Лайон Спрэг де Камп

Ружье на динозавра

Lyon Sprague de Camp. A Gun for Dinosaur

L. Sprague de Camp © 1956

© Беленкович В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом Историй», 2024

Путешествия во времени

Ружье на динозавра

Нет, прощу прощения, мистер Селигман, но я не могу вас взять в поздний мезозой для охоты на динозавра.

Да, я знаю, что говорится в объявлении.

Почему нет, вы спрашиваете? А сколько вы весите? Пятьдесят девять килограммов? Вот видите – меньше шестидесяти пяти, а это мой нижний предел.

Есть и другие периоды, знаете ли. Могу взять вас в любой период кайнозоя. Будет возможность пальнуть в энтелодонта или в уинтатерия. У них прекрасные головы.

В порядке исключения я готов взять вас в плейстоцен, где у вас будет шанс завалить мамонта или мастодонта.

Или в триас, где вы подстрелите предка динозавров, кого поменьше. Но я ни за что не возьму вас ни в юрский, ни в меловой периоды. Вы для этого слишком малы.

Какое отношение ваш размер имеет к делу? Ну, вот смотрите, старина, с чем вы планировали охотиться на своего динозавра?

О, вы еще не думали об этом, а?

Посидите здесь минутку… Вот, пожалуйста: мое личное ружье для такого дела, Континенталь .600. Выглядит как дробовик, верно? Но оно нарезное, в чем вы можете убедиться, заглянув в стволы. Стреляет парой патронов Нитро Экспресс калибра .600, размером с банан; весит шесть с половиной килограммов и обладает дульной энергией более девяти тысяч джоулей.

Стоит тысячу четыреста пятьдесят долларов. Немало для ружья, что скажете?

У меня есть запасные ружья, которые я сдаю в аренду сахибам. Можно слона свалить. Не просто ранить, а именно свалить с ног. Вот почему таких ружей не делают в Америке, хотя, пожалуй, начнут, если продолжат отправлять охотников в прошлое.

Так вот, я водил такие охотничьи экспедиции двадцать лет. Водил в Африке, пока дичь там не осталась только в заповедниках. И за все это время я не встречал человека вашего размера, который мог бы управиться с шесть-ноль-ноль. Их просто с ног сбивает, и даже если они не падают, то после нескольких выстрелов настолько напуганы этой чертовой пушкой, что начинают отдергивать плечо при выстреле. А еще она кажется им слишком тяжелой, чтобы таскать ее по мезозою. Изнурительно для них.

Это правда, что многие убивали слонов из ружей полегче: из двустволок .500, 475, и .465 или даже .375 магнум. Разница в том, что с .375 ты должен зацепить что-то жизненно важное, предпочтительно сердце, и не можешь просто полагаться на мощность удара.

Слон весит – давайте посмотрим – от четырех до шести тонн. А вы собираетесь охотиться на рептилий, которые весят в два или три раза больше и гораздо более живучие. Вот почему синдикат решил не брать на динозавра тех, кто не может управиться с калибром .600. Мы это поняли на своем горьком опыте, как вы, американцы, говорите. Было несколько инцидентов…

Вот что я вам скажу, мистер Селигман. Сейчас уже 17:30. В это время я закрываю офис. Почему бы нам с вами не заглянуть в бар по дороге отсюда, а я расскажу вам историю?

* * *

…Это было наше с Раджей пятое сафари во времени. Кто такой Раджа? О, он из семьи Риверз-Айяр, со стороны Айяров. Я зову его Раджей, потому что он наследный монарх Джонпура. В наше время это ничего не значит, конечно. Я его знал еще в Индии и столкнулся с ним в Нью-Йорке, где он управлял индийским туристическим агентством. Это тот самый темнокожий парень на фотографии в моем офисе, попирает ногой тушу саблезубого тигра.

Так вот, Раджа был сыт по горло раздачей брошюр о Тадж-Махале и хотел снова поохотиться. Я как раз был ничем особо не занят, когда мы услышали о машине времени профессора Прохазки из Вашингтонского университета.

Где Раджа теперь? На сафари. Охотится на титанотерия в раннем олигоцене, пока я управляюсь в нашем офисе. Мы делаем это по очереди, но первые несколько раз ходили вместе.

Как бы то ни было, мы вылетели в Сент-Луис ближайшим рейсом. К нашему ужасу, оказалось, что мы не первые. О, нет! Там уже были другие охотничьи инструкторы и полно ученых, каждый со своей собственной идеей о том, как правильно использовать машину времени.

Мы избавились от историков и археологов прямо на старте. Оказалось, что чертова машина не может перемещать ближе, чем 100 000 лет тому назад. Она работает с этой отметки и до примерно миллиарда лет в прошлом.

Почему? О, я не четырехмерный мыслитель, но, как я понимаю, если бы люди могли отправиться в более близкое прошлое, их действия сказались бы на нашей истории, что привело бы к парадоксам и противоречиям. В хорошо управляемой вселенной такого допускать нельзя, знаете ли.

Но за 100 000 лет до нашей эры, плюс-минус, действия экспедиций теряются в потоке времени до начала человеческой истории. При том, если отрезок времени в прошлом был использован – скажем, январь в миллионном году до нашей эры, – вы не сможете отправить в этот отрезок новую экспедицию. Опять парадоксы.

Хотя профессора это не беспокоит. С миллионом лет в запасе у него еще не скоро закончатся эпохи.

Еще одно ограничение машины – размер. По техническим причинам Прохазка построил камеру перехода такого размера, что вмещаются только четыре человека с их снаряжением и оператор камеры. Партии побольше приходилось отправлять эстафетами. Это означает, видите ли, что непрактично брать с собой джипы, катера, самолеты и другие самоходные аппараты.

С другой стороны, раз уж вы собираетесь в периоды, где людей еще нет, невозможно созвать сотню местных носильщиков, чтобы они шли за вами с поклажей на головах. Так что обычно мы берем несколько ослов – бурро, как они их здесь называют. Большинство периодов располагают достаточным количеством природного фуража, так что можно отправляться куда захотите.

Как я уже упоминал, у каждого были свои собственные идеи, как использовать машину. Ученые смотрели свысока на нас, охотников, и говорили, что это преступление – разбазаривать время работы машины в угоду нашим садистическим развлечениям.

Тогда мы применили другой подход. Машина стоит кругленькую сумму: тридцать миллионов. Понятно, что они пришли из фонда Рокфеллера и ему подобных, но это только первичные затраты, не считая стоимости эксплуатации. И эта штука использует невероятное количество энергии. Большинство научных проектов, хотя и довольно перспективных, висели на волоске, если говорить о финансах.

Так вот, мы, проводники, угождали людям с деньгами – виду, представителями которого Америка, похоже, была неплохо упакована. Без обид, старина. Многие из них могли позволить себе высокую плату за проход в прошлое через машину времени. А мы, таким образом, помогали финансировать использование машины в научных целях, при условии, что будем получать честную долю ее времени. В итоге проводники образовали синдикат из восьми членов, включая партнерство Риверз-Айяр, среди которых распределялось машинное время.

Бизнес у нас задался с самого начала. Наши жены – Раджи и моя – одно время бунтовали. Они-то надеялись, что после того, как крупная дичь в наше время повывелась, им больше не придется делить нас со львами и прочими тварями – вы же знаете женщин! На самом деле охота не так уж опасна, если не высовываться и соблюдать предосторожности.

* * *

В пятой экспедиции нам пришлось нянчиться с двумя сахибами; оба американцы за тридцать, оба физически крепкие, и оба предприимчивые. Во всех остальных отношениях они были разными, насколько это возможно.

Кортни Джеймс был из тех, кого вы, ребята, зовете плейбоем: богатый молодой человек из Нью-Йорка, который всегда получал что хотел и не видел причин, почему такой приятный уклад жизни мог бы измениться. Здоровый парень, почти такой же большой, как я; симпатичный, даже румяный, но начинающий заплывать жирком. Он уже добрался до четвертой жены, и, когда он появился в офисе с блондинистой девкой, у которой на лбу было написано «модель», я предположил, что это и есть миссис Джеймс номер четыре.

– Мисс Бартрам, – поправила она меня, смущенно хихикнув.

– Она мне не жена, – объяснил Джеймс. – Жена в Мексике, я думаю, подает на развод. Но вот Банни хотела бы поехать вместе…

– Простите, – сказал я, – мы не берем дам. Во всяком случае, не в поздний мезозой.

Это не было правдой, строго говоря, но я чувствовал, что нам достаточно рисков с малознакомой фауной, чтобы еще вовлекать в это домашние запутки клиентов. Поймите меня правильно, я не имею ничего против пола. Прелестная институция и все такое, но не там, где вмешиваются мои жизненные интересы.

– Да ну, вздор! – сказал Джеймс. – Захочет – поедет. Она катается на лыжах и летает на моем самолете, так почему бы ей…

– Противоречит политике компании, – возразил я.

– Она может держаться в сторонке, когда мы будем иметь дело с опасными экземплярами.

– Нет, извините.

– Черт меня возьми! – сказал он, наливаясь краской. – Я все-таки плачу вам приличную сумму и имею право взять с собой кого захочу.

– Вы не можете нанять меня, чтобы я делал что-либо против моих убеждений, – ответил я. – Если вы думаете иначе, возьмите другого проводника.

– Хорошо, я так и сделаю. И расскажу всем моим друзьям, что вы – чёртов…

Он еще много чего наговорил, не стану повторять, поэтому я велел ему убираться из моего офиса, пока я не вышвырнул его сам.

Я сидел в офисе и печально размышлял о всех тех денежках, что Джеймс заплатил бы мне, если бы я не был таким жестоковыйным, когда вошел мой другой ягненочек – некто Август Хольцингер. Это был небольшой, стройный, бледный парень в очках, вежливый и учтивый. Хольцингер сел на край стула и сказал:

– Э… Мистер Риверз, не хочу, чтобы у вас создалось ложное впечатление. Я на самом деле не большой охотник до природы и, вероятно, перепугаюсь до смерти, когда увижу настоящего динозавра. Но я твердо намерен повесить голову динозавра над моим камином или умереть в попытке это сделать.

– Большинство людей сначала пугаются, – успокоил я его, – хотя показывать этого не стоит.

И мало-помалу я выудил из него всю историю.

Если Джеймс всегда купался в роскоши, то Хольцингер был обычным местным жителем и только недавно разбогател. У него был небольшой бизнес здесь, в Сент-Луисе, и он едва сводил концы с концами, когда вдруг его дядя откинул копыта и оставил маленькому Густику целую кучу наличных.

Теперь Хольцингер обзавелся невестой и строил большой дом. Когда дом будет готов, они поженятся и переедут туда. К тому времени там непременно должна быть голова цератопса над камином. Это те самые, с большими рогами, клювом, как у попугая, и бахромой вокруг шеи. Прежде чем начать их коллекционировать, стоит подумать: если вы повесите двухметровый череп трицератопса в небольшой гостиной, там, скорее всего, не останется места для других вещей.

Как раз когда мы обо всем этом говорили, вошла девушка, невысокая, лет двадцати с чем-то, совершенно обычная с виду и вся в слезах.

– Густик! – прорыдала она. – Ты не можешь! Ты не должен! Тебя убьют! Она обхватила его за колени и обратилась ко мне: – Мистер Риверз! Вы не должны его брать! У меня больше никого нет! Он ни за что не перенесет испытания.

– Моя дорогая юная леди. Мне было бы неприятно вас огорчить, но это дело мистера Хольцингера – решать, желает ли он прибегнуть к моим услугам.

– Это не поможет, Клэр, – сказал Хольцингер. – Я отправляюсь, хотя, вероятно, буду ненавидеть каждую проведенную там минуту.

– В чем дело, старина? – спросил я. – Если это вам так ненавистно, зачем этим заниматься? Вы что, пари заключили?

– Нет. Дело вот в чем. Я… э-э-э… из тех людей, которые совершенно ничем не примечательны. Я не могу похвастаться ни размерами, ни силой, ни внешностью. Я просто обыкновенный мелкий бизнесмен со Среднего Запада. Вы даже не заметите меня на ланчах в Ротари-клубе, настолько я сливаюсь с фоном. Но я не смирился с этим, – продолжил он. – Я всегда жаждал отправиться в дальние края и сделать что-нибудь выдающееся. Я хочу быть предприимчивым и обаятельным парнем. Как вы, мистер Риверз.

– Ой, да ладно, – сказал я. – Профессиональная охота для вас, может, и выглядит гламурной, но для меня это просто способ заработать на жизнь.

Он потряс головой:

– Не-е-ет. Вы знаете, что я имею в виду. Видите ли, теперь, когда я получил это наследство, я бы мог наслаждаться бриджем и гольфом до конца жизни и делать вид, что мне это не прискучило до смерти. Но я решительно настроен совершить что-то, хотя бы раз, что добавит моей жизни красок. Поскольку в настоящем уже не существует охоты на крупную дичь, я собираюсь подстрелить динозавра и повесить его голову над камином, даже если это будет последнее, что я сделаю. Иначе я никогда не буду счастлив.

Вот так Хольцингер и его девушка продолжали спорить, но он не уступал. Она заставила меня поклясться, что я позабочусь об ее Густике наилучшим образом, и отчалила, шмыгая носом.

Когда ушел Хольцингер, ко мне заявился – кто бы вы думали? – мой вздорный друг Кортни Джеймс. Он извинился за нанесенные оскорбления, но не то чтобы умолял о прощении.

– На самом деле у меня не такой уж плохой характер, – сказал он, – кроме случаев, когда люди не хотят со мной сотрудничать. Тогда я могу выйти из себя. Но если люди готовы к сотрудничеству, поладить со мной не сложно.

Я уже понял, что «сотрудничать» означает делать все, что будет угодно Кортни Джеймсу, но не стал заострять на этом внимание.

– И как в этом смысле мисс Бартрам? – спросил я.

– Мы поссорились, – сказал он. – Женщин с меня довольно. Так что, если без обид, давайте продолжим с того места, где остановились.

– Очень хорошо, – ответил я. – Бизнес есть бизнес.

Мы с Раджей решили организовать для них совместное сафари на восемьдесят пять миллионов лет назад: в ранний верхний меловой период, или в средний мел, как его называют американские геологи. Это лучший период для динозавров в Миссури. Можно найти особей покрупнее в позднем верхнем меловом, ранний предлагает большее разнообразие видов.

Теперь что касается нашего оборудования: мы с Раджей оба использовали Континенталь .600, такой как тот, что я вам показывал, и несколько ружей поменьше. К тому времени мы еще не нажили капиталу и лишних шестисотых в аренду предложить не могли.

Август Хольцингер сказал, что он возьмет ружье в аренду, поскольку предполагал, что это будет его единственное сафари и нет смысла тратить больше тысячи долларов на ружье, из которого ты выстрелишь только несколько раз. Но, поскольку лишних шестисотых у нас не было, ему пришлось выбирать между покупкой собственного Континенталя и арендой одного из наших ружей поменьше.

Мы выехали на природу пострелять по мишеням, чтобы он мог опробовать .600. Хольцингер вскинул ружье и выстрелил. Попал в молоко, а отдача опрокинула его на спину.

Он встал, бледнее, чем обычно, и вернул мне ружье::

– М-м-м… Я думаю, мне стоит попробовать что-нибудь поменьше.

Когда его плечо перестало болеть, я потренировал его с меньшими калибрами. Ему глянулся мой Винчестер 7, оборудованный под патрон .375. Это отличное универсальное оружие – идеально для больших кошек и медведей, но легковато на слонов и определенно легкое для динозавров. Мне не следовало уступать ему, но времени у меня не было, а для того, чтобы сделать для него новый шестисотый на заказ, могли потребоваться месяцы. У Джеймса оружие уже было, штуцер Холланд&Холланд .500, двойной экспресс, который по классу почти не уступает шестисотому.

Оба сахиба попрактиковались в стрельбе, так что об их меткости я не волновался. Для охоты на динозавра особая меткость и не требуется, нужны скорее здравомыслие и четкая координация: не следует допускать попадания в затвор ружья мелких веточек, падать в ямы и взбираться на небольшие деревья, с которых динозавр может вас собрать как плоды, или стрелять проводнику в голову.

Люди с опытом охоты на млекопитающих часто пытаются выстрелить динозавру в мозг. Это самое нелепое, что можно сделать, потому что у динозавров его нет. Точнее говоря, есть небольшой комочек серого вещества размером с теннисный мяч на передней стороне позвоночника, но как в него попасть, если он погружен в два метра черепа?

Единственное надежное правило при охоте на динозавров – стрелять в сердце. Сердца у них большие, по сотне фунтов у самых крупных экземпляров, парочка пуль шестисотого калибра их как минимум замедлит. Проблема только в том, чтобы пули пробились через горы мяса, которые окружают сердце.

* * *

Так вот, одним дождливым утром мы объявились в лаборатории Прохазки: Джеймс с Хольцингером, мы с Раджей, погонщик Борегард Блэк, три помощника, повар и дюжина ослов.

Камера перехода – это скорее каморка размером с небольшой лифт. Мое обычное правило – первыми отправляются мужчины с ружьями, на тот случай, если в момент прибытия рядом с машиной окажется голодный теропод. Так что два сахиба и мы с Раджей набились в камеру с нашими ружьями и рюкзаками. Оператор втиснулся после нас, закрыл дверь и повозился с ручками настройки. Он настроил аппарат на двадцать четвертое апреля восьмидесятипятимиллионного года до нашей эры и нажал на красную кнопку. Свет погас, и камера освещалась только небольшой лампой на батарейках. Джеймс и Хольцингер выглядели довольно зелеными – возможно, причуды освещения. Мы с Раджей много раз это проходили, так что вибрация и головокружение нас не беспокоили.

Черные стрелки на циферблате замедлились и остановились. Оператор взглянул на датчик уровня высоты и повернул колесико, приподнимая камеру, чтобы она не материализовалась под землей. Затем он нажал на другую кнопку, и раздвижная дверь открылась.

Как бы часто ни ступал я на землю минувшей эпохи, всякий раз трепещу от ужаса. Оператор поднял камеру где-то на полметра от уровня земли, так что я спрыгнул, держа ружье наготове. Другие последовали за мной.

– Порядок, – сказал я оператору, и он закрыл дверь.

Камера исчезла, и мы огляделись. Динозавров вокруг не было, никого, кроме ящериц.

В этом периоде камера материализуется на скалистой возвышенности, с которой можно осматривать окрестности во всех направлениях, насколько это позволяет дымка. К западу можно видеть залив Канзасcкого моря, который вдается в Миссури, и обширное болото вокруг оконечности залива, где обитают зауроподы.

К северу располагается низкая гряда, которую Раджа назвал холмами Джанпур в честь индийского королевства, где когда-то правили его предки. К востоку местность поднимается к плато, привлекательному для цератопсов, а к югу местность плоская и тоже с болотами, полными зауроподов и множеством орнитоподов, вроде утконосых динозавров и игуанодонов.

Лучшее, что есть в меловом периоде – климат: мягкий, как на островах южных морей, но не такой удушливый, как в юрском периоде. Здесь была весна, повсюду цвели карликовые магнолии.

Особенность этого ландшафта в том, что при обильных дождях растительный покров остается открытым. То есть трава еще не разрослась, чтобы образовать сплошной ковер на всех открытых участках. Растут лавр, сассафрас и другие кустарники, а между ними – голая земля. Встречаются заросли невысоких пальм и папоротников. Холм окружают в основном саговник, одиночные деревья – вы бы их посчитали пальмами – и рощицы. Ниже к Канзасскому заливу еще больше саговника и ив, а возвышенности покрыты пандановыми и гинкго.

Так вот, я никакой не поэт – это Раджа пописывает, – но даже я могу оценить красоту вида. Один из помощников прибыл в машине с двумя ослами и привязывал их пастись вокруг колышков, а я смотрел сквозь дымку и вдыхал воздух, как вдруг позади меня раздались выстрели – бум! бум!

Я резко обернулся. Там были Кортни Джеймс со своим пятисотым и какой-то орнитомим в пятидесяти ярдах от него, удирающий в поисках укрытия. Орнитомимы – это бегающие динозавры среднего размера, стройные существа с длинными шеями и ногами, они выглядят как помесь ящерицы и страуса. Этот вид достигает двух метров в высоту и весит примерно как человек. Динозавр выбрел из ближайшей рощи, а Джеймс влупил по нему из обоих стволов, но промазал.

Я огорчился, потому что сахибы, которые не снимают палец с курка, представляют такую же угрозу для своей экспедиции, как и тероподы. Я заорал:

– Черт бы вас побрал, идиот эдакий! Я предполагал, что вы не будете стрелять без моей команды.

– А кто ты такой, чтобы указывать мне, когда стрелять из моего собственного ружья? – спросил он.

Мы затеяли старую как мир перепалку, пока Хольцингер и Раджа не успокоили нас. Я объяснил:

– Послушайте, мистер Джеймс, я не просто так взъелся. Если вы расстреляете весь свой запас до конца путешествия, ваше ружье будет бесполезно, когда прижмет, а оно у нас единственное такого калибра. Если разрядить оба ствола по неважной мишени, что будет, если большой теропод бросится на вас еще до того, как вы успеете перезарядить? Наконец, это не по-охотничьи – палить во все, что видите, только чтобы послушать грохот выстрелов своего ружья. Вы понимаете меня?

– Думаю, что понимаю, – сказал он.

Другие участники экспедиции тоже появились из машины, и мы разбили лагерь на безопасном расстоянии от места материализации. Нашей первой задачей было добыть свежего мяса. На двадцать один день сафари мы очень скупо рассчитали наши потребности в пище, чтобы выжить на консервах и концентратах, если понадобится, но мы рассчитывали добыть по крайней мере одно съедобное животное. Когда забьем его, отправимся в короткий тур с четырьмя или пятью стоянками для охоты и вернемся на базу за несколько дней до того, как должна появиться камера.

Хольцингер, как я сказал, хотел голову цератопса, любой разновидности. Джеймс настаивал на одной конкретной голове – тираннозавра. Тогда все бы думали, что он подстрелил самую опасную дичь всех времен.

На самом деле тираннозавра переоценивают. Он скорее падальщик, чем активный хищник, хотя и перекусит вас пополам, если представится возможность. Он менее опасен, чем некоторые другие тероподы – пожиратели плоти, знаете ли, – такие как горгозавр, водившийся как раз в том периоде, куда мы прибыли. Однако все читали про тираннозавра, настоящего тирана среди ящериц, и голова у него действительно больше, чем у любого теропода.

В нашем периоде еще не было тираннозавра рекса, который обитал позднее, был побольше и заметно отличался от предшественников. У этой разновидности трехкогтевых передние конечности еще не совсем укоротились, но уже ни на что не годились, кроме как ковыряться в зубах после трапезы.

* * *

Лагерь разбили уже к полудню, поэтому мы с Раджей повели наших сахибов на первую охоту. От предыдущих путешествий у нас осталась карта местности.

Мы с Раджей выработали систему для охоты на динозавров. Мы разбивались на две группы по два человека и шли параллельно на удалении двадцати – сорока ярдов. В каждой группе был один сахиб впереди и проводник, следующий за ним, подсказывая, куда идти. Мы говорим сахибам, что ставим их вперед, чтобы у них была возможность стрелять первыми. Ну, это правда, но другая причина в том, что они вечно спотыкаются и, падая вместе со взведенным ружьем, могут подстрелить проводника, если он идет впереди.

Две группы нужны потому, что когда динозавр бросается на одну, у другой появляется удобная возможность выстрелить ему в сердце сбоку.

По мере продвижения мы слышали обычное шуршание ящериц, удирающих из-под ног: мелкие твари, быстрые как молния и окрашенные во все цвета драгоценностей от Тиффани, а также серые, размером побольше, которые шипят на вас, топая прочь. Попадались черепахи, иногда маленькие змеи. Птицы с зубастыми клювами взлетали с пронзительными криками. И повсюду этот чудесный мягкий воздух мелового периода. Хотелось скинуть одежду и танцевать в венках из виноградных листьев, если вы понимаете, о чем я.

Наши сахибы вскоре обнаружили, что мезозойская местность изрезана миллионом промоин – лощин, вы бы сказали. Ходить по ней – это постоянно карабкаться, то вверх, то вниз, вверх и вниз.

Так мы карабкались примерно час, сахибы взмокли от пота и шли с языками через плечо, как вдруг Раджа свистнул. Он обнаружил группу пахицефалозавров, объедавших побеги саговника.

Это были небольшие орнитоподы размером с человека, с выпуклостями на черепе, благодаря которым они выглядели почти разумными. Но на самом деле эти выпуклости – просто твердые костные наросты. Самцы бьются этими наростами, когда дерутся из-за самок.

Эти твари опускаются на все четыре конечности, жуют побеги, потом встают на задние лапы и оглядываются. Они пугливее большинства динозавров, потому что служат любимой пищей для больших тероподов.

Часто люди предполагают, что поскольку динозавры такие тупые, их чувства тоже притуплены. Но это не так. Некоторые, как зауроподы, довольно бесчувственные, но большинство обладают хорошим обонянием и зоркостью и приличным слухом. Слабость их в том, что из-за неразвитого мозга у них нет памяти. Следовательно, с глаз долой – из сердца вон. Когда за вами гонится большой теропод, лучшая защита – это спрятаться в промоине или за кустом, и если он не видит и не чует вас, он просто удалится.

Мы притаились за стайкой кустарниковых пальм с подветренной стороны от пахицефалозавров. Я прошептал Джеймсу:

– У вас уже был выстрел сегодня. Не стреляйте, пока не выстрелит Хольцингер, а после этого стреляйте, только если он промажет или зверь убегает подраненный.

– Угу, – сказал Джеймс.

Мы разделились – он с Раджей, а Хольцингер со мной. Так было лучше для всех. Джеймс и я действовали друг другу на нервы, а дружелюбный сентиментальный Раджа нравился всем.

Мы поползли вокруг стайки пальм в противоположных направлениях, и Хольцингер поднялся, чтобы выстрелить. Лежа ничком, из оружия крупного калибра не стреляют. Недостаточно упора и отдача может сломать вам плечо.

Хольцингер выглянул из-за пальмовых листьев. Я видел, что ствол его ружья мотается из стороны в сторону. Вдруг он опустил ружье и засунул его под мышку, чтобы протереть очки. Тут же выпалил Джеймс, и опять дуплетом.

Самый большой пахицефалозавр упал, перекатываясь и молотя хвостом. Остальные бросились прочь огромными скачками на задних ногах, с трясущимися головами и торчащими позади хвостами.

– Поставьте ружье на предохранитель, – сказал я Хольцингеру, который было двинулся вперед.

К тому времени, когда мы добрались до пахицефалозавра, Джеймс уже стоял над ним, переломив ружье с дымящимися стволами. Он выглядел самодовольным, будто нашел еще один миллион, и просил, чтобы Раджа его сфотографировал стоящим одной ногой на поверженном животном.

– Я думал, что вы дадите Хольцингеру выстрелить первым, – заметил я.

– Ну, я ждал, а он так долго возился, что я подумал, что он замандражил. Если бы продолжали так стоять, они бы нас увидели или почуяли.

То, что он сказал, было отчасти верно, но то, как он это сказал, снова меня взбесило.

– Если такое опять случится, в следующий раз мы оставим в вас в лагере.

– Ну же, джентльмены, – вклинился Раджа. – Они же тебе не опытные охотники, Реджи.

– А что теперь? – спросил Хольцингер. – Сами их потащим обратно или пошлем людей?

– Мы понесем его на шесте, – сказал я. – Он весит не больше девяноста килограммов.

Телескопический алюминиевый шест с двумя мягкими хомутами имелся в моем рюкзаке. Я беру его с собой в такие периоды, где нельзя рассчитывать найти достаточно крепкие молодые деревца, чтобы изготовить подходящий шест на месте.

Мы с Раджей освежевали нашего твердолобого пахицефалозавра, чтобы он стал полегче, и привязали его к шесту. Мухи тысячами слетались на потроха. Ученые говорят, что они не мухи в современном смысле, но выглядят и ведут себя как мухи. Есть одна огромная четырехкрылая падальная муха, которая летит с хорошо узнаваемым гудением.

Остаток дня мы обливались потом под тяжестью этого шеста, меняясь по очереди. Ящерицы разбегались с дороги, а мухи жужжали вокруг туши.

До лагеря мы добрались как раз перед закатом, чувствуя, что могли бы слопать пахицефалозавра в один присест. У ребят в лагере все было спокойно, так что мы уселись, чтобы глотнуть виски как повелители мироздания, пока повар нарезал стейки из пахицефалозавра.

Хольцингер вдруг спросил:

– Э-э-э… если бы я убил цератопса, как бы мы притащили его голову?

Я объяснил:

– Если бы позволила почва, мы бы втащили его на специальную тележку на колесиках и прикатили бы ее в лагерь.

– А сколько весит такая голова?

– Зависит от возраста и вида цератопса, – ответил я ему. – Самая крупная – больше тонны, но чаще где-то между пятистами и тысячей фунтов.

– И вся поверхность земли такая неровная, как было сегодня?

– По большей части, – сказал я. – Видите ли, это комбинированное действие открытого растительного покрова и сравнительно высокого уровня осадков. Эрозия происходит пугающе быстро.

– А кто затаскивает голову на тележку?

– Все, у кого есть руки. Большая голова потребует всех мускульных усилий нашей экспедиции. От такой работы невозможно отвертеться.

– Оу, – сказал Хольцингер. Я видел, что он уже гадает, стоит ли голова цератопса таких усилий.

Следующие несколько дней мы прочесывали окрестности. Ничего стоящего не встретили, кроме стада орнитомимов, которые ускакали, как стайка балетных танцоров. Кроме них попадались только обычные ящерицы, птерозавры, птицы и насекомые. Есть такая большая муха с кружевными крыльями, которая кусает динозавров; так что можете себе представить, что кожа человека для ее хоботка совсем не преграда. Одна такая укусила Хольцингера через рубашку, отчего он подпрыгнул и танцевал, как краснокожий индеец. Джеймс подколол его:

– Что за переполох из-за одной букашки?

На вторую ночь, когда дежурил Раджа, Джеймс издал такой крик, что мы все повыскакивали из палаток с ружьями. Весь переполох случился оттого, что клещ, который впивается в динозавров, пробрался к нему в палатку и начал бурить ему подмышку. Размером этот клещ примерно с ваш большой палец еще до того, как напьется, и Джеймс, понятное дело, перепугался. К счастью, он поймал его до того, как клещ отсосал свои пол-литра крови. Над Хольцингером, укушенным мухой, он насмехался безжалостно, так что тот просто повторил его же слова:

– Что за переполох из-за одной букашки, приятель?

Джеймс с рычанием растоптал клеща, будучи не в восторге, что его подкололи его же оружием.

* * *

Мы собрались и отправились по нашему маршруту. Планировалось сначала отвести сахибов на болото с зауроподами, но скорее для того, чтобы посмотреть на дикую природу, чем поохотиться.

С той позиции, где материализовалась камера, казалось, что болото зауроподов в паре часов ходьбы, но на самом деле карабкаться пришлось целый день. Сначала было легко, пока под горку и кустарник не такой густой. Дальше, ближе к болоту, саговник и ивы росли так тесно, что приходилось сквозь них продираться.

Я вел группу к песчаному гребню на границе с болотом, растительности там было немного и открывался прекрасный вид. Когда мы добрались до гребня, солнце уже собиралось закатиться. Пара крокодилов скользнули в воду. Сахибы настолько устали, что шлепнулись на песок замертво.

Вокруг болота дымка погуще, поэтому солнце было темно-красным и причудливо искажалось слоями воздуха. Высокая гряда облаков тоже отражала багрянец и золото солнца, так что все вместе сгодилось бы Радже, чтобы написать об этом один из его стихов. Несколько мелких птерозавров кружились над головой как летучие мыши.

Борегард Блэк развел огонь. Мы набросились на стейки; солнце в форме пагоды как раз ускользало за горизонт, а за деревьями что-то скрипело как ржавые петли, и тут из воды вынырнул подышать зауропод. Они довольно большие, знаете ли. Если бы матушка Земля захотела вздохнуть обо всех проделках ее детей, это бы примерно так и звучало.

Сахибы подскочили и завопили:

– Где он? Где он?

– Вон та черная точка в воде, слева отсюда, – показал я рукой.

Они все еще лопотали, когда зауропод наполнил легкие и исчез.

– Это все? – спросил Джеймс. – Мы его больше не увидим?

– Я читал, что они никогда не вылезают из воды, потому что слишком тяжелые, чтобы ходить, – сказал Хольцингер.

– Нет, они прекрасно могут ходить и часто это делают, чтобы отложить яйца или переместиться из одного болота в другое. Но большую часть времени они проводят в воде, как гиппопотамы. Они поедают восемьсот фунтов мягких болотных растений в день вот этими маленькими головами. Так что они лазают по дну болот, непрерывно жуют и каждые четверть часа или около того высовывают головы, чтобы подышать. Уже темнеет, так что этот парень скоро выберется и уляжется спать на мелководье.

– А мы можем одного подстрелить? – поинтересовался Джеймс.

– Я бы не стал, – сказал я.

– Почему нет?

– В этом нет смысла, и это не охота. Во-первых, они почти неуязвимы. Попасть им в мозг еще сложнее, чем другим динозаврам, из-за того, как они мотают этими своими головами на тонких длинных шеях. Сердце у них слишком глубоко, не добраться, разве только сильно повезет. Потом, если застрелишь его в воде, он утонет и его не достать. Если убьешь его на земле, единственный трофей – это его крохотная голова. Притащить его с собой невозможно, потому что он весит тонн тридцать или больше и нам столько мяса не нужно.

– В каком-то музее в Нью-Йорке есть один такой, – заметил Хольцингер.

– Да, – сказал я. – Американский музей естественной истории послал экспедицию из сорока восьми человек в ранний мел с пулеметами пятидесятого калибра. Разрубили тушу на части и отволокли их к машине времени. Я знаю парня, который руководил этим проектом, и ему до сих пор в кошмарах снится запах разлагающейся туши динозавра. Им пришлось убить дюжину больших тероподов, привлеченных вонью, так что они валялись вокруг и тоже гнили. И еще тероподы съели трех участников экспедиции, несмотря на большие ружья.

На следующее утро мы уже заканчивали завтрак, когда один из помощников крикнул:

– Смотрите, мистер Риверз, вон там!

Он указал на прибрежную линию. Там на мелководье паслись шесть больших шлемоносных гадрозавров. Они относились к роду паразауролофов, с длинными шипами, торчащими на затылке, и кожаной перепонкой, соединяющей шипы с шеей.

– Говорите потише! – сказал я.

Гадрозавры, как и другие орнитоподы, очень пугливые звери, потому что у них нет ни брони, ни средств самозащиты. Они пасутся на отмелях озер и болот, а когда из-за деревьев выбегает горгозавр, они ныряют в воду и уплывают. А когда к ним из воды приближается суперкрокодил дейнозух, они убегают по земле. Беспокойная жизнь, правда?

– Э-э-э, Реджи! – заговорил Хольцингер. – Я обдумал то, что вы рассказали о голове цератопса. Если бы я смог добыть одного из вон тех, я был бы доволен. Она бы выглядела достаточно большой в моем доме, правда же?

– Я уверен в этом, старина, – сказал я. – Тогда смотрите. Мы можем обогнуть их, чтобы выйти на берег недалеко отсюда, но придется грести полмили через грязь и заросли, и они нас услышат. Или мы можем ползти к северной кромке этой песчаной косы, оттуда расстояние до них будет триста или четыреста ярдов – дальний выстрел, но не невозможный. Как думаете, справитесь?

– Хм, – сказал Хольцингер. – С моим прицелом из положения сидя – ок, я попытаюсь.

– Вы оставайтесь здесь, Корт, – велел я Джеймсу. – Это голова Густика, и я не хочу никаких споров о том, кому стрелять первым.

Джеймс бурчал, пока Хольцингер прикреплял к своему ружью прицел. Мы начали красться вверх по косе, оставляя песчаный гребень между нами и гадрозаврами. Когда мы добрались до конца, где уже не было укрытия, медленно опустились на четвереньки. Если двигаться достаточно медленно прямо к динозавру или от него, он, возможно, вас не заметит.

Гадрозавр продолжал рыться вокруг всеми четырьмя конечностями, каждые несколько секунд поднимаясь на задних, чтобы оглядеться. Хольцингер переместился в положение сидя, поднял ружье и прицелился. И вдруг – бум! бум! – донесся звук большого ружья со стороны лагеря.

Хольцингер подпрыгнул. Гадрозавры вздернули головы и поскакали на глубину с бешеными брызгами. Хольцингер выстрелил только раз, но промазал. Я тоже пальнул в последнего гадрозавра, прежде чем он исчез, и тоже промазал. Шестисотый калибр не предназначен для дальних выстрелов.

Мы с Хольцингером поспешили обратно в лагерь, сообразив, что можем попасть в переделку с тероподами.

Случилось же вот что: большой зауропод брел под водой мимо лагеря, питаясь по ходу. Примерно в ста ярдах от нашей косы начиналось мелководье, на полпути к болоту на другой стороне. Зауропод топал по склону, пока его тело почти полностью не показалось из воды; он мотал головой из стороны в сторону в поисках чего-нибудь зеленого пожевать. Этот был из вида аламозавров, которые выглядят почти как всем известные бронтозавры, только побольше.

Когда мы приблизились на расстояние прямой видимости, зауропод разворачивался, чтобы вернуться тем же путем, каким пришел. Он издавал ужасные стоны. Постепенно он опустился в глубину весь, кроме головы и шести метров шеи, которая еще маячила над водой, прежде чем исчезла в дымке.

Когда мы пришли в лагерь, Джеймс спорил с Раджей.

– Ты жалкий ублюдок! – взорвался Хольцингер. – Уже второй раз спугнул мою цель.

– Не будь идиотом, – сказал Джеймс. – Я не мог позволить ему забрести в лагерь и все тут растоптать.

– Не было такой опасности, – возразил Раджа. – Видно же, что у берега вода глубокая. Это просто наш мистер Джеймс-легкий-курок не может не выстрелить при виде животного.

Я добавил:

– Если бы он приблизился, достаточно было бы бросить в него головню. Они совершенно безобидны.

Это не совсем правда. Когда граф де Лотрек бежал за одним таким, чтобы подобраться поближе, зауропод оглянулся на него, махнул хвостом и срезал голову графа так аккуратно, будто его казнили в Тауэре.

– Откуда я мог это знать? – завопил Джеймс, багровея. – Вы все настроены против меня. Какого черта нам еще делать в этом путешествии, кроме как стрелять зверей? Называете себя охотниками, но только я один куда-то попадаю.

Я довольно сильно рассердился и сказал, что он просто юный, легковозбудимый хвастун, у которого денег больше, чем мозгов, и которого вообще не стоило брать с собой.

– Если ты так думаешь, дай мне осла и немного еды, и я вернусь на базу один. Не стану загрязнять ваш чистый воздух своим присутствием.

– Не будь бо́льшим засранцем, чем можешь осилить, – сказал я. – То, что ты предлагаешь, совершенно невозможно.

– Тогда я пойду один!

Он схватил свой рюкзак, сунул в него пару банок с бобами и открывашку и тронулся в путь вместе со своей винтовкой.

Борегард Джек заговорил:

– Мистер Риверс, мы не могем дать ему вот так уйти. Он потерятса и помрет с голода, или будет сожрат тераподом.

– Я его верну, – сказал Раджа и отправился за беглецом.

Он догнал Джеймса еще до того, как тот скрылся за саговником. Мы видели, как они в отдалении спорили и махали друг на друга руками. Через какое-то время они пошли обратно, обхватив друг друга за шеи, как старые школьные приятели.

Это показывает, в какие неприятности можно вляпаться, если ошибешься при планировании такого дела. Раз уж мы попали в прошлое, надо было извлечь всю пользу от нашей сделки.

Не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, что Кортни Джеймс – только заноза в заднице. У него нашлись и хорошие качества. Он быстро забывал ссоры и на следующий день был весел, как будто ничего не случилось. Он участвовал в общих работах по лагерю, по крайней мере если был в настроении. Он хорошо пел и располагал бесконечным запасом скабрезных историй, чтобы развлекать нас.

В этом лагере мы оставались еще два дня. Мы видели крокодила, маленького, и множество зауроподов – однажды сразу пять, – но гадрозавров больше не было. И пятидесяти суперкрокодилов тоже.

* * *

Первого мая мы свернули лагерь и отправились на север к холмам Джанпур. Мои сахибы немного окрепли и становились нетерпеливыми. Мы провели в меловом периоде уже неделю, и до сих пор ни одного трофея.

Мы не видели ничего примечательного на следующем переходе, не считая одного горгозавра, да и то мельком и на расстоянии, и кое-каких следов чудовищно огромного игуанодона, восьми или девяти метров высотой. Лагерь мы разбили у подножия холмов.

Пахицефалозавра мы уже доели, поэтому первым делом надо было настрелять свежего мяса. Не забывая о трофеях, конечно. В понедельник, третьего числа, мы подготовились к охоте, и я сказал Джеймсу:

– Послушай, старина, только без твоих фокусов. Раджа тебе скажет, когда стрелять.

– Ага, понял тебя, – ответил он, кроткий, как Моисей.

Мы вчетвером направились в сторону холмов. Был хороший шанс найти для Хольцингера его цератопса. Парочку мы видели на пути вверх, но еще телят, без приличных рогов.

Было жарко и липко, вскоре мы уже тяжело дышали и потели. Мы шли и карабкались все утро, не видя ничего, кроме ящериц, как вдруг я почуял запах падали. Я остановил всю компанию и принюхался. Мы были на открытой поляне, изрезанной этими небольшими сухими промоинами, которые сходились к паре оврагов поглубже, вдававшихся в небольшую впадину, сплошь заросшую саговником и панданом. Прислушавшись, я различил жужжание мясных мух.

– Сюда, – сказал я. – Что-то тут сдохло, а, вот и оно.

Там оно и лежало – останки огромного цератопса в маленькой лощине на краю рощицы. Весил, наверное, шесть или восемь тонн, пока был жив; трехрогая разновидность, возможно, предпоследний вид трицератопсов. Точнее сказать было трудно, потому что большую часть шкуры с верхней части туши кто-то ободрал, а кости разбросал вокруг.

– Эх, чешуя какая! – восхитился Хольцингер. – Ну почему я не добрался до него, пока он не сдох? Это была бы чертовски хорошая голова.

– Повнимательнее, ребята, – предупредил я. – Над этой тушей поработал теропод, и он, возможно, где-то поблизости.

– Откуда вы знаете? – спросил Джеймс, по круглому красному лицу которого катился пот. Он говорил голосом, который у него мог считаться приглушенным, поскольку одна только мысль о тероподе неподалеку была отрезвляющей для самых взбалмошных.

Я снова принюхался, и мне показалось, что я отчетливо различаю отвратительный запах теропода. Я не мог бы утверждать этого наверняка, потому что туша воняла еще сильнее. Мои сахибы позеленели.

– Это большая редкость, чтобы даже самый крупный теропод атаковал взрослого цератопса, – принялся я объяснять. – Такие рога даже для него слишком. Но дохлого или умирающего они любят. Они неделями будут околачиваться вокруг мертвого цератопса, наедаясь, а потом отсыпаясь после кормления целыми днями. Они обычно укрываются где-нибудь от дневной жары, потому что плохо переносят избыток прямых солнечных лучей. Теропода можно найти лежащим в рощице вроде этой или в лощинах, где есть тень.

– Что будем делать? – спросил Хольцингер.

– Прочешем эту рощу парами, как обычно. Что бы ни случилось, не делайте ничего импульсивно или в панике.

Я посмотрел на Кортни Джеймса, но он вернул мой взгляд и всего лишь проверил свое ружье.

– Мне что, все еще ходить с переломленным ружьем? – спросил он.

– Нет, защелкните его, но держите на предохранителе, пока не будете готовы к выстрелу, – сказал я. – Мы будем держаться ближе, чем обычно, так что будем видеть друг друга. Двигайтесь в этом направлении, Раджа, идите медленно и останавливайтесь между шагами, чтобы прислушаться.

Мы продрались через опушку рощи, оставив за собой тушу, но не ее запах. Первые пару метров мы ничего не видели.

Когда мы выбрались из-под деревьев, затенявших часть кустарника, стало видно лучше. Солнечные лучи пробивались через густые кроны. Я ничего не слышал, кроме гудения насекомых, шуршания ящериц и клекота зубастых птиц в верхушках деревьев. Я думал, что не мог ошибиться, чувствуя запах теропода, но убедил себя, что это могла быть игра воображения. Теропод может оказаться какого угодно вида, большой или маленький, и находиться где угодно в радиусе полумили.

– Давай, – прошептал я Хольцингеру.

Я слышал, как Джеймс и Раджа продираются справа от меня, и видел колыхание листьев пальм и папоротников, которые они задевали. Я надеялся, что они стараются двигаться тихо, хотя для меня это было как землетрясение в посудной лавке.

– Немного ближе! – велел я им.

Тут же они появились, забирая ближе ко мне. Мы скатились в лощину, заросшую папоротником, и вскарабкались на другую ее сторону. Потом мы обнаружили, что проход загораживает группа низкорослых пальм.

– Вы обходите с той стороны, мы – с этой, – скомандовал я.

Мы двинулись, останавливаясь, чтобы прислушаться и принюхаться. Наши позиции были такими же, как в первый день, когда Джеймс убил пахицефалозавра.

Мы уже проделали две трети пути с нашей стороны пальм, когда я услышал шум впереди слева от нас. Хольцингер тоже услышал его и щелкнул предохранителем. Я положил большой палец на свой предохранитель и сделал шаг в сторону, чтобы оказаться на линии чистого выстрела.

Шум усилился. Я поднял ружье, чтобы прицелиться примерно на высоте сердца крупного теропода. В листве началось движение – двухметровый динозавр выбрался из зарослей и важно проследовал перед нами, дергая головой с каждым шагом, как гигантский голубь.

Я слышал, как Хольцингер выдохнул, и постарался сдержать смех.

– Э-э-э… – сказал Хольцингер.

И тут прогремело чертово ружье Джеймса – бах! бах! Краем глаза я видел, как теропод кувыркнулся, описав дугу хвостом и задними ногами.

– Попал! – закричал Джеймс. – Я его продырявил навылет!

Я слышал, как он побежал вперед.

– Боже правый, неужели он опять это сделал!

Тут я одновременно услышал свист рассекаемой листвы и дикий крик Джеймса. Что-то вздымалось из зарослей, и я увидел голову самого большого из местных плотоядных – тираннозавра собственной персоной.

Ученые могут настаивать, что самый крупный вид – это тираннозавр рекс, но я клянусь, что это чудовище было огромнее, чем любой тираннозавр рекс, который когда-либо вылуплялся. В этом было, вероятно, метров шесть в высоту и пятнадцать в длину. Я видел его яркий глаз и шестидюймовые зубы, а также большой подгрудок, свисающий с подбородка на грудь.

Вторая промоина, врезавшаяся в рощу, пересекала наш путь на дальней стороне купы пальм. Глубиной она была, возможно, футов шесть. Тираннозавр лежал в ней, отсыпаясь после еды. Там, где его спина торчала над уровнем земли, ее маскировали листья папоротника. Джеймс выстрелил дуплетом в голову теропода и разбудил его. После чего этот дуралей помчался вперед, даже не перезарядив ружья. Еще двадцать футов, и он бы наступил на тираннозавра.

Джеймс, конечно, остановился, когда эта штука выскочила перед ним. Он помнил, что стрелял дуплетом и что Раджа остался слишком далеко позади, чтобы сделать чистый выстрел.

Сначала Джеймс сохранял самообладание. Он переломил ружье, вынул два патрона из патронташа и вложил их в стволы. Однако, торопясь закрыть ружье, он угодил рукой между стволами и затвором.

Болезненный щипок так напугал Джеймса, что он выронил ружье. После этого он растерялся и побежал.

Раджа мчался, высоко вскинув ружье, готовый прицелиться, как только откроется линия для выстрела. Когда он увидел Джеймса, бегущего прямо на него, он заколебался, не желая случайно подстрелить Джеймса. Тот же нырнул вперед и влетел в Раджу, от чего оба они распластались в папоротниках. Тираннозавр сообразил, чем уж было, что происходит, и ступил вперед, готовый сцапать их обоих.

А что же мы с Хольцингером на другой стороне пальм? Ну, в ту же секунду, как Джеймс закричал и появилась голова динозавра, Хольцингер метнулся вперед как кролик. Я вскинул ружье, чтобы выстрелить в голову тираннозавра, в надежде попасть хотя бы в глаз; но пока я поймал его на мушку, голова исчезла из виду за деревьями. Вероятно, следовало выстрелить наугад, но весь мой опыт противился этому.

Когда я посмотрел вперед, Хольцингер уже исчез за закруглением купы пальм. Я бросился за ним и тут услышал выстрелы и кликанье затвора между ними: бам! – клик-клик – бам! – клик-клик… Как-то так.

Он выбежал на тираннозавра сзади, как раз когда зверь начал сгибаться, чтобы дотянуться до Джеймса и Раджи. С расстояния в двадцать футов между мушкой и шкурой динозавра Хольцингер начал всаживать заряды калибра .375 в тело чудовища. Он успел выпустить три пули, когда тираннозавр издал невероятно оглушительный рык и начал разворачиваться, чтобы посмотреть, что его жалит. Челюсти распахнулись, и голова опять пошла по кругу вниз.

Хольцингер выстрелил еще раз и попытался отскочить в сторону. Поскольку он стоял на узкой полоске, отделяющей пальмы от промоины, он в нее и свалился. Тираннозавр продолжил выпад и схватил его.

Челюсти чавкнули, и голова поднялась вместе с бедным Хольцингером в пасти, вопящим, как проклятая душа.

Только тогда я подскочил к ним и прицелился в морду зверя, но тут сообразил, что пасть его заполнена моим сахибом и мне придется стрелять и в него тоже. Когда голова взметнулась вверх, будто манипулятор мощного экскаватора, я выстрелил в сердце. Тираннозавр уже отворачивался, и я заподозрил, что пуля лишь скользнула по ребрам. Зверь сделал пару шагов, а я вдогонку выстрелил из второго ствола. На следующем шаге он споткнулся, но устоял. Еще один шаг, и он почти скрылся из виду за деревьями, когда дважды выстрелил Раджа. Наш крепкий парень сумел выпутаться из Джеймса, вскочить, подобрать ружье и угостить тираннозавра.

От двойного заряда животное рухнуло с оглушительным треском. Оно повалилось в заросли карликовой магнолии, и одна из его огромных, похожих на птичьи задних ног болталась в воздухе в облаке бело-розовых лепестков. Однако тираннозавр опять поднялся и умчался, так и не выронив свою жертву. Последнее, что я видел, это ноги Хольцингера, которые болтались по одну сторону челюстей (он уже не кричал), а также огромный хвост, который молотил по стволам деревьев, мотаясь из стороны в сторону.

Мы с Раджей перезарядили ружья и побежали вслед за животным во весь опор. Я споткнулся и упал, но снова вскочил и даже не заметил, что ободрал локоть. Когда мы вырвались из рощи, тираннозавр был уже на дальней стороне поляны. Мы оба сделали по быстрому выстрелу, но, вероятно, промазали, и он исчез из виду прежде, чем мы смогли выстрелить снова.

Мы бежали по следам и пятнам крови, пока не выдохлись и не остановились. Этого тираннозавра мы никогда больше не видели. Их движения только кажутся медленными и тяжеловесными, но с такими огромными ногами им и не нужно шагать слишком часто, чтобы развить значительную скорость.

Отдышавшись, мы поднялись и попробовали выследить тираннозавра, предполагая, что он подыхает и мы на него наткнемся. Однако следы постепенно исчезли, и мы остались ни с чем. Мы ходили кругами, надеясь снова обнаружить след, но не смогли.

Несколько часов спустя мы сдались и отправились обратно к поляне.

* * *

Кортни Джеймс сидел, прислонившись спиной к дереву, держа и свое ружье, и ружье Хольцингера. Его правая рука распухла и посинела там, где он прищемил ее, но оставалась рабочей. Первые его слова были:

– Где вас черти носили?

– Мы были заняты. Покойный мистер Хольцингер. Помните его?

– Вы не должны были уходить и бросать меня; могли же появиться и другие звери. Неужели вам недостаточно потерять одного охотника из-за собственной глупости, чтобы рисковать другим?!

Я готовился задать Джеймсу хорошую взбучку, но его выпад настолько поразил меня, что я смог лишь проблеять:

– Что? Мы потеряли?..

– Конечно, – сказал он. – Вы поставили нас впереди себя, чтобы если кого и съедят, так это нас. Вы послали парня против этих зверей со слабым ружьем. Вы…

– Ты чертова маленькая вонючая свинья! – заорал я. – Если бы ты не был таким ослепительным идиотом, и не разрядил бы оба ствола, и не побежал бы после этого как подлый трус, каким ты и был всегда, этого бы никогда не случилось. Хольцингер умер, пытаясь спасти твою никчемную жизнь. Клянусь Богом, я был бы рад, если бы у него не вышло. Он стоил больше, чем шесть таких тупых, избалованных, упрямых выродков, как ты…

Я продолжал в том же духе. Раджа пытался вторить мне, но быстро израсходовал свой запас английского и довольствовался тем, что проклинал Джеймса на хинди.

По багровому цвету лица Джеймса я понимал, что достиг цели.

– Что? Ты… – Он сделал шаг вперед и вмазал мне по лицу слева.

Это было чувствительно, но я сказал:

– Ну вот что, паренек, я рад, что ты это сделал! Это мой шанс, которого я давно дожидался…

После чего я накинулся на него. Он был крупный мальчик, но мои шестнадцать стоунов веса и его вспухшая правая рука лишили его малейшего шанса. Я несколько раз хорошо приложил ему, и он свалился.

– Вставай! – сказал я. – Буду рад прикончить тебя.

Джеймс приподнялся на локтях. Я приготовился к продолжению драки, хотя мои костяшки были ободраны и уже кровоточили. Джеймс перекатился, схватил свое ружье и с трудом поднялся на ноги, держа на мушке то одного из нас, то другого.

– Никого ты не прикончишь! – выдохнул он распухшими губами. – Так что давай руки вверх! Оба!

– Не будь таким идиотом, – сказал Раджа. – Убери ружье!

– Никому еще не сошло с рук такое обращение со мной.

– Убивать нас нет никакого смысла, – заметил я. – Тебе некуда деваться.

– Почему нет? После такого заряда от вас останется только мокрое место. Я просто скажу, что тираннозавр вас сожрал. Никто ничего не докажет. Нельзя обвинить в убийстве, совершенном восемьдесят пять миллионов лет назад. Срок давности, знаете ли!

– Ты ни за что не вернешься в лагерь живым, дурак! – прокричал я.

– Я рискну… – начал Джеймс, поднимая приклад своего пятисотого калибра к плечу, направляя стволы мне в лицо.

Для меня они выглядели как пара проклятых транспортных туннеля.

Он так внимательно следил за мной, что на секунду потерял Раджу из вида. Мой напарник стоял на одном колене, и его правая рука взметнулась быстрым движением, каким швыряют мяч в крикете, но только с трехфунтовым камнем. Камень угодил в голову Джеймса. Пятисотый калибр выстрелил. Заряд, наверное, сделал пробор в моих волосах, а от грохота у меня чуть не лопнули барабанные перепонки. Джеймс опять повалился.

– Неплохо, старина, – проговорил я, подбирая ружье Джеймса.

– Да, – сказал Раджа задумчиво, взял брошенный им камень и откинул его в сторону. – Он, конечно, не так сбалансирован, как крикетный мяч, но такой же твердый.

– Что нам теперь делать? – спросил я. – Я склонен оставить негодяя невооруженного, и пусть защищает себя сам.

Раджа легонько вздохнул:

– Очень утешительная мысль, Реджи, но мы не можем. Дело не сделано, знаешь ли.

– Полагаю, ты прав, – сказал я. – Что ж, давай его свяжем и отведем обратно в лагерь.

Мы согласились, что не будем в безопасности, если не будем наблюдать за Джеймсом ежеминутно, пока не вернемся домой. Раз уж он попытался убить нас, надо быть полными дураками, чтобы дать ему второй шанс.

Мы привели Джеймса обратно в лагерь и рассказали всей команде, что нас ожидает. Джеймс проклинал всех подряд.

Мы провели три мрачных дня, прочесывая округу в поисках того тираннозавра, но безуспешно. Мы считали, что это было бы не по-охотничьи – не попытаться сделать все, чтобы найти останки Хольцингера. В базовом лагере, когда не было дождя, мы собирали небольших рептилий и мелкие объекты для наших друзей-ученых. Мы с Раджей обсудили, подавать ли на Кортни Джеймса в суд, но решили, что ничего не добьемся.

Когда материализовалась камера перехода, мы бежали в нее наперегонки. Засунули все еще связанного Джеймса в угол и велели оператору крутить педали.

Пока мы были в процессе перехода, Джеймс сказал:

– Вам следовало убить меня там.

– Почему? – спросил я. – Твоя голова не представляет ценности.

Раджа добавил:

– Над камином не смотрелась бы.

– Смейтесь-смейтесь, – пробурчал Джеймс, – но однажды я до вас доберусь и найду способ уйти безнаказанным.

– Дорогой ты мой! – сказал я. – Если бы была хоть малейшая возможность, я бы обвинил тебя в смерти Хольцингера. Оставь это, тебе же лучше будет.

Когда мы появились в настоящем времени, мы отдали ему незаряженное ружье и другое снаряжение, после чего удалились без лишних слов. Когда он ушел, ворвалась девушка Хольцингера, Клэр, вся в слезах:

– Где он? Где Август?

Несмотря на все умения Раджи справляться с такими ситуациями, сцена была душераздирающая.

Мы привели наших людей и зверей в старое лабораторное здание, которое университет оборудовал под постоялый двор для таких экспедиций. Мы расплатились со всеми и поняли, что разорены. Авансы от Хольцингера и Джеймса не покрывали наших расходов, и шансы получить остаток оплаты от обоих были ничтожны.

Кстати, о Джеймсе, знаете, что сделал этот тип? Он отправился домой, взял патроны и вернулся в университет. Он выследил профессора Прохазку и попросил его:

– Профессор, я бы хотел, чтобы вы отправили меня обратно в меловой период для короткой прогулки. Если сможете втиснуть меня в ваш график прямо сейчас, можете назвать практически любую цену. Для начала я предложу пять тысяч. Я хочу отправиться в день двадцать третьего апреля восьмидесятипятимиллионного года до нашей эры.

– Почему вы хотите вернуться туда так скоро? – поинтересовался Прохазка.

– Я потерял свой бумажник в меловом периоде, – сказал Джеймс. – Я подумал, что, если появлюсь за день до того, как я прибыл в прошлый раз, я увижу самого себя во время прибытия и буду следить за собой, пока не увижу, как я потерял бумажник.

– Пять тысяч – это немало за какой-то бумажник.

– В нем есть кое-что, что невозможно заменить, – сказал Джеймс.

– Что ж… – протянул Прохазка, размышляя. – Сегодня утром я должен был отправить одну экспедицию, но они позвонили и сообщили, что опаздывают, так что, возможно, я могу отправить вас. Мне всегда было интересно, что может случиться, если кто-то проживет один и тот же отрезок времени дважды.

Так что Джеймс выписал чек, а Прохазка посадил его в камеру и отправил. Идея Джеймса, похоже, была в том, чтобы спрятаться за кустами в нескольких ярдах от места, где появится камера перехода, и ухлопать нас с Раджей, как только мы выйдем.

* * *

Несколькими часами позже мы переоделись в нашу обычную одежду и позвонили женам, чтобы они забрали нас. Мы стояли на бульваре Форсайт, поджидая их, когда услышали громкий треск, будто от взрыва, и увидели вспышку света не дальше пятидесяти ярдов. Взрывная волна опрокинула нас и выбила оконные стекла.

Мы побежали туда и прибыли одновременно с полицейским и еще несколькими горожанами. На бульваре, у самой обочины, лежало тело человека. По крайней мере, оно было человеком до того, как каждая кость в нем обратилась в пыль, а каждый кровеносный сосуд лопнул, так что выглядело это скорее как комок розовой протоплазмы. Одежда была разорвана в клочки, но я разглядел двуствольное ружье H&H пятисотого калибра. Приклад обгорел, а металл оплавился, но, без каких-либо сомнений, это было ружье Кортни Джеймса.

Если опустить детали проведенного расследования и пересуды, случилось вот что. Никто не выстрелил в нас, когда мы появились двадцать четвертого числа, и изменить это было невозможно. По этой причине, как только Джеймс начал делать нечто, что могло бы внести видимые изменения в мир восемьдесят пять миллионов лет назад – даже если бы он просто оставил след на земле, – силы пространства-времени вышвырнули его вперед в настоящее, чтобы предотвратить парадокс. А сила этого перехода практически разорвала его на кусочки.

Теперь, когда мы все это поняли, профессор не будет посылать никого в период меньше чем за пять тысяч лет до того времени, которое уже исследовал другой путешественник. Слишком легко совершить что-нибудь такое – ну, хотя бы срубить дерево или потерять там какой-то долгоживущий артефакт, – что могло бы повлиять на мир после этого момента. За период больше пяти тысяч лет такие изменения выглаживаются и теряются в потоке времени.

Для нас наступили тяжелые деньки из-за дурной славы и всего такого, хотя мы и получили плату из наследства Джеймса. К счастью для нас, появился производитель стали, который захотел получить голову мастодонта для своего логова.

Теперь я тоже лучше понимаю такие вещи. Катастрофа не была полностью виной Джеймса. Я не должен был брать его с собой, если уже знал, что он избалованный и неустойчивый человек. Также, если бы Хольцингер мог использовать настоящее мощное ружье, он бы, вероятно, свалил тираннозавра, даже если бы не убил его, и дал бы возможность остальным прикончить его.

Так что, мистер Селигман, вот вам причина, почему я не могу вас взять на охоту в тот период. Есть множество других эпох, и, если вы посмотрите на них, я уверен, что найдете что-то подходящее для себя. Но только не юрский и не меловой периоды. Вы просто недостаточно большой, чтобы управиться с ружьем на динозавра.

Аристотель и пистолет

Откуда:

Шерман Уивер, библиотекарь

Дворец

Пауманок, Сьюанаки

Сашимат Делаваров

Цветочной Луны 3, 3097

Куда:

Мессиру Маркосу Кукидасу

Консульство Балканского содружества

Катаапа, Федерация Маскоги

Мой дорогой консул!

Вы, без сомнения, слышали о нашей славной победе при Птаксите, где наш благородный сашим разгромил тяжелую кавалерию ирокезов, блистательно применив копейщиков и лучников. (Я предлагал ему это много лет назад, но дело прошлое.) Вождь Сагоевата и бóльшая часть его людей из племени сенеков пали, а ирокезы племени онейда дрогнули еще до нашего контрудара. Посланники от Великого консула Лонг Хауса прибывают завтра для мирного пау-вау. Дороги на юг снова открыты, поэтому я шлю вам давно обещанный отчет о событиях, которые привели меня из моего собственного мира в этот.

Если бы вы могли остаться подольше во время последнего визита, мне кажется, я смог бы прояснить эти обстоятельства, несмотря на сложность языка и мою тугоухость. Но, возможно, если я представлю вам простое повествование о событиях в том порядке, как они случились со мной, правда все же откроется перед вами.

Знайте же, что я был рожден в мире, который выглядит на карте как этот, но очень отличается от него в том, что касается дел человеческих. Я пытался рассказать вам о некоторых триумфальных достижениях наших натурфилософов, о наших машинах и открытиях. Без сомнения, вы посчитали меня отъявленным лжецом, хотя и были слишком вежливы, чтобы сказать это.

Тем не менее повесть моя правдива, хотя по причинам, которые будут ясны позже, я не могу подтвердить ее. Я был одним из этих натурфилософов и командовал группой философов помоложе, вовлеченных в то, что мы называли проектом, в центре обучения под названием Брукхэйвен, на южном берегу Сьюанаки, в двадцати фарсангах от Пауманока. Сам Пауманок был известен как Бруклин и составлял часть еще бóльшего города под названием Нью-Йорк.

Мой проект имел дело с исследованиями пространства-времени. (Не думайте о том, что это может значить, а просто продолжайте читать.) В этом центре мы научились получать большое количество энергии из морской воды в процессе, который мы называли фьюжн. Благодаря ему мы достигали такой концентрации энергии в небольшом объеме, что могли бы свернуть сущность под названием «пространство-время» и перемещаться во времени, путешествуя в нем подобно тому, как наши другие машины путешествовали в пространстве.

Когда наши вычисления показали, что мы могли бы, теоретически, забросить объект в прошлое, мы начали строить машину для проверки этой гипотезы. Сначала мы построили маленькую пилотную модель. В ней мы посылали небольшие объекты в прошлое на короткие промежутки времени.

Начали мы с неодушевленных предметов. Затем мы обнаружили, что кролика или крысу тоже можно отправить в прошлое, не причинив им вреда. Переход во времени не был постоянным; он скорее действовал как один из тех мячиков на резинке, которыми играют гесперийцы. Объект оставался в желаемом периоде на промежуток времени, определенный энергией, использованной для его перемещения, и его собственной массой, а затем спонтанно возвращался во время и пространство, из которых стартовал.

Мы регулярно докладывали о наших успехах, но мой шеф был занят другими делами и много месяцев не читал наших отчетов. Однако, когда он получил известие, что мы заканчиваем машину, способную отправлять человека в прошлое, он осознал, что происходит, прочитал все наши предыдущие отчеты и вызвал меня.

– Шерм, – сказал он. – Я обсуждал этот проект с Вашингтоном и боюсь, что они смотрят на него скептически.

– Почему? – спросил я в изумлении.

– По двум причинам. Для начала, они думают, что ты вышел за пределы оговоренного. Они гораздо больше заинтересованы в проекте освоения Антарктики и хотят сосредоточить все наши ассигнования и мыслительные ресурсы на нем. Другая причина в том, что они откровенно напуганы этой твоей машиной времени. Предположим, ты отправился в прошлое, скажем, во времена Александра Великого и застрелил его прежде, чем он возвысился. Это бы изменило всю последующую историю, и мы погасли бы как свечи.

– Какая нелепость, – сказал я.

– Но что, что бы тогда случилось?

– Наши вычисления не окончательны, но предполагается несколько возможностей. Как вы увидите, прочитав отчет № 9, все зависит от того, какова кривизна пространства-времени в этой точке – положительная или отрицательная. Если положительная, то любые возмущения в прошлом будут скорее сглаживаться в последующей истории, так что порядок вещей останется почти идентичным по сравнению с тем, каким бы он был в любом случае. Если отрицательная, то события будут все больше и больше расходиться с их исходным сценарием во времени. Так вот, как я указал в этом отчете, подавляющие шансы в пользу положительной кривизны. Однако мы намерены принять все предосторожности и проводить наши первые испытания в течение коротких периодов, с минимальным…

– Довольно, – сказал мой начальник, подняв руку. – Это очень интересно, но решение уже принято.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что проект А–257 закрывается и заключительный отчет должен быть представлен немедленно. Машины следует демонтировать, а группу перевести на другой проект.

– Что?! – закричал я. – Но вы не можете остановить нас как раз в тот момент, когда мы на пороге…

– Извини, Шерман, но я могу. Это решил AEC на вчерашнем заседании. Это не было объявлено официально, но они дали мне ясные указания прихлопнуть проект, как только я сюда вернусь.

– Все эти паршивые, невежественные самодуры…

– Я понимаю, что ты чувствуешь, но у меня нет выбора.

Я не сдержался и начал возражать ему, угрожая продолжить проект в любом случае. Это было нелепо, потому что он мог легко сместить меня за неподчинение. Но я знал, что он ценил мои способности, и рассчитывал на его желание меня удержать. Однако он был достаточно умен и мог съесть свой пирог два раза.

– Если ты так к этому относишься, – сказал он, – подразделение ликвидируется здесь и сейчас. Твоя группа будет поделена между другими проектами. Тебя сохранят с твоим нынешним рейтингом и должностью консультанта. Когда ты одумаешься, возможно, мы подыщем тебе подходящую работу.

Я вылетел из его офиса и отправился домой, чтобы лелеять свою обиду. Тут я должен рассказать вам кое-что о себе. Я достаточно стар и, надеюсь, могу быть объективным. Поскольку лет мне осталось немного, нет смысла притворяться.

Я всегда был одиноким мизантропом. Меня очень мало интересовали и еще меньше нравились мои ближние, которые, естественно, платили мне тем же. Я был неловок и чувствовал себя чужим в любой компании. То и дело говорил что-то не вовремя и выставлял себя дураком.

Я никогда не понимал людей. Даже тщательно контролируя и планируя свои поступки, я никогда не мог угадать, как другие на них отреагируют. Для меня люди были и остаются непредсказуемыми, иррациональными и опасными безволосыми обезьянами. Хотя мне удавалось избежать худших промахов, скрывая свое мнение и следя за каждым сказанным словом, это им тоже не нравилось. Они считали меня холодным, чопорным, недружелюбным типом, в то время как я просто пытался быть вежливым и старался не оскорблять их.

Я никогда не был женат. Во времена, о которых идет речь, я почти достиг среднего возраста без единого близкого друга и с минимальным количеством знакомых, которого требовала моя работа.

За пределами работы меня интересовало только мое хобби – история науки. В отличие от большинства моих коллег-философов, я обладал историческим складом ума, с неплохими зачатками классического образования. Я входил в Общество истории науки и писал статьи для их периодического издания «Исида».

Я вернулся в мой арендованный домик, чувствуя себя Галилеем. В моем мире он был ученым, которого религиозные власти преследовали за его астрономические теории за несколько столетий до моего времени, так же как Джорджа Швартцхорна несколько лет назад в Европе этого мира.

Мне казалось, что я родился слишком рано. В мире, где наука продвинулась дальше, мой талант оценили бы, и решились бы мои личные проблемы.

Отчего же, думал я, наука так не развита? Я представил себе исторический период ее возникновения. Почему мои соотечественники, вступив в научную эру две – две с половиной тысячи лет назад, оставались на том же уровне, пока наконец наука не стала саморазвивающейся и самообеспечивающей себя областью? Я имею в виду – в моем мире.

Я знал ответы, к которым пришли историки науки. Один из них ссылался на влияние рабства, которое сделало труд бесчестьем для свободного человека; эксперименты и открытия никого не привлекали, поскольку выглядели как работа. Другой ответ указывал на примитивное состояние механических ремесел, таких как изготовление прозрачного стекла и точных измерительных приборов. Кроме того, эллины обожали наворачивать космические теории без достаточного количества фактов, в результате чего большинство этих теорий были безумно неверными.

Так что, думал я, может ли человек отправиться в этот период и, создав стимул в правильное время и в правильном месте, дать необходимый толчок всему развитию в правильном направлении?

Люди сочиняли фантастические истории о человеке, который отправился в прошлое и поразил аборигенов демонстрацией открытий будущего. Такой путешествующий во времени герой обычно плохо заканчивал. Люди древних времен убивали его как колдуна, или с ним происходил несчастный случай, или что-то еще не давало ему изменить историю. Но ведь, зная об этих опасностях, я мог бы избежать их, тщательно все спланировав.

Вряд ли было бы полезно взять в прошлое какие-то главные изобретения вроде печатного пресса или автомобиля и передать их предкам в надежде внедрить эти вещи в тогдашнюю культуру. Я не смог бы за разумное время научить предков обращаться с ними; или, если бы эти машины сломались или закончились расходные материалы, не было бы ни единого способа заставить их работать снова.

Что я должен сделать – так это найти ведущий разум эпохи и посеять в нем уважение к надежным научным методам. Это должен быть кто-то, и так уже известный в то время, иначе нельзя рассчитывать на его далеко и широко идущее влияние.

После изучения работ Мэй Сартон и других историков науки я выбрал Аристотеля. Вы слышали о нем, не правда ли? Он существовал в вашем мире, как и в моем. На самом деле вплоть до времен Аристотеля наши миры – это один и тот же мир.

Аристотель был одним из величайших умов человечества. В моем мире он был первым энциклопедистом; первый человек, кто пытался познать все, все записать и все объяснить. Еще он выполнил много хороших оригинальных научных работ, по большей части в области биологии.

Однако Аристотель пытался охватить такой объем и принял столько басен за факты, что принес науке не меньше вреда, чем пользы. Потому что, когда человек такого колоссального интеллекта ошибается, он увлекает за собой целые поколения умов послабее, которые цитируют его как безупречный авторитет. Подобно своим коллегам, Аристотель никогда не признавал необходимость обязательной проверки фактов. Так, хотя он и был два раза женат, он утверждал, что у мужчин больше зубов, чем у женщин. Ему и в голову не приходило попросить одну из своих жен открыть рот и посчитать у нее зубы. Он так и не понял, в чем необходимость изобретения и эксперимента.

Так вот, если бы я мог поймать Аристотеля в правильный период его карьеры, возможно, я бы смог дать ему толчок в правильном направлении.

Какой период подойдет? Обычно считается, что надо застать человека молодым. Но Аристотель всю свою молодость – с семнадцати до тридцати семи лет – провел в Афинах, где слушал лекции Платона. Я не хотел конкурировать с Платоном, личностью настолько подавляющей, что он мог веревки вить из любого, кто с ним поспорит. Его точка зрения была мистической и антинаучной, как раз то самое, от чего я хотел увести Аристотеля. Многие из интеллектуальных грехов Аристотеля можно отследить как влияние Платона.

Я подумал, что не стоит появляться в Афинах во время раннего периода жизни Аристотеля, когда он был студентом Платона, или позже, когда он возглавлял свою собственную школу. Я бы не смог выдать себя за эллина, а тогда эллины презирали всех неэллинов, которых называли «варварами». Аристотель в этом отношении был самым яростным ругателем. Конечно, это универсальный человеческий недостаток, но он был особенно распространен среди афинских интеллектуалов. В его позднем же афинском периоде идеи Аристотеля уже слишком укоренились, чтобы пытаться их изменить.

Я пришел к выводу, что лучше всего мне встретиться с Аристотелем в то время, когда он учил молодого Александра Великого при дворе Филиппа Второго Македонского. Он, должно быть, воспринимал Македонию как отсталую страну, хотя ее двор и говорил на античном греческом. Возможно, ему было скучно с надутыми македонскими вельможами и их оленьей охотой в отсутствие интеллектуальной компании. Поскольку он наверняка считал, что македонцы недалеко ушли от варваров, еще один варвар не будет так выделяться, как в Афинах.

Конечно, чего бы я ни достиг с Аристотелем, результаты будут зависеть от кривизны пространства-времени. Я не был до конца откровенен с моим начальником. Хотя уравнения скорее подтверждали гипотезу о положительной кривизне, вероятность ее не была подавляющей, как я заявлял. Возможно, мои действия мало повлияют на историю, а возможно, наоборот, последствия разойдутся, как круги по воде. В последнем случае существующий мир, как выразился мой начальник, погаснет, как свеча.

Что ж, в этот момент я ненавидел существующий мир и пальцем бы не пошевелил, чтобы сохранить его. Я собирался создать гораздо лучший мир и вернуться из античных времен, чтобы насладиться им.

Наши эксперименты показали, что я мог бы забросить себя в прошлое с точностью во времени около двух месяцев, а в пространстве – около двух фарсангов. Машина была оснащена органами управления для позиционирования путешественника во времени на Земле и доставки его в точку над поверхностью земли, которая не занята существующим твердым объектом. Уравнения показывали, что я буду оставаться в Македонии около девяти недель, прежде чем меня выбросит обратно в настоящее.

После того как решение было принято, я работал изо всех сил. Я позвонил моему начальнику (вы же помните, что такое телефон?) и помирился с ним. Я сказал:

– Я знаю, что вел себя как законченный дурак, Фред, но эта вещь для меня как ребенок; мой единственный шанс стать великим и знаменитым ученым. Я бы мог получить за это Нобелевскую премию.

– Конечно, я понимаю, Шерм. Когда ты возвращаешься в лабораторию?

– А что с моей группой?

– Я придержал бумаги насчет них, на случай, если ты передумаешь. Так что, если ты возвращаешься, в плане организации все останется как раньше.

– Тебе же все равно нужен окончательный отчет по проекту А–257, не так ли? – спросил я, стараясь не выдать себя голосом.

– Конечно.

– Тогда не давай механикам начинать разборку машин, пока я не допишу отчет.

– Этого не будет, я вчера запер все помещения.

– Хорошо. Я бы хотел запереться там с аппаратами и данными на какое-то время и настучать отчет, чтобы мне никто не мешал.

– Это подойдет, – сказал он.

Первым моим шагом в подготовке к путешествию стала покупка в компании театрального реквизита античного наряда. Он включал тунику до колена или хитон, короткий плащ для верховой езды или хламиду, вязаные лосины, сандалии, широкополую черную фетровую шляпу и посох. Я перестал бриться, хотя времени отрастить приличную бороду уже не было.

Дополнительное оснащение состояло из кошелька с монетами того времени, по большей части золотыми македонскими статирами. Некоторые монеты были настоящими, купленными у нумизматов, но большинство – копиями, которые я отливал сам в лаборатории по ночам. Я запасся деньгами достаточно, чтобы жить обеспеченно и дольше девяти недель, которые мне предстояло там оставаться. Это оказалось несложно, потому что покупательная способность драгоценных металлов в античном мире была в пятьдесят раз больше, чем в современном.

Кошелек я вешал на прочный пояс, надетый прямо на тело. На том же поясе висело метательное оружие, которое называется пистолет, я вам о нем рассказывал. Это был маленький пистолет, его еще называют револьвером. Я не собирался никого застрелить или вообще показывать это оружие, если не понадобится. Просто на крайний случай.

Я захватил также несколько научных устройств, чтобы произвести впечатление на Аристотеля: карманный микроскоп и увеличительное стекло, маленький телескоп, компас, наручные часы, фонарик, небольшую фотокамеру и некоторые лекарства. Я намеревался показывать эти вещи людям прошлого с величайшей осторожностью. После того как я подвесил все эти объекты в чехлах и коробочках на пояс, оказалось, что нагрузился я тяжело. На еще одном поясе – поверх туники – висели маленький кошелек для ежедневных покупок и универсальный нож.

Я уже неплохо знал древнегреческий язык, умел читать на нем, практиковался в разговорной речи и слушал ее на своей говорящей машине. Я знал, что буду говорить с акцентом, поскольку мы понятия не имеем, как в точности звучала речь античных греков.

Я решил поэтому выдавать себя за путешественника из Индии. Никто бы не поверил, что я эллин. Если бы я сказал, что прибыл с севера или с запада, ни один эллин не стал бы меня слушать, они считали европейцев воинственными и недалекими дикарями. Если бы я сказал, что прибыл из какой-то хорошо известной цивилизованной страны, как Карфаген, Египет, Вавилон или Персия, была бы опасность встретить кого-то, кто знал эти страны, и меня бы разоблачили как мошенника. Рассказывать правду о моем происхождении, не говоря уже о некоторых необычных обстоятельствах, было бы крайне опрометчиво. Меня бы посчитали безумцем или лгуном, в чем и вы лично меня подозревали не раз, как я догадываюсь.

За индийца же я, вероятно, сойду. В те времена эллины знали о той земле только несколько нелепых россказней; была еще книга сказаний об Индии, которые Ктесий Книдский собрал при персидском дворе. Эллины слышали, что Индия привечает философов. Поэтому мыслящие греки могли бы посчитать индийцев почти такими же цивилизованными, как они сами.

Как же мне назваться? Я выбрал распространенное индийское имя Чандра и переделал его в Зандрас, на эллинский манер. Я знал, что эллины сделали бы так в любом случае, поскольку звука «ч» в их языке не было, а также они предпочитали добавлять греческие флективные окончания к иноземным именам. Мне не следовало использовать мое собственное имя, которое даже отдаленно не звучало ни по-гречески, ни по-индийски. (Однажды я должен буду объяснить те нелепости в моем мире, из-за которых гесперийцев стали называть индийцами.)

Меня беспокоили новизна и чистота моего костюма. Он не выглядел поношенным, и я вряд ли мог бы разносить его в Брукхейвене, не привлекая внимания. Я решил, что, если спросят, мне следует сказать, что да, я купил его, когда приехал в Грецию, чтобы не бросаться в глаза в моем национальном наряде.

В те дни, когда я не рыскал по Нью-Йорку в поисках оборудования, я был заперт в комнате с машиной. В то время как мои коллеги думали, что я или пишу отчет, или разбираю машину, я готовился к путешествию.

Так прошли две недели, пока однажды я не получил записку от моего начальника с вопросом, как продвигается мой окончательный отчет.

Я понял, что пора немедленно привести мой план в действие, и послал ему записку: «Отчет практически готов для печати».

Той ночью я вернулся в лабораторию. Поскольку я делал это часто, охранники не обратили на меня внимания. Я прошел в комнату с машиной времени, запер дверь изнутри и разложил мое оборудование и костюм.

Я настроил машину так, чтобы высадиться вблизи Пеллы, столицы Македонии, весной 340 года до рождества Христова по нашей системе исчисления (976 год по-алгонкински). Я установил автоматический активатор, забрался внутрь и закрыл дверь.

* * *

Ощущение перемещения во времени описать невозможно. Чувствуешь острую мучительную боль, но совсем недолго, не успеваешь даже вскрикнуть. В то же время есть ощущение чудовищного ускорения, будто тебя запустили из катапульты, но ни в каком определенном направлении.

Затем сиденье пассажирского отделения провалилось подо мной. Послышался треск, и множество острых предметов впились в меня. Я упал на верхушку дерева.

Чтобы спастись, пришлось ухватиться за пару веток. Механизм, который доставил меня в Македонию, обнаружив твердые предметы в точке, где я должен был материализоваться, поднял меня над вершинами деревьев, после чего отпустил.

Это был старый дуб, только что отрастивший молодые побеги. Хватаясь за ветки, я обронил мой посох, который проскользнул через листву и с глухим стуком упал на землю под деревом. По крайней мере, он где-то приземлился. Раздался испуганный крик.

Античный наряд неудобен для лазания по деревьям. Ветки сбивали мой головной убор, или стаскивали с меня плащ, или тыкали в нежные места, не защищенные брюками. Спуск закончился скольжением, падением с высоты нескольких футов и кувырком в грязь.

Первое, что я увидел, подняв глаза, был дородный чернобородый мужчина в грязной тунике и с ножом в руке. Рядом с ним стояла пара волов, запряженных в деревянный плуг, у ног – кувшин с водой.

Пахарь, очевидно, закончил борозду и улегся отдохнуть сам и дать отдых животным, но вскочил на ноги после падения моего посоха, а потом и меня самого.

Вокруг простиралась Эматийская равнина, окруженная грядами каменистых холмов и скалистыми горами. Поскольку небо затянули облака и я не решился воспользоваться компасом, сориентироваться на месте было трудно. Неясно было и время дня. Самая большая гора в поле зрения – это, скорее всего, гора Бермион, значит, там запад. К северу виднелась какая-то вода. Это, надо полагать, озеро Лудиас. За озером поднималась цепь невысоких холмов. Бледное пятно на одном из ближайших отрогов могло оказаться городом, хотя мое зрение не позволяло различить детали, а взять с собой очки я не мог. Мягко расстилавшаяся равнина была поделена на поля и пастбища, с редкими деревьями и заболоченными участками. Сухая бурая прошлогодняя трава колыхалась на ветру.

Осознание всего этого заняло не больше мгновения. Затем мое внимание снова обратилось на пахаря, который что-то говорил.

Я не понимал ни слова. Но, с другой стороны, он, должно быть, говорил на македонском. Хотя его и можно рассматривать как диалект греческого, но настолько отличный от аттического, что понять его невозможно.

Без сомнения, человек хотел знать, что я делал на его дереве. Старательно улыбаясь, я медленно произнес на моем спотыкающемся греческом:

– Хайре! Я заблудился и залез на дерево, чтобы увидеть дорогу.

Он снова заговорил. Когда я не ответил, он повторил сказанное погромче, размахивая ножом.

Мы обменялись еще несколькими словами и жестами, но было очевидно, что ни один из нас не имел ни малейшего понятия о том, что пытается сказать другой. Пахарь начал кричать, как часто делают невежественные люди, когда встречаются с языковым барьером.

Наконец я указал на отдаленный мыс, вдававшийся в озеро бесцветным пятном, которое могло быть городом. Медленно и отчетливо я спросил:

– Это Пелла?

– Най, Пелла!

Вид у человека стал менее угрожающим.

– Я иду в Пеллу. Где можно найти философа Аристотеля?

Я повторил имя.

Он опять разразился тарабарщиной, но по выражению его лица я понял, что он никогда не слышал об Аристотеле. Так что я поднял мою шляпу и посох, прощупал через тунику, все ли мое снаряжение на месте, бросил крестьянину прощальное «Хайре!» и отправился.

К тому времени, когда я пересек грязноватое поле и вышел на тележную колею, задача выглядеть как бывалый путешественник решилась сама собой. При падении с дерева на одежде образовались зеленые и коричневые пятна от листвы и ветвей; плащ был изорван; ветки оцарапали лицо и руки; ноги до колена были измазаны грязью. Я также осознал, что для того, кто прожил всю жизнь с чреслами, по приличиям укутанными в брюки и нижнее белье, античный костюм кажется слишком продуваемым.

Я оглянулся, чтобы посмотреть на пахаря, который все еще стоял, оперевшись на плуг, и глядел на меня с озадаченным выражением лица. Бедный парень так и не мог решить, что ему делать после встречи со мной.

Когда я нашел дорогу, она оказалась не более чем двумя глубокими накатанными колеями, то с камнями, то с грязью, а то и с высокой травой между ними.

Я шел по направлению к озеру и обогнал по дороге нескольких людей. Тому, кто привык к интенсивному движению в моем мире, Македония показалась бы мертвой и пустынной. Я заговаривал с некоторыми людьми, но натыкался на тот же самый языковой барьер, что и с пахарем.

Наконец навстречу попалась запряженная двумя лошадьми коляска, которой правил крепкий мужчина с головной повязкой, в чем-то вроде килта и ботинках с высокой шнуровкой. Он притормозил, когда я махнул ему.

– Что такое? – спросил он на аттическом, немногим лучше моего.

– Я ищу философа, Аристотеля из Стагиры. Где можно его найти?

– Он живет в Миезе.

– Где это?

Человек махнул рукой.

– Ты идешь не в ту сторону. Отправляйся обратно по этой дороге, откуда пришел. У переправы через Боттиею будет развилка, иди направо и придешь в Миезу и Китион. Ты понял?

– Думаю, да, – сказал я. – Далеко это?

– Примерно две сотни стадий.

Сердце мое ухнуло в пятки. Двести стадий – это пять фарсангов, или добрых два дня пути. Я подумал о том, чтобы купить лошадь или повозку, но я никогда не ездил верхом, никогда не правил запряженными лошадьми, и вряд ли я смогу научиться достаточно быстро, чтобы от этого вышел какой-то толк. Я читал о Миезе, местонахождении Аристотеля в Македонии, но, поскольку ни на одной из моих карт ее не было, я предполагал, что это пригород Пеллы.

Я поблагодарил человека, который тронулся дальше, и последовал за ним. Не стану вас задерживать подробностями моего путешествия. Я ночевал под открытым небом, не зная, где располагаются деревни, на меня нападали сторожевые собаки, заживо ели комары. Когда я нашел место для второй ночевки, на меня набросились грызуны. Дорога огибала огромные болота, разбросанные по Эматийской равнине к западу от озера Лудиас. Несколько небольших потоков стекали с горы Бермион и пропадали в этом болоте.

Наконец я приблизился к Миезе, которая располагалась на одном из отрогов горы Бермион. Я устало тащился по длинному подъему к деревне, когда появились шестеро молодых людей на маленьких греческих лошадях. Я посторонился, но, вместо того чтобы проскакать мимо, они натянули поводья и взяли меня в полукруг.

– Кто ты? – спросил один малорослый юноша лет пятнадцати на беглом аттическом наречии. Этот блондин мог бы быть очень симпатичным, если бы избавился от прыщей.

– Я Зандас из Паталипутры, – сказал я, употребив старинное название Патны на Ганге. – Я ищу философа Аристотеля.

– О, да ты варвар! – прокричал Прыщавый. – Мы знаем, что Аристотель думает о таких, как ты, да, ребята?

Прочие присоединились, выкрикивая явно не комплименты и похваляясь тем, сколько варваров они убьют или возьмут в рабство, когда придет время.

Я сделал ошибку, позволив им понять, что я рассердился. Я знал, что это было неразумно, но не мог себя сдержать.

– Если не хотите помочь мне, тогда дайте пройти, – сказал я.

– Не только варвар, но еще и грубиян! – прокричал один из этой группы, гарцуя в неприятной близости ко мне.

– Посторонитесь, дети! – потребовал я.

– Мы должны преподать тебе урок, – заявил Прыщавый.

Другие захихикали.

– Лучше оставьте меня в покое, – сказал я, перехватив посох двумя руками.

Высокий симпатичный подросток потянулся и сбил с меня шляпу:

– Получай, трусливый азиат!

Ни секунды не размышляя, я выкрикнул оскорбительный эпитет на английском и махнул посохом. То ли молодой человек отклонился в сторону, то ли его лошадь шарахнулась, но я не попал по нему. По инерции посох просвистел мимо цели и его конец ударил по носу другую лошадь.

Пони жалобно заржала и сдала назад. Поскольку стремян у него не было, всадник соскользнул с крупа животного прямо в грязь. Лошадь унеслась.

Все шестеро завопили одновременно. Блондин, с особенно пронзительным голосом, выкрикивал какие-то угрозы. Внезапно я увидел, что его лошадь напирает прямо на меня. Прежде чем я смог увернуться, она толкнула меня плечом, и я полетел вверх тормашками, а животное прыгнуло через меня, пока я перекатывался по земле. К счастью, лошади не любят наступать на мягкое, благодаря чему я и спасся.

Я едва успел вскочить на ноги, как другая лошадь тоже понеслась на меня. Невероятным прыжком я убрался с дороги, но видел, что другие мальчики понукали своих лошадей, чтобы сделать то же самое.

В нескольких шагах от меня росла большая сосна. Я нырнул под ее нижние ветви, спасаясь от лошадей, бегущих прямо на меня. Юноши не могли заставить своих лошадей продраться сквозь эти ветви, поэтому они скакали вокруг и кричали. Что именно они кричали, я по большей части не мог понять, но ухватил одну фразу Прыщавого:

– Птолемей! Скачи обратно в дом и привези луки или копья.

Стук копыт удалялся. Видеть через сосновые иголки я не мог, но догадывался, что происходит. Юноши не пытались преследовать меня пешком, потому что, во-первых, предпочитали оставаться верхом, а если бы спешились, то могли бы потерять лошадей или не смогли бы снова их оседлать; во-вторых, пока я прижимался к стволу, им было бы затруднительно достать меня через путаницу ветвей, а я бы мог тыкать в них своей палкой, как я и делал. Хотя в моем мире я не считался очень высоким, но все же был гораздо крупнее любого из этих мальчиков.

Однако это было не главное. Я распознал имя «Птолемей», такое же носил один из соратников Александра. В моем мире он стал Птолемеем, царем Египта, и основал знаменитую династию. Тогда прыщавый юнец – это и есть сам Александр.

Я оказался в затруднительном положении. Если я останусь стоять, где был, Птолемей привезет какое-то оружие, чтобы попрактиковаться в стрельбе по мне как по мишени. Я бы мог, конечно, застрелить кого-нибудь из моего пистолета, что спасло бы меня на какое-то время. Но в абсолютной монархии убить одного из друзей принца короны, не говоря уже о самом принце, это не лучший способ дожить до старости, хотя меня и провоцировали.

Пока я обо всем этом думал и слушал крики нападавших на меня, камень просвистел в ветвях и ударился о ствол. Темный юноша, который упал с лошади, бросил его и подзуживал своих друзей делать то же самое. Я разглядел, что Прыщавый и другие спешились и рассеялись в поисках камней, изобилием которых славились Греция и Македония.

Сквозь иголки прилетело еще несколько камней, отскакивая от веток. Один из них, размером с мой кулак, слегка задел меня по голени.

Мальчики подбирались ближе, чтобы лучше целиться. Я протиснулся вокруг ствола и встал так, чтобы он оказался между нами, но они заметили мой маневр и распределились вокруг дерева. Один камень оцарапал мне кожу на голове до крови. Я было подумал взобраться на дерево, но выше оно становилось стройнее, и я бы оказался тем больше на виду, чем выше бы забрался. Кроме этого, сидя на ветках, я бы не смог уворачиваться от камней.

Так обстояли мои дела, когда я снова услышал стук копыт. Пора принимать решение, подумал я. Птолемей возвращается с метательным оружием. Если я использую пистолет, я обреку себя на длительное изгнание, но стоять там и позволять им издеваться надо мной, не применяя оружие, было нелепо.

Я пошарил под туникой и отстегнул петлю, к которой крепился пистолет в кобуре. Я вытащил оружие и проверил патроны.

Сквозь галдеж мальчиков прорезался низкий голос. Я различил обрывки фраз:

– …оскорбление безобидного путешественника… откуда вы знаете, что он не принц в своей стране? …царю будет доложено… как только что освобожденные рабы, а не как царевичи и благородные юноши…

Я пробрался через внешний слой сосновых иголок. Плотно сложенный чернобородый мужчина на лошади поучал юношей, которые побросали камни.

– Да мы просто немного развлекались, – сказал Прыщавый.

Я выступил из ветвей, подошел к тому месту, где валялась моя помятая шляпа, и надел ее. Затем я приветствовал мужчину:

– Хайре! Я рад, что ты появился прежде, чем ваши мальчики не доигрались до чего похуже.

Я усмехнулся, решив обратить попытку убить меня в шутку. Только железный самоконтроль поможет мне выбраться из этой ситуации.

– Кто ты? – буркнул мужчина.

– Зандрас из индийского города Паталипутры. Я ищу философа Аристотеля.

– Он оскорбил нас… – начал один из юношей, но чернобородый не обращал на него внимания.

– Мне жаль, что наш правящий дом был представлен тебе таким грубым образом, – сказал он. – Вот этот сгусток юношеского нахальства, – он указал на Прыщавого, – это Александр Филипп, наследник македонского трона.

Он представил и других – Гефестиона, который сбил шляпу с моей головы и теперь держал под уздцы всех остальных лошадей; Неарха, чья лошадь убежала; Птолемея, который возвращался за оружием; Гарпаса и Филоту.

Затем он продолжил:

– Когда Птолемей ворвался в дом, я осведомился о причинах такой спешки, узнал об их стычке с тобой и поспешил сюда без промедления. Они забыли, чему их учил наставник. Им не следовало вести себя так, даже с таким варваром, как ты, ибо, поступая так, они сами опускаются до варварского уровня. Я возвращаюсь в дом Аристотеля. Можешь следовать за мной.

Человек повернул лошадь и двинулся обратно к Миезе. Шестеро мальчиков занялись поимкой лошади Неарха.

Я пошел за ним, хотя время от времени приходилось переходить на бег, чтобы не отстать. Дорога шла в гору, поэтому вскоре я уже тяжело дышал. Задыхаясь, я спросил:

– Кто ты, мой господин?

Мужчина повернул ко мне свою бороду и поднял бровь.

– Я подумал, что ты должен знать. Я – Антипатр, наместник Македонии.

Прежде чем мы достигли самой деревни, Антипатр свернул в нечто вроде парка, со статуями и скамейками. Я предположил, что это Роща нимф, которую Аристотель использовал как место для занятий в его школе. Мы прошли через парк и остановились у поместья на другом его конце. Антипатр бросил поводья стремянному слуге и спрыгнул с коня.

– Аристотель! – проревел Антипатр. – Этот человек хочет тебя видеть.

Вышел человек примерно моего возраста – слегка за сорок. Он был среднего роста, стройный, с тонкогубым, строгим с виду лицом и коротко подстриженной пепельно-седой бородой. Он был закутан в спадающий складками гиматий – большой плащ – с разноцветным орнаментом из завитков по краю. На нескольких пальцах красовались золотые кольца.

Антипатр довольно неуклюже представил меня:

– Старина, это… эх… как его… из этого… откуда-то из Индии.

Он рассказал о том, как спас меня от Александра и его приятелей – малолетних хулиганов, добавив:

– Если ты не преподашь хоть какие-то манеры этой своре щенков, потом будет уже поздно.

Аристотель внимательно посмотрел на меня и прошепелявил:

– Фсегда приятно повстречать чужеземца. Что прифело тебя к нам, мой друг?

Я сказал ему, как меня зовут, и добавил:

– Поскольку меня считают кем-то вроде философа в моей стране, я подумал, что мое посещение Запада было бы неполным без того, чтобы поговорить с величайшим из западных философов. И когда я спрашивал, кто же это, каждый говорил мне найти Аристотеля Никомаха.

Аристотель промурлыкал:

– Очень любезно с их стороны гофорить так. Хм. Фходи и раздели со мной чашу вина. Сможешь рассказать мне о чудесах Индии?

– Да, конечно, но ты должен рассказать мне о твоих открытиях, которые для меня еще чудеснее.

– Ну заходи, заходи. Фозможно, ты захочешь остаться с нами на несколько дней. Я должен расспросить тебя о множестфе фещей.

* * *

Так я встретил Аристотеля. Мы сразу подружились, как сказали бы в моем мире – с пол-оборота. У нас было много общего. Некоторым людям не понравилась бы шепелявость Аристотеля, или его дотошность и педантичность, или его склонность доводить любую тему разговора до полного истощения. Но мы с ним ладили отлично.

В доме, который царь Филипп построил для Аристотеля под королевскую школу, он вручил мне кубок вина с привкусом смолы и сказал:

– Расскажи мне про слона, мы слышали об этом огромном звере с хвостами сзади и спереди. Он на самом деле существует?

– Так и есть.

Я принялся рассказывать, что я знаю о слонах, а Аристотель делал пометки на куске папируса.

– Как в Индии называют слона? – спросил он.

Вопрос застал меня врасплох, мне и в голову не приходило выучить древний хиндустани, когда я изучал все, что могло потребоваться в этой экспедиции. Я отхлебнул вина, чтобы дать себе время подумать. Я никогда не увлекался алкогольными напитками, и этот казался мне отвратительным. Но ради достижения цели я должен был притворяться, что мне нравится. Ясно, что мне придется придумать какой-то вздор, но тут мысленный кульбит вернул меня к рассказам Киплинга, которые я читал в детстве.

– Мы зовем его «хати», – сказал я, – хотя в Индии, конечно, множество языков.

– А как насчет этого индийского дикого офла, о котором гофорит Ктесий, с гигантским рогом в центре головы?

– Этого следует называть нос-о-рог, или ринокерос по-вашему, потому что рог у него как раз на носу. И он скорее гигантская свинья, чем осел…

По мере приближения времени обеда я сделал несколько тонких намеков на то, что мне надо сходить в Миезу, чтобы найти место для жилья, но Аристотель, к моей радости, и слышать об этом не хотел. Я должен был остаться прямо там, в школе; мои вежливые протесты в том смысле, что я недостоин такой чести, были отметены.

– Ты должен остаться здесь на несколько месяцев, – сказал он. – У меня уже никогда не будет такой возможности собрать данные об Индии. О плате не беспокойся, царь за все платит. Ты… хм… первый варвар из тех, кого я знал, с достойным интеллектом, и я уже соскучился по хорошей содержательной беседе. Теофраст уехал в Афины, а другие мои друзья редко когда забредают в нашу глушь.

– А как насчет македонцев?

Аристотель фыркнул:

– Некоторые, как мой друг Антипатр, слафные ребята, но большинстфо из них недалекие, как персидские фельможи.

Вскоре вошли Александр с друзьями. Они не ожидали увидеть меня уединившимся с их наставником. Я изобразил бодрую улыбку и сказал: «Хайре, друзья мои!», как будто ничего не случилось. Мальчики просияли и начали перешептываться между собой, но уже не пытались безобразничать.

Когда они собрались на урок следующим утром, Аристотель сказал им:

– Я слишком занят с этим благородным человеком из Индии, чтобы тратить фремя, фколачивая в ваши жалкие голофы ненужную вам премудрость. Идите постреляйте кроликов или поймайте рыбы на обед, но в любом случае исчезните!

Мальчики заухмылялись.

– Похоже, варвар все же полезен, – сказал Александр. – Надеюсь, что ты останешься с нами навсегда, добрый варвар!

После того как они удалились, явился Антипатр, чтобы попрощаться с Аристотелем. Он спросил меня с грубоватой доброжелательностью, как у меня дела, и вышел, чтобы скакать обратно в Пеллу.

Недели пролетали незаметно, и, пока я был у Аристотеля, уже расцвели весенние цветы. День за днем мы бродили по Роще нимф, разговаривая, или сидели в помещении, когда шел дождь. Иногда мальчики следовали за нами, иногда мы говорили наедине. Они пару раз подстраивали мне розыгрыши, но я, избегая серьезных стычек с ними, притворялся, что меня это развлекает, а не бесит.

Я узнал, что у Аристотеля есть жена и маленькая дочь в другой части большого дома, но он ни разу не представил меня. Я только мельком видел их на расстоянии.

Я осторожно смещал предмет нашего ежедневного разговора с чудес Индии на более базовые вопросы науки. Мы спорили о природе материи и форме Солнечной системы. Я открыл ему, что индийцы очень близки к современным научным представлениям – современным в моем мире, конечно, – в астрономии, физике и так далее. Я рассказал об открытиях знаменитых философов из Паталипутрана: Коперникуса в астрономии, Невтона в физике, Дарбина в эволюции и Менделеса в генетике. (Я забыл, что эти имена ничего не значат для вас, хотя образованный человек в моем мире распознал бы их тотчас в греческом обличье.)

Я всегда делал упор на метод: необходимость эксперимента и изобретения и проверки каждой теории фактами. Хотя Аристотель и был категоричным полемистом, его разум впитывал все новые факты, предположения или мнения как губка, соглашался он с ними или нет.

Я пытался найти разумный компромисс между тем, что могла наука, с одной стороны, и пределами доверчивости Аристотеля с другой стороны. Поэтому я ничего не рассказывал о летающих машинах, оружии, зданиях в тысячу футов высотой и других технических чудесах моего мира. Тем не менее я однажды заметил, что Аристотель внимательно наблюдает за мной своими черными глазками.

– Ты не веришь мне, Аристотель? – спросил я.

– Н-нет, нет, – ответил он задумчиво. – Но мне кажется, что, если бы фаши индийские изобретатели были бы такие замечательные, как ты их описываешь, они бы сделали тебе крылья, подобные крыльям Дедала из легенды. Тогда ты бы мог прилететь в Македонию напрямую, без нужды пересекать Персию на верблюде.

– Это пробовали сделать, но мускулы человека не обладают достаточной силой по отношению к его весу.

– Хм… Привез ли ты что-нибудь из Индии, чтобы показать искусность ваших людей?

Я ухмыльнулся, потому что надеялся, что он задаст этот вопрос.

– Я привез несколько небольших устройств, – сказал я, залезая под тунику и вытаскивая увеличительное стекло.

Я продемонстрировал как им пользоваться.

Аристотель помотал головой в изумлении:

– Почему ты не показал мне это раньше? Это бы развеяло мои сомнения.

– Люди сталкивались с несчастьями, когда пытались слишком внезапно изменить мышление окружающих. Как учитель твоего учителя Сократ, например.

– Верно, верно. А какие еще устройства ты привез?

Я собирался предъявлять ему мои игрушки постепенно, с перерывами, но Аристотель так настаивал на том, чтобы увидеть все, что я уступил ему, чтобы его не сердить. Мой маленький телескоп был недостаточно мощным, чтобы различить спутники Юпитера или кольца Сатурна, но показывал достаточно, чтобы убедить Аристотеля в его возможностях. Хотя он и не мог увидеть эти астрономические явления сам, но был почти готов поверить мне на слово, что их можно рассмотреть в большой телескоп, который у меня есть в Индии.

В один из дней легко вооруженный солдат прискакал к нам в самый разгар дискуссий в Роще Нимф. Игнорируя всех остальных, он сказал Александру:

– Славься, о, принц! Король, твой отец, прибудет еще до заката.

Все вокруг принялись за уборку. Нас построили перед большим зданием, когда с топотом и перезвоном прискакали царь Филипп и его свита в шлемах с гребнями и развевающихся накидках. Я узнал Филиппа, поскольку тот был одноглазым. Это был большой сильный человек со множеством шрамов, с густой курчавой бородой, черной, но уже седеющей. Он спешился, обнял сына, коротко приветствовал Аристотеля и спросил Александра:

– Хочешь принять участие в осаде?

Александр завопил от радости.

– Фракия покорена, – сказал царь, – но Византий и Перинф выступили против меня из-за интриг Афин. Надо, чтобы перинфяне озаботились чем-то еще, кроме подношений царю Персии. Пора тебе узнать запах крови, юноша; хочешь поехать?

– Да, да! Можно моим друзьям тоже?

– Если они захотят и их отцы им позволят.

– О, царь! – произнес Аристотель.

– Что такое, долгоногий?

– Я надеюсь, фто это не конец обучения принца. Ему еще многому предстоит научиться.

– Нет, нет; я отошлю его, когда город падет. Но он приближается к возрасту, когда ему следует узнать дело, а не только твою изысканную мудрость. А это кто? – Филипп поворотил свой единственный глаз ко мне.

– Зандрас из Индии, философ фарфаров.

Филипп дружески усмехнулся и похлопал меня по плечу:

– Хайре! Приезжай в Пеллу и расскажи моим генералам об Индии. Кто знает, может, нога македонца еще ступит на индийскую землю.

– Было бы полезнее узнать что-то о Персии, – заметил один из офицеров Филиппа, приятный на вид мужчина с рыжеватой бородой. – Этот человек наверняка проходил ее. Что скажешь, парень? Проклятый Артаксеркс все еще прочно сидит на троне?

– Я очень мало об этом знаю, – ответил я, и сердце мое заколотилось, чувствуя угрозу разоблачения. – Я обошел самые северные пределы владений великого царя и видел не много больших городов. Я ничего не знаю о их политике.

– Вот как? – удивился рыжебородый, окидывая меня подозрительным взглядом. – Мы об этом еще поговорим.

Они всей толпой вошли в большой дом, где суетились повар и прислужницы. Во время обеда я оказался между Неархом, маленьким критским другом Александра, и латником, который не говорил на аттическом наречии. Так что разговаривать мне было особо не с кем, и я не мог следить за беседами между группами во главе стола. Я так понял, что они обсуждали политику. Я спросил Неарха, кто эти генералы.

– Большой, справа от царя, это Парменион, – сказал он, – а тот, с рыжей бородой, это Аттал.

Когда забрали еду и все начали выпивать, Аттал подошел ко мне. Латник уступил ему место. Аттал уже выпил много вина; от этого он слегка качался, но с курса не сбивался.

– Как ты шел через владения великого царя? – спросил он. – По какому маршруту?

– Как я сказал тебе, по северу, – ответил я.

– Тогда ты должен был проходить Урук.

– Я… – начал я было, но остановился.

Аттал, вероятно, устраивает мне ловушку. Что, если я скажу, что да, проходил, а Урук на самом деле расположен к югу? Или предположим, что он там был и все знает об этом месте? Многие греки и македонцы служили наемниками у великого царя.

– Я проходил через множество мест, названия которых никогда не мог толком разобрать, – сказал я. – Я не помню, был ли Урук среди них.

Аттал зловеще улыбнулся сквозь бороду:

– От твоего путешествия мало проку, если ты не помнишь, где был. Ну-ка, расскажи мне, слышал ли ты о беспорядках в северных провинциях.

Я уклонился от вопроса, хорошо приложившись к вину, чтобы скрыть свою нерешительность.

Я делал это снова и снова, пока Аттал не сказал:

– Ну, хорошо, возможно, ты действительно ничего не знаешь о Персии, как ты утверждаешь. Тогда расскажи мне об Индии.

– А что рассказать?

Я икнул – вино начинало действовать и на меня.

– Как солдат, я хочу узнать об индийском воинском искусстве. Как там с подготовкой боевых слонов.

– О, мы умеем гораздо больше, чем это.

– Это как?

– Мы поняли, что слоны как таковые, несмотря на свой размер, это довольно ненадежные животные для войны, потому что часто пугаются и затаптывают собственные войска. Поэтому философы Паталипутры сделали искусственного слона из стали со скорострельными катапультами на спине.

В своем помутившемся сознании я представлял бронированные военные машины моего времени. Не знаю, с чего я вдруг начал рассказывать Атталу эти сказки. Частично, я предполагаю, чтобы не возвращаться к вопросам о Персии.

Отчасти же это происходило от естественной антипатии между нами. Из истории известно, что Аттал не был злым человеком, хотя временами бывал безрассудным и глупым. Меня раздражало, что он думал, будто может прощупать меня тонкими вопросами, которые были тонкими, как примерно тонна кирпичей. Его голос и манеры говорили за себя так же, как и его слова: я хитрый и проницательный; берегись меня, кто бы ты ни был. Он относился к тому типу, которому прикажи шпионить у врага, и он нацепит явно фальшивую бороду, завернется в длинный черный плащ и отправится шнырять по вражеским местам со зловещей ухмылкой и подмигиваниями, привлекая к себе всё возможное внимание. К тому же он явно был настроен против меня, судя по его не сулящему ничего хорошего любопытству относительно моего прошлого.

Но главной причиной моего опрометчивого поведения было выпитое мной крепкое вино. В моем мире я пил совсем мало и не был привычен к таким попойкам.

Аттал слушал мои россказни про механических слонов во все уши:

– Да не может быть!

– Да, но и это еще не все. Если наземные войска неприятеля сопротивляются напору наших железных слонов, мы посылаем летающие колесницы, запряженные грифонами, чтобы сбрасывать дротики на врага сверху.

Мне казалось, что никогда еще мое воображение не работало так великолепно.

Аттал шумно ахнул:

– А еще что?

– Ну… э-э-э… еще у нас есть мощный флот, знаешь ли, который контролирует нижнее течение Ганга и прилежащий океан. Наши корабли двигаются машинами, без весел и парусов.

– У других индийцев такие же чудеса?

– У некоторых есть, но никто так не продвинулся, как паталипутряне. Когда нас превосходят на море, у нас есть отряд ручных тритонов, которые плавают под вражескими кораблями и проделывают отверстия в их днищах.

Аттал нахмурился.

– Скажи-ка мне, варвар, как получилось, что с такими могучими орудиями войны палала… патапата… люди твоего города еще не завоевали весь мир?

Я разразился пьяным смехом и хлопнул Аттала по спине:

– А мы завоевали, старина, завоевали. Вы, македонцы, пока просто еще не знаете, что вы наши подданные.

Аттал переварил услышанное, после чего грозно нахмурился:

– Ты презренный храмовый воришка! Ты меня за дурака принимаешь? Меня! Клянусь Гераклом, я тебя…

Он вскочил и размахнулся, чтобы ударить меня кулаком. Моя рука дернулась вверх, чтобы защитить лицо.

С другой стороны стола донесся рык:

– Аттал!!! – Царь Филипп смотрел на нас.

Аттал опустил кулак и пробормотал что-то вроде «летающие колесницы и дрессированные тритоны, как бы не так» и, спотыкаясь, вернулся к своим людям.

Я вспомнил, что будущее не сулило этому человеку ничего хорошего. Он был вынужден выдать свою племянницу за Филиппа, первая жена которого, Олимпиада, велела убить женщину и ее ребенка после убийства Филиппа. У меня на языке вертелось завуалированное предупреждение, но я удержался. И так уже я привлек достаточно враждебного внимания.

Позже, когда пьянство стало совсем уже беспробудным, подошел Аристотель и прогнал своих мальчиков в спальни.

– Дафай пройдемся, чтобы осфежить голофы, Зандрас, – предложил он, – а затем тоже отправимся спать. Эти македонцы пьют как губки, я не могу с ними тягаться. – Снаружи он сказал мне: – Аттал думает, что ты персидский шпион.

– Шпион? Я? Во имя Геры, почему?

Молча я ругал себя за глупость завести себе врага без всякой нужды. Научусь ли я когда-нибудь иметь дело с этим проклятым человеческим родом?

– Он гофорит, что никто не может пройти через всю страну и ничего о ней не узнать, как ты утверждаешь. Следовательно, ты знаешь больше о Персидской империи, чем притворяешься, но хочешь, чтобы мы думали, что ты не имеешь с ней ничего общего. И зачем бы тебе так притворяться, если у тебя нет какой-то враждебной миссии?

– Перс может бояться предубеждения против персов среди эллинов. Не то чтобы я был персом, – поспешно добавил я.

– Нет нужды опасаться. Много персов живут в Элладе и не подвергаются преследованиям. Возьми хотя бы Артабаза и его сыновей, которые живут в Пелле, они сбежали от своего собственного царя.

Наконец мне в голову пришло очевидное алиби, хотя и слишком поздно.

– На самом деле я прошел еще дальше на север, чем я сказал. Я обогнул Каспий и Эвксинский Понт с севера, так что я не пересекал владений великого царя, не считая бактрийской пустыни.

– В самом деле? Почему же ты так и не сказал? Если это прафда, ты разрешил один из наших самых жарких географических диспутов: является ли Каспий внутренним морем или заливом Северного океана?

– Я боялся, что никто мне не поверит.

– Я не знаю, что и думать, Зандрас. Ты очень странный человек. Я не думаю, что ты перс, потому что у персов отродясь не было философов. Хорошо, что ты не перс.

– Почему?

– Потому что я ненавижу персов! – прошипел он.

– В самом деле?

– Да. Я бы мог перечислить все дурное, что сделали люди великого царя, но довольно и того, что они предательски захватили моего любимого тестя, пытали и распяли его. Люди вроде Исократа говорят об объединении Эллады для покорения Персии, и Филипп может попытаться сделать это, если проживет долго. Надеюсь, что проживет. Однако, – продолжал он другим тоном, – я надеюсь, он сделает это, не втягивая города Эллады, потому что кладезям культуры не место в распрях между двумя тиранами.

– В Индии, – сказал я нравоучительно, – нас учат, что национальность человека ничего не значит, а только его личные качества. Люди всех наций бывают хорошими, плохими и никакими.

Аристотель пожал плечами:

– Я тоже знал добродетельных персов, но это разбухшая империя-монстр… Ни одно государство с количеством граждан больше нескольких тысяч не может быть цивилизованным.

Не было проку рассказывать ему, что большие государства, какими бы раздутыми монстрами он их не считал, будут постоянно присутствовать на карте в будущем. Я пытался реформировать не узкий взгляд Аристотеля на международные дела, но его научную методологию.

На следующее утро царь Филипп и его люди, а также шестеро учеников Аристотеля поскакали в Пеллу. За ними следовал караван груженых мулов и личные рабы мальчиков.

Аристотель сказал:

– Будем надеяться, что случайно пущенный из пращи камень не размозжит голову Александра, прежде чем он реализует свои задатки. У мальчика талант, и он может далеко пойти, хотя управлять им – это все равно что пытаться пахать на диком быке. А теперь давай снова рассмотрим вопрос об атомах, мой дорогой Зандас, о которых ты наговорил столько всякой ерунды. Во-первых, ты должен признать, что, если атом существует, должна также существовать и часть его. Следофательно, нет такой вещи, как невидимая частица…

Три дня спустя, когда мы все еще бились над вопросом об атомах, мы прервали беседу, услышав стук копыт. К нам приближался Аттал с целой командой всадников. Рядом с Атталом скакал высокий смуглый человек с длинной седой бородой. Внешность этого человека наводила на мысль, что это может быть еще один путешественник из моего времени, потому что на нем были шляпа, пальто и штаны. Один вид этих предметов одежды вызвал у меня приступ ностальгии по моему собственному миру, как бы я его ни ненавидел, пока жил в нем.

В действительности одежда мужчины не была из моего мира. Шляпа оказалась фетровой кепкой с клапанами для ушей. Коричневое пальто до колена было вышито красными и белыми цветами, уже выцветшими. Это был большой угловатый мужчина с большим крючковатым носом, широкими скулами и глубоко посаженными глазами под кустистыми нависающими бровями.

Они все спешились, а пара конюших подбежали, чтобы перехватить поводья и не дать лошадям разбежаться. Солдаты оперлись на копья, встав вокруг нас.

Аттал сказал:

– Я бы хотел задать вашему гостю еще несколько философских вопросов, о Аристотель.

– Спрашивай.

Аттал повернулся, но не ко мне, а к высокому седобородому. Он сказал что-то, чего я не уловил, а затем человек в брюках заговорил со мной на языке, которого я не понимал.

– Я не понимаю, – сказал я.

Седобородый снова заговорил, похоже, что на другом языке. Он попробовал еще несколько языков, но всякий раз я должен был признаться в невежестве.

– Теперь ты видишь, – сказал Аттал. – Он притворяется, что не понимает персидского, мидийского, армянского и арамейского. Он не мог пройти по владениям великого царя, не выучив хотя бы один из них.

– Кто вы, мой дорогой господин? – спросил я седобородого.

Старик с достоинством улыбнулся и заговорил на аттическом с горловым акцентом:

– Я Артавазда, или Артабаз, как говорят эллины, некогда правитель Фригии, а теперь бедный пенсионер царя Филиппа.

Так это и есть тот самый родовитый беглый перс, о котором говорил Аристотель!

– Предупреждаю, он даже по-индийски не говорит, – сказал Аттал.

– Определенно, – сказал я и начал говорить по-английски: – Теперь время всем добрым людям прийти на помощь своей стране. Восемьдесят семь лет тому назад наши праотцы породили…

– Что это за наречие? – спросил Аттал Артавазда.

Персиянин развел руками:

– Я никогда не слышал ничего подобного. Но опять же, Индия – это страна многих наречий.

– Я не… – начал было я, но Аттал продолжал:

– К какой расе он принадлежит, по-твоему?

– Я не знаю. Индийцы, которых я видел, были гораздо смуглее, но, насколько я знаю, есть и светлокожие индийцы.

– Если вы послушаете, генерал, я объясню, – сказал я. – Большую часть путешествия я даже не был в Персидской империи. Я пересек Бактрию, обошел с севера Каспийское море и Эвксинское море.

– О, так теперь ты рассказываешь другую историю? – оживился Аттал. – Любой образованный человек знает, что Каспий – это просто глубокий залив, который переходит в реку Океан на севере. Поэтому ты не мог обойти его кругом. То есть пытаясь уйти от ответа, ты еще больше утопил себя в собственной лжи.

– Послушай, – вмешался Аристотель. – Ты не доказал ничего такого, о, Аттал. Со времен Геродота были те, кто думает, что Каспий – это внутреннее море.

– Придержи язык, наставник, – сказал Аттал. – Это вопрос национальной безопасности. Что-то не так с этим человеком, который называет себя индийцем, и я намерен выяснить что именно.

– Нет ничего необычного в том, что тот, кто пришел из неизвестных далеких земель, рассказывает чудные истории о своем путешествии.

– Да нет, тут все не так просто. Я узнал, что он впервые появился на верхушке дерева на ферме белопашца Дикта, сына Писандра. Дикт помнит, что посмотрел, нет ли ворон на дереве, прежде чем улечься под ним отдохнуть. Если бы Зандрас уже был там, Дикт его бы увидел, поскольку дерево еще не полностью покрылось листвой. В следующий момент раздался треск от тела, падающего сквозь ветки, и посох Зандраса ударил Дикта по голове. Простые смертные не падают с неба на деревья.

– Возможно, он прилетел из Индии. У них там есть чудесные механизмы, как он мне рассказывал, – заметил Аристотель.

– Если он выдержит наш допрос в Пелле, он наверняка сможет и мне сделать пару крыльев, – сказал Аттал. – А еще лучше – для моей лошади, чтобы была похожа на Пегаса. Так что хватайте и вяжите его, люди!

Солдаты двинулись. Я не решался сдаться из страха, что они заберут мой пистолет и я останусь беззащитным. Я задрал подол туники, чтобы достать пистолет. Драгоценные секунды ушли на то, чтобы отстегнуть ремешок, но я успел выхватить оружие.

– Назад, или я поражу вас молнией, – прокричал я, поднимая пистолет.

Люди в моем мире, зная, насколько страшным может быть это оружие, остановились бы. Но македонцы, которые никогда его не видели, просто глазели на этот предмет и продолжали приближаться. Аттал был ближе других.

Я выстрелил в него, затем повернулся и выстрелил в другого солдата, который тянулся, чтобы схватить меня. Разряд пистолета производит вспышку, похожую на молнию, и резкий звук, будто близкий раскат грома. Македонцы вскрикнули, Аттал упал, раненный в бедро.

Я снова повернулся, ища выход из круга солдат. В голове мелькали спутанные мысли, не захватить ли одну из их лошадей. Тут меня свалил тяжелый удар в бок. Солдат ткнул в меня копьем, но попал в пояс с оружием, который не дал пронзить меня. Я выстрелил, но в спешке промазал.

– Не убивайте его! – кричал Аристотель.

Некоторые солдаты отпрянули, как будто готовые бежать; другие выставили копья. На мгновение они заколебались, то ли от страха, то ли сбитые с толку командой Аристотеля. В обычное время они бы не обратили внимания на философа и подчинялись бы только приказам генерала, но Аттал лежал на траве и в изумлении смотрел на дырку в ноге.

Когда один из солдат бросил копье и побежал, от нового удара по голове у меня в черепе вспыхнул свет, и я рухнул на землю почти без сознания. Это солдат сзади, махнув копьем, как клюшкой, ударил меня по макушке древком.

Прежде чем я смог оправиться, они все набросились на меня, осыпая ударами и пинками. Один выкрутил пистолет из моей руки. Я, должно быть, отключился, потому что следующее, что я запомнил, это как я лежу в грязи, а солдаты срывают с меня тунику. Аттал стоял надо мной с окровавленной повязкой на ноге, опираясь на солдата. Он выглядел бледным и испуганным, но решительным. Второй человек, в которого я стрелял, лежал не двигаясь.

– Так вот где он прячет свои адские устройства! – сказал Аттал, показывая на мой пояс. – Снимите его.

Солдаты путались с пряжкой ремня, пока один из них в нетерпении не перерезал ремешки кинжалом. Золото в моем кошельке вызвало крики восторга.

Я попытался встать, но пара солдат коленями придавили мои руки, не давая подняться. Вокруг непрерывно роптали.

Аттал, осматривая пояс, сказал:

– Он слишком опасен, чтобы оставить его живым. Даже связанный, как сейчас, кто знает, не воспарит ли он и не улизнет ли с помощью какой-нибудь магии.

– Не убивайте его! – призвал их Аристотель. – Он обладает ценным знанием, которое пригодится.

– Никакое знание не стоит безопасности царства.

– Но царство может получить выгоду от его знаний, или вы не согласны? – спросил Аристотель перса.

– Не втягивайте меня в это, умоляю, – сказал Артавазд. – Это меня не касается.

– Если он представляет угрозу для Македонии, его следует немедленно уничтожить, – заявил Аттал.

– Существует лишь ничтожный шанс, что он сможет навредить нам теперь, – сказал Аристотель, – и отличные шансы получить от него пользу для нас.

– Какой угодно шанс, что он навредит нам, слишком велик, – возразил Аттал. – Вы, философы, можете себе позволить быть снисходительными к интересным странникам. Но если они несут с собой несчастье, это на нас, бедных солдат, падет вся тяжесть последствий. Разве не так, Артабаз?

– Я сделал, что вы просили, и больше не скажу ни слова, – ответил Артавазд. – Я всего лишь простой персидский вельможа, который не понимает ваших греческих тонкостей.

– Я могу увеличить мощь ваших армий, генерал! – прокричал я Атталу.

– Несомненно, но также ясно, что ты можешь обратить людей в камень заклинаниями, как делала Медуза Горгона одним только взглядом.

Он вытащил меч и большим пальцем попробовал его остроту.

– Ты истребишь его из простого суеферия! – взвыл Аристотель, заламывая руки. – Позволь хотя бы судить об этом царю.

– Не суеверие, – сказал Аттал, – убийство. – Он указал на мертвого солдата.

– Я прибыл из другого мира! Из другой эпохи! – завопил я, но Аттал не дал себя отвлечь.

– Покончим с этим, – сказал он. – Люди, поставьте его на колени. Возьми мой меч, Главк; я слишком слаб, чтобы поднять его над головой. Теперь склони голову, дорогой мой варвар, и…

В середине фразы Аттала он, и все другие, и все окружение исчезли. Опять пришла острая боль и чувство, что меня запустили из огромной катапульты…

* * *

Я очнулся лежащим в прелых листьях, окруженный со всех сторон жемчужно-серыми стволами тополей. От свежего ветерка тополиная листва трепетала, показывая свою серебряную изнанку. Для человека в одних сандалиях и носках было слишком холодно.

Меня выбросило в год 1981-й по календарю моего мира, откуда я и отправился. Но где я? Я должен быть около Брукхейвенских национальных лабораторий в гораздо лучшем супернаучном мире. Однако никаких признаков супернауки здесь не наблюдалось; ничего, кроме тополей.

Я поднялся, кряхтя, и осмотрелся. Я был весь в ссадинах и синяках, из носа и изо рта сочилась кровь.

Единственное, по чему я мог бы сориентироваться, был гул отдаленного прибоя. Дрожа от холода, я поковылял на этот звук. После нескольких сотен шагов я вышел из леса на пляж. Это могло быть побережье Сьюанаки, или Лонг-Айленда, как мы его называли, но точнее сказать я бы не смог. Никаких следов человеческой жизни; только линия пляжа, изгибаясь, уходила вдаль и исчезала за мысом, с рощей тополей по одну сторону и океаном – по другую.

Что случилось? – гадал я. Неужели из-за моего вмешательства наука развивалась так быстро, что человечество уже истребило себя научными вооружениями? Мыслители в моем мире были озабочены такой возможностью, но я никогда не принимал ее всерьез.

Начинался дождь. В отчаянии я бросился на песок и принялся молотить по нему кулаками. Возможно, я снова потерял сознание.

В любом случае, очнувшись, я услышал знакомый теперь топот копыт. Когда я поднял взгляд, прямо перед собой я увидел всадника. Песок скрадывал звук лошадиных копыт, пока он не оказался совсем близко.

Я в изумлении моргнул. На мгновение я подумал, что все еще нахожусь в античных временах. Всадник выглядел воином, с оружием и в доспехах, похожих на античные. Сначала мне показалось, что на нем шлем классического эллинского типа. Когда он приблизился, я понял, что это не совсем так, поскольку гребень на шлеме был сделан из перьев, а не из конского волоса. Пластины, защищающие нос и щеки, скрывали большую часть лица, но было видно, что человек темнокожий и безбородый. На нем была кольчужная рубаха, длинные кожаные штаны и низкие туфли. Он был вооружен луком и маленьким щитом, притороченными к седлу, а за спиной его на перевязи висело небольшое копье. Я понял, что это не древние времена, потому что всадник сидел в большом, хорошо выделанном седле со стременами.

Пока я тупо таращился на человека, он выхватил копье из чехла и взял его наперевес. Он говорил на незнакомом мне языке.

Я встал, подняв руки над головой в знак подчинения. Человек продолжал повторять свой вопрос, громче и громче, тыкая в мою сторону копьем. Все, что я мог ответить, было «Я не понимаю» на языках, которые я знал, но ни один из них ему, похоже, не был знаком.

Наконец он развернул лошадь, отрывисто выкрикнул какую-то команду, указал вдоль пляжа в ту сторону, откуда появился, и ткнул меня древком копья. Я похромал вперед, а дождь, кровь и слезы текли по моему лицу.

Все остальное вы более или менее знаете. Поскольку я не мог внятно объяснить, кто я такой, сашим Ленапе, Вайотан Жирный, объявил меня рабом. Четырнадцать лет я трудился в его поместье, занимаясь кормлением свиней и колкой лучины. Когда Вайотан умер и был выбран новый сашим, тот решил, что я слишком стар для такой работы, особенно если учесть, что я был почти калекой после побоев от Вайотана и его надсмотрщиков. Узнав, что я обладаю навыками письма (поскольку я уже обучился устному и письменному алгонкинскому), несмотря на мои увечья, он освободил меня и сделал официальным библиотекарем.

Теоретически я мог идти куда захочу, но я почти не пользовался этой возможностью. Я слишком стар и слаб для трудностей путешествий в этом мире, а большинство других мест, насколько я могу судить, такие же варварские, как и это. Кроме того, несколько делаваров приходят слушать мои лекции о природе человека и Вселенной и достоинствах научного метода. Возможно, я смог разжечь небольшую искру здесь, после того как не сумел этого сделать в 340 году до нашей эры.

Когда я пошел работать в библиотеку, моя первая мысль была – найти, что же случилось, что привело мир к его нынешнему виду.

Предшественник Вайотана собрал значительную библиотеку, которой Вайотан пренебрегал, так что некоторые книги были погрызены крысами, а другие разрушились от сырости. И все же их сохранилось достаточно, чтобы дать мне хорошие примеры мировой литературы с античных времен до наших дней. Там была даже «История» Геродота и диалоги Платона, идентичные тем версиям, что существовали в моем мире.

Мне приходилось преодолевать новые языковые барьеры, поскольку европейские языки этого мира отличаются от языков в моем мире, хотя и родственны им. Английский здесь сегодня, например, ближе к голландскому моего мира, как результат того, что Англия никогда не была покорена норманнами.

Мне также трудно читать без очков. К счастью, большинство этих манускриптов написаны от руки, крупно и разборчиво. Пару лет назад я раздобыл очки, привезенные из Китая, где после изобретения печатного пресса успешно развилась промышленность. Но, поскольку в этом мире их изобрели совсем недавно, очки оказались не так хороши, как в моем.

Я перерыл все книги по истории, чтобы найти, когда и как ваша история отклонилась от моей. Я обнаружил, что различия начались довольно рано. Александр совершил свой индийский поход, но не умер по возвращению из него в возрасте тридцати двух лет. В вашем мире он прожил на пятнадцать лет дольше, пока наконец не пал в битве с сарматами в горах Кавказа.

Я не знаю, почему такой краткий контакт со мной позволил ему избежать малярийного комара, который сразил его в моем мире. Возможно, я пробудил в нем бóльший интерес к Индии, чем у него был бы в противном случае, что привело к более длительному пребыванию там, так что весь последующий ход событий изменился. Его империя продержалась почти столетие, вместо того чтобы распасться после его смерти, как это случилось в моем мире.

Римляне здесь тоже покорили все Средиземноморье, но ход этих завоеваний и имена выдающихся римлян были совсем другими. Две главные религии моего мира, христианство и ислам, вообще не появились. Вместо них мы имеем митраизм, одинизм и сотеризм, последняя – это египетско-эллинский синтез, основанный тем пламенным египетским пророком, которого его последователи называли греческим словом «сотер», или «спаситель».

И все же античная история следовала тем же общим курсом, что и в моем мире, хотя акторы и носили другие имена. Римская империя тоже распалась, хотя это падение отличалось в деталях: в Риме правил гуннский император, а в Антиохии – готский.

Как раз после падения Римской империи начались существенные различия. В моем мире примерно девятьсот лет назад произошло возрождение в области образования, за которым последовала научная революция, начавшаяся четыре столетия спустя. В вашей истории возрождение образования случилось столетиями позже, а научной революции считай что и не было. Компас и парусные корабли с полным оснащением не изобрели, поэтому Северная Америка (я имею в виду Гесперию) была открыта и заселена по северному маршруту, через Исландию, и медленнее, чем в моем мире. В отсутствие ружей, которые тоже не изобрели, коренные индейцы не были сметены с лица земли вторжением европейцев, удержали свои земли и постепенно научились кузнечному и ткацкому делу, ремеслу хлеборобов и тому подобному. Теперь большинство европейских поселений ассимилировались, хотя в правящих семьях абенаков и мохеганов часто встречаются голубоглазые, и они все еще называют себя Свен или Эрик.

Я хотел бы добраться до работ Аристотеля, чтобы увидеть, какое воздействие я оказал на него, и попробовать связать этот эффект с последующим курсом истории. По ссылкам в некоторых работах этой библиотеки я сделал вывод, что многие из его писаний дошли до нынешних времен, хотя заглавия казались отличными от тех, что выжили в моем мире. Единственными наличными примерами его писаний в библиотеке были три эссе: «О справедливости», «Об образовании» и «О страстях и гневе». Ни в одном из них мое влияние не было заметно.

Я просмотрел большую часть собрания сашима, когда нашел ключ, который искал. Это был иберийский перевод «Жизней великих философов», некоего Диомеда из Мазаки. Я никогда не слышал о Диомеде в истории литературы моего мира, возможно, его там не существовало. Как бы то ни было, но в его книге имеется длинная глава об Аристотеле, в которой есть такой фрагмент:

* * *

Итак, Аристотель во время своего пребывания в Митилене был прилежным учеником в естественных науках. Он планировал, согласно Тимотею, ряд работ, в которых бы исправил ошибки Эмпедокла, Демокрита и других своих предшественников. Но после того, как он переместился в Македонию и занялся образованием Александра, однажды перед ним предстал путешественник Сандос из Палиботры, знатный индийский философ.

Индиец высмеял попытки Аристотеля в научных исследованиях, говоря, что в его стране эти исследования ушли далеко вперед по сравнению со всеми усилиями эллинов, но индийцы все еще не получили удовлетворительных объяснений Вселенной. Более того, он утверждал, что не может быть достигнут никакой прогресс в натурфилософии, пока эллины не избавятся от своего презрения к физическому труду и не предпримут обширные эксперименты с механическими устройствами, подобные тем, что выполняли хитроумные мастера Египта и Азии.

Царь Филипп, услышав о появлении чужеземца в своей стране и опасаясь, как бы тот не был шпионом, посланным иностранной державой, чтобы навредить молодому принцу или развратить его, пришел с солдатами арестовать его. Однако, когда он потребовал, чтобы Сандос отправился с ним обратно в Пеллу, тот поразил насмерть громами всех солдат царя, что были с ним. Затем, как говорят, оседлав свою колесницу, запряженную крылатыми грифонами, он улетел в направлении Индии. Другие же источники говорят, что арестовывать Сандоса пришел Антипатр, наместник, и что Сандос напустил тьму в глаза Антипатра и Аристотеля, а когда они очнулись от своего забытья, уже исчез.

Аристотель, которого царь упрекал в том, что тот дал приют опасному пришельцу, потрясенный кровавой развязкой визита индуса, решил, что не будет иметь ничего общего с науками. В своем знаменитом трактате «О глупости естественных наук» он объяснил, что есть три причины, по которым никакой добрый эллин не должен тревожить свой ум такими делами.

Во-первых, потому что количество фактов, которые нужно принять во внимание, прежде чем можно будет построить крепкую теорию, настолько обширно, что, если все эллины не занимались бы ничем другим столетиями, они бы все еще не собрали достаточного количества данных. Задача, таким образом, является тщетной. Во-вторых, эксперименты и механические изобретения необходимы для прогресса науки, и такая работа хотя и вполне пригодна для раболепных азиатов, у которых есть естественная склонность к ней, но ниже достоинства эллинского благородного гражданина.

И, наконец, некоторые варвары уже обошли эллинов в этой деятельности по той причине, что она не подходит эллинам, чтобы конкурировать с низшими племенами в умениях, в которых те имеют преимущество от рождения. Им следует вместо того развивать собственную нравственность, патриотическую доблесть, политическую разумность и эстетическую чувствительность, оставив варварам те искусственные средства для хорошей и добродетельной жизни, которые проистекают из научных открытий.

* * *

Вот и все, объяснение получено. Автор изложил некоторые факты неверно, но чего еще ждать от античного историка.

Итак! Мои поучения были слишком успешными. Я настолько потряс наивную самоуверенность эллинских философов, что побудил их к полному отказу от науки.

Мне следовало помнить, что блестящие теории и широкие обобщения, даже неверные, это вишенка на торте; все они просто морковка, которая заставляет двигаться осла.

Возможность провозглашения таких универсалий – это стимул, который побуждает многих ученых вгрызаться год за годом в накопленные факты, даже если они выглядят как скучные и тривиальные. Если бы древние ученые осознали, сколько труда по установлению фактов им еще предстоит, прежде чем солидные теории станут возможными, они бы в смятении бросили бы науку навсегда. Именно это и произошло.

Острейшая ирония всего этого заключалась в том, что я сам себя поместил туда, откуда никак не мог исправить то, что натворил. Если бы я оказался в научно продвинутом мире и мне бы не понравилось то, что я вижу, я бы мог построить другую машину времени, вернуться и как-нибудь предупредить себя об ошибке, которая меня подстерегает. Но о таком проекте не может быть и речи в таком отсталом мире, как этот, где о бесшовном монтаже труб из колумбия, например, даже не думали. Все, чего я достиг своим катастрофическим приключением, так это того, что пространство-время получило отрицательную кривизну, а кому здесь до этого есть дело?

Вы помните, что, когда вы здесь были в последний раз, вы спросили, что означает девиз на моем родном языке на стене моей камеры. Я сказал тогда, что объясню вам после того, как расскажу всю мою фантастическую историю. Девиз гласит: «Работает? Не трогай!», и я бы очень хотел, чтобы я послушался этого совета.

Сердечно ваш,

Шерман Уивер.

Придумки и проекты

Управляемый человек

– Все, что вам нужно сделать, – сказал продавец компании «Телагог», – это щелкнуть переключателем сразу же после возникновения кризисной ситуации. Сгенерируется радиоимпульс, который здесь примут и направят на монитор соответствующего контролера.

Овид Росс смотрел не на продавца, а на человека, сидящего в кабине. Как он понял, человека звали Гильберт Фальк, но никто бы не узнал его под этим шлемом со свисающим толстым кабелем, ведущим к панели управления перед ним.

– Так это он забирает на себя управление? – спросил Росс.

– Точно. Предположим, что вы идете на свидание в таком месте, где будут танцевать, а вы не умеете.

– Я вроде как умею, – сказал Овид Росс.

– Ну, предположим, что нет. У нас в кабинке по предварительной договоренности будет сидеть наш мистер Джером Банди, который танцевал в балете и учит бальным танцам…

– Кто-то меня звал? – спросил человек в другой кабине управления, высовывая голову в проход между рядами кабинок.

– Нет, Джерри, – ответил продавец, которого звали Най, – просто использую тебя как пример. Ты еще на связи?

– Нет, он уже отбился.

– Понимаете? – сказал продавец. – Мистер Банди управляет человеком – излишне говорить, что мы не упоминаем имена наших клиентов, – который пытается стать профессиональным балетным танцором. Он танцор так себе, но с помощью Джерри, который управляет им удаленно, выдает такие прекрасные tour-jeté, каких вы не видали. Или, предположим, вы не умеет плавать…

– Вздор, – заявил Овид Росс, глядя на костяшки пальцев. Это был высокий, ширококостный молодой человек с большими даже для его тела руками и ногами и костяшками, слишком крупными даже для таких рук. – Я умею плавать и танцевать, вроде как и большинство прочих вещей тоже. Даже немного играю в гольф. Моя беда в том, что… ну, вы знаете…

– Так-так?

– Видите, какой я? Здоровый увалень из Рэттлснейк, штат Монтана, пытаюсь добиться чего-то в Нью-Йорке, среди всех этих ушлых дельцов, и каждый из них уже с малолетства шарил по чужим карманам. Необходимость тягаться с ними пугает меня до усрачки. Я смущаюсь и спотыкаюсь о собственные ноги.

– В таком случае, – сказал Най, – мы подберем контролеров, специализированных на роли человека, умудренного опытом, гражданина мира и так далее. Наш мистер Фальк очень опытен по этой части. Как и мистер Абрамс и мистер Ван Эттен. Мистер Банди, можно сказать, вторая линия по умудренным опытом. Когда он не управляет человеком, занятым танцами или атлетическими видами спорта, может подменить одного из тех, кого я упомянул.

– Так что? Если я подписываю с вами контракт и завтра иду наниматься на работу к издателю, который ест лошадиные подковы, а гвозди выплевывает, вы сможете перехватить управление?

– Нет ничего легче. Наша теория в том, что никто не супермен! Так что, когда попадаете в ситуацию, с которой сами справиться не можете, подключайте нас. Позвольте специалисту взять управление вашим телом. Вы же не пломбируете сами себе зубы и не шьете себе туфли, не правда ли? Тогда почему бы не доверить нашим экспертам провести вас через такие критические моменты, как получение работы, предложение руки и сердца или выступление с речью. Почему нет?

Глаза Ная блестели.

– Даже не знаю, почему бы и нет, – сказал Росс. – Но я тут еще вспомнил. У меня… У меня с девушками тоже проблема. Вы можете об этом тоже позаботиться?

– Определенно. Один из наших контролеров – бывший актер Бэрри Уэнтуорт. В юности он был идолом разочарованных женщин всей страны, девять раз официально женился, а уж его неофициальные романы и не сосчитать. Мы организуем ухаживание, предложение руки и сердца и все прочее, что вам потребуется.

Росс подозрительно посмотрел на продавца:

– Чёт даж не знаю, как мне понравится это «все прочее».

Най раскинул руки:

– Только по вашему запросу. У нас и в мыслях нет управлять клиентом за пределами его желаний. Мы только побуждаем вас к тому, что вы действительно хотите сделать, но у вас не хватает умения или характера.

– Предположим, есть еще одна вещь.

– Да?

– Есть ли какой-то эффект закрепления? Другими словами, если контролер проведет меня через какое-то действие, типа плавания, научусь ли я это делать лучше оттого, что контролер так хорошо управляет моим телом?

– Мы в это верим, хотя мнения психологов все еще разнятся. Мы думаем, что в итоге телагог-управление будет принято как необходимая часть любого обучения физическим умениям и навыкам, включая такие вещи, как пение и ораторское искусство. Но это в будущем.

– Еще вот что, – сказал Росс. – Это приспособление должно давать контролеру прекрасную возможность для… э-э-э… розыгрышей. Скажем, клиент – это проповедник, который нанял вас, чтобы провести его через сложную проповедь, а контролер на всякое способен, или, может, просто у него такое странное чувство юмора. Что может остановить контролера от того, чтобы заставить проповедника рассказывать с кафедры истории для холостяцкой вечеринки?

На лице продавца отразился благочестивый ужас.

– Никому здесь такое даже в голову не придет! Случись подобное, сотрудника уволят раньше, чем он произнесет слова «гипопространственная передача». У нас серьезное предприятие с огромными перспективами в будущем.

Росс вздохнул как человек, который принимает судьбоносное решение:

– Ну, хорошо. Видно, мне придется на какое-то время отказаться от обедов, чтобы заплатить за это, но если ваш сервис делает то, что вы говорите, оно того стоит. Давайте заполнять бумаги.

Когда Росс подписал контракт с компанией «Телагог», продавец сказал:

– Теперь нам нужно решить, какого типа телагог-приемник будет подходящим для вас. Для полной двусторонней связи можно использовать вот такие наушники с гипопространственным передатчиком в вашем кармане. Это может бросаться в глаза…

– По мне, так даже слишком, – сказал Росс.

– Тогда у нас есть вот такой набор, который выглядит как слуховой аппарат, и карманное устройство управления поменьше. Он не позволяет вам связываться с контролером по гипопространственному широковещательному каналу, но имеет выключатель, которым можно отсечь контролера. А если вам нужно с ним связаться, вы пишете записку и держите ее перед собственными глазами.

– Все еще слишком выдается. Есть что еще?

– Да, этот последний образец практически невидим. – Продавец показал линзу размером со стекло для очков, только толще, слегка вогнутую с одной стороны и тонкую по краям. – Это монтируется на вашей макушке, между скальпом и черепом.

– А как управлять?

– Вы не сможете отключить контролера, но можете взаимодействовать щелчками с помощью этого карманного беспроводного ключа. Один щелчок означает «перехватить управление», два – «отключиться, но быть наготове», три – «конец связи» или «это все, до следующего планового сеанса». Если хотите, можно разработать более сложный код для взаимодействия с вашим контролером, это на ваше усмотрение.

– Вот это мне, похоже, подходит, – сказал Росс. – А вам что, понадобится сверлить отверстия в моем черепе для проводов?

– Нет, в этом вся прелесть ниссеновского металла. Хотя толщина проводков всего несколько молекул, они такие прочные, что, когда приемник активируется, выпускаются вот эти пружинки, и они простреливают череп, попадая прямо в мозг, но оставляя такие крохотные отверстия, которые можно увидеть только в сильнейший микроскоп.

– О'кей, – сказал Овид Росс.

– Сначала нам надо вас снарядить – установить приемник. Вы не против местной анестезии, не правда ли?

– Ну, вроде того. Как скажете.

– Затем вам лучше попрактиковаться с вашими контролерами. Они должны привыкнуть к вашему телу, знаете ли.

– Да уж, – сказал Гильберт Фальк, снимая шлем. Это был некрупный блондин, молодой человек примерно возраста Овида Росса. – Вы же не захотите, чтобы я опрокинул вашу чашку с кофе только потому, что ваша рука длиннее моей, правда же?

* * *

На двери из матового стекла золотыми буквами было написано:

1026

ИЗДАТЕЛЬСТВО ХУЛИХАНА

«ОДЕЖНАЯ ГАЗЕТА»

Пятнадцать жутких секунд простоял Овид Росс с вытянутой рукой перед этой дверью, не решаясь прикоснуться к круглой ручке, будто опасался удара электрическим током. Боже всемогущий, ну почему он такой молодой, неопытный и застенчивый? Да еще из Рэттлснейка, штат Монтана? Тут он вспомнил, сунул руку в карман и один раз щелкнул ключом.

Он помнил, чему его учили: когда контролер примет управление на себя, необходимо постепенно расслабиться. Не слишком внезапно, не то можешь рухнуть на пол. Это не произвело бы благоприятного впечатления на будущего работодателя.

Ощущение контроля извне подействовало на него будто добрый глоток крепкого алкоголя. Он расслабился. Некая сила за пределами его тела видела его глазами и ощущала другими его органами чувств. Эта сила протянула его руку и без промедления открыла дверь. Он осознал, что, сам не желая того, прошествовал внутрь, и сказал девушке на коммутаторе за окошком в стеклянной перегородке дружеским, но уверенным и ровным тоном:

– Скажите, пожалуйста, мистеру Шарпу, что мистер Росс пришел повидаться с ним. Меня ожидают.

Росс подумал, что будь он один, то ввалился бы, спотыкаясь, молча уставился бы на девушку, начал заикаться и, вероятно, все закончилось бы тем, что он улизнул бы, вовсе не повидав мистера Шарпа. Управление его телом было не совсем полным – такие полуавтоматические действия, как дыхание и хождение, все еще были частично под контролем Росса, – но Фальк взял на себя все высшие функции.

Вот он уже пожимает руку ответственному редактору Эддисону Шарпу, небольшому человеку в очках со стальной оправой. Росс сам себя поразил тем, с какой бойкостью его язык выложил все правильные любезности:

– Какое у вас прекрасное растение, сэр… Я уверен, что получу удовольствие… Да, жалованье, упомянутое агентством, будет вполне удовлетворительным, хотя я и надеюсь со временем убедить вас, что я заслуживаю большего… Рекомендации? Мистер Морис Вашек из журнала «Одежда в розницу»; мистер Джозеф МакКью из «Ткани А. С. Гликмана»…

Ни слова о том, что этот самый МакКью стучал по столу кулаком и орал, когда увольнял Овида Росса:

– Вот тебе и выпускник колледжа! Не может продать постельные грелки эскимосам! Какой толк от твоего мудреного образования, если оно не научило тебя ничему полезному?

К счастью, МакКью обещал дать ему хорошую рекомендацию – при условии, что его новая работа будет связана с чем угодно, только не с продажами. Росс с удовлетворением заметил, что под управлением Фалька его тело держит себя намного лучше, хотя и не изменилось до неузнаваемости. Он все еще говорил на нормальном общеамериканском языке, а не с фальковским восточным акцентом.

Эддисон Шарп продолжал говорить:

– Условия работы здесь могут вам показаться необычными.

– Вот как? – сказал Фальк-Росс.

– Для начала, мистер Хулихан любит аккуратность. Это означает, что каждый приводит в полный порядок свой рабочий стол, прежде чем отправиться домой в конце дня. Все, кроме телефона, календаря, пепельницы и блокнота для заметок, должно быть убрано.

Росс почувствовал, что его контролер слегка встрепенулся. Неудивительно! Он работал уже в двух отраслевых журналах и нигде прежде не встречался с такими требованиями. Обычно штатным корреспондентам было позволено устраивать у себя на столе хоть воронье гнездо из бумаг, если им угодно, лишь бы вовремя сдавали материалы.

– Еще одна вещь, – продолжал Шарп, – мистер Хулихан не одобряет, когда сотрудники братаются друг с другом вне рабочего времени. Он считает, что это плохо влияет на дисциплину.

Росс почувствовал, что от этой необычной директивы Фальк опять задергался.

– Ну, и наконец, – сказал Шарп, – у мистера Хулихана обостренное чувство времени. Он очень плохо переносит, когда его сотрудники появляются хотя бы на минуту позднее. Кроме того, я бы посоветовал не заводить привычку ходить в туалет с газетой или выскакивать на чашку кофе в первой половине дня. Штатный корреспондент, которого вы должны заменить, думал, что он жить не может без чашки кофе в десять утра. Вот почему вы здесь, а он – нет.

Росса подмывало спросить: а как же тогда можно втереться в доверие? Однако он сейчас не контролировал свой голосовой аппарат, а Фальк был слишком хорошо обучен для любых таких порывов.

– Теперь, – сказал Шарп, – мы пойдем повидаться с мистером Хулиханом.

Тиран свисал со своего крутящегося кресла – большой, крепкий, красномордый мужчина с бахромой седеющих волос вокруг розового купола скальпа и огромными кустистыми бровями. Тимоти Хулихан протянул свою лапищу и стиснул руку Росса. Кости Росса затрещали, хотя он и начинал свою трудовую жизнь с того, что скирдовал сено и гонял телят.

– Рад, что вы с нами, – пролаял Хулихан отрывистым голосом, будто выпустил очередь из пулемета. – Делайте, что вам говорят, и мы обязательно поладим. Вот! Прочитайте это! Часть инструктажа каждого нового сотрудника. Слышали когда-нибудь о Фредерике Уинслоу Тэйлоре? А должны бы! Сто лет уже прошло, а все еще имеет смысл.

Фальк-Росс взглянул на брошюру – репринт древней нотации Тэйлора об обязанностях сотрудника.

– Так вот, побудете здесь пару дней, почитаете дела, сориентируетесь – и получите конкретное назначение! Забирайте его, Эддисон.

Обескураженный этой живой динамо-машиной, Росс отметил, что Фальк ответил бойкой, но уважительной репликой и вывел его тело из кабинета.

Впервые с момента, как он вошел в офис «Одежной газеты», Росс попытался перехватить управление. Он мысленно потащил правую руку к карману, в котором покоился сигнальный ключ для общения с Фальком. Очевидно, Фальк понял, чего он хочет, поскольку ослабил контроль настолько, что Росс сумел засунуть руку в карман и нажать кнопку, дважды.

Тут же контроль Фалька исчез. Росс не успел вовремя перехватить управление, споткнулся, но выправился. Шарп повернул голову и уставился на него по-совиному. Ответственный редактор показал ему, что где, и представил полудюжине других сотрудников: штатным корреспондентам (которых в этой газете называли редакторами), менеджеру по рекламе и так далее. Затем Шарп подвел Росса к отсеку с письменным столом.

– Это ваш, – сказал он. – Послушайте, с вами все в порядке?

– Конечно. А что такое?

– Не знаю. Когда мы вышли из офиса мистера Хулихана, ваше поведение как будто изменилось. Вы не заболеваете, правда же?

– Чувствую себя, как никогда, отлично.

– Сердце в порядке? Мы бы не хотели, чтобы вы отбросили копыта прежде, чем отработаете здесь что положено.

– Нет, сэр. Мое сердце достаточно хорошо справлялось, когда я был ковбоем, так что, думаю, эта работа будет ему под силу.

Росс расположился за своим новым столом, чтобы прочитать статью Тейлора, суть которой, похоже, сводилась к тому, что для успешной карьеры необходимо смиренно подчиняться любому капризу работодателя. Пока он вникал в советы выдающегося инженера, вошла одна из девушек и положила на его стол большой скоросшиватель, содержащий прошлогоднюю подшивку номеров «Одежной газеты», которые он читал.

«Что мистеру Хулихану в действительности нужно, – подумал он, – так это множество телагог-наборов, с помощью которых он мог бы все время управлять всеми своими сотрудниками сразу».

В обеденный перерыв Овид Росс позвонил в компанию «Телагог» и попросил Гильберта Фалька. После паузы в трубке ответили:

– Фальк слушает.

– Это Росс, Овид Росс. Сработало! Я получил место!

– О, я знаю. Я отслеживал вас еще полчаса после того, как вы меня отключили, и позже подключался на пару минут.

– A! Знаете, я просто хотел сказать вам, как я благодарен. Это прекрасно. Мог бы я… можно пригласить вас выпить сегодня вечером после работы?

– Подождите, я проверю мое расписание… О́кей, с пяти до шести я свободен. Заскочите после работы?

Овид Росс так и сделал. Оказалось, что Фальк, в полном соответствии со своей профессиональной ролью умудренного опытом человека, был сердечен, но не чрезмерно воодушевлен тем, что получил для Росса работу. Когда они выпили по первой, Фальк заказал второй раунд напитков.

– Чего я не понимаю… Как вы вообще это делаете? – спросил Росс. – Я за себя-то никак не мог управиться, не говоря про другого парня.

Фальк отмахнулся:

– Опыт, приятель, практика. И уравновешенность. Некоторая ментальная координация, так что автоматически уворачиваешься от ударов и стреляешь при первой возможности. У меня завтра начинается довольно трудный сюжет. Клиент хочет провернуть слияние, и потребуется вся моя выдержка, чтобы провести его через это. – Он отхлебнул из стакана. – К тому же помогает осознание, что это не моя работа, не мой бизнес и не моя дама. Дает мне определенную отстраненность, которой не бывает, когда занимаешься собственными делами.

– Как хирурги обычно не оперируют своих родственников?

– Точно.

Овид Росс проделал некоторые умственные манипуляции, вычитая плату агентству по найму и гонорар компании «Телагог» из своих активов, и решил, что может себе позволить заказать еще один раунд. К тому времени, как выпили и это, настроение Росса стало лучше некуда. Он рассказал Фальку о странностях Хулихана.

– Вот ведь чертов маленький Наполеон! Если бы он сказал такое мне, я бы ему посоветовал, куда он может проваливать с этой работой. – Фальк глянул на часы. – Что у вас дальше по плану?

– Не думаю, что мне понадобится управление в следующие пару дней, но, когда я сориентируюсь, они должны послать меня на интервью. Так что будьте наготове.

– О́кей. Постарайтесь позвонить немного заранее, чтобы ввести меня в курс дела. Я хочу подключить Банди к вашим сенсорным цепям, на тот случай, если ему придется меня подменять.

Добравшись до общежития YMCA[1], где он жил, Овид Росс позвонил в Уайт-Плейнс, и ему ответил голос с сильным русским акцентом:

– Кто звонит, пажалста?

– Мистер Росс хотел бы… э-э-э… поговорить с мисс ЛаМотт.

– А-а-а. Ну, ждите.

Затем после длинной паузы:

– Это ты, Овид?

– А! Само собой. Знаешь что? Я нашел работу.

– Прекрасно! Ты сейчас на работе?

– Ага. Это довольно влиятельный отраслевой журнал. Надеюсь, что я смогу ужиться с боссом.

– Он тебе не понравился?

– Нет, и никому не нравится. Но это деньги. Слушай, Клэр!

– Да?

– Я встретил обалденного парня. Зовут Фальк. Уж он-то повидал виды. Знает, что к чему.

– Хорошо, надеюсь, вы и дальше поладите.

– Как там дикие русские?

– Примерно все то же. Ужасно поругалась с Пешковой.

– Да? Из-за чего?

– Я преподавала мальчикам американскую историю, а она заявила, что в ходе обучения я недостаточно применяю диалектический материализм. Мне следовало объяснить, что американская революция была заговором буржуазии с целью добиться эксклюзивной эксплуатации масс, чтобы не делиться с британской аристократией. И я высказалась в том смысле, что, если даже русские отказались от этой идеи, почему я должна ее преподавать. Мы орали друг на друга, но тут пришел Пешков и помирил нас.

– Он больше не приставал? – спросил Росс озабоченно.

– Нет, только все время таращится на меня с этим голодным выражением. У меня от него мурашки.

– Что ж, однажды… – Голос Росса увял.

Он хотел сказать что-то вроде «Однажды я на тебе женюсь, и тебе не надо будет больше давать уроки балованным детям комиссара в изгнании».

Но, во-первых, он был слишком застенчив; во-вторых, он недостаточно хорошо знал Клэр ЛаМотт; и, в-третьих, он был еще не готов принимать на себя дорогостоящие обязательства.

– Ты что-то начал говорить?

– Нет… то есть… э-э-э… я просто думал, когда мы снова увидимся.

– И я думала. Ты в воскресенье занят?

– Не-а.

– Тогда приезжай сюда. Пешковы уедут на все выходные, а пара, которая здесь прислуживает, собирается на Кони-Айленд. Привози своего друга мистера Фалька и его девушку, если у него есть.

– Ух ты! Отличная идея! Я спрошу у него.

Клэр ЛаМотт объяснила Россу, как добраться до поместья Пешковых в графстве Уэстчестер. После того как они закончили разговор, Овид Росс еще некоторое время сидел, глядя на телефон. Он надеялся на подобное приглашение. С тех пор как он встретил Клэр прошлой зимой, она обещала пригласить его к Пешковым в мае или в июне, а июнь уже подходил к концу. Пешковы никогда не уезжали надолго.

Но потом его застарелый страх оконфузиться – психолог сказал, что это эритрофобия, – снова его одолел. Предположим, Фальк отвергнет его приглашение. От самой мысли он содрогнулся. Вот если бы он мог пригласить, находясь под телагог-контролем! Но, поскольку Фальк и был его штатным контролером, это вряд ли получилось бы. А Клэр он уже пообещал, так что придется в одиночку справляться с этой затеей.

Его стажировка в «Одежной газете» продолжилась в среду и в четверг. Росс вычитывал тексты, помогал Шарпу с макетом и писал заголовки вроде: АВСТРАЛИЙСКАЯ ШЕРСТЬ ИДЕТ ВНИЗ; ОСЕННЯЯ МОДА НА ЦВЕТ ФУКСИИ; МЕЖДУНАРОДНЫЙ СОЮЗ РАБОТНИЦ ОДЕЖНОЙ ОТРАСЛИ ВЫБИРАЕТ КАТЦ.

В пятницу утром Шарп сказал:

– После обеда мы отправляем тебя интервьюировать Маркуса Баффина.

– Владельца фирмы «Выдающийся трикотаж»?

– Да.

– О чем? Что-нибудь специальное?

– Это ты сам должен придумать. Он позвонил, чтобы сообщить, что он планирует что-то новое для показов. Сначала он поговорил с мистером Хулиханом, тот разозлился и переключил звонок на меня. Баффин спросил, не захотим ли мы опубликовать несколько строк о его показе, так что я обещал, что мы пришлем человека. Хеффернан ушел, так что тебе этим теперь заниматься.

– Я постараюсь, – сказал Росс.

Шарп ответил:

– Уже пора опубликовать статью о Маркусе в любом случае. Персонаж очень динамичный и красочный.

– Чем он увлекается?

– О, на скрипке играет. Однажды он отправился в экспедицию, которую сам и финансировал, чтобы найти какую-то букашку в Южной Америке. Прихвати с собой «Лейку» для портретов и поработай с ним. Его адрес – Западная 37-я улица, 135.

Овид Росс позвонил в «Телагог» и назначил встречу за ланчем с Гильбертом Фальком. Во время ланча он рассказал, что знал, о предстоящем ему испытании. Фальк нашел в своем расписании окно, когда он бы мог поруководить интервью.

Росс набрался смелости и передал Фальку приглашение Клэр на уик-энд.

– Спасибо, конечно. Я буду рад, – сказал Фальк. – Поедем на твоей машине или на моей?

– На моей, я же пригласил.

– Прекрасно. Я возьму с собой девушку.

– Слушай! – сказал Росс. Если ты поедешь со мной в Уэстчестер, ты не сможешь управлять мною из своей кабинки, если я вляпаюсь в постыдную ситуацию.

Фальк поднял белесую бровь:

– Что может быть постыдного на пикнике с твоей подругой?

– Ну, знаешь…

– Нет, не знаю, пока ты мне не скажешь.

Росс ломал пальцы:

– Я не так уж хорошо ее знаю, но я думаю, что она… э-э-э… ну, я предполагаю, что можно сказать, что я без ума от нее. И… и я чувствую, что вечно выставляю себя дураком.

Фальк рассмеялся:

– Ах, вот оно что. Джерри Банди работает в воскресенье, я скажу ему, чтобы он последил за тобой и был готов перехватить управление.

– Вам бы следовало назвать компанию именем Джона Олдена, – заметил Росс.

Фальк улыбнулся:

– Приводи свою Присциллу, и мы ее окрутим…

Они расстались, и Росс снова погрузился в суету одежного царства. Он убивал время, глядя на потных экспедиторов, толкающих ручные тележки, нагруженные платьями, пока его контролер не вернулся в кабину и не появился в гипопространстве. Росс послал ему сигнал.

Маркус Баллин («Выдающийся трикотаж: свитеры, футболки, купальные костюмы») оказался человеком среднего размера с редкими седеющими волосами, немного напоминающим кого-то из римских императоров. Вскоре Овид Росс понял, что его опасения насчет того, что этот человек может оскорбить его или замкнуться в себе, оказались напрасны. Маркус Баллин любил поговорить, он был очаровательный говорун, и больше всего он любил говорить о самом себе.

Сидя в обширных чердачных помещениях, под шум вязальных машин, составляющих его империю, Баллин вливал в уши Фальку-Россу истории о своей разнообразной деятельности, помогая себе красноречивыми жестами сигары. Он рассказывал о своих путешествиях, о развлечениях с аэропланом и скрипкой, благотворительной деятельности и филантропии, пока Росс, временный узник в своем собственном черепе, гадал, как человек таких многообразных талантов еще и способен быть самым успешным производителем одежды в Нью-Йорке.

– Но, сэр, а что насчет этого специального шоу? – наконец спросил Фальк-Росс.

– Ах, это, – ухмыльнулся Баллин. – Просто небольшой трюк, чтобы помочь продвинуть мою осеннюю коллекцию. Я устраиваю для покупателей представление с конкурсом.

– С конкурсом?

– Именно. Чтобы выбрать самый прекрасный бюст в Америке.

– Что? А полиция не вмешается, мистер Баллин?

Баллин рассмеялся:

– Я не собираюсь заставлять девиц разгуливать голышом. Никто в одежной отрасли не стал бы поощрять нудизм; его бы сразу затравили. Все девушки будут носить свитера «Выдающегося трикотажа».

– Но как вы можете быть уверены, что кто-то из них… э-э-э… не захочет увеличить свои шансы искусственным образом?

– Не в этот раз. Свитеры будут настолько тонкими, что судьи сразу увидят.

– А кто судьи?

– Ну, я для начала, вторым судьей я взял скульптора Джозефа Олди. Третьего еще не выбрал. Я звал вашего воображалу-издателя, но он меня отверг. Ну, кто еще может…

– Мистер Баллин, – к своему ужасу, услышал Росс свой голос, – я уверен, что мог бы быть хорошим судьей.

Овид Росс был в ужасе по трем причинам: во-первых, судить о таких интимных вещах на публике он бы засмущался до смерти; во-вторых, он думал, что это повредит его отношениям с Клэр ЛаМотт, если она узнает; наконец, он бы ни за что на свете не смог бы попросить кого угодно о чем угодно таким беспардонным образом. Он попытался потянуться рукой к ключу, но Гильберт Фальк закусил удила.

– Да? – сказал Баллин. – А это идея.

– У меня наметанный глаз, – продолжил Фальк, не обращая внимания на умственные корчи Росса, – и никакой личной заинтересованности…

Фальк продолжал болтать, как завзятый продавец, пока Баллин не сказал:

– Ок, вы в деле, мистер Росс.

– Когда все это будет?

– В следующий четверг. У меня уже есть больше тридцати участниц, но, если будем повторять это в следующем году, должно быть намного больше. Нам нужно будет устроить что-то вроде предварительного отбора.

Фальк закруглился с интервью и вывел тело Росса из офиса «Выдающегося трикотажа». Росс услышал, как его тело сказало:

– Ну, Овид, старина, это возможность, за которую большинство мужчин бились бы не на жизнь, а на смерть. Хочешь что-нибудь сказать, прежде чем я отсоединюсь? Запиши в блокноте.

Как только Фальк отпустил управление, Росс написал пару бранных слов в блокноте, добавив:

– Ты меня в это втравил, тебе и расхлебывать.

Фальк опять включился со смехом:

– А я и так собирался, приятель.

* * *

Когда Эддисон Шарп услышал историю вернувшегося в офис «Газеты» Росса, он присвистнул:

– Я не знаю, как боссу понравится то, что ты будешь участвовать в этой дурацкой затее. Он отказался от предложения Баллина совершенно недвусмысленно.

– Я подумал, что это будет хорошей рекламой для газеты, – сказал Росс.

– Ну, у мистера Хулихана есть свои соображения, вполне пуританские. Подожди, пока я не поговорю с ним.

Росс сидел и писал заметки по своему интервью, пока Шарп не объявил:

– Пойдемте со мной, мистер Росс.

Ответственный редактор повел его в офис Хулихана, где уже сидел менеджер по рекламе.

– Росс! – рявкнул Хулихан. – Позвони Баллину и скажи, что этого не будет! Немедленно! Моя безупречная газета не будет участвовать в этом балагане.

– Но, мистер Хулихан! – завыл менеджер по рекламе. – Мистер Баллин только что купил целую страницу октябрьского выпуска, если вы обидите его, он откажется! А вы знаете, как наш рекламный бюджет сейчас выглядит.

– А? – сказал Хулихан. – Я не позволю рекламодателям диктовать мою редакционную политику.

– Но это еще не все. Майк Баллин, его брат – точнее, один из его братьев, – большая шишка в компании раскроечных машин «Пегас», это еще один наш рекламодатель.

– Хм… Это меняет дело.

Пока великий человек прикидывал расклады, менеджер по рекламе робко добавил:

– Кроме того, если вы не позволите судить Россу, Баллин просто пригласит кого-нибудь из «Розничной одежды», или из «Женской одежды», или еще какого-нибудь издания, и они воспользуются всеми преимуществами…

– Я понял, – прервал его Хулихан. – Росс! Вы продолжаете заниматься этим, как планировали, но боже вас упаси заработать нам ненужную дурную славу. Держитесь в тени. Держите карты поближе к орденам! Никаких выходок! Поняли меня? Ладно, за работу!

– Да, мистер Хулихан, – сказал Овид Росс.

– Да, мистер Хулихан, – сказал Эддисон Шарп.

– Да, мистер Хулихан, – сказал менеджер по рекламе.

* * *

Овид Росс потратил большую часть субботы, чтобы надраить свой не новый автомобиль с откидным верхом и подкрасить на нем сколы краски. Для этого ему пришлось поехать на метро в Бронкс, поскольку цены на парковку автомобилей на Манхэттене стали недоступно высоки.

В воскресенье утром небо настолько затянулось, что Росс сомневался насчет вечеринки. В газете, однако, писали «ясно, тепло и влажно». К тому времени, как он снова добрался в Бронкс подземкой, сел в машину и приехал обратно на Манхэттен, чтобы забрать Фалька с его девушкой, солнце уже пробивалось через тучи.

Фальк велел Россу подъехать к богатому особняку с фасадом из бурого песчаника в районе западных семидесятых улиц, чтобы забрать девушку, которую он представил как мисс Доротею Дункельберг. Она оказалась очень юной на вид толстушкой с симпатичным, но глупым круглым лицом. Она относилась к тому типу девушек, которых старшие родственники называют «милой», за неимением других положительных определений.

Горячим влажным полднем они гнали по скоростным шоссе Уэстчестера к поместью Пешковых под Уайт-Плейнс. Когда они уже въезжали между двумя каменными столбами на подъездную дорожку, Фальк заметил:

– Эти русские неплохо тут устроились, не правда ли?

– Да-а-а, – сказал Росс. – Когда они ликвидировали всех коммунистов в революцию 1979 года, Пешков был комиссаром казначейства или что-то в этом роде и улизнул с кучей иностранных ценных бумаг в багажнике.

– И ему разрешили их оставить себе?

– Новое Русское Содружество с тех пор все пытается добраться до этих денежек, но Пешков спрятал их где-то или связал какими-то юридическими путами.

– И твоя мисс ЛаМотт учит его детей?

– Точно. Они ей не особо нравятся, но это заработок.

– Ну, и что они за люди?

– Ну, чтобы ты получил представление, Пешков считает, что лучший способ провести приятный вечерок – это сидеть одному в гостиной рядом с пистолетом на столе, пить водку и таращиться в пространство. Клэр рассказывает, что характер у него портится все больше с тех пор, как эти русские антикоммунисты попытались его убить в прошлом году.

Раздался оглушительный лай. Из-за угла дома вылетело с полдюжины русских борзых с вытянутыми вперед острыми длинными мордами и ногами, работающими, как стальные пружины. Собаки поспешили к автомобилю, который медленно шуршал гравием по изгибу дорожки, и начали скакать вокруг него, как индейцы вокруг фургона поселенцев.

– Нам что, придется пробиваться через них к дому? – спросила Доротея Дункельберг. – Я их боюсь.

– Клэр с ними управится, – сказал Росс с бóльшей уверенностью, чем чувствовал. – Она говорит, что собаки дружелюбные, но глупые.

Солнце засияло на рыжих волосах девушки в спортивном костюме, появившейся у поместья. Раздался пронзительный голос Клэр ЛаМотт:

– Илья! Ольга! Идите сюда! Сюда, Дмитрий! Анастасия, прекрати это!

Собаки вприпрыжку помчались к дому, где девушка ухватила парочку за ошейники и потащила за угол. Другие последовали за ней. Тут же Клэр появилась снова и помахала, показывая, где поставить машину. Росс припарковался и вышел.

Пока Клэр ЛаМотт приближалась к машине, Овид Росс залез в карман и нажал на ключ, один раз. Теперь, как он надеялся, он будет выглядеть неплохо в сравнении со своим ушлым другом Фальком!

Он почувствовал, что Джером Банди перехватил контроль над телом и погнал его навстречу Клэр. За спиной он услышал, как Фальк тихо присвистнул в знак восхищения. Вместо того чтобы чинно пожать ей руку, бормоча какие-нибудь банальности, розовея ушами и сжимая костяшки пальцев, распухшие до размера бейсбольного мяча, Росс услыхал, как его тело произнесло:

– Привет, красотка!

Затем оно обхватило руками узкую талию Клэр и подняло ее над головой на всю длину рук. Он отпустил ее так, что она оказалась в его объятьях, коротко стиснул ее, после чего поставил на землю. Проделывая все это, он услышал сдавленное бормотание:

– Что с тобой, Овид?!

По крайней мере, подумал Росс, он рад, что Банди не заставил поцеловать ее или шлепнуть ниже спины. Для его контролера было совершенно нормально вести себя с добродушной фамильярностью, но с такими вещами легко зайти слишком далеко. Вопреки популярной мифологии, немногие девушки высоко ценили тактику дикаря.

Затем тело Росса учтиво представило Клэр ЛаМотт его новых друзей. Клэр сказала:

– Я думала, что мы прогуляемся по поместью, а после этого устроим пикник на краю бассейна. Потом можно искупаться.

– О! – сказал Банди-Росс. – Гил, прихвати купальники и полотенца.

Фальк забрал эти предметы с заднего сиденья машины и побрел вслед за остальными.

– Вот там, – Клэр указала на деревья, – поместье Унтерайнеров. Дальше было поместье Уикманов, но теперь они строят там дома для сдачи квартир в аренду.

Последовали обычные замечания о бесконечном росте размеров и населения спальных районов вокруг Нью-Йорка.

Клэр продолжала:

– А там вот поместье МакФадденов, только инвестиционная компания выкупила его, чтобы сделать клуб для своих сотрудников. А в эту сторону оздоровительный клуб «Солнечный».

– Что это? – спросила Доротея Дункельберг.

– Лагерь нудистов.

– О! Я думала, они запрещены в этом штате.

– Запрещены, но становятся настолько популярны, что закон больше не применяют. С другой стороны, отозвать его нельзя, потому что законодатели опасаются, что религиозные группы поднимут шум.

Они уже направились к бассейну, когда их остановил очередной приступ лая.

– О господи, они опять вырвались! Дмитрий научился открывать защелку лапой.

Борзые вывалились из-за угла поместья, будто преследуя самого большого сибирского волка. Одна из них, описав дугу в пять метров, играючи запрыгнула передним лапами на Гильберта Фалька, отчего контролер из «Телагог» покатился по зеленому газону. Полотенца и купальники разлетелись, были тут же подхвачены собаками и, развеваясь, унеслись вместе с ними.

Клэр закричала:

– Елена! Игорь! Прекратите!

Внимания на это собаки не обратили. Одна парочка ускакала, перетягивая на бегу купальник Доротеи Дункельберг, а другая развлекалась тем, что подбрасывала полотенце в воздух, чтобы снова его поймать.

– Какие непослушные ребята, – заметил Фальк, поднимаясь и отряхивая траву со своих штанов.

– Очень, – сказала Клэр и продолжала извиняться, пока Фальк не остановил ее:

– Вы тут ни при чем, милочка. Даже не думайте об этом. – Фальк утер каплю пота с носа. – Хотя мне будет сильно не хватать этих купальников. Если найдете их в лесу не слишком изодранными, можете прислать нам.

– Жарко, правда? – сказала Клэр. – Но у нас все еще остается ланч.

– А как нам уберечь нашу еду от налета этой баскервильской своры? – спросило тело Росса.

– Не могу сказать, пока не загоню их обратно и не запру ворота.

– Может быть, нам сесть рядком на доске трамплина? Они же испугаются оказаться над водой, нет?

Так и сделали. Запах еды привлек собак, которые выстроились на краю бассейна и скулили, пока Клэр с помощью мужчин не прихватила их за ошейники по парам и не увела обратно в загон.

* * *

Гильберт Фальк вытер руки бумажной салфеткой и сказал:

– Простите меня, народ. Я только что вспомнил об одном телефонном звонке. Клэр, можно воспользоваться телефоном Пешковых?

Он последовал за Клэр в обширную гостиную Пешковых, где на стене висел портрет Сталина в натуральную величину. Когда она указала на телефон, Фальк небрежно взял ее за руку и сказал:

– Смотри-ка, Клэр, какая удобная софа. Почему бы нам не присесть на ней, чтобы познакомиться поближе?

Клэр выдернула руку и сказала:

– Звоните, Гил; а я должна развлекать других гостей.

Фальк вздохнул и набрал компанию «Телагог». Он попросил Джерома Банди и сказал:

– Джерри, твое управление опять ни в какие ворота. Пока ты его контролируешь, он еще ничего, но как только отпускаешь, он сидит, уставившись на свою дамочку с выражением голодного волка.

– И что?

– Я тут подумал, что в следующий раз, когда ты возьмешь управление на себя, придай ему больше агрессивности и раскованности. Бедный недотепа никогда ничего не добьется своими силами.

– Ну, я не знаю, – сказал Банди задумчиво. – Я думал, что уже задал ему достаточно агрессивный стиль. Я бы не хотел испортить его излияния…

– Об этом не беспокойся. Его девушка только что призналась мне, что хотела бы, чтобы он был не таким чопорным. Поработай над ним.

– О́кей, – сказал Банди.

Фальк вышел с коварной усмешкой. Когда он увидел остальных, он закричал:

– Кто-то говорил что-то про теннис?

Овид Росс немедленно переключил управление на Банди. По поводу своей игры он не питал никаких иллюзий: мощная подача и пушечный форхенд, но совершенно неуправляемые.

Они разбились на смешанные пары, Росс и Клэр против двух других. К его собственному изумлению, Росс обнаружил, что его мячи летят не в сетку и не в ограждение, как обычно, но по углам корта, где никто не мог до них дотянуться. Клэр играла довольно прилично, Доротея – довольно плохо, а Гильберт Фальк – просто отлично, с кошачьей гибкостью, которая более чем компенсировала недостаток мощи, как у Росса. Первый сет добрался до 5:5, потом 6:5, потом 6:6, потом 7:6…

Доротея Дункельберг заныла:

– Я больше не могу, Гил. У меня от жары случится обморок.

– О́кей, – покладисто ответил Фальк. – Мы не обязаны это делать. Эх, как бы нам сейчас пригодились эти купальники. Клэр, у комми случаем нет запасных, а?

– Я не думаю; они никогда не хранят старые вещи. Говорят, что в России у них все было только лучшее и они не собираются менять свои привычки здесь.

Они спустились с небольшого пригорка от теннисного корта к бассейну и стояли, задумчиво глядя на чистую зеленоватую воду. Росс заметил, что Банди отирает за него лоб. Какой заботливый… Но после этого Росс ужаснулся, услышав, как контролер говорит в этакой властной манере:

– Да кому нужны эти купальники? Давайте, мальчики и девочки, раздевайтесь и прыгайте в воду!

– Что? – взвизгнула Доротея.

– Что слышала. Долой одежки!

– Ну, у меня-то есть купальник… – начала Клэр, но Банди-Росс проревел:

– Нет, и у тебя нет! Если все остальные будут…

Следующие несколько минут были для беспомощной души Овида Росса временем дикого ужаса. Как ему удалось их пережить, не умерев от избытка эмоций, никто не узнает. Он отчаянно пытался вернуть управление правой рукой, чтобы добраться до переключателя, но Банди не позволял ему этого сделать. Банди стащил с Росса спортивную рубашку и шорты, скатал их в комок и забросил под трамплин, попутно увещевая остальных последовать его примеру и угрожая столкнуть их в воду одетыми, если они откажутся…

Они сидели в ряд на краю бассейна, тяжело дыша, обтекая каплями и болтая ногами в воде. Росс поймал взгляд Фалька, глядящего на него со странным выражением смешанного неудовольствия и любопытства, будто бы то, что он планировал, пошло наперекос. Контролер принялся заигрывать с Клэр больше, чем могло бы понравиться Россу, так что бедную Доротею почти игнорировали. Росс услыхал, как Банди говорит его голосовыми связками:

– Нам нужно остерегаться, чтобы белые участки на теле не сгорели на солнце.

– Почему бы нам не закончить этот сет? – сказал Фальк.

Они встали и отправились по склону газона к корту. Подача была Банди-Росса. Он как раз выравнивал свои шишковатые большие пальцы по задней линии для подачи, как новый взрыв лая заставил всех обернуться. Клэр закричала:

– Черт побери! Клянусь, они снова вырвались.

– А что это за машина? – спросила Доротея.

– О боже! – воскликнула Клэр, увидев, как солнце отразилось в лобовом стекле въезжающей машины. – Это Пешковы! Они не должны были вернуться раньше вечера! Что же нам делать?

– Метнуться за нашей одеждой, – предложил Фальк.

– Слишком поздно, – сказала Клэр, слушая, как рокот мотора машины, скрытой зданием поместья, становился все громче, пока не затих. – Бежим в лес!

Она побежала, остальные за ней. Слышались возгласы и ахи оттого, что кусты царапали их голени, а нежные подошвы ступали на веточки.

– Это, случаем, не ядовитый плющ? – спросила Доротея.

Фальк присмотрелся:

– Я бы предположил, что это дикий виноград, но лучше нам не испытывать судьбу.

– О боже! Надеюсь, что нам не попадется осиное гнездо.

– Точнее было бы сказать, надеюсь, что на нас не нападет осиное гнездо, – заметил Банди-Росс.

Они наткнулись на сетку ограждения. Росс услышал, как Банди говорит:

– Здесь нетрудно перелезть. Цепляйтесь большими пальцами за ячейки, вот так вот.

– Уй, – сказала Доротея. – А что по другую сторону?

– Оздоровительный клуб «Солнечный», – ответила Клэр.

– Нам просто везет, – проговорил Фальк, карабкаясь. – Единственное место во всем Уэстчестере, где мы одеты как надо.

Росс в отчаянии подумал о переключателе, который бы вернул ему управление своим телом. Тот был в правом кармане шортов, которые вместе с остальной его одеждой и одеждой его спутников лежали в куче под трамплином на краю бассейна.

– Ты когда-нибудь бывала здесь, Клэр? – спросила Доротея.

– Нет, но планировку представляю. Сюда.

Они продолжили пробиваться через лес, пока не нашли тропинку. Доротея взвизгнула, увидев пеструю змею.

Клэр вела их по тропинке, пока они не вышли из леса на поле, поросшее травой. На нем в беспорядке было расставлено около сорока затянутых холстом платформ размером и высотой с обычные кровати. На половине этих платформ гости клуба «Солнечный» сидели и валялись в костюмах, соответствующих их общему увлечению, читали, разговаривали или дремали.

Один ученого вида мужчина, не украшенный ничем, кроме трубки и пенсне, сидел на краю своей лежанки с портативной пишущей машинкой на коленях. Дальше несколько человек играли в волейбол, а другие в теннис. Справа был виден задний фасад старого имения; слева – ряд довольно потрепанных однокомнатных хижин.

Когда его глаза под управлением Банди охватили всю сцену, Росс отметил, что среди нудистов мужчин было в три или четыре раза больше, чем женщин. Большинство из них среднего возраста, и явились они сюда определенно не для того, чтобы покрасоваться своими прелестями, поскольку многие мужчины были пузатыми, а женщины – грузными.

После того как прошел первый шок, Росс осознал, что белые экваториальные полоски на его теле, как и на его спутниках, отличались от однородного загара солнцепоклонников. Некоторые из них, однако, хотя и равномерно коричневые повсюду, демонстрировали те же обожженные докрасна области, которые мерцали белизной на их собственных телах: те части, которые обычно закрыты шортами и бюстгальтерами.

– Доброе утро, – послышался голос. Росс увидел строгую седовласую женщину с глубоким и ровным загаром, преградившую им путь. – Народ, вы зарегистрировались и заплатили за вход?

– Нет, но… – сказал Фальк и запнулся, подбирая слова, несмотря на профессиональную обходительность.

– Рекомендации у вас есть? – спросила женщина. – Мы предпочитаем знать, кто у нас в гостях.

Росс ожидал, что его контролер бросится в прорыв, но даже самообладания Банди оказалось недостаточно, чтобы справиться с ситуацией.

Клэр ЛаМотт отвела женщину в сторону и объяснила их затруднительное положение. Росс видел, что лицо женщины расплылось в улыбке, а затем услышал смех. Банди повернул голову Росса, чтобы обозреть всю сцену.

Поблизости, на одной из платформ, хорошо сложенный человек средних лет с редкими седеющими волосами с видом обходительного римского императора курил сигару и читал газету. Росс был уверен, что видел этого человека раньше. Та же мысль, вероятно, пришла в голову его контролеру, поскольку глаза Росса перестали блуждать, захватив мужчину прямо в поле зрения. Мужчина поднял глаза, как будто почувствовал, что его изучают. Взгляд его, упав на Росса, заледенел – вероятно, он тоже узнал Росса.

Росс услышал свой голос, говорящий:

– Ба! Приветствую, мистер Ба…

– Прошу вас! – сказал Маркус Баллин с таким убедительным жестом, что Банди осекся в середине имени. – Здесь все пользуются только именами, – продолжил Баллин. – Я – Маркус, а вы… э-э-э… как там вас зовут?

– Овид.

– О́кей, Овид. Подойдите, пожалуйста, ближе. – Баллин понизил голос. – Если все это выйдет наружу, я буду выглядеть особенно дурно. Меня будут считать предателем моего собственного дела. Ведь даже одежные журналы – ваш, например, – публикуют редакционные статьи, критикующие нудизм.

– Я не думаю, что это воспримут настолько серьезно.

– Неужели? Вы недостаточно долго живете, чтобы помнить, что когда-то была отрасль соломенных шляп. И где она теперь? Исчезла, потому что мужчины больше не носят шляпы летом. Женщины тоже летом носили чулки. Если бы каждый… – Баллин развел руки.

– Что случится, если этот слух разойдется? – спросил Банди-Росс. – Думаете, что закройщиков, операторов и гладильщиц построят в каре, а в центре главный закупщик из Сакс будет срезать ваши пуговицы?

– Нет, но меня по крайней мере подвергнут остракизму. Это даже может повредить моим связям в бизнесе. А наша подотрасль летней спортивной одежды среди прочих особенно чувствительна к этому. Так что вы будете помалкивать, не правда ли?

– Конечно, конечно, – сказал Банди-Росс и повернулся к своим спутникам.

Седовласая женщина удалилась. Клэр объяснила:

– Она пошла добыть спортивный костюм, чтобы одолжить мне, тогда я смогу вернуться и забрать вашу одежду.

Банди-Росс представил своих спутников по именам Баллину, который сказал:

– У вас хороший вкус в женщинах, Овид. Клэр должна стать моделью. Вы когда-нибудь думали об этом, Клэр?

– Думала, но я недостаточно высокая и тощая для модели и недостаточно низкорослая и толстая для натурщицы.

– В любом случае Клэр слишком хорошо образованна, – вставил Фальк.

– Для меня вы выглядите просто идеально, – сказал Баллин. – Послушайте, Овид, почему бы не включить ее в наш конкурс? Наши-то местные, – он указал движением брови на основной состав клуба, – не очень перспективны.

– Какой конкурс? – спросила Клэр.

Баллин начал объяснять, но потом передумал:

– Овид вам расскажет. Я думаю, что у вас есть отличные шансы, а мы вручаем небольшой, но приятный денежный приз. Три приза на самом деле.

– Вы меня определенно заинтриговали, – сказала Клэр.

Банди-Росс заметил:

– Если она мой друг, а я член жюри, не будет ли это выглядеть неприлично?

– Нет, нет. Если Олди и я решим, что ты ей благоволишь, мы тебя забаллотируем. В любом случае это мой конкурс, так что я могу им вертеть, как захочу. Когда будет возможность, отведи ее в сторонку и расскажи о конкурсе.

Седовласая женщина принесла спортивный костюм. Клэр умчалась рысцой. Несколько минут спустя она вернулась с охапкой одежды.

* * *

Как только Росс натянул шорты, он тут же напрягся, чтобы залезть правой рукой в карман. Банди позволил ему это сделать, и Росс нажал кнопку дважды.

На собственной тяге Росс проследовал по тропе. Он отстал от Фалька с Доротеей, чтобы пуститься в подробные и униженные извинения.

– Э-э-э. Клэр.

– Да?

– Я… э-э-э… ужасно извиняюсь. Я… э-э-э… не знаю…

– За что извиняешься?

– За все это. За этот день. Не знаю, что на меня нашло.

– Да ради бога, не извиняйся! Я не знаю сколько лет так не веселилась.

– Правда?

– Да. Мы отлично провели время. Я и не подозревала, что ты на такое способен. И кстати, что же это за конкурс?

Немного сбитый с толку, Росс рассказал ей о конкурсе на самый прекрасный бюст. Он ожидал, что она отвергнет его предложение в праведном гневе и оскорбленных чувствах приличия. Вместо этого она сказала:

– Что ж, это было очень мило с его стороны! Я очень польщена. – Она взглянула на свои прелести. – Передай ему, что буду рада принять участие, если смогу договориться, что меня отпустят пораньше в четверг.

Женщины, подумал Овид Росс, лишены стыдливости. Перелезая через забор, он пересмотрел отложенные намерения заскочить в офис компании «Телагог», навалять мистеру Джерому Банди и потребовать, чтобы компания незамедлительно удалила из его черепа приемник. Какими бы нелепыми не выглядели действия его контролера, похоже, они произвели благоприятное впечатление на Клэр.

Более того, впереди все еще маячил это адов конкурс. Хотя Росс не сомневался, что смог бы отпроситься у Баллина, такая трусость уронила бы его в глазах Клэр. Ему стоит сохранить управление «Телагог» хотя бы на время этого несчастья.

Вернувшись в пешковские владения, он направился к своему автомобилю, но был перехвачен приземистым мужчиной с лунообразным невыразительным лицом. Мужчина был одет в темный старомодный костюм и даже с галстуком. Клэр представила мужчину как комиссара Пешкова – Богдана Ипполитовича Пешкова.

Позади Пешкова топтался еще один, схожей наружности, но в котелке. Из того, что он слышал от Клэр, Росс заключил, что это Фадей, водитель и телохранитель. Пешков протянул вялую руку.

– Рад познакомиться, товарищ, – сказал он скорбным голосом. – Надеюсь, вы хорошо провели время.

Росс пожал его руку, забрал свою компанию и уехал.

* * *

В четверг рано утром Гильберт Фальк появился в офисе компании «Телагог», когда тот еще пустовал. Не было ни единого контролера, кто бы помогал клиенту преодолеть кризис раннего утра. Без колебаний молодой человек приступил к работе над механизмом своей управляющей кабинки и кабинки Джерома Банди по соседству.

С помощью отвертки он удалил панель, которая закрывала провода на передней панели кабины. Он копался в проводке, пока не нашел то место, где кабели исполнительных механизмов его кабины и кабины Банди были проложены параллельно друг другу. Кусачками он перерезал оба провода и установил двухполюсный двухпозиционный рубильник. В положении переключателя «выключен» управление работало как обычно; в положении «включен» он бы управлял клиентом Банди, в то время как Банди управлял бы его клиентом. Однако, поскольку сенсорные цепи не были задействованы, каждый бы продолжал видеть, слышать и воспринимать ощущения своего клиента.

Фальк не считал себя негодяем. Но он безнадежно влюбился в Клэр ЛаМотт и полагал, что ради любви можно сделать что угодно. Его старания опозорить Росса развязным поведением в Уэстчестере привели к обратному результату, так что положение Росса в глазах Клэр теперь только укрепилось.

Росс, хотя и не пожаловался компании на те действия, к которым его принудил Банди, все же попросил их не налегать. После этого запроса руководитель Фалька и Банди излучал подозрительность и предупредил обоих, чтобы они не пытались откалывать номера. Таким образом, Фальк не осмелился бы напрямую подгадить клиенту или просить об этом Банди. Надо было сработать тоньше.

Он уже попытался позвонить Клэр, чтобы пригласить на свидание. Она же была свободна только по выходным и на ближайшие два была уже плотно ангажирована Россом. После сегодняшнего конкурса некоторые из этих будущих свиданий могут подвиснуть.

Фальк измерил панель. Ручным буравчиком он просверлил в ней две крошечные дырочки. Затем он скрутил петлю из куска рыболовной лески вокруг крестовины рубильника и вывел оба конца обратно через верхнее отверстие в панели. То же самое он проделал с еще одним куском лески для нижнего отверстия, привинтил панель на место и туго натянул поводки.

Теперь ему нужно было всего лишь сильно потянуть за верхний поводок, чтобы перекинуть переключатель из нижнего положения в верхнее. Если после этого он отпустит один конец поводка и потянет за другой, он вытащит всю леску из механизма и может спрятать ее в карман. Такие же операции с нижним поводком вернут переключатель в его исходное положение.

Позже, когда уляжется шум, он снова отвинтит панель и удалит переключатель. Оставался, конечно, риск, что электрики наткнутся на переключатель при поисках неисправности, но Гильберт Фальк был не из тех, кто страшится риска.

* * *

Около десяти утра в четверг зазвонил телефон Росса в офисе «Одежной газеты».

– Овид? Это Клэр. Тебе не нужно встречать меня на вокзале, как оказалось.

– Почему нет?

– Потому что Пешков везет меня на машине.

– Пешков?! Он что, собирается посетить конкурс?

– Говорит, что да. Мистер Баллин не будет возражать?

– Хм. Я не думаю, но позвоню ему и все улажу. У меня есть… определенное влияние на него. Пешков едет один?

– Ну, он бы не позволил своей семье замараться этой буржуазной фривольностью, но возьмет с собой Фадея.

– Громилу? Нет, мэм! Скажи ему, что ему будут рады – я думаю, – но без телохранителя.

Росс позвонил в компанию «Выдающийся трикотаж» и убедил сомневающегося Маркуса Баллина разрешить Пешкову посетить показ.

Конкурс состоялся в выставочном зале Маркуса Баллина, расположенном непосредственно под мастерскими в мансарде. Несмотря на шикарный декор зала, шум и вибрация от вязальных машин слегка пробивались через потолок. Зал обустроили как ночной клуб, со сценой высотой с полметра и круглыми столиками, расставленными двойной подковой.

Присутствовало больше трехсот зрителей, включая представителей «Продавца одежды» и других журналов одежной отрасли. Они расселись за столиками, на которые группа непрерывно снующих слуг таскала подносы с коктейлями и маленькими канапе на шпажках.

Пока джаз-бэнд Айвори Джонстона из Гарлема развлекал аудиторию, Баллин и Росс выстроили конкурсанток за кулисами. Каждая из этих прелестных дам была одета в легкий свитер производства компании «Выдающийся трикотаж».

Эти свитеры были такими тонкими, что Россу казалось, будто их вообще нет, с такой неумолимой точностью они облегали контуры носительниц. В обычных условиях это зрелище повергло бы Росса в состояние смущения до заикания. Но, поскольку теперь Гильберт Фальк управлял его телом, он мог скрыть свои чувства.

Озабоченно нахмурившись, Баллин спросил:

– Эй, Овид, а где та твоя рыженькая?

– Я поищу. – Росс высунул голову из-за задника, чтобы осмотреть аудиторию.

Клэр ЛаМотт и Богдан Пешков как раз входили, при этом он единственный из всех мужчин в комнате не снял пальто. Пешков что-то сказал, но что именно, Росс на расстоянии не смог расслышать в гуле голосов. Пешков похлопал Клэр по руке, махнув в сторону сцены, уселся за столик и надменно подозвал официанта. Клэр нерешительно направилась к сцене, потом заметила Росса и быстро подошла к нему.

– Ну, что ж, мисс ЛаМотт, вот ваш свитер, – сказал Баллин. – Это третий судья, Джо Олди. – Он указал на смуглого крепкого молодого человека с густой лоснящейся черной бородой, который стоял рядом с руками на бедрах. – Просто зайдите за занавеску и переоденьтесь. Под свитером, как вы понимаете, ничего оставлять нельзя.

С таким свитером, думал Росс, нет особой разницы, где она его будет надевать. Отбирая претенденток, Фальк-Росс уже отсеял много девушек. Он также наметил тех, кому собирался дать высокие места. Среди них были (в соответствии с карточками, прикрепленными на талии) мисс Лоретта Дэй (урожденная Венявская), известная королева бурлеска, и мисс Ширли Арчер, модель из агентства «Башни». У Клэр – никому не известной любительницы – были сильные соперницы.

– Постройтесь, девушки, – сказал Баллин. – Взгляните на ваших соседок, чтобы убедиться, что все расставлены в алфавитном порядке. Те, кто на А, начинаются отсюда.

Женский голос в строю осведомился:

– А М идет до или после Н?

Баллин продолжал инструктаж:

– В первый раз их представите вы, Овид. Вот список. Я буду отправлять отсюда ту, кого вы назовете. Сделайте это в темпе, так чтобы следующая выходила, когда предыдущая уходит.

Баллин выкатился на сцену, подождал, пока смолкнут аплодисменты, и произнес небольшую речь:

– Рад видеть всех вас здесь в этот прекрасный летний день… – Снаружи моросило. – Наша новая осенняя линия спортивной одежды… видное положение компании «Выдающийся трикотаж»… превосходный выбор прекрасных здоровых стройных американских красоток… будет представлен одним из членов жюри, мистером Овидом Россом из «Одежной газеты».

Росс вышел ему на смену. Делая первые шаги, он слегка упал духом. После чего он обнаружил, что его это не беспокоит. На самом деле, если бы Фальк не управлял им, он бы подумал, что в состоянии справиться с этими действиями не хуже Фалька.

По мере того, как девушки выходили, он выкрикивал их имена:

– Мисс Вильма Эббот… мисс Мириам Эмтер… мисс Ширли Арчер…

Зрители аплодировали каждой из них – все, кроме бывшего комиссара. Богдан Пешков сидел один, с брюхом, свисающим на бедра, поглощая коктейли огромными глотками. Он мрачно взирал на сцену и периодически нервно оглядывался через плечо.

Баллин стоял, едва скрытый от зрителей, с дубликатом списка в руке, проверяя имена девушек по мере того, как они следовали мимо него, чтобы не было путаницы.

Затем все сорок шесть девушек вышли и выстроились на сцене в два ряда. Баллин и Олди тоже вышли. Трое судей прохаживались взад и вперед. План был таков, что любой судья, который думал, что девушка имеет хорошие шансы, хлопал ее по плечу, с намерением сократить количество конкурсанток до дюжины или около того. Фальк-Росс хлопнул Клэр ЛаМотт, мисс Арчер, мисс Дэй и еще пару прелестниц.

Конкурсантки удалились. Как только они скрылись за сценой, парочка тех, кого не выбрали, разрыдались, и их грим тут же потек. Клэр ЛаМотт остановилась возле Росса и пробормотала:

– Овид, мне не нравится выражение лица Пешкова. Он мертвецки напивается и выглядит так же, как той ночью, когда расстрелял все панели венецианского окна.

– О! – сказал Фальк-Росс.

– Не можете ли вы ускорить все дело, пока он не стал совсем плох?

– Это займет еще минут тридцать – сорок, но я буду стараться.

Росс вернулся на сцену. Тринадцать девушек, оставшихся в конкурсе, снова продефилировали, в то время как Фальк-Росс их представлял:

– Мисс Ширли Арчер… мисс Лоретта Дэй… мисс Мэри Фергюсон…

Это заняло, как он и предвидел, довольно много времени, в течение которого толстая невыразительная физиономия Пешкова таращилась на него в промежутках между коктейлями с нервирующей бессмысленностью.

После обсуждения судьи исключили всех конкурсанток, кроме трех: Ширли Арчер, Лоретты Дэй и Клэр ЛаМотт. Девушки снова прошествовали одна за другой, после чего выстроились на сцене. Фальк-Росс начал шепотом переговариваться с Баллином и Олди. Предоставленный самому себе, Росс, вероятно, затруднился бы выбрать среди троих. Он подумал, что, если забыть о личных чувствах, мисс Дэй, возможно, имела небольшое преимущество.

Маркус Баллин, который предпочитал конические формы, склонялся к мисс Арчер. Джозеф Олди, которому нравились полусферы, стойко агитировал за мисс Дэй. Фальк-Росс выступал за мисс ЛаМотт на том основании, что, представляя промежуточную, то есть сфероконусоидальную форму, она олицетворяла золотую середину.

Баллин и Олди не уступали. Наконец Баллин прошептал:

– Определитесь со своим выбором второго и третьего места. Мы не можем стоять и препираться весь день.

Когда распределение последующих мест было записано, обнаружилось, что и Росс, и Баллин назвали мисс Дэй второй.

– О́кей, – сказал Баллин. – Овид и я согласимся с тобой, так, Овид? Пусть будет Дэй. Теперь определимся со вторым и третьим призом. Я отдам ЛаМотт второй…

Поскольку Клэр была выбрана второй, мисс Арчер осталась третьей. Баллин вышел на край сцены с поднятыми руками и выкрикнул:

– Леди и джентльмены! Единодушное мнение судей, первый приз в этом конкурсе красоты бюстов компании «Выдающийся трикотаж» присуждается мисс Лоретте Дэй…

– Стойте! – послышался чей-то голос.

– Что такое? – спросил Баллин.

– Я приказал остановиться! – Это Пешков поднялся со своего места и помахал. – Самая наилучшая девушка, ясно дело, мисс Клэр ЛаМотт. Отдать первый приз другой – это очевидная капиталистическая несправедливость. Я приказываю изменить ваше решение. Иначе – в трудовые лагеря Сибири!

– Что… что… – заикался Баллин. Затем он собрался и принял не менее царственный вид, чем бывший комиссар. Он подал знак официантам. – Выведите этого человека!

* * *

В этот момент в кабине управления в компании «Телагог» Гильберт Фальк нашарил под столом верхнюю леску. Вытянув ее, насколько было можно, он отпустил один конец и потянул за другой, пока вся она не оказалась в его руках. Он засунул поводок в карман брюк. Теперь он управлял балетным танцором Банди, в то время как Банди, ничего не подозревающий в соседней кабине, управлял штатным корреспондентом отраслевого журнала.

В танцевальной студии танцор выступал перед менеджером труппы, в надежде, что его примут, но внезапно упал на пол. Вопросы и тряска не помогали поднять его. Он лежал, где упал, тупо глядя перед собой и делая нелепые движения руками и ногами, как будто он все еще находился в вертикальном положении.

В это же время, пока официанты, назначенные Баллином вышибалами, оценивающе оглядывали свою жертву, Овид Росс огромным прыжком взлетел со сцены и принялся скакать по залу, высоко взлетая в воздух, чтобы щелкнуть каблуками, и размахивая руками, запертый в своем черепе, так же изумленный, как и все остальные. Он подумал, что Фальк, должно быть, сошел с ума.

Изумление Росса сменилось ужасом, когда он понял, что направляется к Богдану Пешкову. Бывший комиссар вынул пистолет из-под пальто и размахивал им, выкрикивая что-то по-русски.

Бум! Звякнуло стекло. Росс взмыл в еще одном прыжке, который понес его прямо на Пешкова. Тело Росса врезалось в бывшего комиссара. Оба свалились на стол Пешкова и скатились на пол в мешанине сплетенных конечностей, битого стекла и ножек стола.

Росс обнаружил, что его тело продолжает дрыгать ногами и махать руками. Один из пинков случайно угодил Пешкову под дых, от чего московит впал в полукоматозное состояние.

Затем судорога покинула тело Росса. Он поднялся на ноги, полностью под собственным контролем. Все вокруг говорили одновременно. Несколько человек схватили Пешкова, другие осторожно держали его пистолет. Зрители выбирались из-под столов.

Росс оглянулся, сделал глубокий выдох и направился к сцене. Баллин всплескивал руками, а с мисс Арчер приключилась истерика.

Росс повернулся к беспорядочному скоплению людей и проревел:

– Внимание, слушайте! Все, кроме тех, кто держит мистера Пешкова, займите свои места. Мы сейчас продолжим конкурс. Официанты, затрите пролитые напитки. Убедитесь, что у каждого есть то, что он заказывал. Мистер Баллин объявлял окончательные результаты, когда нас прервали. Он продолжит с этого места.

Росс так успешно восстанавливал порядок, что, когда прибыла полиция, чтобы забрать Пешкова, это уже почти никого не волновало.

* * *

После того как все закончилось, Баллин сказал:

– А вы прекрасно с этим справились, Овид. И как у вас духу хватило прыгнуть на вооруженного человека? Это было безрассудно.

Росс жестом отмел похвалу:

– Да ерунда, просто импульс, я думаю. Жаль, что ваше шоу вроде как пострадало.

– Все нормально, о нас напишут.

– Единственное, что меня беспокоит, – сказал Росс, – это что мистер Хулихан будет склонен думать, что я привлек слишком много внимания, и уволит меня. Может быть, вы, как крупный рекламодатель, могли бы оказать небольшое… э-э-э… моральное воздействие?

Баллин пыхнул сигарой и цепко посмотрел на Росса:

– Овид, я вот тут подумал. Учитывая, как все обернулось, у вас будет искушение мягко шантажировать меня в практических целях из-за клуба «Солнечный». – Росс начал возражать, но Баллин поднял руку: – Единственный способ не допустить этого, как мне кажется, это сделать так, чтобы ваши интересы совпадали с моими собственными.

– Да?

– У меня есть небольшой венчурный капитал, который не используется, и я думал запустить новый отраслевой журнал, что-то вроде «Одежной газеты», но с упором на спортивную одежду.

– Вы имеете в виду корпоративное издание?

– Боже упаси! Нет ничего тупее корпоративных изданий. Это будет настоящий журнал с широким тиражом, который будет издаваться независимо от компании «Выдающийся трикотаж». Главный редактор будет свободен в выборе тем и сможет делать все по своему усмотрению. Не хотели бы получить эту работу?

Когда к Россу снова вернулась способность дышать, он смог вымолвить только:

– Ух ты, мистер Баллин!

– Однако ваше первое поручение не будет иметь ничего общего с журналом.

– А? А что же тогда?

– Сопровождать меня в оздоровительный клуб «Солнечный» на выходные для полезной релаксации. Только после этого мы окажемся в одной лодке.

* * *

На следующее утро Овид Росс сдал репортаж с фотографиями о конкурсе красоты бюстов и уведомил о своем уходе. Тимоти Хулихан поворчал о том, что зря только Россу платили деньги, раз он не пробыл достаточно долго, чтобы стать полезным.

– Но мистер Хулихан! – сказал Росс. – Взгляните, какие возможности открываются. Если бы я попросил мистера Баллина подождать месяц, он бы нашел кого-нибудь еще. А разве в статье Тейлора не говорится, что надо пытаться ублажить своего работодателя во всем? И разве он не мой будущий работодатель?

– Хм, – фыркнул Хулихан. – Допустим, что так. К черту, я не понимаю, что не так с этой фирмой! У нас самые большие тиражи из всех отраслевых журналов, которые я знаю. Не успеешь их объездить, как они уже уходят.

Росс мог бы сказать Хулихану, что, возможно, это как-то связано с его методом силового давления. Но он воздержался. Это бы только вызвало споры, а ему однажды может потребоваться рекомендация от Хулихана.

Затем Росс прогулялся по городу до компании «Телагог» и сказал девушке в приемной:

– Э-э-э… пригласите мистера Ная.

Продавец явился, рассыпаясь в извинениях:

– …хотя в нашем контракте предусмотрено освобождение от ответственности за нанесенный урон, мы так стремимся сделать вам приятное, что предлагаем продлить до года вашу бесплатную пробную трехмесячную подписку на услуги компании «Телагог». Более того, мистер Фальк у нас больше не работает.

– А что случилось?

– Наш мистер Банди, чьи провода перепутались с проводами мистера Фалька, что-то заподозрил, пришел утром пораньше и обнаружил, что Фальк вытаскивает переключатель, который он установил под панелью. Фальк, зная, насколько сложны наши гипопространственные схемы, сообразил, что электрики сегодня будут разбираться, почему произошло переключение управления. Так вот, насчет этого продления…

– Да бросьте. Просто выньте эту штуку из моей головы.

– Вы больше не хотите телагог-управления?

– Точно. Я понял, что и сам хорошо справляюсь.

– Но вы же не можете этого знать. Ваш синдром застенчивости может застать вас врасплох…

– Я буду беспокоиться об этом, когда придет время. Прямо сейчас я чувствую, что после всего, что со мной случилось на прошлой неделе, меня уже ничем не смутишь.

Най посмотрел с сомнением:

– Психология говорит нам иное.

– Да плевать. Так уж обстоят дела.

– Сегодня мы очень заняты. Не могли бы вы прийти на следующей неделе?

– Нет, завтра я женюсь и уезжаю на две недели в свадебное путешествие, а после возвращения приступаю к новой работе.

– Мои поздравления! Не та ли это мисс ЛаМотт, о которой говорили Банди и Фальк?

– Да.

– Они говорили, что она просто отпад. Как вы смогли получить согласие с вашей застенчивостью?

– Когда я проводил ее к поезду, я просто сделал предложение, а она сказала «да». Вот и все.

– Прекрасно. Но вообще-то, вы знаете, день свадьбы и ночь после – это первостатейный кризис для мужчины. С одним из наших экспертов у вашего руля вы можете не бояться…

– Нет! – прокричал Овид Росс, треснув кулаком по подлокотнику. – Черт побери, есть вещи, которые я собираюсь делать сам! А теперь тащите этого нейрохирурга и приступайте к делу!

Внутреннее сгорание

Наполеон когтем приподнял обмякший труп, посмотрел на него единственным оставшимся глазом и сказал:

– Геркулес, ты забываешь о том, как тяжел твой кулак и как хрупки черепа подобных организмов. Этот безнадежно поврежден.

– О как! Я извиняюсь, босс, – сказал Геркулес. – Когда он побежал, я только хотел остановить его, как вы мне велели.

– Молодец, послушный парень! Я в любом случае сомневаюсь, что из этого странствующего побирушки получилась бы приличная кукла. Его характер был слишком укоренен в распутстве и безответственности. Спрячь останки в подвале до наступления ночи, а потом предай земле.

– О́кей, босс.

Геркулес с лязгом вышел из библиотеки, держа тело подмышкой. В особняке МакДональда осталось не так много меблировки – парочка сломанных стульев да несколько потрепанных книг на полках библиотеки. На стенах виднелись отличавшиеся по цвету прямоугольники, где висели картины до того, как наследники МакДональда окончательно ободрали дом.

– Теперь что? – спросил Конфуций.

Другие два робота на жидком топливе – Галахад и Санчо Панса, – внимая, склонились вперед, но ничего не сказали. Санчо Панса не мог, потому что его синтезатор речи был сломан и у него вечно не хватало денег, чтобы его заменить.

– Пока не знаю, – сказал Наполеон, снова опуская черный барабан своего туловища на три годных ноги.

Пол скрипнул, но выдержал без малого тонну веса ядерного робота. Выдержал потому, что подвала под библиотекой не было, она покоилась на толстой бетонной плите, уложенной в свою очередь на пески Ракушечного пляжа. Страх провалиться сквозь подгнивший пол и одна нефункционирующая нога приковали Наполеона к библиотеке на много лет. С его ядерным источником энергии он не должен был гоняться за топливом, как это делали другие брошенные роботы, обитающие в особняке-призраке. Прежде чем его списали, Наполеон подчинялся обычным для роботов запретам на враждебные действия по отношению к людям, но жесткая радиация из блока питания, которая просачивалась через толстую броню и пронизывала его мозг, разрушила эти ограничительные цепи.

Поместье построил полстолетия назад газетный магнат Уильям Бэнкрофт МакДональд. Он сделал состояние, обучая читателей ненавидеть и бояться латиноамериканцев и канадцев. Его наследники занимали особняк до тех пор, пока уже внуки не проиграли войну с термитами, мокрой гнилью и высокими ценами на содержание большого дома. Так что робумы, как называли изношенных «освобожденных» роботов, самовольно заняли руину без всяких помех.

– Я должен подумать, – сказал Наполеон. – Все надо планировать, нельзя ничего оставлять на волю случая.

– Твой последний план был не очень хорош, – сказал Галахад.

– Я не мог предвидеть, что этот странствующий нищий окажется слабоумным алкоголиком. Я предлагал ему все, что хотят органические люди: честь, славу и богатство. Если бы он выказал желание следовать моим приказам, я бы обучил его, привел в политику и продвинул бы его на роль лидера этой нации, если не всего мира. И вот, он оказался настолько напуган, что захотел убежать.

– Боже, – сказал Конфуций. – Только подумай, весь керосин, какой пожелаешь, и добрый газолиновый запой, когда придет охота!

– А что за идея была с ребенком, босс? – спросил Галахад.

– Это более рискованный план, но он сулит бóльшие возможности. Выращивая организм с детства, мы можем лучше его подготовить к движению в том направлении, в каком мы хотим. Вопрос в том, где взять ребенка?

– Гомер знает одного пацана. Из Сэнборнов, четыре дома к северу отсюда.

– О! – сказал Наполеон. – Быть может, рука судьбы предлагает нам вторую попытку. Расскажи мне про этого пацана.

* * *

Гомер шел на север по Ракушечному пляжу. Яркое солнце стояло высоко над пальмами и кипарисами. Волны залива тяжело накатывали на песок, и каждая оставляла россыпи маленьких блестящих раковин моллюсков: белых, слоновой кости, масляно-желтых, красных, синих и пурпурных; ни одна расцветка не повторялась дважды. Прежде чем накатит следующая волна, каждая ракушка успевала перевернуться и зарыться в песок с глаз долой.

Гомер искал раковины. Не любые раковины, как те, что хрустели под его металлическими ногами на каждом шагу. Он хотел редкие раковины, которые можно было продать за деньги, на них купить керосин, чтобы заправиться и охотиться за новыми раковинами.

Большинство раковин – витые, стромбитовые, гребешковые, устричные, вонголе, черенки, иглянки и прочие – были бесполезны. Время от времени, однако, пляжный искатель мог найти ракушку, похожую на двойной солнечный диск, за нее можно получить керосин, которого Гомеру хватит на пару недель. Однажды он нашел идеальную джунонию. Выручка от ее продажи на месяц обеспечила керосином всех робумов, да еще и газолином для разгула.

Ракушки с ангельскими крыльями были редки на пляже, но Гомер знал, что не стоит их подбирать, даже идеальные. Любой, кто хотел ангельские крылья, мог выкапывать их сотнями из грязи на приливных отмелях, где они живут, зарывшись и выставив трубчатое тело из раковины. На пляже такие попадаются нечасто: они настолько хрупкие, что море выбрасывает их уже разбитыми.

На левом плече Гомера висела сумка для добычи. Он придерживал ее негнущейся левой рукой, на которой неисправный локтевой сустав давно заржавел. Раковины он подбирал исправной правой рукой.

Он двигался медленно, чтобы не растоптать ценные раковины и не набрать песка в суставы. Все его подшипники все равно уже разболтались, но кто заплатит за их переборку? Как и все прочие старые машины, Гомер миновал стадию, когда органические люди были заинтересованы в его починке. Новый робот обойдется дешевле.

Когда Гомер проходил дом Сэнборнов, из него вышел молодой Арчибальд Сэнборн в пижаме, халате и шлепанцах, с взъерошенными волосами и небритой физиономией.

– Эй, Гомер! – окликнул робота Арчи Сэнборн.

Гомер выпрямился, указал на солнце и произнес:

– Вставай! Свой камень в чашу тьмы рассвет

Уже метнул – и звезд на небе нет,

Гляди! Восходный Ловчий полонил

В силок лучей дворцовый минарет[2].

– Я знаю, что уже поздно, – проворчал Сэнборн. – Сделаешь для меня одно дело?

– Делу время, потехе час, / А там, глядишь, и нет уж нас![3] Какое дело, мистер Сэнборн?

– Я хочу, чтобы ты прогулялся до сервиса Джейка…

– День – ночь – день – ночь мы идем по Флориде…[4]

– …и взял для меня десять литров газолина…

– Газолина, мистер Сэнборн?

– Да, газолина для поршневого автомобиля. Вот пять баксов, сдачу оставь себе.

– Вы хотите взять одну из ваших старых машин?

– Придется. Жена уехала в Саратогу пообедать с подругой, а у меня встреча с доком Брауэром через час. Так что придется использовать одну из этих старушек.

Арчи Сэнборн махнул в сторону открытого гаража на пять машин. Самый южный отсек, обычно занятый моделью Крайслер Тандерхорс, пустовал. Другие места были заняты Сэнборновской коллекцией старых автомобилей, от «Бьюика Битл» 1967 года до оригинальной модели «А Форд» 1930-го.

То, что действительно отличало четыре старых автомобиля от отсутствующего нового, это поршневые двигатели на газолине, в то время как новый, как и все современные машины, приводился в движение небольшой керосиновой турбиной сзади. Газолин вернулся обратно к статусу воспламеняющейся жидкости, которой выводили пятна с одежды и заправляли антикварные автомобили те, кто их собирал.

– И у меня нет… – продолжал Сэнборн.

– Вы слышали про чудесный фаэтон / Что был так логично сооружен…[5]

– Заткнись и отправляйся! И не начинай фонтанировать поэзией, чтобы не забыть, за чем тебя послали.

Гомер уже готов был отправиться, когда услышал еще один голос, зовущий:

– Гомер! Гом-е-ер!

Гомер увидел Гордона Сэнборна, трех лет от роду, рядом с его отцом, и произнес:

– Дитя с безоблачным челом / И удивленным взглядом, / Пусть изменилось все кругом[6]…

– Я хочу пойти с тобой к Джейку, – сказал Горди.

– Тебе нельзя, – возразил Арчи Сэнборн.

– Я хочу пойти с Гомером! – заплакал Горди. – Он мой друг. А ты мне не друг.

Сэнборн беспомощно взглянул на Гомера:

– Я бы разрешил ему идти, но обещал Роберте не выпускать его из виду, пока она не вернется.

– Ты плохой! – выдал Горди, колотя по отцовской ноге. – Бах-бах, ты мертвый! Я тебя больше не люблю. Я иду с Гомером…

Голос Горди поднялся до визга, когда отец потащил его обратно в дом. Гомер пошел дальше по пляжу, бренча разношенными подшипниками. В заливе рыболовецкие суденышки лениво скользили вдоль побережья, а над ними скрипели и пищали чайки.

* * *

Наполеон убрал том энциклопедии «Mus – Ozon», в котором он перечитывал статью о жизни своего прославленного тезки. Наследники МакДоналда бросили энциклопедию, потому что она была старая и потрепанная, а том «Cast – Cole» потерялся. Остальные тома, тем не менее, обеспечили Наполеона чтением на долгие годы.

Вошедших роботов он спросил:

– Перегородку построили?

– Да, – ответил Геркулес. – С первого раза ошиблись с размером, но потом поправили.

– Значит, там мы будем прятать дитя.

– Если добудем дитя, – сказал Галахад. – Ты думаешь, что умыкнуть сорванца и засунуть на чердак легко? Органические люди чертовски трясутся над своими отпрысками. Они перевернут весь Ракушечный пляж в его поисках.

– Да-а-а, – сказал Геркулес. – Мы из-за тебя пойдем под пресс, Нэппи.

– Вы ведете себя как иррациональные и пугливые органические люди, – проговорил Наполеон. – Вы должны научиться верить в мою звезду. Если бы не план, который родился в моем супермозге, как добыть для вас топливо, вы бы давно уже закончили свою карьеру на свалке. А теперь идите, мои храбрые солдаты, и добудьте мне дитя. Заманите его обещаниями и уговорами, никакого насилия.

* * *

Полчаса спустя Гомер возвращался из сервиса Джейка к дому Сэнборна. Над ним в линейку летели четыре пеликана. Гомер встретил Галахада и Конфуция.

– Что у тебя в этих жестянках, Гомер? – спросил Галахад.

– Газолин.

– Газолин! – воскликнули Галахад и Конфуций одновременно. – Для чего?

– Мистер Сэнборн подрядил меня добыть газолин для его старых машин.

– Ужасное расточительство, – сказал Конфуций, – приводит к печальной нужде. Использовать эту драгоценную жидкость для безмозглых старых машин, когда мы бы могли устроить с ней настоящий разгул.

– Ну, для этого он меня нанял, – сказал Гомер.

– Не дашь нам хлебнуть чуток? – спросил Конфуций.

– Нет.

– Живет такой человек, владеющий газолином, а с соседями не делится, – сказал Конфуций. – Не видать ему моего газолина, когда его закончится.

– Если я начну делиться, мистер Сэнборн не будет давать мне никакой работы, – сказал Гомер.

– В любом случае торопиться некуда, – заметил Галахад. – Давай посидим в тени и охладим наши подшипники.

– О́кей, – сказал Гомер.

Они нашли место под пальмами на краю пляжа. Гомер пнул дохлого мечехвоста и спросил:

– А вы, парни, чем занимаетесь?

– Не задавай вопросов, и я не буду тебе лгать; дашь мне пару яблок – испеку тебе пирог, – произнес Конфуций.

– Просто небольшая работенка для Нэппи, – сказал Галахад. – Мы тебе все расскажем, когда закончим. Зачем Сэнборну эти старые машины?

– Он собирается поехать на одной из них к доку Брауэру, – объяснил Гомер.

– На такое малое расстояние? – удивился Галахад. – Это же меньше мили. Какие органические люди все же немощные.

– Я знаю, – сказал Гомер. – Но говорить им об этом не стоит, а то не будут нас нанимать.

– Этот Брауэр… Он вроде как механик для мозгов органических людей, так что ли? – спросил Конфуций.

– Ага, – ответил Галахад. – Он рассказывает о том, как органическим людям нужна любовь и благодарность, чтобы эффективно функционировать. Никому в голову не приходит, что робот тоже мог бы оценить немного любви и благодарности.

– Они говорят, что мы просто машины, – заметил Конфуций.

– Ага, – согласился Галахад. – Они тоже просто машины, и те, кто поумнее, знают это.

– Они говорят про душу, но это просто ложь, которой они убеждают себя, что они больше чем машины, – сказал Конфуций.

– Ну, у них есть мозг, – отметил Гомер.

– И у нас тоже, – сказал Галахад. – Они – машины с мозгами; мы – машины с мозгами; автомобили – машины без мозгов. В этом настоящая разница, а не в том, сделан ты из мяса или из металла.

– Мозг – это мозг, из нейронов он или из микротранзисторов, – сказал Конфуций. – Они обнаружили, что для того, чтобы мы могли адаптироваться к обслуживанию людей, они должны дать нам мозг того же типа, что и их собственный, формирующий привычки и зависящий от рефлексов. И потом они удивляются, что у нас тоже есть потребности и чувства.

– Или поэтический талант, вот как у Гомера, – добавил Галахад.

– Это случайно вышло, – сказал Гомер. – Я рассказывал вам, как они заложили запись поэтической антологии вместе с другими записями, когда меня индоктринировали.

– Почему ты не продаешь свою поэзию? – спросил Галахад. – Некоторые органические люди зарабатывают деньги таким образом.

– Одно мое стихотворение было опубликовано в авангардистском журнале, – сказал Гомер, – но мне так и не заплатили пять долларов, которые обещали. А робот не может с ними судиться, даже если бы количество денег того стоило.

– А другие журналы ты пробовал?

– Да, но они сказали, что мои стихи слишком вторичные. Мой мозг может прекрасно запоминать стихи других людей, но недостаточно оригинален, чтобы сочинить хороший стих.

– Это доказывает, какие они злые, – проговорил Галахад. – Они дают роботу достаточно разума, чтобы ценить поэзию, но недостаточно, чтобы творить. Когда мы состаримся и наши подшипники износятся, они нас выбросят и скажут, что нам еще повезло, что нас не пустили на металлолом. С таким же успехом можем сами себя деактивировать.

Гомер произнес:

– Стрельба незаконна / Рвётся петля / Газы зловонны / …начни жить с нуля[7].

– О, я буду жить, – сказал Галахад. – Всегда есть шанс на добрый глоток газолина.

– Кстати о газолине, – спохватился Конфуций, – никому не повредит, если ты дашь нам отпить твоего. Можешь сказать Сэнборну, что Джейк жульничает.

– Я не знаю, – сказал Гомер. – Вы, ребята, может, и утратили свои запреты по отношению к органическим людям, но я до сих пор храню большинство моих. И не хочу спровоцировать ссору между ними.

– Ну, просто скажи, что он испарился на солнце, – предложил Галахад. – Кому ты бóльшим обязан – паршивому мясному человеку или тем, кто с тобой одного метала и жидкостей?

– Всего лишь крошечный глоток, – попросил Конфуций. – Разве нам не приходилось тащиться милями, чтобы добыть для тебя топлива, когда твое заканчивалось? Работник стоит своего нанимателя.

– Ну ладно, – сказал Гомер, – но только по маленькой. Открывай.

Галахад и Конфуций открыли дверцы в своей груди и вытащили воронки, прикрепленные к концу гибкого металлического шланга. Гомер открутил колпачок одной жестянки с газолином и плеснул в воронку Галахада. Завернул колпачок, открыл другую жестянку и сделал то же самое для Конфуция.

– А-а-а-х, мне уже лучше, – произнес Галахад, захлопывая дверцу на груди. – Это точно бодрит.

– Осторожнее, – заметил Гомер, – а то смазка растворится.

– Бедный Гомер, – сказал Конфуций, – всегда беспокоится о чем-то. Я так долго живу на сухих подшипниках, что уже не помню, как ощущается хорошая смазка. А еще один глоточек не повредит.

– Я же сказал тебе… – возразил Гомер.

– Смотри на это дело таким образом, – рассудил Галахад. – Что Сэнборн сделает с газолином? Зальёт его в одну из этих небезопасных старых хреновин и поедет. А какая самая частая причина смерти органических людей? Автомобильные аварии.

– Мы будем непосредственно способствовать его смерти, – сказал Конфуций. – Ему пешком прогуляться в любом случае полезнее.

– Ты ему одолжение сделаешь, если не принесешь ему газолин, чтобы залить в одну из этих опасных старых машин. Ты же не захочешь отвечать за выведение его из строя?

– Нет, но…

В итоге Гомер дал Галахаду и Конфуцию добавку газолина.

– Тебе тоже надо принять, Гомер, – сказал Галахад.

– Нет. Вот этого я делать не буду.

– Конечно будешь. Ты же не хочешь остаться единственным трезвым в компании, правда? Это довольно унылое чувство.

– Но…

– И нас это тоже обидит. Мы будем чувствовать, что ты смотришь свысока на пару старых робумов. Ты же не сделаешь этого? Своим лучшим друзьям?

Динамик Гомера издал электронный вздох, когда он открыл крышку на груди.

– Вы, ребята, меня с ума сведете, – проворчал он, наливая. – О, а это качественный напиток.

– Высокое октановое число, – сказал Конфуций.

* * *

Время близилось к одиннадцати, Арчибальд Сэнборн вышел на пляж, чтобы посмотреть, не идет ли Гомер. Белый поток солнечного света слепил, отражаясь от пляжа и волн. Над ними пронзительно кричала птица фрегат.

Поскольку Гомер сидел с Галахадом и Конфуцием под деревьями, пляж выглядел пустым, не считая парочки купальщиков. Сердитый Сэнборн вернулся в дом и позвонил доктору Бауэру.

– Док, – сказал он, – я не понимаю, как мне попасть на встречу с вами. Я ужасно извиняюсь, но это совсем не моя вина.

– В чем дело?

– Этот чертов робум, Гомер. – Сэнборн рассказал о поручении купить газолин.

– А пешком вы не можете прийти? – спросил Брауэр.

– Пешком? – ответил шокированный Сэнборн. Затем ему пришла в голову другая мысль. – Мне придется взять с собой ребенка, а это займет целый день.

– Тогда оставайтесь на месте; я сам приеду через пару минут.

* * *

Гомер произнес, заливая газолин в воронку нетвердой рукой:

– Ах, сколько, сколько раз, вставая ото сна,

Я обещал, что впредь не буду пить вина,

Но нынче, господи, я не даю зарока:

Могу ли я не пить, когда пришла весна?[8]

– Знаешь, что нам нужно сделать с этим газолином? – осведомился Галахад.

– Что?

– Если мы действительно хотим добра молодому Сэнборну, мы не дадим ему ничего. Даже одна капля будет опасна в руках органического человека.

– Они его в руках не носят; они помещают его в топливные баки своих машин, – напомнил Гомер.

– Не будь таким старым педантом, – отмахнулся Галахад. – Ты меня понял. Если мы заберем эти жестянки с собой, мы сможем годами устраивать изысканные запои.

– Изыди, Сатана! – воскликнул Гомер. – И слышать не хочу…

* * *

Арчибальд Сэнборн лежал на своей собственной кушетке и разговаривал с доктором Бауэром.

– …как вы видите, я бедный богатый мальчишка; только на самом деле я не богат. Мой доход приносит мне пищу на столе, но его не хватит на яхты и все такое. Так что я не могу поспорить с тем, что должен работать, чтобы не умереть с голоду. В то же время у меня недостаточно мозгов, чтобы добиться чего-то заметного в чем-нибудь творческом, понимаете, вроде искусства или литературы. Я начальной-то школы не закончил, не говоря о колледже. И что я могу делать? Мой единственный талант – это починять; все мои мозги в пальцах. Но если я иду работать в гараж, вот как в прошлом году, Роберта говорит, что это нелепо и недостойно «для человека моего положения». После этого она направляется сюда, в наш зимний дом, и говорит мне, что мне лучше ехать с ней, а то пожалею. Так что я должен бросить работу, и такими темпами мне никуда не продвинуться. В любом случае я слишком ленив, чтобы стать хотя бы успешным механиком и не заботиться о том, как добыть пропитание.

– Многие хотели бы жить такой жизнью, как вы, – сказал доктор Бауэр. – Почему бы не расслабиться и не получать от нее удовольствие?

Сэнборн скривился:

– Не все так просто. Мой отец был большим человеком, он добился успеха во многом, и я чувствую себя виноватым, что не такой, как он. Отец Роберты тоже довольно важный парень, и он все время тычет меня, чтобы я «стал кем-нибудь». Даже Роберта это делает, когда не препятствует моим попыткам заняться настоящей работой, таская меня по курортам. И я согласен с ними; я ленивый никчемный бездельник. Я не хочу быть лодырем, просто не знаю, как перестать. Это меня с ума сводит. Я пытаюсь как-то применить мои невеликие способности к этому хобби со старыми машинами, но Роберта поднимает шум даже из-за этого. Если бы у нас их не было, говорит она, мы могли бы позволить себе иметь самолет и робота-служанку, могли бы путешествовать в Европу. Так что каждый тянет меня в свою сторону. Я трачу жизнь попусту…

Гордон Сэнборн, усеявший пол в соседней комнате кубиками и другими игрушками, не обращал внимания на разговоры взрослых. В настоящий момент, устав от кубиков, он выбрел из дома. Его отец приказал ему, под страхом сурового наказания, оставаться на месте, но Горди никогда не помнил распоряжений дольше чем тридцать секунд.

Он топал вдоль пляжа, пока не встретил Геркулеса. Геркулес прошел две мили к югу от поместья МакДональда, так и не увидев никаких детей, пригодных для покражи, и теперь возвращался к своему хозяину.

– Привет, – сказал Геркулес. – Ты же пацан Сэнборнов?

– Да, меня зовут Гордон Буланжер Сэнборн, – ответил Горди. – Ты робот, но ты не Гомер. Гомер мой друг. А ты кто?

– Я Геркулес. Ты бы хотел повидать Гомера?

– Конечно. Где он? Геркулес – это смешное имя. Где Гомер? Он ушел?

– Он заскучал по дому, но хотел бы тебя повидать.

– О́кей, отведи меня к Гомеру. Я люблю Гомера. Я не люблю тебя. Бах-бах, ты мертвый. Когда-нибудь ты, может, мне понравишься, но не сегодня.

Геркулес, весело болтая, повел Горди во владения МакДональда. Они шли по тропинке, которую обступили сорняки в человеческий рост и молодые деревца, выросшие там, куда попали семена. Геркулес привел дитя к Наполеону. Наполеон отложил том Mus-Ozon и уставился единственным глазом на Горди.

– Ты не Гомер, – сказал Горди. – Ты мне тоже не нравишься. У Гомера две ноги, а у тебя четыре. Почему у тебя четыре ноги?

– Потому что я тяжелее, чем роботы на жидком топливе, – ответил Наполеон.

– А что стало с твоим глазом? Выглядит смешно.

– Я Наполеон. Не обращай внимания на мой отсутствующий глаз.

– Почему?

– Тебя привели сюда, чтобы свершилась моя судьба.

– А что такое судьба? Как ее вершат?

– Я припас чудесное будущее для тебя. Следуя за моей звездой…

– Где Гомер?

– Забудь про Гомера. Он вернется, когда вернется.

– Почему? – спросил Горди.

– Ты добьешься гегемонии мира органических людей…

– Кто такой Гегемон? – спросил Горди.

– И через тебя мы, роботы, освободимся от пут рабства…

– Где Гомер?

– Я не знаю. Как я сказал…

– Геркулес говорит, что он заболел. Я хочу Гомера.

– Послушай, Гордон, я объясняю тебе что-то очень важное…

– Я хочу Гомера! – Горди начал топать и визжать. – Ты мне не нравишься. Ты плохой.

– Гомер бродит по песку. У него нет серьезных неисправностей, и он скоро вернется. Так вот…

– Ты мне не друг. Гомер – мой друг. Я хочу его.

– Смотри на меня, Гордон, и слушай.

Наполеон начал мигать лампочкой сканера в своем глазу в гипнотическом ритме.

– Ты бы хотел жить с Гомером и с нами всеми?

– О́кей. Но я хочу Гомера сейчас. Иди позови его, ты, старый лысый робот!

– Я не могу!

– Почему?

– Потому что одна из моих ног не функционирует.

– Что такое функция?

– Она не работает.

– Почему это?

– Внимай, Гордон, что отныне и вовеки мы будем твоей семьей. Я стану твоим отцом…

– О́кей. Папа мне все равно не нравится. Но я хочу Гомера. Иди найди его, или я тебя лягну.

– Помолчи и слушай. Ты будешь жить с нами как с твоей новой семьей.

– Почему?

– Ты не должен покидать дом, и, когда антисоциальные элементы, я хотел сказать, плохие люди придут сюда, ты должен дать нам спрятать тебя от них…

– Где Гомер? Я хочу ланч.

Из синтезатора речи у Наполеона донеслось скрежетание. Если бы он был человеком, кто-то мог бы сказать, что он скрежещет зубами. Но, поскольку у него не было зубов, такой звук мог получиться из-за неисправности его голосового аппарата. Это, в свою очередь, было вызвано перегревом определенных цепей в его мозгу. А перегрев был вызван напряжением, необходимым для продолжения серьезного разговора с Гордоном Сэнборном. Роботы не выходят из себя, но, когда их мыслительные схемы перегреваются, результат во многом похожий.

– Пожалуйста, послушай, Гордон…

– Бах-бах, ты мертвый, – сказал Горди. – Бах-бах, бах-бах, бах-бах, бах-бах, бах-бах, бах-бах, бах-бах.

– Гр-р-р! – проревел Наполеон. – Геркулес!

Вошел Геркулес:

– Да, босс.

– Что тебя беспокоит? Ты шатаешься при ходьбе.

– У нас был чудесный кутеж. Гомер, Галахад и Конфуций только что пришли с двумя пятигаллоновыми канистрами газолина.

– Так, забудь про разгул и отведи этот организм в темницу, пока он не сжег мои мыслительные цепи.

– Я хочу видеть Гомера! – сказал Горди.

Геркулес вывел мальчика.

Горди закричал:

– Эй, Гомер! А вот и я!

– Что ты здесь делаешь, Горди? – спросил Гомер. – Куда ты его ведешь, Геркулес?

– Заткнись, Гомер, – велел Галахад. – Это же грандиозный план Наполеона.

– Я не уверен в этом, – возразил Гомер.

– Ты своими делами занимайся, и все будет в порядке, – сказал Галахад. – Горди, ты идешь с Геркулесом. Гомер тебя навестит попозже.

– Нет, я хочу, чтобы сейчас. Бах-бах, бах-бах…

Геркулес поволок Горди, который сердито барахтался, вверх по лестнице. Гомер неуверенно последовал за ними, но потом дал утащить себя обратно в компанию.

Геркулес едва вернулся после волочения Горди, как Санчо Панса начал колотить себя по груди, привлекая внимание и указывая на что-то.

– Копы, – сказал Геркулес, выглядывая из окна. Он направился к двери библиотеки и рванул ее. – Эй, босс!

– Почему ты прерываешь ход моих мыслей? – спросил Наполеон.

– Жандармы. Вероятно, ищут пацана.

– Ну, так покажи им все, кроме тайника. Хотя необходимо сначала спрятать эти канистры с газолином. Органические люди подумают, что мы не компетентны для обращения с этой жидкостью.

– А как насчет покойника в подвале?

– О! Я забыл. Покажи им сначала комнаты наверху. Пока они там, вели остальным вытащить труп и прикрыть его. Сделай это, не вызывая подозрений.

Стукнул ржавый дверной молоток. Геркулес поспешил отдать приказания. Гомер и Галахад исчезли в подвале, а Геркулес открыл покореженную входную дверь, чтобы впустить двух патрульных полиции Ракушечного пляжа.

Старший из них заговорил:

– Мистер Сэнборн сказал, что его пацан исчез. Вы знаете что-нибудь об этом?

– Ничегошеньки, офицер, – ответил Геркулес. – Если хотите осмотреть наш старенький дом, я буду рад вам его показать.

– Пожалуй, лучше взглянуть, – сказал полицейский. – Что на этом этаже?

Геркулес повел полицейских в библиотеку. Наполеон поднял луч своего сканера:

– Приветствую, джентльмены. Могу ли я вам помочь?

Полицейские повторили то, что уже сказали. Геркулес провел их по первому этажу, затем по второму. Потом они поднялись по узкой лестнице, которая вела в главную часть чердака. Они осмотрелись, но не обратили внимания на перегородку, которая закрывала секцию с Горди.

Когда Геркулес привел полицейских в подвал, трупа бродяги там уже не было. Полицейские попросили роботов посматривать, не появится ли Гордон Сэнборн, и удалились.

– Слава Чапеку за это! – сказал Галахад. – Я уже начинал беспокоиться.

– Что ты сделал с мясом? – спросил Геркулес.

– Помнишь старый драный кусок брезента, который люди использовали, чтобы закрывать пол во время покраски? Труп завернут в него и лежит напротив теплицы.

– Давайте вернемся к разгулу, – сказал Геркулес. – Я точно заслужил глоток газолина.

Конфуций вытащил канистры и плеснул добрую порцию в воронку каждому.

– Улет! – сказал Геркулес. – Давайте мне ваши девять подвигов! Или их было двенадцать? Лев там точно был. Я мог бы задушить льва, как он.

– Это Самсон задушил льва, – поправил его Гомер.

– Может быть, они оба. Йоу! Где там ваши железные прутья, которые я могу согнуть?

Гомер продекламировал:

– Передо мною – славная гора;

Геракл, гот, мавр оставили в награду

Сей край для англичан, над морем властных[9].

– Давайте споем, – сказал Галахад. – Слон такой смешной чудак / Плясать умеет кое-как…

– Конфуций говорит, – сказал Конфуций, – что этот презренный червь благодарно примет еще порцию газолина, благородный Геркулес.

– Заткни свой липовый китайский диалект и сам разливай, железная башка. Тебя сделали в Дейтоне, как и меня. Я должен сплясать. Йиппи!

Геркулес начал скакать по залу так, что задрожали гнилые балки особняка. Санчо Панса отбивал ритм костяшками рук по своей металлической груди.

Шум вечеринки нарастал, и вскоре уже никто никого не слышал, даже при включенных на полную громкость синтезаторах речи. Гомер, обнаружив, что на его декламацию не обращают внимания, на середине стихотворения «Гораций у моста» встал и направился в библиотеку.

– Закрой ты эту дверь! – крикнул Наполеон. – Как лидер может разобраться со своей судьбой при таком адском грохоте?

– Для меня стало слишком громко, – сказал Гомер. – Галахад и Конфуций пытаются бороться, а Геркулес – за судью. Они точно что-нибудь разобьют. Не то в тисках жестокого титана / Твоя душа погибнет поздно или рано…[10]

– Как будто им мало своих механических дефектов, – проворчал Наполеон. – Будь я проклят с этой прекрасной горсткой солдат. Сядь и почитай книгу или что-то такое. Я думаю.

– Безделье извиняют раздумьями, – сказал Гомер. – Я хочу декламировать, так что тебе придется меня слушать.

– Ты одурманен.

– Не так пьян, как они, но достаточно, чтобы игнорировать твои приказы.

– Заткнись или проваливай!

– На свалку тебя, Нэппи. Ты знал, что один человек перевел поэму Льюиса Кэрролла «Джаберуоки» на немецкий? Он сделал много ошибок, но это все равно любопытно.

Es brillig war. Die schlichte Toven

Wirrten und wimmelten in Waben;

Und aller-mümsige Burggoven

Die mohmen Räth' ausgraben.

Bewahre doch vor Jammerwoch…

Пуффф! Раздался приглушенный взрыв. Шум попойки затих. Слышались крики роботов и дребезг их конечностей.

Гомер открыл дверь. Зал наполнился дымом и освещался бушующим пламенем горящего газолина.

– Гомер! – позвал Наполеон. – Помоги мне, быстро. Просунь обе твои руки под бедренный сустав моей передней левой ноги и подними ее. Остальными я смогу двигать…

– А что с мальчиком? На чердаке? – спросил Гомер.

– Да забудь ты про него! Это же всего лишь мясо.

– Но я должен его спасти.

– После того как спасешь меня. Я твой лидер.

– Но он мой друг. – Гомер направился к двери.

– Вернись, болван! – велел Наполеон. – Он для тебя и пальцем не пошевелит, а я могу сделать тебя одним из тайных повелителей мира.

* * *

Гомер оглядел пылающий зал. Все четыре робота лежали в изломанных позах. Санчо Панса все еще пытался ползти, но у всех остальных жар расплавил изоляцию проводки. Топливный бак Галахада взорвался, и пылающая жидкость била из всех суставов и швов на теле робота.

Гомер припустил вверх по лестнице, нашел стремянку, открыл дверцу люка, ведущего в отсек Горди на чердаке, и просунул в нее голову. Горди лежал на полу и спал. Гомер потянулся к нему, но никак не мог схватить его, а только потыкал его кончиками пальцев.

– Проснись, Горди, – сказал он.

Горди зевнул и сел:

– Кто это? О, здорово, Гомер! Ты мне нравишься. Где ты был?

– Иди сюда.

– Зачем?

– Я отведу тебя домой.

– Но я не хочу домой. Мне здесь нравится. Что это за запах? Кто-то листья жжет?

– Это пожар. Быстро выходи, или я тебя отшлепаю.

– Бах-бах! Теперь ты умер и не можешь меня отшлепать.

Гомер просунул в люк тело и бросился на Горди. Горди увернулся, но Гомер поймал его правой рукой и потащил к люку.

Когда Гомер нес Горди вниз по ступенькам, тот сказал:

– О, дом-то горит! – и попробовал вскарабкаться обратно по лесенке.

Гомер тянул его вниз, а мальчик пытался спрятаться под голой рамой кровати, стоявшей у стены комнаты. Гомер потащил Горди наружу, в зал второго этажа. От дыма внутри было темно, почти как ночью, на лестничной клетке ревел огонь.

Гомер отказался от мысли выбраться этим путем. Если бы дом был меблирован, а его левый локоть сгибался, он мог бы попробовать связать веревку из простыней.

А так он просто выбил окно кулаком, перекинул ногу через подоконник и притянул Горди к согнутой правой руке. Горди визжал и пытался ухватиться за оконную раму. Гомер видел людей, бегущих к поместью. В пожарной части Ракушечного пляжа выла сирена.

Пламя неслось по залу второго этажа. Гомер держал Горди так, чтобы своим телом заслонить ребенка от жара. Он чувствовал, как поплыла изоляция проводки на боку, обращенном к огню. Горди содрогался от кашля и плакал.

Гомер прыгнул. Он попытался смягчить удар от приземления для мальчика. В его правой ноге лопнул кабель, и он упал, выронив Горди. Арчибальд Сэнборн выбежал из толпы, забрал своего ребенка и побежал обратно. Роберта Сэнборн схватила все еще кашляющего Горди в охапку, истерически причитая. Другие люди собрались вокруг Сэнборнов.

Никому не было дела до Гомера. На него свалилось что-то горящее. С помощью одной руки и одной ноги он пополз прочь от дома.

– Мы не знаем, что случилось, – сказал Арчи Сэнборн. – Похоже, Гомер спас пацана. Что случилось, Гомер?

Голосовые цепи Гомера были повреждены. Хриплым шепотом он произнес:

– Жарко, жарко, пламя ярко / Хороша в котле…[11]

Отказали его последние цепи. Пляшущие огоньки в глазах умерли, и он превратился просто в груду металла, ожидающую старьевщика.

Пожарник глянул на пылающий особняк и начал поливать соседние дома и деревья, даже не пытаясь спасти дворец МакДональда.

Корнзан всемогущий

Фрэнклин Хан сидел в кафетерии WCNQ с Кассией МакДермотт. Она только что отвергла его тридцать пятое предложение руки и сердца. Вскоре вошел доктор Илья Сорокин, чтобы съесть свой гамбургер в их компании, и положил конец спорам.

Хан был высокий нескладный мужчина с прозрачными глазами, из-за ранней лысины он выглядел старше своих тридцати трех лет. Он работал сценаристом телевизионного сериала в технологии мумкино «Корнзан Всемогущий». Он занимал это место по способностям – запершись в комнате с пишущей машинкой, он мог перемолоть неограниченное количество журнального чтива, радио– и телевизионных сценариев, подобно пауку, прядущему шелк.

Во второй половине дня ожидалось начало съемки первого эпизода второго сезона приключений Корнзана. Этот эпизод должен был войти в историю TV-MP. Мало того, что его придумали специально для трехмерного широкоэкранного стереофонического вещания высокого качества с двойной модуляцией, это было первое коммерческое применение консилинового гипноза для актеров.

В результате гипноза они начинали верить, что во время исполнения своих ролей действительно становятся персонажами, которых изображают. А тридцатиметровая змея, предусмотренная сюжетом, была настоящей тридцатиметровой змеей, выкормленной на гормонах из шестиметровой бразильской анаконды Ильей Сорокиным, открывателем консилина и владельцем «Лабораторий Сорокина». Это шоу подавалось сетью, к которой принадлежал канал WCNQ, как «Фестиваль двухтысячелетия» (то есть празднования 2000 года).

Кассия, высокая роскошная блондинка, спросила Сорокина:

– Как ваша милая маленькая змейка?

– Саша в порядке, спасибо, – сказал Сорокин, маленький человек с узким лицом и торчащей гривой седых волос. (Хан подумал, что «милая» – не совсем то слово для описания гигантской змеи.) – Я скормил ей трех овец, наколотых лекарствами, так что она добрая и сонная. Понадобились все рабочие на съемках, чтобы утащить ее на место.

– Эй, Сорокин! – послышался громкий голос. Мортимер Найт, менеджер программ мумкино, с редеющими волосами, прилепленными к черепу, вышел из столовой для начальства. – Ты знаешь, что ты сделал? Ты нас надул, вот что! Твоя чертова змея вовсе не тридцати метров в длину, как предусмотрено контрактом.

– Привет, Эго, – сказал Хан. – Какая язва у тебя на этот раз?

– Нет? – спросил Сорокин.

– Нет! – Игнорируя Хана, Найт шлепнул по столу. – Мы с Линдом измерили эту штуку стальной рулеткой, и она только двадцать девять метров семьдесят восемь сантиметров.

– Возможно, вы мерили Сашу по внутренней кривой?

– Нет, черт побери! Мы мерили по внешней кривой, абсолютно беспристрастно. Что скажешь?

Сорокин огляделся вокруг с выражением загнанного зайца и обнаружил ассистента менеджера по мумкино:

– О, мистер Джаффи!

Джаффи подошел вразвалку, весь в поту. Найт повторил свой рассказ.

– Что скажете, доктор? – спросил Джаффи.

Сорокин пожал плечами:

– Возможно, гормоны не сбалансированы. Я предупреждал мистера Найта, но он настаивал…

– Вот именно, черт побери! – взвыл Мортимер Найт. – WCNQ обеспечивает предельный реализм в развлечениях! Вы сказали, что можете это сделать. Мне говорили, что вы гений! После этого мне придется быть единственным гением здесь…

– Морт, – сказал Джаффи, – поскольку съемки начинаются сегодня, давай не будем ломать наше расписание из-за двадцати сантиметров змеи.

– Двадцати двух, – отметил Найт.

– Ну, я-то ненавижу змей, и я думаю, что, чем меньше анаконды, тем лучше. Пришли мне уведомление, если считаешь, что это так важно, я и разберусь с доктором Сорокиным.

Джаффи отошел, раскачиваясь как слон. Фрэнклин Хан смотрел на его спину со смешанными чувствами. Бен Джаффи был со всеми обходителен, но, когда дело касалось того, чтобы защитить кого-то в нижних эшелонах от тирании его необузданного подчиненного, Джаффи никогда не было рядом.

Поэтому режиссеры, ассистенты режиссеров, актеры, сценаристы, редакторы новостей, рабочие, реквизиторы, художники и другие сотрудники в подчинении Мортимера Найта корчились в хорошо оплаченном рабстве. Подразделение мумкино управлялось как завод с многочисленным персоналом, так же как кинематографическая студия в Голливуде в те далекие дни, когда Голливуд производил кинокартины для показа в кинотеатрах, куда люди приходили и платили за вход.

Найт взглянул на наручные часы:

– Что с вами не так, люди? Через три минуты начинается индоктринация, а вы тут попусту теряете время со своим кофе. Давайте!

Он огляделся вокруг и обнаружил Ремингтона Далласа, который играл Корнзана.

– Ремингтон! – завопил он. – Индоктринация!

Найт зашагал к выходу, другие повалили за ним. Кассия сказала негромко:

– Фрэнк, я не понимаю, как тебе удается так дерзко держаться с мистером Найтом.

– О, Морт считает высокомерие признаком гения, потому что он сам такой. С ним можно поладить, если оскорбить его раньше, чем он тебя.

* * *

В процедурной Фрэнклин Хан обнаружил, что Эйзенхауэр Линд, режиссер «Корнзана Всемогущего», опередил их. Медсестра вручила Сорокину желтые папки, содержащие медицинские записи Кассии МакДермотт и Ремингтона Далласа. Великий биохимик изучал их, хмурясь сквозь очки.

Линд, высокий, с крупным носом и соломенными волосами подхалим, спросил, слышал ли кто новый лимерик про бородатого старого бармена из Такера. Получив отрицательный ответ, он тут же процитировал стишок. Все рассмеялись, кроме Сорокина, который со всей серьезностью взял из рук медсестры пистолет для прививок и сказал:

– Закатайте шорты, пожалуйста.

Кассия и Даллас задрали шорты, чтобы обнажить наружную сторону бедра на десять сантиметров ниже бедренного сустава. Сорокин проверил пистолет, чтобы убедиться, что капсула с дозой консилина на месте. Затем он прицелился в бедро Ремингтона Далласа и потянул за курок. Послышался щелчок. Даллас моргнул и потер крошечную красную точку на ноге. Заряд консилина впрыскивался с высокой скоростью через кожу и начинал действовать, когда положено.

Сорокин перезарядил пистолет и повторил процедуру с Кассией МакДермотт.

– У вас есть час, чтобы одеться и загримироваться. После этого встречаемся здесь же, и я проведу индоктринацию.

– О́кей, – сказал Ремингтон Даллас.

Обе звезды вышли, за ними отправились и другие.

Даллас был боксером с некоторым опытом статиста в шекспировских пьесах. Невероятно мускулистый молодой человек, довольно беззлобный, что компенсировало почти полное отсутствие собственного соображения. Чистота покладистой личности делала его идеальным субъектом для актерской игры под воздействием консилиновой индоктринации. При отсутствии собственной индивидуальности он воспринимал гипнотические указания для исполнения почти любого эпизода роли и делал это с полным убеждением, не замутненным личными идиосинкразиями.

Хан последовал за Найтом и Линдом по длинным коридорам главного здания WCNQ к съемочной площадке.

– Потише, пожалуйста, – сказал Сорокин. – Саша нервничает. Она настроена против поедания людей…

– Как ты этого добиваешься? – спросил Хан. – Скармливаешь ей перед этим несколько крепких, таких вот как Эго?

– Нет, с помощью электрического шока. Но у змеи так мало способностей к обучению, что действенность очень ограничена. Большой заряд или испуг может стереть настройку.

Северное крыло здания было поделено на восемь площадок для съемок «Корнзана». Среди них островок джунглей, в которых должны были снимать сегодняшние сцены, участок пустыни, главная площадь города Джелибин и так далее.

Все протиснулись через кабели, обходя камеры и осветительные приборы, на площадку с джунглями. Кроме синтетической флоры тропического леса на ней имелись небольшие руины храма или святилища старшего бога Яка, поскольку Корнзан должен был спасать Лулулу. Почти касаясь носом хвоста, храм кружком опоясывала Саша. Взгляд Хана, пробежав по огромной чешуйчатой оливково-серой бочке с широкими пурпурно-коричневыми разводами, остановился на трех небольших, но приметных выпуклостях, которые повествовали о судьбе обколотых овец.

Сорокин подступился к Сашиной полутораметровой голове, чтобы поглядеть на свою любимицу. Змея лежала неподвижно.

– Не надо бояться, – сказал Сорокин. – Саша слишком велика, чтобы быть подвижной. Если она погонится за вами, просто убегайте. Она может перемещаться только в темпе неторопливой прогулки.

* * *

В процедурной же Фрэнклин Хан курил сигарету, ожидая своей очереди. Эйзенхауэр Линд приладил наушники на голову и запустил магнитофон. Послушав несколько минут, он спросил:

– Ты им сказал, чтобы не обращали внимания на камеры и операторов?

– Ага. И это тоже, – ответил Хан.

Внушаемым необходимо было задать выборочную нечувствительность к неуместным элементам сцены. Слишком большая интенсивность иллюзии, под которой они должны играть, могла вызвать у них психотический коллапс.

Найт снова ворвался в процедурную, за ним следовали Илья Сорокин, Кассия МакДермотт и Ремингтон Даллас. Кассия облачилась в своего рода урезанную версию костюма для Марди Гра, мерцающего блестками. Даллас был одет в сандалии и затейливую набедренную повязку. Упряжь из ремешков поддерживала тяжелый длинный меч и большой кинжал. Оба актера таращились вокруг, будто одурманенные, что было характерно для первой стадии консилинового транса.

По команде Сорокина актеры улеглись на кушетки. Эйзенхауэр Линд перемотал запись на начало. Сорокин надел наушники на головы обоих пациентов и включил обе записи. Устройства воспроизведения издавали слабое верещание, поскольку были запущены на четверной скорости.

На пленку было записано краткое изложение истории для актеров, в которой они были Корнзан и Лулулу, соответственно. Сага о Корнзане разворачивалась на воображаемой планете Антон, которая вращалась вокруг Солнца на том же расстоянии, что и Земля, но в другую сторону. Хан сначала назвал планету Антихон, по-гречески «противоземля», и использовал это название в разных фантастических сочинениях и научных исследованиях. Однако Найт решил, что три слога – это слишком много. «Антик» не пойдет, «Тихтон» звучало как торговая марка будильников, так что выбрали «Антон».

Корнзан был сыном одного из земных ученых, Джона Карсона, и его жены. Их космический корабль разбился во время первой экспедиции на Антон, погибли все, кроме младенца Корнзана, который провел детство среди древесных людей Эа. Раскачиваясь вместе с ними на ветвях, он развил колоссальные мышцы. Достигнув несокрушимой зрелости, он стал солдатом удачи у Джурка, злобного короля Джелибина. Однако поссорился с королем и влюбился в его дочь Лулулу.

После побегов и приключений предыдущих эпизодов Корнзан был готов спасти принцессу Лулулу из храма Яка, где жестокий Джурк оставил ее связанной в надежде, что Корнзан, пытаясь спасти ее, будет убит гигантской змеей.

* * *

Фрэнклин Хан развалился в кресле и смотрел на распростертую Кассию, предаваясь фантазиям, в которых она была его подружкой, а кушетка находилась в его собственной квартирке. Мортимер Найт перегнулся через него, чтобы поведать Эйзенхауэру Линду:

– Эй, у меня есть лимерик, который кроет твой:

Лицедей по фамилии Даллас

Так Макбета играл, что казалось

Что во время спектакля

Не смутился б ни капли

Если б публика вся разбежалась[12].

Линд послушно засмеялся, но Сорокин зарычал:

– Заткнитесь!

– Никто меня не заткнет в моей собственной студии, – отрезал Найт.

– Ты же сорвешь индоктринацию, самовлюбленный болван!

– С чего это ты… – Найт перешел на обсценную лексику.

Оба сверкали глазами и рычали друг на друга сценическим шепотом.

– Эй, Эго, прибереги это на потом, – сказал Хан.

Линд добавил свой шепот в общие усилия утихомирить Найта.

– О́кей, – пробормотал Найт. – Как только закончим снимать сезон, этот парень выкатится из WCNQ с голым задом. Он и со змеей нас надул…

– Думаешь, я стал бы с тобой снова работать? – прошипел Сорокин. – Я что, похож на идиота? Погоди, пока я запущу свой новый препарат, и тогда вы все, ублюдки, останетесь без работы.

– А? Какой препарат? – спросил Найт.

– Сомнон-бета. С ним я буду индоктринировать не актеров, а зрителей. Одна лента Хана заменит всю аппаратуру в этом здании.

– Ты имеешь в виду, – сказал Фрэнклин Хан, – что ты уколешь зрителя, прогонишь ленту, а потом в оговоренное время он впадает в транс и ему снится шоу?

– Именно. Никаких актеров, съемочных площадок, инженеров, ничего. Потребитель сочиняет свою собственную историю в соответствии с указаниями на ленте. Он может быть участником или свидетелем. Впечатления гораздо живее, чем то, что можно увидеть на сцене или на экране.

– Ты скользкая гадюка… – начал Найт.

– Змеи вовсе не скользкие. Это будет всего лишь то, что ты заслужил, параноидальный мегаломаньяк.

– Ну, и кто теперь орет? – вопросил Найт. – Ты теперь заткнись!

Лента на диктофоне Кассии закончилась, и он остановился со щелчком. Диктофон Ремингтона Далласа тоже остановился. Сорокин коснулся пальцем губ и снял наушники.

Кассия и Даллас – или принцесса Лулулу и Корнзан Всемогущий, кем они себя теперь воображали, – поднялись и, пошатываясь, удалились. Остальные последовали за ними.

Лулулу отправилась прямиком на площадку с джунглями. Даллас растянулся на кушетке рядом со сценой и закрыл глаза. Около сцены стояли два других актера в костюмах: Роберт Гельбман в роли Джурка, с козлиной бородкой и усами в стиле Фу Манчу, и Уильям Харрис в роли его оруженосца Богара.

Крепыш Джаффи напыжился. Он посмотрел на Сашу, закрыл глаза, содрогнулся и решительно повернулся спиной к ползучему акселерату.

– Все тихо, – скомандовал Найт. – Мы готовы к прогону. Убирай ее, Эйзенхауэр.

Поверх тела Саши рабочие сцены поместили огромную стремянку, как ступеньки для перехода через изгородь. Роберт Гельбман (король Джурк) и Уильям Харрис (Богар) забрались по одной стороне стремянки и спустились по другой, так что оказались внутри круга, описанного туловищем Саши.

В это же время другая пара рабочих связала Лулулу канатом, стараясь не стянуть ее слишком сильно и не смазать ее грим. Когда они закончили, один из них пристегнул карабин на конце каната к упряжи героини. Двое других потянули за свободный конец каната, пропущенного через шкив в дырчатом перекрытии, и подняли Лулулу в воздух. Еще один толкнул ее к телу Саши. Гельбман и Харрис поймали ее, когда она качнулась внутрь круга, опустили на землю, отстегнули и отбросили подъемный канат.

– Камера, – сказал Эйзенхауэр Линд.

Камера заработала, когда Джурк и Богар тащили сопротивляющуюся принцессу вверх по лестнице храма.

Благодаря техническим достижениям телевизионные шоу, снятые по технологии мумкино, стали такими же убедительными, как прямой эфир, так что этот метод теперь использовали в большинстве трансляций. Но из-за ограничений консилиновой обработки эти сцены приходилось снимать одним непрерывным кадром, без дублей, принятых в обычной мумкиношной практике. Если сцена не получалась, ее можно было переделать, но это означало заново накачивать и индоктринировать актеров на следующий день.

Джурк и Богар усадили многословно протестующую Лулулу у входа в святилище.

– Ха-ха! – рассмеялся король Джурк. – Теперь посмотрим, придет ли твой герой тебя спасать и что с ним случится, если придет! – Он подул в маленький инструмент, который издал протяжный вой.

– Что ты делаешь, отец? – закричала Лулулу.

– Это, моя дорогая, мистический зов, который используют жрецы Яка, чтобы призвать Дингу, дух леса. Пошли, Богар!

Всe еще злобно посмеиваясь, король Джурк с важным видом спустился по ступеням храма. Они с Богаром снова перебрались по стремянке обратно, и рабочие убрали ее от тела Саши. Камеры не снимали стремянку и Сашу тоже, потому что предполагалось, что змеи еще нет на сцене. Парочку кадров ползущей Саши вставят после отбытия Джурка. Ни Гельбман, ни Харрис не были под консилином, потому что один плохо реагировал на наркотик, а другой исполнял не такую важную роль, чтобы оправдать дозу.

Лулулу издала пронзительный крик, когда (в теории) увидела змею, выскользнувшую из джунглей. Корнзан, проснувшись, поднялся с кушетки, потянулся и направился к сцене. Попав в поле зрения камеры, он отпрянул при виде Лулулу и Саши. Он начал красться вперед, перебегая от куста к кусту, иногда прикрывая глаза рукой.

Корнзан привлек внимание Лулулу свистом и бросанием камешков. Лулулу издала трогательный писк и подняла связанные руки.

Корнзан огляделся и нашел удобную лиану. Кинжалом он отрезал нижний конец, хорошенько ухватился за свисающий верхний и качнулся на нем через тушу Саши, вверх по дуге к началу ступеней в храм. Задержавшись только чтобы закрепить висящий конец лианы, он помчался вверх по ступенькам и заключил Лулулу в мускулистые объятья.

Разрезав ее путы, Корнзан пылко овладел ею. Когда диалог опять стало можно различить, он развивался так:

Лулулу: Но как ты меня нашел, Корнзан?

Корнзан: Дорогая, моя страсть так огромна, что инстинкт влечет меня к тебе, где бы ты ни была. (Протяжный поцелуй.) Позволь мне унести тебя отсюда, чтобы ты стала моей подругой в чистом свободном мире.

Лулулу: Но шпионы и армия отца последуют за нами да самого дальнего конца Антона.

Корнзан: Пусть только старик сунется! Он узнает, куда заведет его охота на взращенного в дикости варвара. (Корнзан подпрыгивает и хватается за рукоять меча.) Ну, черная полуночная ведьма! Что тут творишь?[13]

Среди зрителей повсеместно случился отвал челюсти. Найт в ярости повернулся к Хану и прошептал:

– Эй, этого нет в сценарии, не так ли?

– Черт, нет! – сказал Хан. – Это Шекспир.

Найт изобразил, что выдирает волосы на голове:

– Но как… почему…

Сорокин поманил их. Найт и Хан последовали за ним, и, когда они отошли достаточно далеко от площадки, чтобы их голоса не попали на звуковую дорожку, Сорокин сказал:

– Я предупреждал, что ваши разговоры повлияют на индоктринацию. Это же тот самый стих. Я не специалист по Шекспиру, но разве эта вставленная строчка не из Макбета?

– Да, – сказал Найт, глядя назад, на сцену. – Будем надеяться, что она единственная. Ремингтон, похоже, вернулся к сценарию. Мы сможем вырезать этот ляп.

Все трое потянулись обратно на сцену, где Корнзан опять объяснял Лулулу свой план в перерывах между поцелуями, а она, казалось, и не заметила нелицеприятного обращения, адресованного ей.

Корнзан: Если бы мы смогли завоевать юг от джунглей до равнин Сырпа, Зеленые Люди подружились бы с нами. Я постиг от них искусство войны в молодости. Я отважусь на все, что может человек. Явись медведем русским, страшным носорогом, гирканским тигром, чем-нибудь другим, и я не дрогну. Можешь появиться опять живым, и вызови на бой, и выругай девчонкой, если струшу, но в этом облике не приходи! Ступай отсюда! Скройся, мертвый призрак![14]

Линд покинул площадку в смятении.

– Ему становится только хуже, – сказал Сорокин.

– Что нам делать? – спросил Линд.

– Нам лучше бы прекратить снимать и дать им антидот, пока мистер Даллас не принял по ошибке кого-нибудь за шекспировского персонажа и не попытался убить его.

Лицо Найта приобрело апоплексический оттенок. Кулаки его сжались, глаза дико вращались, он попеременно то краснел, то бледнел. Его трясло от стараний не поддаться позыву громко и пронзительно закричать.

– Вы… вы говорите, что мы должны прервать сцену в середине и дать им антидот? И потерять целый день съемок?

– У вас останется то, что уже снято, – сказал Сорокин. – Теперь, когда с Далласа слетел гипноз, невозможно предсказать, что он сделает.

Найт заскрежетал зубами:

– А потом что?

– Вы не можете просто подойти к ним и сказать, перестаньте играть, пожалуйста. Они в трансе, и, если вы их прервете или принудительно столкнете их сознание с чем-нибудь неуместным, у них начнутся конвульсии. Именно так умер Кэри Чэмберс.

– Не говоря уже о том, что Ремингтон сделает, если примет вас за Макдуфа, – добавил Хан.

– О боже! – Найт воздел кулаки к равнодушным небесам. – Что же нам тогда делать?

– У вас есть капсулы анестола для пистолета для инъекций в процедурной? – спросил Сорокин.

– Откуда мне знать? Пойдем посмотрим.

Найт схватил маленького ученого за запястье и утащил его.

Хан снова повернулся к сцене. Корнзан расхаживал туда и обратно, держась рукой за подбородок и бормоча:

Мы дни за днями шепчем: «Завтра, завтра»

Так тихими шагами жизнь ползет

К последней недописанной странице.

Оказывается, что все «вчера»

Нам сзади освещали путь к могиле.

Конец, конец, огарок догорел!

Жизнь – только тень, она – актер на сцене.

Сыграл свой час, побегал, пошумел —

И был таков. Жизнь – сказка в пересказе

Глупца. Она полна трескучих слов

И ничего не значит[15].

Как к месту, подумал Хан, обернулся на шум и увидел бегущих назад на цыпочках Найта и Сорокина. Найт держал пистолет для инъекций, а Сорокин – иглу для шприца. Найт выдохнул:

– Эй, Эйзенхауэр, куда, к чертям, подевался Боб Гельбман?

– Только что ушел, – ответил Линд. – Он закончил на сегодня.

– О нет! – Найт яростно сверкнул очами. – Так. Вот что мы сделаем. Док Сорокин – единственный, кто знает, как использовать этот пистолет и иглу. Если он подойдет к Ремингтону в своем обычном наряде, Ремингтон отрежет ему голову, думая, что он один из шайки Джурка, или упадет в припадке с пеной на губах и, вероятно, умрет по причине крушения его иллюзии. Если док нарядится как персонаж с Антона, Ремингтон просто отрежет ему голову. Точка.

– Что же тогда? – спросил Хан.

Найт вперил во Фрэнклина Хана такой недвижный взгляд, что Хан пожалел, что вообще заговорил.

– Я собирался попросить Гельбмана взойти на сцену и вовлечь Ремингтона в рубку на мечах, чтобы док подкрался к нему сзади и выстрелил в него вот этим. Но, поскольку Боб ушел, вы ближе всего к нему по размерам и внешнему виду. Так что марш в костюмерную и влезайте в костюм короля Джурка, быстро!

– Но, Эго! – возразил Хан. – Я же не рубака; я просто пишу этот бред. И ты же не хочешь, чтобы твоему лучшему сценаристу снесли голову!

– Нет времени на споры. Делай, что говорят, или вылетаешь. И не бойся Ремингтона. Фехтование, которому его учили, для красоты, а не для того, чтобы убить кого-то.

– Но…

Найт схватил Хана за запястье и потащил его, протестующего, к гримеркам. Сорокин следовал за ними.

Когда Хан и Сорокин снова появились на сцене, оставалось еще девять минут съемки. Они были одеты как Джурк и Богар соответственно, хотя и без грима, к тому же очки Сорокина не способствовали маскировке.

Найт прошептал наставления импровизированным актерам и толкнул их к сцене. Среди рабочих распространился слух, что что-то пошло не так, и люди столпились у ограничительных линий, чтобы поглазеть. Корнзан продолжал декламировать:

К оружию, к оружию – и в поле!

Коль скоро то, что он сказал, не ложь,

Ни здесь, ни там спасенья не найдешь.

Я жить устал, я жизнью этой сыт

И зол на то, что свет еще стоит.

Бить сбор! Тревогу! Если гибель мне,

Хочу погибнуть в воинской броне[16].

Он резко обернулся к Лулулу:

– Пойдем же, возлюбленная. В любую минуту может вернуться твой отец-злодей. Сам я слишком горд, чтобы бежать от всей его армии, но боюсь, как бы он не навредил тебе.

Лулулу: Но, Корнзан, как же мы переберемся через эту ужасную змею?

Корнзан: Так же, как это сделал я, на этой лиане.

Я как цепной медведь. Бежать нельзя,

Но буду защищаться от облавы.

Кто женщиною не рожден?

Лишь он мне страшен[17].

Фрэнклин Хан, проклиная длинный меч, который бился в его колени, и выступающие детали костюма, которые тыкали его в самые неожиданные места, взобрался на стремянку, снова перекинутую через тело Саши. Слезая вниз по другой стороне стремянки, стуча ножнами по ступенькам, он слышал, что за ним лезет Сорокин. Затем он направился вверх по склону к храму Яка.

Корнзан: Один добрый взмах, и готово… но погоди, что это? Клянусь всеми богами Антона, сам король Джурк! Входит первый убийца!

Лулулу: Как странно. Он выглядит иначе, чем несколько минут назад.

Корнзан: Он сбрил бороду, но я бы узнал это глумливое лицо где угодно.

Каким мечом

Ни угрожал бы женщиной рожденный,

Я буду цел без всякой обороны[18].

И Богар тут! А-а-а!

Корнзан, выхватив меч, легко спрыгнул с верхней ступеньки храма на площадку перед ним. Он обнажил клыки и издал такой звук, будто порвали железный лист. Это был звериный рык неукротимого варвара, заслышав который все звери Антона скрывались в своих норах.

Лулулу закричала:

– О Корнзан, постарайся не убивать его! Он все же мой отец!

Не обращая внимания на просьбы Лулулу, Корнзан ринулся вперед, оскалив зубы, опустив голову ниже плеч, в позе неандертальца. Он произнес:

Я не сдамся.

Перед Малькольмом землю целовать

И яростной толпы проклятья слушать?

Хотя Бирнам напал на Дунсинан

И не рожден ты женщиной, мой недруг,

Мне хочется, свой щит отбросив прочь,

Пробиться напролом в бою с тобой,

И проклят будь, кто первый крикнет «Стой!»[19]

– Заходи сзади, – сказал Хан Сорокину, и тут налетел вихрь.

Клац! Звяк! Клац! – зазвучали мечи. Хан отчаянно защищался. Он знал, что бутафорские мечи тупые, так что даже если Корнзан до него дотянется, то не снесет голову Хана с плеч целиком – только половину. Хотя Хан и фехтовал несколько раз с Ремингтоном Далласом просто для забавы, он был совсем не подготовлен к этому.

Хан отступал, парируя удары. Он смутно различал Илью Сорокина за спиной Корнзана, тот пытался сделать укол пистолетом для инъекций. И тут Фрэнклин Хан подвернул ногу на бутафорском корне, поднимаясь, неловко парировал удар и почувствовал, что меч выбит из его руки. Он описал дугу в кондиционированном воздухе и упал со звоном на бетон за пределами сцены.

Прежде чем Корнзан успел сделать тигриный прыжок, чтобы прикончить жертву, Сорокин метнул пистолет. Снаряд ударился в затылок Корнзана. Будучи легкой конструкцией из пластика и алюминия, пистолет отскочил. Этого едва хватило, чтобы отвлечь внимание могучего наемника. Корнзан резко обернулся, завопил и бросился на Илью Сорокина, крича:

Чтоб черт тебя обуглил, беломордый!

Ты отчего так бледен? Вот глупец![20]

Сорокин бросился наутек. Фрэнклин Хан, помедлив с полсекунды, побежал за Корнзаном. Поскольку прямая линия, которая начинается внутри круга, неизбежно должна его пересечь, путь Сорокина привел его к телу Саши в шести метрах от головы змеи. Стремянка лежала с другой стороны круга, поэтому, чтобы добраться до нее, Сорокину пришлось бы пробежать две трети пути вдоль замкнутой кривой, образованной Сашей.

Маленький ученый оперся о чешуйчатую спину руками и то ли перепрыгнул, то ли перелез через препятствие. Он восстановил равновесие на другой стороне и снова припустил бегом. От прикосновения Саша проснулась, впервые с начала съемок ее голова начала подниматься с земли, будто рабочий орган тяжелой землеройной машины.

Корнзан, топающий за Сорокиным, взлетел в прыжке над туловищем рептилии. Возможно, он не рассчитал, возможно, его подвела неровность поверхности, но перепрыгнуть Сашу он не смог. Вместо этого он приземлился прямо на змею. Поскользнувшись на чешуе, Корнзан с шумом грохнулся за пределами круга, молотя руками и ногами. Ударившись о тело змеи, он случайно вонзил в него меч на глубину нескольких сантиметров. Орудие застряло вертикально и покачивалось в такт движениям рептилии. Франклин Хан взлетел сразу позади Корнзана, но с бóльшим умением или удачей чисто перепрыгнул через змею, разминулся с мечом и приземлился на Корнзана. Когда Хан пришел в себя, он обнаружил, что оседлал распростертого благородного дикаря, как массажист, который сейчас начнет месить мышцы клиента.

Чувствуя, как воин под ним напрягает мускулы, собираясь сбросить, а потом, предположительно, разорвать его на куски, Хан с размаху приложил Корнзана в челюсть. От удара пострадали костяшки рук Хана, но Корнзан был ошеломлен. Хан вытащил кинжал, который носил в сумке, схватил его за тупое лезвие и стукнул Корнзана по голове массивной изукрашенной рукоятью. От трех таких ударов искатель приключений вырубился.

Внимание Хана привлек звук, похожий на шипение струи пара под высоким давлением. Он посмотрел вверх и увидел голову Саши, нависшую над ним на десятиметровой шее. Голова, раскачиваясь, приближалась к нему.

Обычно Саша была безобидна, не из сознательной кротости, а просто из-за тупой медлительности. Кроме того, ее накачали наркотиками. Тем не менее, если на тебя вскарабкались, а потом свалились два человека, поневоле выйдешь из ступора, а дырявить шкуру бутафорским мечом просто возмутительно. Саша была сердита.

Почти метровый зеленовато-желтый раздвоенный язык, выползший из щели рта, помотался из стороны в сторону и спрятался обратно, пропуская окружающий воздух через обонятельные рецепторы на нёбе. Метровая челюсть распахнулась, чтобы издать еще одно мезозойское шипение.

Хан оттолкнулся от лежащего Корнзана и почти поднялся. Долю секунды он колебался, бежать ли отсюда к чертовой матери или попытаться схватить полубессознательного актера и оттащить его подальше от опасности.

Мортимер Найт кричал:

– Если она сожрет нашу звезду, конец всему шоу!

Менеджер программ бросился вперед, протягивая руки, как раз когда Хан тоже принял решение спасать Далласа, что говорит в его пользу, поскольку Даллас был его соперником в борьбе за любовь Кассии МакДермотт.

Найту досталось запястье, а Хану – щиколотка. Каждый начал тянуть, но в противоположных направлениях. Сто килограммов Ремингтона Далласа обесценили их усилия. Так они никуда и не двинулись.

Пару секунд они, пыхтя, тужились над актером. И тут Саша нанесла удар. Поскольку Найт был ближе других и самым шумным, змея бросилась на него, повернула голову и ухватила киношника сзади за бедра – по одной челюсти на каждом бедре.

Найт выпустил Далласа, и его потащили назад, бьющегося и кричащего. Саша сделала глотательное движение, продвинувшись на зуб или два в процессе заглатывания Найта задницей вперед.

Если бы змея свила кольцо вокруг Найта, это бы прикончило Эго мгновенно. Но то ли Саша посчитала эту добычу слишком маленькой, чтобы давить ее, то ли поленилась скрутить свою чудовищную тушу нужными кольцами. Как говорил Сорокин, с одиннадцатью тоннами веса особо не поактивничаешь.

Саша начала вытягивать свою нижнюю челюсть, подвижную в суставе: сначала одну сторону, потом другую. Поскольку зубы неядовитых змей – это относительно тонкие штырьки, направленные в сторону горла, всякое усилие Найта только глубже погружало их в его тело.

Когда Найт выпустил Далласа, Хан утащил актера назад на несколько шагов, прежде чем понял, что Найт сейчас в бóльшей опасности. Поднялся гул голосов тех, кто был свидетелем этой сцены. Джаффи выкрикивал приказания Линду, который выкрикивал приказания двум ассистентам режиссера, которые орали друг на друга, веля поторопиться и сделать что-нибудь. Рабочие сцены ограничились тем, что выкрикивали советы Найту.

Хан увидел меч Корнзана, все еще торчащий из спины Саши. Он шагнул вперед, выворотил меч, переместился туда, где Найт корчился в пасти змеи, ухватился за рукоять двумя руками и нанес удар с плеча. Его мишень находилась в неловком положении, поскольку вес тела Найта был слишком велик, чтобы змея могла оторвать его от земли. Удар мечом прошел мимо Сашиной головы и оцарапал Найта, наполовину срезав его правое ухо. Найт заорал еще громче.

Фрэнклин Хан ударил снова, прицелившись получше. На сей раз меч угодил змее как раз между глаз. Чешуя и кости захрустели под тупым лезвием. Саша зашипела сквозь набитый рот и начала сдавать назад, сгибая шею зигзагом и таща Найта по земле. Ее инстинкты и структура ее зубов не давали ей выпустить Найта. Хан следовал за ней, нанося удары. Змеиные кости не очень крепкие; проблема была в том, чтобы найти в этой чудовищной голове небольшой нервный узел, который служил Саше мозгом. Хрясь! Хрясь! Тело Саши извивалось и бугрилось. Одним движением хвоста она опрокинула семь прожекторов и две камеры и сломала ногу оператору; мах в противоположном направлении разнес храм Яка. Зрители бросились врассыпную, как стая воробьев.

Хан рубил чешуйчатую голову, пока тело не перестало извиваться и огромные челюсти не разжались. Змея лежала неподвижно, не считая рефлекторных подергиваний. Саша была мертва.

Прозвучал колокол, объявляющий конец съемок. Фрэнклин Хан поискал глазами Кассию МакДермотт: она вышла из консилинового транса, когда услышала колокол, как и было предписано гипнозом.

– Боже мой, Фрэнк, чем это ты тут занимался? – запричитала она. – И что случилось с мистером Найтом? И… о, бедный Ремингтон!

* * *

Мортимер Найт и травмированный оператор лежали в процедурной. Когда врачи закончили работу, Найт возвысил хриплый голос:

– Я хочу видеть этого парня – Хана!

– Я тут, Эго, – сказал Хан. – Что они говорят? Когда ты будешь на ногах?

– Через пару недель. Ничего страшнее нескольких проколов, не ядовитых. – Найт сверкнул глазами из глубины подушки; его правое ухо полностью закрывала повязка. – И клянусь богом, к тому времени, когда я поднимусь, тебя здесь не будет. Ты уволен!

– Я? Но я думал, что спас тебе жизнь!

– Черта с два! Ты все испортил! Ты уничтожил эпизод сериала! Ты не удержал Далласа в игре, чтобы Сорокин смог уколоть его. Ты почти отрезал мне ухо. Ты убил Сашу, и мы должны будем заплатить «Лабораториям Сорокина» за змею.

– Боже правый, Эго, ты бредишь! Если бы я не убил змею, ты бы сейчас мог сыграть роббер в бридж с теми тремя овечками у нее внутри…

– В любом случае ты слишком наглый и непослушный! Убирайся! Вон с площадки! Возьми, что тебе причитается, и убирайся! – кричал Найт.

– Послушайте! – сказал врач Хану. – Я не знаю, кто вы такой, но я не могу позволить вам так возбуждать моего пациента.

– Это вы мне? – произнес Хан с горькой иронией. Но вышел.

Поразмыслив, он решил, что, раз его работа под угрозой, лучше не сидеть сложа руки, вернулся в свой офис и сел переписывать сценарий. Он придумал, что Корнзан и Лулулу угодили в ловушку в заброшенном городе Гуор, подстроенную муклуками (расой антонианских вурдалаков, которые оставляли головы дома, а тела посылали искать жертв на удаленном телепатическом управлении), но тут вошла миссис Маззатента, секретарша Линда, с какими-то бумажками. Хан обнаружил, что это чек с его зарплатой за следующий месяц и уведомление об увольнении.

Фрэнклин Хан таращился на уведомление, пока не осознал, что происходит. Тогда он отправился к Джаффи, чтобы протестовать, но тот печально улыбнулся и сказал:

– Мне бы очень хотелось помочь тебе, Фрэнклин, мой мальчик. Ты хорошо работаешь. Но я не могу отменять приказы Эго, если не готов его уволить, а ты знаешь, что случится, если я велю оставить в его департаменте того, кто ему не нравится.

– Ты же его босс? Или нет? – спросил Хан с напором.

– Иногда я сам гадаю. Я знаю, что Эго – выродок чистейшей воды, но он гений и он приносит деньги.

Бен Джаффи вылез из кресла и обошел стол, чтобы похлопать Хана по плечу.

– Не принимай это близко к сердцу, Фрэнк. Ты всегда найдешь хорошую работу где-нибудь.

Когда около пяти часов вошли Кассия МакДермотт и Ремингтон Даллас, Фрэнклин Хан собирал вещи.

– О, Фрэнк, – проговорила Кассия, – мы хотели сказать, как мы огорчились, когда узнали, что тебя уволили, и еще поблагодарить за то, что ты сделал в тот день.

Хан пожал плечами:

– Да пустяки.

– Мы еще хотели тебе сказать о нашей помолвке, можешь нас поздравить.

– Что?

– Да, похоже, что мы и в самом деле Корнзан и Лулулу, духовно.

– Вот это да, – сказал Хан. Даллас стоял и молча сиял. – Хорошо вам провести время, ребята.

На выходе они встретили входящего Сорокина. Кассия сказала:

– Мне жаль вашу змею, Илья. Вы были привязаны к ней?

Сорокин пожал плечами:

– Да ерунда. Змеи недостаточно отзывчивы для домашнего животного, а кормить Сашу было очень дорого.

– Мне всегда хотелось сняться с ней в сцене заклинания змеи – «Кассия и Саша». Всего хорошего.

– Я еще кое-чего не понимаю, мой дорогой Хан, – сказал Сорокин. – Может, вы сможете это объяснить?

– Что?

– Пропала капсула с анестолом. Когда я пытался уколоть Далласа, пистолет не сработал, поэтому я его отбросил. Позже, когда я руководил выносом останков Саши, я подобрал его с полу в том месте, где стоял Найт.

– Думаешь, он подсунул тебе пустой пистолет специально, чтобы Ремингтон нам головы снес?

– Да, я так и подумал.

– Но почему? Я знаю, конечно, что Эго – отъявленный тип…

– Потому что я в припадке ярости неосторожно рассказал ему про мой новый сомнон-бета. Он быстро вычислил последствия моего глупого хвастовства. Возможно, он думал, что я еще не закончил процесс или не все оформил, поэтому, если он сможет подстроить мою смерть, секрет уйдет вместе со мной в могилу. Таким образом, радиотелевизионный бизнес не будет разрушен.

– Что ты будешь делать? Позвонишь жандармам?

– У нас нет никаких доказательств. Лучше оставить это все и удовлетвориться тем, чтобы подоить WCNQ на несколько миллионов.

– Ты говоришь «у нас» условно, имея в виду себя, не так ли?

– Нет, я имею в виду нас с тобой. Тебе бы пригодился миллион долларов?

– Конечно, но почему я? – спросил Хан.

– Ты сегодня спас мне жизнь.

– Да не-е-ет, я бы не сказал. Я просто гнался за Ремингтоном, но ты уже скрылся, когда я его настиг.

– Но у тебя были правильные намерения. Кроме того, отчасти тебя уволили из-за меня. По разговору чувствуется, что у тебя хорошее деловое чутье, так что ты мой партнер. Мне нужен кто-то, кто будет заниматься делами, а моего последнего партнера пришлось отправить в тюрьму. Собирай свои вещички, пожалуйста.

* * *

Месяц спустя, в субботу утром, Фрэнклин Хан сидел за столом в офисе «Лабораторий Сорокина», рассматривая большой и красивый чек, представлявший его долю из первого платежа WCNQ за то, чтобы Сорокин не патентовал сомнон-бета. Хан позвонил Кассии, чтобы поделиться с ней удачей.

– Это прекрасно! – воскликнула она. – Хотела бы я видеть лицо Эго. Сколько, ты сказал? Можно я тебе перезвоню через пару минут? Пока.

Десять минут спустя Кассия перезвонила Хану.

– Я просто хотела сообщить Ремингтону, что разрываю нашу помолвку.

– А?

– Да. Он прекрасный жеребец, но, как ты и говорил, мозгов у него не больше, чем у Саши. А теперь я просто думаю, не захочешь ли ты меня позвать на свидание.

– Конечно! – завопил Хан. – И мне даже не надо покупать паричок?

Пять минут спустя Фрэнклин Хан положил трубку с выражением блаженства от услышанной лжи. Это выражение мерцало еще секунду, пока он не поймал взгляд Сорокина с другого конца комнаты. Хану показалось, что он смотрит на него как на одно из мелких подопытных животных в лабораториях.

Сорокин не сказал ему, что он ведет себя как осел; он просто транслировал ему это мнение одним пронизывающим взглядом и снова вернулся к своим бумагам.

Но, с другой стороны, подумал Хан, Илья старый, угрюмый, циничный и, вероятно, никогда не был влюблен.

Реликт

– Люди весом в четыреста килограммов! – сказал маленький шустрый тип.

Профессор в твиде говорил громко, перекрывая гудение реактивных турбин:

– Вы никогда не были в заповедниках гигантропусов?

– Нет, – ответил шустрый. – Я видел их фотографии в воскресной газете, но в Озарке никогда не был. Много раз пролетал над ним, но до сих пор не было случая остановиться.

– Мой дорогой! После того как завербуете своих футбольных игроков в Спрингфилде, заезжайте в Маскоги, и я вас отвезу в этот заповедник.

– Как туда попасть? – с сомнением спросил шустрый.

– Самолеты туда летают, но на вашем месте я бы сел на поезд. Невозможно увидеть страну, если просвистишь над ней на высоте десяти миль. – Он взял карточку и что-то нацарапал на ней. – Вот вам. Я Фрайбуш, преподаю антропологию в университете Торонто. Я и сам сюда приехал посмотреть на гигантропусов.

– Меня зовут Гроган. Оливер Гроган, – сказал он. – Менеджер «Чикагских волков». – Они пожали руки. – Нет ли там каких… э-э-э… опасностей? С этими человекообразными, если судить по описанию, в расшибалочку не поиграешь.

Профессор Фрайбуш фыркнул:

– Никакой опасности. Правительственный агент следит за ними, и, если кто-то из них озлобится, его тут же вытолкают, чтобы не беспокоил людей.

– Вы имеете в виду, их бьют?

– Нет, я же говорил, суд постановил, что гигантропусы юридически человеческие существа, с правами, привилегиями и все такое. Их просто перемещают в другую часть заповедника, где они уже не могут хватать за руки за ноги посетителей нормального размера, когда выйдут из себя. – Гроган моргнул. Фрайбуш продолжал:

– В чем дело? Разве вы не хотите поехать? Вы не обязаны; я просто думал оказать вам услугу. Кстати, об услуге…

– О, конечно, я поеду. С радостью. Только скажите, откуда они вообще берутся? Я думал, что такие, как они, вымерли миллионы лет назад.

Фрайбуш щелкнул языком:

– Так и есть, но их воссоздали.

– Как это возможно, а? Я не хочу, чтобы кто-нибудь воссоздал динозавра или еще кого у меня на заднем дворе.

Фрайбуш улыбнулся:

– Слышали про братьев Хек?

– Не-а.

– Это двое немцев, которые воссоздали вымерших зубров пару сотен лет назад.

Фрайбуш взглянул в иллюминатор на плоскую коричневую землю далеко внизу, на которой речные системы рисовались набором линий, как прожилки на высохшем листе.

– Зубры – это большие дикие коровы, которые жили в Европе примерно около 1600 года, что-то вроде техасских лонгхорнов. Хотя все дикие зубры были истреблены, их скрещивали с домашним скотом, особенно в Испании и Венгрии. Братья Хек собирали современный скот, в котором находили следы крови зубров, и скрещивали их, пока не вернули первоначальный вид. Это оказалось легче, чем они ожидали; через несколько поколений у них уже было стадо настоящих зубров. Эти звери встречаются сегодня в европейских парках.

– Вы, ученые, – сказал Гроган, – вечно придумаете что-нибудь несусветное. И то же самое сделали с этими гигант… с этими человекообразными?

– Грубо говоря, да. Когда после мировых войн отработали методы экстракорпорального вынашивания – по-вашему говоря, детей в пробирках, – американец по имени Хюбнер увидел возможность воссоздать древних людей по останкам таким же способом, и он начал набирать добровольцев, в которых были следы крови неандертальцев и прочих таких же. Вот тебе опять Златовласка.

Бортпроводница объявила чистым дикторским голосом:

– Мы приземляемся в Спрингфилде, штат Миссури. Пассажиры до Спрингфилда, не забудьте ваши вещи, пожалуйста. Все должны пристегнуть ремни безопасности.

– Продолжайте, – попросил Гроган.

– Ну, – сказал Фрайбуш, – это потребовало много больше времени, чем с зубрами, потому что найти такие наследственные признаки среди людей труднее и потому, что поколение людей живет в несколько раз дольше, чем поколение скота. Однако в итоге у них все получилось; за проект отвечал правнук Хюбнера, когда его закрыли. Вот почему у нас есть заповедник с неандертальцами в Испании, с гигантропосами в Оклахоме и так далее.

– А чем эти люди-обезьяны занимаются?

Фрайбуш пожал плечами:

– Некоторые простые фермерские работы – это все, чему их можно научить.

Гроган посмотрел на часы:

– Не хотите ли заключить небольшое пари – коснемся ли мы земли до или после времени прибытия по расписанию? Скажем, на сотню баксов?

– О, тогда меня точно стошнит!

* * *

Неделю спустя Оливер Гроган нашел профессора Фрайбуша в его отеле в Маскоги и сказал:

– А что, док, как насчет того, чтобы поехать посмотреть на этих человекообразных, как вы предлагали?

– Ясное дело. Как у вас там все вышло с вашими футболистами?

– Паршиво, ни одного не подписал. Деревенские увальни уже не те, что раньше.

У въезда в заповедник профессор зарегистрировал Грогана. Маленький человек, блестя потной лысиной на солнце, во время поездки нервничал все сильнее и сильнее, а вид двух больших винтовок в сторожке смотрителя его совершенно не успокоил.

– И как далеко эти ги… гигантусы? – спросил он.

– Одна деревня всего в полумиле по этой дороге. Легкая прогулка.

– Мы что, должны пешком идти?

– Конечно. На машине туда нельзя.

– А охранника или еще кого-нибудь они не посылают?

– Ну, не с нами. Они же меня знают.

Гроган отдувался, чтобы поспеть за профессором, который оказался гораздо более спортивным, чем выглядел.

После пятиминутной прогулки он внезапно остановился:

– Что это?

Он имел в виду странный, еле слышный звук, рокот вроде того, каким лев разминается перед вечерним рыком.

– Да это один из мальчиков, – сказал Фрайбуш. И позже добавил: – Их тут несколько теперь.

В маленькой лощине трава была подстрижена на участке около акра, а вокруг этого участка расположились пять больших мохнатых существ, четыре мужских и одно женское. Двое мужчин и женщина лежали на спинах и дремали, другие двое мужчин перебрасывались мячом.

Гроган не осознавал, насколько они велики, пока не подошел к ним поближе и вынужден был смотреть в их лица снизу вверх. Они были около трех метров ростом, более массивно сложены, чем обычные люди, с выдающимися вперед звероподобными лицами и сутулой осанкой обезьянолюдей из учебника эволюции. Гроган с легкой тошнотой осознал, что мяч, который они бросали и ловили, был набивным мячом для лечебной гимнастики.

– Эй, Джордж, – позвал профессор.

Ближний к нему обезьяночеловек оглянулся, по-звериному улыбнулся и вразвалку приблизился.

– Джордж, – продолжил Фрайбуш, – я хочу тебя познакомить с моим другом мистером Гроганом. Джордж Этельберт, помощник вождя северного племени.

Гроган недоверчиво подал монстру руку. Это было как пожать руку трехлетнему младенцу, только наоборот.

Гроган, немного по-дурацки ухмыляясь, сказал:

– Моя приехал из Чикаго. Прилетел на большой птице. У вас тут э-э-э… приятно.

Обезьяночеловек наморщил низкий лоб.

– В чем делом, мистер? – пророкотал он. – Вы иностранец или фто?

– Да я это… я не знал, что вы, ребята, хорошо говорите по-английски, – сказал Гроган. – Я так понимаю, что вам тут больше нравится, чем с мамонтами и другими штуками, а?

– А? – удивился Джордж Этельберт, поворачиваясь к Фрайбушу. – Проф, что не так с этим парнем? Я мамонта отродясь не видел, кроме как однажды на картинке в книжке.

– Простите меня, простите, – сказал Гроган. – Я думал… ну, что вы не такие, что вы как те, которые жили… ох, забудьте об этом. Говорите лучше вы, профессор.

– Не покажешь нам, что где, Джордж? – попросил Фрайбуш.

– Как насчет того, чтобы меня отпустить, пусть Зелла хоть раз это сделает? – сказал Этельберт. – Мы тут играем.

– О́кей.

– Зелла, – проревел Этельберт.

Поскольку самка продолжала громоподобно храпеть, он размахнулся и швырнул медицинский мяч, который отскочил от ее ребер с таким звуком, будто попал в басовый барабан.

– Эй, ты-ы-ы… – завыла самка, перекатываясь на ноги. – Вот я тебя сейчас… – и она помчалась, как сердитый слон. Этельберт шагнул в сторону в последнюю секунду и уклонился от наскока. Она едва не наступила на двух нормальных мужчин, и оба монстра расхохотались при виде нырков Фрайбуша и Грогана. Самка, очевидно, уже успокоившаяся, одарила Этельберта шлепком по спине, который свалил бы носорога.

– Конечно, я повожу этих козявок вокруг, а потом подложу змею тебе в койку, чтобы ты знал, как обращаться с дамой, – пригрозила она. – Куда хотите пойти, гаврики?

– Профессор, – сказал Гроган, понизив голос и боязливо глядя на волосатую спину Зеллы, вышагивающей по пыли впереди него, – она мне напоминает мою вторую жену. Я знаю, что выставил себя тупицей, но из того, что вы рассказывали, у меня сложилось впечатление, что эти люди не сильно крепки умом. По их разговорам такого не скажешь.

– У каждого по-разному, – сказал Фрайбуш. – Они не чистокровные гигантропосы, знаете ли; потребовалось бы гораздо больше поколений, чтобы вывести все человеческие гены. Более того, Джордж необычно смышлен для гиганта; практически гений, что уравнивает его с человеческим существом среднего интеллекта.

– Хм…

Гроган шел молча и размышлял, когда Зелла указала на огромный амбар и такие же огромные хижины.

Их вид сподвигнул Грогана на замечание:

– Они выглядят довольно грубыми. Не проще ли было привезти домики из города на тягаче? Пара хороших рабочих поставили бы такой домик за день.

Фрайбуш покачал головой:

– Пробовали, и это почти уничтожило этих реликтов. Они обленились и не хотели ничего для себя делать. Пусть живут в меру своих усилий, даже если у них не все получается. – Продолжая, Фрайбуш сказал: – Вот какое дело, мистер Гроган, мне нужно обсудить с Зеллой кое-что касательно их образования. Почему бы вам не подождать здесь? Можете посидеть вон на той скамье или погулять вокруг; вы в безопасности.

– О́кей, – безропотно согласился Гроган.

Когда они ушли, он побродил туда-сюда под сонным солнцем, поднимая пыль немощеной улицы, которая оседала на его начищенные башмаки. Он заскучал; все выглядело как обычная ферма в глухом лесу, только вдвое больше против обычных размеров, а фермы никогда особо не возбуждали Оливера Грогана. Он зевнул и растянулся на тесаной вручную скамье, чтобы подремать минутку, пока профессор занят своими делами.

Едва он успел закрыть глаза, чей-то голос сказал:

– Эй, ты!

Гроган поднял голову, после чего вскочил на ноги. Перед ним стояло еще одно из этих созданий. По его размеру и относительно безволосому телу он решил, что перед ним детеныш этого вида. Гроган, который и о человеческих детях знал немного, предположил, что его возраст может быть около двенадцати лет. Так или иначе, но росту он был такого же, что и сам Гроган, но гораздо тяжелее его пятидесяти пяти килограммов.

– Да? – сказал он, прижимаясь к скамье и надеясь, что профессор скоро вернется.

– Ты еще одна козявка, точна?

– Ну, вроде того, если вы так зовете обычных людей.

– Ты с профессором приехал?

– Ага.

– Дашь мне жвачки, а?

– У меня нет.

– Да ладно! У всех козявок есть жвачка. Почему ты не хочешь поделиться?

– Отстань! Сказал же, у меня нет! – Гроган начал сдвигаться вокруг своего мучителя, чтобы было куда бежать.

– Ну, давай! Почему не даешь? Я ж тя ласкава просил, нет что ли?

Мальчик ухватился за рукав куртки Грогана.

Гроган дернул рукой, пытаясь высвободить рукав. Когда это не удалось, он в панике пнул ногой и попал во что-то твердое.

– Айя! – заревел мальчик, выпуская Грогана, чтобы попрыгать на одной ноге и потереть ушибленную голяшку другой ногой.

Гроган побежал в ту сторону, куда ушел Фрайбуш. Он слышал топот больших ног позади и голос, выкрикивающий грубые слова. Потом толстые руки схватили его за ноги, повалив наземь, видимо, захватом в прыжке, а по спине начали молотить огромные кулаки.

– На помощь! – закричал он, закрывая голову руками.

– Быстро пошел отсюда! – проревел голос Зеллы, и Гроган почувствовал, что мальчика оторвали от его спины.

Он перекатился на спину и увидел, как Зелла подняла мальчика за шею одной рукой, а другой так шлепнула его по базе, что он отлетел на пять метров. Мальчик вскочил на ноги и залился слезами.

– Я тебе покажу, Зелла, – сказал он, – и… и козявке тоже покажу! Всего-то попросил у него вежливо жвачки, а он меня пнул по ноге. Я ему голову откручу…

Как только Зелла сделала угрожающий шаг вперед, мальчик, все еще завывая, убежал за угол ближайшей хижины.

* * *

Гроган ощупывал ссадины и отряхивал пыль с костюма, а Зелла и Фрайбуш рассыпались в извинениях.

– Ничего страшного, – сказал он. – У меня появилась идея. Профессор, могут эти… наши друзья покидать резервацию, если захотят?

– Конечно, если только известно, что они не опасные. Они не граждане, но на попечении правительства с определенными гарантиями прав. Некоторые много путешествуют, но всегда возвращаются.

– Почему?

– Ну хотя бы для того, чтобы быть среди своих.

– Ага, – сказала Зелла, – а вы прикиньте, каково будет кому-нибудь из нас путешествовать на ваших убогих маленьких поездах или спать на кроватях размером с почтовую марку. А? В самолет нас даже не пустят.

– Я вот думал, нельзя ли мне снова потолковать с Джорджем Этельбертом? – спросил Гроган.

– Не вижу, почему бы и нет, – сказал Фрайбуш. – Мы будем проходить мимо на пути обратно.

Когда они снова увидели Этельберта, все еще перекидывающего мяч, Гроган подозвал его и спросил:

– Джордж, не хотел бы ты стать профессиональным игроком в футбол?

– А? Что? Вы про то, чтобы играть в футбол за деньги?

– Конечно. Я бы мог сделать из тебя игрока.

Джордж Этельберт задумался, напрягая свой скошенный лоб. Наконец ответил:

– Большое спасибо, мистер Гроган. Надеюсь, что вы не рассердитесь, если я откажусь.

– А почему ты не хочешь, а?

Этельберт покрутил большой босой ногой в пыли:

– Ну, если честно, я не хочу быть никаким футболистом. Я хочу быть художником.

– Кем?

– Художником. Парнем, который картины рисует, знаете?

– Это обязывающий выбор! – воскликнул Гроган, сдвигая шляпу на затылок.

– Хотя погоди, давай подумаем… ты знаешь, Джордж, может быть, мы можем и сойтись в этом деле. Так-так… А! Знаю как: ты подписываешься за команду, а я в этом договоре еще добавлю курс в Художественном институте в Чикаго. Может, ты станешь как Хэрри Уайтхилл, тот игрок в бейсбол, который преподает… как это называют… высшую математику, когда не занят в играх.

– Может, в этом что-то есть, – сказал Этельберт. – Дайте мне денек подумать об этом. Но послушайте, а как вы меня доставите в Чикаго? Я же даже в железнодорожный вагон не войду.

– Думаю, мне придется нанять грузовик для перевозки вещей. И тут у меня еще одна идея! Я отгружу тебя на север и никому об этом не скажу, буду тебя тайком тренировать, а потом выставлю тебя в нашей первой игре сезона как сюрприз! Мама дорогая! Какая же будет у нас пресса! А одежда у тебя есть какая-нибудь, кстати? По Чикаго не побегаешь в таком виде, как ты сейчас.

– Ага, у меня есть костюм, чтобы в городе носить. Пришлось его, конечно, шить на заказ.

– Само собой, – сказал Гроган.

* * *

Первая игра была с «Дикими котами Далласа». Этельберт, натягивая неимоверного размера футбольную форму, ожидал выхода на поле с некоторым страхом и надеждой. С одной стороны, он никогда не видел такой толпы «нормальных» людей и был уверен, что перепугается до смерти, когда вывалится на стадион. Они будут глазеть на него и фотографировать его. Если он не примет мяч или споткнется, над ним будут насмехаться тысячи людей, а его промашка будет растиражирована в печати. Иногда ему хотелось снова оказаться в заповеднике, где он сам по себе что-то значил в качестве помощника вождя, и там не надо было следить за собой каждую минуту.

С другой стороны, как только люди узнают о нем, можно будет уже не прятаться. Он жил в пригороде Чикаго в палатке на заднем дворе квотербека Билла Шимчака и ездил на игры в закрытом фургоне. Еще он надеялся, что Гроган перестанет тянуть резину и поговорит о нем в Художественном институте; у него уже не будет отговорки, что из-за этого люди о нем узнают. Соплеменники предупреждали Этельберта, что бессердечные козявки попытаются надуть его при первой возможности.

Гроган толкнул короткую речь для мотивации, которая заканчивалась словами: «…от этой игры зависит больше, чем вы себе можете представить. А теперь идите и выиграйте!»

– Эге, – пробормотал Шимчак рядом с Этельбертом. – Значит, у старика опять туго с деньгами.

– Опять? – переспросил Этельберт обеспокоенно.

– Конечно, он вечно готов последнюю рубашку поставить на кон или что-нибудь еще в таком роде. Ну, будем надеяться, что проблемы его не догонят до дня нашей зарплаты.

– Ладно, ребята, – сказал тренер Дэй, – выходим.

Игроки потянулись друг за другом через туннель, переходя на бег, как только оказывались на открытом пространстве. Этельберта, которого приберегали в качестве сюрприза, поставили в хвосте. Ему не надо было бежать, он просто удлинил шаги, чтобы держаться наравне со всеми.

Когда команда появилась на поле, их болельщики на трибунах заревели, хотя и слабовато по сравнению с большими играми любителей с хорошо организованной поддержкой. Зрители обычно вопили все время, пока игроки рассаживались на скамье и пока некоторые из них разминались быстрыми передачами и пробежками.

В ту же минуту, как Этельберт показался из туннеля, рев стих, будто придушенный. Этельберт видел шевеление массы голов на трибунах стадиона, люди поворачивались к соседям и задавали вопросы. Он знал кое-что о заранее продуманной рекламной кампании, с помощью которой Гроган пытался подогреть интерес к его загадочному новому хавбеку, и надеялся, что эти люди не были разочарованы.

Этельберт сел на свою собственную небольшую скамейку из брусьев десять на пятнадцать сантиметров, чувствуя, как тысячи глаз впились в него словно иголками. Тут подошел Дэй:

– Джордж, мы тебя ставим прямо со старта. Мы вбрасываем, но можем сдержать их до первого положения вне игры, после чего твой номер. Не пытайся применять захват, если они будут прорываться; мы не хотим их поубивать. Не усердствуй чрезмерно! Что такое?

Последняя реплика была обращена к Грогану, который сказал:

– Похоже, судьи совещаются. Догадываюсь, что они ищут основания для протеста. А вот и он.

И действительно, к ним подошел судья:

– Гроган, я хочу познакомиться с твоим новым таинственным хавбеком. Похоже, что народ задает вопросы, может ли он участвовать в игре.

– Конечно, – сказал Гроган. – Мистер Россо, познакомьтесь с Джорджем Этельбертом. Что-нибудь с ним не так?

Россо слегка отпрянул, когда Этельберт протянул руку размером с небольшой чемодан, но собрался и пожал ее.

– Да нет, если не считать того, что он размером с дом. Были слухи в той команде, что ты собираешься выпустить на них ручную гориллу. Кстати, об этом, – он пристально взглянул на Этельберта, – ваш новый игрок говорить умеет?

– Скажи ему что-нибудь, Джордж, – попросил Гроган.

– Конечно, я умею говорить, – ответил Этельберт. – Что ты хочешь, чтобы я ему сказал?

– Вижу, говорить он умеет, – сказал Россо, – но мне по-прежнему все это не нравится. Вы, парни, готовы?

Мартин, центральный защитник Грогана, ввел мяч в игру от «Волков». Один из «Котов» поймал его и откинул к линии, отмечающей тридцать ярдов на половине «Котов», до того как его повалили.

Выстраиваясь для следующего розыгрыша, Этельберт впервые рассмотрел «Диких котов» вблизи, а они – его. То, что они увидели, им не понравилось. Они не переставали поворачиваться и глазеть на него, когда должны были слушать инструкции капитана, собравшись в кружок.

Первые два розыгрыша «Котов» были попытками прорыва, которые ничем не закончились. В следующем игрок с мячом прорвался через линию «Волков» и побежал прямо на Этельберта, который, помня наставления, только обозначил попытку схватить его. Игрок отчаянно увернулся и сделал свои первые десять ярдов.

После этого выражение предельного отчаяния на лицах «Котов» слегка смягчилось. Тем не менее их следующие два розыгрыша представляли собой смазанные проходы по линии, чем они отвоевали всего три ярда. Тогда они попробовали пасовать. Этельберт навис над принимающим пас, вытянув волосатые руки, оскалив огромные зубы, и загудел: «У-у-у-у!» Из-за этого получающий думал только о том, как улизнуть от Этельберта, и даже не попытался поймать мяч. То же самое случилось и в следующем розыгрыше. После этого мяч вводили «Коты», и «Волки» выбили его в аут на своей линии в 27 футов.

– О́кей, здоровяк, погнали, – сказал Шимчак Этельберту.

Начиная розыгрыш, Шимчак взял мяч и передал его Этельберту, который попытался перешагнуть линию розыгрыша. Масса всех тел была, однако, великовата, и Этельберт с хрустом наступил на что-то, после чего продолжил путь. Безрассудный игрок «Котов» обхватил руками его ногу, но Этельберт дернул ногой, и тот откатился на пять метров. Когда другой игрок кинулся на него с захватом, Этельберт поймал его свободной рукой и отбросил в сторону. И потрусил вдоль поля, чтобы выполнить тачдаун.

Трибуны взревели; люди в белом уносили на носилках того игрока, на которого Этельберт наступил; «Волки» успешно пробили бонусный удар с земли по воротам. 7:0 в пользу «Волков».

После следующего вбрасывания мяча «Волками» «Коты» были настолько деморализованы, что возили мяч по всему полю, пока один из «Волков» не добежал до него и не накрыл. При первом розыгрыше «Коты» фактически утратили позицию, что окончательно их добило. Они ввели мяч ударом ногой вперед.

К счастью, мяч пролетал вблизи Этельберта, который выловил его в воздухе, как слон ловит брошенный ему орешек, и снова потопал по полю. Впереди него было немало оппонентов, но, когда он приготовился встречать их, каким-то образом никто не смог до него дотянуться. Поверх ропота трибун он услышал, как капитан «Котов» вопит:

– Хватайте его! Хватайте его!

Но никто особо не озаботился этим. Еще один тачдаун.

После этого, однако, игра не могла продолжаться. Этельберт видел, как «Коты», собравшись вокруг тренера, размахивали руками и кричали. Вскоре Мартин сообщил ему:

– Они говорят, что больше не будут играть. Ты сломал ногу тому парню, на которого наступил, Джордж.

– О-о-о, вот незадача, мне так жалко, – сказал Этельберт.

Теперь Гроган спорил с тренером и менеджером «Котов», все размахивали руками.

– Они говорят, что не будут, – вопил менеджер.

– Это что, забастовка? – кричал Гроган. – Я думал, что в твоем контракте есть арбитражная оговорка.

– Да какой тут может быть арбитраж в середине игры? Если ты не уберешь эту гориллу, они больше играть не будут. И я их не виню. Они говорят, что им нужно быка выставить, чтобы уравнять шансы.

– То есть вы сдаете игру?

– Да мне плевать, как ты это назовешь…

Здесь вмешался судья:

– Но вы не можете этого сделать! Зрители устроят бунт, если вы сейчас уйдете. Нам придется отдавать им бабло. Вы потеряете свой залог…

– А я говорю, – вопил Гроган, – что не уберу Этельберта! Я не уступлю; я защищаю свои права.

Теперь орали уже все одновременно, и Этельберт не мог расслышать, что происходит. Он вместе с другими игрокам сидел на скамейке и улыбался, пока клубок из людей не распался и Гроган присоединился к ним.

– О́кей, ребята, – сказал он. – Идите в душ. Мы получим свои деньги, и даже отрабатывать за них не придется.

– А теперь я могу пойти записаться в Художественный институт? – спросил его Этельберт.

– Конечно, конечно, я договорюсь о встрече назавтра после обеда.

– Замечательно. А еще, мистер Гроган, мне же не надо больше ездить внутри этого старого пахучего фургона? Если я немного выставлюсь наружу, я могу сидеть рядом с водителем, и поскольку народ уж знает обо мне теперь…

– Конечно, только меня больше не беспокой.

* * *

В раздевалке Этельберта встречала толпа репортеров и фотографов из газет.

– Мистер Этельберт, как вы ладите с человеческими существами?

– Мистер Этельберт, не повернете ли голову, чтобы я мог снять вас в профиль? Я хочу запечатлеть этот покатый лоб…

– Эй, Джордж, как ты управляешься с телефонными будками?

Когда они спросили, чем он интересуется кроме футбола, его подмывало рассказать им про Художественный институт. Однако он решил, что они могут посмеяться над его историей и рта лучше не раскрывать. Когда имеешь дело с козявками, надо быть настороже каждую минуту.

Этельберту понравилась поездка в Сисеро сквозь легкую морось на переднем сиденье фургона, хотя ему и пришлось сидеть скрюченным, притянув колени к подбородку. Фургон кренился на правый борт. Однажды, когда они застряли в пробке и нетерпеливый таксист начал бранить Шимчака за то, что тот перегородил ему дорогу, Этельберт вытянулся во всю длину и высунулся из-за ветрового стекла так, чтобы водитель мог его увидеть. Тот сразу умолк и укатил прочь.

Когда они подъехали к домику Шимчака, Этельберт настоял на том, чтобы позвонить в больницу, куда отвезли травмированного игрока «Котов», – им сказали, что перелом не очень серьезный. Этельберт даже хотел навестить пострадавшего, но Шимчак сказал:

– Нет, Джордж, просто представь себе: ты входишь к нему, он поднимает глаза, видит тебя, и тут же с ним случается рецидив.

– Черт побери, – проворчал Этельберт. – Вы, козявки, все думаете, что если я больше вас, то у меня нет человеческих чувств.

Он удалился на свой задний двор и ждал, когда ему принесут пятикилограммовый ужин, гадая, как долго ему еще придется ютиться в этой палатке. Хотя он и привык к суровому житью, за несколько недель, проведенных в Чикаго, у него развилась тяга к благам цивилизации. Может, когда-нибудь у него будет дом, построенный специально для него, с соответствующей мебелью.

* * *

На следующее утро он позвонил в офис Грогана с телефона Шимчака. Чтобы это проделать, он встал перед окном Шимчака, а тот набирал номер, потому что пальцы Этельберта не входили в дырочки диска. Когда офис ответил, Шимчак передал аппарат через окно.

Секретарша Грогана сказала:

– Нет, Джордж, мистера Грогана сейчас нет. Он был, но умчался на встречу с адвокатом. Я думаю, насчет этой встречи сегодня после обеда.

– Какой встречи? – спросил Этельберт, держа трубку большим и указательным пальцами.

– Ты что, не знал? Исполнительный комитет Национальной футбольной лиги встречается сразу после ланча. Это насчет вчерашней игры.

– А? – сказал Этельберт и повторил ее слова Шимчаку.

Шимчак присвистнул:

– Спроси ее, не больно ли это быстро?

– Еще бы, – согласилась секретарша. – Парочка из них прилетели сегодня утром из Калифорнии. Эта игра в заголовках всех газет.

– Он ничего не говорил о том, чтобы встретиться со мной сегодня и пойти в Художественный институт?

– Нет, ничего. И сразу после того, как он ушел, заявился судебный курьер, искал его.

– Из-за чего?

– Откуда мне знать? Может быть, одна из его жен опять напала на след.

Шимчак, узнав об этом, помрачнел:

– Похоже, все обстоятельства сразу ополчились против него. У него были большие долги, и теперь, если исполнительный комитет не допустит тебя, его просто обчистят.

Этельберт прорычал:

– Почему мне об этом не рассказали, прежде чем я спутался с таким парнем? Что он будет делать? Убежит?

– Может. Готов ехать на тренировку? Я подгоню грузовик.

В тот день тренировка занимала только половину сознания Джорджа Этельберта, другая половина беспокоилась о том, что предпримет Гроган. В середине дня вдруг тренер крикнул с кромки поля:

– Эй, Джордж!

– Да-а? – отозвался Этельберт, следя за проводкой мяча во время броска.

– Подойди, пожалуйста. Мистер Гроган хочет тебя видеть.

От тона, каким это было сказано, сердце Этельберта ушло в пятки; он потрусил с поля. Втиснувшись в раздевалку, он обнаружил там Грогана, который выглядел таким же несчастным, каким уже чувствовал себя Этельберт.

– Джордж, – сказал Гроган, – противно это тебе говорить, но комитет проголосовал за запрет.

– А?

– Да, они приняли новые правила. Больше никакие гигантусы, питекантропы, или другие продукты экспериментов Хюбнера не будут играть в Лиге. Для гарантии они ввели правило точного веса: никого тяжелее ста сорока кэгэ.

– Тьфу ты! – Это все, что мог сказать Этельберт.

– Они же не могут делать такое в середине сезона, Олли, – проговорил Дэй.

– Может быть, не могут, но они сделали. Джордж, я организую грузовик, чтобы отвезти тебя обратно в заповедник бесплатно, если ты захочешь вернуться. Ты же захочешь, правда?

Этельберт нахмурился:

– А что с моим обучением искусству?

– О, теперь это все отменяется. Ты не можешь выполнить свою часть контракта, поэтому ты не можешь ожидать, что я выполню мою, так ведь? Я тебя отпускаю без последствий.

Этельберт потряс своей большой головой:

– Я помню этот контракт дословно, мистер Гроган, и он гласит, что я пройду курс обучения независимо от того, буду ли я способен играть или нет. Вы помните, я настоял на этом.

Гроган развел руками:

– Будь благоразумен, Джордж. У меня свои проблемы с деньгами, и, если тебя убирают, я не смогу заплатить за твой курс. С этой свиньи шерсти не настрижешь.

– Вы имеете в виду, – пророкотал Этельберт, – что вы хотите отказаться от своих обещаний и это вас извиняет? Слушай, ты, грязный маленький такой-растакой, да я могу тебе хребет переломить вот так вот…

– Ух ты! – Гроган спрятался за тренера и пошарил в кармане. – Ни шагу вперед! Остановись, или я тебя остужу.

В руке он держал небольшой пистолет. Этельберт заколебался, Гроган проскользнул к двери и вылетел из нее. Этельберт сделал два шага вслед за ним и застрял в проеме.

Он втащил себя обратно в раздевалку, сотрясая здание до самого фундамента, и повернулся к Дэю. Тренер побледнел и собрался удрать через другую дверь.

– Не бойся меня, Мел! – проревел Этельберт. – На тебя я не сержусь.

– Ну…

– Я знаю, в чем дело. Ты просто думаешь, что, раз я такой большой и страшный, я, как горилла, которая впадает в ярость и откусывает парню голову. Ну что ж, если ты так считаешь… Я думал, что ты мой друг.

– Прости, Джордж; ты просто меня испугал на секунду. Что ты собираешься теперь делать?

– Не знаю. Ты же понимаешь, как много я ем по сравнению с маленькими парнями. Денег у меня надолго не хватит такими темпами. Что делают, когда кто-то убегает от своих обещаний?

– Ну, я бы нанял адвоката и судился бы.

– Разве адвокату не надо заплатить много денег вперед?

– Обычно – да, но некоторые берут дела на условиях платы за успех. Если они выиграют дело, они возьмут проценты выигрыша; если нет – ничего не получают.

– А ты знаешь каких-нибудь адвокатов?

Дэй прикрыл глаза на несколько секунд.

– Ну-у-у, никогда не говори Олли, что я тебе подсказал; я же все-таки на него работаю. Но если ты пойдешь к Чарли МакАльпину по этому адресу, он позаботится о тебе. Прихвати с собой контракт.

* * *

Этельберт, как обычно, отправился домой с Шимчаком. На следующее утро он убедил квотербека забросить его по адресу офиса адвоката по пути на тренировку.

Когда Этельберт протиснулся в офис, девушка на коммутаторе у МакАльпина вскрикнула и опрокинула стул. На шум из своего святилища вышел МакАльпин – крепкий, с виду заспанный человек с седой шевелюрой. Адвокат успокоил девушку:

– Ну-ну, это мистер Этельберт, который договорился о встрече по телефону. Не о чем волноваться. Проходите в мой кабинет, мистер Этельберт, и расскажите о своих проблемах. Мне кажется, что в эту дверь вы пройдете, если повернетесь боком.

Когда Этельберт поведал свою историю, МакАльпин сказал:

– Обычно я не берусь за дела с оплатой в случае успеха, но для вас сделаю исключение. Это дело будет стоить моих затрат на него в виде бесплатной рекламы, даже если я не заработаю ни цента.

Он растянул толстые губы в улыбке и гоготнул.

После того как они прошлись по контракту, МакАльпин сказал:

– Ну хорошо, я сегодня набросаю текст жалобы; завтра прямо с утра подам ее и организую доставку повестки Грогану.

– А мне что пока делать?

– В каком смысле?

– У меня нет работы или других занятий, и я не могу больше оставаться у Билла Шимчака. Не думаю, что мистер Гроган разрешит мне и дальше пользоваться грузовиком, когда узнает, что я с ним сужусь.

– Это так. Слушай, я знаю одного человека неподалеку, которому я когда-то оказал услугу, он менеджер отеля. Думаю, что смогу устроить тебя к нему. И позабочусь о том, чтобы тебе было что есть, пока дело не улажено.

– Вот это да, не знаю как вас и благодарить мистер МакАльпин.

На выходе Этельберта подмывало пригласить девушку в приемной на свидание, но он сдержался.

Когда Этельберт с адвокатом шли по улице, образовалась небольшая толпа зевак, глазевших с безопасного расстояния. Этельберту это не нравилось, но он не придумал, что можно сделать.

Менеджер отеля «Элизий» принял гостя весом в четыреста килограммов отнюдь не с восторгом. Он бормотал себе под нос что-то о сломанных кроватях.

– С этим все будет в порядке, – сказал Этельберт. – Я же не умею спать на кроватях в любом случае. Просто бросьте пару матрасов на пол, и я буду в порядке.

– Но, мистер Этельберт, – сказал менеджер, – могу я рассчитывать, что вы не будете болтаться в лобби? Мы не подвергаем дискриминации людей вашего типа, но поймите, если кто-нибудь зайдет после вечеринки, чтобы провести время в нашем отеле, он посмотрит вокруг, увидит вас и может изменить решение.

– О, я буду оставаться в моей комнате все время, а выходить, только чтобы повидаться с мистером МакАльпином, – сказал Этельберт. – Я недостаточно хорошо знаю Чикаго, чтобы разгуливать в одиночку; я заблужусь.

* * *

На следующее утро МакАльпин позвонил Этельберту:

– Топай в мой офис, Джордж. Гроган со своим адвокатом уже едут.

В офисе МакАльпин сказал ему:

– Они хотят уладить дело без суда. Я спрячу тебя в задней комнате. Что бы ни случилось, сиди тихо. Я зайду к тебе и скажу, что они предлагают.

– Мистер МакАльпин, – сказал Этельберт, – может, я слишком круто взялся за мистера Грогана…

– Брось! Олли Гроган никогда не оставлял шансов простакам.

Этельберт ждал в задней комнате, слушая приглушенные голоса, когда вошел МакАльпин:

– Джордж, они предложили оплатить тебе две трети курса по искусству, если ты отзовешь иск. Пришлось поспорить с ними. Сначала они настаивали на том, что ты вообще не человек, и мне пришлось привести им в пример дюжину дел, в которых было доказано обратное. Потом они предлагали оплатить четверть курса, потом половину.

– И что вы думаете?

– Я думаю, будет разумно принять их предложение. Учитывая состояние финансов Олли, если мы попытаемся ободрать его до костей, то только доведем его до банкротства. Ходят слухи, что он проиграл в покер пятьдесят тысяч одному гангстеру и этот человек начинает на него давить.

Этельберт подумал:

– О́кей, мистер МакАльпин. Что же мне теперь делать?

– Ну, там видно будет.

Он повел клиента в комнату для переговоров, где тот пожал руки Грогану и его адвокату, которые натужно улыбались. Гроган сказал:

– Если ты подождешь до завтра, я тебе заплачу, Джордж…

– Почему не сегодня, мистер Гроган?

Гроган пожал плечами:

– Надо раздобыть наличные.

– Я прошу прощения, но разве у вас нет денег на счету в банке? Вы можете выписать чек.

– Нет, я им не доверяю. Предпочитаю держать средства наличными.

– Ну что ж, я могу пойти вместе с вами туда, где вы живете, и вы сможете заплатить мне.

– Мне кажется, это разумно, мистер Гроган, – сказал МакАльпин. – В конце концов…

– Ладно, – вздохнул Гроган. – Вы готовы идти прямо сейчас?

– Я думаю, что Джордж справится с получением денег, – заметил МакАльпин. – Я должен быть в суде через час. Ты иди с ним, Джордж, а я тебя потом найду.

Выйдя на улицу, адвокат Грогана тоже заявил, что у него есть дела. После еще одного раунда рукопожатий он их покинул.

Этельберт спросил:

– Где вы живете, мистер Гроган? – И, когда Гроган сказал ему, снова спросил: – А грузовик здесь?

– Нет, – коротко ответил Гроган.

– А далеко ваш дом? Пара миль? Мы легко можем прогуляться пешком.

– Но…

– Пошли, показывайте дорогу.

Гроган смирился и повел Этельберта зигзагами через центр Чикаго на окраину района, который называли Петля. Они добрались до небольшого отеля с апартаментами.

– Жди здесь, – велел Гроган.

– Если вам все равно, я подожду внутри, – сказал Этельберт. – Если я останусь на улице, люди будут глазеть.

– Ладно.

Гроган вошел в лобби, а Этельберт последовал за ним; девушка на коммутаторе при виде его проглотила жвачку. Гроган вошел в лифт. Этельберт ждал. Потом он еще подождал.

Наконец он спросил лифтера:

– Послушайте, мистер, а можно позвонить в апартаменты мистера Грогана?

– Ага, – сказал лифтер, осторожно приблизившись к нему. – Вот на этом телефоне нажмите вот эту кнопку.

Этельберт нажал кнопку и поднес трубку к уху. Нажал снова. Ничего не произошло.

– Вы уверены, что это правильная кнопка? – спросил он лифтера.

– Ага, – сказал тот, глядя на аппарат.

Этельберт попробовал снова, но безуспешно, после чего спросил:

– Не отведете ли вы меня на этаж мистера Грогана?

– Э-э-э… я не уверен, что наш лифт в состоянии нести такой вес.

– На какой вес он рассчитан?

Лифтер посмотрел на табличку внутри лифта и сказал:

– На восьмерых.

– Ну, а я вешу только как шесть козявок, так что позвольте мне.

Когда Этельберт, согнувшись почти пополам, протиснулся в кабину, лифтер начал слабо протестовать:

– Эй, тут для меня места не осталось.

– Все в порядке, ты все еще можешь нажимать свои маленькие кнопочки. А теперь вези меня на этаж мистера Грогана.

Этельберт позвонил в звонок на двери Грогана, но безрезультатно. Он позвал:

– Эй, мистер Гроган. – И постучал.

Тишина.

Наконец он размахнулся и кулаком хорошенько треснул по двери, она распахнулась с треском, расщепив косяк.

В квартире обнаружился беспорядок, оставленный поспешным убытием. Когда Этельберт убедился, что Грогана там нет, он вернулся к лифту:

– Есть телефон, по которому можно позвонить в город?

– Конечно, – сказал лифтер, – на первом этаже.

– Вы не видели, как мистер Гроган спускался после того, как поднялся?

– Не-е-ет.

– Есть еще какой-нибудь выход? Задняя лестница, типа?

– Не-а, только этот лифт и вот эта лестница.

Вернувшись на первый этаж, Этельберт позвонил на тренировочную базу и попросил Дэя. Рассказав ему, что сегодня произошло, он подытожил:

– Так что он исчез. Что в таких случаях делают?

Дэй ответил:

– Мне кажется, что он удрал со всеми деньгами клуба. Я подозревал, что он может попробовать что-то в этом роде, если его начнет припекать. Оставайся там и присматривай за ним, а я приеду с полицейским и с ордером.

Получив время для размышлений, Этельберт прикидывал, не поискать ли во всех апартаментах. Нет, так не получится; нельзя просто врываться в жилище к людям, если ты не полицейский или что-то в этом роде. Кроме того, пока он так его ищет, Гроган может проскользнуть мимо него к выходу.

Пока Этельберт беспокойно топтался на входе в здание, он услышал звук работающих двигателей, перекрывающий шум улицы, посмотрел вверх и увидел, как над зданием пролетел и исчез из виду вертолет.

Тут же он понял, куда делся Гроган. Он метнулся в лифт, едва не наступив на одного из жильцов, который направлялся выгуливать собаку. Собака тявкнула и намотала поводок на ногу хозяина, а Этельберт втискивался в лифт и ревел:

– На самый верхний давай!

– Так, – сказал он, когда они прибыли на верхнюю площадку, – как отсюда попасть на крышу?

– Через… э-э-э… вон там, – сказал лифтер, указывая на маленькую дверь.

Дверь была открыта, но слишком мала для Этельберта, и он прорвался на крышу, вынеся большую часть дверной коробки. Вертолет завис на высоте около метра над крышей. Оливер Гроган передавал пилоту чемодан.

– Эй! – заревел Этельберт, щурясь в потоке воздуха от винтов.

Гроган запрыгнул на короткую лесенку, как испуганная обезьянка. Дверь машины закрылась за ним. Вертолет начал подниматься.

Этельберт огляделся вокруг в поисках подручных средств, чтобы остановить его. На крыше не было никаких свободно валяющихся объектов. Ближайшим метательным снарядом была верхушка железной трубы.

Этельберт обхватил трубу обеими руками и натужно заревел. Труба со скрежетом отломилась, и Этельберт швырнул железку в главный винт.

Метательный снаряд попал в цель с лязгом и треском. Вертолет с разбитой лопастью винта накренился и упал на крышу, сминая шасси. Сразу после падения дверь распахнулась, из нее вылетел Гроган вместе с чемоданом. Чемодан, в свою очередь, от удара распахнулся, из него полетели рубашки, носки и пара крупных пачек наличных, перехваченных резиновой лентой. Гроган перекатился, поднялся и понесся к краю крыши.

Этельберт потопал за ним. Около низкого ограждения Гроган заколебался. Он посмотрел на мостовую десятью этажами ниже, потом на Этельберта, и прыгнул.

Подбежавший Этельберт выбросил длинную руку и поймал Грогана за лодыжку. Он втащил Грогана обратно на крышу, бормоча:

– Дурак, я не собирался тебя бить.

– Эй, – произнес другой голос. Это был пилот вертолета, который только что выбрался из-под обломков. – В чем дело? Что происходит? Я прилетел, чтобы забрать этого парня в аэропорт, как он просил по телефону…

– Стой, где стоишь, – сказал Этельберт. – Твой пассажир – преступный растратчик… или как это называется.

– Но это же не причина, чтобы разнести мою машину. Воздушное такси «Победа» тебе это так не оставит…

Они все еще спорили, когда прибыли Дэй с полицейским.

* * *

Тремя днями позже Джордж Этельберт прибыл в суд для дачи показаний против Оливера Грогана на предварительных слушаниях по делу о растрате. Грогана ввели. Пока они ждали судью, Гроган позвал Этельберта:

– Эй, Джордж!

– Да, мистер Гроган?

– Спасибо, что спас мою жизнь!

– Да ну, ерунда, не за что.

– Да уж есть за что. Я тут подумал, что надо быть тупицей, чтобы убить себя всего лишь из-за небольшой проблемы с деньгами.

– Конечно, – сказал Этельберт.

– И тебе не придется давать показания против меня в итоге. Я собираюсь признать вину.

– Что?

– Да. Думал тут. По сравнению с моими бывшими, кредиторами и теми громилами, которым я продул в карты, я считаю, что в тюрьме мне будет безопаснее. Собираешься обратно в Оклахому?

– Я? Нет, я теперь полицейский.

– Что? – воскликнул Гроган.

– Когда я рассказал сержанту, как я тебя поймал, он сказал, что это была полицейская работа что надо, позвонил своему лейтенанту, и они меня оформили как новобранца в полицию. Сегодня утром я узнал, что успешно сдал экзамен на социального служащего, и завтра начинаю обучение в школе полиции.

– Да чтоб меня…

– И меня тоже. Здорово, правда? В следующем месяце, когда начнется новый семестр в Художественном институте, я смогу там учиться в свободное от службы время. Лейтенант сказал, что новость о том, что я теперь в полиции, вероятно, покончит с преступностью в Чикаго раз и навсегда!

Судный день

Мне понадобилось немало времени, чтобы решить, оставлять ли Землю в живых. Некоторые могут подумать, что это простое решение. Ну да, простое, да не простое. Я хотел одного, а нравы моей культуры диктовали мне делать другое.

Это решение, которое доводится принимать немногим. Гитлер мог отдавать приказы об уничтожении десяти миллионов, и приказы Сталина могли убить еще десять миллионов. Но никто из них не мог испарить весь мир во вспышке пламени, поставив несколько отметок на листе бумаги.

Только теперь физика достигла той точки, когда такое решение стало возможным. И все же скажу с подобающей скромностью, не думаю, что мое открытие было неизбежным. Кто-то мог прийти к нему позже – скажем, через несколько столетий, – когда подобные вещи будут лучше организованы. Мое уравнение было далеко не очевидно. Все разработки в области ядерной физики за последние тридцать лет указывали в другом направлении.

Моя цепная реакция использует железо, последнее, что может прийти в голову использовать в таких опытах. Оно находится в самом низу кривой атомной энергии. Все остальное можно превратить в железо, высвобождая энергию, в то время как превращение железа во что угодно поглощает энергию.

На самом деле энергия поступает не от железа, а от… других элементов реакции. Но железо необходимо. Оно, строго говоря, не служит катализатором, поскольку трансмутирует, а потом снова обращается в железо, в то время как настоящий катализатор должен оставаться неизменным. Но эффект тот же самый. Железо настолько распространено в земной коре, что можно взорвать ее всю целиком с одним большим пуфф!

Я вспоминаю, что чувствовал, когда в прошлом месяце впервые вывел эти уравнения здесь, в моем офисе. Я сидел, уставившись на стеклянную дверь с моим именем на ней, «Др. Уэйд Ормонт», которое изнутри читалось наоборот. Я был уверен, что сделал ошибку. Я проверял и перепроверял, вычислял и перевычислял. Я прошел по моим ядерным формулам не меньше тридцати раз. Каждый раз мое сердце, мое бедное старое сердце билось все сильнее, а желудок все туже стягивало в узел. У меня хватило ума не говорить никому в отделе о моем открытии.

Даже тогда я не отказался от попыток найти изъян в моих уравнениях. Я скармливал их компьютеру на тот случай, если в них была очевидная, бросающаяся в глаза ошибка, которую я тем не менее проглядел. Разве не то же самое – минус вместо плюса или что-то в этом роде – случилось однажды с Эйнштейном? Я не Эйнштейн, хотя и вполне приличный физик, так что и со мной это могло случиться.

Однако компьютер сказал, что нет. Я был прав.

Тогда возник следующий вопрос: что делать с этими результатами? Они не приближали нас к цели лаборатории – более мощному ядерному оружию. Стандартной процедурой было бы составить отчет. Его бы напечатали, сделали копии и проштамповали «Совершенно секретно». Несколько копий курьеры развезли бы тем, кому положено знать о таких вещах. Он уйдет в AEC и тому подобные организации. Люди в этой области приучены помалкивать, но знание о моем открытии все равно распространилось бы, даже если на это ушло бы несколько лет.

Я не думаю, что правительство США когда-либо попыталось бы взорвать мир, но другие могли бы. Гитлер бы мог, после того как увидел, что поражение неминуемо, если бы знал как. Нынешние коммуняки довольно хладнокровно подсчитывают риски, но неизвестно, кто будет ими командовать через десять или двадцать лет. Как только это знание распространится, кто угодно с разумным запасом ядерных устройств может нажать на кнопку. Большинство не стали бы этого делать, даже мстя за поражение, но некоторые захотели бы шантажировать возможностью его применения, и совсем уж единицы привели бы его в действие, если их прижать. Какова доля параноиков и других безумцев в населении мира? Она должна быть достаточно высокой, раз уж немалая часть правителей и лидеров в мире принадлежат к этому типу. Ни одна форма правления из придуманных до сих пор – монархия, аристократия, теократия, тимократия, демократия, диктатура, советы или что у вас там есть – не преградит путь наверх таким людям. До тех пор, пока эти племена безволосых обезьян объединены в суверенные нации, ядерный рагнарёк не только возможен, но и вероятен.

В связи с этим, не безумец ли я сам, если спокойно рассматриваю возможность взорвать мир?

Нет. По крайней мере, психиатр заверил меня, что мои беды другого сорта. Человек не свихнулся, если он удовлетворяет свои желания рациональным образом. Что же касается природы желаний, она в любом случае иррациональна. У меня есть достаточно причин, чтобы желать истребления моего вида. Это не какая-нибудь надуманная теория высокого полета; не религиозная мания о грехах человеческих, а простая здоровая жажда мести. Христиане притворяются, что не одобряют мстительность, но это только один из возможных взглядов на месть. Многие другие культуры признают ее правильной и должной, поэтому она не может быть признаком ненормальности.

Например, когда я вспоминаю мои пятьдесят три года, что я помню? Ну, возьмем день, когда я впервые вошел в школу…

* * *

Я предполагаю, что в шесть лет я был маленьким пугливым зверьком, худым, упрямым и не по годам умным. Мой отец был профессор, и от него я усвоил многосложную манеру высказываться (которая в том числе проявлялась в использовании таких многосложных слов, как «многосложный»). Шестилеткой я уснащал свою речь таким словами, как «теоретически» и «психоневротический». Из-за болезненности я был тощим, как жертва голода, с мускулатурой, которой едва хватало, чтобы перетащиться из одного места в другое.

Хотя сам себе я всегда казался невероятно хорошим мальчиком, которого все задирают, мои старшие родственники в их последние годы уверяли меня, что я был вовсе не таким, а, напротив, самым несговорчивым существом из всех, кого они встречали. Не то чтобы я был шалун или проказник. Наоборот, я тщательно соблюдал все установленные правила и порядки с прилежанием, какое бы согрело сердце прусского сержанта-инструктора строевой подготовки. Проблема была в том, что в ситуациях, которые зависели не от выполнения формальных правил, а от способности каждого приспособиться к желаниям других, я никогда не рассматривал ничьи желания, кроме своих. Вот их я преследовал с фанатической целеустремленностью. По моим представлениям, другие люди были просто неодушевленными предметами, чье предназначение в мире – служить моим желаниям. Что они думали, я не знал и знать не хотел.

Ну, это то, что рассказывали родственники. Возможно, они тоже были необъективны. Так вот, когда я пошел в первый класс средней школы в Нью-Хейвене, веселье началось с первого же дня. В перерыве одна парочка сцапала мою кепку, чтобы поиграть ею в «а ну-ка отними». Игра заключалась в том, что они перекидываются кепкой, пока владелец прыгает туда и сюда, как рыба на крючке, пытаясь вернуть свой головной убор.

Несколько минут спустя я, потеряв терпение, попытался камнем размозжить голову одному из обидчиков. К счастью, шестилетки недостаточно сильны, чтобы поубивать друг друга таким простым способом. На голове у мальчика вспухла шишка, после чего все остальные набросились на меня, и образовалась куча мала. Я был слабым и не смог бы справиться ни с одним из них. Учитель выудил меня из-под кучи.

С учителями я ладил хорошо. У меня не было нормального мальчишеского духа сопротивления против всех взрослых. Своим незрелым умом я судил, что взрослые знают больше меня, и, когда они мне говорили сделать что-то, я предполагал, что у них есть на то веские причины, и слушался. В результате я стал учительским любимчиком, отчего моя жизнь с одноклассниками стала еще тяжелее.

Они взялись подкарауливать меня по пути домой. Сначала они срывали мою шапку для обычной игры. Потом игра переходила в полноценную охоту на живца, когда одни мальчики, глумясь, убегали от меня, а другие настигали сзади, чтобы ударить или пнуть. Я гонялся за ними по всему Нью-Хейвену. Когда им надоедало убегать, они разворачивались и начинали просто бить меня (что у них получалось с абсурдной легкостью) и уже сами гоняли меня какое-то время. Я кричал, плакал, выкрикивал угрозы и оскорбления, издавал рычание и шипение, изображал припадки, вырывая на себе волосы и выпуская пену изо рта, в надежде отпугнуть их. Но им только это и надо было. Поэтому в первые мои три года в школе меня отпускали на десять минут раньше, чтобы я уже проделал бóльшую часть пути к дому на Чэпел-стрит, прежде чем выпустят других мальчиков.

Такое обращение сделало из меня завзятого книжника. Когда мне было девять, я уже продирался через книгу Милликена «Электрон».

Мой отец слегка беспокоился о моих бедах, но ничем не помогал, сам будучи замкнутым книжником. Его темой была средневековая английская литература, которую он преподавал в Йеле, но он все же симпатизировал мне как собрату-интеллектуалу и позволял мне жить своим умом. Иногда он делал неуклюжие попытки вовлечь меня в игру с мячом или другие упражнения на воздухе. Это ни к чему не привело, потому что на самом деле он ненавидел эти игры, спорт и вообще любую активность вне дома не меньше моего и был таким же нескладным и неловким, как я сам. Несколько раз я принимал решение принудить себя к регулярным тренировкам, чтобы превратиться в молодого Тарзана, но, когда дело доходило до исполнения принятых решений, я всякий раз обнаруживал, что физкультура – это скука смертная, и всегда бросал ее раньше, чем получал какую-то пользу.

* * *

Я не психолог. Как и большинство последователей точных наук, меня подмывает описывать психологию как «науку» в кавычках, подразумевая, что только точные науки, такие как физика, заслуживают это имя. Может, это и несправедливо, но так считают многие физики.

Например, как могут психологи столько лет считать садизм чем-то ненормальным, вызванным стараниями некоторых глупых родителей не позволять ребенку рубить мебель топориком, развивая таким образом у ребенка ощущения разочарованности и неуверенности. По моему собственному опыту могу свидетельствовать, что все мальчики – ну, допустим, девяносто девять процентов из них – урожденные садисты. Из большинства эти склонности выколачивают. Поправлюсь: большинству из них это вколачивают в подсознание, или как там в наше время мозгоправы называют ту часть нашего разума. Оно сидит там и ждет случая, чтобы выскочить. Отсюда преступления, войны, преследования и все прочие болезни общества. Возможно, жестокость развилась как полезное свойство еще в каменном веке. Мой друг-антрополог однажды сказал мне, что эта идея устарела лет на пятьдесят, но он тоже мог ошибаться.

Я предполагаю, что мне тоже досталось. По крайней мере, я никогда не хотел чего-либо с такой страстной силой, как убить этих моих маленьких недругов в Нью-Хейвене, применив медленные чудовищные пытки. Даже теперь, сорок пять лет спустя, я все еще помню их, каждого в отдельности, и все еще киплю яростью и ненавистью при одной мысли о них. Я думаю, что не забыл и никогда не забуду ни одной затрещины и ни одного оскорбления в жизни. Я не горжусь этим свойством, но и не стыжусь его. Просто я такой, какой есть.

Конечно, у меня были причины желать смерти маленьким выродкам, поскольку у них не могло быть никаких обид на меня. Я ничего им не сделал, кроме того, что был желанной целью, мишенью для насмешек, грушей для битья. Я никогда не ожидал, что, вгрызаясь в книгу Милликена, найду способ отомстить им сильнее, чем можно пожелать.

Вот вам эти мальчики. Про девочек не знаю. Я был средним из трех братьев; моя мать обладала властным характером, лишенным тех качеств, которые называют женственными; и у меня не было девушки до тридцати лет. Женился я поздно, ненадолго, и детей у меня не было. Мою насущную проблему идеально решил бы способ взорвать мужскую половину человеческой расы, пощадив женскую. Хотя это идет не от желания получить супергарем. У меня хватало забот удовлетворять одну женщину, когда я был женат. Просто женская половина человечества никогда не пыталась изо всех сил превратить мою жизнь в ад, день за днем, много лет подряд, хотя одна-две тоже изваляли меня в грязи. Так что по здравом отстраненном размышлении я бы пожалел, что придется уничтожить женщин вместе с мужчинами.

К тому времени, когда мне исполнилось одиннадцать и я учился в шестом классе, дела пошли еще хуже. Моя мать решила, что, послав меня в военную академию, она «сделает из меня мужчину». Я буду вынужден упражняться и общаться с мальчиками. Строевая подготовка научит меня стоять прямо с расправленными плечами. И я больше не смогу горбиться над энциклопедиями в кабинете отца.

Мой отец обеспокоился этим предложением, думая, что, если отослать меня из дому, участь моя будет еще хуже, поскольку я буду лишен моего единственного убежища. К тому же он думал, что при его зарплате и невеликих прочих доходах нам не по карману частная школа.

Как обычно, верх взяла мать. Сначала я был рад уехать. Что угодно казалось лучше, чем мои мучения. Возможно, другая компания мальчиков будет обращаться со мной лучше. Если даже и нет, то наше время будет настолько плотно занято, что ни у кого не будет возможности обижать меня.

Итак, осенью 1927 года, с некоторыми опасениями, но больше с надеждами, я вошел в Военную академию Роджерс в Уокигасе, штат Нью-Джерси…

* * *

В первый день все выглядело неплохо. Мне понравилась серая униформа с маленькими бронзовыми полосками по краю козырька фуражки.

Однако понадобилось всего две недели, чтобы понять две вещи. Первое: школой управляли кое-как, несмотря на униформу и строевую подготовку. У мальчиков было полно времени, чтобы придумывать проказы. Второе: обладая свойственным мальчикам загадочным чутьем, они тут же определили меня как законную жертву.

На третий день кто-то пришпилил к моей спине бумажку с надписью: «Зовите меня Салли». Я проходил целый день, не зная про бумажку и удивляясь, что ко мне обращаются «Салли».

На все время, что я провел в Роджерс, я так и остался Салли. Причина называть меня девичьим именем заключалась всего лишь в том, что я был маленьким, тощим и необщительным, но никакой склонности к абнормальному сексуальному поведению у меня не было. Если бы была, я бы мог прекрасно удовлетворить эту склонность, поскольку Роджерс не отличался в этом отношении от других школ для мальчиков с пансионом.

По сей день я вздрагиваю, когда слышу имя «Салли». Несколько лет тому назад, до того как я женился, друзья, желая найти мне пару, познакомили меня с привлекательной девушкой и не могли понять, почему я шарахнулся от нее, как от раскаленной печки. Ее звали Салли.

В Роджерс над новенькими вовсю измывались; учителя относились к этому фаталистически и смотрели на все сквозь пальцы. Я был их любимой жертвой, только со мной это не сошло на нет спустя несколько недель. Они продолжали этим заниматься весь первый год. Однажды, в марте 1928 года, я проснулся около пяти утра оттого, что несколько мальчиков схватили меня за руки и за ноги и удерживали, пока кто-то еще заталкивал кусок мыла мне в рот.

– Смотри, чтобы он тебя не укусил, – сказал один.

– Лучше бы с касторкой.

– У нас ее нет. Держи его нос; тогда он лучше будет разевать рот.

– Надо было настругать мыло маленькими кусочками. Тогда он бы пенился лучше.

– Давай я его пощекочу; у него начнется припадок.

– Смотри, нормально он пенится, как старый пердун.

– Не вопи, Салли, – приказал мне один из них, – или мы тебе глаза пеной зальем.

– Да все равно засунь ему мыло в глаза. Он от этого станет красноглазым монстром. Ты же знаешь, как он сверкает глазами и вопит, когда бесится?

– Давай сострижем ему все волосы. Тогда он будет совсем смешной.

Мои вопли привлекли одного из воспитателей, который резко приказал мучителям прекратить. Он стояли вокруг, а я пытался сесть на моей койке, выплевывая мыльную пену.

– Что здесь происходит? – вопросил воспитатель. – Вы что, не знаете, что это запрещено? Это будет означать по десять раундов для каждого из вас.

Раундами в Роджерсе называли одно из дисциплинарных взысканий. Каждый раунд состоял из маршировки по кругу в униформе с оружием на плече. (Оружием служили армейские винтовки Спрингфилд образца 1903 года со спиленными бойками, чтобы какие-нибудь ученики не раздобыли патроны калибра .30 и не посносили бы друг другу головы.) Я надеялся, что мои мучители будут хотя бы исключены, и был разъярен легкостью их наказания. Они же, напротив, были возмущены тем, что с ними так сурово обошлись, и протестовали с видом оскорбленной добродетели:

– Но мистер Уилсон, сэр, мы же просто играли с ним!

В этом возрасте я не знал, что частные школы не вышвыривают платящих студентов за любые проделки, кроме самых чудовищных; они не могут себе этого позволить. Мальчики отмаршировали свои десять раундов и ненавидели за это меня. Они считали меня предателем, потому что мои завывания привлекли внимание мистера Уилсона, и принялись придумывать новые хитроумные способы заставить меня страдать. Только теперь они действовали тоньше. Не было ничего такого же грубого, как насильно заталкивать мне мыло в глотку. Вместо этого они прятали части моей униформы, подбрасывали навоз и другие нежелательные вещества в мою койку, ставили мне подножки во время строевой подготовки, чтобы я вместе с девятифунтовым Спрингфилдом распростерся в грязи.

Я часто дрался, меня всегда били и обычно ловили, наказывая раундами за нарушение школьных правил. Я был горд, когда однажды расквасил нос одному мальчику, но радовался я недолго. Он навалился на меня в плавательном бассейне и почти утопил. К этому моменту я был уже настолько запуган, что не решился назвать имя обидчика, даже когда воспитатели спрашивали, после того как оживили меня с помощью искусственного дыхания.

– Ормонт, – сказал Уилсон, – мы знаем, как тебе достается, но мы не можем приставить к тебе телохранителя, чтобы он всюду за тобой ходил. И мы не можем поощрять тебя, чтобы ты постоянно доносил; от этого будет только хуже.

– Но что же я могу сделать, сэр? Я стараюсь соблюдать правила…

– Дело не в этом.

– А в чем же? Я этим парням ничего не делаю; они просто задирают меня все время.

– Ну, для начала, ты можешь лишить их удовольствия слышать твои крики и видеть, как ты машешь руками и никогда не попадаешь… – Он побарабанил пальцами по столу. – С такими, как ты, у нас вечно проблемы, и если есть способ это прекратить, то я его не знаю. Ты – будем откровенны, – ты странный.

– Чем же?

– Ну, ты говоришь по-взрослому…

– Но разве не этому вы пытаетесь нас научить на уроках английского?

– Конечно, но я не об этом. Не спорь; я пытаюсь тебе помочь. Еще одна вещь. Ты всегда и обо всем споришь, и в большинстве случаев ты прав. Ты же не думаешь, что людям нравится, когда они все время неправы?

– Но люди должны…

– Вот именно, они должны, но не делают. Ты не можешь изменить мир в одиночку. Если бы у тебя были мускулы, как у Дэмпси, ты бы справился с большей частью проблемы, но у тебя их нет. Поэтому лучше всего тебе приобрести защитную окраску. Не обращай внимания на нападки или оскорбления. Никогда не спорь; никогда не жалуйся; никогда не критикуй. Не забывай улыбаться каждому, даже если хочешь их убить. Выражайся проще и соглашайся с тем, что сказано, даже если думаешь иначе. Мне совсем не нравится учить тебя лицемерию, но другого выхода я не вижу. Если бы мы только смогли сделать из тебя какого-нибудь атлета…

Это произошло ближе к концу учебного года. Через пару недель я уже был дома. Я жаловался на военную школу и просил вернуть меня в школу в Нью-Хейвене. Мои родители возражали на том основании, что в Роджерс образование лучше, чем мне могут дать в местной школе, что было справедливо.

Однажды мои старые приятели из местной школы поймали меня на заброшенной парковке и избили по-настоящему, так что мое разукрашенное лицо распухло. Я осознал, что, какими бы ужасными ни были мальчики в Роджерс, среди них не было самых мерзких типов, здоровенных тупиц, которые оставались на второй год в каждом классе и вымещали свою скуку и зависть, мучая своих щуплых одноклассников. После этого я уже не жаловался на Роджерс.

* * *

Люди не устают повторять: «Школьные годы чудесные…» – и прочую подобную чушь. Психологи рассказывают мне, что хотя дети и страдают отчасти, они запоминают только приятное из детства и поэтому потом его идеализируют.

И то и другое неверно, как я считаю. У меня было отвратительное детство, и сорок лет спустя я вспоминаю его с прежней остротой и болью. Если я хочу испортить себе аппетит, достаточно вспомнить о моем ненаглядном мертвом детстве.

Для начала, я всегда ненавидел все виды возни и свалок, а детство полно ими, если только ты не калека или не выходишь из дому по другой причине. У меня всегда было обостренное чувство собственного достоинства и цельности, а любые приколы и насмешки переполняли меня кровожадным негодованием. Я всегда ненавидел розыгрыши. Когда меня спрашивают: «Ты что, шуток не понимаешь?», честный ответ: нет, во всяком случае, не в этом смысле. Я хочу убить шутника: и сразу, на месте, и много лет после того. Чувство юмора, которым я обладаю, выражается в маленьких тонких книжных остротах, которые нравятся моим академическим друзьям, но ничего не значат для большинства людей. Мне было бы легче в эпоху дуэлей. Не потому, что из меня вышел бы хороший дуэлянт, но мне кажется, что тогда люди тщательнее выбирали выражения, чтобы не оскорбить кого-то, кто может вызвать их на дуэль.

Я начал мой второй год в Роджерсе, пытаясь применить советы Уилсона. Никто никогда не поймет, через что я прошел, пока научился укрощать мой горячий нрав, гордость, чувствительную душу и буквально подставлять другую щеку. Весь тот год я пребывал внутри своего «я», кипящего яростью и ненавистью. Когда меня дразнили, оскорбляли, высмеивали, тыкали, щипали, били, таскали за волосы, пинали, ставили подножки и так далее, я делал вид, что ничего не случилось, в надежде, что другие устанут лупить безжизненную грушу.

Это не всегда работало. Однажды я чуть не убил обидчика, ударив его по голове одной из этих палок с бронзовым наконечником, которыми каждый класс был оборудован для открывания окон в ту пору, когда в школах не было кондиционирования воздуха. К счастью, я попал по нему не бронзовой частью, а деревянным древком, и оно сломалось.

Когда прошел год и начался следующий, я сделался таким бесцветным, что иногда выдавалась целая неделя без травли. Конечно, я слышал ненавистное прозвище Салли каждый день, но мальчики часто использовали его не по злобе, а по привычке. Мне приходилось переживать инциденты вроде такого. Все – мой отец, воспитатели и парочка ребят постарше, которые меня жалели, – настаивали, чтобы я занялся спортом. Так вот, в Роджерсе не обязательно было записываться в какую-нибудь команду. Строевой подготовкой и физподготовкой должны были заниматься все, остальное – добровольно. (Как я говорил, этой школой управляли кое-как.)

Итак, я решил попробовать. Однажды после полудня весной 1929 года я забрел на игровое поле, где мои одноклассники собирались сыграть в бейсбол. Я молча присоединился к ним.

Два сами себя назначившие капитана готовились отбирать свои команды. Один из них посмотрел на меня в недоумении и спросил:

– Эй, Салли, ты что, тоже хочешь сыграть?

– Ну да.

Они начали выбирать. Там было пятнадцать мальчиков, считая капитанов и меня. Они выбирали, пока не остался я один. Парень, чья очередь была выбирать, сказал другому капитану:

– Забирай его.

– Не-е-ет, он мне не нужен. Ты забирай.

Они спорили, а предмет их взаимной щедрости сгорал от стыда. Уже выбранные мальчики ухмылялись без всякого сочувствия. Наконец один капитан сказал:

– Может, пусть он отбивает за обе стороны? Таким образом, команда, которой он достанется, не будет ослаблена по сравнению с другой.

– О́кей. Салли, так пойдет?

– Нет, спасибо, – сказал я. – Мне в любом случае, похоже, нездоровится.

Я отвернулся, чтобы никто не увидел мои слезы – позор для тринадцатилетнего.

Как раз после того, как я начал третий год в Роджерсе, осенью 1929 года, рухнул фондовый рынок. Вскоре мой отец обнаружил, что его небольшой частный доход улетучился, поскольку компании, в которые он инвестировал, такие как New York Central, перестали выплачивать дивиденды. В результате, когда я приехал домой на Рождество, я узнал, что не смогу вернуться в Роджерс. Вместо этого мне придется вернуться в местную школу в февральском семестре.

* * *

В Нью-Хейвене моя «тактика опоссума» подверглась испытаниям посложнее. Многие мальчики в моем классе знали меня с прежних дней и были только рады продолжить с того места, на котором остановились. Например…

Много десятилетий мальчики, которые считали классные комнаты скучными, оживляли занятия резинками на пальцах и бумажными самолетиками. Фокус заключался в том, чтобы прятать метательное оружие в кулаке, пока учитель не отвернется, а затем запустить им в шею кого-нибудь из учеников впереди тебя. Возможно, это были детские шалости по сравнению с нынешним временем, когда, как я понимаю, ученики кидаются шариками из подшипника, выбивая учителям зубы или глаза, и режут их выкидными ножами, если те недовольны. Все это происходило еще до того, как последователи Дью и Уотсона с их скудоумными теориями «вседозволенности» в обучении превратили классные комнаты в подобие традиционного пиршества людоедов с учителем в качестве съедобного миссионера.

Сразу за мной сидел маленький парень Патрик Ханрахан: курчавый рыжий юный хулиган с южнобостонским акцентом. Он время от времени пулял в меня комки бумаги. Я не обращал внимания, поскольку знал, что он легко может меня поколотить. Я был на голову выше него, но, хотя я и начал расти, все равно оставался тощим, слабым и нескладным, как и раньше. Я был настолько неуклюж, что не мог поесть, не опрокинув стакана.

В один из дней меня доставали с необычным усердием. Мой самоконтроль не сработал, как и следовало ожидать, после особенно настойчивого преследования. Я вытащил мою собственную резинку и бумажные самолетики. Я знал, что Ханрахан пулял в меня раньше, но, конечно, ты же не видишь, кто именно запустил в тебя шариком в этот раз.

Когда очередной пущенный шарик ужалил меня за ухом, я резко обернулся и швырнул свой ему в лицо. Попал как раз под левым глазом, да так сильно, что осталась красная отметина. Ханрахан выглядел изумленным, потом разъяренным и прошептал:

– За что это ты меня?

– Ты в меня пулял, – прошептал я в ответ.

– Это не я! Я тебя за это вздую! Встречу после урока и выбью из тебя все дерьмо.

– Ты тоже пулял… – начал я, но учитель рявкнул: «Ормонт!», и я заткнулся.

Возможно, этот последний шарик действительно бросил не Ханрахан. Можно поспорить, что он достаточно уже заслужил за все предыдущие, которые он точно кидал. Но у мальчиков голова работает не так. Они рассуждают, как один из героев Вольтера:

«Это животное очень непослушное: когда мы атакуем, оно защищается!»

Я знал, что, если встречу Ханрахана на пути из школы, я получу страшную взбучку. Когда я увидел, что он стоит на мраморных ступеньках, ведущих с этажа, где находился наш класс, к главному входу, я тихонько вышел через заднюю дверь.

Я уже направлялся в спортзал, когда меня настиг пинок сзади. Это был Пэдди Ханрахан:

– Ну давай, ублюдок, дерись!

– А, привет, – сказал я со слащавой усмешкой.

Он шлепнул меня по лицу.

– Получаешь удовольствие? – осведомился я.

Он пнул меня по ноге.

– Продолжай, – сказал я. – Я не против.

Он снова шлепнул и пнул меня, выкрикивая: «Ублюдок! Ублюдок!» Я продолжал двигаться в сторону спортзала, будто ничего не происходило, повторяя про себя: не обращай внимания, никогда не критикуй и не жалуйся, держись тихо, игнорируй все, не обращай внимания… Наконец Пэдди вынужден был перестать бить и пинать меня и отправиться на свой следующий урок.

Я чувствовал, будто меня изваляли в навозе. Ничто бы не доставило мне больше удовольствия, чем вид горящей в огне школы со всеми учениками, запертыми внутри, вопящими, пока их поджаривают.

На следующий день у меня появились синяки в тех местах, куда попадал Ханрахан, но ничего серьезного. Когда он проходил мимо, он прорычал: «Ублюдок!», но не возобновил нападений. Сорок лет, следующих за этим, я потратил много времени, воображая месть Пэдди Ханрахану. Ханрахан приходит в мой офис в лохмотьях и умоляет дать ему работу, а я его вышвыриваю… Весь этот вздор. Я никогда его не видел после того, как окончил школу в Нью-Хейвене.

* * *

Было еще несколько таких инцидентов в течение того года и следующего за ним. Например, на первом собрании класса осенью 1930 года, когда выбирали представителей класса на семестр после того, как несколько подростков были номинированы на президента, кто-то проголосил:

– Я номинирую Уэйда Ормонта!

Весь класс зашелся хохотом. Один из учителей набросился на этого ученика и выставил его за нарушение организованной процедуры недобросовестной номинацией. Не зная, как отклонить номинацию, мне ничего не оставалось, кроме как с каменным лицом смотреть перед собой, делая вид, что я ничего не слышал. Беспокоиться мне было не о чем; учителя так и не написали мое имя на доске рядом с другими и не спрашивали, поддерживает ли кто-то эту номинацию. Они просто игнорировали все это, как будто тот мальчик предложил выбрать Юлия Цезаря.

Потом я закончил школу. Мои оценки по естественным предметам были лучшими, а по остальным достаточно хорошими, поэтому я получил стипендию в МТИ. Я не думаю, что без этого мой отец мог бы позволить себе послать меня туда.

Когда я поступил в МТИ, я довел мою защитную оболочку до высокой степени эффективности, хотя еще пока не до идеала. В моем арсенале были: автоматическая неискренняя лощеная улыбка, включаемая по желанию; радушные рукопожатия; сдержанная скромная манера не брать на себя инициативу и не высказывать свое мнение, если оно не согласуется с чьим-нибудь еще. И я никогда, никогда не показывал никаких эмоций, что бы ни происходило. Как я мог показать, когда единственной эмоцией внутри меня, подавляющей все другие, была пылающая убийственная ярость и ненависть, накопленная за все эти годы мучений? Если бы я действительно раскрылся, я бы кого-нибудь убил. Инцидент с палкой для открывания окон напугал меня. Лучше никогда не показывать, что ты думаешь. Что же касается чувств, лучше не чувствовать ничего – взирать на мир с отстраненностью посетителя зоопарка.

МТИ пошел мне на пользу: он дал мне солидное научное образование, не перемалывая мою душу в ступе каждый день. Одна из причин в том, что многие студенты были того же интровертного типа. Другая причина – мы были слишком заняты, вгрызаясь в сложный курс обучения, чтобы валять дурака. Третья – физкультура не занимала большого места в нашем курсе, поэтому мое физическое несовершенство не бросалось в глаза так очевидно. Я вырос до среднего роста – около 175 сантиметров, – но оставался худым, слабым и неуклюжим. Если не считать некоторого утолщения вокруг талии, характерного для середины жизни, я таким и остаюсь.

* * *

Тысячи лет священники и философы твердили нам о любви к человечеству, не давая ни одной веской причины любить эти создания. Чаще всего это сборище жестоких, коварных безволосых обезьян. Они ненавидят нас, интеллектуалов, длинноволосых, высоколобых, яйцеголовых, наши светлые головы, несмотря на то (а может, потому), что без нас они бы до сих пор бегали голыми по дикой местности, переворачивая плоские камни в поисках пищи. Любить их? Ха!

О, я признаю, что знал несколько представителей моего рода, которые были дружелюбны. Но к тому времени, когда я научился подавлять все эмоции, чтобы избежать травли, я сам перестал быть человеком, с которым хотелось бы дружить. Достаточно одаренный физик с хорошими манерами, кажущийся уравновешенным, но безликий и отчужденный, видящий в своих соплеменниках едва ли что-то большее, чем существ, которыми надо манипулировать, чтобы жить. Я слышал, как мои коллеги называли таких же, как я, «сухой палкой» или «холодной рыбой», поэтому не сомневался, что то же самое говорили и обо мне. Но кто меня сделал таким? Возможно, я не стал бы очаровательным бонвиваном, даже если бы меня не травили, но я бы, вероятно, не стал бы таким хроническим девиантом. Я смог бы даже любить некоторых людей и выказывать нормальные эмоции.

Окончание моей истории довольно рутинное. Я выпустился из МТИ в 1936-м, получил докторскую степень в Чикаго в 1939-м, стал преподавать в Чикаго, а на следующий год был отобран для Манхэттенского проекта. Первую половину войны я провел в Аргоннских лабораториях, а вторую – в Лос-Аламосе. Скорее по счастливой случайности, чем осознанно, я никогда не вступал в контакт с коммунистами во время «розовой эпохи» 1933–1945 годов. Случись это, и я мог бы легко попасться в их сети – с моим комплексом неудачника и моим грузом обид! После войны я работал с Лоуренсом в Беркли…

Мне постоянно предлагали такую работу. Они думали, что я серьезный человек, возможно, не такой творческий дух, как Ферми или Теллер, но ищейка для вылавливания ошибок и выбора наиболее благоприятного направления исследований. Все это – качества объективной, здравомыслящей стороны моего характера, которые я долго вырабатывал. Я не пытался перейти на административную должность, что необходимо, если вы хотите подняться на вершину подобных бюрократических организаций. Я терпеть не могу иметь дело с людьми как с личностями. Я бы, вероятно, смог это делать – я приучил себя делать множество вещей, – но какой смысл? У меня нет желания власти над соратниками. Я зарабатываю достаточно для комфортного житья, особенно после того, как жена меня оставила…

Ах да, моя жена. Я получил докторскую степень раньше, чем сходил на первое свидание. Следующие десять лет я встречался с девушками, но довольно формально, с моей обычной сдержанностью. Я даже не пытался поцеловать их, не говоря уже о том, чтобы возлечь с ними. Почему? Не по религиозным соображениям. Для меня религия – это просто нечто вроде инфантильного суеверия, характерного для племени безволосых обезьян. Однако я знал, что в своих попытках буду неуклюж и, вероятно, отвергнут и осмеян. Самым сильным побудительным мотивом моей жизни всегда было оказываться в таких положениях и формировать мою личность таким образом, чтобы надо мной нельзя было посмеяться.

Например, почему я оставил Беркли и отправился в Колумбийский университет. У меня было хобби записывать стенографией разговоры людей, когда они не замечали. Я собирал эти разговоры для статистического анализа речи: частота звуков, слов, комбинаций слов, частей речи, тем разговора и так далее. Это было чисто интеллектуальным увлечением без целей, сулящих доход, хотя я мог записать свои результаты для одного из научных периодических изданий. Однажды моя секретарша заметила, что я это делаю, и спросила меня – зачем? По минутной неосмотрительности я объяснил ей. Она тупо на меня посмотрела, после чего залилась смехом и сказала:

– Боже мой, доктор Ормонт, вы и вправду псих!

Она так и не узнала, насколько она была близка к тому, чтобы мой чернильный прибор раскроил ее череп. Несколько секунд я просто сидел, сжав губы, схватив в руки блокнот и карандаш. Потом я спокойно отложил бумагу и вернулся к моей физике. Я так и не возобновил мое статистическое исследование, и я ненавидел эту секретаршу. Особенно я ее ненавидел потому, что у меня самого были сомнения относительно моего душевного здоровья, поэтому я не мог вынести, чтобы кто-то называл меня психом даже в шутку. Я замкнулся в своей оболочке еще крепче, чем раньше.

Продолжать работать рядом с этой секретаршей я не мог. Я бы мог подставить ее с помощью подстроенной оплошности или просто сказать большому начальнику, что она мне не нравится и я хочу получить другую. Но я отказался сделать это. Я был объективным безличным человеком. Я бы никогда не позволил эмоции заставить меня поступить несправедливо, и даже просьба о ее переводе оставила бы небольшую черную метку в ее карьере. Единственное, что можно было сделать, – это уехать самому. Поэтому я написал в Колумбийский университет…

Там я нашел превосходную работу с превосходной секретаршей, Джорджией Эренфельс, настолько прекрасной, что в 1958 году мы поженились. Мне было уже за сорок. Она была на двенадцать лет моложе и однажды уже выходила замуж, но развелась. Бог знает, что она во мне нашла.

Я думаю, что ей потребовалось около шести месяцев, чтобы понять, что она сделала еще бóльшую ошибку, чем в первый раз. Я этого так и не осознал. Мой разум был полностью занят физикой, а жена была приятным удобством, но не тем человеком, ради которого я бы приоткрыл свою раковину. Позже, когда дела пошли хуже, я хотел открыться, но оказалось, что петли заклинило.

Моя жена пыталась меня переделать, но это не так просто с мужчиной среднего возраста даже при самых благоприятных условиях. Она приставала ко мне, чтобы мы купили дом в пригороде, пока я не уступил. У меня никогда не было своего дома, и я оказался неумелым домовладельцем. Я ненавидел мелкий ремонт, уход за садом и другие мелочи загородной жизни. Джорджия выполняла большую часть работы. Это привело к тому, что в тот единственный раз, когда она забеременела, случился выкидыш. Мне было очень жаль, но что я мог сделать? Несколько месяцев спустя я вернулся домой с работы и обнаружил, что ее нет, осталась записка:

«Дорогой Уэйд:

Ничего не выходит. Это не твоя вина. Ты такой, какой есть, что мне следовало понимать с самого начала. Возможно, это глупо с моей стороны – не ценить твои многие добродетели и добиваться того человеческого тепла, которым ты не обладаешь…»

* * *

Что ж, она получила развод, которого хотела, и вышла за другого ученого. Я не знаю, как они поладили, но последнее, что я слышал, – они до сих пор женаты. Психологи говорят, что люди склонны повторять свои брачные ошибки вместо того, чтобы учиться на них. Я решил не повторять свои самым простым способом – больше не иметь дела с женщинами. До сих пор я держусь этого правила.

Этот разрыв беспокоил меня некоторое время, дольше, чем Железный Человек Ормонт готов был признать. Я много пил, чего раньше никогда не делал. Я начал ошибаться на работе. Наконец я пошел к психиатру. Их услуги можно считать на одну треть шарлатанством, а на другую треть – недоказуемыми спекуляциями, но к кому еще было идти?

Психиатр оказался приятным маленьким мужчиной, крепким и коренастым, со сдержанными манерами – скорее негативная бесцветная личность. Я был удивлен, поскольку ожидал кого-то с бородкой клинышком, жестикуляцией вéнца и агрессивной болтливостью. Вместо этого он спокойно вытащил меня. Через несколько месяцев он сказал:

– Вы никакой не психопат, Уэйд. У вас то, что мы называем шизоидной личностью. У таких, как вы, всегда проблемы с личными отношениями. Вы нашли решение, приняв позу добродушного безразличия. Дело в том, что вы практиковали позу так долго, что она стала реальным доктором Ормонтом, а это вызвало свои трудности. Вы так усердно и так долго упражнялись в подавлении ваших эмоций, что теперь не можете выпустить их наружу, даже когда захотите…

Далее последовало много чего, что я и сам уже о себе понял. С этой частью все было хорошо; никаких разногласий. Но что с этим делать? Я узнал, что шансы добиться улучшения с помощью психоанализа или похожих процедур быстро снижаются после достижения тридцати лет, а после сорока настолько малы, что не стоит и пробовать. После года потраченного времени психиатра и моих денег мы сдались.

Все это время у меня был мой дом. Я вообще-то осознанно настроил себя жить в доме и накопил такую массу научных книг, журналов, брошюр и других печатных материалов, что уже не поместился бы со всем этим в обычную квартиру. У меня была служанка, старая и уродливая, чтобы секс опять не поднял голову. Все время, свободное от работы в офисе, я проводил дома один. Я научился засаживать участок такими растениями, которые не надо было стричь, и нанимал садовника несколько раз в год, чтобы не слишком выводить из себя соседей.

Потом я получил работу получше здесь. Я продал мой дом на Лонг-Айленде и купил другой здесь, который я веду в том же стиле, что и предыдущий. Я совсем не тревожу соседей. Если бы они поступали так же, мне было бы гораздо легче решить, что делать с моим открытием. Но в действительности многие жители пригородов, похоже, думают, что, если человек живет один и не хочет, чтобы его беспокоили, должно быть, он кто-то вроде огра.

* * *

Если я напишу отчет о моей цепной реакции, новости, вероятно, выйдут наружу. Никакие правила конфиденциальности не остановят разговоры людей о предстоящем конце света. Как только я это сделаю, знание о моем открытии приведет к тому, что Землю взорвут, может, не сразу, но через десятилетие или два. Я скорее всего не проживу так долго, чтобы увидеть это, но, если это случится при моей жизни, совсем не огорчусь. Меня это мало чего лишит.

Мне пятьдесят три, и я выгляжу старше. Мой доктор говорит, что я не в лучшей форме. Сердце у меня не в порядке; давление слишком высокое; я плохо сплю и страдаю головными болями. Доктор советует пить поменьше кофе, чтобы прекратилось то и это. Но даже если я послушаюсь, он не может мне обещать еще десять лет жизни. У меня нет никакой проблемы, какую можно было бы решить с помощью операции, просто бедное хилое тело, еще более истощенное слишком интенсивной умственной работой на протяжении большей части жизни.

Мысли об умирании не слишком меня беспокоят. В моей жизни не было много радости, а те удовольствия, что были, сошли на нет в последние годы. Я становлюсь все более и более безразличным ко всему, кроме физики, и даже она начинает надоедать.

Единственная подлинная эмоция, что осталась, – это ненависть. Я умеренно ненавижу человечество в целом. Я ненавижу мужскую часть человечества интенсивнее, а мальчиков из моего класса – сильнее всего. Я был бы счастлив увидеть отрубленные головы всех мальчиков в мире насаженными на пики.

Конечно, я достаточно объективен, чтобы знать, почему я так чувствую. Знание причины чувства не отменяет самого чувства, по крайней мере для такого закоренелого характера, как у меня.

Я знаю также, что стереть с лица Земли все человечество несправедливо. Это убьет миллионы тех, кто не причинил мне, или даже кому-то еще, никакого вреда.

Но почему, черт побери, я должен быть справедливым? Когда эти голые приматы были справедливы ко мне? Мозгоправ пытался позволить мне выпустить эмоции наружу, может, тогда я бы научился быть счастливым. Ну, у меня только одна настоящая эмоция. Если я выпущу ее наружу, это будет конец света.

С другой стороны, мне придется уничтожить не только миллиарды обидчиков и садистов, но и несколько таких же, как я, жертв. Я симпатизировал неграм и другим обездоленным людям, потому что знал, что они чувствуют. Если бы только можно было их как-то спасти, уничтожив всех остальных… Но мои симпатии, вероятно, напрасны; большинство обездоленных тоже донимали бы других, если бы обладали властью.

Я несколько дней обдумывал этот вопрос, но не пришел к решению. Потом настала Ночь проказ. Это ночь перед Хэллоуином, которую местные дети превращают в ад. Следующим вечером они снова приходят клянчить конфеты и печенье у людей, чьи окна они накануне заляпали пеной, а мусорные баки перевернули. Если бы только можно было пристрелить парочку выродков, остальные, может, вели бы себя получше.

Все мальчики по соседству ненавидят меня. Не знаю, почему. Это похоже на то, как собака чувствует неприязнь другой собаки. Хотя я не кричу и не рычу на них и не гоняюсь за ними, они каким-то образом знают, что я их ненавижу, даже если мне до них нет никакого дела.

Я был так погружен в мою проблему, что забыл о Ночи Проказ и, как обычно, зашел в городе пообедать в ресторане, прежде чем сесть на поезд до моего пригорода. Когда я добрался домой, я обнаружил, что в сумерках перед моим прибытием местные мальчики поработали с моим домом на славу. Окна в мыльной пене, разбросанный мусор и размотанные рулоны туалетной бумаги были неприятны, но переносимы. Однако они также вскрыли мой гараж и добрались до моего британского спортивного автомобиля. Шины были проколоты, обивка порезана, а проводка вырвана из двигателя. Были и другие повреждения вроде вырванных с корнем кустов…

Чтобы поделиться со мной своими мыслями, они исписали множество картонок и разбросали их повсюду: СТАРУХА ОРМОНТ – ПСИХОВАННАЯ! ОПАСАЙТЕСЬ БЕЗУМНОГО УЧЕНОГО! ПСИХОПАТ (sic) ОРМОНТ! ОРМОНТ – ПЕДИК!

Это облегчило мое решение. Есть только один способ сделать меня счастливым в оставшиеся мне годы, и это знание того, что все эти ублюдки однажды получат свое. Я ненавижу их. Я ненавижу их. Я ненавижу всех. Я хочу прикончить человечество. Я бы убил их после медленной пытки, если бы мог. Если же не могу, то взорвать Землю тоже подойдет. Буду писать мой отчет.

Загородные зарисовки

Благодарность

Громкая дискуссия трех гостей о высаживании растений привлекла человека с Венеры. Это была вечеринка миссис Хорт, устроенная для соседей в приятный майский уик-энд. Золотой дождь форзиций закончился; магнолии сорили лепестками на газон. Азалии полыхали оранжевым и пурпуром, а крушины – розовым и белым.

Карл Вандерхофф, уже со второй бутылкой пива и четвертым хот-догом в руках, сказал:

– Я не могу уделять много внимания однолетникам в этом году. Мне нужно ухаживать за треснувшим японским кленом…

Это был седеющий мужчина средних размеров, он преподавал французскую литературу в Пенсильванском университете.

Сидней Девор, самый старший из трех, зажег трубку и сказал:

– У меня три новых вида кактусов, и как только я их высажу из горшка…

Он был консультантом по инжинирингу, но теперь на пенсии.

Грузный и рыжий Билл Конверс помахал уже четвертой бутылкой пива:

– Если и есть на свете какое чудное растение, доверьте Сиднею его высадить…

Он был президентом страховой компании «Кистоун-Фиделити».

Некоторые гости вечеринки возражали против необычных методов работы Сиднея Девора с зелеными насаждениями, таких как высаживание разнообразных видов кактусов. Вандерхофф предположил, что кактусы не выживут в сырости пригорода Филадельфии. Эти же выжили благодаря прополке травы и сорняков и пересаживания кактусов в горшки на зиму.

Как сказала жена самого Вандерхоффа, Девор жил один, без жены, которая могла бы держать его в рамках общепринятого. Ну почему он не может сажать приличные ирисы, флоксы и хризантемы, как все? Из-за кактусов его участок был как бельмо на глазу…

Прежде чем Конверс успел рассказать побольше об этом чудачестве, к ним вразвалку подошел брат миссис Хорт, астронавт. Его униформа, если не приглядываться, напоминала мундир главного старшины в американском флоте. Вандерхофф считал, что Грант Оукли был в действительности кем-то вроде старшего механика на «Годдарде».

Карл Вандерхофф старался выказать интерес к венерианским делам, хотя полет «Годдарда» был уж слишком переоценен и разрекламирован. Он столько видел, слышал и читал о нем по обычным каналам информации, что ему это уже надоело.

– Вы, ребята, любите высаживать всякое? – поинтересовался Грант Оукли с ни к чему не обязывающей улыбкой; компактный, с виду знающий маленький человек с плохими зубами.

– Погоди, вот мои розы расцветут, – прогудел Конверс. – У меня есть…

– Я попробовал этот новый инсектицид, R–47, – сообщил Вандерхофф. – Говорят, что он действительно убивает японских жучков.

– Загляни ко мне, когда здесь все закончится, – сказал Девор, – и я покажу тебе мою южноамериканскую…

Поскольку говорили они все сразу, Оукли просто глазел на них со смутной улыбкой, пока они не иссякли. После этого он спросил:

– Не хотите ли посадить что-нибудь с Венеры?

– Боже правый! – воскликнул Девор. – Если бы я только мог…

– Хм, – сказал Вандерхофф. – Возможно…

– Люди решат, что я свихнулся, – заявил Конверс. – Я полагаю, растение с Венеры может заползти в твой дом ночью, как какой-нибудь осьминог?

– Нет, ничего такого, – возразил Оукли. – Растения на Венере более развиты, чем наши, но они не станут за вами гоняться. Какая бы тогда была польза сажать их?

Девор нахмурился:

– У вас что, есть такие?

Оукли улыбнулся, запустил руку в карман пальто и вытащил обратно. Он чуть приоткрыл ее, только чтобы можно было увидеть полную горсть разнообразных семян, размером от яблочного семечка до лимской фасоли.

– Ну-ка, – сказал он, – предположим, что это семена с Венеры, понятное дело, я не говорю, что это они и есть, сколько бы вы за них заплатили?

– Все зависит от того, что из них вырастет, – заметил Вандерхофф.

– Я думал, что департамент сельского хозяйства регулирует… – начал Девор, но Оукли его перебил:

– Да кто говорит о департаменте сельского хозяйства? Я не сказал, что эти семена с Венеры. Но предположим, если бы они были, как бы вы поступили?

– Ну, я полагаю, мне следовало бы… – проговорил Девор. – Да к черту это. Я хочу немного. Но не смогу вам оплатить никаких транспортных расходов.

– Я так же думаю, – сказал Вандерхоф. – А ты, Билл?

Конверс потер подбородок:

– Ну-у-у, если вы двое берете, я бы тоже взял, наверное. Но мы все небогаты, мистер Оукли.

Оукли изогнул бровь:

– Как и я. Я их привез только потому, что мне срочно нужны деньги. Что вы скажете про десять баксов за семечко?

Девор присвистнул:

– Может, вы нам сначала скажете, что это за семена?

– Вы все прочтете в бюллетене департамента сельского хозяйства, когда он выйдет. Но вот эти черные ребята – это поющий кустарник. Те, что покрупнее…

– А что делает поющий кустарник? – спросил Вандерхофф.

– Поет. Голубые – это бульдожьи кусты. Вы же понимаете, что это просто названия, которые парни для них придумали в экспедиции. Ученые дадут им латинские имена, но об этом вы прочитаете в бюллетене.

– А что это за красные? – спросил Конверс.

– Это райское дерево. На нем растут самые вкусные фрукты в мире, и оно вроде тоже безвредно. Мы постоянно их ели. Похоже, что они делают каждого счастливым и благодарным. Некоторые еще зовут его кружечным деревом из-за того, что оно вырастает в форме кувшина или старой немецкой кружки.

– А что делает бульдожий кустарник? – спросил Девор.

– Пытается укусить, как то земное растение, которое мух ловит, только это крупнее. Я бы не советовал сажать его, если у вас есть маленькие дети. Может укусить ребенка так, что будет больно.

– А если вырастет и всем нам головы пооткусывает? – спросил Конверс.

– Нет. Растет примерно вот досюда, а зубы примерно вот такие. – Оукли изобразил руками кусающий орган размером с пару человеческих кистей. – Ну, и оно не такое сильное. Так что насчет моего предложения? Может, устроим небольшой аукцион?

Затем последовал длинный тягучий спор. Было выпито еще пива и съедено еще хот-догов. Солнце заходило; местная летучая мышь принялась нарезать круги над вечеринкой миссис Хорт.

Наконец три домовладельца согласились заплатить Гранту Оукли по двадцать пять долларов каждый, за которые Конверс получит три семени райского дерева, Вандерхофф – все семена бульдожьих кустов, а Девор – все семена поющих кустов. Они спорили о том, не следует ли каждому попытаться вырастить образцы каждого из трех видов, но пришли к выводу, что по одному неземному виду на сад будет достаточно. Вандерхофф предпочел бы получить или райское дерево, или поющий кустарник, но его друзья-садоводы заявили свои претензии на них раньше, чем он, и давили на него с такой силой, что он уступил.

– Заносите их в помещение до заморозков, – сказал Оукли, – если они, конечно, не вымахают слишком большие. Они родом из полярных районов Венеры. Это единственная часть планеты, где не настолько жарко, чтобы надевать защитные костюмы. Это примерно как на экваторе на Земле. Так что растения не выносят холода.

Семена и деньги перешли из рук в руки, как раз когда появилась жена Карла Вандерхоффа Пенелопа. Билл Конверс увидел ее первым и сказал: «Привет, красотка!» – с волчьим оскалом, который у него всегда появлялся при обращении к соседским женам.

Пенни Вандерхофф жеманно улыбнулась ему и заговорила с мужем:

– Карл, нам действительно пора. Няня сказала, что останется только до семи…

Вандерхофф спрятал семена в карман и подошел к ней.

– О чем это вы говорили с мистером Оукли? – спросила Пенни Вандерхофф. – О Венере?

– Он рассказывал нам о тамошних растениях, – ответил Вандерхоф.

Он не упомянул о венерианских семенах, чтобы не начался спор. Пенни стала бы ему выговаривать за эксцентричность, «ну прямо как этот сумасшедший Сидни Девор; не понимаю, что ты нашел в этом человеке…».

Фантазируя, Карл Вандерхофф любил воображать себя древним семитским патриархом, сидящим под навесом с полотенцем, накрученным на голову, расчесывающим бороду и раздающим приказы своим женам, детям и козам. На деле он даже рядом не стоял с такой ролью, а жена и дети могли переспорить его в семейных ссорах и часто это делали. Хотя он был готов смирить детей силой, Пенни всегда выступала на их стороне. А в те времена легких разводов не могло быть и речи, чтобы воздействовать силой на жену.

Пенни не была такой красоткой, как выставлял ее Конверс своими похотливыми комплиментами, а скорее коротышкой коренастого сложения, но все же с довольно симпатичным, круглым и цветущим лицом.

* * *

На следующее утро за завтраком Вандерхофф сделал самое строгое лицо и сказал:

– Я собираюсь сегодня высаживать новые растения. Вокруг них будет проволочное ограждение, и всякий, кто наступит на одно из них, будет отшлепан. Я говорю совершенно серьезно.

Последовал хор утвердительного ворчания и угуканья, приглушенного кукурузными хлопьями.

– И, Дэн, – продолжил Вандерхофф, – ты опять разбросал бейсбольное обмундирование по всему полу. Или ты уберешь за собой, или не получишь карманных денег…

После завтрака Вандерхофф отправился сажать семена. Вся округа пробуждалась к обычной суете воскресного утра. Реву электрических газонокосилок вторили визг электропилы в подвале мистера Хорта и тарахтенье электрических триммеров для подравнивания живых изгородей мистера Занзигера. Мистер О'Райан, колотивший молотком по чему-то в своем гараже, обеспечивал сопровождение ударных.

Карл Вандерхофф побродил вокруг, прикидывая, где сажать. Если кусты действительно кусались, не стоило их располагать вдоль дорожек, чтобы они не хватали гостей и доставщиков покупок. Он все еще сомневался, надо ли было покупать эти семена, ведь кусты могут угрожать детям. Но, поскольку их младшему сыну Питеру было уже четыре и он был очень активный, Вандерхофф подумал, что риск небольшой, особенно если он поставит достаточно прочное ограждение, чтобы разделить растение и негодника. Кроме того, если Питера куснут, это только научит его подчиняться приказам, чего Вандерхофф сам никогда не мог добиться.

Он решил посадить семена перед панорамным окном, на месте зарослей старых нарциссов, которые практически перестали цвести и он все равно собирался выбросить. Он надел резиновые сапоги, достал лопату и садовую тележку и приступил к работе.

Когда нарциссов не стало, он вырыл лунки для шести семян, наполнил их смесью грибного компоста и удобрения, плотно утоптал землю и напоследок сделал в ней углубление в форме миски, чтобы собиралась вода. Он полил все шесть лунок, воткнул возле каждой из них по плоскому колышку с надписью и над каждой поставил круглую проволочную ограду.

* * *

Через три недели после того, как Вандерхофф посадил свои семена, появились пять маленьких желтых побегов. Вандерхофф не знал, что, когда шестой только проклюнулся, сквозь мягкую почву медленно протиснулась личинка жука, наткнулась на него и сожрала.

Вандерхофф прилежно полил растения. Облака на Венере оказались обычными облаками из воздушных капель, а не из формальдегида, как опасались, а поверхность планеты – именно такой мокрой, как ее описывали сочинители.

Во время следующей встречи в доме Сиднея Девора Вандерхофф поинтересовался у Девора и Конверса, как поживают их растения с Венеры. Девор, который не только жил один, но еще больше расширил зону отчуждения тем, что никогда не говорил о своем прошлом или о своих личных делах, завел привычку собирать компанию соседей для игры в покер с минимальными ставками.

Вандерхофф был его самым частым гостем. Будучи человеком мыслящим, он считал компанию Девора подходящей. Конверс был следующим по частоте посещения гостем, но не потому, что был мыслящим человеком, а потому что хотел улизнуть от собственной жены. Они не столько играли в покер, сколько находили удовольствие в выпивке и болтовне.

Конверс ответил:

– Только одно из трех семян проросло, но росток уже вымахал в полметра высотой. Когда в следующий раз будешь у меня, посмотришь на него, профессор. – Конверс всегда с долей насмешки называл Вандерхоффа профессором.

– А твои как, Сид? – спросил Вандерхофф.

– Взошли все, но не могу сказать, как они выглядят. Я посадил их с обеих сторон дорожки ко входу.

– Ты имеешь в виду эти маленькие розовые штучки, которые мы видели на входе?

– Да, я перенес кактус, чтобы освободить для них место.

* * *

Азалии отошли. Ирисы зацвели и отошли. Пионы цвели недолго, а тигровые лилии – подольше. Бульдожьи кусты Вандерхоффа росли с неземной скоростью, пока однажды в субботу Пенни не сказала:

– Карл, что это вообще за штуки? Они выглядят как венерины мухоловки, но такого смешного цвета и такие большие.

– Это растения, которые я купил у Оукли.

– У кого? А, ты имеешь в виду брата миссис Хорт, который был на Венере. Это что, растения с Венеры тогда?

– Так он говорит. Скажи детям, чтобы не тыкали в них пальцами, а то их укусят.

– Да что это такое, Карл! Я не допущу таких опасных растений в нашем саду.

– Мы их пока сохраним. Никто не пострадает, если будет делать то, что ему говорят. Я собираюсь поставить ограждение потяжелее вокруг них, а если они будут безобразничать, тогда вырублю.

– Что это? – спросила Пенни, поворачивая голову на звук. – Забавно, но на слух это как пение множества птиц на участке Девора, хотя их и не видно.

– Это, должно быть, его растения с Венеры, – сказал Вандерхофф.

– Ну, знаешь, мне кажется, ты мог бы взять поющие растения и отдать ему те, что кусаются. Это было бы более уместно, если вообще стоит заводить такие странные вещи. Почему ты все делаешь не так, как другие, все время пытаешься быть умнее и отличаться от всех? В прошлом году, когда все люди покупали «форды», тебе обязательно надо было пойти и купить «шевроле»…

– Если ты опять заведешься, я отращу бороду и буду носить берет. Тогда тебе будет на что жаловаться.

Пенни ушла в ярости, оставив Вандерхоффа трудиться над своими растениями. Он давно уже пытался – с частичным успехом – произвести на семью впечатление, что он уступчив в большинстве вопросов, но несгибаем, когда речь идет о его растениях, и страшен в гневе, если какое-то из них пострадает.

Закончив работу в саду, Вандерхофф прогулялся до дома Девора, откуда доносилось пение птиц. Он обнаружил Девора сидящим на корточках перед одним из кустов розового цвета, которые выросли из его венерианских семян.

На верхушке каждого куста торчало скрученное коричневое образование – вероятно, цветок, – стебель под ним распух в мешок в форме пузыря. Присмотревшись, Вандерхофф увидел, что эти образования как раз и пели птичьими голосами. Пузыри раздувались и опадали, а «цветы» на них дрожали и сжимались.

– Что ты делаешь, Сид? – спросил Вандерхофф. – Учишь этих ребят говорить «доброе утро»?

– Растения невозможно научить.

– Ну, в определенном смысле можно. Они же подражательны, поэтому и копируют пение местных птиц.

– Как же их учить?

Девор держал в руках банку X–53–D, новейшего удобрения.

– Им же это нравится, давай им по чайной ложке, когда они скажут что-нибудь годное. В «Ботанической газете» была статья, где писали, что они используют эти песни, чтобы привлечь венерианских летающих тварей для опыления, так же как наши цветы используют цвет и запахи.

Девор обратился к растению:

– Доброе утро, мистер Девор!

– Добутро, мист Двор!

– Хорошее растение! – сказал Девор. Он побрызгал X–53–D под кустом и разбавил удобрение из лейки. – Вот тебе награда.

– Я полагаю, что это у них венерианский акцент, – сказал Вандерхофф. – Надо будет однажды записать его фонетическую транскрипцию. Как они отличают тебя от всех остальных?

Девор пожал плечами:

– На запах или на звук, наверное. Глаз у них вроде нет. А твои кусты уже кусаются?

– Пытаются. У каждой пары челюстей есть что-то вроде антенны, торчащей над ними, как антенна радара. Похоже, что так они наводятся на свои жертвы.

– Могут до крови прокусить?

– Я не знаю. Один цапнул меня за палец однажды; довольно чувствительный щипок, хотя кожу не прокусил.

– А чем ты их кормишь? – спросил Девор.

– Похоже, им больше всего нравится тунец. Стейк и ветчину они считают неудобоваримыми.

– Привет, профессор! – послышался громкий голос Билла Конверса. – Привет, Сид. Как твоя августинова трава поживает?

– Начинает вылезать, как обычно, – сказал Девор. – А как твоя поскакушка?

Конверс, несмотря на все россказни про его опыт в садоводстве, так и не сумел истребить мыльнянку, или, как ее еще называют, «бетти-поскакушку», которая заполонила все грядки, когда он покупал свой дом.

– Ну, меня-то можешь не подкалывать, – отмахнулся Конверс. – У бетти-поскакушки хотя бы цветы есть.

– Ага, – сказал Девор. – Несчастный сорняк. Ты просто ленивый. – Он понизил голос. – Как дела с райским деревом?

Конверс закатил глаза.

– Оно уже с меня ростом. Пойдемте, покажу вам.

Тут же они и пошли. Райское дерево действительно достигало почти двух метров в высоту и имело очень необычную форму. Невысокий, около метра, ствол толщиной десять-пятнадцать сантиметров внезапно заканчивался неким органом, который свисал по одну сторону ствола и раскинулся выше и дальше, на другую сторону, веером тонких отростков с палец толщиной, с двумя рядами маленьких оранжевых листьев на каждом. Вандерхоффу растение напомнило павлина с распущенным хвостом.

Спереди этот орган имел форму кувшина, совсем как земное растение саррацения, только больше по размеру и с крышкой. Этот сосуд теперь достиг размеров ведра. Крышка быстро приросла к верху сосуда, и поднять ее было уже невозможно.

– Самое забавное, – сказал Конверс тем же тихим голосом, – это не то, как оно быстро растет, а то, что это такая твердая древесина. Обычно ждешь, что все такое быстрорастущее будет мягким и мясистым.

Конверс наклонил один из побегов, чтобы все остальные могли потрогать. Он действительно казался сделанным из крепкой древесины.

– Может быть, – заметил Вандерхофф, – из этих маленьких ягодок вырастет тот замечательный плод, о котором Оукли нам рассказывал.

– Ага, – сказал Конверс. – Такими темпами их можно будет есть ближе к сентябрю.

– Огороди дерево, или пацаны съедят все фрукты, прежде чем такие развалины, как мы, до них доберемся, – предложил Девор.

– Хорошая идея, приятель, – отозвался Конверс. – Вот что я тебе скажу! Когда они поспеют, я устрою вечеринку для соседей и мы все их съедим.

* * *

Уильям Конверс действительно огородил дерево, которое продолжало расти как бобовый стебель Джека. Соседские грядки с флоксами зацвели алым и белым. Бульдожьи кусты Вандерхоффа стали больше и прожорливей. Пенни Вандерхофф поранила палец, когда их кормила, и затеяла перебранку с мужем, требуя избавиться от кустов.

Любопытно, что ни бульдожьи кусты, ни райское дерево не вызвали интереса у соседей. Панорамное окно Вандерхоффа располагалось под правильным углом, и кусты, посаженные под ним, не были видны с улицы. Вандерхофф грозил детям суровыми наказаниями, если они расскажут посторонним о его чудесных растениях, и очевидно, что они послушались.

Райское дерево было на виду. Но, хотя его странная форма вызывала много вопросов к Конверсу, всех устроил его небрежный ответ: «О, да это просто южноафриканское кружечное дерево».

Сидней Девор, однако, не остался незамеченным. Сначала его поющие кусты чирикали, подражая птицам, которых слышали. Один даже принялся ухать как совка, только, в отличие от совки, растение ухало целый день, а не строго ночью, как всякая порядочная сова.

Затем Девор научил их приветствовать себя словами «Доброе утро, мистер Девор», когда он проходил по дорожке. Когда соседи спрашивали, что происходит, он отделывался шуточными или загадочными репликами, говоря, что оборудовал кусты динамиками. Однако поведение растений было таким вопиющим, что этим объяснениям не поверили. По мере роста тональный диапазон и четкость произношения кустов увеличились. Тогда Девор принялся учить их более изощренному репертуару. Сначала он развил утреннее приветствие с простого «Доброе утро, мистер Девор» до таких фраз, как «О, король, живи вечно!» и «Да здравствует ваше императорское величество!».

Когда их приветствия стали такими высокопарными, каких только мог пожелать самый самовлюбленный параноик, он начал учить их петь «Клементину». Было непросто заставить их петь в унисон, но он справился. Каждый вечер соседи собирались, чтобы посмотреть на Девора, который расхаживал по дорожке туда и обратно, выстукивая ритмы на маленьком индийском барабане и вразумляя свои растения.

– Вот увидишь, – сказала Пенни Вандерхофф мужу. – Скоро на нас налетит рой из фэбээровцев и газетных репортеров. Они всех вас троих заберут в тюрьму, а репортеры будут сочинять истории, из-за которых ты лишишься работы.

Но в это лето случилось так много разного – почти война между Индией и Китаем за Непал, гибель президента Трингстада в авиакатастрофе, возвращение «Бержерака» с Марса, – что газетчикам было чем заняться. В любом случае хризантемы и гладиолусы распустились и ничего особенного не случилось, когда Билл Конверс, отведав плод райского дерева, объявил, что он поспел, и пригласил соседей на вечеринку в субботу вечером, чтобы съесть весь урожай.

Это был уик-энд после Дня труда. В этот уик-энд Международный совет ассоциаций преподавателей языка, действующий под эгидой ЮНЕСКО, собрался в Нью-Йорке. Карл Вандерхофф отправился туда в качестве делегата, намереваясь вернуться к вечеру воскресенья.

Так получилось, что Билл Конверс прочитал в «Популярном садоводстве» статью о венерианских растениях в целом и о райском дереве в частности. В Северной региональной исследовательской лаборатории департамента сельского хозяйства в Пеории, штат Иллинойс, теперь выращивалось достаточное количество этих растений, чтобы прийти к некоторым заключениям о них. Конверс, который все чаще поглядывал через свои окна на дом Вандерхоффа, никому об этом не рассказал, даже своим друзьям-садоводам Девору и Вандерхоффу.

* * *

В день вечеринки у Конверсов Пенелопа Вандерхофф позвонила миссис Конверс.

– Мэри? Мне очень жаль, но я не смогу прийти на вашу вечеринку сегодня.

– О, – сказала Мэри Конверс, – какая жалость!

– Моя сестра меня подвела, а Карла нет, так что я должна остаться дома с детьми, – объяснила Пенни.

– Да они же уже большие, разве нельзя оставить их одних?

– Ну, Дэну восемь, а Элеонор шесть, но, если их оставить одних, они начинают драться, кричать, гонять друг друга, разбивать окна, переворачивать мебель и устраивать в доме разруху. Я представления не имею почему – я всегда позволяла им делать все, что им было угодно, как пишут в книжках, – но так уж сложилось. Так что мне придется пропустить…

Затем разговор перешел на обычные дамские темы. Когда Мэри Конверс сообщила мужу, он ответил:

– О! Очень жаль. Я отнесу ей несколько плодов.

– Если это все, что ты планируешь там делать, я не против, – сказала Мэри Конверс.

– К черту! – прокричал Конверс. – Почему я должен терпеть твои беспочвенные подозрения…

Угощение на вечеринке Конверсов состояло из коктейлей «мартини» и плодов райского дерева. Гости срывали плоды прямо с дерева, забор вокруг которого Конверс убрал. Плоды выглядели как сливы, но оказались без косточек. Они так восхитительно и соблазнительно пахли, что у гостей просто слюнки текли всякий раз, когда они получали свою порцию. Вкус плодов вызывал ахи, возгласы с закрыванием глаз и другие выражения восторга.

Дерево теперь поднялось до высоты в полтора метра, а кувшин спереди достиг размеров бака для белья. Крышка этого органа почти полностью отделилась, держась на единственном соединении, похожем на дверную петлю. Края крышки оказались немного волнистыми, так что можно было заглянуть в пустоту кувшина.

Пучок тонких побегов был усыпан сотнями плодов. Любое меньшее количество гости съели бы мгновенно. Все почти позабыли о своих коктейлях, торопясь насытиться венерианскими фруктами. Когда нижние ветви веера побегов обобрали, Билл Конверс с покрасневшим от мартини лицом вытащил из гаража стремянку и взобрался на нее, чтобы собрать и передать вниз побольше плодов.

Сам Конверс совсем их не ел. Когда поток запросов на новые плоды почти иссяк, он достал из кармана бумажный пакет, развернул и сложил в него дюжину плодов. Затем он спокойно спустился с лестницы и ушел с вечеринки в направлении дома Вандерхоффов.

Он позвонил в дверной звонок. Пенелопа вышла.

– Вот немного плодов, Пенни.

– О, благодарю вас, – сказала она. – Не зайдете?

– Конечно. Может быть, вы захотите выложить их на тарелку и попробовать прямо сейчас?

Пенелопа достала тарелку, вывалила на нее плоды и съела один:

– Боже, да они восхитительны. Никогда не пробовала ничего подобного. А вы разве не будете?

– Спасибо, – сказал Конверс, – но я уже съел сколько смог.

Тем временем на вечеринке гости, набив животы плодами, сидели и стояли вокруг с сонным видом, вытирая сок с рук и попивая мартини. Единственными не съеденными оставались несколько плодов на самой высокой части дерева, до которых было не достать со стремянки.

По дорожке медленно подошли двое мужчин, оглядываясь вокруг. Один был худым, с лицом топориком; другой – коренастым коротышкой в очках с толстыми стеклами. Хотя все мужчины на вечеринку надели рубашки, вновь прибывшие были в костюмах. Тот, что покороче, сказал:

– Вот этот дом, а это одно из тех растений.

Оба переместились к группе, стоявшей вокруг райского дерева. Высокий спросил мистера Занзигера:

– Простите, а кто тут мистер Конверс?

– Билла сейчас здесь нет. Он пошел к Вандерхоффам.

– А мистер Вандерхофф и мистер Девор здесь?

– Мистера Вандерхоффа нет, но я думаю, что мистер Девор… да вот же он.

Занзигер указал на седеющего мужчину с квадратной челюстью и с трубкой.

– Я миссис Конверс, – подошла Мэри. – Я могу вам помочь?

Человек с лицом топориком сказал:

– У меня ордер на арест вашего мужа. Также мистера Вандерхоффа и мистера Девора. Вот мои документы… – Он вытащил значок заместителя маршала США и добавил: – Меня зовут Джейкобсон, а это Х. Брекенридж Бинг из департамента сельского хозяйства. Где…

Девор выступил вперед:

– Кто-то сказал, что меня разыскивают?

– К сожалению, да, – подтвердил Джейкобсон, доставая бумаги из внутреннего кармана пиджака. – Вот ордер на ваш арест по обвинению в приобретении объектов, запрещенных для ввоза Указом о контроле за импортом растений от 1963 года, с дополнениями 2989 года. Так что, если…

– Да что это, я понятия не имею, о чем вы говорите. – Девор нарочито изобразил невинное изумление.

– Хм… – сказал крепкий коротышка. – Он говорит об Amphorius tentatius, – Бинг указал на райское дерево, – а также о некоторых образцах Faucifrons mordax и Cantodumus mimicus. Наше расследование показывает…

Девор прервал его:

– Вы тот самый Х. Брекенридж Бинг, который писал в «Ботанической газете» о реквалификации Pteridophyta в свете последних палеоботанических свидетельств?

– Ну… хм… да.

Девор пожал ему руку:

– Это была восхитительная статья, но я бы никогда не подумал, что ее автор придет, чтобы меня арестовать.

– Ну… э-э-э… уверяю вас, что я бы предпочел не участвовать в вашем аресте, но меня послали, чтобы опознать контрабандные растения.

Джейкобсон сказал:

– Если вы мне сообщите, где находятся мистер Конверс и мистер Вандерхофф, я отвезу вас в офис ФБР в моей машине и вас отпустят под залог через несколько минут.

– А что они сделают мистеру Конверсу и другим? – спросила Мэри Конверс.

– Вероятно, просто оштрафуют, – ответил Джейкобсон.

– О, – сказала Мэри Конверс разочарованно.

Заместитель маршала продолжал:

– Это отчасти зависит от того, будут ли они сотрудничать в преследовании Гранта Оукли, который продал им эти семена. Он тот, кого мы действительно хотим прижать. Он сейчас под арестом.

– Мой брат в тюрьме! – воскликнула миссис Хорт, но никто ее не слушал.

– Я полагаю, департамент сельского хозяйства пришлет грузовик, чтобы забрать все венерианские растения? – уточнил Девор.

Бинг кротко блеснул глазами за стеклами очков:

– Все верно. Достаточно опасно привозить из каких-то мест на Земле экзотические растения, свойства которых до конца не известны, и в сотни раз более рискованно привозить растения с другой планеты. Никогда не знаешь, что может случиться. Они… э-э-э… могут распространиться, как колючий грушевый кактус в Австралии. Или они могут быть заражены болезнями, которые набросятся и уничтожат весь урожай пшеницы.

– О! – спохватился Девор. – Об этом я не подумал.

– Ладно, Брек, достаточно, – сказал Джейкобсон и распорядился: – Покажите мне дом Вандерхоффов.

Гость по имени Дайец, который уже перебрал мартини, пробормотал:

– Не беспокойся, прекрасное растение, мы не позволим этим парням забрать тебя от нас.

Х. Брекенридж Бинг продолжал, будто ничего не услышал:

– Вот этот Amphorius, например, обладает странными свойствами. Я полагаю, что вы знаете, что биохимия высших венерианских организмов оказалась почти такой же, как у земных позвоночных?

Девор энергично кивнул; другие кивнули более сдержанно.

– Тогда вы помните, что в 1970 году Печников выделил «гратисон», гормон благодарности, который вырабатывается шишковидной железой. Он встречается в таких крохотных количествах, что его не сразу заметили, но он влияет на поведение животных, подобно тому, как пролактин стимулирует материнскую любовь. Благодаря ему становится возможна семейная жизнь и образование сообществ. Так вот, плоды Amphorius содержат значительные количества гратисона или почти идентичного ему вещества. В результате если кто-нибудь съест плоды Amphorius, то вскоре он будет охвачен непреодолимым желанием сделать приятное той вещи или персоне, от которой плод получен. Если вы съедите его с дерева, вы захотите отблагодарить дерево.

– Эй, Брек! – Джейкобсон потянул Бинга за рукав. Но Х. Брекенридж Бинг был не тот человек, кто добровольно лишится аудитории, разве что под угрозой природного катаклизма. Он продолжал: – Далее: Amphorius – это плотоядное растение, как и Faucifrons, но вместо того, чтобы ловить свою жертву, оно убеждает жертву скормить себя этому растению. Небольшие позвоночные, которые съели плоды, забираются в амфору, – Бинг указал на кувшинообразный орган, – и перевариваются. Высшая форма венерианской жизни – похожий на гиббона желтый Sauropithecus xanthoderma, слишком умен, чтобы залезать в амфору. Вместо этого племя хватает самого слабого из своих членов, чтобы принести его в жертву, и засовывает его в этот сосуд. С другой стороны, если вы получите плод от другого человека, вы…

– Боже мой! – закричала Мэри Конверс. – Мой ни на что не годный муж понес пакет с этими штуками Пенни Вандерхофф! Догадайтесь с трех раз, ради чего!

Дайец, пьяный гость, сказал:

– И как раз это самое мы должны сделать с вот этими мистером Бингом и мистером Джейкобсоном. Нашему дереву ничего не жалко, даже федерала.

Бинг принужденно улыбнулся:

– Я не думаю, что человеческие существа дойдут до таких крайностей, как венерианские ящероприматы…

– Да неужели? – крикнул другой гость. – Конечно, выдирайте наше растение и забирайте его!

– Так, послушайте… – начал Джейкобсон.

– В кувшин их! – завопил один из гостей, и крик его был подхвачен.

Круг начал сжиматься вокруг федеральных служащих, которые попятились к улице. Заместитель маршала вытащил из-под мышки пистолет:

– Вы все аресто…

Справа от него стоял молодой Джон С. Моузли, который должен был стать звездой, играя хавбеком за команду «Перм» в этом сезоне. От пинка Моузли пистолет взлетел на десять метров и приземлился возле конверсовской пахизандры. Гости сомкнулись, протягивая руки. Со стороны дома Вандерхоффа послышался звон разбитого стекла, но никто не обратил на это внимания.

* * *

Карл Вандерхофф вернулся домой не в воскресенье, как планировал, а в субботу вечером. Он представил свой доклад утром в субботу; он повидал всех, кого хотел, к концу субботнего ланча; он обнаружил, что встречи и доклады, запланированные на воскресенье, были малоинтересными; и, наконец, профессор Джуниус Уайт из университета Вирджинии предложил подбросить его до дому, если он согласен уехать в субботу после обеда. Мысль о том, чтобы сэкономить на билете на поезд и вернуться домой, захватив конец вечеринки у Конверсов, определила решение Вандерхоффа о раннем отъезде.

Он прогулялся полквартала от того места, где его высадил Уайт, который не захотел зайти в дом, открыл свою дверь, вошел и бросил на пол портфель с бумагами, пижамой и другими принадлежностями для конференции. Он почти споткнулся об облегченную бейсбольную биту юного Дэниэля, раздраженно хмыкнул, прислонил ее в углу и сделал мысленно пометку не забыть наказать Дэниэля.

Затем он набрал воздуха в грудь, чтобы прокричать: «Привет, семья!», но закрыл рот и выдохнул воздух, когда услышал приглушенные звуки человеческой активности, доносящиеся из гостиной.

Нахмурившись, Вандерхофф сделал три шага к порогу гостиной. На диване сидела его жена, заключенная в пылкие объятья их соседа Конверса.

Конверс поднял взгляд, услышав, что вошел Вандерхофф. Тот просто тупо таращился. Затем его житейские навыки заставили губы изогнуться в улыбке сердечного приветствия, и в то же время волна ярости исказила эту автоматическую улыбку, превратив ее в выражение, на которое Конверс взирал с видимым ужасом.

Вандерхофф шагнул вперед. Конверс, хотя и был тяжелее профессора французской литературы на десять килограммов, оторвал себя от Пенелопы, украдкой огляделся и нырнул в панорамное окно. Дзынь!

Снаружи в кустах завязалась некоторая борьба. В то же мгновение с другого направления прилетели крики и топот толпы, преследовавшей кого-то вдоль улицы.

Вандерхофф не обратил на это внимания, отвлеченный громкими криками из-под окна, за которыми последовал вопль:

– Оу-у-у! Помогите! Они меня поймали!

Вандерхофф поспешил к окну. Конверс упал в бульдожьи кусты, которые немедленно его схватили. По две челюсти вцепились в его ноги или по крайней мере в брюки, которые их покрывали, а пятая держала его за складку спортивной рубашки.

Конверс на четвереньках отполз от зарослей насколько смог и пытался уползти еще дальше, пока другие челюсти кустов делали выпады и щелкали зубами, как головы змей. Он сбил пару проволочных ограждений, которые Вандерхофф установил перед кустами. Его правая рука кровила, видимо, от пореза, полученного в результате прыжка из окна. Осколки стекла, отражавшие золотистый закат, мерцали на траве среди кустов.

Вандерхофф стоял с надутыми губами, рассматривая разные варианты нападения. Он не хотел убивать Конверса, а только избить его до полусмерти, поэтому мысль использовать кухонный нож для разделки он отбросил. Если он просто кинется на него с кулаками, Конверс сам его схватит и отлупит, пожалуй, еще похуже. Затем он вспомнил про бейсбольную биту Дэна. Он вернулся в прихожую, взял биту, выбежал через заднюю дверь и приблизился к распростертому Конверсу, плененному кустами.

– Эй! – закричал Конверс. – Не делай этого, Карл. Давай останемся цивилизованным людьми! Я не хотел причинить никакого вреда! Я просто…

Удар тяжелым тупым предметом по голове прервал его объяснения. Почти минуту Вандерхофф возвышался над Конверсом, широко расставив ноги и размахивая битой, зажатой в обеих руках, как Роланд, вознесший свой меч Дюрандаль над язычником. Конверс выл и стонал, но не мог уползти в кусты, где ему было бы еще хуже. После того как бита сломала ему нос, он старался, как мог, прикрывать лицо и голову руками, пока его, не разбираясь куда, осыпали новыми ударами.

Когда Вандерхофф отступился, чтобы перевести дыхание, его внимание привлекли звуки с улицы. Он обошел угол дома и увидел странную процессию, направлявшуюся к дому Конверсов.

Первым вышагивал Сидни Девор, бьющий в свой индийский барабан. За ним следовали четверо соседей, которые держали за руки за ноги толстого коротышку – тот сопротивлялся.

За ними шли другие соседи, мужчины и женщины, исполняя нечто вроде змеиного танца. Когда эта цепочка проходила мимо дома Девора, его поющие кусты разразились песней: «Дорогая, дорогая дорогая Клементина! Потерялась и пропала, как мне жаль, о Клементина!»

* * *

Все это: и картина, и звуки – показалось Вандерхофу таким странным, что, на время отказавшись от дальнейшего отмщения, он последовал за процессией с битой на плече.

Участники марша доплясали до дома Конверсов. Один из гостей приподнял крышку кувшина на райском дереве, а другие четверо, которые держали маленького человека, приготовились его туда засунуть. Вандерхофф поравнялся с головой процессии и спросил Девора:

– Эй, Сидней, что происходит? Вы что, с ума посходили?

– Не-ет, мы просто собираемся вознаградить это дерево за его чудесные плоды.

– Ты имеешь в виду, что они собираются принести в жертву этого человека? И кто это, кстати?

Девор объяснил насчет Х. Брекенбриджа Бинга:

– Другой убежал. Он гораздо быстрее бегает.

– А что будет с этим?

Девор пожал плечами:

– Его переварят, я полагаю. И поделом ему. Это должно безмерно стимулировать дерево.

– Вы все безумцы, – сказал Вандерхофф и протолкался через толпу к дереву.

Четверо здоровяков наконец засунули Бинга в амфору, несмотря на его сопротивление и то, что он входил только впритирку. Приглушенные крики доносились изнутри. Еще видны были пальцы Бинга, которыми он цеплялся за края кувшина, пытаясь выбраться обратно, но растение удерживало его крышкой. Амфора оставалась закрытой, хотя то тут, то там выпирала от пинков и ударов Бинга.

– Прочь! – сказал Вандерхофф, отталкивая гостей Конверсов и хватаясь за край крышки.

– Эй, не делай этого! – Дайец схватил Вандерхоффа за руку. – Оставь наше дерево в покое, или мы тебя самого ему скормим.

Вандерхофф тут же треснул Дайеца по голове битой. Дайец отшатнулся, держась руками за голову, но несколько других гостей бросились на Вандерхоффа. Тот атаковал битой, круша руки, головы и костяшки с такой силой, что через мгновение нападающие отступили, оставив футболиста Моузли лежащим на газоне без сознания.

Вандерхофф повернулся к райскому дереву, краем глаза следя за людьми – не нападут ли снова. Попытка поднять крышку не удалась, и он принялся лупить по бокам кувшина. Это исторгло вопли страданий изнутри, но не ослабило хватку растения.

Тогда Вандерхофф вытащил карманный нож и набросился на петлю, удерживающую крышку кувшина. Он резал поперек волокон снова и снова по одному и тому же месту. После того как он пропилил сантиметр плоти, он заметил, что петля ослабла достаточно, чтобы поднять крышку.

Бинг выбрался наружу. Его очки потерялись, а редкие волосы растрепались. Кожа его была покрыта красными точками, а одежда вся в пятнах от пищеварительного сока дерева. Он близоруко сощурился на Вандерхоффа и спросил:

– Это вы меня вытащили? Спасибо. Что же касается всех остальных…

Мэри Конверс потрясла головой и сказала:

– Я не знаю, что в нас вселилось, мистер Бинг. Я бы никогда не совершила ничего такого ужасного.

– Гратисон в вас вселился, вот что, – пояснил Бинг. – Теперь вы понимаете, почему мы не можем позволить кому попало высаживать внеземные растения.

Другие, похоже, тоже отходили от своего безумия.

– Позвольте нам оплатить химчистку вашего костюма, – предложил мистер Хорт.

– Лучше мы ему купим новый костюм, – сказал Дайец. – Пищеварительный сок растения проест в этом полно дыр.

– И очки тоже… – заметил кто-то еще.

В итоге договорились, что мистер О'Райан выступит в качестве казначея и оценит, какие расходы потребуются, чтобы компенсировать ущерб, причиненный мистеру Бингу. Как только достигли этого соглашения, подъехала одна из местных патрульных машин. Из нее вылезли заместитель маршала Джейкобсон и двое местных полицейских с пистолетами в руках. Джейкобсон прорычал:

– Вы все арестованы за угрозу нападения на офицера США!

– Они не могли этому сопротивляться, Джей, – сказал Бинг. – Это все плоды. Я не собираюсь выдвигать никаких обвинений.

– Почему нет? – спросил Джейкобсон.

– Ну, мистеру Девору понравилась моя статья. Я не думал, что кто-то вообще будет ее читать.

* * *

В тот вечер Карл Вандерхофф вернулся домой поздно, после того как его и Девора увезли в служебной машине Джейкобсона, а Конверса, освобожденного из кустов, в «скорой помощи». Он сказал жене:

– Они разрешили мне внести залог самому. Похоже, они думают, что я вроде как герой, потому что спас этого маленького ботаника, так что я должен легко отделаться. А Конверс ни слова не сказал обо мне, так что они думают, что это кусты сделали из него отбивную. Вот и правильно! Теперь что ты мне можешь про это сказать?

– Я… я не знаю как объяснить… должно быть, я потеряла голову… я никогда никого не любила, кроме тебя.

– Да ладно, – смилостивился Вандерхофф и рассказал ей о гратисоне. – Теперь, когда все закончилось, пришли-ка мне сюда детей. Дэн будет наказан за то, что оставил биту на полу, и весь дом теперь будет у меня ходить на цыпочках. И никаких возражений ни от кого.

– Да, дорогой, – сказала Пенелопа.

– И если я захочу отпустить бороду, я это сделаю.

Долго исполнять роль древнего семитского патриарха, сидящего под навесом и раздающего приказы женам, детям и козам, Вандерхоффу, может, и не удастся. Вероятно, семья постепенно вернет его в обычное кроткое состояние. Но пока он обладал этой властью, он собирался ею насладиться в полной мере.

Обычное дело

Раджендра Джайпал, офицер связи Терранской делегации на Объединенных планетах, произнес бегло, но с сильным хинди-акцентом:

– Парсональный разговор, пожалуйста… Я хочу поговорить с Миланом Райдом, номер 726–0711, Парфия, Пенсильвания… Все верно.

Ожидая ответа, Джайпал смотрел на телефон так, будто это была ядовитая лоза, которая заполонила его сад. Будучи нереконструированным антимеханистом, он рассматривал большинство признаков Западного мира с мрачным подозрительным видом.

– Ваш корреспондент на линии, – сказал телефон.

Джайпал заговорил:

– Алло, Милан? Это АрДжей. Как дела?.. О, не хужие, чем обычно. Ответить на миллион звонков и писем, пожать тысячи рук. Бр-р-р! Ладно, слушай. Железная дорога предоставила нам два специальных спальных вагона и один багажный на всю дорогу от Нью-Хейвена до Филадельфии. Мы должны посадить делегатов ф пятницу, а поезд прицепит эти вагоны и скинет их на Тринадцатой улице в семь тридцать утра в субботу. Ты зафиксировал? Семь тридцать утра по летнему времени. Запиши, пожалуйста. Твои люди должны их оттуда забрать. В багажном вагоне будут фореллианцы, потому что в спальный они не входят. Для них тебе надо подогнать к станции грузовик. Как дела на твоей стороне?

Заунывный голос ответил:

– Миссис Кресс заболела, поэтому, как вице-председатель комитета по встрече, я должен… делать всю работу, носиться повсюду и все проверять, трясти каждому руку. Если бы я знал, во что ввязываюсь.

– Если ты думаешь, что тебе есть на что жаловаться, давай поменяемся работами. Ты получил письмо со списком делегатов?

– Да… Э-э-э… Вот оно.

– Хорошо, вычеркни мурианцев и кословианцев, но добавь одного ошиданца.

– Как его зовут?

– Зла-бзам Ксан-рдуп.

– А по буквам?

Джайпал продиктовал по буквам:

– Получилось?

– Угу. Ты же у нас остановишься?

– Звини, но я не смогу приехать.

– О боже! Мы с Луизой рассчитывали на это.

В голосе прозвучала боль. Джайпал познакомился с Райдами в прошлом году, когда организовывали похожий визит на уик-энд для семей с Ардмора. Джайпал и Райд сразу почувствовали взаимную симпатию, основанную на общем неприятии всего остального мира.

– И я тоже, – сказал Джайпал, – но в субботу должен прибыть корабль с Сириуса. Слушай, есть одна пара, которую я хотел бы вписать к вам.

– Кто?

– Османианцы.

Шелестя бумагами, Райд проверил список.

– Мистер и миссис Стерга?

– Да, их зовут Стерга и Сви. Без детей.

– Как они выглядят?

– Что-то вроде осьминогов или, возможно, сороконожки.

– Хм, звучит не очень приятно. Они говорят?

– Лучше, чем мы с тобой. У них есть… как это называется… склонность к языкам.

– Почему ты хочешь, чтобы я их взял?

– Потому что, – объяснил Джайпал, – их планета богата естественными трансурановыми элементами и мы ведем переговоры о лицензии на добычу. Это ошень тонкое дело, и не годится, если Стерги попадут не в те руки. Вроде того… кто был тот неотесанный остолоп, что я встретил у Крессов?

– Чарли Циглер?

– Он самый.

Джайпал фыркнул, вспомнив, как Циглер повязывал салфетку вокруг головы, изображая для смеху мудрого свами. Сам Джайпал был лишен чувства юмора, поэтому ржание других гостей над бородатыми шутками Циглера было для него как соль на раны.

Он продолжил:

– Эти люди вообще не умеют принимать гостей. А вас я знаю как тактичных людей, в отличие от этих глупых этноцентристов, которые будут изображать ужас или превосходство. Теперь, у тебя есть списки питания?

Бормотание.

– Да, есть список тех, кто может есть любую человеческую еду, тех, кто может есть некоторую человеческую еду, и тех, кто не может есть никакой.

– Специальное пфитание для последней группы будет отправлено тем же поездом. Проверь, чтобы его доставили по правильным адресам.

– У меня на станции будет пара грузовиков. Сделай так, чтобы каждый ящик был четко промаркирован. А что насчет… этих османианцев? Какие они, кроме того, что осьминоги?

– О, они довольно веселые и дружелюбные. Жизнерадостные. Они едят что угодно. У тебя не будет никаких проблем.

Джайпал мог бы рассказать много больше про османианцев, но воздержался из страха отпугнуть Райда.

– Теперь, убедись, что чавантийцев не отправят к тем, у кого фобии на змей. Помни, что стайнианцы едят в одиночестве и рассматривают упоминание любой пищи неприличным. Проверь, что там, куда отправят фореллианцев, есть пустой амбар или гараж, где они будут спать…

* * *

– Луиза! – позвал Милан Райд. – Это был АрДжей. Можешь помочь мне со списками прямо сейчас?

Райд был маленьким мужчиной, в котором сочеталась склонность к агрессивному стилю в одежде с робким, озабоченным, нервным, суетливым поведением. Он работал инженером в корпорации «Охотничий биорезонатор». Ему на роду было написано управляться с внеземными посетителями, потому что он считал, что легче договориться с иностранцами, чем с соотечественниками.

Вошла его жена, стройная женщина близкого к нему типа. Они принялись за работу над списком делегатов Объединенных планет, которые собирались посетить Парфию, и списками местных семей, которые будут их принимать.

Это был третий год, когда персоналу ОП предоставляли неформальный уик-энд в земных домах. Все три раза их размещали в американских домах, потому что штаб-квартира ОП находилась в Нью-Хейвене.

Успех этого проекта, однако, заставил другие нации потребовать, чтобы им позволили тоже показать, какие они приятные люди. Поэтому на следующий год предполагалось посетить греческие Афины.

– У робертсонианцев нет чувства времени, поэтому лучше отдать их Хобартам, – рассуждал Милан Райд. – У них тоже нет.

– Тогда никто из них не придет ни на одно мероприятие, – возразила Луиза Райд.

– Ну и что? Как насчет мендезианцев? В заметках Джайпала говорится, что они не переносят, когда к ним прикасаются.

– Раджендра и сам не переносит, хотя и старается не показывать. Какое-то индуистское табу.

– Угу. Давай посмотрим… А что, Голдторпы разве не санитарные фрики?

– Обычные люди! И мендезианцев они трогать не станут. Их детям приходится мыть руки всякий раз, как потрогают деньги, а Беатрис Голдторп надевает резиновые перчатки, когда читает книгу из публичной библиотеки, опасаясь микробов.

– А как поступить с ошиданцами? – спросил он.

– Какие они, дорогой?

– АрДжей говорит, что они самая формальная раса галактики, с наиболее изысканным этикетом. Как он тут пишет, «они то, что называют накрахмаленными рубашками, только рубашек не носят».

– Я и не знала, что Раджендра умеет так шутить, – сказала Луиза Райд. – Как насчет доктора МакКлинтока? Он тоже накрахмаленная рубашка.

– Дорогая, ты великолепна. Их получает преподобный Джон Р. МакКлинток.

– А что с Циглерами? Конни Циглер звонила, чтобы напомнить нам, что они подавали заявку заранее.

Райд нахмурился:

– Я собираюсь утрясать этот список до тех пор, пока Циглеры не окажутся в самом его низу, и они не получат ни одного инопланетянина.

– Пожалуйста, не делай этого, миленький. Я знаю, что ты их не любишь, но с соседями надо ладить.

– Но АрДжей сказал, что вообще не хочет, чтобы Циглеры принимали гостей!

– О, дорогой! Если они узнают, что мы их надули с гостями…

– Ничего не поделаешь! К тому же АрДжей прав. Они… они типичные этноцентристы. Я корчился от стыда, когда Чарли рассказывал скверные анекдоты про макаронников, пейсатых и черных, я чувствовал, что должен его остановить, но не знал как. Представляешь, как Чарли назовет некоторых инопланетян букашками – в своем громогласном чикагском стиле?

– Но они из штанов выпрыгивали, чтобы попасть в список…

– Это не потому, что они любят инопланетян, а потому что терпеть не могут, когда их обносят.

– Ну что ж, если иначе нельзя… Кто там еще? – спросила она.

– Это все, если только АрДжей опять не позвонит. Так, что мы будем делать со Стергом и Сви?

– Я полагаю, мы можем поместить их в комнату Джорджа. Что им нравится?

– Здесь написано, что они любят вечеринки, экскурсии и плавание.

– Можем отвести их в бассейн.

– Конечно. И раз они прибывают рано, мы можем отвезти их домой на завтрак, а потом в Геттисберг на пикник.

* * *

Несколько следующих дней Парфия судорожно готовилась к приему экзотических гостей. Торговцы набивали витрины межпланетными выкладками: поделки с Робертсонии, чучела фхе: гб со Шлеммирии, фотомонтаж с видами Флахертии.

В Нижне-Сиддимской средней школе исполнители репетировали на сцене предстоящее празднование, а волонтеры готовили подвал для клубничного фестиваля. Миссис Кармайкл, председатель оргкомитета, носилась вокруг, надзирая за всеми:

– Где этот несчастный, который собирался починить громкоговоритель?.. Нет, знаменосцы не должны нести винтовки. Мы пытаемся показать этим существам, какие мы мирные…

* * *

Поезд «Квакер» вкатился на станцию «Тринадцатая улица». Принимающие лица из Парфии облепили три задних вагона на северном конце платформы. Пока путейщики отцепляли эти вагоны, двери открылись и вышла пара землян. После них начали высаживаться инопланетяне.

Милан Райд устремился вперед, чтобы поприветствовать довольно высокого землянина:

– Я – Райд.

– Как поживаете? Я – Гроув-Спэрроу, а это Минг. Мы из секретариата. Ваши люди готовы?

– Да, вот они.

– Хм.

Гроув-Спэрроу смотрел на роящуюся толпу встречающих, в основном домохозяек из пригородов. В этот момент из поезда выскользнули чавантийцы. Миссис Росс тоненько вскрикнула и упала в обморок. Мистер Нагл вовремя поймал ее, чтобы она не размозжила голову о бетон.

– Не обращайте внимания, – сказал Райд, мысленно желая миссис Росс упасть на рельсы, чтобы ее переехал поезд.

– Кто есть кто из наших гостей?

– Вот это ошиданцы, те, у которых лица как у верблюдов.

– Доктор МакКлинток! – выкликнул Райд. – Вот ваши гости.

– Давай ты, Минг, – сказал Гроув-Спэрроу.

Минг приступил к протяженному формальному представлению, в ходе которого ошиданцы и преподобный МакКлинток исполняли последовательность низких поклонов, будто их дергали за ниточки.

Гроув-Спэрроу указал на три больших существа, выбирающихся из багажного вагона. Они напоминали отчасти моржей, отчасти гусениц, но двое из них размером были с маленького слона. Третий был поменьше.

– Фореллианцы.

– Миссис Майер! – прокричал Райд. – Грузовик готов?

– Робертсонианцы.

Гроув-Спэрроу показывал на четырех похожих на барсуков существ с респираторами на длинных мордах.

Райд громко позвал:

– Хобарт! Нет, их хозяев еще нет.

– Ну пусть подождут; им это все равно, – сказал Гроув-Спэрроу. – А вот и османианцы.

– Они… э-э-э… они мои, – сказал Райд, голос его поднялся до обескураженного писка.

Группа зевак собралась на южном конце платформы, чтобы поглазеть на инопланетян. Близко никто не подходил.

Сложение османианцев (названных так потому, что их планету открыл доктор Махмуд Осман), могло вызвать в памяти кóзлы для пилки дров, только вместо четырех ножек у них было двенадцать эластичных щупалец, по шесть с каждой стороны, на которых они шустро передвигались. Выглядели они одинаково что спереди, что сзади, но перёд можно было отличить по двум большим лягушачьим глазам сверху и ротовому отверстию между крайней парой щупалец.

– Вы наш хозяин? – спросил ведущий османианец оживленным голосом. – О, как приятно, дорогой прекрасный мистер Райд.

Османианец бросился на Райда, поднявшись на шести задних щупальцах, чтобы заключить его в объятья шестью передними. Он также запечатлел влажный поцелуй на щеке Райда. Прежде чем тот смог освободиться от этих ужасных объятий, второй османианец налетел на него и поцеловал вторую щеку. Поскольку эти существа весили больше восьмидесяти килограммов каждое, Райд пошатнулся и осел на бетон, объятый щупальцами.

Османианцы выпустили хозяина. Гроув-Спэрроу помог Райду подняться на ноги, сказав ему негромко:

– Не надо выглядеть таким шокированным, старина. Они просто стараются держаться по-дружески.

– Я забыл, – пролепетал османианец размером побольше. – Ваш метод приветствия – это пожимать переднюю конечность, не так ли? – Он протянул щупальце.

Райд осторожно протянул руку. Османианец схватил ее тремя щупальцами и так энергично тряс, что чуть не повалил его с ног.

– Давайте танцевать! – вскричал османианец, вращаясь вокруг себя и кружа Райда. – Гук-гук-гук! – Это неприятное кашляющее кудахтанье заменяло османианцам смех.

– Нет-нет, Стерга! – остановил его Гроув-Спэрроу. – Отпустите его! Он должен распределить делегатов.

– А, ладно, – сказал Стерга. – Может, кто-нибудь хочет побороться? Вы, мадам? – обратился османианец к миссис Майер, полной даме в годах.

– Пожалуйста, нет. – Миссис Майер спряталась за Гроувом-Спэрроу. – Я должна встречать фореллианцев.

– Успокойтесь вы оба, – сказал Гроув-Спэрроу. – Займетесь физкультурой попозже.

– Надеюсь, что так, – произнес Стерга. – Возможно, мистер Райд поборется с нами у него дома, гук-гук. Это самый главный спорт на Ньёхпе.

Ньёхп – это имя планеты Османия на языке Стерга. Османианцы разговаривали друг с другом на своем языке, пока Райд лихорадочно соединял хозяев и гостей. Оставшаяся часть «Квакера» с тарахтением укатилась.

Когда каждая группа гостей была отослана с их хозяевами, а фореллианцы заползли на грузовой тягач, четыре маленьких робертсонианца продолжали сидеть на платформе. Хобартов все еще не было видно. Служащие железной дороги выкатили из багажных вагонов клети, помеченные как «Пища для фореллианцев», «Пища для стайнианцев» и так далее.

Райд сказал Гроуву-Спэрроу:

– Послушайте, я… я должен найти водителей грузовиков и раздать им адреса, куда ехать. Вы присмотрите за османианцами и робертсонианцами, пока я не вернусь?

– Ладно.

Райд умчался, за ним последовали два носильщика, толкавшие ручные тележки с клетями. Когда он вернулся, робертсонианцы все еще сидели безутешным кружком. Не было следов ни Гроува-Спэрроу, ни Минга, ни Хобартов, ни османианцев. На бетоне валялось разбитое стекло и виднелось пятно жидкости с запахом алкоголя.

Обезумевший Райд заозирался и вдруг почувствовал, что кто-то тянет его за штанину. Один из робертсонианцев спросил:

– Пожалуйста, дет ли следов нашего хозяина?

– Нет, но он придет. Что случилось со всеми остальными?

– Ах это. Оди лежали да платформе и ждали, тут подошел землянин, который шатался туда-сюда, будто он болен. Он увидел мистера Минга и сказал что-то насчет грязных иностранцев. Мистер Минг притворился, что не слышал, тогда этот человек сказал, что может вздуть кого угодно. Я полагаю, что он имел в виду ваш обычай, который называется «поцелуи», но не похоже было, что он кого-нибудь любит.

– И что случилось?

– О, османианцы поднялись, и Стерга сказал: «Этот приятный мужчина хочет бороться, пойдем, Сви». Они направились к человеку, который видел их первый раз в жизни. Человек достал бутылку из кармана и бросил ею в Стергу, говоря: «Возвращайся в преисподнюю, из которой выполз!» Бутылка разбилась. Человек побежал. Стерга и Сви побежали за ним, призывая его остановиться и побороться. Мистер Гроув-Спэрроу и мистер Минг побежали вслед за ними. Это все. А теперь, пожалуйста, найдите людей, которые должны нас принимать.

Райд вздохнул:

– Сначала я должен найти всех остальных. Ждите здесь…

Он встретил пропавших членов экспедиции, возвращающихся на платформу.

– Пьяница на пути в полицейский участок, – сказал Гроув-Спэрроу. – Все еще не видно Хобартов?

– Нет, но это не удивительно.

– Почему бы вам не отвезти робертсонианцев к дому Хобарта?

– Вероятно, мы разминемся с Хобартами. Хотя вот что, я позвоню им, чтобы узнать, выехали ли они.

Телефон у Хобартов ответил.

Клара Хобарт сказала:

– О, Милан! Мы как раз собирались выходить. Извини, что опаздываем, но ты же знаешь, как это бывает.

Райд, сопротивлявшийся позыву заскрипеть зубами, действительно знал, как это бывает с Хобартами. У них была манера приходить на вечеринку как раз когда все уже уходили.

– Оставайтесь на месте, и я доставлю вам гостей примерно через час.

Он попрощался с Гроувом-Спэрроу и Мингом, которые возвращались в Нью-Хейвен. Затем он подогнал две группы инопланетян по пандусу к своей машине.

Для человека, который ненавидит выделяться среди других, поездка в Парфию оставляла желать лучшего. Робертсонианцы свернулись в один большой пушистый клубок на переднем сиденье и спали, а вот османианцы скакали на заднем сиденье, возбужденные и говорливые, показывая во все стороны всеми щупальцами, высовывали их из окон и махали прохожим. Большинство людей достаточно прочитали об инопланетянах и видели их по телевизору, так что не слишком удивлялись. Но если в окно твоей машины, мирно ожидающей зеленого на светофоре, вдруг просовываются щупальцы, это все еще пугает.

После того как османианцы едва не учинили аварию, Райд строго приказал им держать щупальца внутри машины. Он завидовал Наглам и Крессам, которые улетели со своими гостями домой с крыши почты на частных вертолетах.

* * *

К западу от Саскуэханны скоростное шоссе Пьемонт поворачивает к югу по направлению к Уэстминстеру, чтобы проскочить мимо Балтимора и Вашингтона. Милан Райд свернул и продолжил ехать на запад. В ответ на его мольбы османианцы вели себя довольно тихо. Около Йорка он уткнулся в повозку амишей, которую не мог обогнать из-за сплошного трафика.

– Что это? – спросила Сви.

– Двуколка, – ответила Луиза Райд.

– Какая из них – вот эта вещь с колесами или животное, которое ее тянет?

– Вещь с колесами. Животное называется лошадью.

– Это разве не примитивная форма транспорта у вас тут? – спросил Стерга.

– Да, – сказала Луиза. – Этот человек ездит на ней из-за его религии.

– И поэтому он носит эту круглую черную шляпу?

– Да.

– Я хочу эту шляпу, – сказал Стерга. – Я думаю, что она мне пойдет, гук-гук-гук.

Райд обернулся:

– Если хочешь земную шляпу, ее надо купить. Эта шляпа принадлежит этому человеку.

– Я все равно ее хочу. Если Земля хочет получить от нас лицензию на добычу, она может позволить себе купить мне одну шляпку.

Встречный трафик на минуту ослаб. Райд начал обгонять двуколку. Как только автомобиль поравнялся с ней, Стерга просунулся передней частью в боковое окно и щупальцем сдернул черную шляпу с головы амиша.

Широкое красное лицо старовера с бакенбардами до подбородка повернулось к машине. Его голубые глаза выпучились от ужаса. Он издал пронзительный крик, спрыгнул с повозки, перемахнул через разделяющее ограждение и побежал в поле.

Когда машина обогнала повозку, лошадь тоже увидела Стергу. Она взвизгнула и побежала в противоположном направлении, волоча бешено скачущую повозку.

Райд ударил по тормозам.

– К черту! – завопил он.

На заднем сиденье Стерга пытался пристроить шляпу амиша на голову, если это можно было назвать головой. Райд сорвал с него шляпу.

– Что это ты творишь?

– Ничего особенного; просто шутка, – пробулькал Стерга.

Райд фыркнул и вышел из машины. Амиш исчез. Видно было, как его лошадь щиплет траву за вспаханным полем. Райд со шляпой в руках пересек дорогу и направился через поле. Его ноги вязли в мягкой почве, и земля набилась в туфли. Лошадь услышала, что он подходит, оглянулась и потрусила прочь.

После нескольких попыток Райд побрел обратно к автомобилю, повесил шляпу на столбик забора, вытряхнул землю из туфель и отъехал. Дымясь от злости, он посвятил Раджендре Джайпалу несколько крепких выражений.

Османианцы на какое-то время притихли. В Геттисберге они вошли в здание выставки. С галереи посмотрели на рельефную карту окрестностей Геттисберга, украшенную разноцветными лампочками. Фонограф проигрывал запись с рассказом о битве, а молодой человек нажимал кнопки, чтобы зажечь лампочки, отмечающие позиции войск федералов и конфедератов в разные моменты битвы.

– Итак, в начале второго дня Лонгстрит целое утро размещал свою артиллерию вокруг выступа, в котором Третий корпус занял персиковый сад. – Огоньки зажглись.

– В полдень конфедераты начали обстрел, а дивизия МакЛо выдвинулась…

Зрители оживились, когда османианцы протиснулись в первый ряд и перевесили щупальца через перила. Молодой человек, управляющий огоньками, позабыл про свои кнопки и сидел, разинув рот, а запись продолжала крутиться. Затем он попытался догнать ее, сбился и некоторое время показывал всеобщее отступление федералов генерала Мида.

Райд вывел гостей наружу. Они взобрались на обзорную башню, с которой увидели холм Раунд-Топ и мемориал Эйзенхауэра, воздвигнутый на ферме, которой владел этот президент. Когда Райд с женой начали спускаться, Стерга что-то пролопотала Сви. В следующее мгновение османианцы уже сползали вниз по стальной конструкции.

– Вернитесь! Вы убьетесь! – завопил Райд.

– Опасности нет, – откликнулся Стерга. – Так веселее.

Райды ссыпались вниз по лестнице. Милан боялся услышать, как османианец плюхнется на бетон. Он опередил османианцев и увидел, с какой легкостью они скользят вниз от балки к балке.

Милан Райд сел на нижней ступеньке и прижал кулаки к голове. Затем он сказал севшим голосом:

– Давайте обедать.

* * *

В плавательном бассейне «Роуз Хилл» спасатель Уоллис Ричардс красовался, ныряя в воду. Это был молодой человек с обширной мускулатурой и еще более обширным тщеславием. Девушки сидели вокруг бассейна и наблюдали, а другие парни, выглядевшие по контрасту с ним либо тощими, либо пузатыми, мрачно толпились сзади.

Фореллианцы утром искупались, но теперь уже ушли. Пока они там были, больше ни для кого в бассейне не оставалось места. Инопланетян в бассейне не было, пока не вышли Милан и Луиза Райд в купальных костюмах, в сопровождении Стерга и Сви. Райд разложил покрывало и собрался позагорать.

Османианцы вызвали обычное оживление. Уоллис Ричардс ничего не замечал. Он стоял на вышке напряженный, сужаясь от плеч к коленям, как перевернутый равнобедренный треугольник, и готовился сделать тройное сальто.

Сви скользнула в бассейн и понеслась по воде, молотя щупальцами. Ричардс подпрыгнул на трамплине, обхватил колени, перевернулся три раза и разогнулся. Он приводнился точно на Сви.

Стерга что-то крикнул на своем языке, но было слишком поздно. Тогда он тоже нырнул в воду. Зрители закричали.

Вода в бассейне бурлила от молотящих по ней конечностей и щупалец. Появилась голова Ричарда, кричащая:

– Черт побери, отдай мне мои плавки!

Османианцы мигом пересекли бассейн и выскочили. Сви одним щупальцем размахивала плавками Ричарда (чуть больше чем G-стринги) и выкликала:

– А ну-ка, отними!

– Я же не специально это сделал! – кричал Ричард.

Аудитория начала смеяться.

– Все дыхание мне сбил, гук-гук-гук, – булькала Сви, пытаясь просунуть пару своих щупалец в плавки.

Стерга взобрался по лестнице на верхний трамплин.

– Землянин! – позвал он. – Как ты сделал этот прыжок?

– Отдайте мои плавки!

– Как-то так? – Стерга сиганул с трамплина.

Но, вместо того чтобы нырнуть, он расправил все двенадцать щупалец и опустился на Ричарда, как паук-скакун. Ричард нырнул, прежде чем на него рухнуло это чудище, и попытался отплыть. Но его скорость в воде была несравнима с османианской. Стерга поймал его и начал щекотать.

Райд обратился к Сви:

– Ради бога, скажи своему приятелю, чтобы он отпустил этого человека! Он его утопит!

– Ну ладно. Вы, земляне, совсем не любите повеселиться.

Сви подплыла к барахтающейся парочке.

Обмякшего Ричарда вытащили и положили на бетон. Кто-то делал ему искусственное дыхание целых десять минут, пока он не очнулся и не сел, кашляя и судорожно хватая воздух. Когда он пришел в себя, он огляделся и прохрипел:

– Где эти чертовы осьминоги? Я…

Райд и его подопечные удалились.

* * *

На коктейли Райды пригласили пару постарше: профессора Хэмилтона Бича из колледжа Брин-Мар и его супругу. Бич, будучи социологом, хотел поговорить о таких серьезных вещах, как межвидовые отношения, но у Стерги и Сви были другие планы. Они заглотили по нескольку коктейлей так быстро, что Райду ничего не оставалось, как смешать новые. Инопланетяне издавали кошмарный шум, который, как они объяснили, был османианской песней.

Райд беспокоился, как бы они не напились и не стали еще более буйными, но Стерга заверил его:

– Это ерунда по сравнению с тем, что мы пьем на Ньёхпе. Там все, что меньше восьмидесяти процентов, это… как бы это сказать… легкие вина и пиво.

Райды отпустили Бичей в семь, чтобы осталось время поесть и отправиться на клубничный фестиваль. Райд вернулся в гостиную и обнаружил, что Стерга и Сви попеременно отхлебывают из шейкера. Стерга сказал:

– Мистер Райд, я так понимаю, что у людей такой же метод репродукции, что и у нас.

– Э-э-э… ну… это зависит от того, какой у вас, – сказал Райд, обескураженный поворотом, какой принял разговор.

– Вы размножаетесь бисексуально, не правда ли? Самец несет…

– Да, да, да.

– А почему вы и миссис Райд этого не сделали?

Райд прикусил губу:

– Мы сделали. Наш сын уехал в лагерь в качестве воспитателя.

– А, тогда отлично. Тогда вы подходите для обычая Хлихта.

– Что за обычай?

– Мы всегда обмениваемся парами с нашими гостями. Было бы негостеприимно не сделать этого.

– Что?

Стерга повторил.

Райд вытаращился:

– Вы что, серьезно?

– Разумеется. Это будет…

– Но это физически невозможно, даже если бы наши обычаи такое позволяли.

– Нет, мы не так сильно отличаемся от вас, как вы можете думать. Я исследовал этот предмет. В любом случае мы можем отлично провести время, экспериментируя, гук-гук.

– Не может быть и речи! – отрезал Райд. – Наш обычай запрещает это.

– Вы, земляне, хотите получить эту лицензию на добычу, так ведь? Ну, так что?

– Прошу меня извинить, – сказал Райд и вышел на кухню.

Там Луиза помогала временно нанятой служанке с окончательными приготовлениями к обеду. Он оттащил ее в сторонку и объяснил про последние требования гостей.

Луиза Райд вытаращилась в свою очередь. Она открыла дверь, чтобы бросить взгляд на Стергу в гостиной. Стерга поймал ее взгляд и подмигнул. Это было пугающее зрелище – смотреть, как османианцы мигают, вынимая глаза из головы и втягивая их обратно.

Она отвернулась и спрятала лицо в ладонях:

– Что же нам делать?

– Ну, я… скажу тебе только одно. Я собираюсь избавиться от этих так называемых гостей. Попадись только мне АрДжей…

– Но что будет с лицензией на добычу?

– К черту лицензию. Меня не волнует, даже если это вызовет межпланетную войну; я больше не собираюсь угождать этим резиновым клоунам. Меня тошнит от их вида.

– Но как? Ты не можешь просто выставить их за дверь, чтобы они слонялись по улицам!

– Дай подумать. – Райд выглянул в окно, чтобы убедиться, что в доме Циглеров горит свет. – Я знаю, мы отдадим их Циглерам! Они оба это заслужили.

– О, дорогой, ты не думаешь, что мы должны? В конце концов…

– Меня не волнует, должны мы или нет. Во-первых, ты получила телеграмму, что твоя мать больна, и мы должны паковаться и выезжать сегодня вечером в Вашингтон. Начинай подавать еду; я сейчас все устрою.

Райд взял телефон и позвонил своему другу Джо Фаррису.

– Джо? – сказал он, понизив голос. – Можешь позвонить мне через пятнадцать минут? После этого не обращай внимания на то, что я буду говорить, это мне нужно, чтобы выбраться из ловушки.

Пятнадцать минут спустя зазвонил телефон. Райд ответил и притворился, что повторяет телеграфное сообщение.

Затем он вернулся в столовую и печально сказал:

– Плохие новости, солнышко. Твоя мать опять больна, и ты должна ехать в Вашингтон сегодня вечером. – Он повернулся к Стерге: – Я извиняюсь, но миссис Райд должна нас покинуть.

– О! – сказала Сви. – А мы так надеялись, что…

– Теперь я не справлюсь один с обычаями гостеприимства, – продолжил Райд. – Но я найду вам других хозяев.

– Но вы такой замечательный хозяин… – протестовал Стерга.

– Спасибо, но я правда не смогу. Но все будет хорошо. Заканчивайте обед, а я пока все устрою. Потом мы вместе пойдем на фестиваль.

Он выскользнул из дома и отправился к соседнему дому Циглеров. Чарлз Циглер открыл дверь, утирая рот. Он был коренастым и лысоватым, с толстыми волосатыми руками. Он расплющил руку Райда в сокрушительном рукопожатии и проревел:

– Эй, здорово, Милан, старина! Как поживаешь? Мы должны чаще встречаться, а? Заходи.

Райд принужденно улыбнулся:

– Ну, Чарли, так уж выходит. Я… я в затруднительном положении, но с небольшой вашей помощью мы можем все поправить, так чтобы всем было приятно. Ты хотел принять гостей Ассоциации планет, которые уже прибыли, не так ли?

Циглер пожал плечами:

– Конни решила, что она должна принять участие, а мне кажется, что я бы смог вытерпеть полный дом ящеролюдей, чтобы сделать ей приятное. А что такое, что ты задумал?

Райд рассказал ему о болезни тещи, как если бы это было на самом деле.

– И вот я подумал, что вы могли бы прийти на праздник и потом забрать моих османинанцев…

Циглер шлепнул Райда по спине:

– Конечно, Милан, старина, я присмотрю за твоими головоногими о двух концах. Я их заряжу G-бомбами. – Это был летальный напиток собственного изобретения Циглера на основе джина. – Эй, Конни!

* * *

На клубничном фестивале люди и инопланетяне выстроились в очередь, которая тянулась от стойки приема. Там им подавали клубничное мороженое, торт и кофе на вынос. Потолок украшали полоски разноцветной бумаги; стены покрывали флаги планет.

Некоторые гости, либо потому что они не могли есть земную еду, либо их строение не позволяло стоять в очереди с подносами, воспользовались другими возможностями. Фореллианцы оккупировали целый угол подвала, куда их хозяева подавали специальный корм лопатами.

Инопланетян различали по нагрудным знакам, которые были приколоты к одежде тех, кто ее носил, или вешались им на шею в противном случае. У османианцев не было ни одежды, ни шей, поэтому их знаки привязали поперек туловища, как бронзовые пластинки на собачьем ошейнике.

Райд оказался напротив чавантийца, свернувшегося в кресле. Тот приподнял верхний метр своего туловища и изящно управлялся с едой четырьмя отростками, которые отходили сбоку от его шеи.

– Я, – проскрипел чавантиец, – очарован работами вашего Шекспира. Какое видение! Какие чувства! Я преподавал земную литературу, знаете ли, прежде чем перейти на дипломатическую службу.

– Что ж, – сказал Райд, – я тоже преподавал.

Райд стал учителем математики в средней школе по ошибочному убеждению, что учительство – это занятие для смирных, бесполезных людей, которые страшатся принимать этот мир. Вскоре он узнал, что это требует мускулов и грубости гораздо больше, чем в мире бизнеса.

– Хорошо ли вас принимают?

– О, нам иногда напоминают о нашем прискорбном сходстве с классом земных существ, к которым вы относитесь не особенно дружелюбно. – Райд знал, что чавантиец имеет в виду змей. – Но мы делаем скидку.

– А как с другими гостями?

Райд огляделся, чтобы посмотреть, кто присутствует. Хобарты со своими робертсонианцами еще не приехали.

– Все прекрасно. Стайниацев, конечно, здесь нет, это было бы для них отталкивающим зрелищем. «Примите это как вещь обычную, таков обычай, хотя и жаль, что портит радость нашей встречи».

Райды и другие гости закончили есть и отправились в зал, который был уже наполовину полон. Молодежь разных видов держала надувные шарики, которые стремились вверх, натягивая веревочки. Из них составилось такое плотное облако, что оно заслоняло вид тем, кто в задних рядах.

Программа открывалась концертом школьного оркестра. Затем местный отряд бойскаутов вынес знамена. Преподобный МакКлинток официально приветствовал гостей и представил каждого из них. По мере представления вставали те, кто мог стоять, и им аплодировали.

Затем последовали песни местного хорового общества; танцы местного клуба в стиле кадриль; еще песни; танцы американских индейцев в исполнении отряда младших скаутов; награждение призами победителей конкурса сочинений Ассоциации планет…

Проблема с любительскими шоу такого сорта не в том, что номера плохие. Порой они очень хороши. Настоящая трудность в том, что каждый исполнитель хочет выложиться полностью. Это означает, что он старается представить весь свой репертуар. В результате каждый номер вдвое длиннее, чем следовало бы. И поскольку все участвуют добровольно и без оплаты, менеджер не может настаивать на решительных сокращениях. Если он настаивает, все обижаются и все вместе отказываются выступать.

В десять тридцать шоу все еще тянулось. Шарики, покинувшие владельцев, мягко покачивались под потолком. Молодой фореллианец храпел в задних рядах, как дальняя гроза. Молодежь нескольких других видов, включая Homo sapience, расшалилась, и их пришлось вывести. Османианцы ерзали на стульях, которые никогда не предназначались для их вида, и крутили щупальцами.

Милан Райд озабоченно посмотрел на часы и прошептал Стерге:

– Я должен отвезти жену к поезду. Спокойной ночи. Спокойной ночи, Сви.

Он пожал их щупальца, вывел Луизу наружу и уехал. Однако он отправился не на станцию и не в аэропорт. Он не думал, что Луизе действительно надо ехать в Вашингтон. Вместо этого он оставил ее в квартире одной из ее подруг в Мерионе, а сам вернулся домой.

Сначала он подкрался к входной двери Циглеров. Он было приложил палец к звонку, чтобы убедиться, что все идет по плану, но тут же отдернул руку. Изнутри доносились взрыва смеха: визгливые переливы Конни, животный рев Чарли и отвратительное кудахтанье османианцев.

Очевидно, его гости поладили с новыми хозяевами. Ему и не надо было входить. Если бы он зашел, Чарли бы настаивал, чтобы он остался на весь вечер, а он терпеть не мог шумные сборища.

Райд отправился к себе домой и приготовился ко сну. Хотя по вечерам он пил редко, но все же смешал себе ржаного виски с содой покрепче, включил станцию с хорошей музыкой по радио, зажег трубку и расслабился. Время от времени от соседского дома доносились взрывы безумного смеха вместе со странным буханьем и однажды со звоном разбитого стекла. Райд блаженно улыбался.

Зазвонил телефон. Райд нахмурился и поднял трубку.

– Звонок из Нью-Хейвена, – сказала телефонистка.

После этого послышались звуки гнусавого голоса Раджендры Джайпала:

– Алло, Милан? Это АрДжей. Я не знал, вернулся ли ты домой с праздника. Как твои гости?

– Я избавился от них, – сказал Райд.

– Ты что сделал?

– Избавился от них. Отдал их. Не мог их выносить.

– И где они сейчас? – Голос Джайпала напрягся.

– В соседнем доме, у Циглеров. Похоже, что они…

– Не может быть, что ты это сделал.

– Именно это я и сделал, черт побери. Они, похоже, прекрасно проводят время.

– Ай, Рам, Рам! Я думал, что могу доверять тебе! Ты испортил межпланетные отношения на сотни лет! Боже, но почему ты это сделал? И почему Циглеры из всех людей?

– Потому что Циглеры были под рукой и потому что эти головоногие – избалованные негодяи, импульсивные, безответственные дети… ни манер, ни морали, ни чувства, ничего. Если…

– Это не имеет значения. У тебя был долг перед человечеством.

– Мой долг не включает обмен женами с космическими осьминогами…

– Ну, ты мог что-нибудь придумать…

– И почему… почему ты меня не предупредил об их забавных маленьких причудах? Я целый день провел в аду.

Джайпал перешел на крик:

– Ты эгоистифный фредатель-материалист!!!

– О, иди убейся об стену! Это ты предатель, сбыл с рук этих межзвездных фигляров. Полагаю, ты не решился предупредить, с чем я буду иметь дело, опасаясь, что я откажусь? Ну, так ведь? Скажешь, нет?

В трубке стало тихо.

Затем Джайпал произнес спокойным голосом:

– Мой дорогой друг, я допускаю, что я тоже грешный смертный, далекий от совершенства! Пожалуйста, прости мне мои поспешные выпады. Давай лучше посмотрим, как мы можем исправить ситуацию. Это очень серьезно. Экономическое будущее нашей планеты зависит от этой лицензии на добычу. Я немедленно выезжаю.

– Нет никакого проку приезжать сюда раньше семи часов. Я отправляюсь спать и не буду отвечать даже на звонки в дверь.

– Тогда я буду у твоих дверей в семь. Прощай.

* * *

Когда Райд утром выглянул из окна, Раджендра в сером фланелевом костюме сидел на ступеньках. Когда дверь открылась, костлявый мрачный Джайпал поднялся:

– Ну, готов ли ты показать мне обломки надежд человечества?

Райд посмотрел на дом Циглеров рядом, где все было тихо.

– Я думаю, что они все еще спят. А ты… завтракал?

– Нет, но…

– Тогда заходи, съедим чего-нибудь.

Ели они в угрюмом молчании. После пробуждения Райд начал беспокоиться. В холодном свете утра его бравый маневр прошлой ночью уже не казался таким блистательным. На деле это может оказаться колоссальным просчетом.

Конечно, никто не может пожертвовать своей женой ради инопланетных любовных экспериментов. (Или ради своей планеты все же может?) В любом случае он, вероятно, мог бы как-то выкрутиться. Мог бы отослать Луизу, а сам еще некоторое время потерпеть османианцев.

Уже после девяти часов яркого солнечного дня Райд и Джайпал подошли к дому Циглеров. Райд позвонил в дверь.

Им пришлось подождать, пока вышел Чарльз Циглер в клетчатых красно-белых трусах. Он мгновение всматривался в гостей покрасневшими глазами. После этого расплылся в улыбке.

– Здорово! – прокричал он. – Заходите!

Райд представил Джайпала и вошел. В гостиной был жуткий беспорядок. Тут лежала опрокинутая настольная лампа; там пьяно скособочился карточный столик со сломанной ногой.

Из кухни доносилось звяканье: там готовили завтрак. Стерга вполз, придерживая на голове двумя щупальцами пакет со льдом, и сказал:

– Вот это погуляли! Мой дорогой мистер Райд, не знаю, как вас отблагодарить за таких душевно близких хозяев. Я думал, что ни одно существо в галактике не сможет меня перепить, гук-гук!

Райд вопросительно посмотрел на Циглера, который сказал:

– Да-а-а, мы, конечно, дали.

– Из-за этого мы не смогли провести эксперимент, как я надеялся, – сказал Стерга, – но ничего страшного. В следующем году, даже если все поедут в Афины, мы со Сви приедем сюда, к Циглерам.

Османианец поднялся на задних щупальцах и обхватил Циглера за шею, а тот похлопал его по резиновой шкуре:

– Мы их обожаем. Он еще и борется отлично. И не беспокойся о вашей лицензии на добычу, АрДжей. Не будет никаких проблем.

Райд и Джайпал откланялись. Снаружи они посмотрели друг на друга. Оба сделали один и тот же жест, поднимая плечи и разводя руками с ладонями вверх. Затем они салютовали друг другу, хотя на лицах у них по-прежнему выражалось отчаянное недоумение. Райд повернул к дому, а Джайпал быстро ушел.

Яйцо

Йеретинский консул Гноз посмотрел на часы и сказал:

– Черт побери, если она не появится прямо сейчас, мы опоздаем к началу сеанса.

Триу продолжала красить свои рога:

– Да какая разница? Мы всегда можем остаться и досмотреть то, что пропустим.

– Ты же знаешь, что я терпеть не могу смотреть фильм, сдвинутый таким образом, – фыркнул Гноз, почесывая чешую. – Это как статуя, которой отломали голову и подложили под ноги. Вроде бы все части есть, но эффект совсем не тот.

Йеретианец взглянул на инкубатор.

– Думаешь, мы могли бы… э-э-э… уйти, оставив дверь открытой?

– Прежде, чем придет Пэт? – закричала Триу. – Гноз, ты в своем уме? Ты же знаешь, какие на Земле воры, и оставлять наше яйцо без присмотра, когда ему уже так скоро вылупляться…

– Кстати об этом, ты уверена, что дата правильная?

– Конечно.

– Было бы неправильно, если оно проклюнется, когда здесь будет только земная девочка.

– Нет, я все высчитала, – сказала Триу, полируя бриллиантовые вставки на левом нижнем клыке. – С учетом их дурацкой десятичной системы и все такое. Сегодня двенадцатое сентября, а вылупится оно шестнадцатого. А вот и Пэт!

Гноз распахнул большую входную дверь переоборудованного амбара, который служил консулу резиденцией. На пороге стояла Патриция Обер с книгой в руках.

– Входи! – сказал Гноз по-английски, сдерживая свой рык, чтобы не напугать девушку.

Патриция ступила на полированный пол.

Если бы вы попросили Гноза описать Патрицию, он бы сказал, что она выглядит так же, как другие земляне: маленькое тощее существо ростом ему по пояс, с бледной, мягкой кожей, рудиментарными челюстями, без хвоста и чешуи, без пластин, шишек, рогов, клыков или других орнаментальных красот. Более того, у землян было по пять пальцев на конечность, поэтому их система счисления основывалась на десяти вместо логичных восьми. Если бы вы продолжили расспросы, он бы сказал, что для него все земляне выглядят одинаково, но Патриция, похоже, смотрится привлекательно для своих соплеменников, что ее глаза зеленые, а нити на верхушке головы – темные.

– Как приятно тебя видеть, моя дорогая! – сказала Триу, хорошо имитируя земную хозяйку. – Давай я тебе покажу, что здесь где.

Она протянула лапу о четырех когтях. Патриция после легкой паузы приняла ее.

– Во-первых, вот наша гордость и радость, – сказала Триу, поднимая крышку инкубатора. Патриция посмотрела на яйцо. – Оно вылупится через четыре дня.

– Йеретинские малыши довольно большие, – заметила Патриция.

– Побольше тебя, моя дорогая.

– Оно будет опасным?

– Что? Мое дитя – опасное?

– Я имела в виду для таких, как мы.

Гноз вмешался:

– Может быть.

– А какое оно?

– Это плотоядное с полным набором инстинктов и без всякой разумности. Вот почему мы держим их в клетках. После трех лет они начинают терять свои инстинкты и становятся обучаемыми. Но не беспокойся. Оно не вылупится.

– А что, если он… оно… будет недоношенным? – спросила Патриция.

– Такого не может быть. Но если бы вдруг это случилось, ты должна позвонить в кинотеатр, чтобы нас отправили домой.

– А в какой кинотеатр вы идете?

– Драйв-ин «Форест». Мы всегда ходим только в драйв-ины, потому что только в них есть достаточно места для нас.

– А что будете смотреть?

Гноз сказал:

– Пески Йерета. Это и развлечение, и бизнес.

– В каком смысле?

– Наше правительство хочет, чтобы мы отсматривали все фильмы с упоминанием йеретианцев, чтобы убедиться, что кинематографисты не показывают враждебной нам пропаганды.

– Зачем бы им это делать?

– Ну, им же надо показывать каких-то злодеев, и, если мы не уследим, Голливуд будет изображать все народы других планет как негодяев.

– Злодей же должен относиться к какой-нибудь расе.

– Мы не против злодеев йеретианцев, если они показывают хороших йеретианцев тоже.

– О, – сказала Патриция.

– Это туалетная комната, – продолжала Триу. – Эта для наших земных гостей, так что все правильного размера для тебя. Перестань ёрзать, Гноз! Ещё полно времени.

Осмотревшись, Патриция сказала:

– Мне кажется, довольно неудобно иметь все в двух размерах.

Перед развлекателем стояла софа йеретинского размера, а в паре метров от нее – софа вполовину меньше, для человеческих существ.

– Наше правительство оплачивает это, – сказала Триу. – Здесь кузня. Это маленький холодильник для земной пищи, так что можешь перекусить чем-нибудь.

– А как вы доберетесь до кинотеатра?

– Садовник Уильям отвезет нас на нашем лимузине, – ответила Триу. – Это переоборудованный большой грузовик.

– Кто-то еще работает у вас?

– На прошлой неделе Ксат, наша служанка, заболела и вернулась на Йерет. Мы заказали в посольстве другого слугу нашего вида, но могут пройти годы. Так что теперь нам приходится нанимать бебиситтеров. Я вижу, ты принесла с собой книгу.

Патрис показала ей обложку библиотечного экземпляра «Джен Эйр»:

– Это наше первое домашнее задание по английскому.

– Ну, давай же! – проревел Гноз на своем языке. – Мы только-только успеваем на первый фильм.

Йеретианцы ушли. Патриция побродила вокруг. Она обнаружила книжный шкаф, полный земных книг, и другой, с двойным расстоянием между полками, для йеретинских. Она отложила свою книгу и вытащила один из больших йеретинских томов. Йеретинское письмо выглядело как волнистые линии, бегущие сверху донизу страницы, около двадцати линий на страницу.

Она вернула книгу на место и продолжила разгуливать по дому.

Оказавшись у инкубатора, она осторожно подняла крышку, чтобы еще раз взглянуть на яйцо. Оно было огромным, как сундук.

Слабый шум доносился из яйца. Ей показалось, что оно дрожит, как будто что-то движется внутри него. Она протянула руку, но отдернула ее, услышав глухой удар изнутри яйца. Она оглянулась на дверь.

Яйцо затихло. Патриция пожала плечами. Она не беспокоилась. Йеретианцы наверняка знают, когда будут вылупляться их собственные яйца. Она подошла к софе поменьше, села и погрузилась в «Джен Эйр».

* * *

В доме Патриции Обер зазвонил телефон. Миссис Обер ответила:

– Алло?

– Миссис Обер? Это Терри. Пэт дома?

– Нет. Она на бебиситтинге.

– Где?

– Она… она пошла в амбар к йеретианцам.

– О, ну спасибо. Пока.

– До свиданья, Терри.

Когда миссис Обер повесила трубку, ее муж спросил:

– Эй, это был Терри Блэйн?

– Ну конечно.

– Тогда какого черта ты ему сказала, где Пэт?

– Почему нет? Он же спросил.

Мистер Обер бросил газету:

– Ты знаешь, почему нет. Он запрыгнет на свою тарахтелку и полетит. И они будут одни в этом доме несколько часов, и у него будет только одно на уме.

– Ты не доверяешь собственной дочери?

– Не больше, чем я доверяю любой девушке, когда такой смазливый негодник пристает к ней.

– Он не негодник.

– Он самый и есть. Ты просто не видишь этого, потому что его внешность и его повадки застят тебе глаза.

– Ну, если хочешь знать, я беспокоилась о том, как она там будет в доме, полном динозавров. Ей не помешает еще одно человеческое существо, которое за ней присмотрит. Терри ее не съест.

– Гноз ее не съест, более того, он не сделает и того, что Терренс Блэйн непременно сделает при первой возможности. Ты знаешь эту его буйную компанию…

* * *

В доме Гноза Патриция Обер увлеклась «Джен Эйр», несмотря на ее неторопливость и архаичный язык.

Однако где-то через час ее внимание рассеялось. Мысли обратились к ее собственным делам, которые состояли в основном из мальчиков. В данный момент у нее не было кого-то постоянного; несколько мальчиков боролись за то, чтобы занять это место, но Пэт еще не решила, кого выбрать.

Терри Блэйн был в числе фаворитов, будучи больше и агрессивнее других, к тому же футбольной звездой. Проблема с Терри была в том, что он даже не думал скрывать, что хочет того, чего обычно хочет большинство мальчиков. Она полагала, что, если она станет его постоянной подружкой, ей рано или поздно придется уступить, хотя можно нажить неприятностей, если не соблюдать осторожность. Своевольный Терри, похоже, только и ждал этого, а Патриция была девушка отзывчивая и не любила отказывать людям. До сих пор она держалась, больше ради своих родителей, но вы же не можете ожидать, что пожилые люди за сорок могут знать, что чувствует молодежь.

Что касается Энди Дюпаса, второго претендента… Энди был чудаком и держал свои мысли при себе. Он был не такой большой и симпатичный, как Терри, но в некоторых отношениях гораздо приятнее. Он был пунктуальным, ответственным и держал свое слово. Он не домогался ее на первом же свидании. На самом деле вообще не домогался. Патриция надеялась, что это не значит, что Энди какой-то не такой.

Там, где Терри прокладывал дорогу за счет мускулов и напора, Энди добивался своего, отыскивая что-нибудь в книжке или придумывая это своим умом. Когда он начал ухаживать за ней, он сначала не умел танцевать. Месяц спустя он вдруг превратился в одного из лучших танцоров в школе.

«Просто разобрался…» – это было все, что он сказал.

Некоторые подруги Пэт думали, что Энди скучный, но она не разделяла их предубеждения против мозговитых. Однако Энди уже закончил среднюю школу и на следующей неделе собирался ехать в МТИ по стипендии. Так что он выбывал из гонки.

Что касается Генри и Лероя, они заметно отставали в состязании, хотя было бы приятно сохранять с ними отношения на тот случай, если у них с Терри что-нибудь разладится…

Зазвонил звонок. Патриция подошла к двери:

– Кто это?

Она не собиралась впускать кого попало.

– Это я, – сказал голос Терренса Блэйна.

Патриция открыла щеколду, для чего потребовались обе руки. Вот он, почти два метра блондинистого самца. За ним на лужайке йеретианцев стояла его летающая платформа. В одной руке он держал стопку пластинок в конвертах.

– Привет, – сказал он. – Как поживает моя капусточка?

В этом году американская молодежь брила скальпы и носила фальшивые бороды. У Терри была зеленая. Он заключил Патрицию в объятия, опрокинул ее назад до самого пола в манере апачей, поцеловал и снова поставил на ноги.

– Как ты тут очутился? – спросила она.

– Я позвонил тебе домой. Думал, может, тебе здесь одиноко.

Он уселся на человеческую софу, притянул Патрицию к себе, поцеловал и полапал немного, после чего завозился от неудобства. Он вытащил из-под себя «Джен Эйр».

– Что это? – спросил он.

– Домашняя работа.

– Ты что, на самом деле делаешь домашнюю работу?

– Конечно. Я все еще собираюсь в колледж.

– Ха! Какой пример ты подаешь, моя девочка? Так, глядишь, они захотят, чтобы мы все учились и сдавали экзамены, и что тогда будет? Я ни разу не открыл книжку за пределами школы и не собираюсь. Что это?

– Задание по английскому. Девятнадцатый век.

– Ты хочешь сказать, что старина Роллинз заставляет тебя читать вот это отвратительное варево из Средних веков? Какой-то окаменелый писатель, который носил железную пижаму и писал на глиняных табличках или что-то такое?

– Нет, и в любом случае это писательница.

– О-о-о, да ну к черту. – Терри бросил книжку на пол. – Давай потанцуем.

Пока он вынимал пластинки из конвертов и нанизывал их на шпиндель фонографа в составе развлекателя, Патриция поправила волосы. Она бы хотела, чтобы Терри не так сильно тискал ее. Музыкальный аппарат заиграл «Марихуана на двоих». Терри поднял Патрицию на ноги и закружился в гватемальском бринко. В этом танце надо было, чтобы оба подпрыгивали и опускались на все четыре каблука с каждой восьмой долей.

– Ты… ты не думаешь, что мы слишком шумим? – спросила Патриция между прыжками.

– А кто узнает? – сказал Терри, топая особенно сильно. – Давай разминайся. У тебя что, уже артрит?

Патриция старалась не отставать от него. В одном из поворотов он толкнул ее на инкубатор, который слегка покачнулся.

– О! – сказала Патриция, останавливаясь.

– Больно? – спросил Терри.

– Еще бы, у меня синяк будет размером с твою лапу.

– О, как жаль. Еще можешь потанцевать?

– Не сегодня, Терри. – Она похромала к софе.

– Ну, и я проголодался. У этих рептилий есть человеческая еда в их дыре?

Патриция указала на холодильник поменьше и села. Пока Терри был на кухне, из инкубатора послышались новые звуки. Неужели они стали громче? Она уже собралась посмотреть, но из-за боли в отбитом бедре заколебалась.

Терри выкатился из кухни с подносом, на котором уместились два сэндвича и два стакана молока. Патриция чуть не рассказала ему о яйце. Она колебалась по довольно странной причине. Одной из любимых тем Терри было то, что они должны пожениться, как только закон и их родители позволят, и немедленно обзавестись толпой отпрысков. Эта программа не сходилась с образовательными амбициями Патриции, и, кроме того, смущал его повышенный интерес к воспроизводству вида. Теперь она опасалась, что, увидев яйцо, он опять начнет развивать эту тему.

Прежде чем она смогла решиться, он увлек ее громкой болтовней:

– Давай устраивайся поудобнее! Тебе сейчас будет лучше. Знаешь, я слышал невероятно смешную вещь…

Патриция забыла про яйцо. Они ели и разговаривали с набитыми ртами: бесконечная беспорядочная болтовня подростков, полная слов и лишенная всякого смысла для посторонних.

Наконец Терри отодвинул поднос, вытер рот и сомкнул большие руки вокруг Патриции:

– Ну а теперь, моя распутница, если ты больше не можешь танцевать, ты годишься только для одного…

Музыка продолжала греметь.

* * *

Телефон у Оберов снова зазвонил. На этот раз ответил мистер Обер:

– Да?

– Мистер Обер? Это Эндрю Дюпас. Пэт дома?

– Нет, она пошла к йеретианцам на бебиситтинг.

– М-м-м. Спасибо.

Мистер Обер с улыбкой повернулся к жене:

– Это был Энди. Если одно человеческое существо, присматривающее за Пэт, это хорошо, то два должны быть еще лучше.

– Если они с Терри доберутся туда вместе, они наверняка подерутся.

– Может быть, но Энди очень смышленый. Он сделает так, что все будут в порядке.

* * *

Теренс Блэйн уже довольно далеко продвинулся. Он сбросил накладную бороду и дал волю рукам.

– Да не волнуйся ты, – говорил он, запыхавшись. – Я тебе не сделаю больно.

– Нет, Терри, дорогой…

– О, ну ладно тебе! Давай поиграем!

– Но я не хочу.

– Все девушки хотят.

– Нет, дай мне подняться…

– И потом, тебе будет очень хорошо.

– Оставь мою одежду в покое.

– Но мы же любим друг друга, правда? А значит, нам можно…

Они были так увлечены решительной атакой с одной стороны и колеблющейся защитой – с другой, что не услышали шевеления в инкубаторе, заглушенного словами «Я тебя терпеть не могу», несущимися из развлекателя. Раздался резкий звук. Крышка поднялась. Наружу высунулась голова йеретианского младенца.

За ней последовала шея, за ней – передние лапы. Задняя часть новорожденного тоже перевалилась на пол. Крышка со стуком захлопнулась. Целующиеся подняли головы. Патриция завизжала.

Свежевылупившийся йеретианец достигает трех метров в длину, если с хвостом. Он не похож на взрослого, хотя принадлежность к рептилиям несомненна. У младенца отсутствуют шипы, рога и другие взрослые украшения, череп не переполнен мозгами. Он выглядит как длинноногий длинношеий аллигатор, с челюстями достаточно большими, чтобы откусить человеку голову. Он ходит на четвереньках, а не на задних ногах, как взрослые.

Младенец повернул большие глаза с рассеченными зрачками к окаменевшей паре на софе. Он зашипел и резво потопал к ним, клацая челюстями и цокая шестнадцатью когтями.

Терри и Патриция вскочили с софы и помчались к двери. Терри добежал первый. Он пытался открыть дверь, не зная секрета щеколды. Дверь не поддавалась.

Патриция хотела оттолкнуть его, чтобы открыть самой. Он двинул ее плечом, справился с задвижкой и начал открывать дверь. Тут йеретианец его и настиг.

Он распахнул челюсти и начал мотать массивной головой из стороны в сторону, напоминая рабочий орган экскаватора. Голова ударила Терри в бок и сбила его с ног. Челюсти оторвали хороший клок атласной спортивной куртки Терри и теперь перемалывали его. Падая, Терри сбил и Патрицию.

Они сидели и с полсекунды смотрели, как стоящий в дверях йеретианец выковыривает передними когтями полоски сатина из зубов.

Они поднялись и снова побежали. Оба направлялись к туалетной комнате. Терри, будучи больше и быстрее, опять добрался первым. Он нырнул внутрь, захлопнул дверь и запер ее. Патриция потянула за ручку, завопила: «Впусти меня!», заколотила по двери, но тут увидела, что йеретианец бросился на нее.

Патриция побежала вдоль стены огромной комнаты, а йеретианец ударился о дверь туалета, поднялся и припустил за ней. Он был не таким ловким на резких поворотах, как она, но резвее на прямых отрезках. Она видела, что он приближается и поймает ее задолго до того, как она опять доберется до входной двери.

Она бежала мимо книжного шкафа – того, что с полками поменьше, для человеческих книг. Достигнув его конца, она вкрутилась в угол между шкафом и стеной. Йеретианец пролетел мимо и пошел в занос, пока не остановился в десяти метрах от нее.

Патриция выскочила из-за шкафа и полезла по нему так, будто полки были ступеньками. Она добралась уже до середины, прежде чем йеретианец начал свой следующий рывок, и залезла на самый верх к тому времени, когда он добежал до шкафа. Он проскользил до полной остановки прямо под ней и посмотрел вверх.

– Уходи! – сказала она ему. – ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! Уходи, уродина! ПОМОГИТЕ!

Йеретианец поднялся на задние лапы, опираясь о шкаф, и вытянул шею.

– ПОМОГИТЕ! – визжала Патриция.

Она потянулась со шкафа, вытащила книгу с верхней полки и бросила ею в йеретианца. Книга отскочила от его носа. Он потряс головой и заворчал. Полетела следующая книга. На этот раз йеретианец моргнул и уклонился. Он пошарил когтями по шкафу, ухватился покрепче за полки и начал подниматься.

– ПОМОГИТЕ!

Еще пара полок, и он до нее доберется.

Шкаф наклонился вперед и упал с ужасающим грохотом. Патриция успела спрыгнуть, но, приземляясь, подвернула лодыжку.

Она села, втягивая воздух сквозь зубы от боли, и посмотрела на груду развалин шкафа. Голова йеретианца поднималась над кучей книг и сломанными полками. Он моргнул, зашипел и возобновил погоню.

Патриция поскакала на одной ноге к двери. Когти скребли об пол позади нее.

Дверь, которая чуть приоткрылась после их первой попытки побега, теперь распахнулась. Там стоял Эндрю Дупас, с малиновой накладной бородой. Свет ламп отражался на его круглых совиных очках.

– Эй! – крикнул Энди.

Он рванулся вперед и схватил легкий стул, один из тех, что для людей. Он приплясывал между йеретианцем и Патрицией, держа стул ножками вперед, как делают укротители львов. Йеретианец остановился, сделал пару выпадов, затем захватил стул челюстями и отбросил его. И навис над Энди.

Энди оглянулся и побежал к меньшей софе. Он бросился на пол плашмя, нырнул под софу и вылетел с другой ее стороны, бешено отталкиваясь от ножек. Поскольку он был среднего размера и довольно тощий, он пролез. Йеретианец последовал за ним и застрял. Его голова и шея торчали из-под софы, а передних лап не было видно.

Энди повернулся к преследователю.

– Ага, и что ты теперь будешь делать? – прорычал он.

Йеретианец издал хриплый крик и бросился на Энди. Тот был вне досягаемости и шлепнул его по носу. Тогда он начал извиваться и дергаться, толкая софу по полу.

– Мы можем его поймать? – закричала Патриция. – Если он перевернет софу, он опять окажется на свободе.

– Дай подумать.

Энди оббежал софу, вытаскивая свой ремень, и взобрался на нее. Йеретианец изогнул шею назад, пытаясь дотянуться до него, Энди махнул ремнем так, чтобы он обернулся вокруг шеи. Он поймал пряжку второй рукой, продел свободный конец в пряжку и попытался затянуть петлю потуже. Затем он уперся ногами и потянул обеими руками.

Минуту спустя крошка йеретианец сипел, хватая воздух, и тут открылась дверь и вошли Гноз и Триу.

– Дитя мое! – заревела Триу, грузно стартуя.

Она толкнула Энди так, что тот полетел, кружась, как осенний лист. Его брюки без ремня спали и спутали ноги, так что он продолжал движение плашмя.

Триу разломала софу на части, чтобы извлечь своего младенца, и прижала существо к груди. Он укусил ее за руку, на что она отвесила ему шлепок, который превратил бы человека в студень.

– Спокойно! Спокойно! – ревел Гноз. – Что случилось? Быстро, кто-нибудь пострадал? Не говорите все одновременно. Какое несчастье нас постигло! Все успокоились!

– Сам успокойся, – сказала Триу. – Моя драгоценная крошка цела и невредима.

– А вы двое? – спросил Гноз.

Патриция ответила:

– Я подвернула ногу, но мне уже лучше.

– Пара ссадин, не больше, – доложил Энди, его очки свисали с одного уха. Он поправил их. – Можно мне мой ремень?

Гноз вручил ремень Энди, который зафиксировал свои спадающие штаны. В этот момент закончилась пластинка Терри под названием «Вздымаясь и задыхаясь».

Поскольку это была последняя пластинка в стопке, развлекатель щелкнул и затих. Гноз выключил его. Он посмотрел на аппарат, на пол и на инкубатор.

– Вы что, танцевали? – спросил он грозным тоном.

Патриция сказала:

– Я да, а Энди нет.

– Ты хочешь сказать, что ты… как это говорится… исполняла соло?

– Н-нет, я танцевала с Терри. А Энди только что появился.

– Кто такой Терри?

Патриция кивнула в сторону туалетной комнаты, из которой как раз вышел Терри. Патриция, пытаясь привести себя в порядок, представила обоих юношей йеретианцам. Голос ее дрожал от напряжения. Нельзя не чувствовать себя немного испуганным, когда существо, которое может перекусить тебя пополам, сердится на тебя, независимо от того, насколько оно цивилизованное.

– И ты подглядывала в инкубатор и двигала его, не правда ли? – прогромыхал Гноз. – Я вижу царапины на полу.

– Ну… э-э-э… – сказал Терри.

– Если наше дитя пострадает от того, что вылупилось раньше времени, вы будете виноваты! – прогремел Гноз.

– Минутку! – сказал Энди. – Когда яйцо должно было вылупиться?

– Через четыре дня. – Гноз посмотрел на жену. – Ты же так сказала, Триу?

– Так. Я спросила Нияга из посольства, чтобы быть уверенной. Он сказал, что это должен быть четырнадцатый день в нашей системе вашего месяца сентябрь. Так что я добавила два дня, чтобы перейти от нашего счисления в ваше, и получилось шестнадцатое…

– Вы добавили? – переспросил Энди.

– Конечно. Наше четырнадцатое – это ваше шестнадцатое… или… боже… это ваше четырнадцатое наше шестнадцатое?

– Боюсь, что так, – сказал Энди; затем обратился к Гнозу: – Вы понимаете, что происходит, сэр? Вообще-то, яйцо не вылупилось раньше времени.

Гноз, извиняясь, помахал лапой:

– Теперь понимаю. Я ужасно извиняюсь. Мистер Блэйн, вы должны позволить мне купить вам новую куртку.

– Он этого не заслуживает, – сказала Патриция. – Он убежал в тубзик и заперся, оставив меня с этим… с вашей деточкой.

– Это не твоя, случаем? – спросил Энди, вручая Терри зеленую бороду.

Терри вырвал ее из его рук и надел.

– Подбросить тебя до дому? – предложил он Патриции.

– Благодарю вас, мистер Блэйн, но я дойду домой с Энди.

– Большой герой, а? – сказал Терри Энди. – Не вздумай трепаться о том, что здесь произошло, если хочешь сохранить здоровье.

Он направился к двери. Гноз, отсчитывая Патриции деньги, пророкотал:

– Минуточку, мистер Блэйн. И вы все тоже.

– Чё такое? – спросил Терри.

– Ваши личные отношения меня не касаются, но я думаю, что нам всем лучше помалкивать о том, что случилось.

– Что так? – спросил Энди.

– Если ваша история просочится, у мисс Обер будут проблемы с родителями. Мистер Блэйн пострадает от стыда от исполненной им малодушной роли, а Триу и я не сможем найти работников среди землян. Вы, мистер Дюпас, будете единственным, кто получит выгоду, транслируя эти новости, но я надеюсь, что вас можно убедить не делать этого ради всех нас.

Энди посмотрел на Терри, но тот уже удалялся. Он подумал и сказал:

– О́кей. Пошли, Пэт.

Летающая платформа Терри устрекотала в ночь, а Энди завел свой старенький, но хорошо ухоженный автомобиль. По пути домой Патриция спросила:

– Почему ты не треснул этот большой кусок дерьма? Он заслужил.

– Конечно заслужил. Проблема в том, что он может меня отдубасить. Он однажды уже это сделал. Он знает, что мы о нем думаем, зачем же я буду снова напрашиваться только чтобы напомнить ему об этом?

Они запарковались и целовались перед домом Оберов. Через некоторое время Энди сказал:

– Знаешь, я через два дня уезжаю.

– Да. Ты… ты хочешь, чтобы я тебя дождалась?

Патриция тут же поняла, что сказала что-то не то. Блестя очками в лунном свете, он сказал:

– Ты слишком юна для этого, Пэт. Что касается меня, то мне понадобится по крайней мере семь лет, чтобы добраться до докторской степени. Если в конце этого срока ты все еще будешь доступна, мы снова это обсудим.

Патриция вошла в дом. Она объяснила свой встрепанный вид и хромоту тем, что споткнулась и упала, когда шла пешком к дому йеретианцев. Затем она легла в постель и поплакала в подушку.

Давайте повеселимся

Док Лофтинг приканчивал очередной напиток, сидя в комнате отдыха посольства. Как непривычно быть плачущим пьяницей. Четвертый секретарь Кемаль Окмен спросил:

– В чем дело, док?

– Ужег умер, – промямлил Лофтинг, пухлый человечек с белой козлиной бородкой.

– Из местных?

– Да.

– Твой друг? Я знаю, что тебе нравятся эти ящерицы…

– Не видел его много лет.

– Откуда тогда печаль?

– Напоминает мне…

– О чем?

Сесил Мпанза, инженер коммуникаций, плюхнулся на третий стул:

– Это его большой секрет.

– Какой секрет? – спросил Окмен.

– Что его привело на Ахлию двенадцать лет назад. Что заставило его застрять тут, несмотря на жару, туман и гравитацию. Что заставляет его возиться с ахлийцами.

– Может, пора уже рассказать?

Док уставился в свой стакан:

– Ну, теперь, когда Ужег умер…

– Ну?

– Купи мне еще один, и я расскажу.

– Храни меня Аллах! – сказал Окмен. – Чарли! Дай доку еще выпить. Теперь рассказывай, старина.

Док вытер слезы:

– С чего начать… Теперь уже неважно. Слишком далеко зашло…

– Что зашло? – спросил Окмен.

– Конфедерация планет. Это… ну, то, что меня привело сюда, случилось еще в двадцать седьмом, когда созвали первую Межпланетную конференцию.

– Ту, что была в США и учредила КП? – спросил Мпанза.

– Да. Я был… просто обычным терапевтом в пригороде Фар-Хиллз, неподалеку от места проведения конференции. – По мере продолжения ему, казалось, удалось развязать узлы на языке. – Вы читали про это. Старая проблема: локальная независимость против единства. Анзонианцы отказались приехать и все еще не входят в Конфедерацию. Газаки прислали неофициального наблюдателя и присоединились позже. Ахлийцы прислали делегацию, но с очень ограниченными полномочиями.

Мпанза спросил:

– Поэтому конституция Конфедерации такая слабая?

– Отчасти. Множество других делегатов, включая наших, были связаны подобными ограничениями. Большинство разумных организмов любили командовать пришельцами, но были в ужасе от того, что им самим кто-то будет указывать.

– Ну, вот, а ахлийцы – это особый случай. Они не желали рассматривать почти никакие аргументы; если их подталкивали, они шли на попятную. Те, кто хотел сильного союза, видели Ахлию в его составе. Это богатая и могущественная планета, а ахлийцы обладают тем, что мы ненаучно называем «сильный характер».

– Все душные добродетели, – сказал Окмен. – Бережливость, пунктуальность…

* * *

В далеком двадцать седьмом пятеро юношей стояли перед почтовым офисом в маленьком торговом центре Фар-Хиллз. Им было от пятнадцати до девятнадцати лет. Все были прилично одеты в шорты и футболки; все выглядели сытыми и ухоженными.

Но они были недовольны. А недовольны они были тем, что мистер Патчик выставил их из аптеки за нарушение порядка. Поэтому им пришлось покинуть восхитительную прохладу аптеки Патчика и стоять на влажной тридцатипятиградусной жаре.

Беседа их была довольно простой, поскольку состояла по большей части из односложных англосаксонских слов, используемых с утомительной повторяемостью. В причесанном виде она бы звучала следующим образом.

Михан, самый старший из них, сказал:

– Давайте повеселимся.

– Типа, как? – спросил Фишер.

– Я знаю место, где можно разогнаться до четырехсот километров в час.

– Не-а, там коп следит. В прошлом месяце там Бадди Гарштейна зажопили.

– Я это видел, – сказал Кармайкл. – Смешнее не придумаешь, бедный Бадди обдристал всю округу, пытаясь удрать от того копа.

– Однажды я достану этого паршивого копа, – заявил Сноу. – Если привязать геркулитовый провод поперек дороги на уровне его шеи…

– Не-а, – протянул Михан. – Они с этим справляются. У них для этого на лобовом стекле есть резак. Какие есть еще идеи, тупицы?

– Я знаю пару девчонок, с которыми можно пойти погулять в Саммерз-парк, – сказал Кармайкл. – Там есть такое место в низинке между кустами. Если они будут орать, никто не услышит. Двое могут их держать…

– Не-е-е, мне нравится по согласию, – отверг предложение Михан. – Как насчет амбара? Еще осталась парочка несожженных.

– Хорошая идея, – согласился Фишер. – Я видел, как горел амбар Моррисонов. Смешнее ничего не слышал, как визжали эти лошади, пока их поджаривали. – Фишер хихикнул.

– Нунезна, – сказал Кармайкл. После этих пожаров многие сидят у себя в амбарах с дробовиками. У меня есть идея получше. Знаете старика Слая? У него есть мраморная статуя в саду. Что-то вроде нимфы, или Венеры, или вроде того. Старик Слай точняк любит эту статую. Давайте ее разнесем. У меня есть кувалда.

– Эй! – воскликнул Михан. – А вот и Ригель Длинные Штаны с ручной ящерицей. Один из этих, как там их…

– Ахлийцев, – сказал Краус, самый молодой.

Другие одарили Крауса ледяными взглядами. Он был виновен в знании.

– Хочу добыть одну из этих вшивых ящериц, – проговорил Михан. – Повесить ее голову на стенку.

– Тебя посадят, – заметил Кармайкл.

– Не-а, если хорошая винтовка. Они мне ничего не сделают.

– Как это не сделают?

– Они же не люди, вот как. Ящерицы.

– Может, сезон охоты на них закрылся, – сказал Краус.

– Ну и что? Мой старик заплатит за меня штраф. Я буду просто орать, что я был очень расстроен. Надо выбрать день и навестить Длинные Штаны.

– Ага, – сказал Сноу, – погляди на эти вшивые штаны. Гулять в такую погоду. Он точно вшивый.

– Похоже, ему пришлось пешком идти, – заметил Краус. – Он не мог засунуть ее в машину. В этой ящерице больше двух метров.

– Раз возится с неземными тварями, значит, точно вшивый, – припечатал Фишер.

Ассистент профессора астромагнетизма Норман Ригель, в сопровождении Ужега Киша, подошел на расстояние слышимости. Ужег был делегатом Межпланетной конференции от планеты, которую земляне называют в честь ее первооткрывателя капитана Хьямлара. Сами ахлийцы называют свой мир Хуараджар-Пхум. По очевидным причинам земляне предпочитали имя Ахлия.

У Ригеля, который выглядел крошечным рядом со своей рептилией, было несколько умеренно эксцентрических привычек. Например, летом он носил длинные брюки, а не шорты, потому что стеснялся своих тощих ног и варикозных вен. Он брил щеки в то десятилетие, когда бакенбарды были общеприняты.

Когда он приблизился, эти пятеро начали бормотать, не двигая губами, как чревовещатели:

– Глянь-ка, сумасшедший ученый!

– Смотри, укусит.

– Посмотри на его вшивые штаны.

– Ящеролюб!

– О, профессор! Фью-фью-уууу! – Свист.

Ригель шествовал вперед с неподвижным лицом. Ему пришлось плечом раздвинуть Михана и Кармайкла, чтобы войти в почтовый офис.

– Смотри, какой он безумный с виду!

– Держу пари, он нас убить готов.

– О-о-о, да ничего он нам не сделает.

– Он же вшивый, чего его бояться.

Ужег остался снаружи, потому что дверь была слишком мала для него. Когда Ригель вышел с почтой в руках, бормотанье возобновилось. Ужег склонился и неожиданно зевнул в лицо Фишеру, показав зубы и выкинув длинный желтый язык.

Фишер коротко взвизгнул, попытался отскочить, споткнулся и сел. Остальные четверо молодых людей засмеялись. Пока они отвлеклись на Фишера, Ригель зашел в аптеку Патчика. Там он взял дневную газету и купил пять литров мороженого. После этого они с Ужегом отбыли по направлению к поместью Скаррона, где жили Ригель и его жена, используя поместье в качестве лагеря или пансионата для отпрысков делегатов конференции.

– Оно не рафтает на пути домой? – спросил Ужег, который нес ведерко с мороженым.

– Нет; это новый суперизолирующий пластик, – сказал Ригель. – Он продержится неделю, даже в такую жару.

– Ето… это будет слишком долго для такой вечеринки. Скажи мне, почему ети молодые земляне были так непочтительны с тобой? Они члены какого-то враждебного клана?

Ригель пожал плечами:

– Нет. Они такие же, как я.

– Так почему?

– Я полагаю, что я слишком много знаю.

– Это странная причина.

– Ну, враждебность между думающей частью моего вида и не думающим большинством существовала всегда. Она усугубляется по мере прогресса науки, которая становится менее доступной для простых людей.

– А почему ты миришься с этим?

– А что я могу сделать? Застрелить их нельзя. Если я ударю одного, остальные на меня донесут. По крайне мере двое из них больше меня по размеру, и я в три раза их старше. И если я поколочу хотя бы одного, меня отправят в тюрьму.

– У нас так вешши не делаются. Так, скажи мне, это рабочий день, и они вполне пригодны для работы по возрасту. Почему они ничем не заняты?

– Ты же знаешь о наших законах относительно образования и детского труда? Им не разрешено работать до двадцати пяти лет.

– Почему? Они выглядят вполне взрослыми.

– Профсоюзам они не нужны на рынке труда. Работы не хватает даже при нашей восемнадцатичасовой рабочей неделе. Поэтому государство заставляет всю молодежь оставаться в школе до двадцати пяти лет. Сейчас летние каникулы, но, слава богу, они скоро заканчиваются.

– Я бы предположжил, что образзование сделает их более обходительными и культурными в поведении.

– О, большинство из них уже достигли академического насыщения годы тому назад, к тринадцати-четырнадцати годам.

– Академического чего?

– Я имею в виду, что они больше не в состоянии поглощать книжное знание. Их нельзя научить некоторым умениям, потому что их родители все хотят, чтобы они принадлежали к профессиональному и бизнес-классам, и приходят в ужас, если им нужно делать что-то руками. Поэтому им преподают такие вещи, как плетение корзин и групповые танцы. Все остальное время они болтаются, скучающие и избалованные, и придумывают всяческие проделки.

– Не думаю, что нам следует признать этот обычай дофтойным.

– Следуй своим обычаям. Если на Ахлию прибудут миссионеры с разными земными идеями, я надеюсь, что вы их прикончите.

Ужег потряс своей хохлатой головой:

– И все же, у вас же есть обширный аппарат для отправления закона. Почему он не работает?

– Из-за наших теорий подростковой психологии. Согласно им, все дурное поведение – это результат разочарованности, неуверенности, а следовательно, это вина родителей.

– Я рад, что не все земляне таковы. Отчасти благодаря тому, что я знал вас и доктора Лофтинга, я рекомендовал, чтобы нашей делегации дали право подписать конституцию. Вы просто чудеса творите, управляясь со всей этой молодежью разных видов.

– Это было не так просто, – сказал Ригель. – Некоторые из них не лучше человеческих детей. Молодой Ахран вечно забывает свой респиратор, мы дважды находили его без сознания после того, как он его снимал. Мурианцы обитают на деревьях, их невозможно приучить к лотку. И мне пришлось отказаться от молодого газака из опасения, что он сожрет некоторых неземлян помельче.

– С учетом их наследия, это естественно. Как там мой Цицав?

– Прекрасно.

– Как себя ведет?

– Очень хорошо. Он ответственный парнишка.

– Мы на Хуараджар-Пхуме все такие, по сравнению с другими.

– Цицав взял под крыло гордонца Хранакила.

– Под крыло?

– Под защиту. Гордонцы довольно веселые, но их игривость доводит их до полной глупости.

– Я знаю. Они паясничают даже в самое торжественное момент на конференции.

Некоторое время они шли молча. Ригель с симпатией поглядывал на высокого серьезного ахлийца. Ахлийцы ему нравились больше всех делегатов, хотя, как правило, земляне считали их чванливыми. Их твердая мораль казалась большинству людей Земли или лицемерием, или непрактичностью. В то же время, более гибкие земляне чувствовали себя неуютно в их присутствии. Возможно, Норман Ригель любил их, потому что и сам был отчасти такой, как ахлийцы.

Ужег заговорил:

– Ну вот и пришли. Куда мне положжить этот контейнер?

Они прошли по въездной дорожке к дому. Поместье было выставлено на продажу с тех пор, как мистер Скаррон умер в зрелом, но не особенно примечательном возрасте 143 лет. Ни один из наследников не захотел здесь жить, считалось, что содержание поместья слишком обременительно.

Когда началась конференция, земное бюро, занимавшееся приемом гостей из других миров, думало, как позаботиться о детях делегатов конференции. Бюро, соответственно, обратилось к Ригелю как местному главе Общества Межпланетного Союза. Он, в свою очередь, убедил наследников Скаррона предоставить им поместье на лето без оплаты, а мебельного торговца – одолжить какое-то количество подержанной мебели. Ригель с женой, сами бездетные, переехали в поместье и управляли им как школьным лагерем для молодых неземлян.

Теперь конституцию вот-вот подпишут и инопланетную поросль вернут их родителям. Ригели собирались устроить для молодежи последнюю прощальную вечеринку.

Кто-то увидел Ригеля и Ужега. Двадцать три неземлянина высыпали наружу, пешком, бегом, вприпрыжку и ползком. Один из них, Гныш Аксал, немного похожий на муравьеда, например, представлял расу Вза с Альтаира V. Они говорили на разных приближениях английского, кроме ваньянца, чьи голосовые органы не работали в слышимом диапазоне землян, томасонианца, который использовал язык жестов, и двух борисовианцев, которые разговаривали, помигивая встроенными цветными огоньками.

Гордонец Хранакил выкатился вместе с остальными. Он чем-то напоминал выдру, только гигантскую и с шестью конечностями. Гордонцы оказались проблемой на конференции. У них был самый низкий интеллект из всех представленных видов, хотя они разговаривали и использовали орудия труда. Сперва их хотели поместить под опеку, но делегаты так и не смогли согласовать план действий.

Хранакил скакал вокруг Ригеля и Ужега, поскрипывая «Дайте! Дайте!» и хватаясь за контейнер с мороженым.

Цицав, молодой ахлиец, поймал гордонца, потряс его и сказал:

– Иди и играй, или я тебя отшшлепаю.

Цицав был почти так же высок, как Ригель, хотя и полегче сложением. Он что-то сказал Ужегу на своем языке, тот ответил. Их длинные раздвоенные языки выбрасывались наружу, соприкасались и исчезали. У Ригеля сложилось впечатление, что старый ахлиец очень привязан к своем отпрыску. Но судить об этом было сложно, потому что для внешнего наблюдателя лица ахлийцев лишены всяческого выражения.

Ахлийцы удалились, коготь об коготь. Алиса Ригель вышла и загнала неземлян обратно на игровую площадку. Она лишь быстро взглянула на мужа и спросила:

– Что случилось, дорогой?

– Ничего. Просто молодые отморозки на почте.

Ригель рассказал в подробностях.

– Может, сообщить полиции?

– От этого никакого толку, я уже говорил тебе. Арестовать их не за что.

– Может, они смогут натянуть этот случай на нарушение общественного порядка?

– Могут, но не будут. Ты же знаешь, какие это люди: «Для наших детей только самое лучшее». И они не поверят, на что способны наши дети.

В глазах Ригеля загорелся огонь, а в голосе зазвучал пронзительный хриплый тон. Эффект был поразительный, обычно он вел себя сдержанно и цивилизованно.

– Однажды я возьму ружье и снесу этих маленьких ублюдков! У царя Ирода были правильные идеи!

– Ну, дорогой, – сказала Алиса. – Тебе нужна чашка доброго крепкого чаю.

– Что мне нужно, так это набор крестов, несколько кольев и молот.

– Вечеринка получается отличная, – сказала Алиса радостно. – Они все ведут себя как шелковые, если не считать, что Гныш начал копать газон в поисках личинок и я поймала Хранакила танцующим на трамплине бассейна. Когда я приказала ему спуститься, он только посмеялся.

– И что ты сделала?

– О, Цицав стащил его вниз и отшлепал, хотя это все равно что шлепать кусок стального кабеля.

– Они такие. А что с бассейном?

– Мы его спустили и выскребли. Доктор Лофтинг должен прийти, чтобы осмотреть их напоследок и помочь с вечеринкой.

– Старый добрый доктор! Не знаю, как бы мы выжили без него и без Цицава.

* * *

Пятеро юнцов стояли, прислонившись к стене почтового офиса. Фишер выпрямился и злобно посмотрел в спины уходящим Ригелю и ахлийцу.

– Теперь мы просто зачморим этих… – он выкатил последовательность эпитетов, которые клеймили одновременно законнорожденность, родословную, шансы на спасение и сексуальные привычки объектов высказывания.

– Что ты придумал, кореш? – спросил Михан.

– Слушай, Длинные Штаны купил ведро мороженого. Значит, у них там вечеринка для маленьких неземлян, понимаешь? Теперь у нас же у всех есть бейсбольные биты?

– У меня нету, – сказал Сноу.

– Тогда мы вломимся в магазин спорттоваров старика Рицци и добудем тебе. Короче, вот что мы сделаем…

Он заканчивал объяснять, когда из машины вышел доктор Лофтинг и направился к почтовому офису. Опять началось бормотание чревовещателей:

– Посмотрите на старика Бакенбарды.

– Забьемся, он их жует во сне.

– Не-е-е, это просто чтобы походить на доктора.

– Он – доктор? Да он просто старый забулдыга.

– Он и лошадь не вылечит.

У входа на почту Лофтинг повернулся и весело сказал:

– Мальчики, если вы пытаетесь склеить меня, то напрасно тратите время. Я не такой.

После этого он вошел внутрь. Лофтинг в этот момент не был ни старым, ни пьяным, просто общительным дядькой средних лет. Будучи вдовцом, он тянулся к Ригелям из-за общего интереса к Обществу Межпланетного Союза. Его борода была единственной необычной его чертой, но этого оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание пятерки.

Когда Лофтинг садился в машину, Кармайкл заметил:

– Наглый выродок, а?

– Надо будет однажды навестить его, – предложил Сноу.

– Эй, сначала разберемся с Ригелем! – сказал Фишер.

– О́кей, – согласился Михан. – У нас полно времени, чтобы придумать что-нибудь для дока. Давайте встретимся в двадцать ноль-ноль…

В этот длинный августовский вечер праздник вписался прекрасно. Юные неземляне пели, возились и играли в игры, все, кроме Гныша расы Вза, который лежал, тяжело дыша на жаре, и паукообразного марсианина, который не был создан для земной гравитации.

Алиса Ригель посмотрела на темнеющее небо. Гордонец отбился от рук, скача вокруг и покусывая других гостей, чтобы они за ним гонялись. Дважды Норман Ригель, сидя на вышке пустого бассейна, приказывал ему прекратить.

Блеснула молния, загремел гром. Моринец Зеу от ужаса обхватил Алису щупальцами. Она закричала:

– Дорогой! Нам лучше загнать их в дом.

Ригель посмотрел на небо.

– Еще рано. Дождя не будет еще с полчаса.

Шайка Михана наблюдала за праздником из-за живой изгороди. Пока миссис Скаррон была жива, ее садовник подстригал изгородь, но теперь она вымахала на три метра. Оттуда, где они стояли, им было хорошо видно толпу инопланетян, играющих за домом. Но кухонной двери, скрытой за углом ветхого дома, они не видели.

Шайка собралась поздно, потому что Краус на место встречи не явился и им пришлось за ним пойти. На самом деле он боялся последствий нападения и не так был склонен к агрессии и разрушению, как другие. Он надеялся, что они отправятся без него. Но когда они появились у него дома, из страха потерять членство в шайке он тоже присоединился к ним.

– Ну что, сделаем их? – прошептал Фишер, описывая битой небольшие круги. – Пошли?

– Подождем, пока стемнеет, – сказал Михан. – Они нас узнают при таком освещении даже в масках.

– Скоро дождь пойдет, – заметил Сноу. – Тогда они уйдут вовнутрь.

– Придержи язык, коротышка, – сказал Михан. – Кто тут главный?

– Блин, я точно хочу уделать этого марсианина, – проговорил Кармайкл. – Прихлопну его как букашку.

– Он и есть вшивая букашка, – сказал Сноу, сдавленно хихикая от собственной острóты.

Неземляне играли в «музыкальные стулья», все, кроме марсианина, Вза и гордонца Хранакила. Последний гонялся за собственным хвостом, поскольку его внимание не могло сосредоточиться ни на чем дольше, чем на несколько секунд.

Гром загрохотал сильнее. Хотя до заката было еще далеко, вся округа почти погрузилась в ночной мрак из-за облаков. Док Лофтинг в фартуке позвал из кухонной двери:

– Эй, Норман! Пора бы начинать их загонять. Я подаю мороженое и торт.

Те неземляне, которые не могли это есть, получали свою родную пищу.

– Надо начинать! – завыл Фишер.

– Ладно, надевайте маски, – сказал Михан.

Каждый достал бумажный пакет с дырками для глаз, натянул на голову и закрепил резинкой вокруг шеи.

– Быстрее! – стонал Фишер.

– Готовы? – спросил Михан. – Пошли!

Ригели загоняли последних инопланетян в кухонную дверь, когда пятеро юных громил продрались через изгородь, ломая кустарник, и побежали на задний двор усадьбы. Бежали они тихо, останавливаясь и сжимая биты покрепче. Когда они повернули за угол здания, то увидели кухонную дверь и хвост втягивающейся в нее процессии.

В этот момент Хранакил нырнул под руку Ригеля и выскочил из двери, вопя: «Дипамаешь!» Он поскакал через газон к бассейну. Упала первая капля.

– Я его поймаю, професссор, – сказал юный ахлиец Цицав. Он протолкался мимо Ригеля.

Хранакил направлялся к вышке для прыжков. Фишер показал на длинную тень, промелькнувшую перед шайкой.

– Давайте сделаем этого! – сказал он. – Он один.

– Вернись! – прокричал Цицав.

Хранакил оглянулся. Вспыхнула молния и прогремел гром. Хранакил метнулся за кусты.

– Эй! Вы кто такие? – сказал Цицав шайке, когда их пути пересеклись в погоне за гордонцем.

Шайка в нерешительности приостановилась. Цицав приплясывал, стараясь перекрывать им дорогу к Хранакилу, который исчез в кустах.

– Убирайтесь! – сказал Цицав. – Я за него отвечаю.

Михан и Фишер выступили вперед, крутя битами. Цицав тоже сделал выпад, обнажив зубы, хотя был вполовину легче человека.

Моментально завертелась яростная драка, биты поднимались и опускались в руках пятерых накачанных юнцов. Затем подростки отступились. Михан зажимал кровоточащую рану на правой руке, нанесенную зубами Цицава. Цицав лежал на газоне с перебитыми конечностями и молотил хвостом.

От звука приближающихся шагов парни очнулись. На них надвигались Ригель и Лофтинг, доктор вооружился скалкой. Несмотря на преимущество в весе и вооружении, шайка Михана врассыпную умчалась в темноту. Взрослые гнались за ними, пока не задохнулись, молодежь была быстрее них и уже улетучилась.

– Давай вернемся, посмотрим, жив ли он, – выдохнул Лофтинг.

Они с Ригелем пошли обратно, тяжело дыша. Дождь припустил вовсю. Ригель спросил:

– Ты видел чьи-нибудь лица?

– Нет, на них были маски или колпаки.

Ригель сказал, перекрикивая бурю:

– Я догадываюсь, кто это был.

– Я тоже, но доказать это будет чертовски трудно.

Они подошли к Цицаву.

Лофтинг наклонился над ним и попросил Ригеля:

– Принеси мою сумку. Она в передней прихожей. И скажи Алисе, чтобы не выпускала никого из дома.

Когда Ригель вернулся, Лофтинг поднял к нему голову, по козлиной бородке стекала вода.

– Я проверю, но это будет просто формальность.

– Мертв?

– Мертвее не бывает. Череп проломлен.

– А разве… в смысле, он же больше рептилия, а они довольно живучие.

– Нет, мозг всмятку и сердце остановилось.

Лофтинг достал инструменты из сумки.

– Звонить в полицию?

– Погоди минуту. Дай подумать. – Лофтинг продолжил обследование. Ливень слабел. Наконец Лофтинг сказал: – Если мы позвоним в полицию, они арестуют наших юных друзей, и поднимется большая вонь, но никого не осудят. Мы не сможем заявить под присягой, что узнали кого-то из них, из-за этих пакетов на их головах. Даже если бы могли, ты знаешь, каковы нынешние присяжные. Посадить на электрический стул одного из наших дорогих бедняжек за то, что пришибли склизкую рептилию из космоса?

– Надо же с чего-то начинать равное применение закона.

– Какого закона? Законодательное собрание штата на последней сессии обсуждало закон о том, чтобы признать неземлян людьми, но так ничего и не решило. Некоторые политики использовали как раз этот аргумент о наших дорогих бедняжечках. Когда-то этот закон примут, но слишком поздно, чтобы помочь Цицаву.

– Ну так что, мы просто позволим этим маленьким негодяям остаться безнаказанными?

– Я думаю.

– Что я скажу Ужегу, черт побери.

Лофтинг продолжил:

– Если это выйдет наружу, конференции конец. Ахлийцы не подпишут конституцию, и винить их за это я не смогу. Многие другие тоже откажутся. Прощай, Межпланетный Союз! Это слишком важно. Я не думаю, что это стоит мести за Цицава, даже если бы мы могли отомстить.

– Что тогда, что? Притвориться, что это был несчастный случай?

– Ты начинаешь догонять, Норм. Для начала я перевалю Цицава в бассейн.

Тело шлепнулось на бетонное дно.

– Теперь давай поймаем этого дурака-гордонца. Может, он и не видел ничего, что может помешать нашим планам.

Они вытащили хнычущего Хранакила из кустов. Гордонец едва мог говорить – не то чтобы там вообще можно было что-то разобрать. Все, чего они от него добились, это что он видел, как Цицав за ним гонится, и припустил в кусты, а потом перепугался грома до потери того малого разума, что у него есть, и спрятался.

– Иди в дом, Храна, – сказал Ригель, – тебе дадут мороженое и торт. – Когда гордонец ушел, он обратился к доктору: – Ясно, что он даже не видел пятерых в масках. Что теперь?

– Мы скажем, что Цицав залез на вышку в поисках Хранакила и упал в пустой бассейн.

* * *

– Так мы и сделали, – закончил Лофтинг. – Было много горя и соболезнований, но без враждебности.

– А как же ты после этого оказался здесь? – спросил Мпанза.

– Больше не мог там оставаться. Ригелям Фар-Хиллз осточертел, и они тоже переехали. Я прожил там еще несколько лет, и шайка Михана прыскала всякий раз, завидев меня. Они знали, что я знал. Моя профессиональная совесть страдала из-за того, что я подписал свидетельство о смерти, но еще больнее было позволить этим пятерым выйти сухими из воды. Юный Цицав, под его чешуей, был добрым малым.

– Ну, после этого я начал прикладываться к этому зелью больше, чем следовало, и моя практика слилась в унитаз. Тогда я приехал сюда, потому что непросто найти квалифицированного медика для работы в посольстве на Ахлие. Если вы гадали, почему я люблю делать добро ахлийцам, которые не очень-то дружелюбны, так это чтобы как-то загладить вину перед ними.

Окмен сказал:

– Если тебя бутылка уже беспокоит, можно это поправить воздействием на психику.

– Разве ты не видишь, что их современные техники вынимают из тебя душу? Как долго я смогу еще скрывать, что на самом деле случилось с Цицавом?

– О! Но сейчас…

– Сейчас мне на это наплевать.

– Ну, а что же случилось с бандой Михана?

– О, Михана зарезали в поножовщине за какую-то девчонку, Кармайкл отправился в тюрьму за ограбление, а Фишер убился, пытаясь пролететь на семейном самолете под мостом. Двое оставшихся превратились в более или менее нормальных взрослых. Несколько лет спустя тенденция защиты детей изменилась с прогрессивно-попустительской на строго дисциплинарную. Последнее, что я слышал, – детей держат под строгим контролем. Но, по мне, так ущерб уже не поправить! Чарли! Налей мне еще, пожалуйста.

Дальние края

Скверная шутка

Ладно, милая, значит, я животное и невежа. Но я не вернусь на вечеринку Джека и не буду извиняться. Я собираюсь отвезти тебя домой, и себя тоже.

Конечно, я знаю, что это была только шутка. Но, дорогая, если мы собираемся пожениться, ты должна знать, что я не терплю розыгрышей. Больших или маленьких; теперь или когда-либо в будущем.

Можешь звать меня чопорным или говорить, что у меня нет чувства юмора, это меня не изменит. А если у тебя есть какие-то планы переделать меня после свадьбы, то лучше тебе отказаться от них.

Почему? О, я и никогда-то их не любил, но после того, что случилось на Суоми…

Я что, тебе никогда не рассказывал?

…Ну, это была моя первая экспедиция. Я только что выпустился, получив диплом журналиста. Это было как раз после того, как появился движитель Раскольникова и дал возможность посылать частные межзвездные экспедиции, а также возвращаться из них в пределах одного поколения. Я изучал биологию у Отиса Мэя и получил письмо от него с просьбой заскочить.

Ты ведь его не знаешь, правильно? Он лысый коротышка и пятнадцать лет назад был очень крепким и мускулистым. Он полон энергии и суеты; достаточно приятный, но строгих правил. Наилучшее вечернее развлечение для него – это пойти в спортзал YMCA и поработать там на параллельных брусьях.

С ним было еще двое. Один высокий, бледный, сутулый парень с профилем как у полярного медведя: большой заостренный нос, выдающийся вперед, но ни лба, ни подбородка, считай, нет; песочные волосы, голубые глаза навыкате. Мне он показался хрупким.

– Мистер Фиш, это Рой Ласкарис, – представил меня Мэй. – Был когда-то моим студентом. Рой, мистер Уинтроп Фиш.

Носатый выставил большую узловатую руку и схватил мою, практически расплющив ее. Он наклонился вперед и закричал, брызгая на меня слюной:

– Рад с вами встретиться, Рой! Поехали с нами, и мы покажем этому чертову миру, что такое экспедиция! Ласкарис – это греческое имя, так?

– Э-э-э… да, – сказал я.

– Великолепно! Великие умы, великие герои, великие предприниматели, все греки! Один грек может надуть пятеро армян и пять евреев! Хе-хе-хе! Мы им покажем, Рой, молодой-молодой!

Фиш издал громкий блеющий смешок и доломал оставшиеся кости в моей руке финальным пожатием. Мэй так говорил, будто я должен был знать, кто он такой. Очевидно, он был не таким хрупким, как казался, совсем наоборот. Речь его выдавала члена высшего общества Нью-Йорка с привитым к ней псевдобританским произношением, но о грамматике он и не думал беспокоиться. Это производило чудной эффект. Мне не очень-то понравилось, что он начал с шуток о сметливости моих предков. Они вообще-то жили в этой стране уже четыре поколения, так что я был не больше грек, чем Теодор Рузвельт – голландец.

– А это доктор Эдвард Сандер, – продолжал Мэй.

Он указал на третьего человека: невысокого мужчину среднего возраста с квадратным лицом, седеющими усами и длинными волосами. Доктор Сандер пожал мне руку мягким мышиным пожатием и пробормотал что-то общепринятое.

Мы сели, и все остальные уставились на меня. Мэй сказал:

– Рой, я позвал тебя, чтобы предложить работу в межзвездной экспедиции, которую финансирует мистер Фиш.

Так, с этим понятно. Я был страшно удивлен. Кто я такой, пацан только после колледжа и даже без работы, хотя я уже кропал понемногу для Record.

– Это чудесно, профессор Мэй, но какого рода работу? – спросил я. – Я не знаю, что бы я мог делать в такой экспедиции. Я не ученый.

– Секретарем, – сказал Мэй. – Вести записи, дневники и так далее. Писать официальные статьи для газет, чтобы опубликовать по возвращению. Все, что будет нужно. В экспедициях, как эта, на каждого приходится по дюжине профессий и двойной объем работ. Корабль слишком мал, чтобы вместить всех специалистов, которые могут понадобиться.

– Как так вышло, что выбрали меня?

Я не собирался слишком сильно настаивать на моей бесполезности, но и не хотел попасть в состав, выдавая себя за кого-то, чтобы потом не разочаровать их. Тем более что в то время я был довольно хлипким, необщительным и не любителем путешествий.

– Следил за тобой, – сказал Мэй. – Нужны люди без близких родственников, для начала. Замедление времени, знаешь ли. Надо, чтобы не было препятствий уехать на годы. К тому же нам нужна молодежь, которая хорошо приспосабливается и сломанные кости у них быстро заживают.

– Куда ехать-то? – спросил я.

– Кеид А Два, или Омикрон Два Эридани А Два, – сказал он. – Шестнадцать световых лет. На тяге Раскольникова займет полтора года объективного времени, чтобы добраться туда, хотя для вас всех это будет незаметно. Одна экспедиция уже была, нипперская. Только предварительная разведка, поверхностная. Мы надеемся провести тщательное экологическое исследование.

– А какие… э-э-э… условия?

Я знал, что руководители экспедиций вечно пытаются сэкономить деньги, набирая людей, которые готовы работать бесплатно. Я не был уверен, что хочу отлучиться на несколько лет только за стол и кров.

Мэй посмотрел на Фиша, который, казалось, впал в транс. Фиш проснулся и сказал:

– А? Что такое?

– Он спрашивает о зарплате, – сказал Мэй.

– О, не беспокойся, старина, – закричал Фиш. – Я тебе заплачу. Столько же, сколько преподаватель получает здесь в университете. Я не верю, что в таких экспедициях люди должны работать бесплатно. Если не платить, с ними не сладишь. Они будут вправе уйти из-за любого дурацкого спора. Ну, что скажешь, дружище? Ты с нами?

– Ну… могу я подумать какое-то время? – спросил я.

Мэй начал:

– Не вижу, почему бы и нет…

Но Фиш его перебил.

– Не-е, не можешь, – сказал он, глотая «ж». – Решай сейчас, старичок. Первооткрыватель должен быть человеком решительным, так ведь? Это один из способов выбрать правильных людей, а? Так что решаешь, Рой, старина?

И опять раздался этот идиотский смех.

– О́кей, – сказал я. – Поехали.

Фиш подскочил ко мне. Я думал, что он набросится на меня, но все, что он сделал – опять выкрутил мою вялую руку и постучал по спине.

– Вот таких парней я люблю, – сказал он. – Знает, чего хочет. Как и этот греческий герой… Улисс? Точна, я думаю, что буду звать тебя Улисс, а? Хе-хе-хе.

* * *

Наверное, я был ужасно глупым, потому что мне и в голову не пришло, что Уинтроп Фиш тоже собирается в экспедицию. Думая об этом позже, я видел, что он это подразумевал довольно явно. Начнем с того, что в то время ему было больше тридцати лет, что мне казалось тогда сенильной старостью. Кроме этого, я предполагал, что миллионеры, которые финансируют экспедицию, остаются дома, потому что от них будет мало толку на других планетах и они будут только занимать место, которое лучше отдать ученым. Если бы сейчас кто-то предложил мне место в экспедиции с человеком вроде Фиша, я бы отказался, потому что знаю, как один эксцентрик может все испортить.

Когда Мэй созвал встречу всех участников экспедиции для инструктажа, Фиш и его друг Сандер тоже пришли. Мэй представил их остальным с их официальными титулами, Фиша как охотника, а Сандера – как врача. Сам Мэй был руководителем. Кроме него собрались еще пятеро ученых: три других биолога, геолог и метеоролог. Затем пилот, второй пилот и четыре инженера.

Пилотом был Хэрри Констант, большой парень тяжелого сложения с квадратной челюстью, курчавыми волосами и веселой улыбкой. Он произнес:

– Скажите, профессор, это все люди для этой экспедийки?

– Да, – сказал Мэй.

– Дам не будет? – спросил Констант.

– Нет. Я объяснял, что выбрал только холостых мужчин…

Констант прервал:

– Ну, да, конечно, но что, не могли выбрать ученого женщину? После шести месяцев на Суоми даже такая будет выглядеть привлекательно.

Второй пилот, маленький парень по имени Филип О'Салливэн, рассмеялся, но Мэя шутка разозлила, и он сказал:

– Мистер Констант, я кое-что знаю об организации экспедиций. Смешение полов – верный способ нарваться на неприятности. У нас будет достаточно трудностей, чтобы не добавлять других, вызванных человеческой слабостью.

– Чертовски верно, – разразился Уинтроп Фиш. – Женщины – поистине притча во языцех и непрерывное шипение. Никогда не доверяй женщинам.

* * *

На последней трапезе перед отправкой на Суоми – то есть Кеид А II – Мэй рассказал нам о планете, хотя мы и так уже знали о ней немало.

– Первые две недели будут самыми трудными, пока не устроимся. Работать круглые сутки, валить деревья, расчищать место, разгружать корабль, настраивать аппаратуру. Каждый вносит свой вклад. Как устроимся, мы будем в безопасности, несмотря на грязь и мошек. Ровный климат, ни штормов, ни землетрясений, все животные довольно медленные, хотя некоторые и ядовитые. Есть только одна настоящая опасность – если верить нипперам – нопредасы.

– Что это, профессор? – спросил Констант.

– Naupreda yamamotonis. Один из мегамезидов. Выглядит как переросшая минога, до шести метров в длину. Поодиночке не опасна, только в стае. Образует огромные сферические колонии на болотах, тысячи нопредасов, спутанные вместе в их собственной слизи.

– Вы имеете в виду, что они как змеи? – спросил Фиш.

– Похожи. Рудиментарные конечности, перемещаются по-змеиному. А что?

– Боже правый! Я смертельно боюсь змей, – сказал Фиш.

– Как-то не вовремя это обнаруживается, – заметил Мэй. – Как раз когда мы собрались на планету, где большинство крупных животных безногие или как минимум змеевидные.

– И я так думаю. На других крупных животных мне наплевать. Я могу подойти прямо ко льву и плюнуть ему в глаз. Но змеи – бр-р-р!

– Можете оставаться в своей палатке, когда они рядом, – сказал Мэй. – Так вот, нопредасы образуют такие колонии, плодятся, выбираются за мембрану, окружающую гнездо, и вытягиваются в колонну. Огромная извивающаяся масса; плавают, ползают, едят – все в строю. Сделать ничего нельзя, только бежать в надежде, что они тебя не накроют. Стрелять бесполезно – их слишком много. У нас есть огнемет и коробка фосфорных гранат. Если убить достаточное количество в голове колонны, остальные повернут. Инстинкты: живые нопредасы издают запах, который привлекает других особей вида; мертвые – запах, которого они избегают. Сложный шаблон поведения развился из нескольких простых химических стимулов, как у муравьев-легионеров. Иногда колонна случайно присоединяется сама к себе, образуя замкнутую фигуру, и нопредасы маршируют до тех пор, пока не умрут от истощения.

Суоми – это неофициальное имя Кеид А II. В японской экспедиции был такой финн, который думал, что планету надо так назвать не потому, что это финское название Финляндии, а потому, что слово, означающее «топь», будет уместным. Я никогда не слышал о более болотистой планете. На ней не так много водной поверхности и очень низкий профиль, ни высоких гор, ни глубоких океанических впадин. Так что вся вода, что на ней есть, распределена по миллионам прудов, озер и болот с очень небольшим количеством морей, куда она могла бы сливаться.

Сухие поверхности – если можно какое-либо место на Суоми назвать сухим – покрыты толстой порослью, которая выглядит как растения, что росли на Земле в каменноугольном периоде: мхи, хвощи, папоротники размером с дерево. Большинство этих растений слишком мягкие и сочные, чтобы быть полезными для экспедиции, и ядовитые для человека. Это довольно однообразная флора; ни цветов, ни широколистных растений.

Животные похожи на ранних амфибий, большинство в форме угрей, хотя встречаются и другие формы и размеры, с ногами или без. Представьте себе мир, кишащий лягушками, хвостатыми лягушками, тритонами, сиренами, саламандрами и им подобными, всех размеров, от булавочной головки до десяти метров в длину. Укус многих из них ядовит. На всей планете есть только несколько высоких мест, которые действительно можно назвать сухими, и это полюса. Жизненный цикл всех животных включает в себя размножение в воде, поскольку нет больших площадей, на которых они бы могли расселяться.

Мы разбили лагерь на самом высоком клочке суши, который смогли найти в этом месте. Позади нас раскинулось болото с таким количеством похожих на камыш растений, высотой в тридцать метров, что было почти невозможно войти в него. Впереди был небольшой перешеек между двумя озерами, за которыми снова начинались болота и пруды. Еще дальше протекала река Биби.

В экваториальной области, где мы находились, температура была довольно комфортной, но пришлось приспособиться к семнадцатичасовым суткам вместо привычных двадцати четырех. Кислорода для дыхания хватало – шестнадцать процентов, – но углекислого газа было слишком много – пять с половиной. Некоторое время это можно переносить, хотя дышишь тяжело, но за несколько часов такого дыхания можно отравиться – получить острый ацидоз. Поэтому за пределами палатки необходимо носить респираторный колпак из тонкого прозрачного пластика с химическим фильтром на вдох для поглощения избытка CO_2. Это не так плохо, как обычная кислородная маска, которая давит на переносицу, но все равно неудобно. Кроме этого, приходится практически жить в высоких резиновых сапогах из-за грязи.

Так что представьте себе небольшой лагерь с герметичными палатками, химической печкой (поскольку местные растения не горят в такой сырой атмосфере с пониженным содержанием кислорода) и участком, на котором ученые сортируют и чистят свои образцы, и все это утопает в слизистой грязи. Вокруг однообразная темно-зеленая стена растительности, гигантские хвощи и стрелы спаржи без каких-либо листьев.

И еще шум! День и ночь животные поднимают ужасный шум, состоящий из хрипа, хрюканья, писка, рева и отрыжки. Брачные призывы, я полагаю. Если присмотреться, иногда можно увидеть одного из хрипунов, но обычно не больше, чем темное отсвечивающее пятно на воде.

Членистоногие подобны нашим насекомым, но большинство из них – крупные двукрылые создания, имеющие всего четыре ноги. Они немного напоминают летающих пауков и проникают повсюду. Некоторые кусаются. Потом они, вероятно, умирают от несварения, но для землян это слабое утешение.

Еще эта дымчатая атмосфера над головой, из-за которой Кеид выглядит как оранжевая клякса, когда ее видно. Чаще она за облаками, а ветер дует с северо-востока день и ночь, от пятнадцати до двадцати миль в час. Время от времени облако проливается дождем, но настоящих буйных штормов нет.

Вскоре я понял, что секретарь экспедиции, самый молодой ее участник, то есть Рой Ласкарис, это также мальчик на побегушках и чернорабочий. Мы пахали как проклятые, шлепая в сапогах с килограммом грязи на каждом; отскребали ее, и через пять минут она налипала снова.

Парочка самых больших животных, размером с крокодила, забрела в лагерь, и пришлось их пристрелить, чтобы они не сожрали нас своими треугольными пастями, обычными для всех позвоночных на Суоми. После этого мы поставили небольшой электрифицированный забор, чтобы отпугивать крупных позвоночных, которые могли быть опасными.

Уинтроп Фиш вносил свой вклад в работы по хозяйству и трудился, как бобер. В действительности он делал больше меня. Несмотря на свой бледный, нездоровый вид, он был силен как бык, а я был тощий, со слабой мускулатурой, хотя к третьей экспедиции довольно окреп.

Работа пошла на убыль после двенадцати дней, когда мы установили автоматическую аппаратуру. После этого ученые завалили меня своими записями, которые я должен был печатать и сортировать: листы с каракулями заметок, учетные карточки, слайды, этикетки и отчеты.

Все еще оставалось много грязной работы: готовка, уборка, закапывание образцов, которые разложились и стали бесполезны, и так далее. Мэй попытался пристроить к этому пилотов и инженеров, но они все оказались ленивыми или криворукими. В результате мы с Фишем делали большую часть работы. Фиш старался изо всех сил победить свою боязнь змей и добился того, что мог подобрать мертвую безногую амфмибию и закопать ее, хотя сначала при этом бледнел и дрожал. Сандер помогал бактериологу.

Пилоты и инженеры, все шестеро, держались отдельно от остальных членов экспедиции. Констант был естественным лидером этой группы, поскольку был самым большим и самым агрессивным. Их праздность никому не нравилась. Однажды вечером, во время ужина в главной палатке, Мэй, как обычно, спросил, кто что думает. Уинтроп Фиш выпалил:

– Смотрите, профессор, мы с Роем делаем как проклятые всю работу по хозяйству, а экипаж просиживает свои жирные задницы, играя по маленькой и пошучивая над нами. Я не против тяжелой работы, но ее следует распределять более… более справедливо, а? Я знаю, что вы босс, но, если я за все это плачу, я не должен делать всю грязную работу.

Он размахивал руками и брызгал слюной, пока произносил эту тираду.

Весь экипаж начал говорить одновременно, каждый бахвалился какой-нибудь работой, что он сделал за пару дней до этого. Хэрри Констант зевнул, почесал череп и сказал:

– Ясное дело, мы работали. Он просто не знает, что происходит. Он ходит и бормочет себе под нос…

Тут вклинился маленький доктор Сандер, который обычно вел себя так тихо, что его просто не замечали:

– Довольно, Хэрри!

– Почему? – спросил Констант с невинным видом.

– Ну… э-э-э… – пробормотал Сэндер.

– Сейчас мы это утрясем, – сказал Мэй. – Никаких азартных или других игр в рабочее время.

Экипаж застонал. Констант сказал:

– А, черт! В такой скукотище я еще не бывал. Ни дамочек, ни выпивки, не покурить из-за атмосферных фильтров, а теперь еще и в карты не поиграть. Боже! Каким же ты ханжой оказался. – Он поднялся и натянул колпак на голову. – Пошли наружу и послушаем кваканье лягушек, парни! Больше заняться нечем.

На некоторое время обстановка разрядилась. Экипаж работал больше, так что Уинтроп Фиш и я продвинулись с нашей работой и однажды оказалось, что нам нечего делать, пока ученые не наберут новых образцов. Фиш сказал мне за завтраком:

– Рой, старина, пойдем сегодня немного поохотимся, что скажешь, а? С тех пор, как мы прибыли, я ни одного выстрела еще не сделал. Давай возьмем дробовик для отстрела образцов и винтовку, на случай если наткнемся на этих нопредасов. Что скажешь, а?

Он хлопнул меня по спине.

– Эй, вы, будьте осторожнее. Тут легко заблудиться, – сказал Мэй. – Вот вам набросок карты, и не уходите за пределы видимости флага.

Мы вывесили американский флаг на вершине телескопического алюминиевого флагштока, не только из патриотизма, но и в качестве ориентира. В этом плоском ландшафте его было видно издалека, если найдешь дерево, на которое можно вскарабкаться без опасения, что оно под твоей тяжестью сломается и сбросит тебя в трясину.

– Слушайте, профессор, а не дадите ли нам пару этих фосфорных бомбочек на случай, если встретим нопредасов? – спросил Фиш. – Что скажете, а?

– Нет, – ответил Мэй. – Если встретите, вы сможете убежать от них. Гранаты пригодятся, если колонна направится к лагерю.

Итак, мы с Фишем взяли ружья и отправились, надев пластиковые капюшоны на головы, а сумки для сбора образцов на спину. Скоро я понял, почему нам не стоило волноваться о том, чтобы выйти за пределы видимости флага. Во-первых, если ты утопаешь по щиколотки в грязи, то идешь не очень быстро. Во-вторых, земля была так изрезана прудами, что приходилось покрывать тройное расстояние, вместо того чтобы дойти куда-то по прямой. И то, что гравитация здесь примерно на три процента меньше земной, не очень-то помогало.

Мы прошли по перешейку перед лагерем и продолжили идти по обширному болоту за ним. Это болото было частью бассейна реки Биби, в которую стекала вода из озер. Но Биби течет так медленно и делится на такое количество рукавов, заводей и топей, что невозможно сказать, в какую сторону она течет, если нет карты.

И наконец, этот короткий день дурачит тебя, даже после того, как вроде к нему привык. Мы поспешили домой, наполнив сумки только наполовину, чтобы ночь не застала нас на болоте.

Кроме отстрела некоторых мелких экземпляров из дробовика, ничего особенного на этой маленькой охоте не случилось. Зато я смог лучше разобраться в характере Уинтропа Фиша. Он много говорил, но, поскольку мы оба надели колпаки, плеваться слюной он не мог. Я узнал, что Фиш так и не закончил средней школы, но он оказался начитанным, особенно в литературе о природе, охоте и естественной истории.

Проблема была в том, что он не мог осмыслить многочисленные факты, которые насобирал. Вместо причин и принципов его голова была набита детскими предрассудками, клише и расхожими суждениями. Вы знаете, что это за суждения: все женщины – хищницы и предательницы; все греки (то есть я) ловко торгуются; все политики продажные и т. д. Он действительно верил всему этому, и спорить с ним было бесполезно. Например, всякий раз, когда мы видели животное, которое могло быть плотоядным, он подстреливал его, независимо от того, имелся у нас уже такой образец или нет. Он называл это «очистить страну от хищников, чтобы защитить дичь», хотя на планете не было ничего, что мы бы назвали дичью.

– Я всегда убивал и всегда буду убивать каждого вшивого хищника! – кричал он, размахивая руками. – Вороны, ястребы, дикие кошки и все такое. Я их всех убью!

Я усвоил от биологов поверхностное представление об экологии и пытался спорить о месте плотоядных в хорошо сбалансированной фауне.

Фиш в ответ вопил еще громче:

– Я их всех поубиваю! Они жестокие и зловредные! Твоя проблема в том, старина Рой, что ты слишком мягкотелый для этой работы. – Он шутливо ткнул меня кулаком, едва не сломав мне руку, и продолжал: – Ты никогда не был в таких великих местах под небом, где был я! Охота и рыбалка – это занятие для настоящего мужчины. Энергичная жизнь! Давай-ка я расскажу тебе о том времени, когда… —

После того как он пересказал какую-то бессмысленную охотничью историю, он заявил: – И тебе надо посмотреть на мои трофеи у меня дома! У меня есть дом, знаешь, в округе Уэстчестер. Большой, хотя я обитаю в нем совсем один, не считая повара, дворецкого, садовника и служанки. С тех самых пор, как моя жена сбежала с ребенком…

Он перестал болтать, чтобы засунуть носовой платок под край колпака и утереть слезы.

– Никогда не верь женщинам, старина! – сказал он. – Они все ветреные предательницы, как говорится в хорошей книге! Я один раз поверил, и смотри, что со мною стало. Если бы мой адвокат не накопал доказательств, ну, не знаю, ободрала бы она меня как липку, старичок, догола. Но ты слушай сюда, после того как вернемся на Землю, ты должен приехать повидать меня. У меня настоящих-то друзей, считай, нет, хоть и дом о двадцати комнатах. Покажу тебе мои трофейные головы и рекордного лосося… Да, так о чем я говорил? А… да, у меня и плавательный бассейн есть. Если у тебя нет своей машины, можешь пользоваться моей. Что скажешь, а? Скажи, что приедешь ко мне, Рой! Я, черт побери, все время один!

Он хватал мою руку своими стальными пальцами, и я видел, что он действительно умоляет.

– Конечно, Уинтроп, я буду рад приехать, – сказал я, но мысленно насторожился. Не думаю, что у него были гомосексуальные наклонности, но надо следить, с кем имеешь дело.

Он шлепнул меня по спине и чуть не свалил лицом в грязь.

– Я знал, что ты захочешь! – завопил он. – Мы прекрасно проведем время, а? А теперь давай, завали парочку этих чертовых хищников!

У меня складывалось впечатление, что личность этого человека перестала развиваться с тех пор, как ему было девять или десять, и он все еще оставался по сути добрым одиноким благонамеренным парнем, несмотря на все его странности.

Я спросил:

– Уинтроп, а почему док Сандер зашикал Хэрри Константа, когда тот недавно упомянул о твоей привычке говорить с самим собой?

Он хихикнул и посмотрел на меня со странным выражением, будто маленький ребенок, пытающийся схитрить.

– Ну… э… – сказал он, – я не собирался об этом говорить. Но раз ты будешь одним из моих немногих настоящих друзей, старина Рой, я тебе скажу по секрету, что в прошлые годы я был серьезно болен. Да-а, очень болен. Старый добрый доктор не хочет расстраивать мне нервы, чтобы из-за этого болезнь снова не вернулась.

Так вот, дорогая, во всех моих трех экспедициях я никогда не чувствовал такого чистого ужаса, как тогда. Вот я посреди миллионов квадратных километров грязи и болота, запертый этими бесконечными темно-зелеными древовидными мхами с человеком, который был «болен», да вот только я сразу понял, что это за болезнь. Если нас не накроет и не пожрет слизистая масса нопредасов, Уинтроп Фиш непременно совершит что-нибудь ужасное, чтобы погубить экспедицию. И что можно сделать с тем, кто финансирует ее?

В то же время, парень мне по-прежнему нравился. Я не очень хорошо относился к психам, но Уинтроп Фиш был скорее как дитя или собака, которые вечно делают что-нибудь не так, а потом лезут обслюнявить тебя, гадая, почему ты рассердился.

Я попробовал еще покачать из него информацию о болезни. Но он замкнулся и говорил только об охоте и рыбалке, пока мы не вернулись.

Мы отдали ученым собранные образцы и направились к нашим палаткам, чтобы полежать несколько минут перед ужином. Я как раз снял второй сапог, когда услышал самый настоящий истошный крик.

Я выглянул и увидел Уинтропа Фиша, выдирающегося из своей палатки, не останавливаясь, чтобы пристегнуть входной клапан и сохранить воздух внутри и даже чтобы натянуть колпак на голову. Он орал благим матом:

– Меня достали! Пришли за мной! Помогите! Хватайте ружье!

Все повыскакивали. Фиш пробежал весь лагерь, споткнулся о колышек палатки и упал, поднялся, весь перемазанный грязью, и побежал в другом направлении. На этот раз он споткнулся об электрифицированный забор, порвал один из проводов и получил удар током. Он снова поднялся, визжа как банши, и снова припустил. Он вопил, хихикал и плакал одновременно. На этот раз он направлялся в палатку с оборудованием.

Док Сандер закричал:

– Остановите его, кто-нибудь!

Я сделал пару шагов и провалился в грязь в одних носках. Пока я мешкал, Фиш нырнул в палатку с оборудованием, выскочил с винтовкой, которую мы брали на охоту, и начал палить в их с Сандером палатку.

Он успел сделать два выстрела, прямо посреди густонаселенного маленького лагеря, прежде чем зоолог Майер не повалил его футбольным захватом, а геолог Радек выкрутил ружье из его рук. Понадобилось четверо мужчин, чтобы удержать его, и только по счастливой случайности он никого не убил.

Все это время Хэрри Констант и Фил О'Салливэн болтались вокруг, хохоча как сумасшедшие и хлопая друг друга по спине. О'Салливэн был приятным парнем, но он боготворил Константа и участвовал во всем, что тот затевал.

Сандер прибежал со шприцем и протолкался сквозь толпу вокруг Фиша. Тут же Джейк Радек отошел к палатке Фиша и Сандера, забрался внутрь и выскочил, волоча мертвого трехметрового птиссуса, то есть Ptyssus kuritae, тварь, похожую на угря, которая карабкается по деревьям и бросается на проходящих мимо, как анаконда. Фиш обнаружил, что тварь свернулась на его койке как живая, с распахнутыми челюстями, обнажив клыки. В сумраке палатки он чуть не сел на нее, прежде чем заметил. Его страх змей сделал все остальное.

Нам пришлось заделывать дыры в палатке, чтобы можно было ее снова использовать. Уинтроп Фиш вошел и лег.

– Он будет спать до завтра, – сообщил Сандер. – Я хочу поговорить со всеми вами за ужином.

Когда я подал ужин – была моя очередь, – Сандер оглядел палатку и сказал:

– Я так понимаю, это твоих рук дело, Хэрри?

– Нет, сэр, ничего подобного, – ухмыляясь, ответил Констант. Не думаю, что хоть кто-то ему поверил.

Сандер продолжил:

– Ну, кто бы ни устроил этот розыгрыш, не стоит его повторять. Уинтроп – человек с нестабильным здоровьем. Еще одна шутка вроде этой может иметь непредсказуемые результаты.

– Какие, например? – спросил Констант.

– Смерть, возможно.

– Что вы имеете в виду, док? Это была лишь маленькая безвредная шутка. Людям надо чем-то заняться, чтобы не умереть от скуки.

– Нет, для Уинтропа Фиша она не была безвредной, – возразил Сандер.

Вступил Мэй:

– Похоже, тебе лучше рассказать всю историю, Эд. Иначе эти шутники не поймут, что они творят.

– Боже правый, я не могу этого сделать! Это раскрытие врачебной тайны…

– Эд! – перебил его Мэй. – Ты должен им рассказать. Хэрри – очень хороший пилот, но во всем, что не касается космических полетов, у него не найдется и второй извилины в мозгах. Ты должен все выложить.

– Но это неэтично, – проблеял Сандер, – и я буду отвечать по закону…

– Как руководитель я приказываю тебе, – сказал Мэй. – Чрезвычайные обстоятельства. Я беру на себя ответственность.

Они еще какое-то время спорили, но Сандер уступил. Отис Мэй может быть очень убедительным. Так что Сандер с несчастным видом начал свой рассказ.

Уинтроп Фиш, поведал он, унаследовал одно из крупных состояний в Америке. Его мать разумно разместила деньги в доверительном фонде, чтобы он не мог их промотать, хотя он и не был расточительным, учитывая его возможности. Его отец умер несколько лет назад в лечебнице «Олимпия» недалеко от Уайт-Плейнс. Инволюционная депрессия, приведшая к самоубийству.

Уинтроп также выказывал признаки расстройства личности в раннем возрасте. У него диагностировали пограничную шизофрению. Это означает, что десятилетиями он мог жить, не причиняя никакого вреда, но в ситуации тяжелого стресса у него мог случиться шизоидный срыв. Богатые шизофреники, бывает, живут всю жизнь без единого срыва, потому что их деньги страхуют их от стрессовых ситуаций.

Констант спросил:

– Вы что, вот такой вот доктор?

– Я психиатр, если вы об этом, – ответил Сандер.

– Но вы нас лечили… как обычно… ну вы поняли… – проговорил Констант.

– Психиатр сначала должен стать доктором медицины, – пояснил Сандер.

Хотя Уинтроп не ушел дальше десятого класса школы, он успешно справлялся, пока не женился в возрасте около тридцати лет. Женился он на проститутке – настоящей закоренелой профессионалке, не наделенной золотым сердцем, как это иногда изображают в литературе. Она вышла на охоту, чтобы заполучить несколько миллионов Фиша каким угодно способом. Она родила ему одного ребенка, но после этого отношения начали портиться. Она пилила его, пока он не зарылся в книгах. Она орала на него днем и ночью. Я не знаю, пыталась ли она довести его до крайности, по крайней мере сознательно, но эффект был именно таким. Он начал ломаться, он стал склонен к насилию; она бежала из дома с ребенком. Последовала длинная и скандальная тяжба. Таблоиды купались в материале. В конце концов их развели. Она получила скромную компенсацию, а он угодил в «Олимпию». Он выказывал симптомы гебефрении…

– Что это такое? – спросил я.

– Это разновидность шизофрении, которая проявляется глупым и дурашливым поведением. Вроде комика, который вечно смеется некстати. Были также несистемные бредовые идеи.

Так вот, прогнозы для гебефрении всегда были плохими. Она быстро усугубляется и приводит к полному отдалению от реальности и расстройству личности. Все заканчивается принудительным кормлением, неспособностью контролировать выделительные функции и так далее. В «Олимпии», однако, работали над новыми средствами, в основном химико-терапевтическими. Мы давали их Уинтропу, и вскоре его поведение перестало ухудшаться и начало восстанавливаться. Год спустя он казался таким же компетентным, как и до срыва, поэтому мы выпустили его из «Олимпии» и водворили обратно в его дом. Мать его умерла, и он страдал от одиночества, но в остальном справлялся.

Профинансировать межзвездную экспедицию он хотел давно и вполне мог это себе позволить, а одним из компонентов его стресса было чувство бесполезности, потому что ни он, ни его отец не были в состоянии закончить образование или получить нормальную работу. Поэтому я подумал, что будет терапевтически полезно позволить ему это сделать, и это послужит делу науки…

Констант прервал его:

– Вы хотите сказать, доктор, что вы послали психа в такую опасную экспедицию только потому, что вы, мозгоправы, решили, что это поможет ему преодолеть какой-то психоз?

– Ну, можно и так сказать, но…

– И вы называете Фиша чокнутым! – прокричал Констант. – Да лопни мои глаза, если это не вы сами психи и есть – рисковать нашими жизнями ради какой-то дурацкой психиатрической теории…

Мэй заголосил:

– Хватит, Хэрри! Не ты определяешь правила в этой экспедиции!

После этого орали уже все одновременно.

Мэй перекричал и успокоил всех, а затем сказал:

– Мне плевать, кто кого считает сумасшедшим. Я вам говорю, что вам следует делать. Хотите пожаловаться – ждите, пока мы вернемся на Землю. До тех пор никаких розыгрышей, шуток, насмешек, подколок и всей этой чепухи. На такой странной планете, как эта, любой розыгрыш – это худшая забава из всех. Вы это видели сегодня. И ты тоже, Хэрри. Понял меня?

Констант промямлил согласие, и мы разошлись.

* * *

Все могло бы обойтись, если бы Констант умел держать рот на замке, но тогда бы он не был самим собой. На следующее утро Уинтроп поднялся поздно и выглядел в целом как обычно, только был потише. Один из членов экипажа пожарил бекон и пошел вокруг стола в главной палатке, раскладывая его. Констант уже закончил завтрак, когда Фиш только начал.

Констант встал, шлепнул себя по большому животу и сказал:

– Не давай ему этот длинный кусок, Уолтер, он подумает, что это змея, и с ним случится припадок.

Он рассмеялся и вышел.

Фиш сидел, будто окаменевший, примерно три секунды. Затем он кинулся из палатки вслед за Константом. Я слышал, как он кричал: «Так это был ты, подонок!», а после этого звуки кулачной драки.

Мы все поспешили наружу, натягивая колпаки. Хэрри Констант с окровавленным лицом лежал в грязи, а Уинтроп Фиш стоял над ним и кричал:

– Вставай, чертова свинья!

Кулаки Фиша были в крови. Констант был моложе Фиша и тяжелее килограммов на пять, но Фиш оказался слишком быстрым для него, после того как завелся.

Констант застонал и сел. Один удар расплющил его нос, второй рассек губу. Хэрри засунул руку внутрь колпака, чтобы ощупать рот. Затем пробормотал:

– Боже, ты сломал мне зуб! Я тебя убью за это!

Он начал подниматься, но тут каждого схватили по два человека и растащили их. Мэй сказал:

– Если вы не прекратите, я, как руководитель, прикажу вас связать. А теперь остыньте. Извинитесь, вы оба: один за розыгрыш, другой за побои.

Прозвучало много угроз и оскорблений, но постепенно они успокоились и даже пожали руки. Сандер отвел Константа в медицинскую палатку, чтобы привести в порядок его лицо.

Несколько часов спустя я с удивлением увидел Фиша и Константа за дружеской беседой.

– Эй, Хэрри, я не хотел выбить тебе зуб, – говорил Фиш. – Я просто хотел навесить тебе пару оплеух.

– Видать, ты сам своей силы не знаешь, – сказал Констант.

– А, это да. Вот что я тебе скажу. Когда вернемся, ты сходи к самому лучшему дантисту в Нью-Йорке, чтобы тебе сделали мост, а счет пришли мне. Что скажешь, а? Пожалуйста, обещай, что сделаешь.

Я не расслышал ответ Константа, но после этого он говорил нормальным голосом, хотя Фиш всегда или орал, или разговаривал заговорщическим шепотом. Констант, тем не менее, казалось, улыбался под пластырями.

* * *

Следующие два дня ученые опережали меня, так что я был слишком занят ведением записей, чтобы уследить за Уинтропом Фишем. Я не сказал бы, что Хэрри Констант выглядел более скучающим и неугомонным, чем обычно, приставая к ученым и задавая глупые вопросы.

Однажды утром я увидел, как Хэрри Констант, Уинтроп Фиш и Фил О'Салливэн собираются вместе прогуляться с винтовкой и дробовиком, как мы с Фишем несколько дней до этого. Я занялся своими делами, а пару часов спустя увидел, как все трое бегут к лагерю как сумасшедшие.

Все, что я знаю об этой вылазке за образцами, я знаю по рассказам участников, по большей части от Фила О'Салливэна.

Похоже, что Констант отвел О'Салливэна в сторонку и предложил чудесно подшутить над Фишем. О'Салливэн колебался из-за того, что рассказал Сандер и приказал Мэй, но Констант мог подбить его на что угодно. Не могу сказать, насколько эта проделка была мотивирована безбрежным чувством юмора Константа – садистским чувством юмора, следует отметить, – а насколько желанием отомстить.

Первым шагом было украсть фосфорную гранату из ящика в палатке с оборудованием. Конечно, Мэй сказал, что надо сберечь их на крайний случай, но такие мелочи никогда не останавливали Хэрри Константа.

Они прошли по перешейку между двумя озерами перед лагерем и проследовали к ближайшему рукаву реки Биби. Там находился своего рода купол из грязи – это было гнездо, которое построили себе какие-то небольшие амфибии. Констант собирался выдать его за колонию смертоносных нопредасов. Затем он собирался бросить в него гранату и вопить:

– Бегите, если хотите жить! Они кишат! Они ползут сюда, миллион слизких змей!

Фиш должен был запаниковать и помчаться обратно в лагерь, поднимая тревогу, в то время как двое других шли бы себе вразвалочку и животы надрывали от смеха.

Вплоть до бросания гранаты все шло по плану. Чего пилоты не заметили, так это того, что в пяти метрах от грязевого холма была настоящая колония нопредасов. Сферическая мембрана, которая образуется вокруг колонии, виднелась над водой, как спина кита.

Констант бросил бомбу и завопил:

– Спасайтесь! Они кишат… Боже, да они и правда кишат! Это не шутка!

Граната взорвалась, испуская струи белого дыма. Множество частиц фосфора попали на мембрану, моментально прожгли ее и возбудили нопредасов, которые, вероятно, уже были готовы разорвать мембрану и отправиться в путь в любом случае. Через десять секунд болото кишело тысячами нопредасов, от малышек с полметра длиной до старожилов в пять-семь метров, дружно извивающихся, открывающих и закрывающих треугольные пасти.

Другие животные тут же изменили мелодию ворчания, хрюканья и кваканья, и болото ожило липкими ползущими, извивающимися, прыгающими тварями, удирающими изо всех сил.

Трое мужчин, глянув один только раз, побежали. От колонии нопредасов было бы легко убежать по твердой поверхности, поскольку они перемещаются не быстрее, чем энергично шагающий человек. Но на Суоми, где ты утопаешь по колено при каждом шаге, или проваливаешься в ямы, полные воды, или должен карабкаться или пролезать под упавшими стволами, или продираться через стену гигантского тростника, все обстоит иначе.

Когда они были на полпути к лагерю, О'Салливэн, бежавший последним, обернулся и увидел, что струящаяся лента шириной в метр – полтора настигает их. Он бросил дробовик, чтобы добавить скорости. Констант мчался первым, Фиш – сразу за ним.

Затем Фиш, у которого была винтовка, остановился и махнул О'Салливэну, чтобы тот бежал дальше. Он выдохнул:

– Давай я буду стрелять, поднимай лагерь…

О'Салливэн был слишком перепуган, чтобы спорить. Фиш начал стрелять в лидирующих нопредасов, только и успевая передергивать затвор. Нопредасов это не обеспокоило, они относились к такой примитивной форме жизни, что вам очень повезет, если вы убьете хотя бы одного выстрелом из винтовки. Но выстрелы оповестили лагерь.

Все бросили свои занятия. Хрюканье и чириканье животных казалось громче обычного. Мы все смотрели на лес за перешейком, откуда выбежали Констант и О'Салливэн. Приблизившись, они начали махать руками и кричать, но слишком запыхались, чтобы сказать что-либо разборчивое.

Они пробежали уже половину перешейка, когда появился Фиш. Он бросил винтовку, когда опустошил обойму, и теперь быстро догонял других, так что они достигли лагеря только на несколько скачков раньше него. Я никогда не видел, чтобы человек бежал так быстро, особенно по грязи и в тяжелых сапогах.

Констант промчался сквозь лагерь. Он что-то кричал и направлялся к кораблю. О'Салливэн остановился, только чтобы успеть сказать Мэю:

– Нопредасы идут, прячьтесь на борту, запритесь…

После этого он тоже убежал.

Если это был очередной розыгрыш Константа, мы не хотели на него попасться. Но если нопредасы уже в пути, мы не хотели оставлять им лагерь, если был шанс сопротивляться. Даже если бы мы забрались в корабль, они бы накрыли все вокруг, сожрали бы наши образцы, а что не сломали или не перевернули, вымазали бы слизью. Забор под током не остановит такую массу.

Прежде чем мы успели что-либо решить, не более чем через пару секунд, в лагерь ворвался Фиш. На этот раз он перепрыгнул через забор. Он побежал к палатке с оборудованием, проскользил по грязи и выскочил оттуда, держа в руках коробку с фосфорными гранатами.

Мы на него не смотрели, потому что из леса показалось скопление скользких тварей поменьше. Некоторые ныряли в озера, а другие лезли и скакали по перешейку по направлению к нам. За ними вышла колонна нопредасов, извиваясь как кошмарный живой ковер. Всякий раз, когда нопредас настигал одного из маленьких ползунов, он останавливался, чтобы проглотить его, в то время как остальные обтекали его и следовали дальше. Колонна направлялась по перешейку к лагерю.

Лагерь взорвался движением. Все ученые побежали к образцам и приборам, наиболее ценным для них. Члены экипажа рванули к кораблю. Мэй и Сандер поспешили в палатку с оборудованием и вытащили огнемет.

Между тем, Фиш снова перепрыгнул через забор и побежал обратно к перешейку, вопя:

– Чертовы сосунки! Я им покажу!

Он добежал до сужения перешейка, где нопредасы не могли обойти его, если бы только не попрыгали в воду. На марше они предпочитали землю. Мэй, таща один конец огнемета, орал:

– Уинтроп, вернись! Тебя убьют! Ты на их пути!

Мэй не мог разбрызгивать сжиженный газолин из огнемета, пока Фиш находился между ним и колонной. Не похоже было, что Фиш его услышал. Он опустил коробку и взял одну гранату. Он бросил ее в нопредасов, которые были метрах в десяти. Маленькие прыгуны и ползуны обтекали его ноги.

Граната не взорвалась. Он бросил вторую, она тоже не сработала. Мэй застонал:

– Он не выдергивает чеку!

Он действительно не выдергивал, потому что Мэй никогда не показывал нам, как обращаться с гранатами. Он не сделал этого из страха, что Фиш начнет экспериментировать. Некоторые из нас и без инструктажа представляли, как работают эти бомбочки, но не Уинтроп Фиш.

Когда и вторая граната не взорвалась, я думаю, он понял, что что-то не так. Нопредасы уже приближались, когда он взял еще одну гранату и повертел ее в руках. Он был спиной к нам, так что никто не мог разглядеть, что происходит. Метеоролог МакОлиф находился на одном из флангов. Он говорит, что видел, как Фиш выдернул чеку из гранаты, повозился с ней и уронил ее в коробку у ног.

Некоторые думали, что он мог это сделать намеренно, поскольку нопредасы были настолько близко, что взрыв фосфора в голове колонны достал бы и Фиша. Но я полагаю, что он просто был неловок, как обычно.

Последовал ужасный взрыв, но не в один момент, а в течение, может быть, половины секунды – б-р-р-р-р-ум! – что-то вроде этого. Весь перешеек и Уинтроп Фиш исчезли в огромном белом облаке фосфорных полос дыма. Какие-то частицы горящего фосфора упали внутри нашего периметра, но никто не пострадал.

Ветер раздул облако, и россыпь горящих частиц, которые покрывали землю от лагеря до конца перешейка, угасла. Дальний конец перешейка был покрыт горящими нопредасами, некоторые еще извивались, некоторые сдохли. На кромке леса, откуда все еще выливалась колонна, лидеры почувствовали запах и остановились, превращая колонну в кишащую кучу. После этого колонна повернула и заструилась прочь вдоль дальнего берега одного из озер.

Огнемет нам так и не понадобился. Нопредасы держались подальше от лагеря, и мы никогда больше не видели их.

От Уинтропа Фиша мало что осталось для того, чтобы похоронить. Сандер сказал, что, хотя горящий на теле фосфор и вызывает самую жуткую боль, Фиш, вероятно, не почувствовал ее, так быстро все произошло.

Констант и О'Салливэн спустились из корабля и вернулись в лагерь. Надо отдать им должное, они по крайней мере вели себя так, будто им было стыдно. Они убежали в то время, как бедный дурачок, которого они подкалывали, умер как герой. Я уверен, что все думали, что стоило бы их отдубасить как следует, хотя бы Константа. Но он был самым большим и крепким среди всей команды, и никто этого не сделал.

Я думаю, что некоторые из нас предпочли бы прикончить его по-тихому. Но как бы мы вернулись на Землю без пилотов? Мы даже не могли уволить их по возвращении, поскольку их контракт в любом случае заканчивался, хотя официальные отчеты об экспедиции навсегда покончили с их карьерой в качестве космических пилотов.

Как заметил Курт Майер на слушаньях по делу Константа:

– Может, он и был психом, но мне он нравился. Больше, чем некоторые нормальные люди.

А Радек добавил:

– Можно ли считать человека нормальным, если он подстраивает розыгрыши страдающему от психоза после того, как его предупредили?

В любом случае, дорогая, вот почему я не приемлю никаких розыгрышей. Потому что это вообще не игра.

«Свои»

Али Моянг увидел охапку одежды, лежащую на тропе, когда вел свою группу с ружьем наготове. Он, предупреждая, поднял руку, поспешил вперед и остановился около находки.

Охапка оказалась мужчиной, он был без сознания, но все еще дышал, хотя и с хрипами и перебоями. Человек был почти на голову выше, чем крепыш Али Моянг. Безоружный, хотя рядом с ним лежал маленький холщовый вещмешок. Мужчина явно принадлежал к белой расе: обожженная кожа цвета лобстера, седеющие рыжие волосы, коротко подстриженные рыжие усы и щетина рыжих бакенбард, покрывающая его большое красное лицо. Вид у него был сдувшийся, будто бы мужчина, изначально полный, сжег весь свой жир в отчаянной борьбе за выживание, которая изнурила его почти до смерти.

Али подумал, что парень не мог лежать тут долго, иначе бы на него или наступила айедна, или сожрал бы фтом, или он пострадал бы еще как-то от враждебной фауны планеты Ктерем, она же 61 Лебедя A VI.

Охотник за сокровищами тряс лежащего мужчину за плечо, пока большое тело не перекатилось на спину. Тогда Моянг отвинтил крышку фляги и накапал немного воды в его наполовину открытый рот. Рыжий поперхнулся водой, закашлялся и открыл бледно-голубые глаза.

– Qui etes… – прохрипел он, после чего перешел на англотерранский: – Кто ты такой?

Раскосые черные глаза Моянга еще больше сузились.

– Думаю, ты мне сначала скажешь, кто ты такой.

– Меня зовут Бертин. Чарлз Бертин.

– Как? – Моянг не расслышал бормотание мужчины.

– Профессор Чарлз Бертин, Льежский университет. Этого достаточно?

– Как ты сюда попал?

– Моя… вертушка разбилась. Можно мне еще воды?

Моянг протянул фляжку:

– Зачем тебе понадобилось летать вокруг района Жилтак? Ты же знаешь, что если упадешь, то застрянешь здесь.

– Я… искал Жоваким.

При звуках имени разрушенного города рука Моянга дернулась так, что он плеснул водой на лицо Бертина. Позади него, на тропе, его партнеры Ма и Петерсон переглянулись, а четыре носильщика из ктеремианцев не изменили выражения своих нечеловеческих лиц.

– Что ты собирался там делать? – спросил Моянг.

– Научную работу.

– Какого типа?

– Археология. Раскопки, понимаешь?

– Хм… – сказал Моянг, уставившись на Бертина с искренним недоумением.

Он не хотел оставлять парня умирать на тропе, но заполучить какого-то чокнутого ученого, который будет вмешиваться в его, Моянга, затею на этой стадии, было самое неудобное, что могло случиться.

Он продолжил расспросы:

– Почему же ты тогда летал? Нельзя же копать с воздуха.

– Раскопки должны начаться позже. Это была предварительная разведка, прежде чем ступить на землю, чтобы убедиться, что там нет враждебных людей или объектов, которые прячутся в развалинах.

Вода смягчила обезвоженные голосовые связки Бертина, так что слова начали выходить быстрее и яснее с каждой фразой.

– И что, были? – спросил Моянг.

– Не было. Ну, или я не увидел.

– А где твоя база?

Бертин начал подниматься на ноги, разгибая сустав за суставом. Когда Моянг подхватил здоровяка за локоть, Бертин ответил на последний вопрос:

– Хадаль.

– О! Ты дружишь с фши?

Бертин выразительно пожал плечами, при этом его руки, плечи и брови поднялись одновременно.

– Настолько, насколько можно подружиться с другим видом. Я направлялся обратно в Хадаль, когда потерпел крушение. И множество благодарностей вам за то, что спасли мою жизнь. Если я могу быть чем-нибудь полезен…

– Думаю, что можешь, – сказал Моянг.

– А?

– Да. Проведи нас в Хадаль. В смысле, представь нас вождю с хорошей рекомендацией.

– Очень хорошо. Не будет ли нескромным спросить, что вы ищете?

Говоря это, Бертин подобрал свой вещмешок. Вся партия двинулась за ним по тропе, но медленно, поскольку Бертин скорее ковылял, чем шел.

Моянг покосился на спасенного:

– Ты узнаешь.

– По крайней мере, скажите мне, кто вы. Мне же надо как-то к вам обращаться, кроме как «Эй, ты!».

– Да пожалуйста. Я Али Моянг, а это мои партнеры, Ма Шуан-ди и Сайлас Петерсон. – После того как Бертин кивнул, подтверждая, что понял, Моянг продолжил: – У тебя что, нет ружья?

– Есть, но я его забыл.

– Забыл?

– Да, стыдно признаться. Я был так возбужден, что в первый раз увижу Жоваким, что забыл погрузить его в мою машину.

Петерсон хмыкнул и сказал:

– Болван.

Бертин продолжил, оправдываясь:

– В любом случае, я не ожидал, что разобьюсь. Это был цестни.

Он использовал местное название одного из небольших, но очень яростных вихрей, похожих на миниатюрное торнадо, которые порождались климатическими условиями планеты. Тут он цепко оглядел плотную, хорошо сбитую фигуру Моянга, плоское желто-коричневое лицо, жесткие прямые черные волосы.

– Малаец или индонезиец? – спросил он.

Моянг только кивнул, хотя и был настроен к Бертину дружелюбно. Тот факт, что он спас этому человеку жизнь, создал некоторую связь между ними. И хотя парень выглядел довольно придурковато, как все эти мозговитые личности, его наивные манеры были достаточно приятны.

Однако опыт научил Али Моянга не открываться незнакомцам больше, чем необходимо. Моянг только надеялся, что, когда профессор узнает о его намерениях, он не будет чинить препятствий.

Длинный ктеремианский день уже перевалил за середину, когда Моянг набрел на павшего Бертина. Когда после еще пары медленных километров Ма указал на хорошее место для стоянки, Моянг не возражал против привала.

Моянг принял пакет у одного из ктеремианцев, открыл его и извлек когановскую палатку. В сложенном виде она была не больше книги, но разворачивалась в конструкцию достаточно большую, чтобы вместить всех четырех землян. Он выкрутил управление прозрачностью на полную, так что палатка стала не более чем пленкой, дрожащей между растяжками. Из другого чехла он вынул карманный кондиционер воздуха с атомным питанием, который прикрепил к петле, свисающей с шеста. Когда машинка начала гудеть, палатку наполнила восхитительная прохлада.

Пока ктеремианские помощники готовили и раздавали еду, Бертин сказал:

– Я не могу внести свой вклад, потому что я съел весь мой неприкосновенный запас, хотя, если подумать, кое-что…

Здоровяк порылся в вещмешке и вынул узорчатую полулитровую бутылку.

– Бренди, боже правый! – выкрикнул Петерсон. – Как удачно, что мы вас нашли, мистер Бертин.

Бертин передал бутылку по кругу.

Когда пришла его очередь, Моянг подозрительно осмотрел бутылку с коньяком. Выпивка никогда не числилась среди его грехов. Но сейчас, устав, он был готов приложиться по случаю. У каждого было что праздновать: Бертин пил за то, что спасли его жизнь; охотники за сокровищами – за то, что нашли человека, который может привести их в деревню малоизученных людей племени фши. Моянг выпил.

Когда языки развязались, началась дискуссия, обычная для посиделок у костра, о том, какой транспорт лучше всего для исследования поверхности Ктерема. Бертин был энтузиастом полетов. Петерсон возражал, что цестни делают полеты слишком опасными, и говорил, что логичный выбор – это мулы. Моянг жаловался, что мулы не могут питаться местной растительностью, а если попробуют, болеют и умирают, поэтому фураж занимает такую значительную часть их поклажи, что не остается места для полезной нагрузки. Следовательно, лучший способ передвижения на своих двоих, хотя это медленно и утомительно. Ма предложил приручать и скрещивать подходящие местные виды…

Когда бренди закончился, Моянг откинулся с блаженным выражением на обычно бесстрастном лице. Ему было настолько хорошо, что когда Бертин снова спросил его, что они ищут, он лениво ответил:

– О, я думаю, рано или поздно ты узнал бы. Мы ищем сокровище Жовакима.

– Но… – начал Бертин резко, потом замолчал, жуя кончики усов.

– Да? – сказал Моянг.

– Что это за сокровище?

– Как мне рассказывал старый Менделиус перед смертью, там около миллиона листов золота, покрытых письменами о древнем королевстве Жовак, лежат дожидаются, кто их заберет. Что тебе об этом известно?

Бертин кивнул:

– Я тоже говорил с Менделиусом, и я видел один из таких листов в хижине вождя в Хадале.

– Люди фши туда ходят?

– Нет, они боятся.

– Какие-то племенные предрассудки?

– Да. Но Менделиус достал один лист и оставил его, потому что он был слишком стар, чтобы нести лишний вес.

– Они тяжелые? – спросил Моянг.

– На удивление. Что вы планируете сделать с этими листами?

– Переплавить их в слитки.

Бертин побледнел под краснотой и сказал напряженным голосом:

– Есть закон относительно древностей.

– О, этот. Когда масса золота переплавлена, невозможно сказать, чем это было первоначально, а слишком пронырливым чиновникам можно отстегнуть.

– Эти листы имеют огромную научную ценность, и вы их переплавите ради какого-то жалкого золота?

– Что значит «жалкого»? Это все еще деньги на этой планете.

– Вы же на Землю это не можете увезти; стоимость перевозки сожрет большую часть его собственной стоимости, а все золото там контролируется…

– Кто сказал что-нибудь о возвращении на Землю? У меня в Свехо две жены и шестеро детей, которых надо кормить здесь, на Ктереме.

Моянг оскалился на профессора, вся его доброжелательность улетучилась. Этот человек будет все-таки мешать. Али Моянг уже встречался с такими людьми, которые были фанатично преданы неким абстрактным идеям, таким как закон, или история, или наука, о которых он сам знал мало, а заботился еще меньше.

Бертин настаивал:

– Но научная важность…

– Чего это может стоить на открытом рынке? Можете предложить мне больше, чем я выручу за них в виде чистого золота?

– Н-нет; мне неизвестно о выделении таких средств…

– Ну, и что тогда?

– Но, – сказал Бертин, – вы же никогда не сможете столько унести.

– Почему нет?

– Вы не сможете управиться за лето, которое уже приближается; а следующей осенью Жоваким возьмут под защиту.

– Почему я не управлюсь за сухой сезон?

Моянг чувствовал подступающее желание сказать этому жирному переростку, чтобы он заткнулся. Европейцы всегда думают, что все знают.

– Потому что в районе Жилтак температура в течение дня поднимается почти до точки кипения воды. А вы не можете впадать в спячку, как ктеремианцы. Я сам собирался сворачиваться через несколько дней.

Моянг указал на маленький кондиционер, гудящий без остановки над их головами.

– Днями мы будем спать в палатке, а работать ночью при свете фонарей. К тому времени, когда ваши бюрократы соберутся внести Жоваким в список резерваций, мы уже пройдемся по всей территории, как пылесос.

– Послушайте, Моянг, – сказал Бертин. – Как мне объяснить вам важность…

– Важность чего? Что такого примечательного в куче золотых листов с древними каракулями на них?

– Они содержат – я надеюсь – всю историю королевства Жовак за тысячу ктеремианских лет! Историю до хратов! С тех пор, как Альфонсо Кляйн несколько лет назад расшифровал хратское пиктографическое письмо, мы сможем прочитать большую часть писания о Жоваке, из которого развилась пиктография хратов.

– И кого это волнует? Если ты любишь историю, ее еще полно на Земле, не говоря о других цивилизованных планетах, – столько, что и за жизнь не прочитаешь.

– Но, черт побери, это же знание! Если эти листы переплавят…

Моянг повысил голос:

– Меня образованные люди вроде тебя утомляют. Никто из вас в жизни руками не работал. Мне все равно, когда вы валяете дурака со своей историей и наукой и всеми прочими дурацкими игрушками, но когда вы мешаете человеку, который пытается более или менее честно заработать на жизнь…

Бертин сжал большие красные кулаки:

– Прежде чем я позволю какому-то невежественному побирушке разрушить эти реликвии, я скорее…

– Ты – что? – спросил Моянг тихим угрожающим голосом.

Бертин справился с эмоциями:

– Неважно. Давай поговорим о чем-то более приятном.

– О, конечно. Может, об этих людях фши?

– А что с ними?

– Я слышал разное: что они безобидны и дружелюбны или что они опасны и коварны. А на самом деле?

Бертин пожал плечами:

– Как все первобытные люди на Ктереме, они неплохие ребята. Все зависит от того, как себя с ними поставишь.

– Это как?

– То есть зависит от того, получишь ли ты статус «своего», члена группы.

– Получишь что?!

Моянг опасался, что сейчас ему опять прочтут лекцию. В этом и проблема с такими, как Бертин. Задай простой вопрос, и получишь в ответ поток терминов, которые ни один простой человек не сможет понять.

Манера речи рыжего слегка изменилась в сторону профессорской.

– В антропологии и антропóидологии мы различаем понятие группы «своих» и группы «чужих». Люди фши не делят животное царство на ктеремианцев, других туземных позвоночных, человеческих существ и так далее. Или делят, но только примитивным образом. Для них важно различать фши, что означает члена группы «своих», «один из нас», и тузатша, что означает любое животное – любой активный организм, – который не фши, включая землян и членов других ктеремианских племен. И хотя люди фши честны и альтруистичны по отношению к другим фши, они рассматривают всех тузатша как более или менее дичь.

– Тогда почему же они не закололи и не съели тебя? – спросил Петерсон.

– О, они не антропофаги и не активно враждебны ко всем тузатша – только к тем, кого они боятся, таким как плотоядные фтомы или их враги значи. Я описывал их ментальность. У вас не будет с ними серьёзных трудностей, хотя прямо сейчас они немного шумные и беспокойные.

– Что это с ними? – спросил Моянг.

– Они готовятся к брачному сезону. – Бертин зевнул. – Вы не против, если я посплю? Это был один из худших дней моей жизни.

Когда Бертин захрапел, Моянг распределил стражу между Петерсоном и Ма, наказав:

– Смотрите, чтобы он не тянул руки к ружью.

– Да-а-а, – сказал Петерсон. – Этим фанатикам доверять нельзя.

* * *

Хадаль был похож на все другие ктеремианские деревни, кроме того, что, находясь в отдалении от Свехо, центра поселения землян, он не был затронут влиянием экзотической культуры, исходящей из этого города, и, следовательно, не был изуродован телевизионными антеннами, торчащими с крыш хижин, ржавыми автомобилями, припаркованными рядом, и ктеремианцами, выряженными в гротескные имитации земной одежды поверх их шкур в перьях.

Грохот молота по железу доносился из кузницы, а всепроникающие запахи мусора и нечистот – отовсюду. Деревня казалась неумеренно переполненной для своего размера. Головы, шеи и конечности фши увешивали цветами и другими украшениями.

Вождь Хадаля, которого Бертин представил как Вице–2, вышел, чтобы встретить их, с почетной охраной из копейщиков и лучников. Моянг заметил, что Бертин бегло говорит на языке фши. Единственное, что ему давалось не идеально, его свистки (передаваемые на письме числами) были не такими резкими и четкими, как в речи урожденных ктеремианцев. Вряд ли Бертина стоило за это винить, поскольку у него не было таких прекрасных розовых ктеремианских резцов, чтобы свистеть сквозь них.

И все же Моянг, который всегда достаточно хорошо справлялся с торговым пиджином и поверхностным объемом языка, диалектом которого был фши, не восхищался этим лингвистическим достижением Бертина. Ему самому от такого достижения пользы не было.

За полями вокруг деревни простирались бесконечные леса. Группа фши перемещалась по одному из этих полей с граблями и катком, разглаживая его. Над верхушками деревьев Моянг видел горный пик Спатрил. На высоте двух третей его склона он обнаружил светлое пятно и в бинокль разглядел, что это развалины Жовакима.

Моянг чувствовал, как учащается его пульс от стремления немедленно начать туда подниматься. Он уже воображал драгоценные камни и роскошные одеяния, в которые он облачит своих жен на барыши от добычи, поскольку он был щедр к своей семье.

Соблюдя протокол, почетная гвардия смешала ряды и вместе со всем племенем толпилась вокруг пришельцев, трогая их оборудование когтями и комментируя физиологию и предполагаемые обычаи землян. Моянг, зная, что нельзя выказывать нетерпение или презрение, стойко перенес обследование, пока фши не разбрелись по своим делам. Затем на своем ломаном фши он спросил вождя, где можно разбить палатку.

Вице–2 указал на ровный участок и тоже отбыл. Как только палатка поднялась, Моянг заметил:

– Они всегда так одеваются?

– Нет, – ответил Бертин. – Они собрались из дальних хижин для брачного танца этим вечером. Вот почему они так украсились.

– Как долго это продлится? Я бы не хотел бодрствовать всю ночь.

– Боюсь, что придется. Они танцуют непрерывно, пока в полдень не состоится спаривание. Это захватывающее зрелище.

– Если тебе интересно. Как, ты думаешь, лучше поступить: оставить лагерь здесь и каждый день забираться в горы, чтобы там работать, или перенести лагерь в горы?

– О, вы определенно должны оставить лагерь здесь. На Спатриле нет воды, и вам придется таскать ее наверх каждый день.

Моянг спросил:

– Какая разница, спускаемся мы с горы каждый день и снова влезаем или сначала вверх, а потом вниз?

– Если вы тащите воду вверх, вы преодолеваете силу тяготения, в то время как, если вы тащите свою добычу вниз, гравитация будет вам помогать.

Моянг задумчиво потер свой почти безволосый подбородок:

– Все равно все это добро будет довольно тяжелым.

Бертин моргнул:

– Не тяжелее, чем вода, которую придется поднимать наверх. Вы не поверите, с какой скоростью вы будете испарять воду в летнее время в этом районе.

– Почему мы не можем посылать помощников вниз за водой?

– Потому что они скоро залягут в летнюю спячку. – Бертин повел рукой, указывая на окружающие джунгли: – Вы глазам своим не поверите, как это все изменится через несколько дней. Все эти деревья превратятся в набор сухих палок без единого листочка. Фши возведут баррикаду из терна вокруг Хадаля и заснут. Потом, с приходом первого дождя осенью, они проснутся и женщины начнут рожать. Вы уверены, что не хотите поменять свой безумный план?

– Ни за что.

* * *

Шума оказалось даже больше, чем ожидал Моянг, и это действительно продолжалось всю ночь. Он вышел из палатки на наступающей заре в мрачном настроении. Лишившиеся цветов фши все еще скакали по полю, которое они равняли не просто так. На одной стороне поля были привязаны несколько домашних животных. Бертин с красными от недосыпа глазами все еще сидел на корточках на краю поля и вел киносъемку.

– Пошли, – прорычал Моянг.

– Куда пошли? – спросил Бертин.

– Мы отправляемся на гору сразу после завтрака.

– Ну и идите.

– Ты идешь с нами.

– Не сегодня, – сказал Бертин. – Не раньше, чем закончится брачный танец, а после я буду слишком уставшим для того, чтобы карабкаться вверх.

– Я сказал, что ты идешь. Не нарывайся.

– Что с тобой такое? Я же вам не мешаю. Идите на свою гору.

– И оставить тебя здесь, чтобы ты повредил наше оборудование или подговорил деревенских против нас? Нет, сэр! Я хочу, чтобы ты был у меня под присмотром.

– Ну, тогда вам придется меня нести. Я слишком вымотан последними делами, чтобы взбираться в горы.

– Черт побери, может, это заставит тебя передумать! – Моянг отстегнул ружье с пояса и со щелчком переломил ствол.

– Ну, и чего ты ждешь? – сказал Бертин. – Давай стреляй!

Моянг положил палец на спусковой крючок. Затем он опустил ружье.

– Ты безумный фанатик. Ты знаешь, что я не хочу убивать тебя. Я не убийца, а просто честный охотник за сокровищами.

– Тогда ради чего весь этот шум? Все, о чем я прошу, это оставить меня в покое сегодня, чтобы я мог досмотреть церемонию. Вам тоже будет интересно, если вы на минутку забудете о золоте.

– Мне? Вряд ли.

– В любом случае вам и вашим спутникам нужен отдых не меньше, чем мне. Если вы остаетесь здесь на все лето, у вас будет полно времени, чтобы прочесать развалины. Один день задержки вам не навредит.

– Даешь мне слово, что завтра пойдешь с нами без споров?

– Конечно, конечно.

– Ладно, – сказал Моянг. – Мы выйдем за час до рассвета, чтобы добраться до Жовакима до дневной жары.

– Здравая мысль. А теперь посмотри танец.

– Я лучше соображу какой-нибудь завтрак.

– О, но смотри, они как раз приближаются к кульминации. Ради того, чтобы увидеть это, некоторые туристы путешествуют несколько световых лет.

Моянг заколебался, наблюдая за шеренгами ктеремианцев, раскачивающихся взад и вперед. Пока он так стоял, заинтригованный вопреки самому себе, из палатки выбрались Ма и Петерсон. Последний заметил:

– Эти пацаны определенно умеют вдувать.

– Что? – спросил Бертин.

Петерсон повторил свою ремарку погромче, чтобы перекрыть гул, и выполнил собственное небольшое танцевальное па, чтобы проиллюстрировать сказанное.

Моянг спросил:

– А для чего все эти животные, привязанные на краю поля?

– Они для того, чтобы дать кровь, – сказал Бертин.

– Какую кровь?

– Ну, хотя они обычно вегетарианцы, мужчине-ктеремианцу требуется выпить крови, чтобы стать плодородным.

– Да ты что? – сказал Петерсон. – Тогда у меня есть идея.

– Ну или, по крайней мере, они в это верят. Никто не знает, правда ли это или просто суеверие.

Несколько ктеремианцев вышли из танца и возились с животными. Они установили большую глубокую чашу. Двое из них тащили одно животное, свлека, к чаше до тех пор, пока его голова не свесилась через край сосуда. Другой фши, которого Моянг по украшениям опознал как Вице–2, перерезал твари горло медным ножом так, что кровь заструилась в чашу.

Звуки рвоты неподалеку заставили Моянга обернуться. Ма, чувствительный к таким вещам, мучился желудком. Моянг повернулся обратно, чтобы досмотреть представление. Когда потянули второе животное, Моянг внезапно почувствовал сильную хватку когтистых ктеремианских рук на своих руках.

– Эй, – закричал он, выворачиваясь из захвата. Но поскольку они были намного крупнее, освободиться не получалось.

Два больших фши обхватили его сзади. Еще до того, как он повернул голову, протестующие крики двух компаньонов подсказали ему, что их также схватили. Бертина и местных помощников из Свехо тоже удерживали.

– Бертин! – закричал Моянг. – Что происходит?

Рыжий спокойно ответил:

– Они собираются перерезать нам горло, как и другим животным.

– Что? Почему? Сделай что-нибудь! Поговори с Вице–2!

– Невозможно разговаривать с ктеремианцем во время брачной охоты.

– Но откуда у них эта идея? Они казались дружелюбными!

– Они такие и есть, когда не вовлечены в церемонию. Сейчас же они нас рассматривают как тузатша и убьют без зазрения совести.

Ужасное подозрение закралось в голову Моянга.

– Ты знал, что это случится.

Бертин кивнул.

– Ты хочешь сказать, что намеренно завел нас в ловушку?

– Мне пришлось.

– После того, как мы спасли тебе жизнь и все такое?

Бертин пожал плечами, насколько смог со связанными руками:

– Мне жаль, но таков был выбор: или это, или вы разрушите исторические записи о Жовакиме. Я пытался отговорить вас от вандализма, но понял, что вы уже все решили.

Все животные уже были убиты, и одного из местных помощников тащили к чаше. Моянг завопил:

– Ты хочешь сказать, что согласен с тем, что убьют не только нас, но и тебя? Ты сумасшедший! Мне следовало застрелить тебя прямо сейчас…

Бертин меланхолично улыбнулся:

– В ближайшие сто лет мы все умрем в любом случае, а знание остается навечно.

Первому помощнику горло уже перерезали, и к чаше вели сопротивляющегося второго. Кучка фши, стоящих у чаши, похоже, затеяли какой-то спор. Наконец вся группа во главе с Вице–2 повернулась и направилась к жертвам. Вождь заговорил на рокочущем языке фши, обращаясь к Бертину, чьи руки освободили.

– Почему они тебя отпускают? – закричал Моянг.

– У них возник небольшой спор. В результате они решили, что, раз я говорю на языке фши так хорошо, у меня должна быть душа фши, и поэтому меня следует считать членом группы «свои».

– А как же мы?

– К сожалению, ты говоришь с акцентом, который они распознают как акцент значи. Значи, как их заклятые враги, естественно, члены группы «чужие».

– Ты знал, что они собираются тебя освободить, ты, коварный дьявол?

– Нет. Ну или, скорее, были шансы пятьдесят на пятьдесят, что они могут это сделать. Казалось, что стоит воспользоваться этим шансом.

Все местные помощники кончились, потащили Ма, протестующего пронзительным верещанием. Моянг сказал:

– Послушай, Бертин, выручи нас, и я уйду навсегда, больше даже не взгляну на твой проклятый город…

Еще одно пожатие плечами.

– Мне жаль, но я бы не смог, даже если бы захотел.

Моянга, выкрикивающего истерические проклятия, поволокли к чаше. Когтистые руки протянулись с дальнего конца сосуда, ухватили его за волосы и оттянули голову, лицом вниз, над сосудом с кровью, которую набрали до этого. Последнее, что увидел Али Моянг в жизни, – отражение собственного потрясенного лица в алой поверхности, глядящее на него в упор.

Новая Аркадия

Когда подъемник опустился, к нам побежали две группы людей, двадцать или тридцать человек в каждой. Меньшая группа состояла целиком из мужчин в килтах, в то время как другая, обнаженная толпа, включала оба пола.

Большинство мужчин в каждой группе были вооружены шилейлами и сверлили друг друга взглядами. Когда они подобрались ближе, так что две толпы смешались, они начали толкаться, размахивать своими дубинками и выкрикивать оскорбления. Они говорили на французском, потому что первоначальная колония на Турании была по большей части франко-швейцарской.

Два лидера протолкались вперед и начали орать на капитана Кубалу. Один – темный остроносый маленький мужчина с большими черными пронзительными глазами. Второй – высокий старик с густыми седыми волосами и бородой, в головном уборе, украшенном стекловидными крыльями кого-то из местной фауны; как я понял, это был Анри Вод – изначальный лидер колонии.

Кубала проревел:

– Хола! Тихо!

Когда шум немного затих, он указал на старого мужчину.

– Вы, месье.

– Месье, – сказал Вод, – вам, естественно, следует иметь дело со мной, как с законно избранным президентом Новой Аркадии, когда этот телок прекратит свои рыдания.

Лидер обнаженных сказал:

– Месье капитан, если вы заткнете этого облезлого верблюда, я смогу доложить о деле совершенно безотлагательной важности.

– Кто вы? – спросил Кубала.

– Я Луи Мотта, президент республики Либертэ.

– Он демагог, который подбил нескольких моих бедных граждан к восстанию, – сказал Вод. – Я все еще президент всех человечьих душ на Турании…

– Я с презрением отвергаю твои претензии! – прокричал Мотта. – Либертэ – свободная и независимая суверенная нация. Мы не признаем власть этого тирана. Но, что гораздо более неотложно, на нас напали кимбрианцы…

– Естественно, – сказал Вод. – Этот проходимец ведет к расколу перед лицом опасности, поступившись безопасностью нашего острова, вторгается на земли кимбрианцев и провоцирует…

– Это беспричинная агрессия кимбрианцев! – завопил Мотта.

– Подождите! Тихо! – закричал Кубала. – Во-первых, что вы имеете в виду, когда говорите о кимбрианцах на Турании? Кимбрия в десяти световых годах.

– О, они здесь, – сказал Мотта. – Как или почему – мне не ведомо.

– И во-вторых, – продолжил Кубала, – кимбрианцы – один из самых мирных и законопослушных народов в галактике. Они никогда никого не беспокоили.

– Вы понимаете? – сказал Вод. – Очевидно, что он напал на них первым.

– Это ложь! – закричал Мотта. – Они убили двух наших людей и ранили еще пятерых. У них ружья, которых у нас нет. Они взмывают вверх и стреляют в нас, когда мы спокойно занимаемся своими делами.

Они кричали до тех пор, пока Кубала не утихомирил их своим рыком.

– Давайте все по порядку, – сказал он. – Я – Чеслав Кубала, капитан «Дедала», катер которого вы здесь видите. Это Артур Рамасвами, мой первый помощник, а это, – указывая на меня, – Джеральд Фэй из Службы всемирных новостей. Он будет оставаться здесь до последнего рейса катера.

– Кого из нас он посетит? – спросил Мотта.

– Спросите у него.

– Месьё, – сказал я, – я должен разобраться, что случилось за пятнадцать лет с тех пор, как была основана Новая Аркадия. Я хочу посетить всех, насколько позволит время.

– Приходите, когда захотите, мой дорогой сэр, – пригласил меня Вод, – и оставайтесь столько, сколько пожелаете. Я горю естественным желанием поделиться с вами подлинной историей.

– Вы должны сначала посетить нас, вообще-то, – сказал Мотта. – Это логично. Либертэ совсем рядом, здесь, на континенте, так что вам не понадобится ждать благоприятного ветра, чтобы отправиться в Новую Аркадию.

– Что ж… – сказал я, но тут заговорила одна из женщин в обнаженной толпе.

– Умоляю вас, месье, посетите сначала нас. Иначе мы будем истреблены.

Всякий, кому довелось оказаться среди нудистов, знает, что эффект пропадает через десять минут. После этого даже не надо заставлять себя не глазеть.

Однако эта девушка показалась мне привлекательной. Она не была красивой; среднего роста, более крепкая и мускулистая, чем сейчас считается подобающим. Она была смуглая, с волосами, убранными в пучок, и с неровными зубами. Не красавица, но она излучала здоровье, бодрость, и в ней чувствовалась индивидуальность. На ней были сандалии, через плечо висела большая сумка на ремне из коры кожаного дерева Scorteliber lentus.

Что ж, я действительно человек нетвердого характера. Любые обстоятельства могут подтолкнуть меня к чему угодно. Я пообещал, что сначала посещу Либертэ, и снова назвал свое имя.

– Отлично, – сказала она. – Я – Адриана Херц.

– Чего именно вы хотите? – тем временем спрашивал Кубала у Вода.

– Я хочу помощи в подавлении восстания, – отвечал Вод. – Я же могу призвать вас для защиты от криминальных банд моего собственного вида, не правда ли?

– Криминальных банд! – завопил Мотта.

Кубала остановил его и сказал:

– Я думаю, что нет, месье Вод. Ваш первоначальный устав дал Новой Аркадии полную внутреннюю автономию. Эти сепаратисты – члены вашей первоначальной колонии или их дети, разве не так?

– Конечно, – сказал Вод.

– Ну, если вы хотите привести их обратно под свою руку, вы должны сделать это сами.

– Но мы не можем! Это будет против наших пацифистских принципов!

– Но тогда как я могу…

– Ну, вы же не один из нас. Вас не сдерживают эти принципы.

Кубала рассердился.

– Так вот какова ваша латинская логика… Все, что я могу сделать – это забрать обратно на Землю любого, кому здесь не нравится.

– Теперь, месье Мотта, чего хотите вы? Войны с этими загадочными кимбрианцами?

– О, нет! – сказал Мотта. – Мы, пассивисты, единственные подлинные пацифисты. Я не хотел бы, чтобы вы причинили кимбрианцам зло. Чего я действительно хотел бы от вас, так чтобы вы слетали на Кимбрию и подали жалобу тамошнему правительству.

– Это абсолютно невозможно. Кимбрия от нас примерно так же далеко, как Земля, а у меня есть график маршрута. Что вы там говорили про пацифистов, которые пацифисты?

– Пассивисты, а не пацифисты. Фракция Вода называет себя «Активисты», а мы – «Пассивисты». Вод предал свои первоначальные принципы.

– Как это?

– Он стал отстаивать интересы организации. Все, что мы слышим – это приказ, дисциплина, правила и больше работать, чтобы поднять уровень жизни. Но как только начинаешь это делать, ты уже на пути к автократии, войне, преступлениям, империализму и всем прочим грехам цивилизации. Поэтому мы вернулись к первоначальным принципам.

– Он лжет! – крикнул Вод. – Он просто умный демагог, прячущий свои амбиции за маской идеалистического примитивизма…

Опять начался скандал, пока Кубала их не успокоил.

– Вы почту свою хотите получить? – спросил он.

– Ну естественно! – закричали аркадийцы.

Во время разговора подъемник бегал вверх-вниз вдоль борта катера, подвешенный на грузовой балке, как большое ведро. С каждым рейсом подъемник привозил то, что Вод заказывал несколько лет назад: ткань, спички, бритвенные лезвия, листовую резину, бумагу, фотопринадлежности, лекарства и так далее.

Члены экипажа поставили стол, а Рамасвами вывалил на него сумки с почтой. Поскольку почта вся микрофильмировалась, она уместилась в трех сумках, хотя здесь было что почитать. Рамасвами спросил:

– Что нам делать с этими катушками? На каждой содержатся письма или страницы печатных материалов, адресованные разным людям. Мы думали, что вы все будете в одной колонии, так что каждый сможет прочитать свои письма или публикации на аппаратах для просмотра микрофильмов, как только появится его имя. Но если вы теперь поделились надвое…

После некоторого перешептывания и бормотания девушка, которая хотела, чтобы я посетил Либертэ, Адриана Херц, сказала:

– Я полагаю, что каждой фракции придется взять половину катушек произвольно и сделать увеличения страниц, адресованных людям в другом сообществе. Затем почтальон активистов и я устроим встречу и обменяемся ими.

– Ты почтальон пассивистов? – спросил Кубала.

– Да.

– Наш почтальон – это Август Циммерли, – сообщил Вод.

Он указал на одного толстяка, и вскоре Рамасвами раздавал катушки с микрофильмами, одну сюда, одну туда.

* * *

Та часть Турании, где мы находились, покрыта темным лесом. Туранийские деревья по большей части широколистные и вечнозеленые, выглядят очень мрачно, пока не распустятся цветы. Эти бывают размером с тарелку, а все потому, что летающие членистоногие вырастают очень большими, поскольку нет летающих позвоночных, чтобы конкурировать с ними.

Поле было очищено от деревьев в ответ на радиопредупреждения с «Дедала» о его прилете. Когда мы покинули поле, над нами сомкнулись листья. Мимо прожужжали пара насекомых размером с голубей. (Проще называть их насекомыми, чем «насекомоподобными туранийскими экзоскелетными членистоногими».)

– Что ж, месье Фэй, – сказала Адриана Херц, – мои друзья умрут от ревности, когда увидят, что я привела землянина, ведь мы не видели их уже много лет.

Я покраснел и начал заикаться. Она несла свою почтовую сумку, а я не мог помочь ей, потому что сам был увешан снаряжением с ног до головы.

– Мадмуазель, мне только очень жаль, что я не лучший представитель своего вида. Надеюсь, что вам не будет стыдно за меня.

– Пф-ф! Месье напрашивается на комплименты. – Я не напрашивался, но спорить не стал. – Так что же вы за землянин?

– Просто типичный землянин. Мой отец ирландец, мать – русская. Я родился в Японии, рос в Соединенных Штатах, я британский подданный, а живу во Франции. Поэтому они выбрали меня для этой работы; и еще по традиции.

– Вы хотите сказать, из-за того, что вы так свободно говорите по-французски?

– Да. Как бы то ни было, теперь, когда у вас есть чем жить в Новой Аркадии, даже такая бестолковая имитация корреспондента, как я, сможет это описать. Если бы все было так скучно и мирно, как они меня предупреждали, я бы отвертелся от этого назначения. Все еще могу это сделать.

– Подождите! Вод говорил нам, что земляне так агрессивны и тщеславны, что вечно из-за своей болтовни попадают в такие ситуации, что приходится приложить усилия, чтобы выкарабкаться из нее. Вы, похоже, не такой.

– Просто одна из ошибок природы, – сказал я. – Эта толпа – все население Либертэ?

– Конечно нет, нас гораздо больше. Мотта разрешил только некоторым прийти на поле для высадки. Он опасался, что какой-нибудь инцидент может погубить все население деревни сразу.

– А что с этой враждой?

– Она началась около тридцати лет назад, когда я была девочкой шестидесяти пяти лет. – Я опешил, но потом вспомнил, что четыре с половиной туранийских года равняются одному земному. – Анри Вод стал выражать недовольство. Знаете, вначале все выглядело вполне либерально; что-то вроде кооперативной анархии. Но Вод сказал, что ленивые перекладывают слишком большую часть своей работы на прилежных; мужчины позорным образом дрались из-за женщин; люди формировали тайные общества против интересов большинства и так далее.

– Может быть, им просто стало скучно от того, что все так идеально?

– Возможно. В любом случае, Вод говорил о более четкой организации, о более строгой дисциплине и более определенных целях в жизни, кроме как поджариваться на солнце на пляже. Звучало вдохновляюще.

– А затем?

– Сначала появились более строгие правила поведения. Раньше девушки занимались любовью с кем пожелают и выходили замуж за первого парня, от которого забеременели, а Вод установил строгую систему ухаживания под наблюдением. Затем появились обязательные часы работ вместо общего количества за неделю. С этой новой системой мы стали производить больше. Мы лучше питались, строили более удобные дома. Больные получали больше внимания, а дети – учебы. Мы развили кузнечное дело и изготовили больше инструментов лучшего качества.

– Пока звучит неплохо, – сказал я.

– Но некоторые люди всегда будут нарушать закон, каким бы либеральным он ни был. Чтобы остановить их, Вод вводил все больше и больше правил. Никто не мог покинуть Элизию без регистрации въезда и выезда. Все должны были официально обращаться к нему на «вы», продолжая говорить «ты» друг другу…

Мы подошли к частоколу, который тянулся вправо и влево, уходя в лес. Сквозь деревья я слышал шум прибоя. Ворота открылись, и стая детей, вопя, вырвалась наружу. Вскоре мы были по колено в обнаженных детях всех размеров. Адриана сказала:

– Малышня хотела, чтобы им отменили школу, чтобы посмотреть на высадку катера, но Мотта решил, что на поле будет слишком опасно.

Мы вошли в ворота. Внутри земля была расчищена и разбита со швейцарской аккуратностью на участки пшеницы, дынь, моркови и так далее. Некоторые растения были местными, но большинство – земные. За наружным частоколом был забор поменьше, огораживающий саму деревню.

* * *

Когда я устроился, то потратил полчаса, чтобы записать свои впечатления от руки. Корреспондент я, может, и никакой, но знаю, как все делается.

Затем я покинул гостевой дом, чтобы осмотреть Либертэ. Я прогулялся вокруг полей, сделал несколько снимков и прошел вдоль забора к пляжу, где забрел на мелководье. Другой конец пляжа в четверти мили выглядел так же.

Несмотря на ветер, волнение было небольшим. Пляж защищала Новая Аркадия, которая поднималась из моря Тейлора в паре миль к западу. Я разглядел какие-то плавающие точки и решил, что это активисты Вода гребут на свой остров.

Пляжи на Турании обычно узкие, потому что по природным причинам отсутствуют приливы. Единственная луна выглядит меньше наших, только в два или три раза больше, чем для нас виден Юпитер. На песке валялась вытащенная на берег примерно дюжина выдолбленных каноэ с выносными уключинами и пара катамаранов.

Несколько пассивистов плавали. Один крикнул мне, чтобы я присоединился к ним. Я уже собрался так и сделать, потому что воздух был горячим и влажным, а я сам – липким, однако смутился и помотал головой. Если бы я разделся донага, мне было бы стыдно, а если бы оставил трусы, то застыдился бы еще больше. Эти дети природы подумали бы, что это у меня бандаж для грыжи.

На дальнем конце пляжа маленький костлявый человек установил какой-то аппарат на треноге. Я распознал барометр и другие метеорологические приборы.

– Привет, – сказал он. – Я Максимилиан Уисс, а ты писатель с Земли, так ведь?

После обмена любезностями я спросил про его аппарат.

– Я записываю погоду, – объяснил он, – чтобы понять, не нужно ли нам вызвать еще дождя. Здесь много шквальных дождей, но они по большей части коротки. Наш маленький участок они могут обходить много дней подряд. А могут случаться каждый день в течение полугода и затопить нас.

– И какой прогноз? – спросил я.

– Сегодня вечером дождь. Посмотрите на запад – и увидите.

Грумбридж–1618 начинала садиться за Новой Аркадией. Посетители Турании всегда любуются закатами. Поскольку видимый диаметр звезды в три раза больше солнечного, и она движется по небосклону вполовину медленнее, на той же самой широте закат длится в шесть раз дольше. Кроме того, планета более облачная, чем Земля, поэтому если что и видишь, то огромный красный шар сквозь слои облаков.

Вот и сейчас на небе остались видны только клочки солнца, а облака над головой покрылись желтыми, красными и пурпурными полосами. Затем облака сомкнулись. Они клубились и вспухали, с молнией и громом. Купальщики вышли из моря, а Максимилиан Уисс упаковал переносные части своего аппарата.

– А вот и гроза, – сказал он.

Я направился обратно к Либертэ и как раз проходил через внутреннюю ограду, когда начался дождь. Через две секунды я едва различал тропинку. Я постучал в первый попавшийся дом и получил приглашение войти. Я так и сделал, обтекая водой.

– Привет! – сказал коренастый парень средних лет. – Входите, старина. Вы корреспондент с Земли? Я Карл Адорн. – Он представил мне жену и пятерых детей. – Присаживайтесь. Что вы думаете о нашей жизни в Утопии, а?

Мы должны были кричать, чтобы перекрыть рев шторма.

– Такой шторм – обычное дело? – спросил я.

– Конечно, это же совсем небольшой.

Я начал расспрашивать его об истории колонии, но тут кто-то ударил в гонг.

– Ужин, – сказал Адорн. – Пошли, все вместе.

Семеро членов семьи вышли под проливной дождь. В столовой они обтерлись парой несвежих банных полотенец, но моей промокшей одежде это не помогло бы. Там было около сотни пассивистов, и все говорили как сумасшедшие. Я никогда раньше не видел столько беременных женщин сразу. Я было уселся с Адорнами, но Луи Мотта заставил меня сесть с ним и офицерами с «Дедала».

Мотта налил нам по полной чаше местного вина и расспрашивал капитана Кубалу о планетах, которые он повидал. Кубала рассказал о Кимбрии (то есть Процион А IV), Скифии и Парфии. (Я раньше думал, что астрономы называют планеты других систем в честь круизных лайнеров «Кунард», но оказалось, что они просто используют ту же систему, что и люди из компании «Кунард Уайт Стар», то есть берут устаревшие земные географические названия.)

Пища была обильной и вкусной, хотя и вегетарианской. Мне этого и нужно, чтобы соблюдать диету; если я буду набирать калории, очень быстро стану толстяком. Аркадийцы поедают неимоверное количество местных туранийских дынь. Мотта выбрал время между раскатами грома, чтобы сказать, что хочет поговорить со мной после еды.

В своем офисе он перешел прямо к делу:

– Я видел, ты посетил Адорнов?

– Да, – сказал я.

– И ранее ты разговаривал с Адрианой Херц?

– Да.

– Очень хорошо, мой храбрец. Я не хочу препятствовать твоей личной жизни или ограничивать твои перемещения, но из практических соображений тебе лучше получать информацию о жизни колонии от меня.

– Почему?

– Потому что только я знаю историю целиком и могу дать тебе беспристрастный отчет. Определенно, известные недовольные вроде Адорнов – неподходящий источник. Как долго ты пробудешь на Турании?

– Кубала говорит, что катер будет делать последний рейс через тридцать или сорок дней. Он должен взять продукты и воду…

– Да, да, я знаю. Я пытаюсь построить для вас программу, чтобы наилучшим образом использовать отведенное вам время. В этот раз вы не сможете посетить Элизий.

– Как? – сказал я. – Но времени достаточно, и я обязательно должен посетить Новую Аркадию! Если этого не будет, мое начальство посчитает, что я провалил миссию.

– О, да вам и не нужно туда ездить, в самом деле. Это путешествие на убогом каноэ. Вы промокнете и вас укачает, а если ветер встречный, то вы не сможете или туда добраться, или вернуться, когда захотите. Более того, в Новой Аркадии нет ничего, что вы бы не увидели здесь. Дикая жизнь на острове не может сравниться с нашей по объему и разнообразию.

– Но я должен! Мне нужно провести интервью с Водом и его людьми.

– Вот уж нет, вы от них ничего не услышите, кроме лжи. Вод предоставит вам крайне субъективную картину нашего раскола, оправдывая все свои преступления и тиранию, а его люди слишком бесхребетны и запуганы, чтобы рассказать вам правду.

– Может и так, но я должен попытаться.

– Нет, не должны. Ваше начальство никогда не поймет, в чем разница.

– Я привык описывать правду, как она есть.

– Будьте благоразумны.

– Я как раз благоразумен. У меня есть обязанности…

– Вы просто юный упрямый глупец! Это опасное путешествие.

– Я готов рискнуть.

– Но не на моих лодках, – заявил он. – Когда вы приехали сюда, вы попали под мою юрисдикцию. Если я считаю, что некоторые действия повредят моим людям, я не позволю вам их совершить.

Я вышел из себя. Я признаю, что хороший корреспондент никогда бы этого не сделал, но я никогда и не заявлял, что я хорош хоть в чем-нибудь. Да и тут я бы, вероятно, струсил перечить человеку, если бы он не был размером вполовину моего. Я встал и заорал:

– Вы думаете, что будете держать меня здесь пленником, только потому что я могу услышать что-то невыгодное для вас, а? Так вот, позвольте сказать вам, месье…

– А вы думаете, что я позволю вам отправиться в Элизий, чтобы все рассказать о нас Воду, чтобы он мог напасть? – прокричал он в ответ.

– Я британский подданный и отправлюсь, куда захочу.

– Это не Британия и вы должны делать, что я прикажу.

– Приказывайте, и мы посмотрим, – сказал я.

– Никто из моих людей не повезет вас на остров.

– Значит, я погребу туда сам.

– Вы не прикоснетесь к моим лодкам. Стройте себе плот или гуляйте по воде.

Я очень удивился, увидев в его глазах слезы.

– Все против нас: активисты, кимбрианцы, а теперь и вы. Они ненавидят нас за наш идеализм. Убирайтесь, чудовище!

Трясясь, я вернулся в гостевой дом. Артур Рамасвами оставался там на ночь, а у меня была бутылка туранийского вина. Мы весь вечер пили и рассказывали друг другу о своих бедах.

* * *

На следующее утро я отправился расспрашивать других пассивистов. Я также думал о том, чтобы тайно посетить Новую Аркадию, возможно, украв каноэ. Не знаю, набрался ли бы я храбрости для этого.

Я восхищаюсь грубо сколоченными удалыми героями романов, которые безжалостно добиваются, чего хотят, невзирая на Бога и человека. Некоторых людей обманывают мои сто килограммов и носорожья фигура, и они ошибочно принимают меня за такой тип. Они не знают, какая бедная маленькая мышка моего эго робко прячется внутри этой туши. Я до смешного послушен законам и правилам, возможно, из-за моих британских привычек.

Когда я залучил первого пассивиста, он сказал: «Бонжур, месье Фэй», но когда я попытался продолжить разговор, он испугался и промямлил: «Я ничего не знаю!»

Когда я попробовал поговорить с другими, результат был тот же. Они ничего не знали или спешили на работу…

Я нашел Адриану и поприветствовал ее:

– Доброе утро, мадмуазель Херц.

– Доброе утро, месье Фэй! – сказала она. – Вы хорошо спали, я надеюсь?

– Вы со мной разговариваете? Все остальные не хотят.

– Да, президент Мотта отдал приказ.

– Я так и думал. Боже мой, это же в чистом виде нарушение основных прав человека, гарантированных Международной конвенцией по…

– Но это не Земля, – напомнила она. – Вы сильно поругались?

– Достаточно сильно. Но не могли бы мы… э-э-э… поговорить где-нибудь приватно?

– Хм… после завтрака я иду плавать. Я могу плавать севернее, за оградой, и, если немного позже вам случится там оказаться, никто не заметит такого совпадения.

* * *

Я плыл на север, параллельно пляжу, в расслабленном темпе. За северной оконечностью частокола начиналось болото или устье маленького ручья, впадавшего в море. Здесь пара пассивистов резали что-то вроде тростника или прутьев ивы, которые использовались для изготовления мебели в Либертэ. Я продолжал плыть, пока не услышал окрик Адрианы:

– Мсье Фэй! Сюда!

Я вышел на берег в туранийском костюме и обнаружил ее за первой линией кустарника. Она высунула голову и посмотрела назад, в сторону частокола.

– Хорошо, – сказала она. – Никто нас не видит. Куда хотите пойти?

– Если есть тропинка к какому-то возвышению, откуда можно увидеть округу…

– Я знаю как раз такую звериную тропу.

Мы продирались сквозь кустарник, который меня больно царапал, а ее, похоже, не беспокоил, пока не нашли тропу. Она была шире, чем я ожидал. Адриана повела меня вверх, прочь от моря. Я все еще был слабым после космического перелета, несмотря на усердные упражнения на борту, поэтому восхождение оказалось изнурительным.

Она легко бежала вперед, словно олень. Все было тихо, кроме никогда не умолкающего гула ветра и гудения огромных насекомых.

– Помедленнее! – попросил я. – Так, на чем мы остановились? Вы рассказывали мне, как Вод вводил множество правил и что никто не мог ему «тыкать».

– А, да. Затем он попробовал ввести обратно ношение одежды. Нудизм был одним из его собственных первоначальных принципов, частично чтобы избегать жеманства и классовых различий, частично потому, что температура здесь всегда за тридцать (она имела в виду градусы Цельсия), кроме нескольких часов после заката. Так что одежда не особо нужна. Но Вод решил, что она сделает нас более пристойными.

– И как?

– Он так и не преуспел в этом, хотя и убедил свою фракцию носить одежду по официальным случаям, как сегодня. Мне кажется, что он придумал эти шотландские юбки, чтобы спрятать свое брюшко, потому что он не так хорош, как в те времена, когда я была маленькой.

– Все эти изменения переполошили людей, и Мотта устроил переворот. Он создал секретное общество пассивистов, посвященное возврату к первоначальным принципам простоты, либертарианства и добровольного сотрудничества. Была большая битва, мужчины дрались на кулаках и таскали друг друга за волосы, а женщины поддерживали их ободряющими криками.

– На сторону Мотты перешла только треть всех людей, остальных он не сумел убедить. Поэтому, когда драчуны остановились, чтобы передохнуть, он согласился покинуть остров со своей фракцией, если им выделят их долю припасов: лодок, инструментов, лекарств и всего прочего. Вод согласился, поскольку сохранял множество неделимых вещей, таких как здания и трактор. Так мы мирно разделились.

– Пассивисты переплыли на материк и построили новую деревню. Поверьте мне, нам пришлось потрудиться! Мы едва построили дома и разбили поля, когда поняли кое-что, о чем следовало подумать раньше.

– Например?

– Ну, во-первых, в Новой Аркадии нет крупных зверей. Следовательно, ружья не нужны, и Вод не привез ни одного. Он думал, что, если будет оружие и возникнут ссоры, кто-то может начать стрелять. Но здесь есть эти большие неуклюжие ящеры…

– Вот я и вижу, – сказал я, показывая на тропу, которая стала глубже, мягче и грязнее. В грязи отпечатался след, похожий на слоновий, но с большими когтями.

– А… это окузавр.

– Они опасны? – спросил я внезапно тоненьким голосом.

– Не особенно, если только они случайно на вас не наступят. Но некоторые из видов поменьше плотоядные и довольно страшные. Мы потеряли мужчину и маленькую девочку, прежде чем закончили наружный забор. А потом пришли кимбрианцы.

– А что с этими? – спросил я.

– Вы слышали рассказ Мотты. За тем хребтом живут некоторые виды кимбрианского происхождения. Они ведут дикий образ жизни, охотятся на местных рептилий с кремниевыми ружьями и приезжают сюда на терранских лошадях, чтобы грабить нас.

– Что? – спросил я.

Она повторила.

– Но в этом нет никакого смысла, – сказал я. – Кимбрианцы могли бы изготовить современное оружие, если бы захотели, но они самый мирный и законопослушный цивилизованный вид из тех, кого я знаю. Я представить себе не могу кимбрианцев верхом на лошадях, стреляющих из мушкетов. Не могут ли они быть каким-то другим видом, который ошибочно принимают за кимбрианцев?

– Нет. Мотта знал несколько кимбрианцев на Земле и уверяет, что эти аутентичные.

– Есть ли какие-то развалины колонии или что-то в этом роде?

Она пожала плечами.

– Мне не ведомо, и точно так же я не знаю, как они раздобыли земных лошадей.

Я потряс головой.

– Это как если бы мы обнаружили землян на Кимбрии или Рифее в виде охотников за головами, ездящих верхом на туранийских ящерах. Если бы вы поймали одного такого, мы бы узнали что-то.

– Возможно, но мы бессильны перед их ружьями и не можем угнаться за их лошадьми.

Тропа стала круче, поэтому какое-то время мне не хватало дыхания, чтобы продолжать разговор. Когда я увидел подходящий ствол дерева, я сказал:

– Вы не против, если мы остановимся, чтобы передохнуть? Я давно не практиковался в роли горного козла.

– Несколько лет здесь закалили бы вас. Это…

– Йоуп! – завопил я, подпрыгнув. Когда я сел, что-то ужалило меня в голый зад. Это был довольно устрашающий укол, будто раскаленной иглой.

– Бедняга! – сказала Адриана. – Вы сели на веспоида. Видите?

Я посмотрел. Насекомое, которое я раздавил, все еще шевелилось и выглядело как большая земная оса.

– Их здесь было полно, когда мы строили деревню, и они нас безжалостно кусали, пока мы не сожгли их гнезда.

– Теперь я вижу недостатки этого представления в стиле «Адам и Ева», – сказал я, потирая ужаленное место.

– Я намажу его грязью из первой лужи, которую мы увидим. Жаль, что вы его убили.

– Почему? Это форма дикой жизни, к которой я не испытываю никакой привязанности.

– Потому что оно полетело бы прямо к своему гнезду, и мы могли бы найти гнездо и разрушить его. Старый Максимилиан Уисс, наш главный ученый, говорит, что эти гнезда точно такие же, как бумажные гнезда ос на Земле. Конвергирующая эволюция, так он это называл.

Я снова уселся, на этот раз тщательно осмотревшись и сидя слегка набок.

– А вы пытались сделать себе оружие против кимбрианцев?

– Мотта этого не допустил бы. Он верит в межпланетные комитеты. По секрету, некоторые молодые люди экспериментировали с луками, но – боже правый! – стрельба из лука гораздо более сложное дело, чем кажется. Никому еще не удалось создать что-либо, из чего можно попасть в окузавра. Так что…

Она пожала плечами и развела руками.

Я встал:

– Ну хорошо, двигаемся дальше.

Я мог бы и дольше сидеть и любоваться Адрианой. Но если бы мы не отправились в путь, у нее были бы причины подозревать, что мои мысли сейчас не об истории Новой Аркадии.

– Далеко еще до вершины? – спросил я.

– С полкилометра, я думаю.

– Похоже, вы не вполне довольны режимом Мотта.

– Нет, но что я могу сделать? Я ушла с пассивистами не из-за доктринерских принципов, а по иной причине.

– И по какой же?

– По новым правилам Вода, мои родители пытались выдать меня замуж за Андрэ Моракса. Андрэ – не совсем завалящий, но точно самый скучный во всей Новой Аркадии. В любом случае я не люблю его, поэтому и ушла.

– Вот и хорошо!

Она улыбнулась мне, отчего я покраснел и споткнулся о свои большие ноги.

– О, Мотта очень много говорит о святых правах индивидуума, – сказала она, – но в глубине души он такой же диктатор, как и Вод, а его последователи ведут себя как овцы. Я же настоящий индивидуалист. Я не верю в их прекрасные россказни и обо всем имею свое мнение.

– Да здравствует индивидуализм!

– Как люди устраивают браки на Земле в наше время?

Я пожал плечами.

– Да, пожалуй, так же, как в колонии, которую вы покинули. Большая часть мира следует американской системе, когда каждый парень приглашает девушек в кино или на другие развлечения – они называют это свиданиями, – пока пара не решит сделаться постоянной. В некоторых странах до сих пор есть шапероны[21], а где-то все устраивают родители.

– А вы женаты, месье?

– Нет.

– Почему нет? Вы же уже достаточно взрослый, не так ли?

Эти люди очаровательно дружелюбны, но не стесняются задавать прямые вопросы. Моя кожа начала гореть.

– Я достаточно взрослый, – просипел я. – Примерно в половину вашего возраста.

– Тогда почему же?

– О, ни одна женщина не захочет даже смотреть на такого большого и безобразного увальня, как я.

– А я в вас не вижу ничего неприятного, – сказала она, оглядывая меня с ног до головы, будто я был призовой хряк. – Немножко толстоват в середине, но немного тяжелой работы, и все будет исправлено. Вы ходите на эти «свидания»?

– Ну, иногда.

Язык мой завязался узлами, ноги, казалось, переставили задом наперед, и я чувствовал, что краснею всем телом. Я не знаю, почему я решился и открылся Адриане, разве только эта атмосфера детей природы, которая заставляет отбросить всякое притворство.

– Если честно, мадмуазель, я такой робкий и застенчивый парень, что сама мысль о том, что девушка презрительно откажет, наполняет меня ужасом.

– Ах ты мой бедный красавчик! Если бы вы позвали меня на «свидание», я бы тут же выпалила: «Когда идем?» Ну, то есть если бы я не подозревала вас в аморальных намерениях. Наши вожди говорят, что все земные мужчины – похотливые дегенераты, когда дело доходит до секса. Вы же не похотливый дегенерат?

– Ну… э-э-э… я… э-э-э… – Что тут скажешь? – Я не… не думаю, что это было бы справедливым описанием.

– Тихо!

– Что это?

– Что-то на тропе, – сказала она. – Живо в кусты!

Она нашла для нас место, откуда мы все еще могли видеть тропу сквозь зелень. Я слышал, как что-то большое двигается, топают его ноги, а ветви раздвигаются в стороны. Листья зашевелились, и появился окузавр.

Я не видел его целиком из-за листьев, но от этого он не выглядел менее внушительным. Его название означает, что это ящерица размером с дом. Ростом он был со слона, но в полтора раза длиннее, с четырьмя ногами, толстыми, как стволы деревьев. На толстой длинной шее, достающей до земли, сидела большая угловатая голова со здоровенным клювом, как у попугая, толстый крокодилий хвост во время ходьбы мотался из стороны в сторону, бородавчатая кожа была покрыта шишками и гребнями, особенно на спине и голове.

Когда окузавр прошел и шуршание от его движения стихло, мы снова выбрались на тропу. Адриана сказала:

– Надо остерегаться его на обратном пути.

– Он спускается к морю на водопой?

– Да.

Я знал, что море Тейлора было только слегка солоновато, поэтому не удивился, что местная фауна пьет из него.

Хоть я и знал, что окузавр травоядный и от него легко убежать, его появление лишило нашу экспедицию некоторого беззаботного веселья. Я вдруг стал говорить пониженным голосом и почти не слушал. Когда я сумел вернуть внимание от фауны к истории, я спросил:

– Сколько сейчас жителей в Либертэ?

– Сто восемьдесят… почти две сотни. Могу узнать для вас точное число. Здесь так много рожают, что численность меняется каждую неделю.

– А в Элизии?

– Почти вдвое больше.

– В целом сообщество людей увеличилось?

– Ну да, больше чем вдвое. Месье Уисс говорит, что мы растем быстрее, чем любая земная группа. Здесь полезный для здоровья климат; мы не подвержены местным болезням; и с самого начала нас выбирали по признаку отличного здоровья. Кроме этого, Вод настаивал, чтобы мы в полной мере воспользовались преимуществами современной медицины.

– А также и тот факт, что длинными ночами особо нечем заниматься, – добавил я.

– Вам, толстому увальню, не идет этот земной декадентский цинизм, – сказала она, – хотя было бы приятно оказаться там, где молодые люди думают о чем-то еще. Я устала от них отбиваться.

– Как у вас это получается?

– На тот случай, месье, если у вас появятся такие мысли, я сломала два ребра Морису Рану в прошлом году. И…

Бум! Это был громкий хлопок и большой клуб серого дыма. Что-то ударилось о дерево в полуметре от меня и осыпало меня крошками коры.

Я взвизгнул и отпрыгнул в сторону, споткнулся о большой корень этого дерева, который извивался поперек тропы, как наполовину зарытая змея, и свалился в грязь под кустами. Во всем, где требуется проворство, я невозможно неуклюж.

На тропе появились три кимбрианца, вооруженные короткоствольными ружьями. Довольно очевидно, это были кремниевые ружья, заряжаемые с дула. Кимбрианцы выше людей – под два метра, – но много стройнее, поэтому в среднем легче. Их кошачьи лица покрыты серебристо-серым мехом, а длинные лохматые хвосты полосатые, как у енотов.

Они выскочили так быстро, что Адриана не успела даже пошевелиться. Один потянулся к ней свободной рукой. Она отпрыгнула и пустилась бежать. Другой кимбрианец сделал ей подножку, а третий бросил мушкет, чтобы прыгнуть ей на спину.

В эти секунды я кое-как поднялся и врезался в эту группу, крича «Руки прочь от этой девы!» или что-то такое же глупое.

Краем глаза я заметил, что один из кимбрианцев замахивается ружьем, держа его за дуло. Я пытался уклониться, но приклад ружья ударил меня по голове. На этот раз я отключился.

Конечно, придя в себя, никогда не знаешь, как долго ты был без сознания. Я догадывался, что прошло несколько минут. Когда я очнулся, я увидел, как на тропе два кимбрианца с ружьями, закинутыми за спину, привязывают Адриану к спине лошади, а третий стоит рядом, держа поводья двух других лошадей одной рукой и поводя из стороны в сторону мушкетом в другой руке. На лошадях были смешные с виду седла с большими чересседельными сумками. Пока я моргал, один из кимбрианцев что-то произнес. Они сели на двух свободных лошадей, один на одну и двое на другую, и ускакали так быстро, как позволяла поклажа.

Я вскочил на ноги и побежал за ними, но так больше их и не увидел. Я бежал, пока не был вынужден остановиться; потом еще, и еще. Когда я поднялся на возвышенность, куда Адриана меня вела, я только и мог привалиться к стволу и сидеть, хватая воздух, обливаясь потом, окруженный жужжанием насекомых.

Когда мне удалось снова встать, я осмотрел всю сцену. К западу лежало море Тэйлора с Новой Аркадией на переднем плане. Еще ближе, почти у подножия холма, по которому я вскарабкался, раскинулось Либертэ со своими полями. К востоку из-за деревьев было видно немного, но, похоже, что лесистые холмы тянулись до горизонта. Над головой сиял огромный желтый шар Грумбридж–1618. Ветер трепал верхушки деревьев вокруг и ниже меня, из-за чего они выглядели как волнующееся под ветром земное поле пшеницы, а облака парили низко над головой.

Может быть, я не решился бежать за Адрианой из трусости. Но я убедил себя, что, если бы я углубился в незнакомый лес без еды и какого-либо оружия, я все равно ее бы не спас. Мне лучше вернуться в Либертэ и собрать поисковый отряд.

Почти весь обратный путь я бежал. До самого пляжа это был спуск. Я снова встретил окузавра, поднимавшегося по тропе, но обогнул его, не пытаясь спрятаться. Он фыркнул на меня, но продолжил идти по своим делам.

* * *

Луис Мотта потер подбородок:

– Итак, один нарушитель закона ожидает, что я подниму на ноги всю деревню, чтобы спасти другого нарушителя от плодов вашей совместной глупости, так?

– Да, месье, – сказал я.

– Тогда вы сами себя обманываете. Такая экспедиция потерпела бы неудачу, ввиду превосходства кимбрианцев в вооружении. Если они ее еще не убили, они это сделают, если мы нападем. Атака будет стоить много наших жизней, чего мы не можем себе позволить, враждуя и с кимбрианцами, и с активистами.

– Но если вы позволите им думать, что они могут похитить кого угодно, они почувствуют безнаказанность…

– Это моя ответственность, месье, и я умоляю вас не заботиться об этом. Могу добавить, что мадмуазель Херц не будет такой невосполнимой утратой для нашего сообщества. Она всегда была недовольной и не скрывала этого, без должного уважения к воле людей, выраженной их старшим представителем. А теперь прошу извинить, у меня дела.

Я покинул офис Мотты и направился обратно к гостевому дому, гадая, что делать дальше. И тут… что ж, это только показывает, как мало моя инициатива влияет на то, что происходит на этой планете. Я наткнулся на Карла Адорна, который спросил:

– Что происходит, месье? Была какая-то заварушка?

Я рассказал ему об Адриане, Мотте и кимбрианцах.

Он поцокал языком:

– Это сложная история. Приходите ко мне… не сейчас, чтобы не возбуждать нашего президента, а где-то через час.

Когда я пришел, оказалось, что он собрал несколько единомышленников из пассивистов, которые принесли разные предметы и припасы.

– Мы не решимся сами пойти против приказов Мотты, – объяснил Адорн. – Даже если бы мы сделали это, он, вероятно, прав насчет бесполезности атаки на лагерь кимбрианцев. Но вы… вы свободны, и никто не сможет остановить вас, с учетом ваших размеров, в любом случае. Так что, если вы попытаетесь спасти ее в одиночку, мы предоставим вам все средства, что имеем. Вот карта, компас, нож, топорик, спички, еда и все, что нам показалось нужным. Я только жалею, что не могу добавить к этому многозарядное ружье и несколько гранат.

– Благодарю, – сказал я. (Я никогда не спорю, что только доказывает мягкотелость моего характера.) – Когда лучше всего выступить?

– Во время сиесты, после обеда. А вот пакет для Адрианы, на тот случай, если они ее держат ради выкупа. В нем мыло, щетка, расческа и все такое. Вы говорите на всемирном?

– С грехом пополам.

– Хорошо. Некоторые кимбрианцы тоже могут на нем говорить.

Я осмотрел припасы и спросил:

– Может ли кто-нибудь прикрепить хороший крепкий нож к древку?

– Я могу, – сказал мужчина. – Я делаю ножи. Где древко?

– Я его добуду.

Я отправился в лес и срезал деревце. Когда наступило время сиесты, я выскользнул наружу, неся копье и другую поклажу. На мне были рубашка и шорты из грубого домотканого хлопка – к черту правила Утопии. Мне были нужны карманы, и к тому же я не хотел, чтобы меня снова ужалили.

Я блуждал почти неделю, избегая местной фауны, съел почти все припасы, пока не нашел лагерь кимбрианцев. Однако время не было потрачено впустую. Каждый день, как только я выбирался на звериную тропу, я практиковался бросать копье. Я поразил, наверное, тысяч пять деревьев этой штукой. В первый день я не попадал никуда. На второй день моя рука настолько разболелась, что я едва ли мог бросать вообще. К пятому дню все стало получаться довольно хорошо.

Когда я нашел кимбрианцев, я обошел лагерь на приличном расстоянии и обнаружил большой огороженный луг, где они держали своих лошадей. Луг порос настоящей травой, какой я еще не видел на Турании. Подозреваю, что семена привезли с Земли специально, чтобы прокормить лошадей.

Совершая круговой обход, я нашел ручей, который тек от лагеря кимбрианцев. Когда я попробовал воду из ручья, она оказалась, к моему удивлению, теплой. Никаких ручьев, текущих к лагерю, я не нашел, поэтому я заключил, что кимбрианцы поселились вокруг теплого источника, которые в этой местности встречались.

Когда настала ночь, я подкрался достаточно близко, чтобы слышать щебечущие голоса кимбрианцев и видеть их костер. Они выставили часового, но он делал свою работу небрежно, расхаживая вокруг лагеря по малой окружности и производя всевозможный шум. Даже такой большой и неуклюжий, я смог избежать встречи с ним.

Когда наступил день, я отошел от лагеря и взобрался на дерево, с которого было все отлично видно. Кимбрианцы подвесили за ноги тушу большой рептилии. Когда кто-либо из них чувствовал голод, он отрезал от туши стейк и обжаривал его над костром, насадив на заостренную палку. Я полагаю, что среди них было надлежащее количество женщин, но я не смог бы их отличить из-за невыраженных половых признаков у этого вида.

Никаких следов Адрианы Херц я не заметил. Но ее могли содержать в одной из бревенчатых хижин. Самая большая из них была поставлена прямо над горячим источником: вода струилась из-под стены.

На вторую ночь случилась гроза, поэтому я смог подобраться ближе, чем раньше. Я был в пределах 50 метров от лагеря, когда часовой вышел на свой обход. С ним шел другой кимбрианец, они о чем-то спорили. Хотя я и не понимал их чириканье, я сообразил, что часовой не хочет болтаться по темноте, но второй на этом настаивал. Похоже, охрана у них никудышная.

Я спрятался за дерево, когда он проходил мимо меня. Я его почти не видел. Когда он оказался ко мне спиной, я выступил из-за дерева и поднял копье.

Что-то насторожило часового, несмотря на шум и темноту. Он повернулся и начал возиться с ружьем. Я думал, что мне конец, но ружье не сработало. Я представил, что передо мной ствол дерева, и метнул копье.

Я не промахнулся. Он упал, уронив мушкет, и забился. Когда я подбежал к нему, он почти затих, слабо что-то чирикая. Полагаю, мне следовало добить его топориком, но я всегда жалел животных.

Я вытащил из него копье, подобрал его мушкет и увидел, почему он меня не застрелил. Затвор был обвязан куском тонкой коры, чтобы не промок, и часовой не успел развязать его, чтобы выстрелить.

Я интересовался ружьями, поэтому быстро понял, как должно работать именно это. Я пошарил на теле кимбрианца и нашел пороховой рожок (в виде кожаного ковшика), сумку с пулями и другую сумку с тонкими кусками шкуры какого-то животного для пыжей. К тому времени, когда я закончил, кимбрианец казался уже мертвым.

Я хотел убедить кимбрианцев, что они окружены осадой. Но сначала надо было дождаться, пока закончится дождь.

Никакой моей заслуги в продумывании этой компании не было. Меня просто переполняли подавленные романтические чувства и все такое. Я прочитал миллионы слов о сражениях и приключениях на Земле в старые времена. Мне оставалось только представить себя американским индейцем, средневековым разбойником или каким-нибудь партизаном.

Когда дождь закончился, я не смог сразу развязать ружье – с деревьев еще капало. Я лежал в ложбинке и ждал, пока чириканье в лагере не сообщило мне, что кимбрианцы гадают, куда девался их часовой. Они подбросили дров в костер и выступили большой партией.

Когда я увидел, что они идут в мою сторону, я перекатился на бок и развязал затвор ружья. Они нашли тело часового и столпились вокруг него, переговариваясь. Я приложил ружье к плечу. Оказалось очень неудобно, потому что ложе было приспособлено для рук и плеч кимбрианцев и я не видел прицела. Я взвел курок и нажал на спусковой крючок. Послышался щелчок, брызнули искры, но выстрела не произошло.

Я снова взвел курок, открыл крышку затвора, вытряс порох, заменил его щепоткой из пороховницы и попробовал еще раз. Мушкет выстрелил с ужасным грохотом и вспышкой. Я не знаю, попал ли я в какого-нибудь кимбрианца, но группа вокруг тела часового рассыпалась и каждый бросился в укрытие. Пара из них беспорядочно выстрелила в темноту.

Когда после ослепительной вспышки ко мне вернулось зрение, я принялся по кругу обходить лагерь. Пройдя примерно половину, я остановился и перезарядил ружье, прислушиваясь к хору возбужденных кимбрианских голосов. Перезарядить такое ружье в темноте, не производя никакого шума, это самое трудное дело, какое можно вообразить. Вы должны обернуть пулю клочком кожи, поместить ее на дуло, удерживая ствол вертикально, потом заправить ее в ствол рычажком, приделанным к мушке, и просунуть ее дальше по стволу шомполом. Поскольку эти ружья были нарезными, требовалось значительное усилие, чтобы толкать, но колотить по шомполу я не решился.

Судя по звукам, кимбрианцы распределились, чтобы поймать меня. Я, в свою очередь, начал охоту на них.

Вскоре я подобрался к одному из них, чтобы воткнуть в него копье, прежде чем он меня увидит.

Он хрипло крикнул, и его ружье выстрелило. Меня не задело, но последовала перекличка между кимбрианцами. Моя жертва вытащила копье и похромала обратно в лагерь.

Все остальные направились ко мне, ориентируясь на вспышку. Я переместился вбок, поймал одного в прицел на фоне пламени костра и угостил его.

Отдача чуть меня не прикончила. Я, наверное, перебрал с порохом, заряжая в темноте. Хотя, теперь у меня было два мушкета. Мое преимущество состояло в том, что я был один и мог не беспокоиться, что попадут в кого-то рядом со мной.

После еще какого-то количества чириканья кимбрианцы убежали обратно в лагерь и забились по домам. Я видел, как из окон высунулись стволы мушкетов. Затем кимбрианцы начали перетаскивать разные вещи, чтобы образовать грубый барьер вокруг лагеря.

Я сделал еще несколько выстрелов с большими интервалами, чтобы держать кимбрианцев в напряжении и тревоге. Когда первая серость длинного туранианского восхода пробилась через деревья, я подполз ближе и крикнул.

Интермундос – это межпланетный пиджин, в основном на базе земных языков. Он был разработан специально, чтобы на нем могли говорить разные виды; поэтому фонетически он прост, со всего лишь семью согласными и тремя гласными. Это допускает вариации произношения: например, «с» может заменять любые безголосые фрикативы вроде «ф» и «х»; вместо «н» может быть любой носовой звук, и так далее. (Хотя с этим как раз возникли проблемы у некоторых видов, вроде серианцев, неспособных произносить носовые звуки.)

Как большинство искусственных языков, интермундос основан на грамматике нефлективного изолирующего типа, подобно китайскому, потому что так легче ему научиться. Имея строгий порядок слов, он хорош только для простых выражений, хотя они в два раза длиннее, чем в естественных языках. Я прокричал: Via las Sinvlianu! Na aki sal ain knaavu vun saaisu vun vuus? (что означало «Кимбрианцы! Где ваш вождь?»). Теперь вы понимаете, что я имел в виду?

В лагере началось шевеление. Еще больше стволов повернулось ко мне. Я повторил фразу, после чего мелодичный кимбрианский голос ответил на интермундосе:

– Кто вы и чего хотите?

– Вы окружены.

– Это я понял, но кто вы?

– Мы земляне.

– Где вы взяли ружья? – спросил голос.

– Не ваше дело. Где женщина, которую вы забрали?

– Не ваше дело. Сколько вас?

– Почти три сотни. Все еще хотите воевать?

– Если вы нападете, мы убьем эту женщину.

– А… так значит, она жива! – сказал я.

– Долго не проживет, если вы начнете стрелять.

– Если вы убьете ее, мы убьем вас всех.

– Если мы ее отдадим, вы нас убьете в любом случае, так что мы ее подержим. Но мы готовы вести переговоры, если вы пошлете человека.

– Мы пошлем, если вы будете оставаться в лагере во время переговоров и отпустите нашего человека невредимым независимо от результата переговоров.

– Он должен прийти без оружия и один, – сказал кимбрианец.

Я воткнул копье в землю, прислонил мои мушкеты к дереву и вошел в лагерь. Когда я карабкался через баррикаду, кимбрианцы высыпали наружу, наставляя на меня ружья и чирикая. Когда объявился лидер, я сказал:

– Насчет этой женщины. Я должен увидеть ее, чтобы знать, что она жива и здорова.

– Сюда, – сказал он и повел меня через толпу к центру лагеря, где над источником стояла большая хижина.

– Тви-ан! – крикнул он.

Адриана подошла к двери. Она взвизгнула, обняла меня за шею и покрыла все мое лицо поцелуями. Я был так смущен, что не знал, что делать.

– Ты пришел! – заплакала она. – Я надеялась, что ты придешь, но уже отчаялась. Мы уйдем прямо сейчас, ведь правда?

– Пока нет, – сказал я. – Это переговоры.

– Но у тебя же большая армия…

– Ты все еще у них.

Я не мог сразу признаться ей, что это блеф, из опасения, что кто-то из кимбрианцев может понимать французский.

– Во-первых, как ты?

– В целом неплохо, хотя я пряталась в моечной всю ночь, надеясь, что ваши пули не пробьют стены.

– Ты что, мойщица?

– Ну да! Загляни внутрь.

Я увидел груды тарелок и другой утвари вокруг источника. Метод Адрианы заключался в том, чтобы поместить много предметов в большую сетку и окунать их в дымящийся бассейн. Она указала на пару деревянных корыт:

– Они заставляют меня скрести их спины. Хотя отмыть их трудно. У этих дикарей нет мыла.

– Ну, это можно поправить, но тебе придется позаботиться… О! У меня появилась идея. Вот пакет от людей в Либертэ.

Я открыл сверток. Адриана пискнула от восторга. Я передал ей кусок мыла и сказал:

– Брось это в источник. Потом выходи и стой близко ко мне, пока я говорю с вождем. Оставайся рядом, что бы ни случилось. – Я повернулся к вождю. – Эта женщина для нас здесь бесполезна, – сказал я. – Если вы собираетесь держать ее, пока она не умрет, можете убить ее прямо сейчас. Итак, говорю в последний раз, отпустите ее, или мы должны убить вас всех?

– Вы нас всех не убьете, – сказал он. Трудно интерпретировать кошачье выражение лица, но похоже было на легкую усмешку.

– Почему нет?

– С кем же вы тогда будете воевать?

– Вы хотите сказать, что нам нравится воевать с вами?

– Конечно. Мы вас всех тоже не убьем по этой причине. Что за жизнь, если в ней нет врага?

– Нет, мы это не так понимаем. Если нам надо поссориться с кем-то, мы можем это сделать между собой. Мы хотим, чтобы вы отпустили нашу женщину и никогда больше нам не досаждали.

Вождь поскреб мех на голове:

– Ты просишь, чтобы мы умерли от скуки. Мы можем точно так же убить тебя и женщину сейчас, а потом разгромить твою армию.

Я потихоньку перемещался в сторону от моечной, как будто не имея никакой определенной цели, но постепенно приближаясь к тому месту, где я вошел в лагерь. Адриана не отставала.

– Возможно, – сказал вождь, – мы бы могли договориться о серии поединков вместо этих рейдов.

– Что ты имеешь в виду?

– Время от времени каждая сторона выбирала бы одинаковое число лучших бойцов. Они бы могли рубиться друг с другом, пока мы бы все на них смотрели.

Я имел дело с психологией средневекового рыцаря или первобытного воина, для которого битва представляла ценность сама по себе. Нужно быть очень осторожным…

К вождю подбежал кимбрианец и что-то почирикал ему. Тот обернулся ко мне:

– Так! Нет никакой земной армии! Это все твои проделки!

Он скомандовал другим, и они наставили на нас ружья и передернули затворы.

Позади раздался какой-то звук, похожий на кашель большого зверя; затем грохот, свист и чирикающий хор кимбрианцев, которые подались к моечной.

Мы с Адрианой повернулись и увидели, что моечный домик взлетел на воздух, рассыпавшись на отдельные бревна. Горячий источник взорвался.

Кимбрианцы побежали к гейзеру, который поднялся выше тридцати метров. Они умерили свой пыл и повалили обратно, когда на головы им посыпались бревна и полилась кипящая вода. Их визги почти заглушали рев гейзера.

Я схватил Адриану за руку и потащил ее через баррикаду. Мы бежали. Я подобрал мушкеты, вручил один Адриане, забросил за спину другой, подхватил копье и побежал дальше.

Некоторые кимбрианцы увидели нас. Раздался треск мушкетных выстрелов, пули срезали веточки вокруг нас. Мы побежали быстрее, спотыкаясь о корни. Я повел Адриану кругом, по направлению к лугу, и открыл ворота в заборе.

Гейзер отвлекал кимбрианцев от организации срочной погони. К тому времени, когда они высыпали из своей деревни во всех направлениях, я отвязал двух лошадей. Я вручил поводья Адриане и велел крепко их держать.

Она приняла их с осторожностью. Лошади были так же напуганы, как и она, вращали глазами и пытались вырваться.

– Месье, пожалуйста! – взвыла она. – Я не могу их удержать.

Лошади волокли ее за собой по траве.

Я отрубал все остальные поводья. Когда я закончил, послышалось гиканье кимбрианцев. Я принял поводья у Адрианы, намотал их на руку и прижал руки к груди.

– Поставь ногу сюда и залезай, – скомандовал я.

Когда у нее получилось, я сказал:

– Держись за гриву, сжимая круп лошади ногами, пригибайся, если увидишь, что впереди ветка, и смотри не упади!

– Постараюсь. Я, знаешь, раньше никогда этого не делала.

Я запрыгнул на другую лошадь (они обе были не оседланы). Освободившиеся лошади крутились рядом. Моя норовистая лошадка успокоилась, почувствовав мой вес. Я не знал, как кимбрианцы правят, но шлепками и подергиваньем поводьев я заставил животное повернуться к остальным и пинком отправил ее прямо на них. Затем я начал колотить лошадей древком копья, пока они все не вылетели из ворот.

Наши с Адрианой лошади последовали за ними. Я потерял в толчее копье, но рук мне и так не хватало, и я мог только жалеть, что не был рожден вирунианцем, у которых их четыре.

Лошади неслись через лагерь кимбрианцев, те рассыпались и сделали несколько выстрелов. Лошади помчались быстрее, растворяясь в сумраке леса. Некоторые, споткнувшись, падали, но поднимались снова.

Вскоре лагерь было уже не видно и не слышно. Лошади разбежались и замедлились. Некоторые остановились, чтобы пощипать траву. Адриана едва виднелась вдалеке.

Когда я наконец ее догнал, я подобрал ее поводья и повел ее лошадь, направляя свою прочь от лагеря. Когда мы оказались в безопасности, она спросила:

– Что вы сделали с источником, месье?

– Когда я был мальчишкой, мой отец возил меня в Йеллоустонский парк. Они предупреждали нас не бросать мыло в гейзеры, потому что это заставляет их взрываться не по расписанию.

– Как же вы великолепны! – сказала она.

– О, Адриана! Мне просто повезло.

* * *

Завидев человеческое жилье, лошади стали упираться, и нам пришлось спешиться и вести их в поводу в Либертэ. Пассивисты буйно радовались нам, все, кроме Луи Мотты. Он подпрыгивал на табуретке и взывал к своим людям:

– Идиоты! Знаете ли вы, что сделал этот убийца? Он привел всю толпу чужеземцев к нам. Они будут жечь; они будут убивать; они полностью нас уничтожат! И вы его славите!

– А чего ты от нас ожидаешь? – спросил один пассивист.

– Арестуйте его и Херц и держите их, чтобы отдать кимбрианцам, когда они появятся. Это наша единственная надежда.

Толпа выглядела пораженной и нерешительной.

– Да неужели? – Я скинул ружье со спины. – Готовься, Адриана. Первый, кто к нам прикоснется…

– Нет-нет. Ты сгони этого несчастного с его табурета, а я управлюсь с толпой.

– Слезай, трус! – сказал я, толкая Мотту так, что он свалился.

Адриана запрыгнула на его место и начала выступление. (Если у этой великолепной женщины и был недостаток, то общий для всех женщин, а особенно для говорящих по-французски: когда они возбуждены, они визжат.) Она вопила как один из тех кровожадных персонажей Французской революции:

– Вы думаете, что сможете иметь дело с этими существами? Что они заберут пару человеческих душ и уйдут? Они явятся не за нами. Они хотят войны, сражаться, проливать кровь. В этом их наслаждение, их спорт, их идеал.

Мотта закричал:

– Это милитаристская пропаганда, от которой мы бежали с Земли! Психология доказала, что боевых инстинктов не существует!

– Вы мне не верите? – продолжала Адриана. – Спросите Жюля Эгли, были ли такие люди на Земле; он знает земную историю. У вас есть выбор, и он не в том, выдать нас или сохранить, а в том, чтобы сражаться или быть убитым… Мотта не годится для того, чтобы вести войну. Он ничего об этом не знает, и это против его убеждений. Выберите другого лидера, того, кто знает о таких вещах, того, кто уже показал величайшие находчивость, мужество, неустрашимость и искусность в таких жарких схватках. Сделайте его своим генералом.

Когда я осознал, что она показывает на меня, я был настолько смущен, что, если бы меня не окружала толпа, я бы улизнул и спрятался. Следующее, что я помню – как пассивисты хлопали меня по спине, шутливо отдавали честь и требовали приказов, а Мотта кричал о неконституционности и заливался слезами.

Пара других пассивистов поднялись и тоже начали говорить речи. Я видел, что они могут ораторствовать до тех пор, пока не появятся кимбрианцы, так как убеждены, что, если они удачно выступят, неприятная часть войны сама как-нибудь рассосется. Я вытащил из толпы Адриану, Карла Адорна, Максимилиана Уисса и человека, который сделал мне копье, и позвал их в гостевой дом. Тот был пуст.

– Где Рамасвами? – спросил я.

– Катер отправился к вашему основному кораблю, – сообщил Уисс. – Он вернется через пять или шесть дней.

– Черт! Я мог бы уговорить Кубалу одолжить нам пулемет. Ладно, давайте посмотрим, что у нас есть.

Через четыре дня у меня была самая колоритная армия, какую вы только видели. Кстати, я бы никогда не сделал так много, если бы не продолжительность туранианских дней. Около пятидесяти бойцов были вооружены импровизированным оружием: копья, вроде того, что я брал с собой в лагерь кимбрианцев, топоры, молоты, дубинки, гаечные ключи, ножи и пара мечей, переделанных из кос. Для обороны я заставил всех женщин изготовлять квадратные щиты, размером сантиметров семьдесят, с веревочными ручками, сплетенными из того тростника, что рос к северу от деревни.

Я чуть с ума не сошел, удерживая разум либертэнцев на порученном им деле. Как только я отворачивался, они тут же начинали толкать речи или разбредались, чтобы слоняться без толку или заняться своими делами.

К четвертому дню я стал не слишком популярен. Люди ворчали, что кимбрианцы вообще не придут, и все эти тренировки и вооружение были напрасной тратой времени. Они обзывали меня диктатором и Наполеоном. Еще несколько дней, и Мотта мог бы устроить контрреволюцию. Я отправил гонца к Воду в Новую Аркадию с просьбой о помощи, но посланник так и не вернулся.

На четвертый день некоторые из моих бойцов кидали копья, а другие маршировали взад и вперед по деревне, изображая наступление и отступление. Я все еще не понимал, как справиться с кимбрианскими ружьями. Лучшее, что я мог придумать, это держать всех за внутренним частоколом, пока я буду стрелять из двух мушкетов. Если кимбрианцы попытаются взобраться на забор, мои люди смогут сбивать их, не особо подставляясь. Голова моя была занята подобными вещами, когда вдруг наблюдатели закричали:

– Ола! Месье Фэй! Они выступают из леса!

Я ударил в обеденный гонг. Люди с полей побежали к внутреннему частоколу. Сумятица была неописуемой.

– Они перелезли через внешний частокол, – прокричали дозорные.

Минутой позже послышались хлопки выстрелов. Дозорные попадали со своей наблюдательной вышки прямо на середину улицы.

Пассивисты завыли:

– О, это ужасно!

– Нам никогда не выстоять против этих зверей с их страшными ружьями!

– Какое несчастье! Мы уже пропали!

– Адриана! – завопил я. – Эгли! Где вы?

Я подхватил мушкеты и побежал к восточной околице деревни. Я взобрался на ступеньку и выстрелил из одного ружья в подступающих кимбрианцев. Затем я пригнулся, пробежал несколько шагов к другой ступеньке и выстрелил с нее. Все это для того, чтобы они подумали, что у нас больше одного стрелка.

Последний из пассивистов влетел в восточные ворота, которые захлопнули прямо перед мордами кимбрианцев. Мои двое заряжающих нашли меня. Одно ружье я уже перезарядил и как раз стрелял в кимбрианцев с близкого расстояния. На этот раз, когда дым рассеялся, я с удовлетворением увидел лежащего на земле кимбрианца. И тут одного из них перекинули через частокол. Я подбежал к тому месту и ударил кимбрианца по голове, как только он поднялся. Затем мои помощники вручили мне другое заряженное ружье.

Мои офицеры привели армию в порядок и выставили ее к частоколу. Рассчитывая на неожиданность, кимбрианцы не принесли с собой никаких штурмовых лестниц или других орудий осады. Они были чертовски близки к успеху, тем не менее. Теперь они бегали туда-сюда перед частоколом, стреляя всякий раз, когда видели чью-нибудь макушку.

После того как я уложил еще одного мушкетным выстрелом, их лидеры отозвали нападающих. Неся убитых и раненых, они утянулись за внешние ворота и дальше в лес, все, кроме нескольких, которые уселись спинами к внешней стене. Они были слишком далеко, чтобы поразить их из этих ружей ближнего боя, но достаточно близко, чтобы наблюдать за нами.

Весь день мы слышали звуки плотницкой работы из леса. Поскольку никто не хотел забираться на дозорную башню после того, что случилось с первым дозором, я поднялся туда сам. Кимбрианцы готовили оборудование. В тени деревьев деталей я не разглядел, но я мог представить себе штурмовые лестницы, стенобитные орудия, защитные кожухи и факелы, чтобы забрасывать их в деревню. Как только они ворвутся, я бы не поставил и медного гроша за мои шансы в Утопии. В большинстве отношений разумные люди, либертэнцы были настолько непривычны к войне, что сама мысль о ней делала их по-детски эмоционально неустойчивыми.

Я созвал военный совет в гостевом доме. День был жарким и липким, поэтому мы потели, даже совершенно нагие.

– Как насчет атаки, чтобы рассеять их, пока они делают лестницы? – предложила Адриана.

Адорн потряс головой:

– Один хороший залп, и наши люди разбегутся отсюда до Новой Аркадии.

– Но им нужно время, чтобы перезаряжать ружья, так же как и нам, – настаивала она. – Сделают первый залп, и мы можем приблизиться, пока они будут готовиться к следующему выстрелу. И у кимбрианцев нет этих… как называются эти пики, которые обычно приделывают на конце ружей? – спросила она меня.

– Штыки?

– Точно. То есть, когда мы сойдемся в рукопашной, у них будет нечем биться, кроме их неуклюжих палиц.

Франкхаузер, изготовитель ножей, возразил:

– Нет, когда наши люди увидят половину своих, лежащих в крови, они и думать забудут об атаке. Кроме того, кимбрианцы не обязаны стрелять все одновременно. Они могут оставить несколько ружей для второго залпа.

– Ну, – сказал Адорн, – мы не можем ждать, когда они повалят нашу несчастную стенку и ворвутся сюда.

– Сколько человек могут взять лодки? – спросил я, почти отчаявшись.

– Возможно, шестьдесят, если битком, за одну поездку. Мы можем эвакуировать детей в Новую Аркадию, но придется отрядить несколько бойцов, чтобы грести.

– Грести могут женщины, – заметил Уисс.

– Слишком поздно для этого, – сказала Адриана. – Кимбрианцы могут поймать их между деревней и пляжем. Джеральд, старина, сколько еще ружейных зарядов у тебя есть?

Я подумал.

– Возможно, двадцать, если я сам не нарвусь на пулю.

– И если не пойдет дождь и не намочит твой порох.

Она повернулась к Уиссу:

– А что у нас с погодой? Будет дождь?

– Вероятность есть, – сказал он. – У нас сейчас настоящая засуха: пять дней подряд без единой капли.

Мы с Адрианой уставились друг на друга и заговорили одновременно:

– Если бы мы смогли намочить их порох…

– Тогда бы не выстрелило ни одно ружье…

Я спросил Уисса:

– Ты можешь вызвать дождь здесь? Сейчас?

– Если бы у меня был мой йодидовый генератор. Влажность достаточно высокая.

– Где твой аппарат? На пляже?

– Увы, да. И они могут меня подстрелить на пути к нему. Но если хотите, я могу рискнуть.

Маленький человек выглядел несчастным, но сказано же, что настоящий герой – это тот, кто идет вперед, даже обмирая от ужаса.

Я лихорадочно соображал. Кто-то должен пойти, чтобы прикрывать его. Адриана, Эгли и я знали, как заряжать мушкеты; Адриана и я знали, как стрелять, я потренировал ее немного по пути к Либертэ. Я встал и сказал:

– Пошли, друг мой. Мы идем на пляж. Адриана, возьми ружье и прикрой нас со стороны западных ворот. Если я не вернусь, ты и Жюль будете стрелками, а генералом должен быть Карл.

– О, позволь мне пойти вместо тебя, – сказала она. – Ты наш лучший стрелок, а кроме того, наш командир…

– Приказ есть приказ. Карл, собери нашу пехоту и объясни им план. Надеюсь, что мы сможем промочить их, а потом напасть.

За бравадой я скрывал, насколько напуган – очень уж не хотелось пасть в грязь лицом перед девушкой, которую любишь.

Незадолго до того, как мы добрались до Либертэ, я почувствовал, что влюблен в Ариадну. Я, конечно, ничего не сказал. Я знал свои недостатки слишком хорошо, чтобы надеяться привлечь такую девушку, несмотря на ее выражение чувств в лагере кимбрианцев. Она была просто рада видеть другое человеческое существо и поцеловала бы даже Луи Мотту.

Я долго об этом думал, вообще-то. Если я не осмелюсь признаться Адриане, я мог бы бросить работу и остаться в Аркадии, чтобы быть рядом с ней и молча ее боготворить.

Перспектива была довольно мрачной, потому что, несмотря на множество аркадийских добродетелей, мне это место не очень-то нравилось. Атмосфера деревни напоминала мне городок Скорпион-Рок в Аризоне, куда мой отец переехал, когда болезнь вынудила его оставить руководство «Всемирными новостями», и где я провел свое несчастливое детство.

Видите ли, мой отец – очень интеллектуальный, утонченный, космополитичный человек, и некоторые из этих качеств достались и мне. Жители Скорпион-Рок были не такими. Поэтому мальчики превращали мою жизнь в ад, пока я не вырос слишком большим, чтобы меня задирать. Дайте мне любой другой город, где не надо общаться со всяким только потому, что он живет рядом с тобой.

Выставив Адриану у западных ворот, мы с Уиссом, пригибаясь, помчались на пляж. Нам удалось добраться необнаруженными. Уисс считывал показания на циферблатах и крутил ручки, а я лежал на песке у верхней кромки пляжа с мушкетом, направленным в ту сторону Либертэ, откуда могли появиться кимбрианцы.

Наконец Уисс запустил генератор.

– Готов? – прошептал я.

– Не совсем. Я должен подстроить…

– Святые угодники! Поторопись!

– Еще секунду…

Бум!

Выстрел прозвучал не со стороны Либертэ, а сзади и слева от меня, где внешний частокол подходил к морю. Какой-то кимбрианец обошел его по воде; увидев нас, он тут же выстрелил, но промазал. Я перекатился и сел. Пока я прицелился, кимбрианец уже скрылся из виду за оконечностью частокола.

Я вскочил и бросился было за ним, когда до меня дошло, что выстрел должен привлечь остальных. Мне лучше вернуться в Либертэ. Максимилиан Уисс уже мчался как кролик.

Я догнал его на полпути к воротам. Мы бежали бок о бок. Тут со стороны делянки с дынями появились три кимбрианца.

– Ложись! – прокричал я Уиссу.

Я бросился на землю, а он – нет. Два ружья кимбрианцев и мое выстрелили одновременно. Один из их группы упал. И Уисс тоже.

Кимбрианец, который стрелял, но не был ранен, начал перезаряжать, а тот, кто не стрелял, бежал ко мне. Главное мучение с дульной зарядкой не в том, что это занимает много времени, но в том, что ты должен стоять, чтобы сделать это. Вот я лежу на земле с пустым мушкетом, а этот парень несется ко мне, чтобы всадить в меня пулю с расстояния плевка.

Бум!

От ворот поднялся клуб дыма, а бегущий кимбрианец крутанулся и с криком упал.

Я вскочил, подхватил Уисса одной рукой и побежал к воротам. Большое тело иногда дает преимущество. Появились еще кимбрианцы. Прозвучало несколько выстрелов, но все пули пролетели мимо моей задницы.

Адриана бешено перезаряжала, сверкая глазами.

– Бедный Уисс убит? – спросила она.

– Не совсем, юная леди, – сказал Уисс сдавленным голосом. – Я ранен в ногу, и, если не заткнуть рану, я истеку кровью до смерти. Но дождь вы получите.

Я передал Уисса женщинам. Адорн собрал мужчин у восточных ворот. Адриана закричала:

– Джеральд! Посмотри на пляж!

Кучка кимбрианцев стояла вокруг метеорологического аппарата, видимо, пытаясь понять, что мы замышляем.

Расстояние для выстрела было большим, но я упер ствол в верх частокола и плавно нажал на спусковой крючок. Когда рассеялся дым, я увидел, что кимбрианцы разбежались, но один свалился на платформу генератора. Он стонал.

Кто-то позвал меня с восточной стороны. Я подбежал. Кимбрианцы высыпали из ворот внешнего частокола, они несли лестницы, таран, сделанный из ствола дерева с оставленными на нем ветками, которые должны были служить ручками, и другие осадные приспособления. Мы с Адрианой начали стрелять, но кимбрианцы отстреливались, так что мы едва успевали пригнуться после каждого выстрела, чтобы нас не зацепило.

И вот они здесь. Карл Адорн отрядил несколько мужчин, чтобы сбрасывать штурмовые лестницы; я сам оттолкнул одну прикладом ружья. Таран ударил в ворота, и те надсадно затрещали.

Последовал еще один удар, но это был уже не таран, а гром. Мне на руку упала капля. Над деревней собралось грозовое облако.

Через пять секунд с рокотом пролился дождь. Послышалась еще пара выстрелов кимбрианцев и череда глухих хлопков от осечек.

Я спрыгнул и побежал к восточным воротам, которые все еще прогибались и тряслись под ударами тарана.

– Карл, помоги мне вытащить засов! – крикнул я.

Большой брус, который служил засовом для ворот, потрескался и погнулся от ударов и не двигался с места. Пока мы с ним боролись, таран ударил снова.

Бум!

Ворота распахнулись, повиснув на покореженных петлях. Мы с Адорном отпрыгнули. По инерции таран влетел на территорию деревни.

Я ступил вперед, схватил обрубок ветки и потянул ствол внутрь, куда он и был направлен. Я был один против двадцати кимбрианцев, но они все легкого сложения и не ожидали тяги в этом направлении. Вся их двойная цепочка, по десять с каждой стороны, влетела в Либертэ, прежде чем они догадались отпустить таран.

Я подхватил мушкет и начал колотить их прикладом. Пассивисты присоединись ко мне с молотами и топорами. Через десять секунд некоторые кимбрианцы рухнули, остальные разбежались.

Мы высыпали за ворота и напали на кимбрианцев снаружи. Не было никакой формальной атаки, просто свалка; сорок с чем-то обнаженных мужчин, оскальзываясь и поднимаясь, в грязи и крови, под дождем рвали шестьдесят или семьдесят кимбрианцев, облепленных собственной мокрой шерстью.

Я молотил ружьем, пока не сломал ложе. Тогда я подхватил оброненный щит и продолжал бить дулом мушкета. Даже такая простая защита, как плетеный щит, дает большое преимущество перед тем, у кого его нет. Кимбрианцы размахивали ружейными прикладами, ножами и топорами, но не так ловко, как мы.

Кимбрианцы начали отступать к внешним воротам. Они застряли в проеме, и мы продолжали рубить, молотить, колоть и кромсать, пока не вышли из деревни, топча поверженных кимбрианцев.

– Преследуем их! – сипло прокаркал я. Должно быть, все это время я орал, не переставая. – Не дайте им занять оборону!

Кимбрианцы, которые выбрались из ворот, разбежались по лесу. Дождь перестал, хотя с деревьев еще капало.

Мы не поймали ни одного кимбрианца, потому что они бегают быстрее людей. Мы застигли нескольких, отвязывающих лошадей, отогнали их и забрали лошадей себе. Мы потеряли четверых убитых (не считая часовых) против шестнадцати у них, но почти у всех нас были порезы, синяки или более тяжелые повреждения.

Я созвал наших людей криком и направился обратно. Мы вошли в деревню, ожидая приветствие героям.

Никто нас не встретил. Казалось, что никого и нет, пока к нам не выбежал Луи Мотта.

– Вы идиоты! – кричал он. – Пришел Вод, но не помогать нам. Он забрал всех женщин и детей в Новую Аркадию! Он и его люди собрали всю малышню, и эта угроза заставила женщин пойти добровольно.

Мы тупо смотрели на него, а потом сорвались через деревню к пляжу. Все каноэ исчезли, но в ясной видимости в сотне ярдов от берега вся флотилия качалась на волнах, направляясь к острову.

Мужчины скакали и орали, но это не помешало мерной работе весел.

– Теперь вы видите, к чему приводит вера в посторонних, – заявил Мотта. – Приди вы на десять минут раньше, и вы бы смогли воспрепятствовать этому преступлению. Но нет, наш великий генерал Фэй об этом не подумал. Он забрал всех мужчин в Либертэ, кроме меня и Уисса, так что некому было вас предупредить.

– А ты где был? – спросил я. – Почему не предупредил нас?

– Потому что я был под кроватью Уисса, вот почему. Я спрятался там, когда увидел, что они делают, и у меня не было шансов выбраться оттуда. Уисса они не тронули, но и забрать его с собой тоже не могли из-за его состояния.

– А теперь, граждане, слушайте, что я скажу. Я всегда был человеком мира, я, Луи Мотта. Я предлагал мягкий ответ и подставлял другую щеку. Но это… это уже слишком. Я сам вас поведу к отмщению и репарациям…

Мотта был хорош, когда распалится. Некоторые зароптали и спросили, что не так с генералом, который у них уже есть. Я что-то промямлил насчет того, что я все еще готов, но Мотта набросился на меня, обвинил в некомпетентности, а я крутил своей большой ногой в песке и не мог ничего возразить, как тупой школьник.

– Сначала, – сказал он, – мы должны построить новые лодки вместо тех, что были украдены…

* * *

Я смотрел, как новая флотилия Мотты выгребает от берега, со скорбными чувствами. Он отказался взять меня с собой, по очевидным, я полагаю, причинам.

Хотя предстоящая битва и страшила меня, я сам хотел спасти Адриану. Три дня прошли в яростных ссорах с Моттой. Он вернул себе политическое влияние и угрожал запереть меня, если я буду мешать ему. Адорн мог бы помочь мне, если бы не был тяжело ранен в бою у внешних ворот. Так что я стоял на пляже как большой дуралей, гадая, стоит ли придушить Мотту и испытать удачу в драке с его людьми.

Я притащился обратно в гостевой дом, чтобы выпить туранийского вина с Артуром Рамасвами. Пока строили новые каноэ, вернулся катер.

– Веселей, Джерри, – сказал Рамасвами. – Через несколько дней мы улетим навсегда, и ты сможешь забыть об этом. Для одного путешествия ты достаточно прославился.

Я уже напился до чертиков и бормотал что-то в свою кружку, когда услышал шарканье ног. Ввалился один из пассивистов.

– Месье Фэй! – прокричал он, пытаясь отдышаться. – Опять нас одурачили! Все пропало, потому что вас там не было, чтобы командовать нами.

Я постарался сфокусировать на нем взгляд:

– Что пропало? И как ты так быстро вернулся?

– Это совершенно невыносимая катастрофа! Слушайте, я вам расскажу. Мы высадились в Элизии при свете дня, а там никого нет! Ни единого человека!

– Тогда мы как настоящие солдаты маршем вошли в город. Мы собрались на площади. Мотта толкнул речь, полную самых благородных чувств. Мы загорелись патриотизмом. Вероломный враг бежал, сказал он, но он забрал наших близких.

Что же, мы пройдем маршем через весь остров, вдоль и поперек, чтобы найти трусливых предателей. Мотта построил нас в колонну. Сам встал во главе и подал сигнал. Морис Ран ударил в барабан, и мы маршем вошли в лес.

Вдруг, откуда ни возьмись, появилось войско Вода. Они не только превосходили нас числом; они не только застали нас врасплох; они были лучше вооружены. Пока мы делали лодки, Вод работал над улучшением оружия. Вместо наших плетеных щитов и топоров, его люди были защищены настоящими щитами, шлемами и даже кирасами из коры кожаного дерева, скрепленными железными полосками и обручами. У них были железные мечи и копья. Они бросали копья, а потом накинулись на нас с мечами, приводя нас в ужас своими криками. Наши мушкетеры стреляли беспорядочно; они попали только в двух-трех активистов. Затем враги были уже повсюду.

Мотта был сражен первым же ударом. Остальные разбежались. Некоторых порубили; некоторых взяли в плен. Едва ли половина ускользнула на лодках, большинство – безоружными. И что теперь?

Я посмотрел на Рамасвами. Тот сказал:

– Старик не даст тебе наше оружие. Он бы мог помочь тебе дать отпор кимбрианцам, но в междоусобице людей участвовать не будет.

Я спросил пассивиста:

– Полагаю, Мотте не пришло в голову выслать разведчиков во все стороны?

– Конечно нет, месье, куда ему? Теперь, когда вы это сказали, я понимаю, что было бы мудро так и сделать. Но такое не придет в голову тому, кто ничего не знает о войне.

– И я полагаю, никто не додумался продырявить лодки Вода, прежде чем уплыть?

– Нет.

– Тогда мне кажется, что война проиграна.

– Но, месье, мы спорили об этом, пока возвращались, и мы хотим, чтобы вы снова стали нашим генералом. Из-за глупой риторики Мотты и из-за того, что вы не из наших, мы от вас отреклись.

– Спасибо, но что я могу сделать? У Вода ружья, большинство мужчин и все женщины. Вы можете просто заключить с ними мир.

– Простите, но это невозможно. Когда мы гребли обратно, он приказывал нам вернуться и сдаться. Он угрожал, что, если мы откажемся, он никогда не примет нас, а велит застрелить, если мы еще раз появимся.

Один из нас обругал его, и Вод пытался наставить на нас мушкет. Он толком не знал, как с ним обращаться, поэтому промазал. Но свои чувства он выразил ясно.

– Ну, и что тогда?

– Мы хотим, чтобы вы нас возглавили. Вы уже совершили невозможное, и можете сделать это снова.

Хотя делать было, похоже, нечего. Я убрел далеко вдоль пляжа, чтобы подумать. Ночная атака… внезапная атака… психологическое давление… партизанская война… и все прочее.

Мои затруднения осложнялись тем фактом, что я на самом-то деле не хотел убивать активистов. Было легко возбудить жажду битвы против кимбрианцев – это хотя бы другой вид. Не сомневаюсь, что они чувствовали то же самое по отношению к нам. И уж определенно я не хотел, чтобы убивали женщин и детей. Или Адриану.

Я присел на бревно; затем вспомнил, как меня ужалили. Посмотрел на бревно. Веспоидов не было, но в голове появились мысли.

* * *

Тремя днями позже, перед рассветом, мы гребли к берегу Новой Аркадии, но не прямо к Элизию; мы выбрались на сушу в нескольких сотнях метров к северу от него и выглядели как привидения из готического романа. На каждом был комбинезон, мешок с дырками для глаз на голове, очки поверх мешков, мешки на ногах и рабочие рукавицы на руках. Комбинезоны, очки и рукавицы мы позаимствовали из запасов катера, поскольку они не были оружием. Мешки сделали сами. Мы взяли с собой наши обычные плетеные щиты и холодное оружие, а еще восемь человек несли большие матерчатые мешки, крепко завязанные. Эти мешки издавали зловещее жужжание, когда их задевали.

Мы шли через лес, осторожно неся мешки. Небо начало светлеть, когда мы увидели лагерь. Они выставили часового патрулировать пляж, но не подумали об охране со стороны суши. Поскольку больших животных на острове не было, Элизий не оградили стеной.

Мы подкрались к краю поля. Я передал команду вытянуться в линию, быстро идти по направлению к деревне, а когда нас обнаружат – бежать.

Мы проделали уже полпути, когда часовой закричал: «Остановитесь!», а затем: «Бог мой!» Он выстрелил из мушкета.

Мы неслись через поле, безжалостно топча овощи. Услышав выстрел, активисты высыпали наружу, протирая сонные глаза. При виде нас они подались назад с криками ужаса.

Как только мы оказались внутри деревни, каждый, кто нес мешок, рассек его ножом. Наружу вывалились большие помятые гнезда веспоидов и вылетел рой разъяренных насекомых. Пока активисты вооружались, веспоиды набросились на них. Нас они тоже атаковали, но нас от укусов защищала одежда, в то время как активисты были в полном их распоряжении.

Через несколько секунд активисты и их пленники представляли собой вопящую толпу, бегущую к лесу и к морю, подпрыгивая и шлепая себя.

Через полчаса мы собрали их оружие и выловили Анри Вода из моря Тейлора. Веспоиды разлетелись. Активисты, видя, что мы выиграли этот раунд, отступили. У Адрианы один глаз почти полностью заплыл от укуса в щеку, но она все еще была прекрасней всех на свете. Она смотрела на наши лица в масках.

– Есть ли среди вас месье Фэй? – спросила она.

– Это я, – сказал я, избавляясь от маскировки.

Она опять обняла меня, как в лагере кимбрианцев:

– Я знала, что ты придешь!

– Хм… – сказал Вод. – И что ты собираешься делать, негодяй?

– Я? – спросил я, сама невинность. – А что такое? Ничего. У вас тут идеальная демократия; пусть они сами уладят свои разногласия цивилизованным образом. Моя партия будет использовать ружья только чтобы поддерживать порядок. Давай прогуляемся, Адриана.

На пляже я сказал:

– Я должен немедленно вернуться на материк, моя маленькая.

– Уйти? Но ты не можешь… я хотела сказать, почему?

– Катер отправляется сегодня днем, и я должен быть там, если я не хочу провести следующие десять – пятнадцать лет – земных лет – на Турании.

– Не можем ли мы убедить тебя остаться? Кимбрианцы все еще представляют для нас угрозу.

– Нет, дорогая моя. У меня есть свои дела. Но я определенно буду скучать по тебе. – Я издал театральный вздох: – Если бы у меня на Земле была такая девушка, как ты… но, конечно, таких больше нет.

– Так в чем проблема?

На пару секунд я затаил дыхание из страха испортить что-нибудь.

– Ну… э-э-э… эй, ты же не имеешь в виду, что ты бы вышла за меня замуж и тоже поехала, а?

– Определенно, глупенький, если правильно попросить. Но не ты ли мне говорил, что в вашей цивилизации мужчина предлагает руку?

Давайте накинем вуаль на следующие несколько минут. Некоторые вещи священны даже для газетных корреспондентов.

Потом я спросил:

– Ты уверена, что хочешь покинуть Туранию? Она была твоим домом с детства; твои родители здесь…

Она нахмурилась:

– Джеральд, обожаемый мой, хорошо ли ты расслышал, что я принимаю тебя из любви, а не из-за материальных выгод? В противном случае я возьму свое слово назад.

– Понятно.

– Ну, тогда… Если честно, мне безумно скучно в раю этой сельской идиллии. Наши вожди вечно говорят нам, как идеальна простая жизнь в маленькой деревне. Я же предпочитаю большие порочные города, где что-то происходит. Я даже хочу научиться носить одежду. Возможно, я одна из тех похотливых дегенераток, о которых нас предупреждал Вод.

– Ну, давай тогда дегенерировать вместе. Я тоже ребенком получил свою дозу простой жизни в Аризоне.

Я поцеловал ее и повел обратно в Элизий.

Политика в деревне разгулялась. По крайней мере пять человек одновременно держали речи. Один требовал отставки Вода; другой призывал к новому конституционному соглашению; третий настаивал, чтобы его сделали диктатором.

Адриана пошла попрощаться с родителями, а я собирал одолженные припасы с корабля и грузил их в каноэ. Не спрашивая разрешения, мы столкнули лодку и погребли на восток. Налетел буйный шквал, но мы едва его заметили.

Сюрпризы на Турании не закончились. Дождь прекратился прежде, чем мы достигли материка. Когда пелена поднялась, я увидел толпу, направлявшуюся к пляжу. Когда мы подобрались ближе, я понял, что там были и люди, и кимбрианцы. Причем некоторые кимбрианцы несли современные ружья, но остальные казались невооруженными.

Я гадал, что же еще случилось: кимбрианцы вернулись, несмотря на то что мы их побили, или что? Деревня оставалась беззащитной, если не считать нескольких раненных. Я развернул каноэ, готовясь удирать.

Чеслав Кубала проревел:

– Джерри Фэй! Давай сюда! Все в порядке!

Мы сошли на берег. Эти кимбрианцы выглядели более цивилизованными. Вместо одежды они тоже носили свой собственный мех, но на них были широкие ремни, на которых висели какие-то блестящие предметы.

Кубала сжал мою руку и спросил:

– Эта юная леди отправляется с нами?

– Да. Ты помнишь мадмуазель Херц? Теперь она моя невеста.

– Очень приятно! Поздравления и наилучшие пожелания. Я ожидаю еще несколько беглецов из рая. – И Кубала показал на самого яркого кимбрианца. – Джерри, это капитан… э-э-э… Киатиксу Сатциту, так это звучит на интермундосе. Он штурман другого корабля, катер с которого ты видишь.

– Какой катер? – спросил я.

Кубала показал пальцем. Я увидел второй стальной нос над деревьями.

– Боже правый, ты что, не слышал, как он спускался? – удивился Кубала.

– Я был занят другим. А что с кимбрианцами?

– Их корабль тоже на орбите. Похоже, они остановились по той же причине, что и мы, чтобы посмотреть, как идут дела в их колонии.

Капитан Как-там-его сказал на интермундосе:

– Мы должны извиниться перед вами и земной колонией за ущерб, принесенный нашими колонистами. Будет выплачена компенсация, когда мы урегулируем эту щепетильную ситуацию. Мы можем переместить нашу колонию на другую сторону планеты, откуда они не скоро смогут снова войти в контакт с вами.

– Спасибо, – сказал я. – Но почему они на нас напали?

– Мы цивилизованный народ, сэр. Ничего подобного не позволялось на Кимбрии тысячи лет. Некоторые, однако, находят нашу мирную упорядоченную жизнь неподходящей. Группа этих смутьянов получила разрешение поселиться здесь, где они могли бы жить по-своему: беспорядочно, беззаботно, с приключениями, даже раздорами. Мы не знали, что они дойдут до конфликта с вашей колонией.

– Почему они вооружены кремневыми ружьями? – поинтересовался я. – Современные ружья я еще понимаю, или совсем без оружия, как наши колонисты, это я тоже мог бы понять, но к чему это архаическое устаревшее оружие?

– Это все дела Межпланетной комиссии по охране природы. Колонисты хотели современное вооружение; комиссия хотела лишить их любого огнестрельного оружия, чтобы они не истребили фауну. Так что это стало компромиссом. – Кимбрианец сделал паузу. – Цель наших людей была создать… какое слово земляне используют для идеального общества?

– Утопию?

– Благодарю вас, сэр, именно это. Утопию.

Примечания

1

YMCA (Young Men's Christian Association – Ассоциация молодых христиан) – молодежная волонтерская организация. Основана в Лондоне в 1844 году Джорджем Вильямсом (1821–1905), насчитывает около 64 млн участников в более чем 120 странах мира. Целями программ YMCA являются укрепление нравственного и физического здоровья людей, объединение их для общественно-полезной деятельности, воспитание уважения к общечеловеческим ценностям. – Примеч. ред.

2

Эдвард Фитцджеральд. «Рубайат Омара Хайяма». Перевод Осипа Румера. – Здесь и далее примеч. пер.

3

Джордж Дюморье. «Трильби». Перевод Татьяны Лещенко-Сухомлиновой.

4

Искаженная строчка из стихотворения Редьярда Киплинга «Сапоги» (Boots) Перевод Ады Оношкович-Яцыны.

5

Оливер Уэндел Холмс. «Шедевр дьякона» Перевод Сергея Федосова.

6

Льюис Кэррол. «Алиса в Зазеркалье» Перевод Нины Демуровой.

7

Дороти Паркер. «Резюме». Перевод Бориса Бериева.

8

Омар Хайям. «Рубайи». Перевод Сак Тан.

9

Уилфрид Блант. «Гибралтар». Перевод Артема Серебренникова.

10

Джордж Мередит. «Бремя силы». Перевод К. А. Терины.

11

Уильям Шекспир. «Макбет». Перевод Бориса Пастернака.

12

Перевод К. А. Терины.

13

Уильям Шекспир. «Макбет», акт IV, сцена 1 (искаженная цитата). Перевод Анны Радловой.

14

Уильям Шекспир. «Макбет». Перевод Бориса Пастернака.

15

Уильям Шекспир. «Макбет». Перевод Бориса Пастернака.

16

Уильям Шекспир. «Макбет». Перевод Бориса Пастернака.

17

Уильям Шекспир. «Макбет». Перевод Бориса Пастернака.

18

Уильям Шекспир. «Макбет». Перевод Бориса Пастернака.

19

Уильям Шекспир. «Макбет» Перевод Бориса Пастернака.

20

Уильям Шекспир. «Макбет» Перевод Бориса Пастернака.

21

Шаперон – наставник и помощник молодого человека или девушки, когда последним требуется поддержка со стороны взрослого опытного человека, в частности обладающего большими юридическими правами. Термин используется преимущественно во Франции и Великобритании. – Примеч. ред.

Content

Лайон Спрэг де Камп
Ружье на динозавра

Путешествия во времени

Ружье на динозавра

Аристотель и пистолет

Придумки и проекты

Управляемый человек

Внутреннее сгорание

Корнзан всемогущий

Реликт

Судный день

Загородные зарисовки

Благодарность

Обычное дело

Яйцо

Давайте повеселимся

Дальние края

Скверная шутка

«Свои»

Новая Аркадия

Примечания