Журнал «Юность» № 05/2024

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Михаил Соловьёв

Родился в Санкт-Петербурге в 1986 году. С 2016 года живет в Москве. Работает в сфере рекламы – креативным директором в агентстве RED.

Стихи пишет с детского возраста. Ранее нигде не издавался и не публиковался. Поэзия была призванием «для души». За это время выработалась собственная стилистика письма, которая близка к свободному стиху. В поэзии вдохновляет образ человека и его судьбы, нравится создавать живые «портреты» героев и рассказывать их жизненные истории, что считает своей отличительной чертой.

С 2023 года посещает семинары Дмитрия Воденникова в Школе писательского мастерства «Пишем на крыше», неоднократно получал от мастера положительные отзывы и комментарии.

ФАНТОМНЫЕ БОЛИ

– У тебя болит душа.

А я чувствую, что не может этого быть,

не может болеть то, чего нет.

Ведь душа – это своего рода вопрос веры.

Способ оправдать, принять, простить.

А я слишком плотно в это свое тело врос

и знаю его плотскую смесь.

Ну нечему там болеть!

(А внутри продолжает саднить.)

Но в таком случае, только вдумайтесь,

получается, что внутри меня болит пустота —

дырочка в груди.

Биохимическая сингулярность:

физическая невозможность

и одновременно математическая красота,

каким-то образом воплотившиеся в реальность.

И вы, может быть, скажете, что дырочка —

это тоже вопрос веры.

Но для меня она настолько же настоящая,

как ваш прошедший на днях листопад,

как ваш выпитый кофе,

бешено выкуренная сигарета —

как любая другая бестактность.

Она покалывает на вдохе,

тянет на выдохе,

чешется,

требует от меня чего-то большего:

может вдохнуть полной грудью,

а может простить себя грешного.

А я не могу,

чувствую, будто бы я зажат

между двух невидимых стен,

прозрачных, как стеклышко,

и за ними видно – весна – все цветет,

а внутри этой рамы – тлен.

И вот также меж ребер, как на парад,

сердце стучит, гонит живую кровь,

но, вот…

Она стынет,

как стынут чувства: тепло, нежность, любовь —

внутри сквозит, как из старенького окошка,

в его иссохшейся, бесхитростной роли.

И я думаю,

так, может быть, моя дырочка

это и есть отсутствующая в ней душа?

– У тебя фантомные боли.

СПАСЕНИЕ

Жизнь одна, смерть одна

и лишь оно одно:

спа-`се-ни-е

может быть нам будет дано.

Вот прошел еще один год,

миновали три Спаса, и вновь зима:

Медовый Спас – по губам текло,

дикая пчела села под ребро

слушать сердца стук,

вдруг пронзили грудь

мимолетные мои боль-испуг

и ее уже не живая суть;

Яблочный был Спас – как недалеко

яблочко от яблоньки на бочок легло,

ветер шепчет листьями песню в колыбель,

павшие плоды источают гниль;

Хлебный Спас – похмельный Спас,

вместо хлеба квас

(доведен до крепости и бочонок – вот),

по усам не тек, попадал все в рот.

Три Спаса, все упущены,

ни одного нет спасения,

и без ковчега жизнь меня

уносит своим течением.

Как мне спасти себя?

Как одолеть поток?

Ответ: твое призвание —

гвозди и молоток.

Тебе нужна срочная

переквалификация в плотника.

Пора выполнить предназначение,

программа платная,

опыт не имеет значения:

посади дерево, сруби дерево,

построй дом – стены, крышу и пол

(в общем, какое-нибудь сносное помещение),

сколоти гроб и роди себе на замену

того, кто будет так же зол, голоден, гол

и полон отчаянья оттого, что нечаянно

в эту угасающую смыслом жизнь

и в это растущее тяжестью тело

вдруг однажды был помещен

сам себе в заключение,

сам себе во спасение.

Спа-`се-ни-е

(чувствуете иголочки?

слышите колокольчики?

понимаете ли значение?).

Видимо, спасение ждущего

дело рук самого живущего.

И все рассказы про то,

что каждой твари по паре,

возможно, значат одно:

ища – да найдешь,

спасая – спасешься,

следуй за страждущим,

держи на поверхности, толкай вперед,

тони сам, воду сплевывай и глотай,

и, может, с ним выплывешь,

может быть, доберешься.

Вдруг окажется, что берег-то – вот,

не где-то там за горами,

а святая земля – это то самое дно,

что уже сейчас под ногами.

Каждой твари по паре. Кто взойдет с тобой?

Бесстыжая ли Таисия, похмельный ли Стас,

кто будет следующий?

Кого бы ты спас?

ЛЕНИНГРАДСКИЙ РЕЦЕПТ

Цельнозерновая мука

(обойная),

овсяная мука,

подсолнечный жмых,

ящики со снарядами

и обоймами,

ощущение,

что нечего ждать,

нет дней иных,

соль, солод,

слезы, надежда,

не убежать,

не во что верить,

некого убеждать,

есть только сутки

и сто двадцать пять

крошечно-жутких

грамм,

отчаянная жажда жить,

голод до и после еды,

горячая вода и стакан,

но его не запить,

желудочный сок,

бульканье в животе,

мертвый сосед,

живая кошка,

соевая и кукурузная мука,

мороженый картофель,

гидроцеллюлоза

(химически обработанная

древесная крошка),

трескающийся лед,

ледяной пол, бетон, кафель,

замерзший водопровод,

судороги, обморок,

восьмичасовая смена,

пустая голова,

ночная очередь,

карточная система,

впалые глаза,

вздутый живот,

отказывающие ноги,

отказывающая закваска,

безотказные нервы,

санки, метель, холод,

дрожжи, спасенные на груди,

новые двести грамм

и все равно голод,

от которого не спастись,

мука из семян диких трав,

мука из коры березовых веток,

мясо-костная мука,

ежедневная мука

и страх —

накормить не себя,

а уходящую мать

и самое важное – деток

и ради них же

стоять, выстоять, устоять,

дождаться, на руки взять

ненаглядный комочек счастья,

не съесть – наглядеться бы,

вот она, его

влажная сторона,

ароматная сторона,

сторона с корочкой,

сторона наиболее опасная

при артобстреле,

воздушная тревога,

земная тревога,

на душе, на граните

следы от осколочных,

вокруг смерть-смерть-смерть,

но один никогда не черствый

черный-черный кусочек

на день подарит твердь,

пусть по сути своей

не былинный ломоть

и уже не тот настоящий,

а мертвый хлеб,

но он, как в старинных сказках,

под звериный вой снарядов летящих

из рук хищных и цепких

все же жизнь заберет,

а тот, кто окреп,

от судьбы уже не зависим

и, может быть, доживет.

Так составлен, записан

и рожден ленинградский рецепт.

Михаил Самойлов

Поэт и медиаменеджер. Родился в 1992 году в Нижнем Новгороде. Окончил Высшую школу экономики. Издатель и продюсер литературных изданий. Автор курсов лекций о русской культуре и литературе.

РАЙОН БОЛЬШОГО М.`

Бились за право ходить по моему району.

Танцевали до первой крови.

К две тысячи третьему сняли с себя корону,

Перестали смотреть исподлобья.

Купили билеты на выставку чертогов разума,

Но пропустили, засуетились.

Перепробовали столько всякого и столько разного,

Что чуть попа не слиплась.

Курсы валют были удобоваримые, невысокие:

Покупали невечное, разбивали.

Кроссы убили в подъезде кирпичной высотки

Под дешевое цинандали.

Завод был закрытый. Забыт и заброшен.

Пятиэтажки с рабочими обеднели.

Как в карикатурах из журнала «Безбожник»,

Стояли граждане на коленях.

Всё было такое. Не то чтобы из сериала —

Из серого-серого надземелья.

Свобода закрыта.

Она на жизнь опоздала.

Зато было веселье.

9 декабря 2023 года

* * *

стало темнеть. не раньше. просто стало темнеть.

стала глаза застилать метель, только медь.

стал больше терять. больше терять, чем иметь.

стал больше слышать, что надо перетерпеть.

кроличьи норы, белые ночи, нелегкие времена.

я называл их по имени, пока не забыл имена.

уже очень скоро взойдут закопанные семена,

а если придет тьма – то не моя вина.

я уже тут. здоров. более-менее налегке.

помню практически всё, что у меня в рюкзаке.

верю в железный капут, но впадаю в крутое пике.

время рисует вечерю. не как да винчи. как ге.

где бы я ни был – то бюрократия, то произвол.

всё остается записанным. где бы я ни был, что бы ни произвел.

я предупрежден, хотя не я совершил фол.

я предупрежден и вооружен. у меня есть ствол.

ты, так называемый зритель, внемли, читай и ешь.

в любом порядке есть хаос. в любой обороне – брешь.

закусишь бриошью винишко в обществе из невеж,

и ничего не останется на ногах. всё упадет меж.

каждый мой шаг, которых за сутки десятки тыщ,

делает самураем. метким и тихим, как мышь.

так дай мне возможность создать необратимый движ,

и мы побежим галопом по черепице крыш.

20 августа 2022 года

Ольга Лишина

Родилась и живет в Москве. Поэт, прозаик, литературный обозреватель. Соавтор текстов группы «Мельница». Автор и продюсер литературных проектов.

* * *

Бенуа пишет Сомову: голубчик мой, застрелись,

Завещай мне свое состояние, все равно ты здесь зря скучаешь,

А сложив капиталы, все какая-то выйдет жизнь,

Ты подумай, мой драгоценный, сразу не отвечай.

Чехов пишет жене: приснись мне, дуся! Но прежде, еще на «вы»:

Ольга, кланяюсь Вам, да низко, так низко, что касаюсь лбом дна своего колодца…

Что там дальше, не слышно за шумом дождей и молвы,

Еще пара слов – что жена как луна, и ему не нужно яркого солнца.

Я пишу тебе ночь напролет, а потом нажимаю «удалить», «у всех удалить».

Чтобы лбом не касаться дна, которое мы уже пробивали не раз.

Чтобы не получать в ответ шутки, как без меня тебе станет свободно жить.

Хорошо, что никто не прочтет наших писем

И ничего никогда не узнает о нас.

Проза

Варвара Заборцева

Родилась в 1999 году в п. Пинега Архангельской области. Студентка Санкт-Петербургской академии художеств имени Ильи Репина. Публиковалась в журналах «Звезда», «Юность», «Урал», «Сибирские огни», «Наш современник», «Формаслов». Участник XX, XXI и XXII фо румов молодых писателей России, участник форума молодых писателей России, Казахстана и Киргизии (2021). Участник литературной школы журнала «Юность». Шорт-лист международного конкурса фантастического рассказа «Прыжок над бездной» (2022). Живет в Санкт-Петербурге.

Ильин день

Понесло же меня в Кучкас накануне Ильина.

Других дней, что ли, нет. Знала, что дожди зарядят, знала. На Иван день поливало, на Петров день поливало. Народные приметы – это не прогноз погоды, веками выверено, так бабушка говорила. Сколько сама наблюдаю, все сходится.

Первое утро августа. Белые ночи позади. Темные дожди собираются.

Говорят, сколько света успел запасти, так и будешь зимовать. А я ничего не успела.

Как-то рассказывали о месте, где время может замедляться. И не где-то там, а у нас, на Севере. Кучкас называется. Самая дремучая деревня Пинежья. Леса глухие, деревья огромные, ветки высоко-высоко тянутся. Время под самыми облаками плывет, иначе затеряется. Бывает, ветки все равно дотянутся и заденут минутку-другую.

Тогда время замедлится.

Никто не знает, где уроненные минуты осядут. Реки быстрые, озера глубокие – если на воду упали, концов не найти. А если на мох, если на белый… тоже нечего голову ломать, выдумки это.

– Мне билет до Кучкаса, пожалуйста.

Думала, пазиков не осталось на этом свете, а нет, один подъезжает.

Сказали, мне до конечной.

Полный автобус, еле местечко нашла, в самом конце. Наверное, в лес едут. Может, черника особенно крупная в тех краях. А может, пансионат какой. Весь автобус – пожилые женщины. Каждая вторая с палочкой сидит, какие тут ягоды. Сначала мне стало любопытно, потом как-то не по себе… Женщины вовсе не сухонькие, но будто силы в руках и ногах не осталось. Будто была она – крепкая, вековая – да вся вышла.

Ясно одно – точно неслучайно едут. Должны что-то знать про Кучкас.

– Кучкас – нора, в небо дыра.

– Дальше-то не суйся, никто не хаживал.

– В Кучкасе побывашь, дак и помирать можно.

За окном показалась река.

Вьется вдоль дороги, извивается, нет бы прямо течь. Дорога была бы короче и легче. Думаю, река часто выходит из берегов – с таким характером разве удержишь.

Начались пинежские леса.

Теперь понятно, почему дорога долго держалась реки: лес до того густой, вглубь уходить опасаешься. Пойма реки все же открытая, доверия больше, куда-то да выведет.

Сначала ехали слишком тихо. Будто сам пазик слушал гладкую дорогу.

Она быстро закончилась. Дожди, видимо, идут впереди нас – грунтовку размыло. На каждой яме заново зубы собираем, но я даже вздремнуть умудрилась. Дурной сон увидела – как раз про зубы. Падают и падают, обратно не собираются.

Проснулась от голоса. Точнее, от голосов – один за другим сплетались в протяжную песню. Я много слышала о песнях с Верховья Пинежья. Кто-то говорит, заунывные, кто-то ни слова разобрать не может и тут же теряется в распевах, а я только успевала за повторами. С ухаба на ухаб – до чего стойкая песня. Взберется на вершину – и обратно. Спускается потихоньку, словно и не хочет спускаться:

На мне век тоска да не бывала,

Мне вецор тоска да нападала.

Мне вецор тоска да нападала,

Во всю ноць молода да не сыпала.

Слово за слово крепко держится, не расцепишь. Поначалу бередило меня цоканье, а потом ждать его стала. Хотелось еще какое-нибудь знакомое словецко иначе расслышать, не только «вечер» да «ночь».

Автобус доверху набился песнями. Казалось, молчу только я. Сама дорога пела с женоцками – так они друг к дружке обращались:

– Женоцки, цего ишшо запоем-то?

И тут стало не до песен. Дальше дороги не было. Дождями размыло ручей.

– Женоцки, живо стемнет, цего делать-то?

Вдруг из леса выходит какой-то мужик и прямо на наших глазах ставит мост.

Так и проехали.

– О, это Морозов услужил.

– Да который Морозов-то? В Кучкасе Морозовых, что комаров летом.

– Да кака разница-то, главно, дальше едем.

Ехали дальше.

Женоцки поперешептывались о том, что с Ильина дня ночи темные, картошка растет в голову, а в воде всякая нечисть водится. И снова начали песню.

В северном просторе

Лесоф темных много,

Лесоф темных много,

Рек, озер глубоких.

А во том, во лесе

Зверя-птицы много,

Во реках, озерах

Рыбы того боле.

И правду пели-то! Проезжаем озеро, а над ним рыба плещется – одна за другой, прямо над водой как выпрыгнет – и обратно. И по десять штук скачет, и побольше. Видимо, столько рыбы в озере, что не вмещается, вот и выныривает. Бояться-то некого – разве много рыбаков в этих краях, только медведи.

Много ли медведей, не знаю, но волка сама видела.

Стоит на железной дороге, никуда не спешит. Поезд один раз в день. Остальное время ходи по рельсам сколько угодно.

Но волк стоял.

Железные пути шли выше нашей дороги. Волк доставал носом до неба, которое вдруг на закате очистилось, – небо выглянуло горящее, алое, дикое, будто выкрик перед концом белых ночей. А волк был спокоен и нисколько не боялся, что светлые дни уходят. Может, он был обычный, небольшой, но я запомню его внушительным. Впервые увидела волка. И он увидел нас и долго смотрел вослед.

Кажется, не завыл. Не стал сбивать наших песен, а она и не думала сбиваться.

И тут я расслышала один мужской голос. В автобусе оказался парень, кажется, молодой, несильно младше меня и несильно старше. И голос до того уверенный, как я раньше его не разобрала. Теперь песни будто на нем и держались. А может, женоцки подустали, такая дорога всю душу вынет, а голос тем более.

– Если бы не Илья-то, мы бы давно пропали.

– Наша-то память худа, слова-то, быват, забывам, а Илюша у нас молодец, все песни знат лучче нас.

– Без песни-то разве доедем куда. С песней-то быстрее дома будем.

Последние слова звучали мужским голосом. И тут я засомневалась, какого же возраста этот парень. Говорил он обычными словами, но, как женоцки, с угора на угор катал предложения. Может, вырос в этих местах, вот и говорит по-местному. Вряд ли молодой парень останется в такой глуши.

Имя узнала, но лица не разглядеть, сколько ни щурилась. Парень сидел где-то впереди, да и совсем темно стало. Встретили мы дожди сильнее прежнего.

– Не дорога у нас, направление. Застрянем как пить дать.

И застряли. Сидим в луже, пыхтим, не поем. Ночи пошли холодные, наглые – щелями залезали в дырявый пазик, двери мы даже не думали открывать. Ждали не знаю чего.

– Илья-пророк два часа уволок, женоцки.

Поверю на слово. Может, и правда пару часов просидели в луже, похоже на то. Когда-некогда то ли вода отпустила колеса, то ли водитель вышел да вытолкнул нас.

Что я только не передумала за это время. Бездонные два часа или сколько их там прошло. Сколько бы ни было, в темноте они прошли, разве заметишь их. Это не белые ночи, когда каждый комар на виду. Были где-то недалеко от границы границ – так сказали, и я опять готова поверить.

Знать бы примерно, как выглядит этот Кучкас. Не представляю, что высматривать за окном, вот и мерещится что ни попадя: мельница, и еще одна, кони подальше, коровы. Чего они ночью-то ходят. Спрашиваю, а мне:

– Были-были да сплыли.

И снова заладили петь. Видно, слишком много мне песен для первого раза. Аж голова кружится, и забывать стала, зачем поехала, но куда денешься, слушаю.

Куда мил ни пойде,

Миня ни обойде.

Куды ни поеде,

Мимо ни проеде.

В саноцки посадит,

По городу прокатит.

Горот ни деревня,

Орхангильска губерния.

В Кучкас приехала – пустой автобус.

Укачали меня песнями, видимо, а сами раньше вышли. Да разве заметишь, «эка темень», как женоцки всю дорогу говорили. Так и слышу их, так и слышу.

Света подожду. Там и ясно будет, куда попала.

Утро вечера мудренее.

Сергей Лебеденко

Родился в 1993 году в Краснодаре, там же и вырос.

Учился в МГИМО и магистратуре «Литературное мастерство» НИУ ВШЭ.

Работает редактором в медиа. Автор романа «(не)свобода» (АСТ, 2022) и рассказов в сборниках «Бу! Леденящие сказки про буллинг» (2022) и «Сообщники» (2022).

Однажды мы снова никогда

Сейчас она больше всего хочет превратиться в кота.

– Мы опоздали, – повторяет она так, чтобы до него уже дошло. – Ничего не поделаешь, надо просить бронь на следующий рейс.

Она видит, как он готовится с ней спорить – щеки краснеют, губы превращаются в двух извивающихся мармеладных червей, – и она повторяет:

– Опоздали, опоздали, опоздали, опоздали. – Она сама не знает, хочет ли оказаться правой или поддразнивает его.

– Мы пришли вовремя! – Наконец он находит окошко в ее повторах и врывается, словно в поисках воздуха. – Вот билеты! Вот расписание! Мы не опоздали! Самолет должен быть здесь! Тут! Тут!

Он размахивает руками в разных направлениях, выхватывая из аэропортовой лиминальности то стойки регистрации, то висящие на стене большие экраны. Рисует фигуры в воздухе. Словно тут сам самолет и должен стоять, настоящий. С крыльями, фюзеляжем, хвостом, ящиками с герметичными пакетами с холодными макаронами и сырыми сосисками, переваренной курицей, пропахшими озоном туалетами, заевшими откидными столиками и улыбающимися щелкунчиками-пилотами и стюардессами. Ну, и всем таким.

Но самолета нет, рейса на экране регистрации нет, Пашу отводит в сторону иранец с бритыми висками – chill, dude, – а Жене нестерпимо хочется курить, хотя она бросила курить два года назад по причине «чтобы Жене не надышалось». Она вообще любит кота больше, чем себя, даром что его зовут так же. Она сидит на скамейке, прислонившись к серому столбу и положив ноги в джинсах и синих кедах на двадцатилитровый синий чемодан. Слишком много синего. Синий – цвет смерти, и она размышляет, не специально ли она надела его в полет: в ней же правда что-то умерло, прямо там, когда в нее вперились серые с желтком глаза пограничницы и начали сверлить, словно хотели докопаться до мозга.

Да, она умерла, а бешенство Паши, перебегающего от стойки регистрации к табло и обратно, – ее предсмертные судороги. Паша-Паша.

Женя разблокирует телефон и начинает снимать. Паша повторяет свой маршрут, затем останавливается у группы туристов – русый мужчина с девушкой моложе, наверное, женой, и еще двумя мужчинами в помятом полетном, – и о чем-то спорит, после чего озабоченно возвращается к стойке регистрации. И так два раза. Камера следует за ним. Выхватывает крупным планом Пашины мешки под глазами. У Жени дергаются руки. Наконец Паша замечает Женю с камерой и хмурится:

– Да что смешного?

Жене не смешно, но тут она начинает смеяться, придерживая пальцами щеки, смеяться тем сильнее, чем сильнее она зажимает себе рот, смеяться с выражения лица Паши, которое выражает сочетание фрустрации и потерянности. Она сама не понимает, почему смеется, но остановиться не может. К ним подходит сотрудница аэропорта – красный галстук, как у пионерки, морщинки от недосыпа и неправильного питания, глаза добрые и какие-то грустные. У нее маникюр с иероглифами, и Женя сразу понимает, что они могли бы быть хорошими подругами. Пашин хороший английский пробивается сквозь туманный англо-турецкий, который течет из подведенных бордовой помадой губ сотрудницы, и узнает, к какому окошку ему стоит подойти. Женя следует за Пашей, с облегчением чувствуя, как внутри нее затухает волна би-паники.

– Мы не опоздали, – зло повторяет Паша.

У него дергается левое плечо – не так, чтобы заметно, но достаточно, чтобы Женя это видела. Она не уверена, что Паша сам в курсе.

– Что тебе даст знание того, что ты прав? – устало спрашивает Женя.

– Отвянь, у меня уже есть один терапевт.

Женя, что в переноске, съеживается.

– То, что ты сказал, немного обидно.

– А мне обидно, что никто не знает, где наш долбаный самолет. Давай лучше об этом думать.

Аэропорт большой. Слишком большой. В нем много воздуха, но совершенно нечем дышать. Сквозь большие панорамные окна пробивается солнце-обличитель. Оно делает все запахи горячими: пот, протертая кожа, смуглая кожа туристок-индианок, собачья шерсть.

Конечно, они опоздали. Они потратили минут десять на пограничном контроле, потом еще доставали переноску Жени из камеры особых грузов, потому что комната была одна и ключ к ней был один, а работник с ключом был на обеде, а когда вернулся, долго отказывался пускать Женю с Пашей внутрь, потому что мало ли кто они такие, эти странные русские, свалившиеся как снег на голову в количествах, не виданных даже здесь.

Паша же бормотал, что нет, на самолет они все равно должны были успеть. И все-таки самолета не было, и теперь нужно было искать офис компании, название которой – как выяснилось – никто никогда не слышал. Как будто ее никогда и не существовало. Или она – компания – умерла, разложилась, не дав Паше и двум Женям границы пересечь, и теперь ее призрак обирает пассажиров, крадет их время, словно часовщик из сказки, чтобы потом улететь со своей добычей.

Девушка на стойке информации с нехитрым мейком, который должен скрыть ранние морщины, пытается выглядеть сочувствующей – и Жене ее жаль, потому что та хочет скрыть свою усталость и старается улыбаться. Возможно, она когда-то помогала такому же вот бедовому Паше, а потом устроилась работать в аэропорт. И теперь направляет таких вот бедовых персонажей, как Паша и двое Жень, по аэропортовой розе ветров. Налево пойдешь – туалет найдешь, направо пойдешь – «Старбакс» найдешь, прямо пойдешь – смерть свою найдешь. В этом духе. Но Паша распаляется, и Женя уже ждет, что он ударит кулаком – да, конечно, он ударит кулаком по стойке. Она видит его красные пальцы и вспоминает моменты, когда эти пальцы были – какими? Аккуратно проходящими над ее волосами, да, именно так, не касаясь, словно у нее не волосы – змеи. Она еще тогда прыснула и сказала ему, что она не Медуза Горгона, не укусит и в камень не обратит. Он сказал, что та начиталась своего Куна. Она сказала, что ее интересует не Кун, а похожее слово из тех же букв. Дальше – туман.

Ну а вот теперь она видит эти краснеющие пальцы, собирающиеся в кулак, и все тогдашнее ей кажется случившимся не с ними. Как, впрочем, и многое другое.

Но удара не происходит, из аэропорта их никто не выведет, и в конце концов балансирующий на грани взрыва Паша добивается номера окошка, где должен сидеть оператор авиакомпании. Девушка на стойке о ней слышала – практически будто о полузабытой легенде. Летучий голландец версии 2020-х. У компании всего два рейса в день, и оба – в Черногорию. В Черногории – Будва. Будва как Анапа из Жениного детства: солнце, густой соленый пот, от которого никак не избавиться, цветастые палатки с пережаренными пирожками, китайскими игрушками и плавками на резинке и громкая музыка до пяти утра. Желтое на синем, цвета сезона. В Будве у Паши работа, а у Жени – попытка слезть с кетамина.

– Я иду за билетами на «Турецкие линии», – говорит Паша.

– У нас нет денег, – говорит Женя.

– У тебя же есть, – немного обиженно говорит Паша.

Женя вспыхивает.

– Мы говорили об этом, Паша.

– Ну у тебя зарплата когда была, десять дней назад? Тебе жалко, что ли?

– Паш, ты же знаешь, что я трачу почти все на… Почему бы тебе не попросить у родителей?

– Нет, – говорит Паша.

Она внимательно смотрит на Пашу. В такие моменты она мысленно меняет ударение – не Па́ша, а Паша́, подходит времени и месту и кретинскому кретинизму кретина, с которым она стала зачем-то встречаться. У Паши высокий белый лоб и интеллигентный взгляд из-под круглых стекол очков. Он был бы похож на Гарри Поттера, если бы был чуть плотнее, имел шрам в виде молнии, ну и если бы его играл Редклифф. На первом свидании она предложила ему оседлать метлу и полетать. Паша ответил, что не против был бы оседлать ее саму. Женя обиделась и хотела его заблокировать. Но потом Паша подарил ей гриффиндорскую мантию, купленную на «Амазоне», и они вроде как помирились. Потом они все-таки полетали на метлах, но в какой-то онлайн-игре.

Метлы сейчас не помешали бы, конечно.

Но в этом мире нет магии, как нет и маны, вместо маны – нефть. Нефть позволяет владельцу делать что угодно. Как и магия. Родители Паши нефтью не владеют, но помогают ее добывать. Поэтому у Паши есть деньги. Но тратить он их не хочет: грязные деньги не интересуют больших мальчиков, они их тратят на книжки Дэвида Гребера и билеты на философские лекции, чтобы вроде как отмыть. Так, по крайней мере, он сам объясняет. Но шаг у Паши все равно короткий и степенный, как у восточного принца.

Они ищут окошко авиакомпании. На его месте они находят только точку одного арабского перевозчика, на стекле – огромными красными буквами на русском «НА ЕГИПЕТ БИЛЕТОВ НЕТ». Агент поднимает на них глаза, полные ницшеанской бездны, но быстро просыпается, как только понимает, что речь идет не о билетах в Египет. И все равно он им помочь не может: об их авиакомпании он даже не слышал.

– Паша, где ты покупал билеты?

– Там же, где и все…

– А ты внимательно смотрел, на какой сайт редиректил покупать билеты тот самый сайт? Точно-точно?

Паша не понимает. Женя вздыхает. Тот, что в переноске. Но та, что не в переноске, с ним солидарна.

Еще они находят книжный магазин. Он уставлен биографиями Эрдогана, вечными Стивеном Кингом и Артуром Хейли, для тиктокеров – Колин Хувер, и Женя уже почти готова купить «Аэропорт», чтобы искать там ответы. На вопрос, например, что делать, если твоего перевозчика не существует в природе. Или он умер, а самолет улетел без него. Или что делать, если твой парень стрессует из-за переезда, но пытается скрыть это плохой игрой в мужикастого мужика. Или как слезть с кетамина, причем так, чтобы у тебя посреди дня не дрожали руки в стаккато синдрома отмены. Так много вопросов, так мало ответов, так хочется руководство на тему «Как быть с Пашей» или долгожданный сиквел «Как быть Женей». В переноске мяукает Кото-Женя, и Женя вспоминает, что не кормила его с самого утра, когда они влетали на заднее сиденье такси, а Паша торговался с таксистом по поводу цены, словно они не опаздывали на регистрацию. Бедные, бедные голодные Жени. Женя (та, что не в переноске) предлагает перекусить, раз поиски компании не увенчались успехом. Она знает, что Паша будет отнекиваться – он, конечно, тоже голоден, просто хочет и сейчас оказаться правым, мол, вот он точно знает, где найти агента авиакомпании, как найти проклятый самолет, и поедят они уже на борту. Бедный Паша.

Так и происходит. Паша спрашивает дорогу у стойки с кофе и булочками. Булочки издевательски сильно пахнут сдобой, джемом и плавленым сыром. Женя понимает, что она такими темпами тоже превратится в голодного кота. Стойка отправляет их через несколько рядов окон регистрации, где они находят только туалеты. Женя обнаруживает у себя давно подавленное кетамином желание заплакать, но вместо плача из нее вдруг вырывается, что слезть с кетамина было преждевременным решением. Паша смотрит на нее недоуменно и ничего не говорит. Женя злится на Пашу, хотя он вот точно тут был ни при чем: слезть с кетамина было ее и только ее решение. Кажется.

Наконец после поиска стойки агентства у зоны вылета Паша капитулирует. Они купят новые билеты, он заплатит, говорит он так, словно эта блестящая идея пришла ему в голову только что. У Жени в голове только Нелли Фуртадо. Почему все хорошее заканчивается. В самом деле, почему.

В начале была Женя. Потом у Жени появился Женя. Женя появился после того, как у Жени появился молодой человек (нет, его не звали Женей). Молодой человек решил порадовать Женю и на день рождения подарил ей котенка. Котенок был грязный, с гноящимися глазами, и все время кричал. Потом Женя узнала, что молодой человек забрал котенка на улице у какой-то кошки, и долго плакала. Молодой человек пытался ее успокаивать, потом забил и ушел играть в плейстейшен. Котенка назвала Женей, хотя молодой человек предлагал назвать Монстром. Сам ты Монстр, сказала Женя, и кот стал Женей. В конце концов, глаза у него были голубые, как у нее.

Как звали молодого человека, она уже не помнила. Макс? Миша? Монстр? Пожалуй, пусть будет Монстр.

Пока Жени грызут куриные стрипсы, Паша уходит искать туалет. И не найдет, думает Женя, чувствуя, как к ней снова возвращается головная боль. Потом в руке у нее оказывается блистер с таблетками. Она слегка удивляется, потому что блистер был запакован в пакет на случай дотошного досмотра, и как он переместился из багажа к ней рюкзак, а потом ей в руку – загадка дыры. Она распаковывает таблетки, словно лопает пупырки на оберточном полиэтилене, хотя зарекалась это делать, хотя, плача, просила психиатра назначить что-нибудь другое, и та назначила другое, безопасное, более надежное, не такое болюче-хаотическое. Но потому оно и не работало, по крайней мере – не работало в маленькой «двушке» в Замоскворечье с Пашей и Кото-Женей, не работало с оседающим на листьях платана за окном первым снегом, который холодно таял на ладони, когда она сгребала его с карниза.

– Жень?.. – окликают ее откуда-то далеко.

– Мяу.

Он не сразу понимает, кто из двух Жень это сказал. Он протягивает руку к опрокинутой копне длинных волос, держит в нерешительности и убирает. Будто боится, что его укусят.

Она поднимает голову.

– Ты искал билеты?

– Их не будет.

Он садится напротив, мрачно уставившись на коробку стрипсов, словно это были дождевые черви. Стрипсы душисто дымятся, дымок ей хочется поймать рукой, чтобы он совсем не улетел, спрятать, зажать в кулаке. Ей зябко.

– Ты спрашивал, будут они или нет, или уверен, что их нет?

Он закатывает глаза и откидывается на спинку дивана. На фоне его бежевого свитера диван кричаще красный. Почему в этом аэропорту все красное?

– Что?

– Квоту для животных сложно найти, если не бронировать за неделю или там две вперед. Ты же в курсе.

– Откуда мне знать. Может, кто-нибудь с собакой не полетел и сдал билеты. Или опоздает на рейс, как мы, и квоту…

– Мы не опоздали, – оборвал Паша, выпрямившись.

Потом молчит, как бы оглушенный собственной резкостью, и добавляет, аккуратно обходя опасно близкую пропасть:

– Не полететь. По крайней мере…

– Не с котом, – доканчивает она.

Комната в отеле, приглушенный свет, ветер треплет занавеску с обязательным желтым пятнышком у края. Занавеску никто не дерет. Из вентиляции пахнет травой. Женя в постели с Пашей. Паша отвернулся и сопит. Она не может заснуть. Она смотрит в окно на белый фонарь, единственный на всю улицу. Где-то орут кошки. Фонарь моргает, часто-часто, потом продолжает гореть. Продышался. Она понимает этот фонарь, в этой фантазии она тоже осталась одна в темноте.

Иногда она думает, что будет, если Женя останется один. Или одна. Она сразу начинает плакать. Наверное, их разорвет от боли, а мелкие кусочки унесет по ветру.

Конечно, это ее кот. Всегда был. Не его. Дело не в аллергии. Дело в чем-то более глубоком. В чем-то, что она до сих пор не вполне поняла. И вряд ли поймет.

Нет, конечно, она не слишком привязана к коту. Все в порядке, точно.

– Я пойду пройдусь. – Она поднимает переноску и выходит из кафе. Паша завис со стаканчиком кофе в руке, сидит полуобернувшись, как бы хочет встать и пойти за ней. Но не встает. Она смотрит в окошко переноски и находит зеленющие с черным ядрышком глаза.

Теперь она Кото-Женя. Ей хочется пробежаться. Размять сотни мышц, названия которых она не знает, но чувствует до подрагивания пальцев. Она очень хочет вырваться из переноски, но понимает, что переноска накрепко закрыта, сеточку не продрать даже более крепкими когтями, чем у нее. Да и снаружи не знакомые запахи, а целый букет неприятного, горького и удушающего. Мятные конфеты. Обоссанные пеленки под чьим-то шпицем. Желтеющая на полках магазина бумага. Пережаренный кофе в картонных стаканчиках, едва теплый. Фреон холодильных камер в кафе. Пот охранника, который вышел сегодня в свою первую смену и теперь поглядывает на смуглую женщину в никабе. Заразительный озоновый запах железного чего-то, что облепило стены.

Женя проходит мимо женщины в никабе. Она спит, рядом с ней мальчик в жилетке читает комиксы. В руках у нее пустой стаканчик кофе с отпечатком розовой губной помады. К ней подходит мужчина с черной бородой, в шортах, слегка сутулый – у него в руках бутылка воды. Он присаживается рядом и что-то говорит мальчику. Женя идет дальше и думает про женщину в никабе, про то, как она запрокинула голову, глаза закрыты, рот не видно из-под черной повязки. В руках стаканчик из-под кофе, вот-вот выпадет. А вроде не самый худший сценарий – умереть в аэропорту, думает внезапно Женя. Даже романтично: терминал вылета, сердечный приступ, душа несется вслед за очередным самолетом. Красиво. Так Мамардашвили умер, вроде. Очень философская смерть. Главное, чтобы рейс был на юг, размышляет Женя, глядя, как за стойкой регистрации плачет сотрудница в красном галстуке, не обращая внимания на потекшую тушь. Да, на юг, не хочется после смерти очутиться в каком-нибудь Ставангере или Норильске и шнырять по холодным улицам.

Потом женщина просыпается. Муж дает ей воды, она кивает, достает из розовой кожаной сумки таблетку и приоткрывает никаб. Ее рот красиво очерчен, думает Женя. Она оборачивается и ищет глазами Пашу, но его нигде нет. Она достает телефон и проверяет сообщения, но и там пусто. Она борется с желанием написать ему, но потом вспоминает разговор про деньги – тебе жалко, что ли – и кладет телефон обратно.

У тебя избегающий тип привязанности, сказал Паша. Они сидели в японском кафе. Свидание, если говорить старыми словами. Если новыми, то что-то типа дейта. Как в первый раз, только не первый. Она была запыхавшаяся после работы и растирала пальцы после холодных поручней. Забыла перчатки, дура. Он, конечно, пришел вовремя, надушился ее любимым меренговым запахом и надел запонки. Короче, выглядел идеально. Не как только что с собеседования.

Ну что, спрашивает Женя, сцепив пальцы на его руке. Он отдернул – холодно. Ее это задевает, хотя она не понимает почему. Смотрит на подошедшего за пальто официанта так, словно это он ее руку только что сбросил. Он выдерживает ее взгляд и предлагает повесить пальто. Она отказывает, перевешивает через спинку стула. У тебя избегающий тип привязанности, выпаливает внезапно Паша. Потому что я опоздала? Он только кивает. Вообще-то это была его идея встретиться на радиальной станции, куда ей с работы далеко – удаленку им не разрешали тогда еще. То, что я опоздала, еще не значит, что я тебя избегаю, говорит она. Он только хмыкает. Она чувствует теплоту к этому его хмыканью и ненавидит себя за это.

Женю, что в переноске, доносят до кафе. Кафе она определяет по стойким запахам кофейных зерен из Кении, Гватемалы и Бразилии и сахарного сиропа. У ее переноски слишком жесткое дно; она понимает это как раз в такие моменты, как сейчас, когда ее ставят на стул, не так давно крашенный и потому отвратительно воняющий. Она аккуратно мяукает, но понимает, что хозяйка ушла и ее не услышит.

Ты выглядишь как очень усталый человек, говорит ей бариста с толстой черной косой. Ю лук лайк тайд хьюман. Ви ар тайд, кивает Женя, пропевая «р», плюнув на университетский идеальный прононс, который им вбивали на парах всей группой. Мимоходом думает, что завидует этой баристовой косе – ей самой такая не грозит, у нее волосы только выпадают. Она садится за столик у облапанного металлического поручня и смотрит, как на гейте разговаривает пара: он в два раза выше нее, обнимает, из правого кармана жилетки торчит платок в синюю полосочку. Хотя бы платок заправил, дурак.

Кофе пережаренный. Как она и ожидала. Она отпивает и благодарит бариста улыбкой. Паше бы такой кофе понравился: турецкий темперамент, турецкие вкусы. Они и познакомились в аэропортовой кофейне. Женю тогда рубило, как не рубило, кажется, никогда, потому что работа режим сбила и она все боялась опоздать на самолет. Но кофе привлек сон. Она буквально чувствовала, как ей глаза засыпали песком, когда кто-то к ней подсел, и сон смело так, словно ей дали пощечину.

– Я только хотела поспать, – сказала она.

– Тогда благодаря мне вы не опоздаете на рейс, – сказал он. (Да не опоздали мы! Не опоздали!) Они мало говорили тогда. Это она сейчас понимает. Она же и правда опаздывала. Запомнила его как парня в очках, благодаря которому не провела в аэропорту еще сутки в ожидании нового рейса на Кениг. Успели только обменяться профилями в «ВКонтакте».

Она лежит, свернувшись клубочком. Ее прыгательные мышцы ноют от необходимости лежать. Вообще-то она любит лежать, но в удобном кресле, напротив Жени, чтобы не терять Женю из вида и следить за тем, другим, который ей не очень-то и нравится. Но лежать в переноске – нет, она ненавидит, ее будто посадили в гигантский стакан, где и дышать-то практически нечем, и в маленькое окошко видно только разноцветные пятна. Зато как оно ШУМИТ. Она бы расцарапала себе уши, да знает, что это не поможет и шум никуда не исчезнет, а Женя ее понесет к ДОКТОРУ. Нет, она потерпит еще немного, и это точно должно закончиться.

Потом ее начинает тошнить. Наверное, кетамин вошел в контакт с кофе, или типа того. Она вскакивает и бежит искать туалет. Хочет взять с собой переноску, но вспоминает, что Женя не любит шум сушилок для рук. А они шумят громко, так, что закладывает уши. Поэтому переноску она оставляет на стуле и бежит в поисках туалета. Туалет она находит быстро, даже без очереди. Влетает в кабинку и блюет. У блевотины неприятный привкус кофе и почему-то апельсинов. Вспомнила, что Паша не хотел допивать апельсиновый сок перед вылетом и она допивала за него, хотя апельсины не любила. Может, апельсинам кетамин не понравился тоже, думает сползшая на пол Женя. Потом она обшаривает карманы и не находит там любимой ментоловой жвачки – увы и ах, увы и ах, кто вообще придумал это выражение и откуда она его знает? Откуда она вообще знает слова?

Она не знает слова. Зато она знает, как пахнет боль. Как пахнут слезы. Как пахнет голод попрошайки, который вертится у кофейни, не решаясь переступать барьер. Как пахнет нелюбовь. Как пахнет оставленная на столе десять минут назад влажная салфетка со следами кофе и пятнами соуса. Как пахнет сведенный желудок, сжатый изнутри лекарствами и кофеином. Как пахнет шерсть уставшего лежать в переноске шпица. Как пахнет пот женщины в пальто, жалующейся на пропадающий билет. Как пахнет тоска. Как пахнет сочувствие. Как пахнет надежда.

Потом она стоит перед мыльным диспенсером, реагирующим на движение, и проводит под ним рукой. Ничего не происходит. Перед глазами плавает изображение в зеркале. Теперь Жене кажется, что это не изображение, а она сама поплыла. Минуту назад девушка подошла к раковине, спокойно намылила ладони, легко сполоснула руки и ушла – пузырьки мыла по пальцам стекали. А почему у нее так не получается? Она переходит к другому диспенсеру, но тот на ее пассы ладонями тоже не реагирует. Интересно, что такого знает диспенсер о ней, что не знает она о себе. Может, она уже не человек и поэтому датчики на нее не срабатывают? Может, ее уже не существует? В итоге она собирает капли мыла, скопившиеся на выходном отверстии диспенсера, моет руки и выходит. Ей как будто теперь еще хуже, чем когда ее тошнило.

За соседним столиком беседуют две женщины, русские. Русских много в Стамбуле, больше, чем турок, смеялся какой-то айтишник, после чего ему ответили – а эшников больше, чем русских. Женя тогда улыбнулась, но не ожидала, что шутка окажется правдой – про русских, не про эшников – и еще что ей повезет. Женщина была в пальто и солнцезащитных очках, кажется, не для защиты от солнца, а для защиты от косых взглядов на ее слезы. На коленях была переноска со шпицем, а на столике – смятый билет турецкой авиакомпании. Женщина должна была полететь в Черногорию, но чье-то сердце в России не выдержало, так что билет останется смятой бумажкой на этом столике, а у них троих с Пашей и Кото-Женей появился шанс попасть в Будву, где солнце, работа и психиатр. Она поднимает телефон позвонить Паше. Замирает: она представляет себе перекошенное лицо Паши – Гарри Поттер, не поймавший снитч, турецкоподданный, не допущенный к султану, – а потом набирает номер.

Паша появляется в «Старбаксе» через десять минут. Она почему-то уверена, что он нарочно задержался, сделал лишний круг, чтобы заставить ее понервничать, заставить воображаемых змей на ее голове кусать друг друга, – и говорит первой, чтобы он не успел сказать что-нибудь обидное:

Надо свернуться в колечко, в булочку с корицей, чтобы тебя не задело этой волной, не задело не задело не задело.

– Мы можем успеть купить билет на сегодня.

Один освободился до Тивата.

Она знает, как он отреагирует. Сначала покривится, пожует губами. Вздохнет, будто она заставляет его катить в гору камень, который нет-нет да и придавит его своим весом и покатится вниз. Всегда ли он был такой? Пинок под жопу, когда случайно подвернулся под ногу: всегда был такой, всегда всегда всегда. Кажется, нет, только моментами: косой взгляд, когда на фесте на Пхукете симпатичный музыкант повязал ей на запястье фенечку – good luck; слишком сильно сжавшаяся у нее на горле рука, когда они занимались сексом – она закашлялась и потом долго выпытывала, чего он хотел добиться (не ответил); его исчезновения на долгие ночи, которым никогда не находилось объяснения.

– Я не люблю просить деньги, ты же знаешь. Почему не попросишь ты?

Бывают моменты, когда тебе попросту становится некуда прятаться: ты и так в углу, между тобой и угрозой и так самое большое расстояние, даже если самое большое – вытянутая ладонь; ты просто ждешь, когда все закончится, и надеешься, что тебя не заденет.

Женя разозлилась.

– А почему я всегда должна просить? Разве не ты у нас нефтяной принц?

Где-то что-то хрустнуло, пошло трещинами, рвало несущую стену.

– Потому что это грязные деньги, которые никогда не приносят пользы.

– А почему ты не хочешь, чтобы они принесли пользу хотя бы нам? Один раз?

Она знает, что дальше услышит молчание и увидит обиженное лицо восточного принца. Все как обычно. Это лицо она слишком хорошо знает. Это лицо хочется разбить. Ударить ладонью так, чтобы оно разлетелось на осколки, а на месте этого лица было бы лицо нормального Паши. Но она знает, что этого не произойдет.

Вообще-то она тоже виновата, наверное. Еще одно воспоминание всплыло. Они делали селфи с видом на закат, а потом из-за чего-то поругались. Женя тогда тоже была на таблетках. Она бросилась к большому шкафу, от мамы доставшемуся, и вытащила из синей папки с документами Пашино свидетельство о рождении. Паша кричал, она закричала тоже и порвала свидетельство о рождении – мятенькое, с советским гербом – надвое, а потом вчетверо. «А теперь тебя вообще нет. НЕТ! Ты не существуешь и никогда не существовал!» – кричала Женя. Женя думает, что тогда, может, и правда уничтожила Пашу. И осталось только это.

Wow, what a lovely cat, говорит чужая рука. Чужая рука шуршит ногтями с заусенцами по ткани переноски, по решетчатому окошку, барабанит подушечками пальцев по ней. Рука не понимает, что ты уже напуган? Рука не понимает, что ты не хочешь общаться, вообще говоря, никогда не в духе общаться с чужими руками, пахнущими курицей и мазутом? Но рука продолжает, красные губы расплываются в улыбке и произносят слова на неизвестном языке, и тебе только и остается что Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш.

– Жень, ты че?

Женя закусывает губу, резко, до крови. Не хочет показаться слабой, так что не дает вырваться стону, молчит. Турецкий мальчик отшатывается от переноски, Bad kitty! – верещит и ныряет в породившую его толпу пассажиров. Город кошек, город шатающихся мальчиков, город бешеных подружек, которые шипят на своих бойфрендов, подружек, которые забывают принять таблетки или принимают их целыми пригоршнями. Плохие киски.

Когда Жене кажется, что она вот-вот перегрызет ему горло, они договариваются хотя бы разделить счет за билет. Они идут к кассам, гуськом. Жене кажется, что она привязана к Паше невидимой цепью. Хотела быть привязанной, а оказалась привязана. Скованные одной цепью.

Они встречались три года, но любовь прожила меньше. О женитьбе говорили ровно один раз: когда был конец февраля; тогда идея была в том, чтобы упростить визовые вопросы. Вроде со штампом в паспорте было бы проще. Но дальше разговоров у него как-то не пошло, а ей это все казалось пошлым.

Что такое любовь, кроме как вкусная еда рано утром, объятия и тепло, пахнущее топленым молоком, которым хочется затопить до краев?

У окошка стоят ребята с биглем, бигль на красном поводке и нетерпеливо виляет хвостом, глядя то на хозяев, то на смурных сонных людей, которые тоже хотят купить билет. Женя улыбается биглю, тот скалится и вдруг начинает на нее лаять; Женя шипит, а Женя отворачивается на окошко с сотрудницей авиакомпании, сухой старушкой в красном же галстуке, такая пионерка-переросток. И Паша начинает спорить с пионеркой-переростком, пытаясь говорить ГРОМЧЕ, словно от этого ее английский стал бы лучше; а хозяйка бигля приговаривает: «Не кричи, Волт, не кричи» – и пытается заставить его лежать, а сам Волт скулит и облизывает ей руки.

И в этот момент у Жени созревает план, падает на землю такой крупной гроздью, взрывается соком, покрывает тебя с ног до головы. План настолько очевидный, что странно, что он не пришел ей в голову раньше, но вслух она ничего не говорит; Паша по телефону сцеживает нефтяные деньги и Женины накопления на ипотеку, которая больше была не нужна, а Женя готова рассмеяться от того, какой чудесный у нее появился план. Она бы бросилась расцеловать Пашу, если бы не зажигалка, которой он пытался подпалить усы, напившись хванчкары; а ты орал, орал от боли, пока не пришла Женя; и она вспоминала, как он в первый раз сказал, что «не уверен, что ее любит», вернее, не сказал, а ввел запрос в «Гугле», а она сидела и плакала, не зная, то ли отдаться боли, то ли стыду за то, что не выдержала и заглянула в историю его браузера.

И вот они идут, они двое и Паша, только так, соединенные своим знанием плана и Пашиным его незнанием, идут жать своего рейса, а потом к гейту. И Паша даже как-то пытается жеманно, в своей манере, извиняться, как бы сквозь зубы, но это все неважно, потому что гейт уже близко. Она в последний раз выпрямляет спину, потягивается, готовясь сделать прыжок. И пока они сканируют билеты и идут к рамкам металлодетектора, ей все-таки удается разгрызть злосчастную тканевую решетку. Тогда она напрягает мышцы и делает прыжок вперед, такой, который от себя не ожидала. Ей кричат вслед, но ей уже все равно, ведь ее план – исполнился! Исполнился! И она уже не бежит, нет, летит, через рамки детекторов, через чужие ноги, через чужие уставшие руки, прочь, туда, где только свобода и любовь, пахнущая теплым парным молоком.

Максим Замшев

Поэт, прозаик, публицист. Родился в 1972 году в Москве. Окончил музыкальное училище имени Гнесиных и Литературный институт имени Горького. Автор книг стихов: «Любовь дается людям свыше», «От Патриарших до Арбата» и прозы: «Аллегро плюс», «Избранный», «Карт-бланш», «Весна для репортера», «Концертмейстер». Стихи Максима Замшева переведены на пятнадцать языков.

Лауреат премии в области литературы и искусства Центрального федерального округа России. Награжден медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени. Главный редактор «Литературной газеты».

Цирк на профилактике

Огромная чаша цирка дрожала от духоты. Красное ее дно казалось издалека таким горячим, что непонятно было, как не подгорают подошвы у тех, кто ступает по нему. Вспотевшие тела возбужденных зрелищем зрителей расположились по краям в строгом симметричном порядке. Представление подходило к концу. Воздушные акробаты выполняли свои головокружительные трюки, заставляя всех, кто наблюдал за ними, выделять адреналин, закрывать от страха глаза, а потом яростно хлопать в ладоши и орать от восторга. Легкий изящный акробат взлетел под самый купол, красиво стал падать вниз, готовясь быть подхваченным своим партнером, но только скользнул по его рукам, продолжая опасное падение. Зал ахнул. Акробат неуклюже, не группируясь, упал на страховочное полотно. Отскочил от него несколько раз. По залу пронесся обманный вздох облегчения. Но акробат не поднимался, тело бессильно покачивался на сетке, пока его не унесли за кулисы.

Представление в тот день все-таки доиграли до конца. Зрители расходились в полном восторге, стараясь не вспоминать о нелепом падении.

От здания цирка тихо отъезжала карета скорой помощи, а в маленькой комнате сидел, обхватив голову руками, густо загримированный клоун.

* * *

Красноватое вечернее солнце косо облокачивалось на стены домов и делало вытянувшиеся окна похожими на жарко сияющие глаза. Когда он смотрел на эти премудрости заката, на эти мгновенные превращения, ему становилось неодолимо тоскливо. Жизнь представлялась огромным листом, на котором никто не в силах оставить хоть малейший след. Так и он лет через сорок превратится в морщинистого обрюзгшего старика, и существование его будет длить мировую бессмыслицу, складывать усталые дни в бездонную копилку забвения. Сегодня он еще сравнительно молод, ему пока трудно смириться с неизбежным старением, с утратой сил, зрения, живости, но в солнечный вечер в этих щемящих красках таким же молодым мужчинам и женщинам, в разных странах и под разным солнцем, бывало так же одиноко и смутно, как ему сейчас. Он знал это. Всегда утешал себя этим. Людям вообще свойственно успокаиваться оттого, что кому-то еще выпала такая же незавидная участь, как им.

Он остановился на Садовом кольце, возле пугающего своим величием зданием МИДа, и вперил взгляд в западную сторону неба, туда, где над Киевским вокзалом, над Дорогомилово, солнце заканчивало свой ежедневный обход. Ему мерещилось, что светило – это заботливый врач, который каждый день проверяет состояние здоровья своих пациентов, поглаживает их по непокорным головам и скрывается за горизонтом для того, чтобы наконец заняться своими делами. Сколько раз он приходит на это место! Это его личные Бермуды. Здесь он теряется, терпит катастрофу, не может двигаться, куда хочет.

– Харитонов! Ты! Вот это встреча…

Он не сразу разобрал, откуда его окликают. Повертел головой. Голос, выкрикнувший его фамилию, как ни странно, был совершенно незнакомым и принадлежал высокой, достаточно миловидной худощавой женщине. Она смотрела на него, искательно улыбалась, заглядывала в глаза, то чуть наклонив голову вправо, то, наоборот, влево, словно стараясь показать себя в разных ракурсах. Женщину не устраивало, что ее никак не назовут по имени, что на лице ее визави не отражается ничего, кроме изумления.

«Живенькая, – отметил он про себя. – Но некрасивая».

Он силился вспомнить что-то, определить, из каких времен возникла эта явно знающая его женщина. Ничего! Ни одной зацепки! Незнакомка, поймав растерянный взгляд своего визави, произнесла с театральной интонацией:

– Эх ты… Своих не узнаешь.

Михаилу Харитонову не очень импонировала та роль, которую ему навязывала эта высокая и, как можно было уже понять, не робкого десятка особа, поэтому он решил прояснить ситуацию немедленно. Отступив немного назад, он подчеркнуто вежливо, но не очень дружелюбно произнес:

– Признаться, не могу припомнить, где мы встречались.

– Смотрите! Все позабыл. А как же школьные годы чудесные… Эх, Мишель, Мишель.

Женщина повернулась к нему в профиль, собрала волосы сзади так, чтобы получился хвост, и придержала их рукой.

– А так?

Что-то теплое и давнее неловко шевельнулось в памяти Харитонова. Школа, футбол после уроков, мальчики в синих форменных пиджаках, девочки в одинаковых платьицах, ранцы, тополиный пух, летящий отовсюду, беспардонно залетающий в окна. И одноклассница, называющая его Мишелем почему-то. Хотя понятно почему. Русские дети часто изменяют имена на иностранные. Мишель, Дэн, Мари, Натали… Но она для него только Таня. Таню не переменишь ни на что… Никакие пошлые Тата, Татти никогда не приживались. Даже Танюха – это ужас. Татьяна, русская душою…

– Таня? Слушай… Но как же я мог тебя узнать?!

Ведь последний раз я тебя видел, когда тебе было, дай бог памяти, тринадцать лет.

– Но я-то тебя узнала, Харитонов.

– Да что ты как в школе! По фамилии! Просто Миша.

– Ладно. Заметано. Мишель.

– Никто не звал меня Мишелем после тебя.

– Неужели? А тебе это подходило.

Таня и Миша много лет назад учились в одном классе. Это было в те достославные времена, когда ученики носили школьную форму, для мальчиков героями были Павлик Морозов и Александр Матросов, а девочки и не помышляли о том, чтобы появиться в школьном вестибюле с килограммами заморской косметики на нетронутых еще жизнью лицах.

Их с первого класса посадили за одну парту, и они привыкли друг к другу за годы этого своеобразного сожительства, полного сперва мелких стычек, щипков, перебранок, а потом первой доверительности, первого ощущения чего-то обоюдного, важного. В нежном возрасте от привычки до влюбленности – один шаг, и они уже готовы были подойти друг к другу на этот шаг, но в седьмом, а может быть, в самом начале восьмого класса Таня ушла из их школы. Ее родители уехали работать за границу и, конечно, забрали с собой дочь. Так она и пропала для Михаила в какой-то африканской стране, звуки названия которой никак не складывались во что-то определенное. Дети дипломатов. Такая у них судьба. Обречены на разлуки. Михаил долго не мог примириться с этой нежданной утратой, надеялся втайне, что Таня вот-вот вернется, но дни шли за днями, и жизнь накидывалась на Михаила с такой жадностью, что скоро острота переживаний стерлась, а потом и вовсе канула куда-то глубоко, откуда почти невозможно ничего достать.

Что их связывало?

Заговорщицкое поедание мороженого после уроков зимой, что родители строго-настрого запрещали, взаимовыручка на уроках, мечты, что никогда не раздружатся, привыкание к тому, что они будут всегда, что их существование ни в коем случае не конечно и все у них впереди. Потом это растаяло, спряталось, слои печали наложились на раннюю чистоту детства. Она не написала ему ни одного письма. Он тоже. Они чуть не доросли до того влечения, которое помнят тела. А плотское в человеке всегда надежней самых больших иллюзий.

И вот теперь они встретились. Много лет спустя. Михаил судорожно пытался придумать, что же теперь делать. Пробормотать дежурное «рад был повидать» и уйти? Но это не вполне вежливо. Пригласить ее куда-нибудь выпить кофе? Но это нестерпимо банально, это сразу снивелирует их встречу, обложит ее ненужными подробностями, казенным антуражем. Но не стоять же, в конце концов, посреди Садового кольца.

Закат завершался. Близкая ночь прохладными руками поглаживала тротуары.

Таня глядела на Михаила напряженно, вопросительно, лицо ее менялось, серьезнело. Она дарила ему время для принятия решения, но время это текло стремительно и вот-вот должно было врезаться в стену, рассыпаться на осколки, чтобы собраться уже в другом месте, на другой дороге, где не так туманно и опасно. Ей хотелось услышать от него хотя бы что-то… Не ей же брать инициативу в свои руки! Да, она могла бы спросить его что-нибудь вроде «как дела» или «как ты». Но это превратило бы все в заурядную встречу давно не видевшихся людей. Папа как-то рассказывал ей, что однажды, будучи в командировке в Индии, встретил на улице женщину, что исчезла из его поля зрения лет тридцать назад и в которую он чуть-чуть был влюблен. Она сказала ему «привет» и пошла дальше, так будто они встречались вчера и обязательно встретятся завтра. Такое нельзя даже представить сейчас! Зря она, что ли, увидев Михаила стоящим на тротуаре и мгновенно узнав его, так долго искала место для парковки автомобиля, молясь, чтобы он никуда не делся и чтобы это оказался действительно он! Странно все же, что он так долго ее вспоминал. Неужели она так изменилась? Или она для него значит много меньше, чем он для нее. Она фантазерка, а он? Когда-то был. Но давно. Он рос, как всякий мальчик, неровно, рывками, то выглядел и рассуждал совсем по-взрослому, то ударялся в абсолютно ребяческие забавы. Как-то, взглянув на нее с предельной серьезностью, произнес: «Когда мои мама и папа умрут, я должен быть готов к этому и уметь все делать сам». Его мама часто болела. Она была много старше отца.

Оставалось несколько секунд. Они должны были разойтись вот-вот. Но тут Михаил все-таки обрел способность логически мыслить и, аккуратно, боясь что-то нарушить, тщательно расставляя слова, вымолвил:

– Ты никуда не торопишься?

Она чуть не подпрыгнула от радости, но сумела ответить по-женски сдержанно:

– Нет, не тороплюсь. У меня здесь машина. Тебя подвезти? Живешь все там же?

Михаил кивнул и отправился вслед за Татьяной к ее поблескивавшему на солнце автомобилю. А сам поражался: откуда в ней столько решительности? «Даже не спросила, надо ли мне сейчас домой».

Они учились в школе во Вспольном переулке. Рядом Патриаршие пруды. Весной там сказочно хорошо, оазис, деревья шумят, люди улыбаются. После уроков в апреле и мае, когда дорожки избавлялись от липучей грязи, они гуляли вдоль воды. По нескольку кругов, на скамейки не присаживались. О чем говорили? О том, что она хочет стать стюардессой, а он футболистом. Мишка замирал, когда видел гоняющих мяч. Не пропускал ни одного футбольного матча по телевизору. Хвалил Лобановского и киевское «Динамо». Когда киевляне играли за Кубок Кубков, пригласил Таню домой смотреть матч. После гола впервые порывисто обнял ее. Впервые и единожды. Его поразило тогда, как Таня хорошо пахнет. Что-то среднее между свежим молоком и сиренью. Любопытно, что никто из одноклассников ни разу не крикнул им вслед: «Жених и невеста!»

Таня, изящно взявшись за руль, уверенно повела машину. Михаил полулежал в мягком кресле, голова его удобно упиралась в комфортный подголовник. Но сам испытывал дискомфорт. Все как-то не так. Во всем фальшь.

– Ну поведай, Харитонов, как ты жил все это время?

Михаил поморщился.

– Мы же договорились. Никаких Харитоновых. Глупо как-то звучит.

– А мне нравилась всегда твоя фамилия. Свойская такая, простая.

– Ну ладно. Харитонов так Харитонов.

Они ехали по Садовому кольцу, погружались в тоннель под Новым Арбатом и всплывали около игравших с солнцем массивных сталинских домов. Ему представлялось, что это не одна дорога, что она повторяется и повторяется.

– Окончил школу. В последних кассах увлекся актерством. Но отец отговорил от театрального. Все равно без блата не поступишь, считал он.

– Интересно. Вот не ожидала. Ты же футболом грезил.

– Да какой футбол! – Михаил махнул рукой. – Это же надо было в спортшколу ходить, а не мечтать.

– Ну как, погоди. – Таня припарковалась у обочину.

К ней не спеша подошел гаишник, представился. Она вышла из машины. Харитонов не слышал, о чем она толковал с гаишником, но догадывался.

– Все в порядке? – спросил Харитонов, когда они снова тронулись.

– Как обычно. Всем зарабатывать надо.

– Ты что-то нарушила?

– Так. Немного.

Беседа на время иссякла. Набиралась сил для продолжения.

Михаил, как и прежде, проживал на Спиридоновке в старом доме, который много лет собирались снести, но он, видимо, так крепко сросся с московскими пейзажами, что каждый раз снос и реконструкцию переносили на неопределенный срок. Машина Татьяны плавно затормозила около его подъезда, поворчала немножко и затихла.

– Быстро доехали. – Татьяна облегченно вздохнула.

– Может, поднимешься? У меня коньяк хороший есть…

– Харитонов, я за рулем. Ты неподражаем. Да и неудобно это.

– Удобно. Дома никого нет. Все мои на даче. Лето все-таки. Я вот один в Москве. Люблю июнь в городе. Всегда остаюсь.

– Тогда тем более неудобно.

– Ты о чем? – Михаил изобразил удивление, почти негодование.

– Это как будто по-воровски как-то…

– Встреча старых друзей. Что тут плохого?

– Ну ладно. Пригласил, так пошли. Но пить не буду. Потом машину тут оставлять, потом за ней возвращаться. Мороки слишком много. Чай, надеюсь, есть у тебя?

– Чай есть.

Они не выходили из машины. Чего-то не хватало для этого.

– Как папа, мама? – Рано или поздно это вопрос следовало задать, хотя ответ страшил.

– Давно умерли.

– Прости.

– Да не за что. Отболело. В девяностые в Москве часто не топили. Вот легкие матери и не выдержали. Эмфизема мучила ее долго. И замучила. А отец вскоре сгорел.

– Он же такой крепкий на вид.

– Да. Не хворал особо. Но, видимо, как его конструкторское бюро закрыли, смысл утратил. А я никогда его смыслом не был. Только мать. А твои как?

– Более-менее. Живут на даче в основном. Бодрятся.

– Привет им передавай. Вряд ли они меня помнят.

– Спрошу при случае.

Михаил рывком открыл тяжелую подъездную дверь, пропустил Татьяну вперед, и она сразу окунулась в просторную тишину родовых московских домов, где на лестничных клетках властвует эхо и голос мгновенно обретает звонкие дребезжащие обертоны. В этом гулком пространстве они быстро избавились от мешающих общаться условностей, и, виделось, еще чуть-чуть – и они возьмутся, как в детстве, за руки и с хохотом побегут вверх по лестнице, стараясь перепрыгнуть через одну, а то и через две ступеньки.

Михаил усадил свою гостью в комнате на диван, покрытый пледом уютного зеленоватого цвета, а сам поспешил на кухню. Таня с любопытством разглядывало убранство квартиры, в которой не была очень давно. Квартира выглядела чистенькой, рациональной, но при этом на всем ощущался налет какой-то принужденности, будто тот, кто поддерживал в ней порядок, делал это через силу. Есть ли в этом доме хозяйка? Таня не могла пока определенно ответить на этот почему-то вдруг очень разволновавший ее вопрос.

Михаил явился торжественно, неся перед собой широкий поднос, на котором красовалась длинная бутылка коньяка, чайник чая, одна рюмка, одна чашка, тарелка с кружочками лимона, шоколад, яблоки, разрезанные на дольки, и цельные зрелые груши. Все это он водрузил на небольшой столик, стоявший рядом с диваном, уселся рядом с Татьяной, с сознанием дела откупорил бутылку и разлил ее сверкающее, ароматно пахнущее содержимое в молчаливые и покорные стеклянные сосуды.

– Ты хозяйственный. – Таня улыбнулась стараниям друга.

Они чокнулись. Таня чашкой, Миша рюмкой.

– Как же ты изменилась. Все изменилось. Голос, взгляд, манеры. Рассказывай, как ты?

– Да все хорошо. Работаю в банке.

– Бизнес-леди, значит.

– Ну что-то типа того. – Она рассмеялась. – А ты?

– Я в цирке.

– В смысле?

– В цирке. Я клоун. В театральное поступать не стал, как уже говорил тебе. Поступил в цирковое. Там у отца друг работал. Теперь вот веселю людей по вечерам. Сегодня представления нет. Цирк на профилактику закрыли. Смешно! Нашествие тараканов! Аж по зрительским креслам бегают. Так что тараканы нам помогли встретиться. А то бы сейчас уж к выходу готовился.

– Это не слишком романтично. – Она рассмеялась.

«Итак. Он клоун. Вот это поворот. Как к этому относиться?» В юности ее сводила с ума повесть Белля «Глазами клоуна». Такой моногамный мужчина – идеал любой девушки. Но Мишель вряд ли такой. У артистов, она слышала, жизнь весьма распущенная по этой части.

– Я бы никогда не подумала, что ты станешь клоуном. Такой серьезный был мальчик.

– А ты что, считаешь, клоун не серьезная профессия? – Михаил улыбнулся.

– Я никогда не думала как-то об этом. Не было у меня знакомых клоунов.

– Все вы, женщины, одинаковы. Вот моя жена без конца твердит, что профессию надо менять. А как я ее поменяю? Это призвание.

– А кто твоя жена? – Таня взглянула на Михаила внимательно и грустно.

– Домохозяйка. Я о такой жене только и мечтал. Надо, чтобы дома было все в порядке. У меня же жизнь кочевая. Гастроли, поездки…

– Детишки есть?

– Нет. Но собираемся.

– Она моложе тебя?

– Да. На пятнадцать лет.

Михаил говорил все это уверенно, но с чуть неестественной интонацией, будто по заученному.

– Послушай. Я что ты делал там, на Смоленской?

Так интересно. Еду по кольцу. Вдруг смотрю – ты стоишь. Замер. Все идут, а ты замер.

– Странно, что ты меня узнала.

– Ничего странного. Я ведь влюблена в тебя была в школе. Да-да, не удивляйся. До меня самой это много позже дошло. Когда уехала уже. Без тебя – как без рук. Это же и есть любовь? Ну, детская, глупая. Но она остра. Ты вот меня не узнал. Это жалко. Жалко и обидно.

Ее потянуло на откровенность. Откровенность сейчас самое безопасное. Опасна двусмысленность.

Михаил смущенно отвел глаза. Отвечать на это было нечего. Его это ошарашило. Чтобы как-то заполнить паузу, встал, прошел в другой конец комнаты, включил магнитофон. В нем что скрипнуло, зажило, превратилось в ненавязчивую негромкую музыку.

Татьяна расслаблено откинулась к спинке дивана, положила ногу на ногу, смотря на Михаила печально, но в то же время цепко, изучающе.

– Ты мне так и не рассказал, что делал на Смоленской.

– Это невеселая история. У меня друг погиб ровно два года назад. Мы, его друзья, в этот день собираемся у его родителей помянуть Павла. Они живут там недалеко от Смоленской.

– А кто этот твой друг?

– Акробат. Блестящий акробат. Помнишь, два года назад в это время жуткая жара стояла? Мы тогда давали по два представления в день. Лето. Иностранцев, туристов много. Паша, он суперакробат был. Да вот партнер его… Пашка и рухнул прям из-под купола. Все бы ничего. Внизу полотно страховочное. Ты видела такие, наверное. Да у него сердце разорвалось в полете. Мгновенная смерть.

– Да. Все так страшно в нашей жизни. – Таня горько вздохнула. – Если сердце разорвалось, при чем тут партнер?

– Долго объяснять. Извини, что заставил тебя переживать из-за того, к чему ты не имеешь отношения. Давай о чем-нибудь другом. Расскажи о себе.

– Да нечего особо рассказывать. Живу, работаю. Был муж. Теперь нет. Характерами не сошлись. Не беда, в принципе. Будет еще муж. Какие наши годы! – Таня проговорила это ровно, без тени иронии.

– Не хочешь говорить – не надо.

– Почему не хочу. Я же говорю.

– Не то говоришь.

Михаил пересел совсем близко к Татьяне.

– Знаешь, о чем я думал на выпускном вечере в школе?

– Ну откуда же мне знать, Миша?

– Я думал, что самое страшное в моей жизни – это что тебя на нем нет и мы не станцуем вальс. Таня широко раскрыла глаза.

– Да ты что?

– Правда.

– Мне кажется, ты врешь. Специально все это придумал.

– Дело твое. Но моя мечта должна сбыться.

Михаил воодушевлено вскочил. Ринулся к какому-то ящику под магнитофоном, присел на корточки. Вскоре в его руках оказалась старая пластинка в бумажном конверте. Таня удивилась:

– Ты все еще пластинки слушаешь?

– Да. Я пластинки люблю. – Говоря это, он доставал проигрыватель. Затем открыл его, надел пластинку, аккуратно поставил иголку. – Вальсы Штрауса! Старомодные, блистательные вальсы, которые никогда не выйдут из моды!

Михаил подхватил Татьяну, закружил резко, энергично. Она поначалу сопротивлялась, отбивалась, ей это виделось чуть ли не насилием, еще чуть – и она бы закричала, но внезапно встроилась в ритм, отдала себя на волю его тренированного тела. Все их детство кружилось с ними. Они словно видели все сверху, две фигурки, идущие по Патриаршим, пух повсюду, и Москва, поднимающая дома к небу, крышами отражающая солнце. Из детства чаще всего помнятся только весны.

Вальсы сменяли друг друга, а они все танцевали. С каждой минутой все слаженней. Наконец она отпустила руки, отодвинулась от него. Он смотрел на нее раскрасневшуюся, с растрепанными волосами. Смотрел по-мужски властно.

– Ну ты меня совсем загонял. Хорошо танцуешь.

– Но я же артист, как-никак. Нас учили.

Они снова сели на диван. Он легко взял ее за руку, чуть сжал кисть. И в этот момент, когда его пальцы прикоснулись к ее коже, она почувствовала, как ее будто ударило током. Вся мерзость ее положения открылась ей в эту минуту. Она в квартире женатого человека. Он сейчас начнет целовать ее, потом они переспят и больше никогда не встретятся, поскольку их будет тяготить стыдное воспоминание. Летнее приключение мужика! Летнее развлечение бабы! Этого нельзя допустить! Они никогда не гуляли на Патриарших по грязи, дожидались, пока станет сухо.

Татьяна всегда принимала решения быстро. Она мягко высвободила руку, посмотрела на часы, произнесла дружелюбно:

– Ну вот. Мне пора. Спасибо за танцы, за чай, за все. Я засиделась у тебя. Приятно было увидеться.

Михаил прищурился, собирался что-то сказать, но передумал. Только кивнул.

Через несколько минут она уже быстро спускалась по лестнице, и каждый ее шаг составлял с другими такими же мелкую барабанную дробь.

Михаил выпил еще две рюмки коньяка. С удовольствием съел грушу. «И зачем я соврал ей про жену. Сказал бы ей правду, что никакой жены у меня нет. Хотя… Нет. Правильно я все сделал. Так держать! А то она еще возомнила бы чего-нибудь. Ей обидно сейчас, скорей всего, после всего, что я наболтал ей про жену. Или все равно? Даже телефонами не обменялись. Все-таки я клоун, скверный клоун!»

Он подошел к окну, распахнул его, и в ноздри стал проникать неповторимый запах летнего московского асфальта. Неизменный запах. Единственное, что постоянно в этом городе. Танина машина тронулась в фонарную пустоту. Помахал ей рукой, зная, что она этого не увидит.

Павел Крутояров, погибший гимнаст, был его лучшим другом. И никого ближе он не встречал. Так вышло. Спустя два года после его смерти он так не преодолел связь с ним. Покойный будто продолжал влиять на его жизнь. Вот и сегодня он вмешался. Задержал его около Смоленской площади. Харитонов до сих не находил сил подойти к его дому. Про друзей, приходящих его вспомнить, он Тане тоже соврал. Видимо, еще в детстве он все время желал выглядеть в ее глазах не тем, кем он являлся. Мишель! Почти Платини! Вот и теперь с ним то, старое, сыграло злую шутку. Злую ли? А если Таня вновь мелькнула на его горизонте, чтобы стать первой, кому бы он открыл правду о гибели Пашки? И вообще стать первой. Пашка погиб не из-за несчастного случая. Это подстроил его партнер. Из ревности. Специально не поймал его. Вот у Павла сердце и остановилось. Он всего ожидал, только не этого. Вероломство! Никто не наказан. У Харитонова не имелось доказательств, только слова Павла, что если с ним что-то случится, виноват его партнер. Что заставило Крутоярова выйти в тот вечер на манеж и отдаться воле злодея? Что приковало Харитонова к креслу в гримерке? Ведь он мог забить тревогу, пожаловаться, предупредить руководство, что-то предпринять, а не рыдать бессильно. Партнер вскоре уволился. Что с ним – никто не знает. Девушка Павла также исчезла. Вместе с убийцей или нет? Все словно воды набрали в рот. А если все в сговоре?

Харитонов давно уже со своим номером в другой труппе. Ни с кем из прошлых коллег не общается. То шоу держалось на рискованных трюках Крутоярова. Без него все развалилось, все разбрелись. Пашка, снимавший комнату, нередко ехидничал в адрес коренного москвича Харитонова. Мол, комфорт, расслабляет.

Долго ли ему еще приходить к Смоленской и стоять там, убеждая себя, что хватит малодушничать, пора подойти к дому Павла, пора снять с себя вину. Сегодня он почти решился…

Татьяна лежала в ванне и ощупывала себя. Ей мерещилось, что она состоит из другого, чем раньше, вещества. Сколько лет она проклинала родителей, что они увезли ее из Москвы. Все было бы у нее по-другому. Теперь она приближается к сорока. И вот Мишка случайно встретился. Миллионы раз она представляла это! Но никогда не искала его, хотя это было несложно, по большому счету. Боялась разочарования. И вот все случилось. Она разочарована? Да. Очень. Но… Не сходить ли завтра в цирк?

Михаил Харитонов – сочетание распространенное. Поиск в интернете – пустое дело. А вот Михаил Харитонов – клоун? Нет. Она избежит этого. Тоска только усилится. Хотя…

Вода остыла, а она все лежала.

На следующий день Татьяна появилась в цирке. Купила билет во второй ряд. Цветной бульвар, дети, мороженое, хлопотливые родители. Другая планета. Сперва никак не могла разобрать, какой из клоунов Мишка. Грим менял лица до неузнаваемости. Потом определила. Заметил ли он ее? Что делать после представления? Идти к служебному входу?

Вдруг ее пронизала мысль: а если его жена в цирке тоже? Какой позор! Она ушла в антракте…

* * *

Мы многого не знаем друг о друге наверняка и строим свою жизнь на ложных предпосылках. Уверяем себя, что все выглядит только так, как видим мы. И почти никогда не допускаем, что кем-то введены в заблуждение. И что это нам не откроется до смерти.

Пойми Таня, что ее верный поклонник из детства не женат, она не упустила бы свое счастье. Но она уже выбежала из цирка, и пути назад ей нет. А для Михаила Харитонова так и останется скрыто, что она приходила в цирк в надежде изменить что-то, что-то вернуть. Как и то, что не партнер Павла мучился ревностью, а сам Павел. И вовсе не девушка была предметом этой ревности, а то, что партнер был просто моложе и у него все было впереди. О стремлении партнера навредить ему Крутояров нашептал не только Михаилу, но и многим другим артистам. Стремился добиться общественного осуждения, а потом, чем черт не шутит, и увольнения того, кто застил свет. Цирк – семья. Там все на виду. Но несчастный случай вмешался. Жара! Усталость! Рок! Партнер Павла так переживал его смерть, что решил больше никогда не выступать, хотя его вины в гибели артиста не было ни капли. До него докатились слухи, что Павел предупреждал некоторых цирковых людей, что партнер злоумышляет против него, но он отмахнулся от них. Зачем? Как такое возможно? Девушка Павла не перенесла горя. Она никуда не уезжала. Она утопилась в Москве-реке. Но труп ее так и не выловили. Пропала без вести. Только Михаил до сих пор подозревал ее в неверности, не догадываясь, что партнер Павла и его возлюбленная даже не были знакомы. Что бы дало Тане и Мише это знание? Неизвестно. Умножило бы печаль? Или нет? Все идет, как идет. Все меняется. Только в вальсах Штрауса не изменишь ни одной ноты. И еще не изменишь того, что Михаил Харитонов никогда не читал повесть Генриха Белля «Глазами клоуна» и никогда не делил постель ни с одной женщиной. Не изменишь на тот момент, когда наши герои явились нам. Но Бог все же милостив, и никто не запретит нам верить, что Таня и Михаил еще получат свой шанс. Патриаршие пруды ведь никуда не делись из Москвы. И лебедей на них все еще двое.

Геннадий Воронин

Родился в Москве в 1993 году. С отличием окончил Российскую академию народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ.

Работает руководителем проектов по развитию бизнеса в «Яндексе».

Выпускник литературных курсов Creative Writing School (мастерская Ольги Славниковой).

Геннадий Воронин – из самых талантливых моих учеников на мастерских CWS. Я сразу обратила внимание на образность его прозы – яркую, часто неожиданную, когда мир видится под резким, острым углом. Интересно и то, как Геннадий ведет сюжет «за край», за тот финал, где другие останавливаются. Вот повесть «Стекла»: произошло изнасилование, виновный жестоко наказан, казалось бы, можно ставить точку. Но и насильник, и жертва вдруг задают друг другу вопрос: как нам теперь остаться людьми? А может, самое важное для художественного исследования происходит как раз «за краем»? Повесть «Стекла» – первая публикация молодого автора. Геннадий Воронин работает энергично, и, надеюсь, скоро мы увидим его дебютную книгу.

Ольга Славникова, писатель, лауреат премий «Русский Букер», «Ясная Поляна»

Стекла

Повесть

I

Движение машин и пешеходов за окнами аудитории А-215 казалось размытым фоном для белесых, будто известковых, следов засохших капель, оставленных весенними московскими дождями. С недавнего времени Лубов видел только стекла, не замечая, что происходит за ними. В такси они были чистыми, без единого пятнышка, дома – немытыми, с широкими полосами от узловатых ветвей тополя, которые хлестались под сильным ветром, оставляя желтые клейкие чешуйки. Глядя на них, Лубов представлял, как где-то в лаборатории доктор, обязательно седой, с глубокой складкой между бровями, изучает стеклышки, покрытые крошечными пурпурными пятнами, похожими на абстрактные литографии. Но сегодня мучительное ожидание наконец закончится.

Все обозначилось примерно полгода назад, когда Лубов, читая в кресле, остановился посреди главы, не отметил страницу, отложил книгу, взял телефон и принялся листать ленту социальной сети, наискось пробегая по постам коллег и друзей. То же произошло на следующий день и через день. Лубов пробовал начать другое, но тут же бросал, вскоре перестал возвращать книги на полки и за несколько недель выстроил на письменном столе две шаткие метровые башни.

Если раньше Лубов преодолевал себя, волевым усилием возвращался к недочитанным главам, расставлял книги по местам, в общем, завершал периоды расхлябанности, и до этого случавшиеся с ним, то теперь это не удавалось. Он не дописал почти готовую статью, в последний момент отказался от публикации в известном научном журнале, перестал обновлять лекции, не подался на конференцию, куда ездил уже лет десять подряд, и вообще плюнул на планы. Вместе с тем Лубов стал замечать, что его мышцы, до этого упругие, обладавшие каким-то изначальным зарядом энергии и силы, размякли. Как будто воля, державшая в напряжении не только ум, но и тело, ослабла, и Лубов скис.

Сперва он подумал – возраст. Говорят же, к сорока наступает кризис. Еще бы, жизнь понятна: долгий, с аспирантуры, брак несколько лет назад закончился разводом, научная и преподавательская карьера на пике – ни приключений, ни эмоций. Однако когда Лубов перестал выбирать сорта кофе и смаковать его, распознавая вкус воронки, которую ему дважды в день заваривали в крошечной кофейне напротив института, он всерьез насторожился и задумался о здоровье. К тому моменту Лубов чувствовал, будто чем-то отравился и все не может поправиться: сил не было, кислый вкус во рту не проходил.

Сначала он попал к розовощекому терапевту, неприятному своей, как бы показной, улыбчивостью. Тот натянул скрипучие перчатки на распухшие пальцы, покрытые алыми пятнами дерматита, и принялся ощупывать Лубова, присвистывая и высоко поднимая брови. Потом, в театральном полумраке диагностического кабинета, Лубову на шею, будто из бутылки кетчупа, хлюпая, выдавили холодную слизь. Молодая тонкокостная узистка размазала ее, долго смотрела в монитор, а после зацокала. Это показалось Лубову подозрительным и как-то сразу не понравилось. Когда он оделся, узистка, пряча глаза, отдала расшифровку и вытолкала за дверь, почему-то повторяя, что она не врач. В коридоре Лубов развернул бумагу и прочитал о новообразовании размером три на пять сантиметров в районе щитовидной железы – подозрение на рак.

И хотя это подозрение далось Лубову удивительно легко – смысл переживать из-за не подтвержденного диагноза? – связность мыслей и логика несколько замутилась. Перед пункцией с гистологией, которая должна была поставить точку в диагностике, он уже прочитал десяток статей, и когда доктор, надев на шприц тонкую, блеснувшую на свету иглу, сделал болезненный прокол, Лубов непривычно вжался в кресло и впервые за долгое время почувствовал, как колотится сердце.

* * *

До начала пары оставалось несколько минут, и он опять проверил электронную почту. Пришло. И тут же застучало в глотке. Открыв файл с результатом, Лубов сразу выхватил слово «зло-», обмяк, судорожно сдвинул конспекты и книги, оперся о край стола и, протолкнув вдох в легкие, дочитал: «-качественное новообразование – для подтверждения диагноза требуется пересмотр гистологических стекол».

В этот момент внутри Лубова что-то надломилось: голова вдруг стала тяжелой, ноги задрожали. Нет, тут какая-то ошибка. Ха-ха, рак в тридцать семь лет. Получается, теперь все. Ладно, это ведь не приговор. А в голове вертелись медицинские статьи с черно-белыми снимками УЗИ, похожими на пятна Роршаха, и столбиками мелкого текста, где говорилось, что злокачественные опухоли щитовидки такого размера приводят к смерти в тридцати процентах случаев. И теперь Лубов, специалист по экзистенциалистам, впервые почувствовал заброшенность и оторванность от мира, о которых читал лекции.

Полезли мысли, которые он долго гнал. Нельзя сказать, что Лубов был недоволен жизнью, скорее, чувствовал – живет по накатанной, не сходя с однажды выбранной колеи. Но всегда оправдывался, что живет тщательно, выкладываясь на максимум: с чудовищной концентрацией пишет объемные статьи, продирается через тысячестраничные философские труды, из года в год становится лучшим преподавателем института. Однако сейчас он спрашивал себя, не стоило ли бросить науку, когда несколько лет назад доцент с соседней кафедры предложил делать бизнес вместе. Почему-то хотелось позвонить бывшей жене. Да и надо ли было разводиться?

Студенты собирались. Лубов, всегда сосредоточенный и точный, кивал невпопад, как болванчик, установленный на приборной панели автомобиля, мчащегося по ухабам. В начале лекции он запинался, долго подыскивал слова, рассматривал аудиторию, лица слушателей – будто старался вобрать побольше из ускользающей реальности. Ярусы столов высились перед ним, как гигантские ступени, на которых первокурсники разложили тетради. Вот рябой Макс с оттопыренными ушами, большими, от размера словно истончившимися и оттого полупрозрачными, как у кролика. Вот Настя, ее тонкие запястья, большие внимательные глаза, которые моргают чаще, когда Лубов останавливается, чтобы перевести дыхание. Он любил звук своего голоса и на лекциях входил в состояние, похожее на транс, отчего речь становилась богаче, точнее. И только получилось отвлечься, выговориться, будто не было никакого диагноза, как зашуршали, собираясь, первокурсники.

Настя подошла с вопросом по билету, а Лубов, словно в полусне, тер глаза, пытался проморгаться, и очнулся, только когда она в который раз повторила его имя. Казалось, прибавили света – в аудитории удивительно ярко. И эти вопросы. Голос такой звонкий, будто чувствуешь вибрацию барабанных перепонок. Странно, она ведь все знает, в прошлом месяце ездила на конференцию в Штутгарт с докладом, который Лубов так и не дочитал, но помнил работу мысли в первых предложениях. Сейчас, в этом странном состоянии обостренного внимания, он по-новому смотрел на нее, замечал тени от тонких ключиц, чувствовал древесный запах духов. Внезапное ощущение яркого трепета жизни сталкивалось с предчувствием возможной смерти и сотрясало Лубова, смешивало мысли со страшными образами: когда он рассказывал Насте о «постороннем», бредущем по жаркому побережью Алжира, он представлял палату с затхлым, вечно кашляющим стариком на соседней койке, а потом видел себя лежащим в гробу.

Лубов не помнил, как пропала Настя, как он сгреб книги в портфель, вышел из кабинета, побрел в столовую. Попытался отвлечься, но не мог ни о чем думать. В тусклых университетских коридорах без окон студенты и преподаватели с лицами, зеленоватыми от холодного электрического света, казались Лубову полуживыми пациентами онкологического центра.

Обед закончился, на раздаче осталось, что не доели. Котлеты казались больничными: холодные, покрытые затвердевшей сероватой коркой. К ним положили макароны – слипшиеся спиральки, которые повариха отрезала, как кусок пирога, и разломала на тарелке. За столом он почему-то вспомнил предложение руки и сердца бывшей жене: шампанское и устрицы в ресторане на крыше высотного здания, где казалось, что они сидят посреди гигантской диорамы, составленной из разбросанных деталей лего, откуда он, впервые за тридцать лет жизни в Москве, увидел горизонт. Лубов так и не разобрался, любил ли он Оксану. Наверное, убедил себя, что ощущения теплоты достаточно для предложения руки и сердца. На свадьбе Лубов кивал и жал руки, Оксана улыбалась, нашептывала нежности в мокрое от ее дыхания ухо, а в конце вечера шипела гостям «спасибо», протягивая буквы «c». В первую брачную ночь они рухнули без сил, и, засыпая, Лубов удивлялся, что после двадцати пяти гормонов, отвечающих за страсть, не осталось ни у него, ни у жены.

Устав давиться упругой, будто каучуковой, столовской едой, Лубов убрал поднос и решил ехать домой. Нервный, почти в бреду, он дернулся, когда в дверях университета мягкий женский голос произнес: «Павел Михайлович, всего хорошего». Лубов кивнул обогнавшей его Насте, остановился на крыльце, почему-то не решившись спуститься рядом, и в оцепенении наблюдал, как она подбежала к черному «мерседесу», у которого ждал мускулистый, загорелый до медного блеска парень, хлопнула пассажирской дверью – и машина с ревом рванула. Лубов еще сильнее осунулся, запахнулся, как будто истончился под легким серым пиджаком, который всегда носил нараспашку.

* * *

Было похоже, что в родном Чертанове только закончился ливень: крупные капли падали с крыши вестибюля метро, отчего лужа, которую Лубов, примерившись, перепрыгнул, пузырилась так, будто закипала. Под косыми солнечными лучами все искрило и казалось посыпанным бисером – распорка с кислотной надписью «Башкирский мед» на пустыре перед кубиком метрополитена, приплюснутые груди шатров ярмарки, купола церкви на той стороне улицы.

Лубов зашагал к дому: сперва вдоль железного забора спортшколы, под которым чернела жирная грязь, потом через детскую площадку, зажатую припаркованными авто. После дождя двор превратился в баню, где на камни будто плеснули какой-то химией: запах краски смешивался со сладким, пудровым, ароматом сирени и паром от теплого асфальта. А ведь скоро это может закончиться – не будет Лубова, а вместе с ним двора, шелеста берез, похожего на звук закипающего на газу чайника, подъезда, по которому тянет жареной картошкой, да вообще ничего. От этой мысли закружилась голова, глаза увлажнились и мир поплыл.

Тяжелая неподвижность и обстоятельность домашней обстановки давили на Лубова. Он сомнамбулически подходил к книжным стеллажам, брался за корешки книг, тянул, сразу же задвигал обратно, потом сел на пухлый бежевый диван, несколько раз провел ладонью по прохладной, чуть шершавой обивке, лег и вспомнил квартиру старика, которого однажды волок домой. Тот расшиб голову, упав на остановке, и Лубов, стараясь не испачкать белую рубашку, пыхтя, закинул его хилую руку на плечо, довел до ближайшей хрущевки, втащил на этаж. Старик, весь бледный, с испариной на морщинистом лбу, сперва выронил связку ключей, брякнувшую о плитку, с горем пополам выбрал нужный, кое-как попал в замок и открыл квартиру. Лубов подхватил его, занес в серую, пыльную комнату, положил на неубранную кровать. Оглядел узорный, в залысинах ковер, полированную стенку, когда-то добротную, а теперь запаршивевшую из-за того, что лак истерся, и захотел поскорее убраться отсюда. Было страшно от осознания ничтожности жизни, от того, что смерти старика не заметят, а если вспомнят, приедут, будут долбиться, потом разворотят дверь, и подъезд заполнится гнилостным запахом, будто вскрыли банку протухшей тушенки.

Чтобы успокоиться, Лубов принялся ходить, но не мог сделать и двадцати шагов по небольшой, заставленной «двушке»: утыкался в мебельные углы, дверные косяки – и вместо того чтобы отвлечься, представлял квартиру гробом, а себя – похороненным заживо. Потом думал: он посетитель музея-квартиры. Начал осматриваться, словно пытался представить, каким был владелец, как он настраивал высоту жесткого, наверняка неудобного для спины винтового стула, вкручивал лампочки, работал возле углового столика, куда дневной свет едва доходил, как от этого щурил и тер уставшие глаза.

К вечеру, без остановки прокручивая одно и то же, совсем загнался, и, не найдя способа остановить гнетущие мысли, решил позвонить бывшей жене. Они не разговаривали почти год, и, набирая номер, Лубов почему-то не помнил холодного молчания и равнодушных взглядов, ее тихого «А давай разведемся?», наоборот, думал, как бы встретиться за ужином, смеясь, залезать друг другу в тарелки, потом поехать домой, обнявшись, сидеть с сериалом, как бывало дождливыми весенними вечерами.

После долгих гудков она ответила:

– Паш, случилось чего?

– Привет, Оксан. – Лубов пытался решить, с чего начать.

– Лубов, говори, пожалуйста, а то мы на отдыхе, роуминг дорогой.

– А, на отдыхе. С кем?

– Какая разница? – И, после усталого вздоха: – С мужем новым.

Лубов молчал.

– Па-аш, давай быстрее.

– Да нет, Оксан, ничего срочного. Хорошо отдохнуть.

Он нажал «отбой», опустился на диван и долго смотрел под ноги – зубчатый узор ковра, купленного на ситцевую свадьбу, расплывался в мутных сумерках.

* * *

Утром Лубов остро ощутил, что пора спешить. Казалось, красная, в струпьях облупившейся эмали гейзерная кофеварка закипает медленнее обычного, а два разбитых яйца, шкварчащих в золотистом оливковом масле, все не схватываются. Осознание того, что времени, возможно, почти не осталось и что тщательность, с которой он жил все эти годы – писал статьи, делал предложение, играл свадьбу, – отдавала мертвечиной, привели Лубова в нервозно-болезненную живость. Надо все окончательно выяснить, а потом бросить этот бред, начать наконец двигаться, сделать, что давно хотел.

Здание онкоцентра напоминало гигантский бетонный трансформатор. На железных скамьях, рядами расставленных по просторному залу приемного отделения, сидели люди, которых Лубов с одного взгляда разделил на сопровождающих и больных. Лица первых были округлы, подвижны, с алыми от нервов щеками. Они суетились – вскакивали, подходили к кабинетам, трясли зажатыми в кулаках квитками, возвращались к больным, плюхались рядом, сокрушенно кляли очереди и нерасторопность врачей. Их подопечные – в основном угасающие старики и старухи в безразмерных пиджаках и платьях, болтающихся, как ветошь на садовых пугалах, – соглашались и устало кивали, не поднимая глаз от сцепленных на коленях рук, через глянцевитую кожу которых, будто сквозь латекс, просвечивали вены. Лубов поежился и представил, как любимый джемпер из мягкой ворсистой шерсти станет велик и обвиснет: торчащие плечевые кости растянут и попортят его, словно дешевая проволочная вешалка.

Он взял талон, два часа ждал вызова в холодный кабинет, где сдал конверт с гистологией наливной, пышущей здоровьем медсестре, которую будто специально посадили здесь, чтобы больные понимали, насколько плохи их дела. Пока она заполняла бумаги, Лубов свыкался с тем, что ждать пересмотра анализов предстоит четырнадцать рабочих дней. Смотрел на стекла в побеленной раме, подмечал потеки краски в углах, а потом вдруг увидел яркую майскую зелень, трепещущую за окном.

* * *

Консультация к экзамену началась полчаса назад, но никто так и не пришел. Пустые парты напоминали дешевые еловые гробы, отчего Лубову казалось – он продавец в магазине ритуальных услуг. От этого ощущения телу будто стало тесно, мышцы болезненно напрягались, и он хотел сделать хоть что-то: поскорее встать, собраться, выйти из аудитории. Да и вообще, вон из России – уехать на пару дней, развеяться.

– Павел Михайлович, добрый день, извините, что так задержалась.

Он не ожидал услышать Настин голос, ведь только вчера обсуждали билеты, но с интересом заметил, что стрелки на веках делают ее глаза немного разными.

Настя опять заговорила о Камю: удивлялась самой возможности так отстраниться от жизни и чувств.

– Неужели он совсем не любил эту Мари? Они же были вместе. – И помолчав, потом кивнув как бы самой себе, закончила совсем странным: – А вы бы так смогли, Павел Михайлович?

И в эту минуту в голове Лубова запульсировала мысль – гульнуть, как в последний раз. Взять билеты себе и Насте, не спрашивать, поставить перед фактом. Она же точно согласится, иначе зачем пришла. Чего плохого – в Милан, на выходные, деньги же есть, да и надо ли экономить, если скоро они могут обессмыслиться.

Пока Настя задавала вопросы, Лубов ловил ее улыбку и представлял, как они будут сидеть не в университетской аудитории, а в соседних креслах самолета, взмывающего над Москвой, отчего несколько раз упускал нить беседы и говорил неосторожные глупости. Как только Настя ушла, Лубов начал искать билеты. Решил лететь сегодня же, вечерним рейсом, чтобы не передумать. Осталось добыть ее документы – пробраться в деканат, к личным делам. Интересно, ведут ли сейчас все на бумаге? Ведут, даже через сотню лет будут. И хранят, конечно, в затхлом кабинете, где он подписывал студенческие рекомендации на стажировки, которые старуха с бульдожьими щеками – как же ее, Людмила Никифоровна? – вкладывала в мелованные картонные папки.

Сердце Лубова колотилось, казалось – в коридорах университета все уже знают. Студенты на лавочках по походке видели, что он планирует увезти Настю в Европу, а профессор Лодыженский, с родинкой, большой и сморщенной, точно к щеке прилипла раздавленная изюмина, сжал его руку так, будто заранее поздравлял с соблазнением первокурсницы.

У стеклянных дверей деканата Лубов остановился, встретившись взглядом со своим отражением – глаза болезненные, маслянистые. На секунду подумал отказаться от дерзкой затеи с билетами и поездкой, но тут же резко потянул за ручку, словно движением пытался прервать мысль, доказать, что вернул силу жить по-настоящему.

Комнатка с личными делами пряталась в самом конце длинного коридора, увешанного фотографиями, в том числе и самого Лубова: его фото было закреплено над вечно распахнутой дверью в учебную часть. На ней был другой Лубов – двадцатипятилетний, тощий, с костистым лицом, с выпирающими по-обезьяньи надбровными дугами и крупными ушами, торчавшими из волос, как грузди из хвои. Лубов, который только защитил кандидатскую и получил первую исследовательскую стипендию, смотрел в камеру жадным и непоколебимым взглядом, таким, что Лубову сегодняшнему стало тошно, и он отвернулся. Дальше, мимо кабинета декана, прямо к старухе, которая следит за документами, – открыл дверь и уже приготовился наплести, мол, забыл подписать направление, как вдруг понял: он один.

Кругом серели металлические шкафы, в углу, привалившись к стене, стоял колченогий рабочий стол, на нем электрический чайник, чашки со стертой символикой института и стопка древних, скукоженных журналов, которые будто не единожды обливали горячим. Слева от стола советское кресло в зеленой обивке, с облупленного, некогда лакированного подлокотника свисали не то перчатки, не то чулки. Света почти не было, на окне болтались истлевшие жалюзи, похожие на полоски туалетной бумаги. Лубов бодрился и представлял себя Орфеем, который должен одолеть Цербера, чтобы отвезти юную Эвридику в Милан. Ухмыльнулся: этот затхлый кабинет, пахнущий прогорклыми старушечьими духами, и есть подземное царство.

Лубов на секунду замер, потом закатил глаза, вздохнул, махнул рукой. Похоже, лучшего момента не будет. Главное – все делать аккуратно. Куда-то кинув портфель, Лубов потянул ближайшую железную дверцу: вывалились три папки, две он кое-как, изловчившись, схватил, третья громко шлепнулась на пол. В полубреду Лубов посмотрел на фамилию «Арик», выведенную размашистым почерком, и заткнул папки на полку. Получается, в алфавитном порядке. Он захлопнул створку, подскочил к двери, прислушался – тихо. Вернулся к шкафам и, лишь немного приоткрывая дверцы, скоро нашел полку на букву «К» и принялся по очереди вытаскивать папки. Пыль с полок липла на пальцы, и Лубов оставлял грязные отметины на меловых картонных уголках. Так вот зачем перчатки. На виске билась вспухшая вена, лоб вспотел. В коридоре зашуршало. Он уже готов был броситься к двери, чтобы не быть застигнутым, наконец нашел – Каменко.

Тут же дверь скрипнула и приоткрылась, из маленькой щели послышались сипловатые старушечьи голоса. Лубов, прижимая папку к насквозь промокшей рубашке, в панике нырнул под стол. Отпустив второй голос, Людмила Никифоровна, будто обутая в мягкие тапочки, еле слышно двинулась вглубь кабинета. Мышцы нестерпимо жгло, но скрюченный Лубов терпел, не меняя положения, и старался дышать, когда старуха покряхтывала, как едва живой моторчик бензиновой газонокосилки. Людмила Никифоровна чудом не заметила чужой портфель, зато проверила шкаф, будто учуяла – его кто-то открывал. Потом подошла вплотную к столу: Лубов увидел плотные, вязаные, доходящие до щиколоток чуни, надувшиеся, все в узлах и венах, икры, край тонкого, в ромашках, сарафана. Надо вылезать прямо сейчас, чтобы не вышло хуже, признаться, сказать, что получил диагноз, что заклинило. И когда Лубов уже решился, старуха, щелкнув, сняла чайник с подставки, развернулась и, едва отрывая ноги от пола, как на лыжах, потащилась к выходу. Лубов застыл в ожидании. Как только в кабинете стихло, с грохотом отодвинул стул, разогнулся, отряхнул колени от комьев пыли, рванул к брошенному портфелю, засунул туда папку и чуть не влетел в Людмилу Никифоровну на пороге кабинета.

Она подозрительно сощурилась, будто застукала за чем-то непристойным.

– Павел, вы чем здесь занимаетесь? – Даже знает, как его зовут.

Лубов откашлялся, пытаясь собраться с мыслями.

– Зашел узнать по документам на подпись. Редько передал, что появились.

И декана зачем-то приплел. Старушенция точно проверит.

– Нет ничего, – проскрипела старуха и посмотрела на него необычайно яркими голубыми глазами, которые, казалось, могли принадлежать только очень юному человеку, отчего Лубов смутился, и продолжила: – А когда вы, Павел, сюда пришли? Я всего минуту чайник набирала, а вас в коридоре не было.

– Разминулись. Ну, раз пусто – отчалю, счастливо!

Разойдясь с насупленной Людмилой Никифоровной, Лубов зашагал по коридору. Дверь комнатенки закрылась на половине его пути к выходу из деканата. Значит, ждала, когда обернется. Лубов, весь на нервах, как бы закостенел и будто шел на ходулях, резко переставляя негнущиеся ноги. В комендантской попросил ключ от пустой аудитории, расписался в толстом, засаленном журнале. Распружинился, почти бегом поднялся на второй этаж, заперся в душной семинарской без окон, достал из портфеля папку и захохотал. «Папка-то у меня. Пап-ка-то-у-ме-ня».

Листки развернулись в руках Лубова мягким веером и вдруг, не удержавшись вместе, разлетелись по столу. Заявление на прием в институт, копии: аттестат, весь в толстобоких пятерках, диплом победителя олимпиады с блеклым гербом, наконец, загранпаспорт, на который из Штутгарта было выписано приглашение на конференцию.

Лубов достал мобильный телефон, снова нашел билеты в Милан. Вид больших пальцев, кривых, волосатых, которыми Лубов вводил год рождения Насти – двухтысячный, господи, эти люди уже в университетах учатся, – ужасал. Он представил себя кем-то вроде похотливого Кинг-Конга: похитителем актрис, первокурсниц и других беззащитных девушек. Но тут же успокоился на том, что собрался не похищать, а предлагать. Потом вспомнил хищный взгляд молодого Лубова с фотографии и с азартом продолжил заполнять окошечки паспортными данными.

Наконец купил. Внуково – Мальпенса. И тут в бумагах с Настиными данными заметил знакомую фамилию. Ну нет. Это не может быть тот самый Кирилл Мизин – миллиардер, владелец крупного медиахолдинга и сети кинотеатров. Лубов вбил Ф. И. О. и дату рождения в строку поисковика – все совпало, и тут же всплыло фото бандитской, будто сложенной из булыжников рожи. Воротник голубой рубашки едва не лопается на бычьей шее, и во всю грудь разложен широкий, по-депутатски бордовый, галстук. От этого цвета с удивительной яркостью всплыл вечер вручения грантов в огромном актовом зале с такими же бордовыми кулисами. На правом краю сцены Мизин, глава попечительского совета института, вручает дипломы с растянутой спиралью росчерка выходящим на сцену преподавателям. Лубов, пораженный габаритами этого человека, пожимает лапу, которая раза в полтора крупнее его кисти.

Ну и пусть, дочь миллиардера, ему-то все равно осталось недолго. Лубов чувствовал такой же странный, смешанный со страхом восторг, как когда гнал на дачу по скоростной трассе – руки потели, сзади слепил, нагоняя, внедорожник, а он не пропускал, все прибавлял ходу, до надсадного гула надрывал двигатель старой малолитражки и уже сам мигал дальним светом, заставляя впереди идущие машины спешно перестраиваться.

До вылета шесть часов – надо сообщить Насте, собраться, забронировать отель, и скорее в аэропорт. Но как предлагать? Собирался же поставить перед фактом, так ставь. Пиши-пиши, помнишь же, что она добавилась в друзья в «ВКонтакте». Ее страница – почти пустая, всего несколько постов: компания девочек лет девятнадцати, вместе в кафе, томно смотрят куда-то вдаль, мимо объектива; снимок опалового закатного неба между башнями Москва-Сити, а на нем дымчатые облака – растекшиеся кляксы лиловой акварели. Или вот, вдвоем с институтской подругой, мелькавшей в коридорах, – круглолицей, высоченной, стриженной чуть ли не бобриком.

Через эти трогательные и наивные фотографии Лубов как будто увидел совсем не ту, взрослую Настю, которая задавала умные вопросы, писала статьи и толково отвечала на семинарах, а ребенка, чей разум отчего-то развился намного быстрее эмоций. Да ладно, какая разница, если что, поеду один, напьюсь апероля, нагуляюсь.

«Настя, привет! Понимаю, может прозвучать неожиданно, но я хотел бы пригласить тебя на выходные в Милан. Вылет сегодня в 21:30, билеты на твое имя есть. Буду ждать во Внуково в половине восьмого».

II

Сквозь толстые, бункерной толщины, стены в большой квартире на Остоженке Настя не услышала, как брякнуло сообщение. Зареванная после очередной ссоры с матерью, стриггерившейся на то, что Настя прогуляла последнюю пару и пошла с одногруппниками в кафе, она в который раз слушала про домашнее обучение, на которое ее непременно переведут, когда отец узнает о пропусках. Он всегда все узнает, с самого детства, с момента, когда появился в Настиной жизни.

В тот день было жарко, рыжие, будто собранные из сотен медных кирпичиков купола храма Христа Спасителя вспыхивали в лучах сентябрьского солнца яркими, почти белыми пятнами и сами горели, будто гигантские лампы. Перед тем как уложить Настю на дневной сон, мать зачем-то принесла цветы, похожие на фарфоровые кувшинчики, сняла хрусткую обертку и поставила их в новую вазу, игравшую гранями и называвшуюся еще непонятным словом «хрусталь». Перед ужином Насте заплели косички, повязали два невесомых кремовых банта, нарядили в клетчатую юбочку и блузку с плотным воротничком, который в прошлый раз докрасна натер шею, усадили на диван и включили мультики. Когда волк, управляя оранжевым механизмом, паковал куриц в клетки, задребезжал звонок. Настя вздрогнула, мать, сидевшая рядом, вскочила, лихорадочно одернула свое обтягивающее, собравшееся выше колен коричневое платье, больно потянула Настю за руку и поволокла в прихожую, где торопливо отперла и распахнула дверь.

При виде высокого лысого мужчины Настя почему-то вспомнила фильм, который недавно смотрела мать, – там у человека под кожей обнаружился железный каркас, а глаз страшно светился красным. Этот такой же – весь в черном, хмурый, уголки рта тянутся вниз. Он молча шагнул к Насте, присел, больно обхватил за ребра ручищами, похожими на клешни механизма из мультика про волка. Притянул, поцеловал и прижался щекой, шершавой, точно брусок, о который мать время от времени неумело точит ножи.

На кухне он кивнул на вазу и проскрежетал: «Что за безвкусица, Оль». Мать скривилась так же, как когда Настя забывала убрать игрушки. Потом, будто через силу, улыбнулась, налила чай в фарфоровые чашки с тончайшими стенками, которые, казалось, можно откусить. В лапище гостя чашечка выглядела точно из кукольного набора. Мужчина опорожнил ее одним глотком, повернулся к Насте, шмыгнул носом и сказал:

– Я твой отец и теперь всегда буду рядом.

Однако чаще всего отца представляли телохранители с лицами неандертальцев из книжек про древний мир, стриженые водители, управлявшие иномарками с бронированными стеклами, произносившие только: «Здравствуйте, Анастасия Кирилловна». Настина жизнь теперь подчинялась суровому расписанию. Из нее будто растили сверхчеловека: французский лицей, индивидуальные занятия в музыкальной школе при Московской консерватории. Седой народный артист заводит метроном и тихо повторяет: «Настенька, самое важное в беглости – ровность». А еще художественная гимнастика, где прыгучий мяч вечно выскальзывал из рук, и верховая езда по выходным.

В восьмом классе Настя влюбилась в Олега – худощавого студента-репетитора, которого прислали на замену строгой, с массивной челюстью англичанке. От Олега пахло чем-то вроде костра или жженого дерева, и когда он давал задания рассказать про любимые картины и книги, а после рассуждал о свободе слова, сердце Насти раскатисто билось, лоб и скулы горели, а английский мешался с французским. Однажды мать предложила Олегу забрать не подошедшие отцу ботинки. Когда, надев их, он проскрипел лакированной обувью по мрамору прихожей и принялся сперва отказываться, а потом благодарить, Настя поняла – Олег стал каким-то родным. Наутро, в вымытом до блеска капоте машины, она заметила отражение высокого апрельского неба, перевернутый дом, искривленные окна верхних этажей. В школе не записала домашку и почему-то сразу забыла, что лучшая подруга рассказала о новом сериале.

Через пару недель заехал отец – столкнулся с Олегом в дверях, поздоровался, а за ужином заявил, что человек с таким вялым рукопожатием ничему не научит. Больше Олег не появлялся. Настя давилась рыданиями в ванной, бодрилась, утирала красные глаза, а потом, неумело напудрившись, просила маму вернуть Олега Николаевича. Но мать всегда беспрекословно подчинялась воле папы. Наверное, боялась потерять положение, подруг, дорогие рестораны, брендовые сумки, европейские путешествия – и была непреклонна.

Отец контролировал Настину жизнь. Казалось, всегда знал, что думает дочь, и иногда звучал в голове своим сухим: «Анастасия, нет». После отлично сданных экзаменов, когда Насте вручили медаль с выпуклым двуглавым орлом, чей бархатный футляр щелкал, как кастаньета, лучше не стало. Казалось, ее душат: за первый семестр в универе не пустили на посвящение, тусовку на даче у одногруппницы и три дня рождения. А с того, на который после нескольких недель уговоров так-таки разрешили пойти, забрали в девять часов. Туповатый, накачанный до скульптурной рельефности водитель Паша пристегнул ремень безопасности и сказал: «Ну, трогаем». В Настиных ушах зашумело, и она заорала так, что Паша затрясся, покраснел, будто в машине закончился кислород, и с этого дня спешно отводил взгляд, когда встречался с Настиными глазами в зеркале заднего вида.

Единственным близким человеком была Лера – подруга детства, соседка по парте, теперь высокая, громогласная девушка с непреклонным характером, которая однажды обрила полголовы, а в прошлом году поступила в тот же универ. К счастью, Лера навсегда запомнилась Настиной матери тихим ребенком. С месяц назад девочки решили сбежать на выходные. План был такой: воспользоваться тем, что Настина мать не задает вопросов по поводу ночевок у Леры, заранее наделать фотографий в ее квартире и ближайших кафе – отправлять, если вдруг попросят, – а самим купить билеты в Питер, забронировать отель, прыгнуть в «Сапсан» – и гулять, гулять, гулять. Но после недель подготовки, выбранных дат, потраченных сбережений они в последний момент напоролись на то, что забыли о дне рождения Лериной бабушки, которая заставила внучку остаться в городе и помогать с готовкой.

И вот сегодня Настя, утирая слезы, вернулась к себе в комнату, взяла телефон и открыла сообщение Павла Михайловича. Перечитала, пытаясь осознать, что этот умный человек вправду куда-то ее зовет, и поняла – настало время действовать. Должно сработать. Собрав косметичку и побросав в небольшой рюкзак первое, что попалось на глаза, Настя выбежала в гостиную к матери, сидевшей перед двухметровым экраном телевизора, и сообщила: «Поеду к Лере на выходные». Мать, видимо, уставшая от споров, лишь неопределенно кивнула и процедила: «Я только отпустила водителя, бери такси». Все по плану. Теперь договориться с Лерой – попросить вызвать машину до Внуково, отправить фотки, сделанные для Питера, и прикрыть на выходных. Она точно поймет и поможет.

Лера ответила тут же:

– Заказала. Насть, у тебя все норм?

– Да-да, все ок. Работает наш план, расскажу, как вернусь.

Ну и последнее – сообщить, что она едет: «Павел Михайлович, добрый день, буду!»

В салоне такси экономкласса, непривычно тесном, где к тому же пахло едой и чем-то вроде мокрой собаки, Настя впервые за долгие годы почувствовала себя свободной. Одна, и летит за границу! В любимый с детства Милан, к галерее Виктора Эммануила со стеклянным куполом – точь-в-точь раскрытым парашютом, – откуда носильщики выкатывали их тележки, груженные брендовыми пакетами. К площади Дуомо, в нестерпимую жару, от которой кажется, что плиты под ногами вот-вот подтают и прилипнут к подошвам, как сахарные, к готическому собору с башенками, будто из перевернутых вафельных рожков, к тряскому рогатому трамваю с одинокой, как у циклопа, фарой.

Только когда водитель вырулил на Ленинский, до нее стало доходить, что всю поездку рядом с ней будет практически незнакомый мужчина – наверняка захочет спать в одной постели, попытается напоить, будет приставать. Ну ладно, это не страшно, скажет, месячные, и все. Вот если отец узнает об этом путешествии, то жизнь, с которой Настя как-то свыклась, точно закончится. Это «закончится» представлялось не бесконечным домашним арестом, а почти физическим ощущением бесцельности и бессмысленности, и кажется, именно об этом, точно предчувствуя, она спрашивала Павла Михайловича на консультации.

* * *

Люди под крышей терминала, будто собранной школьниками на лабораторной по химии – сотня гигантских демонстрационных моделей атомов и кристаллических решеток, спаянных вместе, – первым делом устремляются к табло. Находят свой рейс, встают в коридоры из хромированных столбиков, соединенных яркими вытяжными лентами, и выстраиваются в очереди, которые, изгибаясь, тянутся к стойкам регистрации.

Настя шла по залу, задрав голову и словно немного пружиня, Лубов заметил ее, как только она появилась из раздвижных дверей, возле которых светился цифровой билборд с рекламой дорогих часов. Он приехал в аэропорт за час до назначенного времени: был настолько удивлен Настиным решением ехать, что даже напрягся, ожидая какого-то подвоха. Двое мужчин, одинаково стриженных почти под ноль, в похожих темных водолазках, которые пили кофе за соседним столиком в «Шоколаднице», казались то ли близнецами, то ли агентами Кирилла Мизина, присланными для слежки за дочерью. Вдруг они схватят беглецов, как только те протянут паспорта улыбчивой женщине, выдающей посадочные.

Видеть Настю вне стен университета было странно. Примерно такое чувство было у Лубова, когда он встретил в парке доцента Милюкова, всегда носившего строгий, несколько мафиозного вида костюм в тонкую полоску, а тут представшего в гавайской рубашке. Лубов сперва не узнал коллегу, а потом так впечатлился нарушением какой-то им одним воображаемой закономерности, что думал о доценте и его рубашке до самого вечера.

Одетая в серый джемпер и узкие, черные, подчеркивающие худобу ног джинсы, Настя подошла к Лубову, очень просто, с какой-то подростковой непосредственностью поздоровалась и впервые назвала его «Павел», к чему, похоже, готовилась. Лубов на секунду застыл, потом вдруг шумно вдохнул, будто вынырнул с большой глубины. Услышал чей-то голос, чужой, надтреснутый, и лишь почувствовав вибрацию гортани, осознал, что это он сам здоровается. Как-то враз пробудился, улыбнулся и наконец заговорил свободно.

Лубов и Настя ехали налегке, с ручной кладью, поэтому просто распечатали посадочные в громоздком, зависающем аппарате, похожем на банкомат, проскочили через зеленый коридор и в неожиданно пустоватом зале пограничного контроля разошлись по кабинкам. Лубову попался парень с глазами цвета форменной голубой рубашки. Он молча взял паспорт и зашелестел страницами – Лубову показалось, что это кассир пересчитывает пачку купюр. Потом пограничник приложил к глазу небольшую, точно ювелирную лупу со светящейся синим лампочкой, заелозил по шенгенской визе, ненадолго отрываясь и поглядывая на Лубова. Спросил о целях поездки, шлепнул печать и вернул документ.

Посадка началась через час. Сели возле гейта. Настя будто немного занервничала, надолго зависла в телефоне: печатала, отправляла какие-то фотографии, а после заговорила о Милане. Рассказывала, как однажды слушала Нетребко в опере Ла Скала – голос несся по залу с такой силой, что итальянские бабульки, похожие на обтрепанные, в остатках мишуры новогодние елки, рыдали и растирали потекший макияж. В антракте они, сверкая бриллиантовыми брошами, словно орденами, штурмовали буфет – работали локтями, цепко хватали бокалы с искристым шампанским, разделывались с ними за пару глотков и спешили обратно в зал. Лубов слушал и представлял, что в опере на груди у Настиной мамы, если не самой Насти, наверняка тоже горели бриллианты. Потом с ужасом вспоминал фотографии квартиры, снятой за сорок евро, где-то в районе центрального вокзала: решетки на крошечных окнах, убогая мебель, тусклые зеркала.

На взлете крутило живот, вжимало в жесткое, точно деревянное кресло. После набора высоты вроде отпустило. Лубов попытался нащупать тему для разговора, но убедился, что для болтовни за жизнь их с Настей разница в возрасте была слишком велика. Поэтому беседовали как малознакомые люди – о незначащих вещах, тщательно подбирая слова, – к счастью, это получалось просто, будто само собой. И все же Лубов не представлял, как дальше вести себя с Настей. Было странно, что дочь миллиардера сорвалась в эту авантюрную поездку и сейчас сидит рядом с ним, в экономклассе бюджетной авиакомпании, где не откидываются кресла и не кормят.

Когда маленький шаттл пополз по летному полю мимо белых глыб припаркованных самолетов, Лубов, наконец решивший, что просто нравится Насте, как бы случайно ее приобнял. А после, в такси, когда за окном мелькали почти подмосковные лесные опушки, окаймленные округлыми, темноматовыми деревьями, он взял ее холодную ладонь. Настя немного дернулась, будто хотела отнять руку, но не стала, и Лубов, удовлетворенный этим, ехал так всю дорогу. В небольшой съемной квартире с низкими потолками, чем-то похожей на каземат, он все-таки решил не форсировать. Уступил Насте комнату, а сам лег отдельно, на серый развалистый диван в гостиной и долго смотрел в маленькое окошко-бойницу на теплую кайму света вокруг фонаря. После перелета все казалось Лубову не вполне реальным – засыпая, он почему-то не мог поверить, что находится в Милане, что в ванной шуршит, переодеваясь, его студентка, оказавшаяся миллиардершей, что завтра их ждут галереи, рестораны и целая ночь вместе.

III

Высокое, почти без облаков, совсем уже летнее небо, сиявшее в просветах тихих утренних улиц, казалось чересчур спокойным. Настя не верила, что ее обман не раскрыли. Эйфория сменялась холодноватым страхом, и яркое солнце, слепившее глаза, казалось то софитом возле ковровой дорожки на премьере фильма, где Настя главная дива, то лампой следователя на допросе в подвале Лубянки. Узкие улицы быстро грелись, и ставни, с детства напоминавшие огромные стиральные доски, уже закрывались на рядах одинаковых окон.

Настя решила позвонить матери, когда та должна будет встречаться с подругой, поэтому без пятнадцати одиннадцать по Москве указала на первое попавшееся кафе: «Может, позавтракаем тут?» Павел Михайлович не возражал. За столиками, которые почти задевали проезжавшие автомобили, сидели, уткнувшись в телефоны, мужчины в легких пиджаках и рубашках. Настя почему-то поискала среди них округлое славянское лицо папиного охранника, но вокруг, слава богу, были одни чернявые итальянцы. От горького эспрессо, наверное, самого крепкого в ее жизни, свело скулы и застучало сердце. В кабинке туалета, возле которой все время кто-то ходил и шумно сморкался, Настя набрала номер матери. Специально закашлялась, когда за дверью включили воду и стали, напевая и притопывая, мыть руки.

– Что это за кашель? – резко спросила мать.

– Ничего, мам, подавилась просто.

– Ну, смотри. Все в порядке у вас? – Мать явно хотела поскорее закончить разговор.

– Да, в полном. Гуляли. Сегодня будем к экзаменам готовиться.

– Ага. Ладно, Насть, целую. Пойду, я немножко занята.

– Пока, мамочка…

На полуслове пошли гудки. Настя убрала телефон: руки била мелкая дрожь.

Расслабиться не получалось. На улицах становилось людно, и чем сильнее пекло голову и нагревало асфальт, тем тяжелее дышалось и тем более пугающим виделся день. Настя все время наталкивалась на Павла Михайловича, который сперва прижался к ней в шаттле, потом схватил за руку в такси, а сегодня почти безостановочно трогал то колено, то ладонь. Прикосновения пугали, но она не хотела скандалить – решила терпеть и по возможности держать дистанцию. Осталось всего ничего, завтра обратно в Москву. Но в полдень, когда они вошли в «Галерею двадцатого века», показалось – прошло лет сто.

Павел Михайлович водил ее по выбеленным залам с картинами футуристов, говорил о динамической красоте железных машин, о передаче движения через деконструкцию предметов – будто накладываются друг на друга с десяток фотоснимков, – о самоценном колорите и композиции линий и острых углов. Перед картинами он становился совсем близко к Насте, так что их руки соприкасались, потом оборачивался, загадочно улыбался и переходил к следующему полотну. А когда из панорамных окон галереи открылся вид на величественный собор и Павел Михайлович, будто от избытка чувств, вдруг приобнял, Настя сделала резкий шаг в сторону. Все внимание Насти поглощали эти как бы случайные жесты, и она совсем не видела окружающей красоты – казалось, мужчина рядом испускает интенсивное ядовитое тепло.

После галереи перекусили в каком-то обшарпанном местечке и побрели по маршруту с достопримечательностями, который Настя проделывала тысячу раз. Сперва во двор академии Брера, к двухэтажным галереям с изящными арками на спаренных колоннах. Потом с бульвара, через расходящиеся фигурной скобкой рельсы трамвайных путей, к Триумфальной арке, сквозь которую виднелась густая зелень парка. Павел Михайлович почему-то говорил с ней как с маленькой, объяснял все так же, как иногда на парах, – ужасно занудно, упиваясь мелкими деталями, фамилиями, датами, ударениями.

Места, которые были знакомы, любимы и раньше вызывали восторг, сегодня казались хмурыми. Юркие арабы-попрошайки раздавали бисерные ленточки в цветах итальянского флага, требовали у взявших пару евро, и грузные англичане, похожие на сонных сенбернаров, нехотя пошарив по карманам, ссыпали мелочь в смуглые ладони. Двухметровые африканцы, торгующие поддельными дамскими сумочками, смотрели на Настю илистыми глазами, как застывшие в воде крокодилы. Возле замка Сфорца вдруг появилась полиция, и торговцы, как один, дернули за веревки, привязанные к краям простыней, на которых был разложен товар, и побежали, унося громоздкие тюки.

Зато на улице можно было избегать приставаний. Когда шли рядом, Настя сбивала Павла Михайловича с толку – то спешила, забегая чуть вперед, то внезапно останавливалась, рассматривая платья или книги в ярких витринах.

Ужинали в туристической кафешке – бумажные скатерти, духота, переваренная паста. Павел Михайлович, причмокивая, выпил «тормозухи» – мать называла так дешевое домашнее вино – и разомлел. Настя от алкоголя отказалась – попробовала лишь раз, когда их внезапно отпустили с пар из-за пожарной тревоги. Неприятно кружилась голова. Хорошо, что мать не заметила, как ее качало по пути в комнату.

Разделавшись с расклякшей карбонарой, Настя сказала, что хочет пройтись одна. В тихом переулке коротко позвонила матери. Та опять была занята – отвечала сухо, но, главное, не задавала лишних вопросов. После этого формального, будто отчетного разговора Настя неожиданно воспрянула, расправила плечи, храбро двинулась по пустеющей улице, но, не пройдя и двух кварталов, разрыдалась от мыслей о том, что ждет ее на съемной квартире. Может, остаться ночевать на улице? Или вернуться совсем поздно?

Магазины в первых этажах приземистых зданий вдоль широкого проспекта торговали в основном дешевой китайской электроникой и чередовались с тускло освещенными ресторанами или давно зарешеченными отделениями банков. Перед витринами, раскинув одеяла, спали, почесывая покрытые коростой ноги, бомжи. Кое-где стояли палатки – изнутри доносился детский плач, пронзительный, как пожарная сирена. Рядом лохматые цыганки кормили тонкокожих, полуживых грудничков, уставившись в пространство пустым взглядом. Проспект вывел к вокзальной площади, освещенной, но от этого не менее страшной: группы африканцев и арабов гомонили, будто стервятники над падалью, в отдалении стоял зарешеченный полицейский автобус, возле которого отстраненно курили крепкие мужчины в форме.

Ночной город тревожил, хотелось оказаться подальше от пугающих компаний. Но как только Настя свернула в тихий проулок, рядом возник бездомный с всклоченной бородой и уродливой опухолью, которая напоминала гроздь винограда, выросшую прямо на лице. Он заревел, потом непонятно залепетал, протянул руку и начал догонять. Настя ускорила шаг, а когда в ушах застучало, побежала, поворачивая в незнакомые переулки. Она скоро оторвалась, отдышалась и, посмотрев на покрасневшую батарейку на экране мобильника, решила вернуться в квартиру и сразу же лечь спать.

* * *

Грубый замок громко щелкнул, но Павел Михайлович не обернулся. В приоткрытую дверь Настя увидела, как он танцует под какую-то ужасающе древнюю попсу и иногда прикладывается к бутылке вина. Тихо проскользнуть к себе не удалось – Павел Михайлович вдруг развернулся на носках, зарычал и пошел на Настю, протягивая к ней руки, почти как уродливый бездомный. Она почувствовала горьковатый запах мужского тела, и ее замутило. Павел Михайлович облизал распухшие губы и встал перед ней, наполовину вывалив язык, посиневший, как у старой соседской чау-чау.

– Есть у тебя парень, Настя? – Павел Михайлович с трудом связывал слова.

– Д-да-а-а, – прошептала Настя.

Она была в ужасе. Пальцы рук и ступни как бы онемели, голова кружилась.

– Ну ладно, Настя, чего валять дурака, мы оба понимаем, зачем ты сюда приехала. – Павел Михайлович похабно улыбнулся, показав окрашенные вином зубы.

– Я не могу, у меня месячные, – взвизгнула Настя.

Она бросилась в комнату, захлопнула дверь, хотела запереться, но в замочной скважине было пусто. Выключила свет, пробралась в дальний угол и прислушалась. Павел Михайлович ходил по гостиной: сперва тихо покрякивал и хрустел суставами, а потом опять включил музыку. Звук попсы из трескучей переносной колонки заглушал шарканье и скрип половиц. Передвижения Павла Михайловича угадывались лишь по полоске света под дверью. Мерцает – он в центре комнаты, потускнела – подкрался ближе, а если разделилась надвое – стоит вплотную. Когда казалось, что позолоченная дверная ручка плавно прокручивается, а задвижка еле слышно лязгает, хотелось кричать. Это напоминало детский кошмар – снилось, что медведь скребет когтями по зернистой мраморной лестнице подъезда, крушит перила, взбирается на этаж. Вот он карябает паркет гостиной, сносит дверь в Настину комнату, нависает над кроватью, утробно рычит, клацает огромными зубами. Звук напоминает Насте щелканье отцовского телефона-раскладушки – и уже отец тянет к ней лапы с когтями вместо пальцев. Она напрягает горло, пытается завизжать, но не может пошевелиться и просыпается за секунду до того, как лопнет сердце.

Странно, но захотелось, чтобы отец был рядом. Или прислал мордоворотов, которые гаркнут по-русски, сорвут с петель хлипкую входную дверь, ворвутся со страшными, смертельными хлопками. А после все стихнет, кисло потянет пороховым дымом, и Настю выведут, заслоняя от нее окровавленное тело. И что дальше? Домашнее обучение? Очередной учитель с тревожными глазами, пораженный размерами квартиры, начнет урок и сдержанно охнет, когда выяснит, что Настя, словно ясновидящая, наперед знает все ответы. Правильно, ведь останется лишь копить пустые знания, зубрить формулы, усваивать неуклюжий канцелярит определений. Вгрызаться в книги, чтобы никогда не смотреть в окно: на площадь, где возле памятника встречаются парочки и подолгу ждут парни с пошловатыми, но почему-то будоражащими красными розами.

Или, может, отец простит? Она же помнит экзамен в музыкалке – бурный ноктюрн, последний, яростный, аккорд, и сразу, не отдышавшись, поклоны гремящему аплодисментами залу. Вдруг разнеженный до румянца отец, непонятно откуда взявшийся в первом ряду, утирает глаза. Не верилось, что это взаправду. Получается, он тоже может чувствовать, восторгаться, грустить. От неожиданности захотелось спрыгнуть со сцены, броситься в объятия. Потом вскочить обратно, снова играть, крепко, с упоением, ударять по клавишам, чтобы еще раз увидеть блеск увлажнившихся отцовских глаз. Иногда Насте казалось, то был сон. Тогда она отодвигала стеклянную створку, за которой тускнели пыльные кубки, доставала диплом и проводила по сусальному оттиску герба на обложке. Отец точно простит.

Хотелось вырваться из этой квартиры, не ощущать едкого жара, дрожащего за дверью и готового хлынуть внутрь, чтобы окутать и обездвижить. Настя, будто в попытке очнуться, сделала то, чего не могло быть даже во сне: разблокировала телефон, нашла номер отца и впервые в жизни нажала «вызов». Боковым зрением она заметила, что под дверью вдруг потемнело – наверное, Павел Михайлович все-таки завалился спать. В секунду отпустило. Динамик телефона медлил, а потом вдруг выдал по-русски: «недостаточно средств для совершения вызова».

Дверь громыхнула, стало ослепительно ярко, под зажмуренными веками замерцали пурпурные пятна, и тут же налетело горячее, пахнущее мускусом существо, сшибло, крепко зажало пятерней рот. Паника страшной дрожью поднялась из живота. Казалось, Насте снова десять – она падает с лошади на теплый грунт, та валится сверху, становится нечем дышать, под носом теплеет, и в звенящую от удара голову почему-то лезет отражение березы в дачном пруду.

Тяжелый удар в живот, будто мячом на волейболе, только намного сильнее, и сквозь густую багровую пелену мерзкий голос: «Сейчас проверим, что у тебя за месячные». Жесткие пальцы давили на щеки. Настя не выдержала, открыла рот, крикнула со всей силы и тут же до тошноты закашлялась – глотку заткнули чем-то вроде скомканного носка. Настя попыталась вытолкнуть тряпку, напрягла язык, но лишь захрипела, захлебываясь слюной. Совсем обезумев, она принялась лягаться, даже залепила извергу коленом под дых и заставила его на секунду отпрянуть. Но все же изверг был сильнее – вцепился в шею, прижал к кровати, схватил за пояс и легко стащил с нее спортивные штаны. Потом принялся срывать трусы – тонкая резинка впилась в бедра и жгла кожу, пока наконец не лопнула.

Настя замерла, стараясь дышать через нос. Воздуха не хватало – голова кружилась. От слез, щипавших глаза, лампочки на пожелтевшем потолке казались расплывчатыми пятнами. Еще одна попытка. Настя дернулась, оттолкнула урода, увидела его животик, подернутый желеобразным жирком, кривую рожу, красные, набухшие, как спелые вишни, глаза. Перевернулась, почти сползла с кровати, но получила по затылку и на секунду отключилась. Теперь не вырваться – гад давил на спину, не давая шевельнутся. Настин вой превратился в протяжное мычание, она брыкалась и билась, предчувствуя страшное, как корова перед убоем. Тупая боль между ног и внизу живота, будто вонзили нож – еще и еще.

Настя пыталась отстраниться – унять тупую боль, спрятаться от унижения, перестать бояться внезапного удара по лицу. Сосредоточилась: уголок занавески, заштопанный грубыми стежками ниток неподходящего цвета, прожилки на вздувшихся паркетных досках, уложенных елочкой. Сорванный голос, уже не вой, а хрип, саднящее горло и боль в ушах. Остаться в своем уме, отключиться от тела – как бы уйти в себя наоборот. Настя повернула голову. Настенная лампа гипнотизировала. Шарообразный плафон почему-то напоминал о больнице. Ужасающее дежавю: будто такое уже происходило, только совсем по-другому. Держаться, не отводить взгляда от света, дышать.

– Смотри-ка, не обманула насчет месячных, – хмыкнул, отвалившись, изверг. – Зато не залетишь.

Он перелез через Настино тело, скатился с кровати, прошлепал к двери, на секунду задержался – теперь убьет? – но все-таки вышел, мягко закрыв за собой дверь.

В животе будто работала мясорубка – небывало острые винтовые лезвия медленно вращались и перемалывали Настю изнутри. Первое время она не шевелилась, боясь, что не сдержит слез, которые хлынут, только она двинется. Если урод услышит – вернется, изобьет и снова изнасилует. Перевернулась, застонала. Произошедшее не вмещалось в сознание целиком. Будто кинопленку разрезали на кадры: запекшаяся кровь стягивает кожу в паху, бурые пятна расплываются по простыням. Почему же так хочется смотреть на свет? Ужасное детское воспоминание вспыхнуло с удивительной яркостью – как кошмар после пробуждения. Не упустить бы, иначе придется возвращаться в реальность.

В то утро она заметила, что с гаражей на въезде в незнакомый двор словно сняли скорлупу, и в этих местах порыжело. Наверное, поэтому грузное кирпичное здание, у которого водитель остановил машину, казалось каким-то ржавым. Настю передали тетке с ужасно горячими ладонями, та отвела ее в палату и переодела: сняла вязаный свитер, дутые штанишки, щетинистые колготки, помогла влезть в тонкую пижаму с серыми слонятами. От стылого воздуха Настя озябла и тут же захныкала. Подошла новая тетка – нарумяненная, как клоунесса. Просюсюкала: «Сейчас сделаем укольчик в язычок». Настя зарыдала. Клоунесса тряхнула кудрями, попробовала уговорить: «Комарик укусит, совсем не больно». Легче не стало. Тогда клоунесса пожала плечами, прикатила из коридора дребезжащее кресло на колесиках, усадила в него хнычущую Настю и повезла по коридору, который будто выкрасили зеленкой. И куда они выкинули миллион пустых скляночек?

В помещении, выложенном белым кафелем, ждали двое мужчин, похожих на мультяшных братьев из ларца. Только одеты по-другому – одинаковые колпаки на высоких лбах, плотные, накрахмаленные халаты, такие же штаны и дырчатые тапочки цвета сгущенки. Настю подхватили под руки и пересадили на неудобный стул, под яркую, слепящую лампу. Надели тяжелый резиновый передник и тут же привязали запястья кожаными ремешками – собираются терзать, иначе зачем? Братья готовились – со звоном бросали инструменты в лоток, похожий на половину огромной металлической фасолины без сердцевины.

Насте сказали открыть рот, прижали язык ледяным шпателем – она заревела. Дальше все как в тумане. Один держал голову, второй лез в глотку блестящими железками, кромсал наживую, басил: «Сплюнь», – и на передник падало что-то теплое и зернистое. Когда Настя откашливалась, басовитый доктор снова впивался в горло, выдирал рыхлое, напоминавшее жир, срезанный с куска сырого мяса, и скидывал это на салфетку. Перед тем как ее привезли, мама говорила: «Аденоиды». Это они? Через некоторое время марля пропиталась кровью и выглядела так, будто в операционной ели черешню. Врачи понимали – Насте больно, но продолжали несмотря на крики.

Остановить происходящее, затем стереть из памяти, забыть навечно – взять циркуль, сцарапать с фотографии лица, предметы, оставить лишь тонкие серые борозды с обтрепанными краями. Настя пыталась вырваться – вытягивалась, сучила ножками. Никак. Может, попытаться выпрыгнуть из тела? Раствориться в ярком свете медицинской лампы. Вглядеться в пуговицы халатов, в длинную шею лампы, отключиться от реальности. Кажется, лучше – боль слегка утихает, звуки сливаются в отдаленный гул.

* * *

Москва встретила безоблачным небом. Усталая голубоглазая стюардесса заварила чайный пакетик в картонном стакане, передала его мужчине в соседнем ряду, сказала: «Пейте быстрее, начинаем снижение». Потом взглянула на Настю, на изверга, наклонила голову и нежно улыбнулась. Понятно – не знает. Знала бы – схватила урода за волосы и вылила ему за шиворот кипятка, чтобы кожа вздулась водянистыми волдырями. Жаль, нельзя вытатуировать на профессорском лбу: «Насильник». Тогда все заметят.

Под крылом самолета шоссе делили лес на блекло-зеленые сектора, похожие на трапеции из геометрических задач. Серая электричка ужом тянулась по узкой просеке. Опять вспомнилось что-то больничное. Лопоухая медсестра хитрит: «Сейчас покажу паровозик». Вынимает острое из серой бумажной обертки, прокалывает подушечку, подносит стеклянную пипетку и давит на палец – кровь внутри трубочки действительно напоминает вагончики.

Стоп. Никаких больше воспоминаний, пора возвращаться в реальность. Изверг ее изнасиловал и сейчас спит в соседнем кресле – посапывает, челюсть отвисла, подбородок ощетинился рыжей наждачкой. Проткнуть бы горло, чтоб струя брызнула на потолок, как в американских боевиках. Быстро он сдохнет? Наверное, попробует трясущейся рукой отстегнуть ремень безопасности, пусть даже справится – щелкнет окровавленным замком. Вскочит, обхватывая шею, поймет, за что его наказали, упадет на колени, будто просит прощения, и рухнет в проход, как зарезанная свинья.

Самолет зашел на разворот – наклонился, направил крыло прямо в землю. Казалось, перевернется. Началась турбулентность, болтало, будто на проселке: глубокие выбоины, кочки. Настя заметила, как встрепенулся урод, пощупал пульс на запястье, вжался в кресло и стиснул подлокотники – боится. От этого стало весело. Тряхнуло бы посильнее, чтобы гад запищал от страха, как мышь. А если самолет треснет надвое? Настя повернется, с улыбкой посмотрит в глаза рыдающему извергу – ветер вырвет его из кресла, набросит пиджак на голову, унесет к земле.

Едва самолет коснулся полосы, Настя расстегнула ремень, вытянула рюкзак из-под сиденья, вскочила на кресло, постаралась побольнее наступить извергу на пах, оттолкнулась и, перемахнув через парня в мохнатых наушниках, спрыгнула в проход. Рванула к носу самолета, вперед, между рядами с разными затылками – лысыми, короткострижеными, кудрявыми. Как только Настя оказалась возле кабины пилота, двое бортпроводников – та, голубоглазая, и низенький, похожий на бульдога, – разом встали с откидных сидений. Бульдог тряхнул головой, выпучил глаза и попросил вернуться на место. Но когда Настя твердо ответила: «Хоть в полицию сдавайте, мне бежать надо, иначе на поезд в Иркутск опоздаю», махнул рукой и указал на пустое кресло в первом ряду. Удобное, в проходе. Только сосед непонятный – экстравагантный индус в куртке с меховым воротником.

Как только дверь самолета открыли, Настя пустилась бежать – сквозь телескопический рукав, пахнущий новой техникой, по траволаторам вдоль длинного коридора, через паспортный контроль с косой теткой, которая запутала просьбой посмотреть в глаза. Пронеслась мимо ползущих кругами багажных лент, набрала Лере, попросила вызвать такси до дома и сказала приезжать к ней через пару часов.

Таксист, кавказец с рыжеватой бородой, лопатой лежащей на груди, жал на педаль и вилял между полосами Ленинградского проспекта под протяжное завывание радио «Восток». Музыка давила, но было страшно просить, чтобы выключил. Когда свернули на Садовое, начался блок новостей. Под конец выпуска диктор мертвенно зачитал: «В Соликамске школьный учитель изнасиловал десятиклассницу». Водитель нахмурился и, выругавшись, бросил: «Таких чертей убивать без суда». Настя искренне закивала, а когда зазвенела лезгинка, попросила пустить погромче и оставшуюся дорогу широко улыбалась.

Массивная дверь отлетела и ручкой, похожей на скалку, ударилась в стену подъезда. Гнев наполнял силой. Казалось, Настя разорвет любого отцовского телохранителя. А потом изверга.

Мать собиралась выходить – подводила глаза в прихожей, раскрыв напомаженный рот, будто собиралась надкусить яблоко. Хмурая, растрепанная Настя скинула кроссовки. Мать кивнула, сказала: «Обед в холодильнике, погрей, если хочешь» – и отвернулась к зеркалу, поправив выбившуюся из укладки прядь.

Настина комната теперь была неподходящей, чужой: розовые стены домика Барби, поникшие плюшевые звери на открытых полках, кровать без единой складки, гора распухших подушек в изголовье. Захотелось вернуться в день, когда она выбрала эти обои – долго листала тяжелые альбомные страницы, обклеенные разноцветными бумажками, пыталась вникнуть в эффектные названия, запутанные коды и, замучившись, указала на «Зефир аврору». Надо было красить в белый. Но можно ведь содрать, и пусть клочки забьются под кровящие ногти.

Мать все копалась, видимо, что-то забывала, не разуваясь, шла к себе, цокала по паркету перед Настиной дверью. Когда она наконец свалила – рвануло. Подушки полетели на ковер, за ними вислоухий заяц, улыбчивый медведь с глазами-бусинами, длинношеий гусь. Убить детство, вспороть податливые плюшевые животы, вывернуть наизнанку, выпотрошить, завалив пол пушистыми хлопьями синтепона, будто настала зима. Настя кромсала, с остервенением раздирала тугие швы, превращая игрушки в куски ткани, похожие на выкройки с уроков труда.

Отвлекло треньканье телефона – звонила Лера, сказала, что давно на лестничной площадке, попросила впустить. В дверях накинулась на Настю с расспросами: «Ну, бунтарка, где была». Вдруг осеклась, наверное, заметила каменный взгляд. Подошла, приобняла: «Котик, что случилось-то?» Нижняя губа задрожала, сдавило горло – Настя зарыдала и бросилась в комнату.

IV

Поездка совсем подкосила Лубова, в ночь на понедельник не спалось. Опять лезло всякое. Смутные воспоминания о пьяном сексе с Настей – бледные плоские бедра, костлявая спина, кровь по всему одеялу. Надо же, напился в хлам, потерял контроль, да еще и память отрубило. Из тревожной темноты всплывали отдельные эпизоды. Все-таки она не хотела, так отчаянно крикнула про месячные. А потом что? Холодный душ, первое время на поддон льется розовая вода, будто по трубам пустили разведенную марганцовку. От вина в жизни так не отключало, видимо, из-за рака начались необратимые изменения.

Казалось, он чувствует опухоли. Первая – в щитовидке. Крупная, давно пустила корни, тянет их сквозь плоть, разрастается, как мицелий, а вместе с ней пухнет и жиреет больная железа, готовая вот-вот отказать. Вторая – в лобной доле мозга, ответственной за самоконтроль. Поменьше, с абрикосовую косточку, подобную тем, которые Оксана пробовала вырастить в год их расставания. Замешивала в песке, ставила в холодильник, морозила, ждала, когда хоть одна треснет и даст побеги. Ворочаясь, Лубов ощущал шевеление внутри лба, в сантиметре над переносицей, – движение смертельного ростка, пробившего толстую скорлупу.

На похороны приедут гости: родители, друзья, бывшая жена, может, Настя – будут гулять и пить, как на дне рождения. А деньги? Лубов залез в банковское приложение, взглянул на уменьшившуюся после поездки сумму. Сколько стоят отпевание, погребение и поминки? Наверное, много, не случайно же старухи копят гробовые. Свадьба-то встала в миллион. Смешно выходит: всю жизнь суетимся, бьемся ради денег, а потом они – раз, и обесцениваются. Заплатишь – тебя загримируют, опустят в землю. Разложившийся труп напитает почву, просочится сквозь стенки гроба, возвратится в мир всходами цветов, зеленью сныти. И дальше – вечный круговорот.

Шесть утра. Чудилось, что сизый утренний свет осязаем – стелется по полу, как туман, холодит кожу, заволакивает взгляд водянистой пеленой. Предметы обретали очертания, проявлялись из темноты, точно на полароидном снимке. Подремав за всю ночь от силы минут пятнадцать, Лубов решил поехать в онкоцентр. Захотелось немедленно узнать результаты анализов, иначе он сойдет с ума.

Успел до часа пик. Сонные пассажиры метро, покачивающиеся в такт движению поезда, казались несуразными куклами из провинциального музея восковых фигур. От яркого искусственного света глаза слезились, будто от дыма, – резь и жжение не прекратились даже на улице. Издерганный Лубов трясся, шарахался от прохожих, вздрогнул, когда стая толстых птиц шумно снялась с сучковатой живой изгороди и взмыла, расправив хвосты веером.

В поликлинике он накинулся на первую попавшуюся врачиху, старушку с жидкими седыми волосами: дунешь – и они облетят, как пух одуванчика. Схватил за плечи, затряс, принялся кричать, требовал сейчас же пересмотреть стекла. Испуганная старушка заквохтала, попыталась вырваться, но Лубов не отпускал. Подвалил охранник, грузный пенсионер в отутюженных брюках со стрелками и черной рубашке, натянувшейся на круглом животе. Вцепился в предплечье, оттащил. Долго ругался: грозил выставить за дверь, отправить на скорой в психушку.

Лубов кое-как объяснился, попросил прощения, обещал не буянить. И чего приперся? Назначено ведь через неделю, запись полная, наверняка пошлют. «Все-таки надо прорываться, иначе сдохну». В терминале электронной очереди отметил: «первичный прием», взял квиток и забился в угол. Дырчатые сиденья металлических стульев напоминали подставки для пробирок с биоматериалом. Правильно, не у всех же «стекла».

Чтобы успокоиться, вертел в руках талончик, складывал пополам, потом еще, уже не посередине, а как придется, всего четыре раза – дальше бумажка не поддавалась, выскальзывала из потных пальцев. Через час в кабинете Лубов развернул ее и передал уже знакомой седой врачихе, которая в этот день, оказывается, принимала пациентов без записи. Поверх отпечатанного на талоне номера Б-07 протерся неровный, точно могильный, крест. Знак смерти.

Поперхнувшись, Лубов назвался, сбивчиво сообщил: приехал уточнить результаты пересмотра гистологии. Врачиха молча кивнула, взяла изгрызенную синюю ручку, записала его Ф. И. О. на обрывке линованной бумаги, повернулась к компьютеру, вцепилась в допотопную мышку, липнущую к продавленному, сальному коврику, подняла глаза на монитор и дважды кликнула. Потом вела кривым артритным пальцем над клавиатурой, найдя нужную букву, клацала, а после начинала заново. «Л» – «У». Да вон же «Б», в нижнем ряду. «О». Помочь бы бабке. «В». Теперь имя и отчество.

Ввела. Долго вглядывалась в экран и наконец проскрипела:

– Павел, удивительно, конечно, но ваши анализы готовы.

Лубов замер.

Диагноз не подтвердился.

– Получается, рака нет? – Лубов не верил.

Старуха улыбнулась, обнажив вставную челюсть с неестественно розовыми деснами:

– Да, дружок, здоров как бык!

Закрыла рот – верхняя губа надулась, точно от боксерской капы.

В голове зашумело, Лубов будто оказался на природе, надышался чистым воздухом и разомлел. Откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок, выдохнул. Вдруг выпрямился, схватил старушкину руку и слюняво чмокнул в мохнатое родимое пятно, выглядывающее из-под резинки джемпера, стянувшей запястье. Потом приложил старческую лапку к своей мокрой от слез щеке и потерся, как кот.

– Спасибо. Я-то… уже…умирать. Не надо умирать, выходит.

Тело понемногу расслаблялось. В последние дни стресс ощущался, будто пытали на электрическом стуле: связали, налепили на макушку электрод, перещелкнули тумблер, покрутили ручки, пустили ток. Разряд. Казалось, все мышцы сжала судорога. А теперь наконец отпускало – раскрепостилась и заходила диафрагма, расправились плечи. Будто кровь, собравшаяся где-то возле тяжелого сердца, опять пошла по телу: пальцы рук покалывало, икры чесались. Сколько Лубов просидел у бабки? Минут двадцать-тридцать? Да и черт с ними, с минутами, – их теперь в достатке.

Когда он вылетел из кабинета, казалось, слова перестали существовать. Мир без фильтров человеческого языка. Захватывает, несет, бурлит. Перед глазами яркие импрессионистские пятна – блики на полу отделения, будто красочные мазки. Иди сюда, пузатый колобок. Прости, что буянил, держи тысячу. Мало, мало. Отдаю все – пять, нет, десять! На глазах у чахлых пациентов Лубов совал деньги в руки испуганному охраннику. Распухшие пальцы пенсионера не удержали рыжие бумажки – те закружились, полетели на пол, заставили безопасника рухнуть на колени, растопырить руки, шлепать отечными ладонями, прихлопывать и сминать купюры.

По дороге в институт все ощущалось значительным. Сочная зелень газонов с редкими доминантами сорняков символизировала начало новой жизни. Сирена скорой, пролетевшей мимо института, выла о роковых совпадениях. Ноздреватый отделочный камень на стенах родного учебного корпуса сопел: все переплетено, связано норами, невидимыми глубокими ходами.

Хмурые коллеги в профессорской проверяли самостоятельные, копались в учебных планах, собирали презентации, составляли слайды, испещренные мелким текстом. Лубов всех взбудоражил: «Будем праздновать!» Марина Николаевна, сутулая филологиня в красно-зеленом платочке, повернула голову, будто комнатная черепашка, которая почуяла опарыша. Грустный взгляд доцента Виленского – очки с толстыми мутными линзами уменьшили глаза, как в графическом редакторе. Чего пригорюнился? Сегодня мой день рождения, гуляем!

Через десять минут Лубов выбежал на крыльцо университета. Курьер в зеленой форме привез пиццу, снял тяжелый, оттянувший плечи терморанец и вынул несколько коробок, перевязанных волокнистой бечевкой, – продавленные картонные крышки, а сверху узел, вроде морского. Какой же запах!

В коридоре деканата подмигнул своей фотографии: «Эй, Лубов, чего такой серьезный? Давай-ка улыбнись – и вперед. Мы еще всем покажем!» Чуть не налетел на Людмилу Никифоровну, скользившую по линолеуму в своих шерстяных чунях, приобнял за талию и, не реагируя на брюзжание, потащил в профессорскую.

Доцент Виленский уже заливал кипяток во френч-пресс – мутная жижа, бурля, поднималась к краям стеклянной колбы. Свободной рукой вытирал стол, смахивал на пол рассыпавшийся кофе. Тише-тише, пустые пачки-то не сбрасывай! Подскочивший Лубов смял в кулаке три порционные упаковки «Нескафе» и метнул в мусорную корзину, словно баскетбольный мяч. Разложили пиццу. В жизни не ел такой вкусной. Тонкое тесто с воздушными пузырями у полой корки, а сверху мука грубого помола – липнет к пальцам, как сахар. Надо же! В Милане была пресная и черствая, казалось, можно с хрустом сломать пополам, будто замороженную передержали в микроволновке.

Коллеги поздравляли Лубова. Прожевав третий кусок, Людмила Никифоровна вдруг спохватилась: – Павел, так у вас же день рождения только недавно был, в марте.

– А я сегодня заново родился! – вскричал Лубов.

Совсем забыв об условностях, он схватил салфетку и потянулся к Людмиле Никифоровне – вытереть щеки, измазанные томатным соусом. А то выглядит как древняя вампирша с окровавленной пастью. Профессор Марков, бородатый верзила, похожий то ли на пирата, то ли на крепостного мужика, попробовал осадить Лубова и крепко хлопнул по спине пятерней. Казалось, правую лопатку прижгли утюгом. Место удара горело, но как же хорошо жить и чувствовать. Лубов обернулся и вдруг захотел обнять Маркова, уткнуться в широкую грудь, вдохнуть уютный аромат табака, пропитавший вельветовый пиджак с глубокими рубчиками.

Доели пиццу, начали собирать пустые коробки. На откинутых крышках остались мокрые пятна от пара, будто футболки пропотели. И не запихнешь в мусорное ведро. Смял одну пополам, кое-как засунул – урну расперло изнутри, и остальные пришлось сложить стопкой сверху.

Коллеги подходили с рукопожатиями, собирали вещи и разбредались по университету. Остался только подслеповатый Виленский – отложил на салфетку хрустящих корочек и теперь обсасывал их, развалившись на лоснистом кожаном диване, будто панда с ветками бамбука. Лубов наблюдал, как хлебные крошки сыплются на полосатую рубашку с кофейным пятнышком, расплывшимся под сердцем. Потом вспомнил про пары, посмотрел расписание и бросился за ключами.

Узкий коридор был выстелен узорчатым ковролином, вдоль стен свалены рюкзаки и сумки – казалось, группа туристов остановилась на привал. Первокурсники толпились возле дверей в аудиторию, залипали в телефонах. Да отвлекитесь вы, посмотрите вокруг, потрогайте, например, стены – все в мурашках. Не хотите? Тогда, может, просто поговорите друг с другом? Или выгляните в окно, посмотрите, как наступает лето: дождь лупит по лужам, от капель трепещут молодые, блестящие, ярко-зеленые листья.

Швырнув портфель на стул, Лубов подошел к трибуне, поправил микрофон, уперся ладонями в лакированные бортики, подался вперед, оглядел слушателей и начал почти нараспев, как проповедник. Опять про любимых экзистенциалистов.

Вспомнил сартровскую «Стену». Короткий рассказ про ночь перед казнью: повстанцы, приговоренные к смерти, ждут, когда их вытолкают из зловонной клети, построят рядком, пальнут из ружей. А не убьют первым залпом, перезарядят и грохнут снова, чтобы наверняка. Близость смерти обнажает мир, и человек наконец по-настоящему чувствует и существует: цепляется за радостные воспоминания, жалеет об утраченном, бледнеет, дрожит, бьется в рыданиях. Или, наоборот, понимает: слова пусты, остается лишь сила характера – единственное, что можно взять в последний путь.

Лубов распалился, размахивал руками, будто дирижер. Вот он указывает в сторону окна, потом сжимает кулак, замолкает и промакивает вспотевший лоб полосатым носовым платком. Взволнованные студенты, раскрыв рты, ловили вдохновенные пассы, следили за мыслью, и только стриженная бобриком дылда со второго ряда сверлила переносицу Лубова немигающим взглядом. Да что с ней такое? До конца лекции пятнадцать минут, все слушают, как под гипнозом, а она ерзает, проверяет телефон, барабанит указательным пальцем по экрану.

Ну и бог с ней. Наше дело – предложить. А если не нравится, уж простите, – улыбнуться пошире и продолжить. От улыбки Лубова дылду передернуло. Будто не выдержала. Вскочила, одним движением смела тетради и ручки в мешковатую сумку, спустилась между рядами, где вдруг прекратили шелестеть бумагой, остановилась перед Лубовым, с ненавистью крикнула прямо в лицо:

– Как ты лыбиться можешь, урод.

И вышла, долбанув дверью так, что с потолка сорвались хлопья штукатурки.

Аудитория затихла, ошарашенные студенты молча глядели на Лубова. Удивленные, вытянутые лица и поднятые брови – будто встретил группу застывших мимов в классе театрального училища. Как реагировать? Так, вроде ожили, начали недоуменно переглядываться. Лубов попытался разрядить обстановку, развел руками, ухмыльнулся – грянул успокоительный, объединяющий хохот. Отсмеялись, вернулись к лекции, но заканчивали уже без драйва – скупая лексика, тусклые факты, запинки и какое-то гнетущее предчувствие, отяжелившее затылок.

В перерыве Лубов втиснулся в забитый кафетерий, со стен которого никогда не убирали мохнатые елочные гирлянды – шутили, что жизнь в России и есть праздник, – отстоял длинную, в три заворота, очередь, слегка обжег пальцы, получив из рук грудастой буфетчицы пластиковый стаканчик с кофе. Устроился за дальним столиком и только развернул сплющенный бутерброд с семгой, как позвонили с незнакомого номера. Опять кредиты – сбросил. Позвонили еще. Снова «отбой». На третий раз Лубов сдался.

– Павел Михайлович, добрый день. Мельников, ректор. Будьте добры, поднимитесь ко мне на пятый.

Знакомый гундосый голос, и картавит по-особому, на французский манер. Пауза. Что за звук? Не разобрать – трескучие помехи или шелест бумаги?

– Олег Семенович, правда вы? – помолчав, ответил Лубов.

Какой бред, наверняка же розыгрыш.

– Павел Михайлович. – Голос до предела растянул гласные, потом яростно шмыгнул и, откашлявшись, продолжил: – У вас пять минут.

Мельников, точно.

Было что-то неуловимо-странное в том, чтобы впопыхах схватить и почти оторвать давно расслоившуюся ручку портфеля, обжечь пищевод ужасным, водянистым кофе, попытаться перевязать бутерброд пищевой пленкой, давно скрутившейся в струну. Вскочить, заметить аспирантов, по-жирафьи медленно жующих тощие сэндвичи за соседним столом. Махнуть на них рукой. Рвануть из кафетерия, протолкаться сквозь толпы прыщеватых студентов, по-петушиному наскакивающих друг на друга и гогочущих над чем-то в телефонах. Не дождаться лифта, бежать через пустеющий коридор, чуть не поскользнуться на разлитом йогурте, а после – прыгать через ступеньки, пока во рту не появится привкус крови. А самое смешное, делать это через несколько часов после того, как приготовился лечь в гроб.

Поэтому, влетев в основательно обставленный кабинет, в окне которого торчала колокольня с изумрудной маковкой, а на стене, как полагается, красовался портрет сурового президента, Лубов ужаснулся пошлости происходящего. Он почему-то зависит от этих людей – жирного желтоусого Мельникова, расплывшегося в кресле, и незнакомца средних лет, что потирал шелушащийся лоб, розовый от кожной болезни. Ладно бы только зависит – Лубов боится и вынужден, нет, обязан пресмыкаться, чтобы иметь возможность достойно жить после «перерождения». Господи, сегодня это кажется таким глупым.

Мельников вяло подкрутил кончик длинного, бюргерского уса – пышного, словно самую толстую акварельную кисть увеличили в несколько раз. Кивнул незнакомцу, длиннопалыми ручищами обхватил деревянные подлокотники, точно спортивные брусья, закряхтел, встал и, переваливаясь, выплыл из-за стола.

– Павел Михайлович, – прогнусавил он, разминая плечи, – начну без прелюдий, хотя в контексте звучит ужасно. Мы вынуждены прекратить наше сотрудничество. Конечно, ничего не доказано. Конечно, это всего лишь слухи. Возможно, клевета. Но, Павел Михайлович, вы же знаете, кто папа девочки. Тут просто нельзя по-другому.

Как? Откуда? Ноги подкосились. Лубов попятился и прислонился к двери, чтобы не обмякнуть.

– Искренний совет – оцените риски. Может, стоит уехать. Там же, – Мельников перешел на шепот и сделал таинственную паузу, воздев указательный палец, – один криминал. Как бы в лес не вывезли. Новости и часа нет, а уже человека из Рособрнадзора прислали. Благо мы с этим господином давно знакомы, учились вместе.

Мельников кивнул на незнакомца, вдруг шагнувшего к столу, – небольшая головка на морщинистой, индюшачьей шее, похабный оскал, движения и ухватки министерского функционера.

– Попросили не сильно раздувать. Так что, можно сказать, повезло. Да, Петр Семенович? – закончил Мельников, повернулся к министерскому работнику и хрюкнул заложенным носом.

– Какие новости? Вы о чем вообще? Хватит! – Лубов сорвался на фальцет.

– А-а-а, – протянул Мельников, – еще не знаете.

Подойдите-ка.

Поманив Лубова, он размашистым движением развернул монитор и случайно столкнул на пол монструозную чугунную чернильницу в виде собачьей головы, которая от удара раскрылась и разломилась надвое. Мельников матюкнулся, присел, хрустя коленями, и, забыв про Лубова, сперва собрал собачью голову – скрепил, установил обратно, – потом сгреб разноцветные кнопки и скрепки, разлетевшиеся по паркету, и ссыпал их в малахитовую пепельницу.

Какой-то спектакль. Так буднично и криво. Еще и монитор погас. Раскрасневшийся Мельников достал из кармана клетчатый носовой платок, утер пот со лба и принялся вытягивать провода из круглого отверстия в столешнице. Бубнил под нос, чертыхался, подбирал разъемы, наконец подключил. На вдруг вспыхнувшем экране заглавие статьи: «Профессора Павла Лубова обвинили в изнасиловании».

Тут же вступил министерский.

– Работать вас не возьмут ни в одно учебное заведение: волчий билет. Но это, наверное, и хорошо, будет меньше, так сказать, соблазнов, – подытожил он, хохотнув, будто каркнув.

Лубова качнуло. Все. Жизнь закончилась, а это – священник на отпевании. Вдруг оказался на полу.

Потом четыре руки из темноты – вцепились в лацканы, подняли.

Стены будто съехались, кабинет уменьшился до размеров лифта, а эти двое, наоборот, все росли – зажали Лубова в углу, а он плачет, колотится. Молит – доехать бы. Мелькают номера этажей: двадцатый, тридцатый, сороковой. Сколько их? Наконец двери разъехались, и он протиснулся в коридор.

* * *

Лубов оказался в аду. В почте вал электронных писем – отмена лекций, отзыв исследовательских грантов, удаление личных карточек, исключение из авторских коллективов. Пропали годы работы. Написали даже из захудалого частного вуза, где Лубов уже лет семь не халтурил. Мир ощетинился – колючий прищур студентов, косые взгляды бывших коллег, отдергивание машинально протянутых рук, будто Лубов заразный. Количество друзей и подписчиков в социальных сетях уменьшилось в десятки раз, остались только боты и те, до кого не долетели новости. В личке – сообщения с пожеланиями поскорее сдохнуть или сесть в тюрьму. Написала даже Оксана: «Лубов, ну ты и мразь», – а потом заблокировала. Нет больше Лубова – осталось лишь пустое место.

Не восстановив события того вечера, он как бы подменил воспоминания воображением и спустя несколько бессонных ночей мог подробно представить, как набрасывается на бедную Настю, впивается в бледную шею и совершает непоправимое. Фантазм обрастал ужасными подробностями и мельчайшими деталями, которые Лубов неосознанно выуживал из памяти и помещал в миланскую комнатушку – под ногами протяжно скрипели половицы, точь-в-точь как в детстве на даче, на кровати пестрели подушки из профессорской, а Настина кожа пахла Оксаниным кремом с пижмой.

Ночами мучили кошмары. Все начиналось с погони. Вернее, со смутного ощущения, что его вот-вот схватят. Лубов пытался выбраться из извилистого коридора, путался, петлял, поворачивал по наитию, будто оказался в незнакомом районе без навигатора и знал лишь направление. Враги настигали – их призрачные силуэты растягивались, заползали на потолок, накрывали черную тень Лубова, скользящую по стене. Потом он оказывался в миланской квартиренке. От яркого света уличного фонаря на полу комнаты раскладывались два желтых прямоугольника с тонкими полосами оконных решеток, точно раскрыли причудливо разлинованную тетрадь. Потолка не было, длинные, словно библиотечные стеллажи со знакомыми корешками поднимались в бесконечную темноту. Как он сюда попал? Дверей нет, из углов сочится мрак. Иногда он просыпался, подскакивал, пытался понять, где находится, и успокаивался, только включив ночник. Когда, отдышавшись, наконец ложился обратно, слышались шаги. Появлялась то ли Оксана, то ли Настя. Обязательно беременная – голое пузо с вывороченным пупом, похожим на разварившийся пельмень. Начинала кричать, рвать книги, колотить его или бить в огромный, вроде церковный, колокол.

В тот день Лубов не сразу сообразил, что происходит – трезвонят в дверь или продолжается сон? Вскочил, метнулся в прихожую, глянул в глазок – округлившиеся фигуры сосредоточенных амбалов в черных пиджаках, будто раздувшиеся воздушные шары. Сперва приготовился отбиваться – сбегал на кухню, взял нож покрупнее, – а спустя несколько часов непрекращающейся долбежки вставил беруши и лег на кровать в дальней комнате. Накрылся с головой, как в детстве, когда родители долго не возвращались из гостей. Было страшно засыпать одному, зыбкие тени ползли по комнате, мнилось: дребезжащий отцовский «запорожец» на полном ходу влетает в столб, капот со скрежетом складывается вдвое, и родители… Лубов останавливался, боясь навлечь беду, утыкался носом в матрас, оборачивал подушку вокруг затылка, прижимал к ушам, шептал: «Боже, помоги. Боже, помоги. Боже, помоги». Молитвы сработали и сегодня, к вечеру наступила тишина. Правда, какое-то время отдаленное металлическое дребезжание продолжалось внутри головы. Потом стихло. Тогда Лубов взял нож и перерезал закрученный провод, ведущий к старому советскому звонку, который Оксана ласково называла «кастрюлька» – болтик по центру синей эмалированной крышки.

Головорезы приезжали на двух джипах. Первый караулил возле подъезда. Второй останавливался подальше, у трансформаторной будки с граффити ко дню космонавтики – окривевшее, одутловатое лицо Гагарина с натужной улыбкой и нескрываемой болью в глазах, а сверху вечное – «Поехали!». Матовый, наглухо тонированный автомобиль загораживал рисунок. Оставалась только надпись, казавшаяся пугающим посланием бандитов.

Через пять дней джипы исчезли. Одичавший и оголодавший Лубов сперва не поверил: так же, по-пластунски, подполз к подоконнику, аккуратно высунул голову, осмотрел двор – никого. Точно, уехали. Можно наконец отпереть замок, спуститься вниз по лестнице, плечом толкнуть тяжелую, словно бронированную, дверь подъезда, оказаться на улице. Ощутить, что за неделю наступило лето – зеленое, пыльное, сухое, с пушистыми дорожками тополиного пуха вдоль бордюров. Пышущий жаром июнь на время избавил от тягостного груза. Казалось, Лубов стал чуточку легче и зависал в воздухе, перемахивая через лужицы медового света, подрагивающие на асфальте.

Нагулявшись, почувствовал, что голод стал каким-то первобытным, и отправился в супермаркет. Слонялся между пестрыми стеллажами, представлял то макароны в тягучем расплавленном сыре, то сладкие помидоры, лопающиеся от укуса, и за полтора часа нагрузил тележку так, что она с трудом поворачивала. Уже стоя в очереди на кассу, загляделся на ящики с фруктами. Не выдержал, пропустил вперед плюгавого старика, побежал к коробкам и набрал целый пакет мягких персиков, похожих на румяные щеки в нежном, совсем еще юношеском, пушку.

Растянувшиеся ручки раздутых пакетов больно давили на ладони. Тяжело, но смысл ныть? Правильно, и не надо. Да, карьера разрушена, но жизнь продолжается. Вот – три сморщенные старушки в крапчатых халатах расселись на лавке, вытянув синюшные ноги. Живут же – и он будет жить. Вот – лохматая борзая, проскакала, как огромный безухий заяц. А ведь сегодня он носится, как эта носатая собака, радуется миру, улице, людям.

Казалось, еще немного – и появится простой ответ. Надо только ухватить его, сконцентрироваться. Остановиться прямо тут, на тротуаре, возле старой, в черных трещинах, березы, поставить сумки, потереть раскрасневшиеся руки, вслушаться в птичью трескотню, оглядеться. Вот сейчас осенит – пазл сложится, и все станет ясно.

Вдруг мимо дальнего подъезда девятиэтажки проплыло черное пятно. Сердце тяжело бухнуло, перед глазами понеслись мерцающие спирали. Снова послали джип. Ошалевший Лубов, не помня себя, оставил пакеты, рванул в соседний двор, к помойке, спрятался под навесом из гофрированных металлических листов и забился в угол, загородившись мусорным баком. Уселся на тонкую металлическую жердочку, подтянул ноги, скрючился, будто эмбрион, застыл и все ждал, когда нагрянут амбалы, начнут с грохотом выкатывать и переворачивать контейнеры. Когда отодвинут последний, единственный синего цвета, найдут Лубова, который сидит, закрыв глаза руками, будто ребенок, играющий в прятки, и думает: его не видно. Рассмеются, возьмут под руки, поволокут домой, а там…

Колеса проезжавших машин зажевывали лохмы полиэтилена и переезжали пластиковые упаковки, разбросанные возле мусорки, похрустывали и шурша удалялись. Визгливые коляски с плаксивыми детьми катились, мерно покачиваясь, – через три часа Лубов научился отличать тихое шарканье бабушек от бодрых шагов молодых мам. Под вечер слышал весь двор – мелодии и писк домофонов, отдаленную перекличку птиц, точно трещотки болельщиков на стадионе, жужжание моторов. Новым было лишь торопливое копошение под ногами – что-то подбиралось к Лубову, рылось в пакетах. Мелькнула серая шкура, протянулся длинный безволосый хвост, похожий на дождевого червя, задралась мордочка. Жирная крыса без страха глядела на Лубова. Что, узнала своего? Стоп. Ведь так и есть. Что-то кольнуло. Тут же распрямился, будто внутри разжалась пружина. Крыса едва ушмыгнула из-под ступни – юркнула под пустую обувную коробку. Лубов растолкал контейнеры, выбрался.

Как глупо – целый день прятаться, как помойная крыса. Внутри заклокотало. Не жалость к себе, не стыд, а кипучая злоба. Долбанул кулаком по металлической стойке – костяшки в кровь. Темный двор перестал пугать. Лубов хищно озирался. Ну, где бандиты? Заметив черную машину, мчался к ней, прижимался лицом к водительскому стеклу, вглядывался в салон. Прошерстив четыре двора, успокоился и наконец направился домой.

В нем рождалось новое, не до конца ясное чувство. На другой день, услышав настойчивый стук в квартиру, Лубов распахнул дверь, не поглядев в глазок. Взвинченный, готовый схватиться с бандитами, он чуть не набросился на щуплого курьера, который привез заказное письмо с очередным документом об увольнении. Таких конвертов накопилась целая стопка. Убрать бы куда подальше, например, на верхнюю полку стеллажа. Открыв стеклянную дверцу, Лубов ужаснулся, как захламлено внутри. Старье взбесило. На пол полетели давние рентгеновские снимки – синие негативы в прозрачных ореолах, лохматое верблюжье одеяло, пестрый галстук, высунувший язык из коробки, раскрытый швейцарский нож, похожий на распустившийся цветок. Так их, так. Пора было отдышаться, но Лубов вытряхивал вещи от какой-то звериной злости и остановился, лишь опустошив стеллажи и платяной шкаф.

Ручки с исписанными стержнями и угластые коробки с бесполезными подарками от студентов, коллег и администрации института топорщились, растягивали, даже кое-где дырявили набитые мусорные пакеты, которые Лубов еле дотащил до ненавистной помойки. И вот тут он просидел целый день. Позор, какой позор. По пути домой деревья насмешливо перешептывались, блекло-желтый фонарь издевательски подмигивал, а надпись «Лох» на бежевой стене подъезда нарочно попалась на глаза именно сегодня. Потому и взлохмаченная тетка, застывшая на лестнице в позе футбольного вратаря, показалась Лубову существом, специально посланным, чтобы осмеять, укорить в малодушии. Но вместо упреков она бодро одернула оливковую олимпийку и вцепилась в плечо Лубова, точно металлической клешней из автомата с игрушками. Представилась Альбиной Игоревной, новой соседкой, сообщила – топчется не первый час. Нервно кашлянула и, заправив рыжеватую прядь за мясистое ухо, запричитала, что достойные мужчины, готовые помочь с тяжестями, похоже, давно перевелись.

Неожиданно для себя он согласился таскать мебель. Видимо, дело было в том, что громогласная тетка напомнила давнюю учительницу по физкультуре. Лет пять назад Лубов встретил ее на кассе в «Ашане» – одета в кислотный спортивный костюм, заплывшая, совершенно спившаяся. В огрубевших руках банка пива, чекушка и пластиковая бутылка с «колокольчиком». Узнала, полезла обниматься. И так же впилась морщинистой клешней в плечо. Точно!

Следующим утром он с недоумением наблюдал, как трое рослых красношеих молодцов разгружают приземистую «газельку» с кузовом, покрытым выцветшим брезентом. Сработали быстро – за сорок минут загромоздили тротуар у входа в подъезд, утерли вспотевшие лбы, прыгнули в машину и укатили.

Когда Лубов втащил на этаж несколько пачек зачитанных любовных романов, перевязанных бечевками, захотелось сбежать. Еще тяжелее книжонок были связки глянцевых журналов «Дом. Интерьер», замусоленных до белесости. Дыхание перехватывало, сердце колотилось. Хозяйка, ожидавшая в дверях квартиры, интересовалась, всегда ли сосед такой бледный. Лубов стоял и пыхтел. Альбина Игоревна, видимо, испугавшаяся за успех переезда, потащила Лубова на кухню, усадила за хлипкий столик, налила и вручила стакан крепкого чая с сахаром. Заставила выпить – ну точно, сироп от кашля. Стало полегче, Лубов воспрянул.

– Зарделся, – удовлетворенно прошептала Альбина Игоревна.

Ничего себе слово.

И продолжила:

– Ну, за работу.

Соседка привела дворника, молодого узбека с подвижными бровями, напоминавшими мохнатых гусениц. Видимо, хотела обойтись без денег – долго умасливала, но в итоге плюнула и сунула ему свернутую купюру. Пока Лубов корячился с потрепанным креслом, дворник созвонился с кем-то по видеосвязи, выкурил сигарету и поприседал для разминки. Наконец взялись за диван. Лубов шел впереди, направлял, тянул, практически в одиночку разворачивал скрипучий корпус в узких лестничных пролетах. Потом тащили шкаф, за ним – дубовый комод. Тут началось – дворник, который и так едва напрягался, стал жаловаться, что потянул спину. Стонал, сопел, не поддавался на уговоры, отказывался работать и слинял, пока отчаявшийся Лубов бегал за Альбиной Игоревной.

Через несколько часов, уже полуживой, Лубов вдруг понял – он Сизиф! А просиженные кресла, желтый диван, бесконечные коробки и пакеты – тяжелые камни. И он кряхтит, потеет, тащит их на третий этаж. Но самое странное – в этом труде была радость. Пытаясь удержать запакованную, видно, не разобранную тумбочку, Лубов чувствовал, вот-вот потеряет сознание – в глазах темнело, руки становились ватными. Ну и пусть. Пусть умрет! Так даже лучше. Ведь лишь страдание поможет искупить вину. Искупить…

Искупление! Точно! Казалось, сны, мысли и образы последних недель напитали куст, на котором это слово вызрело, как сладкий плод. Да, он мечтал об искуплении. Вот почему жалел, что не впустил бандитов. Вот почему представлял, как на него наденут противогаз, начнут душить, пережмут шланг, а он радостно примет смерть, понимая, что за все ответил перед Настей.

Странная дрожь в мышцах, будто сил стало больше. В одну руку – этажерку, в другую – пакет. И еще один, для равновесия. Казалось, к работе присоединился второй Лубов – силач, одетый в экзоскелет, этакий мистер Хайд. Взял под мышки две гигантские фасолины – диванные подушки, обернутые в скрипучую полиэтиленовую пленку, – взбежал на этаж, оставил в ближайшей комнате, заваленной почти до потолка, и обратно вниз. И чем отчаяннее билась в нем ясная, уже неизбежная мысль, тем проще было преодолевать лестничные пролеты, тем легче ощущались коробки, тюки и тем скорее хотелось разделаться с оставшимся барахлом.

Когда Лубов занес последнюю коробку с посудой, Альбина Игоревна накрывала на стол: налила тарелку кислых щей, плюхнула ложку тягучей сметаны, выложила с десяток бокастых пирожков на блюдо, расписанное синими цветами. Сказала – без обеда не отпущу. Глотая суп, он следил, как на полу кухни трепещут сероватые тени от раскидистых ветвей липы. Во дворе лаяли собаки, на окнах колыхались кружевные занавески, и Лубов, совершенно оглушенный, жевал и, набив рот, повторял: спасибо. Хозяйка улыбалась, утирала слезы, выступившие в уголках глаз, но, конечно, не понимала, что сосед благодарил ее не за обед, а за озарение, которое наконец расставило все по местам.

Через пятнадцать минут, уже дома, Лубов открыл чат с Настей и написал: «Привет! Понимаю, простить невозможно. Но хочу, чтобы ты знала: накануне поездки я получил диагноз – рак. Думал, скоро умирать. Прошу лишь об одной встрече».

V

Настя часто вспоминала вечер перед выходом статьи. Мать вернулась к полуночи – грохнула дверью, дробно процокала каблуками к вешалке, сбросила туфли, легко заскользила по коридору. Остановилась возле Настиной комнаты, постучала, просунула голову в дверь, нежно посмотрела на дочь, потом надула пухлые, в остатках розоватой помады губы и послала воздушный поцелуй. Промурчала: «Спокойной ночи», начала было закрывать за собой, но вдруг передумала и все-таки зашла в комнату. По размеренным, плавным, слегка покачивающимся движениям Настя поняла, что мать не обратила внимания на опустевшие полки, как, конечно, не заметила и трех черных, практически патологоанатомических мешков с распоротыми игрушками, сваленных у мусорного бака, возле ее парковочного места. Сев на угол кровати, мать коснулась Настиного колена, мечтательно улыбнулась и почему-то спросила: – А помнишь отцовские фейерверки летом на даче?

Настя помнила. После ужина галдящие гости вываливались на задний двор. В вечерних лучах широкая, недавно политая лужайка блестела и переливалась перламутром. Посреди газона, на полпути к редкому, молодому еще березняку, за которым высился трехметровый забор, устанавливали многоствольную батарею салютов. Обычно суровый отец распалялся, розовел щеками, будто ребенок, увлеченный игрой, и поджигал длинный фитиль. Тот занимался, убегал, мерцая в траве, пропадал, потом снова вспыхивал, но уже вдалеке. Шипел все слабее, иногда совсем затихал – и тогда слышались лишь взбудораженные выкрики отцовских друзей, писк их жен, шатавшихся на тонких, голенастых, как у цапель, ногах.

Гости ждали, когда же бухнет. Только начинали переглядываться, словно спрашивали: «Запал погас?», как что-то происходило внутри коробок. Они пыхтели, точно закипали. Вдруг треск, за ним хлопок и фиолетовые брызги в бесконечной вышине. Громкий залп, и еще, со свистом, будто мимо пролетают гоночные машины. Все ликуют, обнимаются, а на порыжевшем закатном небе искрами рассыпаются гигантские бенгальские огни. Несколько яростных вспышек – и все, отгремело. Тишина, наступавшая после салюта, заполняла собой все пространство, останавливала мысли, звенела и вибрировала, лишала слов. К дому шли поодиночке, будто узнали что-то важное и теперь захотели осмыслить. Первое время молчали, даже усевшись за стол, потом начинали перешептываться, гудеть и скоро как бы совсем забывали про фейерверк, возвращались к обычной жизни с разговорами, шутками и прочей чепухой.

Настя надеялась, что родители не узнают. Но через полчаса после публикации зареванная мать уже увозила ее из института, через час статью сняли из издания, а через два приехал отец. Влетел в квартиру, когда Настя, всхлипывая, рассказывала о произошедшем, – захлопнул входную дверь с такой силой, что подвески на люстре в гостиной звонко брякнули. Обнял дочь, кажется, впервые в жизни, пробасил: «Найду гада и закопаю». Встал у окна, оперся задом на хрустнувший пластик подоконника. Угрюмо наблюдал, как истерически завывает мать, впившаяся в диванную подушку, точно кошка в когтеточку.

На другое утро Настю заперли дома – для профилактики. Родители не понимали: от такого она и сбежала. Попыталась поговорить с матерью, но та лишь повторила: «На всякий случай». А еще взялась за воспитание – входила к дочери без стука, садилась рядом на велюровый диван, не реагировала на показное закатывание глаз, нарочитую угрюмость. Лунатически поглаживала Настю по голове, подвывала, как плакальщица. Настя, листавшая ленту социальной сети, с явным раздражением откладывала мобильник. Тогда мать брала ее руку, принималась больно мять ладонь, словно тесто, повторять: «Зачем ты поехала, доченька, ведь все было так понятно». В этих словах чувствовался какой-то пошлый, грубый намек на Настину вину. Казалось, мать хотела помочь, но делала только хуже. Просидев с полчаса, она так же внезапно вставала, целовала Настю в лоб, будто мертвую, и упархивала на ноготочки или встречу с подругой. Скоро Настю перевели на индивидуальный график, и странные, один в один похоронные, материнские причитания над доченькой сделались реже, а когда выяснилось, что сессия начнется через неделю, прекратились совсем.

Настя запуталась и перестала себя понимать. Скандал тем временем разросся: тысячи постов в социальных сетях, перепечатки статей, косноязычные реплики, сообщения в личку – все это заставляло наблюдать за ситуацией со стороны, как бы расщепляло Настю надвое, усиливая холодноватое ощущение отчужденности от себя и собственной жизни. Лера, подбившая на огласку и публикацию истории, кидала ссылки на записи в социальных сетях. Настя впадала в подобие каталепсии: забиралась на диван, часами не меняла позы, изучала комментарии и отсиживала ноги до полного онемения, отчего потом хромала, как на протезах. Многие поддерживали, жалели, призывали повесить и кастрировать урода-насильника. Но были другие, злые и язвительные, писавшие что-то вроде: «Боже, посмотрите на проблемы богатеньких» или «О чем думала, поехала с молодым преподавателем в Италию, понятно же зачем». Самым ужасным было сообщение с незнакомого аккаунта – на аватарке улыбчивая девушка с бокалом, накрашенные губы, подведенные глаза, стрелки. Сперва дежурные слова поддержки, а потом: «С таким красавчиком я бы вместо тебя в Италию поехала. Оплатил билеты, отель, сводил в ресторан, а ты ему не дала – любой мужик взбесится». Сначала Настя отмахивалась от этих комментариев, но спустя некоторое время начала сомневаться, а точно ли она такая невинная жертва, и так испугалась этого, что не рассказала даже Лере.

Подготовка к сессии стала спасением – бесконечная зубрежка, стол, заваленный учебниками с клейкими закладками через каждые несколько страниц, копии раздаточных материалов, от которых рябило в глазах, и полное отключение от социальных сетей. Настя доводила себя до изнеможения и ложилась, только когда формулы и даты перемешивались друг с другом, приправлялись иностранными словами, фамилиями, а на нее волной накатывал тяжкий, свинцовый сон.

Через неделю зеленая, похудевшая на пять килограммов – живот впал, ребра торчали, – Настя бросила на тумбочку зачетку с завитками преподавательских росписей напротив одинаковых отметок «отл.» и вернулась к мрачным мыслям. Теперь отвлечься не получалось. Видео в «Тик-Токе» утомляли. Было тошно смотреть на танцы улыбчивых, невыносимо счастливых людей, пранки и пародии казались поверхностными и глупыми, а бесконечные варианты вечернего макияжа вызывали в памяти накрашенное лицо стюардессы рейса Милан – Москва. Поэтому Настя незаметно возвращалась к мерзким комментариям в соцсетях. Казалось, сегодня найдется то, что поможет нажать на стоп, прервет бесконечные круговороты угрызений и воспоминаний. Но с каждым днем Настя лишь больше запутывалась.

Может, люди правы? Поехала, хотя представляла, к чему все идет. И эта консультация – она ведь знала ответы на экзаменационные билеты, но ей хотелось поговорить с Павлом Михайловичем. Тогда Настя в смятении слонялась по коридорам, задержалась в холле второго этажа, прижалась лбом к панорамному стеклу – отпечаток был похож на сердечко. Решила – точно, надо идти. Пустая аудитория, розовеют сдвинутые шторы, будто солнце светит сквозь закрытые веки. Щеки горят, приятная, теплая дрожь по телу, точно вылезла из ледяной речки и улеглась на раскаленный песок. Смутилась, задала дурацкий вопрос…

Хотелось, чтобы кто-то помог расставить все по местам, объяснил, как тогда Павел Михайлович. В тишине Настя смотрела на полки шкафа, вспоминала – тут были зайцы, тут плюшевый гусь, – чувствовала странную опустошенность. С игрушками исчезла прежняя Настя, а новая так и не появилась.

От постоянного сидения дома она как бы завяла. То и дело накатывала неприятная тошнота, тянуло почки, под глазами налились синюшные мешки. Наступили медленные, тупые дни – будто соединили санаторий и тюрьму. Подъем под электронное пиликанье будильника, отдаленный звон тарелок, доносившийся из кухни, ванная с идеально чистой раковиной, на полочке перед зеркалом ровный, точно аптечный, ряд баночек с кремами. Молчаливый завтрак, стол номер 5, как в больнице: вязкая манка, крутое яйцо с рассыпчатым, блеклым, безвкусным желтком, крепкий чай, сводящий скулы, бутерброд с дырчатым ломтиком сыра. После еды по распорядку отдых, время грустно смотреть в окно, скулить, как собака, запертая в машине.

От жары улица двигалась медленнее, вязла, почти застывала – будто воздух превращался в желе. У подъезда дома напротив курили офисники в голубых рубашках, прихлебывали кофе из одноразовых пластиковых чашек с маленькими смешными ручками, похожими на короткие, не отросшие хвостики. К полудню выходил хлыщеватый парень, мельтешил, болтал по телефону, махал свободной рукой, как регулировщик, управляющий невидимым потоком автомобилей. Всегда одинаково. Казалось, кино поставили на бесконечный повтор и крутили те же кадры.

В такие моменты мир виделся Насте искусственным, ненастоящим. Будто по ночам кто-то заводит сложный механизм, запускает бесконечно повторяющийся кукольный спектакль. Понедельник – придут две смуглые уборщицы, вооружатся швабрами с волосатыми насадками, похожими на фиолетовые дреды, и натрут полы до зеркального блеска. Вторник – возле канцелярского магазина остановится красно-белый фургончик, из которого выпрыгнет невысокий мужичок в черном рабочем комбинезоне. Закроет часть номера CD-диском, бросится к багажнику, схватит коробку и потащит внутрь, словно муравей. Среда, как сегодня, – через час после обеда мать позовет делать гимнастику, они похрустят суставами, разомнут шеи, ноги, потянут спины. Потом Настю отпустят, скажут: «Дочь, иди к себе, почитай. Скоро приедет домработница, сделает ужин. А я пока к косметологу», и когда в прихожей долбанет дверь, у нее будет ровно сорок пять минут в одиночестве.

Но сегодня движение механизма нарушилось – будто важная шестерня, управлявшая ходом огромных часов, заскрежетала, сломала зубец и теперь западала, заставляя кукол двигаться то быстрее, то медленнее.

Началось с того, что мать отказалась от обеда. Настя вяло ковыряла пресную треску с легко отстающей сероватой кожицей. Поддела кусочек, начала было пережевывать белую мякоть – вдруг замутило, она встала и, еле сдерживая тошноту, побежала к себе. Растянулась на кровати, вздохнула глубоко, до диафрагмы, и только начало отпускать – влетела растрепанная мать в яркожелтом спортивном костюме. Выпалила:

– Звонили из салона, срочно уезжаю. У косметолога ребенок заболел ветрянкой. Все записи отменили, но меня готовы принять, если буду в течение часа.

Зажужжал телефон – все одновременно. Наверное, Лера. Никакого желания отвечать – опять безумные ссылки.

За дверью послышался писклявый голос:

– До-очка, подойди ко мне.

Настя закрыла лицо руками, полежала так несколько мгновений. Собралась с силами, слезла с кровати, машинально взяла телефон, вышла в коридор. Побрела в комнату к матери.

– Красное или зеленое?

Вопрос застал врасплох. С вешалок струились легкие летние платья, и мать сосредоточенно щурилась, пытаясь выбрать.

– Ну-у, – неуверенно протянула Настя.

Телефон снова задрожал – хотела закрыть всплывшее уведомление, но случайно взглянула. Несколько слов будто выделены курсивом: диагноз, рак, смерть. Сообщение не помещалось на экране полностью, заканчивалось многоточием – открыла, прочитала и оцепенела.

– Дочь, ответишь? – настойчиво повторила мать.

Настя не могла до конца уяснить написанное, зависла, как старый компьютер.

Мать продолжила, почти нараспев.

– До-о-оча. Ты огло-о-охла?

Взгляд не фокусировался. Платья в руках матери – два ярких пятна. А третье – ее спортивный костюм. Слева направо – красный, желтый, зеленый. Как светофор. Казалось, сообщение дает шанс поставить точку, остановить нескончаемый поток повторяющихся мыслей. Страшно. Но все равно, иначе она просто засохнет. До прихода домработницы еще останется время. Ответила на сообщение: «Через час, ресторан “Ваниль”».

Мать бросила вещи на кровать. Приготовилась было вырвать телефон из рук дочери с недовольным: «Ну что у тебя там?» Но Настя вдруг ожила, нажала на кнопку блокировки, вскинула голову, улыбнулась и нежно ответила:

– Точно не красное, мамочка.

Как в детском стихотворении: «А зеленый говорит: “Проходите, путь открыт!”»

Мир снова ожил. Театрально захлопнулись дверцы шкафа, зашуршало легкое платье, звонко бряцнула связка ключей, бухнула входная дверь. Одна. Настя натянула черные брюки, набросила просторную белую блузку, подвернула рукава, встала перед зеркалом, поправила прическу.

В переулках Остоженки тихо тарахтели заведенные «мерседесы» с работающими кондиционерами, водители в белых рубашках дремали на передних сиденьях, накрыв лица газетами. Расслабиться и дышать так же спокойно – до встречи еще пятнадцать минут. Показалось, увидела знакомый внедорожник на светофоре. Нет, мать уже далеко. И опять понеслись страшные, бессвязные мысли. Интересно, он приедет? Все равно, рак не оправдание – чертов насильник. Снова липкий ужас. Или она сама виновата?

На ближайшем перекрестке повернула налево, к ресторану, и внезапно успокоилась. Она ходила в «Ваниль» с самого детства: помнила кисловатые шары смородинового шербета в изящной хрустальной креманке, ужасно скучные посиделки с матерью, строгие, вроде армейские, обеды под надзором отцовского телохранителя, хихиканье за кофе с Лерой. Вот знакомая вывеска с размашистой латинской галкой вместо буквы «В», охранник – двухметровый верзила в свободной черной толстовке, а рядом долговязый мужчина, со спины похожий на нескладного подростка, толкается в дверях и пытается войти.

Настя не сразу узнала Павла Михайловича: по-покойницки гладко выбритый, с бледными, матовыми щеками, будто присыпанными тальком, в голубой, видимо, новой рубашке с глубокими, неразглаженными складками на груди и рукавах. Явно готовился, но очень спешил: тонкие рыжеватые волосы лежат как попало, точно сохли уже в дороге.

Увидев Настю, охранник заулыбался, блеснув зубами, отбеленными до цвета новой фаянсовой раковины. Кивок – их пропустили. В походке Павла Михайловича ощущалась особая собранность, он проследовал за администратором, слегка поводя плечами, будто катился на коньках. Над столиком тотчас навис вышколенный официант в бежевом фартуке – отозвался сдержанным эхом на короткое «чаю», собрал бокалы, похожие на бутоны тюльпанов, в причудливый, звенящий букет, и исчез. Павел Михайлович сперва сосредоточенно следил за быстрыми, несколько музыкальными движениями проворных рук официанта. Потом тихо проговорил:

– Настя, то, что я сделал, чудовищно. Дальше нет жизни, только наказание и тюрьма. Тюрьма, – повторил он. – Дорога одна. Прошу, напиши на меня заявление. Обещаю, на суде умолчу про рак. Пойду без смягчающих обстоятельств. По полной.

Так и сделать – уничтожить, сгноить. Бешеная злость мешалась с непониманием. А в голове шипели тысячи голосов из комментов, настоящий серпентарий: «Знала, на что идешь». Еще и консультация – она же хотела увидеть Павла Михайловича… Господи, как перестать чувствовать себя виноватой?

Павел Михайлович будто услышал ее мысли.

– Я виноват. Виноват. Нет, виновен.

Принесли чай – чашки дрожали в руках.

– Правда, что у вас рак нашли? – спросила Настя, волнуясь.

– Накануне поездки. Но оказалось, ошибка диагностики. Даже документы есть. Меня в тот день будто отключило, от нервов почти ничего не помню.

Он завозился, достал измятые выписки. Разложил на столе, разгладил один листок и только поднял глаза, видимо, собираясь продолжить, как в кармане Настиных брюк зажужжал телефон – домработница. На том конце громыхало – наверное, метро. Разобрала лишь «пятнадцать минут». Значит, мать предупредила.

Павел Михайлович выжидательно глядел на Настю, придерживая уголки надорванного бланка тонкими пальцами, – ногти напоминали бледные полупрозрачные ракушки.

– Павел, уберите, не нужно.

Получается, готов на суд и тюрьму.

– Скажите, к вам приезжали? – вполголоса спросила Настя, наклонившись ближе.

– Пять дней долбились, так и не достали. Отсиделся. По улицам, правда, ходить страшно было. А сейчас жалею, что не открыл. – Павел Михайлович грустно улыбнулся.

Иссохший до жил мученик – ясный взгляд, самоотверженная искренность. Но как же странно его тут видеть.

Огляделась – степенные сводчатые потолки, яркие цветы в кадках вдоль стен, лампы с золотистыми коническими абажурами. Все такое знакомое, не менявшееся много лет, только Павел Михайлович чужой, будто прифотошопили. Вспомнила, как шести- или семилеткой несколько часов маялась за круглым столом возле окна, конючила, мяла тяжелую белую скатерть, похожую на одеяло, – ждала, когда мать наговорится с подругой. А дождавшись, молча плелась позади, как тень. Всю жизнь как тень.

Вдруг поняла: расспросы бессмысленны, месть бесполезна. Павла Михайловича посадят, и что, станет легче? Наоборот, еще одна искалеченная судьба. Проблема в другом – она теперь заперта навечно. Внезапно безумная идея.

– А знаете что, может, женитесь на мне? И закончим все это. – В голосе звучало отчаяние.

Павел Михайлович опешил, быстро заморгал, потом тяжело опустил голову на руки, сглотнул и немного погодя ответил:

– Нет, не могу. И так вам жизнь испортил, куда еще. Да и не хотите вы, Настя, быть моей женой.

– Как же мне… – Настя осеклась. – Как нам выбраться из этого и людьми остаться? – Она впервые взглянула Павлу Михайловичу в усталые, терпеливые, глаза.

Через эту идиотскую оговорку прорывался настоящий вопрос – как теперь жить? Нельзя же вернуться домой и сгнить. А ведь это и произойдет – тысячи одинаковых дней, когда Настя будет скукоживаться, покрываться морщинами, как сухофрукт. Потом заплесневеет и совсем загнется. Надо что-то менять, бороться, повзрослеть, наконец. Прямо сегодня высказать все матери. Сама не заметила, как встала, с грохотом отодвинув стул. На мгновение замерла, мягко дотронулась до плеча Павла Михайловича.

– Знаете, вас отец все равно в покое не оставит, так что уезжайте сегодня же. – Настя повысила голос, словно боялась, он не услышит.

Дождалась короткого, но твердого кивка и, не оборачиваясь, выбежала из ресторана.

Вдоль Пречистенки млели на солнце старые усадьбы. Белые львы, будто оклеенные яичной скорлупой, покойно сложили передние лапы и грели гривастые головы на воротах Дома ученых. Как настоящие! На мгновение показалось: сейчас выберутся из гипсового плена, соскочат со столбов, рванут по городу. Да, они точно смогут! Вырвется и Настя.

VI

– Картой или наличными? – интимно прошептал официант, наклонившись к уху Лубова.

Несколько мгновений он пытался сообразить, где находится. Белые скатерти, цветок в вазе, похожей на лабораторную колбу – пузырьки воздуха облепили стебель, как прыщики, – рядом две чашки с распаренными чаинками на дне. Наконец понял. Показалось, официант – Вергилий, который вывел его из ада.

По дороге в ресторан Лубов готовился закончить день в камере, представлял арест – мордой в пол, ноги шире плеч, – лязг ледяных браслетов, несколько предупредительных, хлестких ударов дубинкой. Но вместо оперативников перед ним был лишь прилизанный официант. Лубов вынул бумажник, одеревенелыми пальцами вытянул банковскую карточку и, не посмотрев на сумму в чеке, приложил кусок пластика к давно протянутому терминалу. Отточенным движением билетера Вергилий оторвал свернувшийся в трубочку чек, поблагодарил и отошел, пропуская Лубова, как бы оплатившего вход в чистилище.

Лубов помнил дорогу на встречу: арка павильона станции «Кропоткинская» изнутри вся в сотах, точь-в-точь бельгийская вафля, на переходе черный автомобиль с мигалкой, похожей на маленькую синюю шляпку, надетую набекрень, долгий светофор, надпись «Vаниль» на толстовке быкоподобного охранника. А вот встреча виделась как бы со стороны, словно сцена неуловимо знакомого фильма. Легендарный московский ресторан – точные движения официантов, вальсирующих между гипнотически симметричными рядами столов, накрытых плотными скатертями, субтильный, моложавый профессор с большеглазой первокурсницей, напряженные, сосредоточенные лица. От встречи остался расплывчатый образ. Может, нужно время, и он станет ярче, проявится, точно фотоснимок, погруженный в фиксирующий раствор? В проступивших контурах обозначится то, чего не видно теперь. Например, вспомнится отстраненный, рассеянный взгляд Насти, покажется – она думала о своем, пыталась разобраться с чем-то глубоким и мучительно болезненным.

У Лубова был ясный, однозначный план: встреча с Настей, суд, этап, колония, годы страданий, а после – темная неизвестность. Однако все случилось иначе, он внезапно помилован. Лубов чувствовал, будто освободился из долгого заключения, – вышел из ресторана, впервые за много лет спустился в метро и удивляется, что хлипкие билетики заменили на пластиковые карты с изображением тройки белогривых лошадей. Да, все стало другим: вместо гремящих, синих с белой линией по борту поездов беззвучно скользят новые вагоны. И ладно они, сокрушался Лубов, выйдя на своей станции, ладно широкодверные трамваи, бегущие вдоль Симферопольского бульвара, утыканного новостройками с желтыми наростами балконов, ладно тонкая плазма на стене гостиной вместо тяжеленного ящика с выпученным экраном – легко привыкнуть. Тут бы понять, как жизнь заново начать.

Или правда мотнуть в Таиланд месяца на три, прийти в себя, а потом решать? А что, идея. Откинулся на спинку старого жесткого кресла. Тонкие вытянутые тени березовых верхушек трепетали на потолке, и казалось, рядом вот-вот нежно накатит бирюзовая волна, вспыхнет, заалеет песчаная коса, уходящая вдаль, к незнакомым островам, мреющим в закатной дымке. Ехать, обязательно ехать! А деньги? Конечно, не стоило так транжирить. Но можно ведь продать машину – все равно ржавеет.

Лубов встрепенулся, снял телефон с зарядки, залез на сайт объявлений и вбил: «ТойотаКоролла». Десятки похожих фотографий – будто обнаружил странный семейный альбом с автомобилями вместо людей. Вот дальние родственники, проржавевшие, побитые тетки и лупоглазые дядья его машины. А вот и кузина две тысячи восьмого года выпуска – выставлена за шестьсот тысяч. Ух, больше полумиллиона.

И снова легкая зыбь теней на потолке, точно телевизионные помехи, – а за ними, в мечтах, пламенеет морской горизонт. Нестерпимо захотелось туда, в тягучий сумрак жаркого вечера, к спокойному шелесту прибоя. А дел-то – разместить объявление, найти покупателя и взять билеты. Спеша и волнуясь, Лубов рванул в прихожую, разворошил ящик тумбочки, заполненный поблекшими чеками, выцветшими платежками и прочим хламом, отыскал серый брелок с затертыми кнопками, победно потряс кулаком и вдруг вспомнил: права.

Остановился, похлопал себя по карманам, достал бумажник, развернул и принялся вытягивать карточки из слипшихся отделений. Метал их на тумбочку, будто сдавал в покер разноцветными игральными картами: логотипы давно закрывшихся магазинов, тисненые визитки, некоторые на английском и немецком. Наконец вышел джокер: лоснистый розовый пластик с давнишней фотографией Лубова – кривая, будто инсультная, полуулыбка, испуганный взгляд, нестриженая, точно битловская, грива.

Вылетел из квартиры и тут же ввалился в лифт, внезапно оказавшийся на этаже. Пока спускался, смотрел в заляпанное зеркало, пытаясь уловить, что же изменилось в его лице, – да, стрижка, возраст плюс пятнадцать кило. Господи, сколько лет этой фотке, десять? Ха, точно – права заканчиваются через неделю. Как раз продать тачку и отчалить.

Обошел родную девятиэтажку, заглянул в закуток за гаражами, похожими на гигантские, грубо сбитые скворечники, проворчал ругательство, а потом вдруг осознал: машину на продажу фотографируют как арестанта: в анфас, в профиль, в три четверти. Черт, ведь сегодня могли задержать. С трудом переглотнул и, натужно смеясь, побрел дальше, в соседние дворы. Через полчаса, уже бросив попытки вспомнить, когда ездил в последний раз, и решив, что машину угнали, Лубов наконец обнаружил свою старушку возле забора трехэтажной спортшколы в нескольких кварталах от дома.

Серый, когда-то отливавший серебром, а теперь добела загаженный птицами, седан облепили свалявшиеся хлопья тополиного пуха, и он напоминал плохо ощипанную курицу. Пытаясь не запачкаться, Лубов аккуратно открыл дверь, просочился на водительское кресло и откатил его назад, до упора. Так-то лучше, а то колени к ушам. Видимо, последней ездила Оксана, еще прошлой весной – возила к ветеринару свою капризную кошку. Аккумулятор почти разрядился, тикал, будто метроном, потом дал искру и кое-как запустил двигатель, который сперва изумленно крякнул, а затем зашелся мучительным кашлем, точно бронхитный старик.

Завелась, хороший знак, выдохнул с облегчением Лубов. Только стекла грязные и омывайки нет. Тупейшая ирония. Вот бы с гистологией было так же просто, как сейчас с лобовухой, – плеснул на нее желтой воды из мятой пятилитровки, найденной под сиденьем, подождал, пока дворники, поскрипывая, размажут грязь, похожую на пену, снятую с мясного бульона, а после спокойно вырулил из двора – и вперед, к новым свершениям.

Лубов повернул на проспект и врубил магнитолу – по радио упругий барабан и бессмертный гитарный рифф. Перед глазами поплыли начальные титры «Лихорадки субботнего вечера», виденные, кажется, с десяток раз: молодой Джон Траволта в брюках клеш и красной, распахнутой на груди рубашке шагает по городу, стуча каблуками в такт бесконечному рефрену «Stayin alive». Все еще жив. Да, Лубов все еще жив. Как же хорошо. Надо немного прокатиться, а потом на мойку.

Когда Лубов переключал передачи, старая «тойота» немного зависала, потом еле заметно вздыхала, дергалась и начинала набирать скорость. Девятиэтажки, облицованные новыми, еще чистыми бежевыми панелями, стояли в ряд, как костяшки домино. А песня разгоняется, несет. Быстрее и быстрее. Стало казаться – разморенные солнцем пешеходы не двигаются, замерли на тротуарах и наблюдают за потоком машин, точно зеваки на автопробеге. Слева пронеслась решетчатая ограда парка, кокетливо крутанулся какой-то памятник, а из колонок валят барабаны, звенят тарелки, и солист выводит вибрирующим фальцетом: а-а-а, stayin alive, stayin alive.

Высоко впереди, над бойким перекрестком, замигал зеленый светофор, будто свесившийся с колодезного журавля. Лубов прибавил газу, нервным рывком вытер потную ладонь о штанину, перехватил руль покрепче, выдохнул, вдавил педаль в пол, и, только показалось – проскакивает, как на близкую уже зебру вылетела Настя в каком-то невозможном, аляповатом белом сарафане. Кинулась наискосок, увильнула от просигналившего джипа прямо Лубову под колеса.

Захлестнуло ощущение непоправимого. Лубова бросило в жар, будто кровь враз вскипела. Собьет Настю – всему конец. Секунды удлинились, первая – резкий поворот руля, белый сарафан, мелькнувший в углу лобового стекла, какая-то скользкая, знобливая мысль, нерожденные слова, вторая – завиток кружева на подоле, столб, паутина серебряных трещин, колкая крошка лопнувшего стекла. Стало темно.

VII

– Лер, только тебе набрать хотела. – Растерянная Настя приняла звонок.

– Ну, новость жесть, – таинственно сказала Лера.

У Насти похолодело под ложечкой. Она откуда-то знает? Как такое возможно?

– Ну ты ведьма, – Настин голос дрогнул, – как чувствовала.

Машинально поднялась с неудобного, узкого бортика ванны, давно отдавившего ягодицы. И почему говорить по телефону проще стоя?

– Да, я такая, – бодро ответила Лера.

– И что думаешь?

Покосилась в зеркало, зачем-то положила мобильный на широкий край массивной раковины, шагнула к двери и прислушалась. После ссор с матерью квартира затихала, как склеп. Только отдаленный голос шепчет из телефонного динамика, точно с ней в ванной заперт какой-то лилипут.

– Насть, ты где? – в который раз повторила Лера.

– Да, Лер. Вернулась, прости. – Настя поднесла мобильник к уху.

– Ладно, хватит тянуть. Новость такая: только что в универском паблике разместили: Лубов-то все.

– То есть как все?

– В аварию попал. Точнее, в столб въехал, какая-то девица перебегала на красный. Разбился насмерть. Здорово, да?

Настю качнуло. Показалось, что зубные щетки в стакане сделали странный пируэт.

– Ой, то есть, конечно, нельзя так говорить, – спохватилась Лера. – Но после того, что он натворил, – поделом.

Настя будто проснулась после наркоза – мысли путались, на языке какая-то чушь. Сколько разных слов спряталось внутри одного «поделом», как в старой игре – поддел, отдел, поделки, подделки, дела, лом. Да, лом. Все-таки что-то сломалось.

– У него остался кто-то? – чужим голосом спросила Настя.

– Вроде родители. А так никого, ни жены, ни детей.

– Ни жены, ни детей, – отозвалась Настя эхом, как бы пытаясь усвоить услышанное.

После долгого молчания Лера спросила:

– Кстати, а ты что хотела рассказать?

Настя потерла виски и в оцепенении посмотрела на две голубые полоски, проявившиеся в окошке пластиковой кассеты теста на беременность.

– Уже без разницы. Ладно, Лер, пойду спать, – вяло ответила она.

Той ночью по высокому, бледно-серому небу неслись, сливаясь друг с другом, голубоватые дымчатые облака. Настя чувствовала – есть кто-то, кто смотрит вместе с ней, или, вернее, сквозь нее, и тоже видит тусклый, матовый блеск куполов храма Христа Спасителя.

Анна Ревякина

Родилась в Донецке в 1983 году. Член Союза писателей России, Союза писателей ДНР и Союза писателей Республики Крым. Стихи переведены на девять языков. Обладатель и финалист множества международных и национальных премий, в том числе Гран-при VIII Международного литературного фестиваля «Чеховская осень», специального приза «Слова на вес золота» еженедельника «Аргументы и факты», Национальной российской премии «Лучшие книги и издательства года – 2018» в номинации «Поэзия», премии «Книга года» (в соавторстве) и других. Автор семи книг.

Первая скрипка весны

Сказка-быль для детей и взрослых

Моей дочери Василисе и детям всех моих друзей.

I

Утром восемнадцатого января, перед крещенским сочельником, в город-курорт Кисловодск пришла самая настоящая весна. Пришла и сразу начала распоряжаться, словно она здесь единственная хозяйка на все времена, – громкоголосо и немного невпопад. Растопила снег на Курортном бульваре, заставила местных старушек снять теплые шапки и надеть легкие яркие шелковые платки; выгнала солнечными лучами на работу дядю Армена, водителя детского паровозика; заглянула в витрину магазина с шубами и сообщила недовольным продавцам, что покупателей у них не будет как минимум две недели, пока не прекратится оттепель.

Забрела весна и в Нарзанную галерею, выпила сульфатного теплого нарзану, промокнула губы платочком с изображением крошечной балерины, побеседовала с женщиной, которая продает стаканы, улыбнулась охраннику, словно старому знакомцу, и пошла по направлению к Аллее роз выяснять, как обстоят дела у ее непосредственных подопечных – аккуратно подрезанных и укутанных на зиму кустов дивных роз из всех уголков Земли. На весне были длинная плиссированная юбка оттенка «персиковый пух» и укороченный твидовый жакет с золотистыми пуговицами.

Весна шла по парку, не разбирая дороги, и причитала, что дел невпроворот, а все равно все без толку, так как несвоевременность ее пришествия ничего хорошего в конечном итоге сулить не может. Сколько ни трудись, ни грей, ни озеленяй город кислых вод в январские дни, а придет февраль, в народе – лютый, и вернет все как было – насыплет снега за шиворот, скует льдом лужи, заморозит уши местных старушек.

II

На большой-пребольшой кровати с высокой вычурной и довольно безвкусной спинкой (дорогой читатель, изображения таких кроватей ты наверняка мог видеть в какой-нибудь рекламе по телевизору) в ворохе одеял и подушек лежала маленькая девочка. Шторы на окне были плотно задернуты: яркий свет вызывал слезы у малышки в пижамной розовой кофточке с пандой и полосатых штанишках. Девочка кашляла.

Это был страшный и хриплый кашель. Так кашляют больные старушки, но никак не маленькие девочки в розовых пижамках. Девочка лежала на большой-пребольшой кровати и смотрела то на потолок, то на длинные-предлинные шторы, то на аляповатые обои в огромных цветах, то на дверь в коридор. На потолке висела крупная люстра на восемь лампочек, шторы в пол были мрачного винного оттенка, и только белая дверь в коридор сулила что-то хорошее. Несколько минут назад за этой дверью скрылась мама девочки, Аня. Мама Аня пошла в магазин за вишневым компотом и в аптеку за градусником да каким-то сиропом от кашля. Точнее было бы сказать, что мама не пошла, а полетела на крыльях материнской любви и тревоги.

По дороге в магазин и в аптеку мама встретила весну, но не узнала ее, слишком тревожно было женщине за здоровье дочери. Мама Аня бежала по тротуару, ни на кого не обращая внимания. Весна шла навстречу с гордо поднятой головой, ее взгляд скользнул по меховой шляпке женщины, несущейся на самом полном ходу, но не задержался даже на секунду. Весну не интересовали тревожные мамы маленьких девочек и их бытованье. Маме девочки тоже было не до весны.

Мама и дочка приехали в Кисловодск всего на несколько дней, поселились в старинной гостинице недалеко от Нарзанной галереи, и почти сразу девочка заболела. Все в старинной гостинице было большим, словно раньше в ней останавливались не люди, а какие-то самые настоящие великаны. И кровать, и ванная комната, и окна в пол, выходящие на Курортный бульвар. Большая лестница вела на третий этаж (мама с дочкой жили именно на третьем этаже), большими были гостиничные коридоры, и даже елка, оставшаяся в холле после новогодних праздников, была большой.

Допускаю, что эта гостиница лишь казалась великанской, просто девочка была еще совсем маленькой, очень больной и беспомощной. Ее мучил кашель. Мучил до такой степени, что малышка не могла от начала и до конца сказать ни одно даже самое короткое предложение. Говорила одно слово – кашляла, потом еще одно слово – снова кашляла, потом еще слово – и опять кашляла. И так продолжалось целую длинную-предлинную ночь и целый длинный-предлинный, полный маминых страхов день.

III

Девочке минуло всего-то три года и девять месяцев, она уже умела считать до десяти, говорила на двух языках, знала несколько букв, научилась искусно лепить бабочку и рисовать маму с папой, ходила на художественную гимнастику, немножко пела по выходным и танцевала по вечерам. Девочку звали Василиса, или просто Васенька, и у нее было очень доброе сердце. Она со всеми здоровалась, всем улыбалась, спрашивала о самочувствии и настроении, кормила всех окрестных котиков, собак и белочек, обнимала всех встреченных на детской площадке детей. Она была добра ко всем людям, всех угощала, делилась игрушками, звала в гости, разрешала покататься на своем новом самокате.

«Доброе сердце в наши времена – это скорее недостаток, чем достоинство», – с тревогой говорили о Васеньке ее соседи по подъезду, милые московские старики и старушки. Уж они-то точно знали, о чем говорят, пережив столько потрясений, что если все перечислять, то получится учебник по современной истории, а не сказка.

Васенька была единственной маленькой девочкой в подъезде, поэтому все соседи, едва малышка родилась, автоматически начали считать ее своей внучкой. А один взрослый серьезный дядя средних лет каждый раз, когда видел Васеньку, говорил, с трудом сдерживая слезы: «Наша красавица! Раньше в этом подъезде жило много детей, а потом мы выросли…»

– Доброе сердце – это никакой не недостаток. Добрый ребенок вырастает в справедливого взрослого. Нашему миру категорически не хватает именно справедливости, – сказала однажды мудрая соседка с двенадцатого этажа, и жители всего подъезда выдохнули и перестали тревожиться о Васеньке с ее добрым сердцем, и даже за будущее всего мира им стало спокойнее.

IV

Целый день мама пыталась вызвать для Васеньки врача, но врач все никак не вызывался. К вечеру малышке стало хуже, кашель усилился, девочка лежала на огромной некрасивой кровати, легкая, как пушиночка. Знаете, это ужасное детское свойство: даже весьма упитанные дети, сталкиваясь с болезнью, буквально за несколько дней становятся худенькими кузнечиками. Васенька наша не была до болезни ни весьма упитанной, ни просто упитанной, поэтому превратилась в пушиночку меньше чем за сутки.

Часы пробили семь вечера, и мама Васеньки, поняв, что врач, скорее всего, сегодня уже не придет, решила сама отвезти дочку в больницу, показать больную девочку хотя бы дежурному доктору. Женщина вызвала такси, быстро одела малышку, оделась сама. Дочка не капризничала – не было сил, она кашляла уже совсем без остановки, а когда пыталась что-то сказать, то приступ удушливого кашля только усиливался и вместо слов получалось какое-то полукарканье-полурычанье.

В приемном отделении сидели двое в белых халатах, и они явно были недовольны тем, что их потревожили.

– Девочка, кашляй подальше, не иди ко мне, стой у двери. – Не успели мама с дочкой войти, как их остановила реплика неприятной, склонной к полноте докторицы в незастегивающемся халате.

Девочки в неполные четыре года еще не всегда понимают, что не все люди добрые и открытые, но это уже понимают их мамы, иногда даже слишком хорошо.

Мама Аня родилась в городе Миллиона Роз. Это такой удивительный волшебный город, в котором жители решили для красоты и радости посадить миллион кустов роз. А произошло это, когда в городе появился на свет миллионный житель, как раз в год рождения мамы Ани. Когда в Кисловодск пришла несвоевременная весна, в городе Миллиона Роз вот уже десять лет шла война. Длинная и беспросветная, как полярная ночь, но только не одна, а много-много полярных ночей подряд…

Война началась так давно, что иногда маме Ане казалось, что она не помнит жизнь в городе Миллиона Роз без войны. Несчастные жители привыкли к ней, война научила их жить без воды и света. Война приучила их к мысли, что каждый день может стать последним. Сердце мамы Ани разрывалось от горя, когда из города Миллиона Роз приходили новости – одна страшнее другой.

Маленькая Васенька знала, что город Миллиона Роз – это самый лучший город на земле. Так ей говорила мама. Так бывает, что город, в который приходит война, автоматически для всех его жителей и их детей, где бы они ни жили, становится самым лучшим городом на Земле, ведь любовь – это еще и про жалость, сочувствие, милосердие. Про потерю и тоску…

– Да у нас тут эпидемия, – последнее слово докторица сказала тише, чем первые, – ну, не эпидемия, конечно, но сегодня всех с кашлем везут. Перед вами вот малыш был, тоже кашлял жутко. Мне нельзя болеть, а я все заражаюсь и заражаюсь от детей. Все болезни домой несу.

Маме Ане стало жалко докторицу. Перед глазами мамы Ани словно бы пролетела вся жизнь женщины в белом тесном халате: как та училась в медицинском университете, как решила стать педиатром, как вышла замуж, как родила своих детей и под грузом медицинского образования боялась любого симптома и предполагала всегда только худшее. И как только маме Ане стало жалко докторицу, та смягчилась:

– Что я могу сказать, январь, сейчас все болеют – насморк, кашель, температура. Ваша дочь не исключение. Назначу вам капли, сироп и антибиотик.

– А есть что-то быстрое? Просто малышка не способна уже даже слово сказать, только кашляет… Что-то может облегчить ее состояние? – спросила мама Аня.

– Быстро только вода в Нарзанной галерее льется. И то не всегда. Скажем откровенно… Лечитесь! Пейте сироп, растирайтесь, можете еще ингаляции делать, должно пройти! – отрезала докторица и тут же уставилась в свой телефон. Видимо, в телефоне был кто-то более интересный, чем маленькая кашляющая девочка и ее мама.

V

В небе висела половинка январской луны, похожая на лимонную мармеладную дольку. Мама с маленькой Васенькой вышли из ворот больницы и побрели в сторону остановки. Малышка кашляла. Мама едва сдерживала слезы. Мамы очень часто с трудом сдерживают слезы, но все же сдерживают, ведь им важно, чтобы дети не видели их слез.

«И никакой воды перед детьми, – говорила маме Ане, когда мама Аня еще не была мамой, ее бабушка Любовь, – никогда не плачь при детях. Они это запомнят на всю жизнь. Ты потом сто раз будешь смеяться, а помнить они будут лишь слезы, поэтому не плачь, Аня, никогда не плачь при детях». Мама Аня и не плакала.

Все свои слезы мама Аня выплакала в самом начале войны, тогда они лились из ее глаз водопадом. А через десять лет больших слез почти не осталось, только пара предательских слезинок в уголках глаз в первый вечер майского января. Васенька кашляла и тайком поглядывала на маму. Мама не плакала и совершенно не таясь смотрела то на бледное личико дочери, то на лимонную дольку луны. «Надо же, только был тоненький серп, а уже половинка. Как быстро несется время, так и ты, Васенька, поправишься…» – думала мама Аня.

VI

Кисловодск спал, в январе Кисловодск особенно рано ложится спать. Курортники, напившиеся нарзану и разморенные процедурами, не позже девяти вечера забираются в свои санаторные постели, предвкушая следующий день. Мама Аня и девочка Васенька шли по убранной несвоевременной весной улице, им не было холодно, им было даже немного жарко, ведь одеты они были по-зимнему.

Они вышли к Курортному бульвару, и каждая думала о разном, но одинаковом. Васенька думала о том, что у нее самая красивая и добрая на свете мама. Мама Аня думала о том, что у нее самая красивая и добрая на свете дочка. Внезапная весна подсушила тротуар под их ногами и прогнала облака. Звезды мерцали и иногда падали вниз с тихим свистом, который был слышен только Васеньке, ведь известно, что девочки до семи лет слышат то, что женщины слышать разучились.

Так они и добрели до какого-то странного места, угрюмого и заброшенного на вид здания рядом с Колоннадой. На Курортном бульваре не было ни души, только бродячие собаки с клипсами в ушах нагоняли тоску на маму Аню и ее Василису. В угрюмом здании все окна были темными и грозными, словно они не окна, а самые настоящие бойницы. И только в одном окошке плясал одинокий оранжевый огонек.

VII

– Здравствуйте, здесь есть кто? – спросила мама Аня, едва они с дочерью переступили порог странного угрюмого строения.

Васенька кашлянула в унисон маминому вопросу.

– Есть! Мы вас давно ждем… Ходите рядом и никогда не заходите к нам в ресторан. – Из темноты за барной стойкой прозвучал веселый мужской голос. – Заходите, пожалуйста! У нас есть чай с малиной и вкусный яблочный штрудель.

– Чай с малиной – это хорошо, – попыталась поддержать светский разговор мама Аня и тут же начала употреблять местоимения во множественном числе, так часто делают мамы маленьких детей, – нам как раз нужен такой чай. Васенька закашлялась, подтверждая мамины слова.

– Вы наши последние посетители на сегодня.

Обладатель веселого мужского голоса вышел из-за барной стойки, и мама с дочкой увидели перед собой мужчину лет сорока пяти, в синих брюках, белой рубашке и немного маловатом ему концертном жилете, в руках он держал смычок.

– Сейчас вынесут чай, присаживайтесь за любой столик, а я пока сыграю вам что-нибудь для сердца. Чай – это же от кашля, а для сердца – мелодия.

Совершенно точно нельзя было сказать, что Андрей (так звали хозяина веселого мужского голоса) обладал выдающимися музыкальными способностями. Его одинокая скрипочка пела под аккомпанемент какой-то композиции, хрипловато звучащей из старых динамиков. Андрей вел свою скрипичную мелодию, стараясь попадать в такт. Иногда у него это не получалось, и легкая дисгармония начинала раздражать слух мамы больного ребенка. Но неточности эти были совершенно незаметны для Васеньки, девочка смотрела на скрипача завороженно, не решаясь отвести взгляд. Словно боялась, что мужчина в концертном жилете куда-то испарится.

VIII

Скрипка Андрея не была родственницей тех великих старинных скрипок, на которых играют музыканты с мировыми именами. Это была обычная скрипка-работяга, которой приходилось каждый вечер выходного дня развлекать пьяненькую развеселую ресторанную публику. В будни же скромная скрипка-труженица чаще молчала, чем звучала, а скрипач Андрей возвращался домой из ресторана с пустыми карманами.

День, когда мама с дочкой забрели в ресторан, был будничным, обычный пустынный четверг. Минут за пятнадцать до появления мамы Ани и Васеньки в кухню вошел владелец заведения и отпустил персонал. «Нечего электричество жечь, все равно едоков нет», – сказал он ворчливо. Повара послушно отключили технику, переоделись и разошлись по домам. Официанты погасили свет, а скрипач Андрей уже собирался убрать смычок в футляр и сходить в подсобку за курткой, но тут на пороге возникли две фигуры: большая, похожая на знак вопроса (мама Аня сильно сутулилась, так как была писателем), и маленькая.

IX

Как только Андрей заиграл, Васенька, словно по мановению волшебного смычка, перестала кашлять. Удушающий сухой кашель куда-то исчез, а на его место вернулся голос – звонкий голосок трехлетней девочки вместо осипшего, которым малышка до этого пыталась произносить разрозненные слова (а эти непослушные слова никак не желали складываться в предложения и больше походили на хриплые приказы, отдаваемые на зимнем плацу).

Целый час играл Андрей, смотрясь, словно в чудесное темное зеркало, в вишневые глаза Васеньки. Казалось, девочка перестала не то что кашлять, а даже дышать. Публика, к которой привык Андрей, ни разу его так внимательно не слушала. Полупьяненькие мужички с животами, солидные дамы в бусах и с алым маникюром никогда не были требовательными слушателями. Что им там наигрывает длинноволосый скрипач за ужином…

Иногда кто-то из посетителей подходил к скрипачу, зажав в пальцах пятисотку так, чтобы был виден номинал, и просил сыграть «Мурку». Время от времени могли подойти и с тысячной, но это по праздникам. Андрей, играя для взрослых теть и дядь, не особенно-то и старался. Между закусками и основным блюдом, между основным блюдом и десертом лилась никому не нужная скрипичная мелодия. Так льется сульфатный теплый ручеек в Нарзанной галерее, если под струю не подставить стаканчик. В пустоту, в никуда, бесцельно.

X

Мама с Васенькой поднялись по большой гостиничной лестнице на третий этаж, вошли в номер. Часы показывали начало одиннадцатого. Васенька улыбалась: «Мы же пойдем завтра слушать дядю Андрея? Мы же пойдем?»

Девочка уснула, едва ее голова коснулась подушки, а мама взяла телефон и позвонила папе в Москву. «Он ее исцелил… Представляешь! Этот скрипач! Чудо какое-то. Она так сильно кашляла, я испугалась, повезла ее в больницу», – шепотом рассказала мама папе. По идее, как задумывала мама, папа должен был успокоиться, но папа только сильнее разволновался почему-то. Папы очень часто так делают, хотя и стараются не показывать свою тревогу.

Ночь прошла спокойно, Васенька иногда кашляла, но уже без тех страшных приступов, которые мучили девочку до встречи со скрипачом. Кризис миновал, малышка пошла на поправку.

XI

На следующий день мама и Васенька проснулись поздно, даже завтрак проспали. Мама подошла к окну и раздвинула шторы винного оттенка, в комнату хлынул желтый ослепительный солнечный свет. Васенька захлопала в ладоши, слезла с большой кровати и куда-то засобиралась. Достала из шкафа теплые штанишки, попросила маму снять с плечиков курточку.

– Васенька, ты куда? – спросила мама.

– Слушать скрипочку, – ответила Васенька.

– Погоди, скрипочка еще спит, а вечером мы пойдем к дяде Андрею и обязательно будем слушать.

Считается, что маленькие дети совсем не смыслят в часах. Детское расписание находится в распоряжении взрослых. Взрослые говорят: «Пора кушать», «Пора мыться», «Пора спать» – дети им верят. Или не верят, всякое бывает. Все утро Васенька с горящими от предвкушения глазами спрашивала у мамы: «Мама, а скоро вечер? Не пора ли нам идти слушать скрипочку?»

– Нет, еще не пора, – отвечала мама.

– Хорошо, я подожду, – со вздохом говорила Васенька, – я терпеливая.

Во второй половине дня мама и Васенька решили сходить на рынок, чтобы купить для папы какой-нибудь приятный сувенир. В их семье было принято привозить милые небольшие подарки из поездок. Они долго-предолго перебирали в сувенирном ларьке магнитики и выбрали один с самым, наверное, известным персонажем из советского мультика.

– Возьми, да. Очень красивый! – услужливо и вежливо предложил продавец, показав на яркий магнитик.

Существо с большими ушами было нетипичного розового цвета. В руках оно держало большой апельсин. А на магнитике красовалась надпись: «Кисловодск – родина Чебурашек».

– Ого, надо же! – расхохоталась мама от такой наглости, когда рассмотрела магнитик.

– Не нравится – не бери, – обиделся на мамин смех продавец магнитов, – у нас тут фильм про него снимали, не знаешь, да?

– Нравится, берем! Пусть так будет. У всех должна быть родина, даже у вымышленных героев, – мама сказала примирительную речь и протянула продавцу купюру.

Это был их последний день в Кисловодске. Мама с дочкой прогулялись по Курортному бульвару, прокатились на колесе обозрения, съели по знаменитому кисловодскому пончику. Точнее, маме досталось полтора, а Васенька осилила только половинку.

XII

Наконец-то наступил ранний вечер. На Курортном бульваре было на удивление полно народу: несвоевременная январская весна позвала людей гулять, а люди не посмели ей перечить. Весна пришла так, словно и не было зимы. Весна всегда именно так и приходит…

Пожилые и молодые пары, мамы с детьми и просто одинокие прохожие шли по бульвару и радовались теплу. Весна тоже гуляла среди людей – красивая, голубоглазая, в светло-сером платке с розами. И всем улыбалась. Прохожие провожали ее взглядами, думая, что в Кисловодск приехала какая-то известная то ли актриса, то ли певица.

Мама с Васенькой вышли из Нарзанной галереи и направились к ресторану, где их уже ждал Андрей. Не доходя нескольких метров до вычурного входа в ресторан, Васенька вдруг резко остановилась, наклонилась и подняла с земли небольшую веточку, длиною в треть скрипичного смычка.

– Васенька, брось ветку, не поднимай ничего с земли, руки станут грязными – и ты снова заболеешь, – сказала мама недовольно.

– Мама, это не грязь, это цветок, ты разве не видишь, – запротестовала девочка.

– Какой же это цветок?! – возразила мама. – Это просто сухая веточка, брось ее, завтра утром дворники ее подметут.

– Нет, это цветок! Я подарю его дяде Андрею! – Малышка была непреклонна.

– Хорошо-хорошо. – Мама Аня решила больше не спорить с упрямицей.

Едва мама с Васенькой вошли в ресторан и сняли верхнюю одежду, Андрей занял свое место на маленькой сцене и заиграл. Васенька вначале робко, а потом чуть смелее направилась в центр зала. Скрипичная мелодия волшебной гимнастической лентой кружилась вокруг малышки, и девочка начала танцевать. Это взрослые говорят, что танцевать надо так, словно тебя никто не видит. Маленькие девочки танцуют иначе, так, словно тысячи глаз наблюдают за ними. В танце Васенька даже умудрилась расплести свою косу, и в такт музыке двигалось теперь не только ее тело, но и задорные каштановые кудряшки. Посетители ресторана забыли о своих люля-кебабах и форелях на гриле, они смотрели на маленькую девочку с горящими глазами и умилялись. А одна женщина даже заплакала слезами счастья и сказала, чтобы все слышали: «Мы сейчас тоже ждем внучку, родится со дня на день».

В самом конце вечера, перед тем как уйти, Васенька подошла к скрипачу Андрею и подарила ему свой «цветок». Андрей взял веточку в руки, внимательно посмотрел на Васеньку, потом на веточку, хмыкнул и ушел за барную стойку. Вернулся через минуту. В одной руке у него был фигуристый стакан, в таком подают турецкий чай, в другой – веточка. Стакан был наполовину полон. – А вдруг прорастет, сегодня ведь такой большой праздник, Крещение, – тихонько попытался оправдаться за свои тонкие чувства скрипач, обращаясь к маме Ане, а для девочки сказал погромче: – Василиса, я поставлю твой цветок на окошко и буду каждый день играть ему что-нибудь радостное.

XIII

Утром следующего дня к отелю, где жили мама Аня и Васенька, подъехало такси, водитель помог маме погрузить чемодан и посадил девочку в детское кресло. Едва машина тронулась, человек в легкой весенней куртке выскочил из-за угла, и весь Курортный бульвар услышал веселый мужской голос: «Стойте! Стойте же!»

Водитель притормозил и обратился к маме: «Это, кажется, вам кричат». Андрей подошел к такси, открыл дверь и вручил Васеньке длинную-предлинную белую розу в прозрачном целлофане.

И мне бы хотелось поведать тебе, драгоценный читатель, что Андрей преподнес розу и сказал на прощание девочке какие-то красивые и правильные слова, но нет. Он не смог подобрать слова, так иногда бывает в особые, волнующие жизненные моменты. Андрей просто подарил ей розу, не проронив ни звука, а потом долго махал вслед удаляющемуся автомобилю.

XIV

На этом мы оставим девочку Василису, ее роль в этой истории подошла к концу. Через годы, когда Васенька вырастет, ты еще услышишь о ней, драгоценный читатель. Она превратится в мудрую женщину, известную далеко за пределами подъезда, в котором родилась, своей удивительной добротой и открытым огромным зорким сердцем. Она сохранит эту доброту и пронесет ее через всю свою длинную светлую и широкую жизнь, полную потрясающих чудес и чудесных сов падений.

А мы вернемся в майский кисловодский январь и подсмотрим, как же изменилась жизнь Андрея после встречи с Василисой.

В местной детской больнице узнали о волшебной исцеляющей скрипке Андрея. Вначале не поверили, но после ряда экспериментов поняли, что эффект действительно потрясающий. Объяснения не нашли, но вздохнули с явным облегчением и начали всех детей, которых мучил удушливый кашель, отправлять к Андрею.

Пухленькая женщина-педиатр Инесса Борисовна прямо с порога говорила: «Джан, джан, как кашляешь!!! Срочно к Андрею. Мамочка, садитесь в авто и поезжайте к Колоннаде, там найдете скрипача Андрея, он поможет вашему малышу». Мама подавала испуганный голос: «А может быть, что-то уколете лучше, ну, чтобы наверняка». И тогда к разговору подключалась вторая женщина в белом халате, еще более пухленькая, чем первая: «Милая, мы, конечно, можем уколоть, но если хотите наверняка и быстро, то вам к Андрею».

Каждый день к Андрею съезжались мамы с детьми, чтобы послушать его исцеляющую скрипочку. В ресторане все чаще звучал детский смех, директор даже распорядился составить специальное детское меню с паровыми котлетками, овощными супчиками и вишневым компотом; в самом деле, не предлагать же маленьким посетителям шашлык, грибы и кофе.

Еще никогда в своей жизни Андрей так много не играл. Он начинал концерт около десяти утра, как только открывался ресторан, и завершал выступление не раньше восьми вечера. Иногда Андрей играл без перерыва на обед, если приносили совсем маленьких детей, которым нужна была помощь его волшебной скрипочки. Скрипач заметил, что самой целебной оказывалась классическая музыка, а не развеселые популярные песенки. Он начал расширять свой репертуар, чтобы не повторяться. Слух о волшебной скрипочке Андрея разнесся далеко за пределы Кавказских Минеральных Вод, вскоре вся Россия узнала о скрипаче-целителе. К нему начали съезжаться студенты музыкальных училищ и консерваторий со всей страны, просили взять их в ученики, но Андрей вынужден был отказывать. «Дети, – говорил скрипач и разводил руками, – я нужен детям, а уроки я давать совсем не умею. Я обычный скрипач из ресторана, но никак не профессор».

XV

Однажды днем, когда у Андрея был небольшой перерыв, к Колоннаде подъехал черный тонированный автомобиль. Открылась задняя дверь, и из машины вышли низкорослый полный мужчина средних лет, который не понимал ни слова по-русски, и высокая молодая девушка с длинным носом, его переводчица. Мужчину в сером костюме звали Су Джихой, он приехал из Пекина, чтобы пригласить Андрея дать хотя бы один концерт на самой большой сцене мира.

Су Джихой и высокая длинноносая девушка подошли ко входу в ресторан. Су Джихой попытался открыть дверь, но дверь не поддалась.

– От себя, – прозвучал веселый мужской голос, – там же написано, читать, что ли, разучились.

– Он и не умел, – прокомментировала слова скрипача длинноносая.

– Здравствуйте, Андрей! Меня зовут Су Джихой, я продюсер, – начал свою речь китаец, а переводчица синхронно все перевела, – я приехал, чтобы пригласить вас в Пекин. Понимаете, музыка – это универсальный язык, мы знаем, что ваша игра исцеляет. Мы сделаем вас первой скрипкой. Я предлагаю вам…

И Су Джихой назвал такую сумму, от которой у скрипача округлились глаза.

– Моя музыка столько не стоит, я никуда не поеду, не хочу, – отрезал скрипач. – Извините, сейчас придут дети, мне надо настроиться перед выступлением.

– У нас тоже есть дети, – начал уговаривать Андрея Су Джихой. – Я известный продюсер, за свою жизнь я сделал множество предложений и музыкантам мирового уровня, и преподавателям консерваторий, и никто из них в итоге мне не отказал. Я прошу вас подумать.

Но Андрей был непреклонен. Никто не знает, что творилось в этот миг в голове и сердце Андрея. Известно только, что он ответил китайскому продюсеру решительным и окончательным отказом.

Парочка уговорщиков вышла из ресторана несолоно хлебавши. Су Джихой холодно посмотрел на длинноносую, решив, что это она виновата в провалившихся переговорах, потому что плохо переводила.

– Не надо так на меня глядеть, – обиделась длинноносая, – может быть, это вы предложили ему недостаточный гонорар.

XVI

Сухая веточка, которую Васенька перед своим отъездом из Кисловодска подарила Андрею, стояла на подоконнике в ресторане, за шторой. Поначалу Андрей каждый день проверял ее, но веточка была мертва или просто выглядела мертвой. В конце марта Андрей поехал по каким-то своим делам в Ставрополь, а когда вернулся, не сразу заглянул за штору, ведь его ждали кашляющие малыши и малышки, им срочно нужна была помощь.

Честно сказать, Андрей и сам уже почти не верил, что веточка может дать росток, поэтому и перестал ее проверять. Было много работы, плюс его продолжали донимать разнообразные неприятные продюсеры из разных стран и городов. Кто-то из них приезжал к скрипачу лично, кто-то звонил по телефону, а один даже попытался воздействовать на музыканта через мэра города, но Андрей всем отказывал, у него была веская причина. И думается мне, что читатель уже догадался какая.

XVII

Наступил апрель. Первое, второе, третье… Восьмого апреля Андрей пришел на работу раньше обычного, отодвинул штору и не поверил своим глазам. Вместо сухой мертвой веточки в фигуристом стакане стояла живая алая роза. У нее были бархатистые лепестки, и она источала дивный аромат.

– Счастье! Это же счастье! – воскликнул Андрей. – Роза! Из мертвой ветки! Счастье! Я чувствую счастье. Прямо сейчас чувствую. Как моя мама рассказывала, я поймал его, это счастье. Мама Андрея, когда он был маленьким мальчиком, учила сына, что надо стараться чувствовать счастье в настоящем. Дети так умеют, а взрослые разучиваются. И счастье у них всегда или в прошлом, или в будущем. Мальчик запомнил это и всю взрослую жизнь пытался чувствовать счастье в настоящем, но у него плохо получалось. Счастье и правда все время оказывалось или позади, или впереди и никогда рядом.

На возгласы Андрея о счастье прибежал официант ресторана Александр. Он хоть и не был уже ребенком (честно сказать, он только недавно перестал им быть), но и его около месяца назад скрипочка Андрея излечила от ужасного лающего кашля. Александр хлопнул себя по карманам, словно искал бумажник, а потом сказал, обращаясь к Андрею:

– Ожидание счастья – это тоже отчасти счастье. Это часть счастья!

В этот момент в ресторан ворвался директор и прокричал:

– Андрей, Саша! Вы читали сегодня новости?

Только что сообщили, что в городе Миллиона Роз война кончилась. Представляете?!

Ни Андрей, ни Александр не поверили своим ушам, хотя у первого был абсолютный слух, а второй эту новость ждал почти всю свою жизнь. Мальчиком Александр с родителями переехал в Кисловодск от войны. В Кисловодске он вырос, считал его своим родным городом, но каждый день мечтал, что однажды наступит миг, когда в далеком и таком любимом городе Миллиона Роз кончится война. Оба решили, что ослышались. Андрей переспросил. Директор больше не стал кричать, просто кивнул, в его глазах стояли слезы. Кое-как справившись с волнением, Андрей сказал, обращаясь то ли к Александру, то ли к директору, то ли к себе:

– Так вот почему мертвая ветка дала дивный алый бутон. Конечно, теперь я понял.

Директор посмотрел на Александра, потом перевел взгляд на Андрея и деловито произнес:

– Так! Сегодня будем пировать и будем звать всех с Курортного бульвара, пусть заходят, угощаются. Все бесплатно. Я сейчас схожу на кухню и распоряжусь. Александр, ты иди на улицу и зазывай всех в ресторан. А ты, Андрей, играй. Сегодня праздник, большой-пребольшой праздник.

И гулял народ в ресторане до самой ночи, пили и ели, танцевали и пели, смеялись и немножко от счастья плакали. И звучала скрипочка, и произносились тосты, и все были счастливы, словно на развеселой свадьбе. И кружилась меж других танцующих тонкая девушка в длинной юбке, и заливисто хохотала, показывая жемчужные зубы. Какая-то знаменитая то ли актриса, то ли певица…

К сожалению, дорогой читатель, я не могу назвать тебе год, когда это произошло. Но знай, прошло не так много времени после событий, описанных мною в самом начале.

XVIII

Как ты уже понял, драгоценный читатель, весна, которая теперь стала полноправной хозяйкой города солнца и нарзана, подслушала утренний разговор мужчин. Весна умеет внимательно слушать, если ей интересно, о чем говорят люди, и умеет прикидываться глухой, если люди ведут скучные разговоры. Весне нравились эти двое, официант Александр и скрипач Андрей, у весны даже директор ресторана стал вызывать теплые чувства, хотя ни у кого ни до, ни после этого он их не вызывал. В общем, весна поразмыслила хорошенько… Ну как «хорошенько» – весна ведь женщина, ветреная и красивая, поэтому она немного подумала и решила остаться в Кисловодске навсегда.

Если ты, драгоценный читатель, когда-нибудь окажешься в городе вечной весны – будь очень внимателен, прислушивайся! Может так статься, что среди разнообразных музык, которыми с самого утра полон Курортный бульвар, ты услышишь тонкую чистую мелодию первой скрипки весны. Ты узнаешь ее сердцем. И вот тогда времени не теряй, следуй за этой мелодией! Она приведет тебя к тому самому окну, в котором круглый год цветет алая роза долгожданного мира. Как увидишь ее, скорее загадывай свое самое сокровенное желание. Оно обязательно сбудется!

Кисловодск, январь 2024 года

Алтынай Султан

Родилась в 1991 году в Алма-Ате, Казахстан. После девятого класса уехала во Францию, где прожила одиннадцать лет. Окончила факультет современной литературы и филологии в Сорбонне, Париж.

Отслойка

(Фрагмент романа)

Если будет так давить, задохнусь. Ребра мне определенно сломали все. Нельзя так давить на живого человека. Я в панике задышала по-собачьи, рванула голову влево, вправо. Хватит! Сейчас умру… Хотелось кричать во все горло, до хрипа, но я знала, так нельзя. Не нужно кричать, мне легче не станет, а им это помешает. Или все же нужно было кричать?

Мне показалось, что хирург оторвал меня от кушетки. Я не почувствовала боли, но сразу поняла, когда огромная рука вошла в разрез и обхватила дочку. Я прикрыла глаза и сжала губы, в ушах звенела тишина. Умоляю, закричи! Прошу тебя, не молчи!

Оглушительно чавкала обувь хирурга. Металлически зазвенел откинутый в лоток инструмент. В дальнем конце коридора истошно вопила роженица.

Наконец спустя еще одно мгновение раздался крик. Хотя больше он был похож на рев маленького медвежонка. Она жива… моя Урсула жива.

– Ребенка матери покажите.

– Неонатологи ждут…

– Покажите матери, я сказал!

Перед глазами мелькнуло фиолетовое сморщенное личико – господи, какая же она маленькая… и страшненькая.

– В реанимацию ее сейчас же!

– Зашиваем. – Хирург отошел и посмотрел на меня. – Молодец!

Я не смотрела на хирурга, все пыталась углядеть, что делают с дочкой. Ей приложили маску, наскоро завернули в пеленки, и неонатолог умчалась с ней на руках из операционной.

– Небось еще одну татуху наколешь, – хмыкнул анестезиолог.

– А то. – Я улыбнулась, и вдруг комната поплыла.

– Матка не сокращается. Кровотечение! Быстро отсасывай вот здесь. Зажимаем сосуды, не вижу ничего… Салфетки! Отсасывай, я сказал! – прорычал хирург. – Переливание готовьте! Уже литр крови точно потеряла.

Сквозь мутную пелену, окутавшую комнату, я тихо возразила:

– Не надо переливание, не хватало еще гепатит какой подцепить… Какой противный голос, это мой?

Именно так случилось с моей свекровью. Когда она родила младшего сына, в роддоме ее заразили гепатитом. Неясно, произошло ли это от препарата или от инструментов, но два месяца после родов она валилась с ног. Постоянная слабость, усталость. Каждое кормление буквально высасывало из нее все силы. После обращения в больницу у нее и младшего сына выявили гепатит, им заразился и ее муж. Это произошло на юге – в Шымкенте.

Несколько лет спустя в этом же роддоме врачи заразят СПИДом сто пятьдесят младенцев, восемь из них скончаются еще до начала судебного разбирательства.

Заразиться чем-то неизлечимым в казахстанском роддоме – не моя выдумка, не миф. И я боялась этого до ужаса.

– Надо-надо. Группа крови?

– Четвертая положительная. – Язык, казалось, опух и заполнил весь рот целиком.

Хирург замолчал.

– Это точно?

Медсестра кивнула, сжав мою руку.

– Саида-а-а, оставайся со мной, – позвала Ляззат.

– Я тут, я в порядке, не нужно переливания. – Я широко открыла глаза и улыбнулась. – Сигаретку бы… а если с кофе, то вообще буду как огурец. Говорю вам, не надо переливания. Я очень сильная.

– Это я вижу… – Хирург закусил губу. – Вот оно, нашел.

Я ждала, хирург едва слышно комментировал свои действия, меняя инструменты. Наконец последние стежки были наложены, и меня переложили на каталку.

– Сейчас я ее заправлю, будет как новенькая, электролиты подготовьте. Нет, то, что я от-; кладывал, да, то самое, спасибо, – тихо сказал анестезиолог.

Медсестра кивнула и вышла из операционной.

– А как там моя малышка?

– Отдыхай. – Он тронул меня за плечо и грустно хмыкнул: – Четвертая положительная…

На каталке меня отвезли в реанимацию и переложили на кушетку. В комнате, залитой серым светом, я была одна. Стены были выкрашены в неприятный цвет, про себя я звала его советский голубой.

Меня положили у окна.

На стене висели часы. Половина девятого: солнце только встало, а я уже выдала на свет нового человека. И даже не померла.

Ко мне подошла медсестра и лучезарно улыбнулась.

– Я Акнур, как дела, Саида? – Она ласково погладила мою щеку. – Все прошло хорошо, сейчас поставим тебе капельницу, и нужно будет отдохнуть. – Она крепко сжала мои ладони в своих.

– Спасибо, Акнур. Как там моя дочка? Где она?

– Я спрошу у детской медсестры. Тебе нужно попить воды, чтобы помочиться. – Она кивнула на полный стакан на прикроватной тумбе и помогла надеть сорочку. – Подгузник у тебя есть?

– Нет, я же экстренно приехала, взяла только для дочки, но в моей сумке были трусы и прокладки.

– Не пойдет, ладно, я найду. А пока давай руку.

Акнур ловко поставила мне капельницу с внушительным сосудом и отрегулировала ее так, что жидкость быстро потекла по прозрачной трубке.

– Это что?

– Чтобы матка быстрее восстановилась, – ответила она и вышла из палаты.

Я поджала губы. Отчего-то моя матка решила не сокращаться, но после такой бочки окситоцина даже есть шансы выписаться с плоским животом.

Прикрыв глаза, я мысленно поблагодарила анестезиолога – отличный он мне замешал коктейль. На боль даже и намека нет.

Рядом со стаканом на тумбе лежал мой телефон. Я потянулась к нему и охнула. На глаза навернулись слезы. Судя по всему, анестетик отходит быстрее: шов запульсировал, и каждый удар эхом разносился по всему телу. Я вздохнула и потихоньку дотянулась до телефона. В палату вернулась Акнур, она несла огромный сложенный подгузник.

– Саида, лежи, не вставай пока. Воды попила?

– Еще нет. Как там дочка?

– Пока ничего не сказали. Попей воды. И надо уже вытащить катетер. Сейчас надену тебе подгузник.

Я съежилась и стала ждать. В прошлый раз катетер мне вытащили так, что оцарапали всю слизистую. А если прибавить к этому вылезший на потугах геморрой – от одних воспоминаний о тех днях я вжалась в койку. Через секунду Акнур смотала шнур катетера и, прихватив полный контейнер мутной жидкости, выкинула все в ведро с пометкой.

– Уже все? – Я удивленно вскинула брови.

– Да, поспи немного.

Я выдохнула, прикрыла глаза и сразу же уснула.

Мне показалось, что прошла всего минута до тех пор, когда раздался голос:

– Сколько после операции?

– Два часа.

– Саида?

Я открыла глаза, передо мной стоял молодой медбрат, халат на нем сидел как чапан.

– Как себя чувствуете?

– Хорошо, пока ничего не беспокоит.

– Сейчас я проведу пальпацию матки, посмотрим, как сокращается. – Он убрал одеяло и задрал сорочку, затем стянул подгузник и осмотрел шов.

Я хотела подсмотреть, но живот, надутый, как мяч, все загородил.

Медбрат нахмурился и со всей силы надавил на живот. Мой истошный вопль огласил все отделение. Тело покрылось испариной. Я всхлипнула и вытерла слезы.

– Матка сокращается медленно, поставьте еще окситоцин, – сказал медбрат и вышел.

Акнур убрала разметавшиеся волосы с моего лица и улыбнулась.

– Ничего, сейчас пройдет, давай я поставлю укольчик.

– Какой? – Я обиженно поправила одеяло.

– Обезболивающее.

Я кивнула. Акнур подошла к металлическому шкафчику у стола, достала бутылек с прозрачной жидкостью и набрала шприц. Затем помогла мне повернуться на бок и поставила укол. Пустой сосуд с окситоцином она заменила на новый и вышла. Через четверть часа я опять заснула.

Меня разбудили стоны. В палату привезли женщину и переложили на кушетку в другом конце. Тут же прикатили новорожденного в пластиковой люльке на скрипучих колесах. Женщина тяжело дышала и морщилась от боли.

– Отдохните, сейчас подготовим палату, – сказала ей незнакомая медсестра и, поставив капельницу, ушла.

– У вас тоже было кесарево? – вдруг спросила женщина.

– Да, у меня была отслойка, и вот лежу теперь.

– А у меня были зеленые воды. Экстренно прооперировали, говорят, какая-то экламсия…

– Да… не повезло. «Преэклампсия», – поправила я ее про себя.

– А ребенок ваш где? – сказала женщина, оглядев мой угол.

– В реанимации, она недоношенная.

– Какой срок?

– Тридцать четыре недели.

– А у меня тридцать девять, такая беременность тяжелая, ужас настоящий.

– Первая? – спросила я и тут же пожалела.

Лицо женщины перекосило.

– Меня зовут Саида, а вас?

– Аня. Да, первые роды, вот так думаешь, все успеешь, а потом рожаешь своего первого мальчика в сорок.

– Вы молодец, это же замечательно, мне кажется, осознанная беременность – это намного лучше, чем когда дети рожают детей.

Аня поежилась и, поправив одеяло, ответила:

– Ох, не знаю, я тут уже столько наслушалась в свой адрес. Все зовут меня старородящей, и, кажется, только санитарка пока не спросила, о чем я раньше думала.

Екатерина Маевская

Родилась в Москве в 1987 году.

С отличием окончила Российский государственный университет нефти и газа имени И. М. Губкина и Институт журналистики и литературного творчества.

Печаталась в журналах «Юность», «Дружба народов», «Кольцо А», альманахе «Этажерка», «Литературной газете», «Независимой газете».

Член Союза писателей Москвы.

Лауреат премии «Золотое звено» (2023).

Полустанок

На этой станции выходили немногие. У перрона стояло два поезда: один возвращался в Москву, другой направлялся в Свердловск.

Он вышел покурить. Ему вспомнилось, как на прошлой неделе один из его студентов на семинаре в Лите предложил первую фразу для рассказа: «В лесу было накурено». Он улыбнулся и пробормотал еле слышно: «На перроне было накурено».

– С чем пирожки? – поинтересовался он у полноватой женщины, расположившейся на раскладной скамейке с корзиной на коленях.

– С яйцом, луком, сынок. Домашние, – ответила она радушно.

– Дайте четыре. Только заверните.

– Москвич, что ли? – поинтересовалась она, завертывая пирожки в бумагу.

– С чего вы взяли?

– А все остальные прежде спрашивают, сколько стоит…

Он засмеялся, дал сорок копеек и направился к вагону. Время пока оставалось. Он решил выкурить еще одну. Вытянул сигарету зубами из пачки.

Переживем и эту зиму.

Растает снег, взойдет асфальт.

Мне, городскому пилигриму,

привидится Скотт Фицджеральд… —

Он обернулся, недоумевая.

– Ира?

– Привет, Вадим…

– Привет.

Он убрал сигарету, сломав ее пополам.

– Ты помнишь эти стихи. Удивительно!

– Рада видеть тебя…

– Как ты здесь? Куда едешь?

– Далеко, – улыбнулась она. – Читаю о тебе в газетах.

Он смотрел на нее. Она не изменилась с их последней встречи – так же была хороша собой, ухожена, все еще очень привлекательна, только, может быть, чуть схуднула на лицо, что ей даже шло.

– Ты в Москву? – спросила она.

– Да, домой.

– Читала твою новую книгу. Купила в Лавке писателей на Кузнецком. Помню, как ты начинал ее писать, – сказала она с теплотой в голосе.

– Было хорошее время, – произнес он.

– Но сейчас еще лучше. Все же лучше, когда книги выходят…

– Как сказать… Но, не скрою, приятно, когда в таком захолустье кто-то вдруг напомнит тебе твои же строки.

– Я не знала, с чего начать, – улыбнулась она снова. – Просто я все еще люблю… – она сделала паузу, – твои стихи.

– Может, встретимся, когда вернешься в Москву?

Был бы рад тебя повидать.

Он посмотрел на кулек с пирожками, что держал в руке, и добавил:

– А то сейчас могу угостить только пирожком. Не хочешь отведать?

Она отрицательно помотала головой и чуть заметно улыбнулась.

– Бери-бери! Домашние, – настаивал он. – Ну, как сказали, когда покупал. – Он показал на тетку.

– Не волнуйся, я не подумала, что ты пек их сам.

– Напиши мне свой новый номер, – попросил он.

Нерешительно она сняла перчатку, и он увидел обручальное кольцо – тонкое, еле заметное. Молча достала из сумки маленький блокнот на пружинке и ручку.

– Давай подержу. – Вадим взял у нее перчатку.

Пока она записывала телефон, он смотрел на ее шею, ее русые локоны, что спускались ниже плеч. И родинку на щеке, которую она не любила, но которая всегда казалась ему необычайно милой. И губы – по обыкновению, сухие, без помады – точеные, как у античной статуи. Пальто ее было распахнуто – он помнил, она никогда не куталась, даже в самый холод. Он задержал взгляд на длинной цепочке – зная, что у самого сердца она прятала крестик.

– Простудишься, – тихо сказал он.

Ира посмотрела на него – он знал этот взгляд.

«Поехали со мной», – пронеслось у него в голове. Но он не произнес этого вслух. Просто подумал, что она, конечно, никуда не поедет с ним. А после, чего доброго, расскажет мужу и они посмеются над его наивностью.

Перрон был похож на тесный аквариум, который, как мальками, кишел людьми. Но он видел только ее.

– Твой поезд уходит, – вдруг воскликнула она.

Вадим обернулся. Поезд трогался. Ира отдала ему вдвое сложенную зубчатую бумажку, вырванную из блокнота.

– Я позвоню… – крикнул он и побежал к вагону.

Вадим вскочил на подножку, получил нагоняй от проводницы и последний раз встретился глазами с Ириной. Рельсы запели, поезд набирал скорость, и она все отдалялась и отдалялась от него.

Он попросил проводницу принести ему чаю. Подошел к купе и увидел, что ее перчатка осталась у него. Он крепко сжал ее в руке.

* * *

В купе, кроме него, никого не было. В тот вечер он читал допоздна – сначала по привычке «Литературку», потом какую-то периферийную газету – дабы занять чем-то голову. Разделся, погасил свет, лег. Ворочался с боку на бок.

Он не помнил толком, как познакомился с Ириной. Кажется, она пришла на его семинар с подругой, которая как раз училась у него и, верно, испытывала к молодому писателю студенческую приязнь. Он заметил новое лицо, оно сразу понравилось ему. Она стала появляться и на следующих занятиях.

– Кажется, вижу вас не впервой, – заметил он, столкнувшись с ней в гардеробе. – Но вы никогда не высказываете свое мнение.

– Я ничего не смыслю в литературе. Я физик, – робко ответила она.

– Иногда с формулами бывает проще, – усмехнулся Вадим.

– Я учусь в аспирантуре на Ленгорах. Моя подруга, Рита Званова, сказала, что вы самый лучший, – она запнулась, – преподаватель… Я читала вас, и мне захотелось увидеть вас живьем.

– Рита Званова молодец, – снова усмехнулся он.

– Рита Званова меня убьет, – тихо добавила Ира, – когда узнает, что я вам все разболтала. Вадим на секунду задумался.

– Послушайте, – сказал он, – завтра у моего приятеля – он актер – день рождения. И по этому скромному поводу он играет антрепризу. Если не заняты, пойдемте со мной. Прения о законах Ома не обещаю, но о литературе – не исключено.

Потом Ира рассказывала ему – она подумала тогда, что подругу теперь, несомненно, потеряет. Но и отказать ему было бы большой глупостью, которую она себе не простит.

– Если вы свободны, буду ждать вас в шесть на углу у Никитских ворот. Там, где милицейский стакан и Тимирязев – он же памятник.

– Хорошо, завтра в шесть, – улыбнулась она.

После того дня рождения они уже не расставались.

* * *

Она сидела на краю постели – обнаженная, спиной к нему. Ее силуэт в полумраке напоминал скрипку. Он поцеловал ее чуть ниже лопатки.

– Я не хочу, чтобы все закончилось, – тихо сказала она.

– Почему все должно закончиться? – спросил он.

– Просто не хочу. – Она повернулась к нему, стала гладить его волосы и лицо, будто запоминая пальцами его черты.

Он неожиданно стал читать стихи, и она почувствовала теплоту его дыхания.

Переживем и эту зиму.

Растает снег, взойдет асфальт.

Мне, городскому пилигриму,

привидится Скотт Фицджеральд.

И будет день нежнее ночи,

обманет скорое тепло.

И на перроне мертвом в Сочи

не гаснет желтое табло.

А поезда все мчатся мимо.

Здесь, видно, остановки нет.

И еле-еле уловимо

твое явление на свет.

День его рождения был 6 декабря. Он говорил, что не любит его отмечать. Как и в предыдущем году, они собирались провести этот вечер вместе. В лаборатории ей удалось освободиться пораньше. Она решила, что можно было бы встретить его день, как встречают Новый год, – начать вечером пятого. Не дозвонилась ему, но решила: пусть будет сюрприз. Она ехала к нему на автобусе – с банкой черной икры и с шампанским. Город был в долгой метели. Она сидела счастливая, рисовала рожицы и снежинки на запотевшем стекле. Руки чуть поостыли, а ногам было тепло от работающего мотора, что располагался прямо возле ее удачного места в передней части салона. Подходя к дому, по привычке искала глазами его окна. Верхний свет у него не горел. А когда не горел верхний свет – она уже знала – были включены лампа и торшер. Это могло означать лишь одно: он работал.

Казалось, лифт поднимается долго. Ира поправила волосы, мокрые от снега, и дважды нажала на звонок. Открывать он не спешил. Она снова позвонила дважды.

Дверь открыла незнакомая девушка. Из одежды на ней была только его рубашка, неровно застегнутая, очевидно, в спешке.

– А вы кто? – поинтересовалась она у Иры.

Ирина не нашлась, что ответить.

– Вадик, к тебе пришли, – крикнула девица куда-то вглубь квартиры.

– Ну что еще выдумала? – послышался приближающийся голос Вадима. – Кто тебя просил… Ира?

Пару мгновений они смотрели друг на друга. Ира не вытерпела первой: она сунула ему авоську с икрой и шампанским и побежала по лестнице вниз. Не оглядываясь и задыхаясь.

* * *

Они были вместе почти два года. И теперь почти два года прошло, как расстались.

Поезд монотонно выстукивал свой мотив, вагон раскачивался из стороны в сторону. Ночь казалась нескончаемой. Заснул он только под утро.

* * *

Вернувшись в Москву, он все вспоминал, как она смотрела на него, тогда, на полустанке. На семинаре он принял какую-то девушку за нее. За прошедшую неделю он обознался так несколько раз. Он решил позвонить. Тем более что ее перчатка лежала у него в прихожей.

Вадим стал искать по карманам ту самую бумажку, что взял у нее на станции. Подумал, что мог выронить в поезде или ненароком выкинуть вместе с какой-нибудь дрянью. Перетряс все и наконец нашел – в кармане куртки. Он подошел к телефону в прихожей, снял трубку, прижал ее плечом к уху. Развернул измятый клочок и уже приготовился крутануть пальцем диск, как вдруг увидел вместо номера телефона:

«Прощай. Люблю».

Шамиль Идиатуллин

Писатель и журналист.

Родился в 1971 году в Ульяновске. Сейчас живет в Москве. Автор множества книг. Лауреат премии «Большая книга» за роман «Город Брежнев», лауреат премии «Новые горизонты».

Бояться поздно

(Отрывок из романа)

Книга выходит в мае в «Редакции Елены Шубиной».

Часть третья

ОТЪЕЗД

2. Я тут, если что

Все было не так. Не так, как хотелось. Не так, как ожидалось. Не так, как начиналось. Не так, как в прошлый раз.

В прошлый раз улочки, по которым они проскрипели группой, и дома за заборами, что новенькие, что пожилые, были безлюдными и тихими. Снег ровно блестел, скрип подошв и толчки крови в висках казались оглушительными, а острая свежесть воздуха едва горчила нотками костра. Признаки жизни, сразу нездоровой, обнаружились только в соседнем коттедже, оккупированном подращённой, но не повзрослевшей гопотой. А потом еще пришлось долго топтаться во дворе, дожидаясь администратора, звонить ему, не дождавшись, – Карим звонил по официальному номеру из соцсетевого аккаунта, Тинатин – на другой номер, подсунутый Володей, который сам звонить, естественно, постеснялся, и Марк уже собрался бежать, находить и бить морду, когда администратор прибыл наконец и уладил все со скоростью и всеохватностью урагана.

Теперь как будто невидимый режиссер скомандовал: «Нет, фигня выходит, все делаем наоборот». Наоборотским стало реально все. Половина ворот, мимо которых Аля брела по тусклому снегу, изрытому, утоптанному и исчерканному следами и колеями, была распахнута, открывая деятельную толкотню вокруг мангальных беседок, стоек с лыжами и ярко-разноцветных игровых площадок. Веселье шумно кипело и за прикрытыми воротами и калитками. Беседы во все горло и разнообразная музыка накрыли базу неровным, но плотным полотном, густо подбитым запахом дыма, смолы, жареного мяса и разнообразных приправ. Аля чихнула и вдруг развеселилась.

– Будьте здоровы, – бодро сказали почти над ухом.

Аля, вздрогнув, взяла равнение направо. В проеме ближайшего крыльца возле таблички «14» стоял молодой крепкий мужчина в банном халате, обрезанных валенках и с непокрытой головой. Небрежный запах открывал мускулистую, загорелую не по сезону грудь с фрагментом крупной татуировки – кажется, головы оскаленного волка или пса. От влажных темных волос шел парок, как и от кружки и термоса, которые мужчина держал в руках.

– Кофе будете? – спросил он, чуть качнув термосом. – Вкусны-ый.

Он хлебнул из кружки и аж замычал от удовольствия, не отрывая светлых улыбающихся глаз от Али.

Аля беззвучно сказала спасибо и поспешно зашагала дальше.

– Я тут, если что, – сказали ей вслед.

Ну-ну, подумала Аля. Как бы тут, если что, лишние детали опадать со звоном не начали.

В тон ее рассуждениям издалека еле слышно крикнули:

– Лексеич, хорош там бубенцами трясти, отстудишь себе все!

– Не хотелось бы, – признался Лексеич, отсалютовал оглянувшейся на миг Але кружкой и поскрипел вглубь двора – обратно в баню, очевидно.

– Аль, сюда! – крикнули уже из другого далека.

Марк, конечно. Он ждал на ближайшем повороте, естественно, вприпрыжку и нетерпеливо намахивая во все стороны. Прирожденный чирлидер, подумала Аля. Как будто я не знаю, куда идти.

Марк-то не знает, что я знаю, напомнила Аля себе и опять приуныла.

Дальше тоже все пошло не так – не в смысле плохо или неправильно, а в прямом.

Вся толпа уже бродила по домику за администратором. Он как раз закончил в пулеметном режиме объяснять про баню, радиаторы и котел в душевой:

– Стоит полный автомат на розжиг газа и отсечку соответственно. Но на ночь лучше выключать, вот этот кран видите? Вниз смотрит – выключен, так – включен.

Он повернул кран, котел тут же зашумел. Марк спросил, дергая навесной замочек на малозаметной двери:

– А тут чего заперто?

– Кладовка в доме номер восемь, как я и предупреждал, заперта и опечатана, там имущество предыдущих жильцов на ответхранении.

– Мы вообще-то за весь домик платили, – напомнил Марк.

– Не за весь, – хором сказали администратор и Тинатин.

– Проблемы с этим? – спросил ее администратор.

– Никаких, – сказала Тинатин. – Марк, уймись, мы последний домик выхватили…

– Крайний, – поправил Марк.

Все, включая администратора, ухмыльнулись, только Алина пробормотала с омерзением:

– Не позорься, а, летчик.

Тинатин продолжила:

– Последний домик, и он с обременением, нас предупредили. Ночь без кладовки проживем. Других обременений нет?

– Только здравым смыслом, – радостно затарахтел администратор в прежнем темпе. – Газ есть газ: рядом не готовим, не курим, открытый огонь не разводим.

Аля пыталась сообразить, точно ли этого диалога не было в прошлый раз или она просто не присутствовала – например, разбирала продукты. Сообразить не удалось.

– Это и есть как дома, значит, – сказала Алиса, явно цитируя предыдущие слова администратора.

Их Аля как раз помнила.

– Дома без открытого огня не обходитесь? – уточнил администратор, умильно глядя на Алису.

Алиса открыла рот, придумывая ответ, но Алина издали ее опередила:

– Камин-то разжигать можно?

– Он декоративный, – отрезал администратор.

– Бильярд тоже декоративный? – ядовито уточнила Тинатин.

– Проверя-яем, – протянул администратор и прошел к столу.

Он провел ладонью по зеленому сукну с таким пронзительным шелестом, что по спине Али пробежало колючее насекомое.

– Насколько я понимаю, рабочий. Чтобы таким и оставался, рекомендую использовать бережно, рядом не курить, шарами не кидаться, киями не фехтоваться.

– А танцевать, самозабвенно размахивая лифчиками, можно? – спросил Марк.

– От размера зависит, – отрезал администратор. – У тебя какой?

Марк дернул глазами. А ведь он не знает, какие бывают размеры лифчиков-то, поняла Аля и, кажется, не сдержала снисходительной усмешки. Марк это заметил, схватил кий и нервно стукнул в шар, едва не выбросив его за борт.

– Сукно, фиксируем, целое, как и кии, – сказал администратор скучным голосом, рассматривая Марка. – Любое повреждение постояльцы компенсируют с учетом затрат на ремонт. Прейскурант на тумбочке, ознакомьтесь на досуге.

Марк, криво ухмыляясь, дошел до тумбочки и снисходительно взглянул на заламинированные листы. Лицо его изменилось. Марк очень аккуратно вернул кий на место и плюхнулся в кресло, явно сдерживая беспощадные реплики.

Даже смотреть не буду, решила Аля. И кий не трону. Надо будет, кстати, у Марка спросить, вдруг он Волобуев.

Ничего спрашивать она, конечно, не стала. Тинатин, закрыв дверь за админом, успела первой:

– Похож на убийцу?

Алина презрительно пфекнула. Тинатин ткнула в нее перстом:

– Обоснуй.

– Неглуп, остроумен, но поверхностно, рисуется в меру, обиды не сглатывает. Брит, ухожен, но без фанатизма, одет соответственно, хотя живет тут неделями без жены.

– Жены, может, и нет, – отметила Алиса. – Кольца точно нет.

– Муслим просто, – предположил Карим. – Мусульмане золото не носят.

«Да щас», – пробормотала, кажется, Алина, тут же показав, что молчит-молчит.

– Кого тут убивать, кстати? – спросил Марк, из последних сил удерживавший себя от атаки на бильярд, вкруг которого нарезал петли.

– Ха! – воскликнула Алиса. – Зима, холода, лес, база, полсотни домиков с незнакомцами – идеальный сеттинг для триллера. Только снегопада или лавины не хватает.

– Алиса, скажи погоду! – немедленно ввернул Марк.

Алиса взвилась уже без «ты-ы», привычно и яростно:

– Я тебе не погоду, а по веку схожу сейчас, по левому!

– Богатое обещание, – отметила Алина. – Вернемся, впрочем, к иным баранам. Сеттинг идеальный, но убийца, как всегда, одинокий администратор с чучелом мамы в кладовке.

Марк, забыв про Алису и бильярд, подскочил к запертой кладовке и стал принюхиваться.

Тинатин с сожалением возразила:

– Похож на благополучно женатого. Но знает ли жена, что он делает, когда на базу опускается ночь?

– Все знают, – сказал Марк. – Хоккей смотрит под пивко. Сегодня «Ак Барс» играет.

– Под чаек, скорее, халяльненько.

Карим был упорен. Алина уточнила с иронией:

– Mätrüşkä belän?[1]

– С баурсаками, курагой и черносливом, – отрезал Марк. – Жрать когда будем?

Аля старалась держаться подальше от этого пинг-понга и особенно от Марка. Он так и норовил приблизиться и составить компанию. Поэтому Аля села через стол, а на карьер вовсе не пошла. Хватит, покаталась уже. Сказала, что живот болит. Девчонки сразу поняли – точнее, решили, что поняли. Марк не понял, даже когда Тинатин и Алиса зашипели на него со всех сторон, но хотя бы смирился. При этом двор покидал, регулярно оглядываясь, так что чуть не сломал шею, кувыркнувшись через тюбинг.

– Мы же играть приехали, вот и поиграем, – успокоила его Аля напоследок.

Зря: Марк запомнил – и напомнил. Через два часа, бездарно разбазаренные Алей. Она разбирала вещи, кидала фоточки родителям и Амиру, которые не спешили их открыть, бродила по этажам, пялилась в окна и зависала в тягостных размышлениях, наконец взяла кий – тут в дверь и ворвался румяный счастливый Марк с воплем: «Даю три шара форы!» От бильярда удалось отмазаться, а вот от видеоигры уже нет. А ведь как удачно вышло бы. Погрызла бы шашлыка, такого же вкуснющего, как в первый раз, – но теперь хотя бы сумела не обожраться, – и отправилась бы баиньки с чистым сердцем и легким желудком.

А не сидела бы тупо перед экраном, выжидая момент, чтобы потихонечку свалить, не привлекая ничьего внимания.

Не сунулась бы, не вытерпев, в игру.

Не обнаружила бы, что игра изменилась – вся, от шрифта титров до тональности музыки, от выбираемых героев до навязанного сеттинга, от начала и, наверное, до конца, добраться до которого, похоже, так никому и не удастся, как не удастся понять смысл игры, чертовщину, которая ее окружает, и степень реальности то ли происходящего, то ли снящегося по неразмыкаемому кругу.

И не стояла бы теперь перед горой тел, страшной и нелепой, чувствуя, как запах горелых спичек забивает ей нос и, кажется, всю голову, дурманит и вдавливает кожу на лбу обивкой спинки переднего сиденья.

Аля вздрогнула и проснулась.

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Любовь и другая чертовщина: книжные новинки

АНТОН МАМОН, «НОЧНИЦА» («РИПОЛ КЛАССИК»)

Просто вообразите на миг, что в очередном блокбастере вдруг решили превратить именитых писателей в каких-нибудь жутких зомби, и одним из таких стал О. Генри, не утративший фирменной иронии, но обратившийся к темам потустороннего. Вот именно таким автором и становится Антон Мамон в дебютном сборнике рассказов. Шутки шутками, но проза Антона Мамона действительно вбирает лучшие качества американских рассказов XIX–XX века – четкость, лаконичность, простоту метафор и здоровую иронию, – оставаясь при этом абсолютно современной. И сюжеты разворачиваются в России: то в пионерском лагере в окружении сосен, то в доме, где жили «деятели искусств», то на вокзале в Москве, то в психушке. Автор выносит на первый план маркеры узнаваемой, возможно несколько гиперболизированной современной реальности, выставляет напоказ легко считываемые элементы культурного кода – от сцен почти из «ментовских сериалов» до обшарпанных и пронумерованных корпусов пионерских лагерей – и нанизывает их на увлекательный сюжет. Получается такая обрусевшая американщина: в текстах «Ночницы», повторимся, чувствуется западная манера повествования – и на уровне слога, и на уровне сюжетов.

Самое главное, конечно, следовало оставить на закуску. «Ночница», как уже можно было догадаться, – это сборник жутких историй. Не просто же так издание вышло в серии «New Horror». Антон Мамон действительно любит рассуждать о потустороннем, однако оно всегда бессмысленно без связки с реальностью, и автор это прекрасно понимает. Ужасы тут не самоцель. Каждый незнакомец со странными конфетками в самолете, каждый жуткий призрак в ночном лагере, каждый сумасшедший в психушке – лишь яркий триггер для героев. Ведь Антона Мамона волнует прежде всего человеческая психология. Касается это не только природы страха, но и, например, подросткового буллинга или алчности. Как там Воланд говорил? «Деньги любят – ну так это всегда было». Помещая героев рассказов, как лабораторных мышей, в экстремальные обстоятельства – а фантастичность лишь повышает ее градус, – автор внимательно следит за поведением своих подопытных и фиксирует записи. И каждый такой «надлом», каждая встреча с потусторонним меняет так или иначе центрального героя рассказа. В этом смысле, пожалуй, манера Антона Мамона абсолютно кинговская: взять типично американскую (в данном случае типично русскую) действительность и посредством чертовщины превратить ее в театр психологических экспериментов. О дебютных текстах вообще неплохо (если верить маркетологам) говорить в сравнениях, так что вот еще одно: звезда издательства «Росмэн» Татьяна Мастрюкова пишет ужастики для подростков, работающие в целом по тому же принципу (только с большим уклоном в фольклор). «Ночница» – такой же сборник ужастиков, но уже для взрослых, где гроб на колесиках нужен не просто так; в каждом таком гробике – ответы на определенные вопросы, волнующие автора и читателя.

«Как понять, боитесь ли вы крови? Получить ответ, рассуждая об этом в теории, крайне сложно, ведь единственное, на что мы способны опереться, – личный опыт. Что припомнит обычный человек? Вероятнее всего, малоприятные эпизоды, в которых он разбивает колено или по неловкости обрезает палец кухонным ножом. Чуть реже вы услышите о визитах к злюке-медсестре, что не задумываясь прокалывает безымянный палец острой железякой. Или, к примеру, о драке, в которой разбивают губы. Кто-то обязательно расскажет о далеком детстве, когда из носа могло хлынуть без какой-либо причины. Так или иначе, у каждого в запасе найдется “кровавая” история, а то и две! Но все будет не то. Чтобы узнать истинную реакцию, нужно увидеть кровь в достаточном количестве. Не каплю и даже не полную пробирку – как минимум лужу.

На свою удачу, большинство обывателей лишены подобной возможности. Кровь они наблюдают редко и совсем недолго. Стоит ей появиться – в ход идут ватные диски и хлоргексидин, как вариант – йод или зеленка. Следом все надежно укрывается лейкопластырями. И так до самого заживления. До того момента, пока на месте сочащейся раны не появится блеклый шрамик. Люди сознательно не смотрят на последствия увечий. Препятствием тому становится инстинкт самосохранения, в котором заложено отвращение к подобного рода зрелищам».

МАРИЯ ПОНИЗОВСКАЯ, «ПАУЧЬЕ КНЯЖЕСТВО» («ЧЕРНЫМ-БЕЛО»)

В условной Российской империи – здесь есть Единый Бог и языческие Всевышние, а из-за Навьих тварей, как говорит правительство, введен комендантский час, – решают провести модернизацию приютов. Детей ссылают далеко-далеко, в старые дома. В один из таких попадает выдумщица Мариша Ковальчик. Жуткое место со скрипучими половицами, страшными мышеловами – человекоподобными механизмами для ловли мышей, которые могут растерзать и человека, – жестокие воспитатели и постоянные выговоры, публичная порка – Император настоял, чтобы присутствие детей на таких кровавых «шоу», наравне с казнями, было обязательным. Короче говоря, ничего хорошего. Приютские сразу прозывают старую усадьбу «паучьим княжеством». С самого начала понятно, что быть беде. И вот один мышелов выходит из-под контроля, вот находят целую кладовку с ними, а вот пропадает девочка – все считают, что она сбежала, но Мариша видела умертвие под кроватью, потом – огромных белых пауков. Никто, правда, не верит ей. До тех пор, пока остальным приютским не приходится столкнуться со странностями и ужасами паучьего княжества – неужели Император обезумел и решил сгубить их, чтобы избавиться от попыток посягательства на власть? Ведь многие из приютских – дети революционеров. И неужели боги отвернулись от них? И это – их наказание?

При даже беглом знакомстве с романом – или хотя бы его описанием – у читателя неизбежно возникнут моментальные ассоциации с «Домом, в котором» – таков уж маркер времени. Однако дебютный роман Марии Понизовской не пытается его повторить или, еще хуже, скопировать. Книга написана по классическим законам хоррора: действия разворачиваются в герметичном пространстве на отшибе мира (сбежать некуда), герои то разделяются, то объединяются вновь, изучают старую усадьбу постепенно: сначала коридоры, потом – подвалы, потом – чердаки. За счет этого напряжение растет не спеша, и вот читатель уже сам боится заглядывать в пустую приютскую спальню – ведь до конца непонятно, что на самом деле происходит в стенах паучьего княжества. Маришка – максимально ненадежный рассказчик. Она уверена в своей правоте, все остальные же обвиняют ее в выдумках, а автор не симпатизирует ни одному из этих мнений, остается нейтрален. А потому все потустороннее в одной сцене на поверку оказывается неудачной шуткой одного из детей, а в другой – чем-то по-настоящему необъяснимым. События, пусть и не описываются от первого лица, все равно остаются пугающе объективны; именно мысли, догадки и сомнения Мариши задают необходимый тон ужастика.

Однако, вновь по законам хорошего психологического хоррора, самое страшное спрятано в другом. Монстры, будь они фикцией или нет, уступают людям, которые творят настоящие зверства. «Паучье княжество» – история прежде всего о человеческой жестокости, притом как по отношению приютских друг к другу – они готовы и похищать чужие дневники, и жестоко избивать «младших» из-за подозрения в краже и без того краденого ожерелья, – так и по отношению взрослых (и конкретных персонажей, и общества в целом) к сиротам. Крики, угрозы и избиения розгами уже кажутся детям обыденностью, но с развитием сюжета градус бесчинства все нарастает, и вот кого-то из приютских запирают в клетке и грозятся отрезать ему ножницами язык. Наивысшая концентрация, если позволите, жести, ждет в финале, который отчасти напомнит концовку «Сияния» Кубрика.

Мария Понизовская по кирпичикам выстраивает мрачную и пугающую атмосферу, используя для этого и описания, и параноидальные состояния героев – ведь усадьба меняет их, ломает. Каждому и так пришлось несладко: кого-то заставляли ублажать – понятно каким образом, – взрослых господ собственные родственники, кто-то потерял любящих родителей и был вынужден смотреть, как их расстреливают за предательство. Израненные герои оказываются в обстоятельствах, которые испытывают их на прочность, вскрывают старые раны и вскоре заставляют сплотиться, выстроить собственное микросообщество, в котором, однако, никому нельзя доверять. Чтобы получить «Паучье княжество», можно взять классический роман об интернате – возьмем, например, «Республику ШКИД», – добавить туда значительную порцию мистики, хоррора и какие-нибудь приемы, скажем, из «Дома странных детей Мисс Перегрин» (разве что дети у Марии Понизовской абсолютно обычные, в том-то и весь шарм). В сухом остатке выходит достаточно взрослый и зрелый роман, который основывается прежде всего на психологических портретах юных героев. Все остальное, скажем так, читатель получает бонусом – чтобы не заскучать и потрепать нервы.

«“Закрой глаза, – сказала ей однажды Агата, когда всех их – детей изменников и террористов – согнали на площадь смотреть, как свинцовые пули отправляют их родных в последний путь. – Если ты чего-то не видишь, значит, этого нет”.

И тогда она закрыла глаза. Зажмурилась, и хлопки выстрелов, крики, пороховой запах – ничего из того не дотянулось до нее. Врезалось в нерушимую стену из зажмуренных век и рассеялось. Не осталось ни в мыслях, ни в памяти. Просто исчезло.

Так что, когда толстый господин спускает до колен свои короткие шелковые брюки, Настя просто закрывает глаза. И мир снова темнеет, как и в тот день. Реальность отпускает ее, позволяя погрузиться в спокойствие и темноту.

Это хорошо, правильно.

Надобно только, чтобы на завтра остались силы – придется попотеть, оттирая от пола постыдные следы этой ночи».

КРИСТИНА РОБЕР, «ПРЕДАННЫЕ. БЕЛОЕ С КРОВЬЮ» («МИФ»)

Писать о второй части трилогии всегда непросто, но мы постараемся. Сперва напомним сюжет: дерзкая девушка-подросток Рита Харт-Вуд отправляется учиться в элитный пансионат «Форест Холл», где знакомится с Алексом и влюбляется в него, но не все так просто. Во-первых, оказывается, что оба они – наследники враждующих династий волшебной страны, поделенной на terra ignis и terra caelum. Во-вторых, в каждом из героев живет некая сущность: внутри Ники – волчица Джей Фо, внутри Алекса – нечто страшное, звериное, голодное. Ну а в-третьих, однажды Ника находит кладбище со своей могилой – оказывается, в волшебной стране все считают ее погибшей еще в младенчестве. Теперь Нике предстоит справиться с серьезными психологическими потрясениями (увы, без помощи психологов), разобраться в династических распрях волшебной страны, где вампиры, ведьмы, эльфы и полубессмертные – норма, и, конечно, выяснить отношения с семьей и Алексом. Но жизнь приготовила Нике много болезненных ударов, которые не просто сбивают с ног – прижимают сверху непомерным грузом.

В трилогии «Преданные» Кристина Робер придерживается классической трехчастной структуры: первая книга знакомила читателя с героями в нашем мире, полунамеками приоткрывая ворота в нечто «потустороннее», вторая же часть – большой гид по миру terra ignis и terra caelum. В третьей, ожидаемо, начнется самая заварушка, ведь уже познакомился со всеми необходимыми героями и локациями. Первый том «Преданных» напоминал молодежные сериалы от «Нетфликса» наподобие «Элиты»; во втором актерский состав остался тем же, только сюжет приобрел черты «Игры престолов», проблематика которой вдруг сменилась на присущую нише new adult романов: разобраться в себе, принять «ложь во благо» от родных и сделать что-то со своими чувствами. События «Белого с кровью» становятся все большим психологическим испытанием для Ники: от рефлексии над собственной могилой до невозможности понять, правда перед тобой или ложь; ведь в волшебном мире, как замечает героиня, никто не дает внятных ответов, ходит вокруг да около экивоками, так что информацию о своей родословной, о волчице внутри и о важной для сюжета семейной реликвии и Ника, и читатель получают по ложечке.

Весь роман – эмоциональные качели, двигающиеся по направлению от «плохо» к «еще хуже». Основные сюжетные потрясения происходят в финальной части книги – о них бы рассказать, но это уже серьезные спойлеры. К тому же смена социальных ролей – от простых студентов до наследников магического престола – меняет и отношения между Алексом и Никой, остающиеся одним из центральных сюжетных драйверов книги. Герои не могут быть вместе не только по определенным политическим причинам – ну, вы помните, «нет повести печальнее на свете», – но и просто потому, что перестают доверять друг другу. Пропасть между ними становится еще больше: слишком много тайн, несказанных слов и необдуманных действий. А местные журналисты исказят все еще десять тысяч раз – особенно после совместных танцев Ники и Алекса.

«Белое с кровью» больше не напоминает условный жанр «магической академии». Масштаб событий растет, мир terra ignis и terra caelum вытесняет реальный, а балов, церемоний «коронации» и разговоров с ведьмами больше, чем тесного общения между героями в пансионате «Форест Холл». Однако «Преданные» все равно не теряют своего обаяния. Все фантастическое здесь пропущено через призму восприятия ребенка нулевых, а потому текст остается дерзким (тому способствует и характер Ники) и свежим, а заодно полнится ассоциациями с популярными книжными (и сериальными) вселенными, возникающими и у Ники – она вспоминает «Марвел», допустим, – и у читателя. Он, как принято говорить, преисполнится духом молодежных сериалов и романов – в меру начитанности и насмотренности.

«Девушке полюбилась скамья на задворках сада под раскидистой благоухающей яблоней. Ника часто забиралась на нее с ногами, включала телефон Алекса (каждый раз опасаясь, что батарейка вот-вот сдохнет и отнимет у нее последнее материальное, что связывало ее с Маркелом и тем миром) и слушала треки, под которые они коротали последние ночи в “Форест Холле”. Ночи – такие нежные, полные любви и глупых надежд – ужасно далекие, но счастливые. Возможно, самые важные в ее жизни ночи… И Ника цеплялась за эти воспоминания, борясь с приступами паники всякий раз, когда не могла в мельчайших деталях воспроизвести какой-то разговор. Боялась, что существо внутри решит и этой памяти ее лишить, поймает, когда ей будет больнее всего, и заберет, не спросив…

Ника с тоской смотрела на темное небо и считала невидимые звезды. Она бы все отдала, чтобы вернуться в прошлое и на повторе проживать эти дни, снова и снова, потому что ей ужасно понравилось жить моментом. Понравилось любить монстра. Понравилось побеждать его».

ЕВГЕНИЙ ГАГЛОЕВ, «ЧЕРНОКНИЖЕЦ. ЛЕДЯНОЙ КОКОН СМЕРТИ» («РОСМЭН»)

Завязка нового романа Евгения Гаглоева напоминает одновременно и сериал о маньяках, типа «Метода», но с возрастным цензом поменьше, и начало очередной серии «Скуби-Ду», но с возрастным цензом постарше. В деревне Белогоры строители копают там, где не следовало, и наутро находят труп местного жителя. Старика ритуально распяли ледяными иглами. Разбираться во всем приходится ученику черного чародея Денису Чернокнижецу (да-да, это фамилия). Так уж вышло, что магия преследует его всю жизнь: дед, воспитывавший Дениса в ежовых рукавицах, содержал лавку оккультных товаров и планировал передать ее внуку по наследству, но тот выбрал ученичество у таинственного Мастера Игрушек. На то были причины – сугубо личные. Теперь об этом герою вспоминать больно и тяжело. И вот за первым убийством следует второе. Все чуют – грядет третье, последнее, – а потом находят в деревне гиблое языческое место… Как происходящее связано с событиями тридцатилетней давности, что значат пророчества старой гадалки и какие интриги плетутся за спиной Дениса? Что же, придется осилить всю трилогию, чтобы узнать ответы.

У Евгения Гаглоева есть целая своя, скажем так, книжная мультивселенная – «Мир Санкт-Эренбурга», куда автор вписывает совершенно автономные истории. Трилогия «Чернокнижец» – одна из таких. Новички ничего не потеряют, а «старички» порадуются отсылкам и знакомым камео. Перед читателем этакий концентрированный Евгений Гаглоев: начав с детективной завязки, автор по-паучьи опутывает читателя несколькими сюжетными нитями – все они равнозначны, прошлое Дениса и его девушки Ди неотделимо от разворачивающихся интриг и сражений, – экшеном в адекватном количестве, колдовством и таинственными личностями. Евгений Гаглоев – автор безумно изобретательный. В классическую канву подросткового мистического детектива он может добавить столько ярких блесток, что хоть отправляй книгу на показ книжных мод: тут и старый колдун, тело которого сшито из чужих тел, и таинственная ведьма мадам Анаит, уже блиставшая в других романах, и демоны, и карты Таро, и картины, в которых заперты души неугодных. Короче говоря, главное авторское правило: взять литературный блендер и смешать там многомного всего, но строго по рецепту, чтобы у читателя не возникало странного послевкусия.

В «Ледяном коконе смерти» особенно интересно то, что, в отличие от простых героев-детективов, Денис не просто ведет расследование: он играет сразу на два фронта. Ему приходится и решать одновременно сюжетную загадку, ответ на которую важен богатому нанимателю, и, уже по просьбе учителя-чародея, шпионить за тем же нанимателем, ведь у того явно недобрые планы. Что тут скажешь – Евгению Гаглоеву впору писать сценарии для диснеевских мультсериалов. Помимо уже упомянутых пестрых второстепенных персонажей и изобретательных приемов, каждая деталь в гаглоевских книжных циклах (если не сказать сериалах) важна, каждое чеховское ружье обязательно выстрелит – не в первой, так в последний книге. Туда-сюда кочуют не только герои, но и артефакты. Каждый раз невольно думаешь: «Ну, сейчас я прочитаю что-то такое, что Гаглоев уже писал», а потом удивляешься, как автору удается вдохнуть свежести в новый роман, собранный вроде как из похожих деталей. Впрочем, повторимся: во время знакомства с «Чернокнижецем» читатель получит концентрированную порцию Евгения Гаглоева, проза которого, при грамотном потреблении, не успевает приесться. Хуже того – околдовывает своей приключенческой простотой и, словно одно из колдовских зелий Мастера Игрушек, превращает читателя, особенно взрослого, в мальчишку, который не может остановиться; постоянно хочет заглянуть в конец и, не выдержав искушения, все же перелистывает до последней страницы. Только чтобы узнать, что самая, как говорится, жара – впереди.

«После ухода Бестужева и его людей горничные Вета и Клеа перенесли китайскую ширму к стене, и Денис смог приблизиться к учителю. Кшиштоф Закревский действительно выглядел ужасно. Он, собственно говоря, никогда не отличался особой красотой, но сейчас на него трудно было смотреть без содрогания.

Денис помнил, как увидел учителя впервые, – едва сознание не потерял от страха. Тело Мастера Игрушек было сшито из кусков человеческой плоти, взятых от разных тел. Руки имели разную форму, одна нога была короче другой, кожу покрывали многочисленные швы, кое-где до сих пор стянутые толстыми суровыми нитками. Сейчас старик выглядел гораздо хуже. Швы, покрывающие бугристую, желтоватую плоть, воспалились и сочились гноем. Магии, с помощью которой старик продлевал себе жизнь, хватало ненадолго, поэтому приходилось регулярно повторять ритуалы и заменять отслужившие части тела другими, посвежее. И все же Мастер Игрушек существовал так веками, накапливая познания в темных науках, магические артефакты, книги, золото и драгоценности.

В подземельях особняка имелись тайные комнаты, набитые деньгами и слитками; лаборатории, где зрели в специальных стеклянных саркофагах искусственные тела; склады оружия, коллекции магических артефактов, а также особые комнаты, в которых иногда жили очень странные постояльцы».

ЛИССА МИЯ СМИТ, «РЕВЕЛЛЬ» (MARSHMALLOW BOOKS)

Остров Шарман, о котором вы, наверное, никогда не слышали, расположен в США. И это чудесное место удовольствий, привлекающее туристов! На острове этом живет несколько семей, владеющих магией, и каждая из них отвечает за какой-то отдельный элемент, скажем так, инфраструктуры: кто-то развлекает, кто-то заведует гостиницами. Но в центре всего – старое противостояние семейств Ревелль и Хронос; первые могут управлять эмоциями и создавать иллюзии, если им подарили драгоценные камни, вторые – контролировать время. Задача Ревелль на острове – как раз развлекать. В ход идет все: и магия иллюзий, и цирковые представления, и алкоголь, которого, однако, не хватает. Звезда выступлений, юная Лакс Ревелль, хочет пойти на сделку с двадцатиоднолетним Дьюи Хроносом, который собирается стать мэром и положить конец грызне двух семейств. Но все ли так очевидно? Можно ли преодолеть вражду длиной во много поколений просто так? Тут к тому же юноша Джеймисон Порт, ищущий своих родителей на Шармане, будем откровенны, по уши влюбляется в Лакс. Куда приведут все эти волшебные династические перипетии? Удивитесь – в Новый Орлеан.

Попробуем рассказать о романе с помощью ассоциаций: если взять «Ромео и Джульетту», «Великого Гэтсби» и мультфильм «Энканто», то получится как раз «Ревелль». Лисса Мия Смит словно пытается собрать в одном месте все и сразу: речь не только об ассоциациях, но и о тропах. Перед читателем и юношеская история любви, и сюжет о поиске пропавших родителей, и дилемма почти в духе «Ла-Ла Ленда» – вот еще одна ассоциация, – где героине необходимо выбирать не между мечтой и любовью, а между любовью и долгом. Ведь в Лакс течет кровь Ревелль, а значит, у нее есть определенные обязательства. Так, однако, ее учили. Но этим безумным миксом тем роман как раз и подкупает. Текст такой же пестрый, как обложка, и держится он на трех китах: динамике сюжета, отношениях героев и эстетике, как верно отметили издатели в социальных сетях, «ревущих двадцатых» с пузырьками шампанского, костюмами, высокими каблуками и элегантными платьями.

«Ревелль» – роман без тормозов. Герои постоянно то попадают в передряги и спасаются от преследователей, путешественников во времени – это задача не из легких, – то пытаются разобраться в себе и постепенно растущих чувствах друг к другу. В этом смысле книга Лиссы Мии Смит – классический пример young-adult-литературы, где привычный набор тем и сюжетных ходов положили в яркую праздничную коробку нового сеттинга. И такому конструктору-подарку радуешься. Остров Шарман к тому же оказывается весьма интересной метафорой: что будет, если в стране американской мечты появится место вседозволенности, где даже «законодатели сухого закона» будут напиваться, наплевав на собственные указания? Как будут себя вести и, самое главное, меняться от поколения к поколению жители острова, особенно если они владеют магией? Так что роман оставляет много вопросов на подумать. В остальном же «Ревелль» – это очень бодрое чтение, где химия между героями – а с каждой страницей реактивы шипят все сильнее, – отчего-то заставляет, как говорится, переживать за их отношения больше, чем за свои. И вновь в этой подборке не обойтись без Уильяма нашего Шекспира: «нет повести печальнее на свете…». Да, нет! Но не стоит пугаться – это не трагедия. Все закончится относительно хорошо. Не без экшена и пары выстрелов, зато никаких «так не доставайся же ты никому!».

«– Слухи о том, что остров усиливает магические способности, распространялись все шире, и другие семьи, владеющие магией, тоже начали переселяться сюда. В том числе и ваша. В мире к магии относились все более настороженно, и этот остров стал одним из наших прибежищ, где мы могли жить спокойно. – На его лицо тенью легла насмешливая улыбка. – Думаю, именно с этого момента наши версии истории расходятся. Я удерживала маску спокойствия. Да, моя семья прибыла сюда позже Хроносов, но первые выборы, да и несколько последующих, выиграли мы. Под руководством моих предков на Шармане расцвел туризм. Любой предприниматель, был ли он магом или нет, мог найти здесь работу. Однако разгульная жизнь, воцарившаяся на острове, нравилась не всем. Семейство Страттори удалилось в восточные холмы, их таинственная магия превратилась в легенду для туристов. Хроносы облюбовали обрывистые берега на севере, где занялись инвестированием, преумножая свое богатство, но при этом редко спускались на наши пляжи. Они задували свечи с наступлением темноты, а в Большом шатре веселье не смолкало до рассвета. Так появились Дневная и Ночная стороны».

КРИС ВУКЛИСЕВИЧ, «ЧАЕПИТИЕ С ПРИЗРАКАМИ» («МИФ»)

Итак, вот первое, что произойдет: рассказчик встретит вас в кафе, где подают чай духам, и, взяв за руку, отведет к Фелисите, которая помогает призракам обрести покой. Для этого нужно закончить их предсмертную фразу и адресовать тому, кому требуется, – ведь только так, не договорив что-то в момент смерти, и становятся блуждающим духом. У Фелисите есть особый чай, который развязывает языки усопших, и особые чашки, которые те могут потрогать. Но познакомить с этой «профессией» – не самоцель рассказчика. Он отведет даже не в какое-то конкретное место, а в полную порой страшных, но все же чудес историю о двух сестрах, их матери, призраках, безумии и покинутой деревне.

«Чаепитие с призраками» безусловно хочется назвать магическим реализмом, однако волшебного для этого жанра в классическом понимании здесь чересчур много: призраки на каждом шагу; сады с волшебными растениями, например ландышами вечной молодости; долина Чудес, где растут особые травы – из них-то Фелисите и делает свой чай. Но, с другой стороны, ни один жанр не существует в вакууме, и меняется, адаптируется – а потому современный магический реализм вполне может быть, как в этом романе, насыщен куда большим количеством фантастических допущений. Главное – чтобы любой волшебный элемент, вплетенный в реальность, не появлялся просто для галочки. У Криса Вуклисевича все именно так. Любое «волшебство» здесь становится метафорой, помогает глубже понять героев и их психологические проблемы: от чрезмерной ответственности до недостатка любви. В тексте в целом порой проскакивает нечто неуловимо маркесовское – начиная от жутковатого и полумистического описания беременности и заканчивая бытовыми сценами, в которых чувствуется нечто потустороннее. И нет, речь не о призраках – именно о гнетущем ощущении, которое возникает, когда не понимаешь, что перед глазами: реальность или выдумка рассказчика? Это герои сошли с ума или ты? Помните, как в «Любви во время чумы» полоумная мать стала раздавать детям драгоценности, думая, что это леденцы? Здесь такое, говоря условно, происходит на протяжении всего романа. Автор, впрочем, с первых страниц предупреждает – не всегда нужно верить увиденному. Добавим от себя: услышанному и прочитанному – тоже. Читаешь и словно смотришь сквозь запотевшее стеклышко.

Книга Криса Вуклисевича вбирает лучшее от большой литературы и жанровой прозы: с одной стороны, это история с ярким фантастическим элементом, во многом определяющим сюжет. С другой же стороны, все «Чаепитие с призраками» – одна большая психологическая головоломка, в центре которой оказывается именно Фелисите. Автор сосредоточен на ее эмоциональном портрете. Сюжетная интрига, завязанная на раскрытии секретов матери, здесь ощутима, однако отходит на второй план; вот и получается, что перед читателем не детектив-приключение о проводнице призраков (хотя текст, делай Крис Вуклисевич упор именно на фантастическое допущение, мог запросто таким стать), а глубокая, весьма серьезная и стилистически интересная (если не сказать изобретательная) история о семейных взаимоотношениях и психологических травмах, где автор постоянно испытывает Фелисите на прочность, подбрасывая проблем и наблюдая: как героиня переживает смерть матери? Что случится, когда она вновь увидится со сбежавшей из дома сестрой? Всю эту драму, если угодно, семейной саги в миниатюре, Крис Вуклисевич развивает нерасторопно, явно призывая к медленному чтению. И текст действительно нужно смаковать, желательно отключившись от реальности – так, чтобы все мрачные чудеса и байки перестали быть чудесами и байками, стали правдой. Для этого нужно просто довериться автору – дальше он все сделает сам.

«Фелисите даже не притворяется, что ей интересно. Она уже давно не слушает бесконечный галдеж призраков, запертых в несуществующей жизни. Только по работе, конечно. Она прислушивается, только если ей платят. “Я прислушиваюсь, если мне платят” – этот девиз ей следовало бы написать на вывеске своей конторы. Быть может, если бы ей платили за то, что она поднимается в горы к матери, Фелисите бы переносила это легче. В самом деле, возможно, с чеком в кармане она находила бы силы вести себя хотя бы прилично. Вот кем ты стала, Фелисите, мысленно повторяет она. Женщиной, которая бросает престарелую мать, потому что от походов к ней немного болит спина, в то время как ради клиентов ты бегаешь туда и сюда без вопросов. Тебе хорошо здесь сидеть, в твоей квартирке, на твоем диванчике, с твоими красивыми чайничками, пока высоко в горах пожилая женщина одиноко сражается сама с собой – а теперь еще и с болью вспоминает, как дочь пообещала, что больше не вернется? Конечно, ты вернешься. Завтра утром. Попросишь прощения. Заставишь забыть ужасные слова, которые у тебя вырвались.

Это не должно выйти наружу это принадлежит тебе никому другому Эта литания кружит над ее памятью, как чайка. Эти крики звучали у нее в ушах всю дорогу домой: в пробках на Английской набережной, на узких улочках Старой Ниццы, до самого канапе».

ДИАНА ЧАЙКОВСКАЯ, «ПО ВОЛЧЬИМ СЛЕДАМ» (NOSUGAR BOOKS)

Томаш, брат великого князя, – волколак. Иными словами – оборотень, становящийся волком. Однажды он сбегает из дома и встречает девушку Маржану, в тереме которой остается на ночь. Но начинает твориться неладное: дикие чудовища бьются в терем, а другие волки говорят, что за Томашом следует смерть. Маржана же, сама того возжелав и получив «одобрение» богов, тоже становится волколачкой. Вместе с Томашом им предстоит брести сквозь лес и пытаться примерить при этом человечью и животную сущности. Кто возьмет верх? За ними по пятам, однако, идет чародей Чонгар, который мечтает отомстить великому князю за смерть родного брата, но… Все ли тут так просто? Вскоре к нему присоединяется другой колдун-витязь. Два чародея, два волколака – все честно. Охота, погоня и похищения лишь пускают читателю пыль в глаза. Ведь во второй половине романа и он, и герои открывают для себя многое; иначе смотрят на, казалось бы, очевидные до того момента факты.

Прежде всего надо четко оговорить жанр текста. «По волчьим следам» – не фэнтези, а разновидность исторического романа (конкретные даты и локации не названы, они типизированы) с примесью, условно говоря, магического реализма; все волшебное здесь мыслится героями как реально существующее (то же было в головах и у древних людей), а потому никто не удивляется ни ворожбе, ни русалкам, что жаждут крови по весне, ни оборотням, ни заклинаниям с оберегами. Мифологическое для этого мира органично, чудеса здесь – заурядность, пусть и привилегия тех, кто наделен волей богов. За счет этого, к слову, хвала Велесу и Перуну, роман не перегружен излишней выдуманной терминологией, которая зачастую затрудняет чтение. Диана Чайковская предлагает читателю своего рода квест, разворачивающийся во времена языческой Руси. Первая часть романа – это «охота» за главными героями, вторая – их возвращение домой, и вот тут начинаются настоящие превращения. Ведь «По волчьим следам» сама по себе книга-оборотень, все здесь оказывается не тем, чем казалось; к концу романа читатель вдруг понимает, что главный герой – его линия выписана особо фактурно – это чародей Чонгар, который, в сущности, никогда не был злодеем. Сколько бы Диана Чайковская ни водила за нос. Скорее, антигероем. Переворачиваются с ног на голову и связи между героями: оказывается, динамика отношений между Томашом и Маржаной была не столь уж важна. Не нужно ждать свадьбы, «долго и счастливо». Большое достоинство романа как раз в том, что он, в отличие от текстов других современных авторов, перестает, во-первых, играть по правилам фэнтези, а во-вторых, отходит от сказки и эпоса с их характерными сюжетными ходами. Да, они здесь присутствуют, но не становятся самоцелью, лишь помогают автору стилизации. Все завязано на психологии героев.

Написанный с любовью и трепетным отношением к языческим традициям, «По волчьим следам» атмосферой напоминает мультфильм «Князь Владимир». О преемственности сюжета речь, безусловно, не идет. Однако у этого романа-перевертыша, упакованного в небольшое приключение, есть значимый недостаток. Галина Юзефович, рассказывая о новинке Алексея Сальникова «Когната», верно заметила, что маленькие объемы зачастую делают современные книги хуже и превращают их скорее в «сценарные наброски». Так происходит и в небольшого размера романе Дианы Чайковской – чувствуется, что автору есть что сказать, мир языческой Руси и населяющие его герои требуют дополнительных деталей. Пока они – словно красивые, но все же скетчи в художественном блокноте. Их бы раскрасить акварельными маркерами, поместить в наполненные деталями – возможно, даже чуть излишне, – интерьеры и пейзажи… короче, расширить страниц на сто-двести, и все в тексте станет объемнее, ярче.

«Он застонал и прикрыл глаза, вспомнив Агнеша. Нет уж, Чонгар поймает этого княжеского выродка и, если надо, посадит на цепь! А чтобы боги больше не вставали у него на пути, он завтра же купит курицу на постоялом дворе и заедет в деревенское капище, чтобы умаслить и Перуна, и Велеса, и Мокошь на всякий случай.

Из-под прикрытых на ночь окон несло гарью. Горобовка спала беспокойно: одни обсуждали пожар, другие заботились о семье старосты, третьи бродили вокруг полуразрушенного дома и тяжело вздыхали. Шептались и про кару богов, будто бы староста пожалел и не стал резать овечку на Велесову седмицу, мол, обойдется на сей раз скотий бог. Вот и вышло так, что прогневал всех».

ТАТЬЯНА ВЕШКИНА, «НЕКРОМАНТИЯ В БЫТУ. ПРЕДАНИЯ СТАРИНЫ» (LIKE BOOK)

Из прекрасного Санкт-Петербурга некроманта Гилиада – ему уже не одна сотня лет – отправляют охранять небольшой городок в глубинке. Это, конечно, не северная столица, но работы тут предостаточно. Представляясь всем владельцем фирмы «ЭкоДом», Гилиад продолжает следить за тем, чтобы потустороннее не проникало в мир. То сорняк из иного измерения амулетами и химикатами изгонит, то утихомирит ожившего мертвеца времен татаро-монгольского ига. Однако вскоре Гилиад и его новоприбывшая напарница Адель понимают: грядет нечто страшное. Прогнило что-то в маленьком городке, все тут непросто. При чем тут риелторы и сущность, обещающие многое за малюсенькое одолжение – отдать душу взамен? Герои будут узнавать ответы не спеша. Читатель – тоже.

Юмористическое городское фэнтези «Некромантия в быту» чем-то походит на романы Роберта Асприна в русских реалиях: легкая ирония и борьба с разного рода потусторонними сущностями (иногда – пугающими, иногда – комичными). Есть здесь и еле уловимые нотки юмора Джаспера Ффорде, хотя их, наверное, углядит только его преданный читатель. Но хватит сравнений! Татьяна Вешкина, с одной стороны, использует достаточно надежные и привычные для городского фэнтези приемы: троп «напарник – напарница» и детективную загадку, вокруг которой со второй трети романа вращается сюжет. Иными словами, читатель получит то, что уже много раз получал. С другой же стороны, автор совершенно по-своему препарирует реальность и вплетает в нее иномирные чудеса. Жуткие растения из иных миров тут могут сочетаться с королем эльфов, который подарил Адель чудесную волшебную гончую и первый забил тревогу, ведь таинственные и недобрые энергии городка влияют и на его царство. Здесь, правда, есть одно но. Второй раз за подборку небольшой объем текста играет и за, и против него. С одной стороны, «Некромантия в быту» бодра и незатянута, так что «расследование» не становится слишком нудным, как в многосезонном сериале-детективе, а химия между Адель и Гилиадом не успевает сойти на нет.

С другой же стороны, не хватает более глубокого погружения в авторский мир, который, очевидно, продуман намного детальнее. Все же в последние годы именно сеттинги, особенно в городском фэнтези, становятся изюминкой; именно сеттинги определяют, будет читателю интересно или нет. В любом случае, «Некромантия в быту» – легкое, мягкое и очень комфортное чтение для тех, кто хочет приятно провести пару вечеров: не отрываться от сюжета и, самое главное, обойтись без излишних психологических травм героев. Смеха до потери пульса от книги не обещаем, а вот большое количество улыбок – вполне.

«Я прожил почти двести лет, и за это время ни человек, ни волшебник ничуть не изменились. Менялась одежда, возвращаясь, впрочем, к знакомым и удобным формам, появлялись новые лекарства и изобретения, трансформировались бытовые привычки, но сама человеческая природа оставалась неизменной. И мы, как наследники людей, ничем не отличались от них. За свои века (в голове это всегда звучало торжественнее, чем “за свой век”) я понял одно: нельзя раздавать себя по кусочкам ради всеобщего счастья и процветания. Потому что никто этого не оценит, а в конце у дающего останется лишь одна пустота в душе, если сам даритель вообще волшебным образом не закончится. Но для тех, кто готов поделиться своим теплом, всегда стоило что-то отщипнуть от своей души или сердца в ответ».

САША КАРИН, «В ЯРОСТИ И ПОД СОЛЬЮ» («ЧТИВО»)

Роман Саши Карина – читатель, возможно, встречал рассказы автора в сборнике Popcorn Books «Невидимые голоса» – автофикционален. В процессе чтения приходится лишь догадываться об этом. Слишком уж сильно ощущение, что безымянный рассказчик и автор – одна сущность. В послесловии же окончательно убеждаешься в жанровой принадлежности текста – достаточно сопоставить факты из биографии автора и события в тексте. Однако сразу же примем во внимание, что любой автофикшен – прежде всего художественная литература, а потому в ней ценны в первую очередь сюжет, язык, смыслы, а не соответствие жизни автора. «В ярости и под солью» – не исключение. История писателя-наркомана, сидящего на соли (самом опасном наркотике) и вечно задающегося вопросом «А как я вообще докатился до жизни такой?», оказывается прежде всего бытописью темных сторон жизни. Саше Карину удивительно правдоподобно удаются житейские сцены и описания: от банальных ссор до блуждания по ночному городу. Весь текст, по сути, работает на контрасте между событиями настоящего и прошлого. Если там, в воспоминаниях героя, еще можно найти осколки счастья и нормальной жизни, искренние объятия с девушкой и нормальные разговоры, то в настоящем все куда хуже. Вокруг одни друзья-торчки, приходится искать «закладки» в лесу, а девушка – уже бывшая – орет в трубку, хотя герой просто приглашает ее на выставку. Попытается восстановить отношения.

Роман Саши Карина похож скорее на развернутый психологический очерк, полный цветных всполохов эмоций (таких же красочных, как внутренние иллюстрации). Сюжет «В ярости и под солью» не играет особой роли. Вся книга – большая рефлексия главного героя, однако на то, очевидно, и была ставка. Вещи вокруг, конечно, происходят, но не для того, чтобы двигать сюжет: они становятся триггерами к размышлениям. Потому в книге Саши Карина нужно следить только за рассуждениями рассказчика и манерой повествования. Она тут резкая, жесткая, рубленая и к тому же сдобренная обсценной лексикой, которая придает происходящему правдоподобности. Лейтмотив романа Саша Карин сам проговаривает в тексте: «Можно ли на полном серьезе замести всю свою грязь под ковер и притвориться, что ее никогда не было?» С ответом автор не торопится – лишь показывает читателю грязную изнанку жизни и транслирует переживания, которая она вызывает у тех, кто, подобно героям Горького, по собственной воле или за счет обстоятельств оказался «на дне». Но путь к свету всегда остается.

«А когда я спросил его об этой Катьке, в его взгляде замерцала печаль. Видно, у каждого из нас – дыра в груди размером с гребной канал. Чем ее заполнять – доморощенной эзотерикой, веществом или печалью – решает каждый сам для себя. Тут ничем не поможешь, с этим можно только смириться. Смириться и пережить. Или сдолбиться, лечь, скрестив на груди лапки, и с жалостливым вздохом подохнуть на дне.

Ну уж нет! Только не так! Я подумываю, что пора бы слезать с рассыпчатой любви. Вот только эта мысль никак не сформируется во мне окончательно. Все время что-то мешает. Как однажды глубокомысленно заявил Кока: “Сила есть. И воля есть. А силы воли нет”. Это забавно – как раз потому, что это чистая правда. А времена “Реквиема по мечте” и “На игле” давно позади. Вот как я думаю. Теперь большие города сидят на солях».

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Снобродцы, завет воды и проблема подлинности: книжные новинки мая

САЛМАН РУШДИ, «ГОРОД ПОБЕДЫ» (CORPUS)

Выхода нового романа Салмана Рушди на русском языке ждали несколько месяцев, с тех пор как появились английские анонсы и рецензии. Рушди – один из самых известных современных писателей мира, неподражаемый сказочник, реалист и гуманист. Атмосфера текстов Рушди пронизана звуками, запахами, красками, здесь легенды и мифы так же живы, как наши современники. «Город Победы», возможно, не лучший роман классика (до «Земли под ее ногами» или «Детей полуночи» трудно дотянуться даже их автору), но все же очень хороший, живой и самобытный. Перед нами снова фирменный магический реализм, эпическое полотно, яркие образы и воплощения в героях индийских богов. Действие романа разворачивается в империи Биснага, книга охватывает весь ее двухсотсорокалетний цикл – от зарождения до гибели. Все начинается с девятилетней девочки Пампы Кампаны, в которую вселяется дух богини Парвати: она создаст столицу будущего могущественного государства – тот самый вынесенный в название Город Победы – и проживет столько же, сколько существует ее творение. Страна вместе с ее жителями возникает из волшебных семян, брошенных в землю пастухами, а задача девочки – нашептать каждому человеку его личную историю. Рушди умеет сплести реальную историю (о Виджаянагарской империи и Городе Победы) и удивительный вымысел, рождая на глазах у изумленной публики совершенно новую индийскую мифологию, вписанную в мировой культурный контекст. Волшебный шепот становится самим веществом жизни, а долголетие героини – ее наградой и проклятием. Город процветает и живет благодаря силе и благородству женщин, это, конечно, феминистское высказывание писателя, но при этом лишенное дидактичности и назидательности. «Единственные победители – это слова», – говорит героиня незадолго до смерти, и даже если империя в конце концов обречена, Салман Рушди вопреки обстоятельствам, невзирая на преследования и покушение, творит новые миры и каждой новой книгой побеждает.

«Их окружал лес, и он был полон звуков. Пело множество птиц, точно целый хор взлетел в небо, чтобы поприветствовать их – лесной болтун соловей-бюльбюль с желтой шейкой и рыжий трипи, можно было услышать птицу-портного, лесных ласточек и жаворонков, бородастиков, кукушек, были здесь маленькие лесные совы, попугаи и лесные вороны и множество других птиц, названий которых они не знали и думали, что это сказочные птицы, которых не существует в реальном мире. Ибо это был реальный мир, который был нереален, все законы реального мира были унесены здесь ветром, точно пыль, а если существовали иные, здешние законы, они были им неизвестны. Они прибыли в араджакту, место, где нет царей. Корона сделалась здесь просто ненужной шляпой. Здесь справедливость не была ниспослана свыше, здесь правила одна лишь природа».

АННА БАСНЕР, «ПАРАДОКС ТЕСЕЯ» «(АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Дебютный роман Анны Баснер «Парадокс Тесея» ставит вопрос о подлинности произведений искусства и архитектурных памятников. Странствия античного Тесея продолжались так долго, что на корабле приходили в негодность одна деталь за другой. Постепенно меняя их, Тесей технически вернулся совсем не на том корабле, на котором уходил в море. Этот роман – о подпольной группе петербургских реставраторов, которые надевают оранжевые жилеты и становятся невидимыми и безнаказанными. Как в классических детективах, костюм посыльного или официанта делает убийцу невидимым для общества, так жилет снимает все возможные вопросы о том, почему его обладатель расчищает закрашенные витражи, восстанавливает лепнину или метлахскую плитку в парадных. Анна Баснер умело комбинирует жанры: в «Парадоксе Тесея» есть черты и производственного романа (что мы хотели знать о профессии реставратора, но стеснялись спросить), и плутовского, и психологического.

Сорокалетний художник, реставратор и раздолбай Нельсон, зарабатывающий на жизнь изготовлением сувенирного ширпотреба для туристов, под влиянием череды обстоятельств вместе с единомышленниками организует подпольную артель добровольцев-реставраторов. Они решают восстановить парадный зал в одном из разрушающихся городских особняков и во время работ обнаруживают тайник с неплохо сохранившейся картиной, которую еще предстоит атрибутировать. Этот роман – о приключениях движения ХАРМС – художественно-анархической реставрационной мастерской Санкт-Петербурга, о принятии сложных и ответственных решений, о восстановлении города, отношениях с другими людьми и собственным телом. И о подлинности, конечно: памятников старины, произведений искусства, а еще человеческих чувств и эмоций. Можно ли восстановить то, что разрушено временем или людьми? Будет ли восстановленное подлинником или навсегда останется копией, лишенной оригинала, бодрийяровским симулякром?

«После первого обжига перед Нельсоном встал вопрос, покрывать ли плиточный полуфабрикат глазурью для защиты цвета. Так-то метлах не глазуровали: за счет особого состава красящий пигмент уходил глубоко, почти на половину толщины плитки. Потому ее поверхность и не тускнела от тысяч шагов и шарканий в дореволюционных парадных – на месте стертого слоя проступал следующий, нетронутый. В условиях мастерской, однако, технологию немецких заводов воспроизвести было проблематично. Нельсон мудрить не стал и залил плитку прозрачной матовой глазурью.

После второго, полито́го, обжига фальшметлах был готов. Нельсон с нараставшей гордостью любовался делом своих рук. Исторический образец из парадной рядом с чистенькими и пригожими, в буквальном смысле свежеиспеченными, плитками заметно поблек – ни дать ни взять подурневшая с годами жена художника на фоне портретов, написанных в юности. Нельсон даже задумался, не состарить ли ему новую плитку искусственно, но она была настолько прянично хороша, что он не решился. Наверное, если основательно отдраить пол в парадной, разница будет не так сильно бросаться в глаза, а со временем вовсе исчезнет».

ЯНЬ ЛЯНЬКЭ, «КОГДА СОЛНЦЕ ПОГАСЛО» (POLYANDRIA NOAGE)

Граница между сном и реальностью – вечная тема в литературе. Романтики с ее помощью реализовывали мотив двоемирия, сны Веры Павловны демонстрировали нам процесс становления женщины новой генерации, сны Раскольникова подчеркивали его внутренний дисбаланс, постмодернисты ставили вопрос о подлинной и мнимой реальностях. В романе обладателя множества литературных наград Яня Лянькэ «Когда солнце погасло» реализована традиция пугающего двоемирия: небольшой китайский городок в одну из летних ночей охватывает странная эпидемия сомнамбулизма. Уснувшие и потому лишившиеся самоконтроля люди начинают совершать поступки, которые хотели, но запрещали себе совершить наяву. Город оказывается во власти доселе подавляемых тайных желаний, и все они весьма пугающи. Лянькэ показывает общество, начисто лишенное моральных установок и социальных ограничений, общество, в котором больше не существует запретов и личных границ. Любопытно, что в романе присутствует и авторское камео – писатель Янь Лянькэ, чьи книги с удовольствием читает мальчик-нарратор (с очень специфической манерой повествования) Няньнянь. Его родители владеют магазином ритуальных принадлежностей – и тема двоемирия реализуется в романе еще на одном уровне: не только сон – явь, но и жизнь – смерть. Одна из локаций романа – крематорий, который становится одновременно и вместилищем ужаса, и своеобразным чистилищем. Книга о социальных правилах и приличиях, коллективной вине и личной ответственности, природе зла и понятии нормы как таковой. Будет страшно, слишком физиологично, но очень интересно.

«– Вы снобродите. – Мой отец шагнул к двери. – Вы снобродите, вам бы умыться или чаю себе заварить – умоетесь, чаю выпьете и проснетесь. – Отец зашел в комнату, встал возле столика, за которым сидели хозяева. – Староста, тебе пора просыпаться. Пора придумать средство, чтобы люди нынче ночью не спали. А то засыпают и идут снобродить. А как пошли снобродить, жди беды. Есть покойники. Много покойников. Кто в протоке утопился. Кого обокрали, ограбили, убили. Люди помирают, если ты будешь сидеть сложа руки. Деревня с городом так и кончатся. Совсем кончатся. – Договорив, отец пошел искать в старостином доме тазик для умывания. Набрал воды, поднес старосте умыться. – На вот, умойся. Просыпайся скорее и ступай наводить порядок. Нельзя сидеть тут и ждать, пока вся деревня вымрет».

АБРАХАМ ВЕРГЕЗЕ, «ЗАВЕТ ВОДЫ» («ФАНТОМ ПРЕСС»)

Праздник на улице поклонников «Рассечения Стоуна»: спустя 15 лет выходит роман «Завет воды» об Индии в ХХ веке, медицине и семейных тайнах. Керала – родина предков писателя, и именно здесь разворачивается действие его романа: земля, где христиане соседствуют с коммунистами, где говорят на своем языке, а новорожденного младенца называют Лениным. На протяжении нескольких сотен страниц (или тридцати часов звучания аудиокниги) мы наблюдаем происходящие со страной трансформации: отступающий старый уклад и нарождающиеся новые порядки. Путь от колонии к независимости, революционеры-наксалиты, рутинный сельский быт и родовое проклятие – Вергезе замешивает крутой сюжетный коктейль и не оставляет читателю ни единого шанса остаться равнодушным или потерять нить повествования. Время – быстротекущее и неостановимое – уподобляется потоку воды. Вода питает все живое, становится одновременно основой основ и испытанием, а еще – центральной метафорой романа (даже генеалогическое древо здесь названо водяным). Врачебное дело Вергезе не остается в стороне и в этом романе – развитие медицины отражает развитие общества, чем больше возможностей спасать жизни, тем более развита цивилизация. «Завет воды» – семейная сага, рисующая жизнь трех поколений ортодоксальной семьи христиан Святого Фомы. Двенадцатилетняя девочка, выданная замуж в 1900 году за сорокалетнего вдовца, вопреки всем ожиданиям оказывается не безвольной жертвой, но основательницей рода, матриархом, Большой Аммачи (Большой матерью). Ее сын станет писателем, а другие члены семьи – врачами, но справиться с семейным недугом, смертью некоторых родственников от таинственного «состояния», оказывается, не так просто.

Новый роман Вергезе – это прежде всего книга о надежде.

И о способности работать и жить, преодолевая ужасные порой несчастья и лишения, не опускать руки, находить смысл существования. Всегда находить смысл существования.

«Добраться до владений Мюллера оказалось той еще задачей, и, пропоров последнюю запасную шину, оставшуюся часть пути они пробрели пешком в тумане. Что я тут делаю? – удивляется Дигби. Ясно, что хирургом он больше работать не сможет. Но он так долго был сосредоточен на хирургии, что попросту не представляет себя в какой-либо иной области медицины. Будущее в роли плантатора кажется даже более заманчивым, чем служба врачом общей практики, раздающим мази и настои наперстянки и принимающим по сотне пациентов в день. Если он бежит от прошлого, то эти горы отличное место, чтобы спрятаться, не хуже любого другого. Дигби, с трудом переводя дыхание, бредет следом за Кромвелем. Если Мюллер примет предложение консорциума, план состоит в том, что Дигби – с Кромвелем в роли управляющего – будет руководить поместьем и со временем получит часть земель в награду за свои усилия.

В общем, если Мюллер примет предложение, Дигби будет считать это знаком судьбы. Руни одобрил бы. Все, что может рука твоя делать, по силам делай».

Василий Нацентов

Родился в 1998 году в Каменной Степи Воронежской области. Учится на географическом факультете Воронежского университета.

Печатался в журналах «Знамя», «Октябрь», «Наш современник», «Москва», «Кольцо А», «Сибирские огни», «Подъем», в «Литературной газете», «Литературной России» и др.

Страшное освобождает

Почему мы любим бояться? Почему триллеры и хорроры так популярны, а вся наша культура до сих пор занимается смакованием чужой боли? На эти и другие вопросы отвечал гость «Актуальной критики» – обозреватель, кинокритик и программный директор международного фестиваля «ХоррорФест» Егор Москвитин.

Все понимают, что жанр ужасов предназначен для того, чтобы устрашить, напугать или шокировать зрителя. Почти всегда основная угроза таких фильмов представляется метафорой серьезных опасений общества. Например, фильмы о зомби – это страх каннибализма, а фильмы о вампирах – страх некрофилии.

Но внутри всякого большого и исторически важного жанра всегда множество поджанров: аналоговый хоррор, боди-хоррор, так называемая история с привидениями, психологический ужас, фолк-хоррор и так далее. Жанр ужасов, уходя корнями в фольклор и религиозные традиции, часто фокусируется на смерти и демоническом начале в человеке.

История греческого героя Ипполита, оборотни-вервольфы в средневековой Франции, знаменитый Дракула и вся культура вампиров, английские готические ужасы, безумие и жестокость двадцатого века – все это хоррор.

– Первый ужастик – это «Прибытие поезда» братьев Люмьер, – говорит ведущая вечера Анастасия Черникова. – Впечатление было такое сильное, что некоторые зрители выбегали из зала, думая, что на них едет настоящий поезд.

«Прибытие поезда» даже вошло в список «Самых страшных сцен кинематографа» по версии сайта Filmsite.org.

Об этих нескольких десятках секунд, ставших началом нового века в искусстве, Максим Горький писал: «И вдруг что-то щелкает, все исчезает, и на экране является поезд железной дороги. Он мчится стрелой прямо на вас – берегитесь! Кажется, что вот-вот он ринется во тьму, в которой вы сидите, и превратит вас в рваный мешок кожи, полный измятого мяса и раздробленных костей, и разрушит, превратит в обломки и в пыль этот зал и это здание, где так много вина, женщин, музыки и порока».

И хотя сейчас эту безобидную короткометражку мы смотрим абсолютно спокойно, триггеры и уловки остались такими же.

– Нам важно бояться для того, чтобы столкнуться с чем-то, что когда-то причиняло нам боль, снова переживать это и ретравматизировать, – сказал Егор Москвитин. – Понять, что я сильнее и могу жить дальше. Когда это происходит в игре, мы в безопасности, мы знаем, что история написана для нас и что она закончится так, как нам хочется. Страшное освобождает. Многие древние трагедии тоже заканчивались страшно.

Фильмы ужасов – это намеренное столкновение с таким, от чего человеку хочется избавиться и с чем хочется справиться.

– В разные периоды жизни мы сталкиваемся с разными страхами, но все они из детства, – убежден Егор. – Мы смотрим такое кино, чтобы вернуться в детство. Дэвид Линч, когда был маленьким, выкапывал с братьями яму, заливал ее водой, и они копались в этой грязи, ожидая отца. Он, кажется, был почтальоном. И вот однажды из леса, откуда он должен был появиться, вышла голая девушка, она была в ужасном виде и выла, как животное. Отсюда этот образ появляется в его фильмах. Вообще присутствие ребенка в таком жанре очень важно. Возвращение в детство всегда волнительно и комфортно.

Каждое десятилетие человечество, а вслед за ним и искусство, сталкивается с новыми вызовами. Появляется и новая этика, которая не всегда сочетается со старыми привычками.

В этом году две премии «Оскар» получил фильм британского кинорежиссера и клипмейкера Джонатана Глейзера «Запретная зона». Действие фильма разворачивается во время Второй мировой войны на территории Освенцима. Комендант лагеря и его жена стремятся построить счастливую жизнь через забор от лагеря смерти. Но реальность постепенно доносится до них. Это фильм про избирательное сочувствие, о котором важно говорить сегодня. Свой круг, свои самые близкие люди, вторжение в этот круг – вот о чем сегодня снимают кино. В 2021 году на Международном Каннском кинофестивале было 24 фильма о семье.

Долгое время ужастики считались низким жанром. В них часто говорили о том, что нельзя было обсуждать. Все изменилось в 1992 году, когда фильм Джонатана Демми «Молчание ягнят» был удостоен пяти самых престижных премий «Оскар», став третьим в истории после фильмов «Это случилось однажды ночью» Фрэнка Капры и «Пролетая над гнездом кукушки» Милоша Формана. С 1991 года таких достижений не было ни у одной кинокартины.

Когда-то в фильмах ужасов, как и в сериалах, было стыдно сниматься, но теперь хоррор признан во всех видах искусств.

В конце встречи Егор Москвитин назвал самые интересные новинки жанра. Это фильм Кристоффера Боргли с Николасом Кейджем «Герой наших снов», «Всемирный потоп», снятый Махалией Бело, и фильм Арианы Луи-Сейз «Вампир» (вышел в прокат в апреле).

«Не гениальный, но очень хороший»

О новой экранизации «Мастера и Маргариты», вышедшей в прокат в январе этого года, говорят и пишут многие. Не стал исключением и проект «Актуальная критика», который Ассоциация союзов писателей и издателей России ведет совместно со Школой критики имени В. Я. Курбатова. 29 февраля в Доме Ростовых состоялась встреча с кинокритиком и искусствоведом Зарой Абдуллаевой, посвященная фильму Михаила Лакшина.

«Мастер и Маргарита» – роман притягательный, даже соблазнительный, но ни у кого до сих пор не получалось по-настоящему экранизировать его. И потому, что между языком кино и языком литературы огромная, почти непреодолимая разница, и потому, кажется, что сама структура романа противостоит этому.

Но что считать удачей? Точное следование тексту? Радость публики от того, что она слышит знакомые фразы или угадывает, помня роман, что же будет дальше? Или все же переосмысление оригинала, новая концептуальная версия, наконец, диалог с писателем?

Одна из лучших экранизаций литературного произведения, признанная и вошедшая в историю мирового искусства – «Идиот» Акиры Куросавы 1951 года, – лишена буквализма и иллюстративности. Этим же путем пошел и Михаил Лакшин. Сложность совпала с доходчивостью. Смелость – с честностью, а благодаря иностранным актерам и языкам, постройке утопического мира появился необходимый универсализм.

– Фильм Михаила Лакшина очень хороший, но не гениальный, – говорит Зара Абдуллаева, – потому что камера в этом фильме все-таки просто рассказывает историю. Это хорошо для публики, зрелищно и по-голливудски, но нет метафизики технологий, которая необходима в кино. Роман остался рассказанной историей. Это не шедевр, конечно. Хотя нужно понимать, что и сам роман – не «Улисс» Джойса. Он открыт публике. И в данном случае нет никаких противоречий между восприятием романа и этим фильмом.

Впрочем, пять лет работы, нескольких сотен человек и 1,2 миллиарда бюджета все-таки не ушли даром.

В фильме три визуально-смысловых слоя: полуисторическая Москва, огромное месиво земли и камня; воображаемый мир, созданный самим Мастером; и линия Пилата, фрагмент собственной пьесы, который Мастер решает ввести в роман.

Фильм «Мастер и Маргарита» действительно сначала впечатляет, как и должно быть в настоящем кино, а потом уже понимаешь, почему именно.

И дворец Пилата, сделанный с оглядкой на римскую архитектуру муссолиниевской эпохи, и пластика нашего конструктивизма и модернистского искусства, как бы сделанная воображением Мастера, и тщательный ар-деко в сцене показа мод, и «ревущие двадцатые» в костюмах – все это не стилизация, а концептуальное решение. Вот что важно.

Потому даже любовная, как бы цементирующая линия не превращает картину в мелодраму. Все на самом деле держится на четкой и хладнокровно выдержанной конструкции, быстрых монтажных переходах, на перемене субъектного повествования. Есть благородство сдержанности бала у сатаны и в том, например, что почти не была показана свита Воланда – остается желанная загадка, которая нужна любому настоящему произведению искусства.

И конечно, важно, что фильм Михаила Лакшина появился именно сегодня, когда прописные истины, еще вчера казавшиеся незыблемыми, снова и снова нужно повторять. Смотря этот фильм, зритель как будто подходит к зеркалу и видит самого себя и окружающую действительность. И появляются силы, появляется надежда.

Да, «Мастер и Маргарита» – не только этот фильм, но и великий роман Булгакова – ничего не изменит, но с ним все-таки чуть легче, чем без него. А это уже не так мало.

С любимыми не расставайтесь

Ирину Бенционовну Роднянскую хочется цитировать непрерывно. И не только из-за опыта, который, по мысли ее любимого Александра Кушнера, должен пригождаться. В самом начале встречи, которая состоялась в Доме Ростовых в рамках «Актуальной критики», совместного проекта АСПИР и Школы критики имени В. Я. Курбатова, Роднянская призналась: «Я человек другой социальной формации, мой опыт не может и не должен быть повторен…»

Открыл сейчас ее статью «Прожитие жизни», написанную в 2010 году после Новой Пушкинской премии, которую Ирина Бенционовна получала вместе с Валентином Яковлевичем Курбатовым. Отец – известный врач-эндокринолог. Мать – преподаватель пения. Дед по материнской линии – народоволец, проведший на каторге и в ссылке десять лет и освобожденный благодаря амнистии Николая II. Деда, как и почти весь харьковский дом политкаторжан, арестовали и расстреляли в 1938-м. Потом была война. Эвакуация в Сталинск (нынешний Новокузнецк). Черновцы. И наконец, Москва. Библиотечный институт, куда были сосланы многие космополиты. Смерть Сталина. Оттепель.

С 1956 года, с рецензии на повесть Сергея Залыгина в «Литературной газете», Ирина Роднянская отсчитывает свой литературный стаж. Хотя настоящий дебют состоялся гораздо позже в «Новом мире» – на основании той статьи молодого критика приняли в Союз писателей. Выдача членского билета совпала с процессом Синявского и Даниэля, и Роднянская, конечно, написала письмо в их защиту.

С приходом перестройки – «припозднившееся счастливое время», как называет эти годы сама Ирина Бенционовна, – двадцать лет работы в «Новом мире», многочисленные сборники статей не только о литературе, но и о русской религиозной философии, о философской эстетике. И сегодня, в восемьдесят девять лет, – напряженная работа, которой могут позавидовать многие молодые критики.

– Как вы все успеваете? – спрашивает Сергей Иванович Чупринин.

– Я очень мало читаю.

– Да уж!..

В зале смех.

– Я читаю одним глазом. С экрана не могу. Я даже не вхожа (не прочла. – В. Н.) в лонг-лист «Большой книги». Хотя это стыдно.

– А я вот не стыжусь, хотя мне положено. Ирина Бенционовна работает в критике шестьдесят пять лет и еще открывает Князева!

На вечере Роднянская рассказала, что совсем недавно прочла рецензию Армана Комарова на книгу Григория Князева «Живые буквы» и была невероятно воодушевлена: «Такое я испытывала только при встрече с Кушнером! Но Кушнер идет за Пастернаком, а Князев – за Тютчевым. Очень редкое сочетание при короткой строке. Такое любомудрие. И я кинулась читать его “Живые буквы”. Светоговорящая строка! Какой поэт!»

С любимыми не расставайтесь – вот хороший девиз для критика! Ирина Бенционовна призналась, что всю жизнь думала, что чаще хвалила, чем ругала. Ведь этим только и стоит заниматься. Но специально перед встречей в Доме Ростовых перечитала «всю себя», и оказалось, что это не совсем так: «Я писала много полемики. Я – зоил. Я не мирный критик. Так оказалось».

Не буду перечислять «священных коров», на которых за свою долгую и плодотворную жизнь нападал и продолжает нападать критик. Приведу другой пример, кажущийся мне сегодня куда важнее.

– Я с вами часто не согласен, – продолжает Чупринин. – Мы познакомились в конце восьмидесятых. Времечко было не хуже нынешнего. Разборки в своем кругу, как и сейчас, вместо того чтобы объединиться против тоталитаризма. «Новый мир» был тогда солженицынским. Я полагал, что Александр Исаевич фантазирует – так мне казалось, да и сейчас я так думаю, а правда на стороне Сахарова. Вы были другого мнения и написали обо мне грозно. Можно было ответить, рассвирепеть. Но у меня хватило ума этого не делать. Восхищение вами удержало меня. Что ж нам ссориться, если любовь у нас одна, но не одинаковая?

Эта герценовская формула и сейчас жизненно необходима.

Заканчивая уже упомянутую автобиографическую статью «Прожитие жизни», Ирина Роднянская пишет: «Наше общество, включая сообщество литературное, не выдержавшее искушения свободой, – расколото. Оно не внемлет максиме, которую так любил повторять С. С. Аверинцев: “у дьявола две руки” – и ударяется либо в защиту бесстыдной вседозволенности, либо в апелляции к сталинскому “порядку”…»

В этом смысле чужой опыт должен не просто пригодиться, но и быть опорой в наши темные времена.

– Действительно ли автор может умереть? – спрашивают Роднянскую про знаменитую концепцию Ролана Барта.

– Автор нигде и никогда не умирал. Это мода, которая пройдет. Продуктивное заблуждение. Автор оставляет свой несмываемый стиль, автограф. Как Бог на мироздании. Автора всегда можно определить как автора, а не как «монтажера». Пока существует наша европейская литература, будет существовать и автор.

И трудно удержаться, чтобы не продолжить этот пафос и не сказать что-то в подобном ключе и про саму Ирину Бенционовну. Про ее неустаревающее, по точному определению Валерии Пустовой, слово, про живую деятельную энергию, дающую силы и дальше мыслить о литературе, или про ее умение, как метко заметил Борис Кутенков, выступать над схваткой с абсолютным достоинством и с изяществом говорить о чуждости. Все это тысячу раз так. Но куда ценнее перечитать статьи Ирины Роднянской, многие из которых не просто не потеряли своей актуальности, но и стали сегодня еще современнее и насущнее.

Примечания

1

С душицей? (тат.)

Content

Журнал «Юность» № 05/2024

Поэзия

Михаил Соловьёв

Михаил Самойлов

Ольга Лишина

Проза

Варвара Заборцева

Ильин день

Сергей Лебеденко

Однажды мы снова никогда

Максим Замшев

Цирк на профилактике

Геннадий Воронин

Стекла Повесть

Анна Ревякина

Первая скрипка весны Сказка-быль для детей и взрослых

Алтынай Султан

Отслойка (Фрагмент романа)

Екатерина Маевская

Полустанок

Шамиль Идиатуллин

Бояться поздно (Отрывок из романа)

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Любовь и другая чертовщина: книжные новинки

Татьяна Соловьева

Снобродцы, завет воды и проблема подлинности: книжные новинки мая

Василий Нацентов

Страшное освобождает

«Не гениальный, но очень хороший»

С любимыми не расставайтесь

Примечания