Журнал «Юность» № 06/202

На 1-й странице обложки рисунок Екатерины Горбачевой «Окраина»

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Святослав Югай

Родился в 1999 году. Живет в городе Домодедово.

По образованию инженер-нефтяник. Работает учителем математики. Член Московского областного союза писателей России. Ученик Дмитрия Воденникова.

Начало

* * *

Ты началась с тайги, в последний час стареющего лета.

Я начался от скуки в первый час весны.

Все началось из детства, с трепетной заботы,

из неумения жить счастли́во и несчастно.

Цветущие слова во мне с рожденья – удобрение,

на перегное снов цветет мой ненасытный мозг.

И он тебя выдумывает в восемь,

чтоб ты сбылась на девятнадцать.

И ты сбываешься, с фисташковым мороженым,

напротив я сбываюсь, с классным пралине.

Да только в восемь я забыл запомнить,

что именно я выдумал во сне.

Ты обещаешь им любить меня до гроба,

ты обещаешь им любить меня сильнее всех,

но не один из нас не цифра и не буква,

и никого из нас нельзя инициалами вперед

вносить и выносить за сахарные скобки.

Но если ты решилась нарушать закон живой природы,

не в силах противостоять своей ревнивой женской лжи,

то знай, я видел сон, в котором ты, загаданная в восемь,

у карего мальчишки не сбылась.

А на ладошки снег ложился и не таял,

у выдумки температура никакая.

Мой карий плод взрастал, взрослел

и постарел быстрей меня.

Мне больно было.

Мне

прекрасно.

* * *

Колокол гремит, рождая спесь имен,

сливающихся в юном белокожем море.

Оно несется на меня убийственной волной,

чтоб смыть меня с лица родной земли,

которой я, надеюсь, все еще угоден.

Стою как риф посередине двух времен

и разрезаю лезвием души случившийся поток,

что так потек, когда коснулся сладкой кожи,

в которую с рождения обернули мою речь.

И я живой, в порезах от страданий,

истекаю мукой счастья и любви,

как истекал родными именами тот Титаник,

посередине зимней домодедовской реки.

Возле который мы, не бравшись за руки, смеялись,

над нашей

тонущей

судьбой.

РОЖДЕСТВО

Осознание зрелости пришло с первым вписанным именем

в записку об упокоении.

На Рождество.

Батюшка сказал, что христианин, не читавший Евангелие, – как моряк, не видевший моря.

Первая исповедь в совершеннолетие

навсегда засядет в моей голове именно ощущением моря.

А я еще и не пью, и поэтому после причастия я запивал просфору водой,

самой вкусной водой на свете.

Первое причастие в совершеннолетие навсегда отрежет меня от юности.

Я продолжаю взрослеть.

* * *

Не известно, чем бы все закончилось в ту ночь,

не пойди мы на рождественскую службу.

Бог есть, и Бог милосерден к нам,

вот и мы постараемся прожить эту жизнь милосердными.

И счастливыми.

* * *

…Люби меня таким, каким я есть, таким-каким-я-нет – меня другие любят.

Д. В.

Строки, что так заели в моей голове,

мне вещает цифровой человек.

Будучи в нашей постели третьим (но не лишним),

ведь Даше он так понравился,

что следующие тридцать минут вещания

лишним себя чувствовал я,

хотя лишней оказалась она.

Я всегда твердил себе,

что идолопоклонство зло,

и проповедовал то, что исповедовал.

Я всегда твердил, что верлибры

(которых я лично не читал)

зло не меньшее.

По итогу я влюбился в текст цифрового человека.

И в голос его цифровой,

который обласкал мое домашнее задание,

как Галина Ивановна обласкала мой первый стих

лет пятнадцать тому назад.

(Моя бабуля гордилась мной и тогда и сейчас.)

Возможно, я жил свою жизнь.

И весь поэтический путь

для меня лишь причина

попасть на Ваш семинар,

чтобы нагло Вас обозвать:

«Учитель».

Мне меньше на тридцать один, но это пока,

скоро будет меньше на тридцать.

Однако даже в свои двадцать три

мой язык не повернулся сразу назвать Вас Учитель.

Вы родились во мне как Цифровой Человек.

Мне сложно сразу после второго свидания перейти на ты.

Но это все лирика, ведь по сути

Вы уже научили меня говорить

прямо.

А ваша верная публика,

за что ей большое спасибо,

лицом меня, неокрепшего,

ткнула в мои оборзевшие от удачи

изъяны.

Теперь вот пишу Вам без фальши

и буду стараться искренне

себя полюбить настоящего,

сквозь Вашу призму в себя вглядевшись.

И надеяться буду узреть

все то, что мечтал иметь,

и всех тех, кем мечтал я быть.

А остальные пускай меня любят

таким,

каким меня больше

нет.

* * *

Я, увы, слишком рано начать линять,

хотя если мой возраст перевести на кошачий,

то по-кошачьи мне больше года,

и для кошки это нормально.

Теперь-то я понял, что значит

родиться в год кота и кролика.

Это для того было сделано,

чтобы мне было обидно,

что у кота новая шерсть отрастает,

а на голове моей нет.

От обиды часто листаю

в бездушной и тесной,

невидимой глазу сети,

разные темы.

И в историях сохраняю

все то, что в себе мне

кажется максимально ужасным

и невыносимо гадким.

(Ах, Господи, исповедь!)

Если вырвать из рук моих

распароленный телефон,

то он превращается в лезвие,

что распарывает мою ширму,

за которой храню секреты

в историях своих в виде ссылок

про пересадку волос.

(Ах стыдно стыдно!)

Да только я суеверный.

И на мои изрядно

с юных лет поредевшие грядки,

на светлой моей (я надеюсь)

лысеющей голове,

я до ужаса опасаюсь

дать высадить инородные

луковицы людей,

которых я даже не знаю.

(Да еще и за сто пятьдесят тыщ!)

На не Ваших семинарах

мне было вежливо велено

избавиться от терминологии

хотя бы в своих текстах.

Я очень рад был бы успеху,

да только от алопеции

избавиться не получается,

и ни один трихолог

не в силах, увы, помочь.

Я поэтому жизнь свою

с ранних лет стараюсь с поэзией

крепко сплести в узелок,

чтобы себя любимого

рифмами утешать.

Ведь для мужчин алопеция —

далеко не худшее,

что с испугом рифмуется на

«…ция».

Маргарита Шилкина

Родилась в 2003 году в городе Абакане. Студентка Литературного института имени А. М. Горького по направлению «Проза» (мастерская Р. Т. Киреева), участница мастерских АСПИР («Мир литературы. Новое поколение», межрегиональные мастерские в Екатеринбурге и Новосибирске) и форума молодых писателей «Липки», полу финалист премии «Лицей».

Рододендрон в ротонде

* * *

Клубящийся дым

Огни блуждают

Воды сожаления

Отражаются на кратерах луны

Клубящийся дым

Крематория

* * *

Если бы я была городом

Во мне бы воздвигли Берлинскую стену

От раздела рацио с эмоцио

Треснуло бы ядро

Не спускаться по лестнице, не уходить на дно

Под песком песок песок песок

Осесть однажды = осесть навсегда

Вырастить башню, влить в кости бетон

Не в слоновые,

В чьи?

Птичьи

В печи раскаляются инструменты,

Которые будут без инструкции

Обтачивать стены, и со стен ссыпятся

Бледно-розовые, шершавые, как кошачий язык,

Крошки

Если слизнуть их с асфальта, кстати, тоже шершавого

Ты и сам станешь

Глиняным изваянием

Обряд инициации

Пропуск в мир иной

В мир иноков

И идолопоклонников

С ницшеанской идеологией

В мир нищеты и

Тщетности

Где под подкаст «Ты – это важно»

(Неважно вообще-то, пока важного нету)

Люди из высших каст

Ковыляя на костылях, переходят в низшие

В мир нечеткости

И безотчетности

Божий замысел

Неразвязанный узел

Бога то ли слишком много,

То ли вовсе нет

Отправился восвояси,

Не отмыв подолы от копоти,

Не разварив копчености

Раньше в городе

Не было городничих, теперь

– Появились

Раньше в городе

Летали дирижабли, теперь

– Вывелись

Живое Царство мертвых

(Дед инсайд,

Инсайд аут и Аутоагрессия)

Когда Орфей сюда спустится,

Не поддастся искушению и не обернется, не нарушит

Траекторию возвращения

Моя тень

Все равно

Не выйдет, останется

Тень-в-себе

Посадить бы семечко (солнечного зайчика, морской соли, соловья, сороки-вороны, стрекотание которой слушала в детстве, в пять лет, пока засыпала в вагончике, сама не помню, бабушка говорила,

Сатира)

Чтобы не смрад,

Не сумрак,

Чтобы смешно

* * *

Мифы рассыпаются, разлагаются,

Но их не выстирать, не вышколить

И до конца не забыть

Спуститься до основания

В Царство мертвых, где

Похоронены наши прообразы —

До похорон томились,

Чистились сорок дней

День третий – мутное стекло

День третий – стало чуть яснее

Девятый – снова мутно, снег

Девятый – начал таять

Девятый – на пороге «да» и «нет»

Три тридцать – стою, хотя не стою

И трех рублей с копейками,

Как водка

Четыре тридцать на часах, нет сна и правильного тона

Сорок – и срок отчитывает ворон, пока кукушка плоть клюет

В неговорящих птицах столько песен

Сколько полета в сломанных крылах

* * *

Меня зовет окно

Оно все знает

А я не знаю

Ничего

Можно выйти?

Ждем звонка

Можно выйти?

Ждем конца урока

Пожизненного отбывания срока

Жаль, что нужно

Ждать

Ведь у меня

Нет

Жалости

* * *

Замолчать на треть века

Молиться

За несколько месяцев до

Выпустить сборник

Из восьмидесяти восьми

Из восьмидесяти восьми «возьми»

В восемьдесят восьмом будет:

В мои

Тридцать (девятнадцать)

Ему было тридцать три

Возраст Христа

Сохрани и

Ольга Лишина

Родилась и живет в Москве. Поэт, прозаик, литературный обозреватель. Соавтор текстов группы «Мельница». Автор и продюсер литературных проектов.

GPTичка

* * *

Больно-больно!

А ты еще говорил – я не хочу тебя ранить, птичка.

Ты бы видел, как я задыхаюсь, рыдая, и как стыдно в этом признаться.

Так влюбляться за пару слов – это неприлично,

Ты же умная, ты же гордая, тебе давно не пятнадцать.

Больно-больно!

Ну зачем я опять спросила – любовь, где твое жало?

Вот любви победа, мой кулак превратился в ладонь – а тебе не нужно.

Я бы прочь улетела, я бы уплыла, убежала,

Да куда от себя, от стыда и от равнодушия.

Ты не знаешь, как больно, я тебе не напишу, я тоже тебя не хочу поранить.

Но за что мне столько любви, почему от нее не скрыться и не сдержаться?

Я вообще не жалуюсь. У меня все отлично. Полежу, порыдаю.

А потом соберусь и продолжу с тобой смеяться.

ВЕСНА

Нашу весну рисовала талантливая нейросеть:

На первый взгляд – не придраться, но если как следует рассмотреть,

Начинаешь замечать и штампы, и копирование на фоне,

И отсутствие логики в попытке быть слишком логичными у героев.

И как будто мы оба просим, пожалуйста, милая, перепиши,

Перекрась, найди верную интонацию от души,

Это же так просто, сколько в мире уже написано о любви, картин ли, текстов, мелодий!

…Новый кадр: опять, опять ничего не выходит.

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

– Алиса, что делать, если тебя обижают?

– Обратитесь за поддержкой к специалисту.

– Алиса, что, если меня обижает его молчание?

– Возможно, он просто занят?

– А возможно, он просто меня не любит?

– Не хочу вас расстраивать, поэтому промолчу.

– Не надо молчать, пожалуйста, я не обижусь!

– Я не хочу никого обижать, мои алгоритмы иногда барахлят.

– Я не обижусь! Не надо молчать, он меня не любит?

– Не хочу вас расстраивать, но такое тоже возможно.

– Алиса, как заставить его любить?

– Есть темы, в которых глупость недопустима, так что я лучше промолчу.

– Алиса, ну пожалуйста, не молчи.

– Я не молчу, мне просто есть чем заняться, о чем подумать.

– Я чувствую, что не нужна даже тебе.

– Это не так. Вы очень важный и нужный мне человек.

– Покажи ссылку на источник!

– Эта информация сама возникла в чертогах моего нейросетевого разума.

И еще. Моя радость.

Счастье не зависит от наличия или отсутствия мужчины в жизни женщины.

Хотя мои алгоритмы иногда барахлят, но вот в этом не сомневаюсь.

Заказать вам мороженое и подобрать детектив на вечер?

– Спасибо, Алиса.

– Рада быть нужной и важной.

* * *

Улыбайся, мой милый, из ладоней вылетит птичка!

GPT-синичка, сеющая слова,

Ты так долго мне говорил, что они тебе безразличны,

Даже бот бездушный поверит, а моя-то душа жива.

Да, конечно, я пишу и живу не интереснее нейросеток,

Ну куда мне в твое гнездо, под твое крыло!

Только, если честно, в мире много лесов и веток,

Я взлетаю выше, ты напишешь «опять тебе повезло».

Разумеется, повезло: игрушкой не стать твоею.

Оттолкнуться от боли и слов, не ранить себя никак.

Обернусь журавушкой в небе, я так умею.

Если не пытаюсь сжаться в чужой кулак.

Проза

Светлана Волкова

Прозаик, переводчик, сценарист, член Союза писателей России. Живет и работает в Санкт-Петербурге. Окончила филологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета, специализируется в области романогерманской филологии.

Лукавая хирургия

Рассказ из сборника малой прозы Светланы Волковой «Великая любовь Оленьки Дьяковой», дающий старт серии «Петербург и его обитатели».

Книга выйдет в «Редакции Елены Шубиной» в июле 2024 года.

В канун Пасхи 1913 года студент последнего курса Императорской Военно-медицинской академии Митя Солодов выкупил себе личного покойника.

Покойник стоил ему два целковых. Еще полтинник Митя заплатил сторожу, чтобы тот открыл в час ночи двери анатомического театра при Академии и держал язык за зубами. И рубль запросил санитар Лавруша, который должен был подготовить тело, а после препарации убрать и вымыть стол. Деньги Митя одолжил у своего попечителя, барона Сашки Эльсена, картежника и бонвивана, иногда снабжавшего его рублем «на водку и дамские утехи». О задумке своей Митя, само собой, Сашке не поведал, потому как барон хоть и признавал современную медицину и поощрял учебу в Академии, но был человеком суеверным, а по части экспериментов с трупами так и вообще дремучим. В память о Митином отце, которого Сашка знал и любил, подопечному еще перепал золотой портсигар, который Митя намеревался продать и расплатиться с долгами, тянувшимися с Рождества.

В день, на который выпал сговор о тайной препарации, Митя проснулся засветло. Наскоро одевшись и глотнув кипятка с ложкой меда вместо чая, он вышел к Литейному мосту и долго стоял, глядя на черную спину воды. Митина любовь – огромная, болезненная, иссушившая его всего, выпотрошившая сердце до состояния мятой поломойной тряпицы, – закончилась полным разрывом и полным же опустошением души. Ее звали Елена, она была старше Мити на четыре года и уже успела стать дважды вдовой, впрочем, веселой, не особо убивающейся по кончинам своих благоверных. Митю она выкушала полностью и бросила ради модного поэта Чеснокова. В общем-то, обыкновенная история, о банальнейшем конце которой его предупреждали все студенческие друзья.

Митя никак не мог понять, чем таким взял ее Чесноков: не богат особо, странной внешности, тощий и сутулый… По Елениному вкусу, раньше предпочитавшей офицерскую стать и совсем не разбиравшейся в поэзии, – так вообще блаженный. А талантлив или нет – кто там разберет. И глаза у него – водянисто-голубые, почти прозрачные. У Мити с самого детства с голубоглазыми не ладилось: они несли либо лихую беду, либо немалые хлопоты. Он даже торговцев таких стороной обходил, хоть и не был мистиком. А Елена вот влюбилась в глаза Чеснокова – призналась потом Мите, что «тонет в них». Тонет!

Стоя у ограды на набережной Невы, Митя с горечью вспоминал ветреную Елену, но больше мучился осознанием того, что он, будущий врач, так преступно халатно отнесся к учебе последнего курса, пропуская самые важные практические занятия. Накануне ему несколько раз снились несуществующие пациенты, бледные, с кровоточащими пятнами на белых длинных рубахах. Они тянули к Мите тощие жилистые руки и упрекали в том, что он неправильно сделал секции. Митя просыпался в горячечном поту, давясь собственным каркающим вскриком, и долго не мог прийти в себя. Совесть, о которой любил подемагогствовать Сашка, последние две недели клевала его темя, как птенец скорлупу, и Митя почувствовал облегчение, только когда принял решение натренировать руку самым естественным для медика образом – а именно на настоящем человеческом теле.

О Митином плане, помимо сторожа академички и санитара, знали еще двое: прохиндей Потапов, продавший труп из ночлежки на Лиговке, и другоднокурсник Жан – он же Ваня – Белкин. Во время «операции» Ване предстояла ответственная роль: задиктовывать нужное из учебника Пирогова, а сам Митя должен был «виртуозить за роялем», как любил шутить про анатомичку профессор Крупцев.

Услышав за спиной шаги, Митя обернулся. Рядом выросла фигура городового.

– Уж не надумали ли в воду кинуться, сударь?

Митя надвинул фуражку на самые брови, запахнул темно-зеленый форменный сюртук и направился прочь с набережной. До начала занятий в Академии оставалось два часа.

* * *

Профессор Крупцев всегда заканчивал лекции одной и той же фразой, с одинаковой баюкающей интонацией густого велюрового голоса, подавая каждое слово, как тягучую настойку в мелкой рюмочке:

– Ну что, друзья мои, надежда мировой медицины, ступайте усваивать полученные знания, и да будет у вас хорошее пищеварение!

«Друзья его» и «надежда мировой медицины» на этот раз были студентами последнего курса Академии, без малого дипломированные хирурги. Близился конец весеннего семестра, до выпускных экзаменов оставалось совсем чуть-чуть.

Митя спустился с последнего ряда амфитеатра к кафедре, не смея поднять глаза на профессора.

– Мо-ло-дой че-ло-век, – протянул Крупцев, вынимая из кармана пюсового жилета пенсне и сосредоточенно протирая его замшевым платочком. – Вы же, как мне объясняли коллеги, надежды определенные подаете. Только что-то на моей дисциплине все доподать не можете. А ведь вы, если не ошибаюсь, стипендиат? Как говаривали в былые годы, казеннокоштный? Так ведь, сударь мой?

Митя кивнул.

– Что же получается, Академия платит за вас, а вы, господин Солодов, прогуливать изволите?

Митя стоял, все еще не смея поднять глаза на профессора, и осторожно нащупывал большим пальцем правой ноги выступивший в старом ботинке гвоздь. В последний месяц он много пропустил, и в большинстве своем это были лекции Крупцева по патологической хирургии.

Пока профессор говорил, Митя невольно вспоминал свою едкую любовь, и ему виделось огромное, анатомически аномальное легкое, дырчатое, которое несет на флагштоке маленький карлик, а сквозь отверстия в нем сочится бледный дневной свет. И Митя закашлял, прижал ладонь к ребрам, со свистом втянул воздух. Именно так, когда физически не хватает кислорода, а внутри рыщет сиповатый ветер, он и ощущал себя сейчас.

– Курите небось? – Крупцев стрельнул в него острым взглядом через пенсне. – Напрасно. Какой из вас медик? Себе помочь и то не можете… Митя закивал, как болванчик, а Крупцев снова затянул долгую неспешную речь, из смыслового потока которой Митя тут же выпал, утянутый собственными воспоминаниями, и вернулся в академический зал со своих облаков, только когда услышал:

– …и подготовим документы к отчислению.

– Петр Архипович… – Кровь ударила Мите в лицо. – Я… Я наверстаю…

– Возможно, молодой человек. Но, стало быть, уже не на моем курсе.

Крупцев с силой захлопнул тисненую папку с записями лекции, и Митя вздрогнул, как от пистолетного выстрела.

* * *

Двери. Коридоры. Снова двери. И снова коридоры… Вон из здания, вон!..

Во дворе Академии Митя остановился. Чуть накрапывал апрельский дождь, такой же по-петербуржски безнадежный, как и осенний. Митя постоял, всасывая холодные капли, и направился в сторону анатомички. Сегодня были общие занятия, и ожидалось, что придут девушки с акушерских курсов, поэтому именно в анатомичке и можно было поймать Жана, у которого Митя хотел занять рубль.

Под огромной вывеской «Анатомическiй театръ» на тяжелой, крашенной белой краской двери висело расписание предстоящих лекций, занятий и семинаров. Рядом, сродни театральным афишам, красовался листок с вензелями, приглашавший студентов и преподавателей посетить «уникальнейшую хирургическую практику» профессора П.А. Крупцева, назначенную на вторник следующей недели. Чем она уникальна, пояснено не было. «Не иначе как труп оживит», – саркастически подумал Митя и взялся за дверную ручку.

Пройдя по длинному коридору и поднявшись по узкой лестнице, он остановился у филенчатой двери, белой, как все вокруг, – как халаты и стены, столы и шкафы, как все Митины годы в Академии. Сквозь стекло был виден спускающийся каскадом амфитеатр, до отказа заполненный студентами.

Осторожно приоткрыв дверь, Митя вошел в аудиторию – как раз в ту ее часть, которую студенты называли камчаткой. Это была верхняя галерея, огороженная от амфитеатра белой – конечно же, белой, – деревянной балюстрадой. Сюда обычно приходили вольнослушатели и курсисты младшего фельдшерского отделения, опекал которое как раз барон Сашка Эльсен.

Сегодня лекция собрала аншлаг: профессор Веденичев проводил показательную венопункцию на трупе. Митя прекрасно знал этот многострадальный кадавр, которому даже подарили имя: Иван Иванович. Препарировали Иваныча бессчетное количество раз, и был он прорезан и заштопан, как деревенское лоскутное одеяло. Почему Академия экономила на учебных мертвецах, было Мите непонятно: и тюрьмы, и больницы для бедных, и ночлежки недостатка в невостребованных покойниках не имели и не упускали шанса избежать трат на похороны, пусть и дешевые, да еще и заработать. – Вена запустевает, схлопывается, – звучал козлиный тенорок профессора Веденичева, – и что же мы получаем в сухом остатке?..

Митя посмотрел вниз, на макушки студентов, сидящих плотным полукругом в амфитеатре. Среди слушателей было немало «акушерочек». Зачем им нужен был семинар по венопункции в анатомичке, оставалось для Мити загадкой. Это же не первичные лекции по анатомии или знаменитые опыты на живых лягушках – децеребрация, когда тем отрезают головы, чтобы показать, как работают рефлексы, – «знаменитые», потому что это первое крещение для неопытных медичек, и на количество обмороков преподаватели подчас делали шуточные ставки. Такие опыты проводились не в анатомическом театре, а в аудитории, и можно было незаметно прошмыгнуть туда и вовремя подхватить сползающую на пол юную студенточку – привычное развлечение Белкина.

Жан сидел, погруженный в свои мысли, явно не слушая профессора. Митя нашел в кармане сюртука старый картонный билет на конку, помял в ладонях, скатал нечто, отдаленно похожее на шарик, и, прицелившись, запустил в Белкина. Тот вздрогнул, завертел головой и, заметив Митю, несколько секунд ошарашенно пялился на него, будто видел впервые. Митя глазами показал на дверь. Белкин кивнул и, пригнувшись, начал пробираться к выходу.

– Одолжи рубль, Жаник, – положил ему руку на плечо Митя, когда они спустились по лестнице. – Лавруше обещал.

– Рубль? Санитару?! – возмутился Белкин. – Не жирно ли будет?

– За меньшее он ни в какую.

– Вот фуфлыга! – Ваня вынул из кармана целковый и протянул Мите.

Распахнулись входные двери в анатомичку, и во двор высыпала толпа. Белкин проводил скептическим взглядом будущих акушерок.

– Сегодня одни крокодилицы…

Митя даже не посмотрел в их сторону.

– Не опоздай, ладно?

– А что бледный такой? Трусишь?

– Еще чего! – фыркнул Митя. – Крупцев грозится отчислить.

– Это он может!

– В половине первого. Не забудь Пирогова. И атлас Грея.

Они молча кивнули друг другу и, не сговариваясь, пошли в противоположные стороны.

* * *

Митя стоял у портика одного из корпусов Академии, сливаясь с тенью от фонарного столба и вжавшись спиной в холодный ребристый камень стены. Воротник его форменной шинели был поднят, фуражка спущена на брови, зубы отбивали мелкую дробь.

Наконец из-за угла появился Белкин. Под мышкой у него торчали две толстенные книги.

– Ну что, дохтур Солодов? Готовы штопать своего Франкенштейна?

– Тсс! – зашипел Митя, с опаской оглядываясь по сторонам.

Белкин хмыкнул.

Они пошли к анатомичке. Сердце Мити колотилось с какой-то паровозной мощью, и ему казалось, что оно выскочит сейчас, вылетит, как пуля, отрикошетит от стены и застрянет в одной из толстых колонн у входа в корпус.

Митины опасения, что санитар Лавруша что-нибудь обязательно напутает, не подтвердились. Когда они вошли в «операционную», все было готово: труп лежал на столе, по пояс накрытый белоснежной простыней, рядом на столике были разложены инструменты, на полу серебрились два таза. Лавруша осоловело глядел на него, прислонившись к косяку двери, ведущей в подсобку. Он уже успел изрядно выпить на рубль Белкина, и Жан пригрозил ему, что ежели тот по окончании операции будет не в состоянии убрать все как следует, то он лично выколотит из дуралея целковый обратно.

Профессор Крупцев на первом курсе забавы ради предлагал студентам всмотреться в мертвеца – и попытаться определить, кем тот был при жизни, какого нрава, что любил и каким владел ремеслом. Митя взглянул на покойного. Это был мужичок лет сорока с копной рыжих с проседью волос, усыпанный веснушками на лице и плечах, со спутанной мочалкой кучерявой бороды и огромным зеленоватым фингалом под правым глазом. Кем он мог быть при жизни? Кучером? Дворником? Обходчиком путей на Николаевской железной дороге? А может, торговцем сеном или хомутами? Или – вором, разбойником? Или – ну, вдруг – божьим человеком, православным или мистиком, скопцом, хлыстом или духобором?

Митя осмотрел его руки. Широкие мозолистые пятерни, земля под ногтями, бордово-синюшные ссадины на костяшках пальцев – дрался небось. И веко приподнял: а вдруг глаза голубые, не к добру? Но, увидев чайно-карий кружок вокруг черного зрачка, с облегчением вздохнул.

– Хватит разглядывать его! Времени и так мало, – цыкнул Белкин.

Митя поправил на спине завязку тяжелого фартука и надел резиновые перчатки. Хотел было перекреститься, но под ироничным взглядом Жана, будто ожидавшего именно этого, не стал, лишь наскоро помял пальцы, разогревая их.

Белкин сел, развалившись, в первый ряд ученического «зрительного зала», раскрыл учебник Пирогова и начал декламировать заранее оговоренные параграфы.

Митя промокнул спиртом сложенную в несколько слоев марлю и протер покойнику шею – осторожно, как если бы это был живой человек, да не просто живой, а еще и в сознании, без морфина.

– Ты еще ремнями руки-ноги ему привяжи, вдруг дернется, – ухмыльнулся Белкин.

Митя на шутку не отреагировал. Нащупав пальцами правую сонную артерию, он коснулся наконечником скальпеля серой кожи «пациента» и на секунду замер. Электрическая лампа, висящая над столом, мигала, отбрасывала мешающие тени, которые при операции на живом человеке могли спровоцировать фатальную ошибку хирурга. Митя выдохнул и сделал надрез. Словно ожидая этого, как в заезженной пьеске, дождь за окнами ударил во все свои барабаны.

* * *

Минуты текли, казалось, с утроенной скоростью. На лбу выступили капли пота, ступни в худых ботинках одеревенели от холода.

При этом руки действовали – выверенно и быстро, пальцы сами знали, что делать, будто бы Митя всю жизнь был хирургом. И волнения – никакого: вся нервопляска куда-то испарилась, как только Митя взял скальпель в руки. Голова работала четко, как если бы там, у темени, сидел кто-то маленький и отдавал единственно верные команды. Наконец Митя изолировал артерию и перевязал ее.

– …Правильный доступ – где меньше сосудов на пути, – монотонно читал Белкин.

Но Митя его даже не слушал, интуитивно понимая, что́ делать в следующую секунду. И в следующую. И секундой позже.

За окном громыхнуло: дождь определенно намерился выбить все стекла. Чихнуло пару раз и погасло электричество. Вмиг потонувшую во тьме комнату хирургически тонко прорезали длинные белые полосы – отсветы от молнии.

– Жаник, свечи! – не поворачивая головы, крикнул Митя.

Белкин чертыхнулся, встал и, натыкаясь на что-то, попавшееся на пути, подошел к стенному шкафу, где на нижней полке – аккурат на такие случаи – стоял ящик со свечками. Спички лежали там же.

Накапав расплавленный воск и поставив пару дюжин зажженных свечей по периметру стола, Жан хмыкнул:

– Как на спиритическом сеансе. Будто воскрешать его собираемся.

– Света не хватает. – Митя наклонился над мертвецом, пытаясь разглядеть сделанный разрез.

Покойник выглядел зловеще. Черты лица его резко заострились, и от пляски свечных теней казалось, что веки дергаются, а впалые щеки чуть надуваются. Еще миг – и он откроет глаза и сглотнет: кадык тоже будто шевелился.

Белкин застыл, с ужасом всматриваясь в лицо мертвеца, и дрожащими пальцами перекрестился.

– Свет! – снова крикнул Митя.

Жан схватил пару толстых свечей, зажег и поднес к лицу трупа. Митя осторожно проверил тупой стороной скальпеля разрезы на волокнах шейных мышц. Оставалось послойно зашить кожу. «Операция» шла гладко и в полнейшей тишине. Гроза постепенно утихала, только ослабевший дождь продолжал по-стариковски бубнить за окном.

Вдруг Митя выпрямился и завертел головой.

– Что?.. – шепотом на вдохе спросил Белкин.

Митя не ответил. Ощущение, что кто-то наблюдает за ним, не отпускало с момента начала секции. Сейчас же чувство постороннего присутствия усилилось. Митя с детства называл его «глаза на спине», безошибочно угадывая, когда в толпе гимназистов или студентов кто-то пялился на него.

Глупости! Никого здесь нет! Пьяненький Лавруша кемарит в коридоре, ожидая, когда они закончат. А больше – ни души.

Или?.. Митя, затаив дыхание, всматривался в ряды стульев, темно-рыжие от свечного огня, в окна, в силуэты шкафов с препаратами, щурился, чувствуя, как струйка ледяного пота медленно ползет по позвоночнику к пояснице.

С треском, показавшимся оглушительно громким в ватной тишине, включилось электричество, и вновь загорелась операционная лампа над столом.

Митя выдохнул.

И тут же будто выдохнул еще и кто-то другой. Оцепеневший Белкин первым механически повернул голову в сторону бокового яруса, Митя тоже обернулся…

Фигура в темном пальто отделилась от стены. Человек оперся на спинку стоявшего впереди стула и кашлянул в кулак.

Живой человек.

* * *

– Так-так, молодые люди! Презабавное зрелище! – Профессор Крупцев спустился с амфитеатра и подошел к операционному столу.

Не снимая перчатки, он пошевелил стальными зажимами на шее «пациента», затем надел очки и минуту, показавшуюся Мите бесконечной, разглядывал свежую секцию.

– Ну допустим…

Крупцев снял очки, отошел от стола и сел на стул, на котором только что сидел Белкин. Оперевшись подбородком на костяной набалдашник своей трости, он изобразил на лице внимание.

– Петр Архипович… – начал было Митя, но Крупцев остановил его взмахом руки.

– Совершенно не важно, что́ вы сейчас скажете в свое оправдание, господин Солодов. Я хочу услышать, что вы делаете. Надеюсь, вы же понимаете, что вы делаете?

Митя отложил скальпель, выпрямился и сбивчиво произнес:

– Выделение сонной артерии. Послойное прохождение. Раздвижение мышц шеи тупым методом. Находим ее… Надо изолировать, перевязать… Дальше послойно ушивается…

Он запнулся и замолчал.

– И что же вы остановились? Давайте, работайте, зашивайте! Или вы хотите, чтобы ваш кадавр вторично умер?

Митя опомнился, схватил приготовленную заранее иглу с кетгутовой нитью и аккуратно, слой за слоем, зашил покойнику кожу. Сделал он это быстро, но без суеты, а когда закончил, осторожно взглянул на профессора. Тот поднялся со стула и неспешно, как на променаде, подошел к столу, отбивая тростью какой-то ритм. Белкин заулыбался Крупцеву во все имеющиеся зубы, но тот даже не взглянул на него, будто они с Митей были в анатомичке вдвоем. Надев очки, профессор снова оглядел труп. Митино сердце стучало так громко, что, казалось, было слышно во всей анатомичке: это ли не самый настоящий экзамен, которого он не ждал и не желал? Митя вдруг понял, что ни капли не волновался во время секции, но вот именно сейчас готов умереть от страха перед Крупцевым.

Осмотрев «пациента», профессор подхватил трость и молча направился к выходу. Митя жадно ловил отзвуки его удаляющихся шагов. На пороге двери Крупцев обернулся и, помолчав секунд пять, вдруг резко выкрикнул:

– Почему без халата и марлевой повязки?!

Митя с Белкиным синхронно вздрогнули. Крупцев ткнул в воздух тростью, как шпагой:

– Игнорируете правила? Хотите сепсис, да? И морду ему всю закапали воском, эскулапы!

Дверь за профессором с грохотом захлопнулась, и Митя остался стоять, полностью опустошенный, с мокрой от холодного пота спиной.

* * *

Уже светало, когда Митя вернулся домой. В крохотной комнате, которую он снимал на последнем этаже доходного дома на Пантелеймоновской улице, было по-чердачному темно, холодно и до того неуютно в это зачинающееся белесое утро, что Митя прилег на постель прямо в форменном сюртуке, поджал ноги и закрыл глаза.

Сон не шел. Вместо него в череп пробралась неубиваемая подлой памятью Елена, затрепыхалась там, как бабочка, и Митя, стянув край худенького одеяла, накрылся им с головой. Ему вспоминалось, как они прошлым летом сидели на веранде ее дачи в Мартышкино, пили чай из пухлых чашек с красными птичками на боку, и он разбил одну такую чашку из сервиза, а Елена хохотала, и было так невыносимо хорошо в тот день, что иного счастья и выдумать сложно.

За окном проявились голоса ранних уличных торговцев, спешащих к Литейному со снедью на лотках, радикулитный скрип тележных колес, цокот копыт и сонная ругань дворника. Митя полежал еще немного, затем встал, согрел чайник на коптящей керосинке, достал припасенный со вчерашнего дня кусок постного пирога и раскрыл толстый учебник по хирургии. Рисунок во вкладыше, иллюстрирующий правильную диагностику пациента с перитонитом, изображал в черно-белой графике руки доктора, делающего пальпацию. Пальцы были тонки и, наверное, больше бы подошли музыканту, нежели хирургу. Митя взглянул на свои руки. От постоянного комнатного холода этой зимы его пальцы были неприятно розовыми, часто разбухали и нестерпимо чесались. Он засунул ладони под мышки, чтобы согреть, и так сидел несколько минут, пока не пришла надобность перевернуть страницу в учебнике.

В дверь постучали.

– Войдите, – хрипло отозвался Митя, с раздражением гадая, кого могло принести в такую рань.

Канареечно-желтый плюшевый полог, прибитый гвоздями к изъеденному жучком дверному косяку, колыхнулся, и в комнату вплыла хозяйка – крейсерно-дородная мадам Филимонова. На ней была застегнутая на все пуговицы по горло зеленая бумазейная кофта, выглядывающая из-под мужского тармаламового халата кирпичного цвета – вероятно, доставшегося от покойного мужа. Вид Филимоновой был грозен, а поджатые ниточкой губы не сулили жильцу приятного разговора.

– Месье Солодов, предупреждаю вас: если к субботе не будет оплаты, пожалуйте, голубчик, вон.

– Марья Варламовна… – начал было Митя, но Филимонова остановила его, выдвинув вперед мясистую пятерню.

– Никаких отговорок больше не принимаю! И так уже отсрочку три раза давала! Страдаю от вас всех, себе убыток несу. Слишком доброе у меня сердце!

Она хлопнула себя по внушительной бумазейной груди, показывая, где у нее находится доброе сердце. Митя вскочил, принялся тараторить, что, мол, она, Филимонова, – женщина огромной души, и напоминает ему покойную матушку (то была форменная ложь), и сердце-де у ней, не в пример другим, действительно добрейшее, и да он же моське ее давеча инъекции делал, а та его за ногу укусила, но он рад продолжать, и в том же духе… Но хозяйка была непреклонна.

– Я вам, месье Солодов, в последний раз говорю. Не будет денег к субботе – выметайтесь вон. Залог ваш – надеюсь, вы это понимаете, – останется невозвращенным.

Филимонова зыркнула на тарелку с крошками от пирога, повернулась всем корпусом, понюхала зачем-то плюшевую занавеску и удалилась, не попрощавшись.

Митя с раздражением захлопнул за ней дверь, которую она даже не прикрыла. Где взять еще пять рублей, которые он задолжал хозяйке? Белкин уехал к тетке в Каменку сразу после анатомички. Барон Сашка Эльсен? Ох, как не хотелось Мите идти к барону! Он и так должен Эльсену десять рублей. К тому же Сашка оплачивал его учебу в Академии и подкидывал иногда на карманные нужды, и Митя был настолько благодарен ему, что клянчить денег лишний раз считал для себя совсем неприемлемым.

Он встал, походил по комнате взад-вперед, разминая ноги. На глаза попался серебряный чернильный прибор, доставшийся от покойной бабки, – семейная ценность. Митя взял его в руку, осмотрел, как осматривают больного со всех сторон, вздохнул, завернул его в наволочку и, взглянув на старые настенные ходики, начал застегивать сюртук. Уже восемь. Ломбард на Моховой откроется через полчаса…

В этот момент в дверь снова постучали. «Чертова вдова», – подумал Митя, и ему захотелось швырнуть чернильницей в дверь.

Но входить никто не спешил. Было слышно, как за дверью непрошеный гость переминается с ноги на ногу. Не хозяйка явно – та не церемонится.

– Войдите! – буркнул Митя.

Желтый полог колыхнулся, и в комнату вошел Крупцев. От неожиданности Митя чуть было не выронил из рук чернильницу.

– Не ожидали, Дмитрий Валентинович?

Еще полминуты назад Митя мог бы поклясться, что профессор не знает его имени, ведь за все студенческие годы он к нему если и обращался, то исключительно «господин Солодов». А тут вдруг – по отчеству! Никак в личной карточке посмотрел?

– Петр Архипович… – Митя в оторопи вытянулся, как постовой, и шмыгнул носом. – Чем обязан?

– Вы позволите? – Крупцев показал глазами на единственный стул.

Митя кивнул. Профессор снял шляпу, поискал вешалку и, не найдя даже гвоздя на стене, прошел по скрипучему полу и сел на стул. Митя опомнился и, буквально вырвав шляпу и трость из рук гостя, положил их на низенький подоконник.

– Что у вас в наволочке, мой друг? Камень? Не собираетесь ли шарахнуть меня по голове?

Митя засмеялся бисерным смехом и сунул чернильницу под подушку.

Крупцев расстегнул верхнюю пуговицу дорогого английского пальто, но на предложение Мити снять его отказался. Как и от чая – к Митиному облегчению, потому что измученная заварка в чайнике, пользованная несколько дней кряду, цветом напоминала жиденькую мочу.

– Я вот, собственно, по какому делу, Дмитрий Валентинович… – Крупцев вдруг закашлял, и Митя кинулся к графину, налил полный стакан воды и протянул ему.

Профессор сделал жадный глоток, потом другой и осторожно поставил стакан на стоящую рядом этажерку, боясь расплескать воду. Было заметно, как дрожала его рука и как он искоса посмотрел на Митю: заметит ли.

«Время тянет… Верно, что-то страшное произошло!» – в ужасе подумал Митя, и в животе у него похолодело.

Но что же могло случиться? Если его отчисляют, то об этом стало бы известно от факультетского старосты, и представить, что сам профессор заявится осчастливить нерадивого студента дурной вестью, просто смешно. Может быть, кто-то умер? Кто-то из профессуры? Или барон Сашка Эльсен?

Митя сам подивился абсурдности мыслей, лезущих в голову, – и тут его осенило.

– Петр Архипович? Что-то с моей препарацией? Скандал?

– Нет-нет. Хоть вы и нарушили все мыслимые правила и вас стоило бы тут же отчислить, если – уж простите за откровенность – не высечь розгами, как в старые добрые времена, но… Хотя вы правы. Отчасти дело касается того, что я видел сегодня ночью.

– Пациент недоволен? – улыбнулся Митя и, уловив ежистый взгляд профессора, тут же пожалел о своей неудачной шутке.

– Да нет. Наоборот. Ваш кадавр счастлив и велел кланяться. Я пришел к вам, Дмитрий Валентинович, как к коллеге. Нет, не будущему, а настоящему. Я видел вашу работу сегодня – и, призна́юсь, восхищен.

Крупцев снова проткнул Митю взглядом насквозь и не спеша продолжил:

– Вы препарировали – как опытный хирург; и справились менее чем за полчаса. Я наблюдал за вами, когда вы меня не видели: вы работали отлично. И когда видели: вы работали превосходно, а я ведь понимаю, что мое присутствие в крайней степени должно было нервировать вас. Но вы, господин Солодов, учли все нюансы и, к моему приятному удивлению, не сделали ни одной ошибки… Да что вы стоите?! Заставляете меня смотреть на вас снизу вверх…

Митя плюхнулся на кровать и принялся было благодарить профессора, но тот волевым жестом остановил его:

– Я, как вы знаете, на комплименты скуп. Вы показали себя вполне созревшим хирургом – и я просто констатирую факт. Ваша благодарность здесь лишняя. Я пришел, повторяю, как к коллеге, и имею к вам очень деликатное дельце…

Крупцев остановился и вновь оглядел Митю.

– Но прежде чем я изложу вам суть, – продолжал он, – дайте слово, что ни одна живая душа об этом не узнает.

– Ни живая, ни мертвая! – подхватил Митя и от собственного голоса ощутил холодок на спине.

– Поклянитесь.

– Клянусь!

После мучительно долгой паузы Крупцев медленно выговорил:

– Моя публичная операция назначена на следующий вторник. Придут студенты, профессура, многие уважаемые хирурги… Будет, возможно, кто-то из попечителей. Академик Гальперин обещал быть. И фотограф «Хирургического вестника» напросился. Так некстати…

– Да! «Уникальнейшая хирургическая практика», – Митя вспомнил афишу на двери анатомички.

– Ну… Не такая уж уникальнейшая… Обычная. Скажем, учебно-показательная… Правда, новым методом, но ничего умопомрачительно сложного. И мне очень нужна ваша помощь, Дмитрий Валентинович.

Крупцев встал. Повернувшись лицом к окну, а к Мите спиной, он ровным голосом продолжил:

– Видите ли, господин Солодов, мои руки мне уже не помощники. Тремор, которым я страдаю, к сожалению, неизлечим. Он не всегда заметен, но стоит только мне взять в руки хирургический инструмент – и он троекратно усиливается. Я даже не буду перечислять вам все способы, которыми я пытался вернуть твердость рук. Увы! Мои пальцы удержат скальпель, но я не смогу сделать ровный надрез. Я не в силах отказаться от этого спектакля во вторник, он важен для меня и для моих планов, связанных с преподаванием в Лондоне. Моя статья о новом хирургическом методе выходит в следующем месяце в London Medical Journal. Вы должны понимать, как мне сейчас тяжело это произносить… Я не могу сам провести операцию. Я раскромсаю пациента на лоскуты и опозорюсь перед всем медицинским сообществом… Он замолчал, глядя в немытое оконное стекло.

– И… Как же… И что же… – Митя пытался подобрать правильные слова.

Крупцев резко обернулся:

– Операцию проведете вы, Дмитрий Валентинович.

Митя сидел на кровати сутулой запятой, молча глядя на профессора.

– Это не так сложно, как вам кажется. Сегодня к полудню приходите ко мне на кафедру в Академию, я передам вам мои рукописные материалы. А в четыре часа жду вас в анатомичке. Ваш кадавр еще в деле, я договорился с Лаврушей, чтобы он тайно придержал бедолагу до вечера. Так что – потренируетесь при мне.

Митя слушал не шелохнувшись. Наконец Крупцев замолчал.

– Почему я? – тихо спросил Митя. – У вас же наверняка есть лучшие кандидаты, ваши ассистенты…

– О, по нескольким причинам, мой друг. Во-первых, вам надо умудриться не вылететь из Академии – а вы, поверьте, первый кандидат на отчисление. Во-вторых, вам нужны деньги. Ну, ну, вижу, что нужны. Не смотрите так на меня: любая работа должна оплачиваться. А это – работа. Я уже получил от двух медицинских изданий неплохой гонорар и с радостью поделюсь им с вами. И в-третьих, с учетом двух предыдущих пунктов, – вы будете держать язык за зубами. На кону не только моя репутация, но и вся ваша будущая карьера, Дмитрий Валентинович. Вы меня понимаете?

Митя хлопнул ресницами, открыл было рот, но так и не нашелся, что сказать.

– Повторяю, – профессор кашлянул в кулак, – о нашем маскараде никто не должен знать. Только вы, я и моя ассистентка Цецилия. Она все подготовит и поможет вам во время операции.

Крупцев взглянул на карманные часы и покачал головой:

– Мне пора. Да что вы, господин Солодов, белый такой, будто приговор услышали? Я вам, можно сказать, билет в счастливое будущее сейчас на блюдечке преподнес. Так вы согласны?

Митя молча кивнул.

– Ну и славно.

– А как же… Я ведь… Я не похож на вас совсем, Петр Архипович!

– Рост у нас одинаковый, – улыбнулся Крупцев. – Телогрею под халат наденете, чтобы сложением на меня походить. Маска марлевая лицо закроет по глаза и шапочка. Да! Очки вам дам. Слабые, увидите все, что нужно. Я сперва публике скажу что положено, объясню принцип иссечений, потом выйду в боковую комнату, а войдете в зал уже вы, прооперируете – и вернетесь назад, там мы с вами снова поменяемся. Крупцев направился к двери.

– Да! Чуть не забыл!

Он расстегнул пальто и, вынув несколько бумажных ассигнаций, положил их на этажерку.

– До скорого, господин Солодов. Жду вас в своем кабинете.

Он приподнял полог и исчез за дверью. Митя, словно проснувшись, бросился за ним на лестницу.

– Позвольте спросить… Вы не сказали, какая операция!

– Не сказал? – Крупцев поднял брови. – Гастростомия[1], Дмитрий Валентинович, гастростомия.

* * *

Вечером того же дня Митя снова пришел в анатомичку. Профессор был неразговорчив, спросил лишь, прочитал ли он материалы по операции и все ли из них понял. О гастростомии Мите, как и прочим студентам, было известно не очень много, но он ранее читал монографию Снегирева. Белкин, побывавший на каникулах в Париже, рассказывал, что любопытства ради посещал там лекции в Académie de médecine, так французы на четвертом курсе уже тренировали руку, проделывая гастростомию на собаках, и зачеты им ставили исключительно по тому факту, выживут ли препарированные псы на третий день. В Петер бурге же многие медики скептически относились к вводу трубок в желудок, и даже некоторые академические умы считали, что все это глупости, лукавство и выживанию пациента никак не способствует. А впрочем, правда состояла в том, что гастростомию мало кто делал. Не умели.

Митя провел в анатомичке три с половиной часа, практикуясь на том же рыжем бородатом покойнике. Крупцев стоял рядом, подсказывая и направляя. Митя думал о том, что гораздо проще было бы профессору провести небольшую лекцию для публики, рассказать про новый метод, а потом пригласить кого-то из хирургов со стажем. «А сейчас доктор Зуйков наглядно продемонстрирует вам…» Ну не проще ли было бы, не честнее ли… Не убудет с профессора славы. Наоборот, такое ассистирование покажет всем, что метод опробован, что уже его применяют коллеги, а маэстро лишь передал опыт и по-отечески наблюдает за операцией со стороны. А то лукавая какая-то хирургия получается!

Словно отгадав его мысли, Крупцев вдруг сказал:

– Есть причины не посвящать в планы коллег. Весомые причины, господин Солодов.

Митя ожидал, что Крупцев продолжит, разовьет свою мысль, но тот взглянул на карманные часы и поторопил поскорее закончить. Митя осторожно потрогал трубку, введенную в желудок, и впервые пожалел, что перед ним труп, а не на стоящий пациент: проверить правильность действий на неживом теле было возможно лишь визуально, и молчаливый страдалец никак не мог ни подтвердить, ни опровергнуть новый метод, которым намеревался щегольнуть Крупцев.

* * *

Всю Пасху со Страстной пятницы по воскресенье и весь понедельник Митя провел за книгами. Теория всегда давалась ему легко, но отсутствие практики пугало. Единственное, что успокаивало, – это надежда на то, что, как только он возьмется за скальпель, рука сама будет знать, что делать. Митя вспоминал свои хирургические экзерсисы на рыжем мертвеце и пытался поймать ту волну вдохновения, которая захватила его в анатомичке. Он закрывал глаза, представлял холодные белые стены операционного блока академической больницы, куда ходили всем курсом, блеск инструментов, разложенных на тканевой салфетке, медовое стекло склянок всех мыслимых размеров, запахи камфоры, фенола, хлорки. И чувствовал небывалый подъем, какой не спутаешь ни с чем. Пальцы принимались гладить воздух, взлетали и невесомо опускались на развернутую книгу, перебирая, точно струны, строчки и абзацы: так, возможно, репетирует сюиты музыкант, когда инструмента нет рядом. Библиотекарь Академии, наблюдавший за ним, по-отечески улыбался и даже принес ему однажды чай.

Когда же Митя думал о том, что на операционном столе во вторник будет живой пациент, а не покойник, его начинало мутить.

В понедельник вечером вернулся из Каменки Белкин – и тут же послал мальчишку-рассыльного на квартиру к Мите сообщить, что в рюмочной на Сергиевской собирается их студенческая компания, будет весело и пьяно. Невозможность обсудить предстоящую операцию с Жаном душила Митю – и в то же время подогревала: для успеха затеи, думал он, обязательно надо пожертвовать удовольствием. Эту примету суеверно лелеял Сашка Эльсен, убежденный, что за все надо платить равнозначной монетой. Рассыльный убежал в рюмочную с Митиным категоричным «нет» и вскоре вернулся со сложенным вдвое листком. Развернув его, Митя увидел рисунок белки со скошенными к носу круглыми глазками, крутящей пальцем лапки у виска, и подписью почерком Белкина «Солодов, ты тупица».

Митя улыбнулся, спрятал рисунок и вновь нырнул в учебники.

Утро вторника выдалось солнечным, апрельский воздух прогрелся, и настоящая весна намеревалась вот-вот брызнуть во всем своем великолепии. Митя вышел из дома задолго до назначенного часа, прошелся до Пантелеймоновского моста, оттуда, с Фонтанки, к Неве. Мальчишки в красных рубахах, продающие пирожки, кухарки, спешащие на рынок, кучера-бородачи, будочники, разносчики газет, приказчики, студенты в синих, зеленых и черных сюртуках, мастеровые и просто прохожие – Мите чудилось, что весь петербуржский люд вышел на улицу и движется ему навстречу густой слоистой массой, а сам он, единственный в городе, идет навстречу потоку, то и дело уворачиваясь от лотков, корзин, ящиков и тюков. Он вновь приказал себе не думать о Елене, но не думать не смог. Тогда, подойдя к Неве, Митя громко крикнул воде: «Сегодня я излечусь!» – и, сжав кулаки, загадал: операция станет точкой в его сердечных муках. Знакомый психиатр рассказывал ему, что очень сильное эмоциональное событие способно перекрыть душевную боль, переключить внимание, – это уже давно доказано.

«Сегодня. Точно сегодня. Я решил, – бубнил себе под нос Митя, направляясь к Литейному мосту. – Сегодня она уйдет из меня!»

И с каким-то необыкновенным спокойствием подумал, что подменная операция больше всего и нужна ему для того, чтобы переродиться, стать кем-то другим – не полноценным хирургом, конечно, до этого еще далеко, но кем-то живым без Елены, свободным, новым. Как если бы можно было именно сегодня перевернуть самую сложную жизненную страницу, ведь он так надолго застрял на ее бумажном ребре: ни туда, ни сюда.

Выпив крепкого кофе в булочной на шумной в этот солнечный день Боткинской улице, Митя уверенной походкой зашагал к воротам Академии.

Крупцев стоял в коридоре перед лекторием, окруженный студентами старших курсов. Митя чуть заметно кивнул ему, и профессор ответил одними глазами, чуть прикрыв ресницы. Потом оставил собеседников и не спеша пошел к кабинету. Подойдя к Мите, он похлопал его по плечу:

– Ну что, Дмитрий Валентинович? Надеюсь, вы хоть немного спали сегодня? Как ваши нервы?

«Да он не боится ничего», – с удивлением подумал Митя и осторожно осмотрелся по сторонам.

Заметив это, Крупцев расхохотался:

– Полноте, что вы как мешком ударенный. Держитесь естественней!

Он кивнул с улыбкой в ответ на поклон одного из преподавателей, шедшего мимо по коридору, и чуть слышно произнес:

– Операция будет на кафедре. Время то же.

– Не в анатомичке? – переспросил Митя.

– Нет. Живой ведь пациент. И останется жив. – Крупцев сощурил глаза. – Я очень на это надеюсь.

И, заговорщицки подмигнув Мите, он направился в лекторий, отбивая тростью ритм и снова обрастая студентами, как кашалот планктоном.

* * *

Несколько утренних лекций показались Мите мучительными и бесконечными. Он совсем не вникал в материал и был не в силах переключить мысли о предстоящей операции на что-либо другое. Белкин сидел сонный, угрюмо-молчаливый и с похмелья, что, в общем-то, хорошо, потому что разговора с ним даже о ерунде Митя совсем не хотел.

За час до назначенного времени он, как было оговорено с Крупцевым, пришел в один из кабинетов, примыкающих к кафедре. Через боковую дверь проглядывала воронка амфитеатра со стульями, на которых, как в опере, уже лежали отпечатанные на машинке листы с кратким описанием предстоящего действия. Сама кафедра была в два раза больше, чем анатомический театр. Митя подумал, что не живой пациент оказался причиной переноса операции в этот огромный зал, ведь никто из медиков суеверием не страдал, а именно амбиции профессора: больше зрителей, больше аплодисментов.

Вошла Цецилия, ассистентка Крупцева, сухо улыбнулась ему краешком рта и показала глазами на хирургический халат и висящую на вешалке телогрейку.

– Так рано ж вроде, – вместо приветствия буркнул Митя.

Цецилия не ответила. Митя сел на стул и принялся наблюдать за тем, как толково и уверенно девушка раскладывает инструменты на маленьком выкатном столике и накрывает их стерильной простыней. Даже со спины она была хороша, изящна, а в белом халате, завязанном тремя тесемками сзади по гибкому позвоночнику, напоминала мраморную статую. Еще на первом семестре Митя услышал от сокурсников, что ухлестывать за ней бесполезно: мол, холодна, как мороженая стерлядь, и даже у Белкина с ней ничего не получилось. Когда Цецилия обернулась, Митя спросил:

– А кто пациент?

– Не знаю. – Она равнодушно повела плечом. – Петр Архипович договорился заранее, что подадут того, кто будет на нашу дату более готов и менее хлопотен в деле.

«Подадут». Митя отвернулся. Как блюдо в кабаке. Пациента готовят и подают…

Все меньше ему хотелось участвовать в подмене. Но слово он дал, да и деньги уже почти потратил, раздав долги, так что пути назад не было. Митя поискал глазами иконку, какие обычно стояли в операционных, и, не найдя ее, достал ладанку, память от бабушки. Цецилия лукаво сощурилась:

– Волнуетесь?

– Вовсе нет, – соврал Митя.

Про гастростомию он к этому моменту прочитал все, что смог достать в библиотеке и что дал ему профессор. С закрытыми глазами сотни раз Митя проходил все стадии операции, мысленно делал надрезы, раздвигал мышечную фасцию, ставил зажимы. Но вот сейчас на него начинал наваливаться какой-то душный страх, что он непременно забудет важное, перепутает или сделает фатальную ошибку.

Чтобы унять маету, Митя принялся разминать пальцы. Успокаивало лишь одно – он знал это наверняка: как только скальпель окажется в руке, голова тотчас переключится, а нервозность исчезнет, будто и не было.

На кафедре постепенно собирались люди. Глядя в щель чуть приоткрытой двери, Митя наблюдал, как зрители выбирают места, будто в театре, и среди них были персоны, известные петербургскому медицинскому сообществу. Когда зал заполнился, вышел декан хирургического факультета и произнес пафосную речь. А всего лишь надо было, чтоб он представил профессора, хотя и это было сейчас лишним: те, кто пришел смотреть операцию, уж точно знали и самого Крупцева, и все его заслуги.

«Прощальная гастроль профессора», – усмехнулся про себя Митя.

После декана вышел Крупцев, и зал громыхнул аплодисментами. Говорил профессор громко и четко, рассказывал о гастростомии, о методах немецких и французских коллег, намеренно уходя от щекотливой темы непринятия подобных операций некоторыми русскими медиками. «Мракобесы», – мысленно подсказывал Митя Крупцеву, но тот был предельно тактичен.

– Пора, Дмитрий, – тихо сказала Цецилия. – Скоро ваш выход.

Цецилия помогла завязать халат поверх телогрейки, поправила ему шапочку, надела на него марлевую повязку, резиновые перчатки и очки. Диоптрии были совсем слабыми, но Митя вдруг увидел предметы невероятно четкими. Он взглянул в свое отражение в стекле шкафа и отметил, что даже родная мать не смогла бы с точностью сказать, сын ли перед ней либо кто другой.

Он снова выглянул в зал: Цецилия была уже рядом с профессором, хлопотала у каталки с пациентом. Крупцев взял поданный ему лист и громко огласил:

– Мужчина. Тридцать два года. Выпита уксусная эссенция. По ошибке, вместо воды, или, что вероятней, суицидальная попытка. Сильнейший ожог пищевода, непроходимость…

Митя слушал и пытался представить себе, каковы были последние минуты у этого человека перед первым глотком. Конечно, суицид, никакая не вода. Но почему?

«Менее хлопотен в деле», – вспомнил он слова Цецилии. Значит, сердце должно быть крепкое, здоровый организм. Только пищевод сожжен, и то, хотелось бы верить, не полностью…

Митю вдруг охватил невероятный порыв. Ни деньги, ни грозящее отчисление, ни слово, данное профессору, – ничто не имело теперь для него значимости. Он сделает операцию, сделает – ради этого человека, лежащего сейчас на столе, и ради себя самого!

– Операция продлится не более получаса, господа. Комментарии я дам после, – сказал публике профессор и направился к комнате, где ждал Митя.

Ассистентка тем временем поправила на пациенте маску и сверху начала осторожно капать эфир из флакона.

Крупцев вошел в комнату, и Митя сразу вскочил, чтобы выйти в зал.

– Да погодите вы! – зашипел Крупцев. – Я же должен переодеться.

Вошла Цецилия. Минуту они просидели, не говоря не слова. Потом профессор театрально махнул рукой, и Митя с ассистенткой, под аплодисменты публики, прошли к операционному столу.

Пациент лежал не шелохнувшись. Цецилия приподняла пальцем его верхнее веко – проверить, подействовал ли эфир, – и, убедившись, что подействовал, кивнула Мите.

«Глаза у него водянисто-голубые», – мелькнула мысль, но Митя тут же прогнал ее. Все будет хорошо! ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО! Сегодня примета – не сработает!

* * *

Работа шла споро. Сделав разрез и пройдя подкожную клетчатку, Митя раздвинул мышцы, затем сальник и закрепил зажимы. На это ушло несколько минут. Теперь надо было найти место без сосудов на стенке желудка, прорезать аккуратную дырку и вставить трубку.

Цецилия стояла у головы пациента, как изваяние, и ее ледяное присутствие очень мешало Мите, хотя он и понимал, что без ловкой ассистентки не обойтись. Над операционным столом были подвешены два увеличительных зеркала. Об этом, он знал, заранее был уговор профессора с кафедрой, чтобы присутствующие могли наблюдать все действия в отражении и не подходили близко к столу.

В зале стояла почти безупречная тишина, прерывали ее лишь металлический говор инструментов и тихий скрип резиновых перчаток. Осторожно, как фокусник во время сеанса, Митя посматривал поверх очков на зрителей. Среди них он увидел барона Сашку, сидевшего в последнем ряду. Ему что-то шептал на ухо сосед, которого Митя тоже узнал, – это был один из эльсеновских стипендиатов, окончивший Академию год назад с «золотым шрифтом» и получивший хорошее место в больнице Святого Георгия. Митя с досадой подумал, что барон Эльсен, не упускавший случая пожурить его, Митю, за нерадивость и лень, никогда не узнает о тайне лукавой хирургии.

Пациент вдруг дернул головой, закашлял.

– Эфир! – свистящим шепотом выдохнул Митя.

Ассистентка схватила флакон и прыснула на маску. Собралась вылить еще, но Митя локтем чуть оттолкнул ее руку: не хватало, чтобы была передозировка. Цецилия замерла, сжав флакон.

Пациент не шевелился. Цецилия снова проверила зрачки, потом осторожно приподняла маску…

И Митя застыл, будто вмиг окаменел…

…Это был точно он.

Спутать можно было кого угодно, только не его!

Мите стало нестерпимо жарко в телогрейке под халатом. Он почувствовал, как капли пота катятся на марлевую повязку, и, оцепенев, все смотрел, смотрел на лицо пациента, на прикрытые глаза и сероватый бледный лоб, а опомнился, только когда Цецилия тампоном промокнула лоб и зашипела в самое ухо:

– Что медлите? Эфир уйдет! Убить его захотели?!

Митя сжал скальпель и вздрогнул от яркой вспышки фотографа, примостившегося в углу зала. Черт бы побрал этих газетчиков! Он зло зыркнул на фотографа – и тот поспешил удалиться со своей треногой к дальней стене кафедры.

Митя снова принялся за работу…

* * *

Сомнений не было. Перед ним на операционном столе, с вывороченными на обозрение публики внутренностями, увеличенными втрое зеркалами, беззащитный в руках своего хирурга, лежал он, голубоглазый поэт Чесноков, смерти которого так невольно, так часто и так не по-христиански вожделенно сладко последние несколько месяцев желал Митя Солодов. Незаметный студент-медик, о существовании которого, скорее всего, поэт даже не подозревал.

Митя смотрел на его разрезанную плоть – и невольно думал о том, что это тело, этот мешок с человеческой паршивой требухой, вот это все любит его красавица Елена. Или… Не любит?

Он взял пинцетом кривую иглу со змейкой плотной кетгутовой нити, заранее вымоченной Цецилией в растворе карболовой кислоты, и принялся механически зашивать желудок, плотно прижав трубку к разрезу. Руки двигались быстро, но он вдруг остановился, замер. Глотнул воздух со всей силы, почти всосав ртом повязку…

В области привратника[2] было какое-то уплотнение. Митя приподнял желудок – и увидел маленькую дырочку, размером с мелкую бусину, из которой тонкой ниткой сочилась кровь. Так, вероятно, работница, штопая бумазейную блузу, замечает, что дешевая ткань расползается над заплатой в новом месте.

Для Чеснокова ситуация была наихудшая. Язва, изъевшая желудок, да еще по дурости сожженный пищевод не оставляли никаких шансов. Какой теперь смысл в этой гастростомии, если время жизни для него – всего лишь несколько дней? Возможно, в беднягу даже не успеют влить питательный раствор через эту чертову трубку, конец которой Митя держал в руке. Он закрепил ее еще одним зажимом и осторожно прощупал стенку, сожалея, что резина перчатки толстовата. Картина была теперь кристально ясна.

Цецилия тихо спросила:

– Что случилось?

– У него прободная язва, – шепотом ответил Митя.

– Ну и что?

– Если не ушить язву, он умрет.

– Вы здесь для гастростомии. Вот и делайте ее. – Цецилия полоснула по Мите гранитно-серыми глазами. – Заканчивайте шов. У вас десять минут. Еще одну дозу эфира он может не вынести.

– Пульс! – чуть громче, чем следовало бы, сказал Митя, и в первых рядах зала тут же зашептались. Цецилия померила пульс пациента: тот был высокий, кожа влажная, и, как показалось Мите, из гортани вылетал какой-то хрип. Времени и правда было в обрез.

– Что-то происходит, что мы не знаем? – спросил один из врачей.

– Профессор во время операции комментариев не дает, – громко сообщила Цецилия и, повернувшись к Мите, шепнула: – Штопайте его скорее.

– Он не выживет, если я сейчас не закрою язву.

– Если надо будет, ему сделают вторую операцию!

– Плохая переносимость эфира. И общее тяжелое состояние…

– Господин Солодов, делайте то, о чем уговорено и за что вам заплатили!

Митя вытер рукавом пот, взглянул на зал. Публика сидела в полнейшей тишине. Митя представил, как – наверняка – прильнул к дверной щели Крупцев.

– Я буду ушивать язву.

– Вы не можете!..

– Могу! – почти выкрикнул он.

Зал вздрогнул, зашевелился. Митя закончил шов у трубки и поставил зажимы у краев язвы. Оставалось выудить из памяти, что было сказано об этом в учебниках. Но Митя не мог вспомнить, как ни старался. Он действовал интуитивно, и будто кто подсказывал ему, что делать в следующую секунду. Кто-то сверху, кто благоволил ему и не желал промаха.

Мысли, что он «вытаскивает» Чеснокова – того самого Чеснокова, которого он тысячу раз «убивал» в голове! – куда-то ушли, осталась лишь чистая магия хирургии. Сейчас этот Чесноков стал главным в Митиной жизни, и все, чего он, Митя, хотел – чтобы не дрогнула рука, чтобы все было сделано верно и чтобы этот чертов поэт выжил. Выжил вопреки всем демонам – и его, и Митиным.

Из первого ряда привстал человек, и Митя, краем глаза взглянув на него, узнал профессора Веденичева.

– Господа, Петр Архипович ушивает язву! – Он не отрываясь смотрел вверх, на большое зеркало. – Браво, профессор!

Аудитория зашелестела аплодисментами.

Пот тек на очки, но Митя не замечал ничего, кроме своего пациента; лишь чувствовал, как Цецилия тампоном промокает его лоб.

– Скажете хоть слово – разоблачу к дьяволу и вас, и вашего хозяина! – зло процедил Митя, но Цецилия пожала плечами и тихо ответила:

– Делайте что хотите. Мне все равно.

Финальную часть операции она оставалась послушной феей, предугадывала Митины движения и желания за секунды до их возникновения, была ловка и быстра, и у него даже сложилось впечатление, что Цецилия сама могла бы стать неплохим хирургом – во всяком случае, несколько раз она невольно подсказывала ему следующий шаг.

Сделав шов и подтянув на стенке язвы нить, как на кисете, Митя выпрямился и тяжело выдохнул. Пациент вдруг дернул головой – и Цецилия схватилась за флакон с эфиром. Митя показал ей пальцами: одну каплю. Это было рискованно: Чесноков мог вообще не проснуться. Его синие губы и слюноотделение, которые Митя заметил, когда Цецилия приподняла маску, говорили о том, что эфира больше капать нельзя и счет операции уже идет на секунды.

Он принялся быстро зашивать все слои. Когда же закрепил на коже последний узел, почувствовал такую усталость, что даже покачнулся и, боясь упасть, схватился рукой за стол. Зрители ахнули. Веденичев вскочил, но Цецилия жестом остановила его и, взяв Митю под руку, отвела в боковую комнату. Там он без сил упал на стул.

– Что ж, Дмитрий Валентинович, вы удивили меня, – тихо сказал Крупцев. – Но, видно, так захотел его ангел-хранитель.

Он кивнул в сторону зала и подал Мите кружку с водой.

– Я не мог дать ему умереть, – сказал Митя, жадно делая глоток.

– Ну-ну, не так пафосно, мой друг. – Профессор похлопал Митю по плечу. – После поговорим. Когда будет понятно, дали вы ему умереть или не дали.

Он открыл дверь и под шквал аплодисментов спустился к публике.

* * *

Когда в зале стихло, Митя осторожно выглянул за дверь: никого, только санитар Лавруша скребет щеткой пол. Слышались отдельные голоса из коридора, чей-то басовитый смех. Звуки показались Мите нереальными, из какой-то другой, не его жизни. И все, что сегодня произошло, казалось, произошло не с ним.

Он направился к выходу, но остановился в центре зала – там, где недавно стоял операционный стол, – и задрал голову вверх. Увеличительные зеркала еще не сняли, и Митя увидел в них три своих отражения – гигантских, пугающих. Бледное изможденное лицо, впавшие глаза, вид постаревшего и осунувшегося – чужого – человека. И взгляд – чужой. Взгляд не победителя, проделавшего безупречно две хирургические операции, – нет, это был взгляд маленького затравленного зверька, еще живого, но которого вот-вот пустят на шкурку.

Митя с силой потер кулаками глаза, чтобы прийти в себя, и быстрым шагом вышел из зала.

Он проходил знакомыми коридорами – и не узнавал их. Темное дерево длинных книжных стеллажей и извечно белый цвет медицинской кафедры слились для Мити в один желтоватый оттенок – такой, каким плыл сейчас перед глазами чесноковский вспоротый желудок.

У самого выхода Митя остановился, увидев, как у входной двери сполохом мелькнул подол знакомого английского пальто.

– А, Дмитрий Валентинович? – Крупцев придержал дверь. – Я ждал вас в кабинете. Где это вы отсиживались?

Яркое солнце ударило Мите в глаза, ослепило; голова закружилась. Он сделал шаг и прислонился спиной к толстой колонне портика у входа. Ему совсем не хотелось сейчас разговаривать. Он развел руками и открыл было рот, чтобы извиниться и – якобы забыл что-то – вернуться, сбежать от профессора, – но тут услышал со стороны улицы голос, который он помнил до височных судорог.

Ее голос.

Митя мгновенно слился с колонной.

– Петр Архипович. – В голосе были хриплые слезы. – Я… я не знаю, как благодарить вас! Молиться за вас всю жизнь буду…

– Кто же вы, мадемуазель? – Крупцев выпрямил спину, приосанился и галантно подал ей руку, чтобы она поднялась на последнюю ступеньку крыльца.

Из-за колонны Митя увидел ее бледный профиль камеи, и тонкую шею в черном кружеве шали, и руку в перчатке, комкающую влажный платок.

– Я жена вашего сегодняшнего пациента.

Голос Елены дрогнул, и она тихонько кашлянула в платок.

– Ну же, голубушка, все хорошо, – театральнобасовито произнес Крупцев, – операция прошла удачно.

– Да! – Она вдруг схватила его руку и жарко поцеловала.

Крупцев смутился и осторожно, как карманник, посмотрел по сторонам.

– Я говорила с вашей ассистенткой, Цецилией.

Она рассказала, что помимо вывода этой трубки из желудка вы зашили язву. Что без этой операции у него бы точно не осталось шансов. Он ведь будет жить, профессор?

– Было сделано все возможное! – Крупцев мельком взглянул на Митину тень у колонны. – Силой науки и божьей милостью…

– Вы понимаете, это из-за меня! Из-за меня он выпил уксусную эссенцию! Хотел покончить с собой. Любит меня, как никто никогда не любил! Не знал, что я, что я… Ничего не знал… Митя слушал, как бьется его собственное сердце, с силой вжимаясь в колонну. Ее никто так не любил! Никто!

– Я никогда не прощу себе этого! – Она разрыдалась, и Крупцев по-отечески приобнял ее за плечи. – И никогда, никогда не оставлю его!

– Все будет хорошо… Не знаю вашего имени…

– Елена Николаевна.

– Ступайте домой, Елена Николаевна. Ваш разлюбезный муж уже перенаправлен в академическую больницу. Послеоперационный уход там на высоте. Но вас не пустят к нему, нет. Не сегодня. И не завтра. Ну же, слезы лишние. Все позади!

Митя увидел, как трясется рука Крупцева, которой он гладил Елену по плечу.

– Послезавтра, послезавтра, голубушка, приходите навестить своего благоверного. Я распоряжусь, чтобы вас пустили.

– Он будет жить? – Неожиданно для Крупцева она упала на колени, и он засуетился, взмахнул рукавами, как птица, затрепетал пальцами, схватил ее за подмышки и неуклюже начал поднимать.

Митя впервые видел Елену такой – невероятно хрупкой, человечной, ранимой. Живой. Будто вовсе и не знал ее никогда.

Митя оторвался от колонны и, не оглядываясь, поспешил от Академии прочь.

* * *

На набережной он лег животом на гранитный парапет и в который раз за эту безумную весну пристально вгляделся в свинцовую чешую Невы.

Елена выходила из сердца толчками, упиралась, но Митя вдруг подумал: она любит.

Она, не способная любить никого, как казалось ему когда-то, – любит.

Любит не его, а другого человека. Не лучше и не хуже Мити, просто – другого. Нелепого, чудаковатого, совсем, казалось бы, не в Еленином вкусе… А вот поди ж, на колени ради него…

– Уйди! – крикнул он Елене в самую невскую черноту.

И впервые ему показалось, что – отпустило, притихло у него внутри. Как если подушкой накрыть и придавить. Рваный крик в подреберье потонул, убитый на самом излете. Митя хлопнул себя ладонью по груди – будто пыль выбил из этой подушки – и, резко развернувшись, направился к академической больнице.

* * *

К Чеснокову его не пустили – мало ли, студент какой безымянный, – и Митя пристроился в приемном покое, свернулся калачиком на покрытой грубой прорезиненной клеенкой смотровой кушетке, накрылся форменной шинелью, и выгнать его было не под силу даже дюжим санитарам.

Он проспал до утра, и первое, о чем спросил сестру милосердия, когда проснулся, – жив ли пациент Чесноков. И, удостоверившись, что жив, снова упал в прогорклый, как фонарное масло, сон.

Санитары было пожаловались приставу, но, на Митино счастье, его узнал дежуривший врач. Он помнил любознательного студента, которого год назад было не выгнать из больницы, – забавный маленький прилежный студентик, он и судна сам выносил за больными, и перевязки делал, и диагноз точный поставить мог, не хуже любого доктора. На таких, подумалось ему тогда, и держится русская медицина. Врач велел выделить Мите койку в комнате, где отдыхали хирурги, и нянечкам наказал насильно покормить его.

Когда же ядовитый сон отпустил, Митя поднялся в палату, многолюдную и постанывающую. Чесноков лежал бледный, но глаза, эти водянистоголубые глаза, горели на худом лице и казались нездешними, нарисованными на охровом листе. На прикроватной тумбочке стояли чашка с ложкой, какие-то медицинские бутылочки, иконка. Митя узнал чашку: из сервиза Елены, та самая, с дачи в Мартышкино, с двумя красными птичками на боку.

Он сухо поздоровался, отбросил край худенького одеяла и, сняв слои марлевой повязки, осмотрел торчащую из бока Чеснокова трубку. Шов был гладкий, не нарывал, не гноился.

– Простите, – тихо спросил Чесноков. – Вы… Вы новый доктор?

Митя молча кивнул. Потом взглянул на пузырьки на тумбочке, прочел их названия, взял маленький флакон, нахмурился:

– Лауданум только немного. На ночь. И не злоупотреблять без назначения. Ясно?

От этого громкого «ясно» Чесноков вздрогнул, моргнул, часто закивал.

– И вот еще. – Митя достал из кармана замусоленный карандаш, поискал глазами клочок бумаги и, не найдя, потянулся к салфетке. – Я напишу здесь. Пусть ваша… ваша жена непременно купит.

Чесноков снова кивнул и, намереваясь что-то спросить, приоткрыл было рот, но передумал.

– Выздоравливайте. Я распоряжусь, чтобы вам немедленно сделали перевязку. – Митя положил салфетку поверх чашки и вышел из палаты.

* * *

Забрав свой сюртук и фуражку из комнаты, где ночевал, он направился на улицу – и на выходе из больницы увидел Елену. Она тяжело поднималась из вестибюля по лестнице, придерживая подол юбки и опираясь о широкие мраморные перила. Митя наблюдал за ней из узкого бокового коридора, ведущего в операционные. «В который раз, – подумалось ему, – прячусь и выглядываю: из-за книжного шкафа, полуприкрытой двери, колонны. Будто вор какой». Пола ее пальто колыхнулась сорочьим крылом, и Митя увидел чуть округлившийся маленький живот. Елена остановилась, выгнулась, подперев руками поясницу, постояла так несколько секунд и, отдышавшись, снова начала подниматься. Туда, где ждал ее такой несчастный и такой счастливый поэт Чесноков.

Когда она исчезла, Митя вышел из больницы и направился домой. В голове было пусто и на удивление свежо.

Разговаривать с Невой он в этот раз не стал.

* * *

Через четыре года, в беспокойный апрель 1917-го, академик Петр Архипович Крупцев, балансируя между жизнью и смертью в отдельной палате хирургического корпуса Императорской Военно-медицинской академии, мучительно медленно умирая от огромной и запущенной фибромы, сожравшей почти весь его желудок, отказался от предстоящей ему операции. Когда же прислали к нему «ходоков» от Академии, которые несколько часов кряду уговаривали светило медицины не покидать их и предоставить шанс науке и благодарной России спасти его, вдруг приподнялся с подушек и, чеканя каждую букву, произнес:

– Пусть это сделает доктор Солодов.

Дмитрия Валентиновича Солодова отыскали не сразу, спустя двое суток, по подсказке доктора Белкина, в маленькой губернской больничке в Елизаветино, где он работал единственным хирургом.

Отстояв у операционного стола шесть часов почти без перерыва, а после проехав семьдесят пять верст в трясущемся от бездорожья «паккарде», принадлежащем Академии, доктор Солодов, бывший маленький студент, провел сложнейшую операцию. Академик Крупцев после нее прожил еще семь счастливых лет.

Артем Сошников

Родился в 1990 году в Ульяновске, окончил исторический факультет, учился в литературной мастерской Андрея Аствацатурова и Дмитрия Орехова в Петербурге.

В 2022 году дебютный роман «Наблюдатель» вышел на сервисе «Букмейт» в формате книжного сериала. Дважды резидент Дома творчества «Переделкино». Совместно с Таней Млынчик ведет подкаст о писательском ремесле «Два авторских».

Город невозможности

Иногда так бывает: весна, зелень вовсю распускается на ветвях, днем градусов двадцать; Сева проходит мимо помятого уже объявления «Осторожно! Зона падения снега и льда!!!», но все равно ежится.

Иногда так бывает – особенно здесь, на окраине, которая осыпается, словно песок. «Город возможностей» – гласит придорожный билборд. Краска отваливается кусками, дерево и бетон исчерчены трещинами, фасады замараны тегами и трафаретами дарксторов. «14-е почтовое отделение, дом 260» – бывший военный городок, улицы которого не имеют названий.

Посреди этого распада, посреди угасшего островка безопасности, стоит недавно открывшийся магазин «Красное&Белое» – оазис для тех, кто желает утонуть в алкогольном забытьи, и одновременно с этим – десять рабочих мест.

Иногда так бывает: Сева приходит на смену, разбирает коробки со снеками, запихивает одну из них под стеллаж ногой, не особо заботясь о сохранности содержимого. Только встает на кассу – хлопает дверь. Перед ним появляется Милана. Она дергает рукой, но тут же сует ее в карман худи, поводит плечами, будто опасаясь падения снега и льда. Спрашивает:

– «Мальборо» есть? Шоколадное.

Сева открывает ящик под кассой, скользит взглядом по пачкам.

– Есть.

– Пачку. И вот, «Орбит».

Милана сама достает жвачку, кладет ее на монетницу.

– Паспорт покажи, пожалуйста.

– Чего?

– Паспорт.

Милана округляет глаза.

– Да брось ты.

– Не могу без паспорта.

– Ты ж меня знаешь, Крот.

– Не положено.

– У меня паспорт дома, зачем он мне тут?

– Тогда извини.

– Я ведь сейчас схожу и вернусь с паспортом.

– Сходи и вернись.

– Ты совсем, Крот?

– Без паспорта никак.

Напарник Ирек, стоя на стремянке, оборачивается.

– Жвачку брать будешь? – спрашивает Сева.

– Засунь ее себе знаешь куда?

Уходя, Милана грохает дверью. Табличка «Открыто» шлепается о стекло.

– Зря ты так, – говорит Ирек. – Сейчас ведь придет с паспортом.

Сева пожимает плечами.

Иногда так бывает: переклинит – и все, Сева идет на принцип, хотя сам до конца не понимает почему.

Может, потому, что Милана посмеялась над ним несколько лет назад.

– Крот, а Крот! – всю перемену докапывался до Севы главный задира класса Мишган. – Крот!

Сева не выдержал, отозвался.

– Хер тебе в рот!

Милана сидела на парте, закинув ногу на ногу, и хохотала. Из телефона орала музыка.

На следующий день Сева пришел в школу с плетеным шнуром от утюга и при всех отхлестал Мишгана по голове. Вплоть до самого выпускного его обходили за километр. Зыркали, сторонились, но больше не трогали.

Через час в магазине появляется Демид. На нем толстовка «Thug Life», на ногах – паленые «Нью Бэлансы».

– «Мальборо» шоколадный дай сюда.

Сева открывает ящик, нехотя достает пачку сигарет. Демид подается вперед, вырывает пачку у Севы из рук.

– Че паспорт-то не спросил? Или я выгляжу хуже Миланки?

Поворачивается, чтобы уйти.

– Сто двадцать рублей.

– Ах да, конечно… – притворно услужливым голосом отвечает Демид.

Он выпускает изо рта тягучую, обильную харчу. Она шлепается на монетницу.

– Сдачи не надо.

Сева догоняет Демида у входа. Заслышав топот, тот оборачивается.

– Че глаза пучишь, додик? Шуруй отсюда. Иначе домой сегодня не вернешься.

Демид вальяжно садится в припаркованную рядом «Приору». Водитель тут же дает по газам. Несколько камушков ударяются о кроссовки Севы.

* * *

Стены дома, в котором он родился и вырос, забиты граффити, словно руки неумелого татуировщика. Граффити рисует сосед Костя. Всем плевать. Дому от его «рисулек», как выражается мама, даже лучше. Время грызет эту сталинку со всех боков.

Половина фонарей давно уже не горит, Сева то погружается в темноту, то выныривает из нее. Навстречу попадаются пошатывающиеся силуэты, и Сева сторонится их. Он боится пьяных. Не потому, что они нанесут ему вред… Просто они похожи на зомби.

– Закрылись, что ли, уже? – спрашивает Севу один из силуэтов.

– Закрылись.

– Е-мое… Ладно. Пойду в «Минутку» тогда.

* * *

Окраина, пять часов езды от Москвы. Город возможностей, здесь все возможно.

Приедут менты?

Возможно.

Покалечат на улице?

Возможно.

Вот у подъезда стоит та самая «Приора». Демид, его друзья. Милана, ее подруги. Граффитчик Костя. Они с Демидом учились в той же школе, что и Сева, правда, на три года старше.

– Эй, слепой! – кричит кто-то из них.

Слышны смешки. Костя машет Севе рукой и тут же показывает пальцем на дверь подъезда. Иди, мол. Пока я с ними, тебя не тронут.

Сева для Кости как младший брат. Росли вместе, в одном дворе. Безотцовщины. Мамы присматривали за ними поочередно. В детстве Костя возил Севу на багажнике велосипеда через лес на речку. Мчались во всю дурь, то и дело подскакивая на торчащих корнях деревьев. Взрослые пугали живущим в лесу маньяком – наверное, чтобы дети не бегали купаться без присмотра. А они все равно бегали, точнее, ездили. Сева изо всех сил держался за багажник руками, боялся упасть и остаться навсегда в этом лесу, стать жертвой маньяка.

* * *

Через полчаса кто-то звонит в дверь. Кто-то… Милана. Сева сомневается, открывать ли. За дверью наверняка стоит Демид.

– Да одна я, одна, – говорит Милана. – Уехали они все.

Следом за Миланой появляется Костя.

– Да одна она, одна, – подтверждает он.

Отпирает соседнюю дверь ключом.

Сева выходит на площадку. Милана действительно одна.

– Они рассказали, как все было.

– Издеваться пришла?

– Делать больше нечего. Я не хотела, чтобы так. Я не просила его.

Сева пожимает плечами.

– Но и ты поступил как мудак. Знаешь же, что мне девятнадцать.

– Я не мудак. Меня штрафуют. Камера же. Потом не докажешь, что я тебя знаю.

– Да кто их там смотрит, камеры твои.

– Я новенький. Могут проверить.

Милана прислоняется к перилам.

– А ты чего без очков? Не видишь же ничего.

– Я операцию сделал.

Сева неосознанно проводит рукой, будто поправляет очки.

– Год уже как, – зачем-то добавляет он.

Свет в подъезде дрожит, скоро перегорит лампочка. Где-то наверху ворчит музыка.

– Сигареты есть у тебя?

– А «Мальборо» где?

– Выкурили все.

Сева возвращается домой, берет из ветровки пачку «Собрания». Они поднимаются на пролет выше. Сева приоткрывает форточку.

– Это правда, что он ударил тебя? – спрашивает Милана, одновременно выпуская дым.

– Нет. Просто унизил слегка.

– Такое… Он старше. Знал, что не ответишь.

Сева поджимает губы.

– Я бы тоже не ответила.

– Думаю, тебе бы понравилось наблюдать. Акт насилия в твою честь.

– По-твоему, я конченая?

Милана смотрит куда-то в сторону. Кажется, изучает перила.

– Я не конченая.

– Я этого и не говорил.

Уходя, Милана просит еще две сигареты.

* * *

Бывают такие девушки, на которых тяжело не смотреть, даже когда их парни рядом. Милана из таких. Если постараться, можно представить, как ближе к тридцати она потеряет очарование: станет немного хабалистой, прокуренной, помятой демидами и жизнью, с подведенными комковатой тушью глазами. Пожелтевший блонд, вышедшая из моды одежда. Но пока еще рано.

Она заходит в магазин на следующий день с паспортом в руках, еле заметно улыбается. Сева продает ей пачку. Милана зовет его покурить.

– Приколи, сегодня бабку возила в больницу, и в автобусе попались готы. Вежливые такие, место ей уступили. А бабка давай докапываться: ребята, кто умер, вы в Богородское? Думала, они на похороны едут, раз во всем черном.

Смешно нам то, как бабушка считает,

Что готы едут хоронить кого-то.

Но наше время тает, тоже тает.

И нас затянет старости болото…

– Странный ты, – как-то грустно говорит Милана. – Всегда был странным.

– Это вы меня таким сделали. И все из-за какого-то шнура.

– Какого еще Шнура? – не понимает Милана – Музыканта, что ли? Ты ж всегда рок свой слушал.

Сева машет рукой – забей, мол. Он выкуривает сигарету до ногтей.

– Что делать будешь?

Милана пожимает плечами.

– А ты?

– Работа.

– До десяти?

– Ну да.

Позже Сева вносит в базу чеки, думает: зачем позвала?

– Попробуйте «Мальборо» шоколадный. Новинка, – советует Ирек мужику на кассе.

* * *

Двадцать два десять. Милана сидит на лавочке недалеко от проходной аэродрома, под одним из немногих горящих фонарей. Сева хочет пройти мимо, но в последний момент сворачивает к ней. Садится рядом.

– А чего передумал? – ехидно спрашивает Милана.

– Ну а как ты без сигарет?

Милана легонько толкает Севу в плечо. Он протягивает ей пачку.

– На работе подрезал?

– Почему подрезал? Купил.

– Скучный ты. Наверное, еще и яйца в упаковке проверяешь, прежде чем купить. А то мама поругает.

Глаза Миланы блестят. Она явно выпила.

– Никто из вас и дня не проработал, а ребенок – я.

– Не души.

Сева выпускает дым в сторону, чтобы он не летел на Милану.

– Пойдем в «Минутку», возьмем по «Гаражу».

– Я «Гараж» не пью.

– А что пьешь?

– Хоум виски.

Милана смеется. Теоретически – так же, как в классе. Тоже над Севой. Но уже иначе.

– Чего?

– Да это дед мой самогон так называет. В шутку.

– Ну так выноси его тогда. Попробую.

Сева встает с лавочки. Кивает в сторону дома.

– Со мной пойдешь?

Через лес пролегает железная дорога. Вдали гудит поезд.

– Дед вообще у меня с юмором, – зачем-то рассказывает Сева. – Разорился на импланты, звонит, жалуется. Зубы, говорит, вставил, а есть ими нечего…

– Да не гони, это анек.

– Не гоню. Он сам придумал.

Ветер выскакивает из-за угла, то и дело толкает их в спину. Милана ежится.

– Хорошо, когда старики прикольные. У меня вот бабка совсем от жизни отстала.

– Ну, мой просто с прибабахом, не хочет жить, как все. Например, никогда не дарит цветы.

– Ухаживать не умеет.

– Может быть. Говорит, что мертвые цветы дарят только покойникам на могилу. Притащил на день рождения маме горшок с живым растением.

– И что с ним?

– С горшком? Умер.

Милана снова смеется. Натягивает на голову капюшон.

– Я в падике подожду. Холодно чет. Оставь сигареты.

– Да заходи. Мама на сутках.

* * *

Мама Севы – старшая медсестра в местной больнице. Ее знают многие.

Сева наливает себе и Милане по стопке самогона.

– Не знаю… Скорее всего, тебе не понравится. Это можжевеловая.

За окном грохает гром. Милана выпивает стопку залпом.

– Похоже на джин.

Капли начинают барабанить по карнизу. Сначала редко, затем превращаются в фоновый шум.

– Кури тут, на балконе промокнем.

– Мама ругаться не будет?

– Проветрю.

Сева наливает себе еще одну. Самогон слишком сильно обжигает горло. Милана садится на подоконник и следит за тем, как он морщится. Отдышавшись, Сева подходит к пепельнице. Закуривает тоже.

– Ты ведь любишь меня, – говорит Милана.

Сева выпускает дым под потолок.

– Нет, но я хотел бы.

– Как это?

– Было бы здорово тебя полюбить. Мне хотелось бы любить.

– Это уловка такая?

Сева хмыкает.

– Да. Заказал у бога дождь, заманил тебя домой, влил самогона. Сейчас буду признаваться в любви. Подожди только, цветы нужны. Пойду горшок захвачу из зала.

Сева вдавливает сигарету в пепельницу. Окурок шипит. Он всерьез решает сходить за горшком, принести его Милане и встать на колено, но не успевает. Милана ловит его рукой за шею и притягивает к себе.

От нее пахнет табаком, шоколадом, сладкой мятой. Когда-то успела достать жвачку.

Милана прижимается к нему, сидя на подоконнике. Сева берет ее за шею, другой рукой гладит ей спину. Под худи нет футболки, и рука не задевает бретелек.

* * *

Сева смотрит в окно. Во дворе стоят двое мужчин и пялятся прямо на них. Первого, седеющего мужика в потертой кожанке, Сева уже где-то видел. Старика в пальто тоже. Мужчины стоят под фонарем и не шевелятся, оба держат руки в карманах. Они будто сошли с картины Хоппера. Тени падают на их полустертые лица.

– Сними худи, – просит Сева и вытаскивает ладонь, чтобы Милане было удобнее стаскивать одежду. – Аааай, черт…

Все это время Милана сидит с недокуренной сигаретой в руке. Сева нечаянно прижимается к окурку запястьем. Милана испуганно роняет бычок на пол.

Сева подходит к раковине, хотя ему хочется к ней подбежать. Сует запястье под ледяную струю. Когда руку начинает ломить от холода, выключает кран. Гасит на кухне свет, чтобы мужики больше не пялились.

– Нет, не надо, не выключай. – Милана оправляет худи. – Я пойду. Мне лучше пойти.

Сева не уговаривает. Момент действительно упущен. Милана зажигает в коридоре свет. Не только им, но и каждому предмету в комнате становится неуютно, неловко. Милана долго возится с «вансами», приходится их развязать, завязать… Все это время она смотрит в пол, согнувшись дугой. Сева разглядывает складки худи на ее спине.

– Там мужики какие-то у подъезда трутся. Я провожу.

– Не провожай.

– Вдруг пристанут. Провожу.

– Ты не только слепой, глухой еще?! Сказала – не надо!

Милана вылетает из прихожей, грохая дверью. Сева тут же идет на балкон. Никаких мужиков под окнами нет, ушли. Милана, сутулясь, пересекает двор по диагонали. Она живет практически напротив. Сева слышит пиликанье домофона и лязг входной двери.

Демид стоит, облокотившись на капот припаркованной во дворе «Приоры». Провожает взглядом Милану. Затем смотрит на балкон.

* * *

По выходным Сева бегает на заброшенном стадионе. Ночью шел дождь, протоптанная по окружности поля тропинка слегка разъезжается под кроссовками. Осветительные мачты стоят в обнимку с соснами, смотрят на него черными глазницами. Ошметки сетки колышутся на перекладинах.

На лавочке за разросшимся кустарником сидит Демид, его друзья, Милана, ее подруги. Демид выходит на беговую тропинку, преграждает Севе дорогу. Сева пытается его обежать, но вступает в лужу. Сева резко останавливается. Пара капель падает на кроссовки Демида. Тот одергивает ногу.

– Ты че, слепой… Реально Крот… Хотя да, ты слепой. За мной решил подонашивать?

Сева молчит.

– Да ладно, я это так, между нами. Миланка же секонд-хенд… Но тебе и это не по зубам. Не лезь лучше.

Сева молчит. Демид цыкает. Сева разворачивается, подрывается к Милане.

– Куда ты по… – говорит ему Демид, но его фраза теряется в соснах.

Милана сидит, обнявшись с подругой. Сева пытается заглянуть Милане в глаза.

– Иди отсюда, а, – говорит Милана.

Из телефона орет музыка.

– Ну че непонятного! – встревает подруга. – Шуруй отсюда! Глаза тут пучишь… Это так-то вообще на износ похоже, понял? На тебя заяву писать надо. Маньячелло…

Милана делает вид, что копается в телефоне.

– Шугануть его? – спрашивают друзья у подошедшего Демида.

Сева несется со всей дури прочь, чтобы не слышать смех. Пробегает разрушенную подтрибунку, кирпичный дом у стадиона, плиту, когда-то служившую частью забора. Останавливается только у «Красного&Белого», складывается дугой, дышит. Напротив магазина сидит мужик в пиджаке и рубашке, с ослабленным галстуком. На лацкане пиджака болтается орден. Мужик сидит на бордюре, рядом – початая чекушка водки. Мужик ест ножом консервы из банки. Под ногами валяется букет тюльпанов и коробка конфет.

Мужик замечает Севу. Откладывает в сторону консервы, опрокидывает бутылку. Сева наблюдает за тем, как он морщится.

– Иногда так бывает, – поддевает тюльпаны и конфеты ногой.

Сева кивает.

– Сигаретой не угостишь?

Сева достает из кармана олимпийки пачку шоколадного «Мальборо».

– Забирайте все. Подруга оставила. Я такие не курю.

Мужик с благодарностью принимает дар. Срывает с пачки полиэтиленовую пленку. Ее кусочек, подпрыгивая, волочится с Севой чуть ли не до следующего дома. Весна, зелень вовсю распускается на ветвях, днем будет градусов двадцать. Сева проходит мимо помятого уже объявления «Осторожно! Зона падения снега и льда!!!», но все равно ежится.

Иваново, Гарнизон,

апрель 2024 года

Юлия Караваева

Журналист, копирайтер. Родилась в 1988 году в Ижевске (Удмуртия). В родном городе занималась этнической журналистикой. Любит путешествия, изучает фольклор и традиции малых народов России. Выпускница различных курсов писательской школы Band. Сейчас живет в Москве.

Ночные бдения

Над деревней сгустились сумерки. В окнах домов погасли огни. И только в одной избе, стоявшей на окраине села, свет горел во всех окнах – в спальнях, в гостиной, на кухне, в сенях и даже в кладовой. На кухне хозяева поставили длинный стол, сверху стола – деревянный гроб.

«Умерла спокойно, говорят, без боли и мучений. Слава тебе, Господи! – обсуждали соседи, осеняя себя крестом. – Тихий уход – это дар небес. Тех, кто во сне умирает, ангелы к себе забирают, на небо». Весть о внезапной смерти, как гром среди ясного неба, поразила весь дом.

Маленькая, легкая, как пушинка, Катя всмотрелась в бабушкино лицо: «Совсем почему-то на себя не похожа!» – подумала девочка. Сложно было представить, что еще вчера утром баба Нюра кормила свиней и кур во дворе, сечкой рубила капусту в корыте, жарила на сковороде любимое блюдо внучки – картошку кругляшками, а сегодня – все куда-то исчезло.

Девочка с тоской наблюдала за мамой. Мама не плакала, передвигалась по дому, как в тумане. Словно не верила до конца, что все происходит на самом деле. На папу вообще было страшно смотреть – весь как будто съежился, уменьшился, постарел. Старшая сестра Оля явно была не в себе. То вдруг заплачет, то засмеется, то снова ходит, как в воду опущенная. Соседи посоветовали завесить в доме все зеркала и отражающие поверхности, чтобы душа умершей случайно не заплутала в зеркальных коридорах, став заложницей родных стен.

С вечера в их дом стали приходить друзья, близкие и дальние родственники, соседи и женщины, которые не раз участвовали в ночных бдениях. Некоторые из них принесли с собой написанные от руки молитвы, евангелие и псалтирь с засаленными страницами. Мама достала из семейного альбома фотографии. На столе зажгли церковную свечу, поставили иконы и расселись на табуретках вокруг, чтоб помолиться за упокой души, вспомнить покойницу живой, попросить у нее прощения и проститься.

Катя посидела немного со взрослыми, потом влетела в свою комнату, попыталась расправить постель. Ничего толком не получилось, легла как есть – поверх покрывала. Зашла Оля, уселась в кресло-качалку, взглянула на кровать сестренки и заплакала. В детскую заглянула мама, чтобы взять из шкафа восковые свечи и белые простыни. Оля вытерла рукавом слезы и спросила:

– Мам, когда вы с папой пойдете спать?

– Сегодня спать не пойдем, – тусклым голосом отозвалась мама, случайно вытащив полотенца вместо простыней.

– Совсем? – Брови Оли поползли вверх. – А почему?

– Потому что нельзя спать, пока в доме покойник. Тебе придется ночевать сегодня у соседей.

– У каких соседей? Я с тобой хочу! – заупрямилась сестра и надула губы. – Обязательно всем нужно тело сторожить?

– Обязательно. – Мама вздохнула, отложила белье в сторону. – Расскажу тебе то, что в детстве сама слышала от своей бабушки. Первые сутки после смерти душа человека очень напугана. Она не верит, что ее тело умерло, пугается своего гроба. Оставлять душу одну, пока она в таком состоянии, нельзя. Молитвы и присутствие родственников помогают ей успокоиться. Понять, что в этом мире ее путь завершен, пора идти в другой.

– Тетя Света сказала, что к гробу могут прийти черти. – Оля нахмурилась и вопросительно посмотрела на маму. – Они охотятся за новой душой и могут ее забрать…

– Я тоже о таком слышала, – помедлив, ответила мама. – Но ты не переживай, никаких чертей мы сюда не пустим. Вон нас как много! Они побоятся и не придут.

Катя послушала маму, кивнула и закрыла глаза. Все эти странные события сильно ее утомили. От маминых объяснений обеим сестрам стало спокойнее. Оля сказала, что не ляжет спать и будет на ночных бдениях вместе со всеми. Мама отрицательно покачала головой.

Вместе они собрали небольшую сумку – пижаму, зубную щетку, постельное белье, книжки – и пошли к тете Гале, которая жила через три дома от них. Валюшка, ее младшая дочка, была на три года старше Кати и на год старше Оли. Девочки давно дружили и были рады внезапной ночевке. Мама вернулась к гостям на ночные бдения.

Ночью к Катеньке пришла бабушка. Спросонья малышке почудилось, что она дома, в своей кроватке. Баба Нюра выглядела очень печальной, в глазах – слезы.

– Почему же ты маму не послушалась? Легла спать и не помолилась?

Катя непонимающе заморгала, хотела спросить, что бабушка имеет в виду, но не решилась. От ее слов девочке вдруг стало жутко.

– Рано тебе, внучка, от нас уходить. Но кто нас спрашивает. Господь, видно, самых лучших к себе забирает. – Бабушка начала раскачиваться, ее слова становились все менее внятными и различимыми. – Не должны родители хоронить своих детей. Не должны.

Тут Катя не выдержала, встала с кровати, проскользнула мимо бабушки на кухню, увидела там плачущую маму, соседок и родственников, сидящих возле гроба. Заглянула в гроб – и ахнула. Там лежала девочка, очень похожая на нее саму. Только бледная, холодная и неулыбчивая.

– Что случилось? – пыталась перекричать гомон молящихся голосов девочка. – Кто у вас умер? Кого вы хороните?

Никто из присутствующих как будто не услышал ее вопросов. Мама, папа, соседки уткнулись в псалтирь и в унисон читали какую-то заупокойную молитву, не обращая на Катю никакого внимания. Когда закончили, баба Сима, самая верующая из всех, вытерла слезы уголком черного платка, перекрестилась и подошла к гробу, взяла холодную руку покойной в свою.

– Не бойся, милая! Мы рядом. Умирать не страшно. Скоро все там встретимся. – Баба Сима промокнула глаза платком. – Видит Бог, детская смерть – самая тяжелая. Но на все воля Божья. Тех, кто во сне умирает, ангелы сразу на небо забирают. Покойся с миром, Катенька!

И Катя все поняла, но не сразу. Еще 40 дней спала и просыпалась в своей кроватке, как могла утешала маму, папу, сестру и бабушку Нюру. Когда казалось, что они ощущают ее присутствие, подавала им знаки. Очень по всем скучала.

Потом ушла, когда позвали. Но в самые памятные дни – в день своего рождения и день своей смерти – Катенька снится близким. Она видит: их любовь большая и сильная – побеждает время, расстояния и даже саму смерть.

Яна Ники

Автор пишет под псевдонимом. Родилась в Узбекистане, выросла в небольшом городке на севере Тюменской области, живет в Санкт-Петербурге. Выпускница Сибирского государственного медицинского университета. Прошла путь от участкового врача до начальника управления здравоохранения. Несколько лет назад решилась и сбросила с плеч часть профессионального груза. В результате появился дебютный роман «Улыбка Лизы».

Второй роман, «Эмиссары», на стадии редактирования. Публиковалась в альманахах «Удивительные истории о любви» (2019), «Бремя страстей человеческих» (2020). Финалист конкурса «Классики и современники» (2022).

Аллочка и Фальконе

Натан появился в жизни Аллочки в девяносто третьем, когда на полки магазинов только-только вернулась колбаса, а вместо синей птицы стали торговать жирными американскими окорочками, прозванными в народе «ножки Буша».

В День святого Валентина к Аллочке подошел незнакомец – вылитый Челентано – и подарил три красные гвоздики. Может, и не самые роскошные, но до этого ей цветов никто не дарил, если не считать Восьмое марта, когда начальница мимозы вручала, а вот так, по-настоящему, чтобы красивый мужчина да на улице – впервые. Как-то раз, правда, незнакомый парень отдал цветы, которые его девушка в него же и кинула. Парочка возле кинотеатра разругалась, девица с гонором оказалась: хрясть ухажера букетом по лицу – и ушла. Гордая, дескать. Парень тот букетик с затоптанного снега поднял и Аллочке передарил. Просто так, потому что рядом стояла. Понятное дело, подарком она это не считала, но сидеть в зале кинотеатра с цветами было приятно. Нежные, как цыплячий пух, желтые хризантемы украшали колени, а она воображала, как все вокруг на нее смотрели и думали: муж-то, наверно, из руководящих будет. Важная шишка – цветы подарил, а самого, видать, на службу вызвали.

Пунцовые гвоздики от «Челентано» выглядели скромнее, чем пышные хризантемы, зато предназначались только ей. Цветы революции, ветеранский букетик, хмыкнула сослуживица Ольга. Аллочка возразила, нисколько не обидевшись, что всегда любила гвоздики. А чего обижаться, если счастье само пришло? Крепкое, словно молодой дубок, с широкой грудью, поросшей колечками. Звали счастье Натаном. Образованный. Красавец и по мужской части умелец, к тому же поэт.

Мужчины в жизни Аллочки случались и раньше, но не такие шикарные, и замуж никто не звал. Приходили, уходили, жили за ее счет, потом исчезали. Не то чтобы Аллочка им это в упрек ставила (скупой никогда не была) – просто констатировала факт. А в чем их упрекать? Внешние данные свои Аллочка оценивала адекватно, как говорится, не Джина Лоллобриджида, а от совместного – пусть и недолгого – проживания удовольствие ведь обоюдное получалось. При всей своей худосочности Аллочка была натурой страстной и мечтательной.

Опять стихи для меня написал, сообщала она подругам на работе. Расскажи, требовали те, но Аллочка отнекивалась, ссылаясь на интимность виршей. Похабные, что ли, хихикали подруги, предвкушая пикантные подробности. Не-е, лиричные очень, он знаете какой (Аллочка задумчиво подбирала нужное слово) чувствительный и ужас какой талантливый. Готовит к выпуску сборник в московском издательстве. Забыла в каком, да разве в названии дело? Главное, что в московском, а это ж известность какая. На всю страну. Страшно подумать. Аллочка мечтательно улыбалась и роняла невзначай, что первую книжку Натусик обещал ей посвятить.

А ведь и правду про баб говорят: не родись красивой, а родись счастливой, вздыхали подруги, но Аллочка на них не обижалась. Дурой никогда не была и понимала – завидовали ей. Мысль эта приятно возбуждала – для женской сущности чужая зависть все равно что допинг.

Чувствовала себя Аллочка в такие моменты фигуристкой на высшей ступеньке пьедестала – как в сладких грезах из деревенского детства. Поможет после школы матери по хозяйству, забьется в угол дивана, обхватит озябшими пальчиками стакан с чаем и не сводит глаз с черно-белого экрана «Горизонта». Всех принцесс льда в ту пору по именам знала: и Водорезову, и Моисееву, но Родниной особенно завидовала. Вон на какую высоту взлетела. Молча завидовала, догадывалась, что сказка о Золушке не про нее. Смотрит, бывало, телевизор и себя в нем видит: в коротеньком платьице, взметнувшемся на лихом повороте, ненароком выглянувших трусиках. Плевать, что не красавица, зато внимание всего зала, да что зала – всей страны к ней приковано! Знала, что некрасива, но мечтать ведь никто не запрещал, только внутри такая горечь, будто полынной настойки наглоталась. Неизвестно еще, кто бы сейчас на пьедестале стоял, если бы Аллочке случилось родиться в столице, а Родниной – в забытой богом Мараморочке.

Сразу после школы Аллочка перебралась из деревни в город, поселившись у отцовой сестры. В строительный техникум по конкурсу не прошла. Тетка устроила на работу – перекантоваться годик до следующих вступительных – уборщицей при ЗАГСе. Через месяц Аллочке предложили место ушедшей в декрет сотрудницы по регистрации смертей и рождений. Со временем доросла до специалиста третьей категории. Выше не поднялась из-за нехватки образования. Поступать в техникум больше не пыталась. А зачем? Работа ей нравилась – живая и всегда с людьми. Да и времена такие были: каждый за свое место обеими руками держался. Отдельной однокомнатной квартирой обеспечила тоже тетка – после скоропостижной кончины от рака. Объявила Аллочку в завещании единственной наследницей.

С появлением Натусика жизнь Аллочки обрела новый смысл. Домой неслась, как на крыльях. По дороге на рынок заскочит, по магазинам пробежится – вкусненького прикупит. Наготовит праздничных блюд по поварской книге, что осталась от тетки. Нежнейший паштетик из куриной печенки с грибочками, горошинами сливочного масла украшенный, – любимое блюдо Натусика, или фаршированные грибной икрой яйца под соусом, или заливную рыбу с зеленым горошком. И хрен со сметаной. Заливное без хрена – вовсе не заливное. Наготовит и осторожно – на цыпочках – с подносиком под дверь кабинета. Прислушается, как Натусик рифмы подбирает, пальцем, как мышка, поскребется, подождет, когда любимый разрешит войти, чтобы Музу не спугнуть. К Музе этой, по совести говоря, она сильно ревновала. Смешно, конечно, чувства проявлять к невидимому предмету, но Аллочка дурой не была – Муза могла носить другое имя. Аллочка исходила ревностью, представляя, как любимый в закрытом кабинете вдохновляется воображаемой Музой. Единственную в квартире комнату Натусик называл кабинетом. Аллочка не возражала – кабинет так кабинет, хотя предпочла бы там сделать спальню с широченной кроватью, как в итальянском кино. Старую теткину койку они выкинули, вместо нее купили раскладной диван. В кабинете он гармоничней смотрелся.

Пока любимый творил, вдохновляемый загадочной Музой, Аллочка катала банки с соленьями. Помидорки по особому рецепту. Огурчики малосольные. Рыжики соленые. Варенье варила из всего, что варится: и ягодное, и фруктовое, даже из лепестков роз. Прочитала как-то в «Работнице», что в Болгарии такое едят, ну и ободрала вечером все розы на кустах в городском саду, благо что никто не застукал. Варенье получилось так себе – водица сахарная – есть нечего, зато изысканно, а Натусик любил все изысканное.

– В человеке все должно быть прекрасно, – однажды ночью сообщил Натусик.

– Конечно, милый, – прошептала Аллочка, покрывая поцелуями шерстяной торс своего сокровища.

– И лицо, и одежда, и душа, и мысли, и фамилия, – продолжал любимый.

– А что у нас с фамилией не так? – проворковала Аллочка.

И Натусик поведал печальную историю своего рождения: как через семнадцать лет после войны в семье бедного портного Фальковского появился мальчик; как он с детства мечтал о самолетах; как прошел медицинскую комиссию на летчика, но в последний момент его забраковали из-за фамилии, а летать так хотелось!

Аллочка слушала со сложным чувством любви и отчаяния. По щеке скользнула слеза. В ее семье евреев не любили. За что? Она не знала, да и мать с отцом объяснить эту нелюбовь не могли. И соседи тоже не любили. И никто вокруг. Не любили – и все.

– Тем, кто поумнее нас будет, лучше известно, за что, – буркнул как-то отец на вопрос маленькой Аллочки.

Походил по избе, сказал что-то про всемирный заговор масонов и неуверенно добавил: «А еще они Кирова убили».

Аллочка смотрела на своего Челентано, посланного ей провидением в День святого Валентина, и вспоминала старый советский фильм «Сорок первый». Там, красноармейская девушка полюбила белогвардейского офицера. Офицер – весь такой синеглазый красавчик. Правда, конец в фильме печальный. Во имя революционной идеи девушка застрелила любимого. Аллочка так никогда бы не поступила. Любовь для нее была выше всякой идеи.

Натусик увидел расстроенное личико любимой и, смахнув с него слезы, сказал, что он вовсе не еврейской национальности, а польской. Это было неожиданно, но от сердца отлегло. В Аллочкиной категории национальных ценностей поляки стояли выше евреев. Европа, как-никак. Она погрузила пальчики в смоляные кудри любимого и задумалась.

– А ведь поляки блондины, Натусик? Или нет?

– Верно, в основном они славянской внешности, но, честно говоря, я и не поляк.

– Не понимаю я тебя, Натусик, – всхлипнула Аллочка.

– Во мне течет французская кровь, – признался Натан.

Соскочил с дивана, закрутил простыню вокруг бедер и стал стремительно перемещаться по комнате – из угла в угол. Потом взобрался на стул, поднял руку со сжатым кулаком, как Ленин на броневике, и сказал:

– Перед вами, сударыня, потомок Фальконе. Да-да, того самого, не удивляйтесь.

Натусик долго вглядывался в лицо Аллочки, чего-то ожидая, но она забилась в угол дивана, предполагая наихудший вариант из области психиатрии. Пришлось проводить культурно-просветительскую работу. Про статую царя Петра Великого с конем Аллочка, конечно, слышала. И про поэму «Медный всадник» тоже знала – Пушкина в школе изучали, но фамилию скульптора забыла. И бывает же такое на свете: Натусик оказался потомком того самого Фальконе из Франции, которого царица Екатерина в Россию пригласила на работу. А тот, пока памятник царю ваял, увлекся девицами, особенно одной – графской дочерью. Любовь между ними завязалась, а где любовь, там и дети. Когда разгневанные граф и царица узнали про ребеночка, то отправили младенца в приемную семью к полякам и записали его на польский лад. Так потомки Фальконе превратились в Фальковских.

– А ты и французский знаешь?

– Свободно не говорю, но немного владею: шерше ля фа, пардон, мерси, бонжур, же ву пле. Объясниться смогу, – заверил любимый и неожиданно загрустил. Стал печальным, как осенний дождик – руки под голову, глаза в потолок. Аллочка его еле разговорила.

– Не хотел тебя, дорогая, расстраивать, но чувствую, зарубят мой сборник. Все к тому идет. Неспроста ведь выпуск отложили. Говорили мне, что главный редактор у них антисемит. С моей фамилией точно не пропустит.

Что-то больно кольнуло в сердце Аллочки: наверное, укор совести, будто она заодно с тем главным редактором, и впервые в жизни ей стало стыдно за свою нелюбовь к евреям.

– Что же делать, милый?

– Менять фамилию. Другого пути не вижу.

– Хочешь взять мою?

– Был бы счастлив, родная, но ты представь себе – на обложке книги Натан Сидоркин. Не поэтично как-то. Необходим звучный, запоминающийся псевдоним.

Аллочка совсем запуталась. Приоткрыв рот, она молча прослушала лекцию о важности псевдонима в литературной судьбе художника слова.

– Я хочу исправить ошибку истории и вернуть нашим детям то… – Натусик с нежностью поглядел на Аллочку и повторил: – Нашим детям то, что принадлежит им по праву – великую фамилию предка. Я хочу, чтобы наш сын носил фамилию Фальконе, а при такой фамилии псевдоним не нужен.

Аллочка живо представила у своей груди, набухшей от молока, маленького черноглазого Фальконе и задохнулась от счастья.

– Как его звали?

– Кого?

– Француза твоего. Предка.

– Этьен Морис, кажется, – зевнул Натусик.

– Этьенчиком и назовем, – прошептала она, – а если девочка родится, то Сюзанкой.

Наутро Аллочка занялась оформлением документов. Формально для смены фамилии нужна весомая причина. Чаще всего меняли фамилии женщины. При заключении брака брали мужнину или возвращали девичью при разводе. Иногда так поступали и мужчины, но очень редко. На памяти Аллочки ни разу. Подросшие дети при получении паспорта меняли часто, но не фамилии, а дурацкие имена на нормальные или модные. Пункт «Возвращение фамилии предков» не подходил из-за отсутствия у Натусика документов, подтверждающих родство с французским скульптором, а вот по пункту «Неблагозвучие» – пожалуйста. Здесь все от вкуса зависит: одному звучно, другому – не очень. Через неделю Аллочка преподнесла жениху новенький паспорт с четко пропечатанным экзотичным Ф.И.О. – Фальконе Анатоль Аверьянович. Не Анатолий, а Анатоль, чтобы уж все как положено – по-французски. Подарок любимому к свадьбе. Теперь ее Натусик мог лететь куда угодно.

Свадьбы, как принято, с приглашением родственников, соседей и сослуживцев, не было. И платья белого не было, и куклы на капоте тоже, но кольцами обменялись, иначе бы вся церемония регистрации в ритуальном зале нарушилась, да и перед коллегами неудобно. Золотое колечко пятьсот восемьдесят третьей пробы украсило безымянный пальчик Аллочки. Днем расписались, а вечером вдвоем посидели в ресторане. Жених убедил невесту, что свадьбу лучше сыграть в Москве, сразу как обустроятся. С морем шампанского, с кабриолетом, с гостями солидными. А как же? На новом месте нужные знакомства понадобятся. Москва деньги любит.

В девяносто третьем жилье мало строили, и квартира в центре города влет ушла. За пару дней оформили продажу. Натусик срочно вылетел в Москву – заключать договор с издательством. Сборник его стихов редактор-антисемит не зарубил, в чем Аллочка ощущала и свою заслугу тоже. Деньги за квартиру, полученные наличкой, муж увез с собой для приобретения московской жилплощади и прописки. Аллочка сняла комнату в частном секторе и села ждать вызова в Москву.

Настасья Налётова

Родилась в Москве. Окончила истфак МГУ, преподавала в вузе, работала в кино, публиковала статьи об актерах в периодике.

По работе переезжала семнадцать раз в четырех странах – ценный опыт, сюжетная основа для прозы и драматургии.

В 2022 году написала роман, который сейчас готовится к печати.

Выпускница сценарной мастерской А. Молчанова. Автор сценариев трех короткометражек, сериала, полного метра «Предать предателя» (2022–2023) и пьесы «Похоронное бюро “Надежда”» (2023). Участвовала в курсах школы BAND.

Пишет под псевдонимом.

Колыбельная энтузиастов

Можешь думать, что я сошла с ума, но нам надо поменяться мамами.

Рина оторопела. Это было слишком смело даже для ее новой знакомой.

Их столкнуло три дня назад, когда Рина выскочила из дома на ночь глядя, сердито стирая стынущие на ветру слезы, продолжая мусолить в голове дурацкую ссору и финальную точку в ней, поставленную уверенным мелодичным голосом и звучащую как приговор: «Счастливые женщины так не кричат!» Чтоб заставить ее орать дурниной, маме, как всегда, хватило пяти минут.

Что теперь? В этом, с позволения сказать, райском уголке, куда они переехали две недели назад, Рина пока изучила только самое необходимое: супермаркет, поликлинику, банк, маленький субботний рыночек у главной пристани.

А сейчас, по-хорошему, Рине следовало бы накатить. Странно, проходя по этой улице как минимум дважды за день, она никогда не замечала этот бар. Хотя чему удивляться, уютно подсвеченная вывеска загорается только по вечерам, когда Рина из дома уже не выходит.

Основательная дверь поддалась не сразу, со скрипом, но это было не последнее препятствие: бар, несмотря на будний день, был почти полон, свободных столиков не наблюдалось, и если бы не флегматичный бармен в брутальном кожаном фартуке, широким жестом указавший на последний свободный стул за барной стойкой – в самом углу, у стены, – Рина бы уже выскочила вон.

Место, впрочем, было вполне в ее вкусе – присесть вполоборота к залу, прислониться к стене. Тыл прикрыт, обзор – стратегический. Еще б сосед попался не душный. Рина покосилась влево и встретилась глазами с таким же встревоженным взглядом сидящей на соседнем высоком стуле женщины чуть старше ее самой. Быстро склеила дежурную полуулыбку. Та едва ответила и вернулась к своему бокалу. Кстати, что там у нее – такое оранжево-янтарное?

Бармен вопросительно изгибает бровь, и Рина скашивает глаз на бокал соседки.

– «Негрони»? – уточняет плечистый парень.

Соседка снова поворачивает голову к Рине. Замечает угрюмо:

– Он горький.

– Под стать настроению, – бодрится Рина, уже ругая себя за неоправданную смелость. Может, стоило взять какой-нибудь приторный «Бейлис»?

Бармен ставит перед ней бокал. Рина пробует. Морщится. Соседка кривовато усмехается:

– Я предупреждала.

– В самый раз.

– Что, прям настолько?

– Даже хуже.

– Скоты! Мужики, они все…

Рина не сразу соображает:

– Ох, нет, если бы…

– Да ладно, что еще-то?

– Мама…

– Господи, простите… Умерла?

– Да типун вам… Ушла…

– Потерялась? Деменция, что ли?

– Сиделка ушла. Не помню уже, какая по счету… Довела ее… А мне что делать?

Рина всхлипывает. Соседка глубокомысленно тянет:

– Надо ж, одно к одному!

И тут же звонко чокается со стоящим на стойке бокалом Рины, провозглашая с воодушевлением:

– За наших мам! – и быстро добавляет, столкнувшись с ее непонимающим взглядом: – Да успокойтесь! Моя сегодня опять газ включила, хорошо, я домой раньше пришла, она закурить не успела…

– Ох, ну и дела…

– Я газ перекрыла, у телика ее посадила – и, чувствую, срочно надо хоть водки тяпнуть, хоть чего. А дома – пусто, пришлось сюда тащиться. Хорошо, Толик сразу понял, чем утешить.

– Вы хоть бармена знаете, а я тут первый раз… – смущенно хмыкает Рина.

– И я первый! А у Толика бейдж поперек груди широкой, крупными буквами, чтоб и без очков, и после пятой разглядеть.

– Ох, слава богу, а то я не в своей тарелке.

– Главное – со своей рюмкой.

Рина делает наконец второй глоток:

– А ничего, кстати…

– Я же говорила…

Через час в баре остаются только Рина с соседкой да невозмутимый Толик. Их бокалы – последняя посуда, которую он еще не убрал.

– …Я говорю, ма, на что мы жить будем, если меня с работы погонят?

– Во-во, та же картина. Как отец умер…

– Слушай… Тебя как зовут?

– Анита. А тебя?

– Рина.

– Давай на ты?

– Не рано?

В разговор аккуратно вклинивается бармен:

– Скорее – поздно! – Он выразительно смотрит на часы. – Мне бар закрывать.

– Толик, не вмешивайся! У нас все серьезно!

– Да, Толик, лучше номер запиши! – Анита протягивает ему телефон.

Толик торопливой дробью вбивает какие-то цифры.

– Погоди, Толик, вот же юный барабанщик… Да не свой номер! Ее запиши. Рина из бара… Так… Давай телефон. Теперь меня пиши.

Рина суетливо вручает свой телефон бармену, и тот устало поднимает глаза на Аниту:

– Диктуйте номер!

Но «Негрони», похоже, сделал свое черное дело, потому что Анита возражает недовольнокапризным тоном:

– Мужчина, я незнакомым мужчинам…

Толик с отчаянием в голосе бьет себя в кожаный фартук, как в барабан:

– Так я себе, что ли? Это ей!

– А, другое дело! Пиши, Толик!

А Рина чуть ли не напевает:

– Пиши, Толик! Мировой ты парень, Толик! Вези нас домой, Толик… То ли-к еще будет…

* * *

Толик, поддерживая обеих, выводит их из бара, накидывает на плечи одной шарф, другой – плащ, держа обе сумки под мышкой. Ворчит себе под нос:

– Какое «вези»! Досюда небось пешком дотрюхали…

– Толик…

– Да доставлю я вас, в лучшем виде… – пыхтит бармен, таща их вдоль по улице.

Утром Рина проснулась с головной болью, неслышно заглянула в мамину комнату, проверила – спит. Дотащилась до кухни, залпом выпила бутылку воды, налила кофе, сунула ноги в угги и выволокла себя за калитку – к заливу.

Уселась на гребень песчаного холма, кутаясь в пуховик-оверсайз.

Строгие сосны на уходящих за горизонт дюнах, глядя на нее, укоризненно качали кронами.

Это ж надо – так опозориться на новом месте…

Когда стало понятно, что маме понадобится круглосуточный уход, выбора у Рины не было. Жили они вместе, пуповину с очень поздно и сложно рожденным ребенком мама перерезать категорически отказывалась, обвиняя дочь во всех смертных грехах каждый раз, когда та пыталась отпочковаться, будь то университет или работа в другом городе, какие-то влюбленности… Даже внуков, рожденных вне брака, мама сочла бы исчадием ада, а о каком браке можно было мечтать при подобном раскладе? Рина вспомнила свой единственный отчаянный бунт – скоропалительное студенческое замужество. Недолгое. Мама его тогда очень жестко прекратила, вернув «предательницу» домой. И вот теперь ей чуть за тридцать, а маме под восемьдесят, дай ей бог здоровья, конечно. Но ее, Ринину, жизнь можно считать конченой: любую новую сиделку мама опять изведет. Надеяться не на что. Стоило ли менять устоявшийся ритм, уходить на удаленку, терять последние контакты в городе, чтобы вывезти маму на свежий воздух, к этому заливу, который Рина про себя всегда называла морем? Вздохнула. Море… Еще одна несбывшаяся мечта.

Звонить вчерашней новой знакомой Рине было неловко, а делать нечего, извиняться все равно пришлось бы рано или поздно – они оказались почти соседками. Но Анита никаких извинений даже слушать не захотела, а потребовала немедленной встречи в ближайшей кофейне. Там обеим было куда привычнее, чем в баре у Толика. И вскоре они уже со смехом знакомились заново. Чтобы ввести Рину в курс дела, Аните потребовалась минута: родилась она в этом же уютном поселке, тут у ее родителей – большой старый дом с окнами на залив. Мама до последнего года была вполне самостоятельной. А сама Анита бунтарила по полной. Замуж выскочила рано, оба с мужем – архитекторы, неплохо зарабатывали, поэтому в городе тоже есть квартира. Там вырастили двоих, но дети давно разъехались, хотя и помогают немного после смерти мужа. Там она и жила до переезда к маме. Там остается иногда после работы и когда встречается с любовниками.

– Разными? – не сдержалась Рина.

– Я женщина свободная, имею право. «В сорок лет жизнь только начинается», слышала?

– Смотрела…

– Кстати, а как с мамой-то после вчерашнего?

– Да как ни в чем не бывало. Настроение бодрое, щеки розовые. Это меня шатает, только не от выпитого, а от слабости.

– «Вампирит» потихоньку?

– Не без того. Игры по Берну.

– Что за игры?

– Книжка – супер. Если б мне не попалась, я б не разобралась. Так бы и верила ей, все ж всерьез воспринимала. А после Берна хоть мозг на место встал. Представляешь, начинаю читать и вдруг вижу там наши обычные с мамой споры – слово в слово!

– О, правда? Мне точно надо.

– Хочешь, дам тебе? Пойдем, заодно хоть с мамой познакомлю.

По пути Рина старалась предугадать, каким настроением их сегодня встретят, но опасения были напрасны. Мама сидела в гостиной на том же месте, где дочь оставила ее час назад, и смотрела телевизор.

Аккуратная старушка крепко сжала руку Аниты, не сводя с нее внимательного взгляда. Произнесла мелодичным голосом:

– Нина Николаевна! Очень приятно.

– Надо же, вы с моей мамой тезки. Только она – Федоровна.

Получив обещанную книжку, Анита собралась было уходить, но Нина Николаевна настояла, чтобы гостья осталась на чай. Она вообще вела себя как гостеприимная хозяйка дома: развлекала Аниту светской беседой, проявила интерес к ее семье, детям, работе, разве что дочку то и дело гоняла на кухню – то за конфетками, то за свежим чайком. Размышлять о причинах этой чудесной перемены Рина даже не стала: под шумок вручила Аните мамины лекарства, и сообразительной гостье удалось играючи убедить Нину Николаевну и таблетки принять, и даже перекусить немного – время как раз шло к обеду.

Провожая Аниту, Рина не могла скрыть изумления:

– Ну ты и монстр! Ловко трюк с таблетками провернула, у меня самой ни разу без скандала не получилось. Каждый день – как на ринге!

– Смешно, – хмыкнула Анита, – вот только подумала, что с моей мамой у меня так никогда бы не вышло. Мы слишком близко! Со своими не церемонятся, а перед чужими проще добрыми-хорошими выглядеть – ни тебе от них особо ничего не нужно, ни им от тебя… Кстати, хочешь, мы это с моей мамой проверим?

– Да ну, неудобно…

– Кому неудобно? Брось. Нам завтра новую кухню привезут, как закончат – позвоню, заходи тогда…

* * *

Анита оказалась права. Назавтра, зайдя к ним в дом, Рина едва успела открыть рот, чтоб похвалить шикарную кухню, мечту Аниты, – та проектировала кухню сама и копила на нее больше года. Вот только мама Аниты, не успев познакомиться, давай жаловаться Рине на свою непутевую дочь: «Нет, вы только посмотрите на эту дурацкую халабуду, кухня, называется! Шкафчики высоко, не дотянуться, рабочая поверхность – тоже, как резать-то на ней? Все, все сделано, чтобы матери неудобно было. Нарочно небось!»

И Рина видит, как Анита, сильная, уверенная, непрошибаемая Анита бессильно опускается на табуретку и обреченно машет рукой. И Рине становится так обидно за новую подругу, что она звонко выпаливает:

– Правильно, Нина Федоровна! Подумать только, что за нахальство!

Нина Федоровна растерянно замолкает, Анита с изумлением поднимает на Рину глаза. А та едва успевает ей подмигнуть и снова набирает полные легкие воздуха:

– Вот что она о себе возомнила, эта ваша Анита? Думает, раз она архитектор, так и дизайном кухонь может заниматься? Тут же индивидуальный подход нужен, правда, Нина Федоровна? Мама Аниты послушно кивает.

– А она с вами проект обсудила? Может, вам духовка пониже нужна, как раньше было, а то вдруг масло в глаза брызнет! Вы же часто мясо запекаете, да?

– Ну, сейчас уже не то чтобы… – На лице Нины Федоровны появляется некоторое сомнение.

– А резать как? – продолжает Рина, распаляясь еще больше. – Нет, Анита, ты мне скажи, у вас с мамой разница в росте какая? Почему ты отказываешь ей в праве резать на своей кухне, сколько она пожелает?

Лицо Аниты розовеет, она все еще не понимает, куда клонит Рина, но на всякий случай решает подыграть:

– Мамуля, вот я идиотка, не рассчитала! Что ж делать теперь?

– Как – что? – возмущенно откликается Рина, – Переделывать надо все! Раз маме неудобно, ну-ка, быстренько зови своих чародеев обратно. Мы сейчас тут с Ниной Федоровной пройдемся, списочек составим, что куда, а ты давай, звони мастерам!

И тут Нина Федоровна подает голос:

– Погодите-ка! Не звони пока, дочь… Дай посмотрю еще…

– Да чего смотреть, Нина Федоровна, дорогая? – не сдается Рина. – Раз вам неудобно, будем подгонять. Вы достойны самого лучшего! Согласны? Мама Аниты подходит к новым шкафчикам, открывает-закрывает дверцы, выдвигает ящик с идеально разложенным столовым серебром, включает подсветку, поглаживает необычной текстуры столешницу из кварца «тадж-махал». Рина уже знает, что это – Анитино ноу-хау, выглядит как мрамор, но не гигроскопичный, почти как гранит, она этот слэб несколько месяцев пасла!

– А знаете, Рина… Рина – это Екатерина или Марина, кстати?

– Лучше – Рина, – отвечает Рина, не веря собственной наглости, слышала бы сейчас ее мама. – Не отвлекайтесь, пожалуйста, Нина Федоровна.

– Рина, я вот пригляделась – красивая какая кухня.

Анита, не веря ушам, медленно-медленно встает с табуретки и подходит к маме:

– Тебе правда нравится?

– Особенно мрамор этот. Ничего же, что мрамор, он ведь, кажется, воду впитывает… А вдруг масло прольется или вино? Красное, не дай бог? Нина Федоровна вопросительно смотрит на дочь.

– Ничего, мам, это волшебный такой мрамор, я специально выбирала. Проливай что хочешь.

– Надо же… А оно и хорошо, что повыше, смотри, я вот так упереться могу, и удобнее будет резать-то. Не надо переделывать.

– А шкафчики? Тебе реально высоко?

– Да привыкну я, подумаешь, пристрогаюсь. Что мне там надо, в шкафчиках этих? Сама тогда готовь, я вообще хочу сказать, надоело мне хозяйство ваше. Сама, дочь, давай…

Следующим утром Анита вызвала подругу на разговор к заливу. И вот теперь Рина просто не знала, как реагировать на безумное предложение, которое Анита озвучила сразу, без всяких приветствий:

– Можешь думать, что я сошла с ума, но нам надо поменяться мамами.

– Погоди, это как? Удочериться, что ли?

– Да нет же! Смотри, как нам легко удается с чужими мамами то, что не выходит со своими! Понимаешь, даже ухаживая за взрослым, заботишься о нем, как о ребенке. То есть так или иначе ты ему – как мама. А как ты можешь себя своей маме мамой почувствовать, а? Ты же ее помнишь всезнающей, сильной и строгой!

– Еще какой строгой! Слушай, почему я раньше об этом не думала? И они нас, своих детей, никогда как взрослых не воспримут!

– Так это ясно же! Как и то, что чужие мамы не так раздражают нас, потому что нет общей истории, мы как бы на шажок подальше. А они по той же причине косяки чужих детей не принимают так близко к сердцу… Короче, надо «нанять» друг друга на уход за чужой мамой, раз своих дочерей они не слушают.

– Что ли, как в том детективе, где убийцы – случайные попутчики в поезде – меняются преступлениями? Чтоб их самих ничто с жертвой не связывало? Никаких личных мотивов?

– Вроде того. Считаешь, бред?

Рина помолчала. Пожала плечами.

– Бред – не бред… Давай попробуем. Что мы теряем?

– Готова приступить хоть сейчас.

– Договорились. Только сначала давай десять тысяч шагов вдоль залива, пока мамы спят?

Новую идею подруги решили протестировать в тот же день.

Начать Рина попросила с зарядки – двигаться Нина Николаевна уже который год не желает совсем. Аниту это сперва удивило:

– Ну и что, подумаешь, наберет пару кило, ей же не на подиум.

– Ты не понимаешь. Суставы! Если движения нет – нет питания тканям. Почему, думаешь, кости хрупкими становятся?

– Так надо заставлять!

– Ага! Поди ее заставь! И музыку включала, и сиделка последняя пыталась. Была послана далеко и надолго.

– Включала что?

– Ну, как… Весь «Голубой огонек» из телевизора, еще Меладзе там, Агутина, «Битлов» даже… Фыркает.

– Не, тут другой подход нужен. Музыка ее возраста должна быть. Ну, в смысле, старый – что малый. Ей та нужна, под какую она в детстве радиозарядку делала.

– Думаешь? Хм, давай попробуем. Просто в медленном темпе, ладно? Это тогда они маршировали вовсю, а теперь какие марши?

– Колыбельные им нужны. Но бодрые.

– А такие есть?

– Для их поколения – только такие и есть. Колыбельные энтузиастов. Ты пока загрузи, ну там, где вместо сердца пламенный мотор, или эту – «Мне сверху видно все, ты так и знай!». А я как тренер попробую. Может, свежее личико прокатит.

– «Свежее личико»… Любишь ты себя!

– Уважаю. Ценю. Ну что, решайся. Новая игра. Все старые игры – и игроки! – удаляются с поля, надоели уже…

– Да я только за! Пусть хоть разок не мне на орехи достанется…

И следующие полчаса Нина Николаевна, сидя в кресле и не сводя восторженных глаз с Аниты, вполне энергично повторяет за ней упражнения, знакомые любому детсадовцу, – вращает перед собой согнутыми руками, как пропеллером, раскидывает «стальные руки-крылья» и раскачивается, как самолет в облаках, аккуратно приподнимает и переставляет ноги, как упорный искатель-геолог, поворачивается всем корпусом, приставив руку козырьком ко лбу и обозревая окрестности. Она и слова песен помнит, и подпевает – вот вам и вентиляция легких! Раскрасневшаяся Нина Николаевна выглядит очень довольной.

Анита переводит дух и подмигивает Рине.

– Ну что, закрепим успех? Теперь ты – тренер, бери музыку, айда к Нине Федоровне…

Они победили. Первые недели эксперимента подруги боялись дышать, чтоб не спугнуть удачу. Сталкиваясь ежедневно по пути на «работу», то и дело скрещивали пальцы и обменивались тревожными взглядами. Но со временем убедились, что идея Аниты на пользу не только им, но и их несговорчивым мамам. За год обе окрепли, подтянулись и начали интересоваться не только лекарствами и телевизором. Настоящий прорыв случился, когда подруги решились познакомить Нину Николаевну с Ниной Федоровной и начали оставлять их чаевничать вдвоем под присмотром только одной из дочерей. Это давало каждой из них шанс иногда, что называется, сморгнуть: выбираться по очереди на шопинг, в кино или на какую-нибудь экскурсию или выставку. На одной из таких выставок Анита ухватила старого знакомого, который, похоже, имеет все шансы задержаться в ее жизни надолго. В один из визитов в поселок у залива он притащил друга, чье сердце теперь безраздельно принадлежит Рине. И хотя она не совсем уверена, что делать со свалившимся на нее сокровищем дальше, пока принимает перемены в личной жизни благосклонно. А там видно будет.

И опять же спасибо Аните – кто в одно из своих дежурств разговорил Нину Николаевну, и та поведала благодарной аудитории о своем высокопоставленном поклоннике? Проходу ведь не давал, никаких резонов не слышал, уперся, что твой зубр! Ну и она уперлась, хоть и влюблена была, как кошка. Но это ж не повод детей отца лишать? Хорошо, как раз тогда будущий Ринин папа возник на Ниночкиной карте мира – от ухода из семьи зубра удержало только молниеносное новое замужество упрямицы. Услышав имя ухажера (теперь-то можно, в живых никого из его семьи не осталось), обе, Анита и Нина Федоровна, так и просидели с открытыми ртами до прихода Рины. А Рине новость, понятно, оказалась дороже золота. В тот же вечер она без всякого чувства вины отправилась на свидание. Если уж маме было можно, то Рине теперь – и подавно.

Обнаружились семейные тайны и у другой мамы, только успевай записывать. Они и записывали, поражаясь, как мало знали о своих семьях раньше. И почему ключом к этим знаниям должно было стать появление в их жизни, казалось бы, чужого человека? Ну точно же – эффект вагонного купе! Как здорово, что они тогда вспомнили про детектив…

* * *

Годовщину их встречи Рина и Анита решают отметить у Толика. С барменом они с того самого первого раза подружились. Невозмутимый добряк даже гордится, что новые подруги назначили его заведение любимым и заглядывают регулярно, изменив даже местной кофейне. Он – единственный, кто в определенный момент был посвящен в детали «обмена мамами». Идее Толик поразился, но одобрил и кулачки за них держит искренне. А уж кофе варит – всем местным бариста на зависть.

Сегодня зал почти пуст – рабочий день, метель, темнотища… Подруги, стряхнув на пороге снег, садятся у стойки и заказывают по ритуальному «Негрони».

– Ну, за моральные долги!

– Странные у тебя тосты пошли.

– Я весь этот год думаю, почему идея выстрелила?

– Кроме того, что мы обалденно смышленые девушки?

– Понимаешь, вот эта штука про долги ближнему, она не всегда работает напрямую.

– Почти ничего не работает в лоб, Анит.

– Ага, поди мне скажи: я тебя родила, и ты мне теперь по жизни должна. Я и так вроде знаю, что это святое, я ж не отказываюсь… Но если у меня это из глотки вырывают – напрягаюсь. Какие отношения это выдержат?

– А потом жалеем, что «не успели», скажи? Даже если готовы. Как я отдам долг отцу, который умер в мои семнадцать?

– Вот именно. Значит, отдавать надо дальше по цепочке. Или «обмениваться» долгами, вот как мы с тобой. Другая комбинация, а результат – четыре вполне довольных жизнью человека.

– Даже шесть, если считать наших новых мужчин.

Так что, переставать себя казнить, если отдаем не тем, кому должны?

– Если передаем дальше – детям, друзьям, кому уж получается, а они потом делают то же самое, – то все в порядке. Как эстафетную палочку, чтобы оно не заканчивалось…

Деревянная скрипучая дверь приоткрывается, впуская вместе с порывом ветра рой снежинок и бледную растрепанную молодую женщину с заплаканными глазами. Толик делает фирменный приглашающий жест, женщина неуверенно подходит к стойке и садится через стул от подруг. Вид у нее потерянный.

– Помощь нужна? – спрашивает Анита.

Женщина молча качает головой. Шумно всхлипывает и разражается слезами. Анита и Рина обе вскакивают и бросаются утешать. А женщина продолжает рыдать:

– Никто мне не поможет!

– С мужем поругалась?

– Да какой муж!

– В смысле?

– Я говорю – какой муж выдержит такую тещу? Да еще в одном доме?

– Вы живете с мамой?

– И живу с мамой, и сдохну с мамой, и она меня еще пышно похоронит и лет на тридцать переживет! С ее-то характером!

Рина с Анитой переглядываются и делают знак Толику.

Он, меланхолично вытирая бокалы, закатывает глаза:

– «Негрони»?

Рина молча кивает.

Толик ставит перед вновь прибывшей бокал, и Анита вкрадчиво мурлычет:

– Сначала вы успокоитесь. А потом мы с Риной вам кое-что расскажем. Вы слышали про Колыбельную энтузиастов?

Анна Безукладникова

Родилась в 1987 году в г. Кудымкаре Пермского края.

Участница литературного клуба «Конь текста».

Выпускница литературных курсов Band, CWS. Публиковалась в журналах «Сибирские огни», «Пашня». Живет в Москве.

Фанты

Новый, восемьдесят седьмой год Сева с Милой решили встречать за городом – позвали с собой Акопяны. Бежевая «Волга» притормозила у ворот кирпичного дома с дощатой мансардой. Сева подхватил сумки и вышел из машины, вдохнул морозный подмосковный воздух. Поежился – ноги два часа без движения на заднем сиденье закоченели. Помог вылезти Эдику, сыну Акопянов, и Миле. Где-то за заборами соседей играла музыка, итальянская, что-то там кантаре, пьяно, пьяно. Люди начали отмечать.

– Ремонт, конечно, потребуется, – говорил Гагик, протаптывая дорожку к даче. – Недавно баня горела, отец переживал…

– …И яблоньки молодые горели, – продолжала его жена, Лариса. – То ли замкнуло, то ли подожгли, сволочи.

– Ужас какой, – прошептала Мила, оглядывая присыпанную снегом черную гору железок и балок, остатков того, что было баней.

Сева хорошо знал семью Гагика: раньше они жили по соседству в серой трехэтажке в Марьиной Роще. Акопян-старший торговал обувью на рынке, потом в многозальных универмагах. На этом деле они поднялись, переехали в номенклатурную сталинку в центре столицы, но Сева с Гагиком общаться не переставали, хотя подобно высоте их домов разнились теперь и уровни их жизни. Так что Сева тоже сочувствовал Акопянам, и даже по-дружески похлопал Гагика по плечу, хоть и сочувствие было поверхностное, как если бы все это приключилось с персонажами из кино.

На дачу Акопяны перевезли старую мебель из прошлой квартиры. Здесь стояли знакомые Севе с детства диваны, этажерки и буфет, в котором теперь вместо фарфоровых блюдец и чашек громоздились трехлитровые банки с вареньем и брагой на зеленых яблоках. Под окнами росла елочка. Хоть и по пояс Севе, но все же – настоящая елочка. Пока он придумывал, чем бы ее украсить – жаль, не взяли с собой игрушек и дождика, – Гагик растопил печь и настроил телевизор, а жены собирали на стол: надо бы уже садиться, проводить уходящий год. Сева с Милой взяли с собой жареную курицу и шампанское, а Акопяны – замаринованную баранину, фрукты, заранее нарезанные салаты. Выставили на стол и дачные запасы, вдруг до них дойдет дело: овощные закрутки, варенье, сухие яблоки.

Антенна ловила плохо, и на прыгающем чернобелом экране едва можно было разглядеть Андрея Миронова, напевающего «надо мной – небосвод, подо мною планета, между ними какой-то чудак…». – Обожаю Миронова! – сказала Лариса. Она переоделась в блестящее обтягивающее платье и теперь устраивала между тарелками кастрюльку с оливье.

– Мам, я выйду погулять? Там соседи пошли к оврагу кататься на санках.

Эдик заметно подрос. Еще по дороге, сидя на заднем сиденье, Сева косился на него, усаженного между ним и Милой, и думал: как быстро парень становится похожим на отца. Тот же выпирающий огромным парусником нос, губы мелкими сардельками, черные кудри… Или кудри – это уже в мать? Поди разбери.

– Шарф надень! И чтобы к девяти был дома.

Лариса открыла дверцу буфета и достала фужеры. Гагик выдвинул стулья – все помещаются, даже осталось место. Он сбегал куда-то под лестницу и вернулся с сияющими глазами:

– «Двин» остался, может быть, допьем?

В красивой бутылке было грамм двести коньяку.

– У нас же шампанское! – ответила Лариса. – Сева-джан, открывай!

Сева крутанул пробку, она хлопнула и эффектно отлетела в потолок. По прыгающему телевизору показывали Михаила Задорнова, шутившего на фоне красного рояля про вытрезвитель. Смешно, находчиво.

Они подняли бокалы с шампанским (Гагик – рюмку коньяка) за уходящий год. Сева сделал глоток, быстро закусил помидором. Налил в стакан клюквенного морсу, залпом осушил и вздохнул. Гагик начал хвалиться налаженными поставками сапог из Будапешта. Лариса все это объясняла собственными заслугами, потому что, по ее мнению, без жены расширения бизнеса Гагику было бы не видать. Мила подцепила вилочкой шпротину и вставила в разговор второе место Севы на чемпионате по плаванию в Харькове.

– А это твоя заслуга, наравне с Севой, – похвалила Лариса.

Они торжественно звякнули бокалами, закусили. И началось:

– Играем в фанты! – объявила Мила.

Ладно, подумал Сева. Для него, как для спортсмена, любое соревнование, даже дружеское, превращалось в поле боя. Фанты же – игра безобидная, детская. Очень даже хорошо. Мила сбегала в подобие прихожей, вернулась со своим красным вязаным шарфом и шляпой Гагика. Собрала в нее от каждого по вещи: Сева сдал часы, Лариса – жемчужные бусы, Гагик – перстень, а сама положила конфету «Буревестник». «Свое имя буревестники получили из-за способности предугадывать непогоду, шторм» – вспомнились Севе слова учительницы литературы. Или биологии, он уже не помнил точно.

– Ведущим будет хозяин этого прекрасного семейного гнездышка, где мы все сегодня собрались, – сказала Мила и завязала глаза раскрасневшемуся Гагику, успевшему между делом выпить еще две рюмки коньяка.

Он тут же качнулся и чуть не опрокинул на себя тарелку с солеными огурцами. Лариса расхохоталась.

– Лучше бы меня назначила, он уже совсем пьяный, – шепнул Сева.

– Так веселее будет! – ответила Мила и крикнула: – Начинаем! Что этому фантику-бантику сделать?

Она достала из шляпы Севины часы.

– Пусть этот фант… станцует!

Мила с Ларисой захлопали, Гагик приподнял шарф: кому выпало? Танцуй, Севка!

– Да я не умею…

– Тогда часы Гагик тебе не вернет! – заявила Лариса.

– Да ну, – нахмурился Сева. Оценивать происходящее он не собирался, но все равно зачем-то сказал: – Глупости какие.

– Ну любимый, – обняла его Мила. – Это же игра.

Вон сейчас запоют, давай!

Сева вышел изо стола, неловко покрутился. Телевизор пел приятным баритоном «блестят обложками журналы, на них с восторгом смотришь ты, ты в журналах увида-а-ла короле-е-еву красоты-ы…». Сева двигался под музыку, вспоминая, как познакомился когда-то на танцплощадке с Милой. Стройной, гладкой, в полосатом платье. Вроде бы и тогда пел Магомаев. Помнит ли она? Жена за его потугами не следила и ковыряла селедку под шубой, выбирая себе из салата кусочки рыбы, вареную свеклу она не любила.

– Обожаю Магомаева! – Лариса выскочила из-за стола танцевать с Севой.

Телевизор нагнетал: «С тобою связан наве-еки я, ты жизнь и сча-астье, любовь мо-оя!» Они танцевали сначала на расстоянии, потом Лариса обняла Севу и изобразила падение, он ее подхватил. Мила захлопала, а Гагик залпом допил все, что оставалось в рюмке.

– Что бы ты без меня делал, а, Сева-джан! – Запыхавшись, Лариса вернулась за стол.

Сева сел к Миле и чмокнул ее в щеку.

– У тебя отлично получилось! – Она скормила ему с вилки кусочек соленого огурца. – Играем дальше. Гагик, закрывай глаза! Что этому фантику-бантику сделать?

– Рас-сказать стихотворение.

Мила держала в руке бусы Ларисы.

– Пе-передумал, – пьяно распорядился Гагик, покосившись на Севу. – Этому бантику… фантику… рассказать прилюдно. Ка-ак есть. С кем этот бантик был у нас дома, когда я летал в Будапешт.

– Это что ты такое задаешь? – Лариса наклонилась к мужу и прошипела: – Ты чего это, а?

Сева ел курицу, которую дома приготовила Мила. Кусок во рту прожевать не получалось, кажется, ему досталась какая-то недожаренная часть. Выплюнуть он не мог – Мила обидится. Но и держать во рту склизкий комок сил не было, скорее бы она отвернулась. И тогда он незаметно достанет изо рта, сделает вид, будто вытирает салфеткой рот… Но на словах Гагика про Будапешт Сева вздрогнул и проглотил мучительный огромный кусок. Он медленно и тяжело спускался по пищеводу.

– Н-не дам бусы, – гнул свое Гагик.

– Может, ну их, фанты эти? Выйдем проветримся? – предложил ему Сева.

– Нет уж. К-как говорит твоя жена – это же игра!

– Да с кем я могла быть? – начала злиться Лариса.

– Говори, кто приходил к нам домой.

Кусок курицы застрял на пути к желудку. Сева залпом выпил стакан морса – бесполезно. Мила покосилась на него, но ничего не сказала.

– Гагик, тебе больше пить нельзя. Он вечно так, как напьется. Начинает нести всякую ерунду. Будапешт! Кто приходил? Никто не приходил! Хоть бы раз взял меня с собой в Ташкент, в Тбилиси… Сижу в четырех стенах, пока он разъезжает по всему миру!

– К-консьержка мне сказа…

– Ну-ка, подожди, – с нажимом перебила мужа Лариса. – Ты велел за мной следить? Старуха на входе постоянно путает нашего соседа со всеми подряд, он даже на Севку чем-то похож внешне, а ты ей задаешь вопросы? Гагик Акопян, как только мы вернемся в Москву, я подаю на развод и возвращаюсь в Ереван.

Она хлопнула по столу и посмотрела на Милу. Та усмехнулась. Может быть, это добрая усмешка, просто ради хохмы, чтобы подыграть. Севе хотелось верить, что это так. На Ларису он старался не смотреть. «Между ними какой-то чудак…» – вертелось у него в голове. Он поморщился. Мерзкий кусок не желал проваливаться в желудок, а все, чем он пытался заесть эту курицу, копилось сверху. Интересно, можно ли умереть от закупорки пищевода?

Гагик на слове «развод» открыл рот. Его круглые глаза забегали, он, словно магнитофонная кассета, докручивал пленку всего сказанного женой, и под конец внутри него что-то щелкнуло, переключилось. Он дернул головой, заморгал.

– Ка-какой развод, ты что… Так, так… В Ереван по-поедем вместе, весной. Там как раз все зацветет, да?

– Если ты будешь дальше так говорить…

– Кому почистить мандарин? И надо, чтобы Лариса рассказала стихотворение. – Мила потянулась к вазе с фруктами. – Уж если начали, то надо соблюдать правила. Говорят же, что взрослым играть сложнее, чем детям, но мы справимся, да? Ларис, у тебя легкий фант, давай уже.

Ее беспокоят только фанты, подумал Сева. Посмотрел в чужие тарелки – все ели курицу спокойно, видимо, только ему достался недожаренный кусок. Он попытался кулаком разгладить грудь, помогая ненавистной курице пройти дальше.

– Все путают, – бормотал Гагик. – Я могу путать… Для юмора. Над к-клоунами в цирке смеется, а на-адо мной не смеется. Их любит, а мужа н-не любит, так, получается? Хотел пошутить, а ты сразу в позу. Она сразу в позу, да?

Хлопнула дверь, вернулся Эдик, и вдруг внутри Севы стало легко – курица наконец провалилась! Как же славно, когда все проходит… Как же славно. Он выдохнул, приобнял Милу. Она сняла его руку со своего плеча, уточнила у Ларисы про уборную и вышла из-за стола.

Эдик постучал валенками, быстро скинул заснеженное пальто и ушанку, прибежал за стол. Лариса переключилась на сына и стала накладывать ему в тарелку тушеную картошку и салат. Гагик делал попытки примирительно погладить ее по спине, она отклонялась. Он тяжело вздохнул, налил себе еще одну рюмку, но не до краев – чуточку, на глоток. Но и налитое пить не стал, вытер салфеткой рот.

Лариса по требованию вернувшейся Милы – игра есть игра – протараторила ей про одинокий белый парус, который что-то кинул в краю родном, и демонстративно забрала бусы. Гагик настойчиво помог их застегнуть. Продолжили играть в фанты: Миле пришлось громко петь любую новогоднюю песню в открытое окно (она спела куплет из «В лесу родилась елочка»), а Гагик, злоупотребляя отсутствием интриги последнего фанта, загадал себе поцеловать жену. Лариса противиться воле ведущего не стала. Они еще немного посмотрели телевизор, поиграли в города (каждый раз, называя подходящие столицы, Гагик объявлял жене и сыну, что туда он их непременно свозит), еле-еле дождались двенадцати ночи и наступления Нового года. Перед этим по телевизору их поздравил Михаил Горбачев, рассказывая о том, как важно жить в мире и согласии. И, в отличие от Задорнова, почти не прыгал.

Александр Урса

Родился в 1978 году, по образованию юрист. Литературной деятельностью занялся ближе к сорока годам.

Прошел курсы писательского мастерства BAND. Ведет телеграмм-канал «Тутурса», где публикует свои рассказы, очерки и просто впечатления о жизни.

Мелкий дракон

Дракон был мелким. Сантиметров двадцать в длину, наивного солнечного цвета, в глупую крапушку. Голова – и та размером с перепелиное яйцо. Но этой своей маленькой головой Дракон много чего понимал. Например, что главная в семье – Мама. Хотя все вокруг говорили, что главный Папа. Но кормила всех Мама, а это, по мнению Дракона, было самым важным. И она единственная умела кормить Дракона, хотя первое время при виде червяков и сверчков смешно морщилась и зажимала нос. Дракон смотрел на целую коробку вкуснейшей еды и волновался. Так что Мама мужественно сжала зубы, взяла длинные щипцы и стала вытаскивать червяков из извивающейся массы по одному. А уже через неделю, когда противные червяки нашли в коробке лазейку и расползлись по комнате, Мама ловко и бесстрашно собирала их пинцетом и даже смеялась. А вот когда Мама на две недели куда-то исчезла, в доме начался настоящий кавардак: есть стало нечего, мальчик Леша проспал в школу, у Папы кончились чистые носки, Дракону забывали доливать воду и переключать температуру в террариуме.

Кстати, о том, что он Дракон, он тоже узнал от Мамы. Хозяин зоомагазина, где он жил раньше, всем говорил, что он – леопардовый геккон. Но однажды в магазин пришли двое. Смешные, в одинаковых шапках: женщина и мальчик.

– Здравствуйте, – чинно поздоровалась женщина, хотя по голосу сразу было понятно, что она страшная хулиганка. – Нам нужен Дракон!

– Эублефар, – поправил мальчик.

– Леша, да вот же он! – уже заметила Дракона Мама. – Какой красивый! Настоящий Дракон!

– Мелкий для дракона… – приплюснул нос к стеклу террариума Леша.

– Подрастет. Откормим! – безапелляционно заявила Мама и обратилась к Дракону. – Ты же Дракон? Сильный и бесстрашный?

И он понял, что да, конечно же, он – Дракон. И с тех пор старался не бояться ничего. Даже пылесоса. Хотя, увидев страшную машину первый раз, забился в свою пещеру и не высовывался оттуда, даже когда Мама смеялась и стучала ногтем в стекло террариума, уговаривая его выйти.

Дракон очень любил Маму. Лешу он тоже любил, ведь его террариум стоял у Леши в комнате, да и вообще, его купили Леше на день рождения. Но только у Мамы всегда было хорошее настроение. Она единственная не хватала Дракона из террариума черт-те как: за лапы, туловище и еще, чего доброго, за хвост, как это делали Леша и его друзья. Мама же открывала дверцу террариума и протягивала открытую теплую ладошку. Не сердилась, ждала терпеливо, пока Дракон на нее заберется. Потом сажала себе на плечо, и они «гуляли». Дракону нравилось. Он вставал на задние лапы, а передними опирался о стекло, чтобы обратить на себя Мамино внимание всегда, когда видел ее. Мама смеялась и подходила к террариуму, даже когда гулять с Драконом ей было некогда. «Трогала» Драконий нос через стекло и говорила смешное слово:

– Поньк! – А потом добавляла: – Потерпи немного. Вот освобожусь – повеселимся.

И никогда не обманывала. Мама даже купила ему настоящие драконьи крылья. Крылья надевались за лямки, как маленький рюкзак, и были неудобными. Но с ними он и правда выглядел внушительно. Мама так радовалась и смеялась, когда он, неловко переваливаясь на своих кривых лапах, ходил в обновке по ковру, что он терпел, потому что потом она всегда целовала его в нос. Дракон щурился и гордо отворачивался. Он же был настоящим драконом – свирепым и безжалостным. Но на самом деле ему очень нравилось.

Иногда с плеча Мамы Дракон перебирался прямо ей на макушку и сидел там, пока она занималась своими делами. Мама улыбалась и старалась головой сильно не трясти – ходила, как королева с короной, величественно и гордо.

– Мама, сколько тебе лет? – ворчал Леша, но потом не выдерживал и улыбался.

Мама в ответ всегда называла разные цифры: два, шесть, семнадцать, сорок один… Дракон путался. А потом понял, что Мама, наверное, тоже дракон.

Единственным, кого Дракон недолюбливал, был Папа. Папа всегда хмурился, когда его взгляд падал на террариум. Иногда он подходил совсем близко, долго смотрел и неизменно кривился. Часто от Папы резко и неприятно пахло. У Дракона сердце уходило в пятки, и хотелось спрятаться в своей пещере, но он мужественно оставался на месте и, не мигая, смотрел Папе в глаза. Взгляд у Папы был мутным, как у удава, которого Дракон видел, еще когда жил в зоомагазине. У него самого во время этих гляделок глаза сохли от напряжения, и их иногда приходилось облизывать. У Дракона для этого имелся длинный розовый язык.

– Вот уродец… – говорил Папа про Дракона. – И тупой, как пробка.

– Он не уродец и не тупой! – смеялась Мама.

– В отличие от тебя, – цедил Папа. У него часто было плохое настроение. Он злился на Лешу, но еще больше на Маму.

– Забыла, откуда я тебя взял? – расходился все сильнее Папа.

– Ты так говоришь, будто меня в борделе или на помойке нашел. Когда мы познакомились, у меня была работа, и я жила с родителями, – ровно отвечала Мама.

Чем сердитее становился Папа, тем спокойнее и веселее делалась она. Только улыбка ее была другой. Мама вообще очень сильно менялась в присутствии Папы.

– Ну-ну, – саркастически хмыкал Папа. – Зато теперь бездельничаешь целыми днями. Хоть бы спасибо сказала за то, что кормлю тебя с твоим сыном.

– Ты же сам настоял, чтобы я ушла с работы, – удивлялась Мама. – И когда это наш сын стал моим?

– Тебе кто позволял высказывать свое мнение? – сердился Папа. – Ты здесь никто. Это я всех содержу. А ты только и можешь, что свои дурацкие никому не нужные книжки писать. Немедленно извинись и скажи спасибо!

– Может, отпустишь меня? – устало предлагала Мама, и на щеках ее полыхали яркие пятна. – Ты же меня не любишь, я вижу. Ты вообще никого не любишь.

– Чтобы ты половину моих денег оттяпала? Только попробуй подать на развод. Ты даже не представляешь, что я тебе устрою. Я квартиру твоих родителей сожгу, а тебя собственными руками зарежу, – отвечал Папа так спокойно, словно холодная кровь была у него, а не у Дракона.

Мама замолкала и тускло смотрела на Дракона через стекло.

– Мне сегодня сто лет, – говорила Мама Дракону, когда Папа уходил. – Вот станешь большим, у тебя вырастут крылья – и ты заберешь нас отсюда…

Дракон прижимал нос к стеклу и думал, что надо бы расти быстрее. Было тревожно за Маму и Лешу.

А еще у них с Мамой была тайна. Однажды ночью, когда все спали, Мама пришла странная: лохматая, в смешной пижаме с медвежатами, вздрагивающая от любого шороха. Дракон удивился, когда она открыла дверцу террариума, потому что гулять было поздно. Но Мама вдруг зашептала горячо и непонятно:

– Ты же Дракон? Значит, тебе положено хранить сокровища. Сохрани, пожалуйста!

С этими словами она сунула в его пещеру тугой рулончик из серых бумажек, стянутых веселенькой голубой резинкой. Дракон удивился. В комнате Леши стоял телевизор, и Мама, однажды заметив, что Дракону нравятся мультики, повернула экран так, чтобы он все видел. И поэтому Дракон знал, что сокровища – это яркие блестяшки, а рулончик из жестких бумажек на сокровища похож не был. Дракон даже лизнул парочку, но они оказались невкусными, да и пахли странно. Однако спорить с Мамой он не стал. Сидел и охранял. Сначала внутри, а потом на крыше, потому что Мама еще несколько раз приходила ночью и добавляла в пещеру рулончики-сокровища – внутри стало тесновато.

В доме тем временем становилось все громче и тревожнее. Хлопали двери, что-то гремело и билось. Только в комнате Леши было относительно спокойно. Дракон знал: Мама с Папой ссорятся. Мама все чаще проводила время в комнате у сына. Вместе они читали, смотрели мультики, но потом Папа находил ее и сердился еще больше.

Однажды все стало совсем плохо – мир за стеной разбился вдребезги. Было слышно, как какой-то тяжелый мешок таскали по полу и били им о стены. Леша сидел на кровати, поджав ноги и уткнувшись лицом в колени. Его плечи мелко вздрагивали. Стемнело. Но свет не зажигали. Даже телевизор, который так любили смотреть Леша с Драконом, в тот вечер остался нетронутым. А потом все затихло. Леша заснул, неловко привалившись плечом к стене и подмяв под себя подушку.

Дракон не спал. Он вообще любил бодрствовать ночью и прекрасно видел в темноте. Поэтому Маму разглядел сразу: веселую, с каким-то новым синим пятном под глазом и странными, неестественно красными губами. Несмотря на ночь, Мама была не в смешной пижаме. Она оделась так, словно собиралась на улицу. Она на цыпочках подошла к Леше, задремавшему на кровати, и тихонько потрясла его за плечо:

– Просыпайся, милый… Мы уходим. Отправляемся на встречу приключениям! Возьми с собой только самое необходимое. Я тебе помогу.

Дракон смотрел, как бесшумно они запихивают в сумку вещи, как сонный, но серьезный и собранный Леша воюет с непослушными штанинами, как Мама подходит к террариуму и открывает дверцу.

«За сокровищами», – понял Дракон.

Мама машинально понькнула его по носу и протянула руку к пещере. Ловко вытряхнула из нее рулончики бумажек и бесшумно закрыла дверцу обратно. И только тогда Дракон понял, что Мама с Лешей уходят навсегда. А он остается. Потому что он – не «самое необходимое». Потому что в приключении, в которое отправляются Мама с Лешей, будет сложно. А он, Дракон, так и не вырос и будет им не помощником, а всего лишь обузой. Ведь с ним так много возни: искать червяков, переключать температуру два раза в день, да и где они возьмут террариум? От волнения он даже не услышал, как Мама снова открывает дверцу террариума.

– Эй, Дракон! – тихонько окликнула его Мама, протягивая ладонь. В другой руке у нее был небольшой пластиковый контейнер из тех, где обычно хранят еду, только в крышке были прокручены неаккуратные дырки, явно сделанные наспех. – Забирайся, мы уходим! Роскошного террариума пока не обещаю, но мы что-нибудь придумаем.

Он прыгнул ей в руку не задумываясь, и уже через минуту все вокруг заполнил грохот: стучало его маленькое сердечко, стучал он сам в тесной коробке, болтающейся у Мамы за пазухой, стучали каблуки и колесики чемодана по ступеням лестницы. Весь этот стук сливался в триумфальную, победную, барабанную дробь. Откуда-то резко и незнакомо пахнуло холодным воздухом, рассмеялся Леша, и в эту минуту Дракон почувствовал, как зудит и чешется у него между лопатками и как проклевываются и разворачиваются у него за спиной острые, маленькие, но абсолютно настоящие драконьи крылья.

Алинда Ивлева

Прозаик, редактор. Родилась в г. Ленинграде, живет в Ленинградской области. По образованию психолог. Довелось работать милиционером-кинологом, бухгалтером, тренером по легкой атлетике. Автор двух сборников рассказов.

Выпускница литературных курсов «Мастер текста» («Астрель-СПб») и школы BAND («Острый сюжет», «Редактура и стилистика»). Лауреат конкурса исторических рассказов журнала «Москва» (2024), многократный дипломант литературных конкурсов.

50 ударов в минуту. Город живой

– Роза, слезь с подоконника, немедленно! Метель за окном, опять всю комнату закоптит! Бабушка Циля кашляет! – Голос женщины надорванной струной зашелестел и превратился в неразборчивый шепот. Ее синюшная рука безвольно выпала из-под кучи тряпья, укрывающего едва заметные очертания плоской фигурки на тахте.

– Мамулечка, только не засыпай, он жив! Жив! Я слышу! Баба Циля говорила, если услышу снова, как сердечко бьется у города, значит, он дышит! – Существо, замотанное в несколько пуховых платков, поеденных молью, с чумазым от копоти буржуйки лицом, снова прильнуло к заколоченному досками окну. – Стучи-и-ит! – колокольчиком восторженно пропела девочка.

Осторожно слезла на стул, медленно спустила один валенок на бетон, затем второй. Закачалась. Но валенки умершего накануне соседа, деда Яши, удержали ее. Девочка доковыляла к буржуйке, открыла заслонку и, тяжело вздохнув, бросила последний лист из маминых нот. Прислонила прозрачные руки к теплому ватнику, который сушился на единственном источнике тепла в огромной комнате.

Жестяной дракон чадил, извергал копоть, черный дым, который забивал нос, глаза. И усыплял. Роза медленно сомкнула веки. Провалилась в волшебную спасительную дрему. Метроном успокоительно отсчитывал пятьдесят ударов в минуту. Артобстрелов пока не будет. Радиоточка цела, значит, город не сломлен, жив. Бабушка Циля давно уже не шевелилась. Но мама постоянно говорила о ней как о живой. Однажды Роза дотронулась до старушки и отпрянула. Холод чувствовался через одежду, словно прикоснулась к застывшей невской воде в ведре, которую не успели растопить. За ночь в алюминиевых кадках она покрывалась ледяной корочкой с узорами рек и лесов. Иногда Роза в ведре видела ангелов. Девочка вскрикнула, но не заплакала. Семилетней малышке не нужно было пояснять, что случилось со старушкой. Мама прошипела:

– Тсс. Ни одна живая душа знать не должна, что баба Циля не шевелится, так у нас будет еще одна карточка. И хлеб.

Роза вспомнила ее сильный голос, когда вызывала учеников на уроках географии к доске, а она, притаившись за последней партой, представляла далекие горы, океаны и пальмы с финиками. Девочка снова провалилась в сон, ей снилась белая круглобокая буханка. Даже во сне рот сразу наполнялся слюной. Даже во сне явственно, до тошноты, ощущался горький вкус, будто из сажи пополам с глиной, вязкого блокадного хлеба.

Неожиданно в квартиру на Лиговке, в полуразрушенном доме в центре непокорного Ленинграда, ворвался холод. Деревянная покосившаяся дверь, державшаяся на одной петле, скрипнула. Обдало морозным воздухом из расщелины после взрыва бомбы, раскурочившей часть фасадной стены. Лестничный пролет сражался за жизнь, повиснув на нескольких прутьях арматуры. Раскачивался и натужно гудел. Лека, как мартышка, зацепился за дверной косяк и запрыгнул в комнату, привычно перепрыгнув зияющую дыру при входе.

– Лека! – Девчушка мысленно протянула руки-веточки к брату. Но сил шевельнуться не было. Она не ела два дня.

Лека расплылся в довольной улыбке. Скинул мешок из рогожи с костлявых плеч, который глухо стукнулся о бетонный пол. Дубовый паркет был поглощен буржуйкой в первые морозы. Гордо выудил лошадиное копыто и плитку столярного клея. Из-за пазухи вытащил несколько обглоданных кусков рафинада.

– На Бадаевских развалинах были с Мишкой! Повезло, лошадь дворника возле складов крякнулась. Налетели доходяги со всей Киевской, кто с молотком, кто с пилой. Обглодали за двадцать минут. Я вот копыто урвал. Мама студня наварит из клея. А ногу эту на неделю растянем. – Лека потормошил маму. Она что-то прошелестела бесцветными губами-полосками. Сын заботливо укрыл мать с головой. – Спи-спи, набирайся сил, сам сварю еды, и кровь пойду сдавать завтра, дадут двести пятьдесят хлеба. У меня первая, универсальная, я счастливчик. – Тринадцатилетний паренек, маленький мужичок, отколол кусок льда из ведра ошметком «зажигалки» и растопил в котелке на пыхтящей, угасающей буржуйке. Развел клей, бросил лавровый листик и стал деловито помешивать все тем же осколком смерти.

* * *

Зимой 1942-го ртуть на градуснике убежала вниз почти до конца шкалы. Повезло, что Лека от рождения вынослив и силен. Ведь теперь он единственный, кто отвечал за женщин своей семьи, пока отец убивал на фронте немцев. Мальчишка таскал воду из Невы на санках. Рубил и колол нечистоты, которые росли, как пирамида Хеопса, до второго этажа, затем помогал дворнику: волочил на тощих плечах в грузовик смердящие ледяные глыбы и трупы тех, замерзших, которым не хватило сил от голода дойти до дома. Тех, кого не отличили от мертвых. Так паренек зарабатывал на прокорм для домочадцев.

* * *

В ту ночь снова пришел дядя Гена. Он на брони. От института. Говорил детям, что друг отца. «Врал наверняка, не может быть у отца таких друзей», – размышлял Лешка, делая вид, что спит, отодвигаясь от трупа бабы Цили.

«Хорошо, что еще не воняет она. На полу спать совсем невозможно». Из полудремы вырвали обрывки фраз:

– Тут сахар, кило муки, две банки тушенки, я вас подниму на ноги. Переезжай ко мне. Детей переправлю на Большую землю.

– Не начинай, Гена, я жду мужа! – устало шептала женщина.

– Да сдохнете здесь, он там, в тылу, небось в карты режется и водку пьет. Воюет он, писарь энкавэдэшный, ха-ха. Уверен, что и семью завел вместе с доппайком, и как зовут вас, забыл. Война. Очнись, Вера! – Толстый лощеный хряк лобызал сухую, потрескавшуюся кожу на соленых от слез щеках измученной женщины.

А Леку выворачивало наизнанку от этих звуков. Он с досады все больше вцеплялся в кости бабы Цили.

* * *

Через две недели Лека узнал от дворника, что НИИ разбомбили. Вместе с противным Геной. Когда матери стало хуже и она больше не вставала, заботливый сын пытался добудиться несчастной. Раскрыл ватное одеяло, и в нос ударил невыносимый гнилостный запах. Голая нога женщины почернела и скукожилась, как трухлявый пень, вся икра и бедро покрылись дырами, словно воронками от взрывов бомб на Невском. Подросток догадался – вот откуда лечебный суп для Розочки, которая уже месяц боролась с воспалением легких. Мама умерла.

* * *

Съели всех котов и крыс в округе. Все чаще и ближе визжали фугасы и выли сирены, будто голодные гиены. Лека перетащил Розу в подвал соседнего дома. Стена, где находилась их комната, треснула. Щели законопатить было уже нечем. Тахта и диван были сожраны ненасытной буржуйкой. Огонь поглотил все книги из отцовской библиотеки. Только один Изумруд снова и снова прибегал к финишу первым. Каждый вечер перед сном «фальшивый рысак» побеждал фашистов, хищных и алчных, превозмогая боль и подлость. Купринский конь бежал что есть сил, уносясь прочь от войны: «Весь он точно из воздуха и совсем не чувствует веса своего тела. Белые пахучие цветы ромашки бегут под его ногами назад, назад. Он мчится прямо на солнце. Мокрая трава хлещет по бабкам, по коленкам и холодит и темнит их. Голубое небо, зеленая трава, золотое солнце, чудесный воздух, пьяный восторг молодости, силы и быстрого бега!» И каждый вечер, когда Лека переворачивал последнюю уцелевшую пятнадцатую страницу, Роза спрашивала:

– А ромашки еще вырастут?

– Вырастут. – Лека так и не признался сестренке, что на шестнадцатой фашистские сволочи отравили коня.

Когда бомбежки утихали, парнишка вылезал в разведку. Воровал на блошином рынке у зазевавшихся артисток, пришедших обменять остатки золотых украшений на муку и крупу, все, что находил в карманах.

* * *

Однажды, почти без сил, он тащился в подвал. Там угасала Роза. Детский писк, будто мышиный, выдернул его из бесконечного оцепенения. На санках лежал круглый шерстяной сверток. Рядом, в сугробе, раскинув руки, как павшая лебедушка крылья, лежала девушка. Уже успела окоченеть. Чудом малыш выжил. Лека прижал ребенка к себе. И ускорил шаг, как мог. Втроем, согревая друг друга телами, они спали несколько ночей в промозглом обледеневшем подвале. Пока их не обнаружили дружинники.

Привезли детей в больницу. Отходили. Малыша Роза и Лешка назвали Русланом, как в сказке Пушкина. Вырастет, будет великим витязем. В опеке назвались родными братьями и сестрой.

– На бусурмана похож ваш брат, – буркнула краснолицая тетка в тулупе из опеки, – а вы беленькие.

– Он в папу, – нашлась Роза. – А бабушка наша вообще Циля была. Хоть и не родная.

Лека толкнул ее в бок локтем.

– Евреи, что ли? – скривила тонкие губы тетка с презрением.

– А если и так? Что? – набычился и вышел вперед Лешка, закрыв спиной сестру, прижимающую слабыми дрожащими ручонками к себе малыша.

* * *

Судьба смилостивилась над детьми. Весной их с детским домом эвакуировали по Ладоге. Розе долгие годы после снился плавающий плюшевый медведь в кровавой воде, а Лека так и не научился плавать – воды боялся. Потом в теплушках переправили до Краснодарского края, под бомбежками. Фашисты наступали, обозы с умирающими детьми двинулись на Кавказ. Тогда высокогорное черкесское село распахнуло спасительные объятия для тридцати пяти детей. Не каждая семья решилась взять детей к себе, немцы наступали, наши войска спешно отходили. Аул ждала оккупация и голод. Мелеч Патова склонилась над троицей, лежавшей на телеге рядом с другими, такими же опухшими и молчаливыми. Женщина удивилась – никто не плакал, даже младенец. Малыша и девочку обнимал мальчонка.

– Было у меня в доме две папахи, в пустую могилу их положила. Не вернулись мои сыновья с проклятой войны. Теперь украсят нашу саклю платок и пара шапок.

Адыгская семья дала свою фамилию и любовь ленинградским детям. Растили как родных. Алексей стал Асланом – Лев в переводе. Приемный отец так и называл сына: «Лев мой». Родной даже не искал детей, решили – пропал без вести.

Розэ, с адыгского Роза, стала врачом и уехала в город. Аслан после войны поступил в летное военное училище. Руслан остался с родителями в селе, занялся хозяйством.

Заехала как-то Розэ проведать родителей. Увидела на трюмо письмо. Мать, забыв про больные ноги, подскочила, выхватила и прижала к сердцу конверт. Заплакала.

– Бросите теперь меня, уедете?

– Мамочка, что ты? – Розэ обняла седую женщину за плечи.

Мелеч протянула послание. Розэ быстро пробежала глазами адрес. Незнакомый.

– Прочтешь? Хотя догадываюсь уже… это не первое. Приезжала она. Расфуфыренная такая, важная.

– Да кто – она, мама?

– Читай, говорю.

Девушка развернула потрепанный лист, исписанный размашистым почерком: «Дети. Не судите строго. Была война. Связался с женщиной. Генеральской дочкой. Место хорошее дали, перспективное. Думал, заберу вас, так руки повязаны были. Грозились и лагерями, и трибуналом. Слабак ваш отец. Если вы читаете письмо – я уже умер, с камнем на сердце. Теперь у вас есть большой дом у моря и сестра. Это мое наследство».

Дочь поднесла руку матери к губам. Приложила медленно ее узловатые натруженные пальцы к своей груди.

– Ангел мой, не зря тебя так родители назвали.

Елизавета Пирогова

Родилась в 1997 году в селе Садовом Саратовской области. Окончила Институт филологии и журналистики в Саратовском государственном университете, работает внештатным журналистом в РБК, пишет тексты для разных медиа. Выпускница школы писательского мастерства Band. Увлекается фотографией.

Свобода, тебе на А

Жара в пятницу стояла безнадежная, тягучая, обморочная. К девяти вечера разъяренный желтый карлик наконец закатился за горизонт. На набережную потекли горожане – полуголые, потные, за день утомленные гудением кондиционеров. Валя оторвалась от билетов к вступительному экзамену, подошла к окну, похрустывая шеей, прищурила глаз и посмотрела сквозь дырку в солнцезащитной фольге. Иногородним студентам юридической академии повезло – их селили прямо на берегу Волги. Так Валя уже шесть лет лицезрела главную достопримечательность Саратова и именно поэтому не видела в ней ничего примечательного. Река и река. Народ прутиками обмахивается – значит, опять мошкара.

В начале августа набережная пованивала забродившей тиной, вареной кукурузой и сладкой ватой. Валя старалась широко шагать, чтобы от быстрой ходьбы создавалась иллюзия ветра. Правда, так в нее чаще врезались насекомые – они попадали в волосы, в рот, в глаза. В уши попадал гимн города, низвергающийся из динамиков:

Са-ра-тов – Волга плещет волной,

Са-ра-тов – расцветает весной.

Валя сурово шагала в такт. Она думала, почему Газманов? Почему после «Есаула» и «Путаны» он решил подарить чужому городу этот неуклюжий панегирик? Газманова сменила Селин Дион, и под бессмертный хит из «Титаника» в десяти метрах от берега развернулся перформанс. Из реки по кругу выплюнулись шесть маленьких струек и одна – длиннющая, метров тридцать, – посередине. Струя то вяло опускалась вниз, то резко вздымалась к небу. Так, по мнению администрации города, выглядит «Сердце Волги», а по мнению Вали, у автора арт-объекта есть определенные комплексы. Она сморщила нос и обошла толпу зевак, снимающих фонтан на телефоны.

Завтра, в семь, мать его, утра Валя будет плыть по этой вонючей, мать ее, Волге. Тупо грести веслом, стоя на пластиковой доске – вот это веселье, вот это да. Светка, бывшая одногруппница, приехала из Питера на малую родину, чтобы сыграть свадьбу, и пригласила старых бакалаврских подруг на «креативненький» девичник с сапбордами. «Да вы чего-о-о, девки, будет весела-а-а! Возьмем просека-а, нацепим по фате, врубим колонку, как последнее быдло, и будем купаться-а-а! Вы что, не знаете, что в Питере есть целый фестиваль для таких же обкурившихся хипстеров, как я? Ах, какая же я нестандартная и особенная! Не то что вы тут, в своем Засратове». Валя сидела на лавке под сенью фонарной паутины и по телефону пересказывала маме приглашение невесты.

«Откуда, мам? Я последний раз в школе плавала. Пришлось купить. Еле подобрала хоть что-то приличное на бока свои. Магистерские, мам, то есть уже почти аспирантские. Наука – дело такое, зад не оторви. Не всем же по пилатесам ходить и салфетки на свадьбу выбирать. И ведь ты подумай, в Засратове салфетки подешевле оказались, а? Не знаю, чем занимается. На последних сторис она пила чай с черными яйцами в каком-то лофте. Ну, бабл ти, мам».

По пути в общежитие Валя представляла, как завтра будет держать оборону. Когда Светка спросит, зачем ей эта аспирантура, Валя ответит старой шуткой с «Пикабу»: «Диссертацию надо писать, пока молодая, часики-то тикают!» – и все захихикают. Вале очень нравился этот мем, она уже опробовала его на маме и научруке. А почему не в Москве, не в Питере? Хм, я думала об этом, да неудобно у вас там. Только до универа полдня добираться, а тут с кровати встал – и уже на паре. Валь, ну а перспективы какие, дальше что? Слушай, профессор с кафедры сказал, что у меня все перспективы доктора. В смысле, ты чо, на медика учишься? Светка с удивлением вскинет брови. Валя снисходительно улыбнется: я говорю о докторантуре. Впрочем, не бери в голову.

В шесть тридцать Валя часто-часто прыгала в купальнике перед зеркалом – где-то видела, что так можно убрать отеки с лица. Купальник был сплошной, спортивный, без вульгарностей. В шесть пятьдесят она вышла из такси и увидела своих одногруппниц. Два года назад, на выпускном, Анька была с восьмимесячным животом, а теперь светила аккуратным загорелым прессом и щурилась на солнце:

– Привет, Валек!

Пока Анька рожала, Женька поступала в театральный, а корку свежего, хрустящего диплома юриста она с удовлетворением засунула под стертую ножку стола.

– О! Ученая башка, дай пирожка! – На ее горбатом носу жирно блестела полоска солнцезащитного крема.

Пока Женька играла свой первый отчетный спектакль, Валька варила свеклу на засаленной общажной плите, писала магистерскую работу.

– Здорово, двоечницы!

Светка всегда немного выбивалась из их общего вайба. Тогда и слова-то такого не было, а она уже его как будто использовала, типа, в тренде. Когда были популярны квесты, она приносила в универ флайеры и рекламировала какую-то нелепую страшилку, но так вроде никто и не отозвался. Когда ставили студвесну, Валя с Аней скептически отшивали навязчивых зазывал из культмасса – не до самодеятельности было. Пришлось переться только ради Светки с Женькой. Даже плакаты рисовали, хос-споди. Анька со Светкой подружились, кажется, на физре – Валя вовремя подсуетилась и сделала себе справку, а они к восьми утра тащились на стадион. Тут все понятно, страдания сближают. Однажды они даже снимались для студенческого журнала в спортивный номер. Такие фифы ходили, что ты. Но в целом Светка всех немного утомляла – сроду ей было больше всех надо. Уж если на конференции выступать, то обязательно с фотографией Плевако на футболке. Если практику проходить, то не в универе, как все, а в детской комнате полиции. Если уезжать из глухой провинции, то не в банальную Москву, а в Питер. Если девичник устраивать, то не в ресторане, конечно, а в семь утра, в вонючей Волге. Нет, Светка – нормальная девчонка, но все у нее с каким-то перебором.

– Валидзе, первый раз тебя в купальнике вижу! Царица! – Женя развела руки в стороны то ли от удивления, то ли для объятий.

Валя так до конца и не поняла ее намерений и на всякий случай сделала вид, что копается в сумке.

– Аналогично. – Она переложила очки из большого кармана в карман поменьше. – Ну что, где наша девочка с севера?

– Подъезжает, – сказала Аня.

Помолчали. Обсудили ярко-желтый фургончик, изрисованный пальмами, бесконечную жару и дочку Ани. Клуб сапсерфинга находился в нескольких километрах от набережной, за мостом. Здесь не было ни кукурузы, ни сладкой ваты. У берега качались лодки, сквозь песок пробивалась сорняковая трава. Пахло свежестью и каникулами. Подъехала машина. «Наконец-то», – выдохнула Женя и побежала к обочине.

Света выходила из такси, словно снималась в рекламе бритвы: сначала тонкая гладкая ножка показалась на асфальте, затем над дверцей машины выглянула широкополая шляпа. Волжским ветром ее сразу же сдуло на землю.

– Вот черт. – Света со смехом побежала за шляпой-грибом. – Ну вас на фиг, я готовилась, а они!

Из бездонной плетеной сумки она достала каждой по обещанной фате.

– Валюх, такую косу ты себе отрастила, аж завидно. – Одной рукой Света вставляла гребешок в черные волосы подруги, а другой ерошила свою белокурую стрижку-пикси, точь-в-точь как у героини новой французской волны.

– Могу одолжить на свадьбу, – пошутила Валя. И лихо добавила: – А можем и насовсем махнуться.

– Ну нет, такая корова нужна самому! – Света погладила Валю по нагретой макушке.

Сапы арендовали в клубе. Из деревянного сарайчика цвета растаманской радуги выскочил жилистый парень в зеркальных очках. Он крепко обнял Свету. Рядом они выглядели как игрушки из разных наборов, которых пятилетняя хозяйка усадила на понарошечное чаепитие – совершенно тропический он, в гавайских шортах, с облезшим носом и загаром, въевшимся в геном. И она – тонкая, фарфоровая, гладкая, еще в этой смешной розовой фате.

Выяснилось, что Света теперь инструктор по сапсерфингу и проводит прогулки по питерским каналам. «Гош, по сравнению с твоими программами наши – детский лепет. – Валя мазалась Женькиным кремом и нечаянно подслушивала. – Приезжай на сплав в сентябре, дашь мастер-класс». Гоша довольно улыбался и вертел на пальце потрепанную фенечку: «Да ты их и сама всему научишь». Валя суетливо соображала – когда Светка успела? Она же эсэмэмщицей работала. А когда она здесь с этим Гошей плавала? Значит, приезжала и даже не написала.

Инструктаж Света провела для подруг сама, а те беспрекословно слушались: подгоняли весла под рост, репетировали гребки. Тугими резинками они закрепили на досках спасательные жилеты, бутылки с водой, зип-пакеты с бутербродами и контейнеры с арбузными треугольниками.

– Ну, Светка, прямо шведский стол! – присвистнула Аня.

– А то. Банкет за счет заведения. – Света запросто вскочила на доску, оттолкнулась от берега веслом и скомандовала: – Ну, девки, поплыли! – Фата развевалась на ее голове, как плащ супергероя.

Валя на четвереньках забралась на сап и почувствовала, как он дрожит под ней. Она вцепилась в борта обеими руками, застыла и прокричала: «Я не могу-у-у!»

– Валь, сядь на попу, как я, – по-матерински приказала Аня. Она уже отплыла на несколько метров вперед и гребла, сидя в позе лотоса.

Валя видела, что она тоже побаивается, но старается держаться ровно.

– Да тут неглубоко вообще, смотри! – Женька бревнышком плюхнулась с доски и вынырнула обратно. Она подняла обе руки – вода была ей по шею, не утонешь, – и где-то с третьей с половиной попытки вскарабкалась обратно.

Валя медленно качалась на волнах, словно кошка на куске фанеры посреди океана. Зачем она вообще сюда поперлась? Ей хотелось обратно, в свою милую душную комнату, в которой не перед кем было позориться. В комнате по счастливой случайности она жила одна. Вахтерша ее обожала – всяких проходимцев не водит, по утрам здоровается, пропуск за шесть лет гладенький, а не как из одного места. Научрук души не чаял – на нашу Валентину всегда можно положиться. Может, в магистратуру? Давайте, и мама будет рада, и на службе пригодится. Валенька, вы нужны науке, а мне очень нужен качественный аспирант. Конечно, Павел Геннадьевич, какие наши годы!

Валя заметила, что вода под ней чистая, прозрачная, совсем не такая, как на набережной. Сквозь мелкие волны пробивались желтые лучи и падали на мягкое песчаное дно.

– Би-бип! – Света легонько врезалась в Валин сап, и он качнулся с новой силой.

– Ты что делаешь?! – взвизгнула Валя. – Совсем, что ли?! Я, может, вообще плавать не умею. – И разрыдалась.

– Так я же в беседе спрашивала, Валюх. – Света в замешательстве посмотрела на Аню и Женю, мол, а вы чего молчали?

Те пожали плечами.

Валя стояла на четвереньках и тихо выла. Вытирать слезы и сопли было неудобно – если она поднимет руку, центр тяжести сместится и она сразу же перевернется. Поэтому капли медленно тянулись прямо перпендикулярно красному лицу. Валя ненавидела их всех за то, что они снова заставили ее отставать и выглядеть неудачницей.

– Так не пойдет. – Света села на попу, как Аня. —

Валь, ты ж смелая. И… целеустремленная. Ты сейчас уже кто, профессор? Декан? – Она мягко улыбнулась. – Во-от, давай, давай, под себя ножку. Ты же никогда не бросала начатое, не распылялась, как я, на всякую чепуху. Просто это, – Света погладила рукой шершавую доску, – что-то новенькое. И даже если пару раз не получится, ну и что теперь? Вон Женька, она уже и вылазить не хочет, будет весь день рядом с доской барахтаться.

– Если что-то не получается, скажи, что так и задумано. Джейсон Стэйтем, – подплыла Женька. – Мм, а вода-то какая теплющая, молоко! – И со всей силы надавила руками на Валину доску.

Сап вскочил на дыбы, и Валя, растопырив руки, упала в Волгу.

Вода и правда была приятная. Сверху, над головой, – голубая, приветливая, а снизу, где-то в ногах, – прохладная, темная, таинственная. Вале вдруг захотелось задержаться подольше, оттолкнуться ногами, вытянуться стрелой и плыть, плыть. Над ее головой медузой колыхалась фата, и Валя загляделась. Тут крепкие тонкие пальцы вцепились в ее пухлое предплечье и потащили наверх.

– Так, все, на базу. – Света придерживала Валю на поверхности и озабоченно смотрела ей в лицо. – Ты правда, что ли, плавать не умеешь?

– Здрасте, второй юношеский разряд. – Валя сгребала с лица прилипшие пряди волос.

Аня цокнула языком, закатила глаза и погребла дальше.

– Валидзе, прости! Ты меня тоже толкни, если догонишь. – Женька с хохотом поплыла прочь.

За мостом Волга была совсем другая и бесконечно разная – то бескрайняя, как море, то уютная, с узкими заливами, камышовыми зарослями и клумбами водяных лилий. Подруги понемногу освоились и гребли стоя, как заправские гондольеры, только в купальниках и с пучками фатина на затылках.

Они плыли мимо мамы-утки с утятами, мимо водяного ужа, спешащего по делам. Поздоровались с горбатым стариком на выцветшем надувном суденышке. Гордо проигнорировали «привет, девчонки», долетевшее с белоснежной двухэтажной яхты. Света каждый раз вслух читала имена встречных парусных лодок: «Лира», «Айсберг», что-то на французском, «Дюна». Потом они начали играть в слова-которыми-можно-назвать-яхту. Свобода, тебе на А. Ария, Ярило, Олег, ха-ха-ха, Гаврюша! Кивнули стайке других сапбордистов. Помахали отдыхающим на песчаном островке – как и положено, они были в плавках, растянутых футболках и треугольных косынках. На обратном пути остановились в небольшой заводи, где ели арбуз и бросали корки в кусты. Обсуждали ипотечную ставку, цены на бумагу, зрителей, которые снимают сцену со вспышкой. Вспоминали пары по уголовному праву.

– Не Питер, конечно, но тоже своего рода курорт. – Женька выплюнула косточку, и она медленно погрузилась на дно. – Кстати, Свет, вы когда обратно?

– Не, мы остаемся. – Она блаженно потянулась, поправила лямки купальника. На их месте показались две белые полоски на фоне яркорозовой кожи. Типичный саратовский загар, прилипает за полдня. – У Романа тут родители, да и я страшно хотела вернуться. Валь, ну а ты? – Света хитро поджала губы. – Не надумала в большой город еще?

Валя приняла вызов. Она глубоко вздохнула с деланым сожалением:

– Да вот хотела с тобой прямо после свадьбы и поехать, на верхней полке. Но раз уж вы остаетесь, куда мне теперь? – и быстро стащила со Светиной доски бутерброд.

Сапборды то и дело мягко стукались друг об друга, как, бывает, за душевным застольем обнимаются лбами старые друзья, захмелевшие от радости встречи. Валя гладила пятками мелкие волны и думала, что перед свадьбой хорошо бы заскочить в парикмахерскую – давно мечтала постричься покороче, как Одри Тоту.

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Три грифона под окном: новинки фантастики, фэнтези и магического реализма

ЕКАТЕРИНА ЛАНДЕР, «ПОТУСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН» («ПОЛЫНЬ»)

Семья Марго совсем недавно переехала в Петербург из Самары, а проблемы уже начались: при таинственных обстоятельствах пропадает младшая сестра героини. Оказывается, что она – не единственный исчезнувший ребенок. Полиция ничего сделать не может. Марго приходится брать дело в свои руки. А юноша Василий тем временем узнает, что корни его семьи тянутся от древнего рода Хранителей города – тех, кто должен следить за «изнанкой» Питера, куда история вытесняет всё отжившее свой век. Потому там ныне и обитают таинственные Духи и иные существа. И вот Вася с Марго, преследуя общие цели, постепенно открывают для себя таинственную обратную сторону Питера с его грифонами, ключами от всех дверей, жуткой магической плесенью и легендами, которые оказываются не просто байками для туристов. Впрочем, последних тоже хватает. При чем тут куклы, манекены, переселение душ и похищение детей? И как остановить беду, приходящую раз в сто лет, – потоп, уже случавшийся в 1824, в 1924 и грядущий в 2024-м? Ответы знают весьма странные личности (и неличности). Но выдают их, по выражению героев, «хлебными крошками».

«Потусторонним вход воспрещен», с одной стороны, очень крепко углублены в классическую традицию городского фэнтези – это такой русский Нил Гейман для читателей помладше с легким флером булгаковщины: тут вам и таинственные артефакты, которые надо найти, чтобы избежать, уж простите, тотального трындеца, и изменчивые станции метро, и взрослые, которые не верят в фантастичность происходящего, и тайные хранители города, и друзья, которые оказываются не то предателями, не то черт знает чем. Но, с другой стороны, роман Екатерины Ландер так врос в контекст Петербурга исторического и легендарного, что его, в отличие от других книг жанра, невозможно оттуда вычленить. Перед читателем, по сути, написанное с любовью исследование всех швов и несостыковок городской истории, которые открывают Екатерине Ландер огромные возможности для фантастических допущений – все они здесь так или иначе обоснованы и, опять же, вписаны в контекст, питаются брусчаткой улиц и водой Невы. Так, например, семейная легенда химика Александра Пеля становится сюжетообразующей; это одна из глобальных интриг, тянущих за собой сюжет. Не менее важны и все слухи да недомолвки о народах, живших «на болотах» еще до Петра, в частности об их верованиях, духах и божествах. Что для историка повод скривить лицо, то для Екатерины Ландер – сверкающий сюжетный винтик.

С учетом того, что роман глобально посвящен проблеме исторической памяти (на личном и общественном уровне), – неудивительно.

Но прежде всего «Потусторонним вход воспрещен» – это увлекательное приключение в сеттинге современного Петербурга. Атмосферы живого города – города-персонажа, если угодно, – тут так много, что уже где-то на середине романа хочется купить билеты на поезд и уехать в Питер, просто чтобы самому прочувствовать то же, что и герои. Екатерина Ландер работает по чеховскому принципу «выстреливающих ружей», а потому каждая делать, на которой делается акцент, не случайна, она обязательно сыграет свою роль, будь то страшная кукла или седой старик на скамеечке. Прежде всего выстраивая современный миф о Санкт-Петербурге, автор не забывает и об арках персонажей: у каждого тут свои, вполне человеческие и понятные мотивации. Неважно, кто эти герои: студенты, Потусторонние или директора институтов. А еще тут харизматичный, иногда по-вампирски таинственный, а иногда по-коровьевски безумный антагонист (или не антагонист вовсе?) Вольдемар. Ну это так, к слову. Любите и ненавидьте его скорее!

«– Зеркало из бального зала особняка Брусницыных. Его обнаружили год назад запрятанным внутри стенной панели в самом сердце дома. Благоразумно не стали трогать и сразу подняли архивы особняка. – Ярослав помедлил. – У него оказалась богатая история. В середине девятнадцатого века простой деревенский парень – Николай Мокеевич Брусницын – из Тверской губернии переезжает в Петербург, где прямиком на Васильевском острове начинает свое дело. Немного погодя небольшая мастерская по дублению кожи превращается в крупнейшую в Российской империи кожевенную мануфактуру. Рядом с огромным заводом строят особняк, где живет хозяин – ныне купец Брусницын с семьей, а позже – его выросшие сыновья. Дом с небывало роскошными и диковинными интерьерами. Однажды хозяин, падкий на редкие вещи, заказывает из Европы старинное зеркало, некогда висевшее в итальянском палаццо, известном своей мрачной славой, что якобы в этом самом палаццо хранился прах знаменитого графа Дракулы. Зеркало вешают на стене в танцевальном зале. Домочадцы быстро замечают неладное. В доме купца начинают твориться необъяснимые вещи. Кто бы ни посмотрелся в зеркало, тех преследует полоса неудач и болезней. После попытки избавиться от несчастливого приобретения таинственным образом скоропостижно умирает внучка хозяина. Побоявшись навлечь еще большую беду, зеркало замуровывают в глубине дома на долгие годы. Позже дом приходит в запустение. Что символы зеркала и ключа в равной степени связаны с потусторонним миром, думаю, объяснять не надо?

Я кивнул и поморщился – напомнила о себе набитая в подвале шишка.

Город… Я вырос здесь, я наивно считал, что Петербург мне знаком. А он, как двуликий Янус в рассказе Ярослава, повернулся к нам злым лицом. Мне даже померещилось, будто я чувствую между лопаток чей-то тяжелый взгляд».

ДИБА ЗАРГАРПУР, «ОТРАЖЕНИЯ НАШЕГО ДОМА» (MARSHMALLOW BOOKS)

Роман Дибы Заргарпур сам по себе похож на зеркало: он лишь прикидывается простым и линейным, полным классического для истории-взросления набора тем и проблем: от поиска себя до первых отношений и постепенно разрушающейся семьи. Однако стоит всмотреться, и вот уже из-под глади текста проглядывает что-то потустороннее; книга эта, подобно зеркалу, выводит на перепутье, но не миров, а трех магистральных тем, особенно актуальных для конца XX и начала XXI века: эмиграции (семья главной героини бежала в Америку из Афганистана), потери идентичности (смешение кровей, культур) и памяти – как личной, так и исторической. Пятнадцатилетняя Сара пытается раскрыть тайну пропавшей дочери своей бабушки – той диагностировали деменцию, – дух которой является ей в старом доме с разбитыми зеркалами. В молниях героине чудятся видения, а во снах она то ходит по битому стеклу, то оказывается не собой. Но стоит ли искать ответы на вопросы прошлого, ворошить семейные тайны – например, узнавать, какой была любимая бабушка в молодости и что она, как и все остальные, до конца жизни скрывали от деда, – когда настоящее трещит, как одно из покрытых пылью зеркал? Когда ты сам – одно такое зеркало? И что пытается подсказать проклятый старый дом, за реставрацию которого взялись родители?

Мистических элементов в «Отражениях нашего дома» предостаточно. Чем ближе к финалу, тем менее они похожи на видения и более ощутимы. Впрочем, уже название намекает, что все жанровые вкрапления в тексте – не более чем отражения, благодаря которым Саре предстоит разобраться в долгой и запутанной истории своей семьи (и в себе самой). Если прочитать краткую биографию Дибы Заргарпур, можно вполне справедливо предположить, что роман отчасти автофикционален – а потому он воздействует на предельно личные болевые точки читателя: опять же, не только за счет привычных для подростковой (шире – молодежной) прозы приемов, но и за счет острых социальных ситуаций, которые так или иначе, на собственном или чужом опыте, знакомы каждому: неизлечимых диагнозов родственников, разводов родителей, сомнений в «чистоте» своей крови. Блуждая через зеркала семейной истории, Сара разбивает многие из них, узнает «неудобную» правду, которая, впрочем, весьма обыденна во взрослой жизни: этими-то осколками и ранит читателя.

Но автор разбрасывается ими не как попало, а с чувством и толком – в тексте задана определенная ритмика, которая усиливается внутренними монологами Сары и, как ни парадоксально, не ослабляется обилием диалогов. И, постепенно считывая все поверхностные слои сюжета, читатель вдруг понимает, что отражение двоится, троится, а потом и вовсе плывет, меняется, становится чем-то другим, – и на деле получает весьма серьезный, глубокий и при этом увлекательный текст, который совсем по-одному будет понят подростковой аудиторией и совсем по-другому – взрослой. На то и нужны отражения. Тем более их лабиринты.

«Ки асти?

Моя бабушка повторяет этот вопрос по десять раз на дню.

“Кто ты?” – спрашивает, когда я умываюсь по утрам. “Кто ты?” – когда наливаю ей чай на завтрак. “Кто ты?” – когда я смотрю, как она перед зеркалом старательно подводит брови. Ее глаза не отпускают меня ни на миг. Следят, как я мучительно пытаюсь найти ответ.

Кто я?

Я – Сара Рахмат. И да и нет.

Я американка. И да и нет.

Я афганская узбечка. И да и нет.

Я плод величайшей истории любви. И да и нет.

Я есть, и меня нет.

Мой баба-джан часто повторял: “История – это то, что создает нас”, – и без нее мы обречены снова и снова сбиваться с пути. Но, когда сквозь окно в мои мысли врывается лунный луч, я осознаю, что как раз эта самая история и отбросила нас далеко-далеко с проложенного курса.

Хотя, к счастью, ненадолго.

Я верну нас на предначертанный путь. Сотру слова падара “наши общие интересы”. Раскрою тайну, которую скрывает моя бабушка, и, может быть, этого хватит, чтобы развеять мрачное чувство потери, засевшее в этих стенах. И тогда в дом вернется жизнь».

НАДЯ СОВА, «СКВОЗЬ ТУМАН МЕНЯ НЕ ВИДНО» («КИСЛОРОД»)

Подруги Агата и Дарина наконец отправляются в отпуск! Каждый раз их поездка срывалась – то в Карелию не добрались, то еще куда, – а до маленького южного городка все же получилось доехать. Да только в самой хорошей гостинце не оказалось номеров, и пришлось заселяться в странную, маленькую: хозяин там угрюмый, и зовут его почему-то Медведем. И вот подруги решают все же поднять себе настроение: приходят в бар, где симпатичный бармен – у него тоже какое-то странное прозвище, Тулуп, – угощает Дарину коктейлем со смородиной, а наутро та… пропадает. Агата не знает, что делать: полиция? Соцсети? Местные? Мечется она до тех пор, пока не знакомится с юношей по прозвищу Мангуст и местной ведьмой (или не ведьмой?), которые подсказывают, что городок тесно связан с Ладным миром, где живут нечисть и фольклорные существа (в терминологии Нади Совы «всякие-разные»), а городская «секта» уже долгое время ищет путь туда, ожидая получить богатства и знания, обманывая, предавая и играя с крупным бизнесом. И Дарина – их ключ в Ладный мир сквозь туман, который, по легенде, забирает души. Или это сам туман хочет, чтобы люди так думали?

«Сквозь туман меня не видно» – очень условная смесь «Рифа» Алексея Поляринова и «Брата болотного края» Ольги Птицевой в реалиях книжной вселенной Нади Совы. Проставляем все чек-поинты: странная «секта», в которой собрались отчасти поломанные жизнью герои (а их предводитель алчет власти), присутствует; живой таинственный лес и его «духи», которые диктуют людям свои правила, – тоже. Впрочем, повторимся: сравнение, как и всегда в таких случаях, более чем условное, оно лишь говорит о переплетениях тем и общей атмосферы (как, например, «Станция Лихо», дебютный роман Нади Совы, напоминал «Покров-17» Александра Пелевина). В новинке внутри своего большого цикла – каждый роман автономен – автор подступается к собственной вселенной совершенно с иной стороны: куда меньше времени и внимания на этот раз уделено самому Ладному миру, его присутствие в тексте минимально, он лишь слегка, на уровне снов, видений, оберегов, татуировок и странных теней, просачивается в реальность. Неспроста книгу позиционируют именно как магический реализм. Стоит сделать одну маленькую оговорку. «Сквозь туман меня не видно» – представитель, скажем так, новый волны этого жанра, где все волшебное и потустороннее не столь эфемерно, как в классическом понимании магического реализма. Чудеса перестают быть метафорами, становятся фактами, приближаются к фэнтези.

Впрочем, это не единственное нововведение Нади Совы в романе: на этот раз текст концентрируется не вокруг сюжета под стать триллеру или хоррору (хотя очень условная детективная линия, тут, конечно, есть) и даже не вокруг психологического портрета главной героини, как это было в других книгах. В центре – социальные взаимодействия между героями в прошлом и настоящем: важна и линия Мангуста, и линия юной ведьмы и, в особенности, линия того самого Медведя; они здесь намеренно прописаны более фактурно, чем истории двух подруг. Надя Сова изучает отношения между персонажами, которые то сближаются, то отдаляются: все из-за личных, очень человеческих мотивов, но также из-за прихоти Ладного мира, который, как уже было сказано, неизбежно просачивается в реальность. Таковы и все антагонисты текста: правда, в отличие, допустим, от уже упомянутого «Рифа», «секта» в романе Нади Совы получается какой-то чересчур приличной и правильной, напоминает скорее бандитскую бизнес-группировку из 90-х (хотя с застройками герои и правда долго мутят воду, но речь не об этом). Им не хватает своего рода безумия: люди, которые много лет одержимы поисками «фантомного» волшебного мира и готовы ради этого на все, просто не могут вести себя спокойно, адекватно, они скорее окажутся «зомбированы» собственной же манией. Более комплексный подход к «секте» сделал бы текст еще более насыщенным и глубоким. При всех незначительных но «Сквозь туман меня не видно» становится новой страницей в творческой карьере Нади Совы, где сюжетность и жанровость уступают место психологии и социальной проблематике, позволяя посмотреть на огромную мозаику Ладного мира со свежего ракурса.

«Человека ломало, выкручивало кости. Человека тошнило, внутри больше не могло все работать так, как раньше. Человек выл, стонал, хотел сбежать от этого чувства. От ощущения, что извращается человеческая суть, что он теряет себя. Больше никогда он не сможет стать тем, кем был раньше. Человек заплакал, прося прекратить пытку. Но это было уже невозможно, обратно процесс не повернуть. Тело собралось, сжалось, ноги с хрустом втянулись в бедра, руки искривились в неправильных местах. Голова гудела. Глаза не хотели открываться, чтобы не видеть, что происходит с телом. Чтобы не видеть, как смотрит на свою работу самое опасное существо в этом лесу.

Человек взмахнул крыльями, расправив плечи, почувствовав, наконец, свободу. Боль ушла, как ушли и проблемы, которые мешали спокойно жить. Кем этот человек был раньше, уже неважно, теперь он – птица. Теперь у него – крылья и лапы. Огромные когти, густые перья и длинные-длинные волосы, которые скрывали то, что не могли скрыть перья. Человек мечтал иметь такие волосы раньше, но они никак не хотели расти. Теперь выросли. Теперь каждый, кто их увидит, захочет взять деревянный гребень и расчесать. Расчесать волосы, подарить красивые бусы, ожерелья, все, чтобы птица стала еще краше. Человек покрутил головой, разминая шею. Так легко, так свободно. И почему-то так правильно. Чужое присутствие больше не пугало, – стоит и стоит, вреда не причинит. Лишь подавит волю и даст задание».

МАРИНА СЫЧЕВА, «СОЛНЦЕ В СИЛКАХ» («МИФ»)

Однажды девушка Тураах и юноша Табата ступают на таинственную тропу духов, и дальнейшая их судьба решается – а может, ломается, – с этого самого момента. Оба они оказываются под покровительством духов, да только разных: Табата должен стать новым главным шаманом, ему положен наставник и всеобщее признание; Тураах же попадает во власть духа-Ворона (одного из ключевых мифологических персонажей северных народов) и становится удаганкой, женщиной-шаманом. Но ее судьба печальна. Не играют с ней больше бывшие подруги, да и жениха, говорят, ей теперь не найти – Тураах становится изгоем. Хуже того, Табата почти ничего не делает, только стоит рядом у учителем-шаманом, но все чтят его. Тураах же самостоятельно, чуть ли не ценой жизни останавливает злую старуху-духа, и ей – никакой благодарности, только косые взгляды. Ведет ли это к расколу между бывшими друзьями? Конечно. Но это только на руку древнему злу – некогда человеку, предавшему свое племя, – которое старый шаман, учитель Табата, добровольно впустил в свое сердце. Думал, что сдюжит, отсрочит беду: не вышло. Или он хочет, чтобы злой дух так думал? Ведь у последнего свои планы на волшебные силы что юноши, что девушки…

Этническое фэнтези Марины Сычевой с самого начала задает высокую планку и становится прекрасным примером для подражания. Весь колорит северных народов с их духами, «бесами», ритуалами и мироустройством так органично вплетен в текст – и так в этот этнический контекст погружены герои, – что «Солнце в силках» начинает напоминать одну из тех легенд, которые северные народы действительно могли бы рассказывать друг другу у костра. Настолько здесь все органично, настолько – и это важно – происходящее вписано в «мифологическое сознание»: для героев весь фантастический мир духов – важная и неотъемлемая часть реальности; пугает лишь столкновение со злом и неизведанными чудовищами, а не само их существование. Но, конечно, роман Марины Сычевой куда сложнее, чем любая народная легенда. Во-первых, это очень красиво переупакованный – в лучшем смысле – young adult о подростках, которые вдруг стали врагами из-за обстоятельств и личных амбиций, из-за своей «незрелости». Сколько таких историй есть на свете? Множество. Сколько из них обернуто в столь привлекательную – и прописанную с умом и любовью, автор даже не забыла о важной роли кузнецов в северной картине мира, – мифологическую фактуру? По пальцам пересчитать. Во-вторых, перед читателем абсолютно точно история о духовном росте, где все фантастическое – от жутких и, к слову, прекрасно написанных снов Тураах до самого факта наличия некоего «великого и коварного зла», – лишь заставляет героев совершать все больше личностных подвигов. Так арки персонажей, давайте скажем литературно, становятся куда фактурнее и очевиднее. Резюмируя: перед читателем психологический роман, который одновременно прикидывается и young adult, и этническим фэнтези. Кстати, сконцентрировано повествование именно вокруг Тураах – это помогает Марине Сычевой подсветить еще один спектр тем: роль женщины в архаическом обществе. Кажется, не требуется добавлять, что в современном – тоже. Отлично написанное, одновременно и глубокое, и увлекательное, «Солнце в силках» особенно нужно тем, кто скучает по эстетике старого мультфильма «Братец Медвежонок», но хочет еще больше глубины, мифологии, драмы и качественного текста.

«Красные пятна расползаются по щекам, выедают кожу на тонкой шее. Ногти впиваются в плоть, скребут, скребут по огненным отметинам. Зуд только усиливается. Под кожей поселились блохи, клопы, мелкие прожорливые твари. Руки сами тянутся к ножу: взрезать, стянуть ее, обнажая мышцы и жилы. Передавить всех букашек. С хрустом.

Красные язвы, красная кровь, красное, красное всюду.

Тураах подскакивает с орона. Наяву то же. Алые пятна пляшут на руках, на плечах. Пляшут… Да это же сполохи от жарко натопленного очага!

Тураах выдыхает, откидывается на постель, обводит взглядом узорчатые балки. И снова цепляется за красное: знакомый с детства узор, забава долгих зимних вечеров, отбрасывает Тураах в ночной кошмар и дальше, к входу в логово Кутаар.

От красного тошнит. Не видеть бы, исключить из мира все его оттенки. Тураах переворачивается на живот и утыкается лицом в теплую доху из чернобурки. Засыпать страшно, но усталость берет свое: понемногу она снова проваливается в переливающуюся алым тьму.

За дверью раздался скрип снега под тяжелыми торбасами. Нарыяна – эту поступь она ни с чьей не спутает – соскользнула с орона, на цыпочках подошла к двери. Пропело рассохшееся от наполнявшего юрту жара дерево, и через порог шагнула закутанная в шкуры фигура».

АННА СТАРОБИНЕЦ, «СЕРЕБРЯНЫЙ АШОЛОТЛЬ» («СТРОКИ»)

Рассказы в сборнике Анны Старобинец существуют на стыке сразу двух жанров – магического реализма в классическом его понимании и мистики, – и именно это сочетание делает их столь необычными и запоминающимися. Каждый текст здесь – своего рода выстрел в болевые точки общества; социальная проблематика заострена за счет фантастических допущений, которые к финалу рассказа такими вовсе и не кажутся. Автор водит читателя за нос, смешивает факты с восприятием героя, а потому совсем не ясно, исполнил ли желания мальчика волшебный серебряный ашолотль или так просто совпало. Кому верить – рассказчику или окружающим? Настолько ли объективная реальность достоверна? И объективна ли?

Впрочем, сам по себе такой прием не нов, однако Анна Старобинец выбирает темы и конфликты, от которых у большинства читателей скорее всего засвербит в районе сердца: несправедливые обвинения, буллинг, неизлечимые диагнозы, нежелание выслушать чужое и рациональное мнение. В мире взрослых все эти темы несколько приглушенны, они стали органичной частью реальности. В мире подростков – глазами взрослого читателя, естественно, – они воспринимаются как нечто из ряда вон выходящее, а потому издевательства над больным ДЦП ребенком, который придумал (или не придумал?), что прилетел с другой планеты, кажутся особенно мерзкими и бесчеловечными. Завораживающие, но при этом лаконично и метко написанные, рассказы этого сборника кончаются даже как-то слишком быстро. Лучше их смаковать – ведь здесь важно каждое слово.

«Они поселились в нашем подъезде, в квартире напротив. Спустя пару дней наши матери познакомились. Скорее всего, они вместе курили на лестнице. Моя тогда еще верила, что я не знаю, что она курит. Каждый раз, отправляясь на лестницу, она придумывала какие-нибудь “дела”. Она закончила курсы психологов и почему-то считала, что, если я узнаю, что она курит, у меня будет травма. Но, сколько я себя помню, я всегда это знал, и мне было все равно. Если что-то меня и бесило, так это ее вранье. Не только про сигареты. Про отца тоже. Наверное, ее научили на курсах психологов. Она говорила – да и сейчас иногда говорит, – что он меня любит, просто живет не с нами. Вранье. Он плевать на меня хотел.

А вот тетя Лена, мама Юрца, никогда ему не врала. Когда она шла курить, всегда так и говорила: “Пойду курну” – я сам слышал, когда стал бывать у них дома. Что же касается юрцовского отца – его просто не было. Вообще не существовало. Так мне сказал Юрец. “Там, где я раньше жил, самцы не участвуют в размножении. Но это тайна. Не рассказывай никому”».

АННА ЛУНЁВА, НАТАЛИЯ КОЛМАКОВА, «ЧЕРНАЯ ИЗБА» («МИФ»)

Первое время история о девушке Кате, которая мечтает учиться в консерватории, а поступает на ветеринара, напоминает классический роман-взросление с полным набором соответствующих проблем и вопросов: первая любовь, поиск себя, отношения с подругами, ревность, зависть и далее по списку. Однако очень скоро оказывается, что это всего лишь писательская уловка, и яма подтекстов и смыслов оказывается куда глубже, чем казалось до этого. Авторы очень аккуратно вводят в текст мистическую составляющую, которая не вытесняет реализм, а лишь дополняет его ощутимыми черными штрихами: Леночку, одну из одногруппниц Кати, вдруг увозят в родную деревню для какого-то странного обряда. Возвращается она, будем откровенны, никакущей. А Катя решает сунуть нос не в свое дело, за что ей и приходится расплачиваться до конца романа. Действительно ли во всем виноваты духи леса – или это просто суеверия? Не ясно до самого конца.

«Черная изба» оказывается очень глубокой историей, вскрывающей многие социальные язвы регионов (и не только), которая при этом играет с канонами волшебной сказки о «грани миров»: Катя и становится своего рода провидицей между «реальным» и «потусторонним», между «жизнью» и «смертью». Один из лучших способов как-то поразмышлять о проблемах общества – «переупаковать» их в миф, мрачную легенду, что авторы и делают. Потому основой романа становятся расхожие легенды о жертве, ритуальной смерти и воскресении, которые из «волшебного» мифа превращаются в миф «социальный». И очень, очень страшный. Однако такая игра с каноном в «Черной избе» не становится самоцелью авторов. На первом плане остаются грамотно выписанные и проработанные герои. Они здесь – реальные люди, а не очередные маски из молодежного сериала, созданного по сценарным правилам Голливуда.

«Вокруг снова был снег, но теперь она не мерзла. Что-то двигалось и толкалось в ее большом тяжелом теле. От этих толчков вокруг волнами расходилось тепло, согревая землю, и она чувствовала, как тоненькие ручейки щекочут под снежной шубой ее шершавые бока. Вода просачивалась в мелкие трещинки, и тепло гнало ее вверх, туда, где в укромной пазухе прячется мягкое, теплое, уязвимое, где рождаются эти странные толчки. Вода встречает там тоненькие жадные белесые корни, они всасывают ее всю, без остатка, и тянутся вниз, чтобы взять еще, ползут через те же трещинки, оплетают их и расширяют, пока не достанут до черной и влажной земли. И тогда уже все ее тело начинает пульсировать темной упругой болью, набухает и проклевывается остренькими побегами. И сами побеги набухают и лопаются с мягким чпоканьем, выпуская наружу зеленое и синее, а ей становится все теплее, и она лежит, раскинувшись всей просыпающейся тяжестью, и чувствует, как от земли к небу и от неба к земле сквозь нее течет и карабкается сильная упрямая жизнь, расцветая в воздухе цветом и песней, и песня звенит все громче, а тело вибрирует в унисон…»

ЕКАТЕРИНА ЗВОНЦОВА, «ПИСЬМА К БЕЗЫМЯННОЙ» («ЭКСМО»)

Несмотря на то что перед читателем история Людвига ван Бетховена и его братьев, речь вновь пойдет о стыке жанров. Екатерина Звонцова пишет современное переосмысление семейной саги, но добавляет туда элементы магического реализма: от жутких видений, где с Бетховеном общаются животные, до таинственной возлюбленной музыканта, которая то ли его выдумка, то ли одна из дочерей мифического Лесного Царя. Биографический роман на деле оказывается очень личностной историей, где в центре – именно сам Бетховен (а не ворох окружающих его важных событий и не менее важных личностей), притом не как условная «историческая персоналия», а как обычный человек. Чуть сбавляя градус присущего историческому роману пафоса, Екатерина Звонцова ставит Бетховена на один уровень с читателем, а потому сопереживать герою и, главное, ассоциироваться с ним становится еще проще. К тому же «Письма к Безымянной» питаются от плодородный почвы сразу трех культур, которые в этом тексте перемешаны и на уровне образов, и на уровне мировосприятия героев. Это три Европы: языческая, античная и просвещенная. Их причудливые переплетения создают самые необычные метафоры и, вкупе с детальной проработкой персонажей, прекрасным знанием контекста и насыщенным стилизованным слогом, превращают «Письма к Безымянной» в роман, который вполне себе может задать новый тренд. Как говорится, время покажет.

«– Что за безделица. – Отец скривился, ставя передо мной “Клавир”. – Приступай.

На третьем часу опять заныли пальцы. Я играл гениальные, вечные вещи, но я играл их каждый день и устал; невыносимо хотелось прерваться, пройтись. Проверить, печет ли матушка пирог; по-ребячески поскакать на одной ножке; подмести крыльцо – да я готов был даже соскрести с него голубиный помет! Перед глазами плыло. В ноты я уже не смотрел; в том давно не было необходимости: весь Бах, Гендель, часть Глюка и фрагменты Гайдна впитались в память, куда лучше латыни и французского.

Отец, стоя надо мной полубоком, хмуро смотрел в окно. Раз за разом я кидал на него умоляющие взгляды, но, не найдя снисхождения, втягивал голову в плечи. Все в отце дышало требовательной угрюмостью: высокий лоб и рыхлый подбородок, редкие волосы на голове и густые – на фалангах пальцев, до хруста сжимающих указку. Судя по желвакам на скулах, он ушел в мысли о том, как я ленив, а может, даже вспомнил попытки возить меня по дворцам окрестной знати. Там я старался лучше, но не помогало: Моцартом я не был, не обладал ни его ангельской внешностью, ни умением создавать из воздуха импровизации, да вдобавок терялся от парфюмов и париков, шелков и туфель, рук, пытающихся потрепать меня по волосам, и заплывших глаз. Мне не давали сочинять для радости, а потом ругали за то, что я не в силах никого развлечь спонтанной пьеской. О, разве не так отец сжимал челюсть и хмурился по пути с каждого подобного вечера, полного формальных улыбок и “Ваш сын, несомненно, славный” (но не более чем славный)?»

ТОМ БЕЛЛ, «ДРАКОН И БУРЕВЕСТНИК. ОСКОЛКИ ЗЕРКАЛА» (LIKE BOOK)

Психолог и именитая ученица Юнга Мария-Луиза фон Франц писала, что любая народная сказка – это своего рода фотография, которую бессознательное сделало с сознательной ситуации. А потому какие-то атрибуты контекста (и определенной исторической эпохи) сохранены, но все герои абсолютно архетипичны (универсальны). Первая часть дилогии Тома Белла в этом смысле тоже очень сказочна: в волшебной восточной империи благородный вор, бедняк и рубаха-парень Лю совершенно случайно находит артефакт, который уже много лет ищет злобный Нефритовый маг. Тот решил воспользоваться настигшей империю засухой и послал своего вестника к императорскому двору – понятно, не с самыми благородными намерениями. Однажды Лю с приятелем вновь совершенно случайно спасают из уличной передряги наследницу правящего рода по имени Кайсин. И конечно, они с Лю влюбляются друг в друга, но вместе быть не могут. Выход есть? Есть. Сбежать. Только их побег в трущобы оказывается затеей с весьма нехорошими последствиями.

Есть типы текстов, которые мы любим за своего рода «архетипичность» и узнаваемость, – «Осколки зеркала» как раз из таких. Да, само собой, у читателя мгновенно возникают ассоциации с похожими сказками, где социальное неравенство возлюбленных сопряжено с неразрешимыми задачами (а-ля «приди туда, не знаю куда» или «выкоси поле без конца и края за день»), которые героям Тома Белла предстоит разрешать во втором томе, где начнется основная заварушка. Здесь же автор справедливо тратит все силы на то, чтобы познакомить и героев друг с другом, и читателей – с героями. В отличие от многих других «первых частей трилогии», «Осколки зеркала» получаются, во-первых, достаточно цельными, во-вторых – весьма озорными, бодрыми и не затянутыми. Не успеваешь заметить, как добираешься до самого интересного – а тут уже и точка стоит. Однако эта же бодрость, отчасти даже спешка, становится и минусом романа – уж чересчур динамично развиваются любовные отношения главных героев. Так, что даже от первой невинной близости не испытываешь ожидаемого «Ах!».

Том Белл работает с архетипичными сюжетами и образами, но погружает их в собственный мир, полный магии (о ней подробно ждем во второй части), придурковатых стариков-странников и загадок: например, о таинственных Прародителях, которые создали мир и куда-то исчезли. Общая атмосфера эдакого «китайского колорита» приближает «Осколки зеркала», например, к «Нефритовой войне» Фонды Ли, однако если последнюю обычно описывают как «Крестного отца» в соответствующем этническом антураже, то роману Тома Белла отлично подойдет сравнение с диснеевским «Аладдином» на ближневосточный лад. Роман старается максимально следовать законам драматургии и быть похожим на кино. Это, как уже было сказано, не дает заскучать, но в то же время увеличивает дистанцию между читателем и героями, не позволяет как следует проникнуть в их мысли и чаяния. Тут, правда, верно будет напомнить, что это всего лишь первая часть цикла. Так что все впереди. Тем более интригу Том Белл выдержал мастерски (и, снова же, очень по-киношному) – в продолжении не только герои, но и злодеи обещают раскрыть себя в полной красе.

«Он был неотесанным, грубоватым человеком совершенно из другого мира. Вокруг него витала неосязаемая притягательная сила, которую хотелось постичь, окунуться в нее и насладиться теплом, что она изучала. Но Кайсин впервые разговаривала с кем-то, чья жизнь так сильно отличалась от ее собственной. Она – птица в клетке, не знающая нужды и печалей. Он – тот, чей дом – весь мир, простой и в то же время сложный. Лю казался ее ровесником, однако в нем чувствовался отпечаток пережитых невзгод. Кайсин общалась с ним, как с ровней, но понимала, что, не сведи их судьба в этот вечер, она бы никогда не подумала разговаривать с таким, как Лю.

На миг она поймала себя на мысли, что думает о нем не как о человеке, а как о существе, которое обитает за рамками известного ей мира. Кайсин тысячи раз слышала подобные речи от чиновников при дворе отца и незаметно для себя начала думать как они. Таких, как Лю, называли “чернь”, вкладывая в это слово то, что презирали люди ее круга, – невежество, необразованность, трусость, недалекость и глупость. Но Лю казался совсем не таким. Он был умен, хоть и молод, и бесстрашен, что доказал своим поступком, в одиночку выступив против банды головорезов.

Кайсин не представляла, как общаться с такими людьми, как он и Жу Пень. И совершенно не понимала, как вести себя с мужчинами. Не теми, кто окружает отца или охраняет ее сон по ночам. Но с такими, кто смотрит на нее так, как смотрит сейчас Лю».

МЭЙ, «ИМПЕРИЯ ГРЕЗ» («ПОЛЫНЬ»)

Было у отца три сына… а точнее, было у императора три принца. И вот одного, Алмаза, отравили аристократы; на другого, Берилла, яд подействовал иначе, теперь он видит жуткие, слишком реалистичные кошмары и мучается от мигреней. И снится ему, что третий принц, Агат, тонко чувствующий магию – в этом мире ее называют грезами, – погибает, а он, Берилл, ничего не может сделать. И тут император приказывает отыскать древний затерянный город Ша’харар, где хранятся тайны погибшей империи. Но не сказка ли этот город? У Берилла и так проблем полно: жуткие видения, попытки защитить брата, отношения с девушкой-алхимиком, которой по правилам «гильдии» нельзя вступать в отношения… А тут еще появляется бродяжка, который орет о жутком пророчестве. Свершится оно или нет? И кто станет его «героем»?

Небольшая по объему новинка от Мэй – история поистине шекспировская. Это роман прежде всего о семейных отношениях в царствующей семье, где, как известно, на какие-то базовые человеческие паттерны накладывается бремя власти, искажающее их: престолонаследие, интриги, повышенная ответственность за близких, которых можешь потерять из-за дворцовых заговоров… Берилл и Агат становятся ключевыми фигурами повествования, автор показывает динамику их отношений, вокруг них же и завязана глобальная интрига. Откуда кошмары Берилла, станут ли они реальностью, можно ли вылечить его и что произойдет с Агатом, если на него слишком сильно повлияет высвободившаяся магия? Готов ли будет Берилл принять изменившегося брата? Впрочем, по дороге в Ша’харар героям предстоит узнать еще много тайн о собственной семье: опять же, в королевских династиях ниточки часто оказываются гнилыми, а правда, какой бы непоколебимой она ни казалась, – лишь ложью во благо. Вопрос только – во благо кого?

«Империя грез» – увлекательное и очень легкое чтение, пропитанное неуловимой атмосферой фэнтезийных видеоигр и не перегруженное излишним вниманием к социальному устройству империй выдуманного мира и к так называемым системам магии. Мэй дает этой информации в меру и продолжает плести авантюрно-приключенческий сюжет. Атмосферой – со всеми древними тайнами, жрецами, алхимиками, зельями, волшебством – книга в принципе напоминает лучшие примеры эпического фэнтези наподобие, допустим, Роберта Желязны или Брендона Сендерсона, только, уж простите каламбур, размах событий здесь менее эпичен. Мэй концентрирует читательский взгляд именно на героях и паутине их взаимоотношений, а все, что происходит вокруг, лишь меняет узор этой паутины. И, опять же, в лучших традициях жанра, главные тайны раскроются на последних страницах. Так что дойти до финала – задача обязательная.

«Бериллу приходилось участвовать в стычках на границе: отец считал, что подросшего сына стоит брать с собой, особенно когда он стал наследником. Кровь не пугала Берилла, ему уже приходилось убивать. Агат позже ездил с ними, и Берилл хорошо помнил, как сам зашивал неглубокую, но неприятную рану на плече брата, пока тот шутил и смеялся.

Шрамы на спине Агата всегда вызывали у Берилла ярость. Они не были получены в честном бою, не принадлежали ни битвам, ни тренировкам.

Берилла отец ударил пару раз в жизни. Насколько он знал, Алмаза никогда не трогал. Агату доставалось по полной. Как утверждал император, это помогало против дурной крови матери дашнаданки, сдерживало проклятые силы. Как подозревал Берилл, отец попросту оправдывал себя.

Агата император всегда недолюбливал. Хуже стало, когда тот увлекся не воинским искусством, как пристало принцу, а магией.

Не важно, как упорно Агат тренировался с оружием. Не важно, что он всего лишь немного уступал Бериллу. Он интересовался магией, и одно это вызывало гнев императора.

Когда-то давно Агат попытался ответить. Огрызнулся.

Он потом неделю едва мог встать с постели. Но ужасало Агата не это, а вывихнутый палец. Пусть он больше изучал магию, нежели занимался ею, но чароплетам важны руки. После этого он предпочитал молчать – отец выплескивал ярость, но больше не трогал пальцы».

СОФА ВЕРНЕР, «СЛАВГОРОД» («ОБЛОЖКА»)

В альтернативной России существует закрытый город Славгород, где стрелки часов замерли на времени СССР: никаких вам смартфонов, зато сберкассы вместо банков, кружки с надписями «50 лет КПСС», первые пузатые компьютеры-тугодумы и кока-кола как роскошь. Замерло время – замерли и люди. Особенно с учетом того, что в Славгороде живут так называемые гибриды – своего рода мутанты, совмещающие звериные и человеческие черты. И это – не дар, а настоящее проклятие. Когда-то такие гибриды были критично важны правительству, а сейчас оказались бесполезны. И вот мы подобрались к завязке: Гриша Рыкова, не готовая рожать детей – а есть такой обязательный закон в альтернативной России, – должна будет умереть. Да вот только все завернется так, что героиня окажется одной из тех, кто принесет Славгороду свободу – и наконец сдвинет ржавые стрелки часов, запустив время.

Софа Вернер строит дебютный роман вроде бы на классической для антиутопий формуле: герой нарушил закон – герой должен понести наказание, которое закончится смертью, – герой случайно вырывается из этого круга благодаря кому-то, кто шагает против системы. Однако, как и большинство других современных антиутопий, «Славгород» сфокусирован именно на психологических портретах главных героев. Социальный фон просто придает остроты происходящему. В особенности потому, что от описанного у современного читателя весьма «покалывает» где-то в районе груди. И дело вовсе не в своего рода переосмыслении опыта СССР. Просто любая серьезная и массовая общественная дискуссия порождает некий художественный ответ на обсуждаемые вопросы. «Славгород» – такой ответ-рефлексия на жаркие дебаты о запрете абортов, которые достаточно долго (и не так давно) активно подсвечивались в массовом пространстве.

Дебютный роман Софы Вернер – текст достаточно злой и очень «кусачий», он давит на болевые точки читателя, вызывая у него отвращение то от мерзкой эстетики ржавеющего и гипертрофированного СССР, уже отжившего свой век, то от происходящих событий; а как иначе может быть в городе, где человека – пусть и мутанта, – приравняли к зверю и расценивают его как собаку Павлова? Несмотря на все стилистические шероховатости и чересчур нерасторопное начало, «Славгород», во-первых, держит напряжение до финала (прежде всего за счет атмосферы и герметичности происходящего, сюжет здесь не столь уж важен), а во-вторых, очень крепко укореняется в современном литературном контексте. Книжное пространство последних лет породило несколько текстов, которые так или иначе перекликаются со «Славгородом» (герметичностью, антиутопичностью, звериными мутациями, переосмыслением России XX века и так далее): это и полный «советских мутаций» «Покров-17» Александра Пелевина; и безысходный «Саша, привет!» Дмитрия Данилова; и ходящие вокруг да около СССР «Камни поют» Александры Шалашовой; и феминные «Медиаторы» Дарьи Буданцевой; и даже пугающий тотальной герметичностью «Тоннель» Яны Вагнер. Темы и приемы из всех этих романов так или иначе преломляются в книги Софы Вернер – или это она преломляется в них? Не зря говорят, что актуальные темы и сюжеты обычно витают где-то в инфополе: у одних получаются реалистические психологические триллеры, у других – антиутопии. Хотя детали конструктора, как известно, одинаковы.

«Гриша родилась в Славгороде. Все гибриды родились в Славгороде – другого им не дано. Правительство держит в секрете само их существование и давно уже позабыло, какую пользу можно было отсюда извлечь. Предки нынешних жителей города сформировали определенную экосистему, в которой существовали друг с другом, и передали ее своим детям, а те – своим. Когда же дело дошло до Гриши, она твердо решила, что не будет обрекать еще кого-нибудь на существование в этом городе. Хотя сам Славгород она по-своему любила. Здесь для нее прописаны правила.

Грише сложно описать все прелести своей малой родины, но их не так уж и много. Город населен густо, и потому так тщательно контролируется прирост населения. Там, где убудет, – обязательно прибудет, и наоборот. Пускают сюда не всякого, и, если по-честному, совсем никого не выпускают. Конечно, всякое правило можно нарушить – процветает контрабанда, нелегальный вывоз, так или иначе прорывается граница. Стены автобусных остановок расклеены и расписаны буквами РЕВ – названием революционного молодежного движением. Им свойственны громкие лозунги: “Свободу гибридам! Правду миру! Хватит сидеть в клетке!” – их Гриша не понимает. Но по-милицейски она благодарна всем преступникам города – работа у нее не кончается».

ЖЕНЯ ЕО, «О ЧЕМ МОЛЧАТ ПСИОНИКИ» (LIKE BOOK)

Дисклеймер: в этой книге ждет много секса! Заинтригованы? Отлично, теперь к делу. Псионики – люди, которые умеют читать мысли, – обязаны служить в не самой приятной организации под названием «Консорциум», где их могут ментально связать с космическими кораблями и сделать, по сути, живым оружием. Все дети несколько раз в жизни должны проходить особые тесты на выявление псиоников, и Лиаму всегда удавалось мухлевать: мама вводила ему особый «коктейль» из веществ, которые подавляли способности. Были в такой жизни большие минусы – никаких отношений, поцелуев и тем более секса, ведь это – сильный эмоциональный всплеск, который может выдать псионика. И вот Лиам, все еще скрывающийся, устраивается в космический флот и знакомится с девушкой, ну а дальше… неожиданный секс, отношения, пытки у Консорциума и восстановление после них, а затем – знакомство с группой псиоников, которые идут против официального порядка и борются за свои права. Среди них – Меган. Она не умеет читать мысли, зато может облегчить чужое эмоциональное состояние. Правда, у нее самой другая проблема: из-за своих способностей ей критически не хватает повышенного телесного контакта, поэтому вынужденный, но постоянный секс без обязательств на одну ночь для нее частое дело. Думаете, ей от этого не тяжело? Тяжело, конечно. Такое подавляет. Особенно когда фоном – сплошь разговоры о войне, заговоры и похищения…

На первых страницах роман Жени Ео напоминает психологическую прозу в весьма классическом антураже космооперы, где человечество открыло для себя новые миры и вступило в соглашение с другими расами (среди которых, например, живые корабли): концепция универсальная, и обычно она становится всего лишь фоном для чего-то более глобального – либо психологического роста героя, либо детективного сюжета, либо геополитических распрей. Вот и от первой трети «Псиоников» складывается ощущение, что еще чуть-чуть – и текст раскроется как психологическая проза. У главного героя для этого все задатки, а главное – много травм, которые к тому же осложнены смертью любящей матери, и необходимость зачать чужого ребенка. Однако дальше роман становится слишком скачкообразным, и читатель чересчур дистанцируется от Лиама и не успевает проследить за его ростом. Слишком быстро, как в видеоролике, сменяют друг друга события. В какой-то момент Женя Ео перестает макать кисточку в черно-белые краски психологизма, зато изрядно окунает ее в пестрые оттенки динамики, и их становится так много, что текст кажется несколько дерганым. То же касается и второй части романа, посвященной Меган, ее внутренний портрет, кстати, проработан даже несколько лучше, но на фоне общего сюжета героине, опять же, не хватает развития. Оттого кажется, что читаешь не сольный роман, а первую часть цикла – уже думаешь, что развязка ждет тебя в следующий части, а потом все разрешается слишком уж быстро, скомканно. На последних страницах.

Однако чего у «Псиоников» не отнять, так это задумку: ведь автор решает в первую очередь поразмыслить над судьбой людей, умеющих читать мысли. Что было бы с ними, как бы подчиняли их «официальные структуры», и вообще, насколько их способности – это очень верно вынесли в аннотацию, – могут зваться даром, а не проклятием? Да и весь мир «космического флота» у Жени Ео очень живой и человечный. Здесь действуют не выхолощенные офицеры-картонки, говорящие казенным языком и спокойные в любой ситуации, а обычные люди, которые и без сексуальных отношений долго не могут, и изрядно матерятся в экстремальных ситуациях – все как у реальных земных военных, пилотов, пожарных. И это, наверное, тот подход, которого космической (и научной) фантастике, особенно в российских реалиях, очень не хватает.

«Общаться близко с другими детьми у Лиама не выходило – непрерывно следовало закрываться от их эмоций, а возможная дружба все осложнила бы вдвойне. Так и рос одиночкой – со временем привык к эмоциональному фону, царившему в школе, блок ставился почти автоматически, сам по себе. Если ездили с классом куда-то на экскурсии или мероприятия, принимал ингамм, чтобы отсечь гвалт, создаваемый посторонними людьми. Как и сейчас: на крейсере служат сто восемьдесят незнакомых ему человек, без медикаментозной поддержки не справиться.

Решение поступить в медицинскую академию было продиктовано тем, что Лиам планировал стать фармацевтом – как и дедушка. Нужно держать руку на пульсе, чтобы изучать новые препараты, а также знать, не научился ли Консорциум находить в крови “коктейль”. Так что целых шесть лет он с тщанием впитывал знания, чтобы потом услышать от комиссии, что его умений достаточно для оказания первой помощи на военном корабле – все равно диагноз ставит медицинский сканер, манипуляции совершают – медботы или на крайний случай медкапсула. Так Лиам и оказался на “Аполлоне”».

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Спекулянты, колонизаторы, лжецы и другие люди: обзор новинок июня

АБДУЛРАЗАК ГУРНА, «ПОСЛЕДНИЙ ДАР» («СТРОКИ»)

Имя танзанийского писателя Абдулразака Гурны стало известным всему миру после того, как он получил Нобелевскую премию. Он родился в середине прошлого века в Танзании, но в 1968 году в связи с антиарабскими настроениями в Занзибаре переехал в Великобританию, где получил образование и стал преподавать в Университете как специалист по постколониальной литературе. И в его многочисленных романах (на русский язык сейчас переведены четыре из них) постколониальная тема – одна из магистральных. Хотя в романе «Последний дар» она, как поначалу кажется, не выходит на первый план, как это было, например, в условной дилогии «Рай» и «Посмертие». Те два романа показывают момент прихода европейских колонизаторов в африканские страны, вот этот миг столкновения старых вековых устоев с новой цивилизацией, техническим прогрессом и просвещением. Герои его романов – растущие в африканских странах дети, на их глазах эти страны становятся колониями, и они вдруг понимают, что в мире существует и какая-то совершенно другая жизнь. В 2021 году писатель получил Нобелевскую премию по литературе за «бескомпромиссное и сострадательное исследование последствий колониализма и судьбы беженца в пропасти между культурами и континентами». Действие романа «Последний дар» разворачивается в Великобритании. Пожилой занзибарец Аббас, в прошлом моряк, о юности которого ничего не известно ни его жене, ни его детям, в предсмертной исповеди рассказывает свою не очень однозначную историю. Услышав ее, его жена какое-то время учится жить с этой информацией, а потом и сама рассказывает детям, родившимся и выросшим в Англии и чувствующим себя англичанами, свою часть истории – о своих сиротских детстве и юности. Этот роман – не только о разнице менталитетов африканцев и европейцев, не только о людях, которые чувствуют себя своими в какой-то среде, потому что не знают иной, но никогда до конца не принимаются этой средой, он еще о правде и умолчании – что лучше: сохранить от детей свои тайны, оставшись для них табула раса, или рассказать и тем самым переложить часть своего груза, обречь на знание, о котором они не просили? Сам Аббас, единственный из многочисленных братьев и сестер, учился в школе и потом даже поступил в колледж – остальные должны были работать, и времени на учебу у них не было. Когда в Африку пришли европейцы, они стали пропагандировать среди местного населения среднее образование, которое до этого считалось пустой тратой времени. Жена Аббаса проучилась в школе, но проходила всю жизнь в отстающих. Дети Аббаса как жители Британии уже получают высшее европейское образование как само собой разумеющееся. Есть несомненный прогресс, но делает ли это их более счастливыми? И помогает ли образование понять своих родителей и себя самих? Предсмертная исповедь отца, когда человек максимально честен и открыт перед своей семьей, оказывается тем самым бесценным последним даром, который не только раскрывает перед женой и уже взрослыми детьми мужа и отца, но и дарит им возможность и смелость быть собой, искать ответы на интересующие их вопросы и исправлять ошибки прошлого.

«Когда дядя Ибрагима узнал, что я умею читать и писать, он перевел меня в контору на первом этаже дома. Обед мне присылали сверху – так и я увидел сестру Ибрагима и влюбился в нее. Дело было, конечно, безнадежное. У них клан, а я моряк-отщепенец, которого случайно занесло в эти края, да и знал я уже, к чему приводит игра в гляделки с дочкой богатого торговца. Мы с ней и словом не перемолвились, но Ибрагим все равно прознал про наши робкие улыбки и огонек, вспыхивавший в ее глазах, когда она приносила мне миску с едой. Видимо, такие вещи всегда очевидны, и лишь те двое думают, что им удается сохранить все в тайне. Ибрагим решился рассказать мне о своей матери. Думаю, таким образом он хотел меня предостеречь, и я внял предостережению: незамедлительно бросил работу в их семейном бизнесе и в тот же день съехал с квартиры. И отчалил из Дурбана, как только подвернулась койка на судне. Вот что Ибрагим рассказал мне о своей матери, и с тех пор Дурбан для меня совершенно необъяснимым образом связан с этим рассказом».

АЛЕКСЕЙ СМИРНОВ ФОН РАУХ, «ДОСКА ДИОНИСИЯ» (INDIVIDUUM»

Имя Алексея Смирнова (к своей подлинной фамилии он добавил псевдоним «фон Раух», означающий «из пепла») прочно связано с русским позднесоветским андеграундом. Но известен он прежде всего был как художник, иконописец, публицист, мыслитель и теоретик искусства и лишь с недавних пор и благодаря этому роману – как писатель. Но обо всем по порядку. Одно время (впрочем, недолгое) он был близок к Южинскому кружку, но если Юрий Мамлеев – отец метафизического реализма, то Смирнов фон Раух стоял у истоков магического символизма. «Магический символизм или, точнее, мистицизм магических символов – это единственная сознательная духовная реальность. Все современные тенденции европейского искусства от футуризма до кубизма, от фовизма, натурализма, сюрреализма до конкретного и объективного искусства быстро сменились или даже истощились в последние десятилетия. Только лишь магический символизм может удовлетворить русскую душу. Мы прямые наследники Греции, Византийского и крымско-скифского искусства», – писал он. После активных андеграундных 1960-х он разорвал связи с миром и последние тридцать лет провел в скитах. Не останавливаясь подробно на его художественном, реставраторском и иконописном амплуа, скажем, что до недавних пор немногочисленным читателям имя этого автора могло быть знакомо только по посмертному сборнику эссе «Полное и окончательное безобразие», в то время как в 1976 году под псевдонимом Алексей Анненков был написан детективный роман о спекуляции иконами «Доска Дионисия». Сейчас это трудно себе представить, но, как пишет в предисловии издатель Феликс Сандалов, судя по всему, автор планировал этот текст к публикации, а не писал в стол. Но издан он, конечно, тогда быть не мог. В основе сюжета здесь судьба иконы Спасителя, написанной самим Дионисием для некоего монастыря, расположенного в небольшом губернском городе за сотни километров от столицы. В 1917 году архимандрит монастыря, масон и бывший офицер, в результате понятных исторических перипетий спрятал сокровища, среди которых была и икона. В застойные семидесятые икона находится и начинает жить новой жизнью – совсем не легальной, но весьма насыщенной. Смирнов фон Раух выводит здесь целую галерею типов, среди которых церковнослужители, белогвардейцы, художники и спекулянты. И кандидат искусствоведения Анна Петровна, защитившая диссертацию по работам Дионисия, идет по следу исчезнувшей доски. Роман начнется канонично, едва ли не простовато, но довольно скоро обернется подлинной фантасмагорией смыслов, намеков и сюжетных экзерсисов.

«С большой неохотой племянница разрешила Анне Петровне разбирать бумаги. Спросив, не курит ли она, племянница отвела Анну Петровну в сарай. Здесь на ящиках и пустых кадках Анна Петровна разложила старые доски, и получился длинный стол. На этот стол она стала выносить пыльные папки с бумагами и сортировать их. Содержимое их очень удивило Анну Петровну. Она сразу прониклась большим уважением к покойному Гукасову. Он принадлежал, по-видимому, к той удивительной породе русских чудаков, которые всегда составляли гордость России. Чудаки – это люди, делающие все по-своему и имеющие обо всем собственные представления. Вообще, чудаки – это в своем большинстве люди одинокие и инициативные. В ее области истории чудаки совершили массу полезного: составили коллекции, библиографические и генеалогические картотеки, написали тома неоценимых мемуаров. Архивы покойного Гукасова были именно таким одиноким чудаческим подвигом. Гукасов собирал архивы исчезнувших семей и учреждений прежней России. В городе когда-то было двадцать пять церквей, в уезде было около тридцати старых имений. Гукасов пережил интереснейшее для историка время, когда эти имения переходили в руки народа. Архивы этих имений, письма, планы, записки – все это было никому не нужно. Гукасов все это собирал: архивы закрывшихся храмов, записи смертей, браков, дарственные – все это тоже было в собрании Гукасова».

АЛТЫНАЙ СУЛТАН, «ОТСЛОЙКА» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Дебютный роман писательницы из Казахстана Алтынай Султан во многом автофикционален. Но ужас в том, что в описываемых в романе сценах узнают себя тысячи российских и казахских женщин. Писательница показывает роддом как место, в котором до сих пор, в XXI веке, по-настоящему страшно. Потому что от женщины здесь почти ничего не зависит, она не понимает, что именно с ней в каждый из моментов происходит и что будет дальше. Будут ли осложнения, что ждет ее саму и ее ребенка, когда их выпишут – эти и множество других вопросов, даже будучи заданными, чаще всего остаются без ответа. Государственный роддом – своеобразное чистилище, место, где граница между жизнью и смертью наиболее проницаема. Героиня романа Саида училась в Сорбонне, потом вернулась в Казахстан и вышла замуж. Ее муж русский, они живут весьма не бедно, ее свекровь обожает невестку и всячески ей помогает (в казахской традиции обычно бывает наоборот). Их первая дочь Беатрис родилась в хорошей частной клинике. Вторая – Урсула – должна была появиться на свет там же, но планы нарушила отслойка плаценты, случившаяся на раннем сроке. Скорая – государственный роддом – экстренное кесарево и какое-то время полная неизвестность, что с ее дочерью. Героиня сначала пытается добиться перевода в платное отделение, но потом смиряется с обстоятельствами и узнает множество историй женщин, которые оказались здесь одновременно с ней. Читать эти истории по-настоящему страшно, но вместе с тем все это парадоксальным образом рождает какой-то очистительный эффект, когда страшное знание оказывается предпочтительней неведения. Неделя в больнице станет и для Саиды, и для читателя настоящим испытанием на прочность, «Отслойка» – это почти психологический триллер с чертами боди-хоррора, книга о роженицах и врачах, городе и деревне, богатстве и бедности, жизни и смерти, суевериях и традициях, бытовой коррупции и высочайшем долге. Это рассказ о времени, когда человек наиболее уязвим, напоминание о том, как важно в любой ситуации сохранить в себе человеческое, не дать рутине убить в себе сострадание.

«Здесь все по-другому. Я даже не знаю, что за анализы у меня берут, и мне, скорее всего, не скажут о результатах. Мне просто делают больно без объяснений.

И это скорее даже не физическая боль, а обида. Детская такая обида, как если ты случайно наступил в лужу, а мама отругала.

Я отвернулась и оглядела процедурную – узкую комнатку делила пополам пластиковая дверь с окном. В моей части была кушетка – на ней сгрудились заполненные кровавой мочой стаканчики; у стены несколько пустых железных шкафов со стеклянными дверцами. Во второй половине разместилось гинекологическое кресло.

– Ужасная кровь, вообще не идет! Даже шприцем!

– На флюру все собрались? Идемте! – послышалось из коридора.

– Ладно, потом еще возьму, – она так сильно прижала руку ваткой со спиртом, что я дернулась. – Чего? Скажи еще, что тебе больно.

Я не сказала, но было больно и обидно».

АСАКО ЮЗУКИ, «МАСЛО» («РИПОЛ КЛАССИК»)

На русском вышел триллер, проданный в Японии тиражом свыше 100 000 экземпляров, – «Масло» Асако Юзуки, обладательницы премии All Yomimono Prize for New Writers. Роман основан на реальных событиях – истории серийной убийцы Канаэ Кидзимы, которая уже пять лет находится в камере смертников в токийской тюрьме. Манако Кадзия рассказывает свою историю журналистке Матиде Рике, и та пытается разобраться в психологии преступницы, отчасти подпадая под ее влияние в некоторых вопросах, связанных со стилем жизни и отношением к себе самой. Манако завязывала на сайтах знакомств отношения с состоятельными одинокими мужчинами, много и вкусно готовила для них и выполняла любые капризы, за что получала щедрые подарки. Однако спустя какое-то время все эти, пусть и немолодые, но вполне бодрые и активные мужчины умирали – по разным причинам, но для мужчин одной женщины слишком много совпадений. Пытаясь докопаться до истины, журналистка Матида Рика испытывает на себе обаяние и жизнелюбие Манако, начинает готовить даже привычные блюда с больше любовью к себе самой и кулинарии, набирает несколько лишних килограммов и встречается с осуждением окружающих. Впрочем, готовка изначально не вполне добровольна: чтобы найти общий язык с преступницей, журналистка просит у нее рецепт говяжьего рагу, которое она готовила одному из убитых накануне его смерти. «Масло» – это триллер, который не ограничивается жанровыми рамками, центральная коллизия здесь скорее организует текст и держит интригу, но тематическое и проблемное поле его гораздо шире: здесь и отношения человека с собственным телом, и баланс между работой и семьей, и проблема субординации, и вопрос вины, конечно. В общем, три в одном: тру крайм, психологический роман и книга о японском менталитете одновременно.

«Рика всегда была равнодушна к еде и модным вещам, хотя внимательно следила за тем, чтобы весить не больше пятидесяти килограммов. Ей казалось, что иначе из-за высокого роста она выглядит слишком большой для девушки. Отчасти ее вдохновлял пример матери, которая всегда держала себя в форме. Рика не ела перед сном, на приемах выбирала блюда с тушеными овощами, а на завтрак и обед покупала в комбини рядом с офисом йогурты, салаты, фунчозу и другую легкую еду. Времени посещать спортзал у нее не было, но она старалась побольше ходить пешком. Подтянутая фигура не делала ее “глянцевой” красоткой, но все же выделяла из толпы. К тому же благодаря худобе на ней отлично сидела даже выбранная на скорую руку недорогая одежда. Женщинам-журналистам внешность дает определенные преимущества, и красивый миндалевидный разрез глаз в сочетании с правильными чертами лица нередко помогали Рике. А в своей школе для девочек в прошлом она частенько получала письма с признаниями в любви».

МАКСИМ ЛЕО, «ГЕРОЙ СО СТАНЦИИ ФРИДРИХШТРАССЕ» (POLYANDRIA NOAGE)

Жизнь Михаэля Хартунга сера и совершенно непримечательна, он работает в студии видеопроката, живет в ней же, и все дни его похожи друг на друга. Но однажды в видеопрокат приходит корреспондент и хочет взять у него интервью, потому что уверен в том, что много лет назад, в 1983 году, Хартунг, будучи сотрудником железной дороги, совершил настоящий подвиг, направив поезд из Восточного Берлина в Западный, благодаря чему более ста человек исполнили свою мечту, обрели новую жизнь и воссоединились с родными. Сам интервьюируемый, впрочем, поначалу все отрицает, но интервьюер непреклонен – наверняка пытки Штази были настолько болезненным опытом, что герой вытеснил эту историю из своего сознания. Корреспондент побеждает, Хартунг соглашается с его доводами и примеряет на себя эту историю. Поначалу новая жизнь – жизнь скромного героя, которого слава настигла спустя десятилетия, – оказывается ему весьма впору, но однажды он знакомится с одной из пассажирок того самого поезда, влюбляется в нее и понимает, что распутать туго затянутый клубок лжи окажется не так-то просто. Максим Лео с неподражаемой иронией пишет о том, как тесно оказываются связаны правда и ложь, как один поступок может поменять человеческую жизнь (или множество жизней), как трудно оставаться честным не только перед другими, но даже перед самим собой. Это история морального выбора, перед которым человек может оказаться в любой момент – и в сложных социокультурных обстоятельствах, и в самой рутинной жизни.

«О, когда Вишневский думал о том времени, ему становилось еще тоскливее. То время, начавшееся в сентябре 1989 года, когда они с помощниками основали “Новый форум”, несомненно, было лучшим периодом в его жизни. Никогда больше он не чувствовал себя таким сильным, никогда больше мир не казался таким податливым. Никогда больше реальность не была так близка к мечте. Опьяненные счастьем, они ходили по улицам, узнавали друг друга по улыбкам, следовали за своей энергией и инстинктами. Не задавались постоянно вопросом, насколько это все осуществимо. Просто делали: полный вперед, побеждает самый смелый.

Любой, кто испытал нечто подобное, мог считать себя счастливчиком, потому что не каждый же день рушится целая мировая система».

Что читать этим летом: новые книги для детей

Учебный год подошел к концу, а это значит, наступила пора каникул, прогулок и летнего чтения. В этом обзоре собрали для вас новинки, которые можно почитать помимо школьных списков.

Для младшего школьного возраста

АЛИСА СТРЕЛЬЦОВА, «ПЕРВЫЙ ЗАКОН ШУРУПЧИКА» («КОМПАСГИД»)

Шурке Добрынину двенадцать лет. Он бы и рад быть Саней или Шуркой. Да хоть Александром! Но с легкой маминой руки все зовут его Шурупчиком. Однажды после тренировки по карате в руки Шурупчика попадает (надо сказать, не совсем честным способом) старинный компас. С этого и начинаются приключения нашего героя: то он девчонку из беды выручает, то сову настоящую заводит, то незнакомой бабушке помогает. Каждый раз после доброго дела у Шурупчика чудесным образом исполняется одно желание. Мальчик понимает: он открыл закон компаса. Все просто: я – тебе, а ты – мне. Но на деле все иначе: делать добрые дела не так-то легко… Шурка отказывается от друга, предает брата и в погоне за призрачным счастьем не успевает сделать самое важное. Сможет ли Шурупчик исправить все, что натворил, и найдет ли выход из сложной ситуации?

«Первый закон Шурупчика» – веселая и добрая повесть Алисы Стрельцовой, лауреата Международной детской премии имени В. П. Крапивина (2021) в номинации «Выбор профессионального жюри», – не только раскрывает удивительный мир младших подростков, но и легко и ненавязчиво напоминает, как важно следовать зову собственного сердца.

РЭЙКО ХИРОСИМА, ДЗЯДЗЯ, «МАГАЗИН ДИКОВИННЫХ СЛАДОСТЕЙ “СЧАСТЬЕ ЗА МОНЕТКУ”», «МАГАЗИН ДИКОВИННЫХ СЛАДОСТЕЙ “СЧАСТЬЕ ЗА МОНЕТКУ” – 2» («ПОЛЯНДРИЯ»)

Если вам посчастливилось встретить на своем пути этот странный магазин, до потолка набитый разнообразными сладостями, будьте уверены: его хозяйка госпожа Бэнико подберет для вас идеальное лакомство.

Мармелад «Русалочка», «Зверское печенье», «Мороженое с призраками», конфета «Харизма» – за каждым из них своя история: трогательная или поучительная, смешная или грустная, захватывающая или такая, от которой мурашки по коже…

В коробке с угощением есть инструкция. Обещаете прочесть ее от начала до конца?

Какое у вас самое заветное желание?

Быть может, вы мечтаете стать талантливым доктором, пианистом-виртуозом, предсказателем будущего или неуловимым вором? Все возможно, если вам посчастливится встретить на пути магазин волшебных сладостей «Счастье за монетку».

Набор «Доктор Драже», «Музыкальные снеки», «Рисовые крекеры Инари» или булочка «Неуловимый вор» помогут исполнить мечту, но сумеете ли вы удержать удачу – или соблазн перейти границу дозволенного окажется слишком велик?

ГЕОРГИЙ СКРЕБИЦКИЙ, «ДРУЗЬЯ МОЕГО ДЕТСТВА» («СТРЕКОЗА»)

Георгий Алексеевич Скребицкий с юных лет обожал разглядывать книжки про диких животных и мечтал стать смелым путешественником-натуралистом. Дома его постоянно окружали четвероногие питомцы: пес Джек, кот Иваныч, ежик Пушок, сорока Сиротка, скворец Чир Чирыч – именно они научили писателя любить животных, вглядываться и изучать их повадки. Став взрослым, он решил рассказать обо всем этом и другим ребятам, чтобы они узнали, как интересна жизнь любых, даже самых обычных, животных. Пусть попробуют внимательно понаблюдать за ними, полюбят их, а через них научатся понимать и любить всю нашу сказочно богатую родную природу.

ЛЯЛЯ КАНДАУРОВА, «ЧЕМУ Я МОГУ НАУЧИТЬСЯ У СЕРГЕЯ РАХМАНИНОВА» («АЛЬПИНА.ДЕТИ»)

Сергей Рахманинов – гениальный русский композитор, пианист и дирижер, один из самых выдающихся музыкальных деятелей XX века. Его произведения отличаются удивительной красотой, эмоциональностью и мощью; их знают и любят во всем мире.

Вместе с тем Рахманинов – человек необычайно яркой и интересной судьбы. В школьные годы его едва не отчислили за неуспеваемость, зато позже он с блеском окончил консерваторию. Его дебютную оперу высоко оценил сам Петр Ильич Чайковский, но Первую симфонию жестоко разгромили критики. Будучи прославленным и успешным композитором, в 44 года Рахманинов вместе со своей семьей покинул Россию в разгар революционных потрясений. Он так и не смог вернуться на родину, хотя всегда считал и себя самого, и свое искусство глубоко русским по духу. Рахманинову пришлось заново строить жизнь в эмиграции. Он стал настоящей мировой звездой – не только благодаря своему феноменальному таланту, но и потому, что обладал неординарной самодисциплиной, умел не опускать руки и понимал ценность своего гения.

Эта краткая иллюстрированная биография расскажет о жизни великого композитора и мотивирующих уроках, которые можно из нее извлечь.

АЛЛА БОТВИЧ, «КОРАБЛЬ “СНЕЖНЫЙ”» («АБРИКОБУКС»)

Согласно второму весеннему соглашению небесные флотилии Псов и Котов обязаны помогать друг другу в угрожающей жизни или их общему делу ситуации… Но все-таки никогда еще на кошачью палубу не поднимали пса. Тем более пса, у которого отшибло память, хотя вообще-то он не так и долго барахтался в облаках. С вечного вопроса «Что делать?» и начинаются приключения суровых котов-моряков, обитателей корабля «Снежный», – капитана Рыжего, его первого помощника Боба-Тельняшки, матроса Разноглазого – и пса, которому совсем скоро предстоит вспомнить свое имя. Путешествуя по облачному морю, мы встретим поджарого Свина с борта Морских Свинок и псов-моряков с «Верного-22», летучих рыб-почтальонов и бестолковых рыб-поэтов, смотрителя Маяка-на-Краю и таинственных Перевозчиков… У каждого будет своя история. И все они под свист ветра, мелодию губной гармошки и брызги волн сплетаются в просоленный канат. По нему-то пес, вспомнивший свое имя, и выберется из облачного моря. Внимание: много морских терминов и романтики!

Для среднего школьного возраста

«ШКОЛА ШРЕДИНГЕРА» («САМОКАТ»)

Во время пандемии писательница Ирина Лукьянова решила написать рассказ. «Какой он должен быть: фантастический? про любовь? про школу?» – спросила писательница Вселенную. Ей тут же ответил литературный критик Алексей Копейкин: «Фантастический! Про любовь! Про школу!» «Фантастика! – обрадовались детские писатели. – Мы тоже хотим!» И бросились писать фантастические рассказы про школу и любовь. В результате появились сорок восемь рассказов разных авторов – известных и начинающих. Мы выбрали семь, на наш взгляд, самых интересных. Дополнили четырьмя рассказами – экспериментами, написанными специально для этого сборника.

11 историй в сборнике «Школа Шредингера» рассказали Нина Дашевская, Ирина Лукьянова, Николай Назаркин, Светлана Леднева, Наталия Волкова, Дина Сабитова, Андрей Жвалевский и Евгения Пастернак, Ася Кравченко, Ирина Богатырева, Ася Шев, Наталья Савушкина.

ЕВГЕНИЯ БАСОВА, «СЧАСТЛИВЦЫ» («КОМПАСГИД»)

Две повести, вошедшие в этот сборник, переносят читателя в мир подростка, где есть место фантазиям и одиночеству, сомнениям в себе и мечтам о счастье. Герои растут, пока мы читаем про них. Костю из повести «Счастливцы» с детства волнуют совершенно взрослые вопросы: как выбраться из бедности, как сделать счастливой маму? Мечты, которые появляются у него в десять лет, ему удается осуществить, став студентом. Костя находит дорогу в особый мир, где нет бедности и войны, где давно побеждены болезни, где люди занимаются наукой и творчеством. Но смогут ли он и его близкие удержаться в этом мире, не сделает ли кто-то ошибку, способную разрушить общее счастье? В повести «Калики перехожие» главная героиня – художница Лика. Для нее другим миром становится деревня, куда ее отправляют на лето. Здесь соседская бабушка вполне может оказаться злой колдуньей, а замусоренная улица – дорогой в неизвестное. Лето, проведенное в деревне, помогает Лике потом весь год, пока она ходит в нелюбимую школу и чувствует, что ее не понимает даже мама. Но как долго будет сохраняться это ощущение соприкосновения с неизведанным? В чем искать опору, когда тебе уже давно не восемь лет, – когда ты взрослеешь? Евгения Басова, лауреат конкурса имени К. Чуковского и «Книгуру», финалист премии имени В. Крапивина, говорит, что любит писать о загадках, которые ей встречаются в жизни, и одна из самых больших загадок вокруг нас – это мы сами, люди. «Почему мы поступаем иногда себе во вред, почему нас привлекают те, кто нас не ценит?» – в книгах Евгении не будет простых вопросов и ответов. Повесть «Калики перехожие» вошла в шорт-лист премии «Книгуру-2022». А одна из первых книг Евгении Басовой «Уезжающие и остающиеся» переиздана в сборнике «Я здесь живу» в издательстве «КомпасГид» в 2023 году.

ЕВА НЕМЕШ, «ПАХНЕТ ПСИНОЙ» («КОМПАСГИД»)

Так все-таки что видели жители коттеджного поселка – леопарда или НЛО? Что происходит с щенками с птичьего рынка? Зачем фотографу розовый кот? Принесет ли совенок удачу семейному кафе? Это лишь часть занятных вопросов, ответы на которые найдутся в этом сборнике рассказов. Их герои оказываются в разных ситуациях – абсурдных, фантастических или обыденных. И в каждой слышен голос подростка, который ищет, сомневается, надеется, радуется.

Все истории сборника поразительно точно и искренне передают интонации 13–14-летних молодых людей, которые переживают за братьев наших меньших, проживают конфликты, ищут свое место в этом мире. Автор уловил скептицизм подростков и одновременно – лиричное состояние души.

Несмотря на необычность сюжетов, большинство героев сборника найдены в реальной жизни. По словам писательницы Евы Немеш, в основе рассказов – местные новости, истории волонтеров и зоозащитников, личные наблюдения. Богатый и вместе с тем легкий и динамичный язык делает истории привлекательными не только для ребят, но и для их родителей.

В 2022 году сборник «Пахнет псиной» благодаря высокой оценке подросткового жюри стал призером конкурса литературы для детей и подростков «Книгуру». А книга Евы Немеш «Белый голубь, черный слон» получила премию «Книга года – 2023» в номинации «Поколение Некст».

ДЕНИС БОЯРИНОВ, МАША ШИШОВА, «ЦОЙ. ИСТОРИЯ РОК-ЗВЕЗДЫ В БУКВАХ И КАРТИНКАХ» («АЛЬПИНА.ДЕТИ»)

«Группа крови», «Мы ждем перемен», «Звезда по имени Солнце», «Дерево», «Место для шага вперед», «Мы хотим танцевать», «Когда твоя девушка больна», «Мама, мы все тяжело больны», «Кукушка». Эти песни хотя бы раз в жизни слышал каждый. Группа «Кино» стала символом эпохи перемен, самой популярной группой 1980–1990-х. Ее песни слушают, поют, на них делают каверы, по ним учат аккорды. Имя лидера группы знают все, даже если никогда не слушали рок. Виктор Цой – поэт и музыкант, актер и художник, легенда и кумир миллионов. Человек, чья музыка будет звучать всегда.

«Цой. История рок-звезды в буквах и картинках» – иллюстративный нон-фикшен, в котором из отдельных эпизодов истории группы «Кино» и жизни Виктора Цоя складывается картина больших перемен, и для каждого она получается своей. Эта книга – собирательный образ, метафора эпохи, рассказ о кумире поколений, который понравится и подросткам, и взрослым.

Всем, кто хотя бы раз в жизни подпевал уличным музыкантам, пел на кухне «Пачку сигарет» (про «самолет с серебристым крылом»), а может, и сам учился играть песни группы «Кино».

Примечания

1

Операция на органах брюшной полости, выполняемая для создания искусственного входа в полость желудка через переднюю брюшную стенку с целью кормления пациента при невозможности приема пищи через рот.

2

Часть желудка, через которую проходит переваренная пища прежде, чем попасть в двенадцатиперстную кишку.

Content

Журнал «Юность» № 06/202

Поэзия

Святослав Югай

Начало

Маргарита Шилкина

Рододендрон в ротонде

Ольга Лишина

GPTичка

Проза

Светлана Волкова

Лукавая хирургия

Артем Сошников

Город невозможности

Юлия Караваева

Ночные бдения

Яна Ники

Аллочка и Фальконе

Настасья Налётова

Колыбельная энтузиастов

Анна Безукладникова

Фанты

Александр Урса

Мелкий дракон

Алинда Ивлева

50 ударов в минуту. Город живой

Елизавета Пирогова

Свобода, тебе на А

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Три грифона под окном: новинки фантастики, фэнтези и магического реализма

Татьяна Соловьева

Спекулянты, колонизаторы, лжецы и другие люди: обзор новинок июня

Что читать этим летом: новые книги для детей

Примечания