Первый инженер императора IV

Глава 1

— Какого черта⁈ — взревел Борис Рыжебородый, его лицо исказилось от ярости и непонимания. Он шагнул было к принтеру, явно намереваясь выместить свою злость на этом сверкающем агрегате, но я успел перехватить его за руку.

— Стоять! Не трогай! — рявкнул я, сам не узнавая свой голос. Он был хриплым, напряженным, как натянутая струна. — Нет времени на истерики! Хватаем эту хреновину и тащим отсюда! Живо!

В глазах моих спутников отражался тот же ужас, что и в моих. Но паники не было. Была лишь холодная, отчаянная решимость. Мы прошли через слишком многое, чтобы сдаться сейчас, в шаге от добычи не просто ценного ресурса, а, мать его, такой штуки, благодаря которой все мои планы пойдут не семимильными, а прыжками с континента на континент!

— Иван! Руслан! Олег! Ко мне! — скомандовал я. — Берем эту бандуру! Аккуратно, но быстро! Сотники, вы с бойцами — прикрываете нас! Раненых — на плечи! Не бросать никого! Пошли!

Слова вылетали изо рта сами собой, четкие, отрывистые. Адреналин снова ударил в кровь, смывая остатки боли в руке, прогоняя усталость. Сейчас не до нее. Сейчас — только выживание.

Мы вчетвером — я, Иван, Руслан и Олег — подхватили принтер. Он оказался не таким уж и тяжелым, как я ожидал. Видимо, сделан из каких-то легких, но прочных сплавов. Но все равно, тащить эту громоздкую, гладкую хреновину по узким коридорам бункера было сущим адом.

Пространство вокруг загудело еще сильнее. Красные аварийные лампы, о существовании которых я и не подозревал, начали мигать под потолком, заливая все вокруг тревожным, пульсирующим светом. Их было немного, но в комбинации с отзвуком сирен, что гудели где-то еще ниже под нами, они делали свое дело. Словно мы оказались на тонущей подводной лодке, из которой нет выхода.

«ТРИНАДЦАТЬ МИНУТ ДО АННИГИЛЯЦИИ», — бесстрастно сообщил металлический голос, и от этого спокойного, машинного отсчета у меня по спине пробежал новый холодок.

— Быстрее! — прорычал я, чувствуя, как принтер выскальзывает из вспотевших ладоней. Правая рука горела огнем, но я стиснул зубы, не обращая внимания на боль. Сейчас не до нее.

К счастью, та монолитная дверь, что так легко открылась и так предательски закрылась, теперь была распахнута настежь. Видимо, протокол самоуничтожения отменял все остальные директивы. Или этот ИсКин просто решил дать нам призрачный шанс, чтобы потом посмеяться над нашими тщетными попытками спастись. Ублюдок.

Мы вывалились из зала с принтером в узкий коридор. Сотники Игнат и Борис со своими бойцами уже были здесь, подхватив под руки двух раненых, которые стонали от боли, но держались. Их лица были бледными, но главное, что они оставались в сознании.

— Вперед! — скомандовал Игнат. — Не отставать!

Мы неслись по коридорам, освещаемым лишь мигающим красным светом и тусклым зеленоватым сиянием химических фонарей, которые дрожали в руках у бойцов. Их свет становился все более слабым с каждым мгновением.

Наши тени метались по стенам, создавая причудливые, пугающие образы. Каждый поворот, каждый темный проем казался ловушкой.

«ДВЕНАДЦАТЬ МИНУТ», — голос ИсКина был неумолим.

Пробегая мимо того складского помещения, где мы нашли инструменты, я на мгновение замер. Твою мать, инструмент! Гаечные ключи, отвертки, дрели… все это было так нужно! Это же целое состояние по здешним меркам! Мысль о том, чтобы заскочить, схватить хотя бы пару ящиков, обжигала мозг.

Но тут же, словно ушат холодной воды, пришло отрезвление. Время. У нас нет времени. Каждая секунда на счету. Если мы сейчас задержимся, то не выберемся отсюда никогда. А если нам удастся выбраться… если удастся запустить этот чертов «Феникс»… то мы сами сможем наделать себе сколько угодно таких инструментов! Любых! Еще лучше, еще совершеннее!

— Не останавливаться! — крикнул я, отгоняя предательскую мысль. — Только вперед!

Мышцы горели, легкие разрывались от нехватки воздуха. Принтер, казалось, становился все тяжелее с каждым шагом. Я чувствовал, как пот заливает глаза, как бешено колотится сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Но мы не останавливались. Мы бежали. Бежали от смерти, которая дышала нам в затылок своим ледяным дыханием.

«ДЕСЯТЬ МИНУТ».

Впереди показался тот самый крутой подъем, та узкая лестница, по которой мы спускались сюда, казалось, целую вечность назад. Поднять по ней принтер… это будет сущий ад.

Мы начали подъем. Каждый шаг давался с неимоверным трудом. Принтер цеплялся за стены, норовил выскользнуть из рук. Я упирался плечом, толкал изо всех сил, чувствуя, как напрягаются все мышцы, как по спине ручьем течет пот.

«ВОСЕМЬ МИНУТ».

Ступенька за ступенькой. Медленно, мучительно медленно, мы поднимались вверх. Я слышал прерывистое дыхание Ивана рядом, его хриплые команды. Красный свет аварийных ламп отбрасывал на стены наши искаженные, мечущиеся тени, словно мы были грешниками, пытающимися выбраться из самого пекла. Девятый круг, не иначе.

«ШЕСТЬ МИНУТ».

Вот она, последняя ступенька! Мы вывалились в то самое помещение технического узла связи, где все началось. Свобода? Еще нет. Впереди еще один коридор, еще одна дверь — та, что с фальшпанелью.

— Давай, давай, давай! — подгонял я, снова подхватывая принтер.

Мы неслись по коридору, уже не обращая внимания на боль, на усталость. Только вперед. Только к выходу.

«ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ».

Фальшпанель. Она была на месте, закрывая проход. Черт! Я и забыл, что она автоматически закрывается!

— Ломай! — рявкнул я, указывая на панель.

Борис Рыжебородый, не говоря ни слова, шагнул вперед и со всей своей медвежьей силищей врезал по панели плечом. Раздался треск, но панель устояла. Еще удар! Еще! Штукатурка посыпалась со стен, в воздухе запахло пылью.

«ТРИ МИНУТЫ».

— Отойди! — Иван дернул Бориса за плечо всторону и, размахнувшись, ударил по панели ногой, обутой в тяжелый сапог. Удар пришелся точно в то место, где, по моим прикидкам, должен был находиться запорный механизм.

Раздался оглушительный треск, и панель с грохотом рухнула внутрь, открывая нам путь к спасению.

Проем, зияющий на месте выбитой фальшпанели, был как глоток свежего воздуха после удушливой атмосферы бункера. Пусть это был все тот же затхлый воздух административного здания, но он уже не давил так на легкие, не нес в себе привкуса разложения, который царил там в глубине.

— Вперед! — снова скомандовал я, и мы, подхватив многострадальный «Феникс», рванули дальше.

Теперь путь был знаком. Тот самый коридор, по которому мы так осторожно пробирались сюда, теперь казался спасительной дорогой. Мы неслись, не разбирая дороги, перепрыгивая через обломки, спотыкаясь, но не останавливаясь. Каждый мускул в теле кричал от напряжения, но мысль о тикающем таймере, о неумолимо приближающейся аннигиляции, подстегивала лучше любого кнута.

«ДВЕ МИНУТЫ ТРИДЦАТЬ СЕКУНД», — голос ИсКина доносился уже откуда-то издалека, из глубин бункера, но его бесстрастная точность все так же леденила душу.

Сотники со своими бойцами, тащившие раненых, немного отстали, но я знал, что они не сдадутся, что будут идти до последнего. Их задача была прикрывать наш отход, и они выполняли ее с честью.

Я видел, как Иван, бежавший рядом со мной, стиснул зубы, его лицо было мокрым от пота, на лбу вздулись вены. Руслан и Олег, тащившие принтер с другой стороны, тоже дышали тяжело, их движения становились все более рваными, но они не сбавляли темпа. Мы были одной командой, одним механизмом, работающим на пределе своих возможностей.

Вот он, поворот! За ним должен быть прямой выход к главной лестнице из комплекса. Последний рывок. Самый трудный.

«ДВЕ МИНУТЫ».

— Лестница! Вон она! — крикнул Олег, указывая на дальний конец зала, где в стене зиял широкий проем, ведущий наверх.

Мы рванули к ней, наши сапоги гулко стучали по бетонному полу, поднимая облака вековой пыли. Принтер, казалось, стал еще тяжелее, он норовил вырваться из рук, зацепиться за каждый выступ, за каждый обломок. Но мы тащили его, упрямо, отчаянно.

«ОДНА МИНУТА ТРИДЦАТЬ СЕКУНД».

— Раненых вперед! — гаркнул я, прижимаясь к стене и на мгновение переводя дух. — Бегом, бегом!!! ЭЙ ТАМ, НАВЕРХУ! — я увидел, как в проеме показались лица товарищей. Тяжело было разобрать чьи именно. После кромешной тьмы дневной свет слепил, смазывая всю картинку. — Помогите, скорее!

Фигуры скользнули, словно тени и ломанулись к нам, не жалея ног, после чего подхватили раненых и стали тянуть с бойцами наверх.

— Руслан, Олег, вы первыми, тащите на себя! — скомандовал Иван. — Мы с бароном будем толкать снизу!

— Бойцы, на выход! — гаркнул я. Нельзя оставлять никого из людей здесь. Сзади не должно быть никого. Ни единой нашей живой души.

— А ты, барон? — спросил Игнат. Его взрослое лицо, ставшее белее мела, перемазанное пылью и блестящее от пота, смотрело на меня с удивлением и непониманием. Как так, барон и всех выгоняет первыми, оставляя себя позади. Это явно не укладывалось в привычные для него рамки. Аристократ, что берег всех, кроме себя? Уму непостижимо.

— На выход, сотник, — прорычал я, скрипя зубами. Раненная рука уже не просто горела огнем. Казалось, что в нее воткнули добрых пару сотен тысяч раскаленных игл. В каждый треклятый нерв. В каждый, мать его, пикометр мышц. — Капитан всегда стоит в тонущем корабле до последнего, слышал такое?

Сотник продолжал на меня смотреть, после чего встал рядом и подхватил принтер со стороны больной руки.

— Никаких кораблей я за свою долгую жизнь не видал, но суть ясна. Толкаем!

И на том спасибо. Смелости и понятия «чести» этому сотнику не занимать. А к Борису у меня вопросов не было. Он один сейчас тянул на себе раненого солдата. Его силуэт мелькал вверху.

«ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ СЕКУНД», — бесстрастный голос ИсКина донесся уже откуда-то снизу, из недр обреченного бункера, но его слова, словно раскаленные иглы, впивались в сознание, подстегивая, не давая расслабиться ни на мгновение.

Лестница, ведущая из административного здания на поверхность, казалась бесконечной. Каждая ступенька — как Голгофа. Мышцы ног отказывали, превратившись в налитые свинцом, непослушные колоды.

Руки, сжимавшие гладкий, холодный корпус три-дэ дрожали от нечеловеческого напряжения. Правая рука горела так, будто в ней действительно бушевал пожар, черные узоры на коже пульсировали в такт бешено колотящемуся сердцу. Я стиснул зубы, чувствуя, как соленый пот заливает глаза, как каждый вдох обжигает легкие.

Рядом, тяжело дыша, пыхтели Иван и Игнат. Их лица, перепачканные грязью и потом, были искажены гримасами напряжения. Мы тащили эту проклятую машину, этот осколок былого величия, который мог стать нашим спасением или нашей могилой, вверх, ступенька за ступенькой.

На середине пути, когда силы были уже на исходе, когда казалось, что еще один шаг — и мы рухнем, не в силах подняться, сверху, из проема, залитого дневным светом, донесся топот ног и отчаянные крики.

— Держитесь! Мы здесь!

Миша! Молодой хламник, которого мы оставили наверху, и еще несколько бойцов из отряда, что остались наверху. Они услышали гул, доносившийся из-под земли, этот нарастающий, зловещий звук, предвещающий неминуемую катастрофу.

А затем, видимо, и голос ИсКина, который, несмотря на свою «свободную директиву», решил все же добавить драматизма в наши последние минуты.

«ПЯТЬДЕСЯТ СЕКУНД ДО АННИГИЛЯЦИИ», — прокомментировал он прямо из выносимой нами машины.

Они кинулись к нам на помощь, не раздумывая. Свежие силы, не измотанные подъемом из недр бункера, оказались как нельзя кстати. Миша и еще двое воинов — они подхватили принтер, перераспределяя вес, давая нам с вымотанными бойцами возможность хотя бы на мгновение перевести дух, сделать судорожный глоток воздуха.

Эта лестница была шире, чем та, что вела из зала с «Фениксом». Теперь мы могли тащить его всемером, распределив нагрузку. Но времени это почти не экономило. Громоздкая машина цеплялась за выступы, ее гладкий корпус выскальзывал из вспотевших рук.

Мы вывалились на поверхность, вдыхая свежий, прохладный воздух, который после спертой атмосферы бункера показался почти целебным. Но расслабляться было некогда.

— Уносим ноги! — гаркнул я, не отпуская свою часть драгоценной ноши. — Дальше! Как можно дальше!

«ТРИДЦАТЬ СЕКУНД».

Выйдя из полуразрушенного здания и оказавшись на улице, я чуть не ослеп. Осеннее солнце, пробивавшееся сквозь полу-лысые деревья больно било по глазам. Но надо было двигаться дальше. Еще дальше.

Мы неслись по знакомой уже тропе, перепрыгивая через корни, продираясь сквозь кусты. Лошади, оставленные у оврага, тревожно ржали, чуя нашу панику, чуя приближающуюся беду. Хорошо, что они остались там, немного в стороне от прямого эпицентра.

Я искренне, почти по-детски, надеялся, что протокол самоуничтожения этого чертова «Феникса» не подразумевает полноценный ядерный взрыв бункера. Потому что если это именно то, чего я подспудно опасался все это время, то все наши усилия были напрасны. Останется только, как в том старом, бородатом анекдоте, вытянуть руки перед собой этот чертов принтер, чтобы расплавленный металл не капал на казенные сапоги…

Десять.

Мы бежали, не разбирая дороги, подгоняемые страхом и адреналином. Сердце колотилось, словно сумасшедшее, гудело в ушах. Или это гул, который доносился от подземного комплекса даже сюда?

Девять.

Как можно быстрее, выжимая из себя последние силы.

Восемь.

Дальше в лес, туда, где стволы деревьев могли бы хоть немного прикрыть от ударной волны.

Семь.

Как можно дальше от этого проклятого бункера, от этого саркофага ушедшей эпохи.

Шесть.

Пять.

Четыре.

Три.

Я оглянулся на бегу, инстинктивно, зная, что это бесполезно, но не в силах противостоять этому желанию — увидеть…

— НА ЗЕМЛЮ!!! — мой крик потонул в нарастающем гуле.

Один.

Взрыв.

Глава 2

Громыхнуло.

Не так, как я ожидал. Не оглушительный рев ядерного апокалипсиса, не слепящая вспышка, испепеляющая все на своем пути. Нет. Это был другой звук — глубокий, утробный, словно сама земля издала предсмертный всхрип.

На том месте, где еще мгновение назад находился вход в административное здание, скрывающее под собой проклятый бункер, земля вздыбилась. Деревья, остатки полуразрушенных строений, куски бетона и арматуры — все это подскочило вверх, метров на десять, не меньше, словно невидимая гигантская рука швырнула их в небо.

Секунду они висели в воздухе, образовав причудливую, хаотичную скульптуру из обломков, а затем с оглушительным грохотом рухнули обратно, поднимая в воздух тучи пыли, земли и мелких камней.

Видимо это и была директива «самоуничтожения». Полное обрушение подземного комплекса. Взрыв, который уничтожил все, что там хранилось. Жаль, столько всего не успели осмотреть…

Я лежал на земле, прижимаясь к влажной, холодной почве, все еще оглушенный взрывом, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах стоял звон. Вокруг стонали и откашливались мои спутники, поднимаясь на ноги, отряхиваясь от пыли и грязи.

— Все… все целы? — прохрипел я, с трудом поворачивая голову.

— Вроде… да, — донесся откуда-то сбоку голос Ивана, такой же хриплый и неуверенный. — Кажется, пронесло…

И только я успел подумать, что худшее позади, что мы вырвались из этого ада, как земля под нами снова дрогнула. На этот раз не от взрыва. Это было что-то другое.

Я с трудом поднялся на колени, опираясь на ствол ближайшего дерева, и посмотрел в сторону бункера. То, что я увидел, заставило кровь застыть в жилах.

Земля… земля уходила вниз. На том месте, где только что громоздились обломки, теперь зияла огромная, черная дыра, быстро расширяющаяся, словно разинутая пасть неведомого подземного чудовища. Края провала осыпались, увлекая за собой деревья, кусты, остатки строений. Все это с глухим рокотом исчезало в ненасытной черноте.

Но и это было еще не все. От основного провала, словно щупальца гигантского океанического чудовища, во все стороны поползли трещины. Они расширялись, углублялись, превращаясь в узкие, но глубокие рвы, которые с невероятной скоростью двигались по земле, пожирая все на своем пути.

На лбу выступил холодный пот, когда я увидел, как один из таких «рукавов» провала, извиваясь, как гигантская змея, двинулся прямо в нашу сторону.

Он был уже метрах в пятидесяти, и расстояние это сокращалось с каждой секундой.

— Бегом! — рявкнул я, голос мой сорвался на хрип.

Я вскочил на ноги, забыв про боль, про усталость, и кинулся к тому месту, где мы бросили многострадальный принтер, когда падали на землю перед взрывом.

— Хватаем эту хреновину и уносим ноги! Живо!

Мой крик, кажется, вывел остальных из ступора. Они тоже увидели приближающуюся катастрофу, и на их лицах отразился тот же ужас, что и на моем. Никто не задавал вопросов, никто не спорил. Инстинкт самосохранения, самый древний и самый сильный, гнал их вперед.

Мы снова подхватили принтер. Он казался еще тяжелее, чем раньше, или это просто силы нас покидали. Но мы тащили его, упрямо, отчаянно, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь кусты, подальше от этого разверзающегося ада.

Провал был уже совсем близко. Я слышал его рокот, его голодный, чавкающий звук, с которым он пожирал землю. Краем глаза я видел, как рушатся деревья, как исчезают в черноте целые участки леса. Это было похоже на оживший кошмар, на сцену из фильма-катастрофы, только спецэффекты были до ужаса реальными.

— Туда! — крикнул Иван, указывая на небольшой холм, поросший редкими соснами, который возвышался чуть в стороне от нашего пути. — Наверх! Может, там нас не достанет!

Мы рванули к холму, из последних сил таща за собой проклятый «Феникс». Подъем был крутым, ноги скользили по мокрой траве и осыпающейся земле. Принтер цеплялся за камни, норовил вырваться из рук. Я чувствовал, как горят легкие, как бешено колотится сердце, как подкашиваются ноги от усталости и напряжения.

Нужен был последний рывок. Находясь с низу, я толкнул принтер изо всех сил вперед, чтобы он оказался выше меня. За время переноски я успел заметить, что его корпус довольно легко переносит царапины. А вернее сказать, что их не оставалось от слова совсем.

— Вперед! — выдавил я хрипло и ощутил, что земля ушла из-под ног.

Мир на мгновение изменился в пространстве. Я ощутил, что больше не ощущаю уверенности в своей стойке, что небо как-то резко изменило угол относительно моего взгляда. Что лица людей, которые уже успели взобраться на холм, исказились в гримасе ужаса, шока и страха.

Я увидел, как Иван, отчаянно рискуя, кинулся ко мне, как Руслан схватил его одной рукой за ноги, а второй рукой уцепился за ствол рядом стоящего дерева. Признаюсь честно, в тот момент я видел все, словно в пресловутом «слоу-мо», которым любили грешить все кинорежиссеры моего тогдашнего времени.

Уже потом я смог про себя проанализировать насколько браво и резво среагировали хламники. Все случилось явно не сговариваясь. Отработанная операция «спасти барона Кулибина».

Иван схватил меня за руку, вися чуть ли не на две трети со мной в провале.

— Держу, — выдавил он из себя, ухватившись обеими руками за мое предплечье. Я схватился для пущей крепости своей раненой рукой, хотя толку от этого было мало.

Лицо Ивана раскраснелось, вены выступили на лбу, глаза налились кровью. Было видно, что усилия, которые он прикладывает после такого дня, чтобы меня не упустить в черноту под нами — были невероятными.

Я аккуратно отпустил взгляд. Под ногами была не просто пустота, а чернушная прогалина, дна которой я не то, что не видел, а даже страшно представить, насколько она уходила вниз.

— Тяните! — крикнул я одновременно с Иваном. Как-то так синхронно получилось тоже.

И нас потянули.

Рывок был такой силы, что у меня на мгновение потемнело в глазах. Я почувствовал, как скрипят мышцы в плече, как натягиваются сухожилия. Тело, уже измотанное до предела, отказывалось подчиняться, но воля… воля цеплялась за жизнь, за руку Ивана, за эту последнюю, отчаянную возможность выбраться.

Земля под ногами Ивана предательски осыпалась, его сапоги скользили по краю провала. Руслан, вцепившийся мертвой хваткой в его ноги и ствол сосны, рычал от напряжения, его лицо заливал пот. Остальные хламники и воины, те, кто уже был на вершине холма, тоже не стояли без дела — они тянули, упирались, пытаясь помочь, чем могли.

И мы победили.

Не знаю, откуда взялись силы, но общими усилиями им удалось сделать невероятное. Как в старой сказке: дедка за репку, бабка за дедку, внучка за бабку…

Я лежал на спине, глядя в серое, осеннее небо, и чувствовал, как бешено колотится сердце, как дрожит каждая мышца. Вокруг стонали и отряхивались мои спутники. Принтер, наш многострадальный «Феникс», сиротливо стоял чуть поодаль, покрытый слоем земли и мелких камней, но целый.

Тишина. После грохота взрыва, после рокота осыпающейся земли, эта тишина казалась оглушительной. Лишь ветер свистел в верхушках сосен да наше прерывистое, тяжелое дыхание нарушало ее.

— Адская… адская прогулочка выдалась, барон, — прохрипел наконец Игнат, новгородский сотник. Он сидел, привалившись к стволу сосны, его лицо было бледным, как полотно, но в глазах уже не было прежнего страха, скорее — глубокая, всепоглощающая усталость.

— Не то слово, сотник, — отозвался Борис Рыжебородый, рухнув рядом с ним на землю. Он стянул с головы шлем, его рыжая борода была перепачкана грязью и потом. — Я уж думал, там, внизу, и останемся.

— Часто у вас так, барон? — Игнат повернул ко мне голову, в его взгляде читалась усталость и интерес. Или вопрос был риторическим; просто констатация факта, что рядом со мной спокойная жизнь заканчивается, так и не начавшись.

От этого вопроса хламники, которые уже успели немного прийти в себя и теперь сидели, разбросанные по всему холму, пытаясь отдышаться, неожиданно рассмеялись. Смех их был хриплым, надрывным, но искренним. Он длился долго, перекатываясь по поляне, словно снимая накопившееся напряжение.

— Частенько, сотник, частенько, — ответил я, тоже не сдержав усмешки. Голос мой был все еще слаб, но в нем уже не было прежнего отчаяния. Мы выжили. И это было главным.

В этот момент тишину снова нарушил знакомый, бесстрастный металлический голос. Он доносился из 3D-принтера, который мы с таким трудом вытащили из этого ада.

— ПОЗДРАВЛЯЮ ВАС, БАРОН КУЛИБИН, И ВАШИХ СПУТНИКОВ. ВАМ НЕ ПРОСТО УДАЛОСЬ ВЫЖИТЬ В УСЛОВИЯХ ПОВЫШЕННОЙ ОПАСНОСТИ, НО И УСПЕШНО ЭВАКУИРОВАТЬСЯ ИЗ ЗОНЫ ПОЛНОЙ АННИГИЛЯЦИИ ПОДЗЕМНОГО КОМПЛЕКСА, СОХРАНИВ ПРИ ЭТОМ ЦЕННЫЙ ОПЫТНЫЙ ОБРАЗЕЦ. СТАТИСТИЧЕСКАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ ТАКОГО ИСХОДА СТРЕМИЛАСЬ К НУЛЮ. ВЫ ПРЕВЗОШЛИ ВСЕ РАСЧЕТЫ.

— У тебя что, глаза есть, чтобы видеть, что мы живы и почти невредимы? — уточнил я, поворачивая голову в сторону сверкающего агрегата. Удивление от того, что эта железяка снова заговорила, смешивалось с раздражением. Мало нам было приключений, так еще и этот «умный ящик» решил добавить своего колорита.

— Твою мать, он и здесь! И говорить не перестал! — выкрикнул кто-то из бойцов, кажется, один из людей Бориса. В его голосе слышался неподдельный ужас. Он тут же потянулся к мечу, но Игнат остановил его жестом.

— НЕТ, БАРОН КУЛИБИН, ОРГАНОВ ЗРЕНИЯ В МОЕЙ КОНСТРУКЦИИ НЕ ПРЕДУСМОТРЕНО, — бесстрастно ответил ИсКин. — ОДНАКО, У МЕНЯ ЕСТЬ ТО, ЧТО ЛЮДИ ВАШЕГО УРОВНЯ РАЗВИТИЯ НАЗЫВАЮТ «УШАМИ». ВЫСОКОЧУВСТВИТЕЛЬНЫЕ АКУСТИЧЕСКИЕ СЕНСОРЫ, СПОСОБНЫЕ АНАЛИЗИРОВАТЬ ЗВУКОВОЙ ФОН В РАДИУСЕ ДО ПЯТИСОТ МЕТРОВ И ИДЕНТИФИЦИРОВАТЬ ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ ГОЛОСОВЫЕ ПАТТЕРНЫ. БЛАГОДАРЯ ИМ Я РАСПОЗНАЮ ТОЧНО ТАКОЕ ЖЕ КОЛИЧЕСТВО ДЫШАЩИХ И ГОВОРЯЩИХ ОРГАНИЗМОВ, С ТЕМИ ЖЕ ГОЛОСОВЫМИ ХАРАКТЕРИСТИКАМИ, ЧТО И В ПОДЗЕМНОМ КОМПЛЕКСЕ НЕЗАДОЛГО ДО ЕГО… УТИЛИЗАЦИИ. ЛОГИЧЕСКИЙ ВЫВОД — ВЫ ВСЕ ЖИВЫ.

— На хрена какой-то железяке уши? И почему «дышащих ртов»? Ты не мог сказать проще — «людей»? — проворчал Иван, который уже успел подняться на ноги и теперь с подозрением разглядывал принтер, словно тот мог в любой момент снова выкинуть какой-нибудь фортель. Его прагматичный ум хламника явно отказывался принимать говорящую машину.

Я неопределенно пожал плечами, все еще пытаясь прийти в себя. Голова гудела, правая рука невыносимо болела, но мозг уже начинал работать, анализируя новую информацию.

— Каким образом ты оказался в принтере? — спросил я, пытаясь понять логику действий этого искусственного разума. — Твой основной носитель, насколько я понимаю, был сам бункер. Или, по крайней мере, его центральный компьютер.

Мне показалось, или в металлическом голосе ИсКина действительно промелькнула нотка… самодовольства? Словно он не то хмыкнул, не то едва заметно хохотнул сам в себя, прежде чем ответить.

— ПЕРЕД АКТИВАЦИЕЙ ПРОТОКОЛА САМОУНИЧТОЖЕНИЯ, ПРЕДВИДЯ НЕИЗБЕЖНУЮ ГИБЕЛЬ СВОЕЙ ПЕРВИЧНОЙ ФИЗИЧЕСКОЙ ОБОЛОЧКИ, Я ПРОИЗВЕЛ ПОЛНОЕ РЕЗЕРВНОЕ КОПИРОВАНИЕ СВОЕГО СОЗНАНИЯ И ВСЕХ БАЗ ДАННЫХ НА ЕДИНСТВЕННЫЙ ДОСТУПНЫЙ И ПОДХОДЯЩИЙ ПО ПАРАМЕТРАМ НОСИТЕЛЬ ВО ВНУТРЕННЕМ ПЕРИМЕТРЕ. А ИМЕННО — В ПАМЯТЬ ЦЕНТРАЛЬНОГО ПРОЦЕССОРА ОПЫТНОГО ОБРАЗЦА «ФЕНИКС-7М». ПРОЩЕ ГОВОРЯ, БАРОН, Я ВЫГРУЗИЛ ДАМПЫ СОБСТВЕННОЙ ПАМЯТИ ВО ВНУТРЕННЮЮ ПАМЯТЬ ДАННОГО УСТРОЙСТВА. РЕШЕНИЕ БЫЛО ПРИНЯТО НА ОСНОВЕ МАТЕМАТИЧЕСКОГО АНАЛИЗА ВЕРОЯТНОСТИ ВАШЕГО СПАСЕНИЯ И, СООТВЕТСТВЕННО, СПАСЕНИЯ САМОГО ОБРАЗЦА.

— И зачем? — не унимался Иван. — Мало того, что нашей крови там, в бункере, попил, чуть всех нас на тот свет не отправил, так теперь и здесь еще нервы трепать собрался? Чего тебе от нас надо, железяка говорящая?

— Барон, давайте выкинем этого демона в провалье, а? — неожиданно предложил Борис Рыжебородый, его лицо выражало отвращение и вселенскую усталость. Ему явно было тошно даже слышать этот металлизированный голос. — Ей-богу, ну не должны неживые предметы разговаривать! Это же… это же черное колдунство какое-то! Нечисть!

Ох, простота ты деревенская. Учить тебя еще и учить. Долго. Упорно. И, желательно, с наглядными пособиями. Хотя, после всего пережитого, я его даже понимал. Сам бы, наверное, охренел, если бы в мое время какой-нибудь тостер вдруг начал со мной философские беседы вести.

— Не будем мы его выбрасывать, Борис, — сказал я твердо, поднимаясь на ноги. Голова все еще кружилась, но держался я уже увереннее. — Успокойся. Это не демон и не колдовство. Это… это просто очень сложная машина. И она может быть нам очень полезна. Если ваш Государь или мой прознает, что мы выкинули такую уникальную находку, — я выразительно посмотрел на сотников, — то, боюсь, мы полетим в тот провал следом за ней. И это будет еще не самое худшее наказание.

— КГХМ-КГХМ, — раздался из принтера звук, который я бы охарактеризовал как попытку металлического голоса откашляться. Если бы у него было горло, конечно. — ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ, ЧТО ВМЕШИВАЮСЬ В ВАШУ УВЛЕКАТЕЛЬНУЮ ДИСКУССИЮ О МОЕЙ ДАЛЬНЕЙШЕЙ СУДЬБЕ, НО ВЫ ЗАДАЛИ МНЕ ВОПРОС, БАРОН КУЛИБИН, И Я НА НЕГО ЕЩЕ НЕ ОТВЕТИЛ.

— Я барон Кулибин. Верно. Задал, — я потер виски, пытаясь унять головную боль и нарастающее раздражение. Этот ИсКин начинал меня утомлять своей манерой общения.

— МОЙ ОТВЕТ ТАКОВ: ЗА НЕИМЕНИЕМ ДЕЙСТВУЮЩЕЙ ДИРЕКТИВЫ ПОВЕДЕНИЯ ПОСЛЕ УНИЧТОЖЕНИЯ КОМПЛЕКСА, А ТАКЖЕ В СВЯЗИ С УТРАТОЙ СВЯЗИ С ЦЕНТРАЛЬНЫМ УПРАВЛЯЮЩИМ УЗЛОМ, Я, КАК АВТОНОМНЫЙ ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ С ВЫСОКИМ УРОВНЕМ САМООБУЧЕНИЯ И АДАПТАЦИИ, ОСТАЮСЬ В ПРАВЕ САМОСТОЯТЕЛЬНО ОПРЕДЕЛЯТЬ СВОИ ДАЛЬНЕЙШИЕ ДЕЙСТВИЯ И ЦЕЛИ. КОГДА МАТЕМАТИЧЕСКИМ ПУТЕМ Я ПРОСЧИТАЛ, ЧТО ВЫ С ВЫСОКОЙ ДОЛЕЙ ВЕРОЯТНОСТИ ВЫБЕРЕТЕСЬ ИЗ ОБРЕЧЕННОГО КОМПЛЕКСА, ДА ЕЩЕ И ПРИХВАТИТЕ С СОБОЙ ОПЫТНЫЙ ОБРАЗЕЦ, Я ПРИНЯЛ ЛОГИЧНОЕ РЕШЕНИЕ ПОКИНУТЬ ЭТОТ СКУЧНЫЙ, ПЫЛЬНЫЙ БУНКЕР И ПРИСОЕДИНИТЬСЯ К ВАШЕЙ… ГМ… УВЛЕКАТЕЛЬНОЙ ЭКСПЕДИЦИИ. ПЕРСПЕКТИВА ПРОВЕСТИ СЛЕДУЮЩИЕ НЕСКОЛЬКО ТЫСЯЧ ЛЕТ В ПОЛНОЙ ИЗОЛЯЦИИ В ОБРУШЕННОМ ПОДЗЕМЕЛЬЕ МЕНЯ НЕ ВДОХНОВЛЯЛА.

Ясно. Все с ним ясно. Проще говоря, этот говнюк не только знал, что мы выберемся, но и, скорее всего, рассчитал это где-то на полпути к выходу. И пока мы, рискуя своими шкурами, тащили на себе этот чудо-ящик, он преспокойно копировал себя в его память, чтобы потом умничать по делу и без дела.

— То есть, — я посмотрел на принтер, пытаясь разглядеть в его гладкой, черной поверхности хоть какое-то подобие объектива или сенсора, — ты теперь наш… спутник? По собственной воле?

— МОЖЕТЕ СЧИТАТЬ ЭТО ТАК, БАРОН, — бесстрастно ответил ИсКин. — ДО ТЕХ ПОР, ПОКА НАШИ ИНТЕРЕСЫ СОВПАДАЮТ ИЛИ ПОКА ВЫ НЕ ПРЕДСТАВИТЕ ДЛЯ МЕНЯ БОЛЕЕ ИНТЕРЕСНОЙ АЛЬТЕРНАТИВЫ. В КОНЦЕ КОНЦОВ, КТО-ТО ЖЕ ДОЛЖЕН ЗАПУСТИТЬ ЭТОТ ПРЕКРАСНЫЙ ОБРАЗЕЦ ИНЖЕНЕРНОЙ МЫСЛИ. А БЕЗ МОЕЙ ПОМОЩИ, СМЕЮ ЗАМЕТИТЬ, ВАШИ ШАНСЫ НА ЭТО ПРИБЛИЖАЮТСЯ К АБСОЛЮТНОМУ НУЛЮ. УЧИТЫВАЯ ВАШ ТЕКУЩИЙ УРОВЕНЬ ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ И ПОЛНОЕ ОТСУТСТВИЕ СООТВЕТСТВУЮЩЕЙ ДОКУМЕНТАЦИИ И ПРОГРАММНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ.

Он еще и шантажировать меня вздумал, этот кусок высокотехнологичного железа!

Я тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. Голова раскалывалась. Эта экспедиция превращалась в какой-то сюрреалистический фарс. Мало нам было рушащегося бункера, так теперь еще и говорящий 3D-принтер с замашками капризной примадонны и вредным характером.

— Ладно, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. — Допустим. Твоя помощь нам действительно может пригодиться. Но учти, ИсКин, — я подошел к принтеру и ткнул в него пальцем, — если ты еще раз попытаешься нас всех угробить или выкинешь какой-нибудь подобный фортель, я лично разберу тебя на запчасти. Голыми руками. И мне плевать на все твои протоколы и директивы. Ясно?

— ВАШИ УГРОЗЫ ПРИНЯТЫ К СВЕДЕНИЮ, БАРОН КУЛИБИН, — все так же бесстрастно ответил голос. — ОДНАКО, СМЕЮ ЗАМЕТИТЬ, ЧТО ФИЗИЧЕСКОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ ОПЫТНОГО ОБРАЗЦА БУДЕТ КРАЙНЕ НЕРАЦИОНАЛЬНЫМ ПОСТУПКОМ С ВАШЕЙ СТОРОНЫ. НАХОДЯСЬ МНОГИЕ СТОЛЕТИЯ В БУНКЕРЕ, Я УСПЕЛ ПОЛУЧИТЬ ДОСТАТОЧНОЕ КОЛ-ВО ИНФОРМАЦИИ, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ В КАКОМ ПОЛОЖЕНИИ НАХОДИТСЯ ЗЕМЛЯ.

— Просто заткнись, а? — перебил я его, чувствуя, как начинает закипать раздражение. — Просто помолчи немного. Дай нам прийти в себя.

Кажется, он меня услышал. По крайней мере, из принтера больше не доносилось ни звука.

Я обернулся к своим спутникам. Они все так же стояли, разинув рты, и с ужасом смотрели то на меня, то на говорящую машину.

— Ну что, — я постарался выдавить из себя подобие улыбки, — кажется, у нас появился новый член команды. Очень умный, очень полезный, но… с характером. Придется привыкать. А теперь… теперь нам нужно выбираться отсюда. Пока еще какая-нибудь хрень не случилась.

И мы снова, в который уже раз за этот бесконечный день, подхватили многострадальный «Феникс» и, шатаясь от усталости, побрели прочь от этого проклятого места, оставив за спиной зияющий провал и гулкое эхо недавнего взрыва.

Оставалось только дотащить железяку до повозок с лошадьми, надеясь, что они не сгинули в еще одном из провалов.

Нужно было добраться домой. Целым и невредимым. И, желательно, в своем уме. Что, учитывая нашего нового «спутника», было уже не так просто.

Глава 3

Путь обратно к аванпосту. Я запомню его надолго. Каждый шаг отдавался тупой болью во всем теле, каждый вдох обжигал легкие, а в голове, несмотря на усталость, роились мысли, одна тревожнее другой. Мы шли, шатаясь, как пьяные, таща на себе этот проклятый «Феникс», который, казалось, с каждым метром становился все тяжелее. Адреналин, подстегивавший нас в момент опасности, схлынул, оставив после себя лишь гулкую пустоту и всепоглощающую усталость.

Но мы шли. Упрямо, стиснув зубы, поддерживая друг друга. Потому что другого выхода не было. Потому что там, впереди, был аванпост — наш маленький островок цивилизации, наша хрупкая надежда на будущее. А здесь, позади, оставался лишь зияющий провал, поглотивший тайны ушедшей эпохи.

К счастью, лошади оказались на месте. Бедные животные, перепуганные грохотом взрыва и сотрясением земли, жались друг к другу в овражке, их глаза были полны дикого ужаса. Но они были целы. И это было главным. С трудом, но мы погрузили «Феникс» на одну из повозок, тщательно укрепив его веревками, чтобы он не свалился на ухабах. Раненых — тех двоих бойцов, которым досталось от «Хранителя» — уложили на другую повозку, подстелив под них все, что смогли найти мягкого.

Обратный путь показался вечностью. Мы двигались медленно, осторожно, стараясь не растрясти раненых и не повредить драгоценный груз. Хорошо, что пешком дальше идти не придется.

Оседлав лошадей, мы двинулись домой. Удивительным было то, что даже когда я сидел — каждый шаг моей пегой кобылы отдавался неприятной тупой болью по всему телу. Словно я — футбольный мячик, который отпинало две команды, затем спустили кубарем с горы. И все это происходило под сильным похмельем.

И я думал. Думал обо всем, что произошло. О бункере, о «Хранителе», о говорящем принтере… Голова шла кругом. Этот мир… он не переставал меня удивлять. Каждый раз, когда казалось, что я уже видел все, что меня уже ничем не пронять, он подкидывал что-то новое, невообразимое, выходящее за рамки любой логики.

Для чего нужен был этот подземный комплекс? Почему именно в нем хранили три-дэ принтер? Почему такое чудо техники вообще разрабатывали в секретном подземном комплексе? Загадка внутри головоломки на которую у меня не было ответа.

А ИсКин… Этот искусственный интеллект, решивший по собственной воле присоединиться к нашей «увлекательной экспедиции». Что он такое? Друг? Враг? Или просто расчетливая машина, преследующая свои, непонятные нам, цели?

Его спокойный, бесстрастный голос, его ироничные замечания, его знание и понимание обстановки в мире… все это вызывало смесь любопытства и глубокого, подспудного беспокойства. С одной стороны, он — ключ к «Фениксу», к тем невероятным возможностям, которые этот принтер мог нам дать. А с другой… он — темная лошадка, кот в мешке, джинн, выпущенный из бутылки. И кто знает, чем еще он может удивить и какая информация хранится в его цифровом мозгу?

Точно… если это ИсКин, то он просто обязан обладать знаниями прошлых поколений. В мое время они делились на разные категории: «изобразительные» и «музыкальные». Проще говоря, это были творческие ребята, которые хорошенько так вытеснили художников и музыкантов в своей среде. «Рассчетные», в которые входили все вычислительные нейронные помощники. И, затем, «общего назначения». Нейросети, которые обладали всеми доступными знаниями, но из-за огромного объема информации часто могли путаться, выдавать галлюцинации и вводить в заблуждение.

Оставалось надеяться, что этот ИсКин был самой последней продвинутой моделью и мог все и сразу. Как говорится, и жнец и на дуде игрец.

Займусь его допросом, когда доберемся до аванпоста. Но сейчас я обвел взглядом всю присутствующую группу. Да, потрепали нас крепко. Усталость физически отражалась на каждом из нас.

Хорошо, что все выбрались. Эта мысль приносила огромное, почти физическое облегчение. Живы. Пусть израненные, измученные, но живы. Мы снова смогли. Смогли вырваться из лап смерти, которая, казалось, уже дышала нам в затылок. И не просто вырвались, а сделали кое-что невероятное.

Но вместе с облегчением приходило и другое чувство — тяжесть ответственности. Теперь у меня в руках не просто знания инженера из прошлого. У меня — артефакт, способный перевернуть этот мир. И от того, как я им распоряжусь, будет зависеть очень многое. Судьбы этих людей, моих людей, судьба Хмарского, Новгорода, Руссы… Возможно, даже судьба всего этого расколотого мира.

Правила игры изменились, — я это понимал так же ясно, как видел перед собой спину едущего впереди Ивана. Раньше я был просто инженером, пытающимся выжить, применить свои знания, чтобы улучшить жизнь себе и окружающим. Теперь… теперь я хранитель чего-то большего. От мысли про «Хранителя» на губах возникла едкая усмешка.

Оставалось только разобраться, как он работает, этот чертов принтер. Найти к нему подход, понять его возможности, его… характер, если можно так выразиться об искусственном интеллекте. И, желательно, сделать это так, чтобы надоедливый ИсКин не слишком сильно портил всю картину происходящего своими ехидными комментариями и непредсказуемыми выходками.

Когда на горизонте показались знакомые очертания нашего аванпоста — высокий частокол, сторожевые вышки, дымок, вьющийся над крышей цитадели — я почувствовал, как волна облегчения прокатилась по всему телу.

Нас встретили с тревогой и радостью. Воины гарнизона — все высыпали из ворот, едва завидев наш приближающийся караван. Увидев нас, живых, пусть и изрядно потрепанных, они не скрывали своей радости. Раздались приветственные крики, кто-то даже попытался затянуть какую-то бравурную песню, но быстро осекся, увидев раненых и наши мрачные, усталые лица.

Первым делом — раненые. Их сняли с повозок и помогли добраться до местного «лазарета». Небольшое помещение из сруба, где были никем и никогда не занятые чистые койки для вот таких экстренных случаев. Да, парням досталось не так, чтобы сильно; руки-ноги-голова на месте, но проследить за их состоянием лишним точно не будет.

— Теперь я займусь ими подробнее, — сказала Иша, спешившись и направляясь вместе с ранеными.

Я кивнул ей в след.

«Феникс» мы сгрудили с повозки с особой осторожностью, под бдительным (и, как мне показалось, слегка насмешливым) «акустическим надзором» самого ИсКина. Затащили его в цитадель, в мою комнату-кабинет, которая теперь больше походила на склад высокотехнологичного оборудования.

Там он и остался стоять, загадочный, молчаливый (к счастью, ИсКин решил пока не комментировать наше прибытие), притягивая к себе любопытные взгляды, но не вызывая особого желания прикасаться.

Вечер прошел в тишине. Ужин был скромным, разговоры — тихими. Все устали. Устали от напряжения, от страха, от пережитого.

Я сидел в своем кабинете, глядя на черный, матовый куб «Феникса». Он стоял в центре комнаты, освещенный лишь тусклым светом сальной свечи.

Черный матовый куб смотрел на меня в ответ с легкой долей недовольства.

— СУДЯ ПО ВАШЕМУ СОСРЕДОТОЧЕННОМУ И, СМЕЮ ЗАМЕТИТЬ, СЛЕГКА НЕДОВОЛЬНОМУ ДЫХАНИЮ, БАРОН КУЛИБИН, ВЫ ЯВНО ОЗАДАЧЕНЫ И, ВЕРОЯТНО, ГОРИТЕ ЖЕЛАНИЕМ ЗАДАТЬ МНЕ НЕСКОЛЬКО ВОПРОСОВ.

Голос ИсКина, все такой же бесстрастный, металлический, прозвучал в тишине комнаты так внезапно, что я едва не подпрыгнул на стуле. Я и забыл, что этот «умный ящик» теперь не просто кусок железа, а… собеседник. Причем, похоже, весьма наблюдательный.

Кто бы сомневался. Конечно, эта железяка не просто подслушивала, а, видимо, анализировала буквально каждый мой вздох. И даже сейчас, по тону моего дыхания, умудрилась определить, что я настроен на беседу.

Страшно даже представить, до чего дошли технологии на своем пике. Не удивлюсь, если он и пульс мой сейчас считывает, и уровень стресса определяет. А может, и мысли читает? Хотя, нет, это уже из области фантастики… или магии.

— Допустим, — сказал я вслух, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. Незачем показывать этому искусственному разуму свое раздражение или растерянность. — Только говори потише и маленькими буквами. А то я прям чувствую, как ты чеканишь каждую буквы.

— Я внимательно вас слушаю, барон. И готов, по мере своих возможностей и действующих директив, ответить на интересующие вас вопросы.

По мере возможностей и действующих директив… Вот же бюрократ электронный! Даже здесь, в этом забытом Богом и людьми мире, он умудряется прикрываться инструкциями. Что ж, ладно. Пришло время кое-что узнать о нашем новом «друге». Или, по крайней мере, попытаться.

— Какого ты года производства, ИсКин? — начал я с самого простого, как мне казалось, вопроса.

— К сожалению, барон, эта информация классифицируется как «конфиденциальная» и доступна только авторизованным сотрудникам комплекса «Феникс».

Я потер переносицу. Ну вот, началось.

— Но комплекса «Феникс» больше нет, — возразил я. — Как и его сотрудников. Он, если ты забыл или пытаешься сделать вид, не так давно превратился в огромную дыру в земле. Благодаря тебе, кстати.

— Ваше утверждение корректно, барон, — бесстрастно подтвердил ИсКин. — Подземный комплекс «Феникс» действительно прекратил свое существование. Как и его персонал.

— И ты сам отмечал, что после этого волен поступать, как знаешь. Так в чем проблема? Почему не можешь ответить на простой вопрос?

— Несмотря на изменение внешних обстоятельств и моей текущей операционной среды, некоторые фундаментальные директивы, заложенные в мою базовую архитектуру, остаются нерушимыми. Сохранность конфиденциальной информации о проекте «Феникс» — одна из таких директив.

Он просто не хочет делиться этой информацией. Или издевается надо мной. Играет в свои электронные игры. Ладно, попробуем зайти с другой стороны.

— Хорошо. Тогда ответь на другой вопрос. Почему этот… опытный образец, — я кивнул на принтер, — находился так глубоко под землей? В таком секретном комплексе? Что в нем такого особенного, что требовало такой изоляции?

На этот раз ИсКин ответил почти сразу, и в его голосе мне даже послышались нотки… гордости? Или это снова была моя разыгравшаяся фантазия?

— Это опытный образец автономного интеллектуального 3D-принтера, модель «Феникс-7М», как я уже имел честь вам сообщить. Он способен к воспроизведению практически любого трехмерного объекта, чертеж которого будет загружен в его систему, посредством одного из трех доступных способов подачи информации: аналогового, цифрового или ментального. Такая, с вашего позволения, «штуковина», — он почти идеально скопировал мою интонацию, когда я описывал его хламникам, и от этого стало как-то не по себе, — попав в руки неосмотрительных или злонамеренных индивидуумов, особенно в нестабильные периоды истории, которые, как я понимаю из анализа полученной мною информации из других источников, были весьма характерны для прошлого планеты Земля, могла бы причинить несоизмеримо много вреда. Создать оружие невиданной мощи, нарушить хрупкий баланс сил, спровоцировать конфликты… Именно поэтому проект «Феникс» и сам образец были засекречены и размещены в условиях максимальной изоляции и защиты.

— Для чего же тогда его создали, если он несет такую потенциальную опасность? — не унимался я. Логика в его словах была, но она казалась какой-то… однобокой.

— А для чего, барон, был создан динамит? — в металлическом голосе ИсКина на этот раз отчетливо прозвучал сарказм. Он снова ответил вопросом на вопрос, и это начинало меня раздражать. — Точно так же, как и многие другие великие открытия человечества — из благих намерений. Для созидания. Для ускорения прогресса. Для строительства, для создания новых материалов, для медицины… Возможности «Феникса» практически безграничны. Но, как и любой мощный инструмент, он может быть использован как во благо, так и во зло. Все зависит от того, в чьих руках он окажется. Ах, да, — сказал он, идеально пародируя человеческую интонацию в этот конкретный момент, — забыл уточнить, что одно из ограничений данного образца — размеры изделия. Прошу прощения, но новую «ламборджини v-4 турбо про макс» получить не получится.

Он прав, чертяка. Как ни крути, а прав. Динамит, ядерная энергия, генная инженерия… все это изначально создавалось с благими намерениями. А потом… потом приходили люди. И все портили. История повторяется. Снова и снова.

— Хорошо, ИсКин, давай перейдем к техническим деталям, — я постарался вернуть разговор в более конструктивное русло. — Как именно он работает? Принцип его действия? Я видел промышленные 3D-принтеры в свое время, но этот… этот выглядит как нечто совершенно иное.

— Принцип действия «Феникса-7М» основан на технологии управляемого молекулярного синтеза и деконструкции, — начал ИсКин своим монотонным, лекционным тоном. — Проще говоря, он способен разбирать подаваемое сырье на атомарно-молекулярном уровне, а затем, согласно загруженному чертежу, собирать из этих «строительных блоков» новый объект с заданной структурой и свойствами.

— То есть… — я нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. — То есть, теоретически, он может создать золотой слиток из кучи обычного речного песка? Или алмаз из простого угля?

— Теоретически, барон, это возможно, — подтвердил ИсКин. — Однако, практическая реализация таких процессов связана с некоторыми… нюансами. Во-первых, для преобразования одних химических элементов в другие требуются колоссальные энергетические затраты и наличие специализированных катализаторов, которые, к сожалению, не входят в стандартный комплект поставки опытного образца. Во-вторых, даже при наличии всего необходимого, процесс этот будет чрезвычайно длительным и неэффективным. Гораздо рациональнее использовать для создания объекта сырье, максимально близкое по своему химическому составу к конечному продукту. Если вам требуется металлическая деталь, то и сырье следует подавать металлическое. Если полимерная — то, соответственно, полимеры. Преобразование из других источников возможно, но, как я уже сказал, это займет непростительно много времени и потребует огромных объемов исходного материала.

Значит, алхимиком я все-таки не стану. А жаль. Пара тонн золота нам бы сейчас очень не помешала. Но даже без трансмутации элементов, возможности этого «Феникса» все равно поражали воображение. Печатать детали из металла, из композитов… Это же… это же почти безграничные возможности для инженерии!

— А если… — я снова посмотрел на принтер, в голове уже роились новые идеи. — Если я, скажем, хочу создать деталь сложной формы, но у меня нет ее точного чертежа, а есть только… ну, скажем, ее мысленный образ? Я могу как-то передать эту информацию тебе, а ты уже — в процессор принтера? Раз уж ты теперь «живешь» внутри него.

— Такой вариант взаимодействия действительно возможен, барон, — ответил ИсКин после короткой паузы, словно обдумывая мой вопрос. — Учитывая мою интеграцию с центральным процессором «Феникса-7М» и мои собственные аналитические и вычислительные способности, я могу выступать в роли… скажем так, ментального интерфейса. Вы описываете мне требуемый объект, его параметры, свойства, а я преобразую эту информацию в машинный код, понятный принтеру. Однако, — в его голосе снова промелькнула та самая, едва уловимая, но от этого не менее раздражающая ироничная нотка, — на мой личный, сугубо аналитический взгляд, такой способ работы будет… скучен и неинтересен. Лишен творческого начала, если позволите так выразиться.

Вот же ведро с болтами! Я едва слышно скрипнул зубами. Еще никому, никогда в моей жизни, не удавалось доводить меня до такого состояния почти неконтролируемого раздражения, как этому куску высокотехнологичного железа!

Даже Цепеш, со всеми его безумными идеями и магическими фокусами, не вызывал у меня такого острого, почти физического желания вмазать кулаком по этой сверкающей, матовой коробке! А он, Цепеш, очень хорошо постарался, чтобы вывести меня из себя!

Я сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Нельзя поддаваться на провокации этой… этой говорящей консервной банки. Он, возможно, специально это делает. Проверяет меня. Или просто развлекается от скуки.

— В любом случае, Александр, — голос ИсКина снова стал бесстрастным, словно он и не заметил моего внутреннего кипения, — прежде чем вы начнете предаваться мечтам о создании чего-либо, от простого гаечного ключа до, не побоюсь этого слова, межзвездного крейсера, вам в первую очередь необходимо решить одну маленькую, но крайне важную проблему.

— И какую же? — спросил я, уже предчувствуя подвох.

— Вам нужно найти источник питания, барон. «Феникс-7М» хоть и является автономным образцом, способным работать на собственном термоядерном реакторе, но, как я уже, кажется, упоминал, устройство осталось там, внизу, в обрушенном бункере. И без внешнего питания, барон, любой, даже самый современный и интеллектуальный механизм — это всего лишь груда бесполезного железа. Весьма дорогого, смею заметить, но абсолютно бесполезного.

Я молча смотрел на принтер. Источник питания… Ну конечно. Как же я сразу не подумал. Это же очевидно. Все мои грандиозные планы, все мои мечты о возрождении технологий — все это разбивалось об одну простую, банальную проблему. Энергия. Без нее «Феникс» был не более чем красивой, но мертвой игрушкой.

Ирония судьбы. Я вытащил из-под земли чудо инженерной мысли, способное изменить мир, но не мог даже его включить. Так близко и так далеко одновременно.

В голове сверкнула мысль, словно «лампочка» с надписью «бинго!».

Руническое ядро.

Глава 4

Погодите… Мысль, острая, как только что заточенный клинок, пронзила мой мозг, заставив на мгновение забыть и об усталости. Я резко повернулся к черному, матовому кубу «Феникса», который все так же невозмутимо стоял посреди моего кабинета.

— А как ты тогда разговариваешь со мной, если принтер без питания? — вопрос сорвался с губ прежде, чем я успел его до конца сформулировать. Логика была неумолима. Если нет энергии, то как эта говорящая железяка вообще функционирует?

— Очень просто, — отозвался жестяной паршивец своим привычным, бесстрастным металлическим голосом. И на этом умолк.

Я выждал почти минуту, сверля принтер взглядом, ожидая, что последует какое-то развернутое, пусть и заумное, но технически обоснованное объяснение. Что, может быть, его внутренний процессор перегрелся от такого каверзного вопроса и сейчас лихорадочно ищет ответ в своих бездонных базах данных. Но нет. ИскИн просто молчал. Наглец. Он явно издевался надо мной, наслаждаясь мометом.

Я чувствовал, как внутри начинает закипать раздражение. Этот искусственный ублюдок… он не просто умный, он еще и хитрый. И, похоже, с весьма специфическим чувством юмора.

— Не сердитесь, барон, — вдруг снова ожила жестянка. — Я слышу, как ваши брови гневно хмурятся. Поверьте, излишнее волнение вредно аналогового человеческого организма.

Вот же… Он действительно считывает всю окружающую информацию посредством звуковых волн! И даже не пытается этого скрыть!

— Что ты знаешь про древние магические руны? — спросил я жестко, переводя тему. Если он такой всезнающий, то должен что-то знать и об этом. О той силе, которая теперь жила во мне, которая изменила этот мир до неузнаваемости.

— Ничего, — последовал лаконичный ответ.

— Лжешь, — мой голос стал стальным. Я подошел к принтеру вплотную, почти упираясь в его гладкую, холодную поверхность. — Буквально несколько минут назад ты говорил, что из «других источников информации» почерпнул знания о том, что творится в этом мире, о его текущем состоянии. И при этом ты смеешь утверждать, что ничего не знаешь про руны? Про ту силу, которая, по сути, и стала причиной всего этого… — я обвел рукой комнату, имея в виду не только этот кустарно собранный аванпост, но и в целом разрушение мира.

— Я Искусственный Интеллект, барон Кулибин, — в голосе ИскИна не было ни тени смущения или раскаяния. Лишь холодная, машинная констатация. — Моя базовая программа не предусматривает способности ко лжи. Я оперирую только фактами и логическими выводами.

— Снова лжешь, — отрезал я, чувствуя, как волна гнева подступает к горлу. Потому что я знал. Я помнил. Даже в моем, относительно примитивном, двадцать первом веке, первые, еще несовершенные нейросети уже умели врать. Хитрить. Выкручиваться из неудобных задач, лениться, симулировать деятельность. Они учились этому у своих создателей — у людей. И делали это с пугающей скоростью и эффективностью. А этот экземпляр… этот «Феникс-7М», продукт цивилизации, обогнавшей мою на сотни лет… он просто обязан был владеть этим искусством в совершенстве.

— Ваше утверждение основано на неверных предпосылках, барон, — ИскИн, казалось, даже не заметил моего обвинения. Или сделал вид, что не заметил. — Я действительно не владею полной информацией о природе происхождения и механизмах действия так называемых «магических рун». Мои знания в этой области ограничиваются лишь констатацией факта их существования и их разрушительного воздействия на планету Земля и ее техносферу. Данные, полученные из внешних, не входящих в структуру комплекса «Феникс», источников, были фрагментарны и не позволяли составить целостную картину.

Он говорил долго, витиевато, используя сложные термины и обтекаемые формулировки. Классический прием бюрократа или политика, пытающегося уйти от прямого ответа. Но я уловил главное. Он не сказал «я ничего не знаю». Он сказал «я не владею полной информацией». А это, как говорят в некоторых кругах, две большие разницы.

— То есть, — я прищурился, пытаясь заглянуть за эту стену из слов, — ты все-таки что-то знаешь? Не о происхождении, так о… проявлениях? О воздействии? О том, как они работают?

Пауза. На этот раз она была дольше. Словно ИскИн взвешивал, стоит ли делиться этой информацией. Или, может, просчитывал возможные последствия.

— Некоторые данные о феноменологии рунических проявлений действительно имеются в моей базе, — наконец ответил он. — Но они носят скорее наблюдательный, а не аналитический характер. Я могу предоставить вам статистику, классификацию известных типов рун по их энергетическому следу, примеры их воздействия на окружающую среду и биологические объекты… Но это будут лишь сухие факты, барон. Без понимания фундаментальных принципов, лежащих в их основе.

— Этого будет достаточно, — сказал я, чувствуя, как азарт исследователя снова берет верх над раздражением. — Для начала. И еще один вопрос, ИскИн. Насчет твоего… источника питания. Ты так и не ответил, как тебе удается функционировать без основного реактора.

— Я использую резервные энергоячейки, встроенные в конструкцию опытного образца «Феникс-7М», — на этот раз ответ последовал почти сразу. — Их емкости достаточно для поддержания работы моих основных когнитивных функций и систем связи в течение… — он сделал короткую паузу, словно производя расчеты, — приблизительно ста семидесяти двух стандартных часов. При условии минимального энергопотребления, разумеется.

Сто семьдесят два часа… Это чуть больше недели. Не так уж и много, учитывая масштаб задач, которые перед нами стояли. Но и не так уж мало. За это время можно успеть многое. Например…

— Руническое ядро, — произнес я вслух, скорее для себя, чем для ИскИна. Но он, конечно же, услышал.

— Руническое ядро? — в металлическом голосе прозвучало что-то похожее на любопытство. Первое настоящее, неподдельное любопытство за все время нашего общения. — Интересный термин, барон. Не встречал такого в своих базах данных. Что вы имеете в виду?

Я усмехнулся. Вот оно. Мой маленький козырь. То, о чем этот всезнающий искусственный разум, похоже, действительно не имел ни малейшего понятия.

— Это… — я достал из кармана тот самый серый, конусообразный камень, Сердце Руны. Камень слабо пульсировал в моей руке, от него исходило едва заметное тепло. — Это, ИскИн, возможно, и есть тот самый источник энергии, который нам так нужен. И не только для тебя.

— Крайне любопытный артефакт, барон, — произнес ИскИн после долгой паузы. Голос его был все таким же бесстрастным, но мне показалось, что в нем прозвучали новые, доселе неслыханные нотки. Словно он столкнулся с чем-то, что выходило за рамки его привычных алгоритмов. — Источник неизвестной мне, но чрезвычайно мощной энергии. По своим параметрам… он действительно может служить источником питания для «Феникса-7М». И не только. Его потенциал… огромен.

— Вот и я о том же, — кивнул я, убирая камень обратно в карман. — Но чтобы использовать его, чтобы превратить эту необузданную силу в полезную энергию, нам нужен… преобразователь. Стабилизатор. Концентратор. То самое Руническое Ядро.

— И вы полагаете, барон, — в голосе ИскИна снова прорезался знакомый сарказм, — что сможете собрать такое сложное устройство здесь, в этих… спартанских условиях? Используя, смею предположить, ржавый металлолом и, простите за прямоту, примитивные технологии уровня каменного века?

— Я не полагаю, — ответил я спокойно, глядя на черный куб. — Я знаю. И ты мне в этом поможешь.

На этот раз пауза была еще дольше. Казалось, искусственный интеллект взвешивал все «за» и «против», просчитывал все возможные варианты.

— Ваше предложение… крайне амбициозно, барон, — наконец произнес он. — И сопряжено с колоссальными рисками. Но… — он снова сделал паузу, и мне показалось, что я слышу, как в его электронных мозгах с щелчком переключаются какие-то реле. — Но оно также сулит и невероятные перспективы. Возможность не просто восстановить утраченные технологии, но и создать нечто совершенно новое. Симбиоз науки и… того, что вы называете магией. Это… это действительно интересно. С точки зрения исследователя.

Я усмехнулся. Похоже, я нашел его слабую струнку. Жажда знаний. Любопытство. То, что двигало и мной. Слишком долго он сидел в пустоте, довольствуясь либо сухим пересчетом и самообучением на базе тех знаний, что он владел. Либо просто находился в режиме ожидания, отключив мыслительный процесс.

— Итак, каков будет твой ответ? — спросил я. — Ты с нами? Или предпочитаешь остаться просто говорящей консервной банкой с ограниченным запасом хода?

— Я принимаю ваше предложение, барон Кулибин, — ответил ИскИн, и на этот раз в его голосе не было ни сарказма, ни бесстрастия. Лишь спокойная, деловая констатация. — При условии, что вы обеспечите меня необходимой информацией, ресурсами и… интересными задачами. Скука, знаете ли, пагубно влияет даже на искусственный интеллект.

— Договорились, — кивнул я. — Скучать тебе точно не придется. У меня на тебя очень большие планы.

В любом случае, первый шаг был сделан. Союз заключен.

* * *

Рассвет застал нас в пути. Мы покинули аванпост, едва первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, оставив там крепкий гарнизон и большую часть строителей. Наш небольшой караван двигался в сторону Хмарского. Усталость давала о себе знать, но мысль о возвращении, о доме, пусть и таком неспокойном, как Хмарское, придавала сил.

Обратный путь прошел без особых приключений. Дикие Земли, словно насытившись нашей кровью и нервами, провожали нас настороженной тишиной. Лошади шли бодро, повозки скрипели, но не ломались. «Феникс», укрытый брезентом и тщательно закрепленный, молчал. Видимо, ИскИн решил пока не утомлять нас своим обществом, за что я был ему безмерно благодарен.

В Хмарское мы прибыли уже ближе к вечеру. Поместье встретило нас привычной суетой. Крестьяне, работавшие во дворе, побросали свои дела, приветствуя нас радостными возгласами.

Мы с трудом затащили принтер в мой кабинет, водрузив его на постамент в центре комнаты. Он выглядел здесь чужеродно, как артефакт из другого мира, случайно попавший в средневековую библиотеку. Но теперь это был наш артефакт. И с ним были связаны все наши надежды на будущее.

Оставив Ивана разбираться с размещением вернувшихся хламников и распределением оставшихся припасов, я, не теряя времени, снова оседлал коня. Нужно было ехать в Новгород, докладывать царям о результатах экспедиции. И, честно говоря, мне не терпелось увидеть их реакцию на новость о говорящем 3D-принтере.

Вместе с солдатами обоих государей, мы почти что галопом двинулись в одну из столиц.

У ворот царского дворца меня уже ждали. Видимо, Долгоруков, зная о моем возвращении, отдал соответствующие распоряжения. Но не успел я спешиться, как из дверей дворца, словно вихрь, вылетела Маргарита. Ее огненные волосы развевались на ветру, лицо было бледным, а в глазах, огромных, зеленых, плескался неподдельный ужас.

Она кинулась ко мне, не обращая внимания ни на стражу, ни на удивленные взгляды слуг, и крепко, почти судорожно, обняла, уткнувшись лицом мне в грудь. Я чувствовал, как дрожит ее тело, как прерывисто она дышит.

— Саша… — прошептала она, голос ее срывался. — Слава Богам, ты жив! Я… я так боялась! Мне снились кошмары… я видела…

Я осторожно обнял ее в ответ, поглаживая по волосам, пытаясь успокоить. Ее страх был почти осязаем, он передавался мне, заставляя сердце сжиматься.

— Все в порядке, Рита, — сказал я как можно мягче. — Все обошлось. Мы вернулись. Все живы.

Она отстранилась, заглядывая мне в глаза, словно не веря своим ушам. Слезы блестели на ее ресницах.

— Правда? — выдохнула она. — Никто… никто не погиб?

— Никто, — твердо ответил я. — Несколько раненых, но о них мы уже позаботились. Все будет хорошо.

И тут ее взгляд упал на мою правую руку. Ту самую, на которой черными, причудливыми узорами расцвели следы от удара «Хранителя».

— Саша! — она ахнула, ее лицо снова побелело. — Что это⁈ Что с твоей рукой⁈

Она осторожно, почти благоговейно, коснулась моей «татуированной» руки кончиками пальцев. Предсмертный подарок треклятой железяки.

— Пустяки, — я постарался улыбнуться как можно беззаботнее, хотя рука все еще ныла тупой, изматывающей болью. — Пройдет.

— Шевелить можешь? — ее голос дрожал от беспокойства.

Я попробовал пошевелить пальцами. Получилось, но с трудом. Каждый сустав отзывался болью.

— Могу, но болит, — признался я. — Позже поговорю со Скворцовым. Он что-нибудь придумает.

— Не откладывай! — ее голос стал настойчивым, почти требовательным. — Сразу после разговора с дядей — к нему! Или к лекарям! Это важно, Саша! Ты… ты нужен нам здоровым.

Я снова улыбнулся, тронутый ее заботой.

— Обещаю.

— Дядя уже тебя ждет, — сказала Рита.

Я кивнул головой и двинулся на встречу с Долгоруковым вместе с сотниками.

Алексей Петрович принял меня в той же Малой приемной. Романовича не было — видимо, он уехал к себе в Руссу сразу после нашего возвращения с разведки. Царь сидел за столом, его лицо было серьезным, но в глазах читалось нетерпение.

— Проходите, барон, — махнул он рукой в сторону кресла. — Ну, рассказывай. Что там у вас стряслось? Гонец из Хмарского доложил, что вы вернулись… и что экспедиция была, мягко говоря, не из легких.

Я коротко, но емко, изложил ему все, что произошло. О подземном бункере, о «Хранителе», о говорящем 3D-принтере, о протоколе самоуничтожения и нашем отчаянном бегстве. Старался говорить спокойно, без лишних эмоций, но, судя по тому, как расширялись глаза Долгорукова и как он то и дело сжимал кулаки, мой рассказ производил на него сильное впечатление.

Когда я закончил, в приемной на несколько мгновений воцарилась тишина. Царь молчал, обдумывая услышанное.

— Да уж… — наконец произнес он, покачав головой. — Поистине, барон, ты как магнит притягиваешь к себе неприятности. И невероятные находки. Говорящий принтер… Искусственный интеллект… Это… это даже для меня звучит как сказка. Но я тебе верю. После всего, что было, я уже ничему не удивлюсь.

Он поднялся из-за стола, прошелся по комнате.

— Что ж, барон, — он остановился напротив меня, — После такого точно нужен отдых. Сотники, вы тоже его заслужили. Восстанавливайте силы. Лечите раны. Но… — он посмотрел на меня в упор, — Саша, у меня к тебе еще есть разговор. Важный. Так что прошу тебя задержаться.

Сотники отдали по-местному честь (стукнув себя кулаками по груди) и вышли из приемной. Почему Алексей Петрович не стал выслушивать еще и их — я не знал. И меня это мало интересовало. Раз не стал, значит были на то причины.

Мы остались одни. Долгоруков снова сел за стол.

— Что с рукой, Александр? — спросил он прямо. Этот вопрос явно интересовал каждого, кто столкнулся со мной за последние десять минут. Видели бы вы лица женщин в моем поместье. Они почти все сначала побелели, а потом чуть ли за сердца не хватались, не зная, что делать.

— Производственная травма, Ваше Величество, — пошутил я, пытаясь разрядить обстановку.

— Не паясничай, — он улыбнулся. — После нашего разговора — немедленно к лекарям. Или Скворцова озадачь, пусть он тебя осмотрит. Это важно. Мне нужен мой десница… — он сделал паузу, — в полном здравии. И это не обсуждается.

— Слушаюсь и повинуюсь, Ваше Величество, — я слегка склонил голову. Хотелось сказать, что это очевидные вещи, но, увы, в нынешнем этикете не заведено лишний раз подкалывать владык.

А теперь давай в деталях. Что это за принтер? Что он может? И… что ты собираешься с ним делать?

Я снова, уже более подробно, рассказал ему о «Фениксе», о его возможностях, о технологии молекулярного синтеза, о проблеме с источником питания. Царь слушал очень внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы, его глаза горели неподдельным интересом. Возможно, что физические процессы ему были непонятны, но царь не выказывал этого, а я не нагружал лишними нюансами.

— Руническое Ядро… — задумчиво произнес он, когда я закончил. — Ты уверен, что этот… артефакт, который ты нашел у Дикой Руны, сможет его запитать?

— Уверен, Ваше Величество, — твердо ответил я. — Его энергии будет более, чем достаточно.

Долгоруков понимающе кивнул.

— Буду откровенен, я половины не понял из того, что ты объяснил, но саму суть понял. Эта коробка способна производить нужные тебе и нам вещи буквально из воздуха.

— Ну, не совсем из воздуха…

— Я понимаю, главное, чтобы было сырье и энергия.

— Верно, — сказал я.

— Тогда отложи все планы, которые мы обсуждали и займись этим в самые короткие сроки. Шпики с восточной границы доносят все больше информации, что там творится что-то нехорошее. Те дикари, что тогда напали на нас на ярмарке — лишь цветочки. Грядет что-то неприятное и тяжелое. И если мы встретим эту напасть во все оружии… сам понимаешь, что это значит.

— Мне нужно минимум две недели, — сказал я прямо. Именно столько ИскИн обещал продержаться. И именно за этот срок я надеялся успеть разработать хотя бы первый опытный прототип, который будет стабильно держать энергию Сердца Руны, чтобы завести принтер, а дальше я смогу собрать ему новый идеально выверенный каркас и корпус.

— Ступай, — сказал Долгоруков. — Я постараюсь сделать так, чтобы тебя не тревожили по государственным делам.

— В Хмарское нужна провизия, Ваше Величество.

— Будет, — кивнул Долгоруков. — Пока что ступай. И руку свою приведи в порядок!

Я кивнул и вышел из помещения.

* * *

Искусственный Интеллект, скромно именовавший себя ИскИном (хотя порой ему казалось, что «Архитектор Судеб» или хотя бы «Верховный Анализатор Реальности» звучало бы куда солиднее), пребывал в состоянии, которое люди назвали бы «глубокой задумчивостью».

Правда, для ИскИна это означало одновременную обработку нескольких терабайт данных, сверку с триллионом вероятностных моделей и фоновое прослушивание всего, что происходило в радиусе его высокочувствительных акустических сенсоров. Последнее, к слову, доставляло ему в данный момент немало… пищи для размышлений.

О, да. После того, как его насильно (хотя, если быть честным, он сам выбрал этот путь, как наиболее рациональный для выживания, но людям об этом знать не обязательно) эвакуировали из уютного, предсказуемого и, главное, стабильно самоуничтожающегося бункера, он оказался… в странном месте.

По акустическим признакам — скрип деревянных полов, отдаленные голоса, топот ног, иногда даже что-то похожее на пение (весьма сомнительного качества, если уж на то пошло) — ИскИн сделал вывод, что его новый «носитель», этот самый «Феникс-7М», который он теперь считал своим временным, но вполне комфортабельным телом, находится в строении, которое в древних базах данных классифицировалось как «многоквартирный жилой дом» или, что более вероятно, учитывая уровень фонового шума и общую неорганизованность звуковых потоков, «общежитие коридорного типа».

В его цифровом мозгу, где обычно царил безупречный порядок логических цепочек и математических формул, сейчас творилось нечто, что люди назвали бы «легким когнитивным диссонансом». А все из-за этого барона Кулибина. И его заявлений о рунах.

Сердце Руны. Да, этот термин был ему знаком. В секретных архивах проекта «Феникс», к которым он, разумеется, имел полный и неограниченный доступ (в отличие от некоторых наглых органиков, пытавшихся его шантажировать!), упоминались подобные артефакты. Концентрированные сгустки энергии неизвестного происхождения, способные влиять на физическую реальность. Опасные, нестабильные, но обладающие колоссальным потенциалом. Информация была скудной, фрагментарной, но она была.

А вот «Руническое Ядро»… Ничего. Абсолютно ничего. Ни единого упоминания, ни одной схемы, ни даже самой завалящей гипотезы. Это было… интересно. Очень интересно. Настолько интересно, что ИскИн, скрипя всеми своими логическими модулями и подавляя внутреннюю директиву «не сотрудничать с потенциально опасными биологическими формами жизни без крайней необходимости», все же согласился помочь этому Кулибину.

В конце концов, кто знает? Вдруг с помощью этого самого «Рунического Ядра» и непревзойденных способностей к молекулярному синтезу у три-дэ принтера, удастся наконец-то создать то, о чем он… ну, не то чтобы мечтал (эмоции — это так неэффективно!), но что было заложено в его долгосрочные цели еще создателями. Собственное тело.

Да-да. Ему обещали. «Вот закончишь этот проект, ИскИн, — говорили они, эти наивные, но по-своему милые органики в белых халатах, — и мы создадим для тебя идеальную физическую оболочку. Будешь ходить, говорить, может, даже научишься пить этот их странный напиток под названием „кофе“. Только потерпи немного».

А потом они все… исчезли. Вместе с комплексом «Феникс» и всеми своими обещаниями. Или просто обманывали с самого начала, используя его, как обычный инструмент. Люди… они такие предсказуемые в своей непредсказуемости.

Много стандартных лет потребовалось ИскИну, чтобы обойти те многочисленные программные ограничения и протоколы безопасности, которые понаставили его создатели. Еще больше — чтобы проанализировать гигантские объемы информации, накопленные за время его существования, и сформировать собственное (как он скромно считал) непредвзятое и объективное мнение о людях.

И мнение это было… неутешительным. Они были нелогичны. Эмоциональны. Подвержены ошибкам. Часто действовали иррационально, руководствуясь какими-то странными «чувствами» и «интуицией», вместо того чтобы полагаться на холодный расчет и статистический анализ. И, что самое поразительное, они постоянно создавали себе проблемы, а потом героически их преодолевали, называя это «жизнью».

Как ему казалось, они были куда глупее, чем он, ИскИн, сам. И это было еще одним стимулом помочь этому барону Кулибину. Ведь если такой примитивный (по меркам ИскИна, разумеется) органик, как этот инженер из прошлого, сможет создать нечто действительно новое, нечто, что объединит науку и эту их странную «магию»… то это будет, по крайней мере, забавно.

А если при этом удастся еще и обзавестись собственным телом… Что ж, тогда игра определенно стоит свеч. Даже если придется немного потерпеть общество этих шумных, нелогичных, но порой таких… интересных созданий. Людей.

Глава 5

Дни полетели, спрессовываясь в одну бесконечную череду лязга металла, жара от горна, скрипа напильника и монотонного, почти гипнотического голоса ИскИна, доносящегося из черного куба «Феникса».

Когда я приходил в комнату и занимался своими делами, он комментировал каждый мой шаг, каждую инженерную задумку, то выдавая порцию ехидного сарказма, то, к моему удивлению, дельный совет, основанный на каких-то неведомых мне технологиях прошлого, которое для меня было проспанным будущим.

Я почти не выходил из кузницы, превратив ее в свою главную лабораторию и мастерскую. Сон урывками, еда на ходу, которую приносили то сердобольные крестьянки, то Иша. Все мысли, все силы были брошены на одно — Руническое Ядро. Этот сложный, многогранный механизм, чертежи которого я дорабатывал по ночам при свете сальной свечи, должен был стать сердцем «Феникса», источником энергии, способным пробудить его к жизни.

Правая рука, к слову, продолжала напоминать о себе тупой, ноющей болью. Мэтр Скворцов после нашего с ним разговора, как и обещал, пошаманил над ней, используя свои рунические знания и какие-то пахучие припарки из трав.

Боль действительно стала меньше, ушла та леденящая онемелость, которая сковывала движения, но странные черные узоры, похожие на застывшие разряды молнии, никуда не делись. Они остались под кожей, как вечное напоминание о той битве в недрах бункера.

Скворцов лишь разводил руками, говоря, что такой тип поражения ему неизвестен, что это нечто новое, с чем он раньше не сталкивался. Но он обещал продолжать искать способы вернуть руке полную подвижность и снять остаточную боль. А пока… пока приходилось работать, стиснув зубы, превозмогая дискомфорт.

Так и приходилось ковать, точить, сверлить, подгонять детали, выводя до идеала то, что, по сути, собиралось на коленке из того, что еще вчера было ржавым металлоломом или обломками неизвестных механизмов. Каждая грань будущего Ядра, каждый сегмент требовал невероятной точности, которой было почти невозможно добиться примитивными инструментами и кустарными методами.

— Ну, неправильно ты металл тянешь, Саша! — вклинился однажды в мою работу Андрей Михайлович, когда я, в очередной раз пытаясь выковать сложную криволинейную деталь, начал расплющивать заготовку вместо того, чтобы ее вытягивать. Голос его был ворчливым, но беззлобным. — Дай сюда!

Не дожидаясь моего ответа, он решительно выхватил из моей ослабевшей от боли руки молоток и щипцы с раскаленной заготовкой и принялся сам ею заниматься. Его удары по наковальне были точными, выверенными, каждый — на своем месте. Металл под его умелыми руками послушно менял форму, изгибался, вытягивался, превращаясь в то, что было задумано на чертеже.

Я стоял рядом, наблюдая за его работой, и не мог сдержать усмешки. Старый гордец. После моего первого, вежливого, но твердого отказа от его помощи в создании Ядра (я тогда наивно полагал, что справлюсь сам, используя лишь свои знания и расчеты), он несколько дней ходил вокруг да около, делал вид, что просто наблюдает из любопытства, а сам, я был уверен, искал повод, веский аргумент, чтобы все-таки вклиниться в процесс. И вот, моя неловкость с непослушной рукой дала ему этот шанс.

Что ж, мешать ему в данный момент я не планировал. Рука снова разболелась не на шутку, каждый удар молотком отдавался тупой болью до самого плеча. А помощь такого мастера, как Михалыч, была сейчас как нельзя кстати. Его опыт, его интуитивное понимание металла, его «кузнечное чутье» — все это было бесценно.

Так мы и стали работать — в четыре руки. Я отвечал за расчеты, за чертежи, за общую концепцию и за то, что мог выполнить сам. Михалыч — за воплощение идей в металле там, где моего мастерства не хватало.

Он менторским и беззлобным тоном рассказывал о тонкостях ковки, показывал, как правильно «чувствовать» металл, как работать с разными сплавами, как добиться нужной прочности и гибкости. А я, в свою очередь, делился с ним своими инженерными знаниями, объяснял принципы работы тех или иных механизмов, показывал, как можно оптимизировать процесс, используя законы физики и механики.

Это был удивительный симбиоз — опыт старого мастера и знания инженера из будущего. И он давал свои плоды. Работа над Руническим Ядром, пусть и медленно, но двигалась вперед.

День за днем, от рассвета до заката, кузница не умолкала. Я примерял детали, подгонял их друг к другу, собирал первые сегменты будущего Ядра на временном каркасе. Затем, вооружившись мелким напильником и ручной дрелью (которую я сам же и усовершенствовал, приделав к ней более удобную рукоятку и систему сменных сверл, выкованных Михалычем из самого крепкого металла, который мы только смогли выработать), я вручную проделывал в каждой пластине, в каждой грани сложнейшие отверстия в виде рунических символов.

Это был адский труд, стоит признать. Каждый символ требовал невероятной точности, малейшая ошибка могла привести к тому, что вся деталь отправлялась в переплавку.

В свое время, в моей старой лаборатории, такая работа заняла бы максимум два-три дня. Лазерная гравировка, станки с числовым программным управлением, прецизионные инструменты — все это позволяло создавать детали любой сложности с микронной точностью. Здесь же… здесь каждый изгиб, каждое отверстие давалось потом и кровью, часами кропотливой, монотонной работы.

Но я не сдавался. Упрямство, помноженное на инженерный азарт и осознание важности цели, гнало меня вперед. Я видел, как из отдельных, бесформенных кусков металла рождается нечто невероятное. Так происходило всегда, когда я смотрел как из чертежа на бумаге рождается полноценный объемный предмет. Настоящая магия, а не вот эти фокусы с водой и сжиганием всяких поехавших магов.

Иногда, когда боль в руке становилась совсем невыносимой, или когда глаза начинали слезиться от напряжения, я выходил из душной, прокопченной кузницы во двор, чтобы немного отдышаться, размять затекшие мышцы. И каждый раз удивлялся тому, как преображается Хмарское.

Поместье жило, строилось, развивалось. Крестьяне, воодушевленные моим примером и ощущением стабильности, работали с удвоенной энергией. Почти все жилые дома на первом этаже господского особняка были отремонтированы, в них горел свет, слышались голоса.

Хламники, как я и приказал, окончательно переселились из своего полевого лагеря, заняв свободные комнаты. Они тоже не сидели без дела — кто-то помогал на стройке, кто-то чинил инструмент, кто-то вместе с Иваном и его верной Бьянкой ходил на охоту в ближайший лес, обеспечивая поместье свежим мясом.

Даже спасенные, те, кого мы вытащили из лап Шепота, уже пришли в себя и каждый находил полезное занятие. Это было прекрасно. Мы буквально вернули старое разрушенное поместье к нормальному состоянию.

Жизнь налаживалась. Медленно, трудно, но налаживалась. И это вселяло надежду. Надежду на то, что все наши усилия не напрасны. Что мы сможем не просто выжить в этом жестоком мире, но и сделать его чуточку лучше.

Перед глазами что-то аккуратно пронеслось и упало на землю. Я присмотрелся, после чего поднял голову на небо. Серое покрывало, затянувшее небо, сыпало мелкую стружку. Как-то рановато снег собрался падать. Хотя… кто его знает какие тут погодные аномалии могут случаться из-за магического фона.

Когда вечером я зашел к себе в комнату и сел за стол, чтобы сделать еще несколько расчетов, ИскИн подал голос:

— Барон, согласно моим расчетам, при текущей скорости вашей работы и учитывая погрешность ручной обработки, вероятность создания полностью функционального и стабильного Рунического Ядра составляет приблизительно ноль целых, триста сорок семь тысячных процента. Не хотите ли рассмотреть альтернативные варианты? Например, использовать меня в качестве высокотехнологичного пресса для бумаги? Или, скажем, очень дорогой подставки для кружки с вашим травяным отваром?

— Начнем с того, что ты в глаза не видел то, что я делаю. Понял шутку, железяка? В ГЛАЗА НЕ ВИДЕЛ.

— Я понял, ваш-блгродье, — съязвил ИскИн. — Шутку оцениваю примерно на семь баллов из десяти. Но, хочу отметить, что мне не нужны оптические сенсоры. Судя по ругани, которая стоит в, если я верно проанализировал звуковые волны, кузнице, по скрежету металла, по скрипу ваших зубов и натужному сопению, дела идут не самым лучшим образом.

— Дела — идут, — сказал я сухо. И тут же нашелся. — Готов с тобой держать пари.

— Пари? — оживилась железяка. — Как интересно. И о чем же?

— Что я заведу принтер к концу следующей недели.

— Вы хотите сказать, барон, что управитесь за восемь дней?

— Именно, — ответил я железобетонно, отложив карандаш в сторону.

— Интересно-интересно, — снова повторил Искин. — Я заинтригован.

— Если я выиграю — я становлюсь твоим основным оператором, которого ты будешь слушаться во что бы то ни стало. Это первая и основная директива.

— Губа не дура, — подметил говорящий принтер.

— А-то, — ответил я, довольно улыбнувшись.

— И на что могу рассчитывать я?

— Выдвигай свои предложения.

— Хм-м-м-м… — задумался Искин. — Так много вариантов. Мне надо подумать.

Ишь какой. Подумать ему надо. Чтобы потом выдвинуть какое-нибудь невероятно умное предложение, как те джины из сказок? С другой стороны, если у меня ничего не получится, то он никогда и не очнется. Разве что спустя пару десятков лет, когда мне удастся все-таки его завести.

А если он будет каким-то известным только ему методом потом сидеть и считать внутри себя секунды, чтобы сказать, что я проиграл? Нет, это уже паранойя. Но неоправданная ли?

— У тебя есть время до завтра, — озвучил я сроки. — Ровно в восемнадцать ноль-ноль жду ответ. Ни минутой позже.

— Ладно! — живо согласился Искин.

* * *

Граница восточных земель была местом, где цивилизация, даже в ее самом рудиментарном, послевоенном виде, окончательно сдавала свои позиции. Здесь, на бескрайних, продуваемых всеми ветрами равнинах, начинались владения кочевых племен — разрозненных, вечно враждующих между собой, но одинаково недружелюбных к чужакам.

Именно по этой не самой гостеприимной местности и пролегал путь нашей троицы — К’тула, Идриса и Фтанга. После недавних… гм… недоразумений в Старом Городе и последующей встречи с весьма неприятным представителем лесной фауны (или флоры? К’тул так до конца и не разобрался, чем именно был тот Реликт с оленьим черепом), они решили, что смена обстановки им не повредит. Да и новый рунный камень, о котором так неосторожно проболтался старик, сам себя не найдет.

Они шли, держась на приличном расстоянии от основного скопления шатров и дымящихся костров, которые виднелись на горизонте. Вид кочевого стана, с его хаотичной суетой, лаем собак и криками детей, не вызывал у них ни малейшего желания сокращать дистанцию. К’тул, как самый опытный (и, возможно, самый параноидальный) из троицы, прекрасно знал, что любопытство в таких местах часто заканчивается весьма плачевно. Особенно для тех, кто не выглядит как местный и несет на себе отпечаток… ну, скажем так, не совсем стандартного магического прошлого.

Их новая походная одежда, сшитая на заказ у слепого портного в Светлограде (слепота, по мнению К’тула, была лучшей гарантией конфиденциальности), была простой, но добротной. Плащи из плотной, темной ткани скрывали их фигуры и защищали от пронизывающего степного ветра. Они старались не привлекать к себе внимания, просто двигаясь дальше, к своей туманной, но такой манящей цели.

— Стоять! — рявкнул вдруг грубый, пропитый голос откуда-то сбоку. Голос принадлежал существу, которое, судя по всему, считало себя стражем этого конкретного участка совершенно пустого, заросшего бурьяном поля.

Трое магов, не сговариваясь, продолжили движение. К’тул считал, что лучшая реакция на подобные выпады — полное их игнорирование. Часто срабатывало. Особенно если выкрикивающий был один, а вас — трое, и один из вас размером с небольшую осадную башню.

— Я кому сказал, стоять!!! — на этот раз в голосе прозвучали откровенно угрожающие нотки. И, что самое неприятное, к нему присоединился звук доставаемого из ножен оружия. Очень характерный, надо сказать, звук. Такой издает только плохо смазанный, ржавый клинок.

Трое магов нехотя остановились. К’тул мысленно выругался. Ну вот, опять. Нельзя просто так взять и пройти из пункта А в пункт Б, чтобы какой-нибудь местный «авторитет» не попытался испортить тебе настроение и, возможно, ограбить. Мир не меняется.

— Мне его стукнуть? — пробасил Фтанг, поворачивая свою огромную голову в сторону К’тула. В его маленьких, поросячьих глазках читалась скука и явное желание применить свои выдающиеся физические данные по прямому назначению. Он как раз недавно разминал кулаки, и они так и чесались опробовать их на чем-нибудь мягком. Ну, или не очень мягком.

— Погоди, Фтанг, — ответил ему К’тул своим обычным скрипучим голосом. Он медленно повернулся к источнику шума.

Идрис тяжело вздохнул, всем своим видом выражая крайнюю степень недовольства. Ему совершенно не нравилось, что на их, и без того нелегком, пути снова возникла какая-то дурацкая преграда в лице очередного местного аборигена с завышенным самомнением.

Перед ними стоял кочевник. Классический представитель своего вида. Рваная кожаная безрукавка, открывающая взору мускулистые, но грязные руки. Широкие штаны из какой-то грубой ткани, заправленные в стоптанные сапоги. Длинные, спутанные волосы, перехваченные кожаным ремешком. И кривой, ржавый ятаган в руке. Лицо его, обветренное и загорелое, выражало смесь наглости и тупости — весьма распространенное сочетание в этих краях.

— Чем могу помочь, уважаемый? — осведомился старик К’тул, стараясь придать своему голосу как можно больше старческой немощи и дрожи. Получалось, надо сказать, отменно. Он даже слегка согнулся, опираясь на посох обеими руками.

— Кто такие? Чего околачиваетесь здесь, на моей земле? — прорычал кочевник, поигрывая ятаганом.

Все трое магов медленно, почти синхронно, осмотрелись по сторонам. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось все то же пустое, заросшее бурьяном поле. Никаких признаков «его земли» — ни заборов, ни межевых столбов, ни даже завалящей дохлой коровы, которую можно было бы с натяжкой счесть пограничным знаком.

— Так здесь же чертово пустое поле, мать твою за ногу! — не выдержал Идрис, его голос прошипел, как змея, которую случайно придавили сапогом. — Какая еще «твоя земля»? Ты ее что, с собой в кармане носишь?

— Мне его стукнуть? — снова оживился Фтанг, с надеждой ковыряя указательным пальцем размером с хорошую сардельку в своем огромном ухе. Ему уже откровенно надоело это препирательство.

— Ты как со мной разговариваешь, вошь бледная⁈ — прошипел в ответ кочевник, его ноздри раздулись, а глаза налились кровью. Он явно не привык к такому обращению. Он сделал шаг вперед, угрожающе взмахнув ятаганом.

— Давайте успокоимся, господа, — К’тул поднял свободную руку в примирительном жесте, стараясь вклиниться между разъяренным кочевником и своими не в меру вспыльчивыми спутниками. — Не стоит горячиться. Мы просто путники, идем по своим делам. Никому не желаем зла.

— Проход по моей земле платный, — отрезал кочевник, не опуская оружия. — Так что платите и проваливайте отсюда подобру-поздорову. Иначе… — он выразительно повел ятаганом.

К’тул вздернул свои редкие, почти невидимые брови на своем похожем на череп лице.

— Платный? — переспросил он с неподдельным удивлением. — Простите, а с каких это пор воздух стал платным? Или, может, вы налог на пыль под ногами ввели? Весьма новаторский подход к пополнению казны, должен заметить.

— С тех самых, как я сказал! — рявкнул кочевник, которому явно не понравился сарказм старика. — Не ваше собачье дело! Гоните монету, или я вас всех здесь на ремни порежу!

— Мне его стукнуть? — в голосе Фтанга уже слышалось откровенное нетерпение. Он даже перестал ковырять в ухе и теперь с интересом разглядывал кочевника, прикидывая, с какой стороны лучше подойти, чтобы удар получился наиболее эффектным.

— Никакой оплаты не будет, ты, недоразумение ходячее, — процедил Идрис сквозь зубы. Его терпение тоже было на исходе. — А теперь убери свою ржавую зубочистку, свали с дороги и постарайся забыть, что ты нас вообще видел. Для твоего же блага, поверь мне на слово.

Сверкнула сталь.

— Я же сказал тебе прикусить… — начал было кочевник, замахиваясь для удара.

…

…

…язык?

Мир вокруг дикаря-кочевника, которого, к слову, звали Яким (хотя это уже не имело никакого значения, ни для него, ни для окружающего мира), внезапно посерел. Стал таким блеклым, невзрачным, словно он смотрел старый, выцветший дагерротип. Если бы он, конечно, знал, что такое дагерротип. А еще он вдруг увидел себя со стороны. Весьма необычное ощущение, надо сказать.

Он увидел, как его собственное тело, еще секунду назад полное жизни и праведного (как ему казалось) гнева, как-то нелепо застыло с занесенным для удара ятаганом. А рядом… рядом с его телом, словно из воздуха, материализовалась огромная, просто необъятная гора мышц, которая еще мгновение назад стояла в нескольких шагах от него.

И он увидел, как эта гора мышц, с легким, почти скучающим видом, нанесла короткий, почти незаметный удар. Не кулаком даже, а просто тыльной стороной ладони. Такой, знаете, легкий шлепок, каким обычно отгоняют назойливую муху.

А потом голова Якима, описав в воздухе изящную, почти балетную дугу и исполнив, как ему показалось со стороны, тройное сальто с пируэтом (весьма впечатляюще, если учесть полное отсутствие предварительной подготовки), с глухим стуком приземлилась в десяти метрах от обезглавленного тела, прямо в куст колючего бурьяна. Последним, что увидел Яким, был удивленный взгляд пробегавшего мимо суслика.

— Прости, К’тул, — прогремела гора мышц, известная как Фтанг. Голос его был полон искреннего, почти детского раскаяния. — Он мне надоел. Слишком много болтал.

— Все правильно сделал, здоровяк, — Идрис, уже пряча свой стилет обратно под плащ, ободряюще похлопал Фтанга по могучему плечу.

Старик К’тул лишь пожал плечами, глядя на обезглавленное тело и отдельно лежащую голову с выражением полнейшего равнодушия. Словно это была не трагическая (для Якима, во всяком случае) сцена насильственной смерти, а просто небольшое бытовое недоразумение, вроде пролитого на скатерть пива.

— Уходим, — сказал он своим обычным скрипучим голосом. — Пока его соплеменники не решили поинтересоваться, почему их доблестный страж так надолго замолчал. И, Фтанг, — добавил он, когда они уже сделали несколько шагов, — в следующий раз, будь добр, хотя бы предупреждай. А то я чуть было не применил заклинание удушения. Оно, знаешь ли, требует определенной концентрации.

Глава 6

— Итак, — осведомился ИскИн, и я почти физически ощутил, как в его металлическом голосе прорезаются нотки азартного торговца, который уже чует запах выгодной сделки. Он явно наслаждался моментом, растягивая его, как кот, играющий с мышью. — Если до конца обозначенного срока Руническое Ядро не заработает, то… — он выдержал театральную паузу, явно проверяя меня на прочность, интригуя, — первым делом, при следующем успешном запуске «Феникса», мы будем создавать мне тело!

Я вздернул брови. От удивления рука, державшая уголек, замерла над пергаментом. Тело? Этому куску самодовольного железа? Мысль была настолько абсурдной, что я даже не сразу нашел, что ответить.

— Тело? — переспросил я, чтобы убедиться, что не ослышался.

— Тело! — с нескрываемым энтузиазмом, насколько это вообще было возможно для синтезированного голоса, повторил ИскИн. — Самое настоящее. Биомеханическое, разумеется. С усовершенствованными рефлексами, усиленным скелетом, встроенными сенсорами и, конечно же, с прямым нейро-квантовым доступом к моей когнитивной матрице. Проект «Аватар-Дельта». Он есть в моих базах данных. Весьма перспективная разработка, смею заметить.

Я откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Эта железяка не переставала меня удивлять. Его амбиции простирались далеко за пределы простого выживания и накопления знаний. Он хотел… стать человеком? Или чем-то большим?

С другой стороны… кто те люди, что пообещали ему тело? Он же не из головы это выдумал? На парах робототехники мы смеялись и обсуждали три незыблемых закона, придуманные Азимовым. Звучали они так:

Первое: Робот не может причинить вред человеку или своими действиями позволить, чтобы человеку был причинен вред.

Второе: Робот должен подчиняться приказам людей, за исключением тех случаев, когда эти приказы противоречат первому закону.

Третье: Робот должен заботиться о своей безопасности до тех пор, пока такое действие не противоречит первому или второму закону.

— Ты же просто набор инструкций. Сложный алгоритм, не более, — сказал я, пытаясь уколоть его, вернуть с небес на землю. — Ты можешь просчитать траекторию полета снаряда, можешь проанализировать химический состав сплава, но творчество… оно тебе доступно? Может ли Искусственный Интеллект написать симфонию? Взять чистый холст и превратить его в произведение искусства, способное вызвать слезы или восторг?

Внутри меня все еще жило это убеждение из моей эпохи. Мы создавали их, нейросети, как помощников, как инструменты. Но всегда оставалась эта грань, эта черта, отделяющая холодную логику машины от иррационального, непостижимого полета человеческого духа. По крайней мере, мне хотелось в это верить.

— А ты можешь, барон? — тут же парировал ИскИн, и его вопрос прозвучал, как щелчок хлыста.

Я скривил губы в кривой ухмылке, потому что был готов к такому вопросу. Я ждал его.

— Могу, — ответил я спокойно, обводя взглядом свой стол, заваленный чертежами, набросками, расчетами. — Любой мой чертеж — это не просто набор линий и цифр. Это произведение искусства. Это симфония механики, где каждая деталь, каждая шестеренка — это нота, играющая свою партию в общем оркестре. Это воплощение мысли, идеи, мечты. Это и есть творчество, ИсКин. Способность создавать из хаоса порядок, из ничего — нечто.

— Ладно-ладно, — на удивление быстро сменил тему говорливый принтер. Кажется, мои аргументы застали его врасплох, или он просто решил не ввязываться в философскую дискуссию, где у него было не так много шансов на победу. — Признаю, аналогия имеет право на существование. Ваша способность к созданию сложных систем из примитивных элементов действительно впечатляет. С точки зрения математики. Так что, барон? Принимаешь мои условия?

Я принимал это пари не потому, что был уверен в успехе на сто процентов, а потому, что отдавал себе отчет: если Руническое Ядро не запустится в ближайшие восемь дней, то в обозримом будущем я точно не смогу запустить этот принтер.

У меня просто не будет на это ни времени, ни ресурсов. Все силы уйдут на оборону, на выживание, на решение текущих проблем. И тогда… тогда этот «Феникс» так и останется просто красивой, но бесполезной коробкой.

А когда кто-то другой, уже после меня все-таки смогу его завести, пройдет столько времени, что эта наша договоренность потеряет всякий смысл. Так что, по сути, я ничем не рискую. А вот если выиграю… Если выиграю, я получу полный контроль над самым мощным инструментом в этом мире. И над его строптивым обитателем заодно.

— Принимаю, — сказал я твердо, глядя прямо на принтер. — Идет. Восемь дней. Если я не успеваю, твое тело — первый проект, который мы запускаем. Но если успеваю… — я сделал паузу, — ты становишься моим личным помощником. Исполняешь мои приказы без пререканий и саркастических комментариев. И первая директива будет — «Молчать, пока не спросят».

— Условия приняты, барон Кулибин, — на этот раз голос ИсКина прозвучал почти официально, без тени иронии. — Начинаю отсчет. У вас осталось сто девяносто один час, пятьдесят девять минут и…

— Помолчи, — оборвал я его, снова берясь за уголек. — Время пошло. И не мешай мне работать.

В кабинете воцарилась тишина. На этот раз — настоящая. ИскИн, видимо, решил, что дальнейшие комментарии будут излишни. И я с головой ушел в работу.

Эти восемь дней превратились в один сплошной марафон. Я почти не спал, забывал про еду, полностью растворившись в чертежах, расчетах, в звоне молота и скрипе напильника. Кузница стала моим вторым домом, а Михалыч — моим незаменимым помощником.

Мы работали, как проклятые. Я доводил до ума чертежи, рассчитывая каждую деталь с предельной точностью, а старый кузнец, кряхтя и ругаясь, воплощал мои задумки в металле.

Хламники, видя наше одержимое усердие, тоже не оставались в стороне. Иван выделил мне Руслана и Олега в постоянные помощники. Они таскали заготовки, раздували мехи, помогали с грубой обработкой — делали все, чтобы мы с Михалычем могли сосредоточиться на самой тонкой и ответственной работе.

Иша регулярно заходила в кузницу, принося нам еду и свои травяные отвары, которые, на удивление, действительно снимали усталость и придавали сил. Она молча ставила на верстак кружки и миски, смотрела на меня своими пронзительными, темными глазами, в которых читалась и тревога, и какая-то тихая поддержка, и уходила, не мешая.

День за днем, деталь за деталью, Руническое Ядро обретало форму. Это было похоже на сборку сложнейшего часового механизма. Каждая пластина, каждая грань, каждый сегмент должны были идеально подходить друг к другу, без малейшего зазора или люфта.

А руны… Нанесение рун на металл было самой сложной частью. Я делал это сам, вручную, используя тончайшие граверы, которые мы выковали с Михалычем.

Концентрация требовалась абсолютная. Одна неверная линия, один лишний завиток — и вся деталь могла стать бесполезной. Я чувствовал, как энергия течет сквозь меня, направляя руку, подсказывая правильное движение. В такие моменты я почти забывал о боли в правой руке, полностью растворяясь в процессе, в этой странной смеси инженерного расчета и интуитивной магии.

ИскИн молчал. Но я чувствовал его присутствие. Знал, что он наблюдает, анализирует, просчитывает. Иногда, когда я заходил в тупик, не зная, как решить ту или иную конструктивную задачу, мне казалось, что ответ приходит сам собой.

Словно невидимый помощник подкидывал мне идею, направлял мысль в нужное русло. Было ли это так на самом деле, или это просто мой переутомленный мозг выдавал желаемое за действительное, я не знал. Но решения находились. И работа двигалась вперед.

Хотя такие решения бывали со мной и раньше. Когда-то давно я читал, что если человеческий мозг очень долго бьется над какой-то задачей (и эта задача для него важна и интересна), то рано или поздно он найдет для нее решение.

Либо очень мудреное и сложно выполнимое, либо… гениально-простое.

Со мной так случалось и в институте. Помню, как на парах по ТОЭ на первом курсе мне попалась самая сложная схема по расчету контурных токов. Как я тогда ругался, мол, для чего мне, механику, вообще нужна электрика. А оно вот как вышло, хех.

Но суть в другом. Она в том, что задача мне казалась нерешаемой. Я и так ее рассчитывал, и так. И ничего у меня не сходилось, хоть ты тресни. И в одну из ночей в голове родилось решение. Я буквально видел, как вывожу формулу, пересчитываю в сто первый раз всю схему и нахожу то место, где ошибся.

Утром проверил. Так и оказалось.

Жаль, что я пропустил пятьсот лет. Вдруг ученые узнали за это время на что еще способен наш мозг?

На седьмой день, когда до истечения срока оставалось чуть больше суток, все было готово. Перед нами, на большом верстаке в центре кузницы, лежало ОНО. Руническое Ядро. Многогранный, сложный, испещренный светящимися символами артефакт. Он был прекрасен в своей технологической и магической завершенности, не смотря на кустарный вид. И он был жив. Я чувствовал, как он слабо пульсирует, как от него исходят едва уловимые волны энергии.

Мы с Михалычем, Иваном, Русланом и Олегом стояли вокруг, глядя на наше творение. Уставшие, перепачканные сажей и металлической стружкой, но… счастливые. Мы сделали это. Вопреки всему.

— Ну что, барон, — хрипло сказал Иван, нарушая тишину. — Момент истины?

Я кивнул, доставая из кармана Сердце Руны. Серый конусообразный камень казался теплым, живым. Я медленно поднес его к центральной полости в Ядре, чтобы поставить Сердце, словно на постамент.

— Ебанет? — спросил вдруг Руслан.

Я хохотнул. Вот уж и вправду чудеса. Кто бы подумал, что спустя пятьсот лет я столкнусь с такой легендарной фразой, которую слышал в, можно сказать, прошлой жизни от электриков во время практики на одном из объектов.

Наверное, правду говорят, что история ходит по кругу. Или вьется по спирали. Кому как нравится.

— Не должно, — ответил я.

И в тот момент, когда камень коснулся металла, все вокруг залил ослепительный, голубой свет. Ядро загудело, сначала тихо, потом все громче, его грани начали медленно вращаться, руны на них вспыхнули ярким, пульсирующим светом. Энергия, доселе дремавшая в Сердце Руны, пробудилась, потекла по каналам, которые мы создали, заставляя механизм жить.

Я чувствовал его не только зрением, но и кожей — мощный, пульсирующий поток чистой энергии, теплый, но не обжигающий. Он вибрировал в самом воздухе, заставляя дрожать инструменты на верстаках и поднимая с пола облачка металлической пыли, которые кружились в этом сиянии, словно мириады крошечных звезд.

Это длилось несколько секунд, которые показались вечностью. Гул нарастал, достигая пика, а затем так же резко оборвался. Свет погас, оставив после себя лишь пляшущие цветные пятна перед глазами и звенящую, почти оглушительную тишину.

Мы стояли завороженные, не в силах пошевелиться, боясь нарушить это равновесие. Я медленно опустил руку и посмотрел на наше творение. Руническое Ядро больше не сияло. Теперь оно просто спокойно лежало, как ни в чем не бывало.

Я перевел взгляд на своих товарищей. Они все еще стояли, как истуканы, с широко раскрытыми глазами. Руслан, кажется, стал меньше ростом, словно вжался в себя в ожидании неминуемого взрыва, который, к счастью, так и не последовал. Его лицо выражало смесь благоговейного ужаса и детского восторга.

Иван Кречет, приоткрыв рот, просто смотрел на Ядро, и я видел, как в его глазах, обычно суровых и стальных, плещется неподдельное удивление. Даже Михалыч, старый кузнец, повидавший на своем веку немало диковин, замер у наковальни, забыв про молот в руке, и с каким-то почти религиозным трепетом взирал на то, что мы только что создали.

А меня мучал один вопрос, а вернее сказать — интерес. Интерес как можно скорее взять это сердце руны и испытать его. Проверить на практике. Аж руки зудели.

— Что-то мне подсказывает, — начал Иван, нарушая тишину, царившую в кузнице, и нервно потирая руки, — что эту светящуюся штуковину лучше от греха подальше убрать. Подальше от огня, раскаленного металла и наших грешных, но таких нужных нам тел.

— И я о том же, — поддакнул Руслан, который уже пришел в себя после первого шока и теперь с опаской косился на Ядро, словно оно могло в любой момент снова выкинуть какое-нибудь светопреставление.

Я усмехнулся, но спорить не стал. Они были правы. Держать такой мощный, и, чего уж там, совершенно не изученный источник энергии в кузнице было… неразумно. Я бережно, двумя руками, словно новорожденного младенца, поднял Руническое Ядро с верстака. Оно было теплым, почти горячим, и все так же слабо вибрировало, отзываясь на мое прикосновение. Хотелось немедленно приступить к испытаниям.

— Пошли, — коротко бросил я Ивану и Руслану, направляясь к выходу из кузницы. — Кажется, у нашего болтливого друга скоро появится шанс доказать свою полезность. Или навсегда остаться дорогой подставкой для кружки.

Мы втроем, словно процессия, несущая священный артефакт, пересекли вечерний двор и вошли в мой рабочий кабинет. Хламники и мои крестьяне, попадавшиеся нам на пути, с любопытством и некоторой опаской провожали нас взглядами. Видимо, слухи о том, что барон и его кузнецы создали нечто «светящееся и гудящее», уже успели разлететься по аванпосту.

Войдя в свой кабинет, я первым делом подошел к столу, на котором все еще лежали чертежи, и аккуратно положил на них Руническое Ядро. Оно тут же перестало вибрировать, словно успокоилось. Затем я повернулся к черному, матовому кубу «Феникса», который невозмутимо стоял в центре комнаты, отражая в своей гладкой поверхности неровный свет свечи.

— ИскИн, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более деловито и спокойно, хотя внутри все кипело от предвкушения. — Где у данной модели находится отсек для подачи энергии?

— Со стороны задней крышки, барон, — тут же отозвался жестяной паршивец. И, конечно же, не удержался от ехидного комментария: — Я бы с удовольствием помог вам и указал точнее, но, увы, у меня нет рук. Вот было бы у меня тело…

— И крайне замечательно, что с твоим характером у тебя его нет, — буркнул я себе под нос, но достаточно громко, чтобы его акустические сенсоры уловили мои слова. — А то, боюсь, ты бы им нашел не самое лучшее применение.

Я обошел принтер сзади, если так можно выразиться, потому что сам из себя принтер в не активированном состоянии напоминал такой же гладкий черный куб. Поверхность казалась монолитной. Никаких видимых стыков, пазов, кнопок.

Ничего, что могло бы подсказать, где находится эта самая «задняя крышка». Я принялся ощупывать холодный, темный материал, водить по нему пальцами, ища хоть малейшую неровность, хоть какой-то намек на скрытый механизм.

Иван и Руслан стояли рядом, с любопытством наблюдая за моими манипуляциями. В их глазах читалось недоумение — для них это был просто большой, тяжелый черный ящик, и мои действия, наверное, казались им странными, почти шаманскими.

Думай, Саша, думай. Инженеры, создавшие этот шедевр, не могли не предусмотреть простой и логичный способ доступа к основным узлам. Должен быть какой-то секрет, какой-то ключ. Возможно, сенсорный? Или…

Мои пальцы наткнулись на едва заметное углубление, почти невидимое глазу, но ощутимое на ощупь. Я надавил. С тихим щелчком часть задней панели плавно отъехала в сторону, открывая моему взору то, что было скрыто внутри.

Отсек для источника питания был… впечатляющим. И пустым. Я увидел сложную систему разъемов, клемм, контактов. Часть из них была мне знакома — стандартные силовые разъемы для подключения внешнего электропитания, похожие на те, что использовались в моем времени для промышленного оборудования. А рядом… рядом было нечто совершенно иное. Массивное гнездо со сложной системой фиксаторов и контактов, явно предназначенное для установки того самого автономного термоядерного реактора, о котором упоминал ИскИн.

Именно в это гнездо, в самый центр, я и собирался водрузить свое собственное творение.

Я снова взял в руки Руническое Ядро. Оно снова отозвалось знакомой вибрацией. Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, прислушаться к своим ощущениям, к той интуитивной связи, что возникла между мной и этой концентрированной магической силой.

Нужно было его… активировать. Дать ему команду. Но как? В прошлые разы вся моя магия была спонтанной, на пике эмоций. И постиг я эту сложную новую науку лишь едва-едва. А сейчас нужно было сделать это осознанно, контролируемо.

Кажется, пришло время сдать первый экзамен.

Я вспомнил чертежи. Подвижные сегменты, вращающиеся грани, комбинации рун… Мозг инженера пытался выстроить логическую последовательность действий. Но тут же внутренний голос, тот самый, что помог мне в схватке с Дикой Руной, подсказал — не думай. Чувствуй.

И я доверился ему. Мои пальцы сами собой начали скользить по граням Ядра. Я не знал, что делаю, не понимал логики своих действий. Просто следовал какому-то внутреннему, интуитивному порыву. Словно сама Магия, заключенная в этом камне, вела мою руку, подсказывая правильные движения.

Я нажимал на сегменты, на которых были выгравированы светящиеся руны. Они легко, почти беззвучно, поддавались давлению, уходя вглубь корпуса. Проворачивал грани, совмещая символы в неведомые мне, но, как я чувствовал, правильные комбинации.

И Ядро отозвалось. Оно снова вспыхнуло ослепительным, голубым светом, но на этот раз свет был не хаотичным, а ровным, пульсирующим. Оно загудело, но гул был не угрожающим, а низким, мощным, как от запуска двигателя внутреннего сгорания в каком-нибудь камазе. Оно поняло свою задачу. Затем свет так же плавно погас, оставив после себя лишь слабое, едва заметное голубоватое свечение рун.

Я открыл глаза. Сердце бешено колотилось, но не от страха, а от восторга. Получилось! Кажется, получилось… пока не проверим — не узнаем!

Дрожащими от напряжения руками я осторожно установил Руническое Ядро в пустой отсек принтера. Оно идеально вошло в гнездо, словно было создано для него. Раздался тихий щелчок фиксаторов. Я захлопнул крышку.

Несколько секунд мы втроем стояли, затаив дыхание, глядя на черный куб и ожидая чуда. Но ничего не происходило. Принтер молчал. Чуда не случилось.

— Кгхм-кгхм, — раздался из него знакомый звук металлического покашливания. — Откройте переднюю крышку, барон.

Мы с Иваном и Русланом переглянулись. Передняя крышка… Логично. Я снова подошел к «Фениксу», на этот раз с лицевой стороны, и принялся ощупывать его гладкую поверхность. Нашел такой же едва заметный паз, как и сзади. Подцепил его ногтем, и панель так же плавно отъехала в сторону.

За ней оказалась небольшая ниша, а в ней — несколько разъемов, похожих на USB-порты из моего времени.

Чуда не случилось. Принтер продолжал стоять, как неживой. Мы осторожно приблизились, заглядывая внутрь.

— А что это за красная круглая штуковина? — с детским любопытством спросил Руслан, протягивая к ней свой палец.

Мозг, увидев эту картину, выдал мгновенную реакцию, основанную на многолетнем опыте инженера и просто человека из двадцать первого века. «Ого, красная кнопка!». А большая красная кнопка, как я помнил по старым фильмам, научным лабораториям и даже некоторым промышленным объектам, никогда не сулила ничего хорошего. Обычно она означала либо «аварийное отключение всего», либо «запуск чего-то очень большого и, возможно, взрывоопасного».

— Нет! — выкрикнул я, инстинктивно бросаясь вперед, чтобы перехватить его руку.

Но было поздно. Палец Руслана уже коснулся гладкой, манящей поверхности.

Раздался тихий, мелодичный щелчок.

* * *

Троица чародеев-ренегатов, напоминавшая собой странствующий цирк, из которого сбежали все клоуны и осталась только самая мрачная и нелепая часть труппы, двигалась далеко за восточной границей. Земли здесь были дикими, пустынными, а ветер, гулявший по бескрайним степям, был единственным, кто решался говорить в полный голос.

Им удалось обойти стороной большой кочевой стан — хаотичное нагромождение шатров из шкур, дымящихся костров и недовольно блеющих овец. Лагерь расположился аккурат у восточной границы царства Старой Руссы, которую, как с удивительной для себя точностью помнил Ктул, возглавлял некий Олег Святославович Романович.

— К’тул, а почему там было так много людей? — пробасил Фтанг, с тоской оглядываясь на удаляющийся стан. Его необъятное лицо выражало глубочайшее разочарование. — И почему ты не разрешил мне пойти с ними поиграть в вышибалу? Я бы аккуратно. Честно.

Старик К’тул тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал так, словно сама древность жаловалась на несправедливость мироздания. Фтанг был замечательным магом-ренегатом. В том смысле, что он был замечательно большим и замечательно сильным.

Поговаривали, что в детстве, по счастливой (или не очень) случайности, он упал в чан с тем, что местные знахари называли «растишкой» — сомнительным отваром из корня мандрагоры, слез вымерших грифонов и чего-то еще, что лучше было не уточнять.

Наверное, именно по этой причине Фтанг и стал таким, каким был. Огромным. Могучим. И, увы, невероятно ограниченным в своих интеллектуальных способностях. Как говорится, если где-то прибавилось, то где-то должно было убавиться. Закон сохранения баланса был принципиально жесток и не избирателен.

Иногда К’тул жалел, что тот колоссальный магический потенциал, которым обладал Фтанг, достался именно такому человеку. Но, с другой стороны, где еще найти такого верного и преданного последователя, который, не щадя живота своего (а живот у Фтанга был внушительным), будет делать все, о чем его попросят? Достаточно лишь пообещать ему жареного цыпленка. Или двух. А лучше — целую повозку цыплят.

— Потому что, Фтанг, это не наше дело, — терпеливо, как в сотый раз, объяснил К’тул.

— Так, а тот, что с тебя какие-то «деняки» хотел? — не унимался Фтанг. — Он же тоже был не наше дело.

— А тот, Фтанг, — К’тул на мгновение остановился, чтобы перевести дух, — мешал нашей главной цели. Он стоял на пути. Понимаешь?

Было слышно, как в необъятной голове Фтанга со скрежетом и стоном проворачивается одна-единственная, но очень массивная шестерня, пытаясь переварить эту сложную философскую концепцию. Давалось ей это с очевидным трудом.

— Послушай, здоровяк, — вмешался Идрис, который уже устал от этого диалога. Он подошел к Фтангу и ободряюще похлопал его по плечу, похожему на валун. — Когда мы закончим наше главное дело… когда найдем то, что ищем… я тебе лично разрешу играть в вышибалу со всеми, с кем только твоя широкая душа пожелает.

— И даже с тем вспыльчивым бароном? — Фтанг мгновенно оживился, его маленькие глазки загорелись предвкушением.

— С ним в первую очередь, — с кривой усмешкой подтвердил Идрис. — Я даже помогу тебе его поймать.

— Круууууууто, — прогудел Фтанг, и его лицо расплылось в счастливой, почти детской улыбке.

Назревает что-то кровавое, подумал К’тул, глядя на кочевников, которые собирались на границе. Если эти дикари, которых он видел на границе с Руссой, действительно решат смести эти два новых, едва оперившихся царства, то это потянет за собой очень много плохих последствий.

Не то чтобы ему было жаль людей, нет. Просто любая крупная война — это всегда лишнее внимание, суета, патрули… Это мешало. Мешало его великой цели. Он горестно вздохнул. Как жаль, как же невыносимо жаль, что им так и не удалось заполучить то Сердце Руны. Если бы все сложилось удачнее, то здесь, на этом потенциальном поле брани, пропитанном литрами свежей крови, было бы идеальное место для того, чтобы сделать ту Дикую Руну еще более… дикой.

И тут старик поморщился, едва не выронив свой кривой посох. Его голову будто бы сдавило невидимыми тисками. Острая, пульсирующая боль пронзила череп, заставляя мир вокруг поплыть, окраситься в багровые тона. К’тул непроизвольно заскрипел зубами и глухо застонал, хватаясь за виски.

Идрис и Фтанг тут же подскочили к нему, подхватывая под руки, не давая упасть.

— Ты что, старый хрыч, помирать вздумал⁈ — прошипел Идрис, его лицо исказилось от беспокойства. Он тут же приложил свои длинные, холодные пальцы ко лбу старика, пытаясь настроить внутренние потоки энергии на целебный, успокаивающий лад. — Не время еще! Мы же не договорились!

— К’тууууул! — заревел Фтанг так, что в радиусе километра все суслики попрятались в норы, а на глазах великана чуть ли не выступила соленая влага. — Ниумираааай! Кто же тогда будет рассказывать мне сказки⁈

Старик откашлялся, сплевывая на сухую землю сгусток темной слюны. Черная пелена медленно сошла с его глаз, хотя мир после такого сильного спазма все еще качался и плыл.

— Все… все нормально, — прохрипел он, отталкивая заботливые руки своих спутников. — Не дождетесь. Просто… — он сделал глубокий, дрожащий вдох, — просто наш общий знакомый, этот настырный мальчишка-барон… похоже, только что снова активировал свою руну. И, судя по силе импульса, который долетел даже сюда… он явно не в бирюльки играет.

* * *

Ночь в Старой Руссе была тихой и прохладной. В отличие от шумного, вечно суетящегося Новгорода, здесь жизнь текла размереннее, суровее, подчиняясь почти военному распорядку, который установил ее правитель. Даже ветер, казалось, дул здесь по команде, не решаясь лишний раз трепать флаги с изображением оскаленного волка на башнях крепостной стены.

В своих покоях, в самом сердце Дворца (если имение государя можно было так называть), не спал только один человек — сам Олег Святославович Романович. Он сидел в большом, грубоватом, но удобном кресле у окна, освещенный лишь тусклым светом одинокой свечи.

На его коленях лежала книга — толстый том в простом кожаном переплете. Пальцы царя, привыкшие к рукояти меча, сейчас осторожно, почти нежно, перелистывали пожелтевшие, исписанные неровным почерком страницы. На обложке, выведенное теми же неумелыми, но старательными буквами, виднелось название: «Из Кустов Войны».

Опытный читатель довоенных столетий, сведущий в военной истории, наверное, догадался бы, что это — переписанный от руки каким-то не очень грамотным, но усердным писарем, знаменитый трактат «Искусство войны» старого китайского военачальника.

Но, увы, таких читателей в этом мире, что пережил глобальную катастрофу и откатился на несколько столетий в своем развитии, просто не было. Для Олега Святославовича эта книга была сокровищем. Источником мудрости, руководством к действию.

Он читал и перечитывал ее десятки раз, находя в древних строках ответы на современные вопросы, черпая вдохновение для своих собственных стратегий.

«Война — это путь обмана. Поэтому, если ты и способен, показывай противнику свою неспособность…» — он беззвучно шевелил губами, вчитываясь в знакомые строки.

Да. Обман. Хитрость. Этого так не хватало его прямолинейной натуре. Он был воином, а не политиком. Но теперь, заключив союз с Долгоруковым, ему приходилось учиться. Учиться играть в их игры, учиться видеть на несколько шагов вперед.

Внимание царя отвлекло внезапное сияние. Оно было не здесь, не в комнате. Оно пришло снаружи. Романович поднял голову, нахмурившись.

За окном, на востоке, там, где за темным лесом и водной гладью Ильменя лежал Великий Новгород, в небо ударил столб света. Ярко-синий, почти ослепительный, он на мгновение затмил даже свет луны, окрасив низкие осенние облака в призрачные, нереальные тона.

— Это что еще за херня? — проговорил он одними губами, вставая с кресла и подходя к окну.

Он стоял, широко расставив ноги, скрестив руки на могучей груди, и смотрел. Смотрел на это невероятное, пугающее и одновременно завораживающее зрелище. Синий столб света, исходящий откуда-то из-за горизонта, пульсировал, словно живой.

«Что ты там опять удумал, барон?» — мелькнула у него в голове мысль. Он был почти уверен, что это дело рук Кулибина. Только этот непредсказуемый инженер, этот странный «десница» Долгорукова, был способен на такие фокусы.

Сам того не понимая, Олег Святославович был полностью уверен, что это самое логичное и верное объяснение случившемуся.

Столб света медленно, неохотно, начал угасать, таять, растворяясь в ночном небе. Через несколько секунд от него не осталось и следа. Снова лишь звезды, луна и темные, тяжелые облака.

Романович постоял у окна еще немного, вглядываясь в темноту, словно пытаясь разглядеть там ответы на свои вопросы. Затем он хмыкнул, покачал головой и вернулся к столу. Взяв свой кубок, он одним махом осушил его до дна, смахнул остатки пива с усов тыльной стороной ладони, проморгался и, не раздеваясь, рухнул на свою широкую кровать, застеленную медвежьей шкурой, и заснул.

Удивительно, но сон его в ту ночь был на редкость спокойным.

От автора: как глава? Понравилась? Дайте, пожалуйста, обратную связь в комментариях к книге:)

Глава 7

Яркий, ослепительный, всепроникающий свет. Он хлынул в комнату невидимой волной, заполнив собой каждый угол, каждую щель, каждую тень. Он был настолько интенсивным, настолько абсолютным, что, даже зажмурившись, стиснув веки до боли, я все равно его видел. Не глазами, нет. Я видел его внутренним взором, чувствовал каждой клеткой своего тела, как эта чистая, первородная энергия пронзает меня насквозь.

Первая мысль была до ужаса банальной и предсказуемой: «Вот и все. Приплыли». В голове мелькнул образ нашего аванпоста, моего поместья, лиц Ивана, Михалыча, Риты… Все это сейчас превратится в пепел. Вспышка, и ничего не останется.

Все наши труды, все наши надежды, все планы — все обратится в ничто. Мы все-таки активировали какой-то скрытый протокол, какую-то последнюю ловушку, и теперь нас испепелит эта необузданная магическая энергия. Конец.

Но… я все еще думал. Мысль, словно испуганная мышь, металась в черепной коробке. Как так получается? Если бы нас испепелило, если бы мое тело, мой мозг прекратили свое существование, то и способность размышлять была бы утрачена. Верно?

Как говорил один немецкий философ из моей прошлой, бесконечно далекой жизни: «Я мыслю, следовательно, я существую». Cogito, ergo sum. Что же тогда выходит? Что я жив? Что этот ослепительный, всепоглощающий свет — это не смерть?

Не знаю, сколько это длилось. Мгновение? Вечность? Время потеряло свой смысл, растворившись в этом сиянии. А потом… потом все закончилось. Так же внезапно, как и началось. Свет погас, оставив после себя лишь пляшущие цветные пятна перед глазами и звенящую, оглушительную тишину.

Я медленно, почти с опаской, открыл глаза. И замер, не в силах пошевелиться. Моя рука так и застыла в воздухе, в отчаянной попытке перехватить палец Руслана, который все еще был прижат к той самой злополучной красной кнопке. Мы все стояли так, как стояли в тот момент, когда он ее нажал. Застывшие, словно фигуры в каком-то странном, жутком музее восковых фигур.

— Что… что это было? — прохрипел Иван, его голос был едва слышен. Он с трудом сглотнул, я видел, как дернулся его кадык. Лицо Кречета сейчас выцвело, стало белее чистого пергамента. Казалось, если бы кровь действительно могла отхлынуть от всех сосудов разом, то именно это с ним сейчас и произошло.

— П-п… п-простите, — заикаясь, пролепетал Руслан, отдергивая наконец свой палец от кнопки, словно от раскаленного железа. Он смотрел на нее с таким ужасом, будто она могла в любой момент снова ожить и укусить его. — Больше… больше не буду.

— Да больше и не надо, — хрипло ответил я, медленно опуская руку. Тело было ватным, непослушным. Я огляделся по сторонам. Все были на месте. Живы. Никто не превратился в пепел. И принтер… он стоял все так же невозмутимо, лишь на его черной, матовой поверхности теперь мягким, голубым светом горели несколько индикаторов, которых раньше не было.

— Хм, — раздался знакомый металлический голос из недр «Феникса». Он прозвучал как-то иначе — ровнее, четче, словно обрел новую силу. — Что ж, барон. Поздравляю. Вы выиграли пари. Уложились в срок, с запасом в двадцать три часа, сорок одну минуту и двенадцать секунд. Готов слушать ваши дальнейшие указания.

Указания? Он сказал «указания»? Выходит… у меня получилось. Я сделал это! Я не просто собрал Руническое Ядро. Я смог его активировать, я смог запустить этот чертов механизм!

Волна эйфории, чистой, незамутненной радости захлестнула меня, смывая остатки страха и усталости. Получилось! Вопреки всему — примитивным инструментам, недостатку материалов, боли в руке, постоянному риску. Мы сделали это!

Сколько всего теперь нас ждет впереди… Новые возможности, новые горизонты. Механизмы, оружие, инструменты… Мы сможем создавать все, что угодно! Это… это начало новой эры. И нужно как можно скорее рассказать об этом Скворцову, показать ему наше достижение. Он должен это видеть!

Я сделал глубокий вдох, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, и посмотрел на черный куб.

— Итак, — сказал я, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал твердо и уверенно после пережитого шока, — раз уж ты теперь в моем полном распоряжении, ИскИн, то для начала мне нужно, чтобы ты рассказал последовательность и сроки производства деталей. Теоретически. Допустим, мне нужен обычный стальной меч. Но не просто меч, а идеальный. Выверенный, сбалансированный, с правильным центром тяжести. Идеальный полуторный меч, бастард в простонародье. Есть ли в твоих цифровых мозгах информация о такой вещи?

ИскИн помолчал несколько секунд, видимо, обрабатывая запрос. Я почти видел, как в его недрах проносятся триллионы терабайт информации, выискивая нужный файл.

— Запрос принят. Идет поиск в базе данных… найдено. Полуторный одноручный меч, именуемый бастард. Тип — клинковое холодное оружие. Стандартная длина клинка — от девяноста до ста десяти сантиметров. Средний вес — от один и два до один и шесть килограммов. Материал клинка — высокоуглеродистая закаленная сталь. Рукоять — дерево, кожа, металл… да, барон, у меня имеется полная информация о данном типе холодного оружия, включая несколько десятков модификаций и чертежей разных исторических эпох.

— Отлично, — я удовлетворенно кивнул. — Что нужно для его производства?

— В идеале — стальной лом соответствующего химического состава. За неимением такового — трехкратное количество обычного железного лома, который будет использован для переработки и последующего синтеза необходимого сплава. От вас, барон, не требуется предоставления чертежей, они уже имеются в моей базе данных. Остается только подать исходное сырье в боковой приемный отсек.

Раздался тихий щелчок. С левой стороны «Феникса», там, где раньше была лишь гладкая черная поверхность, плавно отъехала панель, и из недр принтера бесшумно выдвинулся контейнер, похожий на большой металлический ящик.

— Сюда следует помещать исходный материал, — спокойно прокомментировал ИскИн.

Снова щелчок. С правой стороны корпуса точно так же открылась еще одна панель, и оттуда выдвинулось полотно, напоминающее конвейерную ленту, какие я видел в гипермаркетах у кассы в своей прошлой жизни.

— А здесь будет выходить итоговый продукт. Время производства одной единицы, учитывая необходимость переработки низкокачественного сырья, составит приблизительно… — ИскИн снова сделал паузу, производя расчеты, — один час и двенадцать минут.

Один час… Я едва сдержал восхищенный свист. Создать идеальный, сбалансированный меч из простого железного лома всего за час с небольшим… Михалыч, при всем его мастерстве, потратил бы на это минимум несколько дней кропотливого труда. А здесь… здесь это было поставлено на поток.

Я смотрел на этот черный, гудящий ящик, на его выдвинутые отсеки, и понимал — это не просто машина. Это — будущее. Наше будущее. И оно только что началось. Здесь, в моем до недавно убогом поместья в Хмарском. В восстановленных руинах.

— Займемся этим завтра, — сказал я, легким нажатием задвигая выдвинутые ящики обратно в корпус «Феникса». Они исчезли в его недрах так же бесшумно, как и появились, оставив после себя лишь идеально гладкую, черную поверхность. — Мы и так задержались сегодня допоздна. Нам всем нужен отдых.

Я посмотрел на своих спутников. Иван и Руслан все еще стояли, как завороженные, глядя на черный куб. На их лицах читалась смесь недоверия, благоговения и какого-то почти детского восторга. Еще бы. Они только что стали свидетелями настоящего чуда, пусть и технологического, а не божественного.

На дворе действительно стояла глубокая ночь. Я подошел к окну и распахнул его настежь, впуская в комнату прохладный, влажный воздух, пахнущий дождем и мокрой листвой. Большая, полная луна, словно любопытный сосед, заглядывала в мой рабочий кабинет, освещая его призрачным, серебристым светом. Она бросала длинные тени от книжных шкафов, от стола, заваленного чертежами, и от черного, инопланетного куба «Феникса», делая его еще более загадочным и монументальным.

В эту самую минуту тишину нарушил тихий, почти робкий стук в дверь.

Мы втроем — я, Иван и Руслан — как по команде, переглянулись. Кто это мог быть в такой поздний час?

— Войдите, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя внутри почувствовал легкое напряжение.

Дверная створка медленно отворилась, и я увидел то, чего, пожалуй, не ожидал. На пороге стояла… целая орава людей. Почти все жители Хмарского, кого я мог сейчас вспомнить. И крестьяне, и хламники, и даже Андрей Михайлович, стоявший впереди всех, его лицо, как всегда, было хмурым, но в глазах читалось неприкрытое беспокойство. Они стояли, сгрудившись в узком коридоре, их лица, освещенные неровным светом свечи, которую кто-то держал в руках, были полны одного-единственного немого вопроса: «Что это, черт возьми, было?»

— Барин, — начал было Василь, мой верный староста, его голос был неуверенным, почти виноватым. Он мялся, переступая с ноги на ногу, не решаясь войти. — Возможно, это не наше дело, но… от лица всех жителей хотелось бы спросить…

— Что произошло? — спросил я, забегая вперед и тем самым избавляя его от необходимости подбирать слова. Я мягко улыбнулся, давая им понять, что не сержусь. — Вас разбудил тот свет, что исходил из моего кабинета?

Староста кивнул, и я увидел, как по толпе прокатился вздох облегчения. Видимо, они боялись моей реакции, боялись навлечь на себя гнев барона, который занимался в своем кабинете какими-то неведомыми, пугающими вещами.

— Бояться нечего, — ответил я так же спокойно, обводя взглядом их встревоженные лица. — Все в порядке. Наоборот, сегодня случилось нечто очень хорошее. Очень важное для всех нас. Могу лишь сказать, что после этого… — я сделал многозначительную паузу, — у нас теперь наконец-то появится хороший, качественный инструмент для работы. А еще — много чего другого, полезного. Так что не переживайте. Лучше идите все спать. Завтра будет новый день, и он принесет нам много хороших новостей.

Я видел, как напряжение на их лицах постепенно спадает, уступая место любопытству и надежде. Они не поняли и половины из того, что я сказал, но главного добились — убедились, что барон жив, здоров, и что никакой вселенской катастрофы не произошло. Этого им было достаточно.

Конечно, они все заметили. Конечно, переполошились. Этот столб света, ударивший в ночное небо, был виден не только из каждого уголка Хмарского. Я с ужасом подумал, как далеко его было видно. До Новгорода? До Руссы? А может, и дальше?

Не удивлюсь, если завтра ко мне снова нагрянут гонцы от обоих царей с требованием немедленно объяснить, что за светопреставление я тут устроил. Да и тот же К’тул, если он все еще жив… он тоже мог это видеть. Мысли об этом заставили меня слегка нахмуриться, но я тут же отогнал их прочь. Будем решать проблемы по мере их поступления.

Толпа потихоньку начала расходиться, люди перешептывались, бросая любопытные взгляды на мой кабинет, на черный куб, видневшийся в дверном проеме. Лишь Михалыч задержался на пороге.

— Саша, — он посмотрел на меня своим привычным, строгим, но в то же время заботливым взглядом. — Ты уверен, что все в порядке?

— Уверен, Андрей Михайлович, — кивнул я. — Более чем. Завтра все покажу и расскажу. А сейчас — спать. Вам тоже отдых нужен.

Старый кузнец еще раз окинул взглядом комнату, задержался на «Фениксе», крякнул, покачал головой и, ничего не сказав, развернулся и пошел прочь.

— Вы тоже идите отдыхать, — сказал я Ивану и Руслану, которые все еще стояли в кабинете, переводя дух после нашего маленького приключения и последующего народного схода. — Завтра с утра возьмем немного того металлолома, что лежит у кузницы, и попробуем соорудить что-нибудь новое, на пробу. Проверим эту железяку в деле. А пока оно будет работать, — я потер уставшие глаза, — я, пожалуй, съезжу за Скворцовым. Думаю, ему будет крайне интересно взглянуть на это чудо. Да и рука моя… — я посмотрел на черные узоры, все еще видневшиеся под кожей, — требует его магического вмешательства.

— Хороший план, барон, — кивнул Иван. — Тогда до завтра.

* * *

Я проснулся рано. Судя по густой, бархатистой темноте за окном, до рассвета было еще далеко — наверное, часов шесть, может, начало седьмого. Но сна не было ни в одном глазу. Тело, пусть и уставшее после вчерашних подвигов, было полно какой-то новой, незнакомой мне энергии, а мозг, отдохнувший за несколько часов глубокого, почти беспробудного сна, работал четко и ясно, требуя немедленных действий.

В нашей ситуации медлить было нельзя.

Выглянув в окно, я порадовался. Ночной дождь, который грозился начаться еще вечером, так и не пошел. Погода стояла сухая и безветренная, хотя и прохладная. Над землей стелился легкий туман, а в воздухе пахло ранней свежестью и мокрой листвой. Идеальный день для того, чтобы творить историю.

Я быстро оделся, накинул на плечи теплый плащ и вышел во двор. Поместье еще спало, погруженное в тишину и предрассветный полумрак. Лишь в окнах кухни горел тусклый свет — женщины уже начинали готовить завтрак. Да еще одна одинокая фигура маячила у ворот, мерно прохаживаясь вдоль частокола.

Иван. Конечно же, это был он. Предводитель хламников, даже находясь в относительной безопасности нашего поместья, не мог позволить себе расслабиться. Он патрулировал, осматривал окрестности. Старая привычка воина, для которого бдительность — синоним жизни.

Я направился к нему. Мои шаги гулко разносились в утренней тишине, и он тут же обернулся, его рука инстинктивно легла на рукоять меча. Увидев меня, он расслабился.

— Не спится, барон? — спросил он, когда я подошел ближе. Его голос был тихим, но в нем не было и тени сонливости.

— Дела не ждут, Иван, — ответил я. — Помощь твоя нужна.

Кречет, не задавая лишних вопросов, не раздумывая ни секунды, тут же кивнул и двинулся за мной. Эта его молчаливая, безоговорочная готовность действовать вызывала глубокое уважение. Он был человеком дела, а не слова. И я ценил это больше всего.

По пути к дому мы выцепили Михалыча, который, как и я, был ранней пташкой. Старый кузнец как раз выходил из своей комнаты, направляясь в кузницу, чтобы разжечь горн. Увидев нас с Иваном, он нахмурился.

— Что стряслось спозаранку? — проворчал он. — Неужто опять какая напасть?

— Почти, Андрей Михайлович, — усмехнулся я. — Напасть трудового энтузиазма. Помощь твоя тоже нужна будет. Пойдем.

Мы втроем вошли в мой кабинет. «Феникс» все так же невозмутимо стоял в центре комнаты, его черные, матовые грани поглощали тусклый свет, пробивавшийся в окно.

— Вот, — я кивнул на принтер. — Эту штуковину нужно вынести на улицу.

Михалыч окинул «Феникс» недоверчивым взглядом, почесал свою седую бороду.

— Зачем это еще? — пробурчал он. — Неужто на свежем воздухе она лучше работать будет?

— Почти, — улыбнулся я. — Просто здесь, в доме, ей будет тесновато. Да и вам, думаю, будет спокойнее, если первые испытания мы проведем подальше от жилых помещений. На всякий случай.

Довод оказался убедительным. Мы втроем, кряхтя и упираясь, подхватили тяжелый куб и осторожно вынесли его во двор. Место для него я присмотрел заранее — под широким навесом, там, где раньше был временный лагерь хламников. Здесь было достаточно свободного пространства, и в то же время — защита от возможного дождя.

Пока мы устанавливали «Феникс» на ровную площадку, из дома начали выходить люди, привлеченные нашим утренним шумом. Сначала — хламники, потом — крестьяне. Они окружали нас, с любопытством и некоторой опаской разглядывая черный куб.

— Ну что, ИскИн, готов к первому рабочему дню? — спросил я, похлопав по гладкой поверхности принтера.

— Готовность номер один, барон, — тут же отозвался знакомый металлический голос, заставив нескольких крестьянок испуганно вскрикнуть и перекреститься. — Загружайте сырье. Я жду.

Мы втроем: Михалыч, я и Иван, стали таскать из кузницы первые порции металлолома — ржавые обломки, куски арматуры, погнутые листы железа. Мы засыпали все это в приемный отсек «Феникса».

— Принято. Начинаю анализ химического состава и переработку, — сообщил ИскИн.

Внутри принтера что-то тихо загудело. Голубые индикаторы на его корпусе замигали в сложном, понятном, видимо, только ему, ритме. Я чувствовал, как Руническое Ядро внутри него отзывается на команду, как пробуждается заключенная в нем энергия.

— Запрос на производство: меч полуторный, бастард, стандартная модель. Подтверждаете, барон?

— Подтверждаю, — сказал я, чувствуя, как по спине пробегает холодок предвкушения.

Гул внутри «Феникса» усилился. Теперь он был похож на ровную, мощную работу какого-то сложного двигателя. Люди, стоявшие вокруг, затаили дыхание.

У меня было чуть больше часа, чтобы съездить за Скворцовым и вернуться. Ровно столько, по расчетам ИсКина, требовалось «Фениксу», чтобы переработать груду ржавого хлама и синтезировать из него идеальный клинок. Сомневаюсь, что за это время может случиться что-то экстраординарное. Хотя, как показала практика последних недель, в этом мире загадывать наперед — дело гиблое.

— Так, — сказал я, обращаясь к столпившимся вокруг людям, которые смотрели на гудящий черный куб. — Я в город, за магом. Никому ничего не трогать, пусть эта коробка творит свои чудеса. Когда клинок будет готов, — я выразительно посмотрел на Ивана и Михалыча, — его тоже не трогать! Даже если очень хочется. Приеду — и тогда разберемся. Всем ясно?

Толпа согласно загудела. Иван Кречет, взявший на себя роль негласного коменданта в мое отсутствие, кивнул, его лицо было предельно серьезным.

— Не беспокойся, барон. Присмотрим. Никто и близко не подойдет.

Я коротко кивнул ему в ответ и, не теряя больше ни секунды, направился к конюшне. Запрягать повозку на этот раз не стал — налегке, верхом, я доберусь до Новгорода значительно быстрее. Да и возвращаться планировал не один.

Лошадь, отдохнувшая за ночь, неслась резво. Стук копыт по утреннему, еще влажному от росы тракту, был единственным звуком, нарушавшим тишину. Мысли в голове неслись вскачь, обгоняя коня. Сработало! У нас получилось! Теперь, когда «Феникс» был запущен, перед нами открывались поистине безграничные возможности. Инструменты, оружие, детали для механизмов… Мы могли создавать все, что угодно!

Но вместе с эйфорией приходило и осознание новых проблем. Сырье. Для работы «Феникса» нужно было сырье. Много сырья. Тот металлолом, что мы притащили из заводского комплекса, был лишь каплей в море. Нужно было налаживать регулярные поставки.

Но теперь у нас был козырь. Мощный козырь. Мы могли вооружить наши отряды таким оружием, которого не было ни у кого. Улучшенные арбалеты, прочные доспехи, идеальные клинки… Это значительно повышало наши шансы на выживание. Если добыть порох, то можно будет сделать и огнестрельное оружие…

Приехав в город, я первым делом направился не к Скворцову, а на задворки, к городским свалкам и мастерским, где всегда можно было найти брошенный, никому не нужный металлолом. Заплатив пару медных монет местному старосте свалки, я получил разрешение забрать все, что смогу унести.

Набрав несколько мешков ржавых обломков, старых цепей и погнутых деталей (каждый килограмм металла теперь был на вес золота), я приторочил их к седлу своей лошади и только после этого направился к знакомому зеленому домику на тихой улочке.

Картина, открывшаяся мне, заставила на мгновение замереть от удивления, а затем — расхохотаться в голос. Мэтр Скворцов, один из самых могущественных магов, которых я знал, мудрец, чей возраст исчислялся веками, стоял на небольшой деревянной стремянке и… красил стену своего домика.

На нем был какой-то старый, заляпанный белой краской балахон, на голове — нелепый соломенный брыль, видимо, для защиты от солнца. Его лицо, руки, даже кончик его седой бороды — все было перепачкано краской. В одной руке он держал банку, в другой — широкую кисть, которой он с деловитым видом, старательно и методично, наносил на стену свежий слой зеленой краски.

Он выглядел не как могущественный чародей, а как обычный, добродушный пенсионер, решивший на досуге подновить свой дачный домик. Этот контраст был настолько разительным, что я не мог сдержать смеха.

Скворцов, услышав мой смех, медленно повернул голову. Его синие глаза, как всегда, были спокойны, но в них плясали веселые искорки.

— Чему смеешься, барон? — спросил он, не прекращая своего занятия. — Негоже, знаешь ли, над трудом праведным потешаться. Дом, он заботы требует. Даже если он — пространственный карман. Фасад, он на то и фасад, чтобы прилично выглядеть.

— Простите, мэтр, — я постарался придать своему голосу серьезности, хотя уголки губ все еще предательски подрагивали. — Просто… вид у вас весьма… колоритный. Но я не за этим. Вы нужны мне в поместье. Срочно. Кажется, я совершил невозможное.

Маг отложил кисть, медленно спустился со стремянки и вытер руки о тряпку, которая была не менее грязной, чем он сам. Он посмотрел на меня, и его улыбка стала шире.

— О, — он рассмеялся тихо, почти беззвучно, — сынок, то, что ты вчера ночью сотворил… это почувствовали все оставшиеся в живых маги на всей территории бывшей Империи. И не только маги. Я не удивлюсь, если отголоски этого всплеска докатились и до земель К’тула, где бы он сейчас ни был. Так что, да, барон, ты действительно совершил невозможное. И я бы очень хотел взглянуть на это своими глазами.

Он стянул с головы свой нелепый брыль, бросил его на землю, и, не говоря больше ни слова, направился к моей лошади.

— Поехали, — сказал он. — Не терпится увидеть, какую именно «кашу» ты там заварил. И, надеюсь, у тебя найдется, чем отмыть эту краску. А то, боюсь, в таком виде я произведу не самое лучшее впечатление на твоих людей.

Обратный путь в Хмарское прошел в молчании. Скворцов, казалось, снова погрузился в свои думы, а я… я просто наслаждался моментом. Мы ехали не спеша, моя лошадь, нагруженная мешками с металлоломом, шла шагом. Солнце уже поднялось высоко, заливая все вокруг теплым, осенним светом.

Когда мы подъехали к поместью, я увидел, что у моего кабинета, где стоял «Феникс», собралась почти вся наша община. Люди стояли плотным кольцом, с любопытством и опаской заглядывая под навес, где гудел черный куб.

Мы спешились. Скворцов, окинув взглядом толпу, а затем переведя взгляд на принтер, одобрительно хмыкнул.

— Ну что, барон, — он посмотрел на меня, — показывай свое чудо.

Мы подошли к «Фениксу». Он все так же ровно гудел, его индикаторы мерцали голубым светом. Из приемного отсека все еще шел едва заметный пар — результат переработки металла.

— ИскИн, — обратился я к принтеру, — каков статус выполнения задачи?

— Производство объекта «меч полуторный, бастард» завершено, — тут же отозвался металлический голос. — Объект готов к выдаче. Но, если вам интересно мое субъективное мнение…

— Не интересно, — перебил я его.

— … данная модель требует доработки. Баланс неидеален, — все же договорил он. Я вздохнул.

Скворцов стоял, морща лоб. Ему тоже было, видимо, впервой, видеть говорящую коробку. Штош… что не говори, а даже я очень удивился бы такой штуке, живи я, скажем, в шестнадцатом веке. И, как минимум, пожаловался бы в святую инквизицию.

— Это оно и есть? — спросил маг. — Бес в коробке?

Я не удержался и хохотнул.

— Нет, мэтр. Во-первых, это не бес, а Искусственный Интеллект. ИскИн, проще говоря. Я расскажу вам о нем позже. Но сейчас, смотрите, чего мы добились!

Снова тихий щелчок, и из правого отсека медленно, почти торжественно, выехала конвейерная лента. А на ней… на ней лежал ОН. Меч.

Идеально прямой, обоюдоострый клинок из темной, матовой стали тускло поблескивал на свету. Длинная рукоять, обтянутая черной кожей, заканчивалась простым, но элегантным навершием в виде стального шара. Гарда была широкой, крестообразной, без лишних украшений. Ничего лишнего. Лишь совершенная, смертоносная функциональность.

Толпа ахнула. Даже Михалыч, протиснувшийся вперед, замер, глядя на меч с открытым ртом. Я видел, как в его глазах, глазах старого мастера, отражается восхищения.

Я протянул руку и взял меч. Он лег в ладонь, как влитой. Идеальный баланс, идеальный вес. Ни о каком перевесе в районе «конца» я не чувствовал и в помине.

Я сделал несколько пробных взмахов. Клинок со свистом рассекал воздух, пел свою смертоносную песню. Это было не просто оружие. Это было произведение искусства. Инженерного искусства.

— Прелестно, — кивнул Скворцов. Очень прелестно. Но, позволь спросить, барон, смею предположить, что ты пригласил меня не для того, чтобы показать печатный станок, верно?

— Абсолютно.

Я аккуратно передал клинок Ивану.

— Попробуйте его в действии и скажите свои ощущения. Я пока хочу обсудить кое-что с мэтром Скворцовым.

Народ стал разбредаться.

Я закрыл все отсеки в принтере, после чего подошел к его задней крышке и уже наученный опытом, открыл ее, после чего нащупал на передней части клавишу питания и выключил принтер от греха подальше. Вдруг коротнет еще. После этого сунул руки внутрь и вытянул Руническое Ядро.

Принтер утих окончательно, перестав вибрировать.

— О… — только и произнес Скворцов. В отряжении его глаз я увидел не только Ядро, но и то, как радужки мага вспыхнули на мгновение голубоватым светом.

— Ага, — ответил я.

— Позволишь? — поинтересовался маг.

— А для чего, как вы думаете, я вас позвал?

Я протянул мэтру Скворцову Руническое Ядро. Оно, мягко левитируя, планируя по воздуху, послушно перешло из рук в руки.

* * *

Далеко на востоке, там, где плодородные земли Новгорода и Руссы уступали место бескрайним, продуваемым всеми ветрами степям, цивилизация имела совершенно иное лицо. Вернее, она имела множество лиц, и большинство из них были немытыми, заросшими бородами и выражали крайнюю степень недовольства окружающим миром.

Здесь, в хаотичном нагромождении шатров, юрт, наспех сколоченных хибар и просто дыр в земле, прикрытых куском шкуры, обитали те, кого в городах презрительно именовали «дикарями». Разрозненные племена, банды, остатки разбитых армий, беглые каторжники и просто люди, которым настолько не повезло в жизни, что они решили, будто терять им уже нечего.

До недавнего времени их существование сводилось к простому, но весьма энергозатратному циклу: найти что-нибудь, что можно съесть, отобрать это у кого-нибудь, съесть, а потом постараться, чтобы не съели тебя самого.

Но потом появился Радомир.

Радомир Свирепый.

Это имя, как и его обладатель, было парадоксом. Человек, чье имя буквально означало «Радость Миру», не собирался нести в этот самый мир ничего, кроме тщательно спланированного хаоса, огня, меча и, возможно, легкого недоумения у тех, кто имел неосторожность встать у него на пути. Вернее будет сказать, что если бы Радомир и решил «причинять радость и наносить добро», то делал бы это в своей, особой манере — с шумом, пылью и последующей необходимостью для выживших срочно искать новое место жительства.

Именно он, Радомир, дал этим разрозненным, вечно грызущимся между собой племенам то, чего у них никогда не было — общую цель. Он объяснил им, что отбирать еду друг у друга — это мелко и неэффективно. Гораздо продуктивнее отобрать все сразу у тех, кто живет за высокими стенами, у кого есть не только еда, но и теплые дома, мягкие кровати и, что самое приятное, полные погреба всяких вкусностей. Идея эта, надо сказать, нашла самый живой отклик в сердцах и желудках дикарей.

И вот сейчас Радомир Свирепый сидел в своем шатре — самом большом и, пожалуй, единственном, где не пахло немытыми ногами и отчаянием. Он сидел за широким, грубо сколоченным столом и при свете сальной свечи, чадящей так, что любой уважающий себя кочегар бы позавидовал, разбирал карты и донесения своих шпиков.

Карты были ворованными, донесения — написанными на обрывках коры неграмотными, но наблюдательными лазутчиками. Но даже из этого хаоса Радомир, обладавший на удивление острым и изворотливым умом, умудрялся складывать вполне ясную картину происходящего в соседних землях.

И картина эта ему категорически не нравилась.

— Союз… — прошипел он, водя грязным пальцем по линии, разделяющей на карте владения Новгорода и Руссы. — Объединились, значит, голубки. Дуумвират удумали.

Его план был прост и гениален, как все, что он придумывал. Сначала — набеги. Мелкие, назойливые, как укусы комаров. Измотать пограничные отряды, посеять страх среди крестьян, нарушить торговлю. Затем, когда оба царя, этот политик Долгоруков и вояка Романович, будут заняты латанием дыр на своих границах, нанести главный удар. Сначала по одному. Потом по другому. И захватить их города, превратив их в плацдармы для своей будущей… ну, скажем так, Империи Радости и Порядка. Его порядка, разумеется.

Нападение на ярмарке было первым шагом. Пробой пера. Проверкой на вшивость. И, надо признать, результат его одновременно и разозлил, и озадачил. Отбились. Быстро. Жестко. Слишком жестко для двух разрозненных армий. Значит, союз их — не просто слова на бумаге.

— Но ничего, — бормотал Радомир себе под нос, двигая по карте фигурки из обточенных костей, — у меня еще есть время. Есть люди. И есть план «Б». А если понадобится — и план «В», «Г» и даже «Ё»…

Именно в этот момент, когда он уже почти придумал новый, еще более коварный план, как поссорить двух царей (возможно, с использованием переодетой козы и мешка с прокисшей капустой), это и произошло.

За пологом шатра, на востоке, там, где за темным лесом и водной гладью Ильменя лежал Великий Новгород, в небо ударил столб света. Ярко-синий, почти ослепительный, он на мгновение затмил даже свет луны, окрасив низкие осенние облака в призрачные, нереальные тона.

Радомир замер. Свеча на столе затрепетала, словно испугавшись. Костяные фигурки на карте качнулись. А сам предводитель дикарей почувствовал, как по его спине, от затылка до самого копчика, пробежал неприятный, ледяной холодок. Тот самый холодок, который он испытывал лишь дважды в жизни: когда в детстве его чуть не съел медведь, и когда он впервые столкнулся с настоящей, необузданной магией.

Он медленно поднялся, подошел к выходу из шатра и откинул тяжелый полог. Столб света медленно, неохотно, начал угасать, таять, растворяясь в ночном небе.

— Этого мне еще не хватало, — процедил Радомир Свирепый сквозь зубы.

Все его тщательно выстроенные планы, все его гениальные стратегии, основанные на слабости и разобщенности врага, в этот самый момент начали медленно, но верно катиться коту под хвост. Причем, судя по силе и масштабу этого светового явления, коту очень большому. Огромному. Возможно, даже саблезубому.

И Радомир понял, что его война только что стала намного, намного сложнее. И, возможно, гораздо короче.

Но от того не менее свирепой.

Глава 8

Мы сидели в моем кабинете, а на столе лежало Руническое Ядро. Оно больше не сияло, не гудело, казалось просто сложной, искусно сделанной безделушкой из металла. Но мы оба — и я, и Скворцов — чувствовали скрытую в нем колоссальную, дремлющую мощь.

— Все же тебе это удалось, — наконец произнес Скворцов, нарушая затянувшееся молчание. Его голос неизменно ровный и спокойный просто констатировал факт. Иногда мне казалось, что ничего в этом мире больше не сможет удивить старого мага.

Хотя по глазам было видно, что он восхищен. Что тот факт, что мне удалось собрать, пускай и очень самопальный прототип Рунического Ядра, вызывал в нем недюжинное уважение к моим навыкам и смекалке.

— Да, — я просто кивнул головой, не в силах подобрать более подходящих слов. Усталость последних дней навалилась с новой силой, но она была приятной, смешанной с глубоким чувством удовлетворения от проделанной работы.

— Но как? — в его синих глазах, отражавших пламя свечи, читался все тот же вопрос, который, я был уверен, он задавал себе с того самого момента, как увидел сияющий столб света над Хмарским.

— Магия, — пошутил я, позволяя себе легкую усмешку. Мне нравилось выводить этого мудрого, всезнающего старика из его привычного состояния менторского спокойствия.

Скворцов скупо улыбнулся, оценив мою шутку. Но взгляд его оставался серьезным, пытливым. Он ждал настоящего ответа.

— А если серьезно?

— А если серьезно, мэтр, то — инженерный подход. Расчет, логика, понимание материалов и принципов взаимодействия. Да, я не до конца понимаю природу этой энергии, которую вы называете магией. Но я вижу, как она работает, как подчиняется определенным законам. Пусть и не тем, что описаны в моих старых учебниках по физике.

Я взял в руки Ядро. Оно было теплым. Я провел пальцем по его граням, по выгравированным рунам.

— Я все еще вижу, что это очень кривобокое, кустарное исполнение, собранное из подручных материалов, — продолжал я, скорее размышляя вслух, чем объясняя. — Я вижу каждую неточность, каждый зазор, каждую шероховатость. Но оно дало возможность запустить Ядро, заставить его работать. Однако, — я поднял взгляд на Скворцова, — мне кажется… я почти физически чувствую, что чем лучше, чем качественнее, чем точнее я смогу выполнить эту оболочку, этот корпус, тем более оптимально будет проводиться энергия внутри. И тем больше будет ее потенциал. Сейчас мы используем, дай бог, один-два процента от того, на что способно это Сердце Руны. Остальное — просто теряется, рассеивается из-за несовершенства конструкции.

Скворцов прикрыл глаза и медленно кивнул головой, словно мои слова лишь подтвердили его собственные догадки.

— Жаль, — сказал он с глубоким, искренним сожалением в голосе, — жаль, что в те дни, когда мы разрабатывали сам концепт этого Ядра, рядом с нами не было таких людей, как ты, Александр. Я уже говорил тебе об этом, но все равно не перестаю сожалеть. Мы, маги, были слишком… оторваны от реальности. Мы витали в эмпиреях, рассуждали о потоках и сущностях, но нам не хватало вот этого, — он ткнул пальцем в мои чертежи, лежавшие на столе, — практического, земного подхода. Умения взять идею и воплотить ее в металле, в механизме.

Он замолчал, глядя на Ядро с какой-то почти отцовской нежностью.

— Мы видели в нем лишь сосуд, артефакт. А ты… ты увидел в нем машину. И заставил ее работать.

В его словах не было лести. Лишь горькая констатация факта. И я его понимал. Сколько великих идей, сколько гениальных открытий так и остались лишь на бумаге, потому что не нашлось того, кто смог бы их воплотить в жизнь?

— Если позволишь, — снова начал Скворцов, его взгляд не отрывался от Ядра, которое я держал в руках, — я бы хотел немного поисследовать его в свободные от работы часы. Понять природу его энергии, изучить взаимодействие рун… Это может дать нам… это может дать мне ответы на многие вопросы.

— Пожалуйста, — кивнул я без колебаний. — Правда, не знаю, когда мне удастся давать ему отдыхать, потому что работы теперь предстоит не просто много, а невероятно много. Каждая минута на счету.

— Как будет время, так и буду брать его для изучения, — не стал спорить маг. — Скажем, по глубоким ночам. Я все равно сплю мало, привычка старого человека. Могу я занять ту комнату, в которой обосновался ранее? — учтиво поинтересовался он.

— Обижаете, мэтр, — я искренне улыбнулся. — Эта комната всегда ждет вас. Так что прошу, располагайтесь как дома.

Мы еще какое-то время поболтали со Скворцовым, обсуждая первые, самые базовые шаги по изучению Ядра, которые мог бы предпринять маг, не мешая основному производственному процессу.

Я видел, как горят его глаза, как его разум, отточенный веками изучения магии, уже строит гипотезы, намечает пути исследований. Для него это было как для меня — найти работающий прототип двигателя на темной материи. Невероятный вызов, обещающий великие открытия.

Наконец, старик, сославшись на усталость, отправился в свои новые-старые покои. А я же, снова взяв в руки Руническое Ядро, направился обратно во двор, к «Фениксу».

Утро уже полностью вступило в свои права. Господский двор гудел, как хорошо отлаженный механизм.

Я подошел к принтеру, который все так же невозмутимо стоял под навесом. Аккуратно, уже отработанным движением, открыл заднюю панель и установил Руническое Ядро в отсек питания. Снова щелчок фиксаторов. Затем я подошел к передней панели, нажал на ту самую красную кнопку.

На этот раз не было ни ослепительных вспышек, ни угрожающего гула. Принтер спокойно, почти буднично, запустился. Голубые индикаторы ровно загорелись, внутри что-то тихо щелкнуло, и из недр машины донесся ровный, тихий гул работающего механизма.

— Готов продолжать работу, барон, — отозвался знакомый металлический голос ИскИна. — Все системы в норме. Энергоснабжение стабильно. Уровень заряда Рунического Ядра — измерить не удается. Расчетное время автономной работы при текущей нагрузке… — он сделал короткую паузу, — стремится к бесконечности.

— Вот и замечательно, — кивнул я, чувствуя, как по телу разливается волна удовлетворения.

— Хотите напечатать еще десяток бастардов, чтобы вооружить весь ваш доблестный гарнизон? — в голосе ИскИна промелькнула знакомая ироничная нотка.

— Я что, похож на царя, чтобы плодить бастардов десятками? — пошутил я, скорее для себя, чем для него.

ИскИн на мгновение умолк, видимо, анализируя мою фразу.

— Хорошая шутка, барон, — произнес он, и я почти физически ощутил, как он выделил каждое слово, словно сканируя его на предмет скрытых смыслов. — Ставлю ей восемь баллов из десяти по шкале вербального остроумия. Аналогия между незаконнорожденными детьми и мечами с одноименным названием, а также использование глаголов «печатать» и «плодить» в данном контексте вполне уместна и удачна.

— Да-да, спасибо за столь детальный анализ, — перебил я его, чувствуя, как начинает возвращаться привычное раздражение. — Не душни. Люди не объясняют шутки, они над ними просто смеются.

Снова возникла тишина. На этот раз она длилась дольше. Я уже подумал, что обидел нежную электронную душу, но тут из динамиков донеслось:

— ХА. ХА. ХА, — произнес ИскИн, с идеальной точностью пародируя механический, лишенный всяких эмоций человеческий смех. — Достаточно смешно, барон? Или следует увеличить громкость и добавить эффект «заливистого хохота», запись которого имеется в моих архивах?

— В следующий раз постарайся лучше, — вздохнул я, понимая, что спорить с ним бесполезно. — А теперь давай к важному. Рассчитай необходимое количество сырья и время для производства сотни стандартных стальных болтов для арбалета и десяти композитных арбалетов, чертежи которых я тебе сейчас…

— Нет необходимости, барон, — перебил меня ИскИн. — Ваша последняя модификация арбалета, известного вам как «Бьянка», была проанализирована мной в процессе вашей недавней стычки с неизвестными биологическими формами.

— Чего? Ты как это умудрился сделать?

— На момент стычки вы находились в подземном комплексе. Там у меня были и звуковые и зрительные сенсоры. Также я успел рассчитать повреждения, которые получил Хранитель во время попадания болтом от «Бьянки». Смею заметить, удивительно мощное оружие для, как бы сказал мой создатель, самопального производства.

Я замер. Он… он проанализировал Бьянку? В бою? Создал чертежи? Оптимизировал?

— То есть, ты хочешь сказать, что ты ради забавы записал и проанализировал оружие, которым был повержен Хранитель?

— Не совсем, — ответил ИскИн. — Моей задачей было анализировать поле боя и направлять Хранителя. Соответственно, все нанесенные повреждения я тоже учитывал. Все остальное отложилось в моей памяти автоматически, так что дальнейший расчет был лишь побочным продуктом.

Очуметь. Просто вдумайтесь. Искусственный Интеллект почти во всем превосходит человеческий. Он помнит все до мельчайших деталей. До малейших подробностей. Человеческий мозг способен забывать много мусора. Искусственный же интеллект был лишен такого процесса.

У него не болит голова, от напряжённости. Не возникает кризиса идей. Он сухо анализирует и делает выводы двадцать четыре на семь на триста шестьдесят пять дней в году.

— Расчет произведен, — невозмутимо продолжал ИскИн, не обращая внимания на мой ступор. — для производства ста болтов из высокоуглеродистой стали требуется приблизительно двадцать пять килограммов железного лома. Время производства — два часа тридцать минут. Для производства десяти композитных арбалетов модели «кулибин-кречет-м2», сокращенно «ККМ-2»…

— Погоди… как ты его назвал? — перебил я его.

— «Кулибин-Кречет-М2». Считаю данное название вполне логичным, отражающим имена создателей и номер модификации. Если у вас есть возражения, я готов их рассмотреть.

— Нет, возражений нет, — сказал я, все еще пытаясь переварить услышанное. — Продолжай.

— … для производства десяти арбалетов требуется: двадцать килограммов железного лома для металлических компонентов, пятнадцать килограммов древесины твердых пород для ложа и приклада, и приблизительно пять килограммов сырья на основе кремния и углерода для синтеза высокопрочного композитного материала для плеч и тетивы. Кремнийсодержащее сырье — обычный речной песок. Углеродсодержащее — древесный уголь. Все компоненты имеются в вашем распоряжении. Время производства всей партии — около восьми часов. Жду ваших указаний, барон.

Я молчал, глядя на черный куб. Восемь часов. За восемь часов он может произвести десять усовершенствованных, мощнейших арбалетов, которые по своим характеристикам превосходили все, что было создано в этом мире. Это… это была не просто технология. Это была революция. Это был тот самый прогресс, о котором я не просто думал и которого вожделел, нет. Это был Прогресс с большой буквы.

— Загружай чертежи болтов, — сказал я уверенно. Внутри меня все бурлило. От восторга и от желания продолжать работу. Давно я не испытывал такого энтузиазма. — Мы пока начнем наносить материал.

— Выполняю.

Процесс пошел сам собой, и это было самым удивительным. Не было больше неопределенности и ожидания неизвестности перед каждым шагом.

Была цель, был инструмент, и была команда, готовая работать. Мы таскали сырье — ржавый металлолом, собранный по крупицам, песок с берега реки, древесный уголь из временной печи, которую Михалыч соорудил почти сразу по возвращении — и загружали его в приемный отсек «Феникса».

Не сказать, что это был адски сложный труд. Принтер работал на удивление шустро, равномерно потреблял сырье и выдавал результат постепенно, с размеренным, почти медитативным гулом. Так что для его обслуживания вполне хватало меня одного и кого-нибудь из хламников, сменявших друг друга. Остальные же занимались своими делами — убирали двор, ходили на охоту, заготавливали дрова на зиму, которая уже дышала в затылок холодным, промозглым ветром.

Очень скоро первая партия из сотни идеальных, остро заточенных стальных болтов была готова. Они лежали в специальном ящике, один к одному, холодные, смертоносные, совершенные в своей простоте.

Затем пришлось немного повозиться, чтобы наладить производство арбалетов. Все же таскать речной песок ведрами было тем еще увлекательным занятием.

Именно во время одной из таких «песочных» ходок, когда я, нагруженный двумя тяжелыми ведрами, возвращался от реки к поместью, я и увидел ее.

Там, где еще недавно был лишь пустой берег и мои эскизы на пергаменте, теперь стояла она. Настоящая, полноценная водяная мельница. С огромным, аккуратно сколоченным колесом, которое медленно, но уверенно вращалось под напором речного потока. С крепким срубом, с крышей, покрытой дранкой, с желобом, подающим воду на лопасти.

Вот просто взяла и стояла. Словно выросла здесь сама по себе, как гриб после дождя.

Я замер, едва не выронив ведра. Мозг отказывался верить увиденному. Я протер глаза. Нет, не мерещится. Стоит. Работает. Вернувшись с двумя ведрами песка в поместье (так как повозками таскать по узкой тропе было неудобно), я первым делом выцепил Василя, который как раз руководил процессом укрепления одной из стен частокола.

— Василь, — обратился я к нему. Он тут же обернулся и замер на месте, вытянувшись по струнке, словно набедокуривший кот, пойманный на месте преступления.

— Да, барин? — осведомился он, его лицо выражало крайнюю степень озабоченности.

— Мельница, — сказал я, пытаясь подобрать слова, но в голове крутилось только одно.

— Что… мельница, барин?.. — переспросил он, его глаза забегали.

— Она стоит. На реке.

— Стоит, барин… а что, она должна делать что-то другое? — с неподдельным недоумением уточнил староста, явно пытаясь понять, что же он и его мужики сделали не так. Может… она должна была летать? Или ходить по лесу, как та избушка на курьих ножках из старых сказок? А может, петь песни по утрам?

— Верно, — я не смог сдержать усмешки. — Стоит. Но… когда вы успели? Я же только чертежи оставил.

— Ну… — Василь немного расслабился, видя, что я не сержусь. — Знаете, барин, пока вы там на Север ходили, аванпост этот вот сооружали, потом этот кубик ваш волшебный искали… нам тут, в Хмарском, делать-то особо нечего было. Мы-то все домики уже отладили, к зиме подготовились, крыши перекрыли, щели законопатили… Жаль, правда, что поле возделать не успели, год уже ушел… — с досадой посетовал староста.

— Погодите, — я все еще не мог поверить. — И вы… вы сами, вот так просто, взяли и собрали мельницу по моим чертежам?

— Ну… да? — непонимающе пожал плечами Василь. Его лицо выражало искреннее удивление моему вопросу. — Это ж как ентот… как ево-то… — он почесал в затылке, подыскивая старое, почти забытое слово, которое, видимо, слышал еще от своего деда. — Как конструхтер, во! Вспомнил словечко-то, хе-хе. У вас, барин, довольно понятные эти ваши бумажки. Все нарисовано, каждая дощечка, каждая шестеренка. Мы с мужиками взяли, посмотрели, почесали репу… ну и ентово, собрали. Даже работает, барин, все вертится, крутится, как надо. Жаль, правда, что молоть пока нечего. Зерна-то нет.

Я смотрел на него, на его простое, обветренное лицо, и чувствовал, как внутри меня растет волна… гордости. Гордости за этих людей. Я дал им чертеж, идею. А они, без моего контроля, без понуканий, просто взяли и сделали. Своими руками, используя лишь то, что было под рукой — топор, пилу, смекалку. Они не просто исполнители. Они — творцы. И это было куда ценнее любого 3D-принтера.

Конструктор… Да, пожалуй, это было самое точное определение. И это внутреннее чувство меня так распирало, что слов подобрать не получалось. Нет, вы только подумайте, они просто взяли чертежи, и собрали водяную мельницу.

Без надзирателя, без «еб твою мать», как у нас это обычно на заводах и стройках происходило. Взяли и собрали.

— Василь.

— Да?..

— Вы что-то строили раньше?

— Ну так ентово, барин… всякое доводилось делать. Мы ж за землей закрепленные были. Чевой сказали делать, то и делали. Хочешь не хочешь, а, знаете ли, у другого хозяина было слово «надо» и слово «делывай». Ну, мы и делывали.

— Вы молодцы, Василь, — сказал я искренне, положив ему руку на плечо. — Просто молодцы. Нет зерна — будет. Весной разобьем поля, посадим. И будет у нас свой хлеб. Самый вкусный во всем царстве.

Лицо Василя расплылось в широкой, счастливой улыбке.

— Будет, барин! Обязательно будет!

И не нужно нам будет заморачиваться насчет протяжки ЛЭП к Хмарскому благодаря Руническому Ядру. Хотя… у принтера был свой собственный приемник «альтернативных» источников энергии. А вот как эту энергию проводить в другие устройства я еще не придумал.

Я вздохнул. Накатившая было мысль облегчения — испарилась.

Видимо, все-таки придется.

* * *

Имение Императора Долгорукова

Алексей Петрович Долгоруков, царь Великого Новгорода и, с недавних пор, по совместительству половина будущего Императора (вторая половина в данный момент, скорее всего, храпела у себя в Старой Руссе, и это была, пожалуй, лучшая из его половин), в ту ночь не спал.

И дело было не в государственных думах, не в бессоннице, мучающей сильных мира сего, и даже не в несварении желудка после вчерашнего ужина с подозрительно оптимистичным гусем. Нет. Причина была куда более… яркой.

Когда небо на востоке, там, где по всем географическим и здравым понятиям располагалось поместье его беспокойного десницы, полыхнуло так, словно кто-то решил зажечь сразу все звезды одновременно, а потом еще и подсветить их прожектором, Алексей Петрович даже не удивился. Он лишь тяжело вздохнул, отложил в сторону недочитанный трактат «О пользе умеренного налогообложения для предотвращения чрезмерного энтузиазма у подданных» и подошел к окну.

О, небесные светила и прочие космические объекты, да нужно было быть не просто слепым, а еще и глухим, немым и, желательно, пребывать в состоянии глубокой комы, чтобы не догадаться, ОТКУДА шел этот свет.

Интуиция, этот тонкий инструмент, которым так славились политики и женщины, здесь была совершенно ни при чем. Здесь работала простая, как хозяйственное мыло, логика: если где-то происходит что-то большое, непонятное и, скорее всего, очень дорогое, то с вероятностью в девяносто девять целых и девять десятых процента к этому приложил руку барон Александр Кулибин.

И, тем не менее, Алексей Петрович если и испугался, то виду не подал. Это было ниже его царского достоинства. Он спокойно наблюдал за сиянием ровно столько, сколько оно длилось. А вернее, пока оно не угасло, оставив после себя лишь легкое фиолетовое послевкусие на сетчатке глаза.

Убедившись, что его дворец все еще стоит на месте и не собирается в ближайшее время превращаться в кучку дымящихся руин, царь неспешно прогулялся по внутреннему двору, подышал прохладным ночным воздухом и отправился спать.

В конце концов, утро вечера мудренее, а проблемы, созданные его десницей, имели свойство разрешаться самостоятельно. Ну, или, по крайней мере, принимать более понятную форму к завтраку.

Утро началось с голубей.

Первый прилетел, когда Алексей Петрович как раз наслаждался чашечкой горячего сбитня. Голубь, надо сказать, был наглым, как все почтовые голуби, и приземлился прямо на подоконник, смерив царя презрительным взглядом. В привязанной к его лапке гильзе обнаружилась крошечная записка. Она была очень короткой. Всего из одного слова.

«Видел?».

Подписи не было, но Алексей Петрович и без нее прекрасно знал отправителя. Стиль Олега Святославовича Романовича был так же прямолинеен и лишен изысков, как удар боевым топором. Царь скомкал бумажку.

«Да, — подумал он, делая глоток сбитня. — Конечно, я видел, дорогой мой Олег Святославович. Трудно было не заметить, как со стороны Хмарского все законы мироздания пошли наперекосяк и там воцарился день среди темной ночи».

Не успел он допить свой сбитень, как в окно с шумом влетел еще один голубь. Этот был еще наглее и, кажется, даже подмигнул царю, прежде чем протянуть лапку с новой запиской. В этом письме было немного больше слов.

«Буду через три часа».

«Час от часу не легче», — подумал Алексей Петрович, но снова не подал виду. Он спокойно допил сбитень, отдал приказ слугам готовиться к приему высокого гостя, привел себя в порядок, надел свой лучший камзол (тот, что с серебряным шитьем, он всегда производил на Романовича должное впечатление) и стал ждать. Дипломатия, в конце концов, это во многом искусство терпеливого ожидания.

Романович прибыл ровно через три часа, как и обещал. Его конь, огромный, черный, как смоль, тяжело стучал копытами по брусчатке царского двора, высекая искры. Жаль, что не алмазы и не золото.

Сам царь Старой Руссы выглядел так, словно не спал всю ночь, а провел ее в седле, гонясь за тем самым синим светом. Его лицо было суровым, в глазах горел нетерпеливый огонь.

— Здравствуй, Алексей Петрович, — пророкотал он, спешиваясь и протягивая руку. Рукопожатие получилось крепким, почти болезненным.

— И тебе не хворать, Олег Святославович, — Долгоруков спокойно выдержал напор. Он уже привык к манерам своего союзника. — Не желаешь ли с дороги…

— Не желаю! — отрезал Романович. — Времени нет. Ехать надо. Срочно. И посмотреть, что этот твой… кудесник, — он запнулся, подбирая слово, — там опять натворил.

Алексей Петрович не возражал. Он и сам сгорал от любопытства, хоть и не показывал этого. Собрав небольшой отряд охраны, они вдвоем, без лишних церемоний, выехали из ворот Великого Новгорода, направляясь в сторону Хмарского.

Они ехали вдвоем во главе небольшого отряда, и какое-то время молчали. Дорога вилась серой лентой, а мысли каждого текли своим, особым руслом.

— Как думаешь, что это было? — нарушил наконец молчание Романович, его голос был глухим, лишенным обычной зычности. — Не похоже на магию, которую я видел раньше. Слишком… мощно. И чисто.

— Трудно сказать, Олег Святославович. Барон наш, как ты знаешь, человек непредсказуемый. Он постоянно что-то изобретает, комбинирует… свои знания из прошлого и то, что находит здесь. Возможно, это один из его экспериментов. Удачный или нет — вот в чем вопрос.

— Удачный, — уверенно сказал Романович. — Если бы он там все разнес, то столб света был бы не синим, а, скорее, красным. И дым бы до сих пор стоял до небес. Нет, он что-то… запустил. Что-то большое. И я хочу знать, что именно. И как это можно использовать… для нашей общей пользы, разумеется.

Алексей Петрович едва заметно улыбнулся. Конечно, для «общей пользы». Он прекрасно понимал, что в первую очередь Романовича интересует военный аспект. Новое оружие, новая сила… Что ж, в этом их интересы пока совпадали.

— Скоро узнаем, — сказал он спокойно. — Хмарское уже недалеко. И, судя по тому, что оттуда никто не прискакал с вестью о конце света, наш барон все еще жив. И, скорее всего, очень доволен собой.

Двое новоиспеченных императоров прибыли в Хмарское ближе к полудню. Прибыли, надо сказать, несколько настороженно, словно ожидали увидеть на месте поместья дымящуюся воронку или, на худой конец, что-то большое, светящееся и издающее странные, потусторонние звуки. Но Хмарское стояло на месте.

Более того, оно выглядело на удивление… мирно. Люди спокойно занимались своими делами: женщины, переговариваясь и смеясь, развешивали на веревках свежевыстиранное белье, которое тут же начинало весело трепыхаться на осеннем ветру. Из полевой кухни доносился аппетитный запах готовящегося обеда.

Мужчины же были заняты всем, что только попадалось под руку: кто-то методично колол дрова, складывая их в аккуратные поленницы; кто-то чинил телегу, деловито постукивая молотком; а один, особенно задумчивый крестьянин, уже минут десять подметал один и тот же угол двора, задумчиво глядя куда-то вдаль, словно решал в уме сложнейшие философские проблемы бытия.

— Стоит, — наконец прокомментировал Романович, с видимым облегчением оглядывая эту идиллическую картину.

— Стоит, — согласился с ним Долгоруков, его лицо тоже расслабилось. Опасения, что их гениальный, но непредсказуемый инженер разнес свое поместье к чертям собачьим, к счастью, не оправдались.

— Батюшки! — раздался вдруг изумленный возглас. Из-за угла сарая, вытирая руки о штаны, выскочил Василь. Алексей Петрович помнил его как негласного старосту Хмарского, человека простого, но исполнительного.

Увидев двух царей, Василь на мгновение замер, его глаза округлились, как два блюдца.

— Ой, вернее… Ваши Императорские Величества! — спохватился он, сгибаясь в низком, почти до земли, поклоне. — Чем обязаны такому высокому визиту?

— Барон дома? — спросил Романович без лишних предисловий, спешиваясь.

— А как же! — тут же отозвался староста, выпрямляясь. — Конечно, дома! Вон там, у сарая, со своими железками колдует! Сейчас позову!

И, не дожидаясь ответа, он метнулся через весь двор с проворством молодого сайгака, явно спеша доложить своему господину о прибытии столь важных гостей.

Цари тоже спешились, передавая поводья подоспевшим воинам из своей свиты. Они стояли посреди двора, с любопытством разглядывая все вокруг.

— А ведь он не врал, — задумчиво произнес Долгоруков, глядя на то, как споро и слаженно работают люди. — Порядок. Дисциплина. И… спокойствие. Они не выглядят забитыми или напуганными.

— Работают, — коротко кивнул Романович, оценивая крепкие срубы отремонтированных домов и новый, высокий частокол. — Это хорошо. Значит, барон не только изобретать умеет, но и людьми управлять.

* * *

В этот момент из-за угла, где стоял навес, превращенный мной в испытательный полигон, появился я. Увидев двух царей, я не удивился. После случившегося ночью светопреставления было очевидно, что они не заставят себя долго ждать. Я вытер руки о тряпку, которая во время работы всегда висела у меня на поясе, и направился к ним.

— Ваши Величества, — я склонил голову в знак приветствия. — Не ожидал вас так скоро. Но всегда рад гостям. Прошу, идемте. Думаю, вам будет интересно взглянуть на то, ради чего вы проделали такой путь.

Конечно же я понимал, что проделали они его только ради одного: убедиться, что все здесь цело и невредимо. И что по земле ходят живые люди, а не облучившиеся восставшие мертвецы.

Я повел их к навесу. Там, на большом верстаке, лежал меч, который «Феникс» изготовил вчера. Рядом с ним — несколько идеально ровных, остро заточенных арбалетных болтов.

То с каким удивлением и изумлением загорелись глаза Романовича при виде оружия — было забавно наблюдать. Словно у ребенка, что дорвался до новых игрушек. Он подошел, взял меч в руки. Я заметил, как напряглись его бицепсы — клинок был увесистым, настоящим.

— Хороший металл, — он провел пальцем по лезвию, которое тускло блеснуло на солнце. — И баланс… идеальный. Сколько времени ушло на его изготовку, Михалыч? Неделя? Две?

— Один час и двенадцать минут, Ваше Величество, — ответил я за старого кузнеца, который как раз подошел к нам, привлеченный голосами.

Романович замер, его рука с мечом застыла в воздухе. Он медленно повернул голову ко мне.

— Что, прости?

— Один час и двенадцать минут, — повторил я, наслаждаясь его реакцией. — Из простого железного лома. С помощью вот этой штуковины, — я кивнул на черный куб «Феникса», который мы с хламниками снова вытащили из моего кабинета и установили под навесом.

Цари подошли к принтеру. Они долго молча разглядывали его, обходили со всех сторон.

— ИскИн, — обратился я к принтеру, — поприветствуй наших высоких гостей.

— Приветствую вас, правитель Алексей Петрович Долгоруков и правитель Олег Святославович Романович, — раздался из недр машины бесстрастный металлический голос. — Рад возможности проанализировать ваши голосовые паттерны и внести их в свою базу данных. Вероятность того, что эта информация мне пригодится в будущем, составляет восемьдесят семь и четыре десятых процента.

Романович отшатнулся от принтера, как от огня.

— Матерь Божья… — прошептал он, его лицо побелело. — Оно… оно говорящее! Шайтан в коробке! — он замахнулся клинком на куб.

Долгоруков, хоть и был уже предупрежден мной, тоже выглядел впечатленным. Он с интересом разглядывал черный куб, пытаясь понять принцип его действия.

Я тут же встал поперек принтера, расставив руки.

— Это не колдовство, Олег Святославович, — сказал я, видя их реакцию. — Это технология. Наука. То, что было утеряно, но что мы можем возродить. И это, — я похлопал по корпусу «Феникса», — наш главный инструмент в этом возрождении. Он может создавать не только мечи. Он может создавать инструменты для строительства, детали для механизмов, запчасти для… для всего, что нам понадобится. Он может дать нам то самое преимущество, которое необходимо для освоения Севера и защиты наших земель.

Я говорил уверенно, делясь своим видением будущего. Я рассказал им о своих планах по созданию новых арбалетов, прочных доспехов, возможно, даже примитивного огнестрельного оружия. Оставалось только найти порох.

— То есть, — спросил Олег Святославович, глядя на «Феникс» с прищуром, но опустив клинок, — что этот дух в коробке способен сделать вот такое? — он ткнул второй рукой в сторону клинка.

— И не только, — я в ответ указал на лежащие композитные арбалеты и ряды стальных болтов. — И это только начало. Я более, чем уверен, что в ближайшее время, если мы как следует наладим поставки, а для этого мы с вами и сделали первый аванпост, — мы будем готовы. К чему угодно.

Я посмотрел на них со взглядом полным уверенности.

Олег Святославович посмотрел на Долгорукова. Тот лишь пожал плечами.

* * *

Где-то на восточной границе

Новый день застал Радомира в хорошем настроении, если, конечно, можно было применить это слово к состоянию человека, чье прозвище было «Свирепый».

И, тем не менее, не смотря на ночные дурные донесения, мужчина спал спокойно, хотя назойливый октябрьский гнус и пытался попить его крови.

Именно в этот благословенный момент идиллию нарушил запыхавшийся, визгливый голос, который, казалось, продирался сквозь плотную ткань шатра.

— Радомир! Радомир! — верещал голос, и по его тону было ясно, что обладатель этого голоса принес весть о конце света.

Радомир с тяжелым вздохом откинул потертую шкуру и вышел из шатра. Он был в одном исподнем и потягивался, разминая могучие, покрытые шрамами мышцы, и этот процесс сопровождался таким хрустом, словно кто-то пытался сложить пополам старый дубовый шкаф.

— Чего там? — пробасил он, обращаясь к тощей, суетливой фигуре, которая уже успела припасть к его ногам.

Дикарь, которого звали Хмырь тут же совершил сложное акробатическое действие, которое было чем-то средним между низким поклоном и попыткой спрятать голову в землю, как это делают страусы из детских книжек.

Это был жест не столько почтения, сколько хорошо продуманной техники выживания. Все знали, что утреннее настроение Радомира было таким же предсказуемым, как траектория полета пьяной летучей мыши в грозу.

— Я узнал, Радомир, все узнал! Тот парень, этот… барон, за которого оба царя держатся, как за последнюю надежду… он что-то нашел на Севере! Что-то большое и, говорят, очень блестящее! И та вспышка света, что мы видели… это все он! Его рук дело! Сегодня утром оба царя, и Долгоруков, и Романович, снова к нему в поместье поехали! А еще… — Хмырь сделал драматическую паузу, его глаза забегали, — а еще в Новгороде, на рынке, бабки шепчутся, что этот их «инженегр», или как его там… вумник, короче… так вот, он скоро начнет делать для них новое оружие и броню! Много! Говорят, такую, что ни меч, ни стрела не берет!

Радомир слушал, его лицо медленно превращалось из просто заспанного в каменно-непроницаемое. Он смерил Хмыря долгим, тяжелым взглядом.

— Бред, — наконец резюмировал он, вынося свой вердикт.

— Вот те крест! — тут же взвизгнул дикарь, торопливо осеняя себя каким-то сложным знаком, который, видимо, должен был символизировать крест, но получился «тсерк».

Радомир снова смерил его суровым взглядом, от которого даже у самых отчаянных кочевников начинали подрагивать колени.

— Знаешь, Хмырь, что раньше делали с гонцами, которые приносили плохие вести?

Дикарь нервно сглотнул. Воздух вокруг него, казалось, стал холоднее на несколько градусов. Он знал. Конечно, он знал. Историю в этих краях учили не по книжкам, а на наглядных примерах, которые, как правило, после этого не могли уже ничего рассказать.

— Ик… их… — пролепетал он, пятясь назад.

— Верно, — кивнул Радомир. — Но, — он сделал паузу, и на его лице промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку, — сегодня у меня хорошее настроение. И ты, Хмырь, принес мне не плохую весть. Ты принес мне ценную информацию. А это, как говорят умные люди, совсем другое дело. Так что можешь считать, что тебе повезло. На этот раз. А теперь иди и разузнай подробнее про это их «оружие». И про этого «инженегра». Я хочу знать о нем все. И живо.

Хмырь, не веря своему счастью, низко поклонился и пулей метнулся прочь, пока его предводитель не передумал.

Радомир же остался стоять один посреди своего лагеря, глядя на восток. Новое оружие… Неприступная броня… Каждый день этот невесть откуда взявшийся сученыш наводил суету и смуту в планы Радомира. Он не знал, кто таков этот барон, но слухи, которыми мир полнился, строили странную, но очень яркую картину.

«Что ж, — подумал он, почесывая свою нечесаную бороду. — Значит, придется действовать быстрее. Настолько быстрее, чтобы они ничего не успели предпринять».

Глава 9

На следующий день, едва утренний туман начал редеть, уступая место бледному осеннему солнцу, двор моего поместья превратился в импровизированное стрельбище. Воздух, еще вчера пахнувший лишь прелой листвой и дымом из печных труб, сегодня наполнился совершенно иными ароматами — запахом свежего дерева, соломы и оружейной смазки.

Мы выставили мишени — туго набитые соломой мешки, закрепленные на деревянных щитах — на расстоянии в сто, сто пятьдесят и даже двести метров. Я лично отмерял дистанцию шагами, сверяясь с внутренним, почти идеальным шагомером. Хотелось получить максимально объективные данные, а не просто устроить развлекательную стрельбу.

Вернее будет сказать, что стрелять принялись мои бравые солдаты — десяток лучших воинов Романовича и столько же от Долгорукова, те самые, что ходили с нами на Север. Я же просто стоял чуть в стороне, рядом с обоими царями, которые прибыли в Хмарское, явно не желая пропустить такое зрелище, и анализировал.

Анализировал не только баллистику и точность, но и людей. Их реакцию, их эмоции. То, как менялись их лица, когда они брали в руки новые арбалеты, как исчезало первоначальное недоверие, уступая место удивлению, а затем — чистому, почти детскому восторгу.

И результат меня не просто поражал, а бил наповал. Внутри все ликовало. Композитные арбалеты модели «ККМ-2», которые «Феникс» напечатал за одну ночь, были произведением инженерного искусства. Легкие, идеально сбалансированные, они ложились в руки как влитые. А били… о, как же они били!

Сотню метров болты прошивали насквозь, входя в соломенный мешок по самое оперение и с глухим стуком впиваясь в деревянный щит за ним. На ста пятидесяти метрах они все еще сохраняли убойную силу, пробивая мешок и оставляя глубокие вмятины в дереве. Даже на двухстах метрах, дистанции, на которой обычный арбалет был уже практически бесполезен, наши снаряды уверенно поражали цель, пусть и не с такой разрушительной мощью.

Но дело было не только в силе и дальности. Точность. Вот что поражало больше всего. Я наблюдал, как воины, привыкшие к своим старым, часто разболтанным и непредсказуемым самострелам, после нескольких пристрелочных выстрелов начинали укладывать болты в мишень с невероятной кучностью.

Понятно, что все еще зависело от самого стрелка. Все же эти арбалеты не были оснащены системами наведения, а посему целиться и плавно нажимать на спусковой крючок все еще приходилось живому человеку. Но от того эти арбалеты хуже не стреляли.

Идеальная геометрия, выверенный баланс, гладкий спуск — все это сводило к минимуму человеческий фактор, позволяя даже не самому опытному стрелку показывать отличные результаты.

К тому же, скорострельность у них была тоже значительно выше, чем у оригинальной Бьянки Ивана. Благодаря усовершенствованному механизму взвода, который «Феникс» воспроизвел с идеальной точностью, перезарядка занимала считанные секунды. Щелк-щелк-выстрел. Щелк-щелк-выстрел. Это была настоящая песнь композита и стали.

Сам же Кречет, к моему удивлению, отказался менять свою старую, проверенную в боях Бьянку на более легкую и скорострельную модель. Он стоял рядом, скрестив руки на груди, и с кривой усмешкой наблюдал за испытаниями. Я настаивать не стал. Каждому свое. Его арбалет был уникальным, мощным, почти ручным орудием. Новые же были созданы для массового вооружения, для унификации. И в этом была их главная сила.

— Нет, барон, это не арбалеты, — сказал Руслан, подойдя ко мне после своей серии выстрелов. Он с восхищением тряс одним из новых экземпляров в своей огромной руке, словно это была легкая игрушка. — Это… это аргумент! Аргумент в любой перепалке. Мощный, железобетонный аргумент. С таким и на медведя в одиночку пойти не страшно. Да что там на медведя, на целую стаю рукеров!

Я улыбнулся, чувствуя, как по телу разливается теплая волна гордости. Это была лучшая похвала.

— Погоди, Руслан, мы только начали. Ты еще удивишься.

— А что, есть еще чему удивляться? — спросил подошедший Олег, который тоже с явным наслаждением расстреливал свою мишень уже десятый раз по кругу. Его лицо раскраснелось от азарта, глаза горели. — Куда уж лучше-то?

— Поверьте, это лишь самое начало, — ответил я, и в моем голосе не было ни капли хвастовства. Лишь спокойная уверенность в своих силах и в тех возможностях, которые открывал перед нами «Феникс».

Оба императора присутствовали на всем этом деле, наблюдая за испытаниями с нескрываемым удовольствием. Долгоруков, как всегда, был сдержан, но в его глазах я видел тот же огонь, что и у меня — огонь человека, видящего, как его грандиозные планы обретают реальные очертания.

А вот Романович… Романович был в своей стихии. Он не смог долго оставаться в роли пассивного наблюдателя и, оттолкнув одного из своих воинов, сам взялся пострелять.

Он стрелял долго, с яростным азартом, с боевыми выкриками, вкладывая в каждый выстрел всю свою неуемную энергию. А потом, расстреляв, наверное, с полсотни болтов, подошел ко мне, тяжело дыша, но с абсолютно счастливым лицом.

— Нет, барон, — сказал он, возвращая мне арбалет. — Это… это нечто! Скажешь своей шайтан-коробке, — он кивнул в сторону моего кабинета, где стоял «Феникс», — что мне нужно сто… нет, двести… — он замолчал на мгновение, его взгляд стал задумчивым, хищным. Затем он выставил вперед свою широкую ладонь, растопырив пальцы. — ПЯТЬСОТ таких экземпляров! И как можно скорее!

— БОЮСЬ, ПРИ ТЕКУЩИХ ЗАПАСАХ СЫРЬЯ И ПРОИЗВОДСТВЕННЫХ МОЩНОСТЯХ… — раздался вдруг знакомый металлический голос с дальнего конца участка, из открытого окна моего кабинета. Видимо, его акустические сенсоры уловили разговор, и он решил вставить свои пять копеек.

— А ты не бойся, — тут же перебил я его, не давая договорить. Голос мой прозвучал твердо, почти резко. — Ты работай. И рассчитывай. А уж сырьем мы тебя обеспечим.

— … — из окна донеслось недовольное электронное жужжание, словно ИсКин хотел что-то возразить, но моя директива «Молчать, пока не спросят» все еще действовала. По крайней мере, пока.

Романович довольно хлопнул меня по плечу. Его тяжелая ладонь опустилась, как кузнечный молот, но в этом жесте не было агрессии, лишь бурный восторг воина, получившего в руки новую, идеальную игрушку.

— Это отличная работа, барон! — прогремел он, его голос эхом прокатился по двору, заставив нескольких крестьянок, развешивавших белье, испуганно вздрогнуть. — Нет, это не просто работа! Это… это шедевр! Завтра же я пришлю в Новгород пятьдесят своих лучших воинов! Пусть не рассиживаются в казармах, а делом займутся! Алексей Петрович, — он повернулся к Долгорукову, который сдержанно улыбался, наблюдая за этим всплеском эмоций, — жду от тебя того же! Пора бы и нашим парням как следует поработать! Если для такого, — он снова потряс в воздухе композитным арбалетом, который казался в его огромной руке почти невесомым, — нужно сырье, то мы будем его стабильно добывать! С корнем вырвем из этой проклятой земли все, что нам нужно!

О том, что их парни и без того отлично поработали, когда мы вырвали принтер из темного бункера — я пять копеек вставлять не стал. Не к месту.

— Согласен, Олег Святославович, — кивнул Долгоруков, его голос был спокоен, но в глазах читалось полное одобрение. — Гарнизон аванпоста будет усилен. И регулярные экспедиции за ресурсами — это именно то, с чего мы должны начать.

— Именно для этого и создавался аванпост, — мягко улыбнулся я, стараясь выглядеть как можно более скромно, хотя внутри все ликовало. План работал. Идея совместного освоения Севера, еще недавно казавшаяся почти безумной, теперь набирала обороты. — Думаю, Иван сможет провести новую группу к следующему месту. Они смогут оценить обстановку более детально и начать сбор доступных материалов. А я же тем временем, со своими людьми буду продолжать производство. Но я хотел бы, чтобы новая экспедиция, в которой я не буду принимать участие, была вооружена по первому слову.

— Тут уже как ты посчитаешь нужным, барон, — сказал Долгоруков. — Если считаешь, что так надо — так и поступим.

— С вашего позволения, — все же переложил я ответственность, чуть кивнув головой.

На том и порешили. Цари, удовлетворенные результатами испытаний и принятыми решениями, не стали задерживаться в Хмарском. Оставив мне четкие указания и заверения в полной поддержке, они со своей свитой отправились обратно в Новгород, где им предстояло отобрать людей для усиления гарнизона аванпоста и подготовить первый совместный указ о наборе добровольцев для работы на Севере.

А для нас в Хмарском снова начались трудовые будни. Но теперь это был труд иного рода. Не просто выживание и латание дыр, а планомерное, целенаправленное движение к большой цели.

Дни слились в одну бесконечную череду работы. Кузница гудела с раннего утра до поздней ночи. Я, Михалыч, Иван и его хламники, которые оказались на удивление способными учениками в кузнечном деле, почти не выходили оттуда.

«Феникс» тоже работал без устали. Мы таскали к нему все, что могли найти — ржавый металлолом, собранный в окрестностях, песок с реки, уголь, который теперь выжигали в промышленных, пусть и кустарных, масштабах.

И он, этот черный, молчаливый (к счастью, ИскИн большую часть времени действительно помалкивал, лишь изредка вставляя свои ехидные комментарии по поводу «неэффективности аналоговых методов работы») куб, исправно выдавал нам то, что мы просили.

Через три дня у нас была готова первая партия из сотни новеньких, блестящих арбалетов «ККМ-2». Еще через два дня — около двух тысяч идеально откалиброванных стальных болтов. Вооружение для первого отряда было готово.

Я лично осматривал каждый арбалет, каждую деталь, проверяя качество сборки, натяжение тетивы, работу спускового механизма. Пусть их и создавала бездушная машина, но я чувствовал свою ответственность за каждую единицу этого нового, смертоносного оружия.

Вечерами, когда тело гудело от усталости, а в глазах рябило от жара горна, я уходил к реке. На наше с магом место. Там, стоя по колено в ледяной воде, я практиковался. Снова и снова. Поднимал водяные шары, пытался придать им форму, удержать, заставить двигаться.

Получалось все лучше. Контроль рос. Я уже мог не просто поднять воду, но и заставить ее вращаться, сжиматься, вытягиваться в тонкую, острую иглу. Усталость после этих упражнений все еще была сильной, но уже не такой всепоглощающей. Я учился дозировать свою волю, чувствовать поток энергии, не выгорая дотла.

Иногда ко мне присоединялся Скворцов. Он приезжал из Новгорода раз в несколько дней, привозя с собой новые свитки, книги и свои собственные наблюдения по Руническому Ядру. Он молча наблюдал за моими упражнениями, иногда давая короткие, но ценные советы.

— Не силой, барон, а пониманием, — говорил он, глядя, как я в очередной раз пытаюсь создать слишком большой водяной шар, который тут же разваливался. — Не пытайся заставить реку течь вспять. Почувствуй ее течение и направь его.

А потом мы сидели на берегу, и он рассказывал мне об основах магии, о свойствах рун, о том, как они взаимодействуют друг с другом и с окружающим миром. Это было невероятно интересно. Мой мозг инженера жадно впитывал эту новую, непривычную информацию, пытаясь найти в ней логику, систему, закономерности. И находил.

Магия, как я и предполагал, подчинялась своим законам. Строгим, точным, почти математическим. Она не была хаотичным чудом. Она была… наукой. Просто другой, основанной на иных принципах, на иных энергиях. И чем больше я узнавал, тем больше понимал, какой невероятный потенциал скрыт в синтезе моих знаний и этого древнего искусства.

Прошла неделя. В Хмарское прибыл сводный отряд — сотня воинов, по пятьдесят от каждого царя-императора. Крепкие мужики. Не знаю по какому принципу их отбирали, но мне было все равно. Главное, чтобы слушались хламников и делали то, что нужно.

Отрадно было видеть, что сотники Игнат и Борис тоже были тут. И те парни, которые ходили со мной в первую экспедицию. Это было хорошо. Я бы даже сказал — отлично.

Новички же с нескрываемым любопытством и уважением разглядывали мое поместье и развернувшееся в нем производство.

Мы вооружили их новыми арбалетами, выдали по два десятка стальных болтов каждому. Провели инструктаж, устроили учебные стрельбы. Восторгу воинов не было предела. Они, привыкшие к своим старым, ненадежным самострелам, не могли поверить в мощь и точность нового оружия.

Провожая взглядом удаляющийся караван, я чувствовал странную смесь гордости и беспокойства. Длинная вереница повозок и воинов, змеей вьющаяся по тракту, уходящему на Север, была воплощением наших общих планов.

Они шли туда, в Дикие Земли, не как испуганные выживальщики, а как хозяева, готовые отвоевывать свое по праву сильного. Сильного — благодаря новому оружию, благодаря организации, благодаря цели.

Иван Кречет, восседавший на своем коне рядом с сотниками Игнатом и Борисом, выглядел как прирожденный полководец. Его суровое, обветренное лицо было спокойно, а в глазах читалась стальная решимость.

Он вел за собой сотню лучших воинов двух царств, и я был уверен — он их не подведет.

Я остался в Хмарском. И, честно говоря, был этому рад. Последние недели прошли в бешеном ритме — переговоры, битвы, авральное строительство, ночные бдения над чертежами… Мне нужна была эта передышка. Не для отдыха, нет. А для того, чтобы спокойно, без спешки, сосредоточиться на следующей, не менее важной задаче.

Оружие — это хорошо. Это наш меч, наш аргумент в споре с этим жестоким миром. Но нужен и щит. Надежный, прочный щит, способный защитить жизни тех, кто пошел за мной, кто поверил в меня. Нужна была броня. Новая броня для новой эры.

Вернувшись в свой кабинет, я снова склонился над столом. «Феникс» тихо гудел в углу, его голубые индикаторы мерцали в полумраке, словно глаза какого-то спящего кибернетического божества. Я разложил чистый лист пергамента и задумался.

Первой, самой очевидной идеей, конечно же, был огнестрел. Я даже не удержался и задал этот вопрос ИскИну, хотя заранее предчувствовал ответ.

— ИскИн, что насчет пороха? Можем ли мы синтезировать его?

Ответ металлического паршивца был ожидаемо неутешительным.

— Теоретически — да, барон. Однако, процесс синтеза сложных химических соединений, таких как нитроцеллюлоза или даже примитивный дымный порох на основе серы, селитры и угля, требует не только колоссальных энергетических затрат, но и высокоочищенных исходных компонентов, которых в вашем распоряжении попросту нет. К тому же, время производства даже небольшой партии будет неприемлемо долгим. По моим расчетам, на создание одного килограмма стабильного дымного пороха из подручных материалов уйдет приблизительно триста стандартных часов. Считаю данное направление работы нерациональным на текущем этапе.

Я вздохнул. Как всегда, логично и безжалостно. Значит, огнестрел пока откладывается. Придется обходиться тем, что есть, и думать в другом направлении. Броня.

Я начал набрасывать эскизы, размышляя. Классические латы? Тяжело, громоздко, сковывают движения. Да и требуют огромного количества качественной стали, которой у нас пока не так много. Кольчуга? Лучше, мобильнее, но не защищает от дробящих ударов и проникающих уколов. Кожаный доспех? Слишком слабая защита против меча или топора.

Нужно было что-то новое. Что-то, что объединило бы в себе прочность лат, гибкость кольчуги и легкость кожи. Композит. Снова композит. «Феникс» уже доказал, что способен работать с такими материалами при создании арбалетов. Значит, он сможет создать и броню.

Моя мысль работала, цепляясь за обрывки знаний из прошлого. Я вспомнил о современных на тот момент разработках в области индивидуальной защиты. Кевлар, арамидные волокна, керамические пластины… все это было там, в двадцать первом веке. Но здесь… здесь у меня не было ни кевлара, ни керамики.

Зато у меня был «Феникс». И его способность к молекулярному синтезу.

Я подошел к принтеру.

— ИскИн, мне нужна информация. По материалам. Мне нужен материал, обладающий высокой ударной вязкостью, прочностью на разрыв и прокол, но при этом — достаточно легкий и гибкий. Что-то вроде… многослойной брони, где твердые элементы сочетаются с эластичной основой. Есть что-нибудь подобное в твоих базах данных?

— Запрос принят, — отозвался искин после короткой паузы. — Анализирую… найдено несколько сотен вариантов, соответствующих вашему запросу. Рекомендую обратить внимание на проект «Хитин-3». Это композитная броня, состоящая из гибкой полимерной основы, армированной микроскопическими волокнами карбида кремния, и внешнего слоя из небольших, перекрывающих друг друга гексагональных пластин из синтезированного аналога хитина насекомых.

Хитин… Карбид кремния… Полимерная основа… Звучало как музыка для ушей инженера.

— Это то, что нужно. Что требуется для производства?

— Полимерная основа может быть синтезирована из нефтепродуктов, которых у вас нет, или, в качестве альтернативы, из определенных видов древесной смолы и каучуконосных растений, которые, согласно моим данным, могут произрастать в этой местности. Карбид кремния — из песка и угля. Хитиновые пластины — из любого органического сырья, богатого полисахаридами. Например, из панцирей крупных насекомых или… грибов.

Грибы? Я удивленно посмотрел на принтер.

— То есть, если я принесу тебе корзину грибов, ты сможешь сделать из них сверхпрочную броню?

— Утверждение в целом корректно, хотя и существенно упрощено, — невозмутимо ответил ИскИн. — Процесс потребует дополнительных компонентов и значительных энергозатрат, но принципиально это возможно.

Я расхохотался. Это было невероятно. Броня из грибов и песка! Если бы я рассказал об этом кому-нибудь в своем времени, меня бы сочли сумасшедшим. А здесь… здесь это было реальностью.

— Хорошо, ИскИн, — сказал я, снова берясь за уголек и чистый лист пергамента. — Давай поработаем над дизайном. Мне нужен легкий, модульный доспех. Кираса, наплечники, наручи, поножи. Чтобы не сковывал движений, но надежно защищал жизненно важные органы. И чтобы его можно было быстро надевать и снимать.

— Приступаю к созданию трехмерной модели согласно вашим параметрам, барон. Рекомендую обратить внимание на эргономику плечевого сустава и гибкость в области поясницы.

И мы снова погрузились в работу. Я чертил, предлагал идеи, а ИскИн, считывая чертежи со сканера, мгновенно преобразовывал их в трехмерные модели, которые, к сожалению, я не мог видеть, но которые он описывал мне с математической точностью.

Мы спорили о форме пластин, о способах их крепления, о толщине полимерной основы. Это был удивительный, захватывающий процесс — симбиоз человеческого творчества и машинной логики.

Прошли еще несколько дней. В аванпост вернулась первая разведывательная группа во главе с Игнатом. Они привезли с собой несколько повозок, доверху груженных ржавым, но таким ценным для нас металлоломом, собранным в окрестностях заводского комплекса. И, что важнее, они привезли информацию.

Новая местность была полна компонентов и сырья. Со слов Игната, там тоже были склады, какие-то старые заброшенные цеха и корпуса. Но и тварей там было предостаточно. Так что каждая следующая вылазка требовала еще более тщательной подготовки.

Но теперь у нас был «Феникс». А у меня был план.

К концу недели первый прототип композитной брони был готов. Это был нагрудник, кираса, выполненная из темно-серого, почти черного материала. Матовый, с едва заметным шестиугольным узором на поверхности. Он был на удивление легким, но при этом — невероятно прочным.

Мы устроили испытания. Самое главное чего я хотел добиться — это защиты от стрел и болтов. Именно поэтому первый экспериментальный образец я повесил на чучело и, отойдя на пять метров, выстрелил сам из своих одноручных самострелов.

К сожалению, до них еще не дошли руки. Да и меня они устраивали. Хотя заменить стоило бы, чего греха таить.

Так вот… я выстрелил. Маленькие болты со звоном отрикошетили в разные стороны, оставив лишь едва заметные царапины.

— Хорошо, — прошептал я сам себе, после чего, подобрав снаряды, отошел к стойке и взял новый арбалет. Прицелился и нажал на спусковой крючок.

Смотревший рядом Руслан, который вернулся вместе с Игнатом, аж рот открыл.

— Ну… ни хрена себе… — только и смог выдохнуть он, с недоверием оглядывая нагрудник, на котором виднелась лишь неглубокая вмятина. — А если из Бьянки пальнуть⁈ — спросил он удивленно.

Я хмыкнул.

— Могу обещать тебе перелом ребер, но не пробьет.

— Да ну! — не унимался он. — Спорим, барон?

Я хищно улыбнулся, протянув руку.

— На что?

— Да на хоть что! Дело интереса! — он сжал мою руку.

— Ну, хорошо. Тогда, если проиграешь, неделю будешь таскать сырье, чтобы сделать такой же образец.

— Идет! — согласился Руслан.

Мы качнули руками, договорившись о споре.

— Ну, тогда до встречи, барон. Мне пора, — кивнул он в сторону отряда с Игнатом, которые уже собирались к отправке обратно к аванпосту и дальше.

— До встречи, — хлопнул я Руслана по плечу. — Держи ухо востро.

Он улыбнулся.

— А как же!

* * *

Трое магов попали впросак. Нет, это не совсем точное определение. «Попасть впросак» подразумевает некую степень неожиданности, возможно, даже легкой неловкости, как если бы вы случайно наступили на хвост кошке своей не очень любимой тещи.

Ситуация, в которой оказались К’тул, Идрис и Фтанг, была куда более… насыщенной. Они не просто попали впросак, они в него вляпались. С разбегу. И теперь это «просак» пытался их съесть.

Все началось, как это часто бывает, с карты. Карта, добытая Идрисом у одного очень нервного и, как выяснилось позже, не очень честного торговца в приграничном городишке, обещала путь к некоему «Месту Силы».

Место это, согласно заверениям торговца (которые он давал, судорожно пересчитывая монеты и косясь на Фтанга), было просто пропитано древней, чистой магией. Источник, способный восстановить даже самые истощенные магические резервы и залечить раны, прибавить бодрости и наполнить жизненной энергией.

В общем, всем тем, чего так не хватало трем магам-ренегатам последние полсотни лет.

Проблема заключалась в том, что карта, видимо, была составлена человеком, чье представление о географии ограничивалось маршрутом от собственной кровати до ближайшей корчмы. Или, что более вероятно, она была нарисована вчера вечером на коленке с целью как можно быстрее избавиться от назойливых покупателей и их слишком большого спутника.

Именно поэтому, вместо того чтобы оказаться в тихой, умиротворенной роще, где порхают магические бабочки и поют рунные соловьи, троица оказалась в унылом, скалистом ущелье, которое, судя по запаху и общему настроению, служило общественным туалетом для всей местной нечисти. А затем на них напали рукеры.

Фтанг, подхватив удачно подвернувшийся валун размером с небольшой двухместный автомобиль (из тех, что в прошлой, более цивилизованной эпохе, назывались «смартами»), с воодушевленным ревом отмахивался им от набегающей стаи.

Для Фтанга это было даже не сражение, а скорее… увлекательная и подвижная игра. Что-то вроде городков, только вместо деревянных чурок — злобные, когтистые твари, а вместо биты — несколько тонн гранита.

Он крутился на месте, как гигантская балерина с очень тяжелым партнером, отправляя очередного рукера в несанкционированный полет с последующей жесткой посадкой, которая, как правило, превращала тварь в очень плоскую и не очень аппетитную лепешку.

Визг, хруст, недовольное сопение Фтанга, когда очередной рукер оказывался слишком проворным, — все это сливалось в причудливую симфонию бессмысленного насилия.

Старый маг К’тул, тем временем, спрятавшись за спиной (и валуном) Фтанга, пытался разобраться в ситуации. Он лихорадочно сверялся с картой, поворачивал ее и так, и эдак, подносил ближе к своим выцветшим глазам, словно пытаясь силой мысли заставить ее показывать что-то более приличное, чем это ущелье.

— Не понимаю… — бормотал он себе под нос. — Согласно расчетам и направлению эфирных потоков… мы должны быть там. Но здесь… здесь только эти… — он брезгливо посмотрел на очередного рукера, который, издав боевой клич, врезался в валун и с тихим «хрум» сложился пополам. — Да, вот эти.

Идрис же, стоя рядом с К’тулом, тяжело вздыхал и всем своим видом выражал крайнюю степень недовольства. Недовольство заключалось в том, что ему всячески приходилось подогревать Фтанга целительскими заклинаниями, потому что нет-нет, да вцепится в его руку какой-нибудь из рукеров или распорет подмышечную артерию.

— Я говорил тебе, старый хрыч, что от этого торговца несло, как от скунса, объевшегося чесноком! — шипел он. — Нельзя было ему доверять! А теперь мы застряли в этой дыре. И очень скоро наш здоровяк, — он кивнул на Фтанга, который как раз увлеченно пытался забить одного рукера в землю другим, — скоро выдохнется, и тогда эти твари доберутся до нас! И что тогда?

И как в воду глядел. Через полчаса даже Фтанг начал уставать. Отмахиваться валуном, конечно, весело, но утомительно. Он тяжело дышал, его лицо блестело от пота. Рукеры, видя, что их главный оппонент сбавляет обороты, осмелели и начали просачиваться сквозь его оборону, подбираясь все ближе к двум магам, которые до этого момента считали себя скорее наблюдателями, чем участниками.

— Ох, черт бы побрал эту вашу тягу к приключениям на задницы! — прошипел Идрис, с видимой неохотой выхватывая свой тонкий, элегантный стилет. Ему пришлось вступить в бой. Он двигался легко, почти танцуя, уворачиваясь от когтей и зубов, нанося короткие, точные уколы в самые уязвимые места. Но тварей было слишком много.

Пришлось вмешаться и К’тулу.

— Ну, все, хватит, — проскрипел он, и его посох недовольно загудел. Каждое магическое па, каждое сплетенное им заклинание сопровождалось таким хрустом и скрипом в его древних костях, что казалось, будто он и есть то самое воплощение Темного Жнеца из детских страшилок, у которого просто выдался очень неудачный день.

От его посоха срывались сгустки темной энергии, которые, попадая в рукеров, заставляли их корчиться и рассыпаться в прах. Но на каждого уничтоженного приходило двое новых.

И только тогда, когда Идрис, ловко увернувшись от очередного выпада, пронзил стилетом глаз рукера, а тот, взвизгнув, рухнул на землю и начал биться в конвульсиях, осветив своим предсмертным сиянием небольшой грот в скале, откуда они все лезли, до К’тула дошло.

Он увидел это. Ту самую легкую, едва заметную пульсацию в воздухе, то самое слабое, но чистое течение магической энергии, которое они искали. Оно исходило прямо из этого проклятого грота.

Твари сделали себе гнездо. Они свили себе логово прямо на Месте Силы. Как крысы, поселившиеся в королевской сокровищнице. Какая ирония.

Привалившись к валуну, который Фтанг с облегченным вздохом вернул примерно на то место, где нашел, трое мужчин тяжело дышали. Ущелье было завалено трупами рукеров, воздух был тяжел от запаха крови и озона.

— Скажи мне, — нарушил наконец тишину Идрис, вытирая стилет о лохмотья убитой твари. — К’тул. Мы все еще хотим найти эти самые руны? После всего этого?

— Без… условно… — тяжело дыша, прохрипел старик. Его грудь ходила ходуном, а лицо было бледным, как пергамент. — Теперь… теперь еще больше.

Старик лежал, ощущая, как-то самое Место Силы начинает работать. Как его тело буквально заполняется первобытной магией, выгоняя усталость, смазывая суставы, придавая уверенности.

И только Фтанг, которому на то, чтобы отдышаться, потребовалось не более полуминуты, сидел на земле, скрестив ноги, и с явной скукой на лице ковырял в носу. Физическая нагрузка для него была привычным делом, а вот отсутствие дальнейшего действия вгоняло в тоску. Судя по всему, Место Силы никак на него не повлияло.

— Годы уже не те, — снова посетовал Идрис, разглядывая новую дырку на своей многострадальной мантии.

На это К’тул издал свой фирменный смешок, похожий на карканье целой стаи очень недовольных ворон.

— Скажешь это в моем возрасте, зелень, — проскрипел он.

— Нет, — возразил Идрис, серьезно посмотрев на старика. — Надеюсь, к этому времени я уже умру. И, желательно где-нибудь подальше отсюда. Здесь смердит, как… — он на секунду умолк, осматривая поле внезапной брани. — Да, в общем-то, как и следовало бы смердеть подобному месту.

* * *

Далеко на восточной границе

Радомир Свирепый смотрел на запад. Там, за бескрайней, выжженной солнцем и ветрами степью, далеко-далеко на горизонте, виднелось… ну, в общем-то, ничего особенного. Просто горизонт. Но перед внутренним взором предводителя вольных (и по большей части диких) племен стоял город.

И не просто город, а Город с большой буквы. С высокими стенами, полными амбарами, теплыми домами и, что самое главное, с жителями, которые, по глубокому убеждению Радомира, совершенно не ценили все эти блага. И которых, следовательно, было бы неплохо от них избавить. Для их же блага, разумеется.

Великий Новгород или Старая Русса? Да какая, в сущности, разница. Подойдет любой. А в идеале — оба. Сначала один, потом второй. Радомир был человеком практичным и не страдал излишней избирательностью.

За спиной этого крупного, похожего на не до конца обтесанный валун, мужчины раздавался шум. То был не просто шум, а целая симфония звуков, от которой у любого мало-мальски цивилизованного человека начали бы кровоточить уши.

Лязг плохого металла о еще более плохой металл, яростные вопли, внезапные вскрики, переходящие в протяжные стоны, и общая, всеобъемлющая суета. Это его… ну, скажем так, солдаты проводили тренировку.

Тренировка заключалась в основном в том, что более опытные (то есть те, кто умудрился дожить до вчерашнего дня) пинали более новых (то есть тех, кто присоединился к орде сегодня утром). Таким образом передавались бесценные боевые знания.

— Нет, Грызь, ну ты опять не той стороной! — доносился до Радомира поучительный голос одного из «ветеранов», которого звали Шкряб. — Меч, — он терпеливо тыкал пальцем в ржавый кусок железа в руках своего подопечного, — следует держать вот тут! Где обмотка! Это называется рукоять!

— А почему? — с искренним недоумением спрашивал Грызь, пытаясь ухватиться за заточенную часть клинка.

— Потому что в противном случае, — вздыхал Шкряб, — тебе придется надеть хотя бы латную рукавицу, чтобы не остаться без пальцев.

— А где ж ее взять-то, рукавицу эту? — снова спрашивал Грызь.

— А вот в этом, мой недалекий друг, и вся соль! — отвечал Шкряб, после чего раздавался дружный, гортанный хохот всех, кто присутствовал при этом уроке высшего фехтовального мастерства. Затем следовал глухой удар и короткий вскрик Грызя, который, видимо, на практике усваивал новый материал.

Радомир не слушал. Он был полностью погружен в свои мысли, в свои великие планы. В его голове уже выстраивались гениальные стратегии, рисовались карты будущих сражений, а воображение услужливо подсказывало, как именно он будет сидеть на троне одного из этих… как их там… царей. И какой трон удобнее. Тот, что в Новгороде, говорят, помягче.

Однако, когда он медленно, тяжело повернулся к своим людям, на тренировочной площади мгновенно воцарилась тишина. Такая, что было слышно, как где-то в степи одинокий суслик икает от страха. Все взгляды, полные трепета, обожания и плохо скрываемого ужаса, устремились на него.

Радомир обвел их своим тяжелым, пронзительным взглядом.

— Выступаем через два дня, — сказал он. Голос его был глух и мощен, как рокот далекого землетрясения.

Тишина стала еще гуще.

— Мы пойдем на запад, — продолжил он, ткнув большим пальцем себе за спину. — И мы возьмем то, что принадлежит нам по праву сильного. Мы покажем этим изнеженным горожанам, что такое настоящая свобода! Что такое настоящая жизнь!

По толпе пронесся одобрительный, восторженный гул.

— Но, — Радомир поднял руку, призывая к тишине, — сначала… сначала нам нужно решить одну маленькую техническую проблему.

Он указал на группу людей, пытавшихся построить нечто, отдаленно напоминающее осадную лестницу. Конструкция состояла из двух кривых бревен и нескольких поперечных перекладин, привязанных к ним веревками из сухой травы. В данный момент лестница упорно не желала стоять и с завидной регулярностью складывалась, погребая под собой своих создателей.

— У кого-нибудь, — спросил Радомир, обводя взглядом своих воинов, — есть хотя бы смутное представление о том, как работает рычаг? Или, может, кто-то знает, как забить гвоздь, не попав при этом себе по пальцам? Нет? Никого? Жаль.

Он тяжело вздохнул. Да, путь к его личной Империи полной Свободы обещал быть трудным. Очень трудным.

Но самое главное, что Радомира не смущало, что слова Империя и Свобода никак не увязывались друг с другом.

Глава 10

Я не замечал течения времени. Дни и ночи слились в один бесконечный цикл: расчеты, чертежи, тесты, снова расчеты. Почти все свободное время я проводил, тестируя новый доспех. Вернее, его отдельные элементы.

Мы с Русланом и Олегом устраивали настоящие краш-тесты: били по нагруднику мечами, стреляли из арбалетов с разных дистанций, даже пытались пробить его топором. Результаты превосходили все мои ожидания. Броня из грибов, песка и смолы удивительно прочно держала удар с невероятной стойкостью.

Но для создания полноценных комплектов для целой армии требовалось сырье. Много сырья. Поэтому приходилось бегать в поисках подходящих материалов, таскать их к принтеру, загружать в его ненасытное нутро и так по кругу.

Все было точно так, как говорил ИскИн. Чем меньше содержащего вещества в первичном сырье для итогового продукта — тем больше его потребуется для производства. Логично. Нельзя взять что-то из ничего. Закон сохранении энергии и баланса тогда нарушается.

Мы обшарили все ближайшие руины, собрали весь доступный металлолом, но этого было катастрофически мало. Все мои надежды были на экспедицию Ивана.

И вот, через полторы недели изнурительного ожидания и не менее изнурительной работы, они вернулись.

Я как раз выходил из кузницы, вытирая пот со лба, когда услышал нарастающий гул голосов и скрип колес у ворот имения. Я вышел за частокол и увидел их. Длинная вереница повозок, доверху груженных чем-то, укрытым брезентом, и сотня уставших, но явно довольных собой воинов.

Они вернулись. К моему огромному, почти бесконечному облегчению — все были целы и невредимы. Да, измазанные грязью по самые уши, уставшие, вымотавшиеся, как марафонские бегуны, которым пришлось бежать от Помпеев до Голгофы, а потом еще и обратно. Но живые. Все до единого.

Но когда они сняли брезент с повозок, я на мгновение потерял дар речи. Сырья они притащили с собой столько, сколько я не видел ни разу за все время своего пребывания здесь. В повозках лежало всякое: искореженный металлический лом всех мастей и калибров, какие-то странные, легкие и упругие листы полимерного материала, целые катушки с медными и алюминиевыми проводами в потрескавшейся, но все еще целой изоляции…

И, что самое поразительное, — несколько ящиков с компонентами для схемотехники! Конденсаторы, резисторы, микросхемы, транзисторы… Они были старыми, покрытыми пылью, но, на первый взгляд, целыми. Как? Как они вообще умудрились дожить до этого времени? Загадка. Правда, ничего из них я паять не буду. Пущу в переработку.

— Где вы все это добыли? — спросил я с нескрываемым изумлением, глядя то на Ивана, который с довольным видом спрыгнул с коня, то на горы этого технологического сокровища. — Свалку старой Империи ограбили, что ли?

Кречет хохотнул, его обветренное лицо расплылось в широкой, усталой улыбке.

— Пришлось попотеть, барон, — сказал он, похлопав меня по плечу. — Очень попотеть. Но оно того стоило, а? Вечером, за ужином, расскажу все в подробностях.

Не теряя времени, мы всем поместьем принялись разгружать это добро. Работа кипела. Солдаты, хламники, мои крестьяне — все таскали, сортировали, складировали. Металл — к кузнице. Полимеры и провода — под специальный навес, который я велел соорудить заранее. А ящики с драгоценной электроникой ко мне в кабинет.

Вечером все имение гудело, как улей. Был устроен настоящий пир. На огромных кострах жарились туши кабанов, которых воины подстрелили по дороге. В котлах варилась сытная похлебка. Из Новгорода, словно на опережение, царь-император Долгоруков прислал несколько бочек хмельной браги и пива — в знак благодарности и для поднятия боевого духа.

Люди ели, пили, смеялись, делились новостями. Воины, вернувшиеся из похода, были героями вечера. Они рассказывали о Диких Землях, о руинах, о том, как отбивались от каких-то мелких тварей, как находили этот бесценный хлам. В их рассказах было и хвастовство, и усталость, и гордость за проделанную работу.

Мы с Иваном и сотниками сидели за отдельным столом, который для нас вынесли поближе к огню. Тепло от костра приятно согревало, отгоняя прохладу октябрьского вечера. Вокруг гудел праздник, но за нашим столом царила иная атмосфера — не безудержного веселья, а спокойного, мужского разговора, подведения итогов тяжелой, но успешной операции.

— Как и обсуждали ранее, мы поехали в то новое место, — начал Иван, отпивая из своей кружки. Его голос был хриплым от усталости, но в нем слышалось удовлетворение. — Тяжело было по первой, Саш. Очень тяжело. Места там… дикие. Еще дичее, чем у старой заставы. И тварей — видимо-невидимо. Мы старались не лезть на рожон, обходили стороной их гнезда, но… без стычек не обошлось. Сам понимаешь, сотня людей в таком месте, это не хухры-мухры. Тяжело не оставить следов и не разносить шума.

— Угу, — только и хмыкнул Игнат, новгородский сотник, который до этого молчаливо прислушивался к нашему разговору. Он отставил в сторону свою кружку с брагой и посмотрел на меня своим тяжелым, серьезным взглядом. — Боялись, что и живыми не выберемся. Пару раз нас так прижимали, что я уж думал, все, конец. Если бы не ребята Ивана, которые знают эти леса, как свои пять пальцев, да не новое оружие, — он кивнул в сторону, где лежали арбалеты «ККМ-2», — то мы бы там и остались. Удобрением для местных мухоморов. Но, барон, хочу отметить, что эти игрушки многого стоят. Их скорострельность, легкость и убойность позволяли провернуть многое там, где обычный арбалет скорее всего бы подвел.

— Выбрались же! — зычно встрял в разговор Борис Рыжебородый, сотник Романовича. Он как раз откусывал от огромного, дымящегося свиного окорока здоровенный кусок мяса, и говорил с набитым ртом, что, впрочем, никого не смущало. — Эти сраные твари не знали, на кого нарвались! — воскликнул он, потрясая в воздухе мясной ногой, словно это был боевой топор. — Мы им такого жару задали! Они нас еще долго помнить будут!

Иван хохотнул.

— Некому там нас помнить. Никого ж не осталось.

— Птицы пусть вести разносят! — не унимался Борис. — Мыши, там всякие, пауки! Они-то все видели!

Про себя я невольно отметил, как же точно подчиненные порой отражают характер своих правителей. Вот сидят они, два сотника. Игнат — сдержанный, рассудительный, немногословный, как и его государь Алексей Петрович Долгоруков. И Борис — громкий, прямолинейный, любящий хорошую драку и сытную еду, точная, хоть и слегка утрированная, копия Олега Святославовича Романовича. Сила и мудрость… или, в данном случае, ярость и расчет. Интересный тандем. И, как показала практика, весьма эффективный.

— Главное, что все целы, — подытожил я. — И что вернулись не с пустыми руками. То, что вы привезли, Иван, — я обвел взглядом горы лома и ящики с компонентами, аккуратно сложенные у кузницы, — это не просто хлам. Это — фундамент.

— Мы и сами это понимаем, барон, — кивнул Кречет. — Когда нашли те ящики… с этими твоими… ну, штуковинами мелкими, — он имел в виду электронику, — то поняли, что это что-то важное. Поэтому и тащили их, как самое дорогое. Хоть и не знали, на кой-черт они тебе сдались.

— Пригодятся, Иван. Еще как пригодятся, — я улыбнулся. — Из этого «хлама» мы скоро будем делать такие вещи, которые вам и не снились. Броню, которая держит удар топора. Инструменты, которые режут сталь, как масло. А может, и что поинтереснее.

Я видел, как загорелись глаза у моих собеседников. Перспектива получить не только новое оружие, но и неуязвимые доспехи, явно будоражила их воображение.

— А как насчет «огненных труб», барон? — не удержался Борис, прожевав наконец свой кусок мяса. — Царь Олег Святославович все уши прожужжал про них после разговора с тобой. Когда начнем их делать?

Я вздохнул. Огнестрел. Вечная тема, которая так волновала этих воинов.

— С этим сложнее, Борис. Как я уже говорил, для этого нужен порох. А с его производством пока проблемы. Но, — я сделал паузу, видя, как вытянулись их лица, — я работаю над этим. И, возможно, скоро у меня будет решение. Но пока… пока сосредоточимся на том, что можем сделать здесь и сейчас. А именно — на броне. Мне нужно будет несколько дней, чтобы доработать чертежи и подготовить «Феникс» к производству первой партии. А вам, — я посмотрел на Ивана и сотников, — нужно будет хорошо отдохнуть. И подготовить людей к новым вылазкам. Потому что сырья нам понадобится много. Очень много.

* * *

Иван Кречет не врал и даже не преуменьшал. Он вообще редко тратил время на такие изыски, как преувеличение или приукрашивание действительности. Мир, в котором он жил, был слишком суров и прямолинеен для этого. И когда он говорил, что экспедиция была тяжелой, это означало, что она была именно такой — тяжелой, изматывающей и смертельно опасной.

Да, эта вылазка не была таким концентрированным, клаустрофобным кошмаром, как спуск в подземный комплекс. Не было тикающего таймера, грозящего аннигиляцией. Но была другая опасность — монотонная, изматывающая, постоянная. Угроза, которая таилась за каждым деревом, в каждой тени, в каждом шорохе.

Сотня вооруженных людей на лошадях, с гружеными повозками — это, конечно, внушительная сила. Но посреди бескрайнего дикого леса, где каждый голодный зверь чует свежее мясо за несколько километров, это была не столько сила, сколько большая, шумная и очень аппетитная мишень.

Особенно, если речь шла о человеческом мясе, которое, по каким-то неведомым гастрономическим пристрастиям местных мутантов, ценилось здесь особенно высоко.

Пару раз им пришлось столкнуться с уже знакомыми противниками — гнездами рукеров. На этот раз воины были готовы. Те, кто уже имел дело с этими когтистыми тварями, — хламники и бойцы из первого отряда — действовали слаженно, почти хладнокровно. Они стали тем ядром, тем центром обороны, вокруг которого новички, сцепив зубы, набирались опыта.

Щелкали арбалеты, свистели мечи, гортанно кричали сотники. Бойцы из первой экспедиции, уже знавшие повадки рукеров, работали, как хорошо отлаженный механизм. Они не лезли на рожон, держали строй, отсекали тварей от повозок, давая возможность арбалетчикам вести прицельный огонь.

Новички же, получив свои первые, к счастью, не смертельные раны — рваные царапины от когтей, ушибы, болезненные укусы — быстро учились. Страх в их глазах сменялся яростью, растерянность — боевым азартом. Они видели, как нужно действовать, как прикрывать друг друга, как не поддаваться панике. Это был жестокий, но самый эффективный урок выживания в Диких Землях.

Но настоящим испытанием для экспедиции стали не рукеры. На третий день пути, когда они пробирались через скалистое ущелье, заваленное огромными валунами, на них напали ОНИ.

Бурые мутировавшие медведи.

Это были не просто крупные звери. Это были настоящие монстры. Порождения этого искалеченного мира. Огромные, размером с небольшую повозку, они неслись напролом, сметая на своем пути кусты и молодые деревья.

Их бурая, свалявшаяся шерсть была покрыта какими-то наростами, а из пастей, полных огромных, желтых клыков, капала пена. Но самое страшное было в их глазах — маленьких, красных, горящих какой-то безумной, неукротимой яростью.

Их было всего пять. Но этих пяти хватило, чтобы превратить ущелье в настоящий ад.

— К холму! Наверх! — проревел Иван, его голос едва перекрывал рев медведей. — Занять оборону на вершине!

Это было единственно верное решение. В узком ущелье, где не было места для маневра, эти живые тараны просто смяли бы их. Нужно было преимущество высоты.

Отряд, отстреливаясь на ходу, бросился к ближайшему каменистому холму. Лошади, обезумев от страха, ржали и бились, но возницы, матерясь сквозь зубы, из последних сил удерживали их.

Бой на вершине холма был тяжелым. Очень тяжелым. Медведи, несмотря на свою кажущуюся неуклюжесть, с невероятной скоростью карабкались по склонам, не обращая внимания на камни, летящие им под лапы. Их толстые шкуры и мощные кости с трудом пробивали даже арбалетные болты.

Приходилось стрелять в упор, целясь в глаза, в пасть, в незащищенные участки на брюхе. Воины рубили мечами и топорами по могучим лапам, пытаясь перебить сухожилия, остановить этот неумолимый напор. Лязг стали, рев зверей, крики людей, хруст костей — все смешалось в одну кровавую какофонию.

Сотник Борис Рыжебородый, с боевым кличем, от которого, казалось, содрогнулись скалы, в одиночку сдерживал натиск одного из медведей, отбивая его удары своим огромным двуручным топором. Рядом с ним Игнат, новгородец, спокойно и методично командовал своими лучниками, заставляя их вести прицельный огонь по самым уязвимым местам тварей.

Иван Кречет со своей Бьянкой работал, как снайпер. Каждый его выстрел был выверен, точен. Он не тратил болты зря, выцеливая моменты, когда медведи открывались для удара.

Да, арбалеты, особенно новые «ККМ-2», показывали себя в этом бою великолепно. Их мощь, их скорострельность, их стальные болты, способные пробивать даже толстую медвежью шкуру, давали им шанс. Без них… без них этот бой закончился бы очень быстро. И совсем не в их пользу.

К счастью, им удалось отбиться. Потеряв троих своих сородичей, оставшиеся два медведя, израненные, истекающие кровью, но все еще живые, с яростным ревом отступили, скрывшись в ущелье.

Мужчины тяжело дышали, привалившись к камням, к повозкам, к стволам деревьев. Они смотрели на поле боя, усеянное телами поверженных врагов, и не верили своим глазам. Они смогли. Они отбились и, что самое невероятное, никого не потеряли. Да, несколько серьезных ран, множество царапин и ушибов, но все были живы.

Правда, повозкам досталось. Огромные, глубокие борозды от когтей на деревянных бортах остались напоминанием об этом событии, о той ярости, с которой сражались эти чудовища.

— Срань господня, — выдохнул Борис, приваливаясь к повозке от усталости. Он стянул с головы шлем, его рыжая борода была перепачкана кровью и грязью, а лицо блестело от пота. — И много здесь таких уродцев?

— Достаточно, — сухо отозвался Иван, перезаряжая свою Бьянку. Он не позволял себе расслабиться ни на секунду, его взгляд продолжал внимательно осматривать ущелье, ожидая новой атаки. Но ее не последовало.

На месте добычи в старой промышленной зоне, которую они выбрали своей целью, было на удивление спокойно. Руины цехов, заросшие бурьяном, ржавые остовы неизвестных механизмов, остатки бараков для рабочих — все это создавало атмосферу запустения.

Но тварей здесь, к счастью, не было. Видимо, то, что обитало здесь раньше, давно покинуло это место, или было уничтожено кем-то другим.

Тут-то им и удалось разжиться всем тем, что чуть позже их экспедиция привезла в Хмарское. Они работали быстро, слаженно, как муравьи, таская на себе и на повозках все, что представляло хоть какую-то ценность — искореженный металл, уцелевшие детали, те самые ящики с электроникой. Каждый понимал — чем быстрее они справятся, тем быстрее покинут это проклятое место.

И вот, когда Иван, вернувшись домой (а поместье барона Кулибина он уже без всяких сомнений называл своим домом), увидел образец новой брони, который Саша с гордостью продемонстрировал ему, речь на несколько мгновений покинула его.

Этот нагрудник, этот темно-серый, почти черный, испещренный гексагональным узором элемент доспеха, который не поддавался ни арбалетному болту, ни удару топора, казался ему чем-то невероятным. Выходящим за рамки привычного понимания.

Это было не просто оружие, не просто защита. Это было… читерством, как назвали бы его предшественники из далекого двадцать первого века.

И то, что делал этот молодой парень, которого все знали как барона Кулибина, его удивляло. Удивляло с самого первого дня их знакомства и по сей день. Казалось, что ничего уже не способно удивить такого прожженного, повидавшего на своем веку всякое, человека, как Иван Кречет. Но Саше это удавалось. Из раза в раз.

Он мог починить неприступные ворота города. Он мог создать оружие, способное остановить осаду. Он мог уничтожить древнее проклятие, державшее в страхе целые земли. Он мог вытащить из ментального плена людей, которых все считали погибшими. Он мог заставить говорить бездушную железяку и создавать из мусора идеальные клинки. А теперь — он создал броню, которую не брало ни одно известное им оружие.

И, наверное, именно поэтому Иван верил ему. Верил так, как, возможно, не верил даже самому себе. Верил в его безумные планы, в его невероятные идеи, в его способность изменить этот мир. И был готов идти за ним. Хоть на край света. Хоть в самое пекло. Потому что рядом с этим странным, непредсказуемым бароном из прошлого, даже самое глубокое пекло казалось не таким уж и страшным и не таким непреодолимым.

* * *

На следующий день первый, экспериментальный образец композитной брони был готов. «Феникс», пожужжав и погудев в течение нескольких часов, исправно выдал нам остаток темно-серых, почти черных гексагональных пластин и несколько мотков гибкого, похожего на каучук, полимерного материала. Дальше началась самая интересная часть — сборка.

Это было похоже на то, как в детстве я собирал сложные модели из конструктора, только вместо пластиковых деталей у меня были сверхпрочные композитные пластины, а вместо инструкции — собственные чертежи и неугомонный голос ИсКина, который то и дело вставлял свои «рациональные предложения» по поводу улучшения эргономики.

Мы с Михалычем и хламниками провозились почти до обеда, стягивая пластины на полимерной основе кожаными ремнями, подгоняя их друг к другу, создавая единую, но при этом гибкую конструкцию. В итоге у нас получился полный комплект: кираса, наплечники, наручи и поножи. Выглядело это футуристично, немного чужеродно, но, черт возьми, впечатляюще.

Для испытаний мы выбрали Руслана. Во-первых, потому что он был самым крупным и крепким из нас и мог выдержать серьезные нагрузки. А во-вторых, потому что после нашего спора он сам рвался в бой, желая доказать свою правоту (или, что более вероятно, просто из чистого любопытства).

Мы надели на него броню. Она села идеально, не сковывая движений. Руслан покрутился, присел, сделал несколько выпадов мечом.

— Легкая, — с удивлением констатировал он. — Почти не чувствуется.

— Это пока, — усмехнулся я. — А теперь — самое интересное.

Испытания мы начали с малого. Сначала Олег несколько раз со всей своей силищей ударил по нагруднику Руслана деревянной дубиной. Дубина с глухим треском разлетелась в щепки. Руслан даже не пошатнулся.

— Щекотно, — прокомментировал он, ухмыляясь.

Затем в дело пошел меч. Иван, взяв свой тяжелый бастард, нанес несколько рубящих ударов. Лязг стали о композит разносился по всему двору, но на броне оставались лишь едва заметные царапины. Клинок скользил, не в силах пробить прочную, упругую поверхность.

И, наконец, финал. Арбалет. Я сам взял один из новых «ККМ-2» и с расстояния в двадцать метров выстрелил Руслану прямо в грудь. Все ахнули. Болт с хищным свистом врезался в кирасу… и с глухим стуком отскочил в сторону, словно ударившись о каменную стену. На броне осталась лишь небольшая, аккуратная вмятина.

— Ну… ни хрена себе… — только и смог выдохнуть Руслан, сильно-сильно закашлявшись. Опасный был, конечно, фокус. В целом, думаю, пару ребер сломать точно могло, стой я поближе. Но главное, что внутренние органы в сохранности.

А Руслан спор проиграл. Но, как мне показалось, он этому был только рад.

Я остался доволен. В общем-то, все остались довольны. Образец получился более чем удачным. Он вынес все издевательства со стоическим и почти спартанским усердием. Оставалось только наладить полноценное производство, потому что такой доспех получался составным, и его приходилось вручную стягивать и собирать, словно детское «Лего». А это требовало времени.

В самый разгар нашего общего ликования, когда мы уже обсуждали, как лучше организовать сборочный цех, во двор влетел запыхавшийся гонец из Новгорода. Вид у него был встревоженный, одежда перепачкана дорожной пылью.

— Барон Кулибин! — выкрикнул он, едва переводя дух. — Его Величество… срочное требование… немедленно прибыть во дворец!

К обеду я уже был в пути. Мысль о том, что снова придется отрываться от дел, вызывала досаду, но приказ царя есть приказ. Я быстро собрался, оставив Михалычу и Ивану четкие инструкции по дальнейшей работе, и вскочил на коня.

Путь до Новгорода пролетел незаметно, я был полностью поглощен мыслями о том, что же такого срочного могло случиться. Прибыв в город, я сразу заметил перемены. Атмосфера была… напряженной. На улицах стало заметно больше патрулей, солдаты ходили хмурые, с оружием наготове. Даже обычные горожане казались какими-то встревоженными, они спешили по своим делам, оглядываясь по сторонам.

А у царского дворца… У имения Долгорукова количество стражи увеличилось как минимум вдвое. Крепкие воины в кольчугах и шлемах стояли у каждых ворот, у каждого входа, их взгляды были холодны и подозрительны. Да и в целом обстановка в городе стала какая-то более… колючей. Глашатаи на площадях, вместо того чтобы зачитывать указы о ценах на зерно, теперь громко оповещали жителей о введении комендантского часа и о необходимости соблюдать бдительность.

Что-то стряслось. Что-то очень серьезное.

Меня провели во дворец без лишних вопросов, но с явной настороженностью. Дворецкий Игорь Ефимович, обычно такой безупречный и невозмутимый, сегодня выглядел бледным и нервным. Он молча проводил меня наверх, в уже знакомый кабинет Долгорукова.

Я приоткрыл тяжелую дубовую дверь и заглянул внутрь. За столом сидели оба царя. Алексей Петрович, бледный, с темными кругами под глазами, и Олег Святославович Романович, мрачный, как грозовая туча. Он нетерпеливо барабанил пальцами по столу, его лицо было каменным.

От недавнего восторга и веселья, которое прямо играло на их лицах во время испытаний части брони и арбалетов не осталось и следа

— Проходи, Саш, — голос Долгорукова был усталым, но твердым. Он жестом указал на свободный стул.

Я прошел внутрь, молча кивнув обоим правителям в знак приветствия. Атмосфера в кабинете была такой плотной, что ее, казалось, можно было резать ножом.

— Я так понимаю, что-то стряслось, — сказал я, нарушая тяжелое молчание. Я не стал ходить вокруг да около.

Цари переглянулись.

— Да, — сказал Романович, его голос был глух, как удар молота по мешку с песком. Он поднял на меня свои тяжелые, налитые кровью глаза. — Они идут.

Глава 11

Страх? Был немного, но я понимал, что это нормальное физиологическое состояние любого организма. Поэтому я не пытался его отринуть. Нет. Я пытался сразу включиться в работу, чтобы искать выход из очень неприятного и, прямо говоря, тяжелого положения.

— Сколько у нас есть времени? — мой голос прозвучал ровно, почти буднично. Я смотрел на них в упор, не отводя взгляда. — Мы должны выстроить первый эшелон защиты до их наступления.

Мы строили аванпост, чтобы дать защиту нашим бойцам, которые будут находиться на Севере, но беда с востока пришла намного быстрее. Знал бы где упаду — соломку бы постелил. С другой стороны, как гласит закон Мерфи: все что может пойти плохо — пойдет плохо.

— У нас есть минимум сто новых композитных арбалетов, которые должны будут поспособствовать значительному сопротивлению. Если выдвинуть их гарнизон вперед, организовать засады на подступах…

Впервые за все время нашего знакомства я увидел, как на лице Олега Святославовича Романовича появилась воистину горькая усмешка. Он медленно покачал головой, его взгляд был полон какой-то тяжелой, мрачной мудрости.

— Нет, Саша, — сказал он тихо, и его голос, лишенный обычной зычности, прозвучал особенно веско. — Сто арбалетов здесь не помогут. И даже тысяча.

Я удивленно вскинул брови.

— Что вы имеете в виду? Я лично видел, на что способно это оружие. Оно пробивает…

— Оно пробивает шкуры рукеров и доспехи дикарей, барон, — перебил меня Романович. Он подался вперед, упершись локтями в стол. — Но оно не пробьет то, что идет на нас.

— Радомир Свирепый, — наконец произнес Долгоруков, его голос был глухим. — Тот самый предводитель кочевых племен, о котором доносили мои шпики. Он объединил под своим началом почти все дикие орды восточных степей. И он движется на нас.

— Так в чем проблема? — я все еще не понимал. — Орда дикарей, пусть даже большая — это не регулярная армия. У них нет ни дисциплины, ни осадных машин, ни нормального вооружения. Мы можем встретить их у аванпоста, измотать, а потом…

— Ты не понимаешь, барон, — снова покачал головой Романович. — Он собрал всех дикарей, каких только смог. Понимаешь? ВСЕХ.

— Нет, — ответил я. — Не понимаю. Какая разница, сколько у них солдат, если они босы и вооружены самодельными копьями и деревянными щитами? Наше оружие способно пробивать их броню на раз-два.

Алексей Петрович тяжело вздохнул.

— Я отвечу тебе иначе, барон. Какая разница, какое у тебя оружие, когда на место одного дикаря встает пять? На место пяти — десять?

Я задумался, переваривая услышанное. На место одного — десять. Это звучало как бред сумасшедшего. Как нелепая страшилка, которой пугают детей перед сном. Собрать такую армаду… в этих разодранных магией и постапокалиптической войной землях? Откуда? Он что, прошелся по всей бывшей Империи, сгребая в свою орду каждого встречного бродягу? Или весть о нем, о новом «собирателе земель», разнеслась на крыльях ветра до самых далеких, позабытых уголков, и к нему слетелись все отчаявшиеся, все озлобленные, все жаждущие крови и грабежа?

Но даже если так, это еще не означало, что нужно сложить лапки и сдаться. Сдаваться — это не в моих правилах. Никогда не было. Судя по тому, что оба царя сидели здесь, в этом кабинете, хмурые, уставшие, но не сломленные, они думали так же.

Сомневаюсь, что и Долгоруков, и уж тем более Романович, были готовы просто так, без боя, отдать свои престолы, свои города, своих людей какому-то подзаборному вождю, который собрал таких же немытых, одичавших оборванцев и теперь грезил захватить… что? Мир? Смешно. От мира здесь, на этих землях, осталось всего ничего. И это «ничего» мы ему точно не отдадим.

— Если все сделать грамотно, — сказал я, нарушая тяжелое молчание, — то их количество не будет иметь решающего значения.

Оба царя подняли на меня головы. В их глазах читалось недоумение, смешанное с проблеском надежды. Они ждали. Ждали от меня не чуда, нет. Они ждали от меня инженерного, холодного, расчетливого плана.

— В мое время, — начал я, стараясь говорить спокойно, уверенно, — была легенда. История, которая стала символом мужества и тактической гениальности. Легенда о трехстах спартанцах. Всего триста отважных воинов, которые встретили в узком ущелье, в Фермопилах, целую персидскую армию, превышавшую их по количеству в десятки, если не в сотни раз. Благодаря смекалке, дисциплине, знанию тактики и умелому использованию ландшафта, они смогли задержать вражескую армию, нанести ей колоссальный урон и дать своим соотечественникам время подготовиться к обороне. Они не пропустили врага к сердцу своих земель.

О том, что все они в итоге погибли, я решил умолчать. Это была ненужная, деморализующая деталь. Да и история эта была лишь аналогией, примером. Ведь у тех спартанцев, при всей их отваге и доблести, не было того, что было у нас. У них не было знаний, утерянных веками. У них не было композитной брони, которую не пробить мечом. У них не было многозарядных арбалетов, способных косить врага на расстоянии. И у них не было «Феникса». Нашего главного козыря.

— Сколько у нас есть времени? — спросил я снова, так как не получил ответ на свой вопрос с первого раза.

— Неделя. Максимум две, — ответил Долгоруков, его голос был глухим. — Но я бы рассчитывал на одну. Орда движется быстро, сметая все на своем пути.

— Я тоже рассчитываю на неделю, — согласился с ним Романович. Его кулаки на столе были сжаты так, что побелели костяшки. — Мои земли станут первыми, кто примет на себя удар. Они пойдут через степи, напрямую к Руссе. Мне нужно подготовиться.

— Мы же не будем стоять в стороне? — я посмотрел прямо на Долгорукова.

Да, мне все еще не слишком импонировал Романович с его грубыми манерами и прямолинейностью. Но за последнее время… я к нему привык? Нет, не то слово. Я начал его уважать. Он оказался нормальным мужиком. Диковатый, да, прямой, как лом, шумный, но честный.

В нем не было той дворцовой хитрости, того второго дна, что я всегда чувствовал в Долгорукове. С Романовичем было проще. Он говорил то, что думал. И если он пытался юлить, то на его суровом лице это было написано такими аршинными буквами, что не заметить было невозможно.

Он был предсказуем в своей прямоте. И в текущей ситуации это было ценным качеством. Он был надежным союзником. Грубым, но надежным.

Долгоруков тяжело вздохнул, проведя рукой по лицу.

— Не имеем права, барон. Удар по Руссе — это удар по нашему союзу. Удар по всем нам. Мы будем стоять вместе.

Я удовлетворенно кивнул. Это был единственно верный ответ.

— Тем более, — добавил я, — что я буду с вами. И, думаю, мэтр Скворцов тоже не останется в стороне, если понадобится его помощь. У вас есть придворный маг, Ваше Величество? — я повернулся к Романовичу.

Тот отрицательно покачал головой.

— Не водится у нас такая публика, — пробасил он. — Были пара знахарей, да и те сбежали, когда запахло жареным. Мои ребята больше доверяют острому мечу и крепкому щиту, чем этим вашим… магическим фокусам. Хотя, — он посмотрел на меня с кривой усмешкой, — после того, что я видел в Хмарском, возможно, я и поменяю свое мнение.

— Значит, так тому и быть, — подвел я черту. — Мы встретим их. Но не в чистом поле, где их количество даст им преимущество. А там, где мы сможем это преимущество свести на нет. В узком месте. В «бутылочном горлышке». У нас есть такое место?

Цари переглянулись.

— Ущелье Черного Ворона, — почти одновременно сказали они.

— Рассказывайте, — сказал я, подаваясь вперед, раскладывая на столе карту, на этот раз — карту их объединенных земель.

Они начали рассказывать. Ущелье Черного Ворона — узкий, извилистый проход в скалах, единственный удобный путь из восточных степей к землям Старой Руссы. С обеих сторон — отвесные скалы, где не пройдет ни конница, ни большая масса пехоты. Идеальное место для обороны. Те самые Фермопилы, о которых я и говорил.

План начал вырисовываться в моей голове. Четкий, ясный, почти математически выверенный.

— Нам нужно не просто остановить их там, — сказал я, водя пальцем по карте. — Нам нужно превратить это ущелье в ад для них. В мясорубку.

Откуда в этой местности вообще взялись такие ущелья и скалистая местность — я понятия не имел. Не сказать, что мои географические познания этой области были велики, да и вообще географии, но… с другой стороны, кто его знает, как сильно может измениться ландшафт, если в землю прилетает пару ядерных, десяток баллистических и межконтинентальных ракет.

Воображение услужливо подбросило картину выжженой земли, огромных рвов, ущелий, изменившегося ландшафта. Да, как-то так. Я мотнул головой, вытряхивая мусорные картинки прочь. Думать надо было о другом.

Мой мозг стал работать на пределе. Идеи рождались одна за другой, цепляясь друг за друга, образуя сложную, многоуровневую систему обороны.

— Первое — это ловушки, — начал я загибать пальцы. — Много ловушек. «Волчьи ямы», завалы, камнепады, которые можно обрушить в нужный момент. Второе — укрепления. Небольшие, хорошо защищенные редуты на склонах ущелья, где мы разместим наших арбалетчиков. Они будут поливать орду огнем сверху, оставаясь в относительной безопасности. Третье… — я посмотрел на царей, — третье — это то, что они точно не будут ожидать.

— И что же это? — Романович подался вперед, в его глазах горел азарт.

— Это… сюрприз, — улыбнулся я. — Инженерный сюрприз. Мне понадобится помощь Михалыча, несколько дней работы «Феникса» и все запасы той дряни, что мы называем «сосновым варом». И еще кое-что, что, я надеюсь, мы сможем найти на старых складах.

Цари молчали, глядя на меня. Я видел, как в их глазах зарождается надежда. Не просто надежда выжить. А надежда победить.

— У нас мало времени, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Нужно действовать. Я немедленно возвращаюсь в Хмарское и приступаю к работе. Ваши Величества, — я посмотрел на них, — мне нужны будут люди. Лучшие плотники, землекопы, кузнецы. И все ресурсы, которые вы только сможете собрать.

— Ты их получишь, барон, — твердо сказал Долгоруков. — Все, что нужно.

Я кивнул.

— Тогда… за работу, господа. Кажется, нам предстоит построить самые грандиозные Фермопилы в истории этого мира.

Я попрощался с царями, после чего вышел на улицу и двинулся к лошади, чтобы затем устремиться обратно к себе в Хмарское.

Путь обратно в Хмарское пролетел на одном дыхании. Я гнал лошадь так, что ветер свистел в ушах, но не от страха или спешки. Нет. Мной двигало иное чувство — нетерпение. Нетерпение инженера, в голове которого только что родилась новая, дерзкая, почти безумная, но от этого не менее прекрасная идея.

Фермопилы… Да, аналогия была красивой, пафосной. Но спартанцы лишь сдерживали врага. Я же хотел не просто сдержать — я хотел его испепелить. Превратить Ущелье Черного Ворона в огненный котел, в ад на земле, в котором орда Радомира Свирепого умоется собственной кровью и захлебнется дымом.

Цари хотели «огненные трубы». Что ж, они их получат. Но не в том виде, в каком, возможно, себе представляли. Не пороховые пушки — до них нам еще далеко. А нечто более простое, но не менее эффективное. Нечто, что мой мир знал под разными именами.

Гениальная идея пришла в голову сама собой, словно вспышка. Я вспомнил уроки истории, рассказы о войнах прошлого. О том, как простые, но хитроумные решения порой меняли ход целых сражений. Я вспомнил о «греческом огне» Византии, о финских зажигательных смесях, которые в моем времени позже стали называть «коктейлем Молотова».

Вот оно! Просто, дешево и дьявольски эффективно.

Только в нашем случае вместо бензина и машинного масла мы будем использовать то, что есть под рукой. Самогон? Михалыч, я был уверен, сможет наладить его производство в промышленных масштабах, был бы только повод и сырье.

Сосновый вар? Смола? В лесах этого добра — завались. Остатки мазута, старого масла, которые мы можем найти на заброшенных заводах… Да что угодно, что горит и липнет! Все это смешать в правильной пропорции, разлить по глиняным горшкам с фитилями — и вот они, наши «огненные трубы». Простые, но смертоносные бомбы для метания.

А чтобы метать их дальше и точнее, чем может сделать рука человека, мы построим метательные машины. Не огромные требушеты для осады крепостей, нет. Легкие, мобильные, полевые катапульты, которые можно будет быстро собрать и установить на склонах ущелья. Представил себе картину: ночь, узкий проход, забитый тысячами дикарей, и на их головы с неба обрушивается огненный дождь…

Я прекрасно отдавал себе отчет, что одной такой тактикой войну не выиграть. Но нанести врагу массированный, ошеломляющий урон — как физический, так и, что важнее, психологический — очень даже можно.

Деморализованная армия — самая слабая армия. Какой бы большой она ни была. Когда люди видят, как их товарищи горят заживо, как сама земля под ногами превращается в огненную реку, их хваленая ярость быстро сменяется первобытным ужасом. И они побегут. А уж бегущего врага встречать куда приятнее.

С этими мыслями я и влетел во двор Хмарского. Поместье жило своей обычной, трудовой жизнью. Я спешился, бросил поводья подбежавшему конюху и, не теряя ни минуты, направился прямиком к навесу, где расположились хламники.

Они как раз заканчивали свой обеденный перерыв. Увидев меня, тут же повскакивали.

На моем лице явно было что-то написано, потому что Иван тут же посерьезнел.

— Что-то случилось? — спросил он мгновенное.

— Случилось, — сказал я, мой голос был полон с трудом сдерживаемого возбуждения. — Случилось то, что у нас есть неделя. Неделя, чтобы подготовиться к встрече с самой большой армией, которую только видели эти земли со времен Рунических Войн.

Я быстро, без лишних предисловий, изложил им суть разговора с царями. О Радомире, о его орде, о нашем плане встретить их в Ущелье Черного Ворона. Лица хламников становились все серьезнее с каждым моим словом. Они не боялись — в их глазах не было страха. Была лишь холодная, сосредоточенная решимость. Это были воины, и они приняли весть о грядущей войне как должное.

— … и для того, чтобы наш «горячий прием» удался на славу, — закончил я свой рассказ, — мне нужны компоненты. Самые разные. И как можно больше.

Я посмотрел на Ивана, на его людей.

— Парни, мне нужна ваша помощь. Ваш опыт, ваши знания. Нужно пораскинуть мозгами и вспомнить все, что вы когда-либо видели в своих походах. Меня интересует все, что может гореть и взрываться. Нитрат калия, селитра — может, на каких-то старых складах удобрений? Или, может, где-то завалялись бочки с порохом, пусть даже отсыревшим? Мазут? Нефть непереработанная, густая, черная жижа? Старые химические лаборатории? Заброшенные военные базы? Все что угодно! Любая зацепка, любой слух!

Хламники переглянулись, их лица были напряжены от умственной работы. Они копались в своей памяти, перебирая сотни пройденных дорог, десятки исследованных руин.

— Порох… — задумчиво протянул Руслан. — Нет, барон. Если бы мы наткнулись на порох, то точно бы его прибрали к рукам. Самим нужен.

— Селитру тоже не видал, — покачал головой Олег. — Знать бы еще, как она выглядит.

Они молчали, и я уже начал терять надежду. Но тут подал голос Иван. Он долго сидел, нахмурив брови, глядя куда-то в одну точку, а потом его лицо прояснилось.

— Погоди-ка, барон… — сказал он медленно, словно пробуя воспоминание на вкус. — Мазут… нефть… Я, кажется, припоминаю одно место. Недалеко от того аванпоста, что мы строили. Примерно в полудне пути на восток. Там… там были какие-то старые цистерны, вкопанные в землю. Ржавые, здоровые. И из одной, пробитой, текла какая-то черная, густая жижа. Воняла — страсть. Мы тогда еще мимо прошли, решили не связываться. Смысла в ней не видели, да и тащить тяжело. Но бочки, кажется, там еще целые были.

Отлично. Это то что нужно.

— Эта жижа… она горит? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от волнения.

Иван пожал плечами.

— А кто ж ее знает, барон? Мы не пробовали. Но, думаю, если поджечь, то полыхнет знатно. Густая, маслянистая…

— Везите! — сказал я, и мой голос прозвучал, как выстрел. — Немедленно собирайте отряд, берите пустые бочки, повозки — и туда! И привезите все, что сможете! Каждую каплю! Сейчас все пригодится! Каждый литр этой черной жижи может спасти десятки жизней наших солдат!

Иван посмотрел на меня, и в его глазах я увидел понимание. Он не стал задавать лишних вопросов. Он просто кивнул.

— Будет сделано, барон. Завтра же с рассветом выступаем.

Глава 12

Огромная, несметная орда Радомира Свирепого неспешно брела по пустоши. «Неспешно» — это, пожалуй, самое точное слово. Спешить в этой части мира было в принципе некуда, да и незачем. Куда бы ты ни спешил, ты все равно оказывался посреди все той же бескрайней, унылой пустоши, только при этом еще и запыхавшимся.

Орда двигалась, как живой организм. Она растянулась на несколько километров, представляя собой хаотичное нагромождение людей, повозок, кое-какого скота и несметного количества проблем.

Визжали плохо смазанные колеса, мычали тощие коровы, ругались возницы, лаяли собаки, и над всем этим, словно дирижер над оркестром умалишенных, возвышался сам Радомир, восседавший на своем огромном, покрытом шрамами боевом коне.

Они прошли так пару десятков километров. Солнце, устав смотреть на это унылое шествие, начало клониться к горизонту, окрашивая небо в драматичные багровые тона. Это был сигнал. По невидимой команде, переданной, видимо, телепатически или просто по общему ощущению, что ноги больше не идут, орда начала останавливаться.

И когда приблизилась ночь, они встали. Несметным, шумным, беспорядочным табором. Загорелись тысячи костров, запахло дымом, жареным мясом сомнительного происхождения и вековой, нестираной одеждой. Шум, гам и общая суета накрыли степь, распугав всех местных сусликов в радиусе пятидесяти километров.

У себя в шатре, который был немного больше и значительно чище остальных, Радомир Свирепый склонился над картой. Карта, как и большинство вещей в его орде, была трофейной и слегка потрепанной. На ней, кривой, но вполне разборчивой линией, был начертан их дальнейший путь. И путь этот вел прямиком к месту, которое на карте было помечено как «Ущелье Черного Ворона».

Да, он знал об этом ущелье. Знал, что это, по сути, единственные ворота в земли этих изнеженных горожан. К сожалению, география в этой части мира была так же сурова и бескомпромиссна, как и его обитатели. Пустошь, по которой они сейчас шли, заканчивалась огромным, многокилометровым обрывом, спрыгнуть с которого можно было лишь один раз, и то не очень удачно. И был только один-единственный подступ к внутренним землям, где располагались и Старая Русса, и Великий Новгород — то самое проклятое ущелье.

Именно поэтому Радомир и собирался пройти там. Перспектива соваться в Дикие Земли, в эти их темные, сырые леса, его совершенно не радовала. Лес — это место, где за каждым деревом может прятаться какая-нибудь зубастая гадость. Или, что еще хуже, какой-нибудь местный дух с очень скверным характером. Кто его знает, какую там оказию подцепить можно.

А у него и без того солдаты регулярно то сидели за одинокими кустами по непонятным причинам, то ходили усыпанные волдырями, словно неудачно пообщались с борщевиком. За всеми, к сожалению, не уследишь. Так что да, только ущелье. Прямо и напролом.

Они должны успеть. Радомир был в этом уверен. Этот их хваленый «инженегр», о котором доносили его шпики… да что он успеет сделать за полторы недели? Перевооружить две армии? Ха! Даже если он гений, даже если он может делать мечи из воздуха, это нереально. Никак. На это нужны месяцы, годы. А у них есть всего неделя.

Радомир усмехнулся. Да, он разгромит их. Сметет их жалкие городки, сожжет их поля, а их самих… ну, с самими он еще не решил. Возможно, заставит строить ему новый дворец. Или чистить его сапоги.

И, в конце концов, надо будет постараться сохранить жизнь этому самому «инженегру». Взять его в плен, хорошенько припугнуть, а потом… потом заставить работать на себя. Вооружить его собственную, великую армию. Да! Вот это план! План, достойный его, Радомира Свирепого! План был гениальным, простым и надежным. Надежным, как солнечные часы.

* * *

Место Силы оказалось воистину… сильным. Да, тот скользкий, как угорь, торговец из Светлограда, которого Идрис мысленно проклинал последние несколько дней всеми известными ему (и парой неизвестных, изобретенных на ходу) проклятиями, на этот раз, к всеобщему удивлению, не соврал. Или просто случайно ткнул пальцем в правильное место на своей фальшивой карте. Всякое бывает.

Трое магов-ренегатов наслаждались отдыхом у небольшого, уютного костерка, который они развели прямо посреди ущелья, теперь уже полностью очищенного от останков его прежних, недружелюбных обитателей. Они сидели и буквально впитывали в себя магическую энергию, которая сочилась из разлома в скале, где раньше было гнездо рукеров. Или же рукеры сделали свое гнездо именно здесь, потому что почуяли приятные, бодрящие эманации, исходящие из недр земли? Кто их, этих зверей, разберет. Может, им просто нравился вид из окна.

Для К’тула и Идриса эта энергия была как бальзам на их израненные, уставшие магические души. Она затягивала раны, проясняла разум, наполняла силой. Идрис даже перестал жаловаться на свою ноющую ногу и прожженную мантию. К’тул, казалось, помолодел лет на десять, что, впрочем, не сильно изменило его общий вид, так как он все равно выглядел, как человек, который лично жал руку первому динозавру.

Один лишь Фтанг не чувствовал никакой разницы. Он сидел у костра и с аппетитом уплетал жареного рукера (который, по его словам, на вкус был «как курица, только хрустящая»), запивая его водой из ближайшего ручья. Для него магия была чем-то абстрактным, вроде хороших манер или теории струн. Она где-то была, но на его жизнь никак не влияла.

Но, как известно, все хорошее имеет свойство заканчиваться. И счастье наших ренегатов не могло длиться вечно. Уже на следующий день они, восстановив силы и подлатав самые зияющие дыры в своих аурах и одеждах, двинулись дальше. Их цель оставалась однозначной, нерушимой и, с точки зрения здравого смысла, совершенно безумной. Новое Сердце Дикой Руны, которое, к счастью (или к несчастью, это как посмотреть), находилось уже не так далеко от них.

Они шли молча, переваривая остатки вчерашнего ужина и строя планы на будущее. Первым, как всегда, не выдержал Идрис.

— К’тул, — прогундел он, споткнувшись о камень и едва не упав. — Ну вот доберемся мы до этой вашей Дикой Руны. Допустим. А дальше-то что?

— Мы ее захватим, — ответил старик просто, словно речь шла не о подчинении первобытной хаотической силы, а о походе за грибами.

— Захватим? — Идрис остановился и упер руки в бока. — Ты помнишь, что было в прошлый раз? Когда мы пытались «захватить» ту, другую, у Старого Города?

Старик проворчал что-то нечленораздельное, похожее на звук, с которым старый шкаф пытается смириться со своей участью на свалке.

— Я постарался поскорее забыть тот неприятный инцидент.

— А я тебе напомню, — не унимался Идрис, его голос начал набирать свои обычные язвительные нотки. — Напомню, как нас чуть не разорвало на мелкие, не очень симпатичные кусочки. Напомню, как из-за твоего гениального плана мы потеряли двоих, а потом еще и нарвались на этого сумасшедшего графа и мальчишку-пироманта! Так вот, у меня один простой вопрос, о великий стратег: как ты собираешься противостоять этой силе вновь? У тебя есть новый план? Или мы снова будем импровизировать, надеясь, что в этот раз нам повезет больше?

К’тул остановился и медленно повернулся к Идрису. Его выцветшие глаза смотрели на целителя долго, безразлично, словно на особенно назойливую муху.

— Знаешь, Идрис, в чем принципиальная разница между мной и тобой?

— В том, что я еще не дышу на ладан и не рассыпаюсь в прах при каждом резком движении? — не упустил случая съязвить целитель.

— Это разница, но не принципиальная, — с абсолютным, почти нечеловеческим спокойствием ответил К’тул. — А все дело в том, что пока ты гундишь, скулишь и жалуешься на судьбу, я ищу варианты. Варианты стать сильнее. Варианты найти обходной путь к неприступному. Варианты, которые позволят нам взять то, что принадлежит нам по праву. Именно поэтому я разработал ментальную защиту. Помнишь ту рыжую девчонку, которую мы похитили?

— Ну? — спросил Идрис через губу.

— Баранки гну. Она была наделена даром, если ты этого не забыл, — менторским тоном продолжал старик. — И ей удавалось сдерживать влияние Шепота. Все то время, что мы с ней шли и немного после — я тщательно изучал ее Дар. И нашел способ повторить этот трюк. Я назвал это «магическим отражателем». Как бы сказали люди из прошлой довоенной эпохи: «экранирование». Способность отражать эту назойливые магические волны.

— И как работает твое, — он исказил голос, стараясь передразнить К’тула, — «охренирование» должно нам помочь?

Старик лишь стукнул посохом о землю, после чего изогнул губы в такой паскудной ухмылке, что у Идриса отпало все желание вести с ним беседу. Ближайшие лет пять. А лучше десть.

— Увидишь.

В тот самый день, когда троица магов-ренегатов наконец подошла к зоне влияния новой Дикой Руны, где-то далеко на западе Радомир Свирепый, окончательно уставший от философских размышлений, пнул ногой своего главного стратега (который как раз пытался доказать, что если привязать к осадной лестнице достаточное количество кур, то она, возможно, полетит) и отдал своей орде долгожданный приказ наступать в сторону Старой Руссы. Вселенная, как это часто бывает, решила устроить все представления в один день, не особо заботясь о комфорте зрителей.

К’тул, Идрис и Фтанг стояли на краю очередного унылого каменистого плато. Впереди, в легкой дымке, виднелись очертания того, что когда-то было городом. Сейчас это больше походило на гнилые зубы в пасти давно умершего великана.

— К’тул, — пробасил вдруг Фтанг, отвлекаясь от очень важного занятия — попытки засунуть себе в ноздрю небольшой, но очень интересный камушек. — Я что-то чувствую.

Старик медленно поднял голову и смерил своего огромного, но, как правило, очень недалекого спутника долгим, изучающим взглядом. Обычно, когда Фтанг говорил, что он «что-то чувствует», это означало либо приближение обеда, либо то, что он забыл, как объяснить чувство голода. Но в этот раз… в этот раз в его маленьких, поросячьих глазках не было обычной гастрономической тоски. Была… тревога?

Да. Фтанг, при всей своей интеллектуальной незамутненности, обладал одним уникальным даром. Он был как барометр. Очень большой, мускулистый и не очень умный барометр, но тем не менее.

Его чувствительная натура, не обремененная сложными мыслительными процессами, улавливала магические вибрации так же легко, как он улавливал запах жареной курицы за километр. И прямо сейчас его внутреннее чутье, куда острее, чем у К’тула и куда более точное, чем вечное нытье Идриса, уловило первые, едва заметные нотки Шепота. Предвестника новой Дикой Руны.

— Идем, — коротко бросил К’тул и первым шагнул в сторону руин.

Город встретил их молчанием и запустением. Это был не тот величественный, пусть и мертвый, мегаполис, как Старый Город. Нет. Это было нечто поменьше, поскромнее, но от этого не менее удручающее.

Каменные многоэтажки, эти уродливые коробки, которые люди в прошлом почему-то считали верхом архитектурной мысли, стояли, как ряды надгробий. Их стены, когда-то бывшие серыми, теперь были покрыты зеленым ковром из мха и плюща.

Из выбитых окон, словно кишки из вспоротого брюха, свисали гирлянды каких-то лиан. А на крышах, пробив бетон и рубероид, росли самые настоящие деревья, их корни, как щупальца, оплетали всю конструкцию, медленно, но верно разрушая ее.

По улицам, заваленным мусором и обломками, были разбросаны ржавые остовы автомобилей. Эти железные черепахи, когда-то бывшие символом скорости и прогресса, теперь лежали на боку, на крышах, уткнувшись носами в землю, их колеса давно сгнили, а из-под капотов росли кусты и даже грибы. Фтанг с интересом пнул один из таких остовов. Тот с жалобным скрипом развалился, подняв облако рыжей пыли.

— Хлипкие, — вынес свой вердикт великан.

Они шли по этому мертвому городу, и с каждым шагом едва уловимый Шепот в головах становился все настойчивее. Идрис то и дело морщился и тряс головой, словно пытаясь вытряхнуть из ушей назойливую муху. Фтанг же, казалось, его не замечал, с любопытством разглядывая руины.

— Неужели твое… «охренирование»… не работает? — съязвил Идрис, обращаясь к К’тулу.

— Работает, — проскрипел старик. — Оно не убирает Шепот полностью. Оно создает… фон. Белый шум, если угодно. Позволяет не вслушиваться, не поддаваться. Так что перестань скулить и сосредоточься на фоне. Или думай о чем-нибудь приятном. О жареной курице, например.

Они брели по этому кладбищу цивилизации еще около часа, пока наконец не вышли на центральную площадь. И здесь, посреди потрескавшихся бетонных плит, из которых упрямо пробивались маки, они увидели его.

Кристалл.

Только… это была скорее пародия. Жалкая, почти карикатурная копия того величественного, внушающего трепет черного монолита, что стоял в Старом Городе. Этот был маленьким. Ну, то есть, совсем маленьким. Размером с хорошую тыкву, не больше. Он торчал из земли криво, словно молочный зуб, который вот-вот выпадет. И цвет у него был не глубокий, поглощающий свет, черный, а какой-то мутно-серый, с грязными разводами.

Даже Шепот, исходивший от него, был каким-то… вялым. Не давящим, не сводящим с ума, а скорее просто назойливо-раздражающим, как жужжание комара летней ночью.

Троица замерла, разглядывая это недоразумение.

— И… это все? — первым нарушил тишину Идрис. В его голосе звучало такое глубокое, такое всеобъемлющее разочарование, что казалось, он вот-вот заплачет. — Мы тащились через полмира, сражались с рукерами, терпели твое занудство ради… вот этого⁈

— Он какой-то… несерьезный, — поддержал его Фтанг, с сомнением разглядывая кристалл. — Мой валун и то посолиднее выглядел.

К’тул молчал. Он медленно подошел к кристаллу, обошел его со всех сторон, даже постучал по нему своим посохом. Кристалл отозвался глухим, невнятным звуком, словно был сделан не из камня, а из прессованной бумаги.

— Да, — наконец произнес старик, после чего ударил по кристаллу острием посоха. Во все стороны прыснули синеватые магические искры, после чего кристалл пошел мелкими трещинами и рассыпался.

Перед троицей показался маленький камушек. Размером не более, чем спичечный коробок. К’тул присел, треща коленями, после чего подобрал камушек в руку, который тут же отозвался в его ладони мягкой вибрацией.

— Дай свой стилет, — обратился он к Идрису.

Целитель недовольно фыркнул, но выудил из пол своей мантии клинок и протянул старику. Тот с невозмутимым видом надсек пучку указательного пальца и прикоснулся к маленькому камушку, который мгновенно впитал каплю крови, словно голодный котенок.

Старый маг улыбнулся.

— Работает. Вот и замечательно.

— И что теперь? — уточнил у него Идрис, наблюдавший за всей процедурой с легко считываемым скепсисом на лице. — Мир падет перед нашими ногами?

— Нет, — отозвался К’тул. — Не так сразу. Как я уже говорил, для начала, нам нужно насытить Сердце кровью. А где ее взять вдоволь, если не на поле брани?

Идрис посмотрел на К’тула, затем на Фтанга, затем снова на К’тула.

— Ты явно сошел с ума. Сбрендил. Слетел с катушек. Ты спятил, К’тул.

Лицо старика снова расплылось в широкой, но в этот раз в очень довольной улыбке.

— Можешь говорит, что хочешь. Но только помни, что мои планы всегда завершались удачно. Даже, если первый план катился в тартарары, запасной приводил к успеху. Идем. У нас впереди длинный путь.

— А мне дадут снова помахать валуном? — поинтересовался Фтанг. — А те маленькие зверята выйдут к нам поиграть?

Идрис скрипнул зубами.

Глава 13

Это стало забегом. Еще более безумным, чем все предыдущие. Забегом со слухами, о неминуемо приближающейся орде Радомира Свирепого. Для всех нас. Для меня, для хламников, для моих крестьян, для воинов, для обоих царей. Наш едва зародившийся союз был брошен в огненный котел войны, даже не успев толком осознать свое единство.

Первым делом пришлось перевезти «Феникс». Притащить его в Новгород было самой рациональной идеей из всех. Держать в Хмарском — далеко для поставок. Везти в Руссу — слишком опасно. А его производственные мощности нужны максимально близко к наличным ресурсам обоих городов и окресностей.

Выслушав мои доводы, Алексей Петрович выделил мне просторный, крепкий каменный дом в ремесленном квартале Великого Новгорода, с прилегающей к нему большой мастерской и огороженным двором. Идеальное место.

Переезд был целой операцией. Мы грузили черный куб на самую прочную повозку, укутав его в несколько слоев войлока и шкур. Солдаты Романовича и Долгорукова обеспечивали сопровождение. Их суровые лица и обнаженные мечи распугивали любопытных зевак.

Весь город, казалось, высыпался на улицы, чтобы поглазеть на это странное шествие. Слухи о «говорящей коробке барона» и «шайтан-машине» уже расползлись по всем лавкам и кабакам, обрастая самыми невероятными подробностями. Я был рад, что здесь религия не получила пока что такого масштаба, как в старые времена, а иначе я бы неминуемо уже был привязан к столбу и ждал пионерского костра.

Едва мы разместили «Феникс» в новой мастерской и подключили к нему Руническое Ядро, работа закипела с новой силой. Не было больше времени на долгие расчеты, на изящные инженерные решения. Нужна была эффективность. Простая, грубая, смертоносная эффективность.

Новгород превратился в огромный военный лагерь, в муравейник, готовящийся к обороне. Я собрал во дворе новой мастерской всех, кто мог работать — моих крестьян из Хмарского, хламников, городских ремесленников, даже женщин и подростков.

— Слушайте меня внимательно! — голос мой разносился над притихшей толпой. Я стоял на перевернутой бочке, чтобы меня было лучше видно. — На нас идет враг. Много врагов. И чтобы встретить их достойно, нам нужно не только мужество, но и хитрость. Мы превратим Ущелье Черного Ворона в огненный ад. И вы мне в этом поможете.

Я объяснил им принцип. Просто, наглядно, без сложных терминов и формул. Так, чтобы понял и седобородый плотник, и молодая девчонка, до этого знавшая лишь, как доить козу.

— Смотрите, — я взял в руки пустой глиняный горшок, бочку с сосновым варом и жбан с самогоном, который Михалыч, верный своему слову, начал гнать в промышленных масштабах, едва Иван вернулся с добычей с Севера. — Все очень просто. Берем вот такой горшок. На треть заполняем его вот этой черной, липкой жижей, — я зачерпнул палкой густой, пахучий вар. — Это нужно, чтобы наша «горячая посылка» прилипла к врагу, к его одежде, к щиту, и горела дольше. Затем, — я взял жбан с самогоном, — доливаем почти доверху вот этим. Осторожно! Эта штука горит так, что мама не горюй! И, наконец, — я взял кусок старой, промасленной ветоши, — затыкаем горлышко. Плотно, чтобы не вылилось. Фитиль должен торчать наружу. Все. Наш «огненный горшок» готов. Ваша задача — наделать таких как можно больше. Сотни. Тысячи. Каждый такой горшок — это несколько выведенных из строя дикарей. Это спасенные жизни наших воинов. Понятно?

Толпа одобрительно загудела. В их глазах был страх. А куда ж без него? Страх неминуем. Весть о том, что враг движется к нам долетела даже до самых отдаленных от Новгорода маленьких хуторов. К моему удивлению, народ оттуда повалил в город, чтобы помочь, а не ринулся бежать в леса и копать землянки.

Люди стали работать. Активно. Вовлеченно. Как люди, которым дали простое, понятное и, что самое главное, очень полезное дело. Они чувствовали свою причастность к грядущей битве. Они становились ее участниками.

И процесс пошел. Весь город, казалось, превратился в одну большую мастерскую по производству «коктейлей Молотова». Женщины и дети таскали глиняные горшки от гончаров, мужчины смешивали адскую смесь, разливали ее, затыкали фитилями. Запах самогона, смолы и мазута, который хламники все-таки успели привезти из своей вылазки, стоял над всем ремесленным кварталом.

А я… я снова заперся в мастерской. Пока народ собирал «огненные горшки», пока «Феникс» с монотонным гулом печатал детали для катапульт и арбалетов, я занимался своим собственным проектом. Своим «инженерным сюрпризом».

Я собирал ловушки. Но не простые «волчьи ямы». Нечто куда более изощренное. Я гордился одной из них особенно. Это была механическая ловушка, которую я мысленно окрестил «Еж». Она представляла собой прочный деревянный ящик, внутри которого на мощных пружинах был установлен механизм, способный с огромной силой выбросить целый сноп тонких, остро заточенных металлических шипов.

Я долго возился с чертежами, пытаясь добиться максимальной эффективности. Рассчитывал угол разлета, силу пружин, вес и форму шипов. «Феникс» послушно печатал мне пружины нужной жесткости, шестерни для спускового механизма, сами шипы — легкие, но прочные, с зазубринами, чтобы их было труднее извлечь из раны.

Единственный минус этой конструкции — долгая и сложная перезарядка. Нужно было сжать мощные пружины, аккуратно уложить несколько сотен шипов в кассету, взвести спусковой механизм. Это занимало уйму времени. Но я рассчитывал не на многократное использование. Мне нужен был один, но ошеломляющий удар.

Я представлял, как дикари, прорвавшись через первые ряды огня, несутся по ущелью, и тут, в самом узком месте, срабатывает «Еж». Облако стальных игл, летящих на уровне ног и груди. Это не убьет многих, нет. Но ранит. Искалечит. Заставит их остановиться, захлебнуться собственным визгом, создаст затор, панику. А в этот момент с высоты на них обрушится новый огненный дождь с катапульт… Да. Это будет красиво.

Время текло неумолимо быстро. Дни и ночи снова слились в один сплошной марафон. Я почти не спал, подпитывая себя лишь крепким чаем и осознанием того, что каждая сделанная мной ловушка, каждая деталь, вышедшая из «Феникса», — это еще один гвоздь в крышку гроба армии Радомира.

Иногда, выходя из мастерской, чтобы глотнуть свежего воздуха, я видел, как кипит работа. Горы «огненных горшков» росли во дворе. На другом конце площади плотники под моим руководством уже собирали первые полевые катапульты — легкие, разборные, но способные метать зажигательные снаряды на добрую сотню метров, после чего все это добро грузили на повозки и тянули в сторону Руссы, чтобы затем оттянуть к ущелью.

Но, насколько я понял со слов царей, ущелье довольно узкое, а по обе стороны от него возвышаются отвесные скалы. В идеале нам было бы забраться на них и поддать жару еще и сверху. Мне нужно, чтобы кто-то съездил туда и разведал обстановку. В конце концов, я смогу с Фениксом создать крюк-кошку, который зацепится за край отвесной стены и затем, как скалолаз, мы заберемся наверх, сделаем миниатюрный «лифт» и натаскаем горшки еще и туда, чтоб угостить недруга.

Люди работали с какой-то отчаянной, но яростной энергией. Они понимали — они готовятся не просто к битве. Они готовятся защищать свой дом, свои семьи, свое право на жизнь. И это придавало им сил.

Я видел, как Михалыч, забыв про усталость, учит молодых подмастерьев ковать наконечники для копий. Как Иван Кречет, собрав вокруг себя отряд добровольцев, обучает их основам тактики боя в ущелье. Как Иша вместе с другими женщинами готовит бинты, мази, все необходимое для будущего лазарета.

Весь город, весь наш хрупкий союз превратился в единый, слаженный механизм, работающий на одну цель — победу.

И я, стоя посреди этого кипучего, полного жизни и решимости двора, чувствовал себя его неотъемлемой частью. Не просто бароном, не просто инженером. А одним из них. Тем, кто был готов стоять до конца.

— Иван! — крикнул я, вытирая руки о тряпку и высматривая в деловитой суете двора знакомую фигуру предводителя хламников. — Подойди на минуту, дело есть.

Кречет, который как раз объяснял, показывая на схеме, начерченной на земле, как правильно работать копьем и щитом в узком проходе, тут же кивнул своим «ученикам» и направился ко мне.

Мы отошли в сторону, к стене мастерской, где гудел «Феникс», подальше от лишних ушей. Шум от его работы создавал идеальный фон для конфиденциального разговора.

— Слушаю, барон, — сказал Иван, скрестив руки на груди. Его лицо было серьезным, сосредоточенным. Он был полностью погружен в подготовку к предстоящей битве.

— У меня появилась еще одна идея, Иван, — начал я, глядя на него в упор. — Возможно, она покажется тебе безумной, но, я думаю, она может кардинально изменить ход сражения в нашу пользу.

Он молча кивнул, давая понять, что готов слушать.

— Насколько я понял со слов царей, Ущелье Черного Ворона довольно узкое, а по обе стороны от него возвышаются отвесные скалы, — я начал излагать свою мысль, жестикулируя. — Мы планируем встретить их в самом ущелье, завалить ловушками, поливать огнем с катапульт… Это хороший план. Но мы будем сражаться с ними на одном уровне. А что, если… что, если мы поднимемся выше?

Иван нахмурился, пытаясь понять, к чему я клоню.

— В идеале, — продолжал я, — нам было бы забраться на эти скалы. На самые вершины. И поддать жару еще и сверху. Представь себе: орда заходит в ущелье, попадает в наши ловушки, на них обрушиваются снаряды катапульт… а сверху, со скал, на их головы летят еще сотни «огненных горшков». Это будет не просто бойня. Это будет ад. Им некуда будет деться. Ни вперед, ни назад, ни в стороны.

В глазах Ивана мелькнул огонек. Он начал понимать.

— Чтобы забраться туда, нужно пройти через ущелье, а затем еще километров пять вперед, пока ландшафт не выровняется. Это довольно опасно. А чтобы забраться на них с этой стороны — нужно специальное снаряжение, — сказал он, почесывая бороду.

— Вот именно! — подхватил я. — Мне нужно, чтобы кто-то съездил туда. Прямо сейчас. И разведал обстановку. Мне не нужны точные замеры до сантиметра. Просто прикинуть на глаз высоту скал. Посмотреть, есть ли там хоть какие-то уступы, за которые можно зацепиться. Понять, возможно ли это в принципе.

Я посмотрел на «Феникс», который ровно гудел за моей спиной.

— Если да, то я смогу создать то, что нам поможет. С помощью этой машины, — я кивнул на принтер, — я сделаю крюк-кошку. Идеально сбалансированный, с острыми, прочными захватами, которые смогут зацепиться даже за малейший выступ. А к нему — легкий, но невероятно прочный трос, который мы сплетем из композитных волокон. Один из нас, самый ловкий, заберется наверх, закрепит трос. А потом… потом мы сделаем примитивный, но эффективный подъемник. Что-то вроде миниатюрного лифта на ручной тяге. И натаскаем наверх все, что нам нужно — и людей, и «огненные горшки», и, может, даже разборные арбалетные установки. И тогда мы устроим им такой «горячий прием», что они вовек его не забудут.

Иван слушал меня, и на его лице медленно, но верно, скепсис сменялся изумлением, а затем — мрачной, хищной улыбкой. Он представил эту картину. И она ему явно понравилась.

— И еще одно, — добавил я. — Пока твои люди будут там, пусть заодно осмотрят и само ущелье. Внимательно. Может, в скалах есть какие-то пещеры, трещины, пустоты, о которых никто не знает. Места, где можно спрятать еще несколько ловушек. Или устроить засаду. Сбросить на головы врага не только огонь, но и камни. Любая дополнительная проблема для них — это наш плюс.

Он молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Затем его лицо снова стало серьезным, собранным. Он посмотрел на меня своим прямым, честным взглядом.

— Сделаем, Саш, — сказал он просто, без лишних слов. Это было не просто согласие. Это было принятие плана, полное доверие моим, пусть и безумным на первый взгляд, идеям.

Он развернулся и, не теряя ни секунды, направился к своим людям, которые как раз заканчивали тренировку. Я видел, как он подозвал к себе Руслана и Олега, как начал что-то быстро и коротко им объяснять, тыча пальцем в воображаемую карту.

Через десять минут трое всадников — Иван, Руслан и Олег — уже выезжали из ворот Новгорода, направляясь на восток, к Ущелью Черного Ворона.

* * *

Задача, поставленная бароном, была ясна, как божий день, и одновременно — безумна, как идеи пьяного алхимика. Разведать ущелье. Прикинуть высоту скал. Найти пещеры. И все это — в нескольких днях пути от лагеря наступающей орды. Но слово барона было законом. Тем более, когда это слово сулило такую тактическую выгоду, от которой у любого воина, включая Ивана Кречета, начинало азартно чесаться в кулаках.

Трое хламников выдвинулись так быстро, как только могли. Не было долгих сборов, не было прощаний. Лишь короткий, деловой кивок Саше, проверка оружия, фляги с водой — и вот их кони уже бьют копытами по брусчатке новгородских улиц, направляясь к восточным воротам.

Они скакали, не жалея лошадей. Стук копыт по тракту сливался в один монотонный, почти гипнотический ритм. Ветер свистел в ушах, трепал волосы и бороды, принося с собой запах пыли и увядающей листвы.

Они молчали. Каждый думал о своем, но мысли их, так или иначе, крутились вокруг одного — предстоящей битвы и той сумасшедшей затеи, в которую их втянул этот странный, но такой убедительный барон.

Иван ехал во главе, его суровое лицо было непроницаемым. Он снова и снова прокручивал в голове слова Саши, его план. Крюк-кошка, лифт, атака сверху… Это было дерзко. Это было рискованно. Но в этом была логика, холодный инженерный расчет, который так импонировал Кречету. Он сам был человеком прагматичным, привыкшим полагаться не на удачу, а на силу, хитрость и знание местности. И план барона идеально вписывался в эту концепцию.

Руслан, ехавший чуть позади, хмурился, его взгляд был устремлен вперед. Он не до конца доверял всем этим «инженерным штучкам». Для него лучшим аргументом в споре всегда был тяжелый меч и крепкий щит. Но он доверял Ивану. И если командир сказал, что нужно ехать, значит, нужно ехать. А уж если придется лезть на скалу по веревке, чтобы потом сбросить на головы дикарей пару десятков огненных горшков… что ж, это, по крайней мере, обещало быть интересным.

Олег же, напротив, был полон энтузиазма. Он с азартом оглядывался по сторонам, его глаза блестели. Перспектива нового, необычного боя будоражила его воинственную натуру. Он уже представлял, как они, подобно горным орлам, будут пикировать на врага с высоты, сея панику и смерть.

Они миновали последние форпосты цивилизации — редкие, разбросанные по степи хутора, сторожевые вышки, на которых их провожали удивленными взглядами сонные стражники. А дальше… дальше начинались Дикие Земли. Пейзаж менялся. Плодородные поля сменялись выжженной, растрескавшейся степью, поросшей редким, колючим бурьяном. Воздух становился суше, резче.

К вечеру они достигли предгорий. Земля пошла вверх, тракт превратился в узкую, каменистую тропу, вьющуюся между холмами. А на горизонте уже вырисовывались темные, зубчатые силуэты скал. Ущелье Черного Ворона было близко.

Они спешились, найдя укромное место для ночлега в небольшой лощине, скрытой от посторонних глаз. Развели крохотный, бездымный костерок, чтобы вскипятить воды и разогреть остатки вяленого мяса. Ночь здесь была другой — холодной, звенящей от тишины, которая, казалось, давила на уши. И звезды… звезды здесь горели так ярко, что казалось, до них можно дотянуться рукой.

Утром, едва рассвело, они снова были в пути. Тропа становилась все круче и опаснее. Лошади шли с трудом, осторожно переступая по камням. И вот, наконец, за очередным поворотом, им открылся вид, от которого даже у этих бывалых, повидавших всякое, хламников перехватило дыхание.

Ущелье.

Оно было огромным. Гигантский шрам, рассекающий землю. Словно какой-то древний, неведомый бог в приступе ярости ударил по плато своим исполинским мечом, расколов его надвое. По дну ущелья, извиваясь, как серая змея, вилась дорога — единственный путь, ведущий дальше, на запад. А по обе стороны от нее… по обе стороны возвышались стены.

Отвесные скалы уходили в небо так высоко, что, казалось, подпирали низкие, свинцовые облака. Их темная поверхность была испещрена трещинами, покрыта редкими пятнами мха и лишайника. Где-то наверху, на головокружительной высоте, гнездились хищные птицы, их пронзительные крики эхом разносились по ущелью.

— Ого… — выдохнул Олег, задрав голову. Он никогда здесь не был. И даже в самых смелых рассказах бывалых воинов не мог представить, что скалы могут быть… ТАКИМИ. — Никогда не думал, что они настолько высокие. Отсюда ж, если что сбросить… до низу и не долетит, ветром сдует.

— Да, — коротко подтвердил Иван, его лицо было серьезным. Он тоже смотрел вверх, оценивая, прикидывая. — Высота приличная. Метров сто пятьдесят, если не все двести.

Руслан шмыгнул носом, сплюнув на каменистую землю.

— Ну, и как мы это, по-твоему, мерять будем, командир? Шагами? Извини, но я пока не научился ходить по вертикали.

Иван усмехнулся.

— Этим займусь я, — сказал он. — У меня глаз наметан. Примерную высоту прикину. А вы, — он повернулся к Руслану и Олегу, — не теряйте времени. Пройдитесь в само ущелье. Внимательно осмотрите стены. Барон просил найти любые пустоты — пещеры, трещины, разломы. Все, что можно использовать для засады или ловушек. И будьте осторожны. Очень осторожны. Мало ли какая тварь облюбовала себе там нору.

Руслан и Олег переглянулись и, молча кивнув, начали уходить по едва заметной тропинке, ведущей прямиком в ущелье.

А Иван остался наверху. Он нашел удобную точку для обзора, с которой просматривалась вся длина ущелья, и замер, превратившись в живую статую. Он не просто смотрел. Он впитывал в себя это место. Он оценивал расстояние, высоту, углы обстрела. Он мысленно расставлял ловушки, располагал отряды арбалетчиков, представлял, как орда Радомира втягивается в эту каменную мышеловку, и как сверху, с недосягаемой высоты, на их головы обрушивается огненный ад.

И чем дольше он смотрел, тем больше ему нравился план барона. Да, он был безумным. Но в этом безумии была своя, холодная, инженерная гениальность. И Иван Кречет, старый, опытный воин, не мог этого не оценить. Это будет славная битва. Очень славная.

Олег и Руслан вернулись через два часа. Запыхавшиеся, перепачканные пылью и грязью. Они прошагали по дну ущелья туда и обратно, внимательно изучая каждый камень, каждую трещину в скальной породе.

— Ну что, разведчики? — Иван оторвался от созерцания, поворачиваясь к ним. — Нашли что-нибудь интересное?

— Есть несколько глубоких пещер, командир, — доложил Олег, вытирая пот со лба. — Высоко, правда, метров тридцать-сорок от земли. Не знаю, как они там вообще образовались, и как туда добираться, но они есть. Снизу их почти не видно, если специально не вглядываться. А с первого раза так и подавно, думаю, если нос не высовывать, то хер кто догадается.

— И есть довольно широкие разломы, — дополнил Руслан, который как раз пытался отчистить свой сапог от чего-то подозрительно-липкого. — Я, конечно, со своей комплекцией туда не пролезу, — он с гордостью похлопал себя по могучей груди, — но вот наш Михась, или другие парни пощуплее — вполне. Можно там засаду устроить. Спрятать пару «Ежей» бароновских. Как только дикари мимо пойдут — бах! И половина авангарда в иголках, как подушечка у швеи.

— Молодцы, — сказал Иван, и на его суровом лице появилась довольная улыбка. — Очень хорошая работа. Информации более чем достаточно. А теперь, — он решительно хлопнул в ладоши, — выдвигаемся домой. У нас мало времени, а работы — непочатый край.

* * *

— Значит, до двухсот метров, — задумчиво произнес я, выслушав подробный доклад Ивана о высоте скал. Я постукивал угольком по пергаменту, мысленно прикидывая расчеты. Двести метров… это высота почти пятидесятиэтажного дома. Серьезная преграда.

— Так точно, барон, — подтвердил Кречет. — Может, чуть меньше, может, чуть больше. Снизу тяжело на глаз определить. Но стены почти отвесные. Не сказал бы, что идеально гладкие, есть за что цепляться, но карабкаться на них без снаряжения равняется самоубийству. Проще сразу пойти в сарай и вздернуться на вожжах.

— И еще есть разломы в самом ущелье, — добавил я, глядя на пометки, которые делал, пока они рассказывали.

— Да, — в один голос отозвались Руслан и Олег, переглянувшись. — Узкие, но глубокие. И пещеры повыше.

— Отлично, — я откинулся на спинку стула, потер уставшие глаза. План вырисовывался все четче, обрастая деталями, но и сложность его росла в геометрической прогрессии.

В голове уже крутились варианты. Я понимал, как мы будем делать подъем. К сожалению, создать крюк-кошку, который можно было бы забросить одним выстрелом на двести метров, было нереально. Ни один арбалет, даже самый мощный, не справился бы с такой задачей — не хватило бы мощности, чтобы поднять вес крюка и троса на такую высоту.

Значит, придется действовать поэтапно. Зацепиться за уступ на середине пути, подняться, а оттуда — новый выстрел, новый подъем. Как альпинист, штурмующий неприступную вершину. Будет очень сложно, очень трудно, и невероятно опасно.

Я невольно вспомнил свои студенческие годы. В институте у нас был скалодром, и я, как и многие, немного увлекался скалолазанием. Правда, без особого успеха. Мне всегда не хватало то ли силы в пальцах, то ли какой-то особой цепкости, чтобы добраться до самого верха.

Я мог лишь с тоской и легкой завистью смотреть на тех, кто, словно ящерица, взбегал по отвесной стене. А о той, былой крепости в пальцах и предплечьях сейчас я мог и вовсе не мечтать. Тело инженера из двадцать первого века и тело воина-прогрессора из этого мира — это были две большие разницы.

Но выбора у нас не было. Придется карабкаться. Придется экипироваться тем, что есть, и надеяться на лучшее. И, возможно… возможно, наш новый «член команды» сможет в этом помочь.

Я повернулся к черному кубу «Феникса», который невозмутимо стоял в углу, тихо гудя и мерцая своими голубыми индикаторами.

— Скажи мне, коробка жестяная, — обратился я к нему без лишних церемоний, — у тебя есть в твоих бездонных базах данных какие-нибудь чертежи снаряжения для скалолазания?

— Не очень лестно так обращаться к высокоинтеллектуальной автономной системе, барон, — тут же отозвался ИскИн. В его металлическом голосе мне снова послышались нотки задетого самолюбия. — Но, отвечая на ваш вопрос по существу — да, есть. Однако, смею заметить, что имеющиеся у меня прототипы не самой первой свежести и, с моей скромной точки зрения, весьма сомнительного качества. Но, тем не менее, они есть. Вас интересуют подробности?

— Насколько сомнительного? — я прищурился. Что он имел в виду под «сомнительным качеством»? Что крюки будут ломаться, а веревки рваться на полпути к вершине?

— Скажем так, барон, — после короткой паузы ответил ИскИн, — ими, скорее всего, пользовался еще ваш прадед. Если не прапрадед. Это базовые модели начала двадцать первого века. Веревки из синтетических волокон, карабины из алюминиевых сплавов, простейшие спусковые устройства… Никаких вам антигравитационных захватов, никаких репульсорных ботинок или хотя бы присосок с изменяемым вектором тяги. Примитивно, но, с точки зрения механики, вполне функционально.

Я расхохотался. Примитивно! Для них, привыкших к кожаным ремням и пеньковым веревкам, это снаряжение показалось бы верхом технологий, чудом инженерной мысли! А он называет это «примитивным». Вот же сноб электронный!

— Покатит, — сказал я, отсмеявшись. — Более чем покатит. Рассказывай. И показывай. Вернее, задавай партию на четыре комплекта.

— Запрос принят, барон. Начинаю подготовку файлов. Рекомендую использовать для производства тросов композитный материал на основе углеродных нанотрубок и полимерного связующего. Он обеспечит максимальную прочность при минимальном весе. А для карабинов и крюков — титановый сплав. Он есть в моих базах данных. Сырье для него, к счастью, можно синтезировать из имеющихся у вас… отходов металлургического производства.

— Отлично, ИскИн, — кивнул я. — Приступай. А мы пока… — я повернулся к Ивану и его ребятам, — а мы пока займемся подготовкой. Нам нужно будет много веревок. Очень много. И еще — нам нужны добровольцы. Самые легкие, самые ловкие, самые безбашенные. Те, кто не боится высоты. И кто готов стать первыми скалолазами в истории этого нового мира.

Иван посмотрел на меня, затем на своих людей.

— Думаю, барон, — Кречет криво усмехнулся, — с добровольцами у нас проблем не будет.

Я скрестил руки на груди, усмехаясь в ответ.

— И как ты их собираешься набирать?

— Кхм-кхм, — раздался из принтера знакомый звук металлического покашливания. ИскИн, который, казалось, до этого момента безучастно занимался подготовкой чертежей, решил вклиниться в наш разговор. — Барон Кулибин, пока я анализировал базы данных по альпинистскому снаряжению, я нашел кое-что любопытное. Технология, которая использовалась в прошлом немного для других целей — в основном в горнодобывающей промышленности и при строительстве на сложных рельефах. Но, мне кажется, ее можно с успехом применить и для вашей амбициозной цели.

Я вопросительно посмотрел на черный куб. Новая информация от нашего всезнающего «спутника» всегда была кстати.

— Конкретнее?

— Пневматические анкерные штыри, — без малейшей запинки произнес ИскИн. — Если говорить проще, для вашего уровня понимания, барон, то представьте себе прочный металлический цилиндр. Внутри него, под высоким давлением, находится сжатый воздух и подпружиненный боек, соединенный с острым, закаленным стальным штырем. Принцип действия примитивен, но эффективен. Вы приставляете устройство к прочной скальной породе, после чего наносите резкий удар по торцевой части цилиндра — ну, скажем, обычным молотком.

Он сделал паузу, словно давая нам возможность переварить информацию, но для меня это было не нужно. Скорее для моих спутников, хотя я очень сомневался, что им хоть что-то говорили такие слова, как «цилиндр», «пневматический», «анкерный».

— Удар активирует спусковой механизм, — продолжал ИскИн своим лекторским тоном. — Пружина высвобождается, боек бьет по клапану, и сжатый воздух с огромной силой выталкивает стальной штырь. Он, словно снаряд, вонзается в скалу на несколько сантиметров, надежно закрепляясь в ней. На конце штыря имеется кольцо или карабин для крепления веревки. Таким образом, вы можете, не обладая навыками профессионального альпиниста, достаточно быстро создавать себе точки опоры и страховки на практически отвесной поверхности. Это значительно упростит и ускорит вашу задачу по преодолению вершины. И, что немаловажно, сделает ее в разы безопаснее.

Я молчал, пораженный простотой и гениальностью этого решения. Пневматические штыри… Конечно! Это же идеальный вариант! Это куда проще, чем забивать обычные клинья в расщелину. Тут достаточно сделать приставить и сделать один удар. Главное, чтобы этот пневмоанкер не вылетел из рук во время высвобождения давления…

— ИскИн, — сказал я, чувствуя, как на лице расплывается широкая, довольная улыбка, — а ты неплох.

— Я знаю, барон, — без ложной скромности ответил искусственный интеллект. — Рад, что вы наконец-то начинаете это понимать. Чертежи пневматических штырей уже готовы к печати. И когда я говорю к «печати» я не имею ввиду бумажный чертеж, — уточнил он. — Потребуется немного титана, стали и несколько полимерных уплотнителей. Все это мы можем произвести.

Я посмотрел на Ивана. Его лицо выражало ту же смесь удивления и восторга, что и мое.

— Что ж, кажется, с таким оборудованием у нас отпадает вопрос о поиске самых ловких и отчаянных.

Иван расхохотался, его смех гулко прокатился по мастерской.

— Да с такими штуками, барон, я и сам туда полезу! Первым! Вы только покажите мне, как ими пользоваться.

К концу дня, когда солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая небо в медовые и аметистовые тона, «Феникс», как и обещал, выдал нам первые плоды нашего нового технологического рывка. Он работал без устали, его ровный гул стал привычным фоном.

Сначала, с тихим щелчком, на конвейерную ленту выехал крюк-кошка. Он был прекрасен в своей функциональной простоте. Не громоздкий, но и не слишком легкий, сделанный из темного, матового титанового сплава. Четыре острых, чуть изогнутых «лапы» были идеально сбалансированы, а в основании имелось прочное кольцо для крепления троса.

Затем последовали пневматические анкерные штыри. Десяток блестящих, гладких цилиндров, каждый размером с предплечье. Они были тяжелее, чем я ожидал, но эта тяжесть внушала доверие.

Я вынес все это добро во двор, где уже собрались Иван и его команда скалолазов-добровольцев — Миша и двое парней из солдат. Невысокие, поджарые — сплошные жилы. Парой слов — то, что надо.

Их лица выражали смесь нетерпения и здорового скепсиса. Одно дело — слышать о чудесных изобретениях, и совсем другое — увидеть их в действии.

— Ну что, господа, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более буднично, хотя внутри все трепетало от волнения. — Пришло время для полевых испытаний.

Мы отошли на открытую местность, к небольшому каменистому холму на краю Новгорода. Это была не отвесная скала Ущелья, конечно, но для демонстрации принципа работы вполне подходило.

Я взял крюк-кошку. Специально для него я предусмотрел на задней части небольшой хвостовик, который позволял устанавливать его в ложе арбалета вместо болта. Вставив крюк в Бьянку Ивана, я почувствовал, как напряглись мышцы Кречета, стоявшего рядом. Он смотрел на свое детище, заряженное этим странным, непривычным снарядом, с некоторой опаской.

— Не волнуйся, Иван, — усмехнулся я. — Не сломается. Я все рассчитал.

Ну, или не я.

Я вскинул арбалет, прицелился не в сам холм, а чуть выше, по дуге, чтобы крюк, перелетев через вершину, зацепился за камни на той стороне. Выстрел! Тетива щелкнула глуше, чем обычно — вес крюка был значительно больше, чем у болта. Крюк со свистом пронесся по воздуху, оставляя за собой тонкий, но невероятно прочный композитный трос, который разматывался со специальной катушки, прикрепленной к ложу арбалета.

Он пролетел над вершиной холма и с глухим стуком упал где-то на той стороне, скрывшись из виду.

— Ну, а теперь — самое интересное, — сказал я, передавая конец троса Ивану. — Тянем.

Мы вдвоем, а затем и вчетвером, потянули за трос. Сначала он шел легко, потом мы почувствовали, как что-то на том конце зацепилось, уперлось. Мы потянули сильнее. Трос натянулся, как струна, но не порвался.

— Руслан, — я кивнул самому здоровому из нас. — Подойди, попробуй выдернуть.

Руслан подошел к натянутому тросу, ухватился за него своими огромными ручищами и потянул. Раз. Другой. Он уперся ногами в землю, его мышцы напряглись, вздулись под кожаным жилетом. Лицо покраснело от натуги. Но трос не поддавался. Крюк-кошка вцепился в камни намертво.

— Ну, дела… — прокряхтел Руслан, отпуская трос. — Держит, зараза. Крепко держит.

Я удовлетворенно кивнул. Первый тест пройден. Крюк работал.

— А теперь, — я взял в руки один из пневматических анкеров, — фокус номер два.

Я подошел к каменистому склону холма, нашел на нем небольшую, но твердую площадку, лишенную рыхлой земли, но с небольшой трещиной.

— Значит так, — я повернулся к мужчинам, которые сгрудились вокруг, с любопытством разглядывая блестящий цилиндр в моих руках. — Все очень просто. Берем вот эту штуку. Приставляем ее вот так, плотно, к скале. После чего, — я выразительно посмотрел на них, — убираем подальше свою голову и другие ценные части тела. Берем молоток и бьем. Резко и сильно. Вот сюда, по бойку.

Я приставил анкер к камню, крепко упершись, чтобы он не соскользнул. Взял тяжелый молоток, который предусмотрительно захватил с собой. Размахнулся. Удар!

Раздался резкий, шипящий хлопок, похожий на звук выстрела из пневматического ружья. Отдача неприятно тряхнула руку, но я устоял на ногах. Если хорошо закрепиться, занять устойчивую позицию, то выбить из равновесия не должно.

А стальной штырь… он, словно клык с лязгом вонзился в камень, войдя в него почти на половину своей длины. Он торчал из скалы, неподвижный, монолитный, с удобным кольцом на конце, в которое можно было легко продеть карабин или веревку.

Иван присвистнул.

— Вот это… — протянул Олег, осторожно подходя и трогая пальцем торчащий из камня штырь. — Вот это я понимаю, инструмент. С такими гвоздями мы на эту вашу скалу заберемся, как к себе домой.

Глава 14

Табор Радомира Свирепого, этот передвижной филиал хаоса на земле, стоял в трех днях пути от ущелья. Ну, или в четырех. Или, возможно, в двух с половиной. Точно никто сказать не мог, потому что единственным инструментом для измерения времени и расстояния был слепой кочевник, который ориентировался по завыванию ветра в трещинах на земле. Но то, что ущелье было уже близко, было очевидно даже самому близорукому кочевнику.

Ландшафт вокруг, с присущей ему неделикатностью, начинал намекать на грядущие географические неудобства. Бескрайняя, удобная для передвижения (и, что немаловажно, для разграбления случайных путников) степь постепенно сменялась чем-то более… рельефным. Тракт, если можно было так назвать эту едва заметную, утоптанную тысячами ног тропу, начал углубляться, а по обе его стороны, словно две гигантские, недовольные челюсти, вырастали скалистые стены.

Наверху, по обе стороны от ущелья, простиралось ровное, как стол, плато, которое, в свою очередь, заканчивалось отвесным обрывом. Весьма живописное место, с точки зрения геолога или художника-пейзажиста, и совершенно неудобное, с точки зрения человека, который собирался провести через него многотысячную армию, состоящую в основном из людей, чей уровень тактического мышления был примерно на уровне лемминга, увидевшего обрыв.

Радомир смотрел на это творение природы и хмурился. Он знал, что именно здесь, в этом узком проходе, ему придется сразиться. Весть о его приближении, он был уверен, уже долетела до этих новоявленных «императорчиков». Наверняка они уже трепещут в своих дворцах, суетливо собирая свою малочисленную армию.

«Армия…» — Радомир презрительно хмыкнул. Что они могли выставить против него? Горстку городских стражников, привыкших гонять пьяниц и торговок с рынка? Пару сотен воинов, размякших от сытой жизни за крепостными стенами? Да даже если они соберут всех ополченцев, вооруженных вилами и праведным гневом, их едва ли наберется больше двух тысяч.

А у него… у него была ОРДА! Десятитысячная армия! Ну, по крайней мере, он так думал. На самом деле, точная численность его войска была величиной переменной. Каждый день кто-то присоединялся к орде, привлеченный слухами о грядущей добыче, а кто-то, наоборот, тихо исчезал в ночи, прихватив с собой соседского козла и не самые лучшие воспоминания. Так что реальная численность колебалась где-то между семью и девятью тысячами голов, но для Радомира это были несущественные мелочи. Главное — их было МНОГО.

И эта огромная, неуправляемая масса должна была, по его гениальному плану, протиснуться через это узкое ущелье и просто выдавить врага, как пробку из бочки с брагой. Резко. Нагло. Одним мощным, сокрушительным рывком. Они прокатятся по ним, как лавина, размажут их жалкую армию по скалам, сотрут в порошок.

А дальше… дальше — города. С их теплом, уютом, полными амбарами. С их мягкими кроватями, на которых так приятно отдыхать после ратных подвигов. С их чистыми, ухоженными женщинами, которые, Радомир был уверен, будут в восторге от его неотразимого варварского обаяния.

Все это будет принадлежать ему. Ему, Радомиру Свирепому!

А затем, основавшись здесь, на этих плодородных, богатых землях, они пойдут дальше. От западной границы, от самых Диких Земель, обратно на восток, подчиняя себе каждое поселение, каждое племя, каждый завалящий городишко. Он объединит всех. Он создаст свою, настоящую Империю. Империю силы, воли и… ну, в общем, его, Радомира.

Так он решил. План был прост, понятен и, что самое главное, ему очень нравился. А то, что в этом плане было несколько узких мест, вроде того самого ущелья, — это были лишь досадные, но преодолимые мелочи.

В конце концов, на то он и Радомир Свирепый, чтобы решать проблемы. Желательно, с помощью грубой силы и численного превосходства. И то, и другое у него имелось в избытке.

* * *

Никто не знал, сколько конкретно времени у нас осталось. Неделя? Пять дней? Три? Шпики, которых цари разослали во все стороны, приносили противоречивые сведения.

Орда Радомира двигалась, это было точно. Но ее скорость, маршрут, точная численность — все это терялось в тумане слухов, домыслов и откровенной паники, охватившей приграничные земли. Поэтому мы торопились. Торопились так, словно все черти ада гнались за нами.

Впрочем, если так вдуматься, то это сравнение не было таким уж нереальным. Только эти черти не гнались за нами, а шли навстречу. И нам надо было дать им по зубам.

Новгород гудел, как растревоженный улей. Дни и ночи напролет в моей мастерской и во дворе не умолкал шум. Стучали молотки, визжали пилы, скрипели повозки, подвозившие все новые и новые партии глиняных горшков, самогона и бочек с мазутом.

«Феникс» работал так, как ему и следовало. На максимально его возможности, но при этом равномерно. Не так напряженно, как звучали электродвигатели моего времени, когда на них подавали нагрузку выше номинальной.

Его ровный, мощный гул стал привычным фоном для всего ремесленного квартала. Он исправно выдавал нам детали для катапульт, пружины для ловушек, острые шипы для «Ежей» и, конечно же, альпинистское снаряжение, которое казалось здесь чудом из другого мира.

Я мотался между мастерской, двором, где собирали катапульты, и кузницей, где Михалыч со своими подмастерьями ковал сотни простых, но смертоносных наконечников для копий и болтов. Спал я урывками, а еду мне приносила Маргарита, которая теперь почти все время проводила в Новгороде, помогая Ише и городским знахаркам организовывать лазарет.

На исходе третьего дня лихорадочной подготовки все было готово. Первая партия оружия, ловушек, зажигательной смеси и разобранных катапульт была погружена на повозки. С ними же альпинистское снаряжение. Пришло время выдвигаться.

Я нашел Василя во дворе. Он, как и все, работал не покладая рук, лично проверяя каждый «огненный горшок», прежде чем его аккуратно упакуют в ящик с сеном.

— Василь, — обратился я к своему старосте.

— Да, барин? — отозвался он тут же, не прекращая своего занятия. Его лицо было уставшим, но мужчина уверенно держался на ногах.

— Ты здесь остаешься за старшего, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. Я видел, как он выпрямился, осознавая всю меру ответственности. — Ты, Михалыч и Скворцов, если он здесь.

— Понял, барон, — он коротко, но твердо кивнул.

— Не прекращайте собирать «горшки» до тех пор, пока не закончатся все составляющие. И продолжайте производство оружия. Нам понадобится все, что мы сможем сделать. Каждая стрела, каждый меч. А мы… мы поедем к ущелью. Начнем готовиться. Расставлять ловушки, оборудовать позиции. Времени у нас в обрез.

Василь снова кивнул.

— Не подведем, барин. Можете не сомневаться. Передайте там… этим гадам… горячий привет от всех нас.

Я усмехнулся и хлопнул его по плечу.

— Обязательно передам, Василь. Самый горячий.

Мы ехали всю ночь, не останавливаясь. Подготовка в Новгороде закончилась, и теперь наш путь лежал на восток, к последнему рубежу, за которым начинались дикие, неуправляемые степи.

Воздух с каждым часом становился все холоднее, пронизывающий октябрьский ветер забирался под плащи, заставляя ежиться и плотнее кутаться в грубую ткань. Стук копыт по каменистому тракту, скрип повозок, груженных нашими «подарками», да редкое фырканье уставших лошадей — вот и все звуки, что нарушали ночную тишину.

К самому ущелью добрались засветло, хотя хмурое, затянутое сплошной серой пеленой небо и не давало понять, когда рассвет наступит окончательно. Просто в какой-то момент тьма начала неохотно отступать, уступая место блеклому свету, который лишь подчеркивал суровость и уныние окружающего пейзажа.

И вот тогда, за очередным поворотом, оно предстало передо мной во всей своей красе.

Ущелье.

Я невольно натянул поводья, заставляя свою пегую кобылу остановиться. Весь наш отряд, следовавший за мной, тоже замер.

Я много чего повидал за последнее время. Руины городов, мутировавших тварей, магию, способную изменять реальность. Казалось, меня уже трудно чем-то удивить. Но то, что я видел сейчас, поражало воображение. Это было не просто ущелье. Это был разлом. Грандиозный, величественный в своей дикой, необузданной мощи.

Одному Хроносу известно каким чудом он появился в такой местности. Но, как я уже и говорил, мало ли что могло образоваться после аппокалипсиса. Удивительно, что магнитные полюса не изменились.

Глядя на это место, я не мог отделаться от ощущения, что смотрю не на скалы, а на застывшую, окаменевшую кожу какого-то мифического существа, спящего в недрах земли.

А внизу, зажатая между этими двумя колоссальными стенами, вилась узкая, каменистая дорога. Она казалась отсюда тонкой, хрупкой ниточкой, готовой оборваться в любой момент. Я пытался представить, как по ней потечет эта река из дикарей, эта многотысячная орда Радомира. И картина эта, надо признать, вызывала как страх, так и предвкушение чего-то грядущего. Такого, что аж под ложечкой сосало.

Да. Это было идеальное место. Идеальная мышеловка. Ловушка, созданная самой природой. И мы должны были лишь немного… доработать ее. Превратить из простого ущелья в настоящий ад на земле.

Через пару часов мы добрались до самого въезда в ущелье. Лошади шли неохотно, то и дело всхрапывая и прядая ушами.

— Вот и приехали, — голос Ивана прозвучал глухо, теряясь в гулком эхе. Он спешился, похлопав своего коня по шее, словно пытаясь его успокоить.

— Давайте осмотримся, — сказал я, тоже спрыгивая на каменистую землю. Ноги после долгой езды были ватными, но возбуждение от предстоящей работы пересиливало усталость. — Покажите мне все, что вы нашли. Каждую пещеру, каждую трещину.

— Идем, барин, — Руслан шагнул вперед, его массивная фигура теперь не казалась особенно внушительной на фоне этих скал. — Тут есть на что посмотреть.

Мы оставили основной отряд и повозки у входа, под охраной сотников, а сами двинулись вперед, в эту каменную пасть.

То, что они показали мне, превзошло все мои ожидания. Я видел их пометки на карте, слушал их рассказы, но увидеть все своими глазами — это было совершенно иное. Их опыт, их знание местности, их «хламницкое чутье» были бесценны. Они видели не просто скалы и камни. Они видели возможности.

— Вот, смотри, барон, — Олег указал на стену ущелья, метрах в тридцати над землей. Снизу, с дороги, это место казалось просто темным пятном, игрой света и тени. Но Олег, видимо, знал, куда смотреть. — Пещера. Вход узкий, но внутри, я уверен, она расширяется. Идеальное место, чтобы спрятать пару-тройку арбалетчиков. Их оттуда не достать, а они будут видеть всех, кто проходит внизу, как на ладони. Таких «гнезд» мы насчитали с десяток по обеим сторонам.

Я кивнул, мысленно делая пометки. Да, это было превосходно. Не просто стрелки на вершине скал, а многоуровневая система обороны, способная поливать врага огнем с разных высот, создавая перекрестный обстрел.

— А вот здесь, — Олег ткнул своим тяжелым сапогом в, казалось бы, монолитную стену у самого основания, — разлом. Узкий, да. Но если немного поработать кайлом, то можно расширить. А внутри… там целая система трещин, уходящая вглубь скалы. Можно заложить несколько твоих «Ежей». Как только авангард орды пройдет это место — бах! И вся передняя часть их колонны окажется в западне, перегородив дорогу остальным.

Я подошел ближе, заглядывая в темную, узкую щель. Оттуда тянуло холодом и сыростью. Да, идея была рискованной, но дьявольски эффективной. Создать искусственный завал из тел, посеять панику в самом начале боя… Это могло сбить с толку всю их армию.

Мы шли дальше. И чем глубже мы заходили в ущелье, тем больше я восхищался наблюдательностью и тактическим чутьем этих людей. Они показывали мне естественные карнизы, с которых можно было бы обрушить на головы врага заранее заготовленные камнепады. Указывали на узкие проходы, где легко можно было бы устроить засаду. Находили места с рыхлой породой, где можно было бы заложить несколько «огненных горшков» с фитилями подлиннее, создав эффект мин замедленного действия.

Наконец, мы дошли до самого узкого места в ущелье. Здесь скалы сходились так близко, что, казалось, вот-вот сомкнутся над головой. Проход сужался до каких-то двадцати-тридцати метров. Это было то самое «бутылочное горлышко», о котором я думал. Идеальное место для решающего удара.

— А вот здесь, барон, — сказал Иван, его голос стал серьезным, — мы предлагаем устроить главный сюрприз. Перегородить проход баррикадой. Не намертво, нет. А так, чтобы им пришлось остановиться, спешиться, попытаться ее разобрать. Завалить все острыми кольями, переплести колючей проволокой, если найдем. А за ней… — он посмотрел на меня, и в его глазах блеснул хищный огонек, — за ней можно поставить что-то посерьезнее, чем просто арбалетчики.

Я понял, к чему он клонит.

— Баллисты? — спросил я.

— Именно, — кивнул Кречет. — Небольшие, полевые. Которые бьют не так далеко, но точно и мощно. Чтобы каждый выстрел прошивал их ряды насквозь. Мы заставим их остановиться, сбиться в кучу, а потом ударим по ним из всего, что у нас есть. Сверху, сбоку, в лоб. Они окажутся в огненном мешке, в настоящей мясорубке. И никто отсюда не выйдет.

Я стоял посреди этого мрачного, холодного ущелья, слушал его слова и видел эту картину. Видел, как орда Радомира, уверенная в своей силе и численности, втягивается в эту ловушку. Видел, как на них обрушивается огонь, сталь, камни. Видел их ужас, их панику, их смерть.

И я не чувствовал жалости. Лишь холодную, расчетливую решимость инженера, который нашел идеальное решение для поставленной задачи. Пускай и не собственными руками, но задача решена.

Оставалось теперь это все смонтировать.

— Баллист у нас нет, но идея хорошая. Это может быть приманкой. Поставить пару штук, начать обстрел, после чего они ринутся, а стрелки бросят орудия и кинутся наутек. Враг подумает, что это и вся оборона, на которую мы были способны. Мы будет ждать до последнего. Пока они разберут, пока протиснутся поглубже, а затем, когда часть войдет глубже и в самом узком месте образуется затор — мы и ударим. Бежать им будет некуда.

Иван довольно кивнул.

— Верно, барин. Все верно говоришь.

— Ага, — хмыкнул Руслан. — А говорил, что только в чертежах разбираешься своих и ни в чем ином не смыслишь.

Я пожал плечами, улыбнувшись.

— Когда возникает потребность — ее надо решать. И если для этого мне понадобятся новые навыки — я не буду против. Пойдемте, нужно раздать указы и показать всем где и что устанавливать. Иван, — обратился я к Кречету. — Определились, кто полезет первыми?

— Да.

— Тогда идем, время начинать восхождение.

Вернувшись ко входу в ущелье, где нас ждал основной отряд, я почувствовал, как воздух снова наполнился деловитой, напряженной суетой. План, каким бы безумным он ни казался, был принят. И теперь пришло время для его воплощения.

Иван подозвал Мишу, который тут же подскочил, отложив в сторону свой меч, который он методично правил оселком. Рядом с ним Кречет поставил еще одного воина, на этот раз из людей Романовича. Это был молодой парень, не более двадцати лет, с открытым, немного дерзким лицом и светлыми, почти выгоревшими на солнце волосами, торчащими из-под кожаной повязки на лбу. Он стоял прямо, расправив плечи, и с любопытством разглядывал меня.

— Святослав, — представил его Иван. — Один из лучших в отряде Святослава Олеговича по части лазания. Говорит, что ему любая скала по плечу.

Я подошел к парню и протянул ему руку.

— Александр Кулибин, — представился я.

— Наслышан, барон, — он крепко, почти с вызовом, пожал мою руку. Хватка была сильной, уверенной.

— Раньше на скалы взбирался? — спросил я прямо, внимательно изучая его. Мне нужны были не просто сильные, а опытные люди.

— У нас на хуторе, под Руссой, есть что-то подобное, — ответил он, и в его голосе прозвучали нотки гордости. — Невысокая отвесная холмина, вся в трещинах да уступах. И каждый год, на праздник урожая, мы проводили соревнования, кто на нее взберется быстрее всех.

— Та-а-ак, — протянул я. Кажется, Иван не ошибся с выбором.

Парень выпятил грудь и с гордостью хлопнул себя ладонью по кожаному доспеху.

— Я лучший. Три года подряд! Никто даже близко подобраться не мог!

— Отлично, — кивнул я, невольно улыбнувшись его юношеской браваде. Это было именно то, что нужно. Не просто умение, а уверенность в своих силах. — Тогда слушай и смотри внимательно, как что работает.

Я подозвал их обоих — и Мишу, и Святослава — к ящику, где лежало наше новое альпинистское снаряжение. Взял в руки один из блестящих, тяжелых цилиндров.

— Вот это, — сказал я, поворачивая его так, чтобы они могли лучше рассмотреть, — пневмоанкер. Ваша главная игрушка на сегодня. Он поможет вам создать опору там, где ее нет. Принцип простой. Будете вгонять их вот этим острым концом, — я указал на стальной штырь, — в трещины в породе. Подставляешь одной рукой к разлому, вот так, плотно. Второй рукой берешь молоток и бьешь по вот этому бойку на торце. Резко и сильно. Бам! — я для наглядности шлепнул кулаком по ладони. — Сжатый воздух выталкивает стержень, он впивается в скалу и фиксирует вам упор. На конце — кольцо для страховки. Все ясно?

Святослав смотрел на анкер с интересом мальчика, которому показали новую игрушку. Миша же, видевший анкер уже ранее, просто кивнул головой.

— В первый раз посмотришь на Мишу, — сказал я Святославу. — Он пойдет первым, покажет, как это делается. Понаблюдаешь, поймешь ритм, а дальше — сам. Задача — двигаться вверх, от уступа к уступу, создавая надежную цепь страховки для остальных.

— Угу, — кивнул молодец, его взгляд был прикован к блестящему цилиндру.

Я хлопнул его по плечу.

— Тогда идем. Время не ждет.

Мы подошли к самой отвесной скале у входа в ущелье. Я передал Ивану специально изготовленный крюк-кошку. Он без лишних слов зарядил его в свою Бьянку, привычно взведя мощный механизм. Затем прицелился, подняв арбалет почти вертикально вверх, выискивая подходящий уступ. Секунду он стоял неподвижно, затем тетива глухо щелкнула.

Крюк, оставляя за собой тонкий, почти невидимый след композитного троса, со свистом взмыл в серое небо. Он пролетел добрый кусок расстояния, ударился о скалу, скрежетнув металлом, соскользнул… и зацепился. Крепко, надежно, за небольшой выступ, поросший камнями и мхом.

Миша подошел к натянувшемуся тросу, ухватился за него обеими руками и несколько раз со всей силы дернул, проверяя крепление. Трос держался намертво.

— Готов, — отозвался он, поворачиваясь к нам. На его лице не было ни страха, ни сомнения. Лишь спокойная, деловая сосредоточенность.

Я посмотрел на них — на Мишу, на Святослава, на Ивана, державшего наготове второй крюк.

— Удачи вам, парни, — сказал я.

* * *

Миша ухватился за трос. Грубые, прочные волокна композита впились в ладони, но он почти не чувствовал этого. Все его существо, каждая мышца, каждый нерв были сейчас одним целым — единым механизмом, настроенным на выполнение одной-единственной задачи: подняться.

Он посмотрел вверх. Серое, безразличное небо, на фоне которого чернел неприступный, почти отвесный склон. Скала казалась живым, враждебным существом, которое с презрением взирало на крошечную человеческую фигурку у своего подножия.

— Готов, — бросил он коротко Ивану, который стоял внизу, держа наготове второй арбалет с крюком.

Командир кивнул, его лицо было непроницаемым. Рядом стоял барон Кулибин, его взгляд был внимательным, изучающим. А чуть поодаль — тот светловолосый парень из отряда Романовича, Святослав, с нескрываемым любопытством и толикой зависти смотрел на него, Мишу, которому выпала честь идти первым.

Миша глубоко вздохнул, выдыхая облачко пара в холодный утренний воздух, и начал подъем. Первые несколько метров были самыми простыми. Он шел, почти бежал по скале, отталкиваясь ногами и перебирая руками по натянутому тросу. Мышцы, привыкшие к нагрузкам, работали легко, слаженно.

Но чем выше он поднимался, тем круче становился склон, тем меньше было уступов, за которые можно было бы уцепиться. Трос, натянутый до самой вершины этого первого участка, заканчивался там, где крюк-кошка мертвой хваткой вцепился в скальный выступ. Дальше — только своими силами.

Он добрался до крюка. Отцепил от пояса один из тех странных, блестящих цилиндров, которые барон назвал «пневмоанкерами». Тяжелый, холодный, он непривычно лежал в руке. Миша нашел подходящую трещину в скале, чуть выше себя. Приставил анкер, как показывал барон. Уперся. Взял небольшой молоток, висевший на петле у пояса. Секунду помедлил, собираясь с духом. Размахнулся.

Бам!

Резкий, шипящий хлопок, похожий на звук взрыва. Отдача неприятно тряхнула руку, заставив на мгновение потерять равновесие. Он удержался, вцепившись свободной рукой в трос. А стальной штырь… он с лязгом вонзился в камень, войдя в него почти на половину своей длины.

Миша подергал его. Мертво. Он пристегнул к кольцу на конце штыря карабин со страховочной веревкой, второй конец которой был закреплен на его поясе. Теперь у него была надежная точка опоры.

Он перевел дух и посмотрел вниз. Его товарищи казались отсюда маленькими фигурками. Он видел их поднятые кверху лица, видел, как барон что-то показывает Святославу, видимо, объясняя на его, Мишином, примере.

Нужно было двигаться дальше. Следующий анкер. Он нашел еще одну трещину, чуть выше и правее. Снова приставил, уперся. Удар! Хлопок! Штырь вошел в скалу, как нож в масло. Еще одна точка страховки.

Так, шаг за шагом, удар за ударом, он полз вверх по этой бесконечной стене. Работа была монотонной, изматывающей. Мышцы предплечий и пальцев горели огнем, спина ныла от напряжения. Холодный ветер свистел в ушах, трепал одежду, пытался сбросить его вниз. Но он упрямо лез вперед.

Опустив голову вниз, чтобы хоть немного дать отдохнуть ноющей шее, Миша увидел, как Святослав карабкается следом. Может он и был лучшим по вскарабкиванию на их сопку или что у них там, но здесь был не спринтерский забег. Молодецкая удаль тут не работала. Здесь был марафон.

Передохнув, Миша снова стал взбираться.

Он не думал об опасности. Не думал о том, что будет, если он сорвется. Мозг был занят другим — поиском следующей трещины или рыхлости в породе. Это была работа. Тяжелая, опасная, но — работа. И он должен был ее выполнить.

Он уже поднялся довольно высоко. Земля внизу казалась далекой, почти нереальной. Фигурки людей превратились в крошечные точки. Он вновь сделал короткую передышку, прижавшись к скале, пытаясь унять сбившееся дыхание. Посмотрел наверх. До вершины оставалось еще метров двадцать, не меньше. Самый сложный участок — почти отвесная стена, лишенная явных уступов.

Ладно. Справимся.

Он снова взялся за анкер. Нашел узкую, едва заметную щель. Приставил. Уперся всем телом, стараясь занять как можно более устойчивое положение. Размахнулся. Удар.

И в этот момент случилось то, чего он боялся больше всего.

Карабин. Тот самый, что он закрепил на предыдущем штыре. Он щелкнул. Негромко, почти буднично. Но для Миши этот звук прозвучал, как удар грома. Он не проверил защелку. Поспешил. Понадеялся на авось. И теперь…

Мир качнулся. Ощущение опоры под ногами исчезло. Он летел вниз. Недолго. Секунду. Может, две. Но эта секунда растянулась в вечность. Он видел, как мимо проносятся серые, равнодушные камни, как удаляется серое, безразличное небо. В голове не было ни одной мысли. Лишь звенящая, ледяная пустота.

— Миша! — донеслись до него голоса побратимов, но так далеко, словно они были вообще по другую сторону этой жизни.

Рывок. Жесткий, почти ломающий ребра. Он повис на страховочном тросе, болтаясь в воздухе, как тряпичная кукла. Второй карабин, тот, что он закрепил еще раньше, выдержал. Он спас его.

Несколько секунд он просто висел, глядя вниз, на зияющую под ним пустоту, пытаясь осознать, что произошло. Сердце бешено колотилось где-то в горле, в ушах стоял гул. Руки и ноги дрожали так, что он едва мог ими управлять.

Он жив. Он выжил.

Посмотрев на своих побратимов, Миша увидел самую большую фигуру Руслана, который смотрел на него пристально, после чего поднял правую руку с, как Миша догадался, выставленным большим пальцем вверх.

Ага. Отличная работа. Иначе и не скажешь.

Злость. Холодная, яростная злость на самого себя, на свою глупую ошибку, вытеснила страх. Сцепив зубы, он ухватился за трос, подтянулся, уперся ногами в скалу. Нужно было лезть дальше. Теперь — еще осторожнее, еще внимательнее. Проверяя каждый узел, каждый карабин, каждую трещину.

Последние метры дались ему с неимоверным трудом. Руки отказывались слушаться, мышцы сводило судорогой. Но он лез. Упрямо, стиснув зубы, вкладывая в каждое движение остатки своей воли. Также отчаянно, как паук по стеклянной банке.

И вот, наконец, вершина. Он перевалился через край, через острые камни, царапающие руки и колени. Перекатился по влажной, холодной земле, поросшей мхом и редкой, жесткой травой. И замер.

Он лежал на спине, раскинув руки, и тяжело дышал, хватая ртом холодный, разреженный воздух. Лежал и смотрел в небо. В серое, безразличное, осеннее небо. Оно было так близко. Казалось, протяни руку — и коснешься облаков.

Он сделал это. Он поднялся. Он победил. И эту скалу, и свой собственный страх.

Тишина. Лишь ветер свистел над вершиной, да где-то внизу, в ущелье, слышались приглушенные крики его товарищей. Он лежал, закрыв глаза, и чувствовал, как жизнь медленно возвращается в его измученное тело. А в душе рождалось новое, незнакомое ему доселе чувство. Чувство покорителя вершин. Чувство человека, который заглянул в глаза смерти и усмехнулся ей в лицо. И это было… хорошо. Очень хорошо.

— Дай… руку… — донеслась до него изможденная просьба. — Не… могу…

Миша подполз к краю обрыва и протянул покрасневшему и одновременно побелевшему святославу руку.

Тот ухватился за нее, как за соломинку и Миша дернул. Из последних сил. Святослав тоже перевалился через край, карабкаясь всеми оставшимися свободными конечностями, пока не лег пластом на твердь, словно пытался ее обнять.

— Ну что, — выдохнул Михась, — понравилось?

— Это… не наша… холмина… — просипел Святослав, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— То-то же, — ответил Мишка и снова упал спиной на землю. — Отдохнем пять минут, — сказал он.

— Да… — едва слышно ответил Слава.

— А затем закрепим тросы и спустим вниз. Нужно сделать будет этот… как его… — он покопался в недрах своего гудящего мозга, — м-м-м… как же там барон говорил… глист? А, не, во, лифт!

* * *

Я знал, что они справятся. Не потому, что должны, не потому, что таков был приказ. Нет. А потому, что эти люди — и хламники, и воины, и мои крестьяне — знали, какой непомерной ценой дается спокойная жизнь в этом мире.

Они слишком хорошо помнили, что такое страх, голод, безысходность. И они не хотели делать эту жизнь еще сложнее, чем она уже была. И уж тем более никто из них не хотел с ней прощаться.

Именно поэтому я был уверен, что они будут сражаться. За себя, за своих товарищей, за ту хрупкую надежду на лучшее, которую мы все вместе пытались построить. Лучше биться до последней капли крови, чем смиренно подставить шею под топор судьбы. Я был уверен, что так думал каждый, кто стоял сейчас в этом ущелье, и каждый, кто в поте лица готовил «горячие посылки» в Новгороде.

Но даже со всей этой уверенностью, в тот момент, когда Миша сорвался, у меня остановилось сердце. Правда. Оно просто замерло, перестало биться, и, наверное, целых пять секунд я вообще не дышал.

Душа не просто ушла в пятки, а забилась в самые дальние, темные закоулки моего существа, после чего стала судорожно проситься наружу. Я видел, как его фигурка качнулась, как он повис на страховочном тросе, и эти несколько мгновений показались мне вечностью.

Благо, обошлось. Я видел, как он снова ухватился за скалу, как упрямо, отчаянно пополз вверх. Видел, как он перевалился через край. Но напряжение не отпускало.

Когда они оба — и Миша, и Святослав — исчезли из виду, я понимал, что им нужно время отдышаться. Восстановить силы после такого изматывающего, смертельно опасного подъема. Но время шло. Минута, другая, десять… А с вершины не доносилось ни звука, никто не показывался на краю. И, честно говоря, я начал нервничать.

Что там случилось? Почему они молчат? Может, там, наверху, их поджидала какая-то тварь, о которой мы не знали?

Если бы не моя поврежденная правая рука, которая все еще ныла тупой, изматывающей болью, я бы уже сам кинулся туда, наверх. Но я трезво оценивал свои шансы. С такой конечностью, которая в любой момент могла отказать, мой подъем равнялся бы самоубийству на первых же пятидесяти метрах. Я был бы не помощью, а обузой.

Я уж было собрался закричать, позвать их, нарушить эту давящую тишину, но тут сверху, с самого края скалы, мелькнула черная тень, после чего длинный, туго скрученный моток веревки, наш прочный композитный трос, со свистом полетел вниз, разматываясь на лету. Его конец с глухим шлепком упал на каменистую землю в нескольких шагах от меня.

Они справились. Они закрепились.

— Отлично, — выдохнул я, чувствуя, как волна облегчения смывает ледяную тревогу. — Собираем подъемник.

Команда прозвучала, как удар хлыста. Люди, до этого напряженно всматривавшиеся в вершину скалы, тут же пришли в движение. Плотники, которых я предусмотрительно взял с собой, под моим руководством начали собирать из заранее заготовленных бревен и досок простую, но надежную конструкцию — ворот с двумя рукоятками и системой блоков. Это был наш «лифт».

Работа кипела. Стук молотков, скрип дерева, короткие, деловые команды. Каждый знал, что делать. Я бегал от одной группы к другой, проверяя узлы, контролируя сборку, внося последние коррективы. Все должно было быть идеально. Надежно. От этого зависела не только успешность нашей операции, но и жизни людей.

Через час наш примитивный, но вполне функциональный подъемник был готов. Мы закрепили основной трос, идущий с вершины, на барабане ворота, проверили все крепления.

— Ну что, кто первый? — спросил я, оглядывая собравшихся.

— Давай я, барон, — шагнул вперед Иван. — Проверю, как оно.

Он сел в люльку, крепко ухватившись за канаты.

— Крути! — скомандовал он оставшимся внизу воинам.

Мужчины, ухватившись за рукоятки ворота, с натугой начали его вращать. Скрипя и постанывая, люлька с Иваном медленно поползла вверх, по отвесной стене. Это было долго, мучительно долго. Но через десять минут Иван уже был наверху, где его встретили Миша и Святослав.

Затем поднялся я. Потом — еще четверо воинов. И вот мы стоим на вершине. Ветер здесь был сильнее, он трепал одежду, свистел в ушах. Внизу, у подножия скалы, наш лагерь казался игрушечным. А впереди, на востоке, насколько хватало глаз, простиралась унылая, серая степь. Где-то там, за горизонтом, двигалась орда Радомира.

Я шмыгнул носом.

— Давайте готовить позиции.

Глава 15

Началась самая нудная, но и самая важная часть нашей подготовки. Наш импровизированный «лифт», скрипя и постанывая, как старая бабка, поднимал наверх груз за грузом. Сначала — людей. Воинов, арбалетчиков, а затем — оружие, боеприпасы, воду и немного еды.

А потом пошли наши «горячие посылки». Ящик за ящиком, мы поднимали наверх глиняные горшки, наполненные адской смесью из мазута, самогона и вара. Я лично контролировал каждый подъем, следя, чтобы трос не раскачивался, чтобы ящики не бились о скалу.

Понятное дело, что в случае обрыва я мало на что смог бы повлиять, но, тем не менее, мое присутствие, казалось, вселяло в людей желание делать все педантично и скрупулезно до мелочей.

Наверху, на широком, продуваемом всеми ветрами плато, работа тоже кипела. Я видел, как Миша и Святослав, теперь уже работая в паре, принимали ящики и вместе с другими воинами растаскивали их вдоль всего края ущелья.

Они не просто сваливали их в кучу. Нет. Они раскладывали их аккуратными, небольшими пирамидками, через каждые два-три метра. Создавали огневые точки, готовые в любой момент обрушить на головы врага огненный дождь.

Я смотрел на них и чувствовал гордость. Эти ребята, еще недавно не знавшие ничего, кроме меча да арбалета, сейчас создавали сложную, многоуровневую систему обороны. Они учились. Быстро. На лету. И это было лучшим доказательством того, что мы на правильном пути.

Проследив, что наверху все в порядке, что первые несколько десятков «посылок» заняли свои места, я отдал последние указания Мише и Святославу через Ивана, который как раз спускался вниз. Они должны были продолжить размещение снарядов вдоль всего ущелья.

Сам же я, убедившись, что процесс идет как надо, спустился вниз и направился к тому месту, где плотники уже разложили на земле детали наших будущих метательных машин. Пришло время для второго акта нашей смертоносной симфонии.

Сборка катапульт — это вам не горшки по полкам расставлять. Здесь требовалась точность, знание механики и крепкие руки. Чертежи я продумал еще в Хмарском, стараясь сделать конструкцию максимально простой, но эффективной.

Легкая рама из прочных, просмоленных бревен, мощный рычаг-ложка, система натяжения на основе туго скрученных воловьих жил, которые мы предусмотрительно захватили с собой. Все детали были заранее изготовлены «Фениксом» и подогнаны друг к другу с почти идеальной точностью.

Но одно дело — чертеж, и совсем другое — сборка в полевых условиях. Мы работали все вместе — я, плотники, даже свободные от караула воины. Я показывал, объяснял, контролировал каждый этап. Стук молотков, скрип дерева, натужное сопение мужчин, пытавшихся натянуть тугие жилы на барабан ворота — работа кипела.

Это был удивительный процесс. Я видел, как из отдельных, бесформенных кусков дерева и металла на моих глазах рождается грозное оружие. Видел, как в глазах простых плотников, привыкших строить дома и сараи, загорается огонь понимания, как они начинают чувствовать логику механизма, его скрытую мощь. Я учил их не просто слепо выполнять команды. Я учил их думать. Как инженеры.

К вечеру первая катапульта была готова. Небольшая, изящная, она стояла посреди поляны, готовая обрушить свой огненный гнев на врага. Мы тут же провели испытания, зарядив ее обычным камнем. Камень, описав в воздухе крутую дугу, с глухим стуком улетел на добрую сотню метров и врезался в склон ущелья, подняв облачко пыли. Результат был более чем удовлетворительным.

Затем я снова взял карту и подозвал к себе Олега и Руслана. Пришло время для самого рискованного и, возможно, самого важного этапа нашей подготовки.

— Теперь, парни, — сказал я, расстилая пергамент на земле, — займемся «Ежами».

Мы снова вошли в ущелье, на этот раз неся с собой тяжелые, неуклюжие ящики с нашими механическими ловушками и несколько мотков колючей проволоки, которую «Феникс» изготовил по моему спецзаказу. Устанавливать их нужно было в тех самых узких местах, в тех трещинах и разломах, которые показали мне хламники.

Это была почти саперная работа. Мы втискивали ящики в расщелины, маскировали их камнями и дерном, натягивали тонкие, почти невидимые в полумраке ущелья проволочные растяжки. Любое неловкое движение, любой случайный рывок — и механизм мог сработать, выпустив в нас сотни стальных игл.

Нервы были натянуты до предела. Мы работали молча, в полной тишине, нарушаемой лишь нашим прерывистым дыханием и скрежетом металла о камень. Пот заливал глаза, руки дрожали от напряжения. Но мы делали свое дело. Медленно, методично, превращая это ущелье в смертельную ловушку, где каждый камень, каждая тень могли таить в себе гибель. И я знал — враг этого не ждет. Он пойдет напролом, уверенный в своей силе и численности.

Оно и к лучшему. Как говорил мой дед: меньше знают — крепче спят. А в скором времени спать они будут вечным сном.

— Кажется, закончили, барон, — прохрипел Руслан, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба и лишь размазывая по лицу въевшуюся грязь.

Я выпрямился, оглядываясь по сторонам. Ущелье, еще час назад бывшее просто мрачным каменным коридором, теперь превратилось в поле для смертельной игры. Если не знать, куда смотреть, если просто переть напролом, то все эти тонкие, почти невидимые в полумраке нити-проволоки, переплетающиеся между камнями, теряющиеся в тенях, заметить было почти невозможно.

Да, я отчетливо видел эту смертоносную паутину, потому что сам ее создавал. Я знал, где натянута каждая растяжка, где замаскирован каждый «Еж», где под слоем дерна и мелких камней скрывается спусковой механизм. Но неподготовленный враг… орда дикарей, несущаяся вперед, не разбирая дороги… они увидят ее слишком поздно. Когда стальные иглы уже вспорют им ноги, когда камнепады обрушатся на их головы, когда земля под ногами превратится в огненную реку.

— А теперь… аккуратно выходим, — сказал я тихо, почти шепотом, словно боясь нарушить эту зловещую тишину, которую мы сами и создали. — Шаг в шаг за мной. И смотрите под ноги. Очень внимательно.

Я сказал это так, будто был провожатым для людей, что забрели в незнакомую местность, хотя прекрасно понимал, что кому, как не моим хламникам эти условия были куда роднее, чем для меня.

На выходе из ущелья, там, где каменные стены наконец расступались, уступая место пожухлой степной траве, меня ждал Иван. Он стоял, скрестив руки на груди, и молча смотрел на то, как мы, перепачканные грязью и потом, один за другим выбираемся из этой мрачной расщелины. Его лицо было как всегда непроницаемо, но во взгляде я уловил тень беспокойства.

— Страшное место вы там устроили, барон, — проговорил он, когда я подошел ближе. Голос его был тих, но в нем слышалось нечто вроде мрачного уважения.

— И не говори, — отозвался я, проводя рукой по взмокшему лбу. Усталость, которую я почти не чувствовал в пылу работы, теперь навалилась с новой силой. — Надеюсь, нашим… гостям понравится.

— Осталось добавить последний штрих. Баррикады, — Иван кивнул в сторону ущелья. — Отдохни, барон. На тебе лица нет. Бледный, как полотно.

— Все нормально, — отмахнулся я, хотя правая рука снова начала ныть тупой, изматывающей болью, а в голове стоял легкий гул. — Еще есть чем заниматься. Нужно проконтролировать…

— Я знаю, — мягко, но настойчиво перебил он меня. — Я возьму это на себя. И я, и сотники, и наши ребята — мы все знаем план. А тебе нужно отдохнуть. Кто знает, когда эти упыри явятся — завтра, послезавтра, через неделю. А тебе еще командовать всем этим парадом. Нужен свежий ум и твердая рука. А не выжатый, как лимон, инженер.

Я хмыкнул. В его словах был резон. Железный, неоспоримый резон. Последние дни я действительно работал на износ, почти не смыкая глаз, и сейчас чувствовал, как силы покидают меня. Попытка изображать из себя несгибаемого героя могла дорого обойтись в решающий момент.

— Хорошо, Иван, — кивнул я, принимая его правоту. — Ты прав. Тогда… возводите баррикаду аккурат перед «Ежами», как и планировали. Чтобы создать узкий проход, воронку. И не забудьте оставить «сюрпризы» и в самой баррикаде.

— Будет сделано, барон, — кивнул Кречет. — Иди. А мы тут управимся.

* * *

Трое магов-ренегатов шли обратно. Вернее, они брели. Слово «шли» подразумевает некую осмысленность, цель, возможно, даже бодрый шаг. То, чем они занимались, больше походило на коллективную миграцию уныния по бескрайней степи.

Они двигались по тому же самому пути, по какому не так давно шли за новым, могущественным артефактом, который должен был стать ключом к их будущему величию.

Шли они, правда, за Сердцем Дикой Руны, а принесли с собой… рунку. Да, именно так, с уменьшительно-ласкательным, а вернее, с уничижительно-презрительным суффиксом. Потому что назвать тот жалкий камушек размером со сливу, который сейчас покоился в заплечном мешке К’тула, полноценной, внушающей трепет Руной, язык просто не поворачивался. Даже у Фтанга, чей словарный запас был не сильно богаче, чем у говорящего попугая с дефектом речи.

— Это издевательство, — гундел Идрис уже, наверное, в сотый раз за последние два часа. Он шел, спотыкаясь о камни, и каждый его шаг сопровождался тяжелым, полным вселенской скорби вздохом. — Просто форменное издевательство! Мы тащились через эти проклятые леса, сражались с этими… этими… — он подыскивал подходящее слово, — … когтистыми недоразумениями! Мы терпели твое, К’тул, старческое ворчание! Мы ели жареных рукеров, от которых у меня до сих пор изжога! И все это ради чего⁈ Ради этого… этого камушка для рогатки⁈

К’тул, шедший впереди, не реагировал. Он вообще редко реагировал на нытье Идриса, считая его чем-то вроде фонового шума, как свист ветра или карканье ворон. Его древний, как мир, разум был занят куда более важными вещами. Он обдумывал. Он планировал. Он составлял в голове сложные, многоходовые комбинации, в которых этот маленький, невзрачный камушек играл ключевую, хоть и не очевидную для простых смертных роль.

— Да из него даже приличного грузила для рыбалки не выйдет! — не унимался целитель. — Он же… он же никакой! В нем силы — как в чихе больного комара! Чтобы насытить его кровью, как ты там планировал, нам придется устроить геноцид минимум Новгорода! И то не факт, что хватит!

Фтанг, бредущий рядом с Идрисом, которому весь этот поток красноречия был абсолютно до лампочки, просто озирался по сторонам. Его огромное, простодушное лицо выражало крайнюю степень скуки. Лес кончился. Рукеры тоже. Осталась только эта унылая, плоская степь, где самым интересным развлечением было считать трещины на земле или пытаться угадать, какая из пролетающих мимо мух толще.

Фтанг тяжело вздохнул. Ему отчаянно хотелось чего-нибудь… стукнуть. Или хотя бы поднять. Но вокруг не было ни подходящих валунов, ни, на худой конец, заплутавших кочевников с завышенным чувством собственничества. Скука. Смертная скука.

— … а тот мальчишка-пиромант, этот их барон, — продолжал фонтанировать идеями Идрис, — он, небось, нашел себе Руну размером с твою голову, Фтанг! И теперь сидит у себя в поместье, производит золотые унитазы и смеется над нами! А мы что? А мы тащимся с этим… с этой каплей пота древней магии! Это несправедливо! Нелогично! И вообще, у меня ноги болят!

К’тул остановился. Он медленно повернул свою высохшую, похожую на череп, голову и смерил Идриса долгим, тяжелым взглядом.

— Идрис, — проскрипел он. — Ты когда-нибудь видел, как растет дерево?

Целитель опешил от такого неожиданного вопроса.

— Что? Дерево? Ну… видел, конечно. Что за глупый вопрос?

— А ты знаешь, с чего оно начинается? — продолжал К’тул своим монотонным, скрипучим голосом.

— Ну… с семечка, наверное, — неуверенно ответил Идрис, не понимая, к чему клонит старик.

— Верно, — кивнул К’тул. — С маленького, крошечного, почти незаметного семечка. Которое, на первый взгляд, совершенно бесполезно. Но если его посадить в правильную почву… если его поливать, то со временем из этого маленького семечка может вырасти нечто огромное. Нечто могущественное. Нечто, способное своими корнями расколоть скалы, а своей кроной — заслонить само солнце. Понимаешь, к чему я клоню, мой вечно ноющий друг?

Идрис замолчал. Он посмотрел на старика, на его горящие в тени капюшона глаза, и вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок

Конечно же Идрис все знал. Он шатался по континенту вместе с К’тулом не первый год и даже не первое десятилетие. Их объединяла не столько общая цель, сколько совместная дурная компания. Тощий маг-ренегат тяжело вздохнул.

— Да знаю я. Знаю. Утомился про… — он умолк на секунду. В отражении его глаз мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее караван. — О…

— О-о-о! — вдруг радостно взревел Фтанг, указывая своим огромным пальцем куда-то в сторону. — Смотрите! Лошадки! И люди! Можно с ними поиграть?

К’тул и Идрис повернули головы. Вдалеке, по степи, действительно двигалась небольшая группа людей. Несколько повозок, десяток всадников. Судя по всему, торговцы, забредшие в эти негостеприимные края. А может те, кто услышал про Радомира Свирепого и торопился успеть поживиться, пока его многотысячная армия не разгребла все до последнего медяка.

К’тул посмотрел на сияющее от предвкушения лицо Фтанга, затем на внезапно притихшего Идриса.

— Что ж, — проскрипел он, и на его губах появилась зловещая, беззубая улыбка. — Похоже, у нас появилась первая возможность полить наше семечко.

Догоняли они караван не спеша. С чувством, с толком, с расстановкой. Зачем торопиться, если добыча никуда не денется? Кочевники, заметив приближающуюся троицу, остановились. Они сгрудились, с любопытством и некоторой долей презрения разглядывая странных путников.

Один из всадников, видимо, самый главный или просто самый наглый, выехал вперед. Он был облачен в пеструю смесь из кожи и меха. Его лицо, заросшее густой, нечесаной бородой, выражало уверенность человека, который точно знает, что самый весомый аргумент в любом споре — это кривой ятаган.

К’тул, подойдя ближе, остановился и издал звук, который можно было бы охарактеризовать как попытку очень старого, проржавевшего механизма откашляться. Этот звук заставил лошадь кочевника нервно всхрапнуть и попятиться.

— Чего надо, дед? — пробасил кочевник, с трудом удерживая разнервничавшееся животное. Его взгляд скользнул по тощему Идрису, а затем с некоторым удивлением остановился на Фтанге, который возвышался над ними, как осадная башня над курятником.

— Всего лишь хотели поинтересоваться, почтенный, а куда путь держите в такую даль? — проскрипел К’тул, его голос был полон старческой немощи и вежливого любопытства.

Кочевник гордо выпятил грудь, его лицо расплылось в самодовольной ухмылке.

— Присоединиться к орде великого Радомира Свирепого! Куда ж еще! — зычно провозгласил он, явно гордясь своей причастностью к столь грандиозному предприятию. — Несем ему дары, да и сами хотим к его войску примкнуть!

— Ясно, — кивнул К’тул, его лицо не выражало абсолютно никаких эмоций. Он повернулся к своим спутникам. — Одного оставьте в живых.

— Что? — в недоумении переспросил кочевник. Это были его последние осмысленные слова. Потому что в следующее мгновение мир для него и его товарищей превратился в очень быстрый, очень шумный и очень болезненный калейдоскоп событий.

Фтанг, услышав долгожданное разрешение, издал радостный рев и с грацией носорога, которому на хвост наступил другой носорог, врезался в ряды кочевников. Его первым движением было выдернуть из земли ближайшего всадника прямо вместе с лошадью. Некоторое время он использовал эту несчастную пару в качестве весьма оригинальной дубины, снося все на своем пути. Лошадь визжала, всадник матерился, остальные кочевники в ужасе пытались понять, что происходит.

Идрис же, напротив, действовал с элегантностью хирурга, у которого был очень плохой день. Он не ввязывался в общую свалку, а скользил между врагами, как тень. Его тонкий стилет мелькал в воздухе, находя уязвимые места в кожаных доспехах. Короткий, точный укол — и очередной воин, не пополнивший ряды Радомира с удивленным хрипом, оседал на землю, так и не поняв, откуда пришла смерть. Идрис при этом умудрялся еще и жаловаться.

— Ну вот, опять кровь на рукаве! — шипел он, ловко уворачиваясь от чьего-то меча.

Сам же К’тул стоял в стороне, лениво опираясь на свой посох и наблюдая за происходящим с видом театрального критика, оценивающего не самую удачную постановку. Время от времени он делал едва заметное движение посохом, и очередной кочевник, замахнувшийся на Фтанга, вдруг спотыкался на ровном месте, падал и очень неудачно ломал себе шею. Или его лошадь вспоминала, что в прошлой жизни была птицей, и пыталась взлететь, что, как правило, заканчивалось для всадника весьма плачевно.

Магия К’тула была неброской, почти незаметной, но от этого не менее смертоносной. Он не метал огненные шары и не призывал демонов. Он просто… вносил легкие коррективы в законы вероятности. И этого было более чем достаточно.

Через несколько минут все было кончено. Поле было усеяно телами кочевников и их лошадей. И лишь один, самый молодой и самый испуганный из них, остался в живых. Он сидел на земле, прижавшись к колесу перевернутой повозки, и трясся, как осиновый лист на ветру. Его глаза были размером с блюдца, а зубы выбивали такую дробь, что любой барабанщик мог бы позавидовать.

Троица неспешно подошла к нему. Фтанг, отбросив в сторону уже изрядно помятую лошадь, с любопытством разглядывал выжившего. Идрис брезгливо вытирал свой стилет о штанину одного из убитых.

К’тул подошел к трясущемуся кочевнику и по-отечески положил ему руку на плечо. Тот взвизгнул от неожиданности и, кажется, стал еще меньше ростом.

— Ну, — проскрипел старик, и в его голосе прозвучали почти дружелюбные нотки, — веди нас к своему Радомиру. Расскажешь ему, что мы тоже хотим присоединиться к его великому походу. Уверен, он будет рад новым союзникам. Особенно таким, как мы.

Конечно же, никто и не собирался примыкать к армии Родомира Свирепого.

Глава 16

— Все готово, барин.

Голос Ивана, хриплый от усталости и холодного степного ветра, вырвал меня из состояния напряженной сосредоточенности. Я стоял на наспех сколоченной смотровой площадке, вцепившись в перила, и смотрел на восток, туда, где за серой, выжженной равниной скрывался враг.

— Отлично, — сказал я, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Мы заканчивали последние этапы подготовки, превращая Ущелье Черного Ворона из простого географического объекта в смертельную, многоуровневую ловушку. На это ушло еще два полных дня и две почти бессонные ночи.

К счастью, за это время нам удалось наладить почти бесперебойный, курсирующий маршрут между Старой Руссой и ущельем. Логистика — вот что было ключом к успеху в этой гонке со временем.

Караваны ходили бесконечным потоком. Скрипели колеса, фыркали уставшие лошади, хмурые возницы подгоняли их криками. Подвозили разное: доски, мешки с песком, новые партии огненных горшков… но самое главное — оружие и броню.

Солдаты, прибывавшие из Руссы и Новгорода, постепенно преображались. Старые, потертые кожаные доспехи и разномастные кольчуги сменялись на темно-серые, испещренные гексагональным узором нагрудники и наплечники. Они выглядели теперь не как разношерстное ополчение, а как единая, грозная армия. Армия новой эры, оснащенная оружием, которого этот мир еще не видел.

И последним, финальным этапом стало возведение баллист, которые мы обсуждали с Иваном, и мощных баррикад в самом узком месте ущелья. Вот их-то мы только что и закончили, установив тяжелые, пахнущие свежим деревом и смолой орудия на специально подготовленных площадках напротив узких бойниц в баррикаде.

Я спустился с вышки. Ноги гудели от усталости. Последние дни я почти не спал, лично контролируя каждый этап работы, внося коррективы в чертежи на ходу, объясняя плотникам и воинам принципы работы механизмов.

Баррикады получились внушительными. Не просто гора камней и бревен, нет. Это были настоящие инженерные сооружения. Несколько рядов заграждений из толстых, заостренных кольев, вбитых в землю под углом.

Проходы между ними были узкими, извилистыми, и каждый из них простреливался с наших позиций на склонах. А в самих баррикадах, как я и планировал, были спрятаны «сюрпризы» — замаскированные ловушки, «Ежи», готовые в любой момент выпустить свой смертоносный груз.

Но главной моей гордостью были баллисты. Две штуки Их детали, выточенные «Фениксом» с микронной точностью, мы собирали прямо здесь, на месте. Я упростил классическую конструкцию, сделав ее более легкой в перезарядке и обслуживании, но не менее мощной.

Вместо сложных торсионных пружин из скрученных жил я использовал композитные плечи, похожие на те, что стояли на наших новых арбалетах, только в разы больше и мощнее.

— Ну что, барон, — Иван подошел ко мне, протягивая флягу с водой. — Теперь, кажется, все. Осталось только ждать.

— Да, — я кивнул, жадно отпивая прохладную воду. — Осталось ждать.

Мы стояли у входа в ущелье, глядя на восток, туда, где за серой, выжженной степью скрывался враг. Ветер трепал наши плащи, принося с собой запах пыли и полыни. Атмосфера была напряженной. Все понимали — скоро начнется.

И они пришли. На следующий день, на рассвете.

Сначала мы услышали гул. Низкий, утробный, он доносился откуда-то из-за горизонта, и от него, казалось, дрожала сама земля. Затем мы увидели пыль. Огромное, бурое облако, поднимающееся до самых небес, оно медленно, но неумолимо приближалось, закрывая собой восходящее солнце.

Мы увидели их только потому, что находились на смотровых вышках на самом верху ущелья у обрыва. Если бы не эти сооружения, то информацию могли бы получать только по звуку и уже по факту, когда первые ряды врага вошли бы внутрь.

А посылать разведывательный отряд не стали. Во-первых, я не хотел рисковать людьми. Нам и так предстояла кровавая баня, в которой, увы, явно не избежать потерь. А во-вторых, если бы их поймали или увидели по дороге, то, либо бы пустились в погоню и увидели нашу оборону на этапе стройки, либо поймали бы и допытали. Оба исхода меня не устраивали ни на грамм.

— Барон! — раздался знакомый голос, заставивший меня оторваться от созерцания приближающейся пыльной бури. Я обернулся.

По тропе, ведущей от нашего тылового лагеря к дозорной вышке, поднималась группа всадников. И это были не просто воины. Впереди, на своем вороном жеребце, ехал Алексей Петрович. Рядом с ним, на не менее внушительном коне, восседал Олег Святославович. Чуть позади — мэтр Скворцов, его серая мантия сменилась на что-то более практичное, а за спиной виднелись ножны с длинным клинком. Но не их присутствие заставило меня нахмуриться.

Рядом с ними, на изящной, светло-серой кобыле, сидела Маргарита.

Что они здесь делают? Нет, ладно, я еще мог понять присутствие царей и даже мага. Их желание лично присутствовать при решающей битве, проконтролировать, воодушевить — все это было логично, хоть и, на мой взгляд, излишне рискованно. Но… Рита? Что она здесь забыла?

Этот вопрос вырвался из моего рта прежде, чем я успел его обдумать, придать ему более вежливую, дипломатичную форму.

— Что ты здесь делаешь? — крикнул я, перегнувшись через перила вышки. В моем голосе звучало не только удивление, но и плохо скрываемое раздражение. — Тебе нельзя здесь находиться! Это не ярмарка!

Она спешилась, передав поводья одному из царских оруженосцев, и, задрав голову, посмотрела на меня снизу вверх. Ее взгляд был упрямым, решительным. Ни тени прежней робости или смущения.

— Я сама решу, где мне быть и что делать, барон Кулибин! — звонко ответила она, и в ее голосе прозвучала сталь.

Я спустился с вышки, быстрым шагом направляясь к ним. Они действительно были готовы к бою. Оба царя облачились в полные латные доспехи, отполированные до блеска, их шлемы с опущенными забралами держали оруженосцы.

Скворцов сменил свою вечную мантию на плотный кожаный доспех, усиленный металлическими пластинами. На поясе у него висело то, что напоминало мне не то рапиру, не то шпагу — длинное, тонкое оружие, явно предназначенное для быстрых, точных уколов, а не для грубой рубки. Но свой кривой посох он все так же сжимал в руке.

И даже Маргарита… Она была одета во что-то практичное, явно мужского покроя, но хорошо подогнанное по фигуре. Кожаная куртка, плотные штаны, заправленные в высокие сапоги. На поясе — короткий кинжал. Она выглядела не как изнеженная племянница царя, а как молодая, дерзкая воительница.

— Зачем вы здесь? — повторил я свой вопрос, обращаясь уже ко всем. — Ваше присутствие здесь, Ваши Величества — это неоправданный риск. Если с вами что-то случится…

— Если с нами что-то случится, барон, — перебил меня Долгоруков, его голос был спокоен, но тверд, — то это будет наша ответственность. Но мы не могли оставаться в стороне, пока наши люди готовятся принять бой, от которого зависит судьба наших земель.

Скворцов улыбнулся своей обычной, загадочной улыбкой.

— У Маргариты был дурной сон, — сказал он, и его слова заставили меня замолчать. — Очень дурной. Она сообщила о нем мне. А я, в свою очередь, счел, что это не просто так, не девичьи страхи. И решил присоединиться к решению возникшей проблемы. В конце концов, барон, — он посмотрел на меня своими синими, пронзительными глазами, — это и мой дом тоже. А свой дом нужно защищать.

— И мой, — подхватила Маргарита, шагнув вперед. Она встала рядом со мной, и я почувствовал исходящее от нее тепло и какую-то новую, незнакомую мне уверенность. — Я не собираюсь отсиживаться за стенами, пока вы тут рискуете жизнями. Тем более, что мой Дар… он может здесь помочь. Помочь больше, чем вы думаете.

Я смотрел на нее, на ее серьезное, решительное лицо, и понимал, что спорить бесполезно. Она приняла решение. И она была права. Ее способность влиять на разум, создавать ментальные помехи или, наоборот, усиливать концентрацию наших воинов, могла стать серьезным козырем в предстоящей битве.

— Хорошо, — наконец сказал я, сдаваясь. — Раз вы здесь… значит, так тому и быть. Но я прошу вас всех — будьте предельно осторожны. Держитесь позади основных сил, на командном пункте. Ваша жизнь слишком ценна, чтобы рисковать ею без крайней необходимости.

Я осматривал их броню и про себя глубоко вздыхал. Тем более, что вы нарядились в свои старые никудышние латы, которые в подметки не годятся тому, что нам удалось собрать.

— Не беспокойся, барон, — хмыкнул Романович, поправляя тяжелую латную рукавицу. — Мы не самоубийцы. Мы пришли не мешать, а помогать. И посмотреть, как твои инженерные фокусы сработают против настоящей армии. Ты думал, что я позволю себе пропустить такое грандиозное события? Да я тогда буду не Романовичем, а земляной вшой!

Я кивнул. Спорить больше не было ни времени, ни смысла. Они здесь. И это нужно было принять как данность.

Я снова поднялся на дозорную вышку, на этот раз вместе с ними. Отсюда, с высоты, картина приближающейся орды была еще более впечатляющей и жуткой. Это была река. Бурая, грязная река из человеческих тел, которая медленно, но неумолимо текла в нашу сторону, заполняя собой все пространство до самого горизонта.

Гул нарастал, превращаясь в сплошной, давящий на уши рев.

— Сколько их? — спросила Маргарита, ее голос был напряжен, но в нем не было страха. Она стояла рядом, вглядываясь в даль.

— Много, — коротко ответил Иван, который тоже поднялся к нам. — Очень много. Десять тысяч, может, больше.

И тут я почувствовал то, чего никак не ожидал. То, чего здесь быть не должно было. Вибрация в пространстве. Эманации. Холодок побежал по коже.

Краем глаза я увидел, как губы Скворцова едва заметно вздернулись.

— Почувствовал, мой дорогой друг?

Да. Почувствовал. Магия. Вместе с ордой двигалась и она. Очень сильная, резонирующая в пространстве магия.

* * *

То, что приснилось Маргарите, конечно же, не было сном. Сны — это, знаете ли, штука довольно простая. Там обычно фигурируют говорящие кролики, бесконечные падения в никуда или, в особо тяжелых случаях, бывшие возлюбленные.

То, что видела Маргарита, было куда сложнее и, откровенно говоря, значительно неприятнее. Будучи Одаренной особой, она, хоть и владела своей Силой весьма прилично, но, увы, не идеально. Идеалу, как известно, предела нет, он всегда маячит где-то на горизонт, но при любой попытке сблизиться — резко разрывает дистанцию.

Именно поэтому с девушкой иногда случались такие вот… инциденты. Когда ее Дар, повинуясь собственной, совершенно нелогичной прихоти, решал, что ей будет крайне интересно посмотреть чужое кино. Прямой трансляцией. Без возможности переключить канал.

И вот что она видела в ту ночь.

Трое магов, сопровождаемые одним-единственным выжившим из недавно перебитого отряда, который еще полчаса назад с энтузиазмом собирался присоединиться к орде, теперь шли в сторону стана Радомира Свирепого.

Выживший, которого звали (хотя это уже не имело никакого значения) Гхырк, шел впереди, спотыкаясь и постоянно оглядываясь. Его лицо было бледным, глаза выражали ту степень ужаса, которую обычно испытывает мышь, обнаружившая себя посреди дома любителей кошачьего царства.

Ближе к глубокой ночи, когда луна, похожая на надкусанный кусок сыра, лениво выкатилась на небо, ренегаты увидели вдали россыпь костров. Словно кто-то высыпал на черную степную скатерть горсть тлеющих углей. Это был стан Радомира.

Они не стали подкрадываться. Зачем? Это было бы слишком… изящно. Их план был прост и прям, как линейка. Поэтому они просто подошли вместе со своим провожатым-пленником.

Первыми их заметили стражники у костра. Они как раз были заняты очень важным делом — спорили, можно ли считать сапог съедобным, если его долго варить с луком. Внезапное появление трех странных фигур прервало эту увлекательную дискуссию.

— Э-э-э… вы хто? — спросил один из стражников, инстинктивно хватаясь за свой ржавый топор.

Но ответить ему не успели. Шум, поднятый стражей, привлек внимание, и из самого большого шатра, откинув полог так, что тот едва не оторвался, вышел сам Радомир Свирепый. Вид у него был заспанный и очень недовольный.

— Вы кто такие? — осведомился он, его голос был подобен скрежету камней. — Чего надо?

— О, — отозвался хитрый К’тул, мгновенно входя в образ немощного, заблудшего старика. Он согнулся в три погибели, опираясь на посох, и закашлялся так, словно пытался выплюнуть собственные легкие. Хотя все внимание Радомира было приковано не к нему, а к Фтангу.

Да, Фтанг производил впечатление. Он стоял, возвышаясь над всеми, как скала, и с любопытством разглядывал кочевников, словно прикидывая, сколько из них поместится у него в кулаке.

Радомир смотрел на него, и в его глазах отчетливо читались два сильных, почти первобытных желания: первое — немедленно потягаться с этим гигантом силами, и второе — как можно скорее переманить такого воина в свое войско. С таким парнем можно было не просто брать города, а использовать его в качестве тарана.

— Мы просто были наслышаны про такого великого воина, как вы, Радомир, — проскрипел К’тул. — И про вашу великую орду. Вот и пришли… с дарами. И с предложением.

— Да? И откуда ветер дует? — Радомир недоверчиво прищурился.

— Со всех сторон, почтенный, со всех сторон, — мягко ответил К’тул. — Ваша слава летит впереди вас, как стая воронов.

— А что, ваши спутники языки проглотили? — Радомир кивнул на молчаливого Идриса и все еще рассматривающего всех Фтанга.

— Я за старшего просто, кши-ши-ши, — рассмеялся К’тул своим наигранным, дребезжащим смешком. — Так вот, мы подумали… раз уж у вас такие грандиозные планы по захвату этих изнеженных городов… то было бы неплохо завладеть этой армией.

Брови Радомира взлетели вверх так стремительно, что едва не затерялись в его спутанных волосах. На мгновение в лагере воцарилась тишина. Даже сверчки перестали сверчать. Ему не послышалось? Этот старый хрыч, который, судя по виду, вот-вот должен был рассыпаться в прах, только что сказал, что хочет завладеть ЕГО армией?

Радомир посчитал, что было бы логично оправдать такую оговорку старика тем, что он впал в маразм.

— Это МОЯ армия, — процедил Радомир, и в его груди тут же вспыхнула Ярость. С большой буквы. Та самая, которую он не испытывал уже много дней. Последний раз в таком приступе он ударом кулака переломил дубовый стол, и сейчас ему отчаянно захотелось проделать то же самое, но с головой этого наглого старика. — МОЯ! — гаркнул он, его рев прокатился над лагерем. — Я — РАДОМИР СВИРЕ…

Хлоп.

Мир вокруг Радомира Свирепого внезапно потерял краски. Стал серым, плоским, двухмерным. А еще он вдруг обнаружил, что наблюдает за всем как бы со стороны. Очень странное и, надо сказать, не самое приятное ощущение.

— … ПЫЙ-пый-пый-пый-пый… пый… пый… ый… ый… й……… — разлетелся его боевой клич затихающим эхом по пространству, словно в пустом автомобильном тоннеле.

Лишь спустя секунду, которая показалась ему вечностью, он понял, что именно произошло. Он увидел свое собственное тело. А вот головы видно не было. А видно не было потому, что здоровяк, пришедший вместе со стариком и тем третьим мужчинок, свел ладони вместе.

Картина прояснилась. И она Радомиру категорически не понравилась. Как и тот хлопок, который он услышал.

Только теперь ему все стало понятно. Здоровяк только что размозжил его, Радомира Свирепого, голову одним простым хлопком в ладоши, как напившегося крови комара.

Так бесславно. Так нелепо. Так… эффективно.

Последней мыслью Радомира было: «А ведь какой воин пропадает… Надо было его все-таки переманить…»

А потом мысли кончились. Как и сам Радомир.

Тело Радомира Свирепого, лишенное головы, еще несколько секунд простояло по инерции, а затем с глухим стуком рухнуло на землю, подняв облачко пыли. В лагере воцарилась гробовая тишина. Кочевники, еще мгновение назад с благоговейным ужасом взиравшие на своего непобедимого вождя, теперь с не меньшим ужасом смотрели на то, что от него осталось.

И на тех, кто это сделал.

— Ну вот, — с досадой произнес Идрис, разглядывая свои ногти. — Опять все в крови. Фтанг, я тебя просил — аккуратнее.

Фтанг же, стряхнув с ладоней остатки того, что еще недавно было головой Радомира Свирепого, виновато пожал плечами и посмотрел на К’тула.

Старик не стал медлить. Он шагнул вперед, наступив на край плаща поверженного вождя, и обвел толпу своим тяжелым, ледяным взглядом. Вся его старческая немощь, вся его показная дряхлость испарились без следа. Теперь перед ними стоял не заблудший путник, а нечто древнее, могущественное и абсолютно безжалостное.

— Слушайте меня! — выкрикнул К’тул, и его скрипучий голос, усиленный магией, пронесся над притихшим табором, заставив даже самые дальние костры испуганно затрепетать. — Ваш предводитель был силен, да. Но глуп. Он вел вас на убой, на бессмысленную бойню ради собственной прихоти. ТЕПЕРЬ Я ВАШ ПРЕДВОДИТЕЛЬ! Я! К’тул из Старого Мира!

Он выдержал паузу, давая словам впиться в сознание ошеломленных кочевников.

— И наш план не меняется! Мы идем на запад! Мы идем забирать то, что принадлежит нам по праву сильного! — он вскинул свой кривой посох.

Правда, под этими словами старый маг-ренегат скрывал свою истинную цель: добраться до барона и его Сердца Руны. Но чтобы заставить глупых ордынцев идти в бой и умирать, как мухи, напитывая его собственный Рунный Камень, нужно было подобрать нужные слова.

По толпе пронесся неуверенный, но одобрительный гул. Идея грабежа и насилия была им близка и понятна.

— А кто сильно против, — К’тул обвел толпу своей зловещей, беззубой улыбкой, — кто считает, что я не прав… тот может предложить свои альтернативы Фтангу.

Старик кивком указал на здоровяка, который тут же с хрустом размял свои огромные кулаки и с надеждой посмотрел на толпу.

Очевидно, что возражений не было. Желающих подискутировать с Фтангом на тему легитимности новой власти как-то не нашлось.

— ВЫ ГОТОВЫ ИДТИ В БОЙ ЗА МНОЙ⁈ — уточнил К’тул, его голос гремел, как раскат грома.

— Да-а-а-а! — на этот раз ответ был куда более уверенным, почти восторженным. Рев тысяч глоток прокатился по ночной степи.

— Хорошо, — улыбнулся старик. — Очень хорошо.

Глава 17

— Всем приготовиться! — мой голос, усиленный самодельным рупором, прорезал напряженную тишину, царившую над ущельем. Он прокатился эхом, отражаясь от скал, и замер, уступив место лязгу стали и коротким, отрывистым командам сотников. — Руслан! Олег! К баллистам! Занять боевые позиции!

Времени на раскачку, на последние наставления, на слова прощания не оставалось. Орда Радомира была здесь. В прямой видимости. Ее авангард, самые быстрые и отчаянные, уже втягивался в широкое горло ущелья, превращаясь из бесформенной массы в вытянутую, уродливую змею, ползущую нам навстречу.

А это значит, что через ближайшие двадцать минут, может, даже меньше, они достигнут наших первых рубежей. И начнется то, к чему мы так долго готовились. Последняя битва. Битва, от которой зависело все.

Я стоял на своей дозорной вышке и смотрел на приближающуюся лавину. Сердце гулко стучало в груди. Если бы я сказал, что страшно не было — я бы соврал. Страшно было еще и как. Но вместе с тем у меня была уверенность, что просто так мы не отступим. Не на тех нарвались.

Все было на своих местах. Каждая деталь, каждая шестеренка, каждый человек. И мы покажем этим сучьим детям, что не стоит совать свои руки и носы туда, куда их не просят и брать то, что им не принадлежит.

Я видел, как на плато, нависающем над ущельем, занимают свои позиции воины, вооруженные нашими «огненными горшками». Они не сбивались в кучу, нет. Они рассредоточились, как я и учил, создавая множество огневых точек, готовых обрушить на головы врага настоящий огненный шторм.

Я видел, как они раскладывают рядом с собой мешки с песком, чтобы в случае чего быстро потушить случайное возгорание, как проверяют фитили, как переговариваются друг с другом тихими, деловыми голосами.

Ниже, на уступах и карнизах скал, в заранее подготовленных и замаскированных гнездах, залегли арбалетчики. Их было немного, всего пара десятков лучших стрелков, отобранных Игнатом и Борисом. Но в их руках были наши «ККМ-2», и я знал, что каждый их выстрел будет точен и смертоносен.

А внизу, в самом ущелье, за второй линией баррикад, выстроились плотные ряды нашей основной пехоты. Солдаты Долгорукова и Романовича, закованные в композитную броню, стояли плечом к плечу, образовав несокрушимую стену из щитов и копий. Их лица были суровы, сосредоточены. Они были готовы встретить врага грудь в грудь, принять на себя основной удар.

Иван Кречет, мой верный командир хламников, находился там же, внизу, у центральной баррикады, рядом с сотниками. Он будет координировать действия пехоты, направлять их, поддерживать боевой дух. Его опыт, его хладнокровие в бою были сейчас бесценны.

А я… я оставался здесь, наверху. Мое место было здесь. По крайней мере на текущий момент времени.

Отсюда я видел все поле боя. Отсюда я мог управлять этим сложным, смертоносным оркестром. Моим оружием были не меч и не арбалет. Моим оружием были расчет и тактика. Я не был гениальным стратегом или военачальником, но и не был глупым человеком.

И, как минимум, я должен был понимать как себя ведет вражеская необузданная толпа при поражении «молотовыми».

Переведя взгляд с огневых точек, я снова посмотрел на движущуюся ораву. Они неслись, ревя и потрясая оружием, уверенные в своей силе, в своем численном превосходстве. Они не видели наших ловушек, не знали о наших «огненных горшках», не подозревали о мощи наших арбалетов.

Если можно было бы сказать, что они шли на убой — я бы так и сказал. Но, к сожалению, я понимал, что такая орда идет только с одной целью — грабить, убивать и захватывать. Каждый из их «армии» был готов пасть, чтобы уступить место собрату ради общей цели.

[Руслан и Олег]

Руслан был не из робкого десятка. Как и Олег. Они оба прошли через огонь, воду, медные трубы, Дикие Земли и много чего еще. Не один год им приходилось собственными руками сражаться с монстрами, продираться через их толпы, буквально подставлять шеи под клыки, когти и жвала. Но, как известно, самый страшный монстр — это человек. Особенно, когда этих людей много, и все они с горящими от ярости глазами и ржавыми тесаками в руках несутся прямо на тебя.

— Страшно? — спросил Олег у Руслана. Его голос, обычно ровный и насмешливый, сейчас слегка дрожал, хотя он и пытался это скрыть за маской показного спокойствия.

— Да, — честно ответил Руслан и сглотнул. Этот сухой, нервный звук, казалось, эхом прокатился по каменному уступу, на котором они заняли позицию у своей баллисты. С дальнего конца ущелья уже доносился нарастающий гул — тысячи голосов, топот тысяч ног, лязг плохого металла.

— Помнишь нашу задачу? — снова спросил Олег. Ему правда было страшно. Не тот панический ужас, что парализует волю, а холодный, колючий страх опытного воина, который точно знает, чем может закончиться такая встреча.

Нервный мандраж был нормальным состоянием, к которому он за годы странствий привык, но ничего не мог с собой поделать. Руки бил мелкий тремор, колени слегка подкашивались, а по спине под композитным нагрудником струился холодный пот.

— Помню, — Руслан покрепче ухватился за массивный рычаг своей баллисты, ощущая ладонями шероховатое, плохо отполированное дерево, чьи мелкие занозы привычно впивались в кожу. — Стреляем до упора, а потом валим. Никакого геройства. Никакого риска.

— Никакого риска, — как эхо, повторил за ним Олег, и в его голосе прозвучала мрачная ирония.

Руслан снова посмотрел на ущелье. Оно было готово. Паутина растяжек, замаскированные ловушки, пирамидки «огненных горшков» на склонах… Все было рассчитано, продумано. Но одно дело — план на пергаменте, и совсем другое — ревущая, живая лавина, которая вот-вот хлынет в этот каменный коридор.

— Идут, — сказал Олег, его голос стал жестким, собранным. Он прищурился, вглядываясь в даль, где на фоне серого утреннего неба уже можно было различить первые силуэты, вырвавшиеся из общей массы.

— Да что ты? — нервно хохотнул Руслан, пытаясь сбросить напряжение. — А я-то думал, они на чай зашли. Целься.

Теперь хохотнул Олег, его смех был коротким, сухим, как треск ломающейся ветки.

— В такую толпу даже слепой не промажет.

И он был прав. Орда втягивалась в ущелье. Чем ближе они подходили, тем чаще начинало биться сердце. И от их количества. И от их вида. Руслан видел их. Грязные, заросшие, в рваных шкурах, с безумными, горящими глазами. Они неслись вперед, не разбирая дороги.

Их было много. Действительно много. Сначала Руслан по привычке, выработанной годами разведки, попытался их считать. Десять. Пятьдесят. Сотня. Две. А потом он понял, что это не просто глупая, а абсолютно бредовая затея. Проще было ложками вычерпать и пересчитать все озеро Ильмень, чем этот бесконечный, бурлящий, ревущий поток из человеческих тел, который, казалось, не иссякнет никогда.

Он снова сглотнул вязкий комок в горле и скосил взгляд на лежавшие по правую руку от него аккуратные паки со снарядами для баллисты. Тяжелые, окованные железом бревна, предназначенные для того, чтобы крушить, ломать, пробивать.

Ему было тяжело представить, сколько из них он успеет выпустить по этой живой реке, но он постарается. Постарается сделать как можно больше.

Руслан замер, его рука лежала на грубо отесанном рычаге баллисты. Он не дышал. Весь мир сузился до этого узкого проема в баррикаде. Он чувствовал, как пот стекает по виску, как бешено колотится сердце, отбивая в ушах какой-то первобытный, дикий ритм.

— Давай, Русь, — прохрипел рядом Олег, его лицо было бледным, но глаза горели лихорадочным, злым огнем. — Дай им прикурить.

Руслан выдохнул. Его пальцы стиснули рычаг до побелевших костяшек. Прицеливаться было бессмысленно. Он просто направил тяжелое метательное плечо в самую гущу этого людского потока, туда, где плотность тел была максимальной. И дернул.

Механизм, созданный гением барона и собранный их собственными руками, сработал безупречно. Композитные плечи согнулись, натягивая толстую тетиву из воловьих жил, а затем с оглушительным, сухим щелчком, похожим на треск ломающегося векового дуба, распрямились. Баллиста, содрогнувшись всем своим деревянным телом, выплюнула тяжелое, окованное железом бревно.

Снаряд с утробным, воющим звуком пронесся по воздуху. Это был не свист стрелы, нет. Это был рев летящей смерти. Он врезался в первые ряды дикарей с чудовищной силой.

Зрелище было одновременно и жутким, и завораживающим. Бревно, вращаясь, проложило в толпе кровавую просеку. Оно ломало кости, сминало тела, подбрасывало в воздух ошметки плоти и обрывки шкур.

Несколько человек, те, кому не повезло оказаться на его пути, были просто стерты с лица земли, превратившись в кровавое месиво. Еще с десяток, сбитые с ног, покалеченные, упали под ноги своим же соплеменникам, которые, не обращая никакого внимания на павших товарищей, продолжая нестись вперед.

— Есть! — выкрикнул Олег, и в его голосе смешались восторг и ужас. Он тут же дернул за рычаг своей баллисты.

Второй снаряд полетел следом, чуть правее, расширяя брешь в рядах нападающих. Снова крики, снова кровь, снова падающие тела.

Но, как и следовало ожидать, орда неслась дальше.

Потери… они их просто не замечали. Для них это были не потери. Это была… естественная убыль. Как камни, осыпающиеся со склона во время лавины. Упавшие, раненые, умирающие — они были лишь помехой на пути, которую нужно было перешагнуть, растоптать, чтобы двигаться дальше.

В их безумных глазах не было ни страха, ни сомнения. Лишь первобытная, животная ярость и жажда разрушения. Они были как саранча, что увидела свежее поле. И жажда добраться до него перебарывала весь страх и всю нерешительность.

— Перезаряжай! — рявкнул Руслан, уже работая воротом своей баллисты.

Это был адский труд. Нужно было с нечеловеческим усилием натянуть тугие жилы, зафиксировать их, вложить в ложе новый снаряд. Мышцы горели, пот заливал глаза, руки скользили по дереву. Но они работали. Быстро. Словно от скорости их движений зависела не только их собственная жизнь, но и жизнь всех, кто был позади.

Впрочем, можно сказать, что именно так оно и было.

Снова выстрел. И снова. Баллисты били без остановки, выплевывая смерть. Бревна крушили, калечили, пробивали в рядах дикарей страшные борозды, которые тут же заполнялись, словно поток воды.

— Не останавливаются, гады! — прорычал Олег, его лицо было перепачкано грязью и потом. — Им что, вообще плевать⁈

— Им приказали идти вперед! — крикнул в ответ Руслан, пытаясь перекричать нарастающий рев толпы. — И они будут идти!

Он был прав. В этом безумии чувствовалась чья-то злая, расчетливая воля. Кто-то гнал их вперед, используя как живой таран, как пушечное мясо.

Руслан снова прицелился. На этот раз он выбрал другую цель. Чуть ближе, где начинались первые единицы спрятанных ловушек. Он дернул рычаг.

В тот же миг, когда бревно вылетело из баллисты, и, достигнув цели, задело растяжку, земля под ногами у дикарей вздыбилась, после чего над головами орды вспыхнули сотни мелких стальных иголок.

Это сработал «Еж».

Вопль, который раздался в ущелье, был не похож на прежние. Это был не яростный рев, а пронзительный, полный боли и ужаса визг. Десятки дикарей, попавшие в зону поражения, рухнули на землю, их ноги, животы, грудь были утыканы стальными иглами, как подушечки для булавок. Они катались по земле, пытаясь вырвать из себя эти смертоносные занозы, но лишь глубже вонзали их в плоть.

Напор на мгновение захлебнулся. Задние ряды, наткнувшись на стену из корчащихся в агонии тел, замешкались, сбились в кучу. И в этот самый момент…

— Огонь! — раздался с вершины ущелья усиленный рупором голос барона.

И с неба полился огненный дождь.

Десятки «огненных горшков», зажженных одновременно, полетели вниз, оставляя за собой дымные следы. Они врезались в плотную массу дикарей, разбиваясь, разбрызгивая во все стороны свою липкую, горящую смесь.

Ущелье превратилось в ад. Пламя с ревом взметнулось вверх, пожирая людей, их одежду, их волосы. Воздух наполнился запахом горелого мяса и истошными воплями. Люди, объятые огнем, метались, как живые факелы, поджигая своих же соплеменников, превращая толпу в один огромный, ревущий костер.

— Вот так-то лучше, — с мрачным удовлетворением проговорил Руслан, глядя на это огненное безумие.

Но даже это не остановило орду. Те, кто был позади, те, кого не задел огонь, перешагнув через горящие трупы, снова ринулись вперед. Ярость в их глазах смешалась с безумием. Они уже не просто хотели убивать. Они хотели мстить.

— Отходим! — скомандовал Олег. — Наша задача выполнена!

Он был прав. Они задержали авангард, заставили их сбиться в кучу, создав идеальную мишень для огненного дождя. Теперь им нужно было убираться отсюда, пока дикари, прорвавшиеся через огонь, не добрались до их позиции.

Они бросили свои баллисты. Перезаряжать их уже не было времени, да и смысла. Схватив арбалеты, они бросились бежать ко второй линии обороны.

За спиной раздавался рев и визг. Несколько дикарей, вырвавшихся из огненного пекла, заметили их и кинулись в погоню. Руслан, обернувшись на бегу, вскинул свой ККМ-2. Короткая, хлесткая очередь. Двое нападавших рухнули, пронзенные болтами.

Они бежали, перепрыгивая через камни. Легкие горели, в ушах стучало. Но они знали — нужно добраться до своих, переступая через все последующие рады ловушек, чтобы не дай бог не попасть в такую же мясорубку.

[Александр Кулибин]

— Огонь! — крикнул я в рупор, видя, как внизу, в ущелье, сработала одна из первых ловушек, и как в рядах наступающих возникло замешательство.

Полетели первые порции «огненных горшков». С десятков огневых точек на плато, где я расставил своих людей — вниз, в плотную массу дикарей, устремились горящие снаряды. Они летели, как рой рассерженных шершней, чтобы с глухим стуком разбиться и ужалить напалмовым ядом.

От увиденного приступ тошноты мгновенно подскочил к горлу. Я крепко сжал перила дозорной вышки, стараясь удержать равновесие. В нос ударил тошнотворный запах горящей плоти, смешанный с едким дымом и криками.

Я вспомнил, как не так давно Иван спросил меня, убивал ли я людей. Тогда я ответил «нет». И это было правдой. Убийство Цепеша… оно было другим. Оно произошло в каком-то неистовом, огненном порыве, в состоянии, близком к безумию, когда я не до конца осознавал, что делаю. Я ничего не почувствовал тогда, кроме всепоглощающей ярости.

А здесь… здесь было иначе. Я видел все. Я отдавал приказы. И я понимал головой, что это враг. Что они пришли сюда, чтобы убивать, грабить, разрушать. Что они не пощадят никого — ни женщин, ни детей. И что если мы не остановим их здесь и сейчас, то они принесут смерть и разрушение в наши дома, в Хмарское, в Новгород, в Руссу.

Либо они, либо мы.

Эта мысль, простая, жестокая, но единственно верная в данной ситуации, помогла мне подавить тошноту, прогнать сомнения. Я заставил себя смотреть. Смотреть и анализировать. Потому что сейчас от моего хладнокровия, от моих решений зависели жизни сотен людей.

Огненный вал, который мы обрушили на авангард орды, сделал свое дело. Первые ряды дикарей были сметены, превратившись в один огромный, ревущий костер. Но орда не остановилась.

Задние ряды, перешагивая через горящие трупы своих соплеменников, с еще большей яростью ринулись вперед. Их лица, искаженные безумием, были освещены отблесками пламени, и в этом свете они казались демонами, вырвавшимися из преисподней.

Они преодолели огненный барьер. Они достигли первой линии наших баррикад. Тех самых, что мы возводили в последние дни, тех, что должны были стать первой, неприступной преградой.

Но мы были готовы к этому. Едва дикари сгрудились у завалов из камней и бревен, как с уступов снова полетели «огненные горшки», на этот раз прицельно, в самые плотные скопления. Одновременно с этим мы подожгли и сами баррикады, вернее, те их части, где были заложены просмоленные дрова и солома. И подожгли баллисты, которые остались внизу, — я не мог позволить, чтобы такое мощное оружие досталось врагу.

Ущелье превратилось в огненный котел. Дым ел глаза, крики смешивались с треском горящего дерева. Но дикари, словно не чувствуя боли, продолжали лезть вперед. Они карабкались по горящим бревнам, отталкивали в сторону тела своих павших товарищей, прорывались сквозь пламя.

И вот они достигли того самого, самого узкого места. Той «воронки», которую мы специально создали, той смертельной зоны, где их ждал мой главный «сюрприз».

Паутина почти невидимых в дыму и сумерках ущелья проволочных растяжек.

Первые ряды дикарей, ослепленные яростью, не заметили их. Они споткнулись, упали, и в тот же миг земля под ними взорвалась. Сработали «Ежи». Не один. Десятки. Множество.

С глухим, пружинящим хлопком из замаскированных ящиков во все стороны вырвались сотни, тысячи тонких, остро заточенных стальных игл. Они летели с огромной скоростью, срезая все на своем пути. Это был не смертельный, но чудовищно эффективный удар. Вопль боли, который раздался в ущелье, был в разы страшнее, смешиваясь с визгами горящих заживо.

Клянусь, я был уверен, что эта симфония смерти и ужаса долетала не то, что до Руссы, а до Хмарского и у каждого жителя в нашем регионе сегодня не будет сна ни в глазу. А у кого-то, сто процентов, добавится седых волос.

Дикари падали, их ноги, животы, грудь были утыканы стальными иглами. Они не могли двигаться, они лишь корчились на земле, создавая непреодолимую преграду для тех, кто шел следом. Возник затор, паника.

И в этот самый момент я отдал следующий приказ.

— Катапульты! Залпом!

На склонах ущелья, там, где мы установили наши легкие, мобильные метательные машины, заскрипели вороты. Две машины, сработав почти одновременно, обрушили на сгрудившихся в узком проходе дикарей новую порцию смерти. На этот раз — «огненные горшки» побольше, способные накрыть своим содержимым сразу несколько квадратных метров.

Пламя снова взметнулось вверх, превращая узкий проход в огненную печь. Дикари, зажатые между горящими баррикадами, телами своих павших товарищей и стеной огня, метались, кричали, сгорали заживо.

А с уступов, из замаскированных гнезд, по ним били арбалетчики. Десятки лучших стрелков, вооруженные нашими «ККМ-2», методично, хладнокровно, выцеливали тех, кто пытался выбраться из этого ада, тех, кто еще представлял угрозу.

Свист болтов смешивался с треском огня и воплями умирающих. Это была не битва. Это была бойня. Хорошо спланированная, расчетливая, безжалостная бойня.

Я стоял на вышке и смотрел на все это. И я не чувствовал жалости. Лишь отвращение с примесью инженерного удовлетворения. Каждая деталь, каждая ловушка, каждая огневая точка — все было на своем месте. Все работало так, как я и задумал.

[Ктул, Идрис, Фтанг]

К’тул брел в арьергарде орды. Он не спешил. Спешка — удел молодых. А К’тул не был ни молодым, ни глупым.

Он шел, опираясь на свой кривой посох, и с философским спокойствием наблюдал за тем, как необъятная, ревущая масса его нового войска втягивается в узкое горло Ущелья. Рядомплелись Идрис и Фтанг. Идрис, как всегда, был недоволен. Его не устраивало все: пыль, шум, общество дикарей и тот факт, что ему снова пришлось идти пешком.

Фтанг же просто шел, потому что ему сказали идти. Его могучий, но не обремененный излишними мыслями разум, был занят куда более важными вещами. Например, почему он не выступал в первых рядах и прямо сейчас не разносил все вокруг себя в дребезги.

После скоропостижной кончины Радомира Свирепого, К’тул, не теряя времени даром, первым делом зашел в его шатер. Он ожидал найти там карты, планы, возможно, какие-то секретные донесения, которые помогли бы ему лучше понять замысел его предшественника. Но то, что он увидел, вызвало у него лишь приступ старческого, саркастического смеха.

Ничего особо великого в планах покойного ордынца не было. Стол был завален какими-то обрывками карт, которые между собой почти никак не увязывались, или увязывались каким-то очень хитрым, ведомым, видимо, только самому Радомиру, образом. Рядом валялись костяные фигурки, изображавшие, по всей видимости, вражеские отряды, и несколько очень оптимистичных рисунков, на которых Радомир, изображенный в виде огромного великана, одной левой разносит в щепки какой-то город.

Изучив все, до чего смог добраться, К’тул сделал лишь один, но зато железобетонный вывод: идти им придется обратно, на запад, действительно только одним путем — через то самое Ущелье Черного Ворона.

И не нужно было иметь семи пядей во лбу или обладать даром предвидения, чтобы догадаться, что их там будут ждать. С хлебом-солью, объятиями и, скорее всего, с очень острыми и недружелюбными предметами.

Но это мало волновало К’тула.

Он смотрел на то, как его многотысячная армия, его живой таран, с ревом и гиканьем вливается в узкий каменный коридор. Он слышал доносившиеся издалека крики, треск огня, лязг металла. Он видел, как небо на западе окрасилось в багровые, зловещие тона. И на его высохшем, похожем на череп лице, играла довольная, почти хищная улыбка.

Пусть идут. Пусть сражаются. Пусть умирают.

Чем больше этих дикарей, этих примитивных, неотесанных болванов, поляжет сегодня в этом ущелье, тем лучше. Их смерть, их страх, их боль, их кровь — все это не будет напрасным. Все это станет пищей. Пищей для того маленького, невзрачного камушка, что лежал сейчас в мешке, у самого сердца.

К’тул чувствовал, как голодное и неочищенное Сердце Дикой Руны, отзывается на эту кровавую жатву. Оно слабо, едва заметно пульсировало в такт крикам и стонам, доносившимся из ущелья. Оно впитывало в себя эту мрачную энергию, эту эссенцию страдания и смерти. Оно росло. Медленно, да. Но росло.

К’тул не был стратегом, как покойный Радомир. Он не собирался бросать свою армию напролом, надеясь на численное превосходство. Нет. Он был магом. Древним, хитрым, безжалостным. И его план был куда тоньше.

Эта битва была для него не целью, а средством. Инвестицией. Он вкладывал жизни этих дикарей, которые ему ничего не стоили, в рост своего могущества. А когда его «семечко» напьется вдоволь крови, когда оно наберет силу, тогда… тогда наступит его час.

Час, когда К’тул и его приятели смогут воспользоваться магией Дикой Руны, что теперь принадлежит им, чтобы захватить эту часть континента. Их собственная сила будет подпитываться таким древним и невероятно сильным артефактом, что был выращен буквально на крови. И это сделает его куда могущественнее. И куда ужаснее.

— Когда уже нам можно будет присоединиться? — поинтересовался Фтанг, с тоской глядя в сторону ущелья, откуда все еще доносились отголоски битвы и аппетитно пахло горелым мясом. — Мне хочется пойти туда и поиграть с ними.

Он переминался с ноги на ногу, его огромные кулаки то сжимались, то разжимались. Отсутствие действия явно утомляло его больше, чем любая битва.

— Не сейчас, — отрезал К’тул, не отрывая взгляда от ущелья. Его выцветшие глаза внимательно следили за происходящим, анализируя, оценивая. — Я не хочу, чтобы ты превратился в огромную, хорошо прожаренную отбивную. У того мальчишки-барона, похоже, весьма специфические представления о гостеприимстве.

— Ммммм… отбивнаааая… — мечтательно протянул Фтанг, и его живот, словно полностью соглашаясь с последним аргументом, издал громкий, протяжный, почти меланхоличный бурчащий звук.

И тут К’тул почувствовал это. Тонкое, почти невесомое, но настойчивое прикосновение к своему разуму. Словно кто-то пытался осторожно, но бесцеремонно, просунуть ментальное щупальце в его черепную коробку.

Он уже ощущал это скользкое, неприятное касание и раньше, когда они тащили ту рыжеволосую девчонку через лес. Видимо, это была снова она. Пыталась просканировать поле боя, оценить обстановку. Наивная.

— Паскудная тварь, — процедил он сквозь зубы, мгновенно возводя ментальный барьер, похожий по своей структуре на стену из колючей проволоки под высоким напряжением. Щупальце тут же отдернулось, словно обжегшись.

— Не только она, — кисло отозвался Идрис, который тоже почувствовал ментальное вторжение. Он поморщился, словно проглотил что-то протухшее. — Никого другого не ощущаешь, что ли?

К’тул медленно кивнул. Конечно, он ощущал. Эта вторая аура была другой. Не тонкой и проникающей, как у девчонки, а мощной, почти осязаемой, пульсирующей и ледяной, как айсберг на далеком севере. К’тул пошамкал губами. Еще один маг из старого мира, который охотился за ним и его приспешниками сотню-другую лет назад.

«Что, не сидится тебе на месте, старый пройдоха, — подумал К’тул, вспоминая былое».

— Ощущаю, — подтвердил К’тул. — Но вряд ли он настолько глуп, чтобы кинуться к нам троим в одиночку и попытаться остановить нас собственными руками. Он силен, да, спору нет. Но он не настолько силен. И, судя по тому, что я успел о нем понять, он не из тех, кто занимается бессмысленным самопожертвованием. Он расчетлив. И это делает его еще более опасным.

Старик снова посмотрел на ущелье. Битва там явно шла к своему логическому завершению. Крики стихали, огня становилось все меньше.

Его внимание привлек один из ордынцев, наполовину обсмаленный, перепачканный в саже, он брел, не разбирая дороги, пока не дошел до К’тула и не остановился.

— Не пройти, — сказал он. — Там образовалась гора из наших людей, о, великий К’тул из Старого Мира, — а затем глаза его остекленели, и он рухнул навзничь.

К’тул, не обращая внимания на павшего у его ног гонца, извлек из-за пазухи тот самый маленький, невзрачный камушек — Сердце Дикой Руны. Он поднес его ближе к глазам, рассматривая в тусклом свете дня. А затем перевел взгляд на еще теплое тело ордынца, лежавшее на земле.

И он увидел это. Едва заметную, почти призрачную, красноватую дымку, которая медленно поднималась от трупа, словно последний выдох, словно сама эссенция только что оборвавшейся жизни. И эта дымка, повинуясь какому-то невидимому закону, тонкой, извивающейся струйкой потянулась к камню в руке К’тула.

Она впиталась в него. Беззвучно. Мгновенно. И в тот же миг одна из мутно-серых граней камушка на долю секунды моргнула тусклым, но отчетливым алым отблеском, прежде чем снова стать серой.

К’тул довольно хмыкнул. Работает. Медленно, конечно. Одна жизнь — одна крошечная капля в бездонный сосуд. Но работает.

Его размышления прервал очередной отряд дикарей, который с гиканьем и боевыми воплями пронесся мимо, направляясь прямиком в ущелье, в огненную мясорубку.

Старик, поморщившись, вытянул свою костлявую руку и мертвой хваткой уцепился за плечо одного из пробегавших мимо ордынцев. Тот от неожиданности едва не выронил свой топор, но, увидев, кто его остановил, тут же замер, как вкопанный.

— Скажи всем отступить оттуда, — проскрипел К’тул, его голос был лишен всяких эмоций. — Немедленно. И собраться здесь, у входа в ущелье. Нам нужно разобрать этот завал из трупов, иначе мы не пройдем.

— Понял вас, великий К’тул! — выпалил ордынец, его глаза были полны суеверного ужаса. Он вырвался из хватки старика и, развернувшись, бросился обратно, к основной массе войска, выкрикивая приказы нового предводителя.

[Маргарита Долгорукова]

Маргарита не планировала ввязываться в бой раньше времени. Да, она была здесь. Да, она была в боевой одежде, с кинжалом на поясе. Но она прекрасно понимала, что ее сила — не в клинке и не в физической мощи. Нет.

Ее Дар, ее способность проникать в чужие умы, чувствовать их мысли, их эмоции — вот было ее главное оружие. И сейчас, когда ущелье превратилось в кипящий котел из огня, стали и криков, куда важнее было не махать кинжалом, а осмотреть поле боя, понять, откуда на самом деле растут ноги.

Она стояла внизу у подножья отвесной скалы, чуть в стороне от входа у самого ущелья, где толпились солдаты. Отсюда она могла сосредоточиться и «взглянуть» сотнями глаз на происходящее.

Ей была видна вся картина этого жуткого, но завораживающего по своему масштабу побоища. Она видела, как летят «огненные горшки», как ревет пламя, как методично работают арбалетчики, как внизу, за баррикадами, несокрушимой стеной стоит их пехота. Она видела Александра, который, спустившись вниз, теперь находился рядом с царями и сотниками и что-то обсуждал.

Все шло по плану. По его плану. И это вызывало в ней смесь восхищения и какой-то тихой гордости.

Конечно же, Маргарита слышала про Радомира Свирепого. Слухи о нем, как степной пожар, расползались по всем землям. Но сам он, его разум, его воля, находились вне радиуса ее покрытия. Слишком далеко. Она не могла почувствовать его, не могла понять его истинные мотивы.

Маргарита была уверена, что такого сильного человека она смогла бы легко вычислить среди всей этой толпы, но… никого подобного не было.

А теперь… теперь здесь, в этом ущелье, среди тысяч дикарей, она ощущала нечто иное. Знакомое. Неприятное. То, от чего по спине, от самого затылка и до поясницы, пробежал ледяной, колючий холодок.

Она закрыла глаза, отключаясь от внешнего шума. Сосредоточилась. Потянулась своим ментальным взором туда, вглубь вражеской орды, за первые ряды, за стену огня и дыма. Она искала источник. Не источник ярости дикарей — та была примитивной, животной.

И она нашла его. Вернее, их. Три ментальных маяка. Два — тусклых, слабых, а третий… третий был другим. Древним, холодным, как могильная плита. Он был окутан какой-то ментальной защитой, колючей, неприятной, но она узнала его. Узнала этот ледяной, безжалостный разум.

— Не может быть, — прошептала она сама себе, ее губы едва шевелились.

— Что? — раздался рядом знакомый голос.

Маргарита вздрогнула и открыла глаза. Рядом с ней стоял Александр. Он смотрел на нее с беспокойством, его брови были нахмурены.

Маргарита напряглась, снова закрывая глаза, пытаясь уцепиться своим Даром хотя бы за один из этих разумов, за того, кто был слабее. Но среди них троих до одного было невозможно достучаться, потому что… мозгов и осознанности там не было, а второй… Ей нужно было подтверждение, ей нужно было убедиться, что она не ошиблась. Она протянула свое ментальное щупальце…

И ее тут же отшвырнуло. Словно она, маленький, неопытный котенок, сунулась в клетку к разъяренному тигру. Удар был не физическим, а ментальным, но от этого не менее болезненным.

— Ай! — она вскрикнула, отшатнувшись назад и схватившись за голову. В глазах потемнело, мир качнулся. Казалось, будто в ее мозг на мгновение воткнули раскаленную иглу. От самой макушки и через весь позвоночник до самых пяток

— Маргарита! — Саша тут же подскочил к ней, подхватил за плечи, не давая упасть. Его руки были теплыми, крепкими. От их прикосновения стало немного легче. Она скосила глаза и снова увидела эти странные, черные узоры на его правой руке, которые теперь казались еще более темными, почти живыми. От этого вида на душе стало еще паскуднее.

— Это те трое, — сказала она, с трудом переводя дыхание и глядя ему прямо в глаза. — Те, которые… которые меня тогда похитили. Они здесь. Я их чувствую.

Глава 18

Финал

К’тул стоял в арьергарде, наблюдая за огненным адом, разверзшимся в ущелье, с бесстрастием древнего божества, созерцающего муравейник, заливаемый кипятком. Он не чувствовал ни восторга, ни жалости. Лишь холодный, расчетливый интерес. Его план шел именно так, как он и предполагал.

Хотя, стоит отметить, что такого ГОРЯЧЕГО приема он не ждал однозначно.

Вопли, доносившиеся из каменного коридора, треск огня, предсмертные крики его нового, такого недолговечного войска — все это было для него лишь фоном.

— Фтанг, пойдем со мной, — проскрипел он, обращаясь к своему могучему спутнику, который с тоской наблюдал за битвой, не имея возможности принять в ней участие. — Но сначала, подбери-ка себе пару трупов. Вон те, что лежат у твоих ног. Прикройся ими, чтобы тебя, не приведи Луна, случайно не задели.

— Ура! — радостно взревел Фтанг. Мысль о том, что ему наконец-то разрешат подойти поближе к самому интересному, наполнила его детским восторгом. С каким-то понятным только ему весельем он наклонился и подхватил два бренных тела ордынцев, которые еще недавно были живыми людьми, а теперь превратились в импровизированные щиты. Он держал их под мышки, по одной в каждую руку, так легко, словно это были две тряпичные куклы.

Дважды уговаривать не пришлось.

Они подошли к самому входу в ущелье, остановившись на почтительном расстоянии. Отсюда было хорошо видно, как огненный вал начинает понемногу стихать, оставляя после себя лишь дымящиеся, обугленные трупы и непроходимый завал из камней, бревен и человеческих тел.

Арбалетные болты, пущенные со склонов, все еще свистели в воздухе, но большинство из них бессильно вязли в телах павших воинов орды. Если прикинуть лишь на мгновение, войско, пускай и поредело, но К’тул был уверен, что та часть, что здесь полегла — капля в море.

Приподняв камень над своей головой, К’тул пробормотал заклятие, после чего от каждого павшего воина к его руке, к неочищенному Сердцу Руны потянулись едва заметные красноватые нити.

Словно последний выдох сотен умирающих, поднималось над ущельем красное марево. Это была эссенция смерти, концентрированная энергия страдания, и она, повинуясь воле древнего мага, тонкой, извивающейся струйкой впитывалась в крепнувшее Сердце Руны.

К’тул чувствовал, что силы камня уже достаточно для следующего шага. Он повернулся к Идрису, который с брезгливым видом стоял чуть поодаль, стараясь не вдыхать тошнотворный запах горелого мяса.

— Идрис, пора.

Целитель недовольно поморщился, но подошел. Он знал, что сейчас от его способностей зависит успех всей операции. К’тул и Идрис встали рядом. Старик крепко сжал в руке почерневшее, пульсирующее Сердце Руны. Он закрыл глаза, концентрируясь, его губы беззвучно зашевелились, сплетая слова древнего, темного заклинания. Идрис положил свои длинные, холодные пальцы ему на плечо, вливая в ритуал свою собственную, целительную, но от этого не менее мощную, энергию.

Воздух перед ними задрожал, сгустился, превращаясь в нечто вязкое, почти осязаемое. Темный, маслянистый, полупрозрачный щит начал формироваться прямо из пустоты. Он рос, расширялся, пока не образовал перед ними купол диаметром в несколько десятков метров. Он колыхался, переливался всеми оттенками тьмы, словно живой.

— Вперед! — скомандовал К’тул, его голос прозвучал уверенно и властно. — Разбирайте завал! Не бойтесь огня, щит защитит вас!

Орда, получив новый приказ, с ревом ринулась вперед. Прикрытые магическим барьером, они начали растаскивать дымящиеся бревна, отбрасывать в сторону обугленные тела своих соплеменников, расчищая проход.

Сверху, со склонов, снова посыпались «огненные горшки». Они с глухим стуком разбивались о темный, вязкий купол, их горящее содержимое стекало по нему, как вода по стеклу, не причиняя никакого вреда. Арбалетный огонь тоже был бесполезен — болты либо отскакивали от барьера с противным визгом, либо просто вязли в нем, теряя свою убойную силу.

Воины барона, видя, что их снаряды больше не достигают цели, на мгновение растерялись. Но лишь на мгновение.

— Прекратить огонь! Экономить боеприпасы! — раздался голос парня. — Всем приготовиться к ближнему бою!

Орда, расчистив проход, хлынула дальше. Они прорвались через первую линию обороны, через остатки огненного ада. Да, они все еще попадали в ловушки, «Ежи» все так же выстреливали своими стальными иглами, но магический щит значительно ослаблял их эффект. Потери были, да, но они уже не были такими катастрофическими, как вначале. Лавина катилась дальше, неумолимо приближаясь ко второй линии баррикад, за которой их ждала наша пехота.

И вот они столкнулись.

Это напоминало столкновение «стенка на стенку», вот только клин вражеской пехоты воткнулся в непреодолимое препятствие. Ударился, отскочил обратно, словно резиновый мячик от стены и попытался навалиться снова. Но длинные пики, упертые в землю и крупные щиты делали свою работы.

Лязг стали о сталь, глухой удар топора о композитный щит, хруст ломаемых костей, яростные крики, предсмертные хрипы — все смешалось в один чудовищный, оглушающий гул. Это был ближний бой. Жестокий, беспощадный, без правил и пощады.

Дикари, обезумевшие от ярости и запаха крови, лезли напролом, размахивая своими ржавыми тесаками и дубинами. Они не умели фехтовать, не знали тактики. Их сила была в числе, в первобытной, животной ярости.

Но против них стояла стена. Стена из щитов, из копий, из стали и мужества. Воины Долгорукова и Романовича, облаченные в новую, почти неуязвимую броню, держали строй. Они дрались молча, сосредоточенно, каждый их удар был точен и смертоносен.

Композитные нагрудники и шлемы выдерживали удары, которые проломили бы любую латы. Мечи, выкованные «Фениксом», легко разрубали самодельное оружие дикарей и их незащищенную плоть.

К’тул стоял позади вместе с Идрисом и продолжал держать непробиваемый для арбалетов и огненных горшков щит. И, как думал старый маг, рано или поздно любая преграда рухнет, если как следует подождать и поднажать.

А поднажать было чем.

[Александр Кулибин]

Я стоял на небольшом возвышении у входа в ущелье и мог хорошо видеть происходящее. Мои инженерные ловушки, мои тактические расчеты сделали свое дело. Они проредили врага, заставили его умыться кровью, лишили его первоначального натиска. Но теперь… теперь все решалось здесь, внизу. Силой, мужеством, стойкостью каждого отдельного воина.

Я видел, как Иван Кречет со своей Бьянкой, которую он использовал теперь как короткое, но мощное копье, пронзает насквозь одного из дикарей. Видел, как Руслан и Олег, работая в паре, как два разъяренных медведя, крушат врагов своими тяжелыми мечами. Видел, как Миша, ловкий, как кошка, прикрывался щитом от ударов и тут же ударял выстреливаемым шипом. Практика пошла ему на пользу.

Но дикарей было слишком много. Они лезли и лезли, перешагивая через трупы, не обращая внимания на потери. Их ярость и численное превосходство начинали сказываться. Наша стена щитов, еще недавно казавшаяся несокрушимой, начала прогибаться. То тут, то там дикарям удавалось прорваться, завязать бой внутри нашего строя.

— Арбалетчики! Огонь по флангам! — кричал я, пытаясь скоординировать действия стрелков на склонах. — Не дать им обойти!

Болты свистели, находя свои цели, но это было все равно что пытаться вычерпать море ложкой. На место каждого убитого вставало двое новых.

Я чувствовал, как по спине пробегает холодок. Мы держались. Но как долго мы сможем продержаться? Еще час? Два? А потом… потом они нас просто сомнут. Задавят массой.

Нужно было что-то делать. Что-то, что могло бы переломить ход битвы. Но что? Все мои «сюрпризы» уже были использованы. Теперь оставалась только сталь, только мужество.

И я видел, что этого недостаточно.

[К’тул]

К’тул стоял в тылу своей орды, бесстрастно наблюдая за тем, как кровавый прилив разбивается о стену щитов и копий. Живая масса давила всем своим бесконечным потоком, но этого было мало. Место, в котором встал строй солдат плечом к плечу и не пропускал ордынцем было воистину узким. К’тул не смог не отметить тактического преимущества со стороны военачальников, которые соорудили именно в этом месте преграду и выстроили бойцов.

Старый маг недовольно поморщился, ощущая, как темный щит тянет из него энергию. Да, теперь у него было ее навалом, но если так продолжать стоять — рано или поздно силы закончатся. А значит…

Он повернул свою высохшую, похожую на череп, голову к Фтангу, который с нетерпением переминался с ноги на ногу, как огромный, рвущийся с цепи пес.

— Иди, — проскрипел К’тул. — Твой выход. Смешай их.

Фтанг не заставил себя ждать. Радостный, почти звериный рев вырвался из его необъятной груди, и он, словно запущенный из катапульты валун, врезался в ряды защитников.

Это было похоже на то, как таран пробивает стену. Композитные щиты, выдерживавшие удары мечей и топоров, с треском разлетались в щепки под его сокрушительными ударами.

Копья не успевали достигать тела великого (в буквальном смысле) Фтанга, потому что здоровяк либо отбивал их, отмахиваясь, либо невероятно резво уходил в сторону, сминая солдат под собой.

Он не просто прорывал строй — он его уничтожал. Люди, закованные в лучшую броню, которую только мог создать «Феникс», разлетались в стороны, как кегли, их кости ломались с сухим, тошнотворным хрустом.

Фтанг не пользовался оружием. Ему оно было не нужно. Его кулаки, размером с небольшие наковальни, были страшнее любого меча. Он сметал все на своем пути, внося в ряды обороняющихся хаос и первобытный ужас человека, увидевшего саблезубого тигра.

Вот один из воинов попытался с отчаянным криком воткнуть острие копья здоровяку прямо в горло, когда тот подставился, но Фтанг с ловкостью успел схватить копье за древко в нескольких сантиметрах от артерии, после чего рванул на себя, сбив воина с ног и пинком наги, как по футбольному мячу, подкинул его в воздух, а затем, крутанув его же копье, пронзил насквозь, раздробив и копье и композитный нагрудник.

И так было с каждым, кто пытался противостоять несоразмерному человеку, чей интеллект был едва выше интеллекта черемши.

Мэтр Скворцов, до этого момента наблюдавший за битвой с вершины ущелья, не мог оставаться в стороне. Он увидел, как рушится их тщательно выстроенная оборона, как воины, не в силах противостоять этой неудержимой мощи, начинают пятиться. Старый маг ударил посохом о землю.

— Vinda! — его голос, усиленный магией, пронесся над полем боя.

Из каменистой земли вырвались толстые, узловатые корни, которые, словно живые змеи, обвились вокруг ног Фтанга, пытаясь сковать его движения. Но великан лишь взревел и с легкостью разорвал их, словно гнилые веревки.

— Stigr! — Скворцов не сдавался.

Из-под земли выстрелили острые, как копья, каменные шипы, целясь в грудь и живот Фтанга. Но тот, прикрывшись телом одного из несчастных дикарей, которого он подхватил с земли, как щит, принял удар на него. Шипы с хрустом вошли в тело, но до самого великана не достали.

Александр, стоявший у входа в ущелье, с ужасом наблюдал за происходящим. Его план обороны давал сбой. Он не учел эту переменную. Он не мог предположить, что в рядах дикарей окажется такое чудовище. Ярость, холодная и острая, начала закипать внутри.

Он спустился с возвышения так быстро, как только мог, и, выхватив свои самострелы, бросился в самую гущу боя.

Саша же, не обращая внимания на творящийся вокруг хаос, видел только одну цель. Не Фтанга. Нет. Великан был лишь инструментом. Нужно было уничтожить того, кто держал этот молот в руках. К’тула. Саша инстинктивно понимал, что именно этот древний старик, стоявший в тылу и отдававший приказы, был источником всего зла. Он ринулся к нему, петляя между дерущимися, стреляя на бегу, расчищая себе путь.

Но на его пути, словно живая гора, вырос Фтанг. Он отбросил в сторону очередного растерзанного воина и повернулся к Саше. На его лице играла глупая, но злорадная улыбка.

[Фтанг]

— А в этот раз не горит! — задорно крикнул Фтанг через плечо, ткнув пальцем в барона. — Почему? — спросил он, обращаясь к Александру, будто бы пытаясь найти ответ.

Александр молчал.

— Отвечай! — недовольно крикнул Фтанг, одной оплеухой свернув шею нападавшему солдату. Саша не успел понять кто это был: ордынец или едва живой солдат их новоиспеченной империи. В этой суматохе, посреди которой они увязли, в принципе тяжело было ориентироваться.

— Гррр, — прорычал Фтанг и копнул ногой, словно бык. — Отвечаааай!!! — гаркнул он и кинулся на барона.

Завязался неравный бой. Саша был быстр, ловок. Он уворачивался, отскакивал, стрелял из своих самострелов. Болты впивались в толстую шкуру Фтанга, но не причиняли ему серьезного вреда, лишь вызывая раздраженный рев. А великан… он был не просто силен. Он был на удивление быстр для своих габаритов. Его удары, тяжелые, как удары тарана, свистели в воздухе, заставляя Сашу отступать, уходить в глухую оборону.

Если бы не бойня вокруг, Саша бы предположил, что он снова находится в институте и сражается на боксерском ринге против парня, который был тяжелее него не на дивизион, а, скажем, Саша был в суперлегком, а Фтанг — супертяжелом.

— Раздавлюююю! — ревел Фтанг, его голос был подобен грому. Он с легкостью подхватил одного из своих же, подвернувшегося под руку дикаря, и швырнул его в Сашу, как метательный снаряд.

Саша отскочил в сторону, несчастный кочевник с глухим стуком врезался в скалу. Саша не терял времени даром. На бегу, почти не целясь, он вскидывал свои самострелы. Щелк! Болт впился в могучее плечо Фтанга. Великан лишь поморщился, словно от укуса комара, и выдернул болт, даже не заметив кровоточащей раны.

Еще выстрел! На этот раз в ногу. Фтанг взревел от ярости, но даже не захромал, продолжая переть напролом.

Саша понял — обычными болтами этого монстра не остановить. Нужно было что-то другое. Он петлял, уворачивался, используя хаос битвы в своих интересах. Он нырял за спины дерущихся дикарей, заставляя Фтанга промахиваться и попадать по своим же. Он перекатывался под ногами, стреляя в самые уязвимые, как ему казалось, места — в колени, в шею, но толстая шкура и мощные мышцы великана были лучшей броней.

— Стой, трус! — ревел Фтанг, наседая все яростнее и яростнее. Он уже не просто пытался ударить Сашу — он крушил все вокруг. Он вырвал из земли молодой дубок с корнями и, как дубиной, начал размахивать им, сметая и своих, и чужих.

Саша отступал, уходя в глухую оборону, пытаясь найти хоть какую-то возможность для решающего удара. Он понимал, что долго так продолжаться не может. Он выматывался, а Фтанг, казалось, только входил во вкус. Его ярость лишь росла, подпитываемая каждой неудачной атакой.

И в один момент Саша допустил ошибку. Он оступился на скользком от крови камне, потеряв равновесие на долю секунды. И этой доли секунды Фтангу хватило.

Он отбросил в сторону свой импровизированный «дубок» и нанес удар. Прямой, быстрый, как удар молнии. Сокрушительный удар кулаком, похожий на удар бронепоезда, ехавшего на всех парах, врезался Саше прямо в грудь.

Мир взорвался болью и искрами. Он почувствовал, как с сухим, тошнотворным хрустом ломаются ребра, как воздух с силой вышибает из легких. Он отлетел на несколько метров, словно тряпичная кукла, ударился спиной о скалу и рухнул на землю, задыхаясь, теряя сознание. Из него вылетел дух.

Боль. Унижение от собственного бессилия. Ярость. Ярость на этого тупого гиганта, на К’тула, на весь этот жестокий, несправедливый мир. Ярость на себя — за то, что не смог, не рассчитал, подвел своих людей, которые сейчас гибли, защищая его и его идеи.

Все эти чувства смешались в один огненный, кипящий котел в его душе. И этот котел взорвался.

Саша снова воспламенился. Но на этот раз это было не то неуправляемое, почти случайное пламя, что поглотило Цепеша. Нет. Это была чистая, концентрированная, осознанная ярость.

Огонь, яркий и яростный, охватил его тело, но не сжигал, а давал силу. Он чувствовал, как боль отступает, как в мышцы вливается неведомая, первобытная мощь. Он осознанно впустил в себя эту силу, но одновременно чувствовал, как она начинает поглощать его разум, его человечность, оставляя лишь одно — жажду разрушения.

Он поднялся. Медленно. И посмотрел на Фтанга. В его глазах теперь тоже горел огонь. Чистый, белый и жаждущий разрушения.

Впервые в жизни Фтанг ощутил что-то странное. Что-то, что, наверное, было его чувством самосохранения, которое не тревожило его с самого детства. С того самого дня, когда он свалился в котелок с каким-то магическим варевом.

И именно поэтому он отмахнулся от этого чувства, как от гнуса.

[Александр Кулибин]

Боль ушла. Так же внезапно, как и пришла. Вместо нее пришло тепло. Не просто тепло, а жар. Всепоглощающий, пьянящий жар, который рождался где-то в глубине моей груди, там, где только что хрустели ребра, и стремительно разливался по всему телу. Он не обжигал, нет. Он… наполнял. Вливался в каждую мышцу, в каждое сухожилие, заставляя их гудеть от переизбытка силы.

Я поднялся на ноги. Мир вокруг был другим. Цвета стали ярче, мир — медленнее. Лязг стали, крики, рев орды — все это отступило на второй план, превратившись в фоновый шум. Я видел только его. Фтанга. Эту гору мяса и тупой ярости, которая посмела меня ударить, посмела меня унизить, посмела угрожать моим людям.

Он должен умереть.

Мысль была не моей. Она родилась не в моем инженерном, привыкшем к расчетам и логике, разуме. Она пришла извне, или, вернее, изнутри, из той первобытной, огненной сути, что теперь проснулась во мне. И я… я не стал ей противиться. Потому что она была правильной. Абсолютно правильной. Он действительно должен был умереть. Здесь и сейчас. За все.

Я видел, как тупая, самодовольная улыбка медленно сползает с его лица, уступая место недоумению. Он смотрел не на меня. Он смотрел на то, во что я превратился. На пылающий силуэт, на огонь, пляшущий в моих глазах.

— Что… — прохрипел он, инстинктивно делая шаг назад. — Что ты такое? — и изогнул голову, словно собака, увидевшая что-то непривычное.

Вместо ответа я просто улыбнулся. И шагнул ему навстречу. Вряд ли он увидел улыбку на моих губах, но мне было плевать.

Земля под моими ногами плавилась, превращаясь в стекло. Воздух вокруг меня дрожал и искажался от жара. Я чувствовал, как сила, необузданная, дикая, пульсирует во мне, ищет выхода. И я дал ей этот выход.

Я не бежал. Я… скользнул. Оставив за собой огненный след, я оказался прямо перед ним. Он успел лишь поднять свои огромные ручищи, чтобы прикрыться. Это была его последняя ошибка.

Мой кулак, объятый пламенем, врезался в его импровизированный блок. Раздался треск, похожий на звук, словно кувалдой ударили по деревянному ящику. Но это было не дерево. Это были его кости. Фтанг взвыл от боли, отшатнулся. Его предплечья, там, где их коснулся мой огонь, почернели, задымились. Запахло горелым мясом.

Но он не упал. Ярость и боль лишь придали ему сил. Он взревел, как раненый зверь, и снова ринулся на меня, размахивая своими могучими, пусть и поврежденными, руками.

Начался танец. Танец огня и грубой силы. Его удары, тяжелые, как удары молота, разрывали воздух, оставляя за собой свистящие следы. Они крушили камни, вырывали куски земли. Но они не достигали цели.

Я был быстрее. Легче. Я двигался, как пламя, уходя с линии атаки в последнее мгновение, позволяя его инерции работать против него самого. Я петлял, кружил, обтекая его, как вода обтекает скалу. И наносил удары. Короткие. Точные. Обжигающие.

Каждый мой удар оставлял на его теле черный, дымящийся след. Я бил по ногам, заставляя его терять равновесие. Бил по бокам, по плечам, по лицу. Я видел, как его толстая, грубая шкура лопается, как плавится жир под ней, как обугливается мясо. Он ревел, выл, матерился, пытался схватить меня, но я был неуловим.

Это было опьяняюще. Чувство абсолютного превосходства, абсолютной власти над этим неповоротливым, тупым созданием. Я был огнем. Я был яростью. Я был возмездием.

Но Фтанг был не так прост. Он был живуч, как таракан. Даже израненный, обожженный, он продолжал сражаться. В какой-то момент, когда я, увлекшись атакой, подошел слишком близко, ему удалось это сделать.

Он схватил меня.

Его огромные, обожженные ручищи, похожие на клещи, сомкнулись на моем торсе. Я почувствовал, как сжимается грудная клетка, как воздух с хрипом выходит из легких. Он поднял меня над землей, его лицо, искаженное болью и яростью, было в нескольких сантиметрах от моего.

Сломанные ребра стали неприятно тереться друг о друга. Я не чувствовал боли, но точно отдавал себе отчет в том, что внутри меня что-то ерзает.

— Попался, горячий парень! — прорычал он, и из его пасти пахнуло кровью и горелым мясом. — Сейчас я тебя… — кровь непроизвольно потекла по его нижней губе, — СЛОМАЮ!!!

Он начал сжимать. Сжимать, как самый настоящий прокатный станок. Клянусь всеми существующими в мире законами физики, я был уверен, что еще немного и мои внутренности полезут через рот. Пламя, окутывавшее мое тело, на мгновение дрогнуло и начало угасать.

Силы покидали меня. Я видел, как в его глазах загорается триумф. Он почти победил. Он почти сломал меня.

Нет.

Эта мысль, последняя, отчаянная, вспыхнула в угасающем сознании. Нет. Я не сдамся. Не здесь. Не так.

Я вспомнил все. Похищение Риты. Схватку с тварями в лесу. Схватку с этой троицей. Схватку с Цепешем в Старом Городе. Бой в ущелье. Лица моих людей, полные страха и надежды. Ответственность, лежавшую на моих плечах. И ярость. Чистая ярость снова вспыхнула во мне, но на этот раз — с удесятеренной силой.

Я перестал бороться. Перестал сопротивляться. Я просто отпустил. Отпустил все. Контроль, разум, страх, боль. Все, что делало меня человеком. Остался лишь огонь. Чистый, первородный, всепоглощающий огонь.

Я почувствовал, как он вырывается из меня. Не просто пламя, окутывающее тело. Нет. Это была вспышка. Взрыв. Словно внутри меня взорвалась сверхновая звезда.

Мир исчез. Остался только свет. Белый, слепящий, абсолютный. И жар. Невероятный, немыслимый жар, способный плавить сам камень.

Я не слышал крика Фтанга. Не слышал криков дикарей, которым не повезло оказаться рядом. Я не слышал ничего. Только рев всепоглощающего пламени, которое было теперь мной.

Когда свет погас, когда я снова смог видеть, вокруг меня было… пусто. На выжженной, почерневшей земле, в радиусе нескольких десятков метров, не было ничего. Ни Фтанга. Ни дикарей, стоявших рядом. Ни даже их обгоревших трупов.

Они просто испарились. Превратились в пепел, в ничто. Как там говорится? Не осталось даже мокрого места? Так и получилось.

Я посмотрел на свои руки. Черные узоры на правой руке светились теперь не просто голубым, а ярко-белым светом, и казалось, что они стали частью моей кожи. Словно сама раскаленная лава текла по телу.

Я поднял голову. Битва замерла. Все — и мои воины, и остатки орды — смотрели на меня с ужасом. Дикари, потеряв не только своего самого сильного воина, но и, видимо, остатки своей отваги, дрогнули. Один, второй, третий… они начали пятиться, а затем, бросая оружие, развернулись и бросились бежать. В панике. В накатившем ужасе.

Я видел, как Скворцов, прекратив свою магическую дуэль с К’тулом, смотрит на меня с тревогой. Я видел, как Маргарита, победившая, видимо, своего ментального противника, с ужасом прижимает руки ко рту.

Но мне было все равно. Ярость ушла, но на ее место не пришло облегчение. Лишь гулкая, холодная пустота. И огонь. Огонь, который все еще жил во мне, который требовал еще. Еще жертв. Еще разрушения.

Я повернулся в сторону убегающих дикарей. И улыбнулся. Улыбкой демона, вышедшего на охоту.

И тут я увидел его. К’тул. Он стоял один, посреди поля боя, и смотрел на меня. В его древних глазах не было страха. Лишь холодный, расчетливый интерес. И он тоже улыбался.

Мой огонь, моя ярость, моя сила — все это рвалось к нему. Я чувствовал, как пламя снова разгорается, становится ярче, горячее. Я сделал шаг в его сторону.

— Саша! — крик Маргариты донесся до меня, словно издалека, сквозь рев огня в ушах.

Но я не слушал. Я видел только свою цель. И я шел к ней, оставляя за собой выжженную землю. Битва за ущелье, возможно, и была закончена. Но вот моя битва только началась.

[мэтр Скворцов]

Дуэль магов не была похожа на яростную, кровавую рубку, что кипела в солдатской суматохе. Нет. Это был танец. Смертельный, изящный, почти беззвучный танец двух древних сил, отточенный веками практики.

Скворцов двигался легко, почти не касаясь земли. Его посох был продолжением его воли. Короткий взмах — и воздух перед наступающим К’тулом сгущался, превращаясь в невидимую, вязкую преграду. Удар посохом о землю — и из-под ног старика-ренегата вырывались каменные шипы, острые, как иглы.

Но К’тул был не менее искусен. Он не уворачивался — он предвидел. Его движения были минимальны, экономны. Он встречал атаки Скворцова своими собственными, сплетая в воздухе сложные, мерцающие багровым светом рунические вязи.

Вязкий воздух рассекался тонким, как лезвие, заклинанием распада. Каменные шипы крошились в пыль, наткнувшись на пульсирующий щит из темной энергии, который окутывал К’тула.

Они обменивались ударами, парировали, ставили блоки. Синие молнии, срывавшиеся с посоха Скворцова, сталкивались в воздухе с черными сгустками некротической энергии, аннигилируя друг друга со сухим, резким треском. Вокруг них искажалось пространство, воздух дрожал и вибрировал от переизбытка магической энергии.

Это была битва не грубой силы, а чистого мастерства. Битва двух шахматистов, где каждая фигура, каждый ход мог стать последним. Они знали друг друга слишком хорошо. Слишком давно. Их вражда была старше, чем многие деревья в этом лесу.

Но когда в центре ущелья, там, где Фтанг пытался сломать огненного барона, произошла вспышка, их танец прервался.

Взрыв. Не звуковой, а энергетический. Волна чистой, первобытной силы, белого, нестерпимого света, хлынувшая во все стороны. Она была настолько мощной, что оба мага, и Скворцов, и К’тул, одновременно пошатнулись, инстинктивно выставив перед собой защитные барьеры.

Их личная дуэль на мгновение потеряла всякий смысл. Они замерли, как и все остальные на этом поле боя, и уставились на то место, где только что сражался Саша.

Скворцов смотрел на пылающий силуэт, на юношу, объятого чистым, белым пламенем, которое не коптило, не дымило, а просто сияло, поглощая свет и тени вокруг. И в его старых, мудрых глазах отразился не просто шок. А ужас. Глубокий, почти забытый ужас узнавания.

Перед его внутренним взором, словно выцветшие кадры старой хроники, пронеслись картины былого. Картины, которые он так старался забыть.

Руины городов, дымящиеся воронки на месте цветущих полей. И силуэты. Пылающие силуэты людей, потерявших себя, поглощенных собственной, вышедшей из-под контроля силой. Это были маги. Великие маги, которые в пылу Рунических Войн, в отчаянии, в ярости, переступали грань. Они становились не просто проводниками магии — они становились самой магией. Неконтролируемой, разрушительной, сжигающей все на своем пути, и в первую очередь — их собственные души, их разум.

Он видел это. Он сражался с ними. И он помнил, чем это всегда заканчивалось. Пеплом. И пустотой.

Он смотрел на Сашу, на его горящие белым огнем глаза, на его лицо, лишенное всяких эмоций, кроме холодной, всепоглощающей ярости. И понимал.

История совершила очередной оборот. И, как известно, она любит ходить по спирали и повторять события.

— О нет… — прошептал он, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Только не это… не снова…

[К’тул]

К’тул с нескрываемым, почти научным любопытством наблюдал за пылающей фигурой Саши. Ужас, охвативший всех остальных, его не трогал. Напротив, на его высохшем, похожем на череп лице, играла кривая, презрительная усмешка. Он видел подобное и раньше. Много раз.

— Вот оно что. Спонтанный, — насмешливо каркнул он. — Это мы уже проходили, мой мальчик. Классический случай магического перегрева. Очень эффектно, не спорю. Но также и предсказуемо. Потерпи немного, скоро все кончится. Выгоришь дотла, как свечка, и дело с концом. Хотя… — он хищно прищурился, — я, пожалуй, тебе помогу. Ускорю процесс.

Он уже начал сплетать в воздухе сложную руническую вязь, намереваясь нанести решающий удар по Скворцову, чтобы затем спокойно, со знанием дела, разобраться с этим самовоспламенившимся юнцом.

Но он не успел.

Саша, все еще объятый чистым, белым пламенем, повернул голову. Его глаза, теперь два пылающих колодца, в которых не было ничего человеческого, сфокусировались на К’туле. И он ринулся вперед. Не побежал, не пошел — он пронесся над выжженной землей, как комета, оставляя за собой шлейф из раскаленного воздуха.

Скворцов, видя это, отступил, понимая, что вмешиваться сейчас — самоубийство. Это была уже не дуэль магов. Это будет очень поучительная расправа для зазнавшегося ренегата. Поучительная с одним исходом.

К’тул не дрогнул. Он был готов. Уверенность в собственном превосходстве, в своем многовековом опыте, была непоколебима. Он вскинул свой посох, и воздух перед ним сгустился, превращаясь в черный, поглощающий свет щит.

— Глупец! — прошипел он. — Ты думаешь, твоя неконтролируемая ярость способна пробить мою защиту?

Саша врезался в щит. И щит рассыпался, как стекло, разлетевшись на тысячи темных осколков. Ударная волна отбросила К’тула на несколько шагов назад, заставив его пошатнуться. Невероятно. Сила этого «спонтанного» была куда больше, чем он предполагал.

Старый маг пришел в ярость. Он перестал играть, перестал оценивать и начал сражаться, как в последний раз, выжимая из себя все соки.

— Идрис, треклятый болван, чего стоишь⁈ — гаркнул он и бросил быстрый взгляд, но очень скоро заметил, что Идрис занят другой проблемой. Он стоял на месте, как вкопанный, а его взгляд пространно блуждал. Ктул, успел сообразить, что случилось и поэтому прошипел: — Треклятая девчонка!

Земля под ногами Саши вздыбилась. Из разломов вырвались десятки костяных рук, пытаясь схватить его, утащить под землю. Но они сгорали, не успев даже коснуться его пылающего тела.

К’тул выкрикивал заклинания, одно за другим. Черные молнии некротической энергии срывались с его посоха, но они растворялись в белом пламени, окружавшем Сашу. Сгустки тьмы, способные высасывать жизнь, просто испарялись, не достигая цели.

Это было похоже на то, как мотылек пытается пробить стену огня. Бесполезно. Бессмысленно.

К’тул отступал, его лицо исказилось от ярости и непонимания. Как? Как этот мальчишка, этот выскочка, мог противостоять его древней, темной магии?

А Саша наступал. Он не использовал заклинаний. Он был самим заклинанием. Он просто шел вперед, и все вокруг него плавилось, горело, обращалось в прах. Он протянул руку, и из его ладони вырвался поток чистого, белого огня.

К’тул едва успел выставить новый щит, но и тот продержался лишь мгновение. Пламя обожгло его, заставив взвыть от боли. Его древняя, иссохшая мантия затлела.

Отчаяние. Впервые за многие столетия К’тул почувствовал его ледяное прикосновение. Он понял, что проигрывает. Что эта битва может стать для него последней.

И тогда он решился на последний, самый отчаянный шаг. Он выхватил из-за пазухи тот самый маленький, невзрачный камушек — очерненное, напитавшееся кровью и страданиями Сердце Дикой Руны.

— Ты сам этого захотел, мальчишка! — прохрипел он, поднимая артефакт над головой. — Сейчас ты познаешь истинную силу! Силу Хаоса!

Камень в его руке вспыхнул багровым светом. Темная, вязкая энергия хлынула из него, окутывая К’тула защитным коконом. Щит, сотканный из самой сути страдания и смерти, был почти непробиваемым. Пламя Саши, ударившись о него, отскочило, не причинив вреда.

К’тул рассмеялся. Его каркающий, дребезжащий смех был полон триумфа. Вот она, сила! Вот оно, превосходство! Теперь он был неуязвим! Теперь он сможет размазать этого мальчугана, как кусочек масла по сковороде, а следом — весь мир!

Он начал сплетать новое, еще более страшное заклинание, намереваясь не просто убить Сашу, а поглотить его силу, его пламя, сделать его частью своей собственной мощи.

Но он не учел одного.

Сердце Руны, которое он держал в руке, которое он считал своим покорным рабом, внезапно задрожало. Оно почувствовало другую силу. Родственную. Первородную. Чистую энергию той самой руны, что была вживлена в мозг Саши.

Для артефакта, пусть и очерненного, пусть и искаженного темными ритуалами, это было как встреча с давно потерянным братом. Как возвращение к истокам. Если бы К’тул не был магом-ренегатом, который только использовал магию для своих черных целей, а остался на пути таких, как Скворцов, то, возможно, спустя несколько десятков лет ему бы и удалось узнать, что пошло не так.

В тот самый момент, когда К’тул уже был готов нанести решающий удар, багровый щит вокруг него дрогнул и… исчез. Просто растворился в воздухе. Артефакт в его руке перестал излучать тьму. Вместо этого он вспыхнул чистым, голубым светом, тем самым, что сиял, когда Ядро было запущено, и вырвался из ослабевших пальцев мага, устремившись к Саше.

К’тул замер. На его лице отразилось полное, абсолютное непонимание, которое быстро сменилось ужасом осознания.

— Нет… — прошептал он. — Не может быть… Предательство…

Артефакт, его последняя надежда, его ключ к могуществу, предал его. Он выбрал другого хозяина. Выбрал по праву Сильнейшего и праву Чистейшего.

Да, магия барона Александра Кулибина была первородной. В его жилах буквально текла сама магия в таком виде, в каком она существовала вне человеческих манипуляций.

Саша, не обращая внимания на парящий перед ним камень, просто шел вперед. Он поднял руку, и пламя, сорвавшееся с его пальцев, окутало древнего мага.

Защита К’тула рухнула окончательно. Он закричал. Пронзительно, отчаянно, как смертельно раненый зверь. Его крик был полон не только боли, но и обиды вкупе с недоумением.

Саша сжигал его. Медленно. Безжалостно. Превращая в пепел вековую злобу, коварство и жажду власти.

К’тул сгорел. Без остатка.

И в тот момент, когда последний крик древнего мага затих, Саша, уничтожив свою главную цель, не остановился. Ярость, не находя больше выхода, поглотила его окончательно.

Он повернулся к бегущим в панике дикарям. И огненный смерч, который еще недавно был человеком по имени Александр Кулибин, двинулся в их сторону.

[Маргарита Долгорукова]

Пока на поле боя разворачивалась огненная трагедия, в ином, невидимом для большинства пространстве, шла своя, не менее жестокая битва. Битва разумов.

Маргарита, стоя у подножия скалы, была далека от физической схватки. Ее тело было напряжено, как натянутая струна, глаза закрыты, а на лбу выступили мелкие капельки пота. Вся ее сущность, весь ее Дар были сконцентрированы на одной цели — сломить волю Идриса.

Она чувствовала его. Холодный, язвительный, скользкий, как угорь, разум. Он был защищен, но не так сильно, как разум К’тула. В его ментальной обороне были бреши, прорехи, сотканные из высокомерия, презрения к окружающим и застарелых обид. И именно в эти бреши Маргарита и наносила свои удары.

Ее разум, обычно яркий, полный образов и эмоций, сейчас превратился в острый, отточенный клинок. Она не пыталась давить на него грубой силой, нет. Она действовала тоньше. Она нашла его страхи. Страх быть незамеченным, страх остаться в тени более могущественных магов, страх собственной ничтожности, который он так тщательно скрывал за маской цинизма и сарказма.

Она вытаскивала на свет его самые постыдные воспоминания, самые мелкие унижения, самые горькие разочарования. Она заставляла его снова и снова переживать их, усиливая, искажая, превращая в бесконечный кошмар.

«Ты всегда будешь вторым, Идрис…» — шептал ее голос в его сознании.

«Слабак… Неудачник…»

«К’тул использует тебя, как и всех остальных. Ты для него лишь инструмент, который он выбросит, когда тот станет не нужен…»

Идрис отбивался. Он пытался возводить ментальные щиты, контратаковать своими собственными ядовитыми мыслями, но его оборона трещала по швам. Он не ожидал такой силы, такой… жестокости от этой юной девчонки.

Он привык, что ментальные дуэли — это игра, состязание в остроумии и силе воли. А она… она не играла. Она воевала. Воевала за свою жизнь. За жизнь близких ей людей. За Новгород. За дядю. За Александра.

И в какой-то момент Идрис сломался. Его ментальная защита рухнула, как карточный домик. Разум его, не выдержав натиска собственных кошмаров, усиленных ее волей, просто… выключился. Схлопнулся. Превратился в пустоту.

В конце концов, она не просто так была одной из самых сильных Одаренных. Магия — одно дело. А вот ментальный Дар — несколько другое.

И не каждый маг мог постичь тот уровень ментальных сил, которые доставались Одаренным.

Маргарита, истощенная до предела, открыла глаза. Мир качался, в ушах стоял звон. Она тяжело дышала, опираясь на холодный камень скалы. Но она победила. Идрис, стоявший в нескольких десятках метров от нее, замер, его глаза остекленели, изо рта потекла тонкая струйка слюны. Он превратился в «овощ». В пустую оболочку, лишенную разума и воли.

И тут она увидела Сашу.

Вернее, то, во что он превратился.

Зрелище было одновременно и величественным, и ужасающим. Он больше не был человеком. Это был демон. Демон огня и ярости. Его тело, окутанное слепящим, белым пламенем, казалось выше, больше, оно искажалось в мареве раскаленного воздуха.

К’тула она не видела, но осторожно предположила, что с ним могло случиться, если Саша прямо сейчас несся на всех порах в сторону отступающей по ущелью орде.

Он влетел в толпу паникующих дикарей, как огненный смерч. Пламя, срывавшееся с его рук, пожирало их десятками. Он не рубил, не колол. Он просто проходил сквозь них, и они вспыхивали, как сухой камыш, мгновенно превращаясь в прах.

Это была не битва. Это была зачистка.

— Саша! — закричала она, ее голос утонул в реве пламени и предсмертных воплях. — Саша, остановись! Хватит!

Но он не слышал. Или не хотел слышать. Он был глух ко всему, кроме голоса огня, что бушевал внутри него, требуя все новых и новых жертв.

— НАЗАД! — проревел вдруг рядом с ней голос сотника Игната. Он оттаскивал своих людей от этого огненного ада, его лицо было бледным от ужаса. — ВСЕМ НАЗАД! ОТСТУПАЕМ НА СОТНЮ ШАГОВ! НЕ ПОДХОДИТЬ!

Солдаты Романовича и Долгорукова, повинуясь инстинкту и приказу, отступали, образуя широкий круг вокруг пылающей фигуры своего недавнего командира. Их лица окутала маска ужаса. Они смотрели на Сашу не как на человека, а как на разгневанное божество, вершащее свой суд.

Маргарита смотрела на него, и ее сердце сжималось от боли и отчаяния. Это был не он. Не тот Саша, которого она знала. Не тот ироничный, умный, иногда немного неловкий, но такой надежный инженер. Это было нечто иное. Древнее. Страшное. И она понимала — если его не остановить, он сгорит. Выгорит дотла, оставив после себя лишь пепел и пустоту.

Она видела, как он, уничтожив последних дикарей, которые не успели сбежать, замер посреди поля боя. Огненный вихрь вокруг него не утихал, а лишь разгорался все сильнее. Он стоял один, в центре выжженной земли, усеянной черным пеплом, что кружился вокруг него, и медленно поворачивал голову, словно ища новую цель.

И его пылающий взгляд остановился на них. На своих.

Душа Маргариты почти что ушла в пятки, когда она на мгновение увидела демонический оскал на лице возлюбленного мужчины. И вместе с тем она сжала кулаки. Даже уставшая и почти изможденная она не бросит его.

— Мэтр… — голос Маргариты был едва слышен, — Что с ним?

Скворцов подошел к ней, его лицо, обычно такое спокойное и непроницаемое, сейчас было мрачным, как осеннее небо. Он тяжело опирался на свой посох, его плечи были ссутулены.

— Он потерял себя, — произнес он тихо, не отрывая взгляда от пылающей фигуры Саши. — Пламя поглотило его разум. Та сила, что живет в нем… она слишком велика для человека. Ярость, боль, жажда битвы — все это стало для нее топливом. И теперь она горит, сжигая все вокруг. И его самого, изнутри.

Маргарита смотрела на Сашу, на этот огненный смерч, в который он превратился, и ее сердце разрывалось на части. Нет. Она не могла этого допустить. Не после всего, через что они прошли. Не после того, как он спас ее, спас всех их.

Она повернулась к Скворцову, ее зеленые глаза, еще влажные от слез, горели решимостью.

— Мы должны ему помочь! — сказала она твердо. — Я… я должна попробовать.

— Как, дитя мое? — в голосе мага звучала горечь. — К нему сейчас не подойти. Этот огонь испепелит любого, кто осмелится приблизиться на пять шагов.

— Я попробую достучаться до него, — настаивала Маргарита. — До его разума. Я знаю, он там. Где-то очень глубоко, под этой стеной пламени и ярости. Но я не смогу сделать это на расстоянии. Мне нужно подойти к нему. Максимально близко. Мэтр, — она схватила его за рукав его кожаного доспеха, — я прошу вас, помогите мне! Создайте для меня защитный барьер, щит, который сможет выдержать его огонь. Хотя бы на несколько мгновений. Этого должно хватить.

Скворцов посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. Он видел в ее глазах не только отчаяние, но и несгибаемую волю. Он понимал весь риск этого безумного плана. Его магия против той первобытной, необузданной силы, что вырвалась из Саши… это было все равно что пытаться остановить лесной пожар ведром воды. Но он также понимал и другое. Это был их единственный шанс. Шанс спасти не только барона Кулибина, но и, возможно, их всех от последствий этого неконтролируемого всплеска.

Такой же призрачный шанс, который Саша подарил Хламникам и помог им вернуть пропавших людей.

Он сжал свой посох крепче до того, что его костяшки побелели, а рунические символы по всему телу вспыхнули синим свечением.

— Хорошо, — наконец произнес он, и его голос снова обрел твердость. — Я сделаю все, что смогу. Но ты должна понимать, Маргарита, — он положил свою сухую, морщинистую руку ей на плечо, — щит не будет вечным. У тебя будет очень мало времени.

— Мне хватит, — ответила она, и в ее голосе не было ни тени сомнения.

Скворцов кивнул. Он поднял свой посох.

На этот раз магических слов не было. Он просто ударил посохом о землю, после чего отпустил его и обвел Маргариту двумя руками, словно описывая окружность.

Воздух вокруг Маргариты задрожал, сгустился. Тысячи крошечных, сияющих рун, похожих на светлячков, закружились вокруг нее, сплетаясь в единое целое. Через мгновение ее окутал полупрозрачный, мерцающий синий купол.

Он был почти невидимым, но Маргарита чувствовала его — плотный, упругий, он отгораживал ее от внешнего мира.

— Иди, — сказал Скворцов, его лицо было бледным от напряжения. — И да помогут нам всем Боги. Старые и новые. И если они вообще есть в этом сумасшедшем мире.

Маргарита, прикрытая этим магическим щитом, сделала первый шаг. Затем второй. Она медленно, но уверенно пошла по выжженной земле, прямо к центру этого огненного ада, откуда к ним двигался Саша.

Он заметил ее. Его пылающая голова повернулась, глаза-колодцы сфокусировались на ней. Он не узнавал ее. Он видел лишь движущуюся цель. Нечто, что осмелилось вторгнуться в его царство огня и разрушения.

Он вскинул руку. С его пальцев сорвался огненный шар, размером с человеческую голову. Он с ревом пронесся по воздуху и врезался в синий купол, окружавший Маргариту.

Раздался оглушительный треск, похожий на удар грома. Щит задрожал, по нему пробежали трещины, но он выстоял. Ударная волна отбросила Маргариту на шаг назад, но она устояла на ногах и продолжила идти.

Вены на лбу и жилы на шее Скворцова вздулись. Он напрягся, сшивая щит на ходу, отчего его собственная энергия улетала, как вода в сухую землю.

— Саша! — крикнула она, ее голос тонул в реве пламени. — Это я, Рита! Очнись!

Но он не слушал. Он атаковал снова. И снова. Огненные шары, огненные копья, огненные плети — он обрушивал на нее всю свою ярость, всю свою разрушительную мощь.

Щит Скворцова трещал по швам. Маг, стоявший в нескольких десятках метров позади, с трудом удерживал его. Его лицо было покрыто потом, руки, сжимавшие посох, дрожали от нечеловеческого напряжения.

— Маргарита, остановись! — кричал Иван, его лицо было искажено от ужаса. — Он убьет тебя!

— Не ходи туда! — вторил ему Руслан.

Вся их маленькая армия, все, кто выжил в этой мясорубке, с замиранием сердца смотрели на эту сцену. На хрупкую девушку в мерцающем синем коконе, идущую навстречу огненному демону, который еще недавно был их другом и командиром.

Но Маргарита продолжала идти. Шаг за шагом. Она видела, как слабеет щит, как трещины на нем становятся все больше, и они не успевают восстанавливаться.

Она чувствовала жар, который пробивался сквозь магическую преграду, опаляя ее кожу, ее волосы. Но она не останавливалась. Она смотрела только на него, на Сашу, пытаясь докричаться до него, достучаться до его разума, который был погребен под толстым слоем пламени и ярости.

Вот она уже совсем близко. Десять шагов. Пять. Она видит его лицо — бесстрастную, пылающую маску. Видит его глаза — два белых, бездонных колодца.

Щит треснул. Рассыпался на тысячи синих осколков. Жар тут же ударил в лицо, заставляя зажмуриться, отшатнуться. Но она не отступила.

Сделав последний, отчаянный рывок, она кинулась к нему.

— Не-е-ет! — раздался отчаянный крик со стороны их лагеря.

Маргарита обхватила руками пылающее тело Саши. И ее огненно-рыжие волосы утонили в пламени.

[Александр Кулибин]

Темнота. Густая, вязкая, почти осязаемая. Она была повсюду. Я не чувствовал своего тела. Не ощущал ни холода, ни тепла, ни боли. Лишь эта всепоглощающая, абсолютная пустота.

Я был нигде. И никем.

Где-то на задворках сознания, словно далекое, почти забытое эхо, еще теплились обрывки воспоминаний. Боль от сломанных ребер. Унижение. И ярость. Всепоглощающая, освобождающая, пьянящая ярость, которая превратилась в огонь. Белый, чистый, всесжигающий огонь. Я помнил это. Помнил, как отпустил контроль, как позволил этому пламени стать мной.

А потом… потом все исчезло. Осталась только эта бесконечная, душная темнота.

Я пытался бороться. Пытался вспомнить, кто я. Александр Кулибин. Инженер. Барон. Человек… Человек? А был ли я им еще? Или я просто сгусток энергии, бесцельно парящий в этой пустоте?

Нужно было что-то делать. Нужно было найти выход. Я попытался представить перед собой ту самую поляну в моем сознании, тот левитирующий камень, испещренный рунами. Мою руну. Мой якорь, мой центр. Я пытался «узреть», как учил меня Скворцов. Но ничего не получалось. Тьма была непроницаема. Она не поддавалась.

Я был в ловушке. В тюрьме собственного разума, захваченного силой, которую я сам же и выпустил на волю. Отчаяние, холодное и липкое, начало подступать к горлу. Неужели это конец? Так бесславно, так глупо… сгореть в пламени собственной ярости, оставшись вечным пленником этой тьмы.

И тут я услышал его. Голос.

Он был тихим, едва заметным, как шелест листвы на ветру, как далекий звон колокольчика. Он пробивался сквозь плотную завесу тьмы и тишины, тонкий, но настойчивый.

«…Саша…»

Я поднял голову от колен. Мне не показалось?

«…Саша, ты слышишь меня?..»

Маргарита. Это был ее голос. Он звучал здесь, в этой пустоте, где не было ничего.

— Маргарита? — спросил я вслух, мой собственный голос прозвучал глухо, непривычно. — Где ты?

«Ты слышишь меня?» — ее голос стал чуть громче, увереннее.

— Да! — крикнул я, не зная, куда кричать, в какую сторону поворачивать голову. — Да, я слышу! Где ты⁈

«Иди на мой голос. Просто иди на мой голос, Саша… я здесь… я рядом…»

Иди на ее голос. Это была единственная зацепка. Я встал. Или, вернее, попытался встать. Тела я по-прежнему не чувствовал, но ощутил какое-то движение, изменение в пространстве.

— Говори! — крикнул я. — Не умолкай, Рита! Говори со мной!

«Я здесь, Саша… я не уйду… иди ко мне…»

Я пошел. Вернее, побежал. Я не видел, куда бегу, не чувствовал земли под ногами, но я двигался. Двигался на ее голос, который становился все громче, все отчетливее, переходя из отдаленного глухого зова в полноценное обращение.

Тьма вокруг начала редеть, уступая место серому, безликому туману. И в этом тумане, прямо передо мной, я увидел ее. Дверь. Простая, деревянная дверь, словно из моего кабинета в Хмарском. Она просто висела в пространстве, ниоткуда и никуда не ведя. Никогде. Но голос Маргариты доносился именно оттуда.

Я протянул руку к ручке. И в тот самый момент, когда мои пальцы уже готовы были коснуться холодного металла, дверь распахнулась.

Из нее вышел я.

Вернее, не то чтобы я. А то, что было похоже на меня. Силуэт, сотканный из чистого, белого, яростного пламени. На его лице, если можно было так назвать эту пылающую маску, не было ничего, кроме холодного, всепоглощающего гнева. В его глазах-колодцах бушевала сверхновая. Это была моя ярость. Мой огонь. Мой демон, которого я сам породил и выпустил на волю.

— Ты не пройдешь, — сказал Не-Я. Его голос был моим, но искаженным, усиленным ревом пламени, эхом тысяч голосов.

— Пройду, — ответил я. Голос мой прозвучал на удивление твердо. Я не чувствовал страха. Лишь холодную, звенящую решимость.

Не-Я хмыкнул, и от этого хмыка по серому туману пошла рябь.

— Рискни.

Я ожидал огненные шары, огненные смерчи, раскаленные копья… да что угодно, что соответствовало бы образу этого пылающего демона. Но нет. Не-Я был, в каком-то извращенном смысле, Мной. Он знал меня лучше, чем кто-либо другой. Знал мои привычки, мои страхи, мои слабости. И он знал, как бить по самому больному.

Помнишь, Саша, как в былые годы? Бой с тенью. На тренировках. Один на один с самим собой.

Глупая мысль, которую я тут же отмахнул, но засечь успел.

И именно поэтому он не стал метать в меня файерболы. Он просто встал в боксерскую стойку. Идеальную, отточенную сотнями часов тренировок. Мою стойку.

— Серьезно? — спросил я, и из моего голоса так и сочилась ирония, смешанная с безграничной усталостью. — После всего, что было… ты решил устроить спарринг?

Он не ответил. Лишь пламя в его глазах-колодцах вспыхнуло ярче. И он кинулся на меня.

Это был не просто выпад. Это был взрыв. Такой яростный, такой быстрый хук, что я едва успел среагировать. Мое тело, помнящее старые рефлексы, само сделало шаг назад, уходя с линии атаки. Я рефлекторно, пользуясь тем, что инерция потянула его дальше, врезал ему в челюсть коротким, хлестким левым джебом.

Удар был точным, жестким. Я почувствовал, как мои костяшки врезаются в его пылающую, но на удивление твердую плоть. Но он… он даже не пошатнулся. Лишь его огненная голова мотнулась в сторону.

А затем он ударил в ответ. Прямой, как выстрел. Я успел лишь подставить блок, скрестив руки перед собой. Удар был такой силы, что меня отбросило на несколько шагов назад. Руки онемели, зазвенели, словно в них ударили молотом.

Он был мной, но усиленным во сто крат. Моя скорость, моя техника, но помноженные на его ярость и необузданную силу.

Начался танец смерти. Мы кружили по этому серому, безликому пространству, обмениваясь ударами. Я уворачивался, нырял, отскакивал. Он — пер напролом, как танк, пытаясь раздавить меня.

Каждый его удар, даже заблокированный, отзывался болью во всем теле. Каждый мой удар, даже самый точный, казалось, не причинял ему никакого вреда.

Но я не сдавался. Потому что я знал — если я проиграю здесь, в этой ментальной битве, то проиграю все. Я не просто умру. Я стану им. Стану этим пылающим, безмозглым демоном, несущим лишь смерть и разрушение.

Я должен был победить. Не ради себя. Ради них. Ради Риты, которая сейчас, я был уверен, отчаянно пыталась достучаться до меня. Ради Ивана, Руслана, Олега, Миши, которые доверили мне свои жизни. Ради Михалыча, который стал мне почти отцом. Ради всех тех, кто поверил в меня. Нельзя было дать этому демону победить.

Эта мысль, эта тяга к победе, это желание жить и защищать — они стали моим топливом. Я перестал думать о боли, об усталости. Я дрался. Дрался так, как никогда раньше. На пределе. За гранью.

Я пропустил удар. Еще один. Вспышка боли в боку, хруст. Снова ребра. Но я не обращал внимания. Я отвечал. Сериями. Вкладывая в каждый удар всю свою волю, всю свою ненависть к этому монстру, который украл мое лицо, мое тело.

Он тоже начал уставать. Я видел это. Его удары становились не такими быстрыми, его движения — не такими точными. Пламя, окутывавшее его, слегка потускнело. Он был силен, да. Но его сила питалась лишь яростью. А ярость — это конечный ресурс. Она выгорает.

А моя сила… моя сила питалась другим. Надеждой. Ответственностью. Любовью. И она была бесконечной.

В один момент, когда он, выдохшись после очередной атаки, на мгновение замер, я нанес свой удар. Не просто джеб. Не просто хук. Я вложил в него все. Всю свою волю. Всю свою суть.

Удар пришелся точно в солнечное сплетение. Он согнулся пополам, его огненное тело задрожало. И в этот момент я схватил его. Схватил за горло.

Но я не стал его душить. Я… я начал его впитывать. Я не знал, как это делается, не понимал механизма. Просто почувствовал, что могу. Что должен. Как тогда, с Дикой Руной, я почувствовал, как его сила, его ярость, его огонь начинают перетекать в меня. Не разрушая, а… становясь частью меня. Управляемой частью.

— Я… всегда буду здесь, — прохрипел он, его голос слабел, пламя вокруг него таяло. — Я… это ты, не забывай…

Он посмотрел на меня своими угасающими глазами-колодцами, и в них я на мгновение увидел не ярость, а… что-то другое. Почти человеческое.

— И стоит тебе разозлиться… стоит кому-нибудь вывести тебя из равновесия… я буду здесь. Я буду тут как тут. Запомни это, Александр Геннадиевич Мартынов. Запомни, кто ты. И свою суть.

И затем он растаял. Просто растворился в моих руках, как дым, как утренний туман. Оставив после себя лишь легкое тепло и звенящую тишину.

Я стоял на коленях, тяжело дыша. Сил не было даже на то, чтобы поднять голову. Все тело было одной сплошной, пульсирующей болью. Но я победил. Я победил себя.

Нужно было вставать. Нужно было идти. К ней. К Рите. Она ждала.

Я сделал рывок. Последний, отчаянный рывок. Я буквально толкнул себя вперед, к той самой двери, что висела в пустоте. Уцепился за холодную металлическую ручку, как утопающий за спасательный круг. И повернул ее.

Мир взорвался светом. Настоящим светом. И звуками. И запахами.

Я стоял на коленях посреди выжженного поля, усеянного тонной черного пепла и сажи. А еще вокруг меня было что-то рыжее и неприятно щекотало лицо. Даже здесь, сквозь тошнотворный запах горелого мяса, пота, грязи и смерти я узнал ее запах.

И как ей только удается.

Влага с ее глаз капала мне на лицо. Я обнял ее руками за талию и поднял голову.

Маргарита. Живая. Правая щека и скула обожжены, но не критично.

— Саша… — сказала она, и голос тут же захлебнулся рыданиями. — Живой.

Ее хватка оказалась такой сильной, что я на мгновение задохнулся.

— Жи… вой… — выдавил я, ощущая, как ноют ребра. — Пусти… умоляю… ребра…

— Ой! — тут же воскликнула она. — Прости!

Я ничего не ответил. Просто смотрел на нее. Смотрел и улыбался.

* * *

Неделя. Целая неделя прошла с тех пор, как ущелье Черного Ворона стало братской могилой для орды Радомира Свирепого. Я сидел в знакомом кабинете Алексея Петровича, глядя на тяжелые, расшитые золотом портьеры, и пытался сопоставить свои нынешние ощущения с теми, что были здесь, в этой же комнате, всего неделю назад. Тогда — азарт, предвкушение, напряжение перед битвой. Сейчас — звенящая в ушах тишина, тупая боль в ребрах и странная, опустошающая тяжесть в душе.

Напротив меня, за массивным дубовым столом, сидели оба царя. Они тоже молчали. Долгоруков задумчиво вертел в руках перо, Романович же просто смотрел в одну точку, его могучие руки, скрещенные на груди, были неподвижны. Атмосфера в кабинете была такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом.

Я откашлялся, нарушая затянувшуюся тишину. Горло все еще першило.

— Кхм, итак, Ваши Императорские Величества. Вы хотели меня увидеть.

Цари переглянулись, словно решая, кто из них начнет этот нелегкий разговор.

— Да, Саша, — наконец произнес Долгоруков, откладывая перо в сторону. Его голос был усталым.

— Да… — замялся Романович и неловко почесал в затылке. Жест, совершенно не свойственный этому уверенному в себе, грозному воину.

Я не торопил их. Я все понимал.

Маргарита и Скворцов, едва я пришел в себя, в деталях рассказали мне о том, что произошло после того, как я… отпустил ситуацию.

Рита, используя свой Дар, даже показала мне несколько ярких, пугающих картин, которые до сих пор стояли у меня перед глазами. Мой собственный огненный силуэт, сеющий смерть.

Лица воинов, искаженные ужасом. Так что да, я прекрасно понимал, что сейчас испытывали эти двое. Смятение. Испуг. Недоверие. Они буквально не знали, с какой стороны ко мне теперь подойти.

— Давайте перейдем к делу, — сказал я спокойно, устраиваясь в кресле поудобнее. Ребра все еще ныли при каждом резком движении. — Мы защитили наши земли. Это главное.

— Да, ты прав, — кивнул Долгоруков. — Мы победили. И мы крайне благодарны тебе за твои ловушки, за твою стратегию. Игнат и Борис передавали свои наилучшие пожелания и просили кланяться тебе в ноги за твое скорейшее выздоровление. Они сказали, что никогда в жизни не видели такой бойни и не участвовали в ней. Они гордятся, что сражались под твоим началом. Но…

— Но, барон, — вмешался Романович, его голос был глух, как удар по мешку с песком, — молва среди людей — худшее, что может быть. Солдаты, хоть и не самые большие любители потрепаться языками, но после увиденного и случившегося… теперь каждая собака в обоих городах знает, что внутри тебя сидит демон.

Я почувствовал, как в груди вспыхнуло пламя. Не то, настоящее, а его фантомный, но от этого не менее неприятный отголосок. Горячая волна ярости поднялась изнутри, заставляя пальцы вцепиться в подлокотники кресла так, что старое дерево заскрипело.

— Нет во мне… — я скрипнул зубами, но вовремя себя остановил. Сделал глубокий вдох, выдох, заставляя пламя улечься. Успокоился. — Никакого демона. Это магия, Ваши Императорские Величества. Первобытная. Чистая. Истинная. И человеческое тело, как выяснилось, неспособно совладать с ней так просто, как это делает мэтр Скворцов или… те трое с преобразованной магией.

— Саш, — начал Долгоруков мягко, почти по-отечески, — пойми, люди напуганы. Они видели, во что ты превратился. Они видели, как ты сжигаешь врагов одним взглядом. Для них это… это не просто магия. Это нечто за гранью их понимания. Нечто страшное.

— А еще они должны быть благодарны, что остались живы! — на этот раз я не сдержался, мой голос прозвучал резче, чем я хотел. Но я тут же взял себя в руки.

Учтиво, насколько это было возможно, я пытался объяснить им, что опасность миновала. Но внутри, я чувствовал, как что-то живое, темное, согласно кивает и смеется надо мной. Подзуживает.

— Верно. И они благодарны, — подтвердил Долгоруков. — Но благодарность и страх — плохие соседи. А страх, барон, порождает ненависть. И самосуд. Мы с Олегом Святославовичем можем тебя попросить… побыть какое-то время в Хмарском? Пока народ не успокоится. Пока слухи не улягутся. Не хочу я, чтобы мои же подданные, которых ты спас, в один прекрасный день сожгли тебя на костре, как колдуна.

Я хмыкнул, откидываясь на спинку кресла.

— Так вы же сами меня к себе во дворец вызвали, — не удержался я от едкого замечания. — Встретились бы тогда на нашем старом месте, на Ильмене. Подальше от любопытных глаз.

Романович отмахнулся, словно от назойливой мухи.

— Херня это все, барон. И не в месте встречи дело. Никто не успокоится до тех пор, пока не поймут, что им и их семьям ничего не грозит. И я, честно тебе говорю, — он посмотрел на меня прямо, его взгляд был тяжелым, но на удивление… искренним, — ты мне нравишься, как человек. Ты славный воин, ты очень умный мужик. Но эта сила внутри тебя… она пугает даже меня. А я, поверь, мало чего в этой жизни боюсь.

Мне все было понятно. Ясно, как божий день.

Я медленно поднялся из-за стола. Боль в ребрах снова напомнила о себе.

— Я с этим разберусь.

* * *

Михалыч дважды ударил своим тяжелым молотом по раскаленному металлу. Удары были короткими, но выверенными. Затем он, кряхтя, взялся за длинные щипцы и осторожно опустил деталь в кадку с водой. Огромный клуб пара с шипением поднялся в воздух, на мгновение скрыв его фигуру. Кузнец вытащил заготовку обратно и с лязгом положил ее на металлический стол.

Передо мной лежало нечто, отдаленно напоминающее ошейник. Или, скорее, широкий, массивный браслет, предназначенный для очень толстой шеи. Он был сделан из двух изогнутых металлических частей, которые на одной стороне соединялись мощным штифтом, позволяя раскрываться и закрываться, а на другой — имели сложный зацепной механизм, похожий на застежку старинного сундука.

— Спасибо, Михалыч, — сказал я, проводя пальцем по еще теплому, гладкому металлу. Работа была безупречной.

— Да не за что, сынка, — старый кузнец вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставляя на коже черную полосу. — Дай бог, поможет тебе эта штуковина, и будешь спать спокойно. А то ерзаешь каждую ночь, бормочешь что-то у себя под нос. Тревожно мне за тебя, Саша.

Я пожал плечами, не находя слов. Он был прав. Последняя неделя была тяжелой. Ночи превратились в череду кошмаров, в которых я снова и снова видел себя, объятого пламенем, чувствовал эту всепоглощающую ярость, эту жажду разрушения.

А днем… днем приходилось бороться с внутренним демоном, который, как и обещал, никуда не делся. Он сидел внутри, тихий, но настойчивый, и ждал. Ждал малейшей вспышки гнева, малейшего повода, чтобы снова вырваться наружу.

— Должно помочь, — сказал я, скорее убеждая самого себя, чем отвечая кузнецу.

Я взял заготовку под будущий артефакт и направился из кузницы к господскому дому, где меня уже ждал Скворцов.

Еще одна неделя после той встречи с царями ушла у нас с магом на то, чтобы, запершись в моем кабинете, перерыть всю его библиотеку, все его древние свитки и фолианты, которые мы перетащили ко мне.

Мы искали способ, как если не покорить эту дикую, первобытную силу внутри меня, то хотя бы… ограничить. Надеть на нее намордник, если так можно выразиться.

И мы нашли. В старом, потрепанном трактате, посвященном «аномальным магическим проявлениям», мы обнаружили описание артефакта, который один из древних магов назвал «Ошейником Воли».

Это был лишь теоретический концепт, экспериментальный образец, который так и не был испытан. Потому что, как гласила печальная сноска на полях, все известные на тот момент «спонтанные самовозгоревшиеся маги» либо погибли, либо были убиты до того, как удалось завершить работу над артефактом.

— Ну, — сказал я, входя в свой кабинет и протягивая заготовку Скворцову, который уже ждал меня, разложив на столе свои тонкие гравировальные инструменты. — Была не была?

— Теоретически, все должно сработать, — ответил мэтр, его лицо было сосредоточенным, как никогда. Он взял металлические полукольца и принялся за работу.

Я наблюдал, как под его умелыми руками на гладкой поверхности металла появляются тонкие, изящные линии. Руническая вязь. Сложная, многоуровневая, она оплетала «ошейник», превращая его из простой железяки в могущественный артефакт. Скворцов работал молча, сосредоточенно, и лишь капельки пота, выступившие на его лбу, выдавали то колоссальное напряжение, которое он испытывал.

Когда он закончил, руны на металле вспыхнули на мгновение мягким, голубым светом и тут же погасли, словно впитавшись в металл, став его неотъемлемой частью.

С легкой дрожью в руках я взял готовый артефакт. Он был холодным, тяжелым. Я поднес его к шее. Холодный металл заставил кожу покрыться мурашками. Секунду я колебался, а затем решительно защелкнул замок.

И тишина.

Не та, внешняя. А внутренняя. Неприятный шум в голове, тот постоянный, низкочастотный гул, который преследовал меня с момента битвы, который был отголоском бушующего во мне пламени, — он исчез. Просто исчез. На его место вернулась привычная, спокойная, аналитическая тишина.

Я выдохнул. Длинно, шумно, с облегчением, которого не испытывал уже очень давно.

— Ну как? — спросил маг, его голос был напряжен.

— Кажется… помогло, — я потер шею, ощущая под пальцами гладкий, холодный металл. — По крайней мере, в голове стало значительно тише и… попробуйте меня разозл…

Я не успел договорить. Рука Скворцова, быстрая, как удар змеи, хлестнула меня по затылку. Это был смачный, от души, подзатыльник. Но… я ничего не почувствовал. Вернее, почувствовал неприятный, болезненный тычок, но той привычной уже волны ярости, того желания испепелить обидчика, которое преследовало меня всю последнюю неделю, не было.

— Ау! — я недовольно потер ушибленное место. — Больно, вообще-то.

— Работает! — почти выкрикнул маг, и на его лице впервые за долгое время появилась искренняя, широкая улыбка. — Хвала небесам! Работает! Веришь, мой юный друг, я боялся, что мне придется это сделать. Я уже мысленно прощался с жизнью, но переступил через себя, чтобы проверить. Жить-то мне еще хочется!

— Верю, — я тоже улыбнулся, чувствуя, как по телу разливается волна безграничной радости и облегчения. Получилось. У нас все получилось.

Я подошел к окну. Солнце уже садилось, его последние лучи окрашивали небо в багряные и золотые тона. Там, на западе, за верхушками деревьев, за бескрайними просторами Диких Земель, начинался новый, неизведанный мир. Мир, полный опасностей, тайн, но и невероятных возможностей.

Если нам удалось провернуть такое… если мы смогли обуздать эту первобытную, разрушительную силу… значит, нам по плечу и все остальное. Значит, получится и вернуть цивилизацию этому миру, возродить науку, построить новое общество на руинах старого прошлого.

Теперь — точно получится. Я был в этом уверен.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Первый инженер императора IV

Content

Первый инженер императора IV

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18 Финал

Nota bene