Синтия Кафка

Пусть она вернется

© Charleston, une marque des Éditions Leduc, 2024

© Соколова М., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

Издательство АЗБУКА®

* * *

Туану, во имя Корсики и любви

«Отсутствие – вещь тяжкая. Тяжелее, чем исчезновение. Потому что про умерших мы знаем, что они не вернутся. В то время как те, кто находится далеко, заставляют нас надеяться».

Филипп Бессон

Пролог

5 октября 2008 года

Я всегда любила все новое.

Начало учебного года, день рождения, первое января.

Эти даты таят в себе возможность изменения привычного порядка.

Поворотные моменты, дающие шанс покончить с прошлым.

Я часто меняла свои увлечения, стиль одежды, друзей.

А потом я встретила Поля.

С ним я забыла прошлое и заглянула в будущее.

Я перешла ему дорогу, устланную добрыми намерениями, и упала.

Сначала попала под его чары, а потом и вовсе забеременела.

Как в сказке.

Только жизнь не заканчивается после хеппи-энда и финальных титров.

Мое падение продолжилось. Я попала в ловушку повседневной рутины, которая вогнала меня в уныние. А если честно – в депрессию.

И даже начало учебного года или новогодние каникулы не помогали мне прийти в себя.

Я плыла по течению.

Вплоть до того дня, когда, чтобы не пропасть окончательно, я сбежала.

Вплоть до того дня, когда я исчезла из своей собственной жизни.

1

15 сентября 2023 года

«Срочные новости. Прошел месяц со дня исчезновения Изабель Досси, но ее семья по-прежнему остается в неведении о том, что с ней стало. Как призналась ее сестра в эфире радио Люксембурга…»

В идеальном мире крышки от контейнеров никогда бы не терялись, шоколад был бы полезен для фигуры, а от подобного сообщения мне не было бы ни холодно ни жарко… К несчастью, я живу не в параллельной вселенной, поэтому всякий раз повторяется одна и та же история. Журналисты вспоминают про исчезновение, и мой разум откатывается на пятнадцать лет назад. Мой мозг – испорченная пластинка, по которой игла проигрывателя неизменно возвращается к одной и той же борозде.

Место, запахи, звуки. Все, что помогло запечатлеть те мгновения в моей памяти навсегда, материализуется в моей голове как по волшебству, хотя больше всего к этому подходит слово расколдовывание.

Тем не менее я все еще чувствую волнение, охватившее меня за мгновение до того, как вся моя жизнь перевернулась с ног на голову.

Накануне того дня, потрясшего основы моего существования, я осталась ночевать у Тимоте, моего соседа и лучшего друга еще с самого детства. Мы слушали музыку и делились сплетнями из колледжа в соответствии со строгими правилами, которые сами же и придумали. Каждая история, об учителях или учениках, должна была ассоциироваться с конкретной песней. Мы называли это «временем болтовни». И до того как заснуть, я наконец призналась Тиму – я не могла от него ничего скрывать – что я догадалась, какой сюрприз они мне готовили на мое пятнадцатилетие, которое должно было наступить завтра.

– Не спеши, Марго, а то разочаруешься. Я, во всяком случае, не в курсе, – заверил друг, а я, скептически улыбаясь, притворилась, что верю, чтобы он не страдал от чувства вины в момент, когда все заорут «Сюрпри-и-из!»

Я уснула, представляя список приглашенных, торт, украшения, подарок. Если повезет, я, возможно, получу iPod, о котором мечтала. Мама витала в облаках с тех пор, как четыре месяца назад родилась моя сестра, но прежние организационные способности пока сохраняла. Я надеялась, что она не опозорит меня перед друзьями. Ее манера держаться со мной как со взрослой «подругой» раздражала все сильнее. Приходилось лишь надеяться, что она хотя бы в этот раз догадается уйти пораньше.

Если бы я знала…

Светофор загорается желтым. Я торможу, останавливаю машину и стараюсь успокоить судорожное биение сердца. Еще несколько километров, и я смогу спрятаться от воспоминаний в суете настоящей жизни. Сейчас пока я не в силах вырваться из собственных мыслей о 27 сентября 2008 года.

Я проснулась очень рано. Накануне я наелась сладкого, поэтому сна не было уже ни в одном глазу. Тим, раскинувшийся на матрасе в позе морской звезды, блаженно храпел. Я знала его достаточно хорошо, поэтому была уверена, что он не проснется в ближайшие часы.

Я репетировала роль удивленной девушки перед зеркалом, усеянном брызгами зубной пасты, и уже было начала гордиться своим отражением, когда с улицы донеслись громкие голоса. Я сразу узнала голос Дельфины, матери Тимоте, а потом голос моего отца, что показалось мне странным. Обычно в субботу утром он мчался в агентство по прокату автомобилей, где работал директором. Никогда не видела, чтобы он брал выходной, особенно в период наплыва клиентов. Из-за жужжания газонокосилки разобрать отдельные слова было невозможно, и я, заинтересовавшись, подошла к окну. Праздник должен быть совершенно невероятным, чтобы папа ради этого не пошел на работу. Сердце переполняли радость и предвкушение.

Однако мое внимание вдруг привлекла одна незначительная деталь. Голос моего отца, всегда такой уверенный, внезапно задрожал и переполнился беспокойством, которое я уже слышала однажды, когда засунула игрушечную саблю себе в нос. Может быть, у него возникли какие-то проблемы с моим праздничным тортом?

Я сосредоточилась, пытаясь понять, что он говорит. Среди сбивчивых фраз без конца и начала мне послышались неуверенность, беспокойство, упоминание поисков, взволнованных друзей и полиции. Это явно не было похоже на проблемы с праздничным тортом.

А потом имя мамы прозвучало вновь, и не один раз, вместе с другими словами, которые мой мозг в тот момент отказался воспринимать.

Я нажала на смыв унитаза. В ванной комнате все еще пахло туалетной водой «Шалимар», которой Дельфина пользовалась все время, что я ее знаю. Мама же, наоборот, постоянно меняла духи: то это был аромат J’adore «Диор», то Flower «Кензо», а то и Trésor «Ланком»… Она никогда не использовала флаконы полностью, бросала один и начинала другой, как будто мечтала попробовать все возможные и самые невообразимые ароматы.

Заметили ли папа и Дельфина, что я за ними подсматриваю, – вдруг они пытались заставить меня как-то себя выдать?

У меня не было сомнений, что если бы я снова легла спать, то к моменту следующего пробуждения все бы исчезло. И я смогла бы развеять это внезапное черное облако, вернувшись в объятия Морфея. В пятнадцать лет мы кажемся себе взрослыми, но остаемся еще абсолютными детьми.

Я собиралась встать, когда жужжание газонокосилки смолкло. Запах скошенной травы смешался с ароматом духов, и я отчетливо услышала, что мой отец плачет. Дельфина охрипшим голосом произнесла слово, которое, видимо, должно было его утешить, но у меня вызвало тошноту.

Потому что в этот самый момент я осознала, что праздник существовал только в моем воображении, а сюрпризом было исчезновение моей матери.

Я останавливаюсь перед пешеходным переходом, чтобы пропустить двух подростков. Держась за руки, они энергично шагают вперед, и я без труда догадываюсь, что у них на душе. Они явно уверены в том, что будущее принадлежит им. Я тоже была похожа на них, пока мой отец не сообщил о том, что моя мать не вернулась домой еще вечером. Я позабыла даже, какие слова он подобрал для этого… В моем мозгу случилось нечто вроде короткого замыкания. Видимо, чтобы смягчить боль.

Тот день по прошествии времени кажется мне чем-то вроде мрачного спектакля с большим количеством действующих лиц и катастрофическим отсутствием связного текста у главных персонажей.

Селия, моя младшая сестра, радостно агукала в автомобильном кресле, стоявшем прямо на земле, – ей было всего четыре месяца. Ее круглые глаза следили за людьми, которых она раньше никогда не видела, крошечные пальчики стремились ухватить всякого, кто к ней приближался. И никто даже и не подумал, что ей пора сменить памперс, хотя от нее исходил запах, не оставлявший никаких сомнений в размерах катастрофы.

Я наблюдала за возбужденным отцом, похожим на лампочку, которая еще светит, но вот-вот перегорит. Он то и дело беспорядочно размахивал руками, нервно жестикулировал и выдвигал тучу идей и планов по дальнейшим действиям. Иногда папа садился на стул, обхватывал голову руками и невразумительно что-то бормотал, обращаясь сам к себе.

В кухне бабушка, мать моего папы, уже готовила со скорбным видом бутерброды для раздачи соседям – они сформировали отряды и поделили округу на секторы, чтобы прочесать их в ожидании, пока полиция начнет следствие, как надеялся отец. Увы, пока что ничего не было понятно: взрослый человек имеет право уходить, когда ему заблагорассудится, поэтому без веских причин никто открывать дело не собирался.

Я старалась держаться между всех этих людей, бродя от группы к группе, таскалась по комнатам, не зная, чем помочь. Несмотря на явное напряжение, я никак не могла осознать серьезность ситуации. Да, мама не вернулась накануне домой, не забрала Селию из яслей, не предупредила ни о чем и не отвечала на звонки и сообщения, но ведь наверняка этому было вполне адекватное объяснение. Коллега плохо себя почувствовала, и мама вынуждена была немедленно ее заменить. Это вынудило ее отправиться в больницу, из которой никак не получалось дозвониться. Это, конечно, какая-то нелепая случайность, и мы все еще будем над ней смеяться. С ней не могло случиться ничего серьезного. Такое бывает только в новостях или в кино, но никак не в Сен-Максимине, где жили всего две с половиной тысячи человек. Только не в нашем районе и не в нашей семье. Нет. Не с моей матерью. У нее было много недостатков, но от этого она не переставала быть моей матерью. Она не могла пострадать априори. Но почему эта мысль не приходила в голову другим? Неужели они не понимали таких простых вещей?

В царившем хаосе никто не поздравил меня с днем рождения, да и я сама о нем забыла, пока Тимоте не просочился между толпой взрослых. Он схватил меня за руку, чтобы отвести в сторонку, и протянул булочку с изюмом, украшенную свечкой. Из кармана он достал добытую дома зажигалку. Язычок пламени на свечке взвился, как свет надежды в этот черный день.

– Мне кажется, самое время загадать желание, – прошептал он, переминаясь с ноги на ногу.

Сердце забилось чаще. Огонь согревал, успокаивал и, казалось, обнимал все мое существо. Происходящее в других комнатах словно померкло, а я тоже горела. Я пообещала себе, что, если мама вернется, я признаюсь Тиму, что влюблена в него.

Я как раз задувала свечку, когда в гостиную ворвался сосед.

– Поль, мы нашли машину Натали на паркинге на вокзале Крей, – сообщил он. В комнате воцарилось молчание, и все взгляды обратились к нему. Я же смотрела на отца, глаза которого засияли от услышанного.

Эта картина навсегда осталась для меня воплощением надежды. Мое желание должно было вот-вот сбыться, мама была уже на пороге, удивленная всем этим безобразием, а Тим должен был стать первым мальчиком, которого бы я поцеловала – ну, если бы он не был против, конечно. А он хотел этого? Не были ли мы слишком юными для любви на всю жизнь?

Надежда горела всего несколько секунд, а потом взорвалась и растаяла дымкой в воздухе.

– Мы поспрашивали в аэропорту, и кассир рассказал, что видел ее, направлявшуюся к выходу на посадку.

– Не может быть! Он ошибается…

Сосед положил руку на плечо отца в утешение.

– Сочувствую, но он узнал ее по фотографии и заявил, что уверен на все сто процентов. И есть еще кое-что… Дверь машины не была заперта, и мы позволили себе заглянуть в нее. Это лежало на пассажирском сиденье.

И он протянул моему отцу пакет, откуда тот, побледнев, достал упакованный в пластик новенький сияющий iPod.

Мои ноги задрожали так сильно, что мне даже на секунду показалось, что они сейчас сломаются и превратятся в миллиарды осколков прямо на полу гостиной, вместе с остальными частями моего тела. Однако в то же мгновение в мозгу вспыхнула мысль – если это действительно случится, мой отец не переживет. Я зажмурилась и сосчитала в уме: один, два, три. Открыв глаза, я обнаружила себя твердо стоящей на своих двоих, как прежде, и этот простой факт уже был первой победой.

Пока все выдвигали гипотезы, я вытащила Селию из ее люльки, поднялась с ней на второй этаж, чтобы поменять памперс, а затем уложила ее в кроватку и включила успокаивающую музыку. Я сидела с ней, пока она не заснула. Меня поразили ее спокойствие и безмятежность, не вязавшиеся с переполохом внизу. Из комнаты я вышла на цыпочках.

Вернувшись в гостиную, я посмотрела отцу прямо в глаза и сказала то, что до сих пор считаю самой страшной ложью в своей жизни: «Все будет хорошо, папа».

В этот момент я стала несущим столпом нашей семьи, ее опорой.

Ну вот я и припарковалась. Посидела в тишине еще несколько секунд и, чтобы последние клочья воспоминаний выветрились, потрясла головой. Я внимательно рассмотрела себя в зеркальце. Все было как прежде. Я вышла из машины и пошла на успокаивающий запах дома моего детства.

2

После традиционного воскресного обеда я возвращаюсь в тишину моей студии. Наконец-то. Я переехала сюда около года назад, и каждый раз, приходя и закрывая за собой дверь, я испытываю одно и то же чувство удовлетворения. Я у себя дома, и это только мой дом. Крошечный, это да, но очень миленький. Сколоченный из контейнеров, но такой уютный. Я вдыхаю ароматы хлопка и иланг-иланга от свечки, сделанной специально для моего домика. Мне нравится, что моя тихая пристань имеет свой собственный запах. Я лелею свой дом, потому что это мое первое собственное жилье в почти тридцать лет. Злые языки могут сказать, что моя независимость – одна лишь видимость; конечно, ведь домик расположился в глубине сада моего отца – но все-таки я стала до некоторой степени свободнее. Чуточку. А хоть чуточку стать свободнее – это лучше, чем продолжать жить в своей детской.

Тем не менее мне так и не удалось отдалиться от отца. Я почти всю неделю ем у него. Все мои планы прилеплены магнитом к его холодильнику, а поскольку я не проявляла особого интереса к перемене места жительства, моя почта тоже вся пересылалась к папе. С понедельника по пятницу наша жизнь катится как по хорошо смазанной колее. Да и в выходные тоже. Селия, моя младшая сестренка, приезжая из школы, освежает атмосферу в доме. Субботы мы проводим вдвоем. Шопинг, стирка, сериалы… Да неважно что, главное – вместе. А в воскресенье папа приносит жареного цыпленка из магазинчика за углом, и мы обедаем всей семьей – Селия, он и я. После десерта и загрузки посуды в посудомойку я обнимаю сестру так крепко, что она в конце концов просит ее отпустить, а затем мама ее подружки отвозит девочек в лицей. Я прощаюсь с папой, вежливо отказываюсь от предложенных им остатков еды и удаляюсь к себе. Тим не заставляет себя ждать.

Мой отец не слишком навязчив, только очень любит разгадывать головоломки. А еще эти его бесконечные смс с вопросами, вернулась я или нет, хотя ему прекрасно видно в окно, как я вставляю ключ в замочную скважину, возвращаясь домой.

На его вопрос «Все нормально?» я, как всегда, отправляю в ответ эмоджи поднятого большого пальца и прибавляю, что мне повезло не попасть в пробку, а затем бросаю телефон на диван и хватаю пульт. Я не знаю, что выб-рать – приключенческий сериал или романтический фильм, когда звонок прерывает мои колебания. Тимоте втискивает свои метр восемьдесят в мой кукольный домик, даже не дожидаясь, когда я открою дверь нараспашку. Мой лучший друг занимает собой все пространство, и рост тут ни при чем: он заполняет его хорошим настроением и сиянием своей улыбки. В другой жизни он точно был уличным фонарем, но в этой он мой маяк.

Однако главной привычкой Тимоте стало никогда не предупреждать меня перед своим появлением. И хотя его визиты стали частью нашей повседневности, я не могу отказать себе в удовольствии упрекнуть друга.

На самом деле я ворчу лишь для вида, пока он целует меня в макушку. Эту привычку он приобрел в тот же день, когда обнаружил, что в течение всего нескольких недель вытянулся как сорняк на двадцать сантиметров выше меня.

– Ну, надо ж было предупредить.

– Да я же послал почтового голубя с запиской, что скоро буду, ты не получила?

Это замечание вызывает невольную улыбку на моих губах.

– Он, наверное, ломился в другое окно, несчастный, – продолжает Тимоте с наигранным беспокойством.

– О, черт, а не его ли мы съели вместо курицы сегодня на обед?

– Бедный голубь Рауль! Надеюсь, Поль хотя бы подал его с горошком?

И мы смеемся как два подростка, потому что превращаемся в них всякий раз, когда встречаемся.

– Чем бы ты хотел заняться? – спрашиваю я, хотя наше расписание ни разу не менялось с тех пор, как я живу здесь.

– Да я думаю пойти грабануть банк, прыгнуть на тарзанке в пропасть или открыть модный бутик в городе По. Там можно было бы продавать головные уборы, а назвать его «Шапо». Но если ты считаешь, что у меня нереальные запросы, то посмотреть сериал тоже было бы прекрасно.

– Мне больше нравится бутик в городе Мо, продавать там купальники и назвать «Морж». Круто, правда?

– Давай, переезжаем завтра, – соглашается он и бросает взгляд на свой телефон, который разрывается от сообщений.

– Ну если кто-то готов предложить тебе что-то получше, то я не претендую. Можно спокойно поменять планы, о’кей?

Отключив звук, Тим убирает телефон в карман.

– Я планирую развалиться на вот этом диване.

Я сдерживаю вздох.

– Ну, я серьезно… Синди небось мечтает провести выходной с тобой.

– Ты меня выгоняешь?

– Нет, конечно, я просто напоминаю, что тебя ждет кто-то поинтереснее…

– Ты – самая интересная, – возражает Тимоте, и я закатываю глаза. В отличие от меня, Тимоте окружен друзьями, с которыми он занимается всякими экстремальными видами спорта, и уже месяц встречается с новой подружкой, Синди, не сводящей с него преданных глаз. Он не сидит на месте ни секунды. А я наоборот – ужасная занудная домоседка. Но мы можем проводить вместе дни и ночи, и я не исключаю, что во многом это его инициатива. Если бы на свете существовала награда «За верную дружбу», стены квартиры Тимоте были бы увешаны грамотами. И, хотя я стесняюсь ему об этом сказать, я очень благодарна за поддержку, идущую еще с детства. Он – мой глоток воздуха. С ним я ощущаю себя наконец почти свободной и не боюсь его суждений.

Однако меня регулярно мучает одна и та же мысль: а не будет ли ему лучше без меня? А вдруг он тоже об этом думает?

– А вот и закуски! – радостно восклицает Тим при виде салатницы с конфетами и печеньками на столике.

Он перепрыгивает через спинку дивана прямо на подушки и похлопывает по ним, приглашая меня присоединиться.

Я зажигаю свечку и с легким сердцем тоже плюхаюсь на диван.

Первые три серии мы смотрим в молчании. Нам не нужно разговаривать, чтобы чувствовать себя уютно вместе. На мой взгляд, это одно из замечательных преимуществ дружбы – нет нужды судорожно искать тему для беседы. Дружба расслабляет, она не требует подзарядки после встречи – друзьям не нужно притворяться.

Когда стриминговая платформа предлагает перейти к очередной серии, Тим берет пульт и переключает на новости. С серьезным видом он убирает звук и поворачивается ко мне. Я подавляю зевок.

– Ну, ты успокоилась? Надо поговорить.

Мое тело резко сжимается. Я откладываю надкушенную конфету на столик.

– Была спокойна, пока ты не задал этот вопрос. И что случилось?

– Твой день рождения, – заявляет он небрежным тоном. – Через две недели, и я давно хотел тебе сказать, что надо отметить это событие. С нашими.

«Наши» – это его компания, а не моя. Они меня терпят, без всякого сомнения, только потому, что Тим таскает меня за собой как группу поддержки. Я готова иногда проводить вечер с ними, чтобы сделать приятно другу детства. Но праздновать день рождения…

– Без меня, – заявляю я твердо и откусываю конфету, чтобы поставить точку в обсуждении. Но только тот, кто плохо знает Тимоте, решит, что на этом обсуждение вопроса закончилось.

– Ты ничего не поняла, Марго. Без тебя день рождения не имеет смысла. Вдобавок тебе же исполняется тридцать…

Он делает умоляющее лицо, рассчитывая на свою неотразимость, – обычно это срабатывает, но не в этот раз.

– Ты прекрасно знаешь, что я ненавижу этот день.

– Неправда, ты его любила, тогда, раньше…

Тут он осекается, словно обжегшись, но уже слишком поздно. Мои щеки начинают гореть. Я прямо чувствую, как это «раньше» пульсирует болью. Оно горит светящейся жирной надписью. Раньше. Когда это было, раньше? Раньше я была моложе. Беззаботнее. Будущее представлялось счастливым и беспроблемным, и мне не было страшно стремиться к нему. А сейчас мне кажется, что это было давным-давно. Теперь все надежды умерли и похоронены.

– Ой, извини. Я не хотел…

– Напоминать о плохом? Ну исчезла и исчезла, проехали.

Я произнесла это жестче, чем хотела. Тим повесил голову со скорбным видом.

Конечно, я чувствую себя виноватой, глядя на него, Тимоте этого не заслуживает. Я бы хотела стереть свою первую реакцию, заменить на «хорошо, давай устроим праздник». Даже согласилась заняться чем-нибудь вне зоны моего комфорта, лишь бы он улыбнулся. И больше всего мне хотелось бы, чтобы исчезновение моей матери осталось в прошлом, чтобы она не возвращалась ко мне бумерангом, как только кто-то заговорит о ней, о пропаже или дне рождения. Я бы хотела и правда стать такой равнодушной, но пока только делаю вид. А еще мне ужасно хотелось признаться в этом другу, единственному, кто оставался со мной все эти годы и кто мог бы меня понять. Но я не в силах, особенно сегодня, после того, как утром мой гнев стал сильнее горя. Я твердо решила, что раз мы никто для моей матери, то и она больше для меня не существует.

На мгновение я смыкаю веки и медленно считаю в уме. Один. Два. Три. Этот способ я использую для того, чтобы успокоить навязчивые мысли. Чтобы закопать прошлое как можно глубже и сделать счастливый вид. Словно песня в моем внутреннем плейлисте оказалась вдруг слишком грустной, поэтому я «жму» на следующую и концентрируюсь на друге.

– Знаешь, чего бы я на самом деле хотела на день рождения? – спрашиваю я, изображая радостное настроение в попытке вернуть прежнюю легкость.

Тимоте смотрит на меня с интересом. Мне нужно предложить идею, которая захватила бы и его. Я же его должник. Все годы нашей дружбы 27 сентября он проводил с нами – Селией, папой и мной. Смирялся с днем Тоски, когда я старалась всячески не думать о матери, но каждый мой вздох был для нее, где бы она ни была и что бы ни делала. В этот день не было и минуты, чтобы я не спрашивала себя, помнит ли мама об этой дате, ненавидя ее за все, что она сделала. Все, что она сделала со мной.

– Нет, но сгораю от нетерпения узнать.

Я поворачиваюсь к экрану телевизора, поджав губы и изо всех сил стараясь придумать хоть что-нибудь. По телевизору показывают фильм про альпинистов. А вдруг мне понравилось бы это занятие? Упорно двигаться вперед, преодолевать себя, чтобы забыть, чтобы возродиться. Отбросить страхи в пропасть и оставить на вершине все принципы, что портят мою жизнь. Жить по-настоящему, без страха. Сказать себе, что жизнь одна, и воплотить эту теорию на практике.

Я приставляю палец ко лбу, и Тим копирует мой жест, смеясь.

– Включаешь особый режим?

Он заражает меня своим весельем, и я улыбаюсь. Мой взгляд по-прежнему прикован к экрану, на котором теперь показывают выставку корсиканских художников – я ищу способ окончательного примирения, когда вдруг мое сердце пропускает удар. Нет, даже не так. Оно замирает.

Я падаю в пропасть без дна, мне не за что ухватиться. Завороженно смотрю на экран.

Я только что встретилась взглядом с матерью.

3

Еще с самого исчезновения матери мне часто казалось, особенно в первые годы, что я вижу ее в толпе. Обычно это длилось всего пару секунд. Мое тело дрожало от предчувствия. Чаще всего это была чья-то спина на улице, в очереди в кассу магазина, на рынке у прилавка с цветами, скрючившийся силуэт бездомной женщины возле булочной. Ведь казалось возможным все, что угодно. Она могла быть в любом месте. Однако моя надежда гасла всякий раз, как я встречалась взглядом с вероятной кандидаткой.

Иногда я ощущала болезненный укол, наталкиваясь на ее отражение в зеркалах. «Мы с тобой как точные копии, ты моя мини-версия», – говорила мать с восторгом. Я на самом деле ужасно на нее похожа – тот же нос с горбинкой, те же густые каштановые волосы. Я унаследовала ее пухлые губы, миндалевидные глаза и даже крошечные мочки ушей. Единственное, что у нас было разным – это цвет глаз, поскольку в генетической лотерее я выиграла зеленые радужки отца.

Но на этот раз я видела не себя или незнакомку. Я бы легко отдала руку на отсечение, что на экране было лицо моей матери.

Губы Тимоте движутся, но я напрасно пытаюсь сосредоточиться на его лице, я слышу только ужасный гул в ушах. Как будто рой пчел орудует там отбойными молотками.

Пятнадцать лет назад полиция не нашла достаточно доказательств, чтобы открыть дело, и быстренько пришла к заключению, что моя мать уехала по собственному желанию. Но мы с папой так и не смогли в это поверить. По крайней мере, в первые месяцы. Мой отец, решив во что бы то ни стало выяснить, что случилось, ради нашей семьи, особенно после отказа судьи возбудить дело, обратился в благотворительную ассоциацию по поиску пропавших. Он развешивал объявления о пропаже везде, где только мог.

Это занимало не только его рабочее время, но и все свободные часы. Папа приходил на работу с единственной целью – расклеить фотографии жены и номера телефона на задние стекла сдаваемых в аренду автомобилей. Ему казалось, что чем больше машин будут ехать с этими наклейками, тем больше шансов найти ее. Это все должно было закончиться головокружительным сюжетом о воссоединении на телевидении, типа тех, что показывают в разных популярных телешоу. Но не вышло.

– Марго, не пугай меня, – встревожился Тимоте. – Моргни, скажи хоть что-нибудь! Позвать врача? Папу?

При упоминании об отце я нахожу в себе силы покачать головой. Только не папу. После стольких лет метаний между надеждой и горем, после сплетен и косых взглядов он наконец-то обрел относительный покой, и я не хочу его нарушать.

– Можно мне воды…

Тим тут же бросается в кухню и приносит мне пластиковый стаканчик с водой. Он боится, что у меня будет нервный срыв и я запущу стаканом в стену? Должно быть, у меня совсем безумный вид. Я благодарно киваю и делаю несколько глотков, стараясь привести мысли в порядок. Что же я чувствую, в конце концов? Обиду? Страх? Ненависть? Все вместе по чуть-чуть. Если бы эмоции имели цвет, то чувство, которое я ощущаю, было бы темно-коричневым. Смесь красного гнева, желтой надежды и черной обиды. Вдобавок темно-коричневый явно не самый симпатичный цвет.

На несколько бесконечных секунд в моем домике воцаряется тишина.

У меня такое ощущение, будто я застряла в стиральной машине. Режим тщательной стирки, температура шестьдесят градусов. Замачивание, отжимание. Центрифуга прижимает меня к дивану.

– Как ты себя чувствуешь? Что с тобой?

Мой друг пытается заставить меня говорить, но мне хотелось, чтобы он догадался сам. Может быть, мне показалось и это воображение разыгралось накануне роковой годовщины. Картинка должна заменить слова, и я включаю перемотку. В замедленном темпе проплывают грандиозные панорамы, толпы радостных туристов, лазурные морские волны, улочки очаровательной деревеньки. Когда камера заглядывает в полную книг часовню, я замедляю видео, и мы видим там еще и выставку живописи. Наши глаза впиваются в экран, я нажимаю на паузу. Кровь, тоже темно-коричневая, бежит по моим жилам быстрее, бьется в висках и в запястьях. И я пожираю взглядом картину на экране – на ней изображена моя мать.

Цвет волос немного другой, кожа посмуглела, лицо похудело. Но это не ошибка. Я не могу ошибаться. Не на этот раз.

– Вау… Теперь понятно, – замечает Тимоте, явно тоже потрясенный увиденным.

Никаких «ты уверена» или «ну похожа, да». Он ее узнал, как и я. Мы некоторое время молчим. Когда я вновь решаюсь заговорить, то с трудом узнаю собственный голос.

– Корсика, серьезно? – выдавливаю я с горечью.

Это одно из немногих мест, где никто никогда не видел мою мать. А нам звонили. Люди видели ее в Париже, Марселе, Нанте или Ницце, в поезде или на перроне вокзала. В нескольких местах одновременно, я даже задавалась порой вопросом, не клонировали ли ее. Но ни разу на Корсике.

Мой лучший друг смыкает челюсти, и я вижу, как он пытается сделать бодрый вид.

– Это же только картина, может, ее там никогда и не было.

– Ну и вообще, может, это вовсе не она, – пытаюсь я убедить саму себя, прежде чем снова взглянуть на экран.

Тим секунду колеблется, однако природная непосредственность берет верх.

– Марго, я понимаю, ты не хочешь о ней говорить и все это в прошлом… Но если бы вдруг ты получила возможность проверить, то захотела бы ты?

Я откидываю голову на спинку дивана. После долгих лет жизни без матери, будто ее никогда и не существовало, говорить о ней вслух кажется чем-то противоестественным. Но я все-таки отвечаю:

– Я ведь уже задавала себе этот вопрос миллиард раз, но ответа так и не нашла. Сначала я думала, что да. Желание знать, что случилось, помогало мне в самом начале. Когда мы вообще не знали… ты помнишь.

Тим подбадривает меня улыбкой.

– Тогда я могла бы сочинить полсотни разных историй о том, что с ней случилось и почему мы не смогли ее найти, – замечаю я с горечью, вспомнив бессонные ночи, которые я провела, уставившись в потолок. – Будь уверен, кто-то из «Нетфликс» уже бы нанял меня писать сценарии, если бы получили расшифровку моего мозга.

– В каком жанре?

– Например, она случайно упала в овраг и потеряла память, но, увидев меня, сразу все вспомнила. Или после похищения смогла освободиться от цепей, влекомая одним лишь желанием меня увидеть. Или суперсекретная миссия тайного агента не позволила ей попрощаться со мной, но она думала только обо мне в бункере на другом краю света. Мать всегда была благороднейшей личностью в моих фантазиях и всегда стремилась вернуться ко мне.

Тимоте подсаживается поближе ко мне, и его тепло меня успокаивает.

– Ты никогда об этом не рассказывала… – бормочет он.

Я стараюсь разрядить атмосферу шуткой.

– О, это продлилось всего сто сорок восемь дней…

На его лице недоумение. Шутка не удалась.

Вплоть до того сто сорок восьмого дня я отмечала отсутствие матери на листочке, пряча его под учебниками. Четыре прямых палочки, пятая диагональю перечеркивает первые четыре. Как если бы я оказалась на необитаемом острове. «Исчез один лишь человек – и мир стал безлюден», – писал Ламартин[1], и его цитата казалась мне вдохновленной моей семейной историей.

– Сто сорок восемь дней?

– Пока не пришли из ассоциации.

Я помню, как нас переполнила надежда, а затем сокрушило потрясение, случившееся после. Поначалу волонтерка из Ассоциации по поиску пропавших уговаривала нас теми же фразами, что и полиция: «По французским законам любой взрослый гражданин в здравом уме имеет полное право исчезнуть, а также, если его найдут, отказаться сообщать свое местоположение родственникам». Мне эти заготовленные заранее фразы казались полной абракадаброй. Это же не про нас, это нас не касается? Это же просто такая формулировка? Увы, все оказалось иначе. Закончив свою обязательную часть монолога, она немедленно и резко сорвала утешительную повязку с глаз. Кто-то из ассоциации встретился с моей матерью. Она была жива, здорова, в своем уме, хотя и очень удивлена тем, что ее допрашивали. По словам волонтерки, она сбежала не потому, что «разлюбила» семью, а из-за инстинкта самосохранения. Получалось, что она больше не хотела нас видеть, потому что это было «слишком болезненно для нее». Как будто нам-то это было раз плюнуть, мы-то все это время в носу ковырялись, не зная, чем еще заняться.

– И тогда ты прекратила? – вырывает меня из моих мыслей Тим.

Мне требуется пара секунд, чтобы вспомнить, о чем шла речь. Хочу ли я проверить, действительно ли это она, узнать, где она живет? Ведь за прошедшие пятнадцать лет мать так ни разу и не дала о себе знать.

– Да. В тот день я решила полностью и навсегда вычеркнуть ее из жизни. Волонтерка пыталась нас уговорить подождать, вдруг мать передумает, надо якобы оставить дверь открытой, такие ситуации встречаются, ведь именно женщины в семьях склонны к подобному. Но все было напрасно, я перестала ее воспринимать. Я глубоко зарыла все надежды и сомнения. Будущее в форме вопросительного знака казалось слишком болезненным. То, что мать имела право так просто вычеркнуть нас из своей жизни, при том, что у нас не было никаких прав, кроме как продолжать верить, выглядело бесчеловечным.

После визита волонтерки атмосфера у нас дома изменилась. Ее признание дало начало новой эпохе. Наступили времена, когда после всех переживаний нам осталось только гадать, вернется ли она однажды или мы не увидим ее больше никогда. Это был период упадка, уныния и бесконечных раздумий: что же мы такое совершили, чтобы она захотела сбежать? Мать бросила нас или повседневность, ставшую невыносимой? Хранила ли она какие-то секреты, которые нельзя разглашать, или просто не могла больше нас выносить? Этот период оказался еще хуже предыдущего. Мои оптимистичные утопические сценарии превратились в кошмары, в которых при встрече со мной моя мать, так и не узнав меня, удалялась куда-то вместе с новым семейством.

Хочу ли я пережить подобное в реальности? Нет. Тысячу раз нет.

– Но найдя ее, ты могла бы получить объяснения, – слабо противится Тимоте, будто читая мои мысли.

И он не ошибается. Опыт пятнадцати прошедших лет подсказывает мне, что больше всего на свете я не люблю неведение. Огромные списки вопросов без ответов. Жить в слепоте. А вдруг путешествие по следам портрета с выставки на Корсике могло бы помочь мне узнать правду и обрести наконец покой?

Я поднимаю глаза на Тима, и шепчу:

– Вот чего я хочу на день рождения.

– Чего?

– Правды.

19 февраля 2009 года

Я сижу на парапете, болтая ногами, и, устремив взгляд к горизонту, любуюсь небом – оно играет последними зимними красками в свете погружающегося в волны моря. И вдруг я ощущаю ее в себе, в самой глубине, ту полноту бытия, за которой я так долго гналась. Я нашла свое место. Другого выхода в конечном итоге просто не было. Здесь и сейчас я ощущаю себя полностью собой.

Дрожь пробегает у меня по спине.

Наконец-то я поняла, где мое место.

Все мои блуждания имели на самом деле одну-единственную цель – эту деревеньку на краю обрыва над морем. Этот благословенный уголок, где просто бродить – уже искусство наслаждаться жизнью. Здесь время течет с другой скоростью. Оно не мчится со скоростью секундной стрелки. Его можно ощутить на рассвете, когда солнце выплывает из-за гор, и на закате, когда оно тонет в море. Времена года задают ритм. Летом время растягивается, а зимой, когда кустарник поглощают сумерки, тихо сжимается. Но здесь оно со всеми дружит, успокаивает, утешает, примиряет. Время способно залечить мои раны, исцелить мое прошлое и меня саму.

Когда я приехала сюда пять месяцев назад, то была как пазл, который я все пыталась собрать когда-то. Развалившаяся на тысячу кусочков. Я была никем. И вот я полностью восстановилась.

Благодарить за это я должна Лину – она помогла мне найти себя.

Только она, и только в этом месте обладала способностью меня собрать.

Я слепо доверяла ей с того раза, когда она очень давно спасла меня впервые. С тех пор только Лина способна восстановить стену между мной и моими страданиями. Этот дар связал нас самыми прочными нитями, которые невозможно порвать. Это сильнее любого общения.

Конечно, после стольких лет нам понадобилось некоторое время, чтобы вновь привыкнуть друг к другу, но нам это удалось.

Она встретила меня в огромном доме, угнездившемся в самой верхней части острова, и мы делим его с Жероминой, пожилой женщиной с обветренным лицом. Она зовет ее Бабуля. Она взяла все в свои руки, освободив меня от забот и трудностей. Как сегодня утром, когда неизвестно откуда взявшаяся женщина требовала у меня объяснений по поводу исчезновения. Я впала в ступор, но Лина успокоила и вместо меня ответила на все вопросы. Она меня защитила. И будет защищать всегда, она обещала.

И вот результат – я возродилась. Ушли мучительные мигрени, приковывавшие меня к кровати, груз, давивший на плечи и сжимавший сердце, растворился.

У меня такое чувство, что я сбежала от призраков, гнавшихся за мной по платформе на вокзале, и села в поезд в направлении новой жизни – какая же пришла легкость!

Я чувствую полный покой.

Каждый день я иду куда глаза глядят. Рву цветы, вдыхаю ароматы, впитываю красоту. Здесь никого – за целый день я встречаюсь лишь с собственной тенью.

Красота острова создает вдохновение. Я рисую, пишу ручкой и маслом, вырезаю, клею. Творю.

Не надо больше принимать решения, волноваться о прошлом и будущем. Лина занимается всем тем, что убивало меня. Мне больше не надо заботиться о том, что обо мне подумают. Она всем управляет. А мне надо только быть самой собой, и это свобода. Чудо.

Надо же, достаточно было приехать сюда, чтобы начать жить.

4

Звонок телефона грубо лишает меня последних жалких минуток сна, которые я пыталась урвать у бессонной ночи. На экране светится фото моей сестры. Я резко провожу пальцем по экрану, и мой живот сжимается от тревоги.

– Селия, ты в порядке?

– А что-то случилось? – бурчит она с беззаботностью подростка.

– Сейчас восемь утра. Ты разве не должна сидеть в классе?

– Учитель математики в отъезде, из наших никто не приехал. А ты как?

Мне сразу легче дышать, но в мозгу выскакивает новый повод для стресса. Я вдруг вспоминаю вчерашний вечер с Тимом.

– Нет. Да. Я…

– У тебя такой голос, случилось что?

– Я забронировала два билета на Корсику, – я вздрагиваю, внезапно осознав нелепость ситуации.

Селия изумляется так громко, что у меня дрожат барабанные перепонки.

– Что? Клево! А с кем едешь?

– С Тимом… Летим послезавтра. Я написала в мое агентство, что меня не будет две недели.

– И отлично! Здорово, что ты на это решилась, ты ведь даже носки выбираешь тысячу лет…

– На самом деле не надо было так спешить.

– Как так вообще вышло? Ты была пьяная?

– Да нет, но… я не подумала, как следует. Внезапно поняла, что мне это очень необходимо, но это была ошибка.

– Да почему? Разве отпуск – это плохо?

– Ну это не совсем то, что ты думаешь.

– А что я думаю? – спрашивает Селия. – Погоди-ка… неужели вы с Тимом наконец вместе?

Я ощущаю небольшой укол в области сердца. Раньше, до того как моя мать пропала, я была уверена, что наша дружба превратится в любовь из сказок про фей и принцесс. Но после того рокового дня, когда на мои плечи легли все эти тревоги и заботы, я отодвинула в сторону все юношеские мечты и больше так и не осмелилась в них признаться. И только моя сестра верит, что мы когда-нибудь будем вместе.

– Посмотрим! Ладно. Я тебе сказала, но обещай, что ничего не скажешь папе, пока я его не подготовлю, о’кей?

Сестра клянется, прижав руку к груди, пока я пытаюсь найти подходящие слова.

– Вчера я видела по телевизору одну передачу, кажется, она может помочь напасть на след мамы.

Я вижу, как ее охватывает беспокойство, а ее глаза темнеют.

– Селия?

– Да, слушаю тебя, – бормочет она сквозь зубы.

– Что ты об этом думаешь?

– Честно? Да ничего я не думаю. Это ты с ней жила. А я ее вообще не знаю. Моей мамой стала ты. Если даже ты ее найдешь, мне нечего ей сказать. Для меня она просто фотка, которую забыли в альбоме.

Я закрываю глаза и считаю про себя. Раз, два, три. Что это со мной, в самом деле? С нашей семьей все в порядке. Мы нашли равновесие, пережили горе и, по крайней мере снаружи, выглядим нормально. А эта передача растоптала и поставила под сомнение с таким трудом достигнутое благополучие.

Моя сестра видит, что я расстроилась, и говорит с нежностью:

– Ну прости, я не хотела, чтобы тебе было плохо. Если ты хочешь провести расследование или что-то типа того, давай. О нас с папой не волнуйся, о’кей?

Я сглатываю, не в силах понять, что дальше делать.

– Не извиняйся. Я увлеклась… И в полном ступоре.

На ее очаровательной мордашке расцветает улыбка – как правило, это значит, что у нее родилась идея.

– А ты карту вытянула?

На прошлый Новый год сестра подарила мне набор начинающего оракула «Оракул счастливых дней».

Достаточно вытянуть карту, и ты получишь утешение и поддержку. Я думала, что коробка будет пылиться на полке, однако, вопреки всем ожиданиям, мне понравилось ежедневно предсказывать самой себе будущее. А еще я отправляю прогноз на день рано утром сестре в WhatsApp вместо приветствия. Конечно, это все полная ерунда, но мне плевать. Это словно ежедневое печенье с предсказанием.

– Еще нет, – отвечаю я, заходя на кухню. Прислонив телефон к шаткой опоре в виде чашки, я вытаскиваю карту наугад.

– Ну и?

Я зачитываю надпись:

– «Погружение в прошлое иногда помогает улучшить настоящее».

Мое дыхание прерывается, а сестра восклицает:

– Видишь, это знак! Карты НИКОГДА не ошибаются! А еще ты сможешь побыть наедине с Тимом. Кто знает, вдруг вы наконец поймете, что созданы друг для друга.

– Не говори ерунду, – решительно возражаю я.

– Ну, давай, дай мне помечтать, – настаивает сестренка. – Пляжный песок, сияющий день, признание в любви… Как романтично! Но мне сдается, что папу надо предупредить, что ты уезжаешь. Как ты собираешься ему сказать?

– Не знаю.

После разговора с сестрой я еще пару минут думаю над ее вопросом, когда внезапно получаю смс от Тима: «Ты мне нужна. В 14 в кафе?»

Хотя тон послания самый обычный, я ощущаю в экономии слов некую непривычную серьезность. Остается только ломать голову, что ему понадобилось мне сказать? Вчера, купив во внезапном порыве, больше похожем на помешательство, билеты на самолет, мы обговорили все дела, которые нужно было уладить, какие расследования провести, в какие места съездить. Нам удалось найти адрес выставки в деревне под названием Лури и даже список художников, чьи работы там были выставлены, – место находилось на мысе Корсика. Это уточнение убедило нас, что расследование надо вести в той части острова. Что еще Тим мог обнаружить? Имеет ли это отношение к путешествию? У меня скрутило желудок. Тем не менее я отвечаю бодрым эмоджи, чтобы не выдавать беспокойства.

Легче сказать, чем сделать. Утро заканчивается прокручиванием миллиона сценариев в голове.

Наступает обеденное время. По понедельникам папа не работает, и разогревает к обеду оставшиеся с выходных угощения. Я стучу в дверь и тут же открываю ее. Наши привычки уже давно сложились. Я знаю, где он и чем занят.

Прежде чем переступить порог кабинета отца, я секунду наблюдаю за ним. Он поглощен своим новым пазлом и даже не заметил, как я вошла. Это увлечение помогает ему не падать духом. Когда-то он посмеивался над мамой, которая дарила ему всё новые наборы, но после ее ухода папа погрузился в них со страстью. Наверное, ему казалось, что если сложить все детали пейзажа, то решение придет само собой. Жена вернется, если правильно сложить разбитый на тысячи осколков кусок райского пляжа. Так лихой директор фирмы превратился в депрессивного пазломана.

Он поднял очки на макушку, вокруг которой топорщатся остатки волос. Запущенная борода отросла: папа никогда ее не брил, считая, что и так красивый, и волосы его давно скорее ближе к цвету соли, чем перца. Он начал выглядеть на свой возраст, на пятьдесят два года. При этом выражение лица, наоборот, больше подошло бы ученику начальной школы, старающемуся написать свое имя, не перепутав ни одной буквы. Забавно угадывать все его движения заранее. Я бы деньги поставила, что он проведет рукой по всем деталям, шевеля пальцами и будто притягивая нужный кусочек. Победа. Но это было несложно. Я знаю все о его привычках, манере двигаться, его заиканиях. Как ему нравится снимать ботинки, приходя с работы. Как он сжимает и разжимает губы, прежде чем что-то сказать. Как он цокает языком, когда размышляет.

Я знаю все подробности, поскольку именно я заботилась о папе и все его слабости и уязвимости были у меня перед глазами. Мы узнаем людей только после плотного общения со всеми сторонами их личности. И если кто и страдал, то это именно он.

Помимо груза вины и горя, отцу пришлось вынести все районные сплетни, которые немедленно усадили его на скамью подсудимых. Мы не могли выйти из дома, чтобы за нами не следовали любопытные и осуждающие перешептывания. Взгляды, которыми все смотрели на нас с сестрой, переполняли сочувствие и жалость. «Бедные малышки» – так нас звали отныне. А мой отец, услыхав очередную сплетню, стискивал зубы.

Слухи превращались в досужие разговоры, проникали в отношения, раздувались и искажались. В основе лежала распространенная уверенность, что мамы просто так не исчезают, что мама где-то тут, совсем рядом. В шести футах под землей в укромном уголке нашего сада, среди мусорных завалов, в старой морозилке – версия зависела от рассказчика. Ни одна из них не была ни на чем основана и, конечно, была совершенно бездоказательна, но так устроены люди. Я смогла понять это только позже, когда взглянула на ситуацию со стороны. Когда женщина растворяется где-то в природе, ее партнер немедленно становится мишенью всех указательных пальцев в округе, и в большинстве ситуаций вполне справедливо. Тех, кто готов был поверить, что мой отец был исключением, было совсем немного. Презумпция невиновности хороша в теории, но отнюдь не в крошечном городишке, где ты у всех на виду. Эти переживания заставили нас замкнуться в себе, отказаться от общения со многими, оставив вблизи только тех людей, на которых можно было положиться. Я тоже стала подозрительной, почти дикой. И даже сегодня мне очень трудно доверять людям.

Несмотря ни на что, мы с отцом и сестрой остались очень близки. Вместе мы будто шли в темноте, стремясь найти выключатель и получить немного света.

И я боюсь, что мои слова вновь сгустят тьму.

Папа поднимает голову от пазла, и его лицо озаряет нежная улыбка, когда он видит меня в дверном проеме. Меня накрывает теплая волна любви.

– Как ты, малыш? Уже полдень?

– Да, но не беспокойся, я поздно завтракала и пока не хочу есть.

– Супер, тогда я продолжу.

– А что ты собираешь?

– Озеро Анси[2]. Это так красиво, я покажу, когда закончу.

– А ты там бывал когда-нибудь?

Папа колеблется. Это могло остаться незамеченным, но в его секундном замешательстве скрывается печаль. Мы никуда не выезжали из дома с тех пор, когда я была подростком. В нашей жизни было много нежных и милых событий, мы много смеялись и радовались и совсем не собирались всю оставшуюся жизнь прожить в тоске. Да у нас и не было такой возможности – Селия была прирожденным клоуном и постоянно разряжала атмосферу, веселя всех. Наш отец изобрел для нас другую действительность. Когда сестра была еще совсем девочкой, они провели все лето в палаточном лагере в нашем же саду. Но все остальное время он оставался пленником дома. «А вдруг?» – повторял он постоянно. Папа никогда не уточнял, что имел в виду, но я знала, о чем он говорил. Вдруг зазвонит телефон. И вдруг она вернется. Чтобы не сойти с ума, он стал страстным поклонником пазлов и приверженцем «а вдруг». Однажды, возможно, отец осознал, что пора остановиться, однако привычка стала настолько сильной, что отказаться было уже труднее, чем продолжать.

– Я бы очень хотел, но увы, никогда не был. Но скоро я повешу картину в гостиной и буду любоваться видом каждый день!

Мне становится особенно больно, когда я понимаю, что все места, в которых отец хотел бы побывать, он видел разбитыми на кусочки и собирал их из картона. Я спешу скорее сменить тему.

– А вообще как дела у фанатов пазлов?

Он внезапно краснеет.

– Все хорошо. Только я не смогу поужинать с тобой в четверг. Карин пригласила меня к себе на ужин, она собирается испечь гигантскую пиццу. Но если ты против, я все отменю.

Мне это снится, или он похож на школьника, который идет на первое свидание?

Восемь лет назад, когда у Селии в школе устраивали внеклассные часы, он принес в школу гору коробок с пазлами и провел с ее одноклассниками несколько занятий, показав преимущества подобных игр. Учителю это очень понравилось, и он предложил отцу создать клуб. С тех пор около десятка фанатов собираются каждый вторник и четверг в зале, предоставленном мэрией. Но на этом они не остановились. Ребята раздобыли на блошином рынке огромный пазл, мастодонта из тридцати тысяч кусочков и еще несколько других с изображением диких животных. Все собранные полотна вместе будут длиной около шести метров. Они не стали собирать его, уединившись в своем углу, а позвали школьников и жителей дома престарелых заняться этим всем вместе. Этот амбициозный коллективный проект требует тщательной подготовки, и ею занялась Карин, разведенная пятидесятилетняя женщина, вступившая в их клуб несколько месяцев назад. Она вложила много усилий в проект, и это явно радует моего отца по нескольким причинам.

Папа никогда не встречался с кем-то другим. То ли он ждал жену, то ли ему было настолько стыдно и он ощущал себя таким виноватым, что не мог подумать о ком-то другом. В любом случае всем новым женщинам немедленно сообщали: супруга этого мужчины сбежала, берегитесь! Но Карин, похоже, лишь посмеялась над всеми сплетниками, во всяком случае слухи вдруг прекратились. Очевидно, что я всем сердцем желаю папе наконец обрести счастье.

Я замолкаю, осознав, что если сейчас расскажу ему о матери и о моем решении отправиться на поиски, то это может свести на нет все достигнутые результаты. Станет ли он ужинать с Карин, если я сообщу ему о своем открытии и планах? Нет. Определенно, это плохая идея.

5

К условленному часу я отправляюсь в кофейню в торговом центре. Она служит нам с Тимом штаб-квартирой с тех пор, как он работает в этом районе. В последние годы открылось множество баров с куда более уютной атмосферой, но мне дороги наши привычки. Я в целом люблю, чтобы мое окружение было стабильным, сделанным на века. Чтобы ничего не менялось, ну или хотя бы менялось не слишком быстро. В этих созданных мной ритуалах я нахожу покой. Вставать по утрам в одно и то же время. Проводить несколько спокойных минут за чаем, слушая подкасты, записывать статистические данные или странные факты, тоже тайное удовольствие. Бегать по дорожке в спортклубе. Прыскать ровно две капли одних и тех же, еще со времен подросткового возраста, духов за ушами. Обедать с папой. Искать ежедневно в толпе знакомые лица, не пытаясь узнать, кто они, – мне достаточно просто знать, что эти люди где-то рядом. Например, булочник, на ногах с шести утра, жизнерадостно разговаривает тем же голосом, что и ведущий новостей, повышая интонацию к концу фразы.

Определенно, мне уже не меньше тысячи лет.

Тимоте сидит за столиком с чашкой моего любимого ройбуша.

Увидев меня, друг привстает, целует меня в лоб и вновь садится, опустив глаза в чашку. Выражение его лица не обещает ничего хорошего.

– Ну что, ты не сможешь поехать со мной на Корсику? – выпаливаю я, усаживаясь.

Он поднимает удивленный взгляд.

– Конечно, я еду. Утром я поговорил с Антуаном и Жофреем, они возьмут фирму на себя. Мне нужно будет только иногда отвечать на письма.

Я не смогла доучиться до конца и начала подрабатывать на временных должностях сразу после экзаменов на бакалавра. А вот Тимоте нашел работу мечты. Еще подростком познакомившись с созданной в Японии концепцией интеллектуальных игр в формате эскейп-рум[3], он решил, что если он не импортирует их немедленно во Францию, то кто-нибудь непременно это сделает в ближайшем будущем. Он сделал все возможное, съездил в Польшу, где протестировал игру на себе, тусовался на разных форумах, придумывая новые сценарии. Сегодня его предприятие на пике популярности, у них три игровых зала с прекрасным дизайном, и все это не только потому, что я помогаю ему прочесывать блошиные рынки в поисках идеальных деталей для оформления игр.

– А Синди, она не будет волноваться? Ты поговорил с ней?

Тим делает неопределенный жест рукой.

– Не переживай.

– Хорошо. Ну и что тогда за проблема? Мне показалось, что ты меня вызвал не просто так?

– Ну… поскольку я тебя знаю как свои пять пальцев, то подумал, что, купив билеты на самолет, ты можешь взвесить все за и против и в итоге передумать.

– Нет, отнюдь, я …

– Марго, я не прав?

Я поднимаю глаза к небу и признаюсь в своих сомнениях:

– На самом деле я не подумала о двух вещах. Очень заманчиво стать настоящими детективами, но ничто не подтверждает, что это и вправду она. Я слушала подкаст, в котором рассказывали, какие бывают на свете совпадения, так что это может быть просто двойник!

На лице Тима играет насмешливая улыбка. Он постоянно надо мной подшучивает, считая, что я коллекционирую дурацкие истории, в точности как некоторые собирают марки или сплетни.

– Все-таки такое маловероятно.

– Ну, предположим, это не так, сдаюсь. Но даже если это она, нет никаких гарантий, что она живет именно на Корсике. Лететь на самолете, преодолеть километры и ничего не найти будет для меня так же мучительно, как когда я поняла, что надеяться не на что. Не уверена, что смогу выдержать это еще раз.

– На этот раз мы вместе. Даже если наше расследование никуда нас не приведет, мы сможем насладиться прекрасной погодой.

На моем лице читается сомнение.

– Но я боюсь… что мы ее найдем и она не захочет со мной говорить. Возможно, не стоит тревожить прошлое, чтобы не создавать проблемы в будущем, тебе не кажется?

– Именно. Чтобы отмести эти возражения я тебя, как ты выразилась, и «вызвал». Чтобы познакомить тебя с кем-то, кто поступил так же… как твоя мать.

– Прости?

Я почувствовала, как вся кровь отхлынула от моего лица. Руки внезапно тяжелеют, кажется, они весят тонну.

– Я подумал, что перед нашим отъездом эта встреча может тебя заинтересовать.

– Заинтересовать?

– Послушай, до вчерашнего дня ты вообще отказывалась говорить о своей матери, и я соблюдал наш негласный договор. Но в новых условиях, я подумал, что вместо того, чтобы сразу открыть ящик Пандоры, лучше поговорить об этом откровенно.

– Прижав меня к стенке?

– А ты бы пришла по своей воле?

Один-ноль в его пользу. Я взвешиваю все за и против. Правильно ли будет встретиться с этой женщиной, если я хочу отправиться по следам моей матери? Не могу понять, стоит ли игра свеч.

– Откуда ты ее знаешь?

Тим прикрывает на секунду глаза, и мне кажется, что он хочет соврать. Хотя ответ кажется вполне разумным:

– Она работает в коммерческом центре, мы постоянно пересекаемся.

– И она согласна поговорить со мной наедине?

– Я рассказал ей твою историю в общих чертах и признался, что мы как раз на перепутье. Она рассказывает о своем исчезновении совершенно открыто, поэтому беседа с ней может быть полезной для тебя.

Чем я, в конце концов, рискую? Если мне станет тяжело, я могу просто закончить разговор, и все.

Придя к этому решению, я вижу женщину, которая приближается к нам, и еле успеваю расслабить мышцы лица, чтобы выдавить из себя подобие кривой улыбки.

– Тимоте, я так рада тебя видеть. А вы, должно быть, Марго? Очень приятно.

У нее крепкое рукопожатие. О, и мои руки могут двигаться, уже хорошая новость.

Женщина в самом элегантном возрасте, около сорока, милое и приветливое лицо внушает доверие.

Я заставляю себя дышать спокойно и размеренно. Раз, два, три.

– Марго, познакомься с Мари-Лин, – представляет ее Тимоте, и вид у него взволнованный.

– Не как Мэрилин Монро, – смеется она, присаживаясь за столик. – Как Мари-Жаклин, так не слишком по-американски звучит, немножко даже как на воскресной мессе, но меня все переспрашивают.

– У Мари-Лин киоск с бижутерией напротив кафе, – поясняет мой друг. – Она вернулась восемь лет назад, после трех лет отсутствия.

Мари-Лин хихикает, как будто он остроумно пошутил.

– Вас не было три года, вы осознаете это? Для каникул как-то долго!

Мне нравится его манера разряжать обстановку, попытки облегчить мое состояние, но теперь, когда она сидит напротив, я предпочитаю сжечь мосты:

– Что побудило вас уехать? Кто-то или что-то?

Выражение лица Мари-Лин становится серьезным.

– Я сама, только сама. Я растерялась, не могла больше выносить саму себя, выбрала путь, который вел в никуда, и задыхалась. И тут я почувствовала, как будто меня что-то притягивает. Такое влечение может ощутить всякий, как будто вы за рулем автомобиля и вас невыносимо тянет свернуть, понимаете?

Мы кивнули, пристально следя за ее губами, а она продолжила:

– Исследования показали важность подобных побуждений, поскольку они позволяют нашему мозгу избавиться от страхов. В случае, если мы его не слушаем. Но я не только ощутила его, я ему подчинилась и уехала.

Эта фраза болезненно отзывается во мне. Страх, что существует некий ген бегства, возглавляет список моих самых тайных опасений. Страхи вполне естественны, как и большинство наших побуждений. Но иногда за ними следуют поступки. Почему? И как избежать этого?

– И как вы решились?

– Я думаю, что потребность была сильнее моей воли. Чтобы представить это себе наглядно, вообразите, что погружаетесь в воду на дно бассейна. И вдруг вам не хватает воздуха. Единственное, что можно сделать, чтобы не утонуть – это оттолкнуться ногами ото дна, сделать рывок и всплыть на поверхность. Чтобы, наконец, глотнуть воздуха. Исчезнуть – на первый взгляд, это нечто подобное.

– А вы думали об этом раньше?

– Ну как все, наверное, но никогда не пыталась сделать. Вплоть до той – бог знает которой – ссоры с моим парнем, которая и стала причиной побега. Но потребность исчезнуть пришла не оттуда. На самом деле у меня накопилось столько невысказанного стресса и разочарований, что чаша переполнилась.

– Ну да, неважно, эта ссора или следующая, итог один, – перебивает ее Тим.

– Именно. Хотя сначала я этого и не осознавала, но в моем уходе никто не был виноват, я ушла по своей воле, сама. Я чувствовала себя выдохшейся, подавленной, неспособной установить правильную дистанцию с другими людьми. Казалось, что в новом месте мне будет проще взять судьбу в свои руки. Однако все это мне удалось проанализировать только позднее, когда я вернулась и заплатила серьезную сумму психологу, – шутит она.

Мои пальцы разорвали салфетку, лежащую на столе, и даже мой отец уже не смог бы собрать ее обратно. Каждое слово, произнесенное женщиной, я пытаюсь примерить на свою мать, хотя между ними нет ничего общего. Всякая история и всякая боль уникальны. И каждое прошлое тоже. Как это было у моей матери? Я с ужасом понимаю, что понятия не имею. Когда мы знаем людей с рождения, то не интересуемся их прошлым, поскольку важно только настоящее. Но моя мать к моменту моего рождения была уже взрослой, я наверняка пропустила несколько лет.

Не задумываясь, я задаю вопрос, который вертится у меня на языке:

– Что заставило вас вернуться?

Взгляд Мари-Лин устремляется куда-то на паркинг за окном кафе, а затем вновь возвращается ко мне.

– Я скажу сейчас ужасную банальность, но сбежать проще всего. Это можно сделать по щелчку пальцев и дает огромное облегчение. Ты уверен, что это другие исчезли. Все становится простым или кажется таковым, потому что мозг избавился от ответственности. Но потом ты приходишь к выводу, что здесь или где-то еще все то же самое. И когда наконец приходит осознание, что лучшее решение – это вернуться, тут-то и подстерегают трудности. Самое тяжелое – это появиться вновь на глазах тех, кто тебя знает. Хотя мне очень хотелось назад, возвращение стало шагом в действительность, к моим ошибкам и упущениям. Нужно было извиниться перед близкими, которых я ранила. Объяснить мое отсутствие. Признаться казалось мне невозможным. Даже думать об этом было болезненно. А сделать? Вот почему многие не решаются, даже если чувствуют себя погрязшими в собственной лжи.

Она косится на Тимоте, как будто в поисках его одобрения.

– И как же вы все-таки вернулись?

– Я не вернулась по собственной воле, – кривится она. – Я сделала так, чтобы меня нашли. Я забралась не слишком далеко, на самом деле всего лишь в Бове, затерялась в городе побольше. Вместо того чтобы спрятаться, я, наоборот, всячески себя демонстрировала. Это выглядело слегка нарциссично, но мне хотелось, чтобы меня начали искать. Позволить им найти меня означало, что они хотели меня вернуть, и это меняло контекст происходящего.

Мари-Лин замолкает, покраснев. Она смотрит на часы, потом на Тимоте.

– Мне очень жаль, но пора идти. Я счастлива была с тобой познакомиться, Марго. Надеюсь, что ты рано или поздно найдешь объяснение, почему твоя мама исчезла.

– Спасибо вам, – пытаюсь сказать я, но она уже ушла.

Я плыву в ватной тишине. Признания Мари-Лин меня потрясли, но главный вывод, который я сделала, был в той самой фразе, так зацепившей меня. Позволить им найти меня означало, что они хотели, чтобы я вернулась, и это меняло все.

Мне внезапно сдавливает горло. А вдруг моя мать все эти годы ждет, когда мы ее найдем, а мы-то думали, что она не хочет, чтобы мы ее обнаружили?

5 октября 2009 года

Церковный колокол бьет по ушам. Громкие голоса раздаются в переулке. Вдалеке лает собака. Жизнь прокладывает себе путь посредством громких звуков. Кошмар, в который я периодически погружаюсь, исчезает, как волна, намочившая пляж. В это неуловимое мгновение между сном и явью моя память оживает. Год назад я покинула свою жизнь. Мою великую любовь. Моих дорогих девочек. Мой дом. Мою личность. Искали ли они меня?

Что случилось? Я помню лишь немногое. Я могла бы, конечно, восстановить воспоминания, но потеря памяти предотвращает возвращение к одним и тем же мучениям. Очевидно, и мне ли это не знать, что мы ничего не забываем; просто больше не вспоминаем об этом, и все. Но все-таки я думаю, что мне надо выдавить из себя слова, хотя бы на бумаге, чтобы освободиться.

Мирное существование, которое я создала сама себе близ Поля и Марго, разбилось вдребезги во время родов. После того как Селию извлекли из моего чрева, во мне вновь поселился ком ярости. Сжатая спираль распрямилась и взорвала меня, расчленила, разодрала на куски.

Повседневность показалась еще более удушающей, чем когда-либо. Я сражалась за право быть собой, женщиной, которую любил Поль, мамой моим дочкам… потратив все силы на эту единственную цель. Но оно давило все сильнее, пока не разбудило где-то глубоко у меня внутри те самые силы. Вместе с ними пришли бессонница, мигрень, смута в душе, периоды утраты рассудка.

Тысячу раз я пыталась произнести слова, которые позволили бы, может быть, понять этот морок, который одолевал меня, эти картины из прошлого, постоянно всплывавшие в памяти и мучившие меня. И тысячу раз я так и не смогла решиться, мне не хватило смелости. Слова приклеивались к нёбу, создавая во рту вкус жеваной бумаги, и я их проглатывала. Я потеряла покой и аппетит.

И потом этот торговый центр, как пункт отправления, точка невозврата.

Мое отражение в витрине, мой образ напротив манекена. И я перепутала, кто есть кто. Оба неподвижные, мрачные, уже мертвые.

Черные мысли полезли со всех сторон. Тьма почти меня поглотила, но тут в конце длинного мрачного туннеля зажглась светящаяся точка, и оттуда раздался успокаивающий голос: «Беги. Уходи не оборачиваясь».

Трусость, эгоизм? Глупость, безумие? Или способ ухватиться за последнюю ниточку, которая все еще удерживала меня в жизни, шанс вырваться из гибельного кокона, этой удавки, что душила меня заживо?

Я послушалась. И сбежала.

Быстрее. Еще быстрее. У меня было чувство, будто кто-то, кто был мной, но не до конца, завладел рулем моей машины и взял контроль над моей жизнью. Она была сильнее и управляла всем. А я сама была слабой, разбитой, и могла только подчиняться. Она была свободой, а я хотела быть на нее похожей. И так, вместе, мы доехали до вокзала.

Сесть в поезд. Смотреть, как пейзаж за окном и моя жизнь на полной скорости удаляются от меня. Выйти. Пересесть на другую ветку. Замести следы так, чтобы самой не помнить. Растечься. Забыть. Черная дыра.

Наконец, я добралась до нужной гавани. И смогла все забыть.

И все еще могу. Надо забыть. Чтобы прекратились кошмары. Если я скажу об этом Лине, то она поможет.

6

«Будь архитектором своего будущего».

Эта цитата с моей утренней карты – полная ерунда, но она вдруг подбодрила меня перед надвигающимся днем. Если честно, я бы предпочла совет по управлению стрессом. Я так боялась опоздать, что мы приехали в аэропорт Орли за два с половиной часа до посадки. Тим, конечно, не упустил случая посмеяться надо мной, но его присутствие меня успокаивает. Найти правильную стойку регистрации, получить посадочный, распечатать бирку для чемодана… Я задумалась, не бывает ли, чтобы кто-то отказался от полета из-за множества обязательных этапов. Тем не менее наши карты уже на столе. Резиновая лента транспортера утащила наши вещи, и нам осталось подождать только объявления выхода на посадку. Тим пользуется свободной минуткой, чтобы купить газету, а я наблюдаю за суетой вокруг и убеждаю себя, что в моем возрасте ни разу не летать на самолете не только позорище, но и логическое следствие исчезновения моей матери.

Когда я была моложе, у меня было много разных проектов, однако школьные каникулы были важным периодом для агентства по аренде автомобилей моего отца, поэтому занята в те времена была и моя мать. Ребенком я была уверена, что она работает в магазине велосипедов – мама постоянно повторяла, что «заснула прямо на руле», хотя на самом деле была лишь временным работником. Как и я сама. Я поняла это внезапно. Удивительно, как я не замечала этого раньше? Когда меня спрашивают, почему я не стремлюсь ни к чему иному, отвечаю, что, несмотря на мою любовь к порядку, временная работа меня не смущает. Там понятные условия. Приходишь, делаешь все, за что тебе платят, и идешь домой. Нет никакого испытательного срока, не надо вливаться в коллектив, никакой ответственности. Если бы меня вдруг одолело невыносимое желание открыть вагончик с сосисками в тесте, то это не нарушило бы ничьих планов.

Больше всего я хотела бы трудиться на заводе. Труд на конвейере открывает массу возможностей, самой важной из которых я считаю работу на автомате: стоит скоординировать мозг и тело, заучить порядок движений, и думать больше не надо. Я могу либо задействовать свое воображение, либо не думать вообще.

А может быть, я просто бессознательно выбрала тот же путь, что и моя мать.

Вибрация в кармане толстовки вырывает меня из плена раздумий. У меня на телефоне куча сообщений от папы в нашем семейном чате в WhatsApp. Он путешествовал не более моего, но, судя по сообщениям, явно предпринял попытку углубленного анализа.

«Не садись в первый ряд, мало ли что. Целую».

«И в последний не садись тоже, а то вдруг чего. Целую».

«Проверь, есть ли там кислородная маска, мало ли что. Целую».

«Старайся не ходить во время полета, а то вдруг чего. Целую».

«Не пользуйся НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ ТУАЛЕТОМ НА БОРТУ. Целую».

Я не очень понимаю, чем эти все «мало ли что» мне угрожают, но отвечаю эмоджи с поднятым пальцем, стараясь одновременно загнать поглубже мысли о том, что я в какой-то степени совершаю предательство.

Объяснить папе, что его домашняя девочка собирается сесть на самолет и провести две недели на острове, не раскрывая причин, оказалось делом непростым. Вдобавок мой день рождения, а значит, и день исчезновения моей матери попадает прямо на середину путешествия, и мы впервые проведем его порознь. По его лицу пробежали одновременно выражения удивления, беспокойства и огромный список вселенских катастроф, скрывавшихся за всеми этими «а вдруг чего». К счастью, Тиму удалось развеять все эти страхи. Он настоял на том, что я заслужила отпуск, и папа согласился. Он даже попытался выдавить улыбку, пусть и кривую.

Мое сердце разбилось, когда папа спросил: «Ну ты ведь вернешься?» – со смешком, который, по идее, должен был звучать легкомысленно, но на самом деле выдавал ужасный страх. Я обещала изо всех сил.

Болезненные ощущения преследовали меня до самого аэропорта. Я упрекала себя за то, что так и не призналась, одновременно убеждая, что это единственное возможное решение. Если наши поиски закончатся ничем, отец не будет страдать напрасно.

Я вижу, как Тимоте выходит из газетного киоска – под мышкой у него спортивная газета, а на лице восторженное детское выражение. Он уже достаточно путешествовал, и мне не раз приходилось провожать и встречать его в аэропорту. Но впервые в жизни я зайду вместе с ним в двери, которые раньше всегда закрывались перед моим носом.

Мне кажется, меня ждут неведомые приключения.

Это все для меня впервые, но скорее напоминает те моменты неопределенности, когда ты еще не понимаешь, нравится тебе этот новый опыт или неприятен. Словно мне опять семь или восемь лет и взрослые уговаривают попробовать улиток.

Сесть в самолет – это как проглотить улитку, но испытание длится куда дольше. Надеюсь, меня не стошнит.

Я стараюсь расслабиться, хотя внутри чувствую страх, и это чувство усиливается в тесном салоне самолета. Вот он, человеческий тетрис. Я пытаюсь засунуть куда-нибудь сумку, ноги и фобии и протискиваюсь наконец к иллюминатору. И, прежде чем отвести от него взгляд, вижу огромное крыло самолета.

– Не могла же моя мать заказать свой портрет у художника из Прованса или Аквитании, на самом деле, – рассуждаю я, пока Тимоте усаживается.

– Признайся, что это было бы наименее смешным во всей истории, – поддразнивает меня Тим во время совместного селфи – он явно очень хочет, чтобы я улыбнулась.

– Обещай, что мы не грохнемся.

– Заметано, – говорит он, одновременно засовывая мне в уши беруши, а в рот жвачку.

Я жую так, как будто не только моя жизнь, но и существование всех пассажиров, пилота и даже стюардесс зависит от этого. Про себя же повторяю цифры, почерпнутые в каком-то подкасте перед отъездом: шансы погибнуть в самолете равны одному к двумстам тысячам, после взлета бояться вообще нечего.

Мне нравится думать, что именно благодаря моему отчаянному жеванию примерно через час, который показался мне сутками, самолет приземлился совершенно целым. Я так и не решилась больше глянуть в иллюминатор, несмотря даже на заверения Тимоте, что полет над горами сопровождался восхитительным видом. Я обещала потом посмотреть в гугле.

Мы забрали с полок сумки и ждали нашей очереди на выход. И когда я ступила на трап, ведущий на летное поле, то ощутила, как влажный воздух прижимает мое платье к телу. Мои ноздри учуяли пьянящий запах, запах цветов или деревьев. Запах свободы.

Только возле багажной ленты, в ожидании чемодана, я осознала возможные последствия моего отчаянного поступка. От отца и сестры меня отделяло целое море, и я утратила привычные ориентиры. Возможно, я смогу найти в этом путешествии свою мать. Лавина новой информации посеяла панику в моей голове. В груди бьет огромный барабан, а я никогда не была хорошим музыкантом. Дыхание отклоняется от ритма, и меня выкидывает из мелодии. Страх занимает место дирижера моего оркестра.

– Мне надо присесть, – заявляю я, резко садясь.

Раз, два, три. Раз, два, три.

Тимоти встал на колени возле меня.

– Посмотри на меня и дыши, – шепчет он. – Ты уже сделала первый шаг. Если ты перестанешь гордиться собой, я могу делать это вместо тебя.

Я вяло отмахиваюсь:

– Я чувствую себя семилетней девочкой, которая впервые пришла в школу без родителей. Нет, серьезно? В моем возрасте? С какого момента можно считать, что жизнь прошла зря?

– Когда начинаешь решать проблемы мироздания вместо того, чтобы взять чемодан. Давай, вставай, – подбодряет меня Тим, помогая подняться.

Барабан перестает бить. Но чтобы совсем успокоиться, мне нужно получить от Тима еще одну гарантию.

– Клянешься, что мы не будем гоняться за призраком по всем кустам?

– Обещаю. Мы не собираемся ловить корсиканскую мафию. К тому же это уже несколько поздновато.

– Ха-ха. Очень смешно. Ты меня понял. Я тебя знаю, Тим. Ты ведь специально так говоришь, чтобы потом я не смогла тебя упрекнуть.

– Это комплимент, надеюсь? – заявляет он, ударив себя в грудь. – Не волнуйся, – продолжил Тим более серьезно, – нужно только представить, что мы отправились в настоящее путешествие. К тому же мы никогда не путешествовали вместе. Почему бы не воспользоваться случаем?

– Я не знаю, готова ли к путешествию.

– На все сто, – кивает он. – Надо только отпустить ситуацию.

– Ладно, – отвечаю я спокойно, в то время как мой желудок скручивается.

Это путешествие готовит мне испытания.

7

Когда мы нашли арендованную машину, я отправила сообщение: «Долетели нормально» в наш семейный чат и открыла навигатор, пока Тимоте настраивал зеркала и заводил машину.

– Ты можешь сказать мне точный адрес?

– Да навигатор нам ни к чему: тут всего одна дорога, которая огибает мыс… но если так тебе спокойнее, то вбей «Санта-Мария-ди-Лота»[4], этого хватит.

Я стискиваю ткань платья. Вся организация поездки легла на плечи Тимоте, мастера импровизации. Он предложил заняться поиском гостиницы, поскольку я сама платила за билеты.

– Слушай, а мы что, едем не прямо в Лури?

– На сегодня я решил заказать гостиницу рядом с Бастией, чтобы подстраховаться на случай задержки рейса, или если вдруг будут пробки, – поясняет он, бросив взгляд в зеркало заднего вида, прежде чем обогнать другой автомобиль.

– Мой папа одобрил бы.

– Конечно, это он меня и научил, – шутит Тим. – В любом случае выставка в Лури откроется только в субботу, поэтому было бы жаль просидеть в гостиничном номере все время. Выходит, мы воспользуемся возможностью переночевать возле моря и будем жить там, куда приведет нас наше расследование, правда?

– В принципе, я не против, но у нас аж в четыре раза вырастет риск пострадать от клопов, если мы будем переезжать ежедневно.

– Ну, с клопами это еще надо проверить, – заявляет Тим с серьезным видом. – Однако переезды позволят нам пообщаться с большим количеством народа и побывать в разных местах. Типа крутой роуд-трип! Решай.

Меня было одолевает моя тяга к рутине, однако сказанное Тимоте вдруг проникает в мой разум. Отпустить наконец. Может быть, надо начать именно с таких мелочей?

– Мы же вместе решили, что ты отвечаешь за ночлег, так что давай, как договаривались.

Его лицо расплывается в улыбке, подтверждая правильность моего выбора. Я читаю названия городков, пока мы едем по трассе среди стоящих вдоль нее предприятий и торговых центров. Я уже приготовилась было сказать, что представляла себе Корсику совсем не такой, но Тим включает поворотник и съезжает на боковую дорогу.

Дорога сужается, ведет под уклон, проходит под мостом и упирается в площадку. Отсюда видно море. А на экране навигатора нет ничего, кроме синевы.

– Есть же у меня право спросить, куда мы направляемся, или ты все равно скажешь «отпусти контроль»?

– На пляж Аренелла, если верить указателю. Посидим там?

Я хотела бы спросить, когда нам надо прибыть в отель, сколько до него километров или когда мы будем обедать. Но вместо этого я попыталась улыбнуться и сказать:

– Непременно. Я никогда еще не мочила ноги в Средиземном море.

– Это Тирренское море[5], с этой стороны. Спасибо, что напоминаешь, как полезно смотреть в навигатор!

– Вау, но это все-таки настоящее море! – возражаю я недоверчиво.

Тим паркуется, продолжая насмехаться надо мной, и открывает багажник, чтобы достать полотенце из чемодана.

– Король импровизаций все-таки сумел сделать сюрприз!

– Если это касается чего-то важного, то это обязательно! Помочить ножки в воде меньше чем через час после прилета – это же волшебно, ты не согласна?

Я киваю. Еще даже нет шести часов вечера. Солнце жарит чуть слабее, чем когда мы только сошли с трапа самолета, но кругом толпы – как на пляже, так и вокруг игровой площадки в парке по соседству, оккупированной детьми.

Мы бросили полотенце, сумки, сбросили обувь и дошли до линии прибоя, чтобы ощутить мокрый песок пальцами ног.

– Прыгаем? – спрашивает Тим, взяв меня за руку.

И мы прыгаем в первую же волну, как в лужу. Я приготовилась ощутить пронизывающий холод, но вода оказалась совсем теплой, такой мягкой, что я почти пожалела, что не надела купальник. Море обнимает нас, омывая наши щиколотки, и, смеясь, мы выходим из воды и усаживаемся на полотенце.

Я никак не могу осознать, что мы на Корсике. Слева от меня возвышается то, что, по моим представлениям, не что иное, как крепость Бастия – она величественно вздымается на фоне темной зелени. А вдали, практически на линии горизонта, в тумане теряется некий остров, окруженный тайнами.

Я поворачиваюсь лицом к другу и обнаруживаю, что он наблюдает за мной с сияющими глазами.

– Что-то не так?

– Да все так. Я горжусь тобой, Марго. Если честно, я думал, что не решишься. Ты меня потрясла.

От волнения слова застревают в горле.

– Не принижай свою роль в этой истории. Без тебя я бы до сих пор искала, где распечатать посадочный талон.

Я бы хотела честно признаться, до какой степени восхищаюсь его добротой и заботой, но мне лучше удаются ехидные насмешки, чем выражения благодарности. Тем не менее я про-должаю:

– Ты помнишь про тетрадку, в которой мы писали?

Тим торжественно кивает, и я открываю рюкзак и вытаскиваю ее, а затем открываю на записи «Пусть она вернется».

Буквально сразу после исчезновения матери мы записали в нее разные, более-менее реалистичные идеи о том, как можно попытаться ее разыскать. Проконсультироваться у экстрасенса, принять участие в телешоу, организовать спиритический сеанс, нанять частного сыщика… Следует отметить, что мы не зачеркнули ни одного пункта. Тем не менее создание этого списка вместе с Тимом внушало мне мысль, что поиски так или иначе продолжались, и я принимала в них участие. Наконец, когда я поняла, что никаких шансов на возвращение моей матери не осталось, мы забросили тетрадку.

Я поглаживаю страничку кончиком указательного пальца.

– Я нашла ее в коробке с моими детскими талисманами. Если это путешествие проведет меня по следам моего прошлого, то я хотела бы возобновить записи, чтобы начать создавать будущее.

– Вау, – шепчет Тим. – Что вы сделали с моим другом Марго, мадам?

– Это ты виноват, – отвечаю я, смеясь. – Это ты создал это чудище!

Вдруг его лицо делается таким серьезным, что я опасаюсь, что сказала какую-то глупость.

– Ты не чудище, Марго, – произносит он. – Но это вполне может стать возможностью открыть в себе, в глубине, кого-то нового. Этакую Марго 2.0.

– Которая прячется у меня внутри? Что ты хочешь сказать?

– Не бери в голову, – бормочет друг, прикусив губу. – Но того подростка, каким ты была, мне не хватает.

От удивления у меня сжимается желудок.

– Я не беру в голову, но ты мог бы выражаться яснее?

Тим пропускает песок сквозь пальцы, явно чтобы выиграть время и подобрать правильные слова. Я не сомневаюсь, что он совсем не хочет меня задеть, но его колебания от меня не ускользают.

– В последнее время у меня все больше создается впечатление, что ты замыкаешься в себе. Как будто тонешь в повседневной рутине.

Задетая за живое, я выпрямляюсь и, особо не думая, резко отвечаю:

– Кажется, это называется вырасти и повзрослеть? Ну откуда тебе это знать, ты же у нас вечный подросток…

– Я совсем не собираюсь с тобой ссориться, Марго. И не хотел тебя обидеть, как раз наоборот. Просто хотел, чтобы ты стала чуть менее серьезной.

Я обдумываю его слова, наблюдая за купающимися, которые, как и мы, наверстывают осенью упущенные летние отпуска. Я тоже совсем не хочу ссориться.

– Вижу. Но пока мы здесь, я постараюсь тебе доказать, что тот подросток все еще жив внутри меня, хорошо?

– Прекрасно, – улыбается он.

Но тем не менее не кажется до конца убежденным.

– Ну ладно, а как мы используем эту тетрадь? – Я спрашиваю с демонстративным энтузиазмом, но это, похоже, работает. Тим напрягается. – Сделаем список дел? Со всеми этими приемчиками, которые мне так никогда и не удалось применить? Есть у меня право на джокера?

Я вдохновенным жестом хватаю ручку, он диктует:

– Наслаждаться всеми мелкими радостями жизни… – Я начинаю писать и жду продолжения, сконцентрировавшись на записях.

– …вместо того, чтобы составлять дурацкие списки, – заканчивает Тим, довольный своей шуткой.

Я смеюсь и бросаю горсть песка на его мокрые ноги.

– Вперед! – вопит он, отвечая тем же.

Мой список превратился в песочное сражение. Детская беззаботность на самом деле всегда где-то рядом.

8

Я проснулась с первыми лучами солнца. Отель довольно ветхий, номер выглядит архаично, но окна выходят прямо на море, поэтому мы решили не закрывать окно на ночь, чтобы нас укачивал шум волн. Тимоте спит в своей кровати и не может сейчас насладиться прекрасным зрелищем просыпающейся природы. А я уселась на балконе, чтобы увидеть рассвет. Я, несомненно, человек очень чувствительный, однако в этот момент могу ручаться, что приехать сюда стоило хотя бы ради этой красоты. Пока солнце меняет цвет с густо-красного на ярко-оранжевый, я вытаскиваю из подаренной сестрой колоды одну карту и фотографирую ее на фоне моря, чтобы отправить Селии.

«Рассматривай неудачу не как конец, а как один из этапов».

Если это предсказание о чем-то предупреждает, то наше расследование не будет закончено сегодня, но эта мысль меня не расстраивает. Все закрутилось так стремительно после той передачи по телевизору, что, кажется, я не готова. А на Корсике ли на самом деле моя мать? Есть ли хоть малейший шанс, что мы ее найдем? А если найдем – узнает ли она меня? Согласится ли со мной разговаривать? Все эти вопросы крутятся у меня в голове. Я открываю на телефоне фотографию, чтобы показывать ее местным, несмотря на то, что уже распечатала ее в пятидесяти экземплярах и они лежат в картонной папке. На фото – портрет в рамке. Подпись простая, но понятная: «Вы встречали эту женщину на картине или знакомы с художником? Пожалуйста, помогите мне: позвоните по номеру 06 61 40 32 13».

Я не захотела указывать имя матери, предполагая, что она, вероятно, его сменила.

Где ты прячешься, мама? Как тебе живется? Почему ты ушла?

Раз. Два. Три. Я глубоко дышу. Отпустить проблему проще, чем решить, что делать.

Тимоте ворочается во сне и наконец просыпается, положив тем самым конец моим терзаниям. Закрыв чемоданы, мы усаживаемся завтракать, положив мою тетрадку между нами.

– Опять зацикливаешься на своем списке дел? – поддразнивает меня Тим, разламывая круассан.

– Вовсе нет. Я привела в порядок наши записи, пока твой храп перекрывал шум моря. На этой странице записаны имена и адреса художников, выставлявшихся в Лури, по крайней мере тех, что упомянуты в городском блоге. У двоих есть мастерская или магазинчик в Эрбалунге, ближайшей отсюда деревне – я проверила по карте. Первый художник не подходит, он скульптор, но от нас не убудет навестить его. А второй, наоборот, мог быть знаком с человеком, которого мы ищем.

Тимоте удивленно смотрит на меня.

– Откуда ты знаешь?

– Я нашла его сайт, пока ты спал.

– Это ты так отпускаешь проблему? Ты пахала всю ночь?

Я строю ему рожу и вздыхаю.

– Ты же меня знаешь, это не новость… я люблю планировать свое время. Выставка в Лури откроется только в субботу, поэтому надо спланировать все заранее. А где ты добыл эту информацию? Я до сих пор не получила ответ на письмо, которое отправила позавчера.

– Я позвонил в одно место, и мне повезло чуть больше, чем тебе, – отвечает Тим, пожав плечами, и добавляет: – Ты должна прекратить строить планы на все случаи жизни. Все предусмотреть невозможно, это не гарантирует, что мы пойдем по заранее намеченному пути. Это будет зависеть от наших открытий. Мы можем закончить путь и в Бонифачо, и в Аяччо… Чем меньше у нас исходных данных, тем важнее для нас получать информацию об изменениях ситуации. Надеюсь, что этих изменений будет не слишком много.

Тим взял мою тетрадь и пролистнул несколько страниц, прежде чем спросить:

– Это что?

– Все детали, которые я помню об исчезновении моей матери. Как ты уже знаешь, я не решилась обсуждать это в разговорах с отцом. Я попробовала реконструировать детали поисков, которые проводили тогда. Прежде чем начать расследование, нужно все отметить.

– И есть что-то интересное?

– Да вообще-то ничего. Моему отцу никто так и не помог в свое время. У матери было мало друзей, в основном коллеги по работе, к тому же она часто меняла их из-за временных должностей. Папа попробовал найти этих людей, но никто ее по-настоящему не знал. Он пытался встретиться с соседкой, которая вроде как была лучшей подругой мамы до встречи с ним, но даже не знал ее имени. Я думаю, что они поссорились или соседка переехала. В любом случае я никогда ее не видела.

– А родственников у нее не было?

– Нет. Она не знала, кто был ее отцом, а мать умерла еще до того, как они с папой познакомились.

– А друзья детства, одноклассники?

– Ничего. Похоже, что у моей матери было довольно трудное детство. Когда я задавала ей вопросы, она отвечала, что ничего не помнит и что лучше думать о будущем, чем о прошлом.

Было странно говорить о ней вот так открыто – долгое время это было для меня табу. Всякий раз, когда Селия, еще будучи маленькой, спрашивала нас, папа отвечал, что мама уехала в кругосветное путешествие и, может быть, когда-нибудь вернется.

Этого так и не случилось. Неужели наше путешествие все изменит?

18 ноября 2010 года

Уже два года, как я живу на Корсике. Вначале я еще воображала себе, что, залечив раны, я однажды смогу вернуться к моей жизни, но сегодня уверена, что не вернусь никогда.

Уже два года, как я снова существую, как я согласилась стать той, кем должна была стать, тем, кем была всегда в глубине души, скрываясь от посторонних глаз.

Эти два года не были простыми. Порой жар воспоминаний заставал меня врасплох. Нежность кожи, доверчивый взгляд, звонкий смех внезапно накрывали меня с головой, все мое существо трепетало от тоски по ним, и казалось, что я сейчас умру. Чувство вины, ощущение, что я положила свою семью на алтарь свободы, душили меня.

Долгое время я верила, что они неожиданно материализуются передо мной, и я не знала, как на это реагировать. Во мне боролись радость встречи и страх объяснений.

К счастью, я смогла положиться на Лину в этих своих мучениях. Она держала меня за руку, встряхивала, когда я впадала в ступор, напоминала, что я получила взамен того, что оставила в прошлом. И самое главное, она привела меня к морю, которым я любовалась, не смея приблизиться.

В первый раз Лина меня просто заставила. Она решила пособирать гальку и не оставила мне иного выбора, как пойти с ней. Я спустилась против воли по ступенькам на пляж и когда уселась на берегу, случилось нечто. Я вдруг начала дышать. Сначала вслед за прибоем, в его ритме, а потом в гармонии со всем, что меня окружало, как будто растворяясь в природе. Когда сознание вернулось ко мне, солнце уже склонялось к горизонту, а я не смогла бы сказать, сколько прошло времени. Лина уже набрала полную корзину топляков, ракушек и камней-змеевиков, я же ничего этого не заметила. Я будто покинула тело, и это принесло покой.

В следующий раз я сняла обувь и погрузила ноги во влажный песок, там, где волны оставляют свои следы, откатываясь назад. Что-то сверкало на песке в лучах солнца. Я взяла вещь большим и указательным пальцами, так, будто это была хрупкая драгоценность, и это на самом деле было нечто очень ценное. Кусочек стекла, отполированный волнами, заворожил меня, я поняла, что должна с ним что-то сделать.

Я начала ходить на море каждое утро, наполнять карманы, уходить все дальше и дальше в поисках сокровищ. Я тоже начала собирать ракушки и самые красивые черные камни, чтобы создавать картины, которые так мне нравились в прошлой жизни. Это был признак общности.

Лина обнаружила некий потенциал в моем творчестве. Рука об руку мы начали создавать первые живописные картины в рамках из природных материалов, и я больше не останавливалась. Она решила выставлять их на художественных ярмарках, и вскоре оказалось, что Лина была права, поверив в меня. Туристы заказывали картины снова и снова, заставляя меня работать без отдыха, к моему великому счастью. Творчество помогало мне думать. Создавая красоту из того, что выбросил океан, я стала художником из моей собственной мечты. Я создаю, превращаю, сплетаю, клею, вырезаю, крашу. Я занимаю руки и разум. Рамки для фото, для зеркала, подставки для горячего, свечки с ароматом свежих лесных и горных цветов, мозаики. Так я собираюсь, медитирую, принимаю саму себя. А если посмотреть с прозаической точки зрения, то это помогает мне участвовать в совместных расходах нашей коммуны.

Лина вдохновляет меня на творчество, она уверена в моем таланте и вытащила на свет лучшее во мне, про существование которого я сама не знала. Я восхищаюсь ее энтузиазмом, уверенностью, светом, который Лина излучает. Мы ведем две противоположных жизни. Она общительная, игривая, остроумная. Всех знает, и все знают ее. Я прячусь в ее тени и контактирую только с ней и с Жероминой. Мне их вполне достаточно. А мы с Линой просто дополняем друг друга.

9

Полчаса спустя мы паркуемся в Эрбалуге, деревне, ставшей пристанищем художников. В поисках адресов, записанных в моей тетрадке, мы идем по маленьким улочкам, и тут же нас настигает первое разочарование. Одна из мастерских закрыта до конца межсезонья. Тем не менее к витрине под объявлением об отпуске скотчем приклеен листок с номером телефона, и я вытаскиваю тетрадь, чтобы его записать.

Другая мастерская открыта, но она принадлежит дальней родственнице художника, которая не может нам помочь. Увы, но я заметила, что выставленные картины совсем не похожи на портрет моей матери. Тем не менее мы попросили хозяйку повесить наше объявление, и она охотно согласилась.

Мы вышли из магазина на улочки Эрбалунги с объявлениями наготове. Несколько вежливых отказов, косые взгляды и странные вопросы приводят меня в уныние. «Кто вы такие?», «Почему вы ее ищете?», «Что она сделала?», «Вопрос в деньгах? Или кровная месть?» В то же время некоторые интересуются внезапным исчезновением, и пожилые люди пытаются просто поговорить, под предлогом рассказа о происшествии. Теперь я понимаю, почему мой отец не захотел, чтобы я участвовала в поисках матери. Подобные расспросы заставляют обнажиться, выставлять себя голой на потеху публике. Довольно часто мы наталкиваемся на презрение – я не уверена, что смогла бы выдержать подобное в пятнадцать лет.

Мы уже собирались уехать, когда одна милая маленькая женщина, поливавшая растения на балконе и наблюдавшая за нами уже некоторое время, вдруг окликнула нас:

– Эй, любовники, вы же не осмотрели башню! Вернитесь к началу улицы и поверните направо. Жалко пропустить такую красоту!

Мы поблагодарили ее. Оказалось, то, что нам показалось тупиком, на самом деле было грандиозным видом на море и удивительной старой полуразрушенной башней, стоявшей на каменном выступе.

– Эта Генуэзская башня[6] когда-то служила защитой от пиратов, – читаю я на табличке.

– Надо срочно позвать сюда телевидение, пусть поснимают пейзажи, – шутит Тим.

Я шутливо толкаю его локтем, и замираю, уставившись на открывающийся перед нами вид. У меня перехватывает горло от его невероятной красоты.

– А мы ведь могли это пропустить…

– Мораль сей басни такова, – заявляет Тимоте с глубокомысленным видом, – что любопытство нельзя считать пороком.

Я смеюсь.

– Ты не смог сделать вывод получше? Учитель из тебя так себе!

– Ну давай тогда ты, слушаю тебя внимательно!

Приняв вызов, я начинаю рассуждать вслух:

– Ну, мораль этой истории …

– Я весь внимание! – издевается Тим, изображая зевок.

– Мораль состоит в том, что иногда место, не кажущееся на первый взгляд таким уж привлекательным, заслуживает углубленного изучения. Мы не застрахованы от внезапных сокровищ.

– Ладно, Марго 2.0, супер! Я не ожидал от тебя, но готов признать твою точку зрения.

Я показываю ему язык и иду в сторону базарчика местных производителей и художников, образовавшегося возле стоянки, пока мы гуляли. Он состоит из нескольких прилавков, однако место очень удачное, на самом проходе. Перед прилавком, заполненным свечками, Тимоте бубнит мне на ухо, что мои свечки в тысячу раз лучше, а я шлепаю его по плечу, чтобы он говорил потише. Обиженная продавщица едва удостаивает взглядом портрет, которые я ей показываю. И мы продолжаем опрашивать всех встречных, видели ли они эту женщину и знают ли художника, нарисовавшего портрет, но все безуспешно. Обойдя базар, я присоединяюсь к Тимоте, застрявшему у прилавка с украшениями. Мой взгляд привлекают браслеты, сделанные из оливковых косточек. Я рассматриваю их и даже решаюсь купить один для Селии, когда мой взгляд падает на белый камень, украшенный очень тонко выписанной спиралью. Заметив мой интерес, продавщица наклоняется ко мне.

– Это глаз святой Лючии[7], – доверительно говорит она мне. – На Корсике она везде. Я собираю эти ракушки на пляже в январе, когда штормовые волны выносят их на берег.

– А почему он так называется?

– Существует такая корсиканская легенда. Лючия означает свет. По преданию, мать Лючии страдала от неизлечимой болезни. Ее дочь помолилась за нее Мадонне, и случилось чудо. Чтобы отблагодарить богоматерь, Лючия дала обет безбрачия, вырвала себе глаза и бросила их в море.

– Какая добренькая легенда, – иронизирует Тимоте у меня за спиной.

– Очень грустная история, – отвечаю я, не обращая внимания на моего друга.

– Но все закончилось хорошо! Лючия отдала свою душу и тело за других, использовала свой дар для людей, поэтому, чтобы ее отблагодарить, Мадонна вернула ей зрение и подарила восхитительные, сверкающие глаза. «Ochji belli e lucenti», по-корсикански. А ношение этого украшения защищает от сглаза и притягивает удачу.

Я глажу один из камней кончиком пальца.

– Я возьму его, и еще вот это, в подарок, – показываю на браслет из оливковых косточек. Женщина кивает и заворачивает украшение для сестры. Тимоте вытаскивает из кармана купюру.

– Я сегодня угощаю, – встревает он. – Никогда не знаешь, вдруг это как цветы клевера с четырьмя листочками и, чтобы они приносили удачу, лучше их дарить.

Я даже и не пытаюсь бороться за право оплатить, поскольку совершенно ясно, что проиграю. И во внезапном порыве, который мне отнюдь не свойственен, благодарю его звонким поцелуем в щеку. Если Тим и удивлен, то никак себя не выдает.

– I basgi ùn lascianu u stampu sopra a faccia, ma u lascianu nantu u core, – говорит продавщица с широкой улыбкой.

– А что это значит?

– Поцелуи оставляют следы не на лице, а на сердце, – переводит она.

– Это очень симпатично.

– И совершенная правда, – добавляет Тимоте, надевая браслет мне на руку.

Я не знаю, действует ли это так же на тех, кто целует, но сердце мое подпрыгивает, как будто на нем и вправду остался след. Усевшись в машину, я тихонько глажу камень, спрашивая себя, поможет ли мне этот амулет в будущем.

Через четыре-пять километров Тимоте предлагает мне остановиться где-нибудь у дороги, чтобы полюбоваться видами. Я согласна с ним – надо наслаждаться красотой, и мы пользуемся всякой этой возможностью, хотя бы просто почаще останавливаясь на обочине. Виды вызывают у нас полный восторг. Теперь я уже начала понимать, почему рекомендуется отвести несколько дней на маршрут вокруг острова Корсика. Если пейзаж такой же великолепный на всем протяжении пути, то легче идти пешком.

На одной из многочисленных остановок, сделав несколько снимков, я вдруг замечаю, как Тимоте, опершись на капот, что-то набирает на моем телефоне.

– Новый след, инспектор Гаджет[8]?

– Вовсе нет, я просто ищу ночлег на сегодня.

Я тут же возмущаюсь:

– Пардон? Ты не резервируешь номер заранее, хотя бы за день до? Я думала…

– Ты слишком много думаешь. И не волнуйся, сейчас не сезон, все найдем.

– А если вдруг не найдем? Нам придется спать на улице, среди диких кабанов и насекомых? А если…

– А если согласиться, что в импровизации есть свои плюсы?

– Тем не менее мне это кажется довольно рискованным.

– Зато это весело, – безмятежно улыбается Тимоте.

Меня успокаивают строгие рамки, а Тим их отрицает. Он словно ветер, его уносят события. Независимый, с собственным мнением. Себя же я вижу столетним деревом, глубоко пустившим корни. Но, если принять во внимание все усилия, что он совершает для моего хорошего самочувствия, следует ответить ему взаимностью.

– Ладно. Знаешь, что? Давай будем ехать вперед до обеда, а потом посмотрим, где мы окажемся на тот момент.

– Чушь, – смеется Тим, вновь садясь за руль. Чтобы доказать вновь обретенную беззаботность, я снимаю сандалии и кладу ступни на панель. В голове у меня звучит голос отца, как будто ангел из-за плеча: «Не клади ноги на приборную панель, мало ли что…» Я улыбаюсь и перехватываю взгляд Тима. У него счастливый вид, и волна восторга разливается у меня в груди. Но тем не менее я все-таки опускаю ноги на пол, на всякий случай.

Мы проезжаем несколько мест, названия которых отлично использовать для игры в слова. И пытаемся создать из них каламбуры – лучший, худший, случайный.

– Снять фильм «Марлон в Брандо», – начинает Тим.

Я отвечаю:

– Открыть пивной ларек в Пьяно и назвать его «Сыто».

Мы прыскаем со смеху, как дети. Отпустить ситуацию на самом деле не так уж трудно, когда ты окружен друзьями. Я надеюсь, что наша импровизация пойдет нам на пользу.

10

– В десяти километрах отсюда вроде есть ресторанчик, называется «Морская сила», – хихикаю я, увидев рекламу.

– Ты думаешь, что каламбуры – наши проводники на сегодня и нужно там остановиться?

Конечно, я хотела бы прежде всего глянуть отзывы в интернете, проверить, что никто из клиентов не помер от пищевого отравления за последние недели, но я решаю поступить иначе.

– Уверена, это знак.

Он бросает на меня потрясенный взгляд, не говоря ни слова, и я добавляю:

– Я надеюсь, что мы все-таки не попадем ненароком в цирюльню, где нас побреют налысо или окрасят в розовый!

Ресторан появляется на горизонте, между пляжем и Генуэзской башней, будто вырастая прямо из фотографии в блоге. Я любуюсь волнами, набегающими на песок, пока Тимоте показывает портрет нескольким завсегдатаям, сидящим с аперитивом у стойки. Издалека я вижу, как они качают головой. Я вспоминаю цитату с утренней карты: «Неудачи – лишь ступени на пути к успеху». Так говорила мать, когда я была маленькая и у меня никак не получалось завязать шнурки, решить задачу по математике или сделать колесо. Я обычно начинала нервничать перед малейшим затруднением, все бросала или дулась. При этом я была довольно нетерпелива, и это осталось со мной и во взрослом возрасте. Помню, как однажды мама посадила меня к себе на колени, чтобы показать пазл, который она складывала. Мне было лет десять-одиннадцать. «Смотри, Марго, иногда я часами сижу над одной деталью, которую никак не получается пристроить, и в один прекрасный момент хочется все бросить. Я спрашиваю себя, зачем создаю сама себе такие испытания». Меня тоже интересовал ответ на этот вопрос. «А потом вдруг – раз, и все становится ясно… наконец, вырисовывается картина. Все препятствия исчезают сами собой. Если бы все всегда было просто, то мы бы получали от достижений меньше удовольствия». Тогда ее слова не убедили меня окончательно, однако сегодня смысл того, что она хотела сказать, стал совершенно ясен.

Тим направляется ко мне, и я вдруг отдаю себе отчет, что впервые за длительное время я вспомнила о матери что-то приятное, из обычной жизни, никак не связанное с ее исчезновением. Это открытие несет в себе нотку нежности, усиленную прекрасным видом и приятной компанией Тимоте.

К концу обеда, обильного и вкусного, к нашему столику подходит хозяин, чтобы предложить домашнюю настойку. Не будучи большой поклонницей алкоголя, я было собираюсь отказаться, но его взгляд останавливает меня.

– У нас отказ от того, что тебе предлагают от чистого сердца, считается оскорблением – будь это рука или подарок.

Делать нечего. Спустя несколько минут, полюбовавшись как следует красотой острова, я глотаю бледно-зеленую, очень сладкую жидкость и не могу сдержать возглас удовольствия.

– Это восхитительно! Что это такое?

– Моя настойка на базилике. Я сам ее делаю. Люблю создавать неожиданные вкусы с помощью всего, что растет вокруг. Ничего более корсиканского вы не найдете!

– Очень изысканный напиток, – соглашается Тимоте, – однако сиеста на пляже будет совсем не лишней!

– Aïo! – восклицает хозяин. – Сиеста – это вовсе даже не роскошь, чтобы вы не пили и не ели! Вам нравится на Корсике?

– Это фантастика, – заявляю я, хотя на самом деле мы только что приехали.

– Babin. Вам надо обязательно поехать в Томино! У моей сестры там гостевой домик. Если вам понравился мой базиликовый ликер, то вы просто обязаны попробовать ее миртовую настойку. Весь остров ей завидует. К тому же она знакома со многими и, может быть, знает и эту женщину с картины, которую вы ищете…

– А как называется это место? – спрашивает Тим, допивая рюмку.

– La Casa di Babbo. «Дедушкин дом», по-вашему. Она устроила там чудесный уголок. Ну, я вас больше не задерживаю, отправляйтесь наслаждаться корсиканской сиестой!

Мы раскладываем полотенца на пляже, в тени деревьев ресторана, в котором только что пообедали. Пока Тимоте копается в телефоне, я продолжаю искать в интернете сайты художников из галереи Лури, но взгляд мой невольно то и дело перемещается в сторону моря и окрестностей. Так чудесно иметь возможность любоваться горами и морем одновременно. Мне бы так хотелось, чтобы мой отец и сестра были здесь, со мной… Постоянное ожидание матери лишило нас прекрасных семейных воспоминаний. Путешествий, открытий, встреч. Думаю, что я так обижена на нее именно из-за этого. Если бы она бросила нас, оставив хоть одно словечко, записку, смс, что не хотела нас больше никогда видеть, если бы она хотя бы объяснила свои действия, мы смогли бы пережить горе гораздо легче. Но она лишила нас даже этого, как будто мы были никем. В моем горле застыл комок обиды. Прошедшие годы не смогли уменьшить мою ярость, которая кипит в глубине моей души. Обычно, когда накатывает, я вылизываю квартиру до идеальной чистоты, зажигаю свечи или отправляюсь в спортзал, чтобы излить гнев на беговой дорожке. А сидя на песке, я ощущаю себя безоружной.

– Ты видишь вон там понтонный мост? – спрашивает Тим, наверняка обративший внимание на изменения моего настроения. Обычно он старается разрядить обстановку, когда мне это необходимо.

Примерно в пятидесяти метрах от пляжа действительно плавает какой-то плот с лесенкой, чтобы купающиеся могли на него забираться.

– Давай поспорим, что ты доплывешь туда первой, – бросает он, снимая футболку.

Тимоте в своем репертуаре. Если бы я его слушала, мы бы умерли уже тысячу раз еще в детстве из-за его неугомонности.

– Ой… Это же довольно далеко, там еще небось медузы. А не опасно ли это после выпитой настойки?

– Прежняя Марго вернулась, я не ошибаюсь? Или все-таки ты великолепная Марго 2.0? – дразнит Тим, а в его глаза блестит озорство.

Я колеблюсь, прикидываю дистанцию, а затем выпрямляюсь, стаскивая платье. В конце концов, я же искала способ забыться, и Тим преподнес мне его на блюдечке с золотой каемочкой.

– Марго 2.0 порвет тебя, чувак, – кричу я, кидаясь в волны как безумная.

Он в ответ вопит, что я жульничаю, и пытается ухватить за плечо. Я отбиваюсь и оказываюсь в воде, полностью забыв о папе и его предупреждениях не мочить волосы и подождать часок после еды, прежде чем бежать купаться. Я ныряю, чувствую соль на губах и судорожно колочу ногами, чтобы плыть как можно быстрее.

До понтона я добираюсь на пределе сил и беру паузу, как победитель, прежде чем вылезти – на самом же деле я боюсь перевернуть плот и свалиться в воду. Мой друг присоединяется ко мне несколько секунд спустя и дышит так, будто просто прошелся по воде. Вот гад.

Неужели он поддался, чтобы я победила? Это бы меня совсем не удивило.

Тим меня понимает, выслушивает, ободряет или хвалит. В любых обстоятельствах. Естественно, по сравнению с ним другие парни выглядят совсем бледно. Я смотрю, как он растягивается на плоту, его мускулистый торс блестит от капелек соленой воды.

– Браво! Ты меня убедила. Настоящая Марго 2.0.

– Да, это было неплохо, меня можно поздравить. Что я выиграла?

– О, я тебе предлагаю восхитительную компенсацию! Понятно, что ты совершенно не готова. Этой ночью мы не будем спать под звездами, я забронировал La Casa di Babbo. Фотографии превосходные, хозяин ресторана не солгал. Скорее бы туда добраться!

Я с облегчением благодарю его, и следующие полчаса мы предаемся безделью, укачиваемые прибоем. Понтон достаточно велик для нас двоих, но я ощущаю тепло руки Тима, прижавшейся к моей. Вдруг по коже бегут мурашки. У меня в животе зарождается странное ощущение, и мысли обретают непривычный оборот. Может быть, потому что у меня довольно долгое время никого не было?

Я поспешно вскакиваю, поливаю водой голову (мой отец был бы доволен) и, предложив Тиму реванш, ныряю, чтобы забрать пляжные полотенца.

На этот раз движение должно помочь мне поставить на место разгулявшееся воображение: слишком уж мое сердце трепещет при взгляде на Тима. А это мозг только-только вошел в режим 2.0.

18 мая 2011 года

Я стала ночной птицей. Прогуливаюсь под луной, засыпаю с первыми лучами солнца. Мне нравится сидеть на пляже до рассвета. Когда птицы начинают нарезать круги в небе, я поднимаюсь по лестнице, ведущей к нашему дому, не встречая ни души по дороге, и ложусь, когда деревня просыпается. Звуки пробуждающейся жизни – моя любимая колыбельная.

Тем не менее сегодня утром, пока я бродила одна, как обычно, по улочкам, ко мне обратился мужчина. Я сжалась, как улитка, спрятавшаяся в раковину. И заметила удивление в его взгляде. «Эй, это я, Огюстен», – сказал он. Его голос и имя что-то пробудили во мне. Я думаю, что когда-то его знала и говорила с ним. Может быть, когда я только приехала сюда и была в шоке от побега? Он попытался завязать разговор, но я застыла в ступоре. Я бы хотела, чтобы Лина была рядом, чтобы говорить вместо меня. Она разговорчива, в отличие от меня, и любит поспорить. А я разучилась общаться. Поэтому я повернулась спиной и сбежала. Это ведь моя особенность, я ненадежна и бегу от жизни.

В укрытии, на лавочке в парке возле пляжа, я внезапно и совершенно необъяснимо разразилась слезами. Именно здесь меня обнаружила Жеромина, возвращавшаяся со своего ежедневного паломничества к источнику святой Джулии, покровительницы деревни. Мне не удалось спрятать свое настроение, и она начала выяснять у меня причину моей печали, но я и сама ничего не понимала. Может быть, причиной был тот мужчина, от которого я сбежала, какое-то воспоминание промелькнуло в сознании, или наоборот, я что-то не могла вспомнить? Пожилая женщина пробормотала несколько слов на своем диалекте, поглаживая мою руку.

«Воспоминания – они как леденцы, – повторила она по-французски, будто рассказывая мне некую историю. – Порой они сладкие и вкусные и оставляют у нас привкус желания. А иногда они застревают в зубах и можно даже сломать один об них. Но мы тем не менее постоянно хотим их пробовать и пробовать».

Она смогла вызвать у меня улыбку и даже мимолетное желание пососать карамельку. Но, может быть, такое возможно только с такой женщиной, как я? Такие чудовища, как я, портят любые приятные воспоминания. Я бы так хотела вытащить все скелеты из моих шкафов, выбросить их на помойку и обрести покой.

11

Проведя всю вторую половину дня в разъездах по деревням, опрашивая местных, которые не всегда даже дослушивали до конца вопрос, я пришла к неутешительным выводам. Почему мы явились сюда, не имея за спиной хоть каких-нибудь зацепок, за исключением разве что выставки в Лури? Не лучше ли было довериться профессионалу? Как всегда, когда я устаю, мне хочется залезть под одеяло и ни о чем не думать. Мне хочется поскорее вернуться в гостиницу. Увы, но мы уже добрых десять минут тащимся за фургоном с прицепом и никак не можем включить хотя бы третью скорость и обогнать его. Поначалу меня еще забавляла наклейка на бампере «Частые остановки для разбрасывания цветных камешков», но сейчас я уже хочу сама бросить камень прямо в кабину. За нами вытянулась длинная змея из машин. Тим ведет себя стоически, а меня просто распирает желание нажать на клаксон вместо него.

– Ты начала раздражаться? – догадывается он.

Друг читает меня как открытую книгу, и сейчас это почти бесит.

Тем не менее я строю в ответ ангельскую рожицу.

– Никак нет, я балдею.

– Врушка! Ладно, давай сыграем в игру, это тебя отвлечет.

– А игра будет называться «Выигрывает тот, кто первым сделает этого слизняка в агонии»?

Тим хохочет.

– Я имел в виду игру, которая бы начертила направляющие для нашего путешествия.

– Игра в плохие слова?

– Да, но лучше. У меня идея: всякий раз, как будем сталкиваться с чем-то подобным, попробуем делать некий философский вывод, типа как когда мы обнаружили башню Эрбалунга сегодня утром.

Я слегка кривлю губы.

– Я думала, ты придумал что-то прикольное.

– Бу-бу-бу, – дразнится он и показывает мне язык.

– И это я слышу от создателя интеллектуальных игр, – подшучиваю я в ответ. – Ну, не важно. Марго 2.0 готова.

– Так-то лучше! Ладно. Если бы кто-то писал басню о машине, застрявшей позади еле ползущего фургона, какую мораль он бы в нее вложил, как ты думаешь?

Я делаю вид, что раздумываю, а потом будто меня внезапно озаряет.

– Мораль сей басни: старые фургоны – это отстой.

Тим бросает на меня мрачный взгляд, но скрашивает его лукавой улыбкой.

– Ты способна испортить любое веселье. Так какие у нас есть варианты?

Я вздыхаю, как измученная школьница на последней парте.

– Обогнать и наконец вырваться вперед или тащиться сзади, теряя драгоценное время и раздражаясь от твоих дурацких игр.

– Вовсе мы и не теряем время. Наоборот, мы им пользуемся! Ну и, в конце концов, обогнав, выиграем пару минут, но при этом подвергнем себя риску аварии.

– Ты ищешь предлог, все это слова.

– Слова несут в себе смысл, и твой отец одобрил бы меня на все сто!

– Ну, если ты так считаешь…

– Предложение: можем сделать паузу, встав на обочине, полюбоваться видами и вновь поехать, когда эти туристы все уедут достаточно далеко, чтобы больше нас не нервировать.

– И это твоя мораль?

– Нет, зануда. Мораль в том, что жизнь – это череда выборов. Иногда они кажутся никчемными, но неожиданно влияют на нашу судьбу. Возможно, тащась за этим фургоном, мы и потеряем несколько минут, но из-за этого приедем в ресторан, где как раз к этому времени освободится самый лучший столик.

– Или, наоборот, его уведут у нас из-под носа, господин философ.

– И тут на компанию за этим столиком накинется целый рой ос.

Я в глубине души согласна с его возражениями, но не могу позволить ему оставить последнее слово за собой.

– На самом деле все это просто отказ от выбора, тебе не кажется? Мы не можем управлять судьбой.

– Само собой, но можно же посмотреть на неприятности под более позитивным углом.

– Я смотрю. Вау! Да здравствует тарантайка, что мчит на скорости десять км в час и учит нас взаимному уважению!

– Бу-бу-бу, – передразнивает меня Тимоте (мне не смешно).

– Ха, ты прав, наш выбор влияет на нашу повседневность!

Он толкает меня в бедро.

– Главное, что мне таки удалось поднять тебе настроение!

Тим не успевает договорить, как фургон начинает мигать поворотником. Его водитель, пожилая дама с волосами огненного цвета, сворачивает на обочину и машет нам, открывая путь вперед. Салон нашей машины наполняют радостные вопли.

До гостиницы мы добираемся только к пяти часам вечера.

La Casa di Babbo, спрятавшись под покрытым растительностью благоухающим скальным выступом, расположилась всего в нескольких километрах от морского порта, но достаточно далеко, чтобы чувствовать себя в уединении. Изящные, аутентичные, пестрые домики, составляющие комплекс, напоминают волшебную деревеньку, застывшую во времени. Даже не верится, что Тимоте умудрился найти тут комнату в самую последнюю минуту. Во время отпусков бронировать здесь номер наверняка нужно сильно заранее. Я фотографирую комплекс и отправляю фото папе и сестре в чат, в основном чтобы успокоить папу. И мы проходим внутрь, в помещение, которое служит одновременно рестораном и стойкой регистрации. Здесь царит запах свежеиспеченного хлеба, и у меня начинают течь слюнки. Хозяйка вытирает руки о фартук, заляпанный мукой и шоколадом, и ласково на нас смотрит. Ее взгляд наполняется сочувствием, когда я рассказываю ей о целях нашего приезда. Она сожалеет, что не может сразу нам помочь, но обещает показать фото друзьям и непременно сообщить, все что узнает. А потом она вновь вспоминает о своей роли хозяйки, показывает нам, где бассейн, спа и различные удобства. И наконец открывает нашу комнату. Из окна открывается тот же вид, что с террасы ресторана, на буйную зелень и море. Я совершенно очарована. Мы заносим свои чемоданы и отбиваем друг другу «пять» – ведь нам так повезло, несмотря на то, что в воскресенье придется отсюда уехать: все номера на следующие дни уже зарезервированы.

Я мечтательно осматриваю единственную кровать. Мы решили снять один номер, чтобы сэкономить, поэтому по возможности заказываем один номер с двумя кроватями, ведь это не было для нас проблемой. Хоть мое тело и начало трепетать тогда на плоту, обычно у нас не бывает никаких неловкостей. Мы довольно часто спали вместе в детстве. И сейчас случается иногда. За исключением одного вечера, когда гормоны, одиночество, атмосфера или неуловимая смесь всего этого привели нас к нарушению обета, но больше мы ни разу не пытались совершить что-то подобное. В те дни нам было по двадцать, и сцена получилась, как в плохом кино. Мы ушли с вечеринки в квартире друга Тима и оказались вдвоем в тесном пространстве лифта. Я была слегка пьяна, чего со мной практически не бывает, покачнулась, и Тимоте меня подхватил. Я уже не помню, как это вышло, но вдруг мы обнаружили себя целующимися. Поцелуи были очень нежными, волнующими, но одновременно очень странными. У них был почти запретный вкус. Это могло зайти далеко, если бы Тим не посмотрел мне прямо в глаза, тихо спросив: «Ты этого действительно хочешь?» Это было именно то, что надо, именно в нужный момент, как скорая помощь, как сама очевидность, однако его вопрос подействовал на меня как ледяной душ. Судя по всему, он как раз этого не хотел. Я неловко засмеялась, подтверждая, что мы выпили лишнего и лучше пойти домой, а поговорить можно и завтра с утра. Однако, смутившись, мы так больше и не поднимали эту тему. Понадобилось несколько недель, чтобы вновь обрести равновесие и естественность и вернуться к привычным дружеским поцелуйчикам. И больше подобная идея не приходила в голову ни одному из нас. Разрушить дружбу, подобную нашей, ради сомнительного удовольствия было бы сущим преступлением, я в этом уверена.

В любом случае достаточно увидеть один раз, как Тим со мной здоровается, целуя в макушку. Невинный поцелуй в щечку в благодарность за глаз святой Лючии – редчайшее событие. И мы никогда не целуемся при встрече, как другие. Иногда беремся за руки, но не более. Думаю, он относится ко мне как к сестре. Что касается меня, то я испытывала сильное влечение к Тиму в течение нескольких лет, в чем я не признаюсь никому даже под пыткой, но постепенно это желание утонуло в глубине моей души, и теперь эта дверь заперта на два оборота. Я никогда не влюбляюсь, чтобы там ни случалось. Бывает, что сердце бьется сильнее, я испытываю порывы нежности, но первоначальное воодушевление неизменно спадает, как тесто без дрожжей. По определению из гугла я аромантична. Нет, не ароматична, растения тут ни при чем. А может, наоборот, как раз равнодушна, как растение. Мое сердце – фикус, а у мужчин, которые мне попадаются, нет особой зеленой пыльцы. Конечно, я люблю Тимоте глубокой и искренней любовью, но она носит совершенно дружеский характер. Иногда мне хотелось почувствовать его дыхание на моей шее, его пальцы в моих волосах, его тело прижатым к моему, но это вполне естественно. Он единственный парень в моем окружении, с которым мне никогда не скучно. Тим присутствует во всех моих детских воспоминаниях, он и сейчас рядом, и я не могу представить себе будущее без него. Вдобавок он воплощает все мои представления об идеальном мужчине, пусть мне и известны все его недостатки. Тимоте живет на полную катушку, делая все, чтобы втянуть всех окружающих в свои авантюры. К тому же его стремление всегда оставлять последнее слово за собой порой невыносимо. Но, несмотря на эти несовершенства, делающие его еще более привлекательным, он красив, как снаружи, так и внутри. Тим сильный и нежный, умный и забавный. Он мой лучший друг. И если бы мне нужно было извлечь из всего этого урок, то он гласил бы, что прежде всего мне следует отбросить все мои сегодняшние трепетания.

Тим выходит из ванной в купальных плавках, и в этот момент звонит мой телефон. Я говорю, что присоединюсь к нему в бассейне позже, когда поговорю с сестрой. Включается видео, и я первым делом обращаю внимание на ее сияющее личико. Селия – прелестная брюнетка с длинными волосами и матовой кожей. Любознательная, блестящая, умная – она постоянно фонтанирует идеями и всей душой отдается своим увлечениям. Я горжусь ею, но и немножко завидую. Она свободна, беззаботна, ей никто не нужен, может быть, лишь я, и то чуточку.

– Ку-ку! Как ты? Поверни камеру, чтобы я посмотрела на вид!

Я мчусь на балкон под ее восторженные вопли. Прямо под окном бугенвиллия раскинулась густым розово-зеленым облаком. За ним расстилаются заросли кустарников, а вдали, сверкая под лучами солнца, до самого горизонта плещется море.

– Круто, – вздыхает она.

– А если бы ты могла почувствовать эти запахи…

– Нахалка! А как тебе находиться так далеко от дома? Ты справляешься? Сердце не колотится?

– Все в порядке. Я же все-таки до этого жила не в бункере.

– Вау, но ты никогда не рвалась к приключениям, и не возражай!

– Ты удивишься, когда увидишь меня вновь. Мы забронировали гостиницу всего три часа назад, но уверяю тебя, я совсем не волновалась.

Ее лицо озаряет сияющая улыбка.

– Я счастлива за тебя, Марго. Похоже, что приключения на природе оказывают на тебя самое положительное воздействие. Ты уже подрумянилась на солнышке?

– Замолчи, несчастная! Я обещала папе наносить солнцезащитный крем каждые два часа и не снимать шляпу ни при каких обстоятельствах.

– Ладно, но вообще вам удалось что-нибудь найти?

– Пока ничего конкретного, но мы и не ожидали, что совершим какое-нибудь открытие.

– По крайней мере, у вас там хорошая погода, пользуйся!

– Нам надо как-нибудь поехать в отпуск всем вместе, втроем с папой.

– Я была бы счастлива. Мне обычно нечего рассказать одноклассникам после каникул.

– Ты же никогда не жаловалась. Теперь я чувствую себя виноватой.

Губы моей сестры складываются в ехидную гримаску.

– Ну, пусть это будет твоим самым главным грехом, просто теперь мне кажется, что нас будто посадили под домашний арест, причем с рождения. Я хочу путешествовать, открывать новые места…

– Я желаю тебе этого от всей души… Ты заслуживаешь будущего, достойного такой замечательной личности, как ты.

– И я желаю тебе того же, Марго. Пользуйся свободным временем для себя. Сконцентрируйся наконец на себе. Ты слишком много времени посвятила нам с папой. Но мне уже пятнадцать, я почти взрослая, и хотя мне всегда будет тебя не хватать, но не всегда же именно в таком смысле, как сегодня. Ты понимаешь, о чем я?

Я соглашаюсь, улыбаясь.

– Ну а что касается папы, он тоже уже совсем большой и наконец окреп достаточно, чтобы ты прекратила о нем заботиться. Ты не должна постоянно быть рядом, не надо выносить себя за кавычки.

– За скобки, ты хочешь сказать?

– Ой, ну это то же самое.

– Ну не совсем, однако… ты, безусловно, права.

Повесив трубку, спустя несколько минут я проваливаюсь обратно в меланхолию. Какой женщиной я бы могла стать, отбросив свое прошлое и став такой, как все? Дискуссия о выборе, который определяет нашу жизнь, вновь разбудила во мне эти мысли. Я представляю, как сначала была бы легкомысленной девочкой-подростком. Немножко бунтаркой, но не до такой степени, чтобы навлечь проблемы на свою голову. Бесстрашной, но, вероятно, в основном благодаря защите Тимоте, популярность которого росла по мере того, как совершенствовалась его мускулатура. Наверняка у меня была бы мечта, к которой бы я стремилась, но потом бросила на полдороги. Невозможно угадать, какие препятствия судьба подкинет на нашем пути. Поэтому каждый движется вперед по мере сил, которые дает нам жизнь и которые забирает. Но в одном я уверена твердо: я никогда не стала бы так близка с отцом, если бы ему не пришлось заботиться о подростке, младенце и сражаться с непереносимой болью, и он так и остался бы работать в своем автопарке, улыбаясь другим людям с понедельника по субботу. И у меня не было бы подобной трепетной близости с Селией, которую я вынуждена была воспитывать и которой я служила опорой. А возможно даже, что, уехав учиться или работать, я бы отдалилась и от Тимоте.

Я никогда не рассматривала свою жизнь под таким углом, однако исчезновение моей матери превратилось в гигантский дряхлый фургон, который полностью перекрыл нам дорогу, не оставив другого выбора, как ждать и надеяться. Но поскольку это событие повлияло на все стороны нашей жизни, позитивные последствия тоже были.

Стоит ли переживать эти события раз за разом всю оставшуюся жизнь? Или они, наоборот, помогают нам стать теми, кто мы есть? Какие оковы нужно сбросить, чтобы стать той, кем мечтаешь? И разве поиск моей матери сможет мне в этом помочь?

12

Тимоте я обнаруживаю в бассейне, он плавает туда-сюда от бортика до бортика. Тим такой высокий, что ему хватает трех гребков, чтобы доплыть до противоположного края бассейна, но он упорно продолжает. Моему другу нужно непрерывно двигаться, делать тысячу дел одновременно, быть сразу везде. Я люблю, чтобы мозг постоянно работал, но что касается тела – это другая история. Я растягиваюсь на шезлонге и дышу полной грудью. Люблю узнавать разные запахи. Мой отец уверен со всей присущей ему отцовской объективностью, что я обладаю исключительным нюхом. Но здесь много незнакомых мне ароматов. Я пытаюсь было ухватиться за свои ароматы-воспоминания, чтобы создать реперы для ориентации в атмосфере нашего путешествия. Чтобы ориентироваться на них, когда мы вернемся.

Когда мы вернемся…

Я мысленно привожу себя в чувство. Мы только вчера приехали, а я уже ностальгирую, хотя, если мы вдруг найдем мать, вся моя жизнь перевернется с ног на голову. Но пока мне не следовало бы об этом думать. Тимоте все-таки немного прав: надо встряхнуться и попробовать сосредоточиться на настоящем, не строя скрупулезных планов. Я обещаю себе попробовать и закрываю глаза.

На меня попадают капли воды. Я подпрыгиваю и взвизгиваю.

– Черт, Тим! Она ледяная!

– Освежает, – заявляет он с ухмылкой, тряся волосами прямо надо мной.

– Я не догадывалась, что отправилась в поездку с лабрадором, который отряхивается после купания!

Тим расслабленно валится на шезлонг рядом со мной.

– Да тебе просто повезло! Лабрадор игрив, хитер, нежен и привязчив. Прикинь, ты могла бы оказаться здесь с какой-нибудь вечно гавкающей собачонкой!

Я сразу вспоминаю всех моих бывших. Похоже, моя основная проблема в том, что я выбираю именно таких брехунов, которые бросают при малейших разногласиях без каких-либо сожалений, а все потому, что считаю себя недостойной лабрадора. Я веду себя так с самого начала и не меняюсь годами.

Эта мысль наталкивает меня на другую.

Мой взгляд упирается в полотнище флага с головой Мавра, которое колышет ласковый ветер, чтобы не встречаться взглядом с Тимом.

– Помнишь, ты мне сказал, что тебе не хватает подростка во мне?

Я чувствую, как он поворачивается в мою сторону.

– Ты уверена, что хочешь поговорить об этом?

– Да, конечно. Я об этом думала и пришла к выводу, что с подростком, которым я была, ты общался в тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет. А эта девочка все-таки, несмотря ни на что, росла и взрослела.

Краем глаза я слежу за его реакцией.

– Возможно, но… не таким образом, – подтверждает он свое мнение, пожимая плечами.

– Как знать? Вспомни свою теорию застрявшего старого фургона! Мой отец мог уйти от нас, моя мать – погибнуть в катастрофе, мы могли бы переехать… Может быть, даже если бы моя жизнь была спокойной, как это море вдали, я бы стала именно такой, как сегодня?

Тимоте хватает полотенце, лежащее за его спиной, и наматывает его себе на талию, прежде чем сесть и посмотреть мне в глаза.

– Я понимаю, но полагаю, что то, что случилось, поспособствовало тому, чтобы ты замкнулась в себе. Это не было бы так ужасно, если бы я увидел, что ты сама, сознательно выбрала такую жизнь и что она доставляет тебе удовольствие. Однако, вопреки всем усилиям, что ты тратишь, чтобы доказать твоей семье и мне, что все прекрасно, на самом деле я никак не могу в это поверить.

Я внезапно ощущаю досаду, не понимая, зачем вообще подняла эту тему. Но уже слишком поздно, чтобы отступать.

– Иногда я так защищаюсь. Уверяю тебя, у меня бывают дни без забот, наполненные весельем.

Тимоте хмурится.

– Прости, Марго, но это, по-твоему, счастье? «Дни без забот, наполненные весельем»?

– У меня есть работа, коллеги, которые мне нравятся, кое-какие развлечения, семья и, наконец, лучший друг, – бормочу я с противным ощущением, что вынуждена оправдываться и что у меня нет достаточных аргументов. – Это уже неплохо, правда?

– Хм… Вкалываешь на заводе или занимаешься не пойми чем. Коллеги, но не приятели. Хобби, которыми ты не слишком увлечена. И разные статистические справочники и сборники необычных происшествий, ставшие уже твоей библией и панцирем, чтобы оградиться от жизни.

От последней фразы я застываю, и мне необходима пара секунд, чтобы собраться с мыслями.

– Какую прекрасную картину ты для меня нарисовал, – я чувствую ужасную обиду, и на глаза наворачиваются слезы. – Если ты видишь меня такой, то я не понимаю, почему мы вообще еще дружим.

Тим внезапно вскакивает.

– Я запрещаю тебе так говорить. Мы друзья, потому что нам не нужно слов, чтобы понимать друг друга, потому что счастье друга нас волнует порой больше собственного, потому что мы вместе как в лучшие моменты жизни, так и в худшие. Ты – необыкновенная женщина. Я просто хочу, чтобы ты увидела себя со стороны, сама, и чтобы ты показывала другим свои достоинства вместо того, чтобы их скрывать.

Тим замолкает, и я пользуюсь паузой, чтобы прогнать слезы, которые уже дрожат у меня на ресницах. Он заставляет меня нервничать, постоянно дергая за чувствительные нити. Но как на него обижаться?

– Честное слово, Марго, – продолжает Тимоте с нежностью. – Разве ты открыта миру? Таким видела свое будущее, когда тебе было пятнадцать?

– Мы не можем жить той жизнью, которую придумали, будучи подростками…

– Конечно, но мы можем хотя бы попытаться приблизиться к нашим идеалам, достичь наших целей.

– Тебе легко говорить. У тебя в пятнадцать лет было все, что ты хотел.

Он качает головой и смотрит мне в глаза.

– Не все, но я над этим работаю. – Его взгляд задевает меня больше, чем обычно.

Зачем я снова начала этот разговор? Мне обязательно нужно наступать вновь и вновь на те же грабли? Я стараюсь сдержать эмоции, не дать им себя захлестнуть и спокойно проанализировать его слова.

– Я с тобой согласна, – заявляю после пары секунд размышлений. – У меня есть ряд желаний, о которых я хотела бы попытаться рассказать. В конце концов… я ведь на Корсике, с тобой, и это огромный шаг вперед.

На губах Тима появляется обезоруживающая улыбка.

– Естественно, Марго. Прости меня, если я тебя обидел. Я высказал это все, потому что ты ждала честного ответа. Но я не отказываюсь от высказанного мной восхищения в аэропорту. Ты внушаешь уверенность в себе, правда.

Я немного успокоилась. Надо бы закончить на этой позитивной ноте. Однако мне уже ясно, что признаться в такой ситуации – это сбросить груз с души, и я без раздумий говорю то, что давно давит на мое сердце и что я никогда не осмеливалась сказать никому:

– Я иногда боюсь, что закончу как она. Я уже представляла, как брошу всех, и себя саму в том числе. И не однажды.

– Но ты же этого не сделала.

– Конечно, нет. Куда идти, зачем? Я обычно не покидаю свою зону комфорта, а уж расстаться с привычной жизнью… К тому же подобное безумие просто бы убило моего отца. И я никогда не смогу бросить Селию.

– Вот видишь… Я думаю, что бояться подобного и думать об этом вовсе не плохо. Наоборот, вспомни, к примеру, Мари-Лин. Страх полезен и спасителен, он потому и существует, чтобы мы избегали опасностей.

– Только мои страхи мешают мне жить… Это одна из причин, по которой я цепляюсь за значимые для меня приметы, именно из-за этого моя жизнь – бесконечная череда рутинных занятий, именно поэтому я так боюсь привязываться к людям, которые могли бы стать друзьями и стать ее частью. Но я запрещаю себе нарушать эти правила, потому что у меня неприятное предчувствие – мне кажется, что если я нарушу правила, то окончательно потеряюсь и пропаду.

– Ну, наличие рамок не всегда плохо.

– Это правда. Я даже слышала в одном подкасте, что у Флобера тоже были ежедневные ритуалы.

– Ты хочешь стать писателем?

– Наивный. Автоматические действия освобождают полет мысли, это давно известно и доказано! Поэтому мне нравится работа на заводе. Я делаю одни и те же движения, и в голове у меня бродят десятки разных идей. Но поскольку я боюсь связывать себя чем-то конкретным, они остаются в зачаточном состоянии, всего лишь симпатичными идеями. Я пытаюсь построить какой-нибудь план, но все это тонет в моих страхах. Я бы хотела вернуть беззаботность наших пятнадцати лет.

– Так мы здесь как раз за этим, Марго, – поддерживает меня Тим. – Я хочу сказать… Да, мы ищем твою мать и стараемся изо всех сил понять, почему она сбежала. Но это все для того, чтобы ты смогла двигаться вперед, и еще…

Тим внезапно замолкает, но, когда я думаю, что он закончил, продолжает:

– Чтобы возродить то восхищение миром, что было у тебя до этого. Ты была любопытной, открытой, забавной, внимательной к другим. И ты продолжаешь ею быть, но где-то в глубине души. Ты по-прежнему можешь увидеть вместо облака белого медведя или пальму, разработать правила, как сделать разговор песней, тебя волнует все, что ты видишь. Ты обладаешь потрясающей чувствительностью и многими талантами. Посмотри на свечи, которые ты делаешь, какие они красивые, ты из ничего создаешь чудо! Но уже много лет ты столько себе запрещаешь, играя роль дочери, которая отвечает за все, которая обеспечивает всех, которая контролирует. И не позволяет себе даже намека на ошибку.

Тирада пригвождает меня к месту. Мои щеки полыхают. Наверное, я все-таки была права, начав эту дискуссию. Я прячу смущение за шуткой.

– Ладно, стоп! Кажется, я поняла, в чем смысл!

Тимоте снова смотрит мне прямо в глаза.

– Ты редко бываешь такой откровенной, но я счастлив, что ты наконец выговариваешься, это хорошо для нас обоих. Очень важно рассказывать о своих терзаниях, это помогает. И я здесь, и буду всегда рядом, когда ты захочешь поговорить.

Я благодарно улыбаюсь ему, продолжая при этом думать о том, что прячу в глубине души.

– Думаю, что наше путешествие мне в любом случае поможет. Я хотела бы примириться со своим отрочеством. И надеюсь, что мы найдем мою мать.

3 октября 2012 года

Я проснулась на пляже, не понимая, как я туда попала.

Надо сказать, я сплю все меньше в последнее время, и понимаю почему.

Несколько дней назад я подслушала спор Лины с каким-то мужчиной.

С тех пор эта картина крутится в моей голове, и я даже не понимаю, был ли это сон или реальность.

Живя в своем пузыре, я давно перестала различать действительность и фантазии.

Мне кажется, это был Огюстен, тот человек, которого я впервые увидела в прошлом году и которого еще несколько раз встречала потом, не осмеливаясь заговорить.

Может быть, между ним и Линой что-то есть?

Лина не чурается мира, она часто куда-то ходит, ей нужно разговаривать с людьми…

Я понимаю ее и принимаю.

Но вступить в отношения с мужчиной – значит поставить под угрозу наши.

Это было бы нечестно.

Я бросила все, чтобы найти ее.

Я ощущаю себя потерянной, но у меня нет сил спорить с ней.

Мне так нравится эта жизнь.

Простая, уютная.

А мужчина бы все испортил.

Призраки прошлого вдруг снова вернулись. Лина обещала, что вместе мы забудем все, что было, все, что привело меня в укрытие у Жеромины.

Но меня снова мучают кошмары, и мигрени вместе с ними.

И я уверена, что это из-за нее.

13

«Счастье часто прямо перед тобой. Надо только открыть глаза пошире».

Незачем искать особый смысл утренней цитаты. Я открыла ставни, прежде чем вытянуть очередную карту из набора, и если видеть перед собой восхитительный пейзаж – счастье, то вот оно. Солнце залило комнату, вокруг меня гуляют ароматы природы, я ощущаю себя на редкость умиротворенной. А вчерашний спор с Тимоте не вызывает во мне ни размышлений, ни запоздалых сожалений.

Проглотив достойный великана завтрак, мы направились в сторону Мачинаджио, ближайшего к нашему курортному местечку порта.

Почти два часа мы бродили по улицам и переулкам, как будто в поисках сбежавшего кота. Тем не менее дважды наши собеседники пробудили в нас надежду, но пока Тимоте лихорадочно записывал их рассказы, я уже рвалась дальше.

Их свидетельства никак не могли касаться моей матери.

Усевшись на террасе кафе напротив порта, я перевариваю утрату иллюзий. Конечно, я не предполагала, что столкнусь с ней, прямо выйдя из самолета, но при этом не была готова и ко всем этим направленным на меня сочувствующим взглядам. «Это ваша мама? А она давно пропала?» Эти вопросы невольно возвращали меня в прошлое.

– Как ты себя чувствуешь? – беспокоится Тимоте.

– Это оказалось труднее, чем я себе представляла. А что я представляла на самом деле? Что Корсика станет игрой с подсказками, которые приведут нас к матери?

– Любое расследование состоит из успехов и неудач, из периодов, когда все складывается само собой, и времен, когда руки опускаются.

– Побудь мной, я специалистка в том, как выйти из игры, – иронизирую я. – Если честно, мне кажется, что я ищу иголку в стоге сена.

– Тем не менее два человека вроде как ее узнали.

– Подумаешь! – бормочу я, открывая дневник. – Парня, который был уверен, что узнал свою тетю, можно вычеркнуть.

– Это правда. К тому же тете должно быть не меньше ста лет, судя по описанию. Тем не менее можно проверить того человека, что мы встретили в порту.

– Вау. Гипотеза с брюнеткой, которая ежедневно с полудня до двух часов плавает на пляже в Тамароне… Я очень сомневаюсь. Моя мать не любила плавать, она боялась воды.

– А вдруг сейчас как раз полюбила…

– Если так, то это расширяет потенциальное поле поисков, – ворчу с горечью в голосе. За пятнадцать лет без новостей может случиться что угодно. Кто знает, может она стала инструктором по водным лыжам, заводчиком диких свиней или даже бородатым подтянутым мужчиной-бодибилдером, рассекающим по Корсике на «Харлее».

– Как бы там ни было, пляж всего в нескольких минутах отсюда, и, по мнению местных, это выдающаяся достопримечательность. В худшем случае у нас будет повод искупаться. Мы можем пойти туда пешком по тропе для туристов.

– Только в твоих мечтах, мажор!

Мы снова садимся в машину, чтобы добраться до места, которое, согласно данным из гугла, похоже на рай.

Но, прежде чем прикоснуться к раю, надо хотя бы для виду пройти сквозь ад.

– Направо. Нет, налево! Поворачивай!

– Там нет дороги, Марго, – раздражается Тим, сжав челюсти.

– О черт. Мне кажется, у навигатора солнечный удар, он посылает нас повсюду и никуда одновременно… А существует ли на самом деле дорога, или навигатор предлагает переть напролом?

Минут двадцать подряд мы то и дело возвращаемся в одно и то же место, нам не удается найти правильный маршрут. К счастью, мы взяли самую маленькую машинку, потому что Тимоте вынужден разворачиваться на микроскопической дороге между проселками и канавами.

– А может быть, на пляж можно попасть только тропой контрабандистов? – замечает Тим вслух. – Все-таки надо было пойти пешком.

– Или этот пляж – просто местная городская легенда! А что касается твоей идеи отправиться пешком, то ты знаешь, куда ее можно засунуть.

– А я, может, хочу, чтобы ты уточнила, – хохочет он.

Ну, мне хотя бы удалось вывести его немного из себя.

– Серьезно, разве меня когда-нибудь тянуло в поход?

– Ну, может, не прям тянуло, но ты хотела попробовать.

– И ты пытаешься убедить меня, что ты тут ни при чем? Хочешь прекратить дурацкий спор?

– Прекратить – не самое главное. Запиши в свой ежедневник, в список неотложных дел!

– А мне казалось, что один из нас совсем недавно заявил: «Долой списки», и это была не я! Поверни налево.

Тим повинуется, задумавшись.

Несколько мгновений спустя ему приходится признать, что он сделал правильно, послушавшись меня. Мои указания вывели нас на дорогу, каменистую, но тем не менее вполне пригодную, чтобы доехать до пляжа. Мы движемся по пыльной тропе, покрытой ямами, ухабами, с прорытыми колеями и засыпанной крупной галькой. Справа от дороги козы, похоже, подсмеиваются над нами, вовсю гремя колокольчиками.

Когда мы уже в третий раз задаемся вопросом, не съедет ли машина назад с горы сама по себе из-за очень крутого склона, мы наконец оказываемся на пятачке, откуда внезапно открывается шикарный вил на пляж. Тим выключает двигатель и радостно присвистывает.

Мое сердце распирает от восторга, а глаза не знают, что рассмотреть в первую очередь.

Пейзаж прекраснее, чем любая картина, поэтому у меня в прямом смысле перехватывает дыхание от красоты и буйства красок вокруг. Зелень кустов, песочный цвет извилистой тропинки контрабандистов, золотистый песок, голубое море и белые паруса лодок, которые бросили якорь… Я совершенно очарована. Это похоже на пазлы, которые складывает папа. Нам осталась всего пара сотен метров до моря, но мы больше не чувствуем ухабистой дороги.

– Философских фраз не будет? – спрашиваю я саркастично у своего спутника.

– Увидим после купания, – расплывается он в улыбке.

Мы осматриваем купающихся, загорающих или читающих книгу – безрезультатно. В округе нет никого, кто хотя бы отдаленно напоминал мою мать. Я не особо надеялась, но тем не менее у меня возникает странное чувство. Это облегчение или новое разочарование? Я уже не способна их различить. Купание должно помочь мне отвлечься.

Впереди метров на пятьдесят протянулась песчаная отмель. Я смотрю на небо и горы на заднем плане, и все мои мысли улетучиваются. Тимоте, надев маску с трубкой, отправился изучать морские глубины.

– Эй, русалочка, ты не хочешь есть?

Прежде чем выпить из чашки, я ставлю ноги на мельчайший песок, похожий на коврик, который сжимается под моими стопами, и подсмеиваюсь над ним.

– Есть? Уже? Мы же только позавтракали!

– Вспомни, я же как лабрадор. Смотри, пляжная лавка открыта, может быть, нам разрешат повесить объявление…

Террасу лавки укрывают от солнца огромные полотнища, которые трепещут на ветру. Мы с удовольствием заказываем холодные напитки.

– На самом деле, – говорю я, рассматривая свой стакан, – не хочу тебя расстраивать, но я узнала, что вода «Перье» сама по себе не опасна для здоровья.

– Это почему?

– Все дело в дольках лимона – в них полно бактерий, ведь все их трогают грязными руками. Одно исследование даже доказало, что на них можно найти остатки фекальных масс.

Мои слова сопровождаются мрачным взглядом официанта и сдавленным хихиканьем Тима.

– Надо бы распространить эту информацию в скидочный час, когда все бегут за мохито, – отвечает ехидно Тим.

– Нет, наоборот, ром, в отличие от «Перье», убивает бактерии.

Тим вдруг хватается за живот и начинает дико корчиться, изображая отравление. Я смеюсь, и тут звонит его телефон.

Он отходит в сторонку, сделав мне знак, что сейчас вернется.

– Это Синди? – спрашиваю я, когда он вновь садится рядом.

– Нет, с чего бы ей мне звонить?

– Она же ни разу не звонила тебе с тех пор, как мы уехали.

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не ляпнуть: «Потому что обычно она тебя бомбардирует эсэмэсками, особенно когда знает, что мы вместе».

– Это нормально, у нее новый парень.

Я таращу глаза.

– Чего? С каких это пор?

– Я не записал дату их первого свидания, – шутит Тим.

– Ты отлично понял, что я хочу сказать. И с каких это пор вы больше не вместе?

– Трудно сказать.

– Подожди, недавно я спрашивала тебя, как Синди относится к тому, что ты ходишь куда-то со мной, и ты ответил, что не о чем беспокоиться.

– Ну да, и правда же, беспокоиться уже не о чем.

– Ты водишь меня за нос… А почему ты не сказал об этом раньше?

– Да не о чем особенно было и говорить…

– Ну вы же встречались несколько месяцев… И как ты?

– За меня не беспокойся. Все было хорошо, но она захотела чего-то посерьезнее, а я нет. Синди слишком… похожа на меня, а я люблю, чтобы меня направляли.

– Как это?

– Я отдыхаю, только когда в воскресенье вечером валяюсь у тебя на диване. И мне бы хотелось, чтобы это было почаще.

Совершенно невыразимое словами чувство разливается у меня в груди и каким-то образом достигает губ, потому что Тим спрашивает:

– А что означает эта таинственная улыбка?

Я краснею, ужасно смутившись. Хотя Синди мне никогда особо не нравилась и отвечала мне в этом взаимностью, я бы не хотела, чтобы Тим вообразил, что их расставание меня радует.

– Да ничего. Я просто боялась, что ты заставляешь себя проводить каждое воскресенье со мной. И я рада, что мои страхи не оправдались и тебе тоже нравится наше времяпрепровождение.

Тимоте выгибает бровь.

– Ты шутишь? Это самые лучшие часы на неделе. Если вспомнить всех моих девушек, то получится, что я встречался только с девицами типа Синди, а чтобы проявить себя в полной мере, мне нужен кто-то с темпераментом типа твоего. Кто-то, в чьем присутствии я бы притормаживал свои порывы.

От этих слов меня пробирает дрожь. Тимоте вовсе и не думал про меня, а мой мозг уже… понадеялся? Я прячу разочарование за дурацким хохотом.

– Я думаю, любому ясно – все обречено еще до конца первого свидания.

Тимоте откашливается.

– Ты другая и просто не оставляешь никому никаких шансов.

– Я не виновата, я…

– Аромантик, да, ты мне уже говорила это сто миллионов раз. Только я не верю в это ни на секунду.

– Да ну? Ты теперь специалист по любовным взаимоотношениям?

– Нет. Я просто констатирую факт, и все. Ты западаешь на парней, с которыми у тебя ничего не может быть в принципе.

– Мне ни разу не попался приличный человек.

– Я думаю, что ты просто отказываешься жить настоящей жизнью. И уверен, что к концу этого путешествия, когда ты, может быть, усвоишь все философские уроки, которые преподнесут нам наши приключения, то сможешь наконец вычеркнуть строчку «аромантик» из своего резюме.

– Почему ты хочешь заставить меня влюбиться?

Еще не до конца произнеся эту фразу, я ощущаю, как мои щеки начинают гореть – я не сразу осознаю, что сказала и как он может это воспринять. Тимоте же в ответ мне просто подмигивает, и это вгоняет меня в еще более дикое смущение. Неожиданная возможность возникает вместе с появлением наших тарелок с едой.

14

Когда мы заканчиваем обед, к нам подходит шеф-повар. Официант оказался родом из Тулузы, его наняли только на этот сезон, и он не смог дать никаких разъяснений, поэтому я решила рискнуть. Держа в руке объявление, я произношу свою уже вполне отрепетированную речь. Он смотрит на фотографию слишком долго, как будто пытаясь кого-то вспомнить. У меня перехватывает дыхание от предчувствий, нахлынувших на меня. Это надежда. Я слишком часто ее испытывала и сегодня уже знаю, что это отнюдь не позитивная эмоция, если за ней следует разочарование. Надежда слишком давит. Она может повлечь за собой раздражение, горечь, безнадегу и уничтожить вас на медленном огне. Надежда никогда не раскрывает себя полностью, вечно прячется в глубине души. Именно поэтому я решила сделать все, чтобы изгнать ее из своей жизни.

Шеф качает головой, доказывая тем самым в очередной раз, сколько боли приносит это чувство.

– Нет, – заключает он смущенно. – Она мне кое-кого напоминает, но та слишком молода для вашего описания. Однако я не могу точно сказать, часто ли она бывает на пляже. Летом здесь столько народу, что у нас просто нет времени, чтобы смотреть куда-то, кроме тарелок. Отдыхающие могут пройти мимо миллионы раз: если они не заходят хотя бы за кофе, то их никто не замечает.

– Понятно. Все равно спасибо. Вы можете повесить это объявление? Может быть, кто-то ее видел…

– Без проблем, только мы в конце недели закрываемся, сезон закончился. Но взамен могу предложить место, где вы могли бы встретить многих местных, если вам это интересно.

– Конечно, где?

– В храме Санта-Мария будет концерт корсиканской песни. Эту группу все здесь знают, и придет много народу. Если не ошибаюсь, концерт начинается в шесть вечера.

Несмотря на возможность встретить там много разных людей, я не решаюсь сказать об этом Тиму. Хоть я и не способна долго утаивать от него новости, а его энтузиазм меня всегда поддерживает, но на сегодня с меня довольно надежд и разочарований.

Мы идем купаться и к концу дня, еле передвигая ноги, утомленные как солнцем, так и поеданием спелых фруктов, возвращаемся в Мачинаджио. Перед часовней уже собралась толпа, несмотря на то, что еще только половина шестого. Зрители задерживаются перед мужчиной в цветастой рубахе и, купив билет, заходят внутрь.

Мы успеваем опросить только с десяток человек, рвущихся занять самое лучшее место, они едва отвечают на наши приставания.

– Как это глупо, – бурчу я, забыв, что еще несколько часов назад я не хотела больше ничему верить. – Надо дождаться конца концерта, чтобы они хотя бы посмотрели на объявление повнимательнее.

Лицо Тимоте неожиданно проясняется.

– А зачем ждать? Почему бы нам не пойти с ними?

Так мы оказываемся в первом ряду.

– А мы не слишком близко к сцене? – спрашивает Тим, с трудом втискивая свои длинные ноги в узкое пространство между лавкой и деревянной конструкцией, отделяющей зрителей от инструментов, расставленных всего в нескольких метрах от нас.

– Рискуем получить вместо музыкального шоу потные спины, – возражаю я, и он покатывается от смеха.

В лукавом взгляде Тима уже заметна готовность ответить, но он не успевает открыть рот, как храм наполняет тишина.

Парень, который продавал билеты, устраивается напротив нас и начинает петь. Его мощный голос вибрирует в зале и в моей грудной клетке. Публика покорена, активно ему хлопает, и песню подхватывают три других участника ансамбля.

Меня уносит в иные миры на целых два часа. Я-то думала, что это будут старые корсиканские пастухи, с одной рукой у уха, а другой – у сердца, но даже не подозревала, какие эмоции вызовет у меня пение на самом деле. Мелодии звучат в моей голове, в теле и в душе. То факт, что я не понимаю слов, не мешает восприятию красоты пения, даже наоборот. Я охвачена ностальгией, страстью, нежностью, глубиной, совершенством музыки. И не могу удержаться от жизненных сравнений. Чувства порой возникают по непонятным причинам, и совершенно не обязательно задавать себе вопросы, достаточно принять их. Я хватаю Тимоте за руку и сплетаю свои пальцы с его. Он отвечает обезоруживающей улыбкой.

Когда концерт заканчивается, певцы исполняют отрывок, который заставляет дрожать мое сердце, как будто во мне запускают фейерверки. Горло перехватывает, слезы подступают к глазам. Я ощущаю всю полноту жизни, будто мгновение застыло вне времени, миг чистого восторга.

Когда начинаются овации, мы тоже вскакиваем со своих мест, и встретившись с Тимом глазами, я понимаю, что он ощущает то же, что и я.

А потом мы выходим на площадь перед храмом и показываем выходящим зрителям портрет. Быстро образуется пробка, каждый хочет вставить словечко, вспоминая соседа, кузена, брата. Возникают самые разные предположения и ложные следы наверняка тоже, но тут к нам из любопытства подходит самый первый певец. Он смотрит на фото и наклоняет голову в знак согласия.

– Я уже видел эту женщину, – заявляет он уверенно, и кровь кипит у меня в жилах.

– Давно?

– Несколько лет назад, шесть или семь, а может, и больше, – говорит он. – На гастролях ощущение времени теряется, зато люди, к счастью, запоминаются. Это было после одного из концертов, мы пошли выпить по стаканчику с кузеном Лизандрю, одного из членов нашей группы, и она пришла с ним. Это был очень уютный вечер, мы пели на террасе, поэтому мне запомнилось ее лицо, осталось в памяти.

– Вы очень на нее похожи, – добавляет он.

– А вы помните, как ее звали? Или какую-то деталь, хоть что-то?

Певец сосредоточивается, но качает головой, так ничего и не вспомнив.

– Нет, к сожалению. Наверное, Лизандрю мог бы знать или спросить у кузена. Его сегодня не будет, у него только что родила жена, но я могу отправить ему сообщение, а потом связаться с вами.

Я протягиваю ему объявление и обнаруживаю, что мои руки дрожат. Чувствую всем существом, что мы приблизились к чему-то важному, и, хотя я раньше боялась, что этот момент не наступит, осознание того, что я в двух шагах от цели, вызывает у меня колоссальный испуг.

Мы благодарим музыканта от всей души и уже собираемся уйти, когда Тимоте вдруг оборачивается.

– И последнее, – спрашивает он. – Вы помните, в каком городе состоялся тот концерт?

– В церкви Санта-Джулия, в Нонце.

Нонца, деревушка на полуострове Кап-Корс[9].

3 июня 2013 года

Я пьяна от танцев, пива и свободы.

Сегодня вечером я сошла с протоптанного пути и шагнула в реальный мир, и, вопреки всем моим ожиданиям, мне это понравилось.

Лина мечтала побывать на концерте корсиканской песни в церкви Санта-Джулия.

Она так хотела туда попасть, что я просто не смогла отказать ей в этом, и мы отправились туда вместе.

Я ведь больше всего люблю тишину, поэтому была удивлена собственной реакции – я вздрогнула, услышав первые звуки, раздавшиеся под сводами храма.

Закрыв глаза, отдалась воле мощных голосов, проникавших в каждую клеточку моего тела, моей кожи, в каждую частичку души.

Я ощутила музыку всем своим существом, сильнее, чем когда-либо.

Это было похоже на некий транс.

По окончании концерта зрители присоединились к музыкантам на террасе кафе в башне.

Мы с Линой тоже оказались среди них, и в ее присутствии я осмелилась вести себя как другие.

Тем временем зрители и певцы устроили импровизированный концерт, и я пела вместе со всеми.

Я пела, танцевала, ловила общий ритм, пока не закружилась голова.

Поймала на себе взгляд Огюстена, мягкий, доброжелательный, в нем даже читалось желание. Я почувствовала где-то в животе давно забытое ощущение трепета, мой разум успокоился. Настолько, что я заметила исчезновение Лины только тогда, когда хозяин кафе погасил гирлянды на террасе и сообщил, что пора уходить.

Лежа в постели с открытыми окнами и глядя на море, в котором отражалась луна, я прокручивала в голове снова и снова воспоминания об этом прекрасном вечере.

Я хочу жить еще более ярко.

Возможно ли, чтобы я тоже имела право на счастье?

Неужели я могу общаться с другими, и это будет безопасно?

И если это так, вдруг я смогу однажды вернуться в семью?

Я грежу наяву.

15

«Столкновение с реальностью требует мужества. Принятие – доброжелательности к миру». Определенно, мой оракул стелет соломку именно туда, куда надо. Это похоже на рекламу в социальных сетях, которая вдруг попадается на глаза, стоило вам лишь подумать о чем-нибудь необходимом пару минут назад.

Вчера мы завершили важнейший этап нашего расследования, и, хотя я не хочу накалять обстановку, меня гложет предчувствие, что это последнее открытие может привести нас в некое место. Мне не терпится добраться до Нонцы, но прежде мы должны проехать через Лури.

На самом деле эта выставка, которая и привела нас на Корсику, как раз будет открыта сегодня после полудня. За несколько часов до нашего посещения выставки я уже не чувствую уверенности в том, что все еще хочу увидеть этот портрет живьем: похоже, я хочу смотреть на волны и не уезжать, пока они не прекратят свое движение туда-сюда. В животе такая тяжесть, как будто я проглотила кусок бетона.

Утро тянется бесконечно. Тим, похоже, тоже встал не с той ноги и кидается на малейший звук, который издает его телефон. Может, это Синди пытается его вернуть? Новая победа? После невесть какого по счету смс мой друг дает сигнал к отъезду.

Я сажусь в машину, как будто она повезет меня на гильотину.

Система навигации показывает, что Лури находится в двадцати километрах пути от нас. Хотя опыт путешествий по Корсике показывает, что количество километров здесь порой ничего не значит и время лучше увеличить с учетом состояния дорог и местного движения – коров, коз, диких свиней, которые беззаботно бродят туда-сюда по битуму.

Мой обычно веселый друг всю дорогу не разжимает зубы. Он так нервно ведет машину, что я на каждом повороте жму на воображаемый тормоз. Мы далеки от той расслабленной обстановки, к которой он уже успел меня приучить.

– Расслабься, Тим. Мы же на Формуле-1. Ты куда-то опаздываешь?

– А у тебя прямо дзен, – отвечает он, игнорируя мой вопрос. Я стараюсь не реагировать.

– Я проверяю свою уверенность в себе.

– И как, получается?

– Не очень, – гримасничаю я в ответ. Я только что повторила про себя сорок пять раз утверждение «это всего лишь картина», но похоже, это не возымело никакого эффекта. – Что с тобой, что тебя тревожит? Ты словно сам не свой.

«Вы прибыли в место назначения. Оно слева от вас», – гнусавым голосом сообщает навигатор, спасая Тима от необходимости отвечать.

Он ставит машину на паркинге возле мэрии и храма и, едва выйдя из машины, вновь погружается в свой телефон.

Странное поведение Тима меня удивляет, но мне не до него из-за собственных переживаний. Чтобы успокоиться, я вдыхаю аромат эвкалиптов, которые нас окружают, меня по-прежнему терзают сомнения.

Это всего лишь картина. Просто картина. Может быть, увидев ее не через экран телевизора, я пойму, что она не имеет никакого отношения к моей матери. И наше расследование тут же закончится. Но хочу ли я этого? Боюсь ли? И чего я опасаюсь сильнее всего?

Тим кладет ладонь мне на спину, и мы нога в ногу идем к молельне, большой изящной часовне, расположенной напротив храма. На пороге нас ждет женщина, и ее лицо озаряется улыбкой при нашем приближении.

– Вы Тимоте? – спрашивает она, когда мы подходим.

– Да, здравствуйте, – выдыхает он, смущенно взглянув на меня.

– Я Амели. Виржини просила извиниться, в последнюю минуту выяснилось, что она не сможет. Я вместе с ней занимаюсь библиотекой, поэтому, когда она мне объяснила ситуацию, я согласилась вам открыть.

– Это очень мило с вашей стороны, – благодарит мой друг.

Это очень странно. Я что-то пропустила. Тимоте говорил, что выставка открыта только по субботам. Он меня не предупреждал, что нас кто-то встретит, и тем более не говорил, что договаривался об этом заранее.

– Вам повезло, – продолжает женщина, ведя нас в правое крыло здания, к служебной двери, и отпирает ее. – Работы пока никто не забрал.

– Забрал? Я… я не очень понимаю, – бормочу я, стараясь уловить взгляд Тима, но его глаза бегают.

– А вы не в курсе? Выставка закрыта, но ваш друг смог нас убедить пустить вас внутрь.

– Тим? Ты объяснишь мне, что происходит? – Его виноватое выражение лица не дает мне ответов.

– Попозже, Марго. Обещаю. Всему свое время. Пойдем-ка посмотрим на картину.

Он прав. Пусть вся эта ситуация и кажется мне какой-то неловкой, тем не менее все-таки надо понять, зачем мы приехали сюда, это самое важное.

Библиотекарша приглашает меня внутрь первой, и я оставляю ее вместе с Тимоте, входя в зал оратории. У меня перехватывает дыхание, как будто я готовлюсь нырнуть без акваланга в море. Посреди огромного торжественного зала громоздятся полки с книгами. Это место явно заслуживает отдельного, вдумчивого посещения, а я могу только примерно оценить его истинную значимость. В разных местах по залу располагаются скульптуры, на стенах вокруг алтаря висят картины. На первой нарисован слуга, строящий гримасу со злобно высунутым языком и одновременно пытающийся удержать поднос, полный бокалов, на полусогнутой руке возле каменного фонтана на открытой террасе. Я продвигаюсь, внимательно рассматривая все портреты, испытывая почти что облегчение, увидев очередное незнакомое лицо. Вот ребенок бросает камешки в волны, вот пожилая женщина с выцветшими голубыми глазами нарезает колбасу. Но вдруг я замечаю одно лицо и перестаю видеть окружающее.

Вот она, передо мной, кажется, что это она за мной наблюдает. Мать сидит на пляже из черной гальки, под грозовым небом, и все ее внимание сконцентрировано на горизонте, как если бы она ждала мужа-моряка, ушедшего в плавание. Мама не очень постарела, во всяком случае не так, как я предполагала, глядя в телевизор. Если только живописец не омолодил ее внешность.

Я изучаю картину досконально, словно на выходе меня будут с пристрастием допрашивать о каждой детали, а холст вот-вот самоуничтожится. Она кажется такой реальной. Похоже, я бы даже не удивилась, если бы нарисованная женщина встала, перешагнула через раму и оказалась рядом со мной, среди книжных стопок.

У меня внезапно кружится голова, перед глазами мелькают черные точки. Даже не глядя на нее, я еле-еле выговариваю слова благодарности Амели, которая стоит рядом, выбегаю из помещения, быстро обхожу зал и оказываюсь на ступеньках входной двери. И наконец могу дышать.

Мне надо подумать обо всем, что только что произошло, но мой мозг отключился, как будто у него выключили питание. Меня догоняет Тимоте со сложенным листком в руке и молча садится рядом.

– По крайней мере, теперь я уверена, – выдыхаю я, чтобы прервать молчание.

Он кладет руку на мое колено, но я неожиданно ее сбрасываю. Я пришла в себя, поэтому вспоминаю странное поведение Тима и оно не дает мне покоя.

– Ты можешь все объяснить?

Он наклоняет голову.

– Не хочешь найти более подходящий уголок для беседы?

– Все так серьезно? – спрашиваю я, безуспешно пытаясь понять, что же такое он умудрился скрыть от меня.

– Я сейчас, – отвечает Тим, игнорируя мой вопрос. – Позволь только попрощаться с Амели перед отъездом.

Я киваю, надеясь, что эти несколько мгновений рассеют туман, охвативший мои мысли. С тяжестью на душе я встаю и иду к машине.

Дорогу в Санта Севера, на ближайший к Лури пляж, мы совершаем в почти священном молчании. Я пытаюсь собрать вместе обрывки разговоров, знаки, которые я могла пропустить.

Мы молча выходим из машины и садимся на гальку.

– Мне очень жаль, – начинает Тимоте.

– А конкретнее?

– Жаль, что я сознательно скрыл от тебя информацию.

– Опять не понимаю, Тим. Какую информацию?

– Ладно. Было…

– Пожалуйста, без вранья, – командую я холодно.

Он кусает губы и подходит ко мне ближе.

– Обещаю. Ну вот. Я смог договориться, чтобы нас пустили на эту выставку, но пришлось подергать за ниточки, за которые не следовало дергать.

– Пока понятнее не стало.

Тим чуть наклоняется ко мне.

– Ладно. Ты помнишь Мари-Лин? Я сказал тебе, что знаю ее по работе в галерее, торгующей предметами искусства, но это не вся правда. На самом деле я познакомился с ней в ассоциации волонтеров, занимающихся пропавшими людьми и помощью их семьям.

– Но… Каким образом?

– Я сам волонтер.

Мне нужно пару секунд, чтобы закрыть рот и прийти в себя. Нога Тимоте нервно отбивает по гальке воображаемый ритм.

– И давно?

– Шесть лет, но это не самое главное.

Я безуспешно пытаюсь не эмоционировать и как можно суше говорю:

– Не самое главное? Что еще ты скрыл от меня? У тебя трое незаконных детей, ты работаешь на ЦРУ? Ты выращиваешь в гараже карликовых панд на продажу?

Несмотря на серьезность спора, он не может сдержать смех.

– Нет, самое главное, на что ты можешь серьезно обидеться – это то, что я знал имя художника, который написал этот портрет, еще до нашего приземления в Бастии. Это благодаря Виржини, коллеге, которая не смогла сегодня приехать и из-за которой получился весь утренний переполох.

– Это невозможно. Ты шутишь, правда? Скажи, что ты пошутил! Слушай, мы же ходили в мастерские, показывали фотографию… это все была ложь? Ты знаешь, где моя мать?

Он поднимает руки вверх, пытаясь отстоять свою невиновность.

– Я ничего не знаю, клянусь. Но у меня были контакты агента художника. Я планировал подсунуть его тебе сегодня, но встреча прошла не совсем так, как было запланировано.

– Как ты собирался это сделать? Выходит, ты разработал сценарий, даже не подумав обо мне и моих чувствах?

Вне себя я вскакиваю и в бешенстве бросаю камень в море. Он тонет, не подпрыгнув ни разу.

– Марго, я ничего не планировал. Ну, кроме этого визита, ведь иначе ты никогда бы не увидела портрет. Я понимаю, тебе нужно время, чтобы переварить все новости, поэтому не хотел перегружать тебя эмоционально. Отсюда и моя попытка немного замедлить ход событий. Продвигаться вперед… аккуратно. Но сейчас у нас с тобой одинаковая информация.

– Вовсе нет, – возмущаюсь я с горечью в голосе. – Я не понимаю, когда ты вдруг вообразил, что это была хорошая идея – сделать так, чтобы мы теряли драгоценное время.

– Мне казалось…

– И что же тебе там казалось?

Тимоте сглатывает.

– Ладно… это же как история с тем фургоном. Это не потеря времени, а наоборот. Я считал, что нам необходимо двигаться с твоей скоростью. Чтобы я не подносил тебе ответы на блюдечке. К тому же с профессиональной точки зрения у меня нет никакого права мешать личное с общественным, это вопрос этики. У меня нет доступа к делу Натали, я ее не искал, потому что в противном случае стал бы заинтересованным лицом. Тем более она запретила давать свой адрес.

– Если честно, то мне кажется, что все это полный бред. Я… я была уверена, что мы честны друг с другом. И вдруг обнаруживается, что все совсем не так, что ты врешь, ведешь двойную жизнь. Выходит, мне только казалось, что я тебя хорошо знаю.

По моим венам течет желчная обида. Если я не могу доверять человеку, которому я доверяла всю жизнь, значит никому нельзя верить. Словно вся моя жизнь была всего ложью.

– Понимаю, что все это кажется тебе ужасным, но уверяю, что все не так страшно, как ты сейчас думаешь. Если я что-то и скрывал, то только для того, чтобы тебя защитить, помочь, потому что…

Движением руки я останавливаю его объяснения.

– Остановись, Тим. Мне жаль, но с меня достаточно. Мне надо подышать, пройтись, побыть одной, без тебя.

Я ухожу, не оборачиваясь. Почти убегаю. И, пройдя всего несколько метров, ощущаю, что мое лицо все мокрое от слез. Я достаю из кармана телефон и осознаю, что единственный человек, способный меня успокоить в таком состоянии, это все тот же Тим. Это мой телефон спасения. В отчаянии я засовываю его обратно в карман.

Я возвращаюсь, уже успокоившись, хотя бы внешне. В конце концов, Тимоте мне ничего не должен. Мы ведь просто друзья. Правда, если и это не очередное вранье.

Увидев, что я возвращаюсь, Тим спешит ко мне со всех ног, преодолевая разделяющие нас метры.

– Все хорошо?

Не отвечая на его вопрос, я сажусь и спрашиваю:

– Почему ты стал волонтером именно в этой организации?

Я чувствую, как Тим напрягается от моего жесткого тона. Он садится рядом и пару секунд спустя вновь пытается оправдаться:

– По целому ряду причин. Я люблю всякие расследования, поиск зацепок, встречи с новыми людьми. Я считаю, что, помогая другим, ты помогаешь и себе. Но самая главная причина – это… ты.

Несмотря на боль, что-то, напоминающее сверкающие мыльные пузыри, радостно щекочет у меня внутри.

– Я?

Он кивает, уставившись куда-то за линию горизонта.

– Я хотел понять твои тревоги, и общение волонтеров с родственниками пропавших без вести позволило мне уловить некоторые реакции, идеи или мысли.

– И понять меня?

В тишине раздается его смех.

– Не совсем. Я знаю тебя почти с колыбели, но ты по-прежнему остаешься загадкой во многих отношениях, и это то, что мне в тебе нравится.

Я вздыхаю. Я понимаю его желание защитить меня. Это даже трогательно, но мне нужно переварить это предательство, поскольку именно так я это и воспринимаю. Как предательство.

– Я хочу вернуться в La Casa di Babbo.

– Хорошо, – соглашается он грустно, встает и протягивает мне руку, чтобы помочь подняться.

Я игнорирую его руку и встаю без помощи.

16

Я смотрю на восход, сидя на подпорной стенке. Ночью я почти не сомкнула глаз и покинула номер при первых проблесках дневного света.

Всякий раз, когда я в детстве дулась, мама говорила мне: «Не помирившись, не ложитесь спать». Фраза казалась мне непонятной, я осознала ее смысл, только когда мать пропала. Мы никогда не ссорились, но это было даже хуже. Наш последний разговор был до ужаса банальным. С тех пор я постоянно напоминаю отцу и сестре, что я их люблю – каждый раз, как возвращаюсь домой, на всякий случай

Тем не менее вчера мы с Тимоте заснули, не помирившись. С тяжелым сердцем я отказалась выслушать его объяснения, сославшись на чудовищную усталость – частично это было правдой. Было ощущение, что меня прокрутили в соковыжималке. Я не смогла заснуть из-за мыслей, которые крутились в голове.

Зачем Тим врал? Он считает меня маленьким хрупким существом, неспособным держать себя в руках?

Тем временем, глядя на окружающий нас умиротворяющий пейзаж, я вспоминаю вчерашнюю карту с предсказанием. Преимущество этих цитат в том, что их можно интерпретировать по-разному в зависимости от происходящего. «Столкновение с реальностью требует мужества. Принятие – доброжелательности к миру». Эта фраза, даже если в данный момент мне не хватает смелости проявить снисходительность, полностью соответствует признаниям Тима, а фраза, вытянутая из колоды сегодня утром – побуждает меня дать ему шанс объясниться.

Четверть восьмого. Я отправляю фотографию солнца в наш семейный чат и получаю от папы эмоджи смайлика со звездочками в глазах. Селия же отвечает в наш с ней личный чат.

«Крутой там у тебя пейзаж. Все в порядке?»

Я пишу в ответ несколько слов, сомневаюсь, стираю и выбираю более обтекаемый ответ. Но не успеваю нажать «Отправить», потому что телефон уже вибрирует в руке. Видеовызов.

Я делаю спокойное лицо и отхожу подальше от окон, чтобы не тревожить спящих.

– Что происходит? – сразу переходит в атаку моя сестра. – Обычно ты не стираешь сообщения.

– Откуда ты знаешь, что я его стерла?

– Я у тебя за спиной.

– Чего? – подскакиваю я и оборачиваюсь.

– Да нет, дурешка, – смеется она, и я смеюсь вместе с ней, изумляясь собственной наивности. – Я видела, что ты писала, а потом перестала. Что произошло? Есть новости?

– Расследование продвигается… но мы с Тимом поссорились.

– Что случилось?

Обычно я стараюсь не посвящать Селию в плохие новости, но на этот раз я в таком смущении, что мне совсем бы не помешал взгляд со стороны, поэтому рассказываю ей всю историю в деталях.

Мои пояснения сопровождаются потоком восклицаний сестры, и она подводит итог в соответствии со своими убеждениями:

– Если я правильно поняла, он скрыл правду, чтобы защитить тебя.

– Он сознательно мне врал, – уточняю я.

– Тим соврал тебе, потому что хотел как лучше, это не одно и то же. И ты сама говорила, что тебе нужно было время, чтобы принять правду.

– Да, но…

– Извини, что перебиваю, но даже если он сделал это по-дурацки, мне все равно кажется, что это мило с его стороны.

– Это совсем не мило! – упорствую я. – Он злоупотребил моим добрым отношением. Мы собирались проводить расследование вместе, а он соврал. Я больше не смогу ему доверять.

Сестра кусает губы, прежде чем ответить:

– Я не смотрела на вещи под таким углом. Ты права, он большой свинтус.

Ее фраза меня смущает – она всегда стремилась защищать Тима.

– Я не это хотела сказать…

– А я именно это. На твоем месте я бы взяла машину и уехала без него.

– Но я не могу так сделать!

– Конечно, можешь! Girl power, sister[10]! Одиночество послужит ему уроком.

– Но… он мне нужен.

Произнося эти слова, которые вылетели прямо из моего сердца, я осознаю, что простить Тима – это не одно из возможных решений, а настоящая потребность. Я не представляю себе жизни без него.

– Тебе никто не нужен, тем более он. Честно говорю, брось его.

Мои пальцы стискивают телефон. Неужели она не поняла, что я ей сказала? Я отказываюсь принять плохое отношение Селии к Тимоте.

– Ты слишком жестока, это так обидно. Он приехал сюда, чтобы не оставлять меня одну, и даже сейчас, когда я обвиняю его во вранье, Тим делает все, чтобы меня защитить. Если подумать, то он же договорился, чтобы нам открыли выставку, и сразу все рассказал, как только все вскрылось. В конце концов, он мой лучший друг…

Вопреки ожиданиям, Селия внезапно начинается сильно смеяться и смех даже переходит в икоту.

– Я не сомневалась, моя романтическая героиня. Немножко старой доброй психологии, и ты как на ладони.

– О, кнопка, ты гений, – смеюсь я с облегчением.

– Конечно, – улыбается Селия, показывая в очередной раз, что скромность – не главное ее качество. – А теперь слушай. Тим – прекрасный парень, и его вранье доказывает, что он беспокоится за тебя. Вы должны помириться, но я думаю, что тебе стоило бы предварительно поговорить с ним. Он должен понять, что с тобой нельзя так обращаться.

Селия поражает меня с каждым днем все больше и больше. Она растет, обретает уверенность в себе и взрослеет. И ее советы на самом деле точные и мудрые. Несмотря ни на что, наша размолвка не должна закончиться по щелчку пальцев, и я полагаю, что это Тим должен был совершить первый шаг.

Что он и делает пятнадцать минут спустя, положив передо мной коробку мармелада.

Я моргаю, пытаясь понять, что означает это послание, которое он хочет мне передать, и вдруг меня охватывает приступ дурацкого смеха.

– Я рад, что ты поняла великую мармеладную тайну, – говорит Тим с виноватой улыбкой.

– Не воображай себе ничего, я все еще обижаюсь. Но мне нравится ход твоих мыслей.

– Я прекрасно понимаю, что ты на меня обижена, но я сделаю все, чтобы заслужить прощение. Но не разговаривать друг с другом совсем тоскливо, так что… я искал символ мира. Конечно, голубь или оливковая ветвь были бы романтичнее…

– Ну, это тоже неплохой символ твоей капитуляции.

Он целует меня в макушку, обнимает и шепчет, как он жалеет о случившемся, и напряжение вдруг исчезает. Конечно, горечь еще не растворилась окончательно, но я не понимаю, как можно устоять перед его прикосновениями и его запахом.

– Ладно, – снова поднимаю я этот вопрос, когда мы собираемся завтракать. – Хотелось бы подвести итоги. Выходит, ты знал, что мы не найдем ничего ни в Эрбалунге, ни в одной из деревень, куда мы заезжали, так? А корсиканский певец тоже был в твоих планах?

Он округляет глаза.

– Нет! Клянусь. Я только попросил открыть выставку в Лури. И поскольку я не знал ничего о художнике, кроме имени, мне казалось, что нам повезет и мы могли бы случайно встретить кого-нибудь, кто знал Натали… Я не могу и самому себе объяснить, зачем скрыл это от тебя. Вернуться назад во времени невозможно, но уверяю тебя, что я кляну себя за это последними словами. Это глупо и противно.

– Я согласна, это была тупость. Но что сделано, то сделано.

Тень грусти пробегает по его лицу, однако, хотя мне бы очень хотелось его утешить, я пока не готова к примирению. Простить – ладно, но привкус горечи в глубине души так быстро не исчезнет.

– Ну, – повторяю я, – что дальше?

– Я оставил сообщение на автоответчике его агента, но он со мной пока не связывался. Ну, и нам надо снова найти номер на эту ночь.

– Ты знаешь, где живет его агент?

– Да, – отвечает друг, глядя на записи в своем телефоне. – Это в Чентури, в северо-западной части мыса.

– А художница? Ты не знаешь о ней ничего, кроме имени?

– Это сплошная тайна. У нее нет ни сайта, ни страниц в соцсетях. Поразительно, зачем ей вообще агент! Она бережет свою анонимность круче, чем Бэнкси.

– Да, и… Ты клянешься, что больше ничего не знаешь?

– Ничего, уверяю тебя.

У него совершенно честный вид, но ведь я и раньше была уверена, что Тим честен со мной… И как теперь понять, что он ничего не скрывает?

Я делаю глоток чая, и проговариваю мысли вслух:

– И ты всерьез занимаешься волонтерством? Это же с ума сойти! У меня к тебе столько вопросов…

– Что бы ты хотела знать? – спрашивает Тим, вгрызаясь в половинку печенья.

– Даже не знаю, с чего начать… Какие дела удалось довести до конца, сталкивался ли ты с опасностью… Или что ты думаешь о том, где прячется Дюпон де Лигоннес[11]?

– А, это… – смеется он с явным облегчением. – Дюпон де Лигоннес останется загадкой, которую все хотели бы разгадать. Да, мне приходилось находить пропавших. Детей довольно часто. Стариков время от времени.

– А матерей семейств?

– Нет. Это бывает очень редко, чтобы по собственному желанию пропала мать маленьких детей. Это случается, но, как правило, они забирают детей с собой, и на то у них есть веские причины. Или довольно быстро становится ясно, что эти люди не сознают, что делают.

– В каком смысле?

– Такое бывает не только с женщинами, но и со многими другими людьми, пропавшими без вести «добровольно». Как правило, это не диагностированная вовремя шизофрения.

– Ох… Нам надо, выходит, гордиться тем, что моя мать нарушает все законы статистики? – Взгляд Тимоте устремлен куда-то за горизонт. Я уже собираюсь сказать ему, что шучу, как он заявляет:

– Может, да, а может, нет. Все возможно. У меня не было доступа к ее делу. Мы обязуемся не совать нос в расследования, которые касаются непосредственно нас, и никогда не распространять данные тех, кто официально запретил это делать. Именно поэтому я здесь не как расследователь, а просто как друг.

– А ты встречал тех, кто говорил с моей матерью?

– Нет.

– То есть ты не можешь знать, есть ли у них информация о ней или нет?

– Все не совсем так. Как правило, в случае даже категорического отказа дело не прекращается навсегда.

– Это твой метод?

– Каждый волонтер подходит к делу со своим взглядом на вещи, но большинство из нас поддерживают связь с пропавшими людьми, которые не хотели бы возвращаться к прежней жизни… Иногда они меняют свое мнение.

– И часто такое случается?

– Не очень, но такое бывало, после разговоров.

– Разговоров? Выходит, ты убеждаешь их вернуться?

Тимоте краснеет, чего с ним практически никогда не бывало.

– Ну типа того.

– Кажется, мой вопрос тебя смущает. Нужно ли мне напомнить, что ты обещал ничего от меня не скрывать?

– Нет, это потому… Мне приходилось рассказывать твою историю людям, чтобы они могли иначе взглянуть на происходящее. Конечно, я не упоминаю ни тебя, ни твоего отца, но объясняю вашу грустную историю… и мою тоже.

Конец фразы взрывается у меня в голове, порождая чувство вины.

– Я никогда не думала, что ты тоже страдал от всего этого.

– Это естественно, у тебя было полно своих проблем.

– Я тебя обижала?

Тимоте просто вздыхает, и этого вполне достаточно.

– Ну, не напрямую. Я отчаивался, когда видел, что ничего не помогает твоему горю. Я ведь именно поэтому стал волонтером. Мне казалось, что, участвуя в подобных расследованиях, я смогу выяснить причины, заставившие твою мать уйти, и что это знание поможет тебе. В любом случае, так я думал лишь сначала. Позднее я понял, что стал членом ассоциации не для того, чтобы вернуть тебе мать или других людей в их семьи.

– А почему?

Тимоте посмотрел мне прямо в глаза.

– Я хотел понять тебя, хотел, чтобы ты вернулась.

– Чтобы я вернулась? – повторяю я в смущении.

– У меня был свой список желаний, озаглавленный «Пусть она вернется». Я хотел зажечь огонь в твоих глазах, чтобы ты снова была счастливой.

У меня по коже бегут мурашки. К счастью, отголоски обиды все еще сидят в моем сердце, иначе я бы просто растворилась в собственных слезах.

Наши взгляды находят друг друга, словно магниты. В моей груди поднимается волна боли и восхищения одновременно.

И тут на столе звонит телефон Тима, обрывая мгновение, чудное и мучительное. Он практически беззвучно вздыхает и отвечает на звонок. И тут же кусает губы, хватает карандаш, что-то записывает на салфетке и кладет трубку.

– У нас встреча с агентом Лины Наталь в половине шестого.

– Похоже, мы напали на след.

– Очень может быть.

– Это далеко?

Тимоте сверяется с навигатором:

– Примерно тридцать минут вдоль моря. Так что у нас есть еще немного времени.

– Я посмотрю свободные номера в округе. Это позволит нам приблизиться к Нонце.

Взяв в свои руки решение хотя бы этого вопроса, я надеюсь вернуть себе контроль над ситуацией.

17

Отель с рестораном на пристани, в котором я забронировала нам номер, находится в небольшом деревенском порту Чентури, царстве отпуска и свободы. Мы заходим в номер, чтобы бросить вещи, и любуемся видом с крошечного балкона. Отсюда открывается вид на порт, лодки, беспечно покачивающиеся на волнах, море и часть деревушки. Чтобы наслаждаться пейзажем, совершенно не нужна шикарная терраса. Правда, могу предположить, что мой отец был бы против, что мы вышли вдвоем на столь хрупкий с виду балкон.

И вот наконец мы шагаем по цветастым улочкам к месту встречи с агентом Лины Натале, в явно популярное среди местного населения кафе.

Тим направляется вглубь зала, где его приветствует человечек лет восьмидесяти, с пухлыми щечками и усами цвета соли с перцем, занятый изучением страниц газеты «Утро Корсики» за старинным столом, который оценили бы фанаты винтажа.

– Месье Гамботти? – спрашивает Тим. – Я Тимоте, а это Марго.

– Вы очень настойчивы! – шутит агент, пожимая нам руки. – Наши художники так активно меня не разыскивали!

Я невольно обращаю внимание, что он говорит об этом в прошедшем времени, однако Тимоте, похоже, ничего не заметил.

– Мы очень спешим и хотели бы узнать побольше об одной вашей художнице, Лине Натале.

Месье Гамботти лукаво улыбается и предлагает присесть напротив него.

– У нас тут есть поговорка, что вы, жители континента, живете по часам, а мы, островитяне, – по времени. Вы тому яркий пример. Сразу к делу!

Я улыбаюсь из вежливости, однако моя нога отбивает ритм по старинной банкетке. Меня измучили поиски и мысли о происходящем, поэтому я решаю перейти сразу к делу.

– Вы ее знаете?

– Я никогда ее не видел, – отвечает мужчина, мгновенно вызывая у меня приступ тоски. – Я ведь на пенсии уже пятнадцать лет, это довольно давно. Предприятие досталось моему сыну.

Я замечаю, как кто-то приближается к нашему столу, и мне вдруг кажется, что это и есть его сын. Однако у меня перехватывает дыхание, когда подошедший спрашивает, что мы будем пить. Судьба решительно играет у меня на нервах.

– Тогда я не понимаю, – нервничаю я, заказав две чашки кофе. – Разве не с вами мой друг говорил по телефону?

– На мне лежат обязанности по офису, именно поэтому я вам и ответил. Мой сын изредка там появляется, но он не в курсе текущих дел. Он сейчас на яхте плывет вокруг острова с друзьями.

Я ошарашенно смотрю на Тима, который умудряется сохранять спокойствие. Какое счастье, что он со мной!

– А скоро он вернется? – пытается выяснить мой друг.

– Послезавтра, если не ошибаюсь. Поскольку я знаю все работы из его портфолио, то согласился на встречу с вами. И еще потому, что у вас такой решительный вид, – прибавляет он, подмигивая.

У меня вырывается глухой вздох. В конце концов, мы приехали не совсем напрасно.

– На самом деле, – поясняет Тимоте, выкладывая на стол фотографию портрета, – мы ищем вот эту женщину. Мы думали, что художник нам расскажет о ней. Однако она по-прежнему сохраняет анонимность…

Месье Гамботти спускает очки с толстыми линзами на кончик носа, чтобы рассмотреть портрет.

– Я знаю эту картину. Она называется «Сила моря», но была написана уже довольно давно.

У меня начинает подергиваться глаз. Сначала ресторан «Морская сила», теперь название картины. Жизнь, похоже, это вереница дурацких шуток. Гамботти с сосредоточенным видом достает из папки какие-то бумаги, а затем смотрит на нас.

– Согласно записям моего сына, это уникальный лот с изображением мужчины или женщины. Как правило, Лина Натале рисует природу. О, гляньте-ка…

– Что там? – я почти кричу.

– Вам повезло, ей как раз сделали предложение по покупке картины несколько недель назад, но сделка еще не завершена.

Мой сердечный ритм возвращается в норму.

– А вы случайно не знаете имени женщины, которая послужила моделью? – выдыхаю я.

– Подождите минутку, что-то я припоминаю.

Он внимательно листает пачку документов. Мои ладони стали влажными. Я пытаюсь успокоиться и прогнать навязчивые мысли, но все тщетно: в голове настоящая революция.

– Мне очень жаль, но в моих записях ничего нет. Тем не менее откуда-то я это помню. Возможно, мой сын сможет помочь, и я попрошу его позвонить вам, когда он вернется.

– Да, пожалуйста. А вы знаете, как найти Лину?

– Конечно, – говорит мужчина так, будто это очевидно. – Вы можете зайти к ней прямо в галерею.

Ладно, американские горки вот-вот закончатся.

– Она владелица галереи?

– Да, в Нонце.

– Нонца, – повторяю я тихонько.

Именно в этой деревне тот музыкант встретил женщину с картины. Мою мать. Все дороги ведут туда.

– Хотите, я напишу вам адрес? – предлагает месье Гамботти и добавляет, что если мы не получим ответов, которые ищем, и останемся здесь, то его сын живет в двух шагах от галереи. Можно спросить в кафе у Башни, его все знают и скажут, где искать. Сына зовут Огюстен.

7 мая 2014 года

Огюстен. Это его лицо я увидела, как только вошла в кухню Жеромины. У меня возникло впечатление, что, будучи нарисованным на холсте, он попал в плен. Я подошла поближе, чтобы рассмотреть его черты, меня бросало то в жар восторга, то в холод отвращения. Но мое внимание тут же отвлек другой портрет. Я даже отпрыгнула, и на этот раз меня затопила волна ярости. Я знала, что Лина готовила некоторые наши работы для передачи Огюстену, унаследовавшему агентство от отца. Как я поняла, он собирался забрать их на выставку. Но я никогда не видела, что она написала с этой стороны. Ни портрета Огюстена, ни этой картины, вызвавшей во мне тошноту.

Потому что она нарисовала меня. Как она смела использовать мой портрет без моего разрешения? Зная, что его увидят другие? Когда мы рисуем вместе, то рисуем только пейзажи. Море, зелень, башню в Нонце, времена года.

Но все картины, что стояли передо мной, были исключительно портретами. Жеромины, Огюстена. И моим. Моим. Мне захотелось порезать этот холст, порвать на кусочки.

Я бы, наверное, так и сделала, если бы не пришла Жеромина – о ее появлении возвестил стук ее трости. С улыбкой на губах она меня заверила, что портрет очень похож. Я не решилась скандалить в ее присутствии, а изобразила удивление, внимательно рассматривая картину. Я видела себя, но это была не совсем я. В любом случае, это была не та женщина, которую я покинула, сбежав из своей жизни. Я помнила свои щеки пухлыми, веки гладкими, радужки глаз светлыми, а волосы шелковистыми. Прежде мои глаза блестели, а сейчас они стали грустными и тусклыми.

И кто же настоящий – воспоминание или картина? Оба, скорее всего. Я отвела глаза, чтобы больше не натыкаться на своего нарисованного двойника.

«Она тебе не нравится? – забеспокоилась Жеромина. – Мне она кажется великолепной».

Я пыталась придумать подходящий ответ, когда пришла Лина, вдобавок в ярости.

«Ты воспользовалась моим отсутствием, чтобы повидаться с Огюстеном», – выплюнула она в мой адрес.

Это не был вопрос – это было утверждение.

Я закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Я не хотела, чтобы Жеромина присутствовала при ссоре. В любом случае, мне не в чем было себя упрекнуть. Конечно, мы с Огюстеном встречались иногда на пляже. Мне нравилась его компания и способность отдавать себя чему-то, не ожидая ничего взамен. Я поняла, что Лина его тоже регулярно встречала в мое отсутствие. К тому же это она нарисовала портрет без спросу, поэтому ее ревность не имела под собой никаких оснований.

Прижав пальцы к виску, я попыталась прогнать все мысли.

«Не сейчас, Лина. Не здесь. Не при Жеромине. Уйди. Не заставляй меня показывать, какова я в гневе, когда ситуация мне кажется несправедливой».

Когда я вновь открыла глаза, Лина исчезла.

Лицо Жеромины выражало беспокойство. Она прикусила губу, ее глаза потемнели, а плечи напряглись. Дрожащим голосом она спросила меня, не боюсь ли я Лину.

Я ответила, что единственный человек, которого я боюсь, сидит напротив нее.

18

Спрятав клочок бумаги с адресом галереи Лины Натале в мою сумку, мы расстались с месье Гамботти в тот момент, когда небо стало постепенно отсвечивать золотом в закатный час.

Не сговариваясь, мы направились к скалам на самом окончании мыса Чентури, продолжая обсуждать нашу беседу с агентом. Ехать в Нонцу уже слишком поздно, но теперь у нас есть уверенность, что если моя мать еще где-то на Корсике, то Нонца – наша последняя надежда.

Усевшись на пирсе, я пытаюсь успокоить бешеное биение моего сердца. Это неподходящий момент для срыва, тем более мы тут не одни. Многочисленные туристы собираются посмотреть на закат. Мы зашли на пирс с другой стороны мыса, и это дает нам преимущество в обзоре. Несмотря на терзающие меня тревоги, я не могу не разделить с Тимом своего восторга. Сегодня утром мы любовались восходом. Устремив взоры на горизонт, мы забываем обо всех сложностях и наслаждаемся теплом и нежностью вечера. Сверкающая звезда оповещает о своем уходе и приглашает нас понаблюдать за ее путешествием. Самое волнующее во всем этом для меня – это смотреть, как она исчезает, зная, что всего через несколько часов, что бы ни произошло, она появится снова. И вдруг меня пронзает неожиданное воспоминание: в первые сто сорок восемь дней после исчезновения матери, как только наступала ночь, я начинала мечтать, что она появится на следующий день с восходом солнца. Увы, моя мать не была звездой и так больше и не вернулась.

Солнце уже скрылось за кулисами воды, но спектакль так просто не заканчивается. В небе пляшет многоцветье. Мы стоим, благоговейно прижавшись друг другу. О чем думает Тим?

Будто в ответ на мой молчаливый вопрос его живот булькает, и я смеюсь. В отличие от моих, его реакции сугубо прагматичные.

Наконец, наевшись досыта ужином из лангустов, типичным местным блюдом – сегодня как раз был отличный улов, – мы уселись на уютных диванах на террасе отеля с чашками чая, подшучивая над собственными старческими манерами. Ресторанная кухня заканчивает смену, посетители остались только за двумя столиками, и к нам подходит хозяин, симпатичный господин с лукавой физиономией.

– Вам нравится на Корсике?

Мы уже начали постепенно привыкать к этому вопросу, а наши ответы становятся все более развернутыми. Мне кажется, я уже учусь не контролировать каждый свой шаг, а это наше путешествие, несмотря на множество разочарований и изменений, приносит мне пользу.

– Мы влюбились в этот остров, – заверяю его я, чтобы не рассыпаться в банальностях.

– У вас свадебное путешествие?

Я ощущаю, как горят мои щеки. Открываю рот, чтобы восстановить истину, но тут Тимоте, улыбаясь во весь рот, заявляет:

– Как вы угадали?

– О, у меня глаз наметан, – смеется шеф. – Если я встречаю любовь, то распознаю ее моментально, а вы такая прелестная пара!

– Мы повторяем это друг другу ежедневно, – заверяет его Тим, сплетая наши руки и поднося к губам мои пальцы.

У меня в животе взлетает рой бабочек. Я натужно смеюсь, чтобы спрятать смущение и волнение, стараясь не смотреть на Тимоте.

– Реми, неси сюда мой лимончелло, выпьем за молодых! – велит шеф молодому человеку, пробегающему мимо.

– Кристиан, разве я не должен был помочь убрать со столов?

– Потом. Сейчас давай выпьем за любовь!

Шеф произносит тост за вечную любовь, мы выпиваем, и наконец нас с Тимом оставляют одних. Возможно, этому поспособствовали ликер и общая атмосфера, но так или иначе, моя злость на него испаряется. И хотя говорить ему об этом не обязательно, но наше с Тимом примирение меня радует.

Друг же, вряд ли представляя, что творится у меня в голове, трет кончиком пальца мой безымянный.

– Могла бы и надеть кольцо, дорогая супруга, – дразнится он.

– Что с тобой? – вздрагиваю я, почти растерявшись.

– А я хотел бы понять, каково это – быть женатым, – отвечает он бесхитростно. – Не жалуйся, нам бы не удалось попробовать лимончелло, если бы я не соврал, – заключает Тим, допивая стакан и облизывая с губ остатки ликера.

Я рассматриваю внимательно звезды на небе, чтобы не продолжать этот разговор. Хотела ли я быть замужем за Тимоте, пусть и всего несколько минут? Да. Это меня смутило, ведь мы солгали, но тем не менее было очень и очень приятно. Однако романтика закончилась. Экспресс-развод. Нужна новая тема для беседы.

– Стыдно признаться, но мне корсиканцы казались скорее грубоватыми и не слишком гостеприимными, а оказалось ровно наоборот. Они все время стремятся пообщаться, познакомиться, рассказать свои забавные истории.

– Это правда, остров потрясающий, и местные жители не отстают.

Подождав несколько секунд, чтобы понять, хочу ли я на самом деле озвучить эти мысли вслух, я признаюсь:

– Если моя мать планировала сбежать сюда, если жизнь с нами ей на самом деле была мучительна, то я напрасно продолжаю злиться на нее… Мне кажется, что она, возможно, сильно страдала и на Корсике нашла умиротворение… Если, конечно, она не сбежала к другому мужчине.

Тимоте смотрит на меня с удивлением:

– Ты уже думала о таком варианте?

– Давно. Я иногда начинаю в это верить из-за того, что случилось за несколько дней до ее исчезновения. На той неделе, в один из вечеров, мама не пришла забрать меня с танцев. Она извинилась, но причина показалась мне столь неубедительной, что я заподозрила существование любовника.

Мой друг удивленно изогнул бровь.

– А почему ты не рассказала мне?

– У меня не было уверенности. К тому же… после ухода твоего отца к другой женщине я не решалась упоминать об этом без веских причин, чтобы не делать тебе больно лишний раз.

– Вот, выходит ты тоже скрывала от меня что-то, чтобы меня защитить…

– Да, но это же совсем другое.

Нас окутывает тишина, и после нескольких минут молчания Тим продолжает:

– Ты помнишь, как развелись мои родители?

Я киваю. Тимоте редко упоминает об этом периоде своего детства. Ему было десять, он хотел братика, но вместо этого его отец заявил: «Мы тебя любим, но расстаемся».

– Это ты научила меня тогда смотреть на жизнь под другим углом. И ты же меня и поддерживала. Когда я молчал, ты вела со мной разговоры. Ты заставила меня выйти из моей комнаты, где я зависал в компьютерных играх. Помогла простить родителей и составила список увлечений для ребенка разведенных родителей.

– Я помню, как мы решили стать охотниками за сокровищами, но поскольку сокровища никак не попадались, решили снизить запросы и начать охотиться за загадками.

– И ты все время устраивала мне разные игры с ребусами, картами, указателями, а в конце пути меня ждали конфеты и испеченное тобой печенье. Я уверен, что это ты навела меня на мысль открыть игровой бизнес, чтобы вновь и вновь видеть ту радость в глазах других людей.

Этот комплимент вызывает у меня мурашки. Понимание того, что мое присутствие могло помочь, очень трогает.

– А дерево из леденцов? – продолжает Тим. – Тебе удалось убедить меня, что на старом клене в твоем саду росли леденцы, и я каждое утро выходил на проверку! Когда я вдруг обнаруживал в трещине коры леденец, я был счастлив весь день! Ты украсила мою жизнь.

Милые воспоминания детства трогают меня до слез.

– Я уже забыла…

– Теперь ты понимаешь, почему я хотел тебя поддержать? Мне понадобилось больше времени, но я все-таки нашел возможность.

– Ты всегда мне помогал.

– Надеюсь, что отныне ты начнешь наконец принимать мою помощь.

19

Всю ночь я стискивала зубы: во сне моя мать садилась за руль фургона для кемпинга и уезжала, даже не взглянув на меня. Я долго спала утром и проснулась, как ужаленная, от ощущения, что безнадежно опоздала на работу.

И хотя карта из мотивационного таро заверила меня, что «любые жизненные приключения направляют нас по правильной дороге», уверенности в том, что будущий день будет соответствовать, как-то не было.

Хотя начался день вполне мило. Убедившись, что Тимоте отвечает на рабочие письма, я тоже написала папе и лежала в шезлонге на балконе до самого завтрака. Потом мы позавтракали в порту, стараясь не касаться тем наших прошлых споров – это было бы рискованно в моем состоянии.

А после обеда мы прибыли в Нонцу. Припарковались на центральной улице возле каменной стенки, за которой, в ста метрах ниже, раскинулся живописный пляж из черной гальки. Город втиснулся между горами и морем, и добраться туда на машине невозможно. Цвет пляжа, рисунки, созданные на нем из белой гальки, выделяющиеся на темном фоне и отлично видные с высоты, способствовали его известности среди туристов. Этот пляж никого не оставляет равнодушным, и нас в том числе.

Несколько минут спустя мы с сожалением уходим оттуда и переходим на другую сторону шоссе. На стене какого-то строения, у подножия лестницы, указатель гласит: «Галерея Лины Натале, вверх по ступеням, 100 метров налево». Если бы мы сразу приехали сюда, нам бы не пришлось обращаться к агенту. От этой мысли мне становится жутко обидно, но я повторяю про себя, что после пятнадцати лет ожидания лишний день значения не имеет. Хотя я в двух шагах от нервного срыва.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя себя слегка не в своей тарелке. Мы уже практически на месте, и я пытаюсь не рухнуть без чувств. Иду осторожно, включив все свое терпение. У моей матери его то практически не было, то, наоборот, было слишком много. В голову приходят разные странные мысли. Она, наверное, тоже здесь ходила, оставляла свои следы на улочках городка. Сидела на этих ступеньках. Я могу только строить предположения, почему она решила так поступить. Кем она была на самом деле? Чего хотела, о чем мечтала? Если я хочу быть честной с собой, то надо бы признать, что перед исчезновением моя мать уже отсутствовала. Призраки детских мечтаний. Она никогда о себе не рассказывала, не отвечала на мои вопросы о ее отрочестве.

«Я ничего не помню из тех лет, моя жизнь началась, когда я встретила твоего папу», – говорила она одну и ту же фразу, считая это достаточным. Это выглядело очень романтично со стороны, но совершенно невозможно в реальности. «Она очень сдержанная, молчаливая женщина, – говорил о ней мой отец. – У нее было трудное прошлое, она бы предпочла все забыть». Ну, конечно. Как она предпочла забыть и нас.

Рука Тимоте хватает мою. Перед нами возвышается большой белый дом с голубыми ставнями.

– Звоню? – спрашивает он.

– О нет, мы же уже видели одну галерею, вернемся в аэропорт, – шучу я, чтобы он не заметил, как я вот-вот упаду в обморок от страха, нажимая на звонок.

Но на полноценный авантюризм меня не хватает.

Мы ждем под дверью секунд тридцать, но ничего не происходит. Несколько минут спустя становится совершенно ясно, что никого нет.

– Давай оставим мою визитку в почтовом ящике, – предлагает Тим, – и вернемся завтра утром?

Нажав в последний раз на звонок, на всякий случай, мы спускаемся по лестнице, и наши шаги тяжелые, как и мое разочарование.

– Как себя чувствуешь? – беспокоится Тим.

– Да я сама не знаю.

Куча вопросов, сомнений и предположений крутятся в моей голове. Пока мы ждали возле входа, я вдруг засомневалась правильно ли я поступаю. Если моя мать приехала жить на остров, то она наверняка хотела оборвать все связи. Еще сегодня утром я хотела получить ответ любой ценой. Но ведь это ее выбор, даже если я его осуждаю.

Тим смотрит мне в глаза, внимательно изучая.

– Ты стараешься относиться к этому спокойно, Марго.

– Конечно, совсем скоро я собираюсь получить коричневый пояс Будды.

– Но, если честно, то что ты думаешь?

Я закрываю глаза. Раз, два, три. Вдох. А затем признаюсь:

– На самом деле я ужасно хочу плакать, но не разрешаю себе. А еще, пока ты работал, я заказала столик, чтобы отпраздновать успех нашего расследования и чтобы мне немножко успокоиться. Я уже вот-вот сорвусь.

– Ну, хотя бы одна хорошая новость, – радуется Тим. – Ресторан-то далеко?

Как у Тимоте получается всегда сохранять хорошее настроение? Радоваться, кайфовать, восторгаться всякой фигней?

Я показываю пальцем на горы над Нонцей, возле башни, которую видно с любого конца деревни.

– Несколько метров отсюда. Можно снова полюбоваться закатом.

– Тогда давай заселимся, бросим вещи и пойдем туда? Пожалуй, сегодня что-то предпринимать уже поздновато.

– Правда. А завтра будет новый день.

Вскоре, приняв душ и остыв, мы лезем вверх на Башню Паоли[12], вид с которой на деревню, как говорят, совершенно невероятен. Лестница полуразрушена, но вид на самом деле великолепен. Со скалы высотой сто шестьдесят метров над уровнем моря открывается потрясающий вид на весь залив Сен-Флоран. Корсиканский мыс прекрасен, но панорама сверху превосходит все возможные ожидания. Я понимаю, почему Корсику называют самым красивым островом. А ресторан вдобавок оказывается всего в двух шагах!

Сделав фотографии замечательного пейзажа, изучив все объявления, будто нас ожидал письменный экзамен, мы подходим наконец ко входу в ресторан. Официантка шепотом сообщает, что посадит нас за любимый столик. Подумав было на секунду, что она обещает это всем, я меняю мнение, оказавшись на месте. Она привела нас на самую дальнюю террасу, к столику у перил – он буквально висит на краю горы, и создается ощущение, что вы парите над пропастью.

– Я мечтаю смотреть на закат именно отсюда, – шепчу я Тиму.

– Ах, – вздыхает официантка, услышав мои слова, – увы, осенью солнце садится с другой стороны.

Я расстроена, но не подаю вида. В конце концов, какая разница. В этом месте тоже есть что-то волшебное.

Из динамиков играет французский поп. Далида, Джейн Биркин, Мишель Фюген…

– Помнишь, как мы играли в слова? – спрашиваю я под влиянием ностальгии. – Я обожала эту игру, но после того дня мы больше не играли.

– Может, настал момент начать снова, ты как думаешь?

– Тогда я первая.

– Погоди, у меня идея получше. Давай изменим правила?

– Каким образом?

– Начнем с разговора на тему песни. С первых слов пробуем угадать, кому или чему они подходят, и обсуждаем, пока играет песня. Круто, скажи?

– Ну давай попробуем.

Мы ждем окончания песни про птиц, чтобы начать игру.

Но когда Глория Гейнор начинает петь Can’t Take My Eyes Off You, мы пропускаем первый куплет, отвлекшись на пейзаж. На поверхности воды нет ни одной волны, лишь морская рябь медленно колышется в такт музыке, убаюканная течением.

Я первая отвлекаюсь от созерцания восхитительного зрелища, открывающегося перед нами.

– Это о тебе, – начинаю я, подпевая: – «You’re just too good to be true»[13].

– Обо мне?

– Абсолютно. Именно ты, вылитый. Ты всегда рядом, смешишь меня, заставляешь думать и радоваться жизни.

– Мне нравятся новые правила, – смеется Тим. – Продолжай, осыпь меня цветами!

– Не требуй многого. Напоминаю, что я еще не простила тебе твои маленькие тайны.

– Марго, я…

Я прерываю его, положив палец ему на губы запрещающим жестом:

– Но без тебя моя жизнь не была бы такой. Иногда я даже думаю, что не заслужила тебя.

На лице Тимоте глубокая печаль.

– Не смей так больше думать, – говорит он, поглаживая мизинцем мою щеку.

Официантка подходит к нам с меню аперитивов и предлагает фирменный мохито, с мятой и местным вином. Мы охотно соглашаемся, и в это время где-то на фоне в глубине слышны первые ноты песни Just the Two of Us. Тимоте ждет, пока официантка отойдет, и говорит:

– Это как раз для нас обоих. И мы это заслужили. Just the Two of Us. Мы вдвоем против всего мира. Вспомни, как мы хотели построить шалаш между нашими участками и пытались демонтировать калитку, чтобы быть дома вместе одновременно? Нам было по семь лет, кажется?

– О да, припоминаю. Нас еще отругали. Твоя мама тогда дала жару.

– А твоя расхохоталась, обнаружив дыру в заборе, и моя вслед за ней.

– Это было круто, я и забыла.

Мы ненадолго замолкаем. Горизонт заволакивает туманная дымка, пока солнце постепенно уходит.

Из динамика доносится песня Патрика Брюэля.

«Ты собиралась уходить и никогда не возвращаться…»

– Вот слова в точности про мою мать.

Но у меня нет никакого желания говорить об этом сегодня вечером. Не хочу портить впечатления.

– Это не прощальная песня, – возражает Тим. – Это просто песня про любовь…

«И знаю я, что это было слишком…»

Тимоте тяжело сглатывает. Он находит меня глазами, и его губы беззвучно произносят слова песни.

«Но повторяю вновь и вновь… люблю тебя».

Я замираю от его взгляда, а сердце скачет как на американских горках.

– А вот и ваши мятные мохито, – я подскакиваю от голоса официантки у меня над ухом.

В ту секунду, пока звучали магические слова, мне показалось, что мы остались одни во всем мире. Сердце мое бьется так быстро, что вот-вот, похоже, выпрыгнет из груди прямо на стол и поскачет. Я пытаюсь прийти в себя и медленно склоняюсь к Тиму, когда вдруг замечаю, как темнеют его голубые глаза.

Начинает играть корсиканская музыка, официантка протягивает нам меню.

Она уходит, и в этот момент за соседний столик усаживается пожилая парочка, наслаждающаяся открывающимся видом, и приветствует нас. Тимоте, как обычно, вежливо отвечает. А я прикусываю губу от внезапно нахлынувшей грусти. Волшебство испарилось, а вместе с ним и возможность откровенного разговора.

Как бы я хотела осмелиться потом, попозже, когда мы останемся наконец вдвоем, снова напеть этот припев или спросить Тима, вспоминает ли он о наших поцелуях. Рассматривал ли он меня хоть когда-нибудь не просто в качестве друга. Но это останется со мной. Я боюсь, что после вынужденной откровенности Тим изменится навсегда и уже не будет прежним. Лучше сохранить наши прекрасные отношения платоническими, чем пытаться что-то изменить. Мы и так уже чуть все не испортили. Я этого не вынесу.

20

Я просыпаюсь в девять утра от пения птиц. Я не слышала, как встал Тимоте, но клочок бумаги со спешными каракулями, оставленный у изголовья, сообщает, что он отправился на пробежку и чтобы я, как проснусь, отправила ему сообщение. Мы пойдем завтракать в кафе у башни.

Его отсутствие я воспринимаю как облегчение – в одиночку я могу спокойно поразмыслить. С самого начала нашего путешествия я чувствую едва уловимое напряжение между нами. А может, я выдумываю и принимаю свои мечты за реальность? А если это правда, то что со мной не так? Я хотела бы успокоиться, но близость наших тел меня электризует. Прошлые чувства, которые я заглушила и задвинула как можно дальше, вдруг оживились. Мне бы следовало задушить их в зародыше, но эти искры между нами меня приятно щекочут, и я не спешу это останавливать. Я обещала прекратить все контролировать.

Еще я пользуюсь моментом одиночества, чтобы отправить несколько фотографий в семейный чат вместе с предсказанием моего оракула: «Говорить людям, что их любишь – удовольствие, которого не стоит себя лишать». Они тут же отвечают сердечками и смайликами. Я скучаю по ним обоим. Мы с папой привыкли видеться каждый день, а он мне даже ни разу не позвонил после прилета на Корсику. Как будто боится меня побеспокоить… или хочет дать мне свободу. А может, и сам пользуется свободой, ведь я постоянно его чересчур опекаю.

После я иду в душ, надеваю платье и решаю отправиться на прогулку по улочкам Нонцы, до встречи с Тимом.

Только на верхней ступеньке лестницы, возле белого дома с голубыми ставнями, я осознаю, что хотела прийти сюда одна. Почему? Не знаю. На калитке в деревянном заборе, ведущей в заросший яркими и пахучими цветами двор, мелом написано скромное «Художественная галерея». Калитка приоткрыта, и любопытство побеждает страх показаться невоспитанной или невежливой. Я направляюсь к окну, заглядываю в него… И меня, подобно бурной волне, охватывает волнение.

К стене прислонена картина, которая, я в этом уверена, была написана для моей матери или вдохновлена ею. Это черно-белое полотно. Галька из черного серпентина образует фигуры персонажей, соединенных между собой тонкими линиями. Они же образуют и пейзаж. Похожая картина висела в моей детской. Самое удивительное, что я про нее совершенно забыла.

Я буквально отпрыгиваю от окна, потрясенная увиденным.

Сейчас я чувствую присутствие матери сильнее, чем за прошедшие пятнадцать лет. Должна ли я доверять своей интуиции, или мозг просто играет со мной?

Внезапно мое внимание привлекает шевеление на первой этаже. Кажется, дернулась занавеска. Какое-то время я смотрю на стену. Если человек в доме меня заметил, то должен бы выйти, открыть окно, спросить, что мне надо, или попросить уйти… Я пытаюсь найти расписание галереи, но объявления нигде нет и меня никто не встречает. Расстроившись, я возвращаюсь в центр деревни. Надо собраться с мыслями и позвонить Тимоте, чтобы вернуться туда вместе.

Спустившись по лестнице, я пересекаю дорогу и останавливаюсь на пару минут возле каменной стены, чтобы полюбоваться пляжем. Вчера вечером, когда Тим мгновенно заснул, только коснувшись подушки, я сражалась с бессонницей, поэтому прочла в Сети статью о том, откуда взялся такой цвет гальки – оказывается, вплоть до шестидесятых годов тут работал асбестовый завод. Эксперты и местные жители спорили о причинах такого цвета, но я не стала искать дальше. Это пространство, покрытое темным песком, меня завораживает, поэтому я даже не замечаю, как бежит время.

Очнувшись, я обнаруживаю, что на часах уже половина одиннадцатого, Тимоте звонил мне три раза и прислал сообщение: «Ты где? Встречаемся в кафе у башни, как сможешь. Срочно». Мое сердце сжимается, и я бегу на террасу.

Тим ждет меня за красным столиком в тени столетних платанов.

– Ох, ну наконец-то! – восклицает он, вставая и обнимая меня обеими руками, мешая проходу. – Я уж начал волноваться.

– Извини, я решила прогуляться и потеряла счет времени. Что случилось?

– Марго, произошло нечто невероятное. Я как раз заканчивал пробежку, когда позвонил телефон. Это была пожилая дама, она сказала, что живет над галереей.

– Правда?

– Она нашла мою визитку. А еще спросила приехал ли я один или с девушкой, а затем очень подробно описала тебя.

Я вспомнила, как шевелилась занавеска. Выходит, мне не показалось.

– Я ответил, что так и есть, – продолжает Тим, и она попросила, точнее, приказала прийти и забрать пакет, который она оставила на лавочке во дворе, и передать его тебе.

Он протягивает мне пакет.

– Ты знаешь, что там?

– Кажется, там тетрадка. Она запретила мне заглядывать и сказала, что когда ты все прочтешь, то она будет готова ответить на все вопросы, которые у тебя непременно возникнут. Марго… кажется, это принадлежит твоей матери.

Волоски у меня на руках встают дыбом, но на самом деле я не очень потрясена. Что-то вроде шестого чувства уже предупреждало меня о чем-то подобном. Горло пересохло, желудок завязался узлом. Но я должна узнать. Сейчас. Вынимаю содержимое из пакета, там оказывается коричневый конверт, а внутри – объемная тетрадь. Сердце колотится все отчаяннее.

Я открываю тетрадку, но еще до того, как прочесть первую дату, я узнаю этот почерк и быстро закрываю тетрадь.

– Это она писала. Моя мать.

Тимоте берет меня за руку и тихонько поглаживает ее кончиком пальца.

– Тебе будет легче, если я оставлю тебя одну, или мы пойдем куда-нибудь в тихое место?

Я не в состоянии ответить. Я бы хотела, чтобы этот момент никогда не наступал, чтобы кто-нибудь принял решение вместо меня: начать спешно читать или выкинуть эти страницы, сделав вид, будто их никогда не существовало. Нет, так неправильно. Больше всего я хотела знать правду, понять, что случилось, и двигаться дальше. Нет, не так. Больше всего я бы хотела, чтобы Тимоте был рядом, не убирал руку, а тепло его прикосновений продолжало согревать мою душу.

Я оказалась перед воображаемой дверью и знаю, что если хочу избавиться от пятнадцати лет сомнений, то должна войти в нее. Я не хочу, чтобы меня беспокоили, поэтому ищу глазами Тима и прошу:

– Проводи меня до пляжа.

5 июня 2015 года

Этим утром я проснулась от ужасной мигрени. Открыв глаза, я обнаружила, что лежу не в своей постели. Рядом со мной спал мужчина. Огюстен. Сердце замерло в груди. Я тихонечко встала, собрала свои вещи и ушла на цыпочках. Почему я ничего не помнила о том, как там оказалась? И что делала? Отвращение к себе охватило мое тело. Я не управляла собой, своими действиями, мыслями. На пустынной улице меня стошнило смесью желчи и едкого гнева. Вместо того чтобы отправиться к Жеромине, я побежала к морю. Вода была ледяная, но я разделась и бросилась в волны, чтобы смыть грехи. Я забыла все, что было накануне, но хотела забыть и то, как проснулась. Ни о чем не думать. Однако гнев и вина остались, прицепившись к моей душе.

По отношению к Огюстену прежде всего. Мы могли стать друзьями. Мне нравилось проводить с ним время. Помаленьку я научилась доверять ему и даже говорила себе, что он был способен выслушать мою историю, принять ее без осуждения. Но все пропало. Я больше никогда не осмелюсь взглянуть ему в глаза.

А потом Лина. Что она сделает, если узнает? Точнее, когда. А может быть, и уже знает. Я не осмеливаюсь даже представить себе ее ярость, сцену, которая последует. Ей не нравилось, когда мы с ним только начали сближаться.

Меня бесит, что я ничего не помню. Что я одновременно палач и жертва.

Мне понадобилось довольно долгое время, чтобы успокоиться и направиться домой.

Вернувшись, я вела себя так, будто ничего не произошло, но ничего хорошего больше уже не будет.

Жеромина заметила, что что-то не так.

Я намекнула, что хочу побыть одна, и она дала мне ключи от принадлежащей ей кабинки на пляже, чтобы я могла там спрятаться, если захочу уйти от всех.

Теперь я здесь пишу эти строки. Кабинка обветшала, я тоже. Но вместо того, чтобы погибнуть порознь, мы попробуем выжить вместе.

21

В одном из блогов, прочитанных мною вчера, было написано про пятьсот ступенек до моря. Мои ноги насчитали уже как минимум втрое больше, но мы все еще ползем. Дыхание давно сбилось. Молча – говорить я уже не в силах – мы спускаемся по крутой лестнице. Ступеньки сделаны из обычных камней, то круглых, то плоских, разных по размеру, и надо постоянно смотреть под ноги, чтобы не оступиться. Временами лестница вообще исчезает, превращаясь в тропу и внушая проблеск надежды на окончание пути, но новые ступеньки его гасят.

Я уже начала сомневаться, не ошиблись ли мы. Не надо ли было свернуть направо возле источника святой Джулии, а мы свернули налево, не сверившись с картой? Наверное, лучше было обойти или сесть прямо здесь, посреди горы, и прочесть наконец дневник. И вдруг солнечные лучи бьют нам прямо в лицо.

Мы дошли до цели. Перед нами раскинулся пляж. Я уже чуть не плачу от облегчения, когда неожиданно замечаю белый домик с голубыми ставнями. Меня будто пригвоздило к месту, где я стояла, и только мурашки побежали по телу от очередного предчувствия. Сердце бьется вдвое быстрее, и не только потому, что мне не хватает воздуха, а легкие выпрыгивают из груди. Я смотрю на пляжный домик не отрываясь, охваченная вихрем эмоций. Изучаю потрескавшиеся местами стены, пастельные занавески на окнах, ухоженный садик, в котором старая лодка служит клумбой. Очнувшись от ступора, вижу, что Тимоте уже направляется к морю и даже расстелил полотенце. Закрывшись ладонью от солнца и разувшись, он ждет меня у воды.

Я быстро догоняю его, и мы вместе идем к линии прибоя. Галька шуршит под ногами. Вода прозрачна, атмосфера… особенная. Это место, хоть я и не верю в мистику, кажется мне испускающим мощные флюиды. Может быть, потому, что мы здесь совершенно одни и крутая тропа делает эту бухточку труднодоступной. Но, кажется, дело не только в этом. Звонят колокола в церкви, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее снизу – отсюда она кажется необычайно величественной. Я изучаю белые камешки сообщений и рисунков на сером пространстве пляжа. Место кажется одновременно диким и обитаемым. Успокаивает и обнажает внутренние бури.

– Готова?

Шепот Тима убеждает меня в том, что я не одна ощущаю эту уникальную атмосферу.

– Да, – бормочу я в ответ.

Вернувшись к полотенцу, я отпиваю пару глотков воды и, усевшись близко-близко к Тиму, беру конверт, охваченная страхом.

Имею ли я право это читать? Мои руки дрожат, пока я его открываю.

– Раз эта женщина просила меня тебе его передать, значит, у нее были на то причины, – подсказывает Тим, заметив мое волнение.

Я сжимаю его запястье в знак благодарности за эту подсказку, которая мне так нужна, и погружаюсь в дни моей матери после исчезновения. Это уникальное письмо миру – дневник.

Прочитав несколько страниц, я понимаю, что мне нужна пауза. Обнаружив, что мать испытала облегчение, сбежав от нас, я чувствую, словно в сердце вонзили нож. Мне хочется выкинуть тетрадь и вернуться в аэропорт, мой панцирь сжимается сильнее, чем когда-либо. К счастью, присутствие Тимоте дает мне смелость продолжить. Я же приехала не только, чтобы найти мать, но и открыть правду. И я читаю про сожаления, про вину, безнадежность, боль и утраченные слова, стараясь ничего не чувствовать. Ни гнева, ни сочувствия. Переворачивая страницы, я постепенно выстраиваю ее маршрут, вижу ее неудачи и слабости. Вижу, как жизнь возвращается, ощущаю ее жертвы. У меня складывается впечатление, что я погружаюсь в жизнь женщины, не имеющей ничего общего с той, которую я знала, и одновременно с этим узнаю что-то родное. Мне интересно, кто такая художница Лина. Как она связана с моей матерью, почему она для нее так важна. Она ведь рисовала не только ее. Они кажутся близкими людьми, причем близость возникла явно до ее приезда сюда. Может быть, она помогла ей сбежать? У них была токсичная связь, из которой моя мать не могла вырваться?

Слезы текут по моим щекам, и я не отдаю себе в этом отчета, пока слеза не капает на бумагу. Тим наблюдает за мной, а я думала, что он читает дневник вместе со мной.

Он не спрашивает, как я. Он просто обнимает меня и прижимает теплые губы к моему виску. Я закрываю тетрадь и сижу неподвижно, наслаждаясь его объятиями. Думаю, что делать со всей этой историей: читать дальше или прекратить. Наконец, я решаю, что есть только один единственный выбор – позвонить папе.

22

Я боюсь этого звонка больше всего на свете. Тимоте даже предложил отойти в сторонку, но я попросила его остаться. Он заверил меня, что останется, но в этом не было необходимости – я это знаю. Он – главный источник моей уверенности.

Сидя на полотенце, я стараюсь размеренно дышать, слушая гудки в телефоне. Один, два, три. Я поглаживаю камешек святой Лючии для храбрости.

– Алло, папа?

– Малышка? Что случилось?

– Нет, ничего, не волнуйся.

– Фух! Мы тут собираем гигантский пазл, уже почти закончили! Было так важно закончить его именно сегодня…

С момента приезда на Корсику я живу без часов и календаря, но вдруг понимаю. Сегодня 26 сентября. Ровно пятнадцать лет назад моя мать растворилась навсегда. Она собиралась купить подарок на мое пятнадцатилетие, прежде чем исчезнуть. В мою память врезалось 27 сентября, но она покинула нас накануне. Жизнь порой играет с нами в удивительные игры.

– Марго? Ты точно в порядке?

Я спохватываюсь.

– Да-да, папа, все в порядке! Только мне… мне надо сказать тебе кое-что важное.

Его дыхание становится нервным. Рука Тимоте лежит на моей спине, защищая меня.

– Ты заболела?

– Нет. Я хотела сказать, что наше путешествие на самом деле не было отпуском. Ты сидишь?

– Эй, подожди, – говорит он, и я слышу, как хлопает дверь.

Это хорошо. Я ведь тоже уединилась в коридоре. Я представляю, как он садится на краешек стула, как опирается на подлокотник, нервно ждет продолжения разговора, готовый немедленно запрыгнуть в машину, в катер и помчаться мне навстречу. Я вот-вот нарушу его покой и ужасно злюсь на себя, поэтому откашливаюсь, прежде чем сорвать успокаивающую повязку с раны.

– В общем, все объяснять в подробностях сейчас некогда, поэтому я скажу сразу. Мы с Тимом нашли… мамины следы. Не ее самой, пока. Но я знаю, что она жила в деревне Нонца, и я сейчас здесь. Она оставила дневник, который мне передали через Тимоте.

Воцаряется тишина. Сбитое дыхание. Острые переживания.

– Марго… Боже мой. Как ты?

– Слегка в шоке, но справляюсь. А ты?

– Я… Ты правильно сделала, что предложила мне сесть, – пытается он шутить, но в его голове слышно волнение. – Ты прочла эту тетрадь?

– Я начала, но решила тебя предупредить, прежде чем продолжить или прекратить.

Новый вздох на том конце провода. Я представляю себе в подробностях позу, в которой сидит мой отец, согнувшись пополам.

– Ты знаешь, где она?

– Еще нет. Я видела дом, в котором она жила, и картину, которую, скорее всего, она и написала. Помнишь картину в моей комнате, с камешками? Здесь почти такая же.

Никакой реакции. Мне трудно представить, какие мысли бродят сейчас в его голове. Как будто я подсунула отцу последний кусочек пазла, а он никак не может его схватить, чтобы вставить в дыру.

– Я прочла пару-тройку страниц, но там еще много, – продолжаю я. – Как раз позвонила тебе, чтобы узнать не хочешь ли ты, чтобы я привезла тетрадь тебе, и ты познакомился с записями первый.

На другом конце провода по-прежнему царит тишина, прерываемая всхлипами, душащими моего отца. Я стараюсь не торопить его, пусть он переварит новости.

– Я думаю, что ты должна прочесть первой, Марго.

– Но…

– Никаких «но», даже никаких «а если вдруг», – останавливает он меня со слабым смешком. – Конечно, исчезновение твоей матери опустошило меня, но на самом деле больше всех пострадала ты, зайчонок. И если в этой тетради можно найти что-то, что облегчит твои переживания, то ты должна сама это найти. Только если ты совсем не можешь, тогда я, конечно, возьму это на себя.

Я замолкаю, чтобы в свою очередь переварить все, что он мне сказал.

– Ты правда думаешь, что я пострадала сильнее всех?

– Конкурса на самое большое страдание никто пока не проводил, но это очевидно. Конечно, вначале мне все это казалось невыносимым, но только благодаря тебе я смог вновь стать собой. А когда мы узнали, что она ушла по своей воле… когда мужчину бросают, это ужасно, особенно в подобных обстоятельствах. Но мама у человека одна. Я все-таки был взрослым, а ты росла без матери, в неведении, с бесплодными надеждами, и еще защищала нас с Селией, продолжая это делать до сих пор…

Я всхлипываю, стараясь сделать это незаметно. Выходит, он тоже думает, что я слишком занята их благополучием и принесла себя в жертву. Это совпадает со словами Тимоте и Селии, и выходит, мне надо как следует об этом поразмыслить после возвращения.

– Тогда я прочту, а потом привезу тебе. Я позвоню, если найду что-то, что приведет меня непосредственно к ней.

– Отлично, – вздыхает папа. – Не сомневайся. Если я могу помочь… В любом случае, меня успокаивает, что Тимоте рядом с тобой.

Я поворачиваюсь к другу, который не выпускает меня из зоны своего внимания, готовый вмешаться, если я покажу признаки слабости, и улыбаюсь ему.

– Спасибо, папа. А что касается дневника, я хотела спросить… В самом начале мама упоминает, что она чувствовала себя обязанной бежать, как если бы некая невидимая сила ее толкала наружу. В этих словах ощущается глубокое страдание, что-то типа сильного выгорания или депрессии… Мы об этом еще говорили, разве нет?

– Упоминали, да. Не так, как сейчас, но… ты думаешь, что это могло быть причиной ее побега?

– Есть такая вероятность. Она пишет, что уже пропадала. Тебе это о чем-то говорит?

Кажется, папа снова задумался.

– У нее были периоды, когда она казалась ментально более хрупкой. Чаще всего потому, что страдала ужасными мигренями, из-за которых вынуждена была лежать в темноте, и это сказывалось на настроении. Лекарства не помогали, врачи провели самые разные исследования, но никто так и не нашел, как облегчить боль.

– Я помню…

– Пока мы говорили, я кое-что вспомнил.

– Что?

– Это было очень давно и, возможно, никак не относится к делу, но когда я встретил Натали, ей только что исполнилось восемнадцать и она жила в каком-то общежитии с друзьями. Когда она рассказывала об этом, я представлял что-то типа сквота. Она утверждала, что эти люди подобрали ее после смерти матери и что она там чувствовала себя лучше, чем в приюте.

– Она жила в приюте?

– Видимо, да, но я не уверен. Она говорила, что предпочитает оставить прошлое в прошлом, чтобы сосредоточиться на будущем. Твоя мать всегда была борцом! Есть, правда, одна вещь, которую я узнал, но не рассказал тебе, потому что… ну, это ничего не значит…

– Ты это о чем?

– Несколько суток спустя после того самого дня я решил перерыть ее вещи, чтобы найти хоть что-то, какие-то следы, хоть словечко… Я нашел открытку от сентября 2008 года, и на ней было написано: «Мне очень жаль, что ты стала свидетелем смерти твоей матери». Она пришла за две недели до ее исчезновения. И я уже не помню имя отправителя, я никогда не слышал его до этого, но открытку я наверняка сохранил в какой-нибудь папке.

– Но почему она об этом не сказала тебе?

Папа глубоко вздыхает.

– Ни малейшего представления. Единственный, кто знает правду, это она сама.

– Боюсь, что меня ждет гораздо больше неожиданных открытий, чем я предполагала.

– Вероятно. Но что бы ты ни прочла в этой тетради, обещай, что сохранишь тот образ мамы, который был у тебя в первые пятнадцать лет твоей жизни. Не той мамы, что закрывалась от мира, как она делала иногда, а той, какой она была в остальные часы – женщиной, излучающей сияние.

– Я постараюсь.

Снова повисает пауза, достаточно долгая, чтобы забеспокоиться, не прервалась ли связь, но тут я вновь слышу дыхание отца.

– Мне так жаль, что я не говорил об этом раньше, я не хотел…

– Знаю, папа. В любом случае, я ничего бы не смогла сделать с этой информацией. Тебе не в чем себя упрекнуть. Мы обязательно еще все обсудим, когда я вернусь.

– Конечно, мышонок, и звони, если что, хорошо?

– Да. Ужасно, что я не буду рядом с тобой завтра.

– Не переживай, один разок нормально, что ты уехала как раз на день рождения. Мы отпразднуем вместе очень скоро.

– Спасибо, папочка. А как там твое свидание с Карин, и вообще, как все прошло?

При упоминании о Карин, могу поспорить, папино настроение взлетело до небес. Он хихикает и болтает без остановки, прямо как Селия, когда ей нравится какой-нибудь мальчик. Или я, когда Тимоте смотрит на меня слишком пристально, как сейчас, к примеру.

– Это тоже нужно обсудить. Мне бы хотелось, чтобы ты одобрила наше, возможно,… ну ты понимаешь.

– Ты не должен спрашивать у меня никакого разрешения и имеешь полное право на все, что делает тебя счастливым.

– Поль воспринял все более-менее спокойно, кажется, – пытается успокоить меня Тим, как только я прощаюсь с папой.

– Да, с моих плеч упал тяжкий груз. Но что-то меня все еще мучает, и я никак не могу понять, что именно.

– Это касается другого исчезновения?

– Может быть, – киваю я, поднимая тетрадь с гальки. У меня во рту остается горький привкус… – Продолжу-ка я читать.

– А я, – отвечает Тим, – я пойду покидаю камешки. Позовешь меня, когда захочешь, ладно?

С дневником в руках, не двигаясь, я довольно долго просто смотрю на волны и на Тимоте, который пытается делать «блинчики» на воде. Наконец, чувствуя себя на краю пропасти, я пролистываю первые страницы в поисках знака, который покажет мне, как сложить наконец все детали пазла вместе.

Я вновь начинаю читать, с самого начала, обнаруживая в словах новые смыслы.

И меня настигает приступ тошноты. Я бы хотела ошибаться, но чувствую, что приближаюсь к правде, касаюсь ее кончиками пальцев. Наверное, я могла все остановить и создать собственную интерпретацию событий. В конце концов, у каждого своя жизнь и свое объяснение происходящего. Закрыв сейчас тетрадь, я бы сохранила свое прежнее существование, ничего не меняя.

Но правда кажется мне насущной необходимостью. Я приехала сюда за объяснениями, и они у меня в руках.

В то же мгновение, когда я открываю тетрадь, чтобы продолжить чтение, я неожиданно получаю сообщение. Оно пришло с неизвестного номера, но открыв его, я не могу удержаться от стона.

«Здравствуйте, я певец, мы виделись на концерте. Женщину на портрете зовут Лина. Надеюсь, что информация будет вам полезна».

Я закрываю глаза и даже не пытаюсь считать про себя. Даже если я дойду до тысячи, все равно не успокоюсь. В спешке я засовываю тетрадь в конверт и хватаю свои вещи.

Тимоте видит, как я встаю, и идет ко мне.

– Мне надо обратно в галерею, поговорить с женщиной, что дала тебе тетрадь. Я думаю, она может помочь мне развязать все узлы этой головоломки, – говорю я, показывая другу сообщение. Его взгляд становится недоумевающим.

– Черт, что это такое? Он что, перепутал их с художницей? А может… твоя мать поменяла имя?

– Я думаю, все сложнее, но если мы будем это обсуждать, пока полезем вверх, то я просто сдохну.

Подъем намного тяжелее, чем спуск, но меня гонит вверх прилив сил, и мы добираемся до конца лестницы всего за полчаса.

Я пью воду, восстанавливаю дыхание и говорю Тимоте и самой себе:

– Пора пойти туда.

Я прижимаюсь к Тиму, наслаждаясь теплом его рук, которые обнимают меня. Мне необходима эта подпитка, чтобы приготовиться к правде и наверняка многочисленным ударам. Подзарядившись, я отклоняюсь, чтобы увидеть его лицо.

– Ты хочешь… – произносит он.

Я жестом останавливаю его.

– Спасибо, Тим, но я пойду одна.

– Помни, что ты сильна, как горы, и любые испытания приносят тебе пользу, – шепчет он мне на ухо, развеивая все мои сомнения.

– Это слишком длинное предложение, чтобы сделать татуировку на руке, – шучу я, чтобы скрыть тревогу.

– А что ты думаешь о девизе «Валяясь на земле, можно найти что-то нужное»?

У меня вырывается смешок, и это очень меня удивляет: я не думала, что буду способна шутить в подобных обстоятельствах, но Тиму удается меня рассмешить в любой ситуации.

– Можно и еще что-нибудь придумать, – улыбаясь, Тим смотрит мне в глаза.

– Давай, иди.

Он собирается поцеловать меня в макушку, но я поднимаю голову и целую его в уголок рта. И прежде чем он как-то отреагирует, я ухожу не оборачиваясь, с огнем в груди и идиотской улыбкой на губах.

7 июня 2016 года

Лина решила организовать вечеринку по случаю открытия галереи на нижнем этаже дома Жеромины – ремонтные работы наконец завершены. Я была против. И против галереи, и против вечеринки тоже. Но Лина начала все сильнее отодвигать меня на задний план, хотя выставлять и продавать мы собирались наши общие работы.

Наши работы с ее подписью на каждой. «Лина Натале» – с намеком на Натали, как она заявила. Но меня огорчает не это. Она может перетянуть все одеяло на себя, если ей так нравится. Мне подходят и кулисы. Она всегда была светом, а я – тьмой.

С одной стороны, мне нравилось принимать решения вместе. Но, с другой стороны, от этой светской жизни у меня учащается сердцебиение. Мне не нужны журналисты, фото в прессе, я не хочу никаких статей в газетах. Я против публичности.

К несчастью, Лина любит общество, и я не смогла этого избежать. Я слушала, как она рассказывает о «своих» художественных секретах. Как я выбираю цвета, время для живописи, гальку, что я наклеиваю для придания особого измерения моим картинам. Она все обо мне знает. И прежде всего – как меня достать.

Со временем она все больше и больше берет контроль надо мной.

Вдобавок я видела Огюстена. Я хотела убежать, спрятаться, но Лина помешала. Она заполняла собой все пространство, а я могла только находиться рядом.

Обессилев окончательно, я наблюдала, как он смотрит на Лину, и мое сердце пронзил электрический разряд. Я поняла, что когда он находился со мной, то воображал, что был с ней.

23

Я поцеловала Тимоте. В уголок губ, конечно. Но я посмела, и это что-то изменило внутри меня. Пока я иду к галерее, меня охватывает восторг. На террасе, напротив пляжа из черной гальки, на металлической скамье сидит пожилая дама. Мне видна только ее спина. Слегка нагнувшись, она, кажется, смотрит на парусник, бросающий вдалеке якорь, но может быть, она просто погружена в свои мысли. Дама одета в черное платье, плечи ее покрывает серая шерстяная шаль, голову венчает пучок седых волос. Я не хочу ее пугать, приблизившись и резко прервав ее мысли, поэтому останавливаюсь в нескольких метрах, возвращаюсь и прохожу остаток пути, усиленно стуча каблуками. Когда я вновь подхожу к двери, она поднимает на меня свои выцветшие голубые глаза. Я узнаю женщину с портрета на выставке в Лури. Ее глаза сияют. Дама бормочет что-то по-корсикански, и ее интонация выражает призыв подойти поближе.

Я здороваюсь, но она, кажется, витает где-то в облаках и не сразу отвечает мне.

– Вылитая она, – повторяет женщина на этот раз по-французски, похлопав по лавке рядом с собой. Я присаживаюсь и извиняюсь, а мои ноги дрожат. Она берет мои руки в свои морщинистые ладони, сухие и холодные.

– Как будто она вернулась, – добавляет она с мечтательным видом.

Это она о моей матери? Если это так, то, выходит, она снова исчезла. Мое сердце сжимается, но я стараюсь этого не показывать.

Пожилая дама рассматривает меня так, как это могут себе позволить только дети или старики, не заботясь о приличиях и неудобствах, которые могут испытывать те, кого они изучают.

– Как тебя зовут? – спрашивает она меня.

– Марго.

Кончиком пальца она рисует в воздухе крест.

– Aïo. Как мою мать, babin.

– Ничего не понимаю, – признаюсь я недоуменно. – Я прошу прощения, но… я не знаю, кто вы, и не уверена, что я – та, за кого вы меня принимаете. Я дочь Натали.

– Конечно, я тебя узнала и ждала тебя. Я Жеромина, твоя прабабушка.

Хорошо, что я сижу, иначе бы упала. Когда она говорит «твоя прабабушка», то что имеет в виду – взаимоотношения близких людей или биологию? Почему моя мать прятала от нас свою семью?

У меня в голове целый рой вопросов. Если бы я знала, какую правду узнаю, начав читать эту тетрадь, то ни за что бы не поверила. Мне хочется задать тысячу вопросов, вырваться из тупика, в который я попала благодаря новым открытиям. Но сформулировать я смогла только один вопрос, и то дурацкий.

– Откуда вы знали, что я должна прийти?

– Я же отдала тетрадь твоему дружку и не сомневалась, что тебе понадобятся объяснения, – разве я ошиблась?

– Нет, конечно. Я… я просто тону в непонимании.

– Babin. С чего бы начать? Это случилось давно…

Она замолкает, создавая впечатление, что находится где-то не здесь. Я надеюсь, что с памятью у нее все в порядке, меня гложет нетерпение, и я спрашиваю:

– Почему моя мать никогда о вас не рассказывала? Почему она ушла, а потом вернулась? Мне очень жаль, я не хочу давить на вас, но эти вопросы уже невыносимы для меня…

Ее губы складываются в улыбку, которая тут же исчезает.

– Это естественно, малыш, хотеть знать. Я тоже очень многого не знаю и никогда не узнаю… Но мы, наверное, могли бы восстановить ее историю, хотя бы в общих чертах.

– Может быть… – я киваю, оставляя конец фразы висеть в воздухе.

Дама сжимает мои пальцы, и вдруг я замечаю, что эта поддержка, пусть и от незнакомки, мне помогает. Ну, не совсем незнакомки. Моей прабабушки. Все это кажется нереальным.

– Почему она не рассказывала о нас? – продолжает дама. – Потому что по разным причинам заставляла себя забыть. А почему она ушла от нас и вернулась – этому у меня есть объяснение, но это долгая история.

– У меня есть время.

Пожилая женщина убирает свои руки и с трудом встает, опираясь на трость, которую я не заметила.

– У меня тоже. У меня больше ничего нет, кроме времени. По крайней мере, я так думала, пока ты не приехала. Пойдем-ка на кухню, там можно попить и поесть.

Я тоже встаю, и она идет к стеклянной двери осторожными шажками. Сквозь дверь я уже заглядывала в галерею всего несколько часов назад.

– Ты хочешь посмотреть?

Я киваю. Рассматриваю стены и полки, заполненные картинами, скульптурами, фотографиями.

В центре большинства творений черная галька с пляжа в Нонце, она образует облака, персонажей, деревья, соединенные между собой то белыми, то черными линиями, создающими неповторимое изящество картин, которые поражают удивительным контрастом между белизной морской пены и чернотой пляжа. Во всех произведениях отчетливо видна двойственность, противоположность. Нежность и жестокость. Восход и черная ночь. Покой и тревога. На переднем плане – природа. Цветы, кусочки коры, листья деревьев так и манят внутрь картин. Я вспоминаю свои свечи, украшенные засушенными цветами, вспоминаю радость, с которой я их собираю, и меня охватывает приятное яркое чувство. А может быть, я унаследовала это от матери? Вдруг я получила от нее творческое начало?

Я забываю обо всем, поглощенная картинами, пока случайно Жеромина не попадается мне на глаза. Она молча ждет.

Я тихонько извиняюсь и следую за ней по длинному коридору на старинную кухню. Сажусь за деревянный стол, Жеромина приносит два стакана, графин с водой и блюдо копченостей. Ее жесты медленные, сдержанные. Она приносит хлеб, рисует на нем крест ножом и приглашает меня угоститься. Наконец, усевшись напротив меня, она выпивает глоток воды и закутывается в шаль.

– Мне придется начать издалека, но думаю, что это важно для твоего понимания всего остального. Спрашивай, если что-то не поймешь.

Жеромина опускает веки, ровное дыхание меланхолично вздымает ее грудь, и она начинает рассказ.

24

Правда совсем близко. А вместе с ней – возможность понять наконец мою мать, позволить ей рассказать свою историю. Я смотрю на ту, что представляется моей прабабушкой, и на ее пальцы, перебирающие четки.

– В семидесятых годах, – начинает она свой рассказ, – моя дочь Джулия уехала на континент, против воли Дюма, моего мужа, который больше с ней не разговаривал и унес, бедняга, свою обиду в могилу. Джулия была очень напористая, думала, что в большом городе ее ждала новая жизнь. И поначалу так и было. Сначала она сообщала о себе каждую неделю. У меня не было телефона, но она звонила каждый понедельник в шесть вечера, и я приходила в кафе, они давали мне трубку. Но однажды она забыла позвонить, один раз, а потом другой. Пока я не перестала спускаться в кафе. Разочарование очень болезненно, я думаю, ты это знаешь.

Я киваю. Да, это чувство я знаю просто отлично. Я смотрю на Жеромину, на ее морщинистый профиль, который тем не менее напоминает мне мою мать – как будто я рассматриваю ее портрет сквозь старящий фильтр.

– Все, что произошло там, – продолжает она, – я узнала позднее, и еще… она мне не все рассказала. Она была слишком гордая! Забеременела от какого-то проходимца и родила маленькую девочку. Она таскала ее за собой долгие месяцы, и только Бог знает, что пережила малышка, – ведь Джулия вела ту жизнь, которую хотела, никогда не думая о других… А потом однажды она встретила другого мужчину, малышка начала мешать или перестала соответствовать ее ожиданиям. Поэтому она приехала и оставила ее мне. Наталине было два года.

– Наталина… это моя мама?

– Да. Наталиной звали мою бабушку. На континенте ее называли Натали. Наталина приехала, Джулия уехала, и, несмотря на все трудности, это было чудесное, замечательное время. Я только что похоронила Дюма, и девчушка возродила мою душу. У нее было богатое воображение, радость жизни била ключом, а я давала ей тепло, которого у нее не было. Ее все любили. Лелеяли, заботились о ней, баловали. Она была чудесная, смешная, умненькая. И такая кокетка.

Выцветшие глаза Жеромины увлажнились при этих воспоминаниях. Я представила маленькую версию моей матери, как она бегала по улочкам Нонцы, заходила в кафе у башни, спускалась на пляж. Но я тут же вернулась в сегодняшний день, чтобы не упустить ни слова из рассказа старой женщины.

– Но когда Наталине исполнилось девять лет, Джулия вернулась, чтобы забрать ее у меня, уверенная, что сможет обеспечить ей лучшую жизнь. Я пережила самое страшное расставание. Выплакала все глаза, слез не осталось. Каждый день я ходила молиться святой Джулии, чтобы Наталина вернулась.

«Пусть она вернется». Эта фраза вызывает у меня мурашки. Эта женщина, моя прабабушка, пережила тот же кошмар, что и я. Она надеялась, ждала, страдала.

– И она вернулась, – шепчу я.

– Пятнадцать лет назад. В очень плохом состоянии, бедная малышка. Кожа да кости, с синяками под глазами, как будто она пришла сюда пешком. Усохшая, сгорбленная.

– А Лина? – спрашиваю я и чувствую, как кровь стучит у меня в висках.

– Она явилась первая и привела их домой. Натали пряталась в ее голове.

Я застываю, пораженная догадкой. Кусочки пазла складываются воедино, и картина наконец воссоздается во всей полноте – ее светлые места, а главное – темные. Наталина. Натали. Лина. Одно тело и две личности. Моя мама не обманывала статистику. А Мари-Лин говорила правду. Мама исчезла, потому что у нее были проблемы с собой. То, что ее опустошало, в чем она не осмеливалась признаться из страха быть непонятой, брошенной, изолированной. Проблемы с идентичностью. Я слушала подкаст по психологии. Та история меня потрясла, но недостаточно, чтобы направить поиски в эту сторону. Жаль.

– А вы знаете, что с ней случилось перед возвращением? – спрашиваю я.

– Нет. Когда она была маленькой, то не была такой или умело прятала. С самого начала, – поясняет она, глядя прямо перед собой, – я просто не поняла. Решила, что она переутомилась, и это было действительно так. То она переполнялась энергией, лазала по окрестностям, ходила на пляж, собирала там всякие штуки для картин, то вдруг забивалась в уголок и сидела там. Иногда говорила мне «вы». Я часто видела ее борьбу с самой собой. Но быстро осознала, что что-то не так.

– Она никогда нам ничего не рассказывала, и мы ничего не подозревали. Хотя, если заглянуть в прошлое, то можно распознать некоторые признаки, которые могли насторожить…

– Она и мне ничего не говорила. Я ведь ничего не смыслю в психологии. Сначала я подумала, что ее сглазили. Я даже нашла молитву от сглаза…

– Молитву?

– В наших деревнях молитвы от сглаза передаются из поколения в поколение. Молитвы от пожара, от заразы, от сглаза. Их надо запоминать в ночь между 24 и 25 декабря, чтобы они подействовали. Я столько раз ее прочла, но все было очевидно: это была не чья-то месть или сглаз, она просто была такая. И я приняла ее.

– Приняли?

– У меня не было выхода. Я научилась их различать, по выражению лица, по манере говорить. Натали. Лина. Лина была такая открытая. Натали – более сдержанная, робкая, скромная. Мне было просто их различать. Лина звала меня Nanna – бабуля по-корсикански. А Натали по имени. Я любила их обеих, каждую по-своему. Они существовали в одном теле, но были очень разные.

– Я обнаружила след моей матери благодаря портрету, написанному Линой, и… прямо перед тем, как подняться сюда, я обнаружила, что на портрете была она.

– Лина обожала рисовать людей. Натали же предпочитала природу, писать и создавать разные объекты.

– Она давно ушла?

Взгляд Жеромины становится еще более тусклым.

– Я думаю, что твоя мама больше не могла выносить голоса в своей голове. Она сделала все, чтобы они умолкли.

Я застываю, и мне нужно несколько секунд, чтобы сформулировать вопрос, который меня мучает.

– Что вы хотите сказать?

Пальцы пожилой женщины прячутся в шали, вцепляются в четки.

– Ты спускалась на пляж? – продолжает она, не отвечая на мой вопрос.

Я подтверждаю, едва шевеля губами.

– Она переехала в домик в конце тропинки.

– Тот, что со старой лодкой в саду? Она там живет?

– Да, тот. Там, внизу, она могла жить одна, не встречаться ни с кем, ходить купаться, когда хочется. Живя там, она сделала несколько чудесных вещей. Но Лине не нравилось это место. Лина была звездой, она хотела сиять, сжечь свои крылья. Натали существовала в ее тени. Если она просыпалась здесь, заснув там, то плакала от ярости. Я думаю, однажды она сделала выбор. Накануне я почувствовала, что что-то изменилось, когда она была у меня. И я не ошиблась. Я видела ее уходящей в море, со скамьи на террасе. Она делала так каждое утро.

Жеромина замолкает. Ее рука, перебиравшая четки, берет мою. Ее узловатые пальцы держат мои, как бы готовя меня к продолжению.

– Я долго следила за ней глазами и вдруг потеряла из поля зрения. Я немедленно отправила Огюстена вниз. Но было слишком поздно. Она больше не вернулась на пляж, и для нее так точно было лучше. Мир ее праху.

Она отпускает мою руку, чтобы осенить себя крестом. По моим щекам текут слезы, и я машинально глажу ракушку святой Лючии.

– Когда это случилось?

– 18 октября исполнится семь лет. Тогда я и открыла галерею в память о ней. Огюстен посылает картины на выставки, чтобы она пожила еще немножко. Скоро я все продам и смогу мирно уйти. Но я счастлива, что познакомилась с тобой до того, как пришло мое время. Ты хотела бы вернуться ко мне попозже, чтобы рассказать о себе? Я много разговаривала, мне пора отдохнуть и подумать обо всем.

25

Мне оставалось прочитать всего несколько страниц. Всего несколько фраз, чтобы понять мою маму – такой, какой она была, и такой, какой стала. Я чувствую, что наше расследование приближается к концу. Чтобы дочитать эти страницы, мне нужно было уединиться в каком-нибудь симпатичном месте. Тимоте заверил меня, что все понимает. Он поцеловал меня в лоб и ерошил мои волосы чуть дольше, чем обычно. Его пальцы сильнее сжимали мои плечи. Или так было и раньше, но я просто не замечала. Я попыталась ничего пока не анализировать. Хотела полностью погрузиться в чтение.

Я спускаюсь по ступенькам на пляж, туда, где часто гуляла моя мама. Рассматриваю домик. Я надеюсь, что Жеромина пустит меня внутрь и позволит мне его осмотреть. В нескольких десятках метров от меня, у кромки воды, мужчина учит сына кидать камешки. Галька летит, но тонет в воде. Малыш отчаивается, взрослый настаивает. Наконец он, похоже, достиг своей цели. Обе руки взметнулись в воздух в победном жесте, тишину разорвал крик радости. Я желаю ему сохранить навсегда это воспоминание в глубине души. Именно так нам удается преодолевать трудности, сохраняя достаточно позитивных ресурсов, помогающих бороться с тьмой.

Отец подбрасывает сына в воздух и кружит его. Праздновать крошечные успехи, радоваться им – лучший способ проживать свою жизнь. Они уходят вдаль. Вместе.

Солнце начинает садиться. Я ждала этого мгновения. Часто я вспоминаю последнюю фразу, которую моя мать произнесла перед расставанием навсегда. Я бы хотела получить от нее совет, философскую тираду, предупреждение. Это было утро пятницы, как раз перед тем, как я ушла в колледж. Я спросила ее, не могла бы она купить мне гигиенические салфетки, и она сказала: «Да, я как раз поеду в торговый центр и куплю». А я тогда ответила: «Супер, побежала, спасибо» – и выскочила, даже не подождав, пока она меня обнимет. Разве таким должен быть последний разговор между матерью и дочерью-подростком? Я убеждена, что если я решусь рассказать это Тиму, он посмеется, а потом найдет какой-нибудь знак. Но здесь, на этом галечном пляже у меня есть возможность изменить конец истории. Я надеюсь на это всей душой, и именно с этой надеждой, укрывшейся глубоко внутри, я приступаю к чтению последней главы ее жизни.

17 октября 2016 года

Сегодня я ходила к Жеромине. Мне надо было увидеть ее еще раз. Чтобы она рассказала мне о моем детстве, которого я не помню, когда все было таким милым, когда ничего ужасного просто не было. Пусть она расскажет о наших играх, о моей беззаботности, и пусть ее полные добра глаза вновь смотрят на меня. Я так обижена на Лину за то, что она забрала меня у моих, но без нее я бы не встретилась снова с бабушкой.

Я думаю, что Жеромина поняла, что я собираюсь сделать. Перед моим возвращением в хижину у моря она меня обняла крепко-крепко и шепнула, что будет смотреть завтра утром, как я плаваю.

Услышав это, я чуть было не отказалась от моих планов.

Но жить с Линой в голове становится все невыносимее.

Благодаря ей я смогла забыть все ужасы, которые мне пришлось пережить в детстве и отрочестве. Благодаря ей я не вскрыла себе вены, когда все эти картины всплыли вдруг в памяти, когда я получила открытку, написанную рукой моего мучителя и сообщавшую, что моя мать мертва.

Я понимаю, что она защищала меня, держала в узде мои самые темные страхи, что я просто эгоистка.

Но я больше не в силах делить мое сознание, мое тело, мое прошлое с кем-то. Это ненормально. Это выматывает. Вдобавок мне кажется, что я постепенно исчезаю рядом с ней. Она уже забрала меня от моих дочек от мужчины, которого я любила, велев мне сбежать. Ведь если, заняв собой все пространство, она сотрет из моей памяти воспоминания о Селии и Марго, я все равно умру.

Кошмары возвращаются. Снова меня окутывает панцирь из трусости. Такой я всегда и была. Трусливой. Слабой. Поэтому Лина и смогла проникнуть в мой разум, потому что я была плаксой, неспособной выдерживать удары судьбы в одиночку.

Жить, зная, что в каждой из моих жизней я доставляла людям, которых любила, страдания, мне отвратительно. Но и жить с таким количеством горя – тоже.

Была бы у меня смелость – я смогла бы изменить повседневность.

Если бы я осмелилась рассказать о боли, которая меня терзает, все пошло бы по-другому.

Если бы меня научили общаться с другими, остаться не значило бы принести себя в жертву.

Уход не стал бы единственным выходом.

У меня ощущение ужасного бардака.

Если бы мои дочери были со мной, у меня не было бы права говорить, что мне их не хватало, что я прошу прощения.

Я утратила это право, когда бросила свою жизнь и девочек.

Но если вдруг им попадется когда-нибудь этот дневник, я хотела бы, чтобы они знали, что единственным чувством, которое никогда во мне не ослабевало, была невероятная любовь к ним. Эта любовь заставила меня их покинуть, чтобы не доставлять им страдания.

Я хотела бы, чтобы они знали, что я надеялась, очень долго, найти в себе силы вернуться. И надеялась, что они меня когда-нибудь найдут.

Изо всех сил я надеюсь, что они никогда не станут, как я. Что всегда будут рассказывать о своих страхах, прежде чем утопиться. О плохих и о хороших мыслях. Я думаю, что именно так можно разобраться со всеми бедами. Доверяя своим близким, осмеливаясь просить помощи.

Я всегда стремилась к одиночеству, даже когда вокруг было полно народу, и в моей голове тоже. Я слишком долго играла комедию, придумала слишком много лжи, чтобы сохранить реальность.

Я очень об этом жалею.

Молюсь, чтобы они нашли себе прочные опоры, чтобы у них никогда не возникло желание уплыть куда-то из своих мыслей и из своей жизни.

Я желаю им не молчать. Говорить обо всем, обо всяких мелочах. Но самое главное – о том, что у них на душе.

Я их любила, но оказалась неспособна сказать им об этом, показать, доказать свою любовь. Оказалась неспособна на нежность большую, чем мое презрение к себе самой.

Я желаю им найти свою любовь.

Завтра я собираюсь посмотреть, куда унесет меня течение, и слиться с синей бесконечностью моря. Лине это не понравится, она так любит жизнь. Но она похитила меня у меня самой. Сегодня я верну ей сторицей.

И пока море не поглотит нас, я буду думать о моих дочурках.

Я откладываю тетрадь, разуваюсь и встаю. Погрузив ноги в воду, я ощущаю ее присутствие.

Волны ласкают мои щиколотки, мои пальцы – ракушку святой Лючии, взгляд – горизонт, а мой разум – будущее.

«Прощай, мама», – шепчу я ветру. Я больше уже никогда не буду девочкой, чья мама исчезла.

Все закончилось.

Теперь я сирота.

Это почти ничего не меняет, но и меняет очень многое.

Теперь я все знаю. Да, моя мать исчезла сама по себе, но не только. Слишком много тьмы было в ее голове, а она не умела звать на помощь. Нужно научиться принимать эту новую версию моей истории.

Жизнь – это сплошной выбор, и если мы покорно принимаем выбор других, то лишаем себя тем самым своего собственного.

Я могу примириться со своими чувствами.

Я поворачиваюсь лицом к деревне. Той деревне, что смогла успокоить мою мать, и этого хватило, чтобы она сдалась. Но не хватило для жизни. Я еще не все понимаю, но это потому, что прошло слишком мало времени, все еще слишком запутано, но я уже могу начать прощать.

На темно-сером фоне камней выделяется фигура.

Тимоте сидит вдалеке.

Но для меня он рядом, если вдруг будет нужен.

Я зову его от всей души, и он слышит.

Идет ко мне.

Вот он.

Мне надо столько всего ему сказать…

Но слова застывают на губах.

Вместо этого я долго рыдаю в его объятиях. Тихонько. Выплакиваю все эти годы грусти, ожидание пополам с обидой, вопросы без ответов, тревоги.

Тим просто нежно гладит меня по волосам. Когда я понимаю, что слезы унесли почти все, я бормочу:

– Ты помнишь мой ежедневник, тот, что я привезла с собой, чтобы устанавливать связь между прошлым и будущим?

Тимоте кивает.

– В дневнике моей матери я нашла коротенькое стихотворение Гильвика[14] и думаю, что ему вполне место и в моем ежедневнике – оно подходит нам обеим больше, чем любая из известных мне песен.

С завязавшимся в узел желудком я возвращаюсь на пляж и показываю ему страницу. Мне не нужно смотреть в текст, я сразу запомнила его наизусть.

Мы никогда не скучаем

Вдвоем.

У нас столько всего

Не нужно говорить друг другу.

Как море и морской прилив.

– Нам еще очень много нужно сказать друг другу, – шепчет Тим мне на ухо.

Бабочки летают у меня в животе.

– Для понимания нам не нужны слова, – добавляю я.

Наши взгляды встречаются, мы улыбаемся, наши губы, словно магниты, притягивает друг к другу. Чувства, копившиеся годами, вырываются наружу. И на этот раз, если он меня спросит, уверена ли я, то отвечу, что уверена абсолютно точно.

26

Проснувшись, я чувствую себя выспавшейся, как никогда до этого. Несмотря на то, что мы с Тимоте изливали друг другу свои чувства почти до рассвета. Но после того, как я провалилась в сон, уже ничто не могло меня разбудить. Тени рассеялись. Может быть, это помог глаз святой Лючии. Но, подумав, я склоняюсь, что объятия Тимоте тоже имели значение. Когда он признался, что был влюблен в меня еще в юношестве, если не раньше, но всегда думал, что я не отвечаю ему взаимностью, я оплакала все эти годы упущенного счастья. Тем не менее его стремление оказаться правым любой ценой смогло меня убедить: ничто не происходит случайно. И если мы так долго ждали, то только лишь для того, чтобы наши чувства стали сильнее. Я позволила ему считать себя победителем, и он обещал внести эту фразу в наш список жизненных уроков. Пока, чтобы не давить на него, я не стала сообщать ему цифры, которые услышала в одном подкасте: брак двух лучших друзей имеет на 70 % больше шансов сохраниться до конца жизни, чем любой другой.

С улыбкой на губах я протягиваю руку, чтобы коснуться его кожи ладонью, но вместо него нахожу только смятые, еще теплые простыни. Я встаю с его именем на устах. Сначала зову нежно, потом громче. Но ответом мне служит тишина, и меня охватывает беспокойство. Всего на несколько мгновений. Записка на его подушке уверяет меня, что он скоро вернется. Криво нарисованное сердечко вызывает у меня дурацкий смех.

Потянувшись, как кошка в лучах солнца, я озволяю себе поваляться в постели. Полуоткрытое окно приносит с улицы запахи, которые нежно касаются моих ноздрей, и я позволяю своему сознанию вспоминать последние дни, столь далекие от моей реальности. Но именно они вернули меня к жизни, поставив все на свои места.

Что-то изменилось, и это не только понимание того, что моя мать больше никогда не переступит порог семейного дома. Естественно, эти выводы приносят облегчение. Я избавлюсь от постоянной неопределенности, и, хотя прощение займет не один день, мои гнев и горечь постепенно исчезнут.

Но, помимо этого открытия, все то, что мы с Тимоте пережили с того момента, как я согласилась сесть в самолет, станет отныне моим будущим. Я буду пускать события на самотек. Рисковать. Осмеливаться. Творить. Набивать синяки и шишки и терпеть провалы, но они не вгонят меня в отчаяние, а наоборот, помогут двигаться дальше. Когда мы падаем в грязь, то находим что-то в ней. Я улыбаюсь, думая об этом высказывании, которое я должна была бы вытатуировать у себя на коже, чтобы не забыть. Превратить испытания в уроки жизни, дать себе время на разговоры, рассказывать о своих чувствах в песне… Будущее мне кажется сияющим. Тем более с Тимоте рядом. От этой воображаемой сцены сердце начинает биться быстрее.

Легкий стук в дверь прерывает поток моих мыслей. В приоткрытую дверь просовывается рука с булкой с изюмом, увенчанной свечой. Я хохочу и вдруг осознаю, что круг замкнулся.

Сегодня – ровно пятнадцать лет, как исчезла моя мать. Половину своей жизни я провела в ожидании призрака, замкнувшись в себе и в своем страхе перед жизнью. Теперь все это кончилось. А сегодня еще и мой день рождения. Я не потеряю больше ни секунды, ни крошки. Я буду поглощать жизнь, наслаждаться маленькими радостями, удивляться повседневности. Я хочу быть свободной, стать женщиной моей мечты, той, что танцует под дождем в ожидании радуги. И плевать, если я иногда буду раздражаться от того, как медленно едет фургон. Жизнь полна испытаний, но не жить ее на всю катушку – это самая большая опасность.

Тимоте заходит, распевая: «С днем рожденья тебя» и пытаясь ровно удержать булочку на ладони. Его взгляд полон нежности, и я читаю в нем обещание, которое Тим всегда держал: он будет рядом со мной всегда, мы будем вместе. Будут взлеты и падения, как уже было в прошлом. Будут ссоры, споры, разные мнения. Но всегда будут и смех, и радость, и путешествия, и любовь. Много любви.

Я вовсе не лишена духа романтики. С Тимом я могу забыть про серьезные вещи, и мое сердце окутает любовь, как плющ обвивает стены дома.

Я задуваю свечу, думая изо всех сил о желании: устроить жизнь в соответствии с моими стремлениями. Я еле-еле успела проглотить кусок булки, которой Тимоте выманил меня из кровати. У него есть для меня сюрприз, и я должна приготовиться.

– А ты не хочешь прилечь обратно? – спрашиваю я.

– Уверяю тебя, когда ты узнаешь продолжение программы, то не пожалеешь о прерванном утреннем блаженстве. Давай, поспеши!

– Надеюсь, что это завтрак из как минимум пяти таких булочек с изюмом. Я умираю с голоду.

Мы, смеясь, спускаемся по лестнице и идем в сторону деревенской площади. Первое, что я замечаю – это направленный на меня телефон Тима. Зачем он меня снимает? Я моргаю, прежде чем проследить взглядом, куда указывает его палец. И застываю, будто мои подошвы приклеились к мостовой, увидев двоих людей, поразительно похожих на папу и Селию. А затем понимаю, что это не просто сходство. Это они, передо мной.

Папа, оторвавшийся от пазлов, выглядит гораздо моложе. А может быть, знание правды сняло груз с его души.

Я сжимаю их в объятиях, чуть не задушив. Я никак не могу поверить, что они приехали ко мне. Не могу поверить, что они сели в самолет, взяли машину, проехали петляющей дорогой до Нонцы… чтобы провести этот день рождения со мной. Мое сердце разрывается от счастья, благодарности, слезы радости текут по моим щекам.

К счастью, у моей сестры есть талант разряжать мои эмоциональные приступы юмором.

– Эй, а завтрак у нас будет? Я пересекла всю Францию не для того, чтобы смотреть на твои нюни!

Я смеюсь сквозь слезы, и, прижавшись ко мне, сестра шепчет:

– Заметила, какими глазами вы с Тимом смотрите друг на друга… ну что, все наконец свершилось?

И тут я сознаю, сколько счастья, так и просившегося в руки, я упустила за эти годы.

Завтрак плавно переходит в банкет в тени деревьев кафе у башни. Кофе и апельсиновый сок текут рекой, разговоры тоже. Пока мы не говорим о матери, это время праздника. У нас еще будет возможность поговорить попозже. Но тем не менее есть кто-то, кого я хочу обязательно с ними познакомить.

– Пока вы еще не очень устали, я хотела бы отвести вас к Жеромине. Селия, уверена, что она тебе понравится.

27

Прижавшись друг к другу, мы восхищаемся видом, пока Жеромина декламирует нам стихи на корсиканском. Мы не понимаем почти ни слова, но, как и во время концерта корсиканской песни, нас уносят торжественность и эмоциональность звуков. Я поддерживаю прабабушку, встав справа от нее. С другой стороны ее поддерживает моя сестра. Наши взгляды встречаются, и улыбка, унаследованная ею от матери, расцветает на лице Селии.

После неловких, но полных нежности представлений Тим снова предложил спуститься всем вместе на пляж, чтобы отдать почести моей матери. Внезапно я подумала, что восьмидесятичетырехлетняя Жеромина с палочкой не справится. Тем не менее она показала, что все еще намного сильнее меня, – мне оказалось труднее, чем ей, восстановить дыхание.

Добравшись до залива, мы собрали белые камни, чтобы сделать рисунок на черной гальке.

Это была идея нашей прабабушки. Она заверила нас, что из ее сада зрелище будет невероятным. Мы долго искали, что могло бы олицетворять мою маму, поскольку знали ее не так уж хорошо. Селия склонялась в сторону какого-нибудь нежного слова, пока я не показала ракушку, прикрепленную к моему браслету.

– Око святой Лючии, babin… это прекрасно – подарить ей свет, – пробормотала Жеромина с покрасневшими глазами.

И тогда Тимоте, Селия, папа и я приступили к работе. После посвящения, произнесенного пожилой женщиной, она отвела нас с Селией в сторонку. Она сказала, что не чувствует достаточно сил, чтобы войти в пляжный домик, но протянула нам связку ключей.

– Это подарок тебе на день рождения. Он твой, твой и твоей сестры. Я надеюсь, что вы будете приезжать, пока я не уйду совсем…

Потрясенные трогательным подарком, мы с Селией пообещали, что приедем, и я знаю, что это не просто слова.

А потом мы поднялись обратно к нашей прабабушке.

Усевшись на скамейке в ее саду, мы любовались композицией, которая сверху походила на настоящее произведение искусства. Я сфотографировала ее, и в течение всего нескольких минут в моей голове забрезжили самые разные творческие идеи. Думаю, что я просто запрещала себе думать о творчестве долгое время, но сейчас это именно то, что нужно. Создавать, рисовать, писать… я вдруг осознала, что могу попробовать все это, что я обязательно найду свой путь и больше не боюсь неудач.

Папина рука ложится на мое плечо, и я оборачиваюсь. Тимоте с Жероминой куда-то исчезли, оставив нас втроем вместе с Селией. Я погрузилась в свои мысли и даже не заметила, как они ушли.

– Жеромина приглашает нас попробовать ее миртовый ликер, – говорит папа. – Мне кажется, надо поспешить, Тим явно стал поклонником корсиканских напитков и собирался приготовить мохито.

Я смеюсь, вспоминая наш аперитив на крыше террасы.

– Иду.

Но когда я собираюсь отправиться вслед за Тимом, папа неожиданно присаживается рядом со мной на лавочку.

– Ну, как вы, мои милые?

Длинные волосы Селии развеваются на ветру, она качает головой.

– Я… я не была готова к такому. Это же галлюцинации, разве нет? Диссоциативное расстройство личности. О таком я только читала в интернете.

– Нужно прочитать об этой болезни, – заявляю я.

Папа и сестра энергично кивают.

– А ты, папа? Как ты себя чувствуешь? – спрашивает сестра.

– Я грущу из-за вашей мамы. Она родилась в другие времена, если бы проблемы ментального здоровья тогда так же активно обсуждались, как сегодня, то, возможно, всего этого можно было бы избежать.

– Иногда в истории нет морали, – говорю я. – Просто это несправедливо, но случилось то, что случилось, и изменить ничего уже нельзя. Можно просто сделать вывод, что мы ни в чем не виноваты.

Они, несомненно, думают так же, как и я. С виной покончено. Ожидание ушло в прошлое. Прощай, ядовитая надежда.

Нас ждет новый этап жизни, он уже протягивает нам руки, и мы можем по-настоящему погоревать о нашей матери.

– А я, – продолжаю свою мысль, – готова решительно закрыть эту длинную главу и погрузиться в новую жизнь.

– Аналогично, – заявляет мой отец. – Я не смогу выразиться яснее, но чувствую себя так, будто с моих плеч свалился тяжкий груз.

– И я, у меня впечатление, что гнев, который я чувствовала по отношению к ней, слабеет, – признается Селия.

Папа заключает нас в объятия.

– Я сохраню только хорошие воспоминания, их у меня очень много. И думаю, что мне очень повезло с вами обеими, это настоящая удача, вы обе. И всё благодаря Натали, в конце концов. Ее исчезновение сделало нас ближе, мы поддерживаем друг друга и вместе движемся вперед.

Я вспоминаю свою теорию фургона, но оставляю ее себе. По голубому небу сегодня бегут невероятные облака, и я вдруг замечаю одно в форме голубя.

– Я согласна с тобой, папа. Желаю нам новых удивительных и волшебных приключений.

Эпилог. Шесть лет спустя

– Моя мать исчезла накануне празднования моего пятнадцатилетия, и все следующие пятнадцать лет мы ждали ее, пока не узнали правду и не расстались с надеждами. Этот опыт научил меня, что отнять надежду невозможно, но невозможно и заставить не задавать вопросов, сомневаться, недоумевать. Независимо от того, сколько времени это продлится – месяц или всю жизнь, – вам наверняка будет казаться, что это случилось только вчера, и вы будете задаваться вопросом, почему это случилось именно с вами. Сердце будет биться всякий раз, как вы увидите человека, похожего на того, кто исчез. Вам всегда будет трудно покинуть то место, где вы можете встретиться. Вы продолжите составлять списки, молиться, принижать значимость собственной жизни. И никто не бросит в вас камень.

Это так по-человечески. Но не забывайте никогда, что вы не исчезли из вашей собственной жизни. Поэтому живите, вы должны жить. Не прячьтесь от маленьких повседневных радостей, наслаждайтесь ими по возможности. И да, у нас есть право на счастье вопреки всему. И право на творчество тоже. Да, нужно будет научиться сочетать ожидание и надежду и переживать все сложные эмоции, которые вас постоянно осаждают. Но все это для того, чтобы прожить лучшую жизнь, которую вы заслуживаете. Я желаю вам обрести храбрость прийти к этим выводам, и никогда не забывайте, что мы не одиноки. Мы с вами, здесь. Спасибо, что выслушали.

Я заканчиваю мое выступление под аплодисменты публики. Перед собой я вижу взволнованные, восторженные лица. Я задела их за живое, в этом я уверена, пусть и знаю, что этот текст я писала прежде всего для себя, для той девочки-подростка. Я бы хотела, чтобы мне тогда сказали то же самое.

Тимоте был прав, как всегда. Помогать другим – это помогать себе. В подобной ситуации никогда не бывает ни слишком рано, ни слишком поздно для этой философии.

Волонтеры подходят с благодарностями, а я благодарю их в ответ за то, что они рассказали о своем опыте. В течение последних пяти лет, с тех пор как я стала членом ассоциации вместе с Тимоте, я уже рассказывала свою историю множество раз, но всегда в интимной атмосфере семьи, пострадавшей от исчезновения близкого человека. Сегодня я в первый раз согласилась прочесть лекцию публике и еще раз смогла выйти из зоны комфорта, чем очень горжусь.

Люди подходят поприветствовать, поблагодарить. Я пожимаю руки, улыбаюсь, краснею от комплиментов. Некоторые меня обнимают, рассказывают свои истории, вкратце – я понимаю, что за каждым случаем прячется целая жизнь, иногда сломанная навсегда. Я их понимаю, я им своя.

Кто-то мне протягивает бокал с шампанским, чтобы выпить за дружбу.

– Я даже чуть всплакнула, пока слушала твою речь! Выпьем же за новую жизнь, – произносит тост президент ассоциации, ставшая моей близкой подругой.

– Тимоте не умеет хранить секреты, судя по всему!

Гислен прикрывает усмешку ладонью.

– Это мягко сказано. Он раздулся, как павлин, рассказывая направо и налево, что его жена защитила диплом с отличием.

– Он преувеличивает, – смеюсь я. – Это нельзя назвать отличием!

– Ты скромничаешь. Пойти учиться в тридцать лет, работая волонтером, да еще живя насыщенной жизнью, и стать арт-терапевтом – это не для всех!

– Вы все мне очень помогли, – заверяю я, совсем расчувствовавшись.

– Это точно. Без нас у тебя бы ничего не вышло, – смеется она. – Но смотри, тебя ждет твой фан-клуб, иди к ним. Твоя поклонница номер один уже начеку!

Я поднимаю голову и окидываю взглядом помещение.

И почти сразу замечаю в углу зала папу, Карин, Селию и мою малышку. Ее глаза сверкают от возбуждения. А я, глядя на них, таю от любви.

– Мамочка! – девчушка, умаявшись от ожидания, прокладывает себе дорогу сквозь толпу взрослых, без всяких колебаний шагая по чьим-то ногам, упорно двигаясь к цели. Она прыгает в мои объятия. Я целую ее нежную шейку, она вырывается, переливчато хохоча. Самый сладкий звук для моих ушей.

– Мама, давай, пшли сколее.

Я смотрю на часы, вдруг испугавшись, что опаздываю в аэропорт.

– У нас еще есть время, зайка, – выдыхаю с облегчением.

Вылет только через четыре часа.

– Но папочка говолит, там польный базаль. Елёпольт, мамулечка, это где?

– Вот папочка тебе по дороге все и расскажет, – смеюсь я.

– Папа обещаль купить мне бульку с изюмом, – хвастается моя дочь, быстро перескочившая на другую тему. – И еще ключе, он сказаль, что будет тольт бабули с тысячей свечек, и я буду дуть, дуть, вот так, – показывает она, надувая щеки изо всех силенок.

– Только сто свечек, не тысяча. Но это все равно очень много!

Конечно, она меня уже не слушает. Спеша скорее увидеть бабулю и все, что ждет ее в Нонце, дочь убегает вприпрыжку.

Я кричу ей вслед:

– Подожди меня, Лючия!

Но вцепившись в руку Тимоте, она посылает мне сияющую улыбку. Я обнимаю папу, Селию и Карин и прижимаюсь к Тимоте. Мой лучший друг, мое главное сокровище, а с недавних пор мой муж и папа той, кто стала главной звездой нашей жизни. Но прежде чем покинуть помещение, заполненное людьми, ждущими возвращения любимого человека, я думаю о моей матери. Она так и не вернулась, но мое путешествие по ее следам в определенном смысле вернуло мне меня саму. План Тимоте по моему возвращению сработал.

И если бы я должна была бы придумать фразу для гадальной карты на каждый день, то я бы предложила что-то вроде: «Доверяйте будущему, путеводная звезда обязательно найдется».

Благодарности

Когда мне было пятнадцать лет, у нас по соседству пропала женщина, по собственной воле исчезнув на несколько месяцев. По возвращении она никогда не рассказывала ни о причинах, которые заставили ее уйти, ни о том, что она делала в эти три месяца. Должна признаться, подобные исчезновения людей всегда меня буквально завораживали. А позднее, когда я уже стала мамой, то слышала от знакомых и друзей: «Как бы я хотел все бросить и исчезнуть из этой жизни». Воображение создало из этого роман.

Я не хочу раскрывать все, потому что если вдруг вы начнете, как я, с благодарностей, то будет очень обидно узнать конец истории слишком быстро. Поэтому я просто сердечно благодарю:

Гислен, президента Ассоциации по поиску пропавших людей ARPD в Дордони, за многочисленные подсказки и самые разные идеи;

Корсику – я вдруг осознала, что все мои романы начинаются в местах, сыгравших определенную роль в моей жизни. Шантийи, Оэдик, Монпазье… Я провела лучшие годы детства на прекрасном острове, и мне показалось очень важным отдать ему дань;

мою маму и Туану, с которыми я проводила замечательный июль в Фигаретто, в шалаше и с леденцом на палочке и множеством других чудес;

Антуана, Мариссу и Леандра, поддерживавших меня всякую минуту, не обижавшихся на меня за то, что я еду на Корсику писать, хотя я знала, что вы тоже туда хотели;

всю команду «Чарльстона» за поддержку, веру в меня и в мои романы. Карин, Пьера-Бенуа, Данае, Каролину, Стефани, Алису, Вирджини, Элеонору, Анн-Софи… Лизу, которой я первой рассказала о Марго и Тимоте на террасе ресторана под названием «Вдохновение», нарочно не придумаешь;

Клеманс, для которой поиск моих опечаток – челлендж более ответственный, чем «сухой январь»; Эмелин и Од Д., которые помогли мне придумать «Оракула счастливых дней» Марго;

Жанну, прекрасного редактора, строго и эффективно следившую за разными версиями романа. Я надеюсь на долгую совместную работу с тобой;

Изабель Лагарриг за перечитывание, советы и драгоценную дружбу;

Эву из «Сядь и читай», замечательного репортера, повлиявшего на мой выбор книг, за первый доброжелательный отзыв;

Жюльетт Альфа и Жану-Франсуа Пак, помогавших с правдоподобностью деталей, «правдивостью» истории. Художнице Флоренс Арриги, владелице галереи в Нонце, которой я обязана стихотворением Гильевика и чудным обменом совпадающими мыслями и эмоциями;

создательницу украшений Орели Казаброндо, торгующей по понедельникам на рынке в Эрбалунга и создающей браслеты из оливковых косточек. Она обещала мне украшение с камнем святой Лючии;

Виржини, волонтеру замечательной общественной библиотеки в Лури, куда я поместила выставку;

Крису из библиотеки в Сонже, группе «Альба», которые заставили меня пережить восхитительные минуты на концерте, управляющим Каза ди Баббо в Томино и отеля «Де-ла-Жете» в Чентури за смешные анекдоты и истории;

Роже и Мари-Пьеру за водку на базилике, молитвы против сглаза и за сувениры;

моих друзей, без которых жизнь не была бы так хороша, от моих дорогих «Tits up» до фантастических «3», включая Бертити, включая и тех, кого я не вижу в группах в WhatsApp, и тех, с невероятными именами, которых я тоже люблю;

И, наконец, вас. Читателей, обозревателей, продавцов книг… благодаря вам со мной ежедневно происходят невероятные приключения, которые вы мне рассказываете в письмах или на встречах. Спасибо за ваш энтузиазм, за ваши теплые слова, ваши публикации, за комментарии и за то, что читаете и дарите мои книги. Мне очень повезло, что вы у меня есть.

Я надеюсь, что это путешествие на Корсику вызвало и у вас желание удивляться новому.

Сноски

1

Альфонс Мари Луи де Пра де Ламартин – один из крупнейших поэтов французского романтизма. Известен также как прозаик, историк, публицист, политический деятель.

2

Второе по величине озеро во Франции.

3

Эскейп-рум, или квест в реальности, – это интеллектуальная игра, в ней игроков запирают в помещении, из которого они должны выбраться за определенное время, находя предметы и решая головоломки. Различают классические, детективные и хоррор-квесты.

4

Коммуна во Франции, находится в регионе Корсика.

5

Часть Средиземного моря у западного побережья Италии, между Апеннинским полуостровом и островами Сицилия, Сардиния, Корсика и Эльба.

6

Цепь прибрежных башен, расположенных вдоль побережья Корсики, и комплекс мостов на острове, построенных в период генуэзского господства.

7

Луция Сиракузская – раннехристианская святая и мученица, покровительница слепых.

8

Главный герой в комедийно-супергеройском мультсериале компании DIC, вышедшем в 1983 году. Также мультсериал показывали по Fox Kids.

9

Кап-Корс, географический район Корсики, представляет собой полуостров длиной 40 километров, расположенный на северной оконечности острова. В его основании находится второй по величине город Корсики Бастия.

10

Женская сила, сестра! (в пер. с англ.)

11

Дюпон де Лигоннес – французский гражданин, аристократ – виконт и граф, его предки получили дворянство в 1507 году. Подозревается в убийстве жены и четверых детей, произошедшем в апреле 2011 года в Нанте. Тела убитых были закопаны в саду возле его дома, а сам он пропал, и никто больше никогда его не видел. Дело так и не было раскрыто.

12

Башня в Нонце, построенная в 1760 г. по приказу Паоли и известная как Торра Паолина («Башня Паоли»).

13

«Ты слишком хороший, чтобы быть настоящим». (пер. с англ.)

14

Эжен Гильвик – французский поэт, переводчик, экономист.

Content

Синтия Кафка
Пусть она вернется

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Эпилог. Шесть лет спустя

Благодарности

Сноски