ложь во спасение. Никто из загорелых ясноглазых ребят и их научных руководителей, собравшихся вскоре на летней кухне за крепким, грубо сколоченным столом, подобного великодушия не проявил. Но экспедиционный народ незлобивый, а что важнее, бывалый. Ругаться на разваренные макароны не стали. Посмеялись зато от души. По счастью, днем раньше археологи спускались в баню, заодно закупились в нижнем поселке кто чем – бордовыми снизками чурчхелы, свежеиспеченными пирогами, черемшой, дырчатым осетинским сыром. Устроили вскладчину спонтанную пирушку, даже мосластый Мяу-Ляу вложился горстью клейких орехов из своей заляпанной медом банки. Так что не пропали.

А Люша, потерпев кулинарное фиаско, поджала хвост. Помирилась с Верой и под ее руководством к концу поездки научилась лучше всех готовить макароны.

* * *

После того памятного путешествия в Кударские пещеры в Люшины студенческие годы случилось еще немало экспедиций по советским республикам – Армении, Молдавии, Узбекистану, – да всего и не упомнишь. Но именно с Осетией Люша связывала основные исследовательские планы и собиралась писать кандидатскую о стоянках архантропов Центрального Кавказа.

Поступила она, как и следовало ожидать, на истфак, туда же, куда и Вера. С отличием окончила, совместив антропологическую специальность с археологической, первой среди ровесников получила открытый лист с правом производства разведки. Снискала на курсе уважение и затаенную зависть (ее способность находить ценнейшие ископаемые останки считали фартом). В дополнение к Стерху обзавелась еще полудюжиной наставников, престарелых ревматических профессоров, которых подпитывала кипучая энергия Люши, мчавшая ее в большую науку на сверхскоростях.

Но незадолго до запланированной подачи документов в аспирантуру Люшина судьба совершила непредвиденный вираж. Светочка Стрельцова, выросшая наливной хохотушкой с герценовским дипломом, в ту пору выгуливала по Ленинграду группы иностранцев. Пользуясь ситуацией, искала себе заграничного мужа (к слову, без заметных успехов), хитростью проводила старых друзей на обеды в «Асторию» и вовсю промышляла импортной косметикой.

Как-то Свете в подопечные досталась симпатичная пара из Франции. Переводческие услуги им были без надобности: коренастый кинематографист Эмиль, чудаковатый сын русского эмигранта, сносно владел языком. На третий день, нагулявшись по достопримечательностям, Эмиль изъявил желание узнать, какие фильмы нынче снимают в Советском Союзе. Подключив всемогущий аппарат «Интуриста» и кое-какие связи, Света снабдила его пригласительными на премьеру подающего надежды ленинградского режиссера. Супруга Эмиля Аньес, снулая уроженка Тулона, у которой с самого приезда в Россию кошмарно, с багровыми всполохами, болела голова, от культурной программы наотрез отказалась. Лишний билет Света предложила Люше.

Премьера проходила сентябрьским вечером в кинотеатре «Аврора» на Невском, напротив Дворца пионеров. Туго накрученная плойкой и утянутая в нужных местах под зеленым велюровым платьем Света встретила Люшу на полукруглых ступеньках перед входом, у ниши с псевдоантичной гипсовой Венерой. Рядом в сером, рыбьего оттенка костюме и пижонистых ботинках с пряжками переминался невысокий импозантный Эмиль, чей журчащий акцент Люша сочла уморительным.

Воздух в переполненном фойе был спертый, напитанный сигаретным дымом, запахом трехзвездочного коньяка и тяжелым парфюмом. Зрители галдели и толкались, где-то близко щелкали затворы фотоаппаратов. На Люшу накатила дурнота. Сжался желудок, зачастил пульс, к горлу подступил плотный удушливый ком. Она поглядела по сторонам, не пробиться ли к выходу, на улицу, или хотя бы в туалет – плеснуть в лицо водой, и бог с ней, с тушью, но тут двери кинозала раскрылись.

Втроем пробрались к своим сиденьям в шестом ряду. Эмиль лучился в предвкушении показа и с упоением втолковывал что-то Светке, которая ошибочно принимала его синефильский пыл на собственный счет. Люшу по-прежнему слегка мутило. Всю торжественную часть она просидела, глубоко дыша, с полузакрытыми глазами и почти не увидела, как режиссер Сазонов представлял картину вместе с творческой группой. И только когда погас свет и на экране в скрещенных лучах прожекторов возник ленфильмовский Медный всадник, Люша окончательно пришла в себя.

С первых сцен она узнала осетинские пейзажи: речную излучину на дне ущелья, хрупкие домики-скорлупки с окнами в полстены, глиняный тандыр. Люшу охватила мгновенная ностальгия, пускай трагикомический сюжет про учителя, по воле случая попавшего из Ленинграда в захолустье, мало перекликался с ее экспедиционной жизнью. Как, как сумели они с такой бережной, поэтической точностью передать душу того укромного места?

Гипнотическое получилось кино. Цельное, пронзительное. Цветные кадры в нем чередовались с черно-белыми, инструментальная музыка мешалась с гортанным шумом горного потока, блеянием овец и низким монотонным пением. Пока шли титры, зал аплодировал стоя. С первого ряда темным силуэтом на фоне экрана поднялся режиссер и, чуть поклонившись, жестом поблагодарил публику.

– А теперь главное, – сообщила довольная Светка Эмилю, на гладко выбритых щеках которого лоснились влажные дорожки. – Прием! Не всем, между прочим, положен. Только стараниями вашей покорной…

На пьянку действительно пускали лишь избранных, однако и этих было достаточно, чтобы заполонить буфет. Света, поработав локтями, немедленно пробуравилась к бутербродам с икоркой. Эмиль изящно подцепил ломтик слезливого сыра и без видимого удовольствия съел. Зато слабосоленая красная рыба пришлась иностранцу по вкусу.

А Люше, как говорят в таких случаях, кусок в горло не лез. Перед глазами сменялись кадры, но на сей раз не просто знакомые виды, а детали – правдивые, беспощадные, – на которые Люша прежде не обращала внимания. Тоска на лице старого осетина, отдавшего здоровье обогатительной фабрике. Обветшалая сельская школа. Поросшее дикой травой урочище с покосившимся крестом. Скалистые пики, взятые с особого, непривычного ракурса.

Внезапно откуда-то из толпы вынырнула Светка с бокалом.

– Представляешь, Эмиль сам пошел знакомиться с Сазоновым, – зашептала намасленными губами, – он вроде как координатор с какого-то кинофестиваля. – Светка потянула Люшу за локоть. – Давай-давай, интересно же.

Эмиль, бурно жестикулируя, беседовал с высоким плечистым мужчиной. Рядом с ним француз казался совершенным колобком. Заметив Свету, энергично помахал:

– В севолод, позвольте, мои ленинг’адские д’узья – Светлана и… – Эмиль запнулся и сконфуженно посмотрел на Люшу, не совсем понимая, как придать этому странному имени полную форму.

– Галина. – Она протянула руку режиссеру и застыла.

Он тоже замер, всего на миг, а затем пожал ее ладонь.

– Галина… Что ж, очень приятно. Хорошо, что здесь нет макарон, правда? Одни бутерброды, – подмигнул Люше возмужавший Сева.

Сколько лет миновало с того неудачного дежурства, кажется, десять? А какая у них с Севой разница в возрасте? Тоже десять. Студенческая полноватость обернулась для Севы взрослым брюшком, которое, впрочем, ему даже шло. Одет он был, несмотря на премьеру, просто, без галстука, в черную рубашку с вареными джинсами и кожаную куртку. На щеках и подбородке синела вечерняя щетина. Надбровные дуги жесткие, на лбу – две глубокие строгие складки, точно он постоянно хмурится. И уголки карих глаз за очками грустно опущены. Но по бокам – мелкие лукавые морщинки. И улыбается обаятельно, с хитрецой.

Всеволод, весь день пребывавший в мыле и дыму премьеры, Люшу узнал моментально. Память на лица у него в принципе была по-режиссерски отменной. А уж острые черты взбалмошной девчонки, ради которой он съел с земли макароны, всплыли сразу. Но едва пробудившая в горах Кударо симпатия по очевидным причинам даже в мыслях не получила развития. Мешал Люшин тогдашний возраст, а точнее, казавшаяся непреодолимой пропасть лет между ними. Не говоря о том, что до конца экспедиции она упорно избегала Севу: отворачивалась, задирала нос. Ну, он и не настаивал на общении. Уехал и забыл, откуда взялся тонкий шрам в основании правого большого пальца. Не вспоминал и когда вернулся в те места со съемочной группой. А тут, в прокуренном буфете «Авроры», в сутолоке, вспомнил.

На первый взгляд, они были не слишком-то похожи, эти двое. Люша вскакивала в семь утра, часу примерно на пятом Севиного сна. Она искала истину в твердой земле, он – в тех туманных зыбях, где обитают идеи. Закаленная в экспедициях Люша умела обходиться малым. Сева, раблезианец и жизнелюб, не отказывал себе в удовольствиях – например, подлакировать водочку коньячком под свежую байку в теплой компании.

Но оба с детства любили собак и одинаково легко относились к деньгам. Оба были импульсивны и патологически азартны; хитроумные партии в преферанс нередко обрывались посередине, оттого что тузы, короли и десятки трепетными бабочками разлетались с балкона. И оба – отходчивы в той равной мере, чтобы понимать: примирения требуют в два раза больше страсти, чем ссоры. Хотя, может, и это на самом деле не имело значения… Никому не ведомо, как возникает синхронность душ, вспышки ослепительного счастья, в которых исчезает время.

Под воздействием мощных высоковольтных токов Всеволод в январе восемьдесят девятого развелся с первой женой-артисткой, нервной блондинкой с серыми глазами холодного стекла, и через месяц Люша вышла за него замуж. А в апреле того же года она получила письмо из Академии наук Грузинской ССР, повергшее ее в гнев. Решением археологической комиссии Люше отказали в выдаче открытого листа, позволявшего вести раскопки в Юго-Осетии, – за два месяца до предполагаемой экспедиции в Кударо.

– Нет, ты не понимаешь, – с жаром объясняла Люша Севе, бегая по квартире, – вся моя кандидатская строится на кударском материале! А они хотят отрезать наших археологов от югоосетинских стоянок и копать самостоятельно. И на уже найденное давно глаз положили.

Она судорожно собирала обоих в дорогу. Сновала между распахнутыми шкафами, кидала выдернутые за шкирку вещи то в Севин чемодан, то в свою пузатую сумку болгарской кожи.

– Люшенька, я понимаю, – сочувственно отвечал Сева, протирая очки кромкой рубашки. – Но что толку срываться в Тбилиси? Что ты им скажешь? Были ли вообще случаи, когда комиссия меняла решение? Это бюрократическая процедура, сама же мне когда-то говорила.

Люша остановилась посреди комнаты, комкая в руках ангорский свитер.

– Если понадобится, до членов президиума дойду, – фыркнула, – лично им все растолкую, и про цель, и про задачи полевых работ… Всеволод не сдержал улыбку. И правда ведь, дойдет. Тихо проглотить отказ – не в Люшином характере. Как взбредет в голову что-то, вынь да выложь. И, пожалуй, она вполне способна создать прецедент.

Но это не делало затею жены менее безумной. У Всеволода, с его обширной киношной сетью знакомств, имелись добрые друзья и среди грузин, и среди осетин, и среди абхазов. В последнее время до него все чаще с разных сторон долетали дымы конфликтов, разгоравшихся на почве глубоких межэтнических противоречий. А у коллег с «Грузия-фильма» нет-нет да и проскакивала в желчных репликах антисоветская идейка, мол, оставьте нас, сами разберемся… Сложные, сложные вопросы. Ясно одно – в республике сегодня, мягко скажем, неспокойно.

Он даже хотел аккуратно предложить Люше поменять тему кандидатской, благо у нее написана только первая глава с обзором литературы, да смысл? Упрямая девчонка только раззадорится. Сделает наоборот. Такая вот она… наоборотливая.

– Послушай, давай я хоть Гие позвоню, чтобы он тебя встретил, разместил, – предложил Сева.

– Господь с тобой, не надо никого напрягать на ночь глядя! – воскликнула Люша. – С самолета сразу такси в «Иверию» возьму, гостиница от института археологии через дорогу.

И запихнула нежный свитер поглубже в сумку. Хотя Всеволод не очень удивился бы, обнаружив его по прибытии в Тулон у себя в чемодане. С Люши сталось бы в ажитации перепутать. Ухмыльнулся, но мысли о грядущем фестивале привели его на тонкий лед. И Всеволод провалился: подумал о конкурсе, о том, возьмет новый фильм приз или нет… Как жаль, как несправедливо, что Люша с ним не летит. И визу дали, а тут этот чертов открытый лист… Едкой кляксой стала расползаться обида. Ну чего ей не повременить с Грузией? А ему как быть? Не силком же Люшу с собой тащить, в самом деле. Не найдя решения, Всеволод промолчал.

Готового плана действий в Тбилиси у Люши не было и за пять часов полета не появилось. На месте разберется – не лыком шита. Уже не одного академика прогнула, чем председатель комиссии, этот профессор Беридзе лучше? Пробиться в его кабинет, а там – речь экспромтом, заготовки всегда искусственны. Но в самолете ее изводила тревога о судьбе экспедиции, а пуще того, о Севе. Как он, хорошо ли долетел, устроился? Волнуется наверняка. Все же неправильно она поступила, не поехав с ним, могла в конце концов несколько дней потерпеть, отложить штурм грузинской академии наук… Утром надо будет обязательно добежать до почты, позвонить, решила она.

Тбилиси встретил ее темной вечерней прохладой. Покинув аэровокзал, Люша направилась прямиком к группке таксистов на площади. Те оживились, разулыбались из-под черных усов, но, услышав, что ей нужно к «Иверии», замахали руками.

– Что ты, красавица, там же оцеплено все. – Потешный упитанный усач помотал головой в приплюснутой клетчатой кепке.

– А что случилось? – не поняла Люша.

– У Дома правительства митинг, пятый день уже. Гамсахурдия выступает, – веско сообщил другой, дубленый и морщинистый. – Баррикады построили. По Руставели не проехать.

– А в объезд? Ну или хотя бы до оцепления, дальше сама обойду, – напирала Люша.

Водители топтались, переглядываясь. Люша шумно выдохнула. Надо было послушать Севу на счет Гии… И неизвестно, что ей досадило больше: то, что она не могла после долгого, с двумя дозаправками, полета без проволочек добраться до отеля или то, что Сева в конечном счете оказался прав. Но очень уж Люше не хотелось подвергаться всем, несомненно приятным, да вот только по-своему изнурительным ритуалам грузинского гостеприимства. Завтра ей нужна свежая голова.

– Девушка, вам в центр? – послышался из-за спины хрипловатый басок.

На нее пристально смотрел молодой губастый таксист. Люша кивнула.

– А вы журналистка, да? – спросил он, почесывая шерстяную бородку.

Вопрос озадачил, но виду Люша не подала. Если это способ попасть в город, подумаешь, побудет журналисткой.

– Да, – заявила она твердо, – из «Ленинградской правды».

– Поехали. Мне как раз туда.

Сели в бывалую салатовую «Волгу», провонявшую бензином. Пока тряслись по автостраде, водитель, клокоча, погружал Люшу в темные новости: о возмутительном абхазском сходе с предложением выйти из состава Грузии, о голодовке тбилисских студентов у Дома правительства, о вспыхнувшем митинге под руководством лидеров национального движения, который начался с призывов не вмешиваться в дела Закавказья, а вылился в лозунги «Долой коммунизм!».

– Газеты ваши, в Ленинграде, молчат небось.

А знаете, знаете, что власти сегодня сделали? – негодовал водитель. – Танки прогнали по улицам! И вертолеты пустили над толпой. Запугать хотят, сволочи! Не дождутся… – Он стукнул волосатым кулачищем по рулю. – Я вот наоборот из-за этого решил, поеду. Танков не боялся и не буду!

Только потому меня и взял, сообразила Люша, что хочет огласки. Яростный монолог таксиста она с интуитивным благоразумием (абсолютно ей, надо заметить, не свойственным) почти не прерывала. Разве что для поддержания легенды время от времени задавала уточняющие вопросы. Известное дело, даже в компанейской атмосфере экспедиций абхазы с грузинами за один стол не садились.

Спустя минут десять водитель припарковал машину у небольшого, по-весеннему взбухшего сквера.

– А как в «Иверию» отсюда пройти? – напоследок спросила Люша.

Таксист смерил ее недоверчивым взглядом из-под густых сросшихся бровей.

– Зачем в «Иверию»? Протест там!

– Да мне вещи в гостинице оставить, пленки запасные, а то вдруг отнимут, – вывернулась Люша.

– А-а-а. Вам туда, прямо по Дзнеладзе, минут через пятнадцать упретесь в гостиницу, – буркнул он.

Сам запер машину и встроился в колонну демонстрантов, шагавших вверх по крутой, тускло освещенной улице к проспекту Руставели.

Люша перехватила сумку и пошла в указанном направлении. Моросило. Асфальт казался гладкой рекой. Влажный безветренный воздух гудел, словно за углом, прямо на центральной площади, ревел футбольный стадион. Неразборчиво орал по-грузински жесткий мужской голос, многократно усиленный мегафоном. Изредка сквозь гвалт резался высокий свист или нервный наигрыш скрипки.

Ни с того ни с сего Люше вздумалось посмотреть на митинг. Она свернула налево и через двести метров уперлась в заграждение – стоявший поперек дороги грузовик с песком. Заглянула в зазор между его смрадной угловатой мордой и цоколем облицованного мрамором сталинского дома. Люша отродясь не видела такой огромной толпы. Плотная, пестрая, она шевелилась, рокотала, ворочалась в каменном ложе площади. Над кипящей человеческой кашей реяли флаги – кизилово-красные полотнища с черно-белым полосатым крыжом. Происходящее плохо укладывалось у Люши в голове – грузины требовали независимости, но сами не допускали свободы других народов, навязывали им свой язык…

Она вернулась, минуя грузное серое здание, кажется, библиотеки, на улицу, параллельную Руставели. Быстрым шагом добралась до гостиницы, остекленной высотки, из-за балконов напоминавшей гигантскую терку. Получила ключ из рук черноокой девушки за полированной стойкой (та вместо приветствия встревоженно спросила: «Как там? Народу прибывает?»), поднялась на десятый этаж. Номер Люше дали просторный, с тяжелой кроватью и груботканым серым ковром на полу. С узкого балкона частично просматривался проспект.

Всю ночь на улице не смолкали крики. Заснуть Люше не удалось: вертелась на слишком мягком матрасе, переживала о Севином фильме. Некуда было деваться от нараставшего чувства вины. А в начале пятого утра с площади взрывной волной прокатился невообразимый шум. Люшу вытряхнуло из постели. Она скинула измятое одеяло, набросила на ночнушку пальто. Вылезла на балкон и остолбенела.

По улице бежали сотни. Стремительный поток, безудержный человеческий сель оглушительными валами сходил с площади. Демонстранты кричали, толкались, падали на проезжую часть, поднимались и снова бежали, будто обезумевшая дичь спасалась от лесного пожара. Но почему? И от кого? Присмотревшись, Люша заметила, что в неоднородной толпе мельтешат одинаковые пятна, рыжие на темном: то блестели в свете ночных фонарей круглые солдатские каски… И вокруг каждой – людские завихрения, очаги неравной борьбы. Подробности Люша с высоты разглядеть не могла, но и от этой нечеткой картины ее бросило в жар. Ворот ночнушки взмок, в висках застучало, занемели пальцы. Даже на безопасном балконе Люшу подстегивал древний стайный инстинкт: бежать, скорее, скорее!

Выплеснувшись беспорядочной массой, толпа между тем зримо редела, растекалась по переулкам. Кто-то еще метался по разоренному проспекту, кто-то двигался ползком за кустами. Кого-то, страшно тряпичного, втроем несли на руках. Медленно протащилась скорая, завывая сиреной. Один из носильщиков бросил ноги своего безвольного груза и ринулся следом. Догнал, заколотил по кузову – безуспешно. Должно быть, полная, с содроганием подумала Люша.

А потом увидела, что на тротуаре среди мусора и рваных транспарантов недвижно лежит тщедушная черно-белая фигурка. Упавшую девушку не замечали – ее скрывал высокий парапет пешеходного перехода. Люша с замиранием сердца ждала минуту, две, три, потом закричала, но голос сорвался в хрип, да и на этом пятачке уже было почти безлюдно. Тогда она наспех перетянула пальто поясом и, теряя туфли, помчалась из номера к лифту.

Гостиничный вестибюль походил на лазарет. Люди сидели и лежали на плоских бордовых диванчиках: порванные брюки, ссаженные колени, грязные платья, измазанные кровью носы. Человек двадцать, женщины и мужчины, молодые и старые. У стойки регистрации скрючился, стиснув непокрытую голову, милиционер. Между ними носилась с аптечкой бледная взъерошенная администраторша. Поймав ее черный беспомощный взгляд, Люша на секунду задержалась и виновато развела руками, после чего кинулась к стеклянным дверям, напрямик к распростертой на асфальте девушке.

На улице было поразительно тихо, как после горного камнепада. Приторно пахло чем-то сладким, цветочным, то ли черемухой, то ли жасмином. От этого невинного аромата у Люши стянуло глотку, зачесались, как от аллергии, глаза и выступили едкие слезы. Повсюду валялись затоптанные сумки, разносортная сиротливая обувка и полосы полиэтилена, которыми, вероятно, на площади укрывались от дождя. Люша споткнулась – ей под ноги попала разбитая скрипка. А рядом обнаружилась длинная резиновая палка, без сомнений, часть воинской экипировки. Неужели били людей, как скот? Дико, немыслимо, не пошли же демонстранты штурмовать Дом правительства…

Девушка – лет двадцать, черная копна волос, белая курточка из плащовки, синее платье в меленький горошек – полубессознательно лепетала что-то на грузинском. Узкое лицо сильно опухло и покраснело, кожа, казалось, вот-вот лопнет. На трогательном кружевном воротничке темнела кровь, натекшая из разбитой губы. В остальном каких-либо заметных увечий Люша у девушки не нашла, руки и ноги целы.

Люша, присев на корточки, тормошила бедняжку за плечи и вдруг услышала щелчки. Обернулась – в трех метрах стоял поджарый мужчинка с фотокамерой, ремешок ее туго перетягивал ладонь. Люша рявкнула: «Что снимаешь, помоги!» В носу опять защипало, зрение помутилось. Она потерла кулаками веки, вгляделась – а мужчинки и след простыл. Побежал дальше, за следующим кадром своего хладнокровного репортажа.

Девушка тем временем более-менее пришла в себя. Открыла воспаленные, кровянистые глаза, приподнялась, постанывая на локтях. Промямлила на русском:

– Теснили нас с площади, четыре бронемашины, а за ними цепи из военных… митинг мирный… мы студенты…

– Тише-тише, давай мы тебя поднимем, – сказала Люша, подставляя ей плечо.

Невесомая на вид девчушка оказалась удивительно тяжелой. Пока ковыляли до гостиницы, она продолжала неразборчиво бормотать – про солдат, про какие-то лопаты. За время, что Люша провела с ней на тротуаре, на стоянке перед отелем чудом появилась скорая. Две вспаренные немолодые медички с вытаращенными глазами подхватили студентку. Люша побежала внутрь здания. Любой экспедиционный человек знает, как промыть рану и перебинтовать конечность, да только кто бы мог подумать, для чего ей пригодятся навыки первой помощи этой чудовищной апрельской ночью…

Спать она так и не легла. Опустошенная, зашла через несколько часов к себе в номер. Ополоснула ледяной водой горевшие щеки. Уставилась в зеркало: на скулах зацвел нездоровый багряный румянец, веки набрякли, пониже образовались тяжкие мешки. Люша машинально взяла помадный тюбик, лежавший у раковины, накрасила зачем-то обветренные губы. Жирный розовый пигмент некрасиво забивался в трещинки. Она взяла неразобранную сумку и выписалась из гостиницы – на сутки раньше оплаченного срока. Даже переодеваться не стала.

Весеннее утро выдалось особой пасхальной прелести, хотя до Пасхи оставалась еще пара недель – чистейшей голубизны небо, едва брызнувшие молодой зеленью платаны, желтенькая клейкая шелуха почек на мостовой. Центр по-прежнему был перекрыт. Группами по пять-шесть человек стояли военные. По солнечным улицам под безжалостный звон колоколов церкви Кашвети бродили прохожие. На всю жизнь Люша запомнит их скорбные, будто из могильного мрамора высеченные лица; взгляды, полные гнева и горестного недоумения. Не понимая, куда идти, она отправилась единственно знакомым путем – к тому месту, где вчерашним вечером ее высадил водитель салатовой «Волги» – только сунуться на проспект Руставели уже не решилась.

Такси поймалось на удивление легко. Люша попросила отвезти ее в аэропорт, в прострации рухнула на заднее сиденье. Сомнамбулой доплелась до касс, купила втридорога билет до Ленинграда. Очнулась, лишь когда объявили посадку. Пока поднималась по трапу в самолет, в голове бились, связываясь в тугой болезненный узел, три мысли. Первая – что кударская экспедиция не состоится, ни сейчас, ни через год. Вторая – что отныне она будет ездить с Севой на все фестивали. Третья, не столь оформленная, как две другие, скорее была фатальным предощущением: из-за чьих-то непоправимых начальственных решений незыблемый советский мир сегодня дал уродливую трещину, которая неотвратимо приведет к распаду.

* * *

Как известно, Люша не ошиблась. Экспедиции в Кударо прекратились на долгие годы. Новую тему она так и не выбрала, учеба в аспирантуре как-то сама собой заглохла. Денег у университета после развала Союза стало на порядок меньше, настроения на кафедре витали упаднические. Доценты, чтобы прокормиться, возделывали огороды, аспиранты шли в посудомойки, кто посметливее, становились за прилавки. Словом, выкручивались.

С искусством в начале девяностых обстояло не лучше, чем с наукой. Госфинансирование сильно, сильно оскудело. Но Сева был талантлив и маниакально работоспособен, хорошо укладывался в сроки и успел приобрести репутацию безукоризненного производственника. Вдобавок ему, одному из немногих, везло. Скромный Тулонский фестиваль принес Севе первую важную награду, за которой последовали другие, золотые в прямом и переносном смысле. Его проекты снимались на деньги Франции (по программе помощи кинематографистам из Восточной Европы), а когда средств не хватало, выручали частные инвесторы. Коммерсанты жаждали «поиграться в кино» и щедро спонсировали все подряд, правда, порой встревали в процесс со своими, прямо скажем, сомнительными требованиями – например, ввести в сценарий удалого парня с рельефными мышцами и навыками рукопашного боя… Зато идеологическое давление ослабло, радовался Сева. Можно экспериментировать.

Люше случалось бывать с супругом на «Ленфильме». Нравилось наблюдать, как он ведет себя на площадке, спокойно и деловито. Громогласный, с актерами Всеволод разговаривал тихо, почти ласково, добивался выверенности каждого жеста и взгляда. Замечание – всегда с похвалой. Со съемочной группой он общался иначе: лаконично и четко. Больше думал, чем говорил, – не потому, что жалел фраз, а оттого, что знал вред лишних слов, которые, нарастая коростой на шестеренках производственного процесса, рано или поздно стопорили эту сложную киношную машинерию.

Как-то незаметно Люша там прижилась. На съемках есть чем заняться, если быстро соображаешь и не путаешься под ногами. И Люша, светлая голова, врубалась, да еще как: то о ценном реквизите договорится невзначай на перекуре у соседнего павильона, то весь город прочешет в поисках ужасно редкой и позарез нужной оператору лампочки, без которой не воплотить режиссерского замысла, то выхватит в последний момент из кадра забытый актером сценарий.

Вне съемок в их тесноватую «двушку» на Васильевском набивались киношники, а с ними – оголтелые поэты, музыканты и прочий творческий контингент. Небольшая квартирка тряслась, как мексиканский маракас, а в гуще веселья царил хлебосольный Сева, которого все они обожали. Его вообще легко было любить – такого живого, открытого, чуткого к чужому таланту.

Да вот напасть – этот самый творческий контингент надо было кормить. Деньги-то имелись, а в магазинах – пустые полки. Чтобы хоть как-то накрыть три сдвинутых вместе стола, Люша бегала по очередям, выменивала сахарные талоны на сырные, закупала на стихийных рынках мерзлые куриные окорока; в духовке жирные «ножки Буша» становились ватными на вкус, но под водку шли превосходно. Постигла женскую науку закрутки (соления создавали видимость разнообразия закусок). Овладела и мужской – разводить в правильных пропорциях и настаивать на тимьяне и лимоне спирт «Рояль». Даже пресное печеньице навострилась печь из детской смеси «Малыш», единственного продукта, никогда не исчезавшего с прилавков. Завела дружбу с грузчиком Елисеевского магазина и кудрявой буфетчицей из котлетной на Невском. Та мечтала сниматься в кино и вместе с пятью килограммами сосисок всякий раз настойчиво передавала Всеволоду Константиновичу, поигрывая янтарными бусиками, кокетливый привет.

В ежедневной круговерти Люша не переставала думать о науке. При случае просматривала изрядно поредевшие публикации по антропологии и археологии, выспрашивала новости академического мира у недавно защитившейся Веры Стерх. «Сделаю паузу, пережду несколько лет, пока в стране не устаканится… А как наладится, и дела в университете пойдут, возобновлю», – так отвечала Люша, когда подруга интересовалась ее планами.

В девяносто четвертом Всеволод вместе с независимой студией затеял большие натурные съемки. Сценарий – его собственный, личный вариант «Буранного полустанка» Айтматова. Работали экономии ради не в Казахстане, а на Алтае, в Кулундинской степи, примерно в семи часах езды на юго-запад от Барнаула. Засушливый край беспредельных трав; во время нечастых дождей казалось, что влага здесь испаряется прежде, чем успевает коснуться встрепанных метелок седого ковыля и узких листов пырея, оставлявших на неосторожной ладони жгучие глубокие порезы.

Люша, следуя данному себе зароку, сопровождала Севу. Но, сказать откровенно, ее подзуживала шкодная мыслишка при первой возможности слинять. Люша вызнала, что в ста километрах от киноплощадки, у полевой дороги вдоль края речной террасы, копали древние поселения: три полуземляночных жилища, всякие фрагменты обожженной глины, осколки костей животных и кусочки керамического шлака эпохи бронзы. Позднятина, конечно, не палеолит, да за неимением лучшего сойдет. Съездить, познакомиться, а там и примкнуть к экспедиции – просто так, без оплаты. Чем черт не шутит.

Но возможность удрать на раскоп все никак не подворачивалась. Шел второй месяц съемок, а Всеволод едва закончил десяток сцен. Жара стояла немилосердная. Иссушенный воздух драл горло, как песок. Аппаратура перегревалась, густо загримированные лица актеров к полудню напоминали плавленые циферблаты с полотна Сальвадора Дали. Скверно выдрессированная лисица по кличке Сныть, арендованная для фильма с Тальменской зверофермы, забивалась в угол клетки и тяжело дышала, вывалив из узкой пасти шершавый язычок.

Несмотря на зной, Всеволод был неумолим и как никогда требователен. Переделывал дубль за дублем, на ходу менял концепцию, доводил артистов до изнеможения репетициями, коротко переругивался с оператором об изобразительной плотности материала. Третировал художника-постановщика: чтобы превратить заросшие зеленым разнотравьем поля в мертвенную сарозекскую сушь и великие пустыни, заставлял вручную красить сорные злаки в иссера-желтый, кое-где нещадно выкашивать и выпалывать целые сотки до растрескавшейся, вздыбленной почвы. «А здесь зачем лишнего убрали? – гаркал потом Всеволод. – Нужны клочки, клочки!» И декораторы, сдавленно матерясь, пересаживали дерн обратно…

Дураку понятно: что-то у режиссера не клеилось. И после того как половина съемочной группы не без усилий уняла очередную истерику перегревшейся артистки Каплан, которая, выпустив пар, распласталась под парусиновым навесом, Люша вознамерилась выяснить у мужа, в чем дело.

Сева уже час как застрял у себя в вагончике, служившем одновременно кабинетом и комнатой отдыха. Склонился, сощурившись, с незажженной сигаретой в зубах над разбросанными по столу раскадровками.

– У тебя новый режиссерский метод? Заморить актеров, чтобы они достовернее играли несчастных степняков? – шутливо поинтересовалась Люша.

Всеволод выдернул изо рта сигарету и принялся разминать ее в пальцах, соря табаком.

– Можно сказать и так, – отстраненно произнес он, снова закусил фильтр и уставился в документы.

Люша поискала глазами зажигалку. Нашла в пыли под столом, рядом с раздавленной пачкой «Винстона».

– Сев, что случилось? – шоркнула колесиком и поднесла прозрачный огонек к кончику полупустой сигареты.

Бумага затлела и слиплась, супруг втянул сквозь зубы кислую гарь.

– Все нормально, – насупился. – Работаем.

– Ну брось, я же вижу, – не выдержала Люша, – я знаю, как ты обычно работаешь. Не так. Что-то не по плану?

– План, как же… Планы – это чушь! – Сева резко смел со стола раскадровки. – Нельзя просто начертить план и сделать фильм. Так не работает! – крикнул он в сердцах. – Кино рождается буквально на ощупь, в контакте с живой материей. А тут нет контакта, хоть ты тресни! Зашагал из угла в угол по вагончику, который как будто чуть кренился от его косолапой поступи.

– Но ты ведь очень точен по отношению к литературной основе, – возразила Люша, – до последней травинки.

– Надо следовать не букве, но духу и образу! Андрей Арсеньевич так говорил. Что художественно значимого в том, что я тупо воспроизведу айтматовские степи и поезда? – вскричал Всеволод. – Это фильм о памяти, а не о траве! Мне надо создать в кадре такое место, в котором растворятся пределы пространства и времени. Постоянство памяти!

Люша посмотрела в мутное окошко. На занозистой деревянной раме горсткой несъедобного изюма валялись дохлые мухи. За треснутым стеклом расстилалась истерзанная декораторами степь. Высилась насыпная гряда со ржавой тупиковой веткой железной дороги, по которой в условленные дни прогоняли туда-сюда громыхающий эшелон с ближайшей станции. Люша пожала плечами:

– А по-моему, то, что все-таки удалось отснять, весьма неплохо вышло. Мы же смотрели контрольные отпечатки.

– Родная, извини, а ты что, режиссер? Я что-то пропустил? – взвился Сева. В раздражении кинул тлеющий фильтр на пол и придавил подошвой сандалии. – С какой стати судишь? Знаешь, как надо?

– Нет! – уязвленно ответила Люша. – Но и ты, видно, не знаешь. Можешь только от творческого бессилия людей до теплового удара доводить! – бросила она с вызовом и выскочила, шарахнув фанерной дверкой об косяк.

Дурак. Нет, гений, безусловно. Но ей-богу, такой дурак!

Вздымая облачка пыли, похожие на сухую горчицу, она пронеслась мимо широкогрудого мотоцикла с гнилой коляской, спасенного реквизиторами из металлолома. Скользнула в проход между сбитыми на скорую руку щитовыми домиками с двускатными шиферными крышами. Миновала хлипкие загородки из спрессованных камышовых стеблей и бутафорскую будку стрелочника Буранного Едигея. Сдернула из тени корявого вяза-карагача одного из подсобных, чье непроизносимое имя Ырысту кто-то из актрис переиначил в Ириску (а он и не возражал). Низкорослый и выносливый, будто из породы вьючных лошадей, малограмотный алтаец с далеких берегов бирюзовой Катуни занимался тем, что монтировал декорации и несколько раз на дню гонял резвую «Ниву» до ближайшего сельпо.

– Реку Бурлу знаешь? – нависла над ним Люша. – Там стоянка есть, где копают…

Ириска обрадованно закивал, жмуря раскосые глаза и улыбаясь сразу всеми крупными, лезущими друг на дружку зубами.

– Вези! – распорядилась Люша.

Тот и повез. Маршрута она не знала, положилась на алтайца. Пока машина, словно шальная консервная банка, подпрыгивала на буераках, Люша пялилась невидящим взглядом в чалую степь и мысленно продолжала ругаться с мужем. Ну как ругаться… По крайней мере, она теперь представляла, что происходит, откуда у него столько претензий к оператору, к актерам. Не их он распекает по факту, а себя самого – за провал воображения. А искать неведомо как и где другую локацию, переснимать, когда столько денег уже потратили, – значит вылезать за бюджет и срывать сроки. Для Севы это неприемлемо. Да и не в локации, положа руку на сердце, дело, а в некоем подспудном изъяне, скрытой червоточине замысла…

– Приехали. – Ириска свернул с колеи и остановил «Ниву» на каменистой возвышенности.

Люша вылезла из машины. Перед ней простиралась длинная полоса желто-бурой земли с нечесаными космами сухостоя. Дальше тянулся сизый глинистый берег, прошитый на горизонте необычной розоватой каймой. Мерно цвиркали насекомые. Оглядевшись, Люша не выявила признаков археологического раскопа: ни палаток, ни рыхлых слоистых отвалов. На востоке за бетонным забором угрюмым миражом маячила пара блеклых построек явно промышленного назначения. Люша нагнулась к водительскому окну.

– Ириска, ты куда меня, Сусанин, привез?

Широкая и уплощенная физиономия Ырысту (алтае-саянский антропологический тип, невольно подметила Люша) выражала неуместную гордость.

– Бурлинское озеро! Соль копают. Красиво.

Люша рассердилась:

– Какая, к черту, соль? Мне Бурла нужна, это река, а не озеро! А там археологические раскопки! Ну что ты лыбишься и руками разводишь? Блин.

Она вытерла лоб. Духота… Может, искупаться, коль уж на озере очутилась? Все равно кругом ни души. Хотя, если вода соленая, будет, наверное, только хуже, стянет кожу? Ладно, проверим. Ноги размять тоже нелишне.

Люша велела Ириске подождать ее в машине и отправилась по еле заметной тропинке, вспугивая прытких кузнечиков, на разведку. Вскоре пришлось разуться: кроссовки чавкали в прибрежной глине, обложенной белесым налетом. Но открывшаяся Люше ирреальная картина заставила сначала прибавить шагу, а затем побежать, увязая в теплой грязи и раня ступни о ломкие корки.

Зеркальная озерная гладь была абсолютно розовой. В этих водах словно растопили нежнейший закат, даром что небо – светлая лазурь, а после полудня миновало от силы два часа. Белая отмель, издалека показавшаяся песчаной, состояла отнюдь не из песка. Под ногами влажно скрипела соль.

Не раздумывая, Люша зашла в невероятную марганцовую воду. Разницы температур она не ощутила – озеро, похоже, было неглубоким и легко прогревалось. У берега трепыхались и щекотали лодыжки лохмотья пены. На прогнивших сваях, торчавших из крепкого соляного раствора, мерцали и переливались выветренные мелкие кристаллы. Люша прикоснулась к граненому шероховатому наросту. Лизнула, не удержавшись, палец – горько.

Околдованная сверхъестественным пейзажем, она побрела по твердому, колючему, как шлифовальный камень, дну, которое проступало под тонким слоем ила. Глубже не становилось, мылкая вода плескалась у щиколоток. Чем дольше Люша шла, как сновидица, в розовом мареве, тем меньше чувствовала собственное тело, точно ее человеческий состав и сам постепенно таял и превращался в соль.

Вдруг Люше почудился отзвук железной дороги. Она посмотрела на сушу и не поверила своим глазам. От башен солеварни прямо по воде ехал поезд. Смешной, почти игрушечный паровоз с вагонетками уверенно, как корабль, рассекал розовую рябь. Приблизительно на середине озера он сделал петлю, скрежеща, выкатился на берег и вернулся к комбинату. Как же он держался? Присмотревшись, Люша поняла: на стеклянистом дне озера лежали рельсы.

Как они с Ириской добрались до кинолагеря, Люша не помнила. Ворвалась к Севе, но его «кабинет» пустовал – о недавней ссоре свидетельствовала лишь опорожненная коньячная чекушка на столе. Люша обегала съемочную площадку, проверила времянку, где накрывали обед: разливали из алюминиевых чанов наваристый перловый суп и резали кровяную колбасу. Опросила слонявшийся без дела народ. Оторвала оператора, ловкача с бритым, облупившимся на солнце черепом, от длинношеего съемочного крана – шестиметрового стального журавля, с которого мастер за отсутствием внятных инструкций примерялся так и эдак панорамировать по степи. Как назло, муж куда-то запропастился.

Через час его, нетрезвого, привез на раздолбанном фургоне другой разнорабочий, жилистый и сухотелый, как будыль. Всеволод в кромешной душевной пасмури валко выкарабкался из машины. Пропала девочка, обидел… Люши не было на турбазе, где они квартировали, не было и на станции. Больше всего Сева боялся, что жена плюнула и уехала в Петербург.

Увидев ее, просветлел.

– Люша, Люшенька, ты здесь… Прости меня, я остолоп… – начал Сева, но она его перебила.

– Как ты говорил, постоянство памяти? Где нет времени и пространства?

– Да, наверное, – обескураженно ответил он.

Люша схватила его за руку.

– Поехали. Мне нужно срочно тебе кое-что показать.

Розовое озеро привело Севу в восторг. Потрясенный, протрезвевший, шлепал по мелководью, зачерпывал горстью влагу, словно пытался разгадать секрет ее состава, перетирал пальцами белые кристаллики. А стоило материализоваться поезду – натурально схватился за сердце могучей лапой в уже подсохшей солоноватой пыли. Люша испытала несказанное облегчение (она не была до конца уверена, не фата-моргана ли ей на жаре пригрезилась). Впервые за эти месяцы она почувствовала, как в замечательной голове мужа плавит драгоценные образы алхимический тигель. Загнанного Ырысту в который раз послали по тому же маршруту – за художником и оператором.

Итак, теперь Всеволод знал, чего хотел – снять ряд ключевых эпизодов-воспоминаний на озере. К несчастью, в последующие недели это лишь усугубило трения на площадке. Шутка ли, переместить огромный кинолагерь? Да проще муравейник голыми руками через болото перенести! На Люшу, как на главную виновницу переезда, недобро зыркала вся команда, от примы Каплан до третьего помощника осветителя. То и дело кто-нибудь спрашивал – откуда тянуть электричество? Будет ли вода в костюмерных и гримерных? Где строить технические помещения, склады для реквизита? А, простите, отхожие места?

И все же, жалобно скрипнув, маятник качнулся: студийное руководство и продюсерский центр нехотя дали добро, комитет утвердил, порядком урезав, новые сметы, засланные гонцы во главе с Люшей (которая и думать забыла про те раскопки на Бурле) принялись потихоньку прочесывать близлежащий поселок, исследовать инфраструктуру и налаживать связи. Краевые власти выдали разрешение – правда, устное, за одним осторожным «но», предварявшим разрешение письменное. Любые планы прежде предстояло согласовать с господином Канюковым, директором приозерной соледобывающей компании, поставлявшей по всей Сибири два сорта галита, навалом и в мешках.

Канюков слыл человеком грубым, криминального склада – а иных в то время в начальники не пускали. Продюсер Севиной картины, шустрый башковитый мужик, проныра и говорун, после трех неудачных телефонных звонков и одной сорвавшейся встречи встал в позу и заявил, что по фене не ботает и с бандитами общаться более не намерен. Сева в ответ сжал челюсти и замкнулся. Люша, в чьей груди после тбилисских событий по сей день чернела выжженная яма, вновь почувствовала себя так, будто ей отказали в открытом листе.

Терять было нечего. В строжайшем секрете от Севы она попросила помрежа организовать аудиенцию с Канюковым и в назначенный час расписалась в регистрационном журнале на проходной «Бурсольпрома». Унылое хозяйство промысла резко контрастировало с сюрреалистической панорамой цветного озера – так нудный звон будильника выдергивает поутру из сна.

За турникетом Люшу встретила секретарша Канюкова и повела пластиковыми служебными коридорами. Девица плавно несла свою выпукло-вогнутую, облитую лайкрой фигуру, словно опасалась уронить затейливое нагромождение локонов с макушки на истертый линолеум.

– Придется подождать, у Романа Игнатьича звонок, – сообщила она, усадив Люшу на одутловатый диван в приемной.

Ожидания Люша не выносила. Ерзала по визгливому дерматину, чувствуя, как гаснет запал и холодеет желудок, поглядывала то на неопрятную монстеру в щербатом горшке, то на стенные часы, они же безвкусный декор: курчавая позолоченная рама, лесочек в стиле передвижников, а в центр, с позволения сказать, холста вделан красный тикающий циферблат. Невозможный китч. Спустя полчаса лайкровая девица обнаружила на стройной капроновой голени предательскую затяжку и, извернувшись, стала с усердием мазюкать стрелку прозрачным лаком для ногтей. Из-за конторской двери побухивали матюги.

– Послушайте, сколько можно? – возмутилась Люша.

Секретарша распрямилась, наморщила покатый, жирно тонированный лоб. Чинно встала, заглянула в кабинет. Попятилась задом – вероятно, чтобы не показывать начальству прыснувшую в туфлю стрелку, – и не заметила, как просительница вскочила с дивана. Отодвинув лайкровую преграду, Люша без приглашения втиснулась в проем.

За длинным письменным столом, черным и лакированным, как элитный гроб, громоздился матерый мужлан с редеющей каштановой шевелюрой. Кривоносое боксерское лицо было чисто выбрито, надутые плечи распирали зеленый пиджак. Люша самовольно заняла неудобный казенный стул напротив Канюкова, который как ни в чем не бывало смотрел на нее умными острыми глазками. На столе перед ним лежала пластмассовая игрушка, портативное устройство с круглыми желтыми кнопками (Люша видела такие у пацанов на «Ленфильме» – гоняли по экрану «Змейку» и «Тетрис»). Секретарша, судя по хлопку двери за спиной, спешно ретировалась.

– Я насчет фильма, – выпалила Люша.

– А что насчет фильма? – наигранно удивился Канюков. – Вроде мы уже все обсудили с вашим товарищем. Бакланил тут, кидал мне предъявы, понимаешь. Я согласия не даю.

И задрал массивный раздвоенный подбородок. Всем своим безразличным и слегка высокомерным видом он демонстрировал, что дальнейшие переговоры тщетны.

– Но почему?

Канюков потарабанил по столу отечными пальцами с расплывшейся татуированной синькой на фалангах.

– У нас тут, видите ли, промысел. А ваш календарно-постановочный график нарушает наши, гхм, производственные планы. Плюс вам требуется свет, вода в дальняки, а по счетчикам кому платить придется? Зачем мне такие бабки тратить? – риторически спросил он и умолк.

Люша заговорила, как могла, проникновенно – о съемках, о режиссерском замысле, о постоянстве памяти. О том, что искусство длиннее жизни. О том, как фильм может принести краю известность, привлечь туристов. Пока она ораторствовала, Канюков скептически оглядывал ее сверху вниз. Потом перевалился в кресле, дернул ящик стола. Вытащил холщовый мешочек на завязках и маленькую серебряную ложечку.

– Все это прекрасно. Ваше дело снимать кино. А мое вот, – жеманно оттопырив толстомясые мизинцы, потянул веревочные тесемки.

Ну, конечно. Соль.

– Вы знаете, как это место называли? Царская солонка! – патетически возвестил он. – Соль отсюда возили на стол Екатерине. Вода в озере – хлористая рапа плотностью выше, чем у Мертвого моря. В семидесятых триста пятьдесят тыщ тонн добывали в год, не то что сейчас… Да вы попробуйте! Вот это искусство! Мы ее хотим на конкурс в Испанию подать.

Он весь засветился. На сытой уголовной роже разгладились складки. Надо же, с виду сущий бандит, а как за товар радеет. Люша вежливо зачерпнула десертной ложечкой граммульку сыпучего продукта. Соль, она и есть соль.

– Расскажите мне больше о добыче, – попросила Люша.

Канюков с удовольствием принялся разглагольствовать. Цвет воды, как выяснилось, был загадкой для него самого – то ли водоросли, дескать, то ли рачки. А ездит по озеру вовсе не поезд, а комбайн с барабанным рыхлителем. Очищенные от ила и измельченные соляные пласты автоматически подаются со дна в вагоны («Вместимость – восемнадцать тонн!»). На берегу ископаемый продукт промывают и обогащают, сушат, и прочая, и прочая…

Внезапно Люшу осенило.

– Мы же можем вам помочь! Телевидение! У нас связи! – Это не вполне соответствовало действительности, но Люшу уже несло. – Договоримся, вам рекламу красивую снимут на выгодных условиях. На всю страну пустят! А еще… еще в спонсорах укажем! Вернем былую популярность.

Канюков задумчиво пожевал толстую губу. По-видимому, Люша все же нашла правильный аргумент. Но его было недостаточно. Она подвинула к себе мешочек и снова опустила ложечку в соль.

– Эй, вы это чего? – опешил начальник.

Люша проглотила едкий комок.

– А соль у вас вкусная… Буду есть, пока не согласитесь, – нагло заявила она и взяла добавки.

Нёбо обожгло белым огнем, по глотке словно полилось жидкое тягучее стекло. От следующей порции язык распух и перестал помещаться во рту.

– Мать, ты че, совсем того? – скривился, отпрянув, изумленный Канюков. – Так и откинуться можно, прекрати! Давай поговорим.

Побледневший начальник заметно напрягся, будто сам жрал чистую соль. «Ага, выбила из душевного равновесия», – победно подумала Люша. Пищевод у нее горел. За грудиной сжимало и давило. Тонкая слизистая в зеве лопнула и пошла пузыристыми язвами, изъеденный рот просил воды. Ложечку за Севу. Интересно, действительно можно откинуться? Ее тошнило, в ушах шуршала солома. Осовелое тело била крупная дрожь. Трясущейся рукой она пыталась попасть столовым серебром в холщовый мешочек.

– Я все, что хотела, сказала, – еле ворочая войлочным языком, промычала Люша, глядя директору в глаза.

На этом взопревший Канюков развесисто выматерился и сдался.

– Ладно-ладно, дурында. Хватит. Будет тебе фильм.

* * *

Фильм состоялся. Прогремел в Каннах, следом – в Венеции. Примерно тогда же Люше позвонила Вера. Ей, кандидату наук и автору монографии о мустьерской культуре, выдали грант на экспедицию в Среднюю Азию, и она собирала команду. Люша, к тому моменту потеснившая на Севиных проектах прожженных помрежей, заикнулась об этом мужу. «А как я без тебя?..» – огорошенно спросил он. Да она и сама знала – уже никак. И вообще… То, что делал он, стократ важнее. И Люша отказалась, ощутив где-то слева, под ребрами, мимолетный укол. Она не видела по телефону Вериного лица. По сдержанному прощанию поняла: больше та не пригласит.

Наверное, при желании можно было бы по-хитрому подгадать и, не уезжая далеко, вписаться если и не к Вере, то хотя бы в какой-нибудь коммерческий раскоп при городской стройке – когда проверяют, не завалялось ли глиняного черепка или кремниевого наконечника стрелы в котловане будущего офисного центра. Но мелочиться Люша не хотела, а забот за пределами съемочной площадки у нее и без того имелось в избытке.

За годы замужества с подачи мудрой и светски подкованной мамы Антонины Семеновны Люша освоила вещи довольно тонкие. К примеру, наизусть запомнила дни рождения и номера телефонов досточтимых членов Союза кинематографистов. Подружилась с их влиятельными женами: пожилые манерные матроны в мерклых каменьях на дряблых шеях ей покровительствовали. И, разумеется, Люша поднаторела в приемах да премьерах. Образцовая жена режиссера…

К тому же по некоторым недвусмысленным сигналам тела – утробным спазмам, покалыванию в набухшей груди и жесточайшему отвращению к еде – Люша на раннем сроке почувствовала: она беременна. Темпа, однако, не сбавила. Практически не поправилась даже. О том, что, а вернее кто прячется в брыкливом животе за полами объемного, мужского кроя пиджака, в павильонах киностудии не узнали месяца до седьмого. На восьмом неугомонная Люша попыталась сдать на права. По-тюленьи вальяжный инспектор хмыкнул: «Идите-ка, дамочка, сперва рожайте».

Андрюша рос ребенком смышленым и наблюдательным. Естественно, еще грудничком попал в кадр, потом рыжеватым карапузом на крепнущих ножках резвился среди кинокамер. Нельзя сказать, что он был от природы артистичен, однако уже в начальной школе проявлял задатки хлесткого остроумия, которое в старших классах принесет ему славу первого балагура и роскошные фингалы под глазами.

Как-то так вышло, что из прежней жизни при Люше осталась лишь коммуникабельная Светка Стрельцова, невыводимая, как помадное пятно на шелковой блузке. К своему сорокалетию она умудрилась сменить двух мужей (и со дня на день ждала предложения от третьего), успела почелночить с турецкими вещичками, затем прогореть с салоном красоты, родить дочку, подучиться на экономическом факультете, а сразу после миллениума – заделаться менеджером в приличной турфирме.

Праздновать день рождения Света планировала людно, с размахом. Прикинув, во сколько обойдется ресторан на пятьдесят человек, поумерила аппетиты: вдвое сократила список гостей и решила закатить грандиозную пьянку с танцами и шашлыками на даче. Еще позвала на подмогу Люшу, искусную устроительницу банкетов. «А что такого, она мне по гроб жизни обязана, – рассуждала про себя Светка. – Я им со Всеволодом чуть ли не сваха. Без меня бы не встретились! А именитый режиссер, кстати, отлично украсит вечер». Все продумала Света, ничего не упустила. И принялась обрабатывать Люшу, внушая ей ту же самую, пускай и деликатнее изложенную мысль.

Люша не отрицала косвенного участия Светки в их с Севой судьбе. С неохотой согласилась помочь, но поклялась себе впредь на Светкины манипуляции не поддаваться. Севу, который искренне радовался любой шумной пирушке, даже убеждать не пришлось. Опытный кутила всегда имел при себе желчегонные таблетки.

В Солнечное поехали на «ауди»-трехлетке, которую специально для Севы перегнали из Европы. За рулем сидела Люша (права она все-таки получила). Вождение было ей по нраву – оно давало свободу. «А ведь если сегодня обойдусь без вина, мы уже вечером вернемся в город», – тешила себя надеждой Люша. Сева пролистывал сценарий, что-то бубнил под нос и делал пляшущей ручкой неровные пометки. Сзади, за водительским креслом, возился Андрюша. На окончание второго класса ему подарили желанную «Нокию» с цветным экраном; все внимание сына концентрировалось на цифровом содержимом алого противоударного корпуса из прорезиненного пластика.

Дача Стрельцовых оказалась почти такой же, какой ее запомнила Люша: утлый двухэтажный домик с мезонином, фон – бессолнечное летнее небо, чересчур белое и яркое, словно засвеченное неумелым фотографом. В окошке наверху угадывался допотопный торшер. Лежит ли на кресле ветхая шаль? Когда будем в городе, надо полазать дома по полкам и разыскать для Андрея того Шлимана, подумала Люша.

По участку разносились запахи сырой земли и садовой прели. Клумбы, единственно вот, заросли. Упрямые многолетники, кудрявые флоксы и высокие люпины, похожие на разноцветные сложенные зонтики, еще проглядывали, но их душили лебеда и полынь. Некому полоть и ухаживать, гундосая историчка Нонна Викторовна давно умерла. Недалек тот день, когда не станет и Люшиной мамы.

В старости Антонина Семеновна сохранила надменное изящество и высокую прическу, но опасно полегчала. Кости ее, источенные остеопорозом, хрупки и пористы, как мертвые кораллы. Мамуля… Непослушной рукой Люша коснулась левого уха. Где те зарытые Приамовы сережки, золотые шарики в плетеных корзинках? Мочки она не проколола сознательно. Маленькая жертва в искупление детской вины.

Светка, воплощение беспощадного гламура, нацепила рюшистый топ и кожаную мини-юбку, едва скрывавшую крепкие ляжки. Надо лбом с первыми серьезными морщинами у нее сидели здоровенные солнцезащитные очки в обсыпанной стразами оправе. Вызывающий наряд превращал, в сущности, недурно выглядевшую и нестарую женщину в отчаянно молодившуюся бабенку. Она критически оглядела Люшин бежевый льняной жакет и брюки капри ему в тон. Приподняла щипаную бровь: купленный в миланском пассаже костюм, вероятно, был сочтен недостаточно парадным.

– Мам, а тетя Света, что ли, юбку забыла? – громким шепотом спросил Андрюша, когда хозяйка дома, перебирая блескучую бижутерию в треугольном декольте, отвлеклась на жужжащий мобильник.

И этим все сказано. Люша, хихикнув, поднесла палец к губам:

– Цыц, умник, – и подмигнула сыну.

Как таковой стряпни было не так уж много: соорудить незамысловатые закуски вроде помидоров с чесноком, нарезать овощи, разложить ломтики балыка и сервелата, нанизать сырок на шпажки. Люша взяла в оборот прибывших на дачу Светкиных подруг, раздала задания, а сама устроилась с сигаретой на подоконнике, застеленном куском рогожи.

«Девочки», как их игриво называла Света, бестолково суетились и пихались локтями. Горячее, слава богу, не готовили – мясо было запланировано как мужское развлечение. Тазы, в которых под запотевшими слоями пищевой пленки отмокала бледноватая свинина с вялыми кольцами лука, ждали своего часа в тарахтящем холодильнике. Шашлыком заведовал Светкин потенциальный супруг номер три, завзятый охотник и знаток мангальных дел, одетый в камуфляжную футболку и клепаные шорты, казалось, из одних карманов. Сева не преминул вступить с ним в добродушный спор относительно маринада.

Детям на веранде организовали отдельный стол. Андрюша, считавший себя очень даже взрослым, поначалу оскорбился, но затем заметил у хозяйской дочки какую-то более продвинутую, чем у него, «Нокию» и взялся галантно подливать ей из толстостенного графина кисловатый морс. Для ребятни мангальный эксперт запекал картошку в золе и жарил сосиски. Сева исхитрился, выудил из остывающих углей почерневший клубень и принес его наколотым на вилку жене, которая с видом усталого генерала оценивала построение бокалов на скатерти.

– Куда ты, горячо! – предостерег он.

Но Люша, обжигаясь, уже срывала испачканными в саже пальцами толстую корку. Не было для нее ничего вкуснее – походная душа.

«А неплохой, в общем-то, вечер, уютный», – несколько удивленно отметила Люша позже, за столом. Ей и в город-то расхотелось. Она разомлела, выпила вина. Природный Севин дар – облагородить какую угодно компанию. Рассмешить анекдотом, выбить искру историей, коих у супруга без счету. О кино он мог говорить, будто одержимый, бесконечно. Но когда кто-то хвалил его фильмы, улыбался и застенчиво отводил глаза (он до сих пор, представьте себе, смущался). А как услышал, что Светкин мангальный эксперт играет на гитаре, буквально перевернул весь дом и нашел поцарапанный гулкий инструмент.

Запели Высоцкого. Услышав лихие куплеты, именинница, зарозовевшая и обмякшая, вдруг встрепыхнулась, расхохоталась – и пустилась в пляс, поводя пухлыми плечами и бойко выбивая дробь босоножками на высоченных платформах. Танцы, кураж…

По комнатам разошлись часам, наверное, к трем. Андрюша беспробудно спал, подобрав под себя абсолютно все стеганое одеяло. Сева кое-как стащил брюки и, не сняв рубашки, обрушился на кровать к сыну. В полусне нащупал в изножье запасной шерстяной плед, толстый и затхловатый, натянул до подбородка. Молодецки всхрапнул и отключился. Выпивши он казался Люше донельзя трогательным и забавным, почти по-детски уязвимым. Как же она его любит.

Люша по очереди поцеловала мужа и сына. Нашарила в Севиной сумке сменную футболку, переоделась. Легла – но на нее напала та муторная, глумливая разновидность бессонницы, когда тебе снится, что не можешь уснуть. За окнами беспокойно шушукались и лопотали деревья. Размыто, с трескучими перебоями, светился пьяный фонарь. Люша изнемогала, плавая в этом илистом выморочном омуте, пока ее не выволокла стальным сверкающим крюком отчетливая мысль.

Она вспомнила. Ей надо в сад.

Люша босиком сбежала по лестнице. Уткнулась в запертую дверь. Обшарила в полутьме хромоногую этажерку, переворошила на вешалке летние куртки – пусто. Пусто! Куда, черт возьми, подевались ключи? Звонкая связка, выпавшая из многокарманных шорт во время по-русски размашистой сальсы, мерцала посреди веранды на дощатом полу.

На крыльце Люшу продрал по спине необъяснимый озноб. За воротами, возле обмотанного проводами бетонного столба, под расплывчатой лампой густо роились мошки. Впереди, в шелестящих глубинах, качали шишковатыми ветвями одичалые яблони, волновался и щетинился шиповник, пряча незрелые бархатистые плоды. Как и прежде, было что-то пугающее в темном дыхании сада, в глянцевом переплеске черной листвы, в ненадежной, болотной мягкости мха, которая глушила шаг. Оставить? Подняться? Никогда.

Люшу вело чутье – то самое, нутряное, возникшее у нее еще в детстве. Благодаря ему в экспедициях по некой непостижимой подсказке, по смутному биению земли она не раз и не два безошибочно определяла залегание редчайших находок, фрагментов зуба-премоляра или черепа неандертальца – иные археологи такие лишь в музейных хранилищах могли потрогать за всю свою долгую пропыленную жизнь. За изгибом дорожки она упала на колени. По щекам махнули рыхлые гроздья мокрой гортензии, уронив на ключицы холодные капли.

Это здесь.

Люша запустила пальцы в жесткую и спутанную, как мочало, траву. Плотно сплетенные стебельки не давали коснуться земли. Она тянула, дергала, терзала клумбу за свалявшиеся лохмы. Ковыряла, наматывала на ладонь, выдирала вместе с рассыпчатыми комьями сросшиеся корневища, пока не врылась ногтями в жирную почву. Копала ее, прощупывала, переминала в руках, не чувствуя сводивших голые икры коротких судорог. Рядом дрожали, исходя предрассветной влагой, душистые махровые соцветия.

Наконец под чуткие пальцы попали твердые металлические шарики, сцепленные замочками. Какие они, оказывается, маленькие, мамины сережки. Она-то думала, со спелую черешню, а на деле – не крупнее ягоды-брусники. Ждал Люшу клад Приама, никому не дался. Не вылез наружу в день Симона Зилота или в ночь на Ивана Купалу, когда, по старым поверьям, все растения на земле достигают наивысшей силы расцвета, а бесхозные сокровища выходят на поверхность и ищут себе новых владельцев.

Люша так крепко сжимала золото в кулаке, что застежки вонзались в ладонь. Кто она, та, что стоит на грязных коленках, – босая женщина, разменявшая пятый десяток, или девчонка восьми лет от роду, улизнувшая среди ночи в сад? Ею овладело странное чувство, внезапное единство двух состояний, словно там, за обшарпанной дверью, на втором этаже спят… муж-гений и обожаемый сын? Или отец, без седого волоска в бороде, и милая, уставшая мама, к которой Люша, закопав сережки, тихонько заберется под бок? А утром ей достанется, ох как достанется, но вместе с упреками она, счастливица, получит зачитанную книжку в бурой обложке, на которую неизвестный оформитель поместил горшок с желтыми украшениями. И жизнь, пролистанная к началу, непрочитанная и захватывающая, откроется заново, на первой главе…

Алла Михайлова

Писатель, сценарист, блогер. Родилась в Уссурийске (Приморский край), окончила филологический факультет Челябинского государственного педагогического института, живет в Москве.

Выпускница школы писательского мастерства CWS, участница Дальневосточной резиденции Дома творчества «Переделкино».

Публиковалась в журнале «Пашня», газетах «Молодой дальневосточник», «Молодой учитель», «Аргументы и факты».

Девочки смеются

В детстве я была очень смешливой. В школе меня, отличницу, постоянно выгоняли из класса. Словами «выйди, просмейся» можно было спокойно подписывать дневник и тетрадки – все бы и без фамилии догадались, кому они принадлежат.

Первое время учителя, проходившие по коридору, грозно интересовались, что это я тут делаю, пока другие учатся. Потом все привыкли. «Здравствуй!» – «Здрасте, Марьиванна». – «Опять смеялась?» – «Опять, Марьиванна». На этом воспитательная часть беседы заканчивалась.

Не всегда удавалось вернуться в класс с первого раза, когда обо мне, царапающей оконную замазку в коридоре, наконец вспоминали. Стоило переступить через порог, как смех начинал пузыриться внутри, ударял в голову газировкой и вырывался наружу. «Выйди, просмейся», – со вздохом говорила учительница, и все начиналось сначала.

«Смешинка в рот попала», «пальчик покажи – она и закатится» – я была из таких. Правда, попытки одноклассников «показать пальчик» быстро провалились: шутники рассмешили меня в столовой и долго хлопали белыми ресницами под хохот окружающих, потому что пошутили они, когда я доедала сметану.

В старших классах за дверью я оказывалась уже не одна, а вместе с Катей Быстрицыной. Старательная Катя обычно держалась до последнего, но когда все-таки начинала смеяться, то одновременно еще и раскатисто прихрюкивала. Я очень любила Катю смешить, и часто за дверь выставляли обеих.

Найти нас в школе было легко: мы смеялись. Я фыркала, Катя прихрюкивала – у нас был идеальный тандем.

Не могли мы расстаться и после школы. Доходили до перекрестка, где останавливался Катин трамвай, и начинали смеяться. Мимо проносились автобусы, один за другим притормаживали и уезжали трамваи, светофор жонглировал красным и зеленым. Мы то утопали в потоке пешеходов, перекрикивая толпу и гудки машин, то оставались посреди улицы одни, будто на берегу внезапно обмелевшей реки, и смеялись…

Я люблю этих девочек на перекрестке: высокую, тоненькую Катю и круглолицую, хохочущую себя. Иногда мне кажется, что мы до сих пор там стоим: то залитые светом, как в янтаре, прошитом солнечными нитями, то почти неразличимые, словно на выбеленном от времени моментальном снимке.

Мы стоим и смеемся, стоим и смеемся… И не догадываемся о том, что приготовила жизнь, что ожидает нас за этим перекрестком…

Когда-нибудь, лет через тридцать-сорок-пятьдесят, мне бы хотелось снова оказаться с Катей на том перекрестке. И чтобы мимо так же проносились машины, громыхали трамваи, накатывали и отступали волны пешеходов. А мы с Катей, оставив позади грохочущую, полную радостей-печалей-любви и сумасбродства, мужей-детей и внуков-правнуков, прекрасную-прекрасную-прекрасную-прекрасную жизнь, стояли и смеялись, стояли и смеялись…

И не боялись последнего перекрестка.

Таня Климова

Родилась в 1993 году в Ростове-на-Дону. Окончила Литературный институт имени Горького и аспирантуру при нем (сфера научных интересов – литература русского зарубежья). Полуфиналистка премии «Лицей» (2023). Произведения публиковались в сборниках «Россия без нас» (2015), «Сообщники» (2023). В 2024 году в издательстве «Альпина. Проза» выйдет роман «Письма к отцу».

Иное

8

Больше всего на свете я боюсь смерти. Это так глупо, но всякий раз, когда кто-то в социальной сети выкладывает чью-то фотографию или меняет собственную аватарку, я думаю о том, что его не стало, ком в горле образуется сам по себе, я не могу его проглотить. Когда узнаю, что человек все-таки жив, равнодушно брожу по странице, обновляю новости – забываю о человеке (он словно – по-настоящему – умирает в моем сознании, но такой смерти я уже не боюсь).

Иногда мне снится, что умирает моя мама. Я вздрагиваю, просыпаюсь среди ночи, говорю – «никто не умер, никто не умрет, никто не умирает вообще, а если и умирает, то пусть умирает кто-то другой», шепчу имя бывшего парня, который, кажется, живее всех живых и которого я совсем не помню, но в моей реальности он отвечает за все грехи человечества (кто-то же должен за них отвечать).

* * *

Тихий двор в спальном районе провинциального города. Во дворе на зеленой покосившейся скамейке сидят две девочки. На одной из них желтый сарафан на бретельках, ноги грязные, пальцы на ногах в пыли, выглядывают из розовых резиновых шлепанцев. На второй – джинсовая юбка и розовый топик с изображением Леонардо Ди Каприо и Кейт Уинслет. Рядом стоят два мальчика – кудрявый высокий и низкорослый с брекетами на зубах. Еще один мальчик сидит на корточках – чертит палкой по песку зигзаг. Детям лет десять.

– Я вам расскажу историю, только умоляю, не говорите о ней никому, – говорит низкорослый.

– Опять «Камасутру» у сестры украл? – запрокидывает голову тот, что сидит на корточках.

– Отвали. «Камасутра» щас, кстати, не у сестры, я с того раза ей не вернул.

– Да хорош, рассказывай, что там у тебя. – Кудрявый толкнул плечом низкорослого.

– Помните, у меня дедушка умер, вы еще на похоронах были? Там Шпендик с бомжом подрался около кафе? На поминках!

– Б лин, вечно я все самое смешное пропускаю. – Девочка в резиновых шлепках случайно опустила ладонь на руку подруги, тут же убрала.

– Короче, дедушка умер два месяца назад. Потом бабушка слегла с температурой. Она почти не просыпалась, а когда проснулась – перестала узнавать родителей и меня. Смотрела на меня, говорила: «Коля, меня Саша зовет».

– Коля – это батя твой?

– Ну да, она меня с ним и путала. А Саша – это дед. В общем, месяц назад я зашел к бабушке в комнату, а она открыла глаза и заговорила: «Саша, Саша, я уже скоро, у меня здесь нет никаких дел». Я закричал, мол, бабуль, ты че, рано тебе умирать, не бросай нас. Она звала: «Саша, Саша». А потом закрыла глаза и не открыла их. На похороны я уже не ездил, батя сказал, что хватит с меня похорон.

– Жесть, думаешь, он ее в натуре звал?

– Похоже на то.

Все замолчали. Девочка в розовом топике смотрела на низкорослого мальчика. Их взгляды встретились. Она вздохнула. Он тоже вздохнул и отвернулся.

8

Простыня пахнет медом, надо мной склоняется мама, я не могу уснуть от страха и тревоги. Я осознала, что все люди смертны, что даже самые лучшие, самые знаменитые, самые богатые умирают.

Я захлебываюсь от слез.

– Не говори глупости, в то время, когда придется умирать нам с отцом, уже изобретут лекарство от смерти, люди будут жить вечно.

Я успокаиваюсь от ее раздражения, глажу руку, на которой еще нет морщин, ни единой морщины нет и на моей руке, ее ногти длинные, розовые, она ни разу на моей памяти не пользовалась лаком для ногтей, ее тело мягкое, взгляд грустный, возможно, потому, что она знает, что никаких лекарств не существует, что когда-то уже были Богданов и Гастев, мечтавшие о воскрешении, о вакцине от смерти (будто смерть какой-то страшный вирус). Их полудетские, наивные, до ужаса простые размышления реализовались на практике: «капсула бессмертия» до сих пор лежит на Красной площади в Мавзолее.

* * *

Я тебе рассказывала о твоей прабабушке, Александре? Это моя бабушка, хотела назвать тебя в честь нее, но ты родилась рядом с Татьяниным днем, поэтому назвали тебя Татьяной. Я любила эту бабушку больше всех на свете, она обо мне заботилась. Я боялась, что она умрет.

Я уехала от нее в другой город, потому что вышла замуж за твоего отца. Мы с ним только поженились, ты еще не родилась. Ночью, в три часа, проснулись от стука в дверь. Отчетливого. Папа пошел узнавать, кто стучит. Вернулся – сказал, что все проверил, никого поблизости не было. Утром получили телеграмму, что бабушка Александра умерла в три часа. Я хочу верить, что она приходила ко мне, потому что хотела попрощаться. Она любила меня, она заботилась обо мне.

8

Я прохожу курс терапии больше полутора лет, но никогда не заговаривала о страхе смерти, говорить о нем – это как вспоминать о том, что у меня есть две руки, две ноги, волосы – на голове и на теле. На одном из сеансов мы, как до этого не бывало никогда, обсудили все темы, которые меня волновали, – меньше чем за полчаса. Психолог, растягивая время, спросила, нет ли чего-нибудь еще, что питает мою тревогу. Ответила:

– В целом ничего такого, все как обычно – я боюсь телефонных звонков, потому что они могут быть вестниками смерти, а еще если в книге встречается момент, где кто-то умирает, я судорожно стараюсь ее дочитать – пропускаю станции в метро, регистрацию в аэропорту, опаздываю на работу, на занятия с учениками, на встречи с друзьями. У меня руки трясутся от статей под заголовками «Ушедшие в 2020-м», когда я вижу упоминание о чьей-то смерти в фейсбучном посте, внимательно читаю все комментарии в надежде, что кто-нибудь напишет опровержение.

Психолог сказала, что это серьезная проблема, и попросила прочесть книгу Ирвина Ялома, экзистенциального психотерапевта, пишущего о страхе смерти. По еще не до конца осознаваемой привычке я загуглила, жив ли Ялом. Удивилась, что он – счастливый, девяностолетний, дающий автографы, презентующий новые книги, выступающий перед большой аудиторией – жив.

* * *

Черная «ауди». Водитель – мужчина с крупными руками и пивным животом, редкой щетиной, коротко стриженный, выходит из машины, захлопывает дверь, достает сигарету. Подносит к ней зажигалку. Чиркает, прикрывая огонь рукой – от ветра. В автомобиле сидит девочка лет двенадцати, на ней черное бесформенное платье, вьющиеся волосы лежат на плечах, некоторые пряди секутся. Она наблюдает из окна машины за тем, как останавливается катафалк около института, где двадцать лет преподавал ее отец. Из катафалка два незнакомых темнокожих парня выносят гроб с телом отца. Ставят его во двор института. К гробу подходят несколько юношей и девушек – с венками «Любимому преподавателю», «Помним, любим, скорбим». Они кладут венки рядом с гробом, смотрят на тело, молчат, опустив глаза. К ним подходит мужчина в черном пиджаке и солнцезащитных очках – ректор института. Он жестикулирует, шевелит губами. Юноши и девушки стоят с опущенными глазами. Рыжая девушка начинает плакать.

8

Раньше я никогда не задумывалась о том, насколько силен мой страх смерти, он просто жил во мне с самого детства.

Помню, как я, шестилетняя, входила в кабинет к отцу, чтобы пожелать ему спокойной ночи, и старалась выговорить свое пожелание отчетливо, просвистеть первую согласную, чтобы не получилось «покойной ночи», ведь если получится «покойной ночи» – это значит, что мой папа обязательно умрет в эту ночь, исчезнет, растворится, завтра у меня не будет папы, а виновата в этом буду только я. (Когда он погиб по-настоящему, после теракта в Ростовской области, я не винила чеченских сепаратистов, как это делали люди в интернете, в любительских пабликах обсуждая происшествия нулевых, я пыталась вспомнить, не сказала ли я чего-нибудь, связанного со смертью, в ночь перед отцовским отъездом.)

Я лежала в темноте в одиночестве в своей комнате и плакала оттого, что не могу быть со всеми близкими мне людьми, не могу убедиться, что они спят, живы, дышат. Мне нравилась идея существования Бога, который – всевидящий – следит за каждым из них, нравилось, что его – Бога – можно попросить о бессмертии, я и просила – для папы, мамы, брата, бабушки, тети Фаины, дяди Саши. Не знала, существует ли у Бога лимит этих просьб, но – на всякий случай – просила только о самых родных, чтобы не перегружать Его, чтобы Он точно сохранил тех, кого нужно.

Мне страшно, когда моя подруга неожиданно улетает в родной город (умер кто-то из родителей?), когда в новостных уведомлениях сообщается о крупной аварии в центре Москвы, когда узнаю об очередном теракте, когда мой парень долго не отвечает на сообщения, когда кто-то опаздывает на встречу (поэтому стараюсь опоздать сама, чтобы не ощущать это зыбкое, всепоглощающее чувство пустоты, сменяющееся режущей изнутри тревогой). Мне страшно – почти всегда – где бы я ни была, чем бы ни занималась. Смерть приходит ко мне и во снах – в виде моей бабушки, похороны которой я проигнорировала, поэтому она в моем сознании либо мертвая в собственной постели (я могу воспроизвести день ее смерти поминутно), либо облокачивающаяся на березу в саду, тяжело дышит, по-детски улыбается, вызывает щемящую жалость, как в тот день, когда у нас совсем не было денег, а потом папа получил зарплату, купил колбасу и апельсины, колбасу быстро съели, она почему-то не досталась бабушке, я готова была умереть от стыда из-за того, что мы забыли предложить ей бутерброд, но она потянулась к апельсину со словами «ну ничего, апельсинки съем», колбаса, не съеденная бабушкой тогда, – это моя самая сильная вина, трагедия и боль.

8

На уроках русского языка я не любила морфологические разборы, не понимала, зачем лично мне нужна эта сухая структура, делая упражнения, придумывала истории, связанные с разбираемыми глаголами, прилагательными и существительными, чтобы не было так скучно. Сейчас – поняла – это нужно, чтобы отключиться от прямого значения, чтобы встроить символы в бездушную схему. Чтобы не было так страшно. Чтобы можно было контролировать. Отсутствие – сущ., им. п., ед. ч, ср. р, 2-е скл. Проживание утраты – словосочетание со связью управления. Смерть – сущ., им. п., ед. ч., ж. р., 3-е скл.

* * *

По разбитому асфальту едет грязный автомобиль УАЗ болотного цвета. В нем сидят пятеро подростков, подскакивают, когда колесо попадает в промоину асфальта. Из их разговора понятно, что они едут хоронить классную руководительницу. Один из них – картавый, тучный – говорит, что желал не этого, когда хотел, чтобы контрольной по биологии не было. «Бойся своих желаний», – отвечает веснушчатая девочка, сидя на коленях пахнущего рыбой мальчика с сальными волосами («Ребят, ну вы потеснитесь, ей-богу, на колени к нему сядь, чтоб все поместились», – говорил водитель уазика, прежде чем захлопнуть двери). «Смешно, но, кажется, у нас исполнилась мечта многих, хотя от этого ничуть не радостно», – говорит парень в белой футболке, держась за ручку: автомобиль заносит. «Вообще она была доброй, помните, конфеты нам приносила, когда у нее был выходной? Прям в класс приходила и раздавала, помните?» – тонким голосом произносит мальчик, пахнущий рыбой. «С хера ли она доброй была, Катунин, ты совсем тупой, почитай, какие она замечания всем в дневник строчила, а вообще, отсядь от меня, ты воняешь, скунс», – кривится лопоухий парень в олимпийке «Адидас». «Еще эти тени над глазами убогие, синие и выражение лица крысиное», – веснушчатая девочка задевает хвостом лицо мальчика, пахнущего рыбой, так, что ее волосы случайно попадают ему в рот. «Катунин щас твои патлы лизнул». – «Фу, ты че, Катунин, ребят, мне можно куда-нибудь пересесть?»

Девочка с волнистыми волосами смотрит в окно – мимо проносятся донские степи. Ей мерещится среди них классная руководительница – с синими веками, с пальцами, испачканными мелом. Она слышит резкий запах ее духов. Или это запах рыбы?

8

Смерть папы – самое страшное событие в моей жизни, потому что неожиданное и незаслуженное (я – не заслужила). Смерть бабушки – самое несправедливое событие в моей жизни, потому что она его не заслужила, она не рефлексировала о смерти, она не умела ее осознать, от смерти ее нужно было сберечь, а я даже не желала ей спокойной ночи (когда приезжала к ней, редко выходила из отведенной мне комнаты, погруженная в подростковые переживания, она со вздохом жаловалась подругам, что почти меня не видит).

Папа – советский атеист, он знал, что после смерти не будет ничего, он читал Ницше и Шопенгауэра, он верил в науку и медицину, убеждал окружающих в том, что жизнь заканчивается лопухом на могиле. Я была там, на его могиле, три раза за семнадцать лет, прошедших после его смерти. Я не живу в городе, в котором он похоронен, а как только оказываюсь там – меньше всего думаю о том, чтобы посетить родные могилы. Но я хорошо помню, как она выглядит: на ней нет никаких лопухов, на черном мраморе изображение – плавными штрихами – его пронзительный, добрый взгляд, пышная шевелюра, полуулыбка, что-то от Джоконды. Рядом – скамейка, над скамейкой – береза. Какой-то осенью я просидела несколько часов на этой скамейке, под этой березой, наблюдая за тем, как падающие листья застилают надгробие. Я знала, что в таких ситуациях принято разговаривать с мертвым, рассказывать ему что-то значимое, спрашивать, как он там, в этом небытии, но мне было не о чем ему рассказать, я ни о чем его не спросила, думала только о том, как проходит время – и быстро, и медленно, как я ощущаю себя в этом времени, проведенном рядом с его могилой, – и страшно одинокой, оставленной, и любимой, особенной, защищенной. Я чувствовала, что могу наделить его любым качеством, могу придумать множество ситуаций, которые якобы происходили, могу сделать его удобным – поэтическим – воспоминанием, героем книги, космонавтом, преподавателем, журналистом, поэтом, археологом, мореплавателем. Его внешность – конвенциональная – подходит под любой миф. Но каким ты был на самом деле, папа?

Могилы бабушки я не видела никогда, не была на ее похоронах и иногда сомневаюсь в том, что вообще когда-либо ее знала, хотя она умерла позже, чем отец. Она была верующим человеком, убеждала окружающих в том, что вечная жизнь существует, что то, как тебя примут там, зависит от того, как ты будешь вести себя здесь. Она уговаривала меня выучить «Отче наш», я – втайне от папы – выучила и не раз в детстве спасалась от тревоги созвучием фраз, их проговариванием, замедлялась, выдыхала.

Блаженны верующие. У них есть ответы на самые страшные вопросы, они могут – абсолютно искренне – этих вопросов избежать. Я уверена, что бабушка умирала в спокойствии, потому что знала, что после смерти ее ждут и ценят, я видела последний вздох бабушки, я смотрела на ее закрытые веки, на панику моей матери, на быстрые движения соседки, пришедшей на помощь, я знала, что бабушке – здесь, в этой комнате, – лучше всех. Она избавилась от головной и сердечной боли, перешла в мир иной, где встретится с дедушкой – как и хотела. Я всегда завидовала религиозным людям.

Я думала о папе, я не знала, как он умирал, что чувствовал в этот момент, осознал ли собственную смерть, представлял ли меня? В детстве меня успокаивало, что последней мыслью отца должна стать мысль обо мне, и вгоняло в тревогу то, что он мог подумать о моем брате, о первой жене, о последней влюбленности, о ежедневнике, оставленном в его секретере, о любимой книге, о каше, съеденной за завтраком, о планах на следующий – не случившийся – день, о запахе акации, доносящемся с набережной в его двадцатый день рождения, о маме… Я ревновала папу к его последней мысли, я хотела, чтоб он любил меня больше других, даже больше брата и мамы.

* * *

Ранняя весна. Кое-где видны лужи и остатки снега на промерзшей земле. Солнце уже греет, можно ходить без шапки в расстегнутом пальто. Совсем скоро будет плюс тринадцать.

Задний двор крематория. Люди кучкуются, подходят к знакомым, просят сигареты, курят. Планируется отпевание и сожжение нескольких покойников. Кто-то затянул прощание, поэтому все идет не по плану. Во двор крематория прибывают волнующиеся люди.

– Я рада, что ты пришел, – говорит девушка с кудрявыми волосами парню в синем пиджаке.

Он держит в руках красные розы.

– Ты сказала, что будешь здесь, вот я и пришел.

– Он был моим любимым преподавателем.

– Да, и моим. Милый старикан. Не от мира сего будто бы, правда?

– Да. Мне нравилось, что он читал на ходу книги и спрашивал каждого студента, который возвращался из какого-нибудь города, не о том, что он в этом городе или стране видел, а о том, в каких книжных магазинах он побывал. Я из-за него, куда бы ни летала, первым делом захожу в книжные. Жаль, что уже не расскажу ему об этом.

– Если хочешь, можешь рассказывать мне. Ты очень милая, когда скорбишь.

– Странный комплимент, но спасибо. Буду рассказывать тебе.

8

Смерти в моем детстве не существовало, потому что умершие воскресали, приходили к живым, разговаривали с ними, забирали их с собой. Я верила в то, что души живут после смерти, что можно вызвать оттуда дух любимого человека и поговорить с ним по душам (какой удивительный каламбур). С детства у меня были размыты границы между жизнью и смертью, между миром живых и миром мертвых. Моя детская жизнь проходила будто бы во сне, чужая детская смерть смотрела на меня со страниц газеты «Азовская неделя», где кто-то догадался напечатать на весь разворот фотографии гробов двух девочек, покончивших с собой. Они взялись за руки и спрыгнули с девятиэтажки. Я не дала маме завернуть рыбу в этот газетный разворот, я спрятала эти листы в своей комнате и рассматривала каждое утро, пока домашние не заподозрили неладное – отобрали у меня газету, испугавшись «остекленевшего взгляда», как назвала его бабушка.

* * *

Ты знаешь, это были лучшие похороны в моей жизни. Не поверишь, но я была влюблена в тебя. Все плакали, а я не могла перестать улыбаться. Я смотрела на тебя, я тебя видела. Ты стоял в строгом пиджаке, с букетом красных роз, будто бы перед свиданием. Ты оглядывался на меня, когда священник тянул молитву и раскачивал кадилом. Я старалась не выдать своего счастья от того, что я тебя вижу, пыталась даже заплакать, но у меня ничего не получалось. Ты положил букет в гроб, в ноги моему любимому преподавателю, посмотрел на меня и, кажется, улыбнулся. Потом подошел ко мне – мы коснулись плечами. Мне нравилось то, что мы с тобой молоды и, кажется, влюблены друг в друга. Ты пришел на похороны нашего семидесятилетнего преподавателя через три года после того, как мы с тобой окончили институт, – ради меня. Потому что ночью, когда ты позвонил мне и спросил, одна ли я, собираюсь ли я спать, почему у меня такой грустный голос, я ответила, что умер наш преподаватель. Ты сказал, что сочувствуешь мне, потому что знаешь, что я очень его любила. Я была благодарна тебе за знание о том, кого я любила. Я спросила, не хочешь ли ты сходить на его похороны, а ты ответил, что занят, что у тебя работа. А потом я смотрела на тебя на его похоронах. Я тебя видела. Мне нравилось, что нашему преподавателю было семьдесят: он прожил долгую жизнь и, наверное, был бы рад тому, что на его похоронах кто-то понял, что кое в кого влюбился.

8

На похоронах отца я рыдала, захлебываясь. Я вспомнила об этом недавно, когда мне позвонила мама и рассказала о том, что умерла ее близкая подруга, это уже вторая подруга моей мамы, которая умерла. Подруга умерла от инсульта – ей стало плохо в маршрутке, водитель сразу привез ее в больницу, она лежала в реанимации и умерла через три дня. У подруги остались дети – сын-семиклассник и семнадцатилетняя дочь, которая в прошлом году не смогла поступить в институт. «Ее дочь рыдала, захлебываясь», – говорила мне мама.

На похоронах отца меня успокаивала моя классная руководительница – я не помню, как ее звали и как она выглядела, но иногда до сих пор слышу запах ее духов.

* * *

Когда мне было пять, я в подробностях представляла исчезновение близких. Тело расслабляется, глаза замирают, останавливаются наручные часы. Об этом мне рассказали в детском саду – когда сердце человека перестает биться, его наручные часы останавливаются. Мне подарили наручные часы. Однажды они остановились – села батарейка. Я ничего не почувствовала. Я не боялась собственной смерти.

Когда мне было десять, я загадывала: допрыгаю до конца нарисованных мелом на асфальте «классиков» – спасу всех от смерти. Нарисую как можно больше восьмерок в тетрадке по математике – дарую всем вечность, потому что восьмерка значит бесконечность. Четыре плюс четыре – мой любимый пример. В остальных – сложных, тех, которые не могла решить, – всегда выходила восьмерка. А иногда – и три восьмерки.

8

Я боюсь не своей смерти, я боюсь смерти людей, окружающих меня. Когда они умирают, я сильно по ним скучаю, даже если я никогда не знала их и никогда не видела вживую. Меня всегда удивляло то, что, когда человек умирает какой-то страшной смертью, о которой рассказывают во всех новостях, у него появляется столько подписчиков в соцсетях, сколько никогда бы не появилось при жизни. Зачем люди подписываются на аккаунты мертвых? Я еще могу понять подписки на живых, потерявших тех, кого они любили больше жизни, ведь, следя за ними, ты попадаешь в особенное реалити-шоу – пытаешься найти ответ на вопрос, можно ли пережить то, что, казалось бы, пережить нельзя?

Я помню жертв терактов в «Норд-Осте» и Беслане. Я помню тех, кто утонул в подлодке «Курск», знаю, как сейчас живут те, кому удалось выжить и пришлось утратить близких. После каждого теракта в Москве и Петербурге моим любимым чтивом становилась газета «Комсомольская правда»: там писали о тех, кто погиб – откуда ехал, куда не попал и не попадет никогда. Периодически я гуглю родственников каждой жертвы – жертвы войны, жертвы чужой халатности, – когда в торговом центре «Зимняя вишня» в Кемерово сгорели дети и родители в кинотеатре, где их случайно закрыли.

Меня завораживает смерть. И завораживает жизнь во время и после смерти. Папа умер вчера, мама сейчас находится с его телом, а мы с братом рисуем фломастерами за столом в доме бабушки, бабушка спрашивает, голодные мы или нет, а брат шепотом: «Ты помнишь, что сегодня произошло?» Умер мой начальник, который был со мной рядом в самые тяжелые годы моего взросления. На похоронах рыдала его мать, оставшаяся в одиночестве, называла его зайчиком, говорила, что он был всегда внимательным, что она оказалась вне себя от счастья, когда он впервые ей улыбнулся. Я вытирала слезы. Рядом со мной был мой парень, который сжимал мою ладонь и обнимал меня. Потом мы сели в такси и поехали в торговый центр – обедать и покупать свечки для торта: у его коллеги был день рождения. Это удивительное ощущение пустоты, боли и легкости после чьих-то похорон передать невозможно. Это не та легкость, которая возникает, когда ты сдал сложный экзамен. Это не та пустота, от которой хочется резануть ножом по ладони, чтобы что-то почувствовать. Это не та боль, которая ноет или пульсирует. Это иное.

Наталья Комарова

Родилась во Владикавказе, в настоящее время живет в Москве. В 2001 году окончила Московский государственный университет управления. Работала в финансовой сфере. В 2023 году получила диплом сценариста Московской школы кино. Училась на литературных курсах школы Creative Writing School.

Если у вас нету тети

Курс CWS «Автофикшн: как писать о себе», осень 2023 – зима 2024-го; ведущие – Арина Бойко, Наталья Калинникова.

Была ранняя осень. Солнце ярко светило, как будто спешило отдать все накопившееся тепло до наступления холодов. Солнечные блики слепили глаза, отражаясь в зеркалах проезжающих мимо машин. Это был беззаботный 2019 год, в который сейчас так хочется вернуться. Я ехала за рулем своей новенькой «тойоты» с работы домой, когда мне позвонила подруга детства. Это было странно. Мы особо не общались после того, как я, окончив школу, уехала из Пятигорска учиться в Москву. Правда, наши родители всегда дружили. Они поддерживали связь и после того, как мои отец и мать переехали в Москву вслед за мной. Я ответила на звонок по громкой связи.

– Привет. Это Света. Извини, что я тебе это сообщаю. Наташа умерла.

Я замерла в недоумении. То, что ее сестра умерла, – это, конечно, трагедия. Но почему Света сообщает мне это таким многозначительным тоном?

– Она лежала в больнице, ей сделали операцию.

Что-то по гинекологии. Она не пришла в себя после наркоза.

До меня стало доходить. Речь не о ее сестре, речь о моей тете, которую тоже звали Наташа. Я свернула и припарковалась на ближайшем свободном месте. Света выразила свои соболезнования и пообещала прислать СМС с телефоном Ирины – старой знакомой тети, которая организует ее похороны. Уже послезавтра.

– Еще Ирина просила передать… Наташа написала завещание… И вас там нет. Тебя и твоего папы. Извини еще раз.

Света отключилась, а я так и осталась сидеть в припаркованной машине, уже не замечая красоты догорающего осеннего дня.

Предполагала ли я, что так будет? По правде сказать, да. Последние полгода мне не раз приходила мысль, что Наташа может умереть и оставить все свое имущество кому-то другому. В такие моменты я спрашивала себя, готова ли я пробиваться через стену, выросшую между нами за эти годы, ради наследства? И раз за разом отвечала на этот вопрос отрицательно. Но при этом я ощущала какую-то тоску.

Я включила в «Ютубе» знаменитую песенку «Если у вас нету тети» и прослушала ее раз двадцать. Мотив был неуместно веселым для такого момента, но я продолжала вновь и вновь нажимать на кнопку повтора. Раньше я удивлялась словам этой песни. Понятно, что можно выбрать: иметь ли друга, дом или жену – все остальное, про что поется в этой песне. Но тетю? Ведь или тетя есть, или ее нет – это от человека не зависит. Теперь мне стало понятно. Теперь мне надо было выбрать.

Еще мне стало понятно, почему я тосковала, когда вспоминала тетю эти полгода.

В то время, когда Наташа появилась в моей жизни, я не знала, кто я. Я знала, какой хотел видеть меня отец. Где-то у меня до сих пор лежит выцветшая фотография: худая, неловкая двенадцатилетняя девочка в очках и с хвостиком сидит рядом с отцом. Мы тогда отмечали Новый год, но мне стало скучно за праздничным столом с родителями и соседями, и я пошла в свою комнату решать задачи по математике. Прорешав кучу примеров, я наткнулась на особенно сложный и пришла к отцу посоветоваться. На фотографии он сидит в кресле, а я примостилась рядом и показываю ему свою тетрадь. Отец сияет – его дочь такая, какой он хочет ее видеть. Прилежная отличница, которая занимается даже в новогоднюю ночь.

В обычные дни отец с утра до ночи пропадал в подвале, где ремонтировал телевизоры и магнитофоны, чтобы как-то заработать на жизнь. Отец дослужился до капитана ракетно-воздушных войск и вышел в отставку, после того как мы вернулись из Германии, где прожили пять лет в военном городке. Правда, там он руководил небольшим телецентром и тоже постоянно возился с телеоборудованием. С техникой ему всегда было проще, чем с людьми. Я видела отца лишь изредка за ужином. Обычно он молчал, по военной привычке быстро и сосредоточенно поглощал еду и уходил. Я не успевала придумать, о чем бы заговорить.

Еще я знала, какой не хотела видеть меня мать. Когда я приходила из школы, на кухне меня всегда ждал обед. Но я не должна была шуметь, как-либо беспокоить мать или лишний раз заходить в ее комнату. У нее болела спина, ей было тяжело ходить, и месяцами она почти не вставала с кровати. Вначале приходила медсестра и делала ей обезболивающие уколы, потом уколы стал делать отец. Но мне казалось, что причина того, что мать замуровала себя в своей комнате, была не в болях в спине. Я все думала о том времени, когда видела мать другой. Тогда я была еще совсем маленькая, и по дороге домой из детского сада мы с матерью нередко заходили в гости к дяде Леше. Я не помнила его лица, помнила только, что от него веяло весельем и дерзостью. Он включал на полную громкость магнитофонные записи Высоцкого и разрешал мне прыгать на диване – и то и другое было для меня диковинкой. Я пользовалась случаем и самозабвенно скакала, испытывая на прочность диванные пружины, подпевала хриплым напевам барда и радостно смотрела на смеющуюся и увлеченно болтающую с дядей Лешей мать. Потом визиты к дяде Леше прекратились. Меня не оставляло ощущение, что это как-то было связано со мной. Что если бы меня не было, мама бы продолжила ходить к дяде Леше. А я как-то этому помешала. Хотя, может, это была всего лишь детская фантазия. У матери могли быть и другие причины для депрессии. После возвращения из благополучной Германии, вступающей в западный мир, откуда они с отцом привезли спутниковую антенну и плоский телевизор, в родном Пятигорске ее ждали очереди за хлебом и масло по талонам. А еще превращение из социально активной и хорошо зарабатывающей женщины в безработную, полностью зависящую от мужа. Но тогда я всего этого не понимала и, прислушиваясь к вздохам матери, доносящимся из-за закрытой двери, не могла не думать, что я как-то виновата в происходящем.

Друзей мне приводить тоже было нельзя, да друзей у меня и не было. За пять лет, что мы провели в Германии, все приятели по детсадовским играм меня забыли. А сблизиться с кем-то в подростковый период у меня не получилось. И я проводила все свободное время с книгами. Благо в квартире бабушки и дедушки в бывшей комнате тети была целая библиотека – два огромных стеллажа с русской и иностранной классикой. К тому времени Наташа уже пять лет жила в Москве, после того как защитила диссертацию в Московском институте молекулярной и клеточной биологии. Я любила проводить время в ее комнате, это был мой маленький мирок – здесь я взапой читала, а еще изучала Наташины учебники, научные труды и рабочие тетради. Меня заворожили сделанные ею зарисовки строения разных тканей под микроскопом. И я стала их перерисовывать. А потом я увлеклась, что стала перерисовывать все, что могла найти в Наташиных учебниках по биологии, – от инфузории-туфельки, пауков и червей до птиц, тигров и носорогов.

Вскоре Наташа приехала в Пятигорск проведать бабушку с дедушкой. Они сильно сдали, и она часто приезжала их навестить и проследить за их лечением. Наташа привезла с собой пирожок из «Макдоналдса». Холодный пирожок казался мне неведомым яством, от него веяло загадочной московской жизнью. Когда мы остались вдвоем, Наташа включила «Пинк Флойд» и спросила, какую музыку я люблю. Я затруднилась ответить, и тогда она протянула мне несколько кассет с записями. «Послушай. Может, что-то понравится», – сказала она. Потом Наташа нашла в своей комнате мои зарисовки с ее тетрадей и учебников. Я смутилась и стала извиняться за то, что брала ее вещи. Но Наташа не обратила внимания на мои слова, а с интересом все просмотрела и сказала: «У тебя хорошо получается. Тебе надо учиться рисовать». Увидев неуверенность на моем лице, она добавила: «Ты же любишь рисовать?» «Да», – ответила я и впервые поняла, что действительно люблю рисовать.

Когда я сказала родителям, что хочу поступить в художественную школу, отец хмуро спросил, сколько это стоит. Но узнав, что обучение бесплатное, успокоился и потерял интерес. Мать же скорбным голосом сказала, что мне не стоит надеяться, что я пройду, – ведь сейчас всех берут только по блату.

Но Наташа лишь рассмеялась, узнав о маминых сомнениях. «У тебя все получится!» – сказала она и отвела меня в приемную комиссию художественной школы. Там я подала документы и записалась на вступительный экзамен.

Узнав о произошедшем, мать стала возмущаться: «Почему Наташка вечно лезет не в свое дело? Завела бы своих детей и растила бы их! Она мне всегда говорила, что у нее будет трое! Трое! Еще три пальца мне показывала!» Мать трясла перед собой тремя пальцами. Отец угрюмо молчал, а я пыталась переварить внезапный всплеск маминых эмоций.

Но все это было неважно, ведь я уже прошла испытательный экзамен и меня зачислили в художественную школу. В следующий приезд Наташи я показывала наброски для своей новой работы. Я увлеклась музыкой Кенни Джи, и, когда нам дали задание сделать оформление пластинки, я не сомневалась ни минуты, что выбрать. Я была полна идей, как отобразить волшебный поток звуков, льющихся из саксофона, на холсте. Наташа с улыбкой рассматривала мои зарисовки, слушала мою сбивчивую речь, а потом предложила приехать к ней в гости в Москву летом. Она покажет мне Москву, а еще мы будем выбирать вуз, в который мне поступить. Я не знала, что сказать, и лишь неловко обняла ее.

Моя желание поступать в Москву неожиданно получило поддержку отца. Оказалось, что на это он и копил деньги, без отдыха работая в своей мастерской. А мать опять не могла совладать с эмоциями и в сердцах сказала: «Станешь, как Наташка, одинокой!»

Потом были и другие моменты, и радостные, и не очень. В какой-то мой приезд в Москву Наташа сводила меня в театр, и я впервые испытала потрясение от живой актерской игры. В другой раз она оставила на видном месте книгу «О женском сексуальном здоровье», которую я тайком прочитала, почерпнув сокровенные знания об устройстве мужского и женского тела, сексуальной жизни, женском оргазме. Наташа поддерживала меня, когда я поступала в МГУ, помогла мне обустроиться в общежитии. Потом мы какое-то время жили вместе в ее комнате в коммуналке, пока она все не решалась переехать в свою новую квартиру. И я узнала, какой Наташа бывает требовательной, мнительной и обидчивой…

* * *

Раздался звонок. Оказалось, уже стемнело, и муж волновался, где это я. Я сообщила ему о смерти тети. Он выразил сожаление, но не был особо потрясен. Для него Наташа не была близким человеком.

На следующий день я заехала к родителям. По поводу смерти Наташи мама сказала только:

– Жаль, конечно. Видеть ее я не хотела, но мне было спокойнее, когда я знала, что она живет где-то в этом городе…

Но то, каким образом было получено это известие, вызвало у мамы бурю эмоций. Она возмущалась тому, что об этом сообщила Света – дочь ее с отцом друзей. Я рассказала, что узнала от Светы. Наташа поддерживала отношения с ее родителями и даже ездила к ним в гости в Ростов, куда они переехали из Пятигорска несколько лет назад. Это еще больше разозлило маму. Это ведь были ее друзья, а Наташка их присвоила. И теперь они знают о завещании, о том, как Наташка поступила. В каком свете она их выставила! Да, тете удалось достать мою маму даже после смерти. Но таков, наверное, и был ее план. Мама стала обвинять папу в том, что это он когда-то познакомил Наташку с родителями Светы и из-за этого у мамы теперь не осталось друзей. Папа стал огрызаться в ответ. Мама разволновалась, у нее повысилось давление, она запричитала, что папа ее довел, и удалилась к себе в комнату. На похороны она не собиралась.

Я спросила папу, что он думает о Наташином завещании, хочет ли его оспаривать. Но он отказался об этом говорить.

– Нам бы в своей семье разобраться, – сказал он и пошел проверить, как там мама.

Я сидела, потрясенная его ответом. Мне хотелось крикнуть ему вслед: «Но это же твоя сестра! Вы же росли вместе! Вас же должно многое связывать! Как она может не быть твоей семьей?!» Но кричать было бессмысленно. И у мамы давление.

Почему же между моими родителями и тетей были такие плохие отношения? В детстве я часто слышала о Наташе много хорошего. Мне рассказывали истории о том, как она обивала пороги каких-то генеральских шишек в Москве, пытаясь отмазать отца от службы в Афганистане. Как спасла маму, когда та мучилась после родов с температурой и разбухшей грудью: Наташа уговорила свою знакомую, работавшую в роддоме медсестрой, сцедить маме молоко вручную. Тетя лечила меня от плоскостопия, когда никто не обратил на это внимание, и водила в Москве в лучшую глазную клинику проверять мою миопию. Но почему-то все ее добрые дела не перевесили каких-то мелочных претензий тети и мамы к друг другу: кто-то когда-то пришел в гости без приглашения, сказал что-то высокомерное, взял что-то без спроса, сорвался и повысил голос. Как же груда этих мелких претензий превратилась в непреодолимую гору? И породила такую неприязнь, когда одно упоминание имени тети заставляло мать кривиться, а тетю с горечью жаловаться на то, что ее усилия не ценят? Может, за всеми этими придирками и претензиями было что-то большее.

Как-то в детстве я нашла в бывшей комнате тети ее дневник и наткнулась на описание отношений с мужчиной, которого она любила. «Он не разговаривает со мной уже вторую неделю. Сегодня, когда мы работали рядом в лаборатории, я отворачивалась и склонялась как можно ниже, чтобы он не видел моих слез». Тогда я в испуге закрыла дневник, мне не хотелось читать дальше. Неужели близкие отношения должны быть полны отвержения и боли?

Возможно, дело было в дедушке. Родившись в крестьянской семье где-то в глубинке в начале двадцатого века, к концу жизни он дослужился до подполковника НКВД. Повзрослев, я стала задумываться, какие тайны скрывало его прошлое и какие его грехи отмаливала бабушка, которая под конец жизни, когда православие вдруг официально разрешили, превратилась из убежденной коммунистки в истово верующую женщину. Спустя годы после смерти дедушки моя мать продолжала жаловаться, как он третировал ее за то, что она не так готовит, не так ведет хозяйство, слишком заботится о своей внешности. Сетовала, что дедушка не разрешил отцу пойти учиться в технический вуз, хотя у него был явный талант в этой области, а заставил его стать военным. Но больше всех доставалось от дедушки моей тете. Когда она в сорок лет, поняв, что не может создать ни с кем семью, умоляла дедушку с бабушкой продать квартиру в Пятигорске и переехать в Москву, чтобы она могла родить ребенка «для себя», дедушка лишь холодно сказал ей:

– С чего это? Я не виноват, что ты не нашла себе «хозяина».

Все Наташины достижения в научной области, вся забота и помощь, которая она оказывала ему и бабушке, для дедушки ничего не значили. Его дочь никогда не была для него достаточно хороша.

Я помнила дедушку уже шепелявым и ворчливым стариком, который целыми днями сидел перед телевизором и поедал горы конфет, пряча фантики за спинку дивана. Когда он мне выговаривал, что я не так оделась или чересчур накрасилась, я лишь посмеивалась и отмахивалась от его слов. Что он вообще понимает?

Но как бы я ни насмехалась над дедушкой в юности, сейчас я сижу здесь в свои сорок лет и думаю о том, что мои отношения с Наташей закончились тем же самым – непониманием и отвержением. Как же получилось, что я не смогла преодолеть заведенный дедушкой порядок?

Я вспомнила, как последний раз виделась с Наташей. Мы с мужем пришли в гости к Наташе в новогодние праздники, лет семь назад. Прежде всего Наташа стала показывать нам пополнение своих коллекций. В сорок восемь лет она наконец заработала на свою квартиру и переехала из комнаты в коммуналке, которая когда-то досталась ей после развода с фиктивным мужем (что не сделаешь ради московской прописки), на свою отдельную жилплощадь. Но завести ребенка она уже не решилась. И всю свою нереализованную страсть пустила на заботу о маленьком пуделе и на коллекционирование. Все началось с фарфоровых статуэток, которые она забрала из квартиры бабушки и дедушки после их смерти. Наташа выставила на полки нового шкафа долго и бережно хранимые в коробках статуэтки балерины, пастуха и пастушки, девочки с собачкой. И быстро стала пополнять коллекцию новыми экземплярами. Потом к фарфоровым статуэткам добавились изящные миниатюрные туфельки, фигурки собачек из всевозможных материалов, сувениры, которые Наташа привозила из заграничных поездок. А еще Наташа стала покупать себе все то, что раньше не могла позволить из-за недостатка места, – пледы, пуфики, вазы, картины.

Теперь, через десять лет, Наташина квартира была основательно забита вещами, зато в ней не было и намека на одиночество. Перед праздничным ужином Наташа вручила нам подарки – она всегда уделяла подаркам много внимания. В этот раз для моего мужа – красивые бокалы для виски, для меня – ваза с картиной Ван Гога. Я смутилась от того, что подарки такие дорогие. Наташа лишь отмахнулась и попросила почаще ее навещать. Я ощутила в этом укол с ее стороны и вздохнула. Скоро я еще реже буду ее навещать, как же она это переживет? Мы сели за стол, выпили, стали обсуждать планы на наступивший год. Мне было так уютно в этой переполненной вещами и пылью квартире под мягким светом абажура сидеть рядом с Наташей и слушать ее бесконечные рассказы о Моне – ее персиковом пуделе.

При мысли о том, что это уже никогда не повторится, комок подкатил у меня к горлу. Но я сдержала слезы и засобиралась домой.

* * *

Перед похоронами Наташи я пошла на консультацию к юристу по наследственным делам. Мне хотелось узнать, какие у меня шансы вернуть Наташину квартиру, которая стала вдруг мне невероятно дорога со всеми ее нелепыми безделушками, пылью и хламом. Юриста я нашла через знакомых. Это была приятная светловолосая женщина в строгом деловом костюме.

– Вы являетесь наследником второй очереди и по закону не можете ни на что претендовать. Это может сделать только ваш отец. В любом случае, чтобы оспорить завещание, нужно доказать, что вы с тетей были близки. Когда вы общались в последний раз? Какие у вас были отношения?

Ну вот, дошло до этого – я должна рассказать о своем разладе с тетей. Но как мне найти слова?

Я могла бы рассказать о том злополучном дне, с которого все началось. В тот день Наташа позвонила мне, чтобы узнать, когда она сможет увидеть мою новорожденную дочку. Мать принесла мне телефон, когда я кормила дочь грудью. Она молча протянула его мне и осталась стоять рядом, слушая мой разговор. Пока я была беременна, напряжение между мамой и тетей все нарастало. Наташа хотела быть рядом и помогать мне во всем. Возможно, она надеялась пережить со мной те моменты, которые сама не смогла испытать в своей жизни. Для матери, которая стала с годами проявлять ко мне больше тепла и участия, рождение внучки было важным событием, и она не хотела делиться этой радостью с Наташей. Мне же казалось, что я смогу как-то справиться с этой ситуацией и поделить время между матерью и тетей. Но после родов я поругалась с мужем, и мне пришлось переехать к родителям. И теперь под взглядом матери, которая никогда бы не пустила в дом Наташу, я не знала, что ей сказать. Я как-то попыталась объяснить ситуацию и промямлила, что мы увидимся как-нибудь позднее. Но после этого разговора Наташа никогда мне больше не звонила.

У меня были свои проблемы – вначале с неспящим по ночам младенцем и разладом с мужем. Потом с попытками вновь наладить свою семейную жизнь и переездом в другой город. Потом с выходом на работу после декрета, освоением новой профессии, возвращением в Москву. Мне так нужна была помощь тети, чтобы с этим со всем справиться, так нужно было ее внимание и участие, как тогда, в детстве. Но когда я звонила, Наташа говорила со мной холодно и отстраненно, про мою жизнь не спрашивала, а на предложения встретиться отвечала: «Я подумаю». И я тоже обиделась. «Неужели она не может забыть про свои обиды, про свое соревнование с матерью и подумать обо мне?» – с горечью думала я. Со временем я закрылась и прекратила попытки к ней пробиться.

Но как описать все эти события? Нужно будет так много рассказать и пояснить, это займет кучу времени. Да и нужно ли это этой женщине напротив меня, для которой мое дело такое же, как и сотни других. Между родственниками возник разлад, и посторонние люди этим воспользовались. Ничего особенного. Поэтому я сказала лишь:

– Не знаю точно. Может, года три-четыре назад.

– А ваш отец? Есть доказательства, что в последний год встречался, созванивался или переписывался со своей сестрой?

Я вспомнила, каким взглядом мать сверлила отца в те времена, когда он еще пытался поддерживать отношения с тетей и отвечал на ее звонки.

– Нет, думаю, нет.

Женщина напротив вежливо мне улыбнулась. Я поняла, что мои шансы близки к нулю.

– Для начала вам нужно получить завещание. Посмотрим на него и обсудим варианты. Приходите, когда оно будет у вас на руках.

Она явно потеряла ко мне интерес. А я вдруг четко поняла, что дело было не в наследстве. А в том, что, исключив меня из завещания, Наташа дала мне понять, что я для нее ничего не значу. От осознания этого мне стало больно. Но таков ведь и был ее план.

* * *

Отпевание проходило в маленьком храме на территории больницы. В полутемном помещении с мерцающими по углам иконами и чадящими подсвечниками неожиданно оказалось много людей. Я никого из них не узнавала: это старые коллеги тети по институту? Или новые знакомые по кинологическому клубу? Кто-то удивленно оборачивался на меня, я была очень похожа на тетю. Мы с отцом протиснулись ближе к гробу, стоящему посреди комнаты. Я сразу узнала Наташу, прошедшие годы и смерть лишь немного обострили черты ее лица.

После того как мы отошли к стене, рядом с нами оказалась скромно одетая женщина невысокого роста.

– Вы пришли. Я Ирина, помните меня?

Я наконец ее вспомнила. Это была коллега тети по научному институту. Когда-то мы с Наташей ходили к ней в гости. В памяти всплыла смутная картина, как сидим за обеденным столом и я ощущаю в поведении Ирины и ее дочерей плохо скрываемое снисхождение. Они ведь были москвичи. А кто была я? Иногородняя, без своего угла, жившая вместе с тетей в убогой комнате в коммуналке. Тогда сложно было предположить, что грядет новая эпоха и новые социальные лифты будут так же доступны иногородним, как и москвичам. После этой встречи я долгие годы не слышала, чтобы Наташа упоминала про Ирину.

– Это хорошо, что вы вдвоем. Ее бы мы не пустили, – продолжила Ирина.

Меня передернуло. Теперь чужие люди судят о моей матери, ее отношениях с тетей, обо мне. Считают, что они вправе решать, кто прав, а кто виноват.

После отпевания, когда мы вышли из храма, Ирина предложила поехать в крематорий на автобусе, который она арендовала. Я ответила, что мы сами доберемся.

– Вы же в курсе про завещание? – Ирина осторожно затронула щекотливую тему.

Отец лишь холодно кивнул.

– Мы можем его прочитать? – Мне хотелось увидеть собственными глазами, что Наташа ничего мне не оставила.

– Не думаю, что это возможно. Но могу сказать, что я там не упомянута.

Ирина бросила неловкий взгляд на своих дочерей, которые стояли поодаль. К старшей дочери подошел мужчина, сжимая в руке бумажку. Он спрятал ее в карман, но руку так и не вынул, видимо, продолжая сжимать бумажку. Свидетельство о смерти, догадалась я. Похоже, старшая дочь с мужем живут с родителями и тетина квартира для них спасение. Завещание они мне не покажут. Не только я ходила к юристу.

– Я могу хотя бы прийти к ней в квартиру и взять на память фото и какие-то ее вещи?

На лице Ирины появилось замешательство.

– Мы подумаем.

Добравшись до крематория, мы долго искали вход в нужный зал, нам называли то один номер входа, то другой. Гроб возили на катафалке то туда, то сюда. Когда вход был найден, нас попросили подождать: предыдущая церемония еще не закончилась. Суматоха, сопровождавшая отправление в последний путь, обескураживала. Пока мы ждали в коридоре перед входом в зал, к нам подошел муж старшей дочери – тот самый, с бумажкой в кармане.

– Ирина передала, вы хотите попасть в квартиру тети, взять какие-то фотографии. Это ни к чему. Да и фотографий там никаких нет. Извините. – Он поспешно отошел.

Стоящая поодаль Ирина отвела взгляд. Вот как, сама она не решилась отказать, послала зятя. Я почувствовала, как закипаю. Да как они вообще смеют не пускать меня в квартиру тети! Не отдавать мне ее вещи! Я найду другого юриста, я все у них отсужу! Ведь неизвестно, как они воздействовали на Наташу, как играли на слабостях одинокой женщины. И надо еще разобраться, кто посоветовал ей сделать эту операцию, от которой она не очнулась. Так ли ей была нужна была эта операция? Ведь, как я поняла, она не была какой-то срочной.

С этими мыслями я зашла в зал прощания, куда нас наконец пригласила служащая крематория.

Зал производил впечатление. Через огромные затемненные окна виднелся величественный сосновый лес, создавая атмосферу торжественности и умиротворения. Гроб с тетей стоял посреди зала на возвышении, окруженный цветами. После церемонии его опустят вниз, догадалась я, для имитации обычного захоронения. Служащая крематория откашлялась и предложила начать. Ее сдержанный голос тактично давал понять, что надо бы поторопиться – за дверями уже ждут следующие клиенты. Все по очереди стали произносить прощальные речи. Здесь уже было меньше людей, чем в храме, кроме нас с отцом, человек семь, не больше.

Я краем уха слушала излишне эмоциональные воспоминания этих людей, которые не особенно-то и знали мою тетю. Но мои злость и гнев на них постепенно улетучивались. Ведь на самом деле я злилась не на них. Я злилась на Наташу. Это было ее решение – вначале вычеркнуть меня из своей жизни, а потом исключить из завещания и не оставить мне ничего, чтобы напоминало о нашем совместном прошлом. Так она ответила на ту боль, которую причинили ей в жизни близкие люди, в том числе и я. Ответила так, как знала, как умела, как было заведено в нашей семье. Отвержением и попыткой причинить боль в ответ.

Но, может быть, я сейчас попробую сделать что-то другое? Попробую изменить этот сценарий. Попробую ее простить. Жаль, что у меня не хватило сил сделать это, когда Наташа была жива. Но я могу сделать это хотя бы сейчас.

До меня долетел голос служащей крематория.

– Кто-то еще хочет проститься с усопшей?

Стоящий рядом отец отвел глаза. Я шагнула вперед и начала говорить. Внезапно женщина, с чувством рассказывавшая до этого, как познакомилась с Наташей год назад и по ее совету завела собаку, что дало ей новый смысл в жизни, перебила меня. Она решила продолжить свою речь о подробностях прогулок и общения с тетей. Я подождала, когда она закончит, и попыталась заговорить, но женщина вновь перебила меня своим громогласным голосом. Кем я была в ее глазах? Ужасным человеком, никчемной родственницей, которой нельзя давать слова на похоронах тети? Я не оставляла попытки заговорить, а женщина все перебивала меня. Ситуация становилась все более неловкой. В конце концов громогласная женщина сдалась и замолчала.

А я смогла сказать о том, сколько хорошего Наташа сделала для меня и как я благодарна ей за это. Смогла признаться, как мне жаль, что наши отношения испортились в последние годы и что мы так и не смогли помириться. И сказать наконец, что я ее очень любила, несмотря ни на что.

Когда я закончила, воцарилась тишина. Убедившись, что теперь точно всё, служащая крематория включила печальную музыку, под которую гроб с тетей скрылся под полом зала.

* * *

Когда мы с отцом уже уходили после скромных поминок в кафе неподалеку от крематория, нас догнала Ирина.

– Напишите мне на следующей неделе. Я вас отведу в Наташину квартиру. Вы только не удивляйтесь. Там… бардак. Она хотела поменять полы. Ей постоянно нужно было что-то делать. Ну, вы понимаете.

Ирина посмотрела на меня с волнением. Вот в чем дело, они не хотели, чтобы я видела бардак в квартире тети. Больше аргументов, что Наташа была не в себе, больше шансов оспорить завещание.

– Да, понимаю. Спасибо.

– Хорошо, до встречи.

Ирина вдруг сочувственно дотронулась до моего плеча.

– Я знаю, Наташа была непростым человеком.

На следующей неделе Ирина уже передумала и не отвечала на мои звонки. А может, дочь с зятем уговорили ее не рисковать и не пускать меня в квартиру.

Но в тот день, идя к машине, я опять вспомнила песенку про тетю и с облегчением подумала, что я сделала свой выбор.

Слава Марчик

Родился в 1964 году. Окончил экономический факультет Горной академии. Работал в горнорудной промышленности. Учится в CWS. Живет в Балашихе.

Безмолвие

Man weiss nie, wann eine unangenehme Wahrheit verschwindet.

Никогда не знаешь, когда неудобная правда просочится сквозь пальцы и исчезнет.

Из словаря Glosbe, пример к переводу слова unangenehm

Летняя ночь нехотя отдавала прохладу через малый квадрат форточки. Одинокий комар маялся в москитной сетке. Уличный фонарь превращал тусклую полосатую штору в декорацию заезжего цирка. По ткани гуляли красные и желтые волны. Тени деревьев скользили по зыбкой симметрии складок.

Комната была отделена тихим пространством коридора от спящей родни, входной двери и шума соседей.

В этой комнате вся наша история последних четырех лет.

Застенчивые и короткие первые свидания. Немногословные признания. Отзвучавший Мендельсон. Каждодневная веселая рутина с пожеланиями хорошего дня и спокойной ночи. Тревожное и радостное ожидание рождения ребенка.

Давнишняя сумятица и беспокойство. «Ты не слышишь, – говорит мне двумя годами раньше в такой же душной ночи жена. – Я рожаю». – «Точно?» – «Наверное, не знаю». – «Спи, утром разберемся». Снова: «Проснись, кажется, рожаю!» В окне – свет зрелого июльского утра. «Тогда пошли».

Вечер первого появления дочки в комнате. Ночь – ребенка в кроватке неслышно. Вскакиваешь и замираешь – нет-нет, все нормально. И опять просыпаешься – дышит, дышит.

Мебель и темнота забирают воздух.

В четырнадцать квадратов втиснуты вещи.

Диван, съедающий в разложенном виде треть комнаты.

Старый, отливающий глянцем шкаф, ящички которого уверенно заполняются детской одеждой и игрушками.

В углу неподъемный коричневый лакированный стол. В тумбочке конспекты – мои для уроков и студенческие жены. Где-то в ящиках дефицитные (было и такое время) презервативы. О них почти не вспоминаешь, а понадобятся – так некогда рыться. В нижнем ящике – бюджетные деньги и поддающиеся легкому учету накопления. Сверху пара журналов, которые мы читаем друг за дружкой. А еще недавно на нем лежало байковое бежевое одеяльце и клеенка для пеленания дочки.

Сейчас она спит в кроватке. По протекции и за деньги я ее устроил в детский сад, и через два дня мы едва не потеряли ребенка от какого-то странного отравления. Больше она туда не ходила. Через месяц выпьем шампанского за ее два года. Жена подарила дочку после второго курса в девятнадцать, год была дома, а вчера выдохнула третий курс обучения.

И этой душной июньской ночью жена тихо и спокойно сказала, что снова беременна и хочет сделать аборт.

Ниоткуда и врасплох. Как приступ астмы из детства. Я глотаю воздух и смотрю на взрослых, а они виновато на меня, и никто не может справиться с удушьем. Я не знал о беременности и прошу воздержаться и не делать аборт. Она помолчала и ответила, что уже поговорила с мамой, все решила и записалась на операцию завтра в больницу к одиннадцати часам.

Никакие аборты не входили в мои планы. Жизнь казалась музыкой Моцарта – красивой, веселой, с импровизациями, с моментами печали, но без сцен, рвущих душу. Иголка на пластинке прыгнула, и воздушное перекликание Папагено с Папагеной неумолимо и сурово продолжились Dies irae с Lacrimosa.

Жуткое ощущение того, что вот этот маленький плод, зародыш, росток, почка, комочек, существо, тельце, икринка, надежно прикрепился к мамке, радуется ей, живет с ней одной животной теплотой и в какой-то миг безжалостной, безразличной ловкой рукой подсекается, подрезается и теряет право быть живым, было для меня непереносимо. Бред носился в голове, как призраки от дешевой анестезии во время затянувшейся операции.

Одинокий комар попусту упорствовал и погибал в москитной сетке. По стенке покорно и с безразличием ходили тени.

Тело моей жены принадлежало не мне. Я никого не хотел убивать.

Утром она ушла. Мы с дочкой сиротливо сидели дома.

Мне не хотелось придумывать ответы на вопросы соседей о том, где жена и почему я сегодня и утром, и вечером гуляю с дочкой.

Пока ребенок спал, я вспоминал все, что слышал об абортах. Выскользнувшее из разговоров соседей на скамейке у дома, родителей на кухне, слово запомнилось лет в десять, и смысл был схвачен быстро и цепко. В памяти – статьи в газете о подпольных операциях, мои наивные самоуверенные сокурсницы, вчера говорившие о свободе поведения, а сегодня притихшие после недельного отсутствия. Документальные фильмы перед сеансами в кино – плачущие девочки, истории женщин, прямоугольники, закрывающие их глаза. Кровь, стук и противный скрежет инструментов. Осложнения, кровотечения, патологии.

Я вспомнил историю мамы. В один из дней, когда беспросветное отчаяние от пьянства брата стало нестерпимым и слез уже не было, она четко и с ледяным спокойствием сказала, что он – наказание за ее грехи. «Мам, что за ерунда!» И она смиренно открылась, что между мной и братом у нее была еще одна беременность. Но жили в коммуналке, «на три хозяина», стояли в очереди на жилье. Она решилась. Теперь жалела. «Как-то бы прожили, люди живут же».

Она воспринимала аборт как слабость, грех, как преступление, понятное и извиняемое окружающими, но для нее страшное событие без срока давности и прощения.

Я не допытывался, как они с отцом решали, кто настаивал, кто возражал.

И только сейчас я вдруг понял, что мне была дарована жизнь. Мне повезло проскочить! Я был первенцем. Надеюсь, желанным. И обязательным. Что я еще мог предположить? Мое появление соответствовало человеческой страсти, людской морали ближайшего окружения и всем стандартам государства.

Я родился в апреле, а родители поженились годом ранее в феврале. Мамины родители были довольны: никакой добрачной беременности, все как полагается – «расписались, тогда и дети». Ее родители были суровы, шестеро детей ответственны и дисциплинированны. Отца и маму называли на «вы». Семья оказалась в СССР после присоединения Волыни, территории, до 1939 года входившей в состав довоенной Речи Посполитой. Слово отца было окончательным и бесповоротным.

Уже после смерти мамы я хотел уточнить у тетки обстоятельства маминого аборта. Был ли он официальным или обращались к кому-то подпольно «на дому». Много лет она работала в поликлинике и точно знала эту историю. Тетя сухо сказала: «Не хочу тревожить Юлечкин покой».

Я вспомнил Валю.

Годом раньше из села приехала моя двоюродная сестра Валя. Это село и в детстве, и в юности казалось мне забытым и забитым осколком цивилизации. Бескрайняя степь, которую видно из любой хаты. Три или четыре параллельные улицы, разделенные стометровыми огородами и непременными летними подсолнухами как гарантией существующей межи. Огромное небо и бесконечная тоска. Люди как элемент пейзажа. Тоска, из-за которой не видишь неба. И вечный, почти круглосуточный труд моей тети-доярки.

Шел третий год Валиной семейной жизни, но зачать ребенка не получалось. В районной больнице ей поставили диагноз «воспаление фаллопиевых труб» – спасать будущее решилась в областном городе. Ее отпустили с хлебоприемного предприятия в начале июня – до поставок зерна нового урожая еще было полтора месяца.

Больничный комплекс был рядом с роддомом, где появилась моя дочка. Я приходил к сестре с передачами и, сидя на лавочке во дворе, удивлялся, кому в голову пришло объединить два места – роддом со счастливыми мамашами и отделение, в котором от неизвестности страдают молодые женщины.

Вале было непривычно, что я прихожу проведывать ее: детство она провела с братом в интернате, в селе школы не было, дети приезжали только на выходные, и то не всегда. Чувства никто не выражал: жизнь – тяжелая повинность. Она привезла с собой две пачки пятирублевых купюр, но все не могла понять, на каких санитарок и докторов делать ставку. Она тыкалась, как молодая телка, которая ищет заботливую руку и не знает, к чьей ласке приткнуться.

Сестра ходила и сдавала анализы, проходила лечение, консультировалась. Через три недели надежда, как дым, пошла по воде – сломленной и обозленной она уехала домой. Ей выдали заключение о невозможности иметь детей. Она махнула на мир и себя рукой, стала пить, и чем больше становились урожаи зерновых, чем больше было работы и денег, тем веселее были загулы до беспамятства.

* * *

Вернулась с работы теща. Мы с ней не говорили о происходящем – как будто неуверенно шли по льду незнакомой реки и боялись провалиться. К вечеру позвонила жена и сказала, что ей нужно остаться до утра. И я могу ее забрать завтра в десять.

* * *

Крутой подъем – дорога резко уходила вверх, и надо распределять дыхание для того, чтобы идти без одышки. Ноги были ватные. Вокруг – беззвучная картинка. По улице ходили и клевали траву куры, мотоциклисты проверяли моторы и тормоза, редкие автомобили, вытащенные из гаражей в тень вишен и орехов, пахли маслом и сладкой ванилью салонов.

Я хорошо знал эту дорогу: там, наверху, находился роддом. Два года назад я забрал оттуда жену и дочку. Мы спускались с ощущением счастья и новизны. Немного дрожали руки – я только учился управлять гэдээровской коляской, доставшейся в наследство от родственников. И когда теща говорила, заглядывая в люльку: «Какая некрасивая девочка», я вздрагивал и косился, а она смеялась: «Так принято – не расстраивайся».

Теперь с женой мы встретились у того же роддома с тем же пейзажем во дворе. Мельком, в силу обязанности, глянули друг другу в глаза, не обнялись – прислонились и пошли домой. Было то тягостное молчание, которое возникает, когда в печальном и запретном прошлом уже ничего изменить нельзя и зацепиться не за что для начала разговора и продолжения жизни – все будет неискренне и надуманно.

Мы спускались, я поддерживал жену, в голове металась фраза из недавней книжки – «путь вверх и вниз один и тот же». Путь вверх и вниз проходится по-разному. Нам Бог сыпал щедрой рукой, а мы упирались.

Во дворе в одинокой песочнице сидели малые милые детки, кто-то кружился на скрипучей полинялой и давно не крашенной карусели. Мамки разгоняли качели, детки пищали и чирикали от удовольствия и страха.

Мы прошли через двор, натужно здороваясь с соседями.

Вечер застыл в молчании. Безразлично отсчитывал минуты будильник. Я попытался отвлечься – шел чемпионат мира по футболу. Кто-то играл с кем-то, звук был отключен. Дочка в недоумении от тишины ходила между комнатами и втягивала меня в игру. Она подсовывала пластиковые фигурки для строительства домиков, раскладывала картинки Монтессори. С наступлением сумерек я задернул шторы и показал ребенку диафильмы на белом полотне двери.

Надо было жить дальше. К рождению детей мы никогда больше не возвращались.

* * *

Прошло много лет, и ясным апрельским вечером с высоким солнцем и беспредельной пустотой голубого неба в день своего юбилея, посреди праздника и цветов, мне вдруг стало горько и больно за своего неродившегося ребенка. Я отвечал на искренние поздравления, а внутри стонал, как кошка возле раздавленного джипом котенка. Кричать! Куда, кому, в какую даль? Жизнь прошла.

Жена давно жила в другой стране с другим человеком, теща умерла. Я никогда и ни единым словом не поставил никому из них в упрек эту историю. Они остались в моей памяти милыми замечательными людьми.

У меня нет ни к кому никаких претензий. Только к себе. Я не смог его спасти.

* * *

Иногда вспоминаю, как было тогда, там, где Моцарт и увертюра к «Волшебной флейте». Время, когда мы только поженились.

Мы решили поехать в кино, но садились на разных остановках. Я – из дому, жена – от гинеколога. Морозным вечером в ноябрьском непрогретом троллейбусе было зябко. Я сидел у окна, покрытого снежной коркой людского дыхания. Две остановки – холодок ожидания. Но когда заскрипели створки двери и улыбающаяся жена сказала «Да!», я засмеялся от радости.

Сквозь иней мелькали огни магазинов, и над речкой вспыхивали и расцветали звезды.

Мы ждали еще одну.

Лена Розина

Родилась и живет в Москве. Практикующий психолог. Слушает истории других людей, но никому их не рассказывает. А хочет не только слушать, но и рассказывать. Потому что истории важно развивать, находить в них новые смыслы, перепридумывать. Для этого собственная жизнь – лучший материал. Училась в CWS и на курсе Анны Старобинец.

Не отпуская рук

Лена живет на Щелковской с мамой Алей, папой Вадимом, старшим братом Мариком и бабушкой в длинной панельной девятиэтажке. Когда папа ведет Лену домой из детского сада, она немножко подпрыгивает, держа папу за руку, и считает подъезды. Если папа в настроении, они негромко поют. Лена знает весь папин репертуар. Ее любимая песня – про шар голубой. Приближаясь к подъезду, Лена с папой доходят до строчки «вот эта улица, вот этот дом, вот эта барышня, что я влюблен», и с удовольствием тянут «барышню», и отрывисто чеканят «что я влюблен».

Брата и бабушки еще нет дома, а мама, как обычно, в своей комнате, дверь к ней плотно закрыта. Лене хотелось бы зайти, обнять ее, но к маме можно заходить только утром и вечером. Лена всегда, сколько себя помнит, желает маме доброго утра и спокойной ночи. Папа и Марик тоже бывают в маминой комнате. Бабушка обходит эту комнату стороной, только иногда быстро помоет там пол.

Папа – философ, он работает дома, а в институт ездит два раза в неделю. Когда папа уходит с головой в работу – пишет, обложившись бумагами и книгами, – Лена без спросу проскальзывает к маме в комнату днем. Сначала она подходит к тумбочке и рассматривает черно-белую фотографию. На ней совсем молодые мама и папа. Мама держит папу под руку и мягко улыбается, в другой руке у нее кленовые листья. Папу узнать сложно – он без бороды, таким Лена его никогда не видела. Поставив фото на место, Лена идет к маме.

Мама сидит в углу, она очень красивая. Лена крепко обнимает ее гладкую фигуру. Камень твердый и довольно холодный. Бывает, Лена просто сидит около мамы, вглядываясь в ее застывшие черты. Папа много раз повторял, что мама, хоть она и каменная, очень любит ее, Леночку. Говоря это, папа держит руку на Лениной голове, легонько поглаживая ее по волосам. Если рука останавливается, Лена вертит головой, напоминая о себе.

Папа дает Лене ватман и фломастеры для рисования и уходит в другую комнату. Лена открывает в старом разваливающемся атласе картинку с попугаем, чтобы нарисовать пейзаж – там будут мимозы, а на них попугаи. Лена рисует – один попугай красный, другой синий – и поглядывает на мамину закрытую дверь. Может быть, приоткрыть щелку и посмотреть на маму? Вдруг, когда никто не видит, мама оживает и подходит к окну? Или чешет нос, или склоняет голову на руку, как на одной фотографии. Но подглядывать нехорошо, да и бабушка уже пришла с работы, может в любой момент зайти.

Мимозы с попугаями дорисованы, папа одобрил рисунок. Бабушка зовет всех ужинать. Есть не хочется, но приходится идти на кухню, бабушка строгая, с ней не договоришься, как с папой. На ужин гречка с котлетами и морковный салат. Папа с бабушкой разговаривают о своем взрослом, а Марик быстро ест и уходит из-за стола. Он старше Лены на восемь лет, ему почти все можно. Лена съела котлету, а гречку раздвинула к краям тарелки, так кажется, что ее стало меньше. Марик сейчас в комнате мамы, было слышно, как открылась ее дверь. Он заходит к маме часто, не только по утрам и вечерам, ему не запрещено. Бывает, что Марик проводит там целый час. «Наверное, ему мама отвечает», – мучается Лена.

* * *

На следующий день Лена заболевает. Насморк и небольшая температура. Лена любит болеть – не нужно идти в детский сад. И папа проводит больше времени с Леной, он сидит у ее постели и читает ей книжку или рассказывает сказку собственного сочинения. Даже бабушка смягчается, варит для Лены морс и меньше ворчит.

Середина дня. Уже приходил врач из поликлиники, послушал Лену холодной штукой, посмотрел горло, сказал, что это ОРВИ. Папа поиграл с Леной в настольную игру и ушел писать. Бабушка на работе, Марик в школе. Скучно. Лена опять представляет, что делает мама, когда ее никто не видит. Лена подкрадывается к маминой двери и капельку приоткрывает ее. Видно окно и больше ничего. Лена открывает дверь полностью – мама на своем месте. Ее рука гладкая и холодная. Если сесть перед мамой на пол, кажется, что мама смотрит прямо на тебя.

Лена обижена на Иру. Ира единственная Ленина подруга в детском саду. Обычно она играет с Леной, но на этой неделе Ира ходит везде с Машей Караваевой, а на Лену почти не обращает внимания. Очень обидно, и непонятно, как вернуть Ирину дружбу. Лена держит маму за руку и горячо рассказывает ей про Иру. Мама, как обычно, молчит. Лена тоже замолкает и просто сидит рядом.

Через день Лена опять приходит в мамину комнату. В этот раз Лена не только нарушила правило не заходить к маме днем, но и принесла свечку и спички. Длинная свечка из подсвечника старого пианино, которое стоит в большой комнате, Лена вынула ее, чтобы порадовать маму. Но в маминой комнате поставить свечу некуда, пришлось зажимать ее коленями, чтобы зажечь спичку. Все получилось, и Лена сидит перед мамой, держа в руках горящую свечку. Зима. На улице темнеет, пахнет воском, и кажется, что в комнате стало чуть теплее. По каменному лицу пробегают тени, Лена всматривается в них, пытаясь понять, угодила ли маме.

* * *

Лена часто болеет этой зимой. Теперь грипп. Лена лежит в кровати с высокой температурой и мечтает поесть снега, а лучше пососать сосульку. Папа напоил ее чаем с малиновым вареньем, стало еще жарче. Лена пробирается к маме, садится у ее ног и прижимается лбом к маминой руке. Прохлада. Лена обнимает маму всем телом и закрывает глаза. Чувствуется покачивание, как будто мама подняла ее и носит по комнате. Мама рассказывает сказку про Кая и Снежную королеву. Лена слушает и почти не дышит. Так хорошо с мамой, у нее ласковый голос, она наконец обнимает, даже прикоснулась губами ко лбу.

Лена открывает глаза в своей кровати, продолжая чувствовать мамин поцелуй, и видит бабушкино лицо совсем близко. Уже вечер, бабушка озабоченно смотрит на Лену. «Ты вся вспотела, давай переоденем пижаму. – Бабушка мягко просовывает руку под спину. – Сегодня приготовлю твои любимые блинчики с мясом, покушаешь и поправишься». Лена послушно приподнимается, но старается не смотреть на бабушку.

Поздно ночью, когда все спят, Лена, возвращаясь из туалета – ее весь день поили чаем и морсом, – сворачивает к маме. Сразу обхватывает мамину фигуру двумя руками, плотно прижимается к ней. Постепенно температура двух тел выравнивается, холод и жар дают общее тепло. Лене легче и маме тоже, наверное, так приятнее. Мама ведет Лену на прогулку. Лето, вокруг все зеленое, но Лена гуляет в шубе и валенках. Они идут в Измайловский парк, Лена рассказывает маме про детский сад. Вдруг оказывается, что Лена с мамой находятся по разные стороны открытой станции метро. Между ними пути, каждую минуту приезжает и уезжает поезд, а перехода с одной стороны на другую нет. Лена в тяжелой мокрой шубе кричит маме, машет рукой, выбиваясь из сил, но поезда шумят, и мама не видит ее. Лена просыпается в той же позе, обнимая маму. Влажно и холодно, все тело затекло. Зато они с мамой провели почти всю ночь вместе. Лена целует маму и идет в свою комнату греться под одеялом.

* * *

Грипп позади. Теперь вечерами Лена ждет, пока все улягутся спать, потом еще ждет, чтобы все затихло. Иногда она сама засыпает. Если нет, Лена тихонько, чтобы не разбудить бабушку в проходной комнате, идет к маме, волоча за собой одеяло. Согревать маму стало сложнее. Приходится сидеть, обнимая маму, долго-долго, пока камень нагревается. Лена упорная. Она набрасывает на них с мамой одеяло и представляет, как ее тепло перетекает в маму и оживляет ее. Когда мама согревается, Лена засыпает. Она уверена, что они с мамой видят одни и те же сны.

Во сне они занимаются самыми обычными вещами. Ходят гулять в лес, собирают подснежники, а в одном сне, летом, устроили пикник. Играют в настольные игры и в карты. Мама готовит Ленину любимую еду – блинчики с мясом, а Лена ей помогает. Но каждый раз в самом конце, перед тем как проснуться, Лена теряет маму. В лесу мама ушла по тропинке, и Лена не смогла ее догнать. Дома мама просто застывает, и Лена видит привычную каменную фигуру.

Под утро Лена просыпается. Встать сразу невозможно, все затекло, особенно ноги. Лена отрывается от мамы и начинает разминать свое застывшее тело. Сначала двигает руками, с трудом наклоняется. Гнет пальцы ног, щиплет кожу. Тело постепенно оживает, и по нему бегут мучительные иголки, это надо перетерпеть. Теперь можно вставать. Ноги еще чужие, плохо слушаются, один раз Лена упала. Она пробирается мимо крепко спящей бабушки и досыпает остаток ночи в своей кровати.

* * *

Наступил март. Снег почернел и течет ручейками. В прошлом году у Лены была игра. Она брала щепку или кусок ветки, спускала на воду и следила, что будет дальше. Одни кораблики уплывали далеко, другие застревали между ледяными берегами. В этом году Лена медленно идет рядом с бабушкой, не торопя ее. Лена стала как папа, который все время обдумывает свои статьи и не всегда слышит, что ему говорят.

С каждым днем все труднее вставать в детский сад. Так хочется остаться в постели, еще поспать. Но папа поднимает Лену, натягивает колготки, колючие рейтузы, остальную одежду и ведет Лену в сад. Ира дружит с Машей Караваевой, но Лене все равно. Она сидит одна и ждет вечера, когда папа или бабушка заберут ее домой. Вечер – ужин, чистка зубов, сказка, наконец, пора спать. Уже переодевшись в пижаму, Лена заходит к маме. Громко она говорит: «Спокойной ночи, мама», а шепотом добавляет: «Жди меня, когда все уснут».

Папа с бабушкой беспокоятся о Ленином здоровье: они записали Лену к гомеопату. Прием через месяц. Лена постоянно сонная и скучная, как говорит бабушка. Она старается побаловать Лену, готовит пирожное «картошка» и клюквенный мусс. Папа по вечерам сочиняет и рассказывает Лене новую сказку. Там есть сама Лена, любопытный кролик и мудрая белая сова. Лена улыбается папе и держит его за руку. Рука слишком горячая.

* * *

У Лены есть план, как оживить маму. Им с мамой нужно увидеть сон, как они вместе просыпаются. Если во сне у Лены получится взять маму за руку и не отпускать ее, мама не исчезнет и проснется живая. Они будут гулять, играть и готовить по-настоящему.

Вечером Лена с трудом дождалась, пока бабушка перестанет вертеться в кровати. Грея маму, Лена представляет, как обрадуются папа и Марик, когда завтра встретятся с мамой. Лена даже намекнула Марику, сказала, что скоро он увидит маму в другой комнате, но Марик не обратил внимания. Уже засыпая, Леня повторяет себе, что ей нужно взять маму за руку. Взять и не отпускать ни в коем случае.

Лене снится зима, они с мамой гуляют по лесу и выходят к большому озеру. Оно покрыто льдом. Снега нет, на льду видны узоры, трещины и пузырьки. Очень красиво. Лена крепко держит маму за руку. Они доходят до полыньи. Мама садится на край и свешивает ноги в воду. Лена помнит, что ей нельзя выпускать мамину руку. Мама соскальзывает под лед. Лена боится холодной воды, она разжала руку, но теперь мама крепко держит и утягивает ее под воду. Холод, перехватывает дыхание.

* * *

Утром Вадим, как обычно, зашел в комнату жены. Привычный ритуал, пожелать доброго утра, прикоснуться к каменной руке. Аля уже много лет не отвечала на приветствие. Поначалу было тяжело, но постепенно эта тоска стала частью его жизни, как язва желудка. Вадим привык.

Обдумывая новую статью, не глядя, он подошел к жене и застыл. Две каменные фигуры. Рука в руке. Вадим схватил Лену за плечи и затряс. Холодный гладкий камень остался неподвижным. Вадим почувствовал себя лишним. Его руки соскользнули с камня и повисли.

Евгения Кулиш

Родилась в 1981 году.

По образованию архитектор-дизайнер. Журналист, блогер. Писала статьи и заметки о путешествиях в онлайн-журналы. Ведет авторский блог о книгах в Телеграме «booklogbook». Проектный менеджер в книжном клубе Н. Ломыкиной «Под обложкой». Выпускница литературной школы Band. Живет и работает в Москве.

Самый счастливый момент

Вера раздраженно хлопнула дверью, бросила ключи на тумбочку и тяжело опустилась на пол прямо посреди коридора. Плакать уже не было сил, глаза болели, подступала мигрень. В ее старой квартире все выглядело привычным: пальто на вешалке в углу, потертое зеркало, обои с цветочным орнаментом, обувь аккуратно расставлена вдоль стены. И все же перемены были разительны. Квартира как будто замерла, застыла, точно одиночный кадр на кинопленке. В ней больше не было движения, звуков, запахов. В ней больше не было жизни – на прошлой неделе умерла мать.

Болела она давно, но держалась бодро и от помощи сиделок отказывалась, со всем справлялась самостоятельно. Когда почувствовала себя плохо, сама позвонила в скорую, а потом набрала Вере. Тогда, словно предчувствуя скорый конец, среди прочих инструкций мать и бросила эту загадочную фразу:

– Я спрятала деньги в самом счастливом моменте нашей жизни!

Через несколько дней ее не стало.

Мать Веры была женщиной эксцентричной, если не сказать сумасбродной, ненавидела полутона и оттенки. Одевалась ярко, красилась ярко, жила ярко. На все имела свое мнение, за словом в карман не лезла. Дочь в ее тени росла тихой и стеснительной и при первой же возможности ушла из дома.

Вера с мамой жили вдвоем, отец давно умер, других родственников у них не было. В целом мире они были одни друг у друга, и все же обе облегченно выдохнули, когда разъехались. Дочь сняла квартиру на пару с подругой и наслаждалась тишиной и одиночеством, а мать, наоборот, пустилась во все тяжкие, стала больше общаться с людьми, гулять и развлекаться.

Старела она эффектно, морщины ее не портили, а лишь придавали дополнительный шарм, как изысканная патина на бронзе. Ежедневная йога помогала держать тело в тонусе, а стильный гардероб, который мама шила сама, делал ее похожей на голливудскую звезду. И как у настоящей звезды, у нее было множество поклонников, как старше по возрасту, так и значительно моложе. Она благосклонно принимала ухаживания, но близко никого не подпускала. Вера считала, что это от страха погрязнуть в рутине отношений. Лишь повзрослев, дочь поняла, что мать просто нашла баланс между верностью погибшему мужу и отчаянным желанием жить, наслаждаться каждым мгновением во всей его полноте!

Сама же Вера больше всего ценила умиротворяющее спокойствие одиноких вечеров с книгой или сериалом. Ярким платьям предпочитала серые балахоны, пышным локонам – наспех зачесанный хвостик, теням и помаде – большие очки, за которыми пряталась от всего мира. Они были точно из разных миров, и мало кто замечал, что внешне мать и дочь похожи друг на друга, как две капли воды.

Отношения начали портиться, когда Вера была еще подростком. И с каждым годом пропасть из непонимания и неприятия друг друга только ширилась. Маме не нравилась ее прическа, ее работа, ее друзья, ее мужчины, ее музыкальные вкусы и политические взгляды. Словом, ей не нравилась вся Вера, от макушки до кончиков пальцев на ногах, и мать не стеснялась говорить об этом вслух.

– Ну, и что у нас за траур? Кто умер? – саркастически интересовалась она, когда Вера заезжала в гости. – Что за лицо?

– Нормальное лицо.

– На нормальном лице у женщины должна быть губная помада и улыбка! Ты давно в зеркало на себя смотрела? А что вообще на тебе надето? Эта пижама, что ли, не пойму… Ты, что с утра встала с постели и решила: «Зачем переодеваться, пойду прямо так!»?

– Ой! Отстань, а! – огрызалась дочь.

С возрастом Вера научилась давать отпор и тоже излишней вежливостью не отличалась. Они постоянно ссорились, взрываясь по самым незначительным поводам, кричали друг на друга до хрипоты. Потом мирились, плакали, просили прощения. Но категоричность снова сталкивала их лбами. С каждой новой ссорой отношения становились все прохладнее, родственные чувства покрывались колючим инеем, а мелкие обиды и глупые претензии росли, как грибы после дождя. Каждый раз, приезжая навестить мать, Вера с ужасом ждала очередной выходки, издевательского комментария или неуместной шутки. Кто бы мог подумать, что это все продолжится даже после ее смерти.

Вера поднялась с пола и прошлась по квартире. За окном было лето, но день выдался прохладный, небо было затянуто тяжелыми тучами и в квартире царил гнетущий полумрак. Старый покосившийся сервант, протертый диван и выцветшие шторы в полоску – она знала здесь каждый миллиметр, каждую завитушку на обоях, каждую трещинку на вазах под стеклом. Это был ее мир, надежный и вечный, как гранитные скалы. Но сейчас Вера не узнавала его, словно впервые в жизни видела и эту комнату, и эти обои, и эти вазы.

Она заглянула в родительскую спальню, на прикроватной тумбочке среди упаковок с лекарствами стояло несколько фотографий в рамках: молодые мама и папа в день их свадьбы, маленькая Вера в ползунках и с погремушкой в руках, и уже взрослая Вера вместе матерью в ресторане, где они отмечали мамин день рождения. В тот вечер они вдрызг разругались, но вспомнить, из-за чего, никак не получалось. Вера взяла в руки фото и посмотрела матери в глаза:

– Обязательно надо было поиздеваться напоследок, да?

Бросив фото в сторону, дочь уткнулась лицом в подушку. Та пахла лекарствами и маминым любимым лавандовым мылом. Хотелось зарыдать, но слез, кажется, уже совсем не осталось.

Деньги Вере были не нужны, она неплохо зарабатывала и сама. Но совесть сверлила изнутри, настойчиво требуя хотя бы попытаться их найти. Не ради самих денег, конечно, а в память о маме. Она знала, что та многие годы откладывала, то ли на похороны, то ли на приданое. То ли для Веры, то ли для себя.

«Самый счастливый момент», – повторяла она про себя, как мантру. Что имелось в виду и где искать, Вера решительно не представляла. Воспоминания толкались в голове, как пассажиры метро в час пик, но, как она ни старалась, ничего счастливого припомнить не получалась, и от этого злилась еще сильнее.

После долгих размышлений Вера решила начать с детства. Тогда они еще не срывались на крик по любому поводу и вроде бы жили вполне счастливо. Первыми вспомнились вечерние чтения – их маленький ритуал, бережно хранимый на протяжении многих лет. С раннего детства, когда дочь укладывалась спать, мать всегда читала ей вслух. Марк Твен, Джек Лондон, Жюль Верн, Фенимор Купер в старых советских томиках были неизменными спутниками всех вечеров. Это были минуты близости, которые они обе очень ценили. Чтения не прекращались, даже когда Вера выросла в ершистого подростка, правда, они все чаще переходили в разговоры по душам. Даже став совсем взрослой, Вера бралась за книги всегда, когда ей нужно было подумать или принять важное решение. Но теперь это были уже книги из ее собственной библиотеки.

Мысль, что мать спрятала деньги в одной из книг, показалась вполне логичной. Сдвинув тяжелое стекло книжного серванта, Вера брала книги одну за другой, открывала, встряхивала и откладывала в сторону, прямо на пол. Вскоре пара сотен старых томиков возвышались неровными стопками вдоль стены, но деньги так и не нашлись.

Следующим вспомнился Новый год. Это был их самый любимый праздник. Они всегда долго и тщательно к нему готовились, украшали квартиру, вместе делали из цветного картона елочные игрушки и гирлянды, вдвоем их развешивали. И всегда дарили друг другу подарки. Обязательно несколько, пусть самых ерундовых! Заворачивали их в цветную бумагу и задолго до Нового года выкладывали под елку. Потом ходили вокруг в нетерпеливом предвкушении и с восторгом открывали их вместе утром первого января. Вера притащила с кухни табуретку, влезла на антресоль и достала коробку с елкой. Тщательно перебрала все, что было внутри. Безрезультатно.

А может быть, самый счастливый момент – это когда Вера получила диплом юриста? Мать тогда невероятно ею гордилась. Диплом потом так ни разу и не пригодился, поэтому остался валяться забытым в ящике со старыми документами. Она перебрала все бумаги, но денег среди них не было.

Что еще? Однажды, когда Вера устроилась на новую работу, она купила маме дорогую стиральную машинку взамен сломавшейся. Мать была счастлива. Не столько из-за машинки, сколько из-за того, что дочь стала совсем взрослой и самостоятельной. Она потом годами хвасталась и дочерью, и машинкой своим многочисленным подругам.

– Представляешь, настоящий Bosch, из Германии!

Не какая-то там китайская паль! При такой работе может себе позволить! Я в ее годы о такой карьере и не мечтала! – с гордостью заявляла она очередной подружке, забежавшей на чай.

Гости в их доме бывали часто, и Вера регулярно с ними пересекалась.

– Какая же ты молодец, Вера! – согласно кивала гостья, прихлебывая чай. – Такая взрослая, такая самостоятельная. И про мать не забываешь.

– Дети должны быть успешнее родителей! – добавляла мама. – Если что-то мне и удалось в этой жизни, так это дочь!

Каждый раз в такие моменты Вере было одновременно и немного неловко, и очень приятно. Такая незатейливая похвала, сказанная даже не ей, а совершенно постороннему человеку, была дороже сотни восторженных комплиментов от коллег и поклонников.

Вера осмотрела стиральный уголок со всех сторон, отодвинула машинку, заглянула в корзину с бельем и даже в коробку со стиральным порошком, но так ничего и не нашла.

А что, если имелась в виду их поездка на Мальдивы? Это был единственный раз, когда мать выезжала за границу. Вера тогда больше года откладывала, чтобы купить путевку в пятизвездочный отель на отдельном острове, и оно того определенно стоило. Это был рай! Целых две недели они провели в блаженном безделье, загорали, плавали, любовались через маску на разноцветных тропических рыбок в щелях коралловых рифов, перепробовали все коктейли в баре.

– Многоуважаемый мусью, – говорила мать бармену на чистейшем русском, изящно поправляя соломенную шляпку с огромными полями, – нам, пожалуйста, два лучших коктейля.

– Мама! – одергивала ее Вера. – Откуда ж он русский знает?

– Мы понимаем друг друга без слов! – невозмутимо отвечала мать и кокетливо подмигивала: – Правда, красавчик?

Мгновения спустя перед ними действительно ставили изящные бокалы с яркими пузырящимися напитками, украшенными трубочками и коктейльными зонтиками. Их всегда подавали вместе с небольшой тарелкой экзотических фруктов. Возможно, в баре было так принято, но Вера считала, что фрукты приносили в качестве комплимента ее маме. За все путешествие они ни разу не поссорились. Этот был абсолютный рекорд, превзойти который им так и не удалось.

Вера нашла в кладовке старый чемодан и вывернула все, что лежало внутри. Старые летние платья, платки, та самая соломенная шляпа с большими полями, смятая и изрядно потрепанная, пляжное полотенце и даже синий плед, который они стащили у «Аэрофлота» при обратном перелете. Она бережно брала в руки каждую вещь, гладила, прижимала к себе. Для нее они до сих пор хранили в себе тепло тех солнечных дней, пахли морем и кремом от загара.

За окном слегка распогодилось, солнце пробилось через тучи и теперь светило в окно теплым вечерним светом, выхватывая висевшую в воздухе пыль, которая теперь роилась по всей квартире, как таежная мошка.

Оглядываясь вокруг, Вера находила все больше и больше счастливых моментов. Даже не верилось, что их было так много! Воспоминания выпрыгивали внезапно из самых неожиданных мест и цеплялись за душу, словно рыболовные крючки. Как они покупали маме ее первый айфон, как выбирали картины в гостиную на вернисаже, как мерили платья, которые мать шила для дочери по фотографиям из журналов Vogue и Cosmopolitan. Вера перебирала все эти вещи, и они, как машина времени, переносили ее в прошлое, позволяя снова и снова переживать радость, удивление, восторг, умиротворение и… счастье.

Совсем стемнело, последний луч солнца блеснул желтым пятном на обоях и погас, пришлось включить свет. По всей квартире были беспорядочно разбросаны горы вещей. В носу свербело от пыли, в животе урчало. Вера решила сделать перерыв и пошла заварить чай.

На кухне все было так же, как в ее последний визит, накануне рокового приступа. Хлеб в пакете заплесневел, в раковине осталась недомытая посуда, рядом стояла чашка со следами красной помады – мать до последнего дня красила губы. Вера поставила чайник, села за стол и тупо уставилась перед собой на банку с сахаром и жестяную коробку имбирного печенья, которую она случайно схватила по скидке в соседнем «Перекрестке». Печенье оказалось невероятно вкусным, в меру сладким, рассыпчатым, с тающей во рту глазурью. На крышке был изображен уютный зимний пейзаж: тепло укутанные дети весело играли в снежки, таскали санки и бегали наперегонки с лохматыми собаками, а с заднего плана за ними внимательно наблюдали их довольные и раскрасневшиеся на морозе матери.

Вера с мамой тогда долго сидели вечером на кухне и пили чай, почти не разговаривали друг с другом, думали каждая о своем. Мать привычно ворчала, дочь то и дело утыкалась в телефон. И все же в тот момент они были друг у друга, одновременно такие далекие и такие близкие.

Она протянула руку и сдвинула крышку коробки, захотелось снова ощутить тот вкус. Но вместо печенья под руку попал плотный и толстый сверток. Вера достала его, несколько секунд покрутила в руках, развернула и ахнула, невольно прикрыв рот рукой. На глаза снова навернулись неведомо откуда взявшиеся слезы. В непрозрачном черном пакете, перетянутые резинками с двух сторон, лежали пачки потрепанных долларов.

Юлия Толмачева

Автор, лектор, организатор культурных мероприятий.

Проходила обучение в НИУ ВШЭ, СПбГУ по истории искусств и философии, а также в школе творческих профессий Band.

Лето

В последние дни весны, когда утренний туман рассеивался, оставляя на траве алмазные росинки и уступая место дневному зною, когда на улицах пахло липой и сиренью, а лето смело заходило в каждый двор, Катю привезли к бабушке в деревню.

Сколько себя помнит, Катя никогда не была на школьной линейке по случаю окончания года. Мать всегда разрешала не доучиваться последние несколько дней и отправляла ее в деревню, объясняя это тем, что все оценки уже все равно выставлены, а ребенку нужен свежий воздух и природа. По утрам Катька садилась на лавочке возле калитки, смотрела на друзей, идущих в школу, и обещала ждать их, чтобы поиграть. Потом бежала помогать бабушке в огороде, собирала ягоды, как могла полола грядки, бегала в прохладный погреб за кружкой молока. После обеда смотрела мультики дома и считала часы до окончания уроков.

Услышав за калиткой заветное «Катька, выходи», она радостно выбегала, взяв по пути свой велосипед с причудливыми розовыми бантиками, которыми они когда-то украсили его вместе с дедушкой.

Развлечений в деревне было много: можно было поехать на речку купаться или на поле, где мальчишки обычно играли в футбол и учили девчонок забивать мяч в импровизированные ворота. В лесу можно было поискать дикие ягоды или грибы, а дальше за лесом был овраг, где старшие ребята привязали тарзанку и катались по очереди. Катьке было страшно кататься, но она все равно любила ездить к оврагу с другими девчонками: там, прямо под тополем, у тропинки у них был тайник – маленькая жестяная коробочка, в которую они прятали всякую мелочь, вроде бусинки из порвавшегося ожерелья и цветных стеклышек и писем, которые они писали каждое лето сами себе в будущее и прятали, чтобы вернуться к тайнику через год и оставить следующее послание. А еще Катьке нравилось наблюдать, как с тарзанки прыгают старшие ребята. Особенно Костя.

Костя был старше Кати на год, но казался ей ужасно взрослым и умным. Она считала его мудрее своих сверстников, а его лицо казалось ей очень красивым и задумчивым. В маленькой деревне все дети были знакомы и достаточно дружны, но Катька никогда не решалась позвать Костю погулять. Как ему, такому взрослому Косте, может быть с ней интересно? Не позовет же она его играть в куклы или собирать безделушки для тайника, а умных книг она еще не читала. Но наблюдать за ним ей нравилось.

Между тем у Кости был негласный авторитет среди мальчишек. Он никогда не баловался и не шумел, не позволял обижать младших и всегда хорошо и очень вежливо обращался с девчонками.

Утром Катьке поручили настоящее взрослое задание – сходить к бабе Нюре, жившей на другом конце деревни, забрать молоко с утренней дойки и банки с домашней сметаной и маслом. Тогда Катина бабушка чувствовала себя совсем плохо, поэтому девочка с радостью вызвалась помочь.

Дом бабы Нюры был последним и упирался в тупик, дальше было поле, с одной стороны поросшее тюльпанами, а с другой притоптанное – там мальчишки играли в футбол, за домом начинался лес. Катьку встретили приветливо, налив кружку еще теплого молока и всучив краюху хлеба. Пока девочка жевала, баба Нюра собирала в авоську бутылку молока и банки со сметаной и маслом.

– Как же ты это понесешь, маленькая? Пешком, что ль, пришла?

– Ничего страшного, донесу, баб Нюр! – весело заявила Катька и с энтузиазмом взяла авоську. – До свидания!

И только выйдя за калитку, она поняла, что ошиблась, что надо было брать с собой велосипед. И как это бабушка носит такую тяжесть каждое утро? Девочка медленно двинулась в сторону дома, попутно закидывая авоську то на одно, то на другое плечо. Утренняя прохлада сменилась на зной, на улице пахло пылью, и солнце начало припекать макушку. Катя уже выдохлась и хотела сделать перерыв, но вдруг услышала голос, раздавшийся прямо за спиной.

– Стой! – На ее плечо легла теплая ладонь. – Тяжело? Давай помогу донести.

Она подняла взгляд на говорившего. Костя смотрел ей прямо в глаза и широко улыбался. По телу прошлась волна смущения, и Катька уже чувствовала, как ее щеки предательски покраснели. Никогда раньше она не говорила с Костей вот так, один на один.

– Давай, спасибо.

И они зашагали вместе. Всю дорогу Катя молчала, смотрела вперед, чувствовала взгляд Кости на себе и с большим интересом слушала все, что он говорил.

– Прошлым летом, когда Вася переезжал в город, его родители решили не перевозить всю мебель и купить там новую, поэтому разрешили нам взять диван и два кресла. Так мы их и притащили прямо на поле, так здорово было. Представляешь, вот играем мы, а когда устали – прилегли не на траву, как обычно, а сразу на диван. Прямо как дома. Вообще целыми днями там пропадать начали, так жалко только, что потом их кто-то стащил. Приходим утром, а ни дивана, ни кресел нет. Наверное, тем людям было нужнее, раз такую тяжесть утащили.

Катя помнила, как в прошлом году мальчишки хвалились на улицах, что теперь на их футбольном поле появились мягкие трибуны, но сама она их не успела посмотреть. Дедушке стало плохо. Отец приехал и отвез всех в город. Дедушку определили в городскую больницу, бабушка почти каждый день его навещала, а уже в сентябре вернулась обратно в деревню.

– Мы, кстати, сегодня вечером собираемся у тарзанки. Хотим разжечь костер, запечь картошку, Женя принесет гитару. Придешь?

– Приду. – Впервые за всю дорогу Катя посмотрела на Костю и снова почувствовала, как щеки краснеют.

Возле калитки их уже поджидала бабушка. Она выглядела очень бледной и устало заулыбалась, увидев Катьку, идущую в компании Кости.

– Ой, Костик, ну спасибо, дорогой! А я все жду-жду, смотрю, что лисопед не взяла, и думаю, как же дотащит-то она сама!

– Пожалуйста, Нина Иванна, – довольно произнес Костик, передавая бабушке авоську, и тихо добавил: – Ну, до вечера, Катюх?

– До вечера, – тихо отозвалась она.

Катька еле-еле дождалась вечера. Весь день она перебрала все вещи, что положила с собой, и посчитала, что ничего красивого в них нет. Заплела косу, потом сделала два хвостика и решила, что волосы лучше распустить. Порывшись в сумке, нашла блеск, который выпросила у мамы, и, накрасив губы, нашла себя очень хорошенькой. Нарядившись в желтый сарафан, она выдвинулась в путь.

Возле тарзанки уже собрались ребята. Кто-то жег костер, кто-то танцевал под мотивы, которые наигрывал Женя на своей гитаре. Катя присоединилась к знакомым девочкам, сидящим под тополем, и поискала глазами Костю. Он пришел позже остальных и сразу, найдя Катю глазами, подмигнул ей, отчего на лице девочки сама собой выросла широкая улыбка.

Закатные лучи солнца пробивались сквозь вершины деревьев, оставляя на поляне солнечные лунки, все дети, наевшись картошки в мундирах, отчего на пальцах осталась сажа, наперебой стали заказывать Жене песни и петь во все горло. К Катьке подсел Костя и тихо положил в ее ладонь пару карамелек.

– Это мне сестра передала из города, – шепнул он, – угощайся.

Катя, сама живущая в городе, была глубоко польщена этим жестом и разделила между ними две конфеты.

– А мне мама с собой положила целый пакет шипучек. Хочешь, завтра тебя угощу?

– Хочу. А хочешь, я тебе завтра покажу одно секретное и очень красивое место?

– Конечно!

– Тогда завтра днем за тобой зайду. – Костя сжал ее ладонь в своей и вернулся к другим мальчишкам, катающимся на тарзанке.

На следующее утро Катя встала очень рано. У ее друзей сейчас проходила линейка в местной школе, они прощались с очередным учебным годом, а значит, у нее еще много времени до того, как за ней зайдет Костя. Бабушке снова было плохо, и Катя опять вызвалась помочь: покормила уток, собрала свежих овощей к завтраку, принесла из погреба молока. После Катя заглянула в комнату к бабушке, та спала и выглядела такой же бледной, как накануне. Тогда девочка поставила на тумбочку у кровати стакан с водой, кружку молока и пару пышек, оставшихся со вчера, и стала дожидаться Костю.

Он зашел после обеда, вооруженный домашними пирожками. Катя захватила шипучки, и они отправились в путь.

Доехав на велосипедах до места, на котором обычно все останавливались, чтобы искупаться в речке, ребята свернули на неприглядную тропинку и поехали вдоль реки. Кате было сложно крутить педали на такой дороге, и она уже начала уставать, тогда Костя посадил ее себе на багажник и повез дальше. Наконец они выехали на небольшой песчаный пляж, окруженный лесом. Спокойная гладь воды отражала пышные облака на чистом, голубом небе, где-то вдалеке слышалось пение птиц.

Они уселись прямо на песок, разделили между собой пирожки.

– Здесь очень красиво! Как ты нашел это место?

– Просто увидел тропинку и решил по ней пройти, узнать, куда она ведет. Возможно, это место не такое уж и секретное, но я здесь раньше никого не встречал.

– Круто, я бы тоже хотела найти какое-нибудь место, о котором никто бы не знал!

– Это очень просто: ищи там, где ты никогда не была.

Тут Катя крепко задумалась. В своем городе она хорошо знала дорогу в школу, свой двор, ДК, в котором она занималась танцами три раза в неделю. Город представился ей таким невыносимо большим и незнакомым, казалось, что он весь состоит из новых мест. Эта мысль ее так обрадовала, что она решила сразу же по возвращении домой найти что-то такое же красивое, а следующим летом поделиться своими открытиями с Костей.

– А если проехать дальше по полю, через лес, можно попасть на очень красивую поляну, усыпанную тюльпанами, там тоже как будто никто не ходит. Или ходит, но очень аккуратно, потому что поляна не притоптана и цветы никто не срывал.

– Ух ты, было бы интересно посмотреть!

– Я тебе покажу, только не завтра. Мы с родителями едем в областной центр, давай через пару дней? – Тут Костя посмотрел на Катю серьезным взглядом. – Ты не рисуешь?

– Что?

– Ты не занимаешься рисованием? Сестра раньше занималась рисованием, потом бросила и привезла нам целую кучу всего: мольберт, краски, кисти. Мы могли бы порисовать там.

– Мы могли бы нарисовать общую картину!

– Давай попробуем. Правда, я совсем не умею это.

– И я, – призналась Катя, – но мы будем стараться.

Возвращаясь обратно, они подобрали оставленный Катей велосипед и в свете закатного солнца въехали в деревню.

– До встречи! – крикнул Костя на прощание.

Спать она ложилась счастливой. У нее появился новый друг! Он будет показывать ей новые места, а может быть, даже научит кататься на тарзанке.

Утром Катю разбудили голоса родителей. Неужели приехали навестить ее? Радостная, она вылетела из комнаты, чтобы их поприветствовать. Голоса доносились из спальни бабушки, было слышно, что взрослые о чем-то жарко спорят. Катя замерла напротив двери и пыталась прислушаться, о чем именно там говорят, но не могла разобрать ни слова.

– Мама? – робко выкрикнула девочка.

В комнате все затихло. Дверь открылась, и на пороге показалась женщина с заплаканными глазами.

– Привет, котенок, там на столе стоит завтрак. Иди поешь, а я сейчас подойду, хорошо?

Дверь снова закрылась. Катя пошла на кухню, на столе стояла еще горячая каша, а в кружку был налит чай. Ничего не понимая, она ела, продолжая прислушиваться к голосам в комнате. Взрослые стали говорить гораздо тише, и теперь в этом неразборчивом шепоте не угадывалось даже настроение говоривших.

Вскоре мама снова вышла и села с Катей за столик.

– Сейчас поешь – и собирай свои вещи, мы уезжаем.

– Почему? А как же бабушка?

– Бабушка тоже уезжает, она теперь будет жить с нами. – В уголках глаз заблестели слезы. – Понимаешь, старенькие люди часто болеют, им нужен уход и внимание, ей будет тяжело вести хозяйство одной, поэтому мы скоро продадим дом. Прости, котенок, что твое лето кончилось так быстро.

Собрав вещи, определив уток по соседям, все семья направилась в город. Сначала Катя была даже немного радостной, бабушка точно быстро пойдет на поправку и будет каждое утро печь свои знаменитые пышки! А в городе Катя позвонит своим одноклассникам, тем, кто на лето никуда не уехал, и они вместе отправятся на поиски новых, красивых, замечательных мест, о которых она потом расскажет Косте, но…

Только когда они выехали из деревни и знакомые леса скрылись за горизонтом, Катька поняла, что, возможно, никогда сюда не вернется. А ведь она не успела ни с кем попрощаться! Не успела никого предупредить!

Она испуганно посмотрела на заплаканную маму, на мрачное лицо отца и побоялась сейчас задавать им вопрос. Но дома, когда все немного отдохнут, она спросит, можно ли ей приехать сюда еще раз, когда дом будут продавать, или это последнее лето в деревне?

«И все-таки, – подумала она, – если мне не удастся еще раз приехать в деревню, я попрошу маму оставить ребятам наш старенький диван. И два кресла».

Андрей Скрябин

Жил в Москве с 1984 года, пока не переехал в Петербург, где и обитаю по сей день. В обоих городах устраивал квартирники, а в Питере еще и музыкальные фестивали.

Работаю ведущим разработчиком, занимаюсь видеоконференциями.

Всю сознательную жизнь увлекаюсь творчеством – рисую, пишу прозу и немного поэзию, делаю музыку для театра и кино, сценарии, недавно сняли короткометражный фильм с командой друзей. Люблю авторскую анимацию, есть и свой мультфильм.

В конце 2023-го года прошел онлайн-мастерскую BAND «Как писать прозу. Искусство истории».

Посыпал – и всё

1

Миша смотрел на прохожих и улыбался: чем быстрее они пытались идти, тем медленнее у них получалось. Неуклюжими, закутанными в куртки увальнями люди пробирались сквозь снег по своим делам, перебирали ногами, старались попадать в следы друг друга, а ноги все равно увязали. Да и сам Миша, студент-пятикурсник химфака, был сейчас таким же нелепым увальнем, только не торопился. Миша любил эти короткие периоды городской зимы, когда метель наконец закончилась, а выпавший снег еще не успел превратиться в грязную кашу. Все в парке было чистым и белым, будто только что созданным. Кроме самих людей. Можно переваливаться по сугробам враскачку и радоваться. Да и куда торопиться? Григорий Степаныч в своей лаборатории все равно сидит теперь безвылазно, не видит всей этой красоты. Но и грязи не видит. А потому подождет.

Григорий Степаныч преподавал у них химию в прошлом семестре и как-то выделил Мишу: то ли потому, что Миша учился на отлично, то ли потому, что при этом не был занудой, что вообще редко сочетается. Сам профессор был дядькой интересным, занимался в лихие девяностые разным бизнесом, в том числе не очень легальным, и мог многое рассказать не только о химии. Так или иначе, Григорий Степаныч позвал Мишу на день рождения к себе в лабораторию. Миша купил в «Пятерочке» тортик и теперь пробирался через заснеженный парк, размахивая этим тортиком. Корпус с лабораторией был почти сразу за парком: в центре Питера вообще все рядом. А если и не рядом, то куда торопиться?

На проходной Миша показал свой студенческий пустой будке охранника и, не дожидаясь реакции, направился по лестнице вниз, в подвал – там была лаборатория. Дойдя по коридору до последней двери, Миша постучал, и вскоре послышались шаги, дверь открылась.

– Миша, я как знал, что это ты. – Профессор изучал коридор за Мишиной спиной пристальным взглядом сквозь толстые стекла очков. – Привет, ты же один? Проходи давай.

– Здравствуйте, Григорий Степаныч! Не один. С тортиком вот!

– Тортик – это хорошо.

– А еще кто-то будет?

Профессор не ответил, поспешно закрыл дверь за ними, увлекая Мишу вглубь лаборатории. В небольшом, тускло освещенном помещении был накрыт стол. Накрыт он был газетой, на которой стояла початая бутылка коньяка. Но хорошего! А еще лимон, оливки и две рюмки.

– У вас тут пати на минималках, – улыбнулся Миша, дополняя композицию своим тортиком.

– Миша, у меня не только пати, ты садись. Я тут после смерти жены почти живу, можно сказать, с осени. – Профессор разлил немного коньяку по рюмкам. – На машине же не проехать – везде снег убирают. Пешком не пройти – нигде снег не убирают. Вот как им это удается?

– Ой, там сейчас такая красота, Григорий Степанович, вы бы видели! – Миша поспешно снял пуховик и повесил его на спинку стула. – Все реально белое, и такие смешные все ходят по сугробам. Ну, за вашу днюху!

Они чокнулись и выпили, закусив лимоном. Миша осмотрелся вокруг – сплошные стеллажи до самого потолка, и все заставлены банками, баночками, а еще коробками, в которых наверняка тоже были банки.

– А я эту проблему решил. – Профессор говорил неожиданно серьезно, подперев подбородок кулаком и смотря в упор на студента.

– Лыжи, что ли, изобрели?

– Более радикально. Ты режь тортик. Блюдца вон на стеллаже стоят, за банками.

Миша нашел блюдца и ложки, открыл свой подарок, отрезал пару кусочков, положил себе и профессору, который в это время разливал коньяк.

– Вкусно, – задумчиво протянул профессор, попробовав тортик. – А снег в городе не нужен.

Хочешь снег – поезжай за город. Там его никто не тронет. И тебя. Любуйся хоть до весны.

– В городе тоже красиво. Ну, пока эти, коммунальщики, все не испортят.

– Так они испортят, Миш. За красоту!

Они выпили, Григорий Степанович решительно встал из-за стола.

– Идем! – скомандовал он.

Миша проследовал за ним в соседнее помещение, уже больше напоминающее лабораторию: на столах располагались колбы, пробирки, сложные приборы, несколько компьютеров, а по центру – простая железная бочка, не очень уместная здесь.

– Щас я тебе покажу. – Профессор говорил уже менее уверенно, чем действовал.

Он взял со стола пустую пробирку и прямо ложкой от тортика залез в бочку, которая была до краев заполнена синеватым порошком. Григорий Степанович аккуратно высыпал в пробирку ровно одну чайную ложку, но все равно просыпал. Затем он молча направился к выходу, Миша семенил за ним. Они накинули куртки, прошли мимо будки охранника, Миша отворил тяжелую дверь. На улице уже темнело, но фонари еще не зажглись. Сумерки сгущались медленно. И люди так же медленно, как во сне, спешили по своим делам, увязая в сугробах под ритмичные удары лома по сосулькам – их сбивали с крыши одного из домов. Да и на земле дворники с лопатами уже взялись за дело, а кроме того, на дорогу выехала техника: машины неторопливо объезжали бульдозер, который мигал желтой мигалкой, ревел и пищал и все сгребал весь снег, до которого мог дотянуться, ближе к себе, в одну большую кучу – будто большой и жадный рыжий кот. Профессор засмотрелся на бульдозер, поднес к очкам пробирку, усмехнулся и направился через дорогу, в парк, а Миша за ним. Профессор заметался, выбирая объект для эксперимента.

– Этот маловат. Этот здоровый, а тут собаки надули, – бурчал он, – вот этот!

Они остановились возле сугроба – такого же, как остальные. Профессор махом вытряхнул содержимое пробирки на снег. Миша смотрел с интересом. Ничего не происходило.

– Ты смотри, смотри внимательно. – Григорий Степанович и сам пристально смотрел в снег. – Надо было коньяку захватить. Оно не сразу. Вот что такое снег? Как физическая сущность.

– Ну это… Вода.

– А еще?

– Снег – это снежинки. А снежинки – это кристаллы.

– Вот-вот. А кристаллы – это энергия. А энергия – это тепло, в потенциале. Главная проблема – перевести одну форму энергии в другую. Смотри-смотри.

Лунка в сугробе начала расти на глазах: снег таял, скоро под ноги профессору потек ручей. Сугроб все уменьшался, пока от него почти ничего не осталось. Люди начали оглядываться.

– Валим. – Профессор втянул голову в плечи, сунул руки в карманы и пошел прочь, Миша едва поспевал за ним.

Бутылка закончилась раньше, чем тортик, но Григорий Степанович достал вторую.

– А мне все равно жалко сугроб, – вздыхал студент, – можно было бы снеговика слепить из него. А сколько там снежинок! Было. И все разные. А так вы волшебник, конечно. А почему всего одной ложки хватает на целый сугроб?

– Так реакция самоподдерживающаяся, с положительным энергетическим балансом, а порошок – катализатор. Ну, почти. То есть все равно концентрация снижается, и тогда реакция останавливается. Я все продумал, Миш. Ты только представь – никаких сосулек, никому по башке не прилетит, посыпал – и всё. И никакого льда, никто не поскользнется, посыпал – и всё! А снежинок еще столько нападает… И не надо сбивать, не надо чистить, бульдозеры эти не пищат, КамАзы не нужны. Дворники отдыхают. Посыпал – и всё.

– Григорий Степанович, так это городским властям продать можно! Или вообще в Москву. Представляете?

– Не представляю. Ты сам-то подумай. Кому это нужно? Они такие бабки на этом пилят, бюджеты осваивают, да и внимание людей отвлекают от всего остального. А ты им предлагаешь вместо этого что? Посыпать – и всё?

Миша молчал, разглядывая пустую рюмку. Григорий Степанович доел последнюю оливку.

– Больше того, – продолжал профессор, – если кто узнает, что я такое сделал, меня ж грохнут. Чтоб ничего такого не было. Не думаю, что у них в этом плане подходы изменились с девяностых. Мир, Миша, нужно менять самому. Если не мы, то никто!

– Может, не нужно? Может, лучше никто? Хорошо же сидим. – Миша уже понял, к чему клонит профессор.

– Нужно, Миша, нужно.

Григорий Степанович встал из-за стола и направился в соседнее помещение, к бочке. Миша за ним.

Бочка оказалась легче, чем думал Миша, видимо, порошок имел невысокую плотность. Если бы не выпитое, они с профессором вытащили бы ее из подвала без особых проблем. А так проблемы возникли, особенно на лестнице, где бочка чуть не опрокинулась на Мишу, но тот все же смог ее удержать. Шаг за шагом они вдвоем поднимали бочку наверх.

– Великие дела не могут быть простыми, – скрючившись, кряхтел Григорий Степанович. – Трудности увеличивают ценность результата. Очередная трудность не заставила себя ждать: входная дверь в здание лаборатории была закрыта.

– А ключ у вас есть? – спросил Миша.

– Конечно, нет. Думаешь, нас это остановит?

Они понесли бочку по коридору первого этажа, занесли ее в один из кабинетов.

– Полезай наружу, лови! – Григорий Степанович указал на окно.

Миша открыл окно. Оно выходило на пешеходную дорожку, отделенную от лаборатории полосой деревьев, а за дорожкой – парк. Миша даже с учетом выпитого выскочил легко, все-таки молодость плюс первый этаж. Профессор подошел к окну не сразу:

– А как я на подоконник ее подниму? Дуй обратно!

Пришлось забираться обратно в окно, но Миша справился и с этим.

Вскоре бочка была уже на улице.

– Мы как грабители, типа, ограбили банк и сперли бочку денег, – смеялся Миша, помогая профессору спуститься.

– Чип и Дейл спешат на помощь. Смотрел такой мультик?

– Не, уже не застал. А куда будем сыпать?

– Да без разницы.

Они преодолели дорожку и доволокли бочку до заснеженного парка. Было так тихо, как бывает только глубокой ночью. Они поставили бочку возле большой елки, и в этом было что-то новогоднее, как будто бочка была подарком. Их подарком всему человечеству. Миша мгновенно протрезвел, его охватили сомнения:

– Может, все-таки…

Но было поздно. Профессор со всей силы пнул бочку, она опрокинулась, порошок рассыпался. Дожидаться начала реакции они не стали – холодно.

– На центр точно хватит, – рассуждал Григорий Степанович, подавая Мише пустую бочку в окно. – А там я еще сделаю.

Самой сложной частью вылазки для Миши было помочь профессору забраться в окно. Но в лаборатории их ждала награда – остатки коньяка.

Миша проснулся от ощущения дискомфорта: на двух стульях долго не проспишь. Но в молодости так можно. Григорий Степанович спал на диванчике в соседнем помещении. Было ли все произошедшее ночью сном? Пустая бочка, валяющаяся на боку под столом, намекала, что нет. Миша не стал будить профессора и направился прочь из подвала – проведать снег. В будке у входа в здание на этот раз было оживленно: дедушка-охранник беседовал с двумя дамами.

– Да я по телевизору слышал, такой циклон, что в воздухе минус, а земля теплая, вот он и растаял с утра.

– Так он за ночь растаял, – возражали дамы. – Хотя вчера все белое было, чего ж вчера не таяло?

Миша не дослушал и вышел на улицу. Было похоже на то, как будто в Питер вернулся ноябрь и снег еще не выпал: те самые пятьдесят оттенков серого. Сколько ни искал Миша взглядом хоть что-то белое – ничего. Григорий Степанович, видимо, почувствовал отсутствие Миши, проснулся и тоже вышел на улицу. Вид у него был бодрый и гордый.

– Ну как?

– Ну, так…

Миша помог профессору прибраться в лаборатории и вскоре пошел домой. На улице ощущалось зябко и сыро, под ногами хлюпала грязь. Серая цветовая гамма, доминирующая в ноябре, накладывается на жизнь каждого, теперь и зимой тоже. Спешить по делам можно было гораздо быстрее, чем по снегу, но отчего-то уже никто не спешил. Миша медленно полз вместе с потоком людей в сторону своей общаги, благо она была недалеко. Желтые бульдозеры стояли и тарахтели вхолостую: эти большие жадные коты теперь выглядели растерянно, профессор отобрал у них всю пищу. Водители скучали поблизости, дворники и вовсе попрятались по своим каморкам. Сосульки на крышах теперь никто не сбивал, и они больше не блестели на солнце – не было ни того ни другого. Одна радость – выходной. Миша доковылял до своей комнаты на втором этаже, перекусил вчерашней яичницей и лег спать.

2

Когда он проснулся, в комнате было уже темно, телефон показывал шесть вечера. Миша встал и посмотрел в окно – там тоже было темнее, чем днем, одинокий фонарь под окнами болтался на растяжках между домами и освещал неширокую улицу. Сосулек на фонаре не было. Реакция добралась и до них – очевидно, по льду, которым еще вчера были покрыты провода, водосточные трубы и вообще все. По улице мимо общаги двигалась лесенкой целая колонна желтых грузовиков, убирая отсутствующий снег. А позади себя они рассыпали соль. Унылое и абсурдное зрелище, но все равно хотелось прогуляться. Миша оделся и вышел на улицу. Большие грузовики с солью гудели уже где-то очень далеко, отблески желтых мигалок едва долетали до парадного общаги, а по тротуару, будто пытаясь догнать своих больших коллег, медленно ехал маленький узенький грузовичок и тоже сыпал соль. Миша дождался, когда он проедет, и пошел в противоположную сторону. Соль хрустела под ногами, но через пару домов хруст как-то изменился. Миша посмотрел под ноги – а вместо соли на асфальте лежал снег. Тонкий слой настоящего скрипучего снега. Еще десяток шагов – слой стал больше. Миша сделал снежок и запустил им в дорожный знак. Но снежок перелетел и упал в сугроб – уже настоящий серьезный сугроб. А впереди, насколько хватало взгляда, снега становилось все больше, как будто Миша стоял у подножия очень пологой снежной горки. На перекрестке машины еще выезжали из-за поворота, буксовали, но как-то поворачивали и проезжали в сторону Миши. За перекрестком машины стояли на проезжей части по стекла в снегу. Полный недоумения, Миша побежал обратно – в общагу. Когда он поднялся на свой второй этаж и посмотрел в окно, все уже было белым-бело. Миша позвонил профессору.

– Григорий Степанович! Вы видели? Снег!

– Миш, привет, а ты где? У нас на Звездной, конечно, снег, и я его вижу.

– А, вы не в лаборатории? Тут в центре снег!

– Пошел опять, что ли? Днем все было чисто, я домой и поехал. Ну, навалит – мы еще бочку жахнем! Но надо больше, одной только на центр хватает.

– Да нет, Григорий Степанович, как вы не понимаете? Он не идет. Он… просто есть! Какая-то дичь происходит.

– Да объясни ты толком!

– Я понял! – Миша шлепнул себя ладонью по лбу. – Это все соль!

– Ты, что ли, принимаешь?

– Да нет. Сыпят! Соль, на улицах, грузовиками.

– В центре? Зачем? Снега ж нет.

– Да им какая разница? Зима, они и сыпят.

– И что?

– А потом соль превращается в снег!

Профессор обдумывал сказанное, а Миша смотрел в окно. Внедорожники еще буксовали, пытались проехать, а обычные машины встали посреди улицы. Водители выходили из них и по колено в снегу, медленно, как тогда в парке, пытались куда-то идти. Наконец профессор нарушил молчание:

– Надо провести дополнительные исследования. Может быть, под солью реакция обратима. Встречаемся в лаборатории! И нам понадобится эта дрянь, которую они сыпят.

Миша ломанулся было на улицу, но вспомнил, что у него есть лыжи. Да и что сейчас там делать без лыж? До лаборатории не дойдешь. Миша надел лыжные ботинки, схватил лыжи, палки и спустился вниз.

Мимо копошащихся в снегу водителей и пешеходов, мимо стоящих машин Миша шел на лыжах в сторону лаборатории. Со своей улицы он свернул на широкий проспект. Окруженная снежными отвалами немногочисленная снегоочистительная техника беспомощно пыталась расчистить дорогу, но каждый бульдозер мог освободить от снега лишь небольшой пятачок вокруг себя, а грузовики со снегом увязли сами, проехать не мог уже никто. До парка оставался один квартал, и тут Миша вспомнил про соль. Нужна соль! Миша свернул в переулок – там снега было совсем мало, а чуть дальше не было совсем, ни на тротуаре, ни на дороге. Видимо, здесь пока ничего не сыпали. Миша только принялся снимать лыжи, в которых по асфальту стало идти неудобно, как заметил в подворотне дворничиху в оранжевом жилете: тетка шла в сторону тротуара, навстречу Мише. И несла ведро.

– Здравствуйте! – поздоровался Миша. – А у вас в ведре случайно не…

Миша не успел договорить, как тетка запустила руку в ведро и щедро высыпала на тротуар горсть соли, прямо Мише на лыжи.

– Здрасте! Чего тебе?

– Вы это… Не сыпьте соль!

– А ходить как? Тебе-то хорошо, ты на лыжах.

А нормальным людям как?

– А вы за угол-то сверните. – Миша замахал руками.

– Там другой участок, пусть сами сыпят.

– Но здесь-то снега нет. Зачем сыпать?

– А ты чего тогда на лыжах, если снега нет?

– Так за углом-то есть!

– Так за углом они не сыпят ни черта, вот он и есть. Давай, парень, не мешай работать!

– Вот. – Миша достал из кармана пакетик. Привычка ходить в магазин со своим пакетом оказалась кстати. – Если не верите, отсыпьте мне соли. Очень надо.

Дворничиха посмотрела на Мишу с брезгливостью.

– Парень, это не та соль.

– Мне для экспериментов.

– Ну, смотри. Хватит?

Тетка отсыпала в пакет пару горстей, Миша поблагодарил ее и пошел дальше на лыжах по асфальту. Через несколько шагов спохватился, остановился и все-таки лыжи снял. Впрочем, ненадолго: подходя к парку, Миша вновь стал увязать в снегу, и лыжи пришлось надеть.

Вход в здание лаборатории был завален снегом аж до линии окон, проход никто не расчистил. Дверь открывалась наружу, и открыть ее Миша не мог. Да и закрыто, скорее всего. Он набрал профессора и объяснил ему ситуацию.

– Миш, смотри, – посоветовал Григорий Степанович, – от лаборатории ключ под ковриком. Он всегда там. Тебе главное – попасть внутрь. Ты не помнишь, мы вчера окно закрыли?

– Окно?

– Ну, когда бочку затаскивали.

– А… Я помню, что я не закрывал.

– А я не помню, чтобы я закрывал. Проверь, может, открыто. А если закрыто – выбей стекло, чего там. А меня, представляешь, в мэрию вызвали, причем срочно, прямо на ночь глядя. И еще кучу ученых-химиков выдернули, внезапное совещание по снегу, все на нервах, никто ничего не понимает.

– А как же я?

– Ты пока без меня попробуй разобраться. Я подумал, там, скорее всего, нужно что-то поправить в формуле с учетом этой соли. Ты соль добыл?

– Да.

– Молодец. Определи состав, посчитай реакции, найди что изменить. И сделай еще бочку. Все материалы на компе, в документах, в папке «Снег». Пароля нет. Реактивы все есть. И все знания у тебя есть, Миш, я в тебя верю, все, давай, держи в курсе!

Миша вздохнул и принялся объезжать на лыжах здание лаборатории. На пешеходной дорожке снег лежал, видимо, ее посыпали, а вот по обе стороны от нее и в самом парке снега не было. Вот и та самая елка, напротив нее – окно. Повезет или нет? И что в данном случае будет «повезет»? Выбить окно, если честно, хотелось. Этот снег уже порядком достал. Миша толкнул стекло лыжной палкой – окно открылось! Миша выдохнул, снял лыжи и закинул их в окно, а следом полез сам.

Ключ от лаборатории действительно оказался под ковриком. Миша вошел и закрыл за собой дверь, зазвонил телефон. Это был профессор.

– Миш, ну как там у тебя?

– Вошел, Григорий Степанович, окно было открыто.

– Ну вот, что я говорил? Хорошо, что мы пьяные были. Трезвые точно б закрыли. А я тут на совещание опаздываю, машину пришлось бросить у Обводного, транспорт не ходит, стоит все.

И я стою, в очереди, представляешь?

– За чем?

– За лопатой! Нас тут на улице цепочка людей, первый расчищает путь. Когда устает, передает лопату второму, и так далее. Моя очередь еще не скоро, движется медленно. Снегу по пояс. А мы в снежки играем, прямо в очереди, представляешь? Нам всем весело! Похоже, я надолго здесь, на тебя вся надежда.

– Понял, уже изучаю.

– Ах ты! Мне тут снежком прилетело. Все, давай, держи в курсе! Щас я им… – Профессор поспешно оборвал связь.

Миша убрал телефон в куртку и погрузился в изучение документации, расчеты, затем и в практические исследования. Иногда он выходил из лаборатории к окну – набрать снега для опытов. Время шло незаметно, и сколько его прошло, Миша не считал. Наконец механизм обратной кристаллизации стал понятен. Снег таял, растекался ручьями и стекал в канализацию, а незначительная концентрация порошка оставалась на асфальте. И при взаимодействии с реагентами (солью) запускался обратный процесс, при этом влага (вода) бралась прямо из атмосферы, то есть из воздуха. А ее там сколько угодно! Влажность в Питере высокая. Нужно было модифицировать порошок профессора так, чтобы такого побочного эффекта не было, и «жахнуть еще бочку», как говорил профессор. А лучше две! Миша проводил все новые и новые эксперименты: порошок, снег и соль никак не хотели дружить. Миша уже выбился из сил и почти ничего не соображал, очень хотелось есть и спать, но с каждым опытом казалось, что вот сейчас точно получится, снег будет уничтожен полностью и не возродится вновь. И получилось. Снег таял как надо, и соль не запускала рекристаллизацию. Миша запустил модифицированный состав в производство, этот процесс занимал время. Чтобы не уснуть, Миша решил выпить остатки коньяка, потому что кофе не было. А остатки коньяка были – в бутылке под столом. Когда бутылка опустела, бочка наполнилась. Миша чувствовал одно – эйфорию. Целая бочка счастья в виде голубоватого порошка. Ученик, если и не превзошедший учителя, то сравнявшийся с ним. С виду порошок почти такой же, как у Григория Степановича, но это совсем другой порошок! Не только устойчивый к соли, но и снижающий активность этой самой соли! Обувь будет меньше портиться и машины. Пусть теперь хоть обсыпятся своей гадостью. Но сейчас – главное успеть. Весь город парализован, скован снегом и ждет своего героя, и Миша – этот герой. Для подвига есть все что нужно, осталось его совершить.

Одному тащить бочку с порошком было очень неудобно, Миша долго поднимался по лестнице из подвала в обнимку с бочкой, шаг за шагом. Потом он вспомнил, что, когда последний раз забирал снег из окна первого этажа, его уровень был уже сильно выше подоконника. А ведь это было уже несколько часов назад. Снег прибывал, сугробы расползались и захватывали даже те территории, куда соль не сыпали. Значит, чтобы нормально высыпать бочку, нужно идти выше, на второй этаж. Да и с точки зрения подвига это усилие представлялось необходимым. Ко второму этажу Миша окончательно выбился из сил, голова кружилась. Оставалось последнее – донести бочку до кабинета, который был над тем окном. Миша собрал волю в кулак, а бочку в охапку и понес. Из последних сил Миша распахнул створку окна, поднял бочку за дно и высыпал содержимое за окно, после чего рухнул вместе с бочкой на пол: подвиг был совершен.

– Вы охренели там? – прокричали с улицы. Голос был знакомый.

Миша поднялся и выглянул на улицу. Было утро. Снега уже не было, совсем. Порошок не мог подействовать так быстро. Под окном стоял Григорий Степанович, весь в порошке.

– Миша? – удивился профессор. – А я тебе пиццу принес! Спускайся, поможешь мне в окно залезть. Дверь-то закрыта, выходной.

3

Стол в лаборатории был вновь накрыт газетой, Миша жадно уплетал пиццу, и силы возвращались к нему. Григорий Степанович пытался стряхнуть порошок с пальто, но получалось плохо.

– Миш, я тебе звонил раз сто, ты чего не подходишь?

– А? Блин. Телефон-то в куртке, здесь. А я там. – Он показал на соседнее помещение.

– Понятно. Выходит, ты что-то сделал? И решил на мне испытать?

– Так, Григорий Степанович, – оживился Миша, – я такое сделал! Теперь соль вообще не страшна, наш порошок работает, я все проверил. И снегу этому хана, посыпал – и всё! А кстати, куда снег-то делся?

– Да эта рекристаллизация – обратимая вещь. Я думаю, кристаллы с какого-то момента распадаются быстрее, чем образуются новые, все и тает уже окончательно. Но это надо посчитать еще.

– Так я тут считал, Григорий Степанович, и опыты ставил. Теперь все отлично, вы посмотрите!

– Миш, ты сбавь обороты. Похоже, нам очень повезло. В мэрии уже собирались нас всех на допрос везти в ФСБ и устраивать рейд по всем лабораториям. Потому как явный теракт, время сам знаешь какое. Даже термин придумали, климатический терроризм. А среди нас могли быть причастные, химики – первые подозреваемые. А если мы и ни при чем, то должны консультировать спецслужбы. А мы, Миша, еще как при чем. И если в мою лабораторию придут, это станет очевидно. Хорошо, снег стал резко таять, и в итоге вроде как решили все это замять, списать на погодную аномалию. Сворачивать надо лавочку, Миша. Не дай бог, кто-то узнает, что это мы террористы.

– Что? – Миша этого принять не мог. – Да мы совершили открытие века! Ну, то есть вы совершили, но я доработал! Как же «менять мир самому»?

– Миш, не стоит оно того. Ну, снег и снег, всегда зимой снег. В снежки можно играть, детишкам весело. Пусть себе идет.

– Да не нужен в городе этот гребаный снег! – Миша встал из-за стола, пошатнулся.

– Ты пил, что ли?

– Исключительно чтоб не уснуть! И соль еще эта.

– Уснуть – это для тебя сейчас самое то.

Профессор помог студенту лечь на диванчик в соседней комнате и накрыл его пледом.

– Нельзя все так оставлять, Григорий Степанович, – бормотал Миша, засыпая. – Каждый год этот долбаный снег, как катастрофа. Ходить нельзя, ездить нельзя. Сосульки падают – плохо, их сбивают – плохо. Убирают – плохо, не убирают – еще хуже. Зачем? Мы же все сделали. Просто жахнуть бочку – и хана этому снегу. Посыпал – и всё.

– Ты подумай, Миш. – Профессор присел на край диванчика. – Разве можем мы вот так курочить мир по своему усмотрению?

– Но вы ж говорили, если не мы…

– Я сидел с осени в лаборатории, и весь мир для меня был лабораторией. А мир-то шире. Нельзя так, Миш. Кто сказал, что соль – это последнее, что мы не учли? Да и такая серятина без снега, вот честно.

Миша уже спал и ничего не ответил.

– А снег красивый. – Профессор понял, что говорит теперь сам с собой.

Хелена Побяржина

Живет в Беларуси. Училась на филологическом факультете Белорусского государственного университета. Переводит с польского. «Валсарб» – дебютный роман автора.

Другие ноты

(Отрывок из романа)

Это была не ее жизнь. Чужая, не ее история. Где она осталась настоящая, на каком этапе, в какой из квартир, бездомная и неприкаянная?

Та ли она, кем себя считала? Сейчас, по крайней мере, ничего общего.

Она никогда не одна, особенно это заметно в лифте или в магазине, где, оказывается, невозможно изучить полки без пригляда за маленькими ножками, норовящими убежать к чужим ногам с болтающейся продуктовой корзиной подле, перепутав их, ее и чужие ноги, ее и чужую корзину, ее и чужую жизнь.

Она – жена и мать. В этой мысли есть что-то неправильное. И что-то невыносимое.

С тем же успехом она могла продавать леденцы на палочках у моря. Или что там продают? Цветы? Глупости, никто не продает цветы у моря. Что могла бы продавать она? Рапанов, самсу, мидий? Мороженое. Можно остановиться на нем. Бесконфликтно и естественно.

На море она была с семьей лишь однажды, в детстве, кажется, был июнь – его начало или его конец, настроение у того лета и того моря было, вопреки ожиданиям, не переменчивое, а стабильно неласковое, еще на подходе к воде холод пронизывающий: заходишь в нее, точно ступаешь в тот самый чан с мороженым, которым там не торговали. У города, где находилось море, было липкое, как у ириски, название: Лиепая. Здесь много лип, говорила мама. Поэтому так назвали город. И много янтаря, говорил отец, и приносил ей мелкие медовые и оранжевые камешки, похожие на монпансье. И много ветра, думала она, глядя, как родители отчаянно и отважно, но абсолютно добровольно идут навстречу ледяным волнам, оставляя ей недоумение по этому поводу, вперемешку с запахом дюн, шумом прибоя и белым песком, похожим на ванильный сахар, который она пересыпала в ладонях, лежа на покрывале.

Ни мороженого, ни сахарной ваты. Только бравурная решимость купаться, несмотря на не предвещающий ничего хорошего серенький, как цинковое ведро, день, неестественная веселость, присущая людям, у которых отдых с самого начала задался не так, как они мечтали, и ее тоскливое ожидание на холодном берегу, полностью одетой, под резкими порывами ветра, гнавшего обрывки облаков.

Однажды она не выдержала и спросила, глядя не на маму, а на живописно торчащие окаменелости вдали: почему я всегда одна?

И мама наклонилась и заглянула ей в лицо, точно пытаясь убедиться, что она – это она, ее дочь, а не чей-то странный ребенок, наклонилась и заслонила собой утес, растерянно провела по своим темным мокрым волосам, которые в ту пору еще не красила, удивленно ответила: как же одна… А я?

Не сказала: а мы с папой? Только: а я?

Но она пояснила, что имеет в виду брата или сестру, когда тебе семь, появляются такие игры, секреты и тайны, которых не вынести в одиночку, иначе начинаешь разговаривать сам с собой, как дурак, вызывая беспокойство у окружающих.

Мама как-то беспомощно улыбнулась и посмотрела на отца – с таким удивительно противоречивым выражением лица. И он, выслушав отчет об одиноких буднях своей дочери, сказал: «По рукам! Привезем тебе братика с моря. Только придется подождать». Сказал и засмеялся. И мама улыбнулась уже иначе, как человек, которого заверили в успехе и обнадежили. А отец запел: при-дет-ся подо-жда-ать.

Спустя три месяца, в октябре, маму увезли в больницу, прямо посреди ночи, а она даже не проснулась, совсем ничего не слышала. Утром отец ушел на работу, а она в школу не пошла, осталась с соседкой – пожилой женщиной с циклопической фигурой, которая испекла на завтрак оладьи и бубнила под нос: ай-ай, хоть бы утряслось, хоть бы обошлось, ай-ай.

Но не утряслось и не обошлось, отец сходил в больницу и сообщил соседке: нет, в этот раз нет. Ее в больницу он не взял ни в тот день, ни на следующий, впрочем, мама скоро вернулась. Был ли другой, третий, пятый раз – она так никогда и не узнала.

Чувствовала ли ее мама, что та жизнь, такая жизнь, была не ее жизнь, – она так и не узнала.

Сама она все чаще торговала воображаемым мороженым. На очень солнечном воображаемом пляже. В каком-нибудь Сорренто. Кальпе. Албуфейре. Стояла возле яркого холодильного ящика в дерзкой, воздушной, воображаемой алой юбке, протягивала эскимо со снежной каемкой на упаковке или крем-брюле, норовящее растаять прямо на глазах, забирала монетки, позвякивая десятком браслетов с подвесками на запястье, сверкала тонкой цепочкой на лодыжке. Улыбалась каждому встречному. Особенно благодарно юношам, уходившим без сдачи. Вечером шла домой, любуясь живыми изгородями и лимонными деревьями, разглядывая нетронутое прошлое, разбавленное ржавчиной на ставнях и сколами на фасадах, ступала на изогнутое крыльцо виллы, входила в свою небольшую, очаровательную квартирку, где заводила старую пластинку или просто радио, открывала дверь смуглому возлюбленному с прозрачными, как вода, глазами, принимала с ним душ и пила сухое вино, пересчитывала на шелковой простыне монетки, брошенные незадачливыми туристами в море, которые он выловил для нее, деловито обсуждала, чем им еще заняться, кроме любви и торговли мороженым. Может быть, все-т аки стать цветочницей и продавать букеты?

Раньше она думала, что нет на свете большего несчастья, чем неосуществимость желания:

Прошу вновь нас вернуть в подвал в переулке, и чтобы лампа загорелась, и чтобы все стало, как было.

Теперь она думает, что просто знать, пусть даже никогда туда не вернувшись, в каком переулке находится твой подвал, – это уже счастье.

Евгений Кремчуков

Родился в Смоленске, сейчас живет и работает в Чебоксарах. Поэт, прозаик, эссеист. Автор книги стихотворений «Облако всех», романов «Деление на ночь» (2019, в соавторстве) и «Волшебный хор» (2023), повестей. Дважды становился финалистом национальной литературной премии «Большая книга» (2020, 2023).

Фаюм

(Фрагмент книги, готовящейся к изданию в издательстве «Альпина. проза»)

Часть первая

НАСТОЯЩЕЕ-ШТРИХ

5. И удвоенные одного и того же равны между собой.

6. И половины одного и того же равны между собой.

7. И совмещающиеся друг с другом равны между собой.

8. И целое больше части.

Евклид

Начала. Книга I. Аксиомы, 5–8

1

Пока молодой таксист, бодро поругиваясь, продирался через пробки из Пулкова к центру, Маруся безуспешно пыталась вообразить себе хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение произошедшему сегодня. Она листала на экране вверх и вниз переписку за неделю разлуки. И не находила там ничего особенного. Ни в одном сообщении не видела она даже крохотного ключа к пониманию. Надежда оставалась лишь на ту связку, что лежала во внутреннем кармане ее рюкзачка.

Илья дал их ей в первое общее утро, когда она надевала туфли в прихожей. «Не забудь, пожалуйста, ключи», – сказал он буднично, жестом указав на тумбу трельяжа. Там лежало простое голое колечко с «таблеткой» от домофона и английским ключом от входной двери. (Уже потом Маруся сама купила к ним брелок в виде крохотной маски Вольто.)

Воспоминания менялись в голове быстрее, чем проспект за окошком такси, где ранняя весна была похожа на позднюю осень.

* * *

Ближе к Лиговке пробка на дороге неожиданно стала пожиже.

– Сейчас перекресток проскочим, там пошустрее пойдем, – бросив короткий взгляд в навигатор, сообщил таксист то ли пассажирке, то ли сам себе.

– Не спешите, пожалуйста. – Маруся вернулась мыслями в салон. И добавила, прохладно усмехнувшись: – Меня ждут дома.

2

Посреди ночи вдруг стало вполовину меньше воздуха. Из илистой глубины чужого, невиданного им прежде сна Илья раз-другой безуспешно попытался ухватить неловким рыбьим ртом, и горлом, и грудью вдох порцией побольше, а потом распахнул глаза в темноту. Поначалу привиделось, что он провалился, а комната выросла вдвое, будто чья-то чудовищная рука резко вытянула потолок, как поршень, на два с половиной метра вверх. Однако затем едва различимая в сумраке люстра медленно и невесомо приблизилась, пространство цвета черного янтаря обнаружило привычные размеры и улеглось в себе ровно. Сам же он, похоже, последние часы лежал как раз таки очень неудачно. Теперь вся левая половина тела затекла, а шея оказалась вывернутой куда-то вправо и вниз, да эдак вот и застывшей. Илья осторожно приподнялся, посидел, растирая онемевшие, чужеродные руку и ногу. Они казались приставленными к нему случайными и не очень понятно зачем нужными кусками. Илья встал, оперевшись на изножье кровати, и по стеночке поковылял в уборную. Вчера там перегорела лампочка, заменить ее сразу он поленился, отложив возню до утра, – и сейчас ему все приходилось делать ощупью.

Илья и его последний сон еще не до конца покинули друг друга. Сон был чужим и потому особенно неприятным. В привычной ночной тишине своей давно обжитой квартиры Илья медленно оттаивал теперь, протекая в себя оттуда, где лишь несколькими минутами ранее, вытянувшись к невидимому и ветреному утреннему небу, стоял ногами на узкой деревянной скамье, которую прежде годами протирали ягодицы школяров Водоходного училища. Виселицу сколотили наспех, без науки, и когда приговоренные уже поднялись на помост, выяснилось, что перекладина слишком высока и шеи, вишь, никак не достают до назначенных им петель. Искать веревки подлиннее, вязать заново казалось долгим. Послали в училище за скамьей, на которой теперь и стоял он с надетым поверх мешком, скрывавшим тело от головы до пояса. «Господи, да зачем это!» – вырвалось немое восклицание. Руки, накрепко стянутые ремнями, были прижаты к телу, ноги связаны у лодыжек. Но еще, помнится, оставалась возможность неловко покрутить головой – и тот, чей сон видел Илья, присматриваясь, узнавал сквозь щелочки в мешковине и ноги стоящих рядом на скамейке, слева и справа от него, и лица иных зрителей, реденькими рядами замерших в некотором отдалении. Надо было бы ему собраться с духом и еще раз на виду просить у них прощения – и у тех и у других. Но для этого не было уже ни голоса, ни вида, ни смирения, ни сил. Сколько ни молился, сколько ни храбрился тот человек во сне, а все же страх переполнял его. Особенно резко нахлынуло, когда углядел, как медленно направляется к их помосту здоровенный кат в длинной рубахе и черной жилетке. Хотелось отчего-то потверже запомнить его неприметное, смазанное мужицкое лицо. Но в этот миг он вдруг словно бы провалился куда-то внутрь, и ему осталось вполовину меньше воздуха.

Не спеша пробравшись через освоенное пространство на кухню, Илья зажег наконец свет и тогда-то, наливая в кружку прохладной воды из кувшина, узнал по отражению в оконном стекле, что с левой стороны выросла у него на собственной шее вторая голова.

3

Придя в себя, Илья вскочил на ноги и бросился в прихожую к зеркалу. Щелкнув выключателем, он принялся рассматривать то, чем теперь стал. Как безумец, ощупывал пальцами чужие волосы, чужую кожу, лоб, нос, уши, колкую щетину под носом и на подбородке. Легонько шлепнул по чужой щеке. Еще раз, чуть сильнее. Взял это в ладони за виски и попытался покрутить. Осторожно коснулся сомкнутых губ и брезгливо отдернулся. Голова тихо, едва заметно дышала вместе с ним, но глаза ее были закрыты, веки не подрагивали и никак не реагировали на прикосновения. И она была, она была, она была – настоящей. Илья чувствовал на себе ее прохладное и живое тепло – невозможное, омерзительное, немыслимое! – и не представлял, что дальше с ним делать. Что за кунсткамера, о, все черти Иеронима Босха, что за психушка! «Господи, да зачем это! Зачем это?!» – колотилась изнутри о череп, как шарик в арканоиде, резиновая мысль.

Он вернулся на кухню. Подняв валявшуюся на полу кружку и быстро вытерев лужу разлитой воды, он взял зубочистку и слегка ткнул ею в чужую щеку – ничего. Сам он ничего не почувствовал, та голова тоже ничем не откликнулась на укол. Взгляд мгновение задержался на торчащих из держателя рукоятках кухонных ножей. Илья крепко потер лоб и выключил свет. За окошком едва заметно примерялся к миру рассвет, сумерки разжижали густую краску ночи. Негромко шумел в ледяной глубине своего нутра ворчливый холодильник. Двоящееся дыхание сливалось в темноте с этим глубинным гулом. Ярко светились четыре цифры на микроволновке. Последняя сменилась – раз, и другой, и третий. Время мерно и неуклонно прокладывало себя вперед – везде, неподалеку, здесь. В полумраке Илья достал из шкафчика не так давно початую бутылку коньяка, взял кружку. Потом поставил кружку на стол, резким глубоким глотком отпил прямо из горлышка и пошел обратно в прихожую.

Он стоял перед зеркалом и разглядывал оба своих лица.

– И как, – громко сказал Илья, – посмотреть на меня вообще собираешься?

Он сделал еще два глотка, вытер губы кистью и, скорчив гримасу, кривляясь, молча протянул бутылку отражению. Двухголовый человек из зеркала протянул ему свою. Левой рукой Илья неловко взъерошил волосы на другой голове, потом аккуратно пригладил их. Выпил опять.

– Что, на моей подушке будешь спать теперь, дядя? Не забывай почаще бошку мыть! – Он вдруг то ли закашлялся, то ли расхохотался и долго, долго не мог остановиться, пока его надрывный смех не превратился нечувствительно в жалкие, болезненные, будто при рвотных спазмах, густо выталкиваемые горлом всхлипы.

Два лица его отражения были похожи до неразличимости, словно оба вышли из 3D-ксерокса, и в то же время неуловимо отличались: то ли как портрет и дагерротип, то ли как гипсовый бюст и посмертная маска.

– Римская копия с вымышленного оригинала, – пробормотал себе под нос Илья и тут же потянулся к карману за телефоном – сохранить в заметках. И лишь спустя мгновение сообразил, что они стоят здесь в прихожей в одном исподнем.

Илья сделал еще несколько глотков, и еще, уже почти не ощущая крепости своего ночного напитка.

– Пошел ты!.. – разворачиваясь, бросил он через плечо дворовое словцо, не зло, брезгливо. Небрежно, будто сплюнул.

Споткнувшись о подвернувшуюся ногу, побрел в спальню, нашарил на тумбочке у изголовья телефон, успел, кажется, записать свою случайную фразу и, как стоял, прямо вместе с телефоном в руке, тяжело рухнул в кровать, в бережно подставленные ему большие и мягкие, как мамины, ладони небытия.

4

Он проснулся сломанным около десяти часов. Значит, будильник в четверть восьмого рука отключила без его участия. В первые минуты наяву он не решался ни коснуться себя, ни скосить глаза налево. «Пусть все это будет просто глюк. Пустое наваждение, да? Ну правда, пусть?..» – загадывал про себя, нарочно полуприкрыв веки, и думал, что бы ему такого пообещать мирозданию, богу, дхарме, собственному похмелью, если сбудется. Однако все его хрупкие надежды и скоропалительные обеты разбились вдребезги еще даже до взгляда в зеркало, до широко открытых глаз – о горящий в прихожей с ночи свет и о стоящую на тумбе трельяжа пустую коньячную ноль-семь. Это все взаправду, Илья. Всерьез.

«Черт, – пронзила его осиная мысль, – ведь сегодня Маруся прилетает!» Он быстро вернулся в спальню за телефоном. Поспешно сохранил в облаке висевшую с ночи заметку и открыл менеджер задач. Так и есть, сегодня: «16:15, Пулково МБ», – было выделено в списке важного. Илья коснулся своей второй головы, так и не открывшей до сей поры глаз, опустился на пол – и вдруг разрыдался, отчаянно и горько, как обманутое дитя.

«Маруся, прости, я не смогу тебя встретить, – написал он. – Приболел немного». И отправил сообщение тут же, чтобы не дать сомнениям ни единого шанса проскользнуть к сердцу. «Не переживай, ничего серьезного, просто мне надо полежать день-другой», – пусть будет как-то так. «Пока не звони, ладно? Напишу сам, когда станет получше», – отправил вдогонку. Еще написал: «Целую тебя очень, любимая».

И сразу выключил телефон. Потому что теперь ему было по-настоящему страшно.

* * *

Теперь он остался один в целом мире, сам по себе, наедине с собственным чудовищным телом. Если только. Да – если только вторая голова не наблюдала за ним из-под по-прежнему сомкнутых век. Тогда они вдвоем. С этим спящим черт-те кем, который теперь ближе близнеца. За фото с эдаким чучелом можно двойную цену у туристов брать – мелькнула глумная мысль. Прежде всего надо было успокоиться. Хотя бы попытаться. Оценить. То, что случилось. Не в сказке, не в кино – наяву. Сложнее всего человеку поверить не в летающие над собственной крышей тарелки, не в мировое правительство и не в то, что у осьминога три сердца и умов палата – побольше, чем у иного хомо сапиенс. Сложнее всего человеку поверить, что какая-то непоправимая дрянь случилась именно с ним.

* * *

Ладно, шутить он, кажется, еще мог – хотя и несколько истерически. Предстояло решить, что делать дальше с жизнью. Денег хватит, думал Илья, он накопил большой запас от заказов – года два откладывал на первый взнос за новую квартиру, где можно было бы наконец жить им уже вместе с Машей… а там и втроем, и вчетвером. Но теперь, похоже, ипотека ему вряд ли понадобится. И на этот свой эн-зэ даже без копейки будущих доходов он запросто протянет год, а то и дольше. К тому же без доходов он остаться не должен – работа у него была дистанционной, личной встречи заказчики почти никогда не требовали. Продукты, книги, другие покупки – курьером. С бесконтактной доставкой. Платежи – онлайн. Курить он давно бросил. По алкоголю на дом у него имелось сразу несколько серых решений. Единственным, пожалуй, что по-настоящему крепко привязывало его к миру за пределами маленькой квартиры, оставался мусор. Мысли о том, чтобы показаться с мешком бытовых отходов в теперешнем своем виде в парадном и во дворе, Илья не допускал. Но и тут, кажется, могла для него найтись лазейка. У председателя надо будет взять телефон дворника и договориться с тем, чтобы ежеутренне забирал оставленный у двери на площадке мусор. Разумеется, не безвозмездно. Старика Умара он знал не первый год, раскланивался с ним всякий раз при встрече и надеялся, что тот не откажет в помощи, особенно если Илья скажется больным, неходячим, да что-нибудь там можно будет придумать.

Тревожила его, получается, только проблема с Марусей. А, ну да, еще отчим – но о Марке он беспокоился меньше, чем о мусоре. А Маша ведь не станет даже слушать, непременно сразу же вызовет неотложку, поедет с ним в больницу, будет настаивать на операции, ампутации – что там они с врачами придумают. А этого нельзя. Этого нельзя – твердо был уверен Илья, сам не зная, откуда, собственно, у него взялось такое знание. Значит, и Маши – как бы оно ни было тяжело – больше нельзя.

Но это завтра. И все – завтра. Сегодня ему придется привыкать и осваиваться. А уж затем наступит после – постепенно, впрысками, не сразу. Надо будет записать новый выпуск подкаста. И начинать наконец следующий фаюм. И еще надо будет найти хозяина сегодняшнего сна, который, покусывая краешки сознания, не давал ему покоя.

5

С собой у Маруси был только рюкзачок ручной клади, поэтому спустя четверть часа после того, как самолет сел в Пулкове, она уже ехала в такси. Из ее головы исчезли и далекий родительский дом, где она провела последнюю неделю, и отец с мамой, и брат, и Настена, и похороны бабушки, и предстоящее в понедельник собеседование – оставалась там одна только растущая опухоль тревоги за Илью с его раздражающим исчезновением.

Прежде мужчины не слишком ее беспокоили. Не то чтобы за двадцать пять лет своей жизни Маша вовсе не привлекала их внимания. Однако оно всегда оказывалось эдаким ненавязчивым, пробным, небрежным: «да – да, нет – нет». И всякий раз ей беззаботно удавалось повернуться как-то так, что внимание это легко отскакивало от нее, скользнув лишь по касательной – и улетая дальше, к новым предметам мужской заинтересованности, ведь, слава богу, Мария Бестужева была не единственной девушкой на свете. Да и не самой привлекательной, пожалуй: высокая, сероглазая, с хрупкими русыми волосами, тонкими губами и простоватыми, но правильными, может быть, ангельскими чертами лица – только вот совсем без женской изюминки, без вишенки улыбки, без ароматной ауры обаяния. Замкнутая, причудливая и очень худая, полупрозрачная какая-то вся на свет. «Я вот даже не знаю, Лиза, кто из вас кого играет: человек персонажа или персонаж человека, – а?» – сказал ей Илья вечером в кафе в тот день, когда они познакомились.

* * *

Это произошло летом после ее третьего курса. Тогда случились трудности с деньгами, долго рассказывать, и она попробовала найти подработку на каникулы. Помыкавшись по офисам – кому-то не пришлась по нраву она, кто-то не пришелся ей – Маша, всегда трепетно любившая театр, подалась в уличные аниматоры.

– На императрицу-то ты ну вообще не тянешь, – покачав головой, задумчиво сказала хозяйка-вербовщица в конторе, ежедневно выпускавшей на питерские площади и проспекты полтора десятка пар венценосных спутников: Петров Великих с Екатеринами (то ли Первыми, то ли Вторыми, тоже Великими – тут было сразу и не разобрать). – С фактурой, конечно, совсем беда.

– А кем можно? – кротко спросила Маруся.

– Ну кем… – протянула хозяйка. – Не знаю кем. Для барабанщицы соблазнов в тебе маловато. Да это, в общем-то, и не наш профиль. И пары для тебя нет. Не знаю. До завтра подумаю я, в кого нам тебя наряжать. Теперь. Условия такие: половина кармана твоя, половина – в кассу. Ничего не крысить, с этим строго. Реквизитом обеспечиваем, за платье – полторы в неделю, залог – пять. Можешь свое принести, не возбраняется. Пудры-помады свои. За фото берешь пятьсот с человека, если больше двоих – можно со всех тысячу. Как внимание привлечь, тонкости контакта, как со жмотьем себя вести – это завтра тебе девчата расскажут. А дальше все в твоих руках, милая. Приходи к девяти, в половине десятого уже идти на точку. Обед один час, к восьми вечера выручку в офис. Можно позже, если клиент косяком идет, только позвони предупреди. Контролеры периодически приглядывают, так что в образе особо не хулигань, много не кури, не прохлаждайся. Если заказы на какие-то мероприятия развлекательные – все только через меня, никакой самодеятельности.

– Хорошо, – ответила Маша, – поняла. Я мало курю.

До завтра она все придумала сама. Неожиданно вспомнила, как в позапрошлом году писала доклад для конференции о девических стихах Елизаветы Кульман. Эта девочка из семьи обрусевших немцев жила на Васильевском острове в начале девятнадцатого века, с детства владела одиннадцатью языками и на нескольких из них: немецком, русском, итальянском и французском – писала стихи. Когда падчерице воображения исполнилось тринадцать, ее наставник Карл Гросгейнрих передал тетрадку с Лизиными немецкими, итальянскими и французскими стихами своему приятелю, знакомому с самим Гете. Через несколько месяцев с письмом от этого приятеля они получили ответ гения: «Объявите молодой писательнице от моего имени, от имени Гете, что я пророчу ей со временем почетное место в литературе, на каком бы из известных ей языков она ни вздумала писать!» Увы, у ехидной судьбы был собственный умысел в отношении девочки. За неделю до чудовищного петербургского наводнения ноября 1824 года Лиза сильно простудилась на свадьбе брата. В тот холодный ненастный день после венчания она, небогато и легко одетая, долго дожидалась на паперти церкви кареты, что должна была отвезти ее к молодым. Назавтра у нее началась сильная простуда. А неделю спустя ужасы сокрушительной стихии окончательно истерзали чувствительную и впечатлительную натуру девушки. Простуда ее переросла в чахотку, и через год Лиза умерла от болезни – семнадцати лет и четырех с половиной месяцев от роду. Сочинения ее были изданы стараниями Гросгейнриха лишь восемь лет спустя.

Трагический этот образ вновь показался Маше чудно близким. В нем-то и было решено явиться назавтра пред ясны очи питерских туристов. Русских стихов еще со школы ее память хранила наизусть с избытком – останется для полного вживания выучить несколько собственных русских и немецких стихотворений бедной Лизы плюс перечитать в ближайшие дни в Публичке книги, с которыми Маша работала тогда над своим докладом. Что там было? Статья профессора и цензора Никитенко «Жизнеописание девицы Елисаветы Кульман» в «Библиотеке для чтения» да сочинение того самого наставника-немца Карла Гросгейнриха «Елисавета Кульман и ея стихотворения».

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ. Писатель и журналист. Ведущий подкастов, контент-менеджер издательских сервисов «Литрес», обозреватель радио «Книга».

Когда прокричит черный шумерский петух: книжные новинки прозы и нон-фикшен

Проза

МАРИЯ СОЛОВЬЁВА, «ОШИБКА ПУСТЫНИ» («ПОЛЫНЬ»)

Лалу всегда называли уродиной за странную, почти звериную внешность, и в детстве она стала буквально сексуальной рабыней старого пирата Ростера, которого боялись все в замке, даже господа. Но время шло. Из пьяных баек героиня узнала, что она не уродина, а представитель другого народа, живущего далеко-далеко, близ Пустыни, за стеной. Вскоре Лала убила старого пирата, случайно познакомилась с его потерянным сыном и прибыла в родные края, только ей тут не рады. Прежде чем узнать, что значит змея-татуировка на ягодице, где теперь ее родители, кто такие Мастера Смерти и почему женщины-мастера опаснее других, Лале предстоит вновь стать практически рабыней.

В книге, пожалуй, описан один из самых необычных русских фэнтези-сеттингов последних лет. Пустыня, которая дарует жизнь и требует, чтобы все, что от нее произошло, вернулось обратно; Мастера Смерти, способные умерщвлять, превращая живое в песок, – да и самим им перед смертью необходимо уйти в Пустыню. Казалось бы, роман должен быть полон восточного колорита в привычном смысле, но… здесь ощущается нечто иное. Мир Марии Соловьёвой навевает воспоминания о работах японских мастеров графики и анимации: и сюжетные ходы, и визуальные решения, и работа с характерами и арками персонажей – все это выстроено так, как обычно бывает в аниме или манге; хочется, чтобы посредством волшебной метаморфозы роман визуализировался. Однако все твисты, открытия главной героини и предательства сводятся к двум вещам. Во-первых, «Ошибка Пустыни» – история о стареющей системе власти, которая намеренно поддерживается в архаичном состоянии и постепенно разрушается. Во-вторых, это, безусловно, история духовного роста и личного пути главной герои, своеобразный квест в поисках родителей. На дороге к цели будет много неприятной правды; много решений, которые не так просто принять: уже с первых страниц в рамках «обучения» героиню заставляют убивать невинных живых существ.

Мария Соловьёва прежде всего филигранно отыграла карту Лалы: ведь намного важнее то, что происходит в ее голове (и происходило в детстве), нежели бодро сменяющие друг друга события. К «Ошибке Пустыни» так и хочется применить формулу небезызвестного романа Роберта Хайнлайна – чужак в стране чужой; загвоздка в том, что чужая страна для Лалы – родная. Только это не готовы признавать ни ее сородичи, ни, на первых порах, даже она сама. Бодрый, не лишенный юмора, но в то же время достаточно мрачный и трагичный роман, как песок, впитывает все страдания главной героини. Они преследуют ее с детства, с того самого момента, как за спиной захрипел покровитель-насильник, а на надгробье любимой травницы пришлось рисовать узоры – чтобы память о ней продолжала жить.

«Новая жизнь Лалы среди ашайнов, как называли себя пустынники, причудливо переплелась со старой: та же работа на скотном дворе, та же неприветливость со стороны окружающих. Первое время ей было трудно, но не тоскливо. Она, как измученный жаждой путник, набросилась на новые знания. Язык давался ей легко, хотя от акцента избавиться не получалось. Служанки, с которыми Лала делила большую комнату, сначала сторонились ее и не вступали в разговоры, но со временем привыкли и даже обращались с мелкими просьбами. А еще ее научили плести косы, положенные для людей ее сословия. О происшествии со змеей никто не вспоминал. Позднее Лала узнала, что госпожа запретила говорить об этом под страхом наказания.

Наказывали слуг просто, без фантазии, которую наблюдала Лала в замке Фурд. Провинившиеся не имели права пить несколько дней, но получали сладкие сушеные фрукты. Лале стало смешно, когда она первый раз увидела такое наказание. Но когда через четверо суток почерневшая, еле живая служанка с безумными глазами откусила край глиняной чашки с водой, Лала решила не испытывать судьбу. Кто знает, как она перенесет подобное, ведь местные с детства привыкают жить в подобных условиях».

АЛЁНА СЕЛЮТИНА, «И ЖИЛИ ОНИ ДОЛГО И СЧАСТЛИВО» («МИФ»)

Роман сложно отнести к одному жанру: это одновременно и городское фэнтези с мотивами русских народных сказок, и юмористическая проза, и детектив, и бытовая драма. Казалось бы, удержать в одном котле столько разных ингредиентов – так, чтобы они не убежали, как молоко, – сложно, но Алена Селютина колдует над текстом не хуже своих героев – они, правда, озабочены другой заварушкой. Кащей и Василиса уже много лет женаты и живут себе в нашем мире, попутно работая в Западно-Сибирском отделении по надзору за магией и магической миграцией: руководит конторой кот Баюн в человеческом облике. Его «секретарша» – Варвара, да и Финист Ясный Сокол, конечно, от дел не отходит. Задача этого отделения – следить за тем, чтобы, например, никто не использовал слишком мощные сказочные артефакты: скажем, блюдечко с голубой каемочкой еще ничего, а вот искра из огненной реки Смородины по силе сопоставима с ядерной бомбой. Но самый большой босс отделения – царевна Лебедь, живущая в волшебном Тридевятом Царстве. И зачастую оттуда в реальный мир нелегально проникают не самые приятные гости. Как назло, погибает старая болотная ведьма, оставившая в своей избушке двух сироток с сильным магическим даром. Василиса и Кащей берут их под опеку, попутно пытаясь разобраться, кто же высосал жизнь из старухи-ведьмы. Тут-то и вернутся призраки прошлого – бывшая жена Кащея, например, – которые испытают отношения на прочность. И будто этого было мало, по программе обмена опытом в отделение вдруг прибывают Гензель и Гретель.

На сжатый рассказ о сеттинге и завязке романа уходит много текста, однако сюжет это никак не тормозит – Алёна Селютина постепенно вводит все детальки мироустройства, похожего в бесконечных «причудах» и бюрократии на «Понедельник начинается в субботу» Стругацких. Или, скорее, на вариацию романа в фильме «Чародеи». Книга как раз сохраняет ту же ироничную и совсем не пошлую манеру (пусть в тексте и будут шутки про секс и контрацепцию). Герои мыслят в современной парадигме, и даже предложения заказать пиццу, сходить на шопинг и вызвать мастера для ремонта холодильника звучат органично – ведь, как ни парадоксально, мир реальный стал для сказочных героев более родным, чем, уж простите тавтологию, мир сказочный. Хочешь, чтобы герои шутили метко и свежо, – будь любезен осовременить их психологию. Алёна Селютина это понимает. Автор вообще вырабатывает какой-то абсолютно новый подход к юмористическому фэнтези, по крайней мере в российском сегменте, где все приколы вставлены не просто ради шутки, герои – взрослые и осмысленные личности (стоит подчеркнуть – личности, а не просто пустые осовремененные вариации сказочных образов) со своими проблемами и надломами, а за всем юмором спрятан глубокий смысловой пласт. Не философский, как у Терри Пратчетта, а скорее социально-психологический. Это совсем не то юмористическое фэнтези, которое читатель привык видеть в самиздате: истории о том, как юная она полюбила юного его, или о том, как неуклюжей ей ничего не удается, пока не появляется великолепный он. По мотивам романа просится как минимум несколько небольших сиквелов-повестей о жизни и приключениях второстепенных героев: автор не жалеет на них краски. Интересно, кстати, что, как пишет Алёна Селютина в послесловии, книга родилась из реального бытового эпизода – не удивительно, что текст ощущается настолько живым.

«По совету Данилы, чтобы Гензель и Гретель случайно не прониклись теплыми чувствами к Конторе, но при этом и не смогли обвинить их ни в чем конкретном, на них напустили домового Савелия. Домовой был стар и сердит, считал, что мир катится в тартарары, и раз уж такое дело, то можно и ускорить процесс. К работе он приступил со всем возможным энтузиазмом. В первую же ночь, стоило разыграться ливню, ветер распахнул неплотно закрытые створки деревянного окна, и брат с сестрой проснулись от того, что их поливало водой. Постели оказались абсолютно мокрыми. Они достали из дорожной сумки тяжелые плащи, подбитые мехом, по привычке кинули их на пол и приготовились спать дальше. Но не тут-то было. Где-то в углу что-то зашуршало. Гретель положила на руку брата ладонь.

– Просто мышь, – ответил Гензель.

Из угла вновь донесся шорох. Потом писк. Потом все стихло, и Гретель наконец уснула, а наутро невыспавшиеся толком от смутных кошмаров, мучивших их всю ночь, брат с сестрой обнаружили, что их плащи обзавелись искусно выгрызенным узором, причем в самых разных местах.

– Просто мышь, да? – сквозь зубы поинтересовалась Гретель. – Правильно говорят, что русские – настоящие варвары, как они живут в таких условиях? Она протянула руку, чтобы включить чайник, и тот ударил ее током».

МАРИЯ РУДНЕВА, «ПОХОРОННОЕ БЮРО “ХЭЙЗЕЛ И СМИТ”» («ЭКСМО»)

Мистер Дориан Хэйзел решает инвестировать в похоронный бизнес – и не только потому, что в его доме живет призрак, некогда работавший гробовщиком. В викторианской Англии на таком предприятии действительно можно прославиться! В качестве партнера Дориан находит обаятельного и энергичного гробовщика Валентайна Смита, который к тому же после попадания шаровой молнии в глаз может видеть призраков. Так и появляется похоронное бюро «Хэйзел и Смит», где помогут не только живым, но и мертвым: с помощью электричества и современных технологий дадут почившей жене пообщаться с мужем и упокоят самоубийцу так, чтобы не переживала ни она, ни ее мать.

Если на первый взгляд кажется, что Мария Руднева подготовила набор чернушных викторианских юморесок с призраками и типами готической внешности, то ко второй половине романа все косточки наконец-то срастаются воедино: в городе происходят странные ритуальные убийства, как-то связанные с Индией. И вот так совпадение: мистер Валентайн был в экспедиции к далеким храмам, участники которой и погибают. С этого момента текст, не теряя обаятельного черного юмора и стилистики эпохи, входит в совершенно иное русло – становится детективом с легкими элементами боевика, этакой условной смесью «Шерлока Холмса» и ранних романов писательницы Наташи Пулли (Полли), которую Мария Руднева, к слову, очень ценит. Безумная смесь культур не портит книгу – наоборот, один заупокойный культ намеренно вступает в конфликт с другим. Все индийское в книге до жути экзотическое (а каким еще его могут воспринимать главные герои?), а все английское – до жути английское. Чего стоит сам Валентайн – чудак, внутри которого, как некая взрывчатая смесь, бурлит концентрированный дух эпохи, который можно использовать и во зло, и во благо. Все это, конечно, не «клюква», а намеренный прием, лишь придающий тексту гротескности.

«Похоронное бюро», как уже было сказано, выдерживает стилистику эпохи – весь текст пронизан шутками-каламбурами в лучших традициях Оскара Уайльда. Герои и призна́ются, что гениально можно не только говорить, но и молчать; предложат друг другу, как порядочным христианам, воскреснуть в Пасху, а не в другие праздники. И вот легким движением руки возникает еще одна ассоциация: чернотой юмора, общей тональностью и упором на запоминающихся гротескных персонажей (которые, кстати, часто иронизируют над этим, отчасти ломая четвертую стену) книга напоминает сериал «Что мы делаем в тени». Однако в истории о людях, призраках и духах главный дух, конечно, – дух Викторианской эпохи и ее причудливого, непонятного, безграничного культа траура. Стоит сказать спасибо овдовевшей Виктории, на что Мария Руднева, конечно, намекает. Автор вообще много на что намекнет: от Мэри Шелли до чумы 1665 года, из-за которой на кладбищах хоронить стали в четыре слоя. Но не стоит думать, что шутками и отменной стилизацией Мария Руднева ограничится – она подготовила читателю достаточно личных драм. Их тут хватает как у главных героев, так и у второстепенных.

«– Простите, – не выдержал я. – Мы похоронное бюро, а не пекарня. Как возможны постоянные клиенты?

– Бывают люди, у которых большие семьи, – с непроницаемым лицом ответил Валентайн и тут же снова рассмеялся. – Однако я к тому и веду – не только смерть, не только похороны, но все сопутствующие услуги. Представьте себе! Милая вдова, потеряла мужа, какое горе! Несколько лет траура – ей же, конечно, хочется выйти замуж снова? А значит, траура самого элегантного, с платьями по последней моде, шелковой отделкой, и украшениями. А украшений нужно много! И на эти несколько лет милая вдовушка привязана к нам, бесконечно добрым и понимающим ее горе людям, и закупается платьями, украшениями и модными принадлежностями только у нас. Затем – конечно, не в последнюю очередь благодаря нам! – она снова выходит замуж. И – о ужас! – ее муж снова умирает от несчастного случая через пару лет. И она уже знает, к кому идти. И вместе с ней приходят убитые горем подруги, готовые тратить огромное состояние покойного!

Валентайн говорил так убедительно, что я уже почти видел это юное хрупкое создание на нашем пороге, в черном платье из матового шелка, с черным гагатом на шее и слезами в огромных оленьих глазах. Я сам едва не пустил слезу от такой картины.

– Вот, – обрадовался Валентайн. – Вы поняли мою мысль!

– Значит, в нашем похоронном бюро будут все услуги для молодых вдов?

– И вдов. И вдовцов. И матерей. И примерных сыновей с дочерьми… Для всех, кому будет нужна наша помощь. Однако преимущественно женщины заинтересованы в том, чтобы траур был красивым и модным. Мужчинам в наше время достаточно одной траурной ленты. Мода безжалостна».

ШЕХАН КАРУНАТИЛАКА, «СЕМЬ ЛУН МААЛИ АЛМЕЙДЫ» («СТРОКИ»)

Душа жестоко убитого фотографа Маали Алмейды попадает в Междумирье: пространство, где можно сгинуть навсегда, прийти к Свету или заново родиться. У Маали есть семь лун, чтобы вспомнить, как он умер, найти убийцу и помочь любовнику и лучшей подруге отыскать негативы своих снимков, которые могут пролить свет на самые грязные закулисные дела политиков. В мире живых за негативами уже началась охота.

Роман-победитель Букеровской премии – 2022, как губка, впитывает в себя сразу множество жанровых элементов: это и детектив, и фэнтези, и боевик (особенно к финалу). Уже одно это делает текст весьма причудливым, но Шехан Карунатилака добавляет сюда еще больше пестрых конфетти: тут есть персональные демоны политиков, ушные раковины, показывающие количество предыдущих жизней, доктора-ангелы, бандиты, журналисты, магические ветры, казино, клубы, гомо- и гетеросексуальные отношения. Эти причудливые элементы формы дополняются не менее причудливым повествованием: рассказчик весь текст обращается к главному герою на «ты» и будто бы говорит еще и с читателем. «Причудливый» в контексте этой книги – очень хорошее слово.

Все эти, казалось бы, слишком несочетаемые элементы оказываются ингредиентами прочного сплава, из которого Шехан Карунатилака, подобно древним ремесленникам, отливает зеркало: в нем отражается Шри-Ланка, которая становится не просто туристическим центром, а местом жестоких политических игр и религиозной борьбы; колониальные шрамы еще не зажили. Играя с грязными секретами сильных мира сего, автор не раз подчеркивает, что настоящие чудовища – люди, и никакой бог, каким бы он на самом деле ни был (светлым, темным, нейтральным, Любым), тут не поможет. Однако «Семь Лун Маали Алмейды» – не просто религиозно-политическое высказывание. Это история прежде всего о человеке, который погряз в топях погубивших его личностных проблем и слишком многое не успел сказать близким при жизни – теперь отдувается после смерти.

«Существование призрака не особенно отличается от жизни военного фотографа. Долгие периоды скуки перемежаются вспышками ужаса. Несмотря на оживленность твоей посмертной вечеринки, чаще всего ты наблюдаешь за людьми, которые глазеют на вещи. Люди вообще постоянно глазеют, пердят не переставая и слишком часто трогают свои гениталии.

Большинство, конечно, уверено, что рядом никого нет, – и, как обычно, ошибается. Рядом с тобой – рукой подать – самое меньшее сотня насекомых и триллионы бактерий на всем, к чему ты прикасаешься. И некоторые из них действительно за тобой наблюдают.

Рядом все время кто-то висит в воздухе или пролетает мимо, хотя большая часть тех, кто висит в воздухе и пролетает мимо, интересуются тобой не больше, чем ты дождевыми червями. Вот и сейчас поблизости минимум пять призраков. Один, кажется, даже читает, заглядывая через твое плечо».

ЮЛИЯ ШЛЯПНИКОВА, «НАЛИЧНИКИ» («ПОЛЫНЬ»)

Есть как минимум три причины беспокоится за Аню. Во-первых, ее недавно бросил жених, получивший работу в США (они еще, конечно, встретятся). Во-вторых, Аня пишет книгу – и задуманное никак не выходит. А в-третьих, она видит призраков – этот дар достался ей по наследству. И вот Аня решает узнать историю своей бабушки-татарки: поднимает документы, отправляет запросы в архивы и понимает, что все это связано не только с родным городком, куда ей предстоит вернуться, но и с печальной историей любви, а также родовым проклятием. Как развеять его и завоевать сердце Руслана, мертвая бабка которого против отношений с русской девушкой? Призраки подскажут.

Дебютный роман Юлии Шляпниковой скорее напоминает развернутый киносценарий: максимальная динамика, обилие диалогов и минимум спецэффектов при производстве. Хотя пейзажи, в том числе городские, автору удаются мастерски. И, как видно из текста, столь популярные на нынешнем рынке этнические мотивы проникают не только в фэнтези, но и в мистический реализм. Здесь нет слишком цветастого колорита, превращающего текст в «клюквенный» фарс и пародию, – приправа из элементов татарской культуры не перчит и не кислит; национальные блюда, фразеологизмы, обычаи и исторические факты использованы в меру. Юлия Шляпникова играет с максимально реалистическим сюжетом, нотка потустороннего в котором помогает связать все линии воедино – центральная нить повествования тянется сквозь столетия. Начало она берет во времена почти что легендарных предков Ани, являющихся ей во сне. Да и в целом сюжет «Наличников» строится на заполнении «слепых зон» семейной саги, которые неизвестны главной героине, зато известны некоторым родственникам и посторонним. На эту белоснежную нить Юлия Шляпникова нанизывает бисер из других не менее важных тем, заставляющих героев рефлексировать: это и возвращение в родные края, и настоящая любовь, оказавшаяся «под запретом», и потеря родственников. Тяжело видеть, когда призраки родных – и без того являющиеся только тебе, – тают на глазах. Отправляются в небытие.

После прочтения складывается ощущение некой чернобелости, но в наилучшем смысле; все в романе собрано не по законам Голливуда, без лишнего экшена, скримеров и жутких монстров-призраков с мерзкой эктоплазмой. У Юлии Шляпниковой получаются не «Охотники за привидениями», а скорее один из фильмов Тарковского, где пролет камеры и размеренный закадровый голос могут длиться несколько минут, но зритель (в нашем случае – читатель) получит от этого невероятное эстетическое удовольствие. Плавные, неспешные, окутанные легким мистическим флером – все это как нельзя лучше характеризует «Наличники».

«Он любил Город, а Город любил его. Каменный, местами мрачный, местами очень светлый и почти сказочный. Но сказка эта скорее напоминала истории братьев Гримм в оригинале – с отрубленными ногами сестер Золушки ради принца и казненной мачехой. Руслан любил гулять по историческому центру, петлять узкими улочками, спускаться с Третьей горы и подниматься на Вторую, сворачивать в подворотни и находить советские дома с памятными табличками в честь писателей и художников. Похожий на восточный замок дом Кекина дарил ему воспоминания о детстве – у родителей была квартира прямо напротив него, в розовой сталинке. Руслан продал ее почти сразу, как стал сам распоряжаться отцовским наследством, из которого бабушка и дед не тронули ни копейки, растя его на свои деньги.

Думая об отце, Руслан сразу вспоминал картины Рериха. Ему было пять, когда они с родителями и братьями поехали в Петербург на каникулы – незадолго до той аварии. Отец водил их в Русский музей, а перед одной картиной они остались вдвоем – мама увела братьев в другой зал, потому что от ярких рериховских красок у нее заболела голова. Это были “Огни победы”. От словно и вправду развевающегося на ветру пламени дозорной башни у Руслана заслезились глаза – будто от дыма. Всадники перед башней так врезались ему в память, что спустя годы, оказавшись снова перед этой картиной, он вспомнил ее так ярко, что аж голова закружилась».

ШТЕФАНИ ФОР ШУЛЬТЕ, «МАЛЬЧИК С ЧЕРНЫМ ПЕТУХОМ» («ФОЛИАНТ»)

Одиннадцатилетний Мартин везде ходит с черным петухом; конечно, все в деревне думают, что птица – воплощение самого дьявола. Так что среди местных мальчик – изгой; к тому же его отец однажды зарубил всю семью топором. Не тронул только Мартина. Однажды в деревню приезжает художник, забирает Мартина с собой, заранее запечатлев его на картине в образе Иисуса на руках Девы Марии. Мальчик попадает в большой мир, где еще успеет познакомиться с рыцарями, прибыть ко двору капризной герцогини и пожить с шутом и палачом в одном лице. Все ради того, чтобы отыскать Черного Рыцаря, похищающего детей. Замешан ли тут Бог или Дьявол? Сам Мартин наверняка ответил бы «нет». Парадоксально, но он, как объект всех деревенских суеверий, оказывается целиком и полностью человеком разума. Словно живет уже в иную, более просвещенную эпоху: не верит ни в проклятия, ни в колдовство, ни в «бес попутал». Считает это просто отговорками. И этот образ мышления, как и недюжинная смекалка, не раз поможет ему.

Штефани фор Шульте, современный немецкий автор (на языке оригинала книга вышла в 2021-м), пишет весьма своеобразный роман. Начать стоит хотя бы с того, что под накидкой из, как кажется по описанию, приключения буквально спрятано переработанное под романную форму и чуть упрощенное для современного читателя житие святого (именно как литературный жанр). Не просто так самого Мартина рыцари назовут мальчиком с глазами святого. Герой действительно несет свет и своего рода «божественное откровение», которое современниками остается не понято – хотя заключается в банальной доброте и терпимости к ближнему. К тому же мальчика через весь текст ведет некая сверхъестественная сила в облике черного петуха – тот будет говорить с Мартином и помогать ему преодолеть всяческие испытания. «Мальчик с черным петухом» – скорее философская притча с минимальным элементом волшебства. В одной из сцен петух говорит Мартину, что, мол, все волшебное даровано ему лишь для того, чтобы лучше понять реальное. Так и этот текст окружен небывалым лишь для того, чтобы еще ярче показать бывалое: ямы с трупами детей, несправедливость, болезни, лицемерие, кровавые бойни и пепел сожженных тел. Красиво написанная, осмысленная, местами мрачная история с хорошим концом помогает понять – тут вновь просится цитата, – что все происходящие с Мартином порой «так же неправильно, как и все остальное в этом проклятом мире». И, может быть, свет, зажженный мальчиком и его петухом, заставит людей замереть, задуматься и измениться.

«Было что-то искаженное и уродливое в том, что мальчик, не имеющий ничего, но и никому ничего не должный, обладал куда большей порядочностью, тогда как деревенские подстраивали все правила и заповеди под свое удобство и были так довольны при этом своей поганой жизнью и собой, что непристойно было даже глядеть на них. Как они давали друг другу тепло, зубоскаля и гогоча, сплетничая и злословя; и прекрасно чувствуя себя друг с другом, как свиньи в грязи. Знавал художник этих женщин, они бегут к соседке быстрее лани, чтобы поделиться последними гадостями-новостями о других, заносчиво посмеяться над тем, кто не по нраву им уже одним своим существованием, как этот мальчик, который все их свинское довольство ставит под вопрос. Они самонадеянны. Они жульничают и лгут. Они глупы по сути, но на свой подлый манер расчетливы и хитры. Как может тут выжить ребенок, как может уцелеть мораль среди этих самодовольных мужчин и злобных женщин? И только этот ребенок прочно держится правильного пути, остается стойким и среди насмешек, остается добрым, даже когда водянистые глаза соседки озирают его с осуждением и ненавидят Мартина за то, что он был свидетелем, как она выбивает себе выгоду всегда и всюду, а на людях проповедует самоотречение».

ВИКТОРИЯ ВОЙЦЕК, «ПОЙМАТЬ ОКЕАН» (MARSHMALLOW BOOKS)

Девушка Асин живет в мире парящих островов и воздушных кораблей. Когда она была маленькой, то пропала мама: отец говорил, что ту забрал океан. И наивная Асин думала, что океан – один из воздушных китов, поющих грустную песню. Но теперь Асин повзрослела и уже готова к летным испытаниям: она все же выбрала небо, а не океан, и теперь должна отправляться в полеты-экспедиции на воздушных кораблях, как некогда ее отец. Надо, правда, досдать экзамены. В этом поможет лучший друг, загадочный Вальдекриз – юноша, который знает много историй, никому не раскрывает своего второго имени (их у людей тут по два) и очень любит по-доброму подкалывать героиню, но ради нее готов творить что угодно. Даже ломать летные ранцы, чтобы ее ошибку списали на техническую неполадку. Асин начинает постепенно познавать мир – например, посещает Железный Город и сталкивается со странными аномалиями, и желание найти маму растет, растет, растет. Заодно хочется понять – почему мир такой, какой есть? И что же недоговаривает Вальдекриз?

Второй изданный роман Виктории Войцек – нежное и очень романтичное (не романтическое!) фэнтези с элементами притчи в духе лучших историй Хаяо Миядзяки. Автор вновь доказывает, что идеально видит мир глазами героев и транслирует читателю через необходимую оптику. Как в остросоциальной и жутко реалистической книге «Я, собачка» героиня превращала происходящее в мрачную сказку, так и здесь романтизмом события и образы наполняет именно Асин – она видит мир слишком добрым и сказочным. Неспроста Вальдекриз называет ее «булкой». Асин трудно принять правду о человеческой жестокости; о том, что иногда не остается иного выбора, как, например, убить человека. Отсюда не только поведение героини, но и все «сладкие» описания-сравнения (время течет то «медом», то «сиропом»); потрясающей красоты солнечные зайчики, бегающие по комнате; да даже сцена встречи родителей Асин на причале наполнена чем-то прекрасным и несбыточным. «Поймать океан» – будто бы дань уважения Александру Грину. От «Алых парусов», кроме околоморской тематики, роман перенимает тот же не раз упомянутый дух романтизма. Асин, полная надежд, – маленькая Асоль; такая же, можно сказать, бессовестно оптимистичная мечтательница.

Виктория Войцек на сей раз работает с жанром приключения. Героиня и читатели посетят разные локации: от Первого, летающего острова до таинственного Храма Солнца. Впрочем, если читать внимательно – намеки трудно пропустить, – становится понятно, что мир «Поймать океан» постапокалиптичен. Здесь когда-то жили другие люди, но потом стали умирать от болезней; и все вокруг вскоре преобразилось. Некоторые герои даже утверждают, что помнят былые времена. И этот нюанс текста немаловажен. «Поймать океан» – история с двумя бурными смыслами-течениями. На личностном уровне это весьма стандартный young adult о борьбе с собственными страхами и о принятии реальности такой, какая она есть. Со всеми жуткими тайнами, жестокостью и несправедливостью. На социальном же уровне это притча о человеческой природе, жестокой и все еще существующей даже в мире, полном чудес. Но прежде всего перед читателем увлекательный, по-своему милый и очень добрый роман, не имеющий никакого отношения к эскапизму, – Виктория Войцек просто водит тропами, с которых намного лучше видно нашу действительность в ее полноте: с плюсами и минусами.

«Асин теперь немного больше походила на мать – так считал папа. Не внешне, нет, но постоянным желанием видеть бесконечную синеву, дышать ею. Папа тревожился, подолгу держал ее руки в своих и растерянно смотрел на ее тонкие пальцы. Он не говорил ничего, но Асин понимала и так, поэтому старалась возвращаться из полетов быстрее и рассказывать о чем-то постороннем – например, о подвесках-солнцах или о мальчишках, гоняющихся друг за другом у церкви. Папа улыбался и благодарил глазами, а потом обещал, что скоро, в один из праздников, обязательно подарит ей какое-нибудь украшение. Возможно, даже привезет со Второго.

А пока Асин повсюду таскала с собой птичку, ту самую, подаренную папой в далеком детстве. Она давно сломалась – трещала, когда ее пытались завести, и недовольно дергала лапками. Поэтому ключ от нее, толстый и полый, Асин оставляла дома, на прикроватной тумбочке. Зато игрушка с изящными металлическими перьями звенела внутренностями в кармане юбки и напоминала о себе, ударяясь круглым боком о бедро. Иногда Асин с ней даже разговаривала, но тихо, чтобы никто не услышал. Папа предлагал заменить лопнувшие шестерни, но пока лишних деталей не было – все уходили в работу. Так и гуляли они вдвоем – Асин и сломанная птица. Пока однажды на пороге их дома не появился Вальдекриз».

МАРИЯ ГУРОВА, «ВЕРЕВОЧНАЯ БАЛЛАДА. ВЕЛИКИЙ ЛИС» (LIKE BOOK)

В Like Book продолжает выходить цикл Марии Гуровой. Вновь – две повести под одной обложкой. Действие разворачивается в высшей мере эклектичном выдуманном мире, где чуть видоизмененные события артуровского цикла происходят в государстве, напоминающем страну XX века. Согласно пророчеству, должен появиться истинный король. Только тогда закончится затяжная война. Мария Гурова, как и ее герои, исследует природу этой войны, ее истоки. И каждый раз выбирает определенный подход. «Веревочная Баллада» – автономная повесть, глобально – о любви, локально – о кукольном театре, герои которого оживают. «Великий Лис» – прямое продолжение повести «Король под Горой». Молодой Илия Гавел стал правителем и теперь окончательно и бесповоротно погряз в политических интригах. А еще ему предстоит узнать самые неожиданные факты о родственниках, в том числе о тех, которых он таковыми никогда не считал. Рядом с Илией – рыцарь Тристан Трувер (помним, что за временную основу взят XX век, и рыцари тут не совсем каноничные), об отце которого Мария Гурова расскажет в «Веревочной Балладе». Тристан – верный друг и соратник, но не всем государственным деятелям нравится такая непорочная преданность… Нужно сделать все, чтобы наступил мир; но что придется предпринять, если на кону – судьба и жизнь родных?

Мария Гурова жонглирует пестрым сочетанием не только эпох, но и стилей; продолжает играть, переиначивать и сшивать заново жанры средневековой литературы, выворачивать наизнанку ее канон. Плутовской роман об оживающих куклах переплетается с осовремененным рыцарским эпосом, но за всеми тонкостями филологической игры и грохотом металлических сапог масштабных военных событий не теряются герои. Весь цикл действительно посвящен осознанному анализу войны (у Марии Гуровой тут подход историка) как феномена человеческой цивилизации. Откуда берутся войны, куда они приводят, как отражаются в наших мифах, сказках, эпосах? Но не стоит думать, что под обложкой ждет тонна мертвых и сухих слов, поток сознания. Всеми «исследованиями» Марии Гуровой руководят герои, они – центральные фигуры этого филологического и стилистического театра; перед читателем истории дружбы и предательства, любви и преданности своему делу, коварства и ненависти. «Веревочная Баллада. Великий Лис» – книга прежде всего о человеческой природе; о том, как остаться собой во времена перемен и не дать Истории превратить себя в марионетку, дерущуюся на потеху толпе.

«“Потом” затянулось на две недели. Мир как будто замер перед бурей, все процессы, казалось, замедлились, лишь неустанно накапливались силы и припасы, чтобы вскоре начать стрелять крупнокалиберными патронами и острыми, горячими речами. Тристан готовил ритуал, Лоретт стягивал войска, Первый Советник и Лесли отлаживали работу во Дворце и Белом Сердце, Илия I наконец делал то, что положено делать королю, – правил.

Через семнадцать дней на северной границе остановился поезд под белым флагом. В последние дни это было не редким событием – так кнудцы иногда сдавались в плен. Но в этот раз поезд оказался пуст, кроме одного вагона. Посылку – огромный ящик – вскрыли на границе и досмотрели, а после направили прямиком во дворец вместе с запечатанным письмом для королевы. На получение пригласили Илию и вручили ему письмо, адресованное “Ее Величеству Леславе Гавел” с подписью с другой стороны “Фельдъярл Хаммер Вельден”. Илия повелел вскрыть печать в его присутствии и проверить послание на наличие ядов и иных опасностей. Бумага оказалась безопасна и чиста, если не считать нескольких скромных строк, выведенных каллиграфическим почерком, которые король не стал читать раньше матери. Но при взгляде на ящик он догадывался, что в нем. Кто в нем. Он скорбно посмотрел на лакированные доски и, не взглянув внутрь, повелел: “Подготовьте его к церемонии”.

Илия почувствовал, что его лицо стекает вниз, подобно воску: носогубные морщины, мешки под глазами, – все они тянутся вниз. А когда Илия прошел мимо зеркала в маминой комнате, увидел, что цвет кожи тоже сделался восковым. И сам король будто догорел. Лесли он сказал: “Я не знаю, надо ли тебе его читать”».

ЭЙЛИН РЕЙ, «СЛЕЗЫ ЭРИИ» («МИФ»)

В мире Эйлин Рей – одном из его, скажем так, «измерений» – поклоняются каменному обелиску, как некогда римляне поклонялись богу Митре в похожем облике. Легенды гласят, что это богиня Эрия, в мифические времена обращенная в камень и до сих пор плачущая. Ее слезы-кристаллы стали магическими артефактами. Другая важная особенность мира – тамиру, запертые в звериные тела люди, которые когда-то давно безжалостно убивали и пили кровь, за что были наказаны ведьмами. Со всем этим причудливым коктейлем предстоит столкнуться Алессе – она вообще случайно попала в это «измерение» под названием Гехейн. Такие случаи, правда, уже были. Теперь Алесса мечтает вернуться домой – все даже идет к этому, пока… пока она не встречает одного из звероподобных тамиру, пока не случается страшный (как говорят, алхимический) пожар и пока ей не приходится уйти на болота к ведьмам, чтобы узнать ответы на накопившиеся вопросы.

«Слезы Эрии» – первый том трилогии. Это большой монолит-вступление к основным событиям, которые развернутся в следующих книгах. Роман разделен на две части. Первая – «обычная» жизнь Алессы в чужом мире и первые встречи-странности, вторая – путешествие на болота и его последствия. Видно, что автор принципиально окунает читателя в историю не спеша. К этой фэнтези-симфонии долгое, мелодичное, проработанное и очень детальное вступление. Оно, по сути, длится всю первую часть романа – что, конечно, создает эффект полного погружения, однако замедляет чтение. Но все меняется на середине книги, и темп повествования растет с каждой страницей – опять же, Эйлин Рей не давит на педаль газа слишком резко. Нет сомнений, что к следующему тому события ускорятся и читатель получит увлекательный квест в поисках ответов на накопившиеся вопросы: почему кто-то захотел, чтобы Алесса задержалась не в своем «измерении», за что на самом деле поплатились тамиру и все ли так просто с богами этой вселенной? Основные события, к слову, разделены небольшими интерлюдиями, которые автору удаются особенно хорошо. Красивые и загадочные, они только множат тайны и побуждают следовать за героями в гущу вероятных неприятностей. Неприятности, можно не сомневаться, тоже будут множиться.

В целом «Слезы Эрии» – классическое фэнтези с проработанным авторским миром, которое, как бы странно это ни звучало, можно отнести к условному «экологическому фэнтези». Да-да, бывает и такое. Первые мысли о подобном возникают еще во время чтения посвящения к роману, а потом, по мере знакомства с миром и привычками его обитателей (например, из страха перед тамиру те особо не заводят домашних животных), понимаешь, что заявленный разговор «о братьях наших меньших» – не пустые слова.

«Однажды из погибающего мира в Гехейн прибыли новые люди, которые привели с собой собственного бога. Будучи великодушными, Ольм и Эрия приняли чужой народ и их отца – Гестафа. Вскоре Гестаф очаровал Эрию, любовь к нему поглотила ее, и ради этого чувства она совершила непростительный поступок. Эрия похитила Силу своего мужа и вместе со своей собственной преподнесла Гестафу как дар их будущему союзу и правлению. Но Гестаф предал Эрию. Он обратил ее в камень, заточив вместе с ней и великую Силу, которую мог черпать, когда того пожелает. Наступили темные времена: старая магия и письмена, подаренные Ольмом своим детям, утратили Силу, а ткань мира истончилась настолько, что Гехейн наполнился невиданными существами, многие из которых были столь же злы и жестоки, как и Гестаф. И он с жадностью правил этим темным миром, погрязшим в безумии… Мальчик обмяк в руках ведьмы, провалившись в беспокойный сон. Женщина не успела поведать ему о той, которая отдала свою жизнь, чтобы подарить миру второй шанс, о той, по ком Эрия проливает слезы и о чьем прощении молит по сей день».

Нон-фикшен

МАРТИН ДЖ. ДОЭРТИ, «БУДДИЙСКИЕ МИФЫ» («ФОЛИАНТ»)

Давайте развеем первый миф. Будда – это не конкретный человек. Так называют того, кто достиг просветления. Точно так же, например, небезызвестный Баал – не конкретный бог, а лишь слово со значением «господин». Вот теперь можно говорить и о новинке «Фолианта» в серии «Мифы и легенды». На этот раз читателю подробно, с красивыми врезками и иллюстрациями, объяснят все о философско-религиозном учении, которое исповедует десять процентов населения планеты.

Издание разделено на шесть глав, в каждой из которых последовательно открываются и вполне заурядные, и неожиданные факты о буддизме: от истории возникновения учения до его смысла. А вот немного из нетривиального: боги (дэвы), как и другие живые существа, заперты в цикле перерождений и далеко не всемогущи; изменениями в мире управляет закон «двенадцати причин»; а Будда (уже конкретный человек – Сиддхартха Гаутама) победил сексизм до того, как это стало мейнстримом. «Буддийские мифы» – красочный и качественно изданный путеводитель. Содержание поймет даже тот, кто о буддизме вообще ничего не слышал. Этим, к слову, и прекрасна серия «Мифы и легенды» от «Фолианта»: в простых словах и ярких изображениях она рассказывает о наследии мировых культур от Египта и Индии до Рима и старой доброй Англии.

ВЛАДИМИР ЕМЕЛЬЯНОВ, «ШУМЕРО-АККАДСКИЙ ЭПОС НИНУРТЫ» («НАУКА»)

Если предыдущий нон-фикшен будет понятен любому, то эту книгу лучше читать, уже будучи знакомым хотя бы с основными понятиями шумеро-аккадской культуры: списком главных богов, примерным представлением о хронологии цивилизации Междуречья и основными мифологически-религиозными понятиями. Конечно, и без этого можно приступать к древнейшему эпосу человечества (на данный момент) и сопутствующим ему текстам, собранным в книге. Но мало что будет понятно. Даже после прочтения пояснений и сносок.

Но самая ценная часть издания, помимо группы текстов в актуальном переводе, – это развернутый комментарий Владимира Емельянова, ведущего (и самого медийного) российского ассириолога. И это, давайте уж говорить откровенно, сокровище для погруженного в тему читателя. Во-первых, Емельянов показывает, почему вообще эпос о боге-герое Нинурте появился, – ведь любому «феномену литературы» предшествуют те или иные социально-исторические процессы. Что такого вдруг вздумалось учудить царям Шумера и Аккада и как с этим связаны надписи на статуях? Во-вторых, будет здесь практически построчный разбор текста – автор объяснит, как головы чудовищ на колеснице соотносятся со знаменами вражеских племен, при чем тут знаки зодиака, годовой цикл и шумерский праздник в честь Нового года. Владимир Емельянов – от ученого такого уровня, впрочем, другого и не ждешь – строит все гипотезы не только на личных оригинальных предположениях, но и на дополнении (или опровержении) теорий других ученых. И в-третьих, конечно, читателя ждут самые неожиданные факты, еще раз доказывающие, что литературная и мифологическая традиции Ближнего Востока пустили корни и в христианство. Так, символы-животные четырех евангелистов напрямую связаны с образом чудовища из одного видения, а то, в свою очередь, связано… опять со знаками зодиака! Исключительно в научном смысле.

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Другие ноты, социальные нормы и желтые шторы: обзор новинок апреля

ХЕЛЕНА ПОБЯРЖИНА, «ДРУГИЕ НОТЫ» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Вторая книга – особое испытание для писателя. Получится ли вообще, и если получится, удастся ли избежать самоповторов, но при этом сохранить авторский стиль, который отметили в первой книге, особенно если она прошла с успехом. Хелене Побяржиной удалось. После напевного «Валсарба», романа-камлания, истории девочки, которая видит бывших людей и хранит историческую память, выходят «Другие ноты» – роман-пасьянс, в котором сто одна глава перемешаны и сложены, кажется поначалу, в произвольном порядке, но при этом заботливо пронумерованы. На случай, если кому-то вздумается выстроить хронологию. Если после оглушительного финала (которого совершенно не ждешь даже при очень внимательном чтении) роман не отпустит и читатель захочет разобраться, в какой именно момент автор ввела его в заблуждение. Рассказчики тут максимально ненадежны – они врут не нам, не собеседникам, но самим себе. «Другие ноты» пронизаны музыкой. Композиции не просто упоминаются, они задают темп и ритм, звучат в голове во время чтения и не покидают ее до тех пор, пока не встретятся на страницах новые – и не сменят прежние. Здесь музыка организует текст, держит его, задает ему темпоритм, подгоняет и замедляет героев, оплакивает их горе. Сама писательница называет референсом к такой необычной архитектонике «Других нот» «Игру в классики» Хулио Кортасара, героиня Побяржиной даже рождается в день смерти аргентинского классика.

Перед нами роман о страшных утратах и истоках молчания, о невысказанном горе, которое трансформирует для горюющего окружающую реальность до полной неузнаваемости – и полного неразличения правды и вымысла.

«Зарядное к телефону, я забыла, куда его положила. Вытаскивала из сумки или нет, забыла. Конечно, вытаскивала. Вчера на ночь заряжала, а сегодня у телефона был насыщенный день. Вчера он запечатлел лишь миллион фотографий одного заката. Сегодня миллион фотографий меня возле одной пальмы (ни одной хорошей меня, пальма хороша, даже лучше, чем в жизни). Два миллиона фотографий Мечика, я всегда фотографирую его больше и лучше. Прошу поменять позу, подбираю ракурс, замечаю детали. Жду квадратик на экране, чтобы картинка не плыла, жду, когда пройдут полуголые люди, высушенные на солнце темно-коричневые туземцы, розоватые корпулентные туристки неопределенного возраста с детьми.

На фото, сделанных мною, Мечик пребывает на фоне красоты. На фото, сделанных Мечиком, смазанная я на фоне чего и кого угодно.

Ты и так красивая, говорит Мечик».

МАРИЯ ЛЕБЕДЕВА, «ТАМ ТЕМНО» («РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ»)

В дебютном романе литературного критика и соведущей подкаста «Девчонки умнее стариков» Марии Лебедевой две главные героини – единокровные сестры Кира и Яся. Непохожие между собой, как день и ночь. Они живут в разных городах и при жизни отца так ни разу и не встречаются, хотя друг о друге знают. А потом отец – неудачливый, несостоявшийся писатель – погибает в автокатастрофе и становится белой птицей. Белая птица пытается сделать то, чего не смог при жизни отец, – познакомить девочек и сделать так, чтобы они почувствовали, что не одиноки. Это основная сюжетная канва романа, главный вопрос в котором – настоящая ли Яся или она лишь представление о ней Киры, героиня романа, который пишет старшая, наследуя дар и проклятие отца. Станет ли робкая, склонная к депрессии Кира писательницей, преодолеет ли то, что не удалось преодолеть ему, пока непонятно, но Дар (именно так, с заглавной буквы) в широком смысле этого слова – то, что объединяет всех троих. Поколение тридцатилетних – первое писательское поколение, значительная часть которого прошла через психотерапию. Психологизм в их прозе зачастую явлен не только в традициях классической русской прозы, но и буквально. Так и у Лебедевой: главы названы вопросами из анкеты, помогающей диагностировать депрессию. «Я принимаю решения примерно так же легко, как всегда», «Я не чувствую никакой особенной вины», «Мой аппетит не хуже, чем обычно», «Я не испытываю разочарования в себе». Текст каждой главы становится ответом на один из таких вопросов, читатель всматривается в героинь – тихую и замкнутую и яркую и общительную – и пытается вместе с ними мучительно высмотреть не то, что их разъединяет (это и так на поверхности), но то, что неуловимо их связывает, кроме крови, которая все так же не водица, и памяти об отце. Всмотреться туда, где темно, потому что чужая душа – потемки.

«Уже перед самым рассветом Кира выпрямляет окаменевшую спину, потирает застывшие ладони. Солнце едва ли может пробиться сквозь плотные шторы, и Кира идет к кровати, нашаривает край одеяла и вытягивается под ним. Приходящие сны путаются в прочных нитях, и ловец дергается, точно встревоженный ветром. Может, не все, и сейчас будет сон, разве вот не об этом сигналит дурацкое чувство – как будто нога пропустила ступеньку, и ты спотыкаешься, падаешь, но никак все не упадешь.

Надеясь едва ли на силу ловцов, скорей на усталость от механической нудной работы, она закрывает глаза, и там, под веками, нет ничего – там темно».

ГАБРИЭЛЬ ГАРСИА МАРКЕС, «УВИДИМСЯ В АВГУСТЕ» («АСТ»)

Книга, которая не должна была увидеть свет, стала одной из главных мировых премьер. Последний роман великого Габриэля Гарсии Маркеса, точнее пятая его часть (одна из пяти планировавшихся новелл, которые должны были объединиться в роман), все-таки опубликован по решению наследников вопреки последней воле писателя. Не будем сейчас углубляться в вопросы этики (потому что по этой логике мы бы и Кафку никогда не прочитали, например) и посмотрим непосредственно на текст. Даже сами дети писателя пишут об этой книге с такой осторожностью, что невольно начинаешь ждать оглушительного провала. Однако это предубеждение, к счастью, не оправдывается. Да, это слегка разбавленный, успокоившийся и чуть недогруженный смыслами и событиями Маркес, но это безусловно Маркес. Героиня новеллы – сорокашестилетняя Анна Магдалена Бах – каждый год в августе приезжает на небольшой не самый туристический остров, чтобы посетить могилу матери, которая пожелала быть похороненной именно здесь. Один из таких визитов заканчивается бурной ночью с незнакомцем, первой в замужней жизни Анны Магдалены. Опыт этот оказывается настолько волнующим, что с тех пор она начинает искать подобных приключений в каждый свой приезд сюда. Маркесу удается точно передать смятение и томление героини, оттенки ее психологического состояния, провести читателя через несколько лет – и эффектно закончить с неизбежным катарсисом, когда судьба женщины вдруг тесно сплетается с судьбой ее матери, покоящейся на вершине островного холма. Книга, которая прекрасно подойдет для чтения в дороге, составляет интересную смысловую рифму к последнему роману Дж. М. Кутзее «Поляк», который, кажется, мог бы стать второй частью большого романа Маркеса.

«Его поведение напугало ее и утвердило в подозрении, что мужчины вообще стали относиться к ней по-новому. За ней всегда пытались приударить, но она оставалась так равнодушна к этим попыткам, что тут же забывала их без сожаления. Однако в том году, вернувшись с острова, она стала чувствовать, что на лбу у нее словно стигма, и мужчины эту стигму видят, и уж конечно ее не может не замечать тот мужчина, который так любит Анну Магдалену и которого она сама любит больше всех на свете. Они с мужем долгие годы были заядлыми курильщиками, выкуривали по две пачки в день и бросили вместе, из любви друг к другу. Но после острова она снова начала – и он понял это по переставляемым пепельницам, по запаху табака, не скрываемому бесшумными распылителями ароматов, по забытым впопыхах окуркам».

ПОЛ ЛИНЧ, «ПЕСНЬ ПРОРОКА» («АЗБУКА-АТТИКУС»)

Обладатель Букера-2023 ирландец Пол Линч написал роман с чертами антиутопии – хронику становления тоталитаризма. На глазах читателя в отдельно взятой стране давление режима нарастает, а прав и свобод у граждан становится все меньше. Главная героиня романа – Айлиш Стак, микробиолог. Она замужем за Ларри – учителем, состоящим в учительском профсоюзе. В католической семье четверо детей. Власть в стране захватывают ультраправые, муж участвует в акции протеста, и его забирает полиция. Поначалу ситуация кажется совершенно рядовой, потому что участие в подобных митингах для членов профсоюза естественно. Однако Айлиш не может получить никакой информации о муже, к нему не пускают ни ее саму, ни адвокатов. Для детей она придумывает версию с внезапной командировкой, но по туманности ее ответов те начинают подозревать, что причина отъезда отца в ссоре родителей: теперь они разведутся и семьи больше не будет.

Айлиш остается одна с детьми и страдающим деменцией отцом, старшего сына призывают в армию, ей даже удается укрыть его, но потом он пропадает – видимо, присоединяется к повстанцам Северной Ирландии, потому что не понимает реальной опасности, его тянет на приключения. Но и это – еще не все потери, которые выпадут на долю Айлиш и ее судьбы. «Песнь пророка» – мрачное предзнаменование, роман-предупреждение о расчеловечивающей системе, перед которой каждый человек – беззащитный и ничего не понимающий, но до последнего надеющийся, что все это просто страшный сон.

«Сидя за рулем, он злится на самого себя, его разум мечется, ища, к чему прислониться, но Ларри понимает, что прислониться не к чему. Голос в трубке был таким деловым, почти вежливым, прошу извинения за поздний час, мистер Стэк, мы не отнимем у вас много времени. Он паркуется за углом от участка “Гарда Шихана” на Кевин-стрит, размышляя о том, какой эта дорога была раньше, уж точно куда более оживленной, за последнее время город заметно притих. Неосознанно сжав зубы, он подходит к стойке и открывает рот для дежурной улыбки, думая о детях, Бейли наверняка вычислит, что он выходил, мимо этого мальчишки и муха не пролетит. Ларри разглядывает бледную веснушчатую руку дежурного офицера, который неслышно докладывает в трубку. Его встречает молодой детектив, худощавый и бойкий, в рубашке и галстуке, на восковом лице собранность и деловитость, судя по голосу, тот самый, что говорил с ним по телефону».

РАЙК ВИЛАНД, «ОСКОРБЛЕНИЕ ТРЕТЬЕЙ СТЕПЕНИ» (POLYANDRIA NOAGE)

«Оскорбление третьей степени» – гротескный роман о границах социальной нормы и допустимом поведении в обществе. Психиатр-сомнолог Оскар Б. Марков приходит в берлинский полицейский участок неподалеку от Александерплац по весьма щекотливому делу. Он принес заявление на человека, который вызвал его на дуэль, – букиниста Александра Шилля. Александр настолько давно и прочно существует скорее во вторичной реальности исторических манускриптов, чем в объективной первичной, что, когда узнает об измене возлюбленной с психиатром, не может придумать никакой более современной сатисфакции нанесенного ему оскорбления третьей степени. Райк Виланд в традициях немецкой карнавальной культуры показывает, как с течением веков трансформировались рамки общественных приличий и методы цивилизованного выяснения отношений. Однако организовать дуэль в двадцать первом столетии оказывается не так-то просто: даже сам Шилль не знает всех тонкостей этого мероприятия. Да и полиция оказывается перед дилеммой: наказывать за еще не совершенное зачинщика дуэли невозможно, пустить все на самотек – опасно. В гротескно-художественную канву повествования писатель вплетает рассказ о последней зафиксированной в Германии дуэли, которая состоялась в 1937 году. Виланд предлагает посмотреть, какой путь прошло немецкое (и шире – европейское) общество за эти восемь столетий, и сделать вывод о том, многое ли изменилось в нашем мире.

«Букинист с нетерпением ждал, когда на торги выставят пистолеты. Затейливый парад пережитков минувших времен, устраиваемый в этом зале, не вызывал у него ни малейшего отторжения. Скорее здесь он чувствовал себя комфортно и испытывал странное утешение от мысли, что предшествующие исторические эпохи произвели нечто достойное увековечивания, хотя, на взгляд Шилля, для самого впечатляющего лота – датируемого I в. н. э. и на удивление прилично сохранившегося шлема римского центуриона, стартовая цена тридцать пять тысяч, – нельзя было придумать абсолютно никакого разумного применения».

СВЕН МАРИЯ ШРЁДЕР, «МАКС, МУКС И ГРИБ ЖЕЛАНИЙ» («СТРЕКОЗА»)

Сказочная история с яркими иллюстрациями в духе Свена Нурдквиста для детей младшего школьного возраста. В Сказочном лесу живут два гнома – Макс и Мукс, друзья и соседи. У них есть собачка Ханси и белочка Эрика. Макс любит приключения, а Мукс – книги о приключениях, но это не мешает их дружбе. Одна случайно найденная в лесу книга о сказочных грибах запускает целую череду событий: гномы отправятся в путешествие, преодолеют свой страх, помогут ужасному Кравушелю (который, конечно, окажется совсем не ужасным), исполнят заветное желание и увидят настоящих Великанов.

Добрая и милая книга о дружбе, вреде стереотипов и преодолении собственных недостатков.

«Макс дернул за веревку, чтобы проверить, насколько прочно закрепилась веревка.

– Выдержит! – утвердительно заявил он и полез вверх, прямо как настоящий скалолаз, а Ханси решил не отставать от своего хозяина.

Мукс подсадил друга, а потом он просто закрыл глаза, чтобы не смотреть, как тот лезет все выше и выше.

– Можешь открывать глаза! – крикнул ему Макс, добравшись до самого верха.

Гриб, на который забрался Макс, был преогромным, на картинке он казался намного меньше…»

ОЛЬГА МАРЕИЧЕВА, «ЖЕЛТЫЕ ШТОРЫ, МОРСКАЯ СВИНКА И КОНЕЦ СВЕТА» («КОМПАСГИД»)

Писательница-фантаст Ольга Мареичева издавалась в сборниках Макса Фрая, которые, как мы помним, культивировали Вильнюс как город, в котором возможно все. Магический реализм там – явление совершенно обыденное и ординарное. События и этого сборника из восьми историй для подростков происходят в Вильнюсе – а значит, ничему удивляться не приходится. Ольга Мареичева разрабатывает и трансформирует канон детского городского фольклора, тех самых «страшилок», на которых выросло не одно поколение.

Но это не просто страшные истории, это еще и хорошая подростковая психологическая проза. Например, о двенадцатилетней девочке Дине, отец которой вдруг ушел из семьи к матери ее лучшей подруги и одноклассницы. Очень просто и без лишнего надрыва автор показывает, как ребенок справляется с предательством и вынужденно рвет отношения с той, кого считала практически названной сестрой. Интересная, достоверная, увлекательная и жизненная проза.

«Хорошее настроение мигом улетучилось. Отец понял, что ляпнул что-то не то, неуклюже попытался вернуть разговор на прежние рельсы, но, к счастью, домой вернулся Эрик.

Я вцепилась в его появление как в спасительный круг и наотрез отказалась понимать намеки: может, девочка хочет с папой наедине поговорить? Так что беседу мы продолжали втроем и разговор шел в основном о ремонте. Мужчины держались дружелюбно, но невооруженным глазом было видно, как же они друг другу не нравятся! Я-то это быстро просекла и еле сдерживалась, чтоб не захихикать: надо же, ревнуют! Причем про Эрикову ревность и неприязнь я думала с умилением, а вот отец вызывал у меня только злорадство. Опомнился!

До “опомнился”, конечно, было далеко».

Content

Журнал «Юность» № 03/2024

Поэзия

Анастасия Маркелова

Проза

Анна Авиталь Баснер

Приамовы сережки

Алла Михайлова

Девочки смеются

Таня Климова

Иное

Наталья Комарова

Если у вас нету тети

Слава Марчик

Безмолвие

Лена Розина

Не отпуская рук

Евгения Кулиш

Самый счастливый момент

Юлия Толмачева

Лето

Андрей Скрябин

Посыпал – и всё

Хелена Побяржина

Другие ноты (Отрывок из романа)

Евгений Кремчуков

Фаюм (Фрагмент книги, готовящейся к изданию в издательстве «Альпина. проза»)

Часть первая НАСТОЯЩЕЕ-ШТРИХ

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Когда прокричит черный шумерский петух: книжные новинки прозы и нон-фикшен

Проза

Нон-фикшен

Татьяна Соловьева

Другие ноты, социальные нормы и желтые шторы: обзор новинок апреля