Мари-Кристин Шартье

Аллегория радужной форели

Строки

2023

Marie-Christine Chartier

L’allégorie des truites arc-en-ciel

Печатается с разрешения Éditions Hurtubise inc при содействии литературного агентства SAS Lester Literary Agency & Associates

Фото на обложке sav_an_dreas

Изображение используется по лицензии Shutterstock.com / FOTODOM

Перевод с французского Мильды Соколовой

Дизайн обложки Елены Новожиловой

Издатель Евгения Рыкалова

Руководитель редакции Юлия Чегодайкина

Ведущий редактор Мария Логинова

Литературный редактор Мария Головей

Корректоры Наталья Глушкова, Наталья Витько

Компьютерная верстка Антона Гришина

Продюсер аудиокниги Елизавета Никишина

Специалист по международным правам Татьяна Ратькина

© Éditions Hurtubise inc., 2018

© Соколова М., перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Строки

* * *

Кам

— Все так плохо?

— Ничего не получится.

— Почему?

— У нее почти монобровь.

— Ну ты даешь, Макс.

— Чего? Говорю тебе, прямо мерзость.

— Ну, я думаю, это не самое страшное в жизни. Вот если бы ты мне сказал, что она носит юбку-пояс, это была бы совсем другая история…

— Если бы она носила юбку-пояс, тогда это точно была бы совсем другая история.

— Идиот.

— Знаю. Похоже, ничего не получится еще и поэтому.

В кафе пусто, я ставлю на столы последние стулья. Сегодня вечером был полный бардак. Прошло уже три недели с начала занятий, и студенты наконец сообразили, что пора приниматься за работу. Я вспоминаю, как это было со мной. На бакалавриате нагрузка накатывает волнами, как море. Магистратура куда как серьезнее и сложнее, но когда ты научился плавать, морской прибой уже не так пугает.

Я собираю чашки, забытые на поцарапанной деревянной стойке. Кафе открылось относительно недавно, но мебель в нем устарела, куча старых штучек украшает интерьер. Это нравится гикам — заполнить новое старьем, а меня ирония происходящего и завораживает, и отталкивает одновременно… На самом деле все наше поколение меня и завораживает, и отталкивает. Однако у меня нет никакого желания распространяться об этом сегодня вечером. Я ведь работаю в кафе, а не в баре. Мне нужно вооружиться, влить в себя порцию жидкой храбрости — читай: алкоголя — для решения проблем нашего поколения.

Я вытираю тряпкой длинную стойку, по которой днем запускаю латте в сторону клиентов. Не могу сказать, что они у меня прямо лихо скользят, как в вестернах 1940-х, но мне нравится представлять себя крутой барменшей в салуне. Вместо этого я рисую цветочки и листочки молочной пенкой. Дизайн зависит от моего настроения. И еще от клиента. Я пытаюсь угадать, что бы могло ему понравиться: сердечко, перышко? Если он делает заказ, уткнувшись носом в телефон, я демонстративно забываю о рисунке. Пусть платит пять с половиной баксов еще где-нибудь за свое суперфото в инсте[1]. Я хотя бы привью ему немножко умения общаться с людьми. Not all heroes wear capes[2], как говорится.

Макс в своей машине, я слышу жалобное завывание работающего двигателя, когда он выжимает сцепление. Музыка доносится фоном. Что-то успокаивающее, из того, что нравится мне, а ему кажется заунывным. Я тоже делаю потише музыку в кафе и говорю с ним, включив громкую связь на телефоне. Немного раздражают помехи, но я настолько хорошо его знаю, что смогу уловить интонацию и в самый разгар стройки. Я знаю, что он слегка разочарован свиданием. Он никогда не признается, но я угадываю его настроение по слишком уж нежной музыке, звучащей в машине, и тишине, повисшей на последней его реплике. И я решаюсь:

— Ну а если честно… кроме бровей, какая она?

Он вздыхает.

— Да не знаю я, серьезно. Не случилось химии. Не знаю, как объяснить. Но знаю, каково это…

— Ну конечно. Правда, я даже не очень уверена, что понимаю, о чем ты.

— Это не так уж часто бывает.

— С тобой так трудно…

— У меня высокие стандарты, Кам.

— Угу, может, даже чересчур.

— Ты хочешь сказать, что у меня завышенные требования?

— Нет, я пытаюсь сказать, что они не совсем адекватные.

— Ну ты же знаешь, что я окружаю себя только сливками из сливок. Вот ты, например.

— Привереда.

— Возможно, но я же не совсем дебил, правда? Я у тебя — самый лучший, есть же у меня кое-что покруче, чем у других.

— Туше. Но только кое-что.

— И это моя классная задница, ведь так?

— Ну конечно задница, что ж еще.

Его смех обрывается на том конце провода. Я представляю его задумчивое лицо и зеленые глаза, отражающие сумеречный свет фонарей заснувшего города. В этом свете все становится янтарным: его глаза, волосы, борода. Волосы и борода и в самом деле янтарные, даже днем. Я думаю, что он рыжий, а он считает, что я дальтоник. В конце концов мы договорились, что при определенном освещении он скорее рыжий, чем нет. Это самое важное, в чем мне удалось заставить его признаться, хотя он даже не был голоден в тот момент. Правда, он утверждает, что это не считается, ведь он был пьян. А я как раз думаю, что люди более откровенны, когда выпьют. Ну, мы уже даже согласились, что никогда не сможем прийти к единому мнению. И это нормально. Это даже хорошо — не иметь по всем вопросам единого мнения. Наша дружба как раз и строится на разных мнениях по поводу второстепенных вещей и глубоком согласии в том, что нам кажется самым важным.

Я снова слышу рычание мотора. Его машина, как всегда, издает какой-то чудовищный вой, стоит чуть-чуть прибавить газу. Он, должно быть, поворачивает на бульвар Шаре, и я воображаю пустое в этот час шоссе, Макса, мчащегося быстрее, чем следовало. Наверняка он грызет ногти, запускает руку в бороду, почесывает лицо. Он давно пытается отрастить бороду, но у него не хватает силы воли дотерпеть, когда она перестанет колоться. Максу дико не хватает выдержки на подобные вещи.

Я ведь не шутила, когда сказала ему, что он самый сложный человек, кого я знаю. Какие уж тут шутки. Макс — красивый парень, умный, но от женщин он требует невозможного. В результате они меняются у него одна за другой, как тампоны у девушки в самый разгар месячных. Окей, не самое удачное сравнение, конечно… Но если хорошенько подумать, то как раз очень даже подходит: его личная жизнь — какая-то огромная помойка. Я не знаю, насколько его это волнует. С ним очень трудно говорить откровенно, когда это касается отношений. А вот в чем я уверена точно — меня это волнует явно больше, чем его. Я ужасно переживаю, и это сильнее меня.

— Ты что там затихла, готовишься сказать, что я ходячая эмоциональная катастрофа?

Я слышу, что он улыбается.

— Нет, я хотела сказать, что ты скорее вызываешь эмоциональные бури, но я не уверена, что ты сам — одна из них.

— Или что я буря, но мне наплевать?

— Точно.

— Ну, это ж было обычное свидание. Никто не относится к этому так серьезно, как ты.

— Эй! Полегче!

— Кам, я на тебя не нападаю. Ты очень эмоциональная, вот и все.

— Я не эмоциональная. Все думают, что я настоящая сучка.

— Одно другому не мешает.

— Отличная мысль.

— Я уверен, они думают, что ты сучка, только в первые дни после знакомства. А потом им открывается твое золотое сердечко, и с этого момента все, они пропали.

Я закатываю глаза. Золотое сердце, сливки сливок… Я знаю Макса как облупленного и не могу поверить, что он думает, будто я не врубаюсь, что ему что-то нужно.

— Чего ты хочешь?

— Чего я хочу? — Он начинает, как всегда, изображать невинную овечку, хотя должен, по идее, понимать, что со мной это не сработает.

— Ну я не могу поверить, что ты мне звонишь, чтобы рассказать о жутких бровях.

— Ну…

— Ну?

— У моего отца завтра праздник.

— Ну Ма-а-акс, я помню.

— Пли-и-из. Ты будешь самой лучшей подругой на свете.

— Я и так самая лучшая подруга на свете.

— Ну тебе же надо поддерживать репутацию.

Его большие зеленовато-янтарные глаза умоляют меня, я их вижу — пусть он и далеко. Я даже за закрытыми веками чувствую его взгляд. Я знала, что так будет, я даже подумала, что он что-то припозднился. Так бывает каждый год: Максу опять не с кем пойти к отцу на праздник. И каждый год я составляю ему компанию, мы проводим два-три бесконечных часа с его семьей, а потом напиваемся в баре прямо под моей квартирой.

— Это же традиция, Кам.

— Может быть, пора создавать новые.

— Традиции потому и традиции, что их традиционно соблюдают.

— Ты как ребенок!

— Ну тебе же это нравится.

Я тяжело вздыхаю, достаточно тяжело, чтобы было слышно на другом конце.

— Твой отец опять собирается рассказывать мне про часики? Никогда не упускает возможности, и меня это напрягает.

— Я знаю. Когда он говорит о чем-нибудь медицинском, он часто теряет берега.

— Для такого крутого чувака, как он, это чересчур.

— Ну… ну хорошо, слушай, если он опять заговорит об этом, я начну нудеть про мою простату, чтобы сменить тему. Клянусь.

— Это не смешно.

— Ты же согласна?

Я бросаю тряпку в раковину. Чувствую, что он ждет моего ответа, хотя знает, что победил, и я не могу не улыбнуться.

— Я не сказала «нет».

— Мне вполне достаточно. До завтра, я тебя люблю.

— Ага. Я тоже.

И это самая важная вещь, которая делает Макса моим лучшим другом, помимо его занудства и шикарной задницы: добиться его привязанности непросто, но если он полюбит, то постарается, чтобы об этом знали все. И не забывали.

Макс

Моему отцу 53 года. Ну, я так думаю. Я не помню точно, перестал считать. Или, скорее, это он перестал считать и нас заставил. Мой отец прекрасно умеет навязывать свою волю окружающим. Именно поэтому у него в карманах всегда полно наличных, живет он в огромном доме в квартале для богатых, где все такие же, как он, его уважают на работе, а собственная семья просто ненавидит.

Окей, ненавидит — слишком громко сказано. Кам сказала бы, что у меня с ним непростые отношения. И есть проблемы, которые я похоронил глубоко на дне сознания и с которыми мне придется когда-нибудь научиться справляться. Я люблю эту женщину, но меня так бесит ее манера делать выводы, основываясь на популярной психологии. Конечно, отчасти потому, что она права.

Со времен моего детства на каждый свой день рождения отец собирает всю семью на бранч. Раньше я не мог дождаться этого дня, чтобы увидеть кузенов и кузин, услышать, как дядя Тед, слегка перебрав, скажет то, что говорить не следовало бы, и, самое главное, потому что приезжала моя бабушка, Жанетт, которая откликалась только на «бабулю». Бабуля, с сумочкой, полной мятной жвачки Peppermint (она называла ее «папаман», в своей манере, она и сок называла каким-то «Оллашурдом» вместо Old Orchard[3]). Бабуля привозила с собой не только «папаманы», но и сарказм, не всегда мне понятный, но дико зливший моего отца. Отец вообще часто злился, но мне нравилось, когда это было направлено не на меня. А бабуля мастерски провоцировала его на гневные тирады. Мне кажется, что это было именно то, за что я ее обожал. И даже сегодня я стараюсь смеяться над вечно мрачным настроением папаши.

Сильно меня не жалейте. В глубине души я знаю, что я богатенький отпрыск, что я родился с серебряной ложкой во рту и мне есть на что холить и лелеять свою стальную задницу (я серьезно, мы спорим с Кам, но задница у меня и правда красивая). У нас по этому поводу перемирие: да, мой папаша придурок, но совсем уж трагично к этому относиться не стоит. Он меня никогда в жизни не бил, и это уже что-то. Он не лишил меня наследства, даже когда застал за курением травки в подвале или когда я испортил один из его пиджаков от Hugo Boss, сиганув одетым в бассейн, чтобы развеселить друзей. И это только два примера из множества других. Понятное дело, не только мой отец всегда во всем виноват (хотя я никогда ему в этом не признаюсь). Тут вырисовывается одна закономерность: я не люблю признавать свои ошибки… точно так же, как и он. Никто этого не любит, а я особенно — я редкостный сноб. Это, должно быть, синдром единственного ребенка, богатенького наследника. Надо бы спросить у Кам. В психологии наверняка этому есть объяснение.

Бранч назначен на одиннадцать часов, и я уже опаздываю. Это тоже часть меня. Я все уже перепробовал, чтобы избавиться от этого недостатка: убеждал себя, что должен прибыть за двадцать минут до начала, настраивал будильники так, чтобы они звонили каждые две минуты, переставлял стрелки на часах вперед… Ничего не помогает. Мой мозг будто знает, что все это не по-настоящему. На самом деле это не совсем так, мозг не то чтобы знает. У меня есть проблемы, конечно, но я не совсем идиот и понимаю, что в глубине души не способен врать самому себе. И это сказывается отрицательно на моем стремлении не опаздывать, но положительно на всей остальной моей жизни. Я пишу Кам, что сел за руль.

Макс:

Еду.

Кам:

Лгун. Ты еще и не вышел.

Макс:

😘

На самом деле я живу в трех минутах езды от Кам, и это очень удобно. Обычно я хожу к ней пешком. Дорога мне знакома до мельчайших деталей, я мог бы дойти до нее и с закрытыми глазами. Вид у меня был бы странноватый, хотя мы живем в нижней части города и в нашем квартале, считай, ежедневно происходят куда более странные вещи, чем парень, разгуливающий с закрытыми глазами.

Она ждет меня на углу, чтобы мне не искать, где припарковаться, и потому что оттуда ближе до ресторана. Прохладный сентябрьский ветер врывается в машину, когда она открывает дверь. На Кам пальто, хотя еще не холодно. Осень — ее любимое время года, похоже, ей не терпелось утеплиться.

— Тебе будет жарко.

— И тебе доброе утро.

— Доброе утро. Тебе в этом будет жарко.

— Это чтобы защититься от ледяного сердца твоего папаши.

— Черт, и правда. Надо было надеть горнолыжный костюм.

— Если честно, я тебя как раз в нем и ждала.

Она смеется и подтягивает колени к животу. Кам умеет усаживаться в самых немыслимых позах что в машине, что прямо на земле или даже на диване, свесив голову, чтобы еще и видеть телевизор. Мне нравится сравнивать ее с маленькой обезьянкой, а ей нравится делать вид, что это ее ужасно оскорбляет.

Я замечаю, что она приготовилась к выходу в свет: накрасилась, уложила волосы, а из-под расстегнутого пальто видна темно-синяя блузка, подчеркивающая цвет ее глаз. Обычно я не замечаю такие вещи. На блузку я обратил внимание из-за глаз — ее глаза действительно прекрасны. Она мне призналась однажды, что купила эту блузку для первого свидания. Это наша шутка, про первое свидание. Ей нравится всякий раз напоминать, что у нас никогда не было первого свидания. Прямо как Рейчел и Росс из «Друзей» в той серии, где они принимают решение расстаться.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Не по твою душу.

И она мне подмигивает. Я прекрасно понимаю, что она приложила столько усилий не только ради меня. Это все эффект моего отца. Вы знаете, как это бывает: чем противнее чувак, тем больше люди почему-то рвутся заслужить его одобрение. Наверное, потому что его сложно заслужить. Мне хочется сказать Кам, что не надо было стараться, что мой папаша не заслуживает, но она это и так давно знает, потому я молчу. Надо учиться не ввязываться в бессмысленные споры. Кстати, для нее это порой труднее, чем для меня. Потому что она девушка, а я парень? Я не сексист; да я так и не думаю, на самом деле.

— Мои брови не слишком близко друг к другу? — спрашивает Кам, делая вид, что очень беспокоится.

— Они очень прилично выглядят.

— Между ними безупречное расстояние, а?

Она приставляет два пальца ко лбу, между бровями, и смеется. Кам смеется громко, заразительно, и мне тоже смешно — она же ужасно стеснительная. Она борется со своей стеснительностью, принимая надутый и суровый вид со всеми подряд. Иногда я даже пытаюсь намекнуть ей, что эта ее манера отталкивать людей — просто защитный механизм, от которого ей придется так или иначе избавиться. А она мне отвечает, что это ее работа, этакий доморощенный психолог, и чтобы я отстал и занялся своими делами.

Я поворачиваю на набережную Авраама. Для воскресного утра дорога довольно оживленная: народ движется куда-то целыми семьями, и все выглядят куда более довольными, чем я. Кам вставляет в свой телефон аудиопровод, который она специально купила для моей машины, поскольку терпеть не может радио. У нее в телефоне играет что-то нежное, какой-то инди-рок, на мой вкус слишком девчачий. Мне ее музыкальные вкусы кажутся спорными, но, поскольку она согласилась сопровождать меня сегодня, я не протестую. Надо все-таки думать, когда ввязываешься в драку, — мой девиз. Кам наблюдает за мной, нахмурившись.

— Ты не злишься?

— Почему ты спрашиваешь?

— Я включила Lumineers, а ты не реагируешь.

— Ну, они не так уж плохи.

Она молчит. Я бросаю взгляд в ее сторону — между бровями, на гладком прежде лбу, залегла складка.

— Макс, это просто бранч.

— Я знаю.

— Ну и?

— Никаких ну…

— Макс…

Я пытаюсь сосредоточиться на дороге и не обращать внимания на горечь, разливающуюся во рту всякий раз, как я начинаю думать о моем папаше, о его слишком черных костюмах, слишком отглаженных рубашках, слишком прилизанных волосах. У него все слишком, слишком много всего не моего. Его для меня слишком много, а меня для него почти нет. Да, проблема никуда не девается, она внутри меня.

— Ну это просто бранч, все будет норм.

Я слышу ее слова и знаю, что веду себя фальшиво, но молчу. Моего отца слишком много, меня, наверное, недостаточно; вот Кам умеет быть ровно в той мере, как надо.

Кам

— Еще по одной.

Невозмутимая Матильда ставит перед нами очередные две пинты темного. Мы пьем уже по третьей. Огни бара начинают плясать у меня перед глазами, веки тяжелеют. Еще не поздно, всего пять часов, но это всегда заканчивается именно так — все бранчи в Максовой семье. Это прямо настоящая традиция — не сам бранч, а самоистязание, которому мы предаемся после. Макс напивается, чтобы забыть о семье — читай: папаше, — которая не одобряет его выбор карьеры, друзей, манеру одеваться, музыку, стрижку — всю его жизнь, в общем. А я сопровождаю его, потому что настоящая подруга не бросит лучшего друга напиваться в одиночку. А еще потому, что невыносимо видеть, как кто-нибудь насмехается над человеком, которого ты любишь, весь день, не имея возможности возразить. Я легонько пихаю его в бок.

— Все прошло не так уж ужасно.

Он бросает на меня помутневший взгляд поверх кружки и делает глоток. Пена застревает в жесткой щетине у него над верхней губой. Я не отстаю:

— Он даже ничего не сказал про мои яйцеклетки.

— Я заметил, я прямо разочарован. Мне не удалось поговорить о моей простате.

— Это могло бы привести к жуткой ссоре.

— Почему, ты думаешь, я тебе это предложил?

— Альтруизм?

— Ты меня отлично знаешь, красотка.

— О да.

Максу нравится строить из себя балованного сыночка, хотя в глубине души он на самом деле хороший парень. Он не любит в этом признаваться, это, по его мнению, признак слабости. Ну, мне так кажется. И это обнажило бы его мягкость, контрастирующую с образом сурового мужика с каменным сердцем.

— Знаешь, в какой-то степени я тебя понимаю, чего ты туда ходишь, семья обязывает и все такое. Но я не понимаю, почему тебя это до сих пор так волнует.

Он отвечает со скорбным видом:

— А тебя бы не волновало, если бы твой отец считал тебя неудачницей? Или, что еще ужаснее, даже не пытался бы понять, что его представления о провале могут отличаться от твоих?

— Конечно. Но я, по крайней мере, не ненавижу своего отца.

— Верно, но это потому, что твой отец — настоящий мужик.

И мы смеемся над пивной пеной. Мой отец и Макс живут в романтических отношениях, не имеющих себе равных в истории бромансов, сплетенных благодаря любви к рыбалке, команде «Патриоты Новой Англии», барбекю Луи-Франсуа Маркотта и, несомненно, ко мне. Папа постоянно мне повторяет, что был бы на седьмом небе от счастья, если бы я наконец поняла, что Макс — любовь всей моей жизни. А я пытаюсь ему объяснить, что таким образом я защищаю их дружбу. На самом деле, отказываясь быть девушкой Макса, я избегаю риска остаться с разбитым сердцем. Никакая победа «Патриотов Новой Англии» или улов радужной форели циклопических размеров не смогут заставить моего отца простить нанесенную мне обиду.

— Мой отец — реально настоящий мужик.

— И это правда, конечно. А уж коли он породил такую девушку, как ты, — вообще нет ни малейших сомнений.

Мы встречаемся глазами и не можем их отвести. У него на удивление ясный взгляд, несмотря на то что он уже слегка пьян. Я вижу, как золотые искорки сверкают в зеленой глубине его глаз, и сегодня вечером мне вдруг кажется, что они блестят немного иначе, чем обычно. Странное тепло разливается по моей коже, забирается в желудок, мышцы, затопляет все тело. Горячее ощущение, но другое. Я обычно не чувствую этого, когда смотрю на Макса. Наверное, это было всегда, в глубине, но обычно мне удавалось сконцентрироваться на чем-нибудь и забыть об этих ощущениях. У меня же многолетний опыт.

— Ты тоже чувствуешь, да?

Он шепчет это совсем тихо, так тихо, что непонятно вообще, как я это слышу.

— Чувствую?

— Опасность.

— Ты это о чем?

— Ты что, не чувствуешь? Я знаю, ты чувствуешь. Вот здесь.

Он кладет руку на свой живот, чуть ниже пупка. Именно там, да.

— Прекрати, пожалуйста.

Мой голос похож на жалобный писк, так мне, по крайней мере, кажется. Он пытается заглянуть мне в глаза, но я отвожу взгляд.

— Ну почему?

— Ты прекрасно знаешь почему.

— Ну скажи, что ты тоже хочешь.

— И что это изменит?

Он делает глоток пива, проводит рукой по бороде. Я пользуюсь моментом, чтобы перевести дух. Чтобы избежать взрыва. Или, наоборот, усилить его, точно не знаю.

— Мне кажется, что я никогда ничего не делаю как надо. А сегодня все еще хуже, чем обычно. Я хочу… я хочу добиться успеха. Я думаю, что у меня бы получилось. Ты понимаешь, о чем я?

— Да, но вообще-то нет.

— Да, но вообще-то нет?

— Да, я понимаю; нет, это плохая идея. Ты уже наверняка знаешь, что не стоит принимать решения сгоряча, в состоянии шока?

— Я бы не назвал то, что я пережил, прямо шоком.

Мы замолчали. Огни бара отражаются на его лице. Его кожа усыпана веснушками, они появляются и исчезают в зависимости от времени года. Лето уже закончилось, и они усыпали его щеки, но уже бледнеют. Уже скоро от них не останется и воспоминаний. Как и от этого разговора. Это уже не в первый раз, когда мы с Максом балансируем на краю. С тех пор как мы познакомились, эта тема то и дело вспыхивает, и мы поднабрались опыта в экстриме. Всякий раз, как мы подходим к пропасти, нам удается не упасть. Я думаю, что в этом секрет нашей дружбы. Возможно, я ошибаюсь, но я совершенно не готова пожертвовать всем, что есть хорошего в этой дружбе, ради гипотетического счастья. Мне очень нравится дружить с Максом. Возможно, я была бы на седьмом небе, если бы Макс стал любовью всей моей жизни, но существует ли она на самом деле, эта любовь длиною в жизнь? Я не хочу пожертвовать всем, что у меня есть, ради ответа на этот вопрос. Я могу жить и с малой толикой счастья, но не выживу, если у меня отнимут все.

Макс отпивает еще глоток из кружки и наклоняется ко мне.

— Кам, все норм, я больше не буду. Расслабься.

Он улыбается немного грустной улыбкой и накрывает мою руку своей. У Макса ладони большие, как вселенная. Иногда, когда мне совсем тоскливо, мне нравится воображать, как я сворачиваюсь клубочком в его руке и забываю обо всем на свете. Но никогда не говорю с ним об этом. Есть вещи, которые лучше держать при себе.

Макс

Когда я впервые увидел Кам, я на целых две минуты поверил, что встретил любовь всей жизни. Это был вечер вторника — я запомнил, потому что по вторникам до семи в ресторанчике в двух кварталах от меня подают два пива по цене одного, и именно поэтому двойное свидание мы с Виком решили провести там. Вик, мой лучший друг, встречался с девушками не слишком часто — скорее, он встречался с ними часто, но очень редко с одной и той же несколько раз. Я тоже вряд ли мог считаться образцом моногамии, хотя с Флоранс, моей тогдашней девушкой, я был знаком уже несколько месяцев. Впервые у нас с Виком были чуть ли не постоянные пассии, причем одновременно. Поэтому вечер обещал стать событием, и он им стал, но совершенно по другим причинам, о которых мы и догадаться не могли.

Я думал, что Кам может стать любовью всей моей жизни, не дольше четырех минут — именно столько времени заняла парковка машины ее парня Вика. И столько же времени заняло ожидание возвращения моей девушки из туалета. Вот такое двойное свидание. Ирония судьбы, не правда ли?

Мы с Виком никогда не показывали друг другу фото подружек: существуют, в конце концов, соцсети, хотя я провожу там не так уж много времени, впрочем, сегодня и того меньше, да и мне было наплевать, как выглядит очередная дама моего товарища. Казалось, она ему нравилась, и он уже давно не встречался с другими девушками — для него это много значит.

Она вошла в ресторанчик, волосы были мокрыми от дождя, а лицо сияло чистотой, потому что она из тех девушек, которые особо не пользуются косметикой — это позволяет избегать катастроф во время дождя. Она до сих пор смеется, четыре года спустя, когда я рассказываю ей про ее чистое лицо. И утверждает, что это самый дурацкий комплимент на свете. Она не понимает, что для меня это глоток свежего воздуха во влажной июльской жаре. Не только потому, что ее лицо было обнажено, лишено искусственности, но и из-за ее живости, смелости. Она не понимает, ведь я никогда этого толком не объяснял. Не знаю. Не люблю задавать себе вопрос, что бы было, если бы я уступил своим инстинктам в самом начале знакомства с Кам.

В тот вечер я едва успел увидеть, какая она красивая, еще до того, как узнал, кто она такая, а она сразу меня узнала. Ясно, она уже следила за мной в Сети. Она подошла и скользнула на диванчик прямо напротив меня.

— Вот дерьмо, — бросила она, стаскивая с себя мокрое пальто.

— Там льет?

Она посмотрела на меня так, будто давно меня знала, и улыбнулась, но только слегка. Мне сразу захотелось узнать секреты, которые таила эта улыбка.

— Нет, это Вик, всю дорогу плевался и плевался, никак не мог остановиться.

— Было ужасно?

— Не, мне нравится. Я люблю пожестче…

— Он предупреждал, что ты особенная.

— Да он, считай, ничего еще и не видел, прикинь.

— Вот черт.

Должно быть, у меня было странное выражение лица, потому что она добавила:

— Как? Мне казалось, тебе такое нравится, странное?

— А кто сказал, что мне не нравится?

— У тебя не очень-то довольный вид.

— А может, я уже ему завидую.

Она ничего не ответила, лишь искренне улыбнулась. И это внезапно сработало. Я не могу объяснить почему. Мы встречаемся с сотнями разных людей каждый день, каждую неделю: на улице, в продуктовом, в офисе, возле кофейного автомата. Столько людей, совершенно разных, и каждый имеет свою ценность, каждый чем-то да интересен, но лишь несколько раз в жизни мы встречаем кого-то, и — бабах! — наши сердце и душа мгновенно понимают, что это судьба. В тот вечер, в те две минуты, что-то во мне вдруг узнало Кам, и я подумал: «А вот и она, та, которую я ждал».

Это забавно, конечно, не гомерически смешно, а в смысле наоборот, это сущая беда — ведь четыре года спустя Флоранс была уже давно не со мной и мой приятель Вик тоже пропал. А Кам осталась, хотя довольно часто у меня возникает ощущение, что, несмотря на время, что мы проводим вместе, нам не хватило каких-то самых важных мгновений в самом начале.

Кам

«У вас новая пара».

Я читаю уведомление на экране смартфона, но у меня нет ни малейшего желания даже посмотреть, с кем случился мэтч. Мне не нравится «Тиндер». Я как будто просматриваю какой-то каталог, что-то вроде меню, в котором вместо блюд — лица. Пролистав их одно за другим, я чувствую себя как после слишком плотного обеда в китайском ресторане: тяжело двигаться, подташнивает, и сама себе противна. Самое обидное, что, вполне возможно, там и на самом деле полно парней, которые в обычной жизни показались бы мне вполне симпатичными. Если бы хоть один из них мог приблизиться ко мне в реальности, если бы я могла почувствовать его флюиды, понять, как на него реагирует мое тело, увидеть, озаряет ли улыбка его глаза особым светом, как он проводит рукой по волосам, когда нервничает, заразительно ли смеется. Все эти мелочи не понять по нескольким фотографиям.

К тому же продать себя в сети довольно просто. Поэтому верить первому впечатлению стоит не всегда: на картинке кактус очень красив, но колется, если до него дотронуться. Понять, будет ли человек тебе интересен, затруднительно, если у тебя нет никаких точек отсчета. Девушка в «Тиндере» обычно видит только лицо, чаще всего в автомобиле, в темных очках на носу и бейсболке козырьком назад. Это парни, которые любят «проводить время на природе, вкусно поесть и посмеяться». Посмеяться. Неужели об этом нужно писать как о достоинстве? Неужели на самом деле существуют люди, которые не любят смеяться? Иногда мне хочется написать у себя на страничке, что мне нравятся унылые тюфяки, которым наплевать, чем питаться, ведь они знают, как жестока бывает жизнь. Я вряд ли смогу найти кого-то, от кого впала бы в экстаз, но пусть уж он потрудится быть честным.

— Эй, у тебя тут мэтч! Посмотри скорее, кто это.

Валери наклоняется, чтобы схватить мой телефон. Но я успеваю быстрее и кладу его к себе на колени, вне зоны ее досягаемости.

— Не думаю, что это что-то интересное.

Я не на работе, но сижу за столиком своего кафе в компании Валери, одной из моих лучших подруг. Здесь я провожу свою жизнь. Когда не работаю, я учусь; а когда не учусь, я работаю. Между двумя-тремя средний-с-молоком-с-сахаром, бывает, ко мне заходят друзья, чтобы скрасить мое одиночество, которое я прячу, изображая любовь к варке какого-то особенного кофе. По правде говоря, я и на самом деле немножко гик, но между обывательскими представлениями о жизни бариста и реальностью, в которой весь день ты просто мешаешь латте для измученных студентов, настоящая пропасть.

— Ты какая-то совсем грустная сегодня, что-то случилось?

Я поднимаю взгляд на Валери. Она смотрит на меня своими большими темными глазами, заботливо, но одновременно и заинтригованно, поверх классических черных очков Ray-Ban. Темные кудри красиво обрамляют ее лицо. Я ее противоположность, со светло-каштановыми волосами и голубыми глазами. А уж насколько у нас разные характеры — не меньше, чем внешность.

— Нет, все в порядке. Ты же знаешь, что я не люблю «Тиндер».

На самом деле я зарегалась для того, чтобы сделать приятное именно ей, поскольку после восьми лет жизни с бойфрендом она по определению потеряла право быть строкой в каталоге. Но, как говорится, если ты на диете, то это не значит, что тебе нельзя посмотреть меню. У меня даже есть теория, которая гласит, что именно люди в отношениях возбуждаются больше всех при просмотре «Тиндера». Им нравится тайно туда заглядывать, просто заигрывать, зная, что это их ни к чему не обязывает и они могут ложиться вечером в постель к партнеру без угрызений совести, без воспоминаний о флирте украдкой. А Валери вообще пользуется этим удовольствием по доверенности, постоянно пытаясь выставить именно меня заинтересованной стороной.

— Я не думала о «Тиндере», я говорю о тебе вообще-то, — отвечает она, теребя пуговицу пальто.

— Все в порядке. Я просто устала.

— Перебрала на вечеринке?

— Немного. Я была на дне рождения отца Макса.

— Ужас?

— Хуже. Он ненавидит своего отца.

— Я не очень понимаю…

— Это не важно. Я пошла на бранч, а потом мы напились. Но мне надо было его поддержать.

Она утешает меня проникновенным взглядом, фирменным взглядом Валери, которая все понимает, ну или по крайней мере даже если и не все понимает, то проницательна настолько, что видит тебя насквозь и не позволит увильнуть от признания в преступлении, которого ты и не совершала. Валери — бухгалтер, но я не раз ей говорила, что она вполне могла бы сделать карьеру в секретных службах, если бы была хоть чуточку поавантюрнее. Я стараюсь не встречаться с ней взглядом, но тщетно. И наконец спрашиваю:

— Ну что?

— Ты с Максом напилась или он тебя напоил?

— Вал…

— Я знаю, я говорю это тебе уже не в первый раз, но…

— Ва-а-а-а-ал…

— Но у вас такие странные отношения.

— Это ты странная.

— Ну да, я уже взрослая.

Я бросаю в нее скомканное полотенце, и мы тихонько смеемся, чтобы не мешать студентам, но мне становится легче. Валери, как и мои родные — папа и сестра, — не понимает, что меня связывает с Максом. Это трудно объяснить, тем более кому-нибудь вроде Вал — у нее уже давно есть свой дом и парень, который жарит летом барбекю, мечтает о семье, о маленьких человечках и о пятнах морковного пюре на маленьких пижамках в зайчиках. Меня все эти штуки заставляют дико нервничать, мне хочется удрать и никогда не возвращаться. У меня душа кочевника, я боюсь привязываться, я парусник. А Валери — якорь. Мы не всегда понимаем друг друга. Но мы очень любим и принимаем друг друга. Я думаю, что мы общаемся просто потому, что у нас не было выбора. Разница между нами видна невооруженным глазом, но только так я могу объяснить нашу дружбу, которая возникла еще в самом начале учебы в универе, во время ее единственного семестра по психологии, еще до того, как она поняла, что больше любит цифры, чем людей.

Вернемся к Максу. Валери знает, что я его люблю, но решительно не способна понять, как любовь может ограничиваться дружескими отношениями. Логическая цепочка в ее голове не выстраивается, когда она думает о нас. Это как пытаться объяснить слепому, что такое красный цвет. С точки зрения Валери, любить парня без всяких романтических штучек невозможно. Можно его уважать, ценить, конечно, но любить той самой любовью нельзя. Для нее мужчины — партнеры по жизни, сердцу и телу, и это просто неразделимо. Друзья — это, как правило, девушки, я например, с которыми она пьет кофе, тусуется в барах (редко) и обсуждает мужчин (часто). И она не понимает, как это Макс может иметь такое значение для меня.

Тем не менее сегодня она права, когда всячески намекает, что именно ситуация с Максом меня мучает. Меня всегда выбивает из колеи, когда он смотрит на меня так, как вчера, когда он так себя ведет. К счастью, это не часто случается.

Валери наблюдает за мной еще несколько мгновений, а потом прекращает игру.

— Ну я поняла, ты не хочешь об этом говорить.

— Какая проницательность! Как ты догадалась?

— Ну я чувствую, у меня интуиция. И это хорошо, ведь у меня новости.

— Давай выкладывай.

— Ты слегка офигеешь.

— Что ж такое? Давай, ну.

Она лезет под стол и роется в сумке, а потом вытаскивает оттуда маленький круглый и блестящий предмет, который она надевает на самый важный палец левой руки — не средний и не большой, конечно.

— О нет…

— О да, мадам. Дейв сделал мне вчера предложение.

— Не может быть!

— Может!

— О боже мой!

Я вкладываю в ответные возгласы все свои эмоции. Надеюсь, что звучит искренне. Надеюсь, что я на самом деле в восторге.

Я встаю и сжимаю ее в объятиях. Свадьбы — это не мое любимое развлечение, но Валери — моя лучшая подруга, одна из лучших, и заслуживает счастья, поэтому моя радость и энтузиазм вполне искренни. Она же знает, что я сделаю все, что смогу, и что я рада за нее, даже если не понимаю, чему тут радоваться. Она кажется взволнованной, она улыбается улыбкой благодарности за то, что я поддержала ее выбор. Мы усаживаемся, и она буквально сияет, ярче всех и всего в кафе.

— Вау, это же обалдеть.

— Ну да, мы хотим свадьбу весной.

Вот тут мне довольно сложно скрыть удивление.

— Так скоро?

— Ну да, а чего ждать?

— Не знаю, мне всегда казалось, что ты захочешь суперсвадьбу и будешь все тщательно готовить и планировать.

— Ну да, но я уже давно начала планировать. Дейв согласен. Он знает, во что ввязался, он меня уже хорошо знает.

— Твой Дейв просто святой.

— Только ему этого не говори, ему сорвет крышу.

Она допивает латте и смотрит на меня как-то даже робко.

— Что?

— Я так рада, что ты за меня рада.

— Ну, Вал, ты даешь. Ты же не думала, что я расстроюсь?

— Нет, но я же знаю, что это все не твое.

Я накрываю своей ладонью ее руку. Бриллиант на кольце холодный, а рука теплая.

— Ну это же не я выхожу замуж, а моя любимая подруга.

— Ах, надо же, я выхожу замуж? Я думала, что буду вторым номером…

Я убираю руку и стараюсь смотреть в сторону, мне неловко. Валери улыбается с нежностью.

— Давай я принесу тебе удачу, а?

— Ты бы не была моей любимой подругой, если бы не поступила именно так.

— Ага, наверное. А дай-ка мне поиграть немножко в «Тиндер» под твоим ником. Это отвлечет меня, и я заткнусь, чтобы не ляпнуть снова какую-нибудь чушь.

Она знает, что то, что она говорит, — не чушь собачья, а я знаю, что она умирает от желания продолжить настаивать на своем, ну хотя бы еще чуть-чуть. Но она не была бы моей любимой подругой, если бы не знала, когда пора остановиться.

Макс

Девушку, принимающую у меня заказ в «Маке», зовут Стефани, по крайней мере так написано на новеньком бейдже. У нее большие карие глаза, обведенные подводкой, — конечно, я знаю, что это не от природы. У меня нет сестры, но я встречался с достаточным количеством девушек, чтобы понимать, что такое макияж.

У этой Стефани вид слегка загнанного животного, что-то типа растерянной лани посреди автострады. Автострада проходит за прилавком «Макдоналдса», а лань — девушка, спрашивающая сама себя, как она умудрилась оказаться здесь, среди запахов жареной картошки и подгорелой яичницы для макмаффина. Она посматривает на меня искоса, классическое поведение девушки, которой нравится тот, кого она видит перед собой, однако она стесняется открыто это показать. Это, конечно, льстит моему мужскому самолюбию, когда я вижу, что нравлюсь девушке. Я подмигиваю ей, и ее щеки мгновенно становятся цвета волос Рональда. На мой взгляд, она не особенно-то красивая, но меня это не сильно волнует, если я хочу девушку. Впрочем, чаще всего у меня нет никакой особенной цели — я не собираюсь ни заполучить ее номер телефона, ни поцеловать. Если как-нибудь получится — тем лучше, нет — я не заморачиваюсь. Мне нравится сам процесс игры, подтверждение того, что я нравлюсь. Кам это дико бесит, когда я так делаю. Она говорит, что я и так отлично знаю, что симпатичный, и для этого не надо дразнить всех девушек подряд. Я пытался ей объяснить, что, когда я подмигиваю девчонке, я не обещаю достать ей луну с неба, я просто пользуюсь тем, что могу подмигнуть кому-нибудь, не выглядя придурком. Это не у всех получается. Но для Кам это значит нечто иное, что-то большее. Она ничего не делает по приколу, как я. Иногда мне кажется, что она просто ревнует. Мы никогда об этом не говорим; несмотря на то что нашей дружбе уже четыре года, существуют темы, которые лучше хранить в папке «не для обсуждения».

Стефани выдает мой заказ, и я ей улыбаюсь, отчасти из-за сочувствия к ее кошмарной работе, отчасти потому, что первую девушку, с которой я переспал, тоже звали Стефани и с тех пор у меня осталась нежность к девушкам с этим именем.

Мне было четырнадцать, когда я впервые переспал с девушкой. Ей было шестнадцать, и это обеспечило мне до окончания школы репутацию крутого парня. Я, конечно, не кричал об этом на всех углах, это не совсем в моем стиле, но такие вещи обычно все равно становятся всем известны, особенно в школе. На самом деле это становится известно всем в любом возрасте. Человеку для выживания необходимы кислород, вода, еда… и здоровая доза сплетен.

Я тогда был довольно высоким для своих лет и уже обрел ни на чем не основанную уверенность в себе — она и сейчас при мне. Ну да, ни на чем. Я могу по пальцам пересчитать людей, которые поверили бы мне, если бы я решился признаться, что постоянно задаю сам себе тонны вопросов, что я дико тревожный и что порой мысли сменяют друг друга у меня в голове с такой скоростью, что я не могу уснуть. С годами я научился прятать приступы тревоги за бронированной стеной, при том что иногда к вечеру чувствую себя полностью выпотрошенным, целый день поддерживая этот мираж невозмутимости. Это так утомительно — постоянно притворяться сильным.

Но вернемся к моей первой Стефани… прежде всего к ее божественному телу. Именно она научила меня, как доставить женщине удовольствие (речь идет не о цветах и шоколаде, конечно). И именно она научила меня, пусть и не специально, как соблазнять девушку, изображая, что она тебе неинтересна. Я знаю, это не очень честная игра. Это вроде как делает меня мачо; я представляю, что многие девушки, с которыми я встречался, думают именно так, но я и не пытался никогда доказать обратное. Кам сказала бы, что прятаться за щитом бескомпромиссной честности, чтобы не испытывать вины за разбитые сердца, не лучше. Она умеет быть опасно проницательной, эта Кам, особенно когда речь идет о разбитых сердцах. Я думаю, что она много раз имела дело с мачо, плохими парнями, которые думали только о себе и больше ни о ком. Кам — девушка, которая всегда думает прежде всего о других. Это одно из лучших качеств, каким может обладать человек, даже если это превращает его в притягательный объект для эгоцентриков.

Но я не люблю об этом думать. Размышления о парне, разбившем ей сердце, вгоняют меня в гораздо более сильную тоску, чем все эти сердца, которые разбил я сам. Может быть, я именно поэтому такой мерзавец? Но я люблю всего нескольких человек на свете, и на остальных моего сердца точно не хватит.

Ладно, опять не о Стефани. Я расскажу о ней в конце концов. Я часто встречал ее в кафе, в обед, и мы с приятелями любили представлять, что бы мы с ней сделали, если бы наши жадные и неловкие руки подростков в самом разгаре пубертата смогли бы к ней прикоснуться. В этой юношеской наивности было что-то прекрасное и одновременно нелепое. В конце концов в один из дней я решил, что пора прекратить пускать слюни вечерами, представляя себе ее груди размером с мою голову, и действовать. И я начал ухлестывать за ее подружками. Это самый старый прием соблазнения в истории человечества, я знаю. Со временем, регулярно меняя девушек, я усовершенствовал это искусство и смею полагать, что стал куда более умелым в этом деле, хотя основной принцип и не изменился.

Но именно со Стефани я опробовал эту тактику в первый раз. Я останавливался возле стола, за которым она сидела с подружками, и болтал со всеми девчонками, кроме нее, — я отвешивал комплименты их волосам, их туфелькам, их новым курточкам Baby Phat. Огонь для нулевых.

После нескольких недель подобных маневров однажды вечером она подошла ко мне, когда я выходил из школы. Я изо всех сил старался делать вид полнейшего безразличия — скейтборд под мышкой, бейсболка козырьком назад, хотя сердце мое билось, как лев в клетке. Она положила руку мне на грудь, ее тепло пробежало по всему моему телу. И с ходу бросилась в атаку:

— В чем твоя проблема, парень?

— Извини?

— Ты говоришь со всеми, кроме меня.

— М-м-м, нет…

— Да.

— Я не знаю, что тебе сказать, Стефани.

— Вау, ты, оказывается, знаешь, как меня зовут.

— Ну да, я знаю, как тебя зовут. Все знают, как тебя зовут.

Я смотрел ей прямо в глаза, и думаю, она приняла это за уверенность в себе. На самом деле я изо всех сил старался не смотреть на то, что находилось ниже, чтобы жар, распространявшийся по моим венам, не превратился в пожар, который заставляет мужчин чувствовать себя неловко. Не слишком приятная ситуация — из-за нее я мог бы потерять все свои с таким трудом добытые завоевания.

— И ты не собирался со мной встречаться?

— Честно? И не думал.

Лицо у нее скривилось, будто я дал ей пощечину. Я даже испугался, не переборщил ли, но удержался от соблазна во всем ей признаться. Не время отступать, я был почти у цели.

— Почему?

И тут я понял, насколько Стефани была уверенной в себе девушкой. Она даже не задумывалась, что парень может ею не заинтересоваться. Она хотела понять настоящую причину. И я ей объяснил, но частично:

— Я думаю, что тебе нужен другой парень, который бы повторял все время, какая ты красивая.

Она загадочно улыбнулась. Вот тут я и понял, что победил.

— Я не только красивая, знаешь ли.

— А?

— Я еще и добрая.

Меня застали врасплох, я не нашелся что ответить. Победителем вышла Стефани.

Три дня спустя Стефани пригласила меня к себе. Ее родителей не было дома, стоял самый разгар дня, солнце заливало ее девчачью комнату. Кожа Стефани тоже купалась в весенних солнечных лучах, и тогда она научила меня всему, что превращает мальчика в мужчину.

Кам

Я была слишком юной, когда потеряла маму, — мне было всего девять лет. Она была слишком молодой — я имею в виду, чтобы умереть. Сорок два года, рак шейки матки, перешедший в метастазы. Тысячи опухолевых очагов, созданных ее собственным телом — предательство, если подумать. Диагноз поставили в мае. А месяц спустя все было кончено.

В наши дни это редкость, когда у двадцатипятилетней девушки нет мамы. Людям обычно становится неловко, когда они узнают, что им придется извиняться за вопрос о моей матери, как будто это их вина, что ее больше нет. Они смотрят на меня так, будто я сейчас разрыдаюсь прямо перед ними. Но они напрасно беспокоятся. Я живу без нее уже шестнадцать лет и давно не плачу по этому поводу. Я не рыдаю, когда думаю о ней, кроме разве что 18 июня, дня ее смерти — в этот день мне действительно труднее, чем обычно, жить. Я не знаю почему. Не то чтобы мне не хватало ее 18 июня сильнее, чем 23 октября. Возможно, дата заставляет меня застревать в этих мыслях, в то время как обычно я об этом не думаю. А даже когда думаю, это не делает меня какой-то уж особенно несчастной. Печаль со временем тускнеет, теряет свою остроту, как пожелтевшая фотография, цвета которой становятся менее яркими, менее живыми.

На самом деле я, наоборот, боюсь ее забыть. Не ее лицо, нет, тут мне помогают фотографии; скорее, другие детали: ее голос и интонации, нежность ее объятий, ее смех, который отражался от стен комнаты… в точности как и мой, я думаю, хотя уже не так в этом уверена. Порой воспоминания вспышками приходят ко мне: фильм, который я смотрела, сидя у нее на коленях, ее пальцы в моих волосах, запах ее фирменного соуса для спагетти, как они с папой танцевали в гостиной под джазовую мелодию, тесно прижавшись друг к другу и думая, что мы с сестрой спим. Воспоминания возникают так же внезапно, как и исчезают. Со временем я научилась их призывать, а самое главное — позволять им уйти.

Моей младшей сестре исполнилось всего пять лет, когда умерла мама, и я думаю, что ей было в чем-то труднее, а в чем-то легче, чем мне. Труднее, потому что у нее никогда толком и не было матери; легче — потому что она знала ее недостаточно долго, чтобы тосковать. И я в глубине души не понимаю, что хуже, на самом деле. В любом случае мы не часто обсуждаем это. Софи — настоящая бродяга. Каждый месяц она живет в новом городе и в Квебек, по крайней мере пока, возвращаться явно не собирается. Она никогда в этом не признается, но мне кажется, что она бежит от чего-то, что и сама не осознает. Бежит или ищет, я точно не знаю. Наверное, мне следовало бы чаще говорить с ней о маме.

А что касается отца, то его реакция на смерть жены могла быть непредсказуемой. Он ведь стал отцом-одиночкой двух девочек, одна из которых слишком маленькая, чтобы понять, что произошло. Он мог бы погрузиться в глубокую депрессию, утопить горе в крепком алкоголе. Мог бы постоянно менять женщин в поисках привязанности и теплоты у незнакомок — временная замена, если не справляешься сам. Ну или мог замкнуться в холодности и молчании, чтобы не страдать от горя, потеряв самую важную женщину своей жизни, мама была для него важнее нас, я и сегодня в этом уверена. Конечно, отец очень любит Софи и меня, но мы никогда не сможем заполнить ту пустоту, что оставила наша мать. Это разные виды любви, сравнивать их бессмысленно.

Мой отец мог бы сделать множество вещей, но он решил просто стать всем для нас. И матерью, и отцом. Я никогда не смогу выразить, как я ему благодарна. И он меня никогда об этом не попросит. Его любовь безусловна и не поддается измерению. Папа любит нас не для того, чтобы мы любили его в ответ, и именно поэтому мы любим его так сильно.

Макс

— Ты сейчас с кем-нибудь встречаешься?

— Ну типа того.

— И как ее зовут?

— Эрик.

— Все смеешься, Макс, дурачок.

— Знаю. Зато я симпатичный.

Анна прыскает над тарелкой с супом, пока я убираю в карман телефон. Маленькая столовая заполняется народом прямо у нас на глазах.

На самом деле я люблю этот вайб на работе. Все молодые, современные, красивые и относятся ко всему не слишком серьезно. По сути, почти как я сам. И это одна из причин, по которой я выбрал именно это пиар-агентство. Я получил сразу несколько интересных предложений по окончании учебы, три года назад. Я мог бы работать в северной части города, выбрать что-нибудь более крутое, более высокооплачиваемое. Мог бы даже рвануть в Монреаль. Я получил предложение от крупной фирмы, офис которой располагается в самом центре, и я довольно долго колебался, прежде чем отказать. Но в конце концов мой выбор пал на маленькую компанию в Сен-Рош. Зарплата у меня неплохая. Конечно, она не такая внушительная, как мне предлагали в крупных фирмах, но жаловаться не на что. Мой отец, если бы я рассказал ему об этом, наверняка заявил бы, что я недостаточно амбициозен. А Кам решила бы, что я боюсь успеха, которого я мог бы достичь в крупной компании, работая на солидных клиентов. Но я лично всегда считал, что мне просто понравилась атмосфера и люди. Может быть, это потому, что я не особо рвусь строить карьеру — я просто хочу быть счастливым. Счастье — важнейшая составляющая успеха, на мой взгляд. Это очень трудно объяснить моему отцу, да и Камилле тоже. Не потому, что она не хочет быть счастливой, наоборот. Мне просто кажется, что она чуть больше, чем я, готова жертвовать счастьем ради работы.

Анна копается в сумочке, вытаскивает пакет с печеньками самых разных форм, и кладет передо мной, взглядом приглашая угоститься. Я колеблюсь. У них такой вид, будто они провели в духовке как минимум десяток лишних минут.

— Тут и для тебя найдется.

— Вау, может быть, мне не обязательно…

— Эва сама испекла.

— О, тогда это все меняет.

Эве, ее дочке, только что исполнилось девять. Анна часто приводит ее с собой в офис. У меня большие сомнения в ее кулинарных способностях, но Эва — просто сама любовь, поэтому я открываю пакетик, выбираю самое маленькое печенье и откусываю большой кусок. У него горелый привкус. Анна улыбается, и мне кажется, что мои страдания доставляют ей удовольствие.

Анна, наш графический дизайнер, по совместительству еще и неофициальная мама всем нашим сотрудникам. Я думаю, что существуют два типа женщин. Есть женщины с очень сильным материнским инстинктом, которые, даже не имея собственных детей, ведут себя с друзьями как мамы. Они всегда готовы помочь, не выходят из дома без запаса еды, таблеток от головы или пластыря в сумке. А есть девушки, которые, наоборот, не знают, как обращаться с маленьким ребенком: они пытаются удержать его на вытянутых руках и бледнеют, если он вдруг начинает плакать. Что касается Анны — она, несомненно, прежде чем стать мамой-мамой, уже была мамой-другом. И именно поэтому удочерила Эву, когда поняла, что сама родить ребенка не сможет. Иногда жизнь жестоко шутит над нами. Печально, что есть люди, которые рожают детей, хотя те им совсем не нужны, при том что другие мечтают о детях, но у них не получается. Однако в случае моей коллеги этот парадокс помог маленькой сиротке встретиться с такой чудесной мамой, как Анна. Когда я их вижу вместе — для меня нет ничего прекраснее.

Я продолжаю мучительно жевать печенье, надеясь, что Анна не предложит мне взять второе. Я деликатный, конечно, но только до определенной степени. Она смотрит на меня с веселым блеском в милых голубых глазах.

— Знаешь, а у Эвы появился поклонник.

— Ух ты, не рановато ли?

— Ну да. Я еле сдерживаюсь, чтобы не влезть со своими советами. Мне так хочется ее предостеречь.

— Предостеречь от чего?

— От мальчиков, которые могут сделать тебе больно.

— Ты знаешь, мальчикам тоже разбивают сердца.

— Тебе, что ли?

На лице у нее появляется недоверчивое выражение. Я улыбаюсь. Анна хорошо меня знает. Я люблю ей рассказывать о своих любовных приключениях, потому что она бывает потрясающе объективна в оценках. Она замужем, мама и вполне счастлива. В любом случае я не в ее вкусе. Ее муж — полицейский, серьезный, как папа римский. И я отвечаю:

— Любой из нас может случайно сделать кому-то больно. Не думаю, что часто встречаются люди, которые ставят себе прямо целью — сделать больно другому.

— Ты, конечно, прав, но, знаешь ли, в отношениях намерения не очень считаются. Важен все-таки результат.

Взволнованный словами Анны, я глотаю последний кусок обугленного печенья. Я никогда не смотрел на эти вещи с такой точки зрения. На самом деле она права: уверенность в том, что мы не хотели сделать кому-то больно, не снимает с нас вины за боль. Мне это не слишком помогает…

Анна явно догадывается о моих переживаниях и добавляет:

— Эве ровно девять лет. Ей еще несколько лет до начала любовных страданий.

— Я желаю ей всего самого лучшего. Но девять — это рановато для разочарований.

— А ты что, часто разочаровывался?

— Не знаю. Возможно. Это многое бы объяснило.

Она на мгновение застывает с ложкой во рту, задумавшись.

— Знаешь, Макс, я не думаю, что ты совсем разочаровался в женщинах. Может быть, ты, наоборот, еще не созрел для отношений. Однажды ты встретишь девушку и сразу поймешь, вот и все.

Прежде чем я успеваю ответить, к нам подходит Жюли, наша коллега, и заводит с Анной разговор о телешоу, о котором я не имею понятия. Я слушаю их вполуха. Слова Анны крутятся в голове. Мне пришло в голову, что, когда мы впервые встретились с Кам, у меня появилось чувство, что это тот самый человек, потерять которого я не имею права. Мог ли я тогда быть еще не готов? А готов ли я сейчас? Это серьезные вопросы, как сказала бы Анна. И они требуют серьезных ответов. И я не уверен, что хочу их знать.

Мой отец считает, что мне не хватает амбиций, а Кам — что я боюсь собственного успеха. Кажется, они оба могут быть правы.

Кам

Первого парня, разбившего мое сердце, звали Венсан Чума. Да-да, именно Чума, прямо как та серьезная и ужасная болезнь. Я и познакомилась с ним, посмеиваясь над его фамилией, как и все, кто тогда с ним общался. Если честно, все было как-то скомканно. Теперь его зовут Винс Флек и он изучает медицину в Макгилле. Я думаю, что психолог мог бы написать неплохую работу, оценивая влияние фамилии Венсана на его жизненный выбор.

Мы встретились в питомнике для растений «Гарден» — мы там оба подрабатывали во время летних каникул. Да, питомник принадлежал семье Гарден, и такое имя подходит владельцам сада больше, чем фамилия Чума — доктору. Это мое скромное мнение, хотя оно, возможно, предвзятое.

Работа Венсана состояла в перетаскивании растений и других плодов земли, а я целыми днями сидела на кассе, сканируя штрихкоды на горшках с многолетниками или мешках с землей. Пот тек по его мускулистым рукам прямо у меня перед глазами, мое девичье нутро было смущено их откровенной сексуальностью. В то лето мне все время было жарко.

Несмотря на ужасную неловкость из-за моей дурацкой шутки над его фамилией — он даже не улыбнулся в ответ, — мы с Венсаном тем не менее нашли кое-что общее, в основном это были любовь к сарказму, ненависть к светской болтовне и неконтролируемое желание прижиматься губами друг к другу. Мне было семнадцать, и я не впервые прикасалась к парню. Но впервые я испытывала настоящее желание. И в этом огромная разница.

Когда я думаю об этом сегодня, во рту все еще ощущается легкая горечь, возможно, таков вкус капелек пота, желания и меланхолии того лета. На самом деле у нас было не так много общего с Венсаном, а главное — мы плохо понимали друг друга. Я была уверена, что наши объятия на заднем дворе, наши ночи под звездами, наши горячие тела на прохладном газоне значили что-то для нас обоих. Я думала, что, когда он оставался вечерами дома, потому что устал от работы на палящем солнце, он просто отдыхал, а не тискал не менее горячее тело Сары, другой кассирши. Я не сразу поняла, что мы взаимозаменяемы в объятиях Венсана точно так же, как у касс номер один и номер два. В то лето мне было очень жарко, но тогда же я смогла оценить и достоинства прохлады. Я поняла, что холодная голова помогает избежать многих несчастий.

Сегодня я уже знаю, что у нас с Венсаном так и так ничего бы не вышло. Мы были слишком юными и не имели ничего общего, кроме взаимной страсти. Но боль я испытала не от потери. Я впервые в жизни почувствовала себя преданной. Понимание того, что он не считал наши с ним отношения столь же важными, как думала я, что его не волновала утрата моего доверия, меня потрясло. А когда доверие разбивается на мелкие осколки, склеить его обратно практически невозможно. Не только по отношению к тому, кто тебя обманул, но оно не склеивается и по отношению ко всем, кого встречаешь после.

Макс

На свете мало вещей, в которых я хорош. Я не прирожденный продюсер, у меня нет вдохновения поэта, я не математический гений. Меня можно назвать парнем, который разбирается во всем, но понемножку. Я не великий хоккеист, но при этом неплохо катаюсь на коньках; я не умею танцевать, но быстро бегаю. Мне всегда ставили хорошие оценки, но я не был отличником. Мне больше нравится быть разносторонним, общаться с людьми. Я доволен своим дипломом, работой в пиаре и люблю поболтать. Мне это нравится. И именно поэтому, видимо, мой отец смотрит на меня как на что-то, чему трудно найти применение, но от чего жалко избавиться. Мой отец — гений совершенства, и все, что ниже средней планки, вызывает у него аллергию (красивую я выдал фразу, правда? У меня все-таки случаются озарения!). Короче, мне нравится быть таким, какой я есть, хотя я прекрасно знаю, что никогда не получу за это никаких наград.

А совершенства я достиг только в трех областях: я хорошо разбираюсь в людях, у меня идеальная память и талант повара. Это настоящий талант, я даже рассматривал возможность пойти учиться в кулинарную школу, но забросил мечту то ли от лени, то ли из трусости.

Несмотря на то что никогда не стану шеф-поваром, я люблю время от времени им притворяться. По вечерам в четверг мы всегда устраиваем вместе с Кам мексиканскую вечеринку у меня дома. Это еще одна наша традиция. Моя квартира — мое самое любимое в мире место: большой лофт с четырехметровыми потолками, огромный кухонный остров, старые деревянные полы, которые скрипят по утрам под ногами. Мне удалось купить ее по смешной цене, потому что мой отец знаком с кем-то, кто знаком с кем-то, кто… ну да, у него есть свои плюсы. И ими надо пользоваться. Итак, благодаря помощи папаши и неплохой зарплате я смог позволить себе это жилище, первое, в котором я почувствовал себя действительно дома.

После смены Кам приходит ко мне со стяжкой пива Dos Equis в одной руке и бутылкой белого вина в другой.

— Оле!

Она хлопает в ладоши, поставив дары на стол, и садится на один из барных стульев возле кухонного острова. Камилла не занимается кухней, когда приходит ко мне. Она сидит, выпивает и смотрит, как я готовлю еду. Тем не менее ей нравится готовить (не так, как мне, конечно), но она знает, что я люблю контролировать процесс. И это как раз тот редкий случай, когда она соглашается полностью уступить инициативу. Время от времени Кам вращается на стуле до головокружения и смотрит на клочок неба, мелькающий во французском окне, которое я оставил широко распахнутым. Прохладный воздух начала октября врывается в комнату вместе с последними лучами солнца. Она вздрагивает и плотнее запахивает джинсовую курточку. Я выбираю в вазе для фруктов самые спелые авокадо и замечаю:

— Это ведь в Испании говорят «оле», да?

— Ты будешь пить то, что я принесла?

Я показываю пальцем на шкаф, на верхней полке которого стоят все мои запасы крепких напитков. Этого явно может хватить надолго. Но она строит рожицу:

— Так, значит, ты не будешь пить мое?

— Нет, я очень хочу выпить именно того, что ты принесла.

— Оле!

И ее смех отражается от стен кухни. Я открываю два Dos Equis и протягиваю одно ей. Мы никогда не пьем из стаканов. Мне нравится, что Кам женственна, но не принцесса. Я уже говорил ей, что она относится к тому редкому типу девушек, которые не заморачиваются из-за всякой фигни, но она мне ответила, что я несу черт-те что, а она — самая сложная девушка на свете. В тот раз я сдержался. Я объяснил ей, что для меня быть неравнодушным не означает «заморачиваться из-за фигни», и мне в ней нравится как раз то, что с ней просто: бутылка пива, полдень на набережной, мексиканский вечер у меня дома в полном бардаке, поздний завтрак на следующий день, и ей не нужно для счастья что-то особенное.

Она совсем не проста, но с ней просто.

Я наблюдаю за ней — она отлепляет мокрую этикетку с бутылки пива. Где-то на заднем плане играет Despacito — я не очень люблю такую музыку, но на этот раз она отлично подходит к атмосфере вечера. Песня вызывает у нее улыбку, но эта улыбка не озаряет ее лицо, как обычно. Я замечаю, что ее большие глаза обведены синими, почти в цвет ее глаз, тенями. Так она выглядит в плохие для нее дни.

— Ты выглядишь так, будто тебе пора выписать снотворное.

— Я думаю, что мне пора прописать чего-нибудь покрепче.

— Может, сразу опиум?

— Нет, от него сразу заснешь небось.

— Может, тогда кокса?

— Эффект не тот, но можно попробовать. На него можно получить рецепт?

— Я думаю, рецепт можно получить на что угодно, зависит от способов оплаты.

— Я сначала поговорю с твоим отцом.

— Он наверняка скажет, что это плохо для овуляции.

— Черт, старый женоненавистник.

Она улыбается краешком губ. Я сразу вспоминаю нашу первую встречу, только сегодня эта ее полуулыбка уже не кажется полной тайны. Это просто усталость. Или печаль, очень трудно понять — даже на столь выразительном лице.

— Ты же понимаешь, что тебе пока не удалось меня отвлечь настолько, чтобы я перестал расспрашивать! Что случилось, эй?

— Ну да, знаю. Но я никак не могу понять, что сделать, чтобы решить проблему.

— Что-то правда случилось?

— Не совсем. Не знаю, я кажусь себе такой неповоротливой, неловкой…

— Откажись от чипсов.

— Макс…

— Окей, сорри, я больше не прикалываюсь. Слушаю тебя.

— Ну, немножко прикалываться можно. Ты же знаешь, мне твои шутки нравятся.

— Никто не может устоять перед моим чувством юмора.

— Ага, оно прям круче твоей задницы.

— Ну ты реально стараешься меня отвлечь.

— А у тебя все в порядке?

— Камилла Жингра, поговори со мной!

Она грызет заусенец на большом пальце правой руки — так она делает всегда, когда нервничает.

— Я не знаю, Макс. Я устала.

— Это из-за учебы?

— Отчасти.

Она перестает терзать заусенец на пальце и прикусывает нижнюю губу. Я знаю все выражения ее лица наизусть. На этот раз это лицо «я узнала новость, но пока еще не уверена, хочу ли этим поделиться».

— Кам… Скажи правду, что происходит. В любом случае ты прекрасно знаешь, что после пива, белого вина и парочки «оле, оле» я смогу вытянуть из тебя все.

— После парочки «оле, оле» — без всякого сомнения.

Она проводит рукой по волосам, которые постепенно утрачивают летнюю золотистость. Загар на осунувшемся от бессонницы лице постепенно бледнеет. Скоро она станет такой же белой, как падающий снег, и я смогу снова увидеть голубую венку, просвечивающую сквозь бледную кожу ее лба, когда она нервничает, как сейчас.

— Я поступила в докторантуру.

— Ого.

— Ну да.

Любой другой подпрыгнул бы от радости за нее, но я знаю Кам лучше всех. Не сомневаюсь, она получит эту докторскую степень по психологии, но я-то в курсе, что она давно лелеет мечту все бросить и пойти учиться на писателя. Она исследователь с душой художника, у нее необыкновенный дар находить нужные слова. Для любого, кто жаждал бы продолжить образование, эта стипендия была бы равносильна приглашению в НХЛ. Для Камиллы это как обнаружить, что «Монреаль Канадиенс» жаждет подписать с тобой контракт, а ты на самом деле хотел бы поступить в труппу Большого канадского балета.

— И какая стипендия?

— Слишком много денег. Допустим, мне даже не нужно будет работать все время подготовки диссертации.

— Ты говоришь так, будто уже решила согласиться.

— А у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда.

— С каких это пор ты заговорил банальностями?

— Да, согласен, это клише. Но… если серьезно, у тебя правда есть выбор. Ты это понимаешь?

— Нет, Макс, выбора у меня как раз и нет. Я обычная студентка, и у моих долгов уже накопились свои долги. Или, можно сказать, выбор у меня вроде как бы и есть, но это выбор работы, чтобы не помереть с голоду, работы, где я не продвинусь дальше столиков кафе, которые протираю всю неделю. Или другой вариант — спуститься на землю и построить карьеру уважаемого человека, с приличной зарплатой, но при этом утратить навеки возможность вырваться из повседневности, но хотя бы не заниматься всяким дерьмом, что не так уж и плохо, многие и этого выбора лишены.

Я решаюсь прервать ее речь:

— Знаешь ли, деньги — это еще не все.

Она отвечает сухо:

— Легко говорить тому, у кого они есть.

Замолкаем. Я делаю последний глоток пива, отношу бутылку в дальний угол гардеробной, где складываю всю пустую тару, и открываю еще одну. Вернувшись к Кам, я вижу, что она сорвала этикетку и крутит бутылку в руках. Мне хочется утешить ее, обнять, швырнуть к ее ногам все деньги мира, но мое эго тоже задето. Она задела весьма чувствительную струну, тянущуюся к состоянию моего отца. Стрела попала точно в цель, в самое больное. И она это отлично знает.

— Макс, прости меня, пожалуйста. Я не должна была этого говорить.

Она вся сжимается, съеживается на табурете. Я забираю пустую бутылку у нее из рук, открываю другую и ставлю на столешницу перед ней. Комок в горле постепенно проваливается под взглядом огромных растерянных глаз. Когда Камилла расстраивается, ее грустное лицо может заставить меня сделать все что угодно. Ей не стоит грустить в присутствии парней, собирающихся разбить ей сердце — они не смогут этого сделать, а потом никуда от нее не денутся до скончания веков.

— Это правда.

— Я знаю, что это не так.

— Нет, это был действительно мощный удар ниже пояса, но я же не смогу злиться на тебя весь вечер. Мы еще даже не попробовали гуакамоле.

— Действительно, было бы неловко.

— Именно. Ты же знаешь, что я не очень хорошо справляюсь с неловкостью.

— Злым нельзя есть гуакамоле.

— Какой ужас.

— Вот именно.

Она улыбается. Я улыбаюсь. Как прекрасно любить людей так же сильно, как я люблю Кам: на них тогда совершенно невозможно злиться. Им радость, мне радость, поскольку обижаться на кого-нибудь — это не самое приятное в жизни: обиды отравляют.

Мы больше не говорим о стипендии и докторантуре, в этом нет смысла. Особенно сегодня вечером. Сегодня вечером она хочет есть тако, смеяться, болтать, выпивать, чтобы забыть все, что не дает покоя.

А я стараюсь приготовить самые вкусные тако, какие она когда-либо ела. Я вкладываю в готовку все свое внимание и всю любовь. И я не знаю, что еще мне надо сказать, чтобы она почувствовала, что я делаю все это для нее, мне никогда не удавались подобные признания. Вместо этого я действую. Я подаю гуакамоле, открываю пиво, рассказываю смешные истории, случившиеся на неделе, и немножко приукрашиваю их, просто чтобы она рассмеялась. Чтобы ее щечки разрумянились, а с кожи исчез землистый оттенок усталости.

Я не решу ее проблемы, не сделаю вместо нее правильный выбор, но по крайней мере я хоть не унылое чмо, и могу развеселить ее. И мне этого пока достаточно.

Кам

С самого детства я мечтала писать книги. Некоторые дети мечтают стать пилотами, супергероями или пожарными, а мне нравилось сочинять истории. Со временем детские мечты рассеиваются, реальность берет верх, и мы учимся находить компромисс между тем, о чем мечтаем, и тем, к чему у нас есть способности. А я, взрослея, продолжала надеяться на то, что мои мечты и реальность однажды воссоединятся. Поступив в университет, я выбрала психологию вместо литературы, потому что… если честно, я даже не помню, как я рассуждала в те времена. Возможно, это была смесь предрассудков, воспоминаний о многолетних усилиях отца, пытавшегося достичь невозможного, и недостатка веры в свои силы, который я не очень-то осознавала. Я была убеждена, что однажды я непременно как-нибудь вдруг переметнусь в литературу, что у меня есть время на перемены, что еще не все потеряно. Неожиданно, ну почти, я получила поддержку от профессора с кафедры психологии: ему понравилась моя научная работа. Я перешла в магистратуру, продолжая убеждать себя, что не все решено, что если подождать еще чуть-чуть, продолжить учебу, то можно будет наконец «посмотреть», куда меня все это приведет.

И вот «посмотрела». Получила стипендию на исследования в области психологии, передо мной открылись возможности блестящего научного пути, который непременно приведет к вершинам, взбираться на которые я при этом не очень-то и хочу, к предназначению, воплощать которое я и не думала. Проблема в том, что я увязла уже довольно глубоко, течение становится все мощнее, и повернуть назад оказалось вдруг слишком трудно. У меня ощущение, что если я соглашусь на стипендию, то уже не смогу соскочить. Предложение докторантуры должно, по идее, переполнять меня гордостью… и я горжусь, как мне кажется. Но это и траур. Траур по мечте. Нет ничего более удручающего, чем необходимость отказаться от мечты.

К счастью, сегодня вечером меня спасает белое вино. И, конечно, Макс. Я вижу, что ему не по себе: не со мной, а с моим смятенным состоянием. Это даже забавно видеть, как он суетится вокруг меня с самого начала, пытаясь развлечь, выражая любовь на свой манер: шутки, теплая успокаивающая рука у меня на затылке, слегка приукрашенные истории с работы, смешные до слез. Он успокаивает меня и немного неловкими стараниями, и просто своим присутствием. Если честно, то одного его присутствия мне вполне хватило бы. Я бы хотела сказать ему об этом, но уже слишком пьяна. Были времена, когда это меня бы не остановило. Но уже несколько недель, как все переменилось. Я не знаю почему, не могу определить момент, когда все стало вдруг иным. Я только знаю точно, что чувствую себя чудовищно неуверенно, и мне хочется держаться за всех, кого я люблю, и за все, что мне знакомо. И это влияет на мое отношение к Максу. Я не понимаю, что случилось. Наши отношения изменились на самом деле или просто все вернулось назад? К той неуверенности, что царила в них поначалу? Неуверенность — вот удачное слово. Уже несколько недель, как, подумав о Максе, я чувствую неуверенность, и мне страшно — не того, что я готова была бы сказать, отнюдь, скорее того, чего я не смею даже допустить. Проблема в том, что обычно я за помощью иду именно к нему. Когда мне страшно.

Тако съедены, гуакамоле превратилось в воспоминание, тарелки сложены в раковине — мы оба такие лентяи, что даже не хотим отправить их в посудомойку. Макс выдал мне толстое одеяло, в которое можно завернуть три меня — мне все еще холодно, хотя он и закрыл окна. Уютно устроившись на кожаном диване, грозе интерьера и пожирателе пространства, я засовываю ступни под его бедра и делаю еще глоток вина. Опьянение достигло совершенства — жизнь кажется более сносной, и при этом нет неприятного ощущения утраты контроля.

Макс ставит свой бокал на низкий столик, вынимает мои ноги из-под своих и сжимает огромными ручищами. Меня всегда завораживал их размер. В свободное время он увлекается скалолазанием и столяркой. Даже сквозь носки я ощущаю знакомую шероховатость его ладоней. Его пальцы сжимают мои ступни, и я закрываю глаза, чтобы насладиться моментом.

— Ты там не заснула, а? Я-то думал, что мы хорошо справились с опьянением.

— Я достигла совершенства.

— Ты всегда само совершенство.

Мои глаза открываются. Он не смотрит на меня, сосредоточен на своем занятии. Очень трудно понять, серьезен он или все еще пытается меня успокоить. Макс не впервые высказывается так, он постоянно говорит, что я само совершенство, хотя, как правило, комплимент сопровождают смешливые искорки в глазах.

— Но ты мне не помогаешь.

Он наконец поднимает на меня глаза. Я обычно стараюсь забыть, насколько их цвет меня завораживает. Но это трудно.

— В чем я тебе не помогаю? Тебе не нравится?

Он не понимает, нет, не понимает, и надо бы оставить все как есть, но у меня все сжимается в животе и кровь закипает. Внезапно я начинаю задыхаться в его одеяле, которое так им пахнет, в его квартире, которая очень похожа на него, под его взглядом, который наваливается на меня всей своей тяжестью. Мне хочется, чтобы он отвел взгляд, и я хотела бы отвести взгляд. Как мы дошли до этого? И разве мы еще ни разу до такого не доходили?

— Кам, что происходит?

— Ничего. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я тебя знаю.

— Ну если ты меня знаешь, скажи сам, что происходит.

— Вот сейчас я как раз не могу тебя прочесть как книгу.

— А ты думаешь, что обычно можешь читать меня как книгу?

— Именно.

— Ты прям крут.

Он пожимает плечами. Его пальцы продолжают свою работу и прикосновения становятся нежнее, скользят по моей ступне и поднимаются вверх по ноге, под джинсы. Его кожа кажется теплой по сравнению с моей.

— Да я всегда был крут, Кам. И сегодня не изменился.

— Нет, конечно.

— Так почему же мне кажется, что вокруг меня кое-что меняется?

— Макс…

— Ну же.

— Я не хочу говорить об этом.

К счастью, он не настаивает на том, чтобы я объяснила, что я имею в виду под «этим»: он понимает, к чему я клоню.

— Почему ты не хочешь поговорить об этом? Эта твоя манера не говорить о чувствах, блин.

— Твое красноречие меня смущает.

— Эй, я делаю над собой усилия.

— Я знаю, извини. Просто это касается меня.

— Меня тоже.

Такого я не ожидала. Это даже отвлекает меня на секунду от его рук на моих ногах.

— И как давно это тебя касается?

— Думаю, с тех пор, как мы познакомились.

Он подвигается на диване, отпускает мои ноги, берет бокал у меня из рук и ставит его на низкий столик. Он совсем близко, слишком близко. И слишком далеко одновременно. С ним всегда было так. Желание сделать его своим, получить его всего, одновременно сознавая, что лучше бы держать его подальше, на расстоянии, чтобы не потерять навсегда.

Этим вечером я так хочу потрогать его, прикоснуться к лицу, к трехдневной щетине, к его шее, к нежному кусочку кожи под ухом. Я уже касалась Макса, я его все время касаюсь, но сегодня вечером, в теплой интимной атмосфере, я хочу коснуться его по-другому.

— Ты можешь это сделать, ты знаешь.

Его голос звучит хрипло, будто что-то сдавливает горло.

— Что сделать?

— Прикоснуться ко мне.

— Я не понимаю тебя.

— Врать у тебя не очень получается.

Я не могу решиться. Представляю, как он берет мои руки и кладет себе на лицо. Должно быть, возникнет ощущение нежности, хотя и будет немножко покалывать. Это будет Макс и в то же время не совсем Макс. Не такой, каким я его знаю, во всяком случае. Я не знаю ничего о нем в этом смысле. Я никогда не касалась его так, как касаются друг друга, когда рушатся все барьеры.

Он шевелится, а может быть, я, и вдруг кто-то из нас переворачивает бокал с вином на низком столике. Стекло разбивается об пол, издавая дикий звон, жидкость растекается повсюду. На самом деле звук не такой уж громкий, но заполняет собой все пространство.

— Дерьмо.

Я мгновенно вскакиваю, как будто на мне загорелись штаны. Макс пытается удержать меня за запястье.

— Ничего страшного, подумаешь. Садись давай.

— Надо скорее вытереть, а то впитается.

Он отпускает мою руку, и я иду в кухню. У меня ощущение, будто я под водой. Мало-помалу его руки становятся все дальше от меня, огонь в животе гаснет, взгляд проясняется. Макс зовет меня с дивана:

— Кам…

— Нет.

— Можно просто поговорить?

Я возвращаюсь с бумажными полотенцами и молча вытираю лужу. Сила, скрывающаяся в словах, которые я не осмеливаюсь произнести, меня пугает. Встаю, отбрасываю полотенца и иду к двери. Я не могу здесь оставаться в таком состоянии. Я не смогу устоять перед взглядом его огромных золотисто-зеленых глаз, которые умоляют меня дать им шанс. Я чувствую его взгляд, который прожигает мне затылок. Я не оборачиваюсь.

— Ты уходишь.

Это не вопрос, но я все-таки отвечаю:

— Да, я ухожу.

— К твоему сведению, на этот раз это ты испугалась, ты решила сбежать.

— К твоему сведению, ты решил в очередной раз меня не задерживать.

И я ухожу до того, как он успевает ответить.

Макс

Впервые это чуть не случилось у нас с Кам в тот вечер, когда она рассталась с Виком. Они встречались довольно долго. Чуть больше года. Я никогда раньше не видел моего приятеля таким. Раньше Вик был само непостоянство, любитель женщин, ему вечно чего-то не хватало, не хватало сисек и попок… не хватало сердец, чтобы их разбить. Поначалу мне было даже страшно за Кам, страшно за это существо, с которым я так неожиданно и внезапно пересекся. С самой первой встречи мы начали общаться. Сначала мы болтали, только когда виделись на общих тусовках, на пьяных вечеринках, барбекю, а потом мы подружились в сети и начали слать друг другу короткие сообщения, мемы или забавные гифки. Она смешила меня, развлекала. Мне нравилось быть смешным в ее глазах, и я чувствовал, что просто быть собой вполне достаточно. Трудно выразить словами это чувство, это как хотеть успеха без страха провала.

Сначала Флоранс, моя тогдашняя девушка, считала забавными эти попытки сблизиться с подружкой моего друга, она думала, что я прилагаю усилия, чтобы ей было комфортно (ну или она сделала все, чтобы показать, что она не заморачивается из-за всякой ерунды). О да, она на самом деле использовала слова «умничка» и «подружка». Моя бывшая была француженкой с ногами от ушей и ужасным характером. Как-то незаметно «умничка» превратилась в «зануду». Начала спрашивать, почему я идиотски улыбаюсь, глядя в телефон. Вначале я говорил правду, но потом мне стало проще ей врать. С моей точки зрения, между мной и Кам ничего не было, ничего, кроме родства душ, и мне надоело оправдываться после каждого разговора с ней. Когда мы понимаем, что врать проще, чем говорить правду, это значит, что достигнута точка невозврата. И я заявил Флоранс, что между нами все кончено.

Я первый принял решение о расставании, но я совсем не жаждал подталкивать Кам к таким же действиям. Не сознательно, по крайней мере. Мы не стали это обсуждать сразу по горячим следам, и потом в нашей дружбе наступил момент, когда мы заключили безмолвный договор: чтобы остаться друзьями, нам придется похоронить эту сторону нашей жизни. Я не знаю, почему я до сих пор в это верю, но нарушить договор очень трудно, даже если ты не сильно уверен в том, что понимаешь его условия.

Вскоре после моего расставания с Флоранс мы с Кам начали болтать до глубокой ночи. Мы говорили обо всем подряд, обсуждали наши мечты, раскрывали понемногу маленькие секреты, между нами установились безобидные, как мы пытались себя убедить, отношения. Увы, следует признать, что ситуация, когда девушка твоего друга рассказывает тебе о своих мечтах, в то время как ее парень храпит где-то рядом, отнюдь не безобидна. После наших переписок у меня горели не только кончики пальцев, но и сердце. Именно тогда это стало по-настоящему опасным. Мы начали ощущать неловкость во время общих встреч. Я чувствовал себя подростком, прячущим от родителей свою первую пассию, пробирающуюся в его комнату через окно в подвале, когда кажется, что все спят. Подростком я себя почувствовал и ощутил неожиданное возбуждение, когда увидел Вика, кладущего руку на ее спину, зарывающегося лицом в ее волосы. Я видел, как Кам улыбалась ему, и мне очень, очень хотелось, чтобы она мечтала, чтобы это именно я прятал лицо в ее волосы, чтобы именно я клал руку на ее спину. Я, я, я.

Я испугался собственных бешеных, безнадежных желаний. И я поступил именно так, как поступает испуганный двадцатидвухлетний парень. Просто слинял. И перестал ходить на общие вечеринки.

Я прекратил отвечать на сообщения Кам, сначала веселые, но становившиеся со временем все более встревоженными. И на сообщения Вика тоже. Чувство вины, что я испытывал по отношению к своему приятелю, скручивало мне желудок, отсутствие Кам в моей жизни погрузило в отчаяние. Я зарегистрировался в «Тиндере». Я постоянно с кем-то встречался. Проводил время за выпивкой и слишком короткими ночами с девушками, которые ничего для меня не значили. Это продолжалось долгих два месяца. Два месяца, пока от Кам не пришло сообщение — в пятницу ближе к ночи. В тот вечер я сидел дома, чего со мной не бывало уже давно. Конечно, у меня были планы, дерьмовые, как обычно, но все перевернулось в тот момент, когда я взглянул на экран смартфона и увидел ее сообщение.

Кам:

Я рассталась с Виком.

Прочитав сообщение, я должен был бы позвонить другу, чтобы убедиться, что он в порядке. Это же мой лучший друг. Я должен быть с ним. И я точно не должен был приглашать его бывшую, бросившую его десять минут назад, к себе. Но мне было необходимо ее увидеть, немедленно. После долгих недель молчания я почувствовал, что смогу наконец смотреть на нее собственными глазами, а не глазами Вика, прожигавшими мне затылок. Я не подумал о последствиях. Я не мог думать ни о чем ином, кроме того, что, если я не увижу Кам прямо сегодня вечером, меня разорвет на части. Я был еще молод. С тех пор я многое узнал о разных вещах. Она приехала ко мне и вела себя спокойнее, чем я ожидал. Она не выглядела заплаканной, хотя была бледнее обычного, как если бы пережила шок после несчастного случая. Я выдал ей бутылку пива и извинился за отсутствие в доме чистых стаканов. Я тогда жил в маленькой квартирке без посудомоечной машины. Она улыбнулась и ответила, что ей в любом случае больше нравится пить из бутылки. Но мы не напились, не такой это был вечер.

— Я не знаю, что тебе сказать, — признался я наконец.

Это прозвучало странно — мы пили пиво из бутылок в полной тишине, и мне, наверное, должно было быть не по себе, я должен был чувствовать взвинченность, а был спокоен как никогда, впервые за последние месяцы. В конце концов молчание прервала Кам.

— Я не уверена, что это была удачная идея — прийти сюда.

— Нет?

Мне стало больно. Я бы хотел, чтобы у нее все было в порядке. Она, должно быть, прочитала это на моем лице. Она сделала большой глоток, пиво почти закончилось, и я достал еще пару бутылок. Я, наверное, не лучший в мире спец по утешению, но с алкогольными запасами у меня все в порядке.

— Нет. Но тем не менее я пришла.

Я понял, что она имела в виду: Вик был бы раздавлен, если бы узнал, что она у меня. И еще я понял, что я тоже сыграл свою маленькую роль в этом разрыве. Услышав эти ее слова, я почувствовал, как желчь подступила к горлу. А ведь я был очень осторожен. Я отдалился от нее еще два месяца назад, не дав воли порывам сердца и тела, не дав им разрушить мою дружбу с Виком. И вот куда это меня привело: сижу на захудалой кухне и утешаю бывшую друга, только что пославшую его куда подальше. Девушку, на которую я за это даже злиться не могу.

— Ты, наверное, права, — обронил я небрежно.

— Ты это прекрасно понимаешь, ты ведь сам меня позвал.

— Да, потому что я дурак.

Она пожала плечами с угрюмым видом:

— Мне так не кажется…

Я опустил глаза. Я подумал о Вике, о том, как он сидит одиноко у себя дома. И мой желудок завязался в узел.

— А что случилось?

— Я совершенно уверена, что ты не захочешь это знать, — бросила Кам.

Она посмотрела мне в глаза, и я почувствовал, как ее взгляд проникает глубоко внутрь меня, просверливая дыру. Мне удалось пробормотать:

— А на нынешнем этапе… Он вообще как?

Я должен был спросить хотя бы из вежливости. Ее взгляд стал холодным, как вода в озере зимой, и такого же цвета.

— Скорее всего, вполне соответствующе твоим ожиданиям.

— Он не догадывался?

— Я думаю, что вряд ли…

Нервничая, она прикусила большой палец. Казалось, она сказала не все. Я ждал, что Кам продолжит, и не знал, что ответить, — было ощущение, будто у меня на глазах в реальном времени происходит катастрофа. Смотреть на это не было сил, но я не мог отвести взгляда.

— На самом деле кажется, что только он один и не догадывался, — добавила Кам. — Думаю, скорее он даже знал, что рано или поздно это случится, но не верил, что прямо сейчас.

— Все было так плохо?

— Да, было ужасно.

— И когда это началось?

Она прекратила жевать палец.

— Когда ты пропал.

Она не посмотрела мне в глаза, когда произносила эти слова. Я глубоко вздохнул и тоже отвел взгляд. Мне показалось, что я задыхаюсь, как будто в моем теле закончился воздух, мои легкие сжались под мощным ударом «это твоя вина». В тот момент, если бы мне не было так страшно, если бы я мог знать, какое важное место Кам займет в моей жизни, я бы поднял глаза на нее и бросился к ней. Я бы коснулся ее скул, которые мне кажутся красиво очерченными, а ей — огромными, я бы пробежался пальцами по ее телу, которого я столько раз мечтал коснуться. Если бы я знал в тот момент, что отказ от этих прикосновений может означать, что я не смогу этого сделать никогда, я бы осмелился. Но я не знал, боялся и надеялся, что еще можно помириться с Виком. Только потом я узнал, что Вик был уверен в том, что Кам изменяет ему со мной, и что, несмотря на все мои попытки, он меня так никогда и не простит.

— Что же ты молчишь? — пробормотала она.

Я действительно уже довольно долго таращился в стол.

— Я не знаю, что сказать, Кам.

— Так зачем ты меня позвал сегодня?

— Чтобы узнать, как ты.

— А, понятно…

Не смотреть на нее ни в коем случае, иначе все пойдет не туда.

— Я думала… ну…

Она колебалась. Сейчас или никогда. Если бы я промолчал, если бы позволил ей говорить, неизвестно, чем бы все кончилось. Мне стало страшно. И я взглянул на нее.

— Ты что же думаешь, Кам? Что ты придешь сюда и я брошусь на тебя как ни в чем не бывало? Он же мой лучший друг.

Я увидел, как она глубоко вздохнула, как от ее щек отхлынули последние капли крови. Я понял, что перегнул палку. Стул издал чудовищный скрип, когда она встала. Даже сегодня мое сердце падает, когда я вспоминаю, как позвал ее к себе, чтобы потом заставить ее почувствовать себя виноватой в том, что она пришла. Но я жутко растерялся. Единственной причиной, почему я не накинулся на нее с поцелуями, было желание атаковать. Оттолкнуть. И это сработало. Я провожал ее глазами, когда она бросилась к двери огромными шагами, яростными, слишком широкими для ее роста. Я не двинулся с места. Только пробормотал:

— Кам…

В моем голосе не было уверенности. Я выглядел почти довольным оттого, что она уходит. Нет, не то чтобы довольным, скорее, я вздохнул с облегчением. Никогда в жизни я не был таким жалким трусом, как в тот момент. Она обернулась:

— Я не понимаю, что я такое себе придумала. Если б знала, чем все обернется, я бы заставила тебя ждать.

И захлопнула за собой дверь с такой силой, что картонная стена моей квартирки задрожала. Я даже испугался, что она на меня вот-вот рухнет. И это было бы отлично. Я бы и не пытался спастись. Уж если быть трусом, то до конца.

Кам

Когда возвращаюсь к себе, я открываю еще одно пиво и позволяю себе рухнуть на диван в полудраматичной-полунеконтролируемой позе, потому что в глубине души я не уверена, что мне это пиво необходимо. И открываю на телефоне «Тиндер», потому что я тоже дура, потому что гораздо проще общаться с незнакомцами из каталога, чем пытаться понять, что я чувствую к Максу. Я хочу забыть ощущение его теплых рук на моих ногах, огня в животе и чувство, терзающее меня в последнее время, — что это может быть только он и никто другой. Я не могу себе этого позволить, и единственная лазейка, которую я вижу для себя, — как можно скорее найти чьи-то чужие руки, которые сотрут все следы этого вечера на моей коже и в моей голове.

«Тиндер» как раз для этого и существует. В нем полно рук, готовых рассеять плохие воспоминания (часто путем создания новых, еще более неприятных, но это другая история). «Тиндер» опасен для тех, кто надеется отыскать в нем будущее. Но я сегодня вечером хочу лишь немного облегчить настоящее. Мне нужна внушительная доза мимолетных, но жарких ночных развлечений.

У меня случился мэтч на днях с неким Джорданом, когда я пила кофе с Валери. Я даже не посмотрела, как он выглядит. И приятно удивлена, увидев фото, хотя требования к «Тиндеру» у меня весьма и весьма высокие. Я понимаю, что это звучит противоречиво, но я могу объяснить. Если у парня на странице только фотки — не мое. Если мне приходится угадывать, кто он на групповом снимке среди восьми парней, — ни за что. Если он «прошел школу жизни», носит цепь на шее или поднимает средний палец на камеру — это категорическое нет!

Но вернемся к Джордану. Двадцать три года, блондин с темными глазами, одет нормально (без вызывающего V-образного выреза на груди), без татуировок на видных местах, фото с обнаженным торсом в зеркале отсутствует. Он не выглядит здоровяком, но хорошо сложен. Учится на инженера, любит спорт на свежем воздухе. И совершенно не похож на Макса — это главный критерий.

Более-менее деликатно завязываю с ним беседу — вечереет, мне надо отвлечься, да в конце концов, просто плевать, что он может подумать.

Камилла:

Ты похож на парня, который утешит девушку, попавшую в беду.

Мне кажется, что так я кажусь забавной, оригинальной и интригующей. Я бы себе ответила. На всякий случай отправляю сообщение еще двум парням. Конечно, это выглядит немного жалко, но моя цель — избежать перспективы валяться пьяной на диване и сокрушаться по поводу разрушенной жизни, поэтому надо так надо.

В конце концов именно Джордан первым мне и отвечает. Это хорошо — у меня хорошие предчувствия по его поводу. Парень номер два был рыжим, номер три — с зелеными глазами. Они слишком напоминали ту реальность, от которой я хотела бы сбежать.

Джордан:

Все зависит от экстренности помощи. Если речь идет о проколотом колесе, банке с огурцами, которая не открывается, или даже проблемах с электричеством, то я точно тот, кто тебе нужен.

Забавный, кажется, неглупый и пишет без ошибок. Наверное, он даже слишком хорош для того, что мне нужно сегодня вечером; это как купить бутылку дорогого шампанского, чтобы отметить четвертое место, но имеет же девушка право побаловать себя иногда, верно?

Камилла:

Я правильно понимаю, что ты готов только к ручному труду?

Джордан:

Я все-таки предпочитаю понимать, что ты задумала, прежде чем согласиться… Я работник квалифицированный и не бросаюсь на задачи, пока не пойму, что удовлетворю клиента 😉

Окей, Джордан быстро все понимает. И говорит на одном со мной языке.

Камилла:

Как думаешь, я смогу позволить себе твои услуги? Я студентка.

Джордан:

Я пользуюсь спросом, и мои услуги недешевы, но я всегда приветствую честный бартер.

Я задумываюсь, что он имел в виду, заявляя «мои услуги недешевы». Мне сразу хочется показать это Максу. Он бы развеселился. А может, и наоборот.

Камилла:

А расскажи-ка об этом поподробнее, тот, кто решает проблемы.

Джордан:

#инженер

Камилла:

Что же ты делал сегодня вечером, месье инженер?

Джордан:

Ждал, когда ты наконец напишешь.

Камилла:

Как деликатно, вау.

Джордан:

Не переживай, иногда во мне просыпается такое 😉

Спустя два часа и полбутылки пива я вылезаю из его постели и собираю разбросанную по комнате одежду. Джордан спит как младенец, открыв рот. Он предложил мне остаться ночевать и даже сходить утром позавтракать в маленькое уютное кафе на углу, совсем не дорогое. Я поблагодарила его за заботу о моем студенческом бюджете, но добавила, что далеко не все готовы на столь щедрый бартер, как он. Он весело рассмеялся и похвалил яйца бенедикт из того кафе. Я не знаю, на самом ли деле он был готов отправиться со мной завтракать — я со вчерашним макияжем, с помятыми волосами, и он с тайным сиянием на лице, как у всех парней, одержавших накануне победу… Я немножко даже верю, что и правда собирался, но в то же время надеюсь, что все-таки нет. Да, потому что так я выгляжу не такой «гадкой» в собственных глазах; и нет, потому что я все-таки не настолько эмоциональная пофигистка, чтобы не бояться разочаровать другого человека.

Так или иначе, но мне удалось сделать вид, что я сплю, и позволить ласкать мне спину с нежностью, неожиданной для партнера на одну ночь.

И надо отдать должное Джордану, он оказался в точности таким, как писал: одновременно вежливым и диким. Это не был лучший секс в моей жизни, но, если бы не полное отсутствие чувств, мог бы быть. Джордан оказался настоящим джентльменом, который знал подход к девушкам, но любви не было — для нее нужно время, а я его дать не готова.

В «Убере» я обнаружила два пропущенных звонка от Макса, и внезапно у меня навернулись слезы. Я списала их на влияние алкоголя, хотя к тому моменту уже начала трезветь. Убрала телефон в сумочку. Но теперь я хотя бы не ощущала больше ни рук Макса, ни его запаха повсюду. Все было очень странно, как будто я стала кем-то другим, незнакомым. Рациональная часть меня пришла на помощь: Макс мне никто, он не мой парень, и я не должна чувствовать себя виноватой. У меня полное право наслаждаться кайфом, который принесли мне кожа и член Джордана. Я понимаю: это звучит грубо, и мне не нравится формулировка. Это был чистый секс ради секса, и совершенно не нужно приукрашивать, делать вид, что это не просто способ получить порцию адреналина, чтобы забыть все, что меня мучает. Проблема в том, что, как правило, это все никогда не длится достаточно долго, этот экстаз от секса, поцелуи не дают забвения. Подобный секс как успокаивающая мазь: снимает зуд, но не лечит болезнь, проникшую глубоко.

А моя болезнь — это Макс. И она пустила корни так глубоко, что я никогда не смогу ее вылечить.

Макс

Я изменил своей бывшей лишь один раз. Я ненавижу вспоминать об этом и себя за это ненавижу. Когда это случилось, между мной и Флоранс уже давно все было не очень. Впрочем, если подумать, я не знаю, было ли когда-нибудь между нами «очень». Мы познакомились на последнем курсе. Она училась на связях с общественностью, как и я. И будет враньем, если я скажу, что меня привлек ее ум. Фло была настоящей роковой женщиной. Она недавно приехала из Франции и завоевывала сердца и тела всех парней на кампусе. Для меня она стала вызовом.

В первый же день моего последнего года в универе, едва войдя в аудиторию, я увидел ее. Она сидела на первом ряду, аккуратно положив тетрадку на парту и терпеливо ожидая начала занятий. Ей было плевать на парней, пытавшихся спрятать свое возбуждение под слишком маленькими партами. Справа и слева от нее было свободно. Ее красота почти пугала, и она прекрасно осознавала производимый ею эффект. Понимала, что на нее все смотрят. Я улыбнулся про себя и твердо решил это изменить.

Без колебаний я подошел и уселся рядом. Я не поздоровался и начал переписываться с другой девушкой, так чтобы она увидела, что я пишу, когда глаза ее машинально бы уткнулись в мой телефон — так всегда бывает, когда сидишь рядом. Я почувствовал на себе ее заинтересованный взгляд, она несколько раз посмотрела на меня, но я сделал вид, что не заметил. Не посмотрел на нее ни разу. Я отлично выучил этот прием еще во времена Стефани.

Подготовительный период продлился три недели, из расчета лекция дважды в неделю. Я заметил, что по понедельникам она приходила со стаканчиком латте, а по средам без. Однажды в среду я пришел с латте в руке. Не говоря ни слова, я поставил стаканчик с кофе прямо перед ней и снова увлекся телефоном. Я думаю, ей пришлось подбирать челюсть с пола — так она была поражена. А в следующий понедельник она принесла мне кофе. На стаканчике был написан ее номер. Мы отправились вместе выпить — она оказалась намного круче, чем я предполагал. Я был приятно удивлен тем, что самое прекрасное в ней скрывалось от людских глаз, и не заметил даже, как пролетел вечер.

В тот первый вечер мы даже не поцеловались. Я проводил ее до дома, хотя она жила довольно далеко от меня. Она наклонилась, не сводя с меня взгляда из-под длинных ресниц. Я уже был готов сдаться, но смог удержаться в последний момент, поцеловал в щечку и ушел. И поблагодарил силы небесные за прошлый опыт, поскольку спустя пару минут после моего ухода она написала:

Флоранс:

Я думала, что ты меня поцелуешь. Я немного разочарована.

Макс:

Ты думала, я такой доступный? Я почти оскорблен.

Флоранс:

Доступный, конечно. Ты думаешь, мы недостаточно возбудились?

Макс:

О нет. Это только начало.

Мы переспали две недели спустя. Было довольно эпично.

Из всех девушек, с которыми я имел дело, Флоранс была той, ради которой я приложил больше всего усилий. Поэтому мне казалось логичным удерживать ее возле себя. К тому же она была красивее всех на курсе. У меня не было причин искать кого-то еще. Но я никогда ее не любил по-настоящему. Я был к ней привязан, я ее хотел, но наши отношения научили меня отличать любовь от желания. Мы полагаем, что это просто, однако это намного труднее, чем кажется. Желание взаимозаменяемо, универсально. Хотеть можно нескольких девушек одновременно, но любить можно лишь одну. Вероятно, существуют люди, которые могут, но я не из их числа. Я не мог бы изменить любимой, хотя той, которую просто хочу, — вполне.

Что я, впрочем, и сделал. Всего один раз. Вот черт, ведь я ненавижу это, быть этаким мачо. Парнем, предавшим свою девушку. А если совсем по-честному — меня мучает, что Кам до сих пор об этом не знает.

Это идиотизм, правда? У меня были сотни возможностей рассказать ей правду, мы обсуждали эту тему — не моей верности, а верности вообще — так часто, что не сосчитать. Я знаю, что Кам уже пережила измену, и знаю, что это для нее верность очень важна. Я не хочу сказать, что это не важно для меня, просто у нее это по-другому. Существует два клуба: клуб рогоносцев и клуб счастливых безрогих. Когда тебе ни разу не изменяли, кажется, что это все пережить — раз плюнуть, не задумываешься о доверии к миру. А когда пережил измену, то знаешь точно, что изменщик забрал с собой частичку этого доверия и на ее месте осталась незаживающая рана. Я совсем не хочу, чтобы Кам знала, что я забрал у Флоранс частичку души, которую потерял, которую так и не смог вернуть. Она слишком хорошо думает обо мне, и мне совсем не хочется разрушать этот образ. Сделала ли эта измена, пусть и единичная, меня хуже? Похоже ли это на утраченную девственность? Всего один раз — и все кончено, все потеряно, слишком поздно? Я не знаю. Кам смогла бы найти ответ, точно, но я так и не решаюсь ее спросить. Мне проще не знать ответа, чем рискнуть потерять ее доверие.

Я даже не уверен, знает ли Флоранс, — я расстался с ней, не рассказав правды. Возможно, она что-то и подозревала. Если бы это все что-то для меня значило, если бы я любил ту девушку, возможно, я бы и рассказал об этом Фло. Я бы, наверное, чувствовал себя обязанным признаться ей в измене. Но это был совершенно дурацкий поступок, бессмысленный: незнакомка в баре, порванный лифчик, мимолетный перепихон в туалете. Это было некрасиво и глупо. Скорее чтобы попробовать забыть Кам, чем сделать больно Флоранс. Мне кажется, что в подобной ситуации мы говорим правду скорее чтобы снять с себя вину, чем из уважения к тому, с кем встречаемся. И я думаю, что Флоранс эта самая правда не особо и была нужна, ведь я с ней и так собирался расстаться. Я предпочел нести чувство вины сам, а не вешать на нее дополнительное бремя страданий. Это не бог весть что, но лучшее, что я мог сделать.

Я часто успокаиваю себя мыслями о том, что изменил бывшей всего разок, а потом вспоминаю о моей переписке с Камиллой, всех тех признаниях, что я бы никогда не сделал Флоранс. И понимаю, что это все было намного серьезнее, чем разорванный лифчик девчонки, имя которой я даже забыл спросить.

Кам

С Виком у меня были самые длительные отношения. Когда я об этом думаю, мне трудно объяснить даже себе, почему мы так долго продержались вместе — больше года. Конечно, я знаю, что я несправедлива к этой истории. Всегда нелегко признаться, что с тем, с кем ты расстался, тебе было хорошо, — это же выглядит как твоя неудача, разве нет? Было бы все хорошо — оно бы не закончилось.

Я не сразу поняла, что в наших с Виком отношениях были и хорошие моменты, что я не напрасно тратила время; надо признать, что в них было место и любви, но ее больше нет. И далеко не сразу я поняла, что все-таки любила Вика по-настоящему, на осознание этого у меня ушло почти столько же времени, как на осознание того, что я перестала его любить. Я училась на последнем курсе, когда мы начали встречаться. После переезда два года назад в Квебек я встречалась с разными парнями, но мне никто еще так не нравился, как Вик. Хотя он был не совсем в моем вкусе: одевался в модные бренды, на предплечье у него была татуировка, и стричься он ходил в барбершоп. На первое свидание он пригласил меня в бар пить шампанское. Я ненавидела такое так же сильно, как он это все любил. Весь вечер он был в ударе, громко говорил, махал руками. Мне было весело, хотя на выходе из бара очень тихий внутренний голос прошептал: ничего не получится. Вик только что заплатил за выпивку столько же, сколько я тратила за целый вечер в ресторане в Альме. Мы явно были из разных миров, и я сказала себе, что перезванивать не стану.

Мы пошли к его машине мимо продуктового магазинчика, на ступеньках которого сидел бездомный. Я начала рыться в карманах в поисках мелочи, но Вик остановил мою руку. Я замерла — не могла поверить, что парень, только что потративший кучу денег, чтобы поразить девушку, хотел помешать мне отдать мелочь нищему. Я уже собиралась послать его подальше, но тут произошло кое-что. Вик заговорил с мужчиной. Конец осени, но погода стояла прекрасная, мы никуда не спешили. И он говорил с бездомным заинтересованно: узнал, что его зовут Анри, что он работал компьютерным техником, но ему не повезло и он потерял работу; что у него есть дочка, с которой он не виделся несколько лет, она студентка, изучает медицину и он ею очень гордится. Это был прекрасный, но очень грустный разговор. Прежде чем уйти, Вик зашел в магазин и вышел оттуда с сэндвичем, отдал его Анри, а Анри обнял нас на прощание.

Сев в машину к Вику, я первая проявила инициативу — я его поцеловала, страстно, в губы. Он взял мое лицо в свои руки и отодвинулся немного.

— Что? — спросила я.

Я была слегка взволнована — мне редко приходилось делать первый шаг.

— Ничего. Я только хочу рассмотреть тебя получше, чтобы запомнить.

Я рассмеялась.

— Ты пытаешься поразить меня романтикой?

— Нет, но прекрасные моменты бывают в жизни так редко… Надо ими наслаждаться.

Потом я поняла, что в нем так меня привлекало: он умел удивлять. Он не переставал удивлять меня и на первом свидании, и потом, в первые месяцы отношений. Но проблема оказалась в том, что постоянно удивлять невозможно, особенно в повседневной жизни. И в какой-то момент Вик забил.

Вик не был моим первым любовным горем (мне и до него доводилось страдать от разбитого сердца), но расставание с ним стало, конечно, самым опустошительным. Не потому, что я хотела бы, чтобы все пошло по-другому — он и я уже давно, по сути, были не вместе, — но из-за всего, что я потеряла, когда наша любовь рухнула. После Вика я поняла, что мы встречаемся не только с человеком, но и с его семьей, друзьями, теми людьми, что вращаются как планеты вокруг солнца. Поэтому, когда я ушла от него, я рассталась одновременно и со всем кругом знакомств, который был с ним связан. Это пережить труднее всего. Я поняла, почему некоторые пары сохраняют отношения, несмотря на то что не очень счастливы. Они остаются не ради друг друга — они их сохраняют ради того, что образовалось вокруг.

Не менее трудно признать, что я бросила Вика, надеясь, что у меня что-то выйдет с Максом. Конечно, он не был единственной причиной. Поначалу мне нравились энергия и непосредственность Вика. Он умел быть разным — городской парень, активист, модник. Но мало-помалу он успокоился, как-то размяк… Год спустя огонь угас, и нас связывала только нежная дружба, сохраняющаяся, когда все остальное уже потеряно. Вик стал удобным, а поскольку комфорт — враг страсти, а я не из тех, кто может жить без нее… Потом, уже в самые последние месяцы, начались приступы ревности, сменявшиеся вспышками былой страсти, словно последние спазмы агонии, сотрясающие умирающего. Вик пытался зацепиться за меня, за нас. И чем сильнее он цеплялся, тем хуже мне становилось и тем сильнее я хотела сбежать. Куда угодно, лишь бы не в его объятия.

Иногда я спрашиваю себя, что бы случилось, если бы я не убежала в ярости от Макса в тот вечер, после разрыва с Виком. Если бы я набралась чуточку терпения. Если бы я получше узнала Макса. Я надавила на него, а сегодня я уже отлично знаю — это последнее, что нужно сделать, чтобы добиться от него чего-либо. Он должен чувствовать, что инициатива исходит от него.

Я не была готова к тому, что случилось потом, пару недель спустя. Я изо всех сил удерживала себя от желания написать ему, потому что после нашей последней встречи не могло быть и речи о том, чтобы сделать первый шаг. Я довольно долго держалась, хотя и ненавидела себя за это. А потом, однажды утром, встав с постели, я увидела сообщение от него в мессенджере. Мне не хотелось получать это сообщение в соцсети, потому что я не могла не прочитать его немедленно, и он сразу же узнал бы об этом. И я понимала, что именно поэтому он соцсеть и выбрал.

Пришлось дрожащими руками и с трясущимся, как зайчик в клетке, сердцем открыть мессенджер. Послание было длиннющим, и это меня не удивило. Макс был единственным парнем, с которым я ни разу не почувствовала неловкости за слишком длинные послания. Это, может быть, и мелочь, но говорит о многом.

Макс:

Привет, Камилла. Привет, Кам. Камилла, я серьезно, и письмо мое это подтвердит, но это не про нас, как мне кажется. Ты наверняка считаешь меня заносчивым идиотом, потому что я использую местоимение «мы», я же так резко отверг это «мы» в тот последний раз. (Но ты же всегда мне говорила, что я немного зануда, поэтому, по крайней мере в этом, ничего не изменилось.) Я хотел написать тебе с того самого вечера, но никак не мог найти правильные слова. И я не знаю, понравится тебе или нет, что я напишу. Но после моего провала тем вечером я все-таки решил рискнуть. Не знаю, что тебе еще такое сказать, точнее, я не знаю, как это тебе сказать. Мне тебя очень не хватает. Вика тоже не хватает, но с ним вряд ли удастся наладить отношения. Я знаю, что тебя это больше не касается, но мне все еще очень трудно воспринимать вас по отдельности. Я только понял (я слегка тормоз в таких вопросах, прости), что мне очень грустно терять его, а терять тебя мне намного грустнее. Это странно — с тобой мы знакомы всего ничего, а Вика я знаю тысячу лет. Если честно, после всего, что произошло, я не думаю, что мы смогли бы быть вместе, ты и я… по крайней мере прямо сейчас. Это было бы настоящим предательством, чересчур для такого короткого срока. Но я хочу тебя видеть, разговаривать с тобой… я просто хочу, чтобы ты была в моей жизни. Мне хорошо с тобой. Наверное, это звучит эгоистично, для тебя этого недостаточно, а может, я напридумывал себе бог знает что, а на самом деле ты хотела всего лишь дружить. Тем лучше, если это так. (На твой взгляд, я достаточно искренен? Я работаю над этим.) И наконец — я скучаю. Я хотел бы пойти с тобой выпить кофе. Или пива? Пиво — это ведь по-нашему. Окей, мы выпьем то, что выберешь ты. Нам даже не обязательно что-то пить, можем и поесть. Ты понимаешь, о чем я? Мы будем делать то, что нравится тебе, Кам. Я бы хотел, как в первом классе, кинуть в тебя бумажным шариком с запиской, в которой бы написал: «Я хочу, чтобы мы снова стали друзьями, ты не против?» И надо было бы просто поставить галочку возле «да», я ужасно волнуюсь, но знаю, чего хочу. Ну, что скажешь?

Я несколько раз перечитала его сообщение. Я пыталась понять чувства, что раздирали мое сердце, словно корабль, раскачивающийся в бурю на огромных волнах, то пьянящих, то пугающих. Макс скучал, Макс хотел меня — но не как возлюбленную. Во всяком случае, не сейчас. Могла ли я оттолкнуть его? Может быть, навсегда?

В конце концов я поддалась зову сердца. Оно звало меня громче всех. И я ответила.

Кам:

Да.

И потом добавила:

Кам:

Моя жизнь тоже становится лучше, когда ты со мной.

Это было самым важным на тот момент.

Макс

После фиаско на нашей мексиканской вечеринке я дал ей сутки, чтобы успокоиться. Да и мне надо было прийти в себя, само собой. На второй день новостей от нее по-прежнему не было, это меня беспокоило, но я заставил себя держаться. На этот раз я не чувствовал за собой никакой вины.

Я понимаю, что после ее разрыва с Виком именно я наложил запрет на что-то большее между нами. Конечно, теперь очень трудно отыграть назад и объяснить, что я был неправ, потому что слишком гордый и особенно потому что понимаю, как я ее обидел, оттолкнув. Это для меня очень непросто, ведь с тех пор, как я познакомился с Кам, ее обижали не раз — другие парни, не особо уделявшие ей внимание, они просто «пытались», чтобы посмотреть «а что будет». Часто все заканчивалось тем, что Кам плакала у меня дома, злясь на всех мужчин на свете, кроме меня. Всякий раз, глядя на нее, я говорил себе, что не смог бы сделать хуже, чем вся эта череда придурков, но в то же время боялся, что и сам не очень хорош. Я все время боюсь оказаться не на высоте в целом, но особенно в отношении Кам. Я знаю, что я могу быть лучше всех этих ее парней, хотя и не уверен, что не причиню ей боли.

Ну, по крайней мере именно так я думал до недавнего времени. Не так давно я понял, что, может быть, мог бы стать ей ближе наконец или что мое желание быть с ней сильнее, чем страх быть отвергнутым. Но я не знаю, как можно все это ей объяснить, чтобы она не запаниковала. Чтобы она мне поверила. Кам мне доверяет, но мне кажется, что все, что касается нас, она уже давным-давно похоронила. И причиной тому был я сам, я прекрасно сознаю это, но это не делает горькую пилюлю менее горькой.

В понедельник я решил все-таки позвонить ей после работы. Я набрал ее номер один раз, второй — она не отвечала. Она меня игнорирует. Но она знает, что я намного упрямее ее. На двенадцатый раз она сняла трубку.

— Серьезно?

— И тебе добрый вечер.

— Я думала, что после одиннадцати звонков ты поймешь, что мне нечего тебе сказать.

— О, блин, ты прямо считала?

На другом конце провода тишина. Я догадался, что она улыбается.

— Ты побил рекорд.

— Я знал. На десятый я засомневался — вдруг ты больше никогда не ответишь.

— Ну хотя бы засомневался, уже что-то.

Опять повисла тишина, не то чтобы совсем уж неловкая, но от нее веяло холодом. Ну не совсем холодом, скорее все-таки прохладцей, несмотря на все несказанное между нами, временно гасящее обычную взаимную химию.

— А что ты делала?

— Я пишу. Ну, типа пробую писать.

— Мемуары?

— Нет. Рассказ. Но это ого-го.

Меня всегда забавляет ее способность вставлять в обычную речь разговорные словечки. Кам умеет говорить красиво — вряд ли бы ей предложили докторантуру, если бы она выражалась как на базаре, но я люблю иногда ей напоминать, что девушку из озера вытащить можно, а вот озеро из девушки — вряд ли.

— Ну ты хотя бы пишешь. Это круто, кажется, я очень давно не читал твоих историй.

Мне ужасно нравится, когда она позволяет мне заглянуть в эту интимную сферу ее жизни. Читая тексты Кам, я угадываю ее в каждой строчке. Это не обязательно что-то автобиографическое, но текст говорит ее голосом, это ее настроение, ее слова, ее порывы, ее размышления. Она вкладывает частичку души в каждую фразу, и это чувствуется. Я думаю, такое свойственно хорошим писателям.

— Ну, это потому, что я давно не писала чего-то, что стоило бы прочесть.

— Тебе не нравится, потому что получается дерьмо или потому что там много про меня?

Я хотел пошутить, но выходит неловко. Кам замолкает ненадолго, а потом отвечает:

— Я не знаю. Честно, я не знаю, что тебе ответить. Я говорю сейчас не о рассказе.

— Я знаю, но раньше это не мешало тебе разговаривать со мной.

— Об этом мы довольно редко говорили.

— Действительно. Но ведь все бывает в первый раз?

— Если начистоту, то это уже… второй? Третий?

— Да, знаю, но я пробую дать нам шанс.

— Ты говоришь про нынешнюю ситуацию или вообще?

Я снова улыбаюсь — мне всегда нравилось ее чувство справедливости.

— Подходит для всего, мне кажется.

— Видишь ли, это меня и мучает, Макс.

— Что?

— Эта твоя двусмысленность.

— Почему моя…

Она тут же обрывает меня:

— Ты комментируешь это наше «мы», но всегда как-то уклончиво. Ты говоришь туманными фразами, хочешь, чтобы я поняла что-то, что ты не готов произнести вслух…

— Кам…

— Нет. Я не знаю, что происходит, но когда мы встречаемся, это как… как… ну я не знаю…

— Ты позволишь мне сказать?

— Ну да.

— Это как тогда?

На другом конце провода молчание. Она закрыла глаза и грызет заусенец на большом пальце, чешет в затылке. Я ее не вижу, конечно, но уверен, потому что ее я знаю лучше, чем себя самого.

Ну почему все так сложно? Это же должно быть так просто — влюбиться. Но с Кам проблема не в том, чтобы влюбиться, это не про влюбиться. Я ее уже люблю. Влюбиться просто, главная трудность — не убиться насмерть, вот это реально проблема. Мы боимся именно этого. Я боюсь переломать все кости, когда все пойдет не так и, естественно, по моей вине. Я боюсь разбить ее хрупкое тело, разбить, потому что не могу вырастить ей крылья.

Она так и не ответила, и отсутствие ответа говорит о многом. Я добавляю совсем тихо:

— Мне плохо, Кам.

— Я знаю. Мне тоже.

— Мы можем дать себе еще немножко времени?

Тишина. Сердце тяжко стучит у меня в висках. Ее тоже, тихонько.

— Боюсь, что мы уже слишком много его дали друг другу.

Кам

На улице дождь, нудный октябрьский дождь. Как раз под мое настроение. Кафе переполнено, я ничего не успеваю. На липких столах копятся грязные чашки, и мне начинает казаться, что все это никогда не кончится.

— Все в порядке? — спрашивает Джонатан, бариста, с которым мы сегодня работаем.

— Я в тоске.

— Проклятая творческая меланхолия.

— Ну, чтобы считаться творцом, надо что-нибудь создать.

— Ты же пишешь диссертацию, разве нет? Не все сразу, красотка.

Он подмигивает мне и направляется вглубь кафе — убрать со столов, пока я стараюсь нарисовать листочек из молочной пенки в какой-то по счету кофейной чашке (сердечко я не потяну).

Я знакома с Джонатаном с первого дня работы в кафе. Он действительно хороший парень и стал мне со временем настоящим другом. Мы с ним ходим иногда выпить пива вечером после смены, и он всегда приходит мне на помощь, когда я в таком настроении, как сегодня. Он знает, что я вообще склонна к депрессиям, но принимает меня такой, какая я есть.

Впервые он меня увидел в таком состоянии, скорее всего, после разрыва с Виком. Тогда я переживала довольно мрачные времена. Макс остался в моей жизни, но совсем не так, как я бы хотела. Я привыкала к этой новой дружбе, пыталась удовлетвориться тем, что могла получить, хотя это было очень непросто. Я никак не могла привыкнуть любить, не будучи с ним во всех отношениях. Чтобы заполнить пустоту внутри, я пыталась найти взамен любви хотя бы немного тепла в объятиях разных незнакомцев.

Поначалу это было не так уж плохо, я встречалась с парнями в барах, обменивалась с ними парой слов поверх стаканов, которые они же и оплачивали, потому что так положено, а потом мы прыгали в такси, изучали друг друга в постели в течение нескольких часов, и на рассвете я возвращалась домой, чувствуя одновременно и опустошенность, и наполненность. Быстрый и доступный способ, как замотать изолентой протечку на трубе, но он сдирал с меня кожу маленькими лоскутками. Конечно, в конце концов я убилась об стену. В моем случае стену звали Яном.

Я встретила его в одном из баров, как и всех остальных. Тем не менее в тот вечер в его объятиях я вдруг ощутила нечто новое, тепло, которое не обжигало мою обнаженную кожу, в отличие от многих других. Может быть, он как-то особенно смотрел мне в глаза в момент близости или очень нежно гладил по волосам после жарких объятий. Ян был сама нежность, по крайней мере сначала. Он не просил меня остаться на ночь, но так крепко прижал к себе, что я глубоко заснула, не успев даже подумать. Потом я поняла, что это не было романтикой — та простота, с которой он решил за меня, что я останусь у него в ту ночь. Просто Ян был не из тех, кто спрашивает.

Мы встречались с перерывами около трех месяцев. Летняя любовь, столь же яркая и несерьезная, как костры в ночь накануне Иванова дня[4]. И не менее опасная. Никогда раньше я не испытывала такую животную страсть и такую ярость. Он врал, как дышал, так бесстыдно, что я начинала сомневаться в самой себе. Моих подруг он сводил с ума, Макса довел чуть ли не до безумия. В какой-то момент я даже подумала, что дружба с Максом не переживет всех взлетов и падений нашей с Яном любви. Я называю это любовью просто потому, что не могу подобрать подходящее слово. Макс же называть это любовью отказывался. Он ненавидел любые проявления Яна. Но я говорила себе: «Он отказался от меня, тем хуже для него». Это было не самым лучшим утешением, поскольку Ян заставлял меня страдать. Ян с этими его огромными черными глазами всегда знал, что сказать, чтобы заставить меня остаться. Он знал, как сыграть на моем сострадании, моей чувствительности и моей неуверенности, чтобы привязать к себе. У Яна были восхитительно нежные руки, когда они лежали на моих бедрах, я не могла поверить, что они точно так же держали и бедра других девушек. Он обладал потрясающей способностью заставить меня поверить, что я единственная, и было вдвойне больно осознать, что я стала лишь одной из многих.

С Яном я утратила наивность, а вместе с ней и большую часть доверия к людям. Прежде всего я перестала доверять самой себе. Мне удалось-таки вырваться из этой истории одной августовской ночью, поклявшись себе никогда больше не иметь дела с мужчиной, способным увлечь меня в омут.

Макс был готов его убить. Похоже, прямо по-настоящему убить. Я заметила это в глубине его зеленых глаз, блеск холодной ненависти, который я не хотела бы увидеть еще когда-нибудь. Я заявилась к нему в три часа ночи, буквально сбежав от Яна. И я почувствовала всю силу его заботы и стремления защитить меня и решила в тот вечер, что хватит. Это было намного больше того, что многие люди обычно получают от жизни.

Джонатан кладет руку мне на плечо и вырывает меня из потока мыслей.

— Эй, все окей? Ты будто где-то далеко.

— Да, все в порядке.

И впервые за сегодня, отвечая на вопрос, что все в порядке, кажется, говорю правду.

Макс

Однажды я снова встретился с Виком, примерно год спустя после их расставания с Кам. Я в свое время много раз пытался связаться ним, но он упорным молчанием дал мне понять, что говорить со мной не желает.

Я сидел в пабе после концерта андерграундной группы, которую продвигала моя компания. Облокотившись на стойку, я слушал рассказ басиста вполуха, поскольку, если честно, мне не особо нравилась их музыка и мне было наплевать на их источники вдохновения, к тому же мне строила глазки высокая рыжая девушка возле машинки для изготовления попкорна. Я допил пиво и решил использовать разговор с музыкантом для подката к девчонке — она была похожа на красоток, которые хвастаются перед друзьями тем, что переспали с настоящим певцом, пусть даже этот певец и был уже старым пердуном. Она бы вполне могла сказать, что трахнула администратора, потому что солист группы предпочитал точно не женский пол. И плевать, что я не был их администратором и занимался только промоушеном. Глядя на то, как она, уставившись на меня, жевала трубочку от коктейля, можно было догадаться, что удовольствие получили бы все.

Но тут на стойку прямо передо мной внезапно приземлился стакан виски. К стакану прилагалась рука, соединявшаяся с плечом, на котором сидела шея, а на ней находилась… голова Вика. В другой руке он держал второй такой же стакан. Я на секунду замер, но потом спросил:

— Стакан мира?

Я не решался прикоснуться к выпивке, хотя она вроде недвусмысленно предназначалась именно мне. Вик сделал глоток, посмотрел мне в глаза взглядом человека, сознающего, что все под контролем. Смесь спокойствия и высокомерия. Он и правда владел собой; я же был не в той позиции, чтобы вести переговоры.

— Я еще не решил.

— Можешь не спешить. Несколько минут ничего не решают.

— И то верно.

На самом деле в такой большой деревне, как Квебек, умудриться до сих пор не встретиться было настоящим чудом или результатом нечеловеческих усилий с его стороны. Хотя мы и получили дипломы и больше не рисковали пересечься в университете, тусовались мы в одних и тех же местах, ходили в одни бары и кафе. Мне часто приходило в голову, как же сильно он должен был изменить свою жизнь, чтобы случайно не встретить Кам или меня. Она тоже больше его не видела. Вик заблокировал нас в соцсетях. Наши общие друзья набрали в рот воды. Тем не менее до меня дошел слух, что он много путешествовал, кажется, по Латинской Америке. Я не имел права вдаваться в подробности, судя по всему. Мне повезло больше, чем Кам; меня держали на расстоянии, но тем не менее я мог общаться с общими друзьями. Кам же полностью исключили из круга общения.

Прошел целый год. Весь год я задавал себе вопросы, которые оставались без ответов. И вот он стоял передо мной — волосы слегка отросли, плечи стали еще шире — и предлагал выпить, будто мы только вчера расстались. Я вдруг почувствовал, что моя спина взмокла от пота. И заметил, что рыженькая перекинула все свои усилия на басиста. Вик предложил:

— Пойдем сядем где-нибудь наверху?

Я взял стакан и пошел за ним, подальше от бара, подальше от басиста. Я понимал, что грядет разговор, в готовности к которому не был так уж уверен, несмотря на то что ждал его уже давно. Я был в панике. Все, что я в течение года собирался сказать ему, перемешалось в голове. А с другой стороны, я доволен тем, что он застал меня врасплох: если бы я знал заранее, что встречу его, то, скорее всего, просто бы не пришел.

Мы сели за высокий столик друг напротив друга. Я сделал большой глоток виски. Вик пристально смотрел на меня, практически не мигая. Было непривычно сидеть вот так напротив него и чувствовать себя не в своей тарелке. Мне стало грустно оттого, что мы больше не помолчим вместе, как раньше.

— Рад тебя видеть, — сказал я, чтобы немного растопить лед, к тому же это было правдой.

Он мой самый старый друг, первый настоящий друг со школы, парень, с которым мы многое прошли. Пусть это прозвучит глупо и сентиментально, но я никогда не переставал скучать по нему, с того самого последнего раза, когда мы виделись.

— Я тоже, хотя это меня и удивляет.

— Удивляет, что рад?

— Ну, не сказал бы, что прямо-таки рад.

Он улыбнулся уголком рта, своей обычной улыбкой а-ля Вик. Напряжение слегка спало.

— Old habits die hard.

— That’s what they say[5].

Мы одновременно сделали по глотку виски. Я бы, конечно, предпочел, чтобы он заказал мне пива, это позволило бы мне чаще отпивать из кружки, чтобы растворить все комки из слов, что застревали у меня в горле, однако следует признать, виски всегда был именно нашим с ним напитком. Меня тронуло, что он подумал об этом.

— У тебя накопились вопросы, — наконец прервал я молчание.

Он засмеялся, но смех прозвучал фальшиво.

— Да, есть парочка.

— Ну ладно, давай. Мы же наконец встретились, что уж.

— Действительно.

Он рисовал стаканом круги на столе, оставляя мокрые следы на темном дереве. Я упорно рассматривал эти пятна, стараясь не встретиться случайно глазами с Виком, когда он задаст мне вопрос, которого я так боялся.

— Скажи, Кам изменила мне с тобой?

Мне бы хотелось, чтобы он задал этот вопрос по-другому — я предполагал, что он спросит, спал ли я с Камиллой. На такой вопрос мне ответить было бы гораздо легче: секс — это черное или белое. Чуточку переспать с кем-то невозможно. Но понятие верности носит намного более интимный характер, более изменчивый.

— Я не спал с ней, Вик.

— Я спросил не об этом.

Я попробовал было уклониться от прямого ответа, прекрасно понимая, что это не сработает. Вик сам научил меня избегать прямых ответов, еще в те времена, когда наш неотразимый тандем охотился по барам. Не такие уж давние события, но они казались чем-то очень далеким.

— Тогда выражайся конкретнее.

— Обманывала ли она меня с тобой? Это ведь так просто, нет?

— Ну ты же знаешь, что это субъективно. Когда ты так спрашиваешь, ты вроде как подразумеваешь, что ответ должен быть хотя бы частично «да»?

Я одним глотком допил свой стакан и сделал официантке знак принести нам еще.

— Между мной и Кам всегда было что-то.

— Я знаю.

— Ну окей.

— Но я хотел бы понять, что это за что-то.

— Ну, я тоже. Я не могу объяснить. Между нами какая-то химия. Мне никогда ни с кем не было так хорошо. Ты понимаешь, надеюсь, что я хочу сказать…

— Ну да, конечно, понимаю, — заметил он сухо.

Я умолк и позволил опьянению затуманить мой мозг. Может, мне не надо было пить второй стакан после всего этого, но я вцепился в него, как утопающий в спасательный круг, стоило официантке поставить его передо мной.

— Ты знаешь, мне кажется, я все это знал еще тогда, — добавил Вик после долгого молчания.

По идее, он должен был бы тоже уже ощущать на себе последствия двух стаканов виски. Или ему пора бы прекратить врать самому себе. Скорее всего, все сразу.

— Я же видел, как она на тебя смотрела, прямо как на какого-то сраного супергероя. Никто и в подметки тебе не годился — самый крутой, самый юморной, такой весь из себя. Я ведь пытался, но…

— Вик…

— Нет, выслушай меня. Я все это ношу в себе уже целый год.

Я молча поджал губы. Можно говорить все что угодно, спал я с его бывшей или нет, но я был перед ним виноват. Я любил его девушку. Это не менее ужасно, чем если бы я с ней спал. Даже, наверное, хуже. Хотеть кого-нибудь — это вне нашей власти. Это химия, примитивный инстинкт. Но любить кого-то — значит стремиться проводить с ней как можно больше времени, хотеть понять и узнать получше, желать ее не только как грудь, попу или ноги. Пытаться понять ее сущность. А это требует времени — понимание.

— Я старался не замечать это все, что было между вами. Я пытался быть лучше тебя, показать, что могу ей дать больше, чем ты.

— Например, что?

Мне не следовало задавать этот вопрос, но моя гордость была задета.

— Семью, детей, что-то серьезное, стабильное.

— А ты думаешь, что я не способен предложить ей что-то подобное?

— Ну, я не утверждаю, что ты не способен, но ты же не хочешь на самом деле. Это все не в твоем стиле.

— А тебе не кажется, что это и не в ее стиле?

Я чувствовал себя не в своей тарелке. Я немного нервничал, моя гордость была уязвлена. Я хотел доказать ему, что знал Кам лучше, хотя на самом деле мне бы следовало промолчать. Надо было выслушать упреки и оскорбления смиренно, дать ему высказаться. Он заслуживал этого, учитывая обстоятельства. Я думал, что Вик разозлится, начнет со мной спорить. Но он внезапно отвел глаза и грустно улыбнулся, так что мое сердце разбилось на две половинки, на две равные части, оставшиеся у меня в грудной клетке.

— Именно так. Только когда я понял, что на самом деле только толкаю ее к тебе, до меня дошло. Вместе вам было лучше как раз именно потому, что то, что ты не мог ей предложить, ей и не нужно. Ты помнишь, каким я был до встречи с ней?

— Да.

— Я был таким же, как ты. Беззаботным, легким на подъем, все такое. Но она меня изменила, она заставила меня пустить корни, я стал деревом. Но я забыл, забыл, что она-то была птичкой.

Это было прекрасно. Вик всегда был поэтом, поэзию трудно заподозрить в богатеньком наследнике, всячески демонстрировавшем свое происхождение. Я всегда завидовал его таланту. Но не заметил, что он тоже завидовал некоторым моим качествам.

Я хотел было сказать ему, что он ошибается, что все совсем не так, но слова застряли у меня в горле. Мы слишком хорошо друг друга знали, чтобы врать самим себе. Вик отодвинул свой стакан и встал.

— Я надеюсь, что она счастлива с тобой, она этого заслуживает.

Я с удивлением посмотрел на него.

— Мы не вместе, Кам и я…

— Чего?

— Мы не встречаемся.

Он уставился на меня, а потом помотал головой:

— Ну что за хрень.

— Прости?

— Какой бред!

— Да о чем ты?

Он положил руку мне на плечо и крепко сжал его.

— Расслабься, Макс. Как пострадавшая сторона, я мечтал, что хотя бы вы что-то получили.

Он убрал руку и пошел к лестнице. Перед тем как спуститься, обернулся.

— Твой отец, наверное, прав в конечном итоге. Ты вроде бы такой умный чувак, но порой как настоящий тормоз.

Это было последнее, что он мне сказал, перед тем как разорвать наконец ту прочную нить, что соединила нас когда-то.

Кам

Однажды вечером, во времена, когда мы с Виком еще были вместе, я переписывалась с Максом, воспользовавшись тем, что Вик в тот день работал допоздна. Делать это рядом с ним было уже практически невозможно. Я прекрасно понимала, что мы с Максом не обсуждали ничего такого, но Вик становился все более мрачным, наши с Максом отношения все сильнее его раздражали. Я старалась избегать дополнительных проблем. И, думаю, я все еще пыталась избежать честного разговора с самой собой.

Макс рассказывал мне о Флоранс. Она хотела детей. Она не говорила ему об этом, но он полагал, что это вот-вот случится.

Кам:

А ты не хочешь?

Макс:

Ты мне делаешь предложение?

Кам:

Ну да, конечно. Я хочу, чтобы у тебя были дети. Макс, я так рада, что можно открыто говорить об этом.

Макс:

И я рад. Как приятно быть честным.

Кам:

Выходит, ты тоже хочешь детей, но только не собственных?

Я видела, как на экране появлялись и исчезали три серые точки — он писал и переписывал ответ.

Кам:

Я задала плохой вопрос?

Макс:

Ты всегда задаешь хорошие вопросы. И проблема отчасти в этом.

Кам:

Проблема?

Мое сердце вдруг забилось быстрее. Я не очень понимала почему. Я просто чувствовала, что все пространство между нами начало заполняться невысказанными словами.

Макс:

Забудь.

Кам:

Это не круто.

Макс:

Я знаю, что не крутой.

Кам:

Неправда, ты ужасно крутой. (Ты не имеешь права меня упрекать, что я этого тебе не говорила.)

Макс:

Ты меня плохо знаешь, я непременно использую это против тебя.

Кам:

Даже если я тебя очень-очень попрошу?

Макс:

Ты мне строишь глазки на расстоянии?

Кам:

Я томно прикрываю глаза ресницами, чуть-чуть наклоняюсь…

Макс:

Ты наклоняешься?

Кам:

Чтобы ты увидел мое декольте. Я же знаю тебя, одних красивых глаз тебе не хватит.

Макс:

Ха-ха-ха-ха, черт, как я тебя люблю.

Я зависла. Он впервые сказал мне это. Я понимала, что это была шутка, отпущенная просто так, что я была девушкой его лучшего друга, так что чисто технически он, в принципе, имел право сказать мне это, ведь он, по идее, должен был видеть во мне сестру, а сестру любить положено. Но я-то отлично знала, что он во мне видел отнюдь не сестру.

Я уже хотела ответить саркастическим комментом, попытаться увести разговор в сторону, когда он вдруг написал.

Макс:

Фло уже идет, я тебя оставляю. Мы должны непременно сегодня вечером ВМЕСТЕ приготовить блинчики с начинкой 🙄

Макс:

Ну, Кам?

Кам:

Чего?

Макс:

Я не думаю, что хотел бы иметь детей. Ни с Фло, ни с кем-то еще, и даже с тобой не хочу… Я не уверен, получится ли из меня хороший отец.

В то время я только начала понемногу понимать глубину пропасти между Максом и его отцом. Я собиралась написать ему, что это неправда, что он делает проекцию или что-то в этом роде, коммент, который заставил бы его заскрипеть зубами и улыбнуться одновременно, но он вновь меня опередил.

Макс:

Макс: Наши с тобой бебики были бы мимимишными, кстати.

Я ничего не ответила, я не знала, что еще можно добавить, я ведь была полностью согласна. Я тоже не хотела детей, ни с Виком, ни вообще. Тем не менее где-то в самой глубине у меня возник образ рыженького малыша, с моими глазами, такого крошечного в неловких Максовых ручищах… и он мне понравился, даже очень. Это был первый такой разговор с Максом, который я потом удалила из памяти телефона.

Макс

На работе выдалось спокойное утро, и я роюсь от нечего делать в соцсети. Внезапно получаю приглашение на барбекю у Валери, лучшей подруги Кам. Придется признаться: Валери я не люблю, и она отвечает мне взаимностью. Я даже не очень понимаю, откуда взялась наша взаимная неприязнь. Подозреваю, она злится на меня за то, что я занимаю в жизни Кам слишком много места, заставляя ее тратить время, которое она могла бы провести с большей для себя пользой. Должно быть, она думает, что, если бы не я, они бы с Кам вели одинаковую жизнь замужних дам, живущих в престижном пригороде с супругами и кучей отчаянно носящихся под ногами белокурых детей в белых поло с Мистером Фризом на груди. Валери мечтает о такой же судьбе и для Кам, но, скорее всего, она знает, что этого не будет никогда. Что ее подруга на самом деле мечтает о другом. В конечном счете она не любит меня за то, что, как ей кажется, именно я лишаю Кам всех радостей упорядоченной супружеской жизни, а я ее не люблю, потому что у нас просто нет вообще ничего общего и ни малейшего желания это общее иметь, только Кам нас объединяет.

Тем не менее за годы общения я научился находиться в одном пространстве с Валери, не заводя с ней препирательств, — мы стали взрослее и решили, как родители в разводе, что для ребенка будет лучше (ребенок в данном случае Кам), если мы будем делать вид, что все в порядке. Поэтому несколько раз в год Валери приглашает меня на свои барбекю на заднем дворе, и я всякий раз приглашение отклоняю под предлогом других планов. Это наша с ней негласная договоренность. Но в этот раз, когда Валери из вежливости приглашает меня на «последнее барбекю года» в следующую субботу, я уже почти неделю не видел Кам. Я даже не могу представить, какую физиономию она сделала, получив мой ответ в своей кухне — самый модный лук этого года — в стиле домохозяйки 1950-х. Наверное, просто рухнула со стула — я посмел нарушить наш неписаный договор.

Не проходит и двух минут, как у меня на экране появляется сообщение от Кам.

Кам:

Ты что, заболел? У тебя температура?

Макс:

Мне всегда очень жарко. А что такое?

Вместо ответа я получаю скриншот экрана со списком приглашенных на барбекю. Это не ее скрин — это переписка Кам с какой-то Кудо в группе некоего Роджерса. Я готов поспорить на миллион, что скриншот сделала Валери.

Макс:

Она офигела, да?

Кам на мое замечание не реагирует.

Кам:

А могу я узнать, чем нам придется заплатить за столь почетного гостя?

Макс:

Ну ты мне так давно расхваливаешь ее знаменитые ребрышки, что я решил испробовать их лично.

Кам:

То есть специально из-за ребрышек?

Макс:

Причем неважно чьих.

Кам:

Ты же такое не любишь, красное мясо. А другой причины точно нет? Ты уверен?

Я беру паузу, чтобы поразмыслить над ответом.

Макс:

Слушай, я правда думаю, что в моей жизни многовато свободы. И я такой сказал себе, что надо бы пойти на пару часиков, глянуть, как Валери тиранит своего мужика, — это поможет мне расставить приоритеты.

Кам:

Ты несправедлив. Это не она его тиранит, это просто он подчиняется. Есть нюанс.

Макс:

Какой-то слабый нюанс.

Кам:

И больше ничего?

Макс:

Ну да. И вообще, это мое личное дело. Ты же меня больше не любишь.

Кам:

Как мелодраматично.

Макс:

Были времена, когда я тебе нравился в роли королевы драмы.

Кам:

Ха-ха-ха, Макс, брось, я прямо сейчас расплачусь 😉 Это не потому, что я тебя больше не люблю, ты знаешь.

Макс:

Наоборот, все сильнее любишь?

Кам:

Макс, не играй с огнем.

Макс:

Раньше тебе и это нравилось.

Она не отвечает, причем так долго, что я начинаю думать, не перегнул ли я палку. Вот что случается, когда мы чувствуем себя с кем-то очень хорошо. Мы начинаем думать, что границ больше не существует. Так ужасно, когда тот, другой, вдруг осознает, что ты все рассчитал и ждешь от него определенных действий.

Кам:

Так мы в субботу увидимся?

Макс:

Я заеду за тобой?

Кам:

Нет, не получится, мы увидимся на месте. Я поеду заранее, помогу Валери.

Макс:

Везет, я бы тоже с удовольствием помог Валери.

Кам:

Врун.

Я улыбаюсь, но еще до того, как я успеваю что-то ответить, меня вызывает к себе в кабинет босс, и я спешу отложить телефон. Похоже, день будет длинным.

Кам

К Валери я приезжаю сразу после обеда. Октябрьский ветер хлещет меня по лицу, когда я выхожу из машины, но я знаю, что на заднем дворе, возле огромного гриля будет хорошо. У упорядоченной жизни есть свои преимущества. Валери с улыбкой на губах спешит открыть мне дверь — она одета стильно, но непринужденно. Интерьер дома вполне соответствует облику моей подруги: красиво, спокойно, идеальный порядок. Я догадываюсь, что для большинства людей Валери — воплощение успеха. Знаю, что она считает свою жизнь наполненной, хотя мне это понять довольно трудно. Просто наши представления об успехе диаметрально противоположны. Я никогда не думала о каких-либо традиционных женских ценностях — мне двадцать пять, и я собираюсь еще на пять лет погрузиться в учебу; даже с Виком, самым приземленным моим парнем, я лишь мельком думала о замужестве и детях. А уж идея пустить корни где-нибудь, чтобы остаться там навсегда, никогда не внушала мне оптимизма и даже мешала порой ночью заснуть, когда он начинал строить планы нашего совместного будущего: дом, загородное шале, дети, две недели летом в Олд-Орчард-Бич. А ведь по его словам, якобы именно я внушала ему эти идеи.

Я же думаю, может, он был просто недостаточно хорош, чтобы у меня появилось желание завести внутри себя крошечное существо, или у меня просто от природы нет такой потребности? Мне не нравится думать о том, как бы я реагировала на кого-то, кому бы отдала часть своего тела. Маленький человечек, который был бы частично мною и частично тем, кого я любила, с моими волосами, его глазами, моим характером и его заразительным смехом, амальгама из всего самого лучшего в нем и во мне. Наверное, я трусиха на самом деле, но я не уверена, что мое желание создать крошечное чудо сможет победить страх потерять это счастье. Иногда я даже уговариваю себя, что я слишком долго жила без матери, чтобы быть способной исполнить достойно эту столь сложную роль.

Валери готовит на кухне кебабы и непрерывно болтает. Она наливает нам по бокалу белого, я осторожно режу овощи. Ее голос убаюкивает меня, я слушаю вполуха. Его переливы успокаивают. Жизнь Валери проста: она всегда знает, чего хочет. И это еще одна причина, почему я люблю проводить с ней время. Возле нее сомнения и раздумья куда-то испаряются, и я могу наконец отложить в сторонку все свои тревоги.

— Эй, ты меня не слушаешь?

Она улыбается, ни капли не обидевшись. Убирает кебабы в холодильник и отпивает глоток вина.

— Ты рассказывала про цвет галстуков у шаферов…

— Кам! Это было минут десять назад, не меньше…

— Ой…

Валери смеется, наливает себе еще немного вина и предлагает мне, но я отказываюсь. Я хочу встретить Макса с ясной головой. Я нервничаю при мысли о том, что увижу его сегодня. Такого со мной давно не было, и это странно.

— Черт, а ты собиралась вообще поговорить со мной о том, что на барбекю приедет Макс?

Вал направляет на меня свой знаменитый «инквизиторский» взгляд.

— Я надеялась, что не надо будет…

— Ну, ты меня плохо знаешь.

— Да нет, я знала, что поговорить придется. Я имела в виду, надеялась, что для этого не будет повода.

Она ставит бокал на стойку, опирается локтями на кухонный островок прямо напротив меня.

— Ты же знаешь, что я об этом думаю, Кам.

— Но ты не знаешь, что случилось.

— Могу догадываться.

— И какого рода твои догадки?

— Того рода, что Макс никогда бы не согласился прийти, если бы чувствовал себя в чем-то виноватым. Ну не ради ребрышек же он придет, в конце концов.

Мне даже чуточку смешно.

— Именно это он и сказал. Ты знаешь, у вас больше общего, чем ты думаешь!

— Ты.

— Что я?

— Ты. Ты — наше общее, мое и Макса. Практически именно так.

Я знаю, что она права. Макс — свободный, любопытный, непостоянный. Макс — буря в океане. Валери — спокойная, решительная, предсказуемая. Вал — озерные воды. Я должна бы спросить у самой себя, что меня объединяет со столь разными людьми. Без сомнений, каждый из них дает мне что-то свое.

Валери допивает вино и спрашивает:

— Скажи мне одну вещь…

— Что?

— Готова ли ты признать, что я была права? Про вас обоих?

Я задумываюсь, что ответить, хотя в глубине души уже знаю. Я не понимаю, что такое случилось недавно, что наша с Максом дружба вдруг перестала быть устойчивой. Я всегда считала, что если это когда-нибудь случится, то для этого будет серьезная причина, важное событие. Типа того, что Макс, например, встретит девушку, у них начнутся серьезные отношения и он отдалится естественным образом. Я думала, что это будут какие-то душераздирающие вещи, которые позволят допустить, что я уже не занимаю столько места в его жизни, и я осмелюсь сказать ему об этом. Проблема в том, что внешне ничего не изменилось, а мое тело захотело большего и мое сердце тоже. Я не хочу чувствовать себя виноватой в своих желаниях, но не знаю, как вернуть то драгоценное равновесие, которого мы с таким трудом достигли за прошедшие годы. Мы построили между нами столько барьеров, чтобы защитить то, что мы считали важным, и теперь я не знаю, с чего начать. Я боюсь вытащить не тот кирпичик и обрушить все здание.

— Не уверена, что ты права. Я только начинаю подозревать, возможно, это мы были неправы.

Валери берет меня за руку и смотрит с нежностью.

— Называй это как хочешь, красотка, но, если хочешь мое мнение, это одно и то же.

Макс

Дом Валери напоминает дом моих родителей, но куда менее экстравагантный (я даю ему еще несколько лет, прежде чем он достигнет пика роскоши и излишеств). Но вайб совершенно тот же. Все на своих местах, чистота, все вещи по линеечке. Хочется переставить пару книг в библиотеке, перекосить рамку, чтобы ее углы не были такими идеальными. Я не хочу сказать, что это некрасиво, нет; но обстановка слишком безупречна. Я не доверяю вещам, которые кажутся идеальными. А за безупречностью часто таятся всякие секреты.

Мои родители могут послужить тому примером. Они тоже безупречны на первый взгляд. Мой отец — врач, он до сих пор бегает марафоны и часто жертвует на благотворительность. Моя мать моложе его, работает в НКО — неполный рабочий день, в меру, не слишком увлекаясь. Она все еще красива, несмотря на возраст, элегантна и ухоженна. Оба они соблюдают правила своего сообщества, спонсируют несчастного ребенка в Кении или Перу, уже не помню, в какой точно нищей стране, и раз в год ездят в экзотическое путешествие. Они женаты уже более двадцати пяти лет — отношения без сучка без задоринки. Ну, по крайней мере, на взгляд со стороны.

Когда мне было пятнадцать, я однажды застал своего отца с секретаршей. Совершенно дурацким образом — по идее, этого не должно было случиться. Я вернулся пораньше из школы и открыл дверь в его кабинет, чтобы что-то взять, уже не помню что, и обнаружил своего отца удобно устроившимся между ног у Сандрин, его секретарши, которая втихаря уже несколько месяцев делала мне минет. Он не впал в панику, а встал, поправил воротничок рубашки и попросил Сандрин подождать за дверью. Уходя с опущенными глазами, она незаметно потрепала меня по голове. Когда мы остались одни, отец ледяным тоном сказал, что для всех нас будет лучше, если я сохраню это в тайне. Ведь я не хочу сделать больно матери? Она не должна узнать то, что происходило в этой комнате. Но он не обещал мне, что это не повторится. Мой отец никогда не дает обещаний, которые не собирается выполнять. Я ничего не ответил. Я попятился из кабинета и убежал в свою комнату.

Помню, тогда я подумал, что с его стороны это было слишком легкомысленно — поступать именно так, и что вся его ложь непременно к нему вернется бумерангом. Несколько месяцев спустя я решил все-таки рассказать все матери, поскольку чувствовал страшную вину за то, что молчал все это время. Но когда она ответила мне своим обычным спокойным тоном: «Неужели ты правда думал, что мне ничего не известно?» — я понял, как сильно мой отец контролировал все стороны своей жизни и что мы были всего лишь пешками на его шахматной доске фальшивой идеальной семьи. Тогда я взбунтовался. Я отпустил волосы, начал курить травку, слушать метал — на самом деле я не любил эту музыку, но знал, что она вызывает бешенство у моего папаши. Я набил себе тату, а затем пошел на мотоциклетные курсы. Я трахнул на кровати моих родителей одну девушку, потом вторую. Я стремился к хаосу, хотел развеять мираж идеальной жизни, обнаружив ее засаленную изнанку.

Сегодня, конечно, я успокоился, но в душе по-прежнему храню эту боль. Меня трясет от слишком белых, слишком чистых пальто. Таких, как у Валери. Так что все начинается отлично.

Кам

У Валери дома много разных фотографий. Это единственное отступление от лаконичного стиля комнат. Они висят на стенах, на холодильнике, стоят на полках. Одна из них, прилепленная к холодильнику магнитом с Кубы, привлекает мое внимание. Снимок сделан в шале родителей Валери несколько лет назад. Это был праздник Вал, а Дейв, ее парень, ставший теперь ее женихом, организовал ей вечеринку-сюрприз. На фото несколько пар, потягивающих вино на пристани за домом. В центре, в праздничной шляпе, улыбается Валери, а на заднем плане, у воды, стоим мы с Виком. Я смеюсь, а он на меня смотрит. Мы выглядим влюбленными. Это вызывает у меня улыбку — были же у нас с Виком и хорошие моменты. А вода напоминает мне про папу. Мне всегда казалось, что ему хотелось бы порыбачить на озере у родителей Вал.

Странно, но мой отец никогда не был фанатом Вика. Он его не презирал, нет, но он явно не понимал, что я в нем нашла. Мой отец из маленькой деревушки, плотник, простой человек без финтифлюшек. А Вик — богатенький сынок, немного гик, но со всегда аккуратно уложенными волосами. Мой отец никогда не понимал, как кто-то может тратить столько усилий на «такую укладку, по которой не видно, что волосы тщательно укладывали» или на «бритье груди, чтобы вид был как у подростка». Вик удивлялся, как это мой папа может предпочитать обычное пиво O’Keefe крафтовым сортам, которые он предлагал ему попробовать. С самого начала наших отношений я смирилась с тем, что между ними не будет тесного общения. Это не казалось мне чем-то болезненным, просто данность. И это было нормально, мы ведь в итоге не так часто ездили в мои родные места. Похоже, в глубине души я знала, что ничего серьезного у нас с Виком не получится, поэтому не стоило этим и заморачиваться.

В первое Рождество после расставания с Виком я вдруг обнаружила себя на заснеженной дороге в сторону Лаврентийского парка (местные называют его «маленьким парком»), то есть моей малой родины. Я тиранила Макса рождественскими песнями. Он позвонил мне за два дня до этого в полной панике: его родители собирались на Карибские острова, и ему надо было придумать что-нибудь, чтобы избежать совместного путешествия. Моя младшая сестра тоже отправилась в очередное путешествие, куда-то в Азию, и моему папе не хватало хотя бы одного ребенка. Все проблемы были решены за пять минут.

Представляя папе Макса, я волновалась заметно сильнее, чем с Виком. Может быть, потому, что Макс тоже был богатеньким отпрыском, но куда как менее «правильным», чем Вик. Еще и потому, что, когда я сказала папе, что Макс всего лишь друг, он мне не поверил. «Я ни разу не слышал еще о девушке, которая бы привела друга на семейное Рождество. Это что же за дружок такой?» — спросил он меня по телефону накануне. Я ответила просто: «Это такой мой друг, который Макс». Чувствительность и склонность к творчеству явно получены мной от мамы, но готовность тупить — несомненно, отцовское наследие.

— Ты явно нервничаешь, пончик. Ты боишься, что я не понравлюсь твоему папе?

Декабрьское солнце нагревало машину, в салоне было жарко, несмотря на ледяной, казавшийся хрустальным в прозрачном морозном воздухе пейзаж снаружи. По радио Майкл Бубле пел, что пора прижиматься друг к другу, потому что на улице холодно.

— Если честно, немножко.

— Почему? Обычно родители меня обожают.

Я бросила на него сомневающийся взгляд. Он объяснил:

— Я говорю о родственниках в широком смысле, конечно. Как правило, все родители меня любят… кроме моих собственных.

Он весело мне подмигнул. (Мало кто умеет подмигивать так, чтобы не выглядеть идиотом. Макс один из этих счастливчиков.)

— К тому же у меня есть перед Виком одно преимущество.

— Какое?

— Я не сплю с тобой.

Я продолжала смотреть на дорогу. Воздух застыл на мгновение в теплом коконе машины, но момент был упущен. Мы прекрасно умели справляться со всеми двусмысленностями.

Чтобы убедиться в том, что вечер пройдет хорошо, я заранее продумала темы для бесед, анекдоты, игры — весь пакет. Когда мы наконец добрались, Макс пожал руку моему папе, и мужчины оглядели друг друга с головы до ног, как два петуха. Улыбка озарила лицо Макса, когда он заметил нечто в глубине комнаты.

— Неужели это…

Он прорвался в гостиную и присел на корточки возле десятка удочек для рыбалки, составленных в углу. Я не понимала, что так его впечатлило. Но одна из удочек, несомненно, привлекла его внимание. Отец проследил за Максом взглядом, и вдруг в его глазах зажглась искра — он увидел, как Макс перебирает удочки.

— Ты любишь ловить рыбу?

— Does a bear shit in the woods?[6]

— Чего?

— Да, люблю. Я люблю все, что меня отдаляет от мира, города и от моих родителей. Это наполняет мою душу радостью, для описания которой у меня и слов нет. Это какая радость, Кам?

— Эйфория?

— Точно. Мерси.

Это было единственное слово, которое я вставила. Они забыли про меня, вступив в оживленную, подогреваемую время от времени пивом O’Keefe дискуссию о видах крючков и самых лучших местах для ловли форели. Было уже довольно поздно, когда слегка возбужденный Макс вскочил с криком:

— Ах! Я же привез вам кое-что!

— Макс…

Я прекрасно помнила, что моему отцу не понравился подарок Вика в прошлом году. И я очень боялась, что только что завязавшаяся хрупкая дружба с Максом вдруг разрушится.

— Нет-нет, доверься мне, — сказал Макс, пока папа, смеясь, смотрел на меня.

Он достал из рюкзака бутылку виски и поставил ее на стол. Я не знала эту марку, но на лице папы угадывалось, что Макс заработал дополнительные очки.

— Юноша, у тебя хороший вкус.

— Да, мне это часто говорят, — рассмеялся Макс, ставя на стол три стакана.

Для моего организма, и так уже насыщенного алкоголем, виски оказался крепковат. А мужчины, казалось, наслаждались. И мне этого было вполне достаточно.

— А почему ты не встречаешься с моей дочкой, болван? Она недостаточно хороша для тебя?

— Папа!

Я смутилась. Отец с Максом замолчали. И Макс спокойным голосом ответил:

— Это неверный вопрос. Мы оба знаем, что это не так.

— Отлично.

— И потом, Кам… она как радужная форель, которую ловишь в щели между скалами.

Я ничего не поняла, но отец кивнул, как если бы Макс сказал какую-то великую мудрость. И они заговорили о чем-то другом.

Позднее, когда Макс устраивался в гостевой комнате, я рискнула спросить у папы:

— Что это было, про форель в скалах?

Отец улыбнулся одними глазами.

— Твоей маме он бы понравился.

Эти слова застали меня врасплох. Он почти никогда не говорит о маме.

— Правда?

— Да.

Отец продолжил с задумчивым видом вытирать тарелки.

— Всему свое время, — добавил он наконец.

— Почему?

Он поставил в шкаф последнюю тарелку и бросил полотенце на стол.

— Радужная форель. С ней не стоит торопиться.

Макс

Я одиноко доедаю остатки ребрышек, в уголке, опершись на мраморную столешницу в идеальной кухне Валери. Мне не по себе на этой вечеринке, где я явно не в своей тарелке. С трудом сдерживаюсь, чтобы не провести жирной пятерней по стене, помечая территорию. Она бы не упустила возможности отомстить, и я не знаю точно, о ком сейчас говорю — о Валери или о Кам. А может, и об обеих, причина одна и та же. Мне до сих пор не удалось и на минуту остаться с Кам наедине. И в глубине души я начинаю подозревать, что приехать сюда было не лучшим решением.

— Ну что, я была права, а?

Это Валери. Я вздыхаю. У меня сейчас нет ни сил, ни терпения спорить.

— Как всегда, уверен.

— Конечно, только на этот раз я имела в виду ребрышки.

Она уселась прямо напротив меня. Ее щеки порозовели, глаза слегка остекленевшие. Она потягивает вино из бокала.

— Что у вас с Кам происходит?

— Знаешь, я не особо хочу с тобой об этом говорить, Валери, это не твое дело.

В моем голосе звучат нотки раздражения. Кусок падает обратно на тарелку, и я вдруг понимаю, что не голоден.

Я готов к тому, что Валери обидится и выставит меня вон. Честно признаться, это было бы мне на руку. Но нет, она смотрит на меня так, будто я ничего не понимаю. И это одна из ее привычек, которые так раздражают меня в ней; почему я должен постоянно доказывать, что уже большой мальчик? Я стараюсь ограничивать в своей жизни присутствие людей, которые стремятся понизить мою самооценку.

Она отпивает еще глоток вина и, опираясь на локти, наклоняется ко мне.

— Хватит трусить. Я ее хорошо знаю, даже если тебе больно это признавать.

— Это меня не задевает. Но радости не доставляет, да.

Ухмылки по обе стороны столешницы. Расклад меняется. Это странно, но не неприятно. Правда, она упускает один момент.

— Я могу рассказать тебе вкратце, — заявляю я, утирая салфеткой соус барбекю.

— Отличненько, но у меня гости.

Еще один обмен ухмылками. Я не думал, что Валери может быть такой ехидной. Мне она всегда казалась очень прямолинейной, но на самом деле я не так уж много с ней общался, да и не стремился узнать ее получше.

Я рассказываю ей о нашем расхождении, сомнениях, изменениях в наших с Кам отношениях и подвожу итог:

— Я не хочу делать ей больно, для меня это невыносимо.

— Что именно невыносимо? Поконкретней.

Это хороший вопрос. Мне самому непривычно быть столь откровенным с Валери, гораздо откровеннее, чем я бываю с Кам. С Валери это проще, потому что ситуация ее напрямую не касается. Рассказать все Кам так просто не получится, потому что ее ответ был бы важнее моих слов.

— Я думаю, что мне это все так трудно, потому что я ее друг. И я хочу, чтобы у нее было все самое лучшее…

— И ты думаешь, что ты сам для нее не очень хорош?

Мне тяжело это слышать, тем более в такой резкой форме от Валери. Невыносимо сознаться, что я сам примерно то же о себе и думаю. Впрочем, а как оно могло быть по-другому? Все видели толпы девушек, вереницей проходивших через мою постель, не задерживаясь. Я же помню, как находил у них, у всех подряд, кучи недостатков: слишком светлые волосы, огромные зубы или кустистые брови. И понимаю, что сваливал немедленно, как только появлялись малейшие признаки серьезных отношений. Мне противно будет смотреть на себя в зеркало, если сотворю такое с Кам.

Валери наблюдает за мной так, будто читает мои мысли. Впервые я чувствую, что она, похоже, не так уж не права, не доверяя мне. Если даже у меня есть сомнения относительно моих поступков, то как я могу обвинять Валери в том, что она разделяет их?

— Я не знаю, больше не знаю… Другу очень трудно судить.

Валери вздыхает и немного отодвигается. У нее странно сияющий вид.

— Окей, мы должны внести ясность раз и навсегда. Ты ей не друг.

— Прости?

— Ты ей не друг. А я ей подруга.

— Ты о чем…

— Ты дашь мне возможность объяснить, а?

Я замолкаю, и это лучшее, что я могу сейчас сделать, потому что во мне поднимается волна бешенства. Вал быстро говорит:

— Ты всегда думал о ней только как о подруге? И ты никогда не думал, что случится, если ты прикоснешься к ней? Когда она приходит к тебе отпраздновать какое-нибудь событие, тебе никогда не хочется ее поцеловать? Когда она грустит, тебя не тянет погладить ее по голове, по спине, чтобы успокоить? Ты никогда не замечал на свидании с какой-нибудь девушкой, что она милая, но Кам гораздо милее? Что Кам красивее, обаятельнее, что она лучше всех?

Валери замолкает на мгновение, чтобы нанести решающий удар:

— Ты ей не друг, Макс. Я лично никогда о ней так не думала. Вот что такое друг.

Я молчу в ответ не потому, что зол. Я молчу, потому что ее слова застают меня врасплох, и я стою с отвисшей челюстью — она угадала в точности все, что я чувствую всякий раз при виде Кам. Я не догадывался, что Валери такая проницательная. Я считал, что она ничего не понимает в этом. Похоже, я склонен недооценивать людей.

Она смотрит, как я пытаюсь справиться с правдой, которую она только что бросила мне в лицо. Ее щеки покраснели еще сильнее, теперь от порыва… и она добавляет, на этот раз более мягким тоном:

— Я понимаю, что ты боишься не соответствовать… Понимаю.

Я не решаюсь спросить, имеет ли она в виду, что нормально задавать самому себе вопросы или что я недостаточно хорош для Кам. Но я и не хочу это знать, особенно сегодня вечером. В ответ на мое молчание Валери продолжает:

— А она, что она думает? Ты ее спрашивал?

— Не в словах дело.

— Я так и думала. Какие же вы трусы.

— Трусы?

— Ну конечно. Вы думаете, вы такие крутые, свободные отношения, все такое.

Она подражает уличному говору — «та-а-акие кру-у-утые, сва-а-абодные…», но я понимаю, о чем она.

— Вы стремитесь убедить себя, что так вы защищаете вашу дружбу, но где же при этом счастье?

Голос парня, зовущий ее откуда-то со двора, избавляет меня от необходимости отвечать на вопрос. Но прежде, чем выйти из кухни, Валери бросает:

— Подумай об этом, Макс, это все, о чем я тебя прошу. Потом ты волен делать все, что хочешь, но, если интересно мое мнение, в жизни есть вещи, которые не стоит упускать.

И она оставляет меня в одиночестве среди остатков еды и моего экзистенциального кризиса. Но она права на самом деле. И это не про ребрышки.

Кам

Гости уже начали разъезжаться, а я пока уютно устроилась у гриля. На улице холодно, но здесь, возле огня, закутавшись в одеяло, которое мне выдал Дейв, я чувствую себя отлично. Дейв сидит рядом, пьет пиво с задумчивым видом. И я задаю ему вопрос:

— Как ты, не стрессуешь от всей этой свадебной суеты?

Он улыбается.

— Нет. Ну ты же знаешь Вал. На самом деле, у меня и права голоса-то особого нет.

— И это тебя не раздражает?

— Да нет, конечно. Ей нравится, она счастлива. А мне этого вполне достаточно.

Он несколькими глотками допивает пиво и встает.

— И ей наверняка надо помочь с посудой.

Он извиняется и возвращается в дом. Я продолжаю потягивать красное вино, наслаждаясь одиночеством. Я выпила больше, чем собиралась, поэтому останусь ночевать. Алкоголь, похоже, помог мне спокойнее пережить присутствие Макса, которого я старалась весь вечер избегать.

Дверь патио за моей спиной шумно отъезжает. Я даже не поворачиваю головы, чтобы посмотреть, кто это, — я слишком уморилась, чтобы двигаться. Макс садится рядом со мной.

— Надо отдать Вал должное, она умеет закатывать вечеринки.

Я не отвечаю. Макс ерзает на стуле, пытается принять удобную позу. Несколько минут мы молча смотрим на огонь, а потом Макс вздыхает:

— Я скучаю.

— Я знаю.

Я делаю глоток вина, чтобы заглушить слова, которые изо всех сил стараются вырваться наружу. И наконец умудряюсь произнести:

— Я тоже.

— Я знаю.

— И что нам делать?

— Все, что в наших силах.

Я тихонько смеюсь. Воздух пахнет костром и осенью. И мне хорошо. У нас важный разговор, но пока все идет классно. Куда он нас приведет? Без понятия. Макс, уставившись в огонь, продолжает:

— Валери мне сказала, что я тебе не друг.

— Догадываюсь. Она зациклилась на этом с тех пор, как мы познакомились.

— Возможно, она права.

— Прости?

Я поворачиваюсь в его сторону, открыв рот. Макс отрывает взгляд от огня и смотрит прямо мне в глаза.

— Она считает, что я тебе не друг по-настоящему. Что я не веду себя, не мыслю как друг. И я не могу сказать, что она не права. Я тебе не друг.

— Ты не друг или ты не хочешь им быть?

Время и пространство вокруг нас зависли, воздух стал будто стеклянным. Если протянуть руку, я могу до него дотронуться. Но я боюсь пошевелиться.

— Я больше не хочу быть просто другом. Я хочу большего. Я всегда хотел большего.

— Когда-то ты мне сказал прямо противоположное.

— Раньше все было по-другому.

— Ну да, а сейчас все сложно.

— Почему?

— Мы зашли слишком далеко, Макс. Вспомни, что случилось на той неделе: как ты себя чувствовал?

Он снова уставился на огонь. Отблески пламени играют на его лице. Он выглядит сейчас совершенно рыжим и кажется мне невероятно красивым. Это не открытие — он всегда был красивым. Новость для меня — это то, что я наконец позволяю самой себе признаться в этом.

— Все совсем запуталось. Не так, как будто мы просто перестали разговаривать друг с другом. Стало чуть более неловко, чем обычно, но полного разрыва не случилось. А если бы случилось? Если бы все пошло прахом?

— А если бы не случилось и не пошло?

— Понимаю, тебе хотелось бы в это верить, но самое ужасное — мы прекрасно знаем, что не способны толком все это контролировать. До чего мы можем дойти.

Он сжал зубы, кожа на скулах натянулась. Мне хочется прикоснуться к нему, к щеке, к шее, ощутить напряженную мышцу, как она расслабляется под моими пальцами. Но я сдерживаюсь. Я прекрасно научилась это делать.

— Я пришел к выводу, что хотел бы верить в то, что на этот раз все получится. И я хотел бы попробовать.

— Не говори того, о чем будешь потом жалеть, Макс.

— Ну да. Тебе страшно. Мне тоже. Это нормально, я думаю. Но сможешь ли ты жить с этим?

— С чем?

— С этими «если». Мы же с тобой оба одиноки. У нас обоих были свидания и отношения с людьми, которые не имели для нас особого значения. Но что мы будем делать, если это изменится? Сможешь ли ты остаться со мной, если я приведу другую девушку на бранч к моему отцу?

— Без бранчей с твоим отцом я как-нибудь переживу.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

У него в глазах горит настойчивый огонек. Макс редко бывает со мной жестким, только когда понимает, что прав. И я это сознаю в глубине души. Я знаю, что все эти семейные бранчи были бы предательством, если бы проходили не со мной. И что его отец может быть каким угодно нарциссом и уродом, но только я могу подбодрить Макса после встречи с ним! Никто другой, только я. Только я.

— В любом случае я знаю, чего я не переживу. Я не хочу, чтобы кто-то другой пил O’Keefe и говорил о рыбалке с твоим папой. Я этого просто не вынесу.

Он придвигает свой стул к моему и наклоняется. Его лицо вдруг оказывается совсем близко, его рука скользит по моей щеке таким легким движением, что я сомневаюсь, не воображение ли это разыгралось. Сердце скачет так буйно, что, кажется, оставляет в груди синяки.

— Макс…

— Я не собираюсь тебя целовать.

— Ой.

— Я хотел бы тебя поцеловать. Но не против твоей воли. Я поцелую тебя, когда ты будешь готова. И знай, что я смогу ждать еще очень долго.

Он встает и идет к двери. Я прямо жажду его, но не шевелюсь. Это странно — жаждать кого-то. Это гораздо болезненнее, чем хотеть пить. И спонтанно, не раздумывая, я спрашиваю:

— А как ты узнаешь?

— Что узнаю?

Он останавливается и ждет вполоборота. Мне виден только краешек его лица. И этого достаточно, я могу вообразить остальное.

— Когда можно будет поцеловать.

— Я это пойму, и все. Доверься мне.

Кажется, так просто. Довериться, броситься в объятия. Но если бы все было таким простым, проблемы были бы уже давно позади?

Макс

Я всегда любил собак, хотя у меня никогда их не было, ведь это казалось неплохим решением для единственного ребенка вечно занятых и не очень стремящихся проводить с ним время родителей. Я постоянно приставал к ним с просьбами подарить мне собачку, но они вечно находили веские аргументы для отказа: я не буду ею заниматься, собака нанесет в дом грязи, это очень дорого (ха!), и самый веский — что они будут делать, когда она мне надоест? Я устал повторять, что не надоест, но они не верили. Я действительно часто менял увлечения, но с собакой все было бы по-другому: ведь я бы ее любил. Это очередное доказательство того, что мои родители никогда меня не понимали.

У Флоранс был кот. Когда я пришел к ней в первый раз, этот кот лежал на спинке дивана. Он с серьезным видом наблюдал, как я захожу в комнату. Кот был красавцем — рыжий с зелеными глазами. Флоранс подошла к нему и погладила.

— Тебе не кажется, что он похож на тебя? — спросила она улыбаясь.

Я смотрел на кота, прижимавшегося к ней, мурчащего от удовольствия, — я рассчитывал так же приласкать Флоранс в самом ближайшем будущем.

— Я не рыжий, — возразил я по привычке.

Я тоже подошел к коту и попытался погладить его, как это делала Флоранс. Но получил совершенно иную реакцию. Кот весь напрягся и заорал так, будто увидел ходячего мертвеца. Он выгнул спину и ускакал куда-то вглубь квартиры, где спрятался в каком-то укромном углу, о существовании которых обычно знают только коты.

— Какой-то он у тебя не слишком общительный, — заметил я Флоранс раздраженным тоном.

— Странно. Обычно он, наоборот, пристает ко всем.

Но все осталось без изменений. Потом, каждый раз как приходил к ней, я всячески старался обаять ее кота. Поначалу я действительно хотел получить немножко кошачьей любви, но потом мне стало обидно, что я оказался единственным человеком, которого кот не принимал. Вдобавок я не очень привык к тому, что мне говорят «нет», а кот заявил мне категорическое «нет».

Однажды вечером мы смотрели у нее «Нетфликс», и пушистик решил улечься между нами. Как только я сделал вид, будто хочу его приласкать, он мгновенно рванул прятаться куда-то под диван, в панике теряя клочья шерсти. Я только вздохнул от отчаяния. Флоранс улыбнулась:

— Не принимай близко к сердцу. Он мне напоминает тебя.

— Не могу сказать, что польщен…

— Почему?

— Да это не кот, а чума какая-то.

— Он не чума, просто разборчив в своих предпочтениях.

Она посмотрела на меня своими огромными красивыми глазами, и я понял, что она хотела мне что-то сказать. Это было в самом начале наших отношений, мы до сих пор не признались друг другу в любви, и я знал, что слова жгут ей губы. Она продолжала смотреть на меня в ожидании. Но в тот момент я еще не был готов. Вместо признаний клюнул ее в лоб, стараясь вложить в поцелуй всю мою привязанность вместо отсутствовавшей любви. Но этого не хватило. Фло высвободилась из моих объятий и прибавила с той едкостью, которую только она умела вкладывать в свои слова:

— Мой кот никакая не чума. Он тебя бесит только потому, что ты ему не нравишься, потому что в этот раз кто-то выбрал не тебя.

Кам

На следующий день после барбекю у Валери я решила сесть в машину и отправиться куда глаза глядят, просто ехать и ехать. Диссертация меня бесит, работа бесит, Макс тоже, и в конце концов я самой себе стала противна. От себя сбежать трудно. Самым близким к побегу мне показалось просто сесть за руль, никого не предупреждая, не планируя ни направление, ни время возвращения; к тому же это было еще и не очень дорого. Конечно, я бы с удовольствием отправилась загорать на Бали, но не все могут позволить себе стильный современный побег.

Дорога меня успокаивает. Может быть, потому что, когда я была маленькой, папа возил меня гулять на старом пикапе вдоль берега озера: если я плакала и меня никак было не успокоить, помогало только это. А после смерти мамы эти прогулки стали нашим общим ритуалом: моим, сестры и папы. В воскресенье после полудня мы усаживались на единственном сиденье в его «Форде» 1985 года и ехали куда глаза глядят. Папа находил по радио музыку кантри, старую и нежную мелодию, Джона Денвера или Кенни Роджерса, и мы подпевали, путая слова, но зная точно, что музыка рассказывает о проселочной дороге, ведущей далеко-далеко, и о любви как в книжках. Мы ехали вперед, чтобы забыть, что однажды придется вернуться. Мы почти не говорили друг с другом, иногда просто молчали. Мы существовали здесь и сейчас, и этого было достаточно.

Но в конце концов моей сестре все это надоело. Хоть она и была младше, но повзрослела быстрее. Годам к тринадцати-четырнадцати она уже предпочитала походы на пляж с друзьями, в кино с мальчиками, сигареты и коктейли с местными знаменитостями. Да вообще — неважно, чем она занималась, главное, что это никак не касалось ни меня, ни папы. Папа старался изо всех сил, несмотря на трудности общения с дочерью, переживавшей подростковый кризис и выросшей без матери. Я долго обижалась на сестру за то, что она нас бросила, как будто мы не были достаточно хороши для нее. До меня долго доходило, что дружба была ее способом защититься от страха потерять однажды и нас. Моя сестра растрачивала себя на иллюзорные дружеские и любовные связи потому, что боялась сильно привязываться к кому-то одному. Впрочем, она продолжает это делать. Трудно заполнить пустоту, когда ты не очень понимаешь, что вместо нее было изначально.

У меня на самом деле подросткового кризиса не было, только легкая эмо-фаза с большим количество Blink 182 и Linkin Park и лето с жгуче-черными волосами, делавшими меня похожей на Мортишу Аддамс, только не очень секси. Я никогда, в отличие от сестры, не пыталась заполнить пустоту; я знала, что это такое и что заполнить ее невозможно. У меня все было грустнее, но одновременно и проще. Дороги, папы и нежного ненавязчивого бренчания акустической гитары на фоне мне было вполне достаточно.

Иногда я спрашиваю себя, что было бы, если бы моя мама не умерла. Было бы мне проще доверять миру, была бы я готова безоглядно отдавать любовь, не опасаясь внезапно все потерять. Когда я прихожу со всем этим к Максу, слишком просто винить во всем его непостоянство, или его красоту, или всех тех девиц, что побывали в его постели. Правда в том, что я не хочу докапываться до истоков моих сомнений, чтобы отпустить их раз и навсегда.

На самом деле, скорее всего, я не лучше моей сестры. Она пыталась излечиться от своих проблем, окружая себя толпой друзей, путешествуя из страны в страну, бегая с работы на работу, чтобы не остаться наедине со своей болью. Я остаюсь на месте, но тоже бегу по-своему, стараясь не задавать себе болезненных вопросов. Максу я часто говорю, что он должен решить проблему со своим отцом; но я сама тоже должна заняться своими собственными проблемами с матерью. Правда, я еще не готова. Пока нет.

После нескольких часов блужданий по дорогам я возвращаюсь и решаю позвонить Софи по скайпу. Мне так редко удается найти время (скорее, решиться) позвонить сестре, что у нее, когда она появляется на экране, вид крайне удивленный. Гримаса застывает на мгновение на ее загорелом лице, слегка похудевшем с тех пор, как мы виделись. В волосах дреды, на ключице новая татуировка — изящно прописанные слова, которые я не могу прочесть.

— Ты в порядке? — сразу спрашивает она меня.

На самом деле мне надо бы, очень надо, звонить ей почаще.

— Да, конечно! Эй, у тебя новое тату? Папа будет в шоке.

Ее рука рассеянно потирает свежую татуировку.

— И потом ты жалуешься, что я тебе редко звоню!

— Ты права, извини.

— Но правда, все хорошо?

— Да-да, мне просто захотелось с тобой поговорить. Удивительно, дозвонилась с первого раза…

— У меня здесь мощный вайфай. Такое бывает раз в год. Фак, я порчу мир вокруг себя…

— Ты папе звонила?

— Да, но он, похоже, на рыбалке.

— Последняя в этом году.

— Последняя в этом году.

Мы произносим эту фразу практически хором, улыбаемся. Хотя мы и не привыкли в семье к слишком открытым проявлениям чувств, у меня вдруг появляется ощущение, будто я обнимаю мою младшую сестру. Я спрашиваю себя, не связано ли это с моей сегодняшней повышенной эмоциональностью, или меня все еще переполняет желание, и я просто научилась подавлять его, как и многие другие переживания.

— Я о тебе думала сегодня.

Она выглядит удивленной. Как будто это так странно, что я могу думать о сестре время от времени. Мне хочется закатить глаза, но я сдерживаюсь. А то она разозлится, и мы будем дуться друг на друга не меньше месяца.

— За что такая честь?

— Не знаю, ностальгия…

— У тебя вечно ностальгия. На самом деле это тебе следовало бы путешествовать время от времени, это прочищает мозги.

— Ну я не так уж и хочу оказаться однажды с прочищенными мозгами… Это может сказаться на диссертации.

— Ну, избавление от лишней информации не сделает тебе хуже в любом случае.

— Возможно, ты в чем-то и права.

Она улыбается и делает глоток из керамической чашки. За ее спиной огромное окно впускает в помещение ослепительный солнечный свет. Это все, что мне видно.

— А где ты сейчас?

— В Австралии. Тут крышесносно, Кам, тебе бы тоже понравилось.

— А ты скоро вернешься?

— Не думаю. Мне здесь хорошо.

— Ты останешься там?

— Это вряд ли.

— Знаешь, однажды придется где-нибудь остановиться.

В ее голосе появляются нотки раздражения:

— Знаешь, однажды тебе придется привыкнуть к мысли, что я не создана для того, чтобы хоть где-то оставаться надолго.

— Это все только в твоей голове, Со.

— Может, и так, но это не значит, что это все неправда.

Мы замолкаем. С Софи так часто бывает. Мы не можем разговаривать друг с другом, не переходя на взаимные упреки. Я обесцениваю ее жизнь, она не понимает меня, и наши отношения, в отличие от тех, что у нас с Валери или Максом никак не налаживаются. Казалось бы, в семье все должно быть проще. Но, судя по всему, совсем не ДНК определяет способность понимать друг друга. Но вдруг она предлагает мне помощь, чтобы продолжить разговор:

— А как Макс поживает?

Со и Макс виделись всего лишь раз, когда она ненадолго заезжала в Квебек, между двумя путешествиями в Азию. Всего только раз, но этого хватило, чтобы она вбила себе в голову, что мы с Максом созданы друг для друга. И что если бы я не была такой принципиальной и не зацикливалась на ерунде, то можно было бы попробовать. Мы даже поссорились.

«Ты не можешь быть просто его подругой, не позволяя ему при этом любить других девушек», — заявила сестра. Она была права, естественно. Но я ей об этом так и не сказала.

Я пытаюсь казаться невозмутимой.

— У него все хорошо.

— Все такой же красавчик?

— Софи…

— Ну что, уже и сказать ничего нельзя? Как я понимаю, вы по-прежнему не вместе?

— Нет…

— Но у тебя все прошло?

— Не знаю, это все сложно.

— Ну я уже видала парней без трусов, ничего сложного в этом нет!

— В отношениях важна не только эта сторона, Со, — отвечаю я с раздражением.

— Да знаю, чего ты. Я тебя дразню. А если на самом деле, то…

— Что?

Вместо ответа она кусает большой палец, будто раздумывая над ответом. Я знаю этот жест, она ведь в точности как я. Вспоминая маму, я думаю о бессознательном, делающем наше общение с сестрой одновременно и нежным, и болезненным. Я не очень хорошо помню маму, я забыла всякие детали, но всякий раз, как я вижу Софи, мне кажется, что во мне поднимается волна воспоминаний. И я возвращаюсь в прошлое, пусть и на несколько мгновений.

— Что, Софи?

— Ты уже не первый год упрекаешь меня в том, что я сбежала. Я не знаю, права ты или нет, возможно, что и права. Но мне нравится приезжать в новое место, путешествовать. Однако в жизни много способов сбежать. Есть те, кто уезжает на край света, а есть те, кто остается на одном месте. Если ты не перемещаешься, это еще не значит, что ты не бежишь, знаешь ли.

— Знаю, Со. Я работаю над этим.

— Пытаешься не сбегать?

— Да.

Она улыбается, но как-то грустно. Она такая красавица, моя младшая сестренка, даже когда грустная. И она добавляет:

— Ну тогда расскажешь, как это. Я, может быть, тоже попробую однажды.

Макс

Сейчас половина первого, но кажется, уже полдевятого вечера. С самого утра льет как из ведра, я промок по дороге на работу утром, и теперь меня мучает озноб — он не пройдет, пока я не приму горячий душ вечером. Я обещаю себе стоять под кипятком часа полтора как минимум.

Я никогда не понимал тех, кто любит осень. Ну да, шуршащие листья, ну да, яркие цвета. Однако вот что важно: листья становятся такого цвета, потому что умирают. Это не красиво, это трагично. Окей, есть в начале осени две недели, когда пейзаж окрашивается в красный и оранжевый, но разве потом осень не превращается в «Пятьдесят оттенков серого»? И что ее версия «Пятидесяти оттенков серого» — не шикарный том с иллюстрациями, а скорее дешевая книжонка в мягкой обложке?

Осень превращает меня в зануду.

Я доедаю обед прямо в кабинете, я забыл заказать десерт, меня слегка подташнивает от жизни в целом. В кармане вибрирует телефон — это звонит моя мать. По шкале того, чего я хотел бы сейчас меньше всего, ее звонок занимает одно из призовых мест, прямо сразу за аневризмой. И это я еще не погрузился до упора в свою сезонную депрессию, а то шкалу пришлось бы пересмотреть.

Ну это хотя бы не отец. С матерью мне немного проще, хотя у меня нет настроения говорить сегодня и с ней. Правда, звонит она очень редко, поэтому я отвечаю, вдруг случилось что-то и вправду серьезное — у меня еще сохранилось некое подобие совести.

— Алло.

— Алло, Максим, это твоя мама.

— Я потрясен.

Моя мать вечно забывает, что я знаю, кто звонит. Для женщины, настолько одержимой вечной молодостью, это поразительно — как она умудряется до сих пор не научиться обращаться со смартфоном.

— Ох ты. Как твои дела?

Я действительно удивлен. Обычно она переходит к цели звонка без предисловий. Похоже, ей нужно попросить меня о чем-то важном.

— Чего ты хочешь?

— Разве мать не может позвонить сыну, просто чтобы узнать, как у него дела?

— Другая мать может. Но не ты.

— Ты не очень-то любезен.

— Знаю, но я совершенно не изменился со времени нашей последней встречи.

Мелодраматический вздох. Или она так сдерживает улыбку? Наверное, это просто мое воображение. Все что угодно, чтобы скрасить мой день.

— Твоему отцу собираются вручить награду медицинского общества.

— Какой герой.

— Максим…

— Хорошо, не буду. Что ты конкретно хочешь от меня? Поздравительное письмо? Телефонный звонок? Я готов к переговорам.

— Твое присутствие.

Я вздрагиваю.

— Ты многовато просишь.

— Максим, это же твой отец, для него эта награда очень важна, он гордится ею.

— Вот именно, зачем же портить это прекрасное событие присутствием кого-то, кем он точно не гордится?

— Твой отец тобой гордится.

— Послушай, я ведь уже достаточно взрослый? Не пора ли нам прекратить врать друг другу? Кажется, я уже довольно давно перестал верить в Санта-Клауса.

— Ты ошибаешься насчет папы. Он просто не показывает своих эмоций.

— Вау, наконец-то ты открыла мне страшную тайну!

— Максим!

— Ладно… Хорошо, я приду. Когда, куда? В трениках можно?

— Не в эту субботу, в следующую. В замке Фронтенак, и в тренировочных штанах приходить не стоит. Пиджак, галстук, ты же умеешь одеться прилично, если захочешь. И, пожалуйста, возьми с собой Камиллу.

Я потрясен. И нервничаю. Не потому, что не хочу, чтобы Камилла пошла со мной, просто это мне напоминает о наших с ней непростых отношениях; я и так стараюсь не думать о ней каждую минуту…

— Зачем? Она же не моя девушка, ты же знаешь?

— Конечно, знаю, но так все увидят, что у тебя красивая молодая спутница. И к тому же ты с ней ведешь себя приличнее.

— Она делает меня душным?

— Она тебя успокаивает.

— Я ей передам, она будет довольна.

— Так ты ее приведешь?

— Я ее приглашу. Камилла, в отличие от некоторых других женщин, поступает так, как сама считает правильным.

Тишина. Я чувствую, что перегнул палку, и мне жаль, что я не смог сдержаться.

— Это не очень красиво с твоей стороны.

— Согласен, я понял это сразу же.

Я не прошу прощения. Конечно, надо бы, но она и так хочет сегодня слишком многого. И она это прекрасно знает.

— Ладно. Тогда мы вас ждем в восемнадцать тридцать.

— Я постараюсь сделать так, чтобы это были «мы».

— До встречи.

И она вешает трубку. Я отодвигаю еду и скрежещу зубами — есть мне больше не хочется. Смотрю мрачно в окно — дождь усилился, у меня встреча с отцом через две недели. И к тому же мне надо еще как-то уговорить Камиллу пойти со мной.

В такие дни жизнь кажется почти ужасной.

Кам

Дважды мы с Максом были на грани — второй раз, когда он снова проводил Рождество у меня в Альме. Его родители в тот год отбыли на Багамы (если не ошибаюсь). Я призналась Максу, что согласилась бы на его месте потерпеть неудобства, включая и его родителей, если бы это позволило мне позагорать несколько дней в роскошном отеле «все включено». Он возразил, что выслушивать в течение недели нытье папаши по поводу ужасного ассортимента шведского стола и неудобств в огромном люксе не стоит всех шикарных пляжей мира. Мы поспорили о том, как правильно загорать, и я пригласила его вновь к моему папе. Папа наверняка был счастлив, я тоже, Макс был счастлив… что касается его родителей, они вряд ли были в восторге, но тем хуже для них.

Между папой и Максом еще с прошлого Рождества завязалась крепкая дружба — они подписались друг на друга в соцсетях, в моей ленте то и дело мелькали видео глубоководной рыбалки, где они отмечали друг друга. Поэтому в этот раз у меня не было никаких сомнений по поводу приглашения Макса к нам домой, разве что я чувствовала себя немного лишней в процессе обсуждения достоинств пресноводных рыб.

Выходные прошли так же приятно, как и в прошлом году, даже лучше. Папа пригласил Макса покататься на снегоходах, и я, увидев их сборы, поняла, что в определенном возрасте уже не Санта-Клаус будит в мужчине ребенка, а просто перспектива быстро-быстро запрыгнуть в машину, которая делает врум-врум.

В последний день перед тем, как мы должны были возвращаться в город, началась ужасная буря, снежная буря из тех, что заваливают снегом все вокруг так, что кажется, отныне в магазин по соседству можно будет добираться только на лыжах. Электричество вырубилось, вечером мы ели при свечах и пили красное вино, пока щеки и губы не стали красными. Мы с папой и Максом смеялись до слез в доме моего детства. Я давно не чувствовала себя такой счастливой. Поздно вечером папа, слегка покачиваясь, отправился спать, а мы с Максом устроили на полу гнездо из подушек и одеял, усевшись возле камина. Снаружи снег падал огромными хлопьями, внутри было тепло-тепло (я имею в виду не только внутри дома).

Макс назначил сам себя хранителем огня и поддерживал его со всей серьезностью.

— Ну, от холода мы вряд ли умрем, — иронично прокомментировала я его усилия.

— Я думаю, что вполне мог бы жить в лесу.

— Но в лесу у тебя бы не было сухих дров, газет и камина.

Он поворошил еще немного большое полено кочергой, сдвигая его под идеальным углом, и повалился на подушки рядом со мной.

— Ты такая жестокая, — бросил он мне.

Я привстала на подушках.

— Чего?

— Зачем ты всякий раз пытаешься ударить побольнее?

Я ненавижу, когда он так делает — отвечает вопросом на вопрос. Но этим вечером он таки застал меня врасплох. Я не ожидала, что разговор обретет столь… серьезное направление.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я пытаюсь понять, почему ты стараешься быть такой непрошибаемой. Я же знаю, что ты намного мягче, чем пытаешься казаться.

Он положил палец на то место, где мое сердце громко билось под свитером и кожей. И слегка нажал.

— Я не знаю, — призналась я.

Можно было бы ответить как-нибудь саркастически, пошутить, но то, как он смотрел на меня, отбило всякую охоту сопротивляться.

— Я не знаю, откуда это взялось, я даже не знаю, когда стала такой. Я думаю, что в один прекрасный день так мне стало легче…

— Легче?

Макс раскрыл объятия, и я прижалась к нему. Это было совершенно естественно, как отдаться на волю речных вод после долгих попыток плыть против течения. Я чувствовала, как его пальцы скользят вдоль моего позвоночника. Это слегка сбивало с толку, но я готова была говорить всю ночь, если бы это заставило Макса продолжать.

— Я думаю, уязвимость порождала боль, я бессознательно решила, что суровой быть лучше. Что только те, кому я точно могу доверять, увидят мою нежную натуру. Проблема в том, что я порой забываю, что существуют люди, с которыми мне не нужно быть начеку.

— Хм-м-м.

Я пыталась понять, что за узоры он рисует пальцами у меня на спине, но не получалось. Они были похожи на самого Макса: непредсказуемые, меняющиеся. Я на секунду закрыла глаза — огонь камина освещал комнату; запах горящих дров смешивался с запахом Макса, сидевшего совсем рядом, и моя голова кружилась от этого восхитительного ощущения.

— Хм-м-м? Ты бываешь гораздо разговорчивее.

— Я спрашивал себя, не забыла ли ты, что пора уже прекратить защищаться. Возможно, ты скорее боишься того, что кто-то, кому ты доверяешь, тебя бросит.

Я потеряла дар речи, услышав эти совершенно очевидные слова. Макс продолжил, помедлив:

— Кам, ты знаешь, некоторые люди и не собираются тебя бросать. Я, к примеру.

— Прекрасно, что ты так думаешь, но ты же не можешь знать заранее. Моя мама точно не планировала меня бросать.

Он вздохнул, давление его пальцев усилилось.

— Это да, конечно. Но до тех пор, пока это будет в моей власти, я не уйду.

— Почему?

— Потому. С тобой все иначе.

Я повернулась к нему, болезненно вывернув шею, чтобы увидеть его лицо — я не могла пропустить его реакцию на то, что собиралась ответить.

— Да. Но так ведь было всегда?

Он посмотрел мне в глаза так, будто увидел что-то драгоценное. Звучит глуповато, но это именно то, что я почувствовала.

— Да.

Я поняла, что он сейчас меня поцелует. Догадаться об этом довольно просто благодаря физиологическим сигналам: губы чуть приоткрываются, веки закрывают глаза, не до конца, но достаточно, чтобы примериться, сердце начинает биться быстрее. Я говорю о значимых поцелуях, не просто чмоки в баре. Я говорю о поцелуях, которых давно ждешь.

Для нас момент назрел. Более чем.

Но этот момент оказался самым подходящим и для электричества, которое внезапно решило вернуться ослепительной вспышкой яркого света, разрушившей атмосферу близости. Мы засмеялись, поскольку это было и вправду смешно. Мы не поцеловались. Но тело осталось в состоянии готовности. И душа тоже.

Макс

Уже почти год прошел с того дня, вскоре после Рождества, когда я почти завоевал Кам. Ну то есть на самом деле, типа как я прижимаю тебя к двери, срываю всю одежду, ласкаю, пока ты не осознаешь, что это то, о чем ты мечтаешь всей душой. Я понимаю, что все это звучит как мантра сексуального маньяка, но это совсем другое. Я чувствовал, что если наконец осмелюсь, если слегка надавлю, она сдастся. Что она хотела того же, но инициатива должна была исходить от меня. У меня никогда не было проблем с первым шагом с другими девушками. К тому же я начал замечать, что в моей жизни вырисовывалась некая закономерность: стоило мне сблизиться с моими пассиями, как интерес к ним у меня немедленно пропадал. Флоранс была исключением, правда, и с ней я не был полностью поглощен отношениями. Кам же была терра инкогнита, и я ждал подходящего момента, я ждал собственной уверенности, я ждал… на самом деле я даже и не помню точно, чего я ждал, я просто почувствовал, что мне надоело все время ждать.

Я провалил сближение с Кам в пятницу вечером — мы сидели в маленькой пивнушке с Матье и его девушкой Катрин. Кам — напротив меня, Матье наискосок, а Катрин рядом. Мы пили по второй кружке. Атмосфера стала расслабленной, мы шутили и много смеялись. Я то и дело посматривал на Кам и чувствовал себя уверенным, готовым к действиям. Я собирался проводить ее домой, а там найти удобный момент и признаться. Но если бы я знал, что меня ждет!

Все случилось слишком быстро. Мэт рассказывал какую-то историю, что-то весьма драматичное — он всегда любил драмы, — и вдруг Катрин прервала его восклицанием:

— Ксавье!

Мы все одновременно повернулись к высокому брюнету, входившему в бар. Он вертел головой в поисках голоса, который его позвал, и просиял, увидев Катрин. Он подошел к нашему столику, пожал руку Мэту, поцеловал Кэт. Мы с Кам получили по сердечному кивку. Мы быстро поняли, что это был брат Катрин, и она пригласила его присоединиться к нам. Он взял стул и подсел на другом конце стола, сразу заняв очень много места — не столько своими высказываниями, сколько вообще своим присутствием. Он вообще был большой, выше меня ростом, хоть и не шире в плечах. У него были модная стрижка, дорогие очки, квадратная челюсть, бледная кожа и темные глаза. И он смотрел на Кам как-то уж слишком пристально. Парни всегда смотрят на Кам с интересом, но к этому я привык. Неожиданностью для меня стало, что она смотрела на него тоже. Я это сразу почувствовал, и в животе у меня образовалась пустота.

Чем дальше, тем все более лишним я казался себе за этим столом, между двумя парами — уже сложившейся и складывающейся прямо у меня на глазах. Всякий раз, когда Кам смеялась, слишком громко и положив руку на плечо Ксавье, я чувствовал привкус желчи. Я допил пиво и откланялся еще до того, как это могло бы показаться нелепым. С трудом удержавшись от дурацкого комментария по поводу слишком узких штанов новичка.

На следующее утро я получил сообщение от Кам. Я слегка сдулся, особенно потому, что в послании было всего одно слово «Бранч?», что явно свидетельствовало о том, что Кам провела ночь не с Ксавье. Но пыл мой угас не окончательно, я инстинктивно закатывал глаза, когда вспоминал о Ксавье.

Мы встретились в нашем обычном кафе. Кам проскользнула на диванчик напротив меня, ее голубые глаза были окружены тенями, но блестели как-то по-новому. Я уже давно не видел этой искры в ее взгляде.

— Похоже, кто-то с утречка принял таблетку счастья.

Она покраснела.

— У тебя вид, будто ты спала часа три, — добавил я.

— Может, и меньше.

Я почувствовал, как мое сердце замерло, но умудрился сохранить легкомысленный тон:

— Плохая девочка.

— Дурак, мы не занимались сексом!

— А чем?

— Мы болтали, было круто. Есть и те, для кого на первом месте не только секс.

Я улыбнулся, несмотря на привкус горечи.

— Тот чувак так на тебя смотрел вчера вечером, у него в голове явно было желание не только поболтать.

— Может, ты и прав, но мы именно болтали.

— Какая ты скучная.

— Знаю.

Помолчав, я добавил:

— К твоему сведению, для меня тоже не только это важно.

— Что — не только это?

— Секс. Для меня важна не только эта сторона жизни, знаешь ли.

— И что теперь делать?

— Ничего, забудь.

— Ладно.

— Ладно, все. Я говорю всякие глупости, ты же знаешь, что я вечно несу черт-те что.

— И правда…

Она сощурилась, вид у нее был не слишком уверенный. Чтобы развеять тоску, я брякнул:

— Расскажи про твоего нового парня и его слишком тесные штанишки.

Она сдавленно хохотнула.

— Ну конечно. Я была уверена, что ты что-нибудь такое издевательское скажешь! На этот раз даже и для приличия ждать не стал.

— Что ты имеешь в виду?

— Каждый раз, как я с кем-нибудь знакомлюсь, ты обязательно его критикуешь. Марк-Антуан был слишком волосатым, Этьен — пузатым, Ян, уф, Ян…

— Ну, положим, насчет Яна я был прав.

— Ладно, про Яна ты был прав. Но ты понимаешь, что я хочу сказать…

— Да, само собой, но с моими девушками все то же самое. Ты к чему ведешь?

Официантка принесла нашу еду. Нам и заказывать было не нужно — мы так часто бывали здесь, что она знала наши вкусы. Кам отодвинула картошку в сторонку, полила ее соусом и протянула мне упаковку. Наши пальцы соприкоснулись на бутылке, и меня пронзила молния. Мне стало интересно, ощущает ли она то же самое.

— Ты прав. Мои запросы явно менее недостижимы, чем твои.

— А может быть, нам надо их уравнять.

— Тогда мне придется провести жизнь в одиночестве.

— Да ну, я знаю кое-кого, кто вполне бы тебе подошел.

Она склонила голову набок, заинтригованная. Мое сердце билось в груди с такой силой, что казалось, будто его стук слышат все вокруг.

— Ну да? И кто же это?

— Я.

Ее рот приоткрылся. Она заколебалась, но покачала головой.

— Мы оба знаем, что это не серьезно.

— Ты уверена?

— Макс…

— Что?

— Ты всякий раз так делаешь.

— Что я делаю?

— У меня свидание с Ксавье. Позволь мне, пожалуйста. Он милый, мне кажется, у нас может получиться. Мы оба знаем, что всякий раз, как у меня свидание, у тебя включается инстинкт защиты своей территории и ты перестаешь думать, что говоришь.

— Так было не всегда.

— Ну да, я знаю, но то было давно. Теперь я хорошо тебя знаю.

— И теперь, когда ты меня узнала как следует, ты поняла, что я не гожусь?

— Наоборот, ты прямо очень годишься. Но не способен смотреть со мной в одном направлении.

— Должен тебе признаться, у меня небольшое косоглазие.

Она улыбнулась, но немного грустно. Я глотнул кофе. Кофе был очень горячим, но я отпил еще. Я мог бы сказать ей, что хотел близости с ней задолго до ее встречи с Ксавье, но Ксавье не заслуживает внимания. Правда, я очень давно не видел подобного выражения на лице Камиллы, напоминающего счастье.

Я смотрел, как она, рассеянно улыбаясь, ела омлет, и думал, что мое предназначение вовсе не в том, чтобы дарить ей вот такие мимолетные улыбки, которые обречены исчезнуть, ведь я сам так часто создавал и убивал подобные улыбки на лицах встречавшихся мне девушек. Но не этого я хотел для нас с Кам. Я вызывал у нее улыбку ежедневно, уже давно. Наверное, не совсем так, как мне хотелось, но, возможно, мне следовало подумать прежде всего о ней, а не о себе.

Несколько месяцев спустя Ксавье вдруг понял, что не готов: типичная ситуация для парня, получившего свое, но готового сбежать, когда все становится слишком серьезным. Кам вернулась в исходную точку, и я ждал ее там, чтобы в очередной раз собрать осколки. Я убедился, что был прав, сохраняя свою роль друга. А если бы это я был в роли разбивателя сердца, то кто бы помог ей его склеить?

Кам

Примерно полгода спустя после расставания с Виком в кафе, где я работаю, зашла Флоранс. Случайно. Набежала очередь, а она что-то строчила в телефоне, поэтому я смогла засечь ее заранее, чтобы подготовиться. Ее же эта ситуация застала врасплох. Когда подошла ее очередь, она подняла глаза на меню над моей головой и вдруг застыла, увидев меня. По ее лицу пронеслись сразу несколько эмоций, но ни одной положительной. Флоранс поджала губы, в точности как Макс, когда ее изображал. Мне стало смешно, едва я вспомнила эту сцену, и я с трудом, но сдержалась.

Мне повезло: очередь увеличивалась, ей пришлось быстро сделать заказ и притвориться, что она со мной не знакома. Я думала, она выпьет кофе и уйдет, но нет, она демонстративно явилась позаниматься — об этом говорил рюкзак за спиной, и мое присутствие не в состоянии было выгнать ее из помещения. Я могла только позавидовать ее храбрости. Если бы это была я, да хоть трижды мне были бы нужны стол и интернет — у меня бы только пятки сверкали.

Я сделала все, что могла, чтобы не встречаться с ней после обеда, но в тот день клиенты приходили особенно неряшливые, и мне не удалось избежать необходимости убирать со столов в ее конце — на них громоздились кучи грязных бумажных салфеток, чашки, остатки кексов и прочее. Кафе постепенно пустело. Столы совсем рядом с ней я оставила напоследок в надежде, что она уйдет раньше, чем я доберусь до них. Но она не двигалась, и мне пришлось переместить поле уборки совсем близко к ней, надеясь изо всех сил, что она продолжит меня игнорировать. Я сосредоточилась существенно сильнее, чем нужно, на траектории тряпки, по которой моя рука протирала стол, и вдруг она сказала мне в спину:

— Я видела Вика в магазине пару недель назад.

Странный способ завести беседу. Если бы она просто поздоровалась, все стало бы иначе. Но она явно решила не заморачиваться с формальностями. И не оставила мне выбора — я медленно обернулась к ней, с подносом для грязной посуды под мышкой и тревогой в груди.

— Правда? И как он?

— Хреново.

— Ах.

Наш разговор начал походить на облысение: лучше уже точно не будет.

— Ах? Это все, что ты можешь сказать?

— А чего ты хочешь от меня, Флоранс?

Она впервые посмотрела мне прямо в глаза, и ее красота вновь меня поразила. Очень долго внешность Флоранс служила источником моей неуверенности в себе — только очень красивые женщины умеют это делать. Ее золотые глаза, ее прекрасные густые волосы, ее совершенная, как после фотошопа, молочная кожа… Но я научилась с этим справляться. Не только с красотой Флоранс, но и со стремлением Макса встречаться исключительно с красотками. И готовностью красоток, в свою очередь, влюбляться в Макса.

Но в тот день Флоранс была не такой, как обычно. Все такой же красивой, конечно, но более грустной, менее победоносной.

Она наконец опустила глаза.

— Ох, я все знаю, — вздохнула она. Напряжение между нами слегка ослабло.

— Что такое ты знаешь?

— Да-а-а ла-а-адно, — произнесла она с нарочитым квебекским акцентом. — Я все знаю, ты можешь не отвечать. Я еще знаю, что в нашей с Максом истории ты ни при чем.

— Что?

Мне начало казаться, что я тоже выражаюсь довольно туманно, все эти «ой» и «что», но она не обратила внимания на мое косноязычие.

— Ну ты не способствовала, это ясно. Я вдруг поняла, довольно быстро, что он считал именно тебя в своем вкусе и что ему не стоит полностью доверять, нужно быть начеку.

Я вздрогнула.

— Ты же знаешь, что между нами никогда ничего не было?

— «Ничего не было», ну да, — ответила она, делая пальцами кавычки в воздухе.

— Правда, на самом деле ничего.

— Ну если мой парень влюблен в другую девушку, это ведь нельзя считать «ничего»?

— Макс в меня не влюблен.

— Ну продолжайте врать самим себе, как угодно, мне все равно. Меня это больше не касается. В любом случае изменил он мне не с тобой.

Я почувствовала, как на моем лице отразилось изумление, мне не удалось сохранить видимость безразличия.

— Ух, а ты, выходит, не знала?

— Чего не знала?

Она снова вздохнула и начала складывать книги.

— Знаешь, Камилла, Макс никогда не сможет любить одну-единственную женщину. Я это тебе говорю сейчас для твоего же блага.

Она встала и взяла рюкзак. Я не знала, что ей ответить. Я чувствовала себя растерянной, кем-то вроде актера массовки посреди сцены, с этим подносом в руках и измученным выражением лица. Наконец я просто повернулась на каблуках к ней спиной.

— Камилла, подожди.

Я замерла. Вздохнула и вновь повернулась к ней лицом.

— Что?

— Забудь.

— Забыть что?

— Все, что я сказала. Макс правда любит женщин, ничего нового ты не узнала. Но у нас разная ситуация, у тебя и у меня.

— Если честно, я вообще ничего не понимаю из того, что ты хочешь мне сказать, Флоранс.

— Макс меня не любил.

Я в очередной раз потеряла дар речи. Это был день откровений. Ее мраморное лицо не выражало никаких чувств, и это было особенно печально.

— Слушай, но вы были вместе почти целый год.

— И что? Ты думаешь, что время что-то меняет?

— Ну… да?

— А вы с Виком сколько были вместе?

— …чуть больше года.

— И ты любила его все это время?

Добавить было нечего. Она смиренно улыбнулась. Мне хотелось бы сказать ей, что мне очень жаль, что она заслуживает любви хорошего парня, но я промолчала.

— Знаешь… мне казалось, что быть любимой Максом — это что-то невероятное. По-настоящему любимой. Я все перепробовала, чтобы добиться его любви, но у меня не получилось. Может быть, у тебя все будет по-другому.

Я посмотрела на нее, ее шелковые волосы, огромные нежные глаза, элегантный вид. Было невозможно представить, что какой-нибудь парень может устоять перед ее чарами, но то, что этим парнем стал Макс, казалось мне вполне логичным. Он никогда не делал того, чего от него ждали. Почему тогда с любовью должно было быть по-другому? И я ответила:

— Не думаю.

Флоранс пожала плечами.

— Было бы обидно. Макс оказался не очень подходящим для меня, но я не думаю, что он плохой парень.

И она ушла. Больше я ее никогда не видела.

Макс

Жанетт, мать моего отца, всегда была белой вороной в нашем холодном и равнодушном семействе. Она была забавной, циничной, но при этом живой. Она смеялась над всеми, смеялась над реакцией родственников, над тем, как мой отец скрипел зубами, когда она поддевала его во время семейного ужина в роскошном ресторане. Ей нравилось провоцировать.

Я навещал бабушку каждую неделю. А уж по телефону мы с ней говорили практически ежедневно, хотя бы несколько минут. Она держала меня в курсе событий в ее любимых сериалах, а я рассказывал про свидания с девушками. Это ее очень веселило. Она утверждала, что я гораздо забавнее всех персонажей ее любимого сериала «Молодые и дерзкие», вместе взятых. Я в шутку отвечал, что я еще и гораздо красивее. А бабушка отвечала, что однажды я встречу кого-нибудь, кто привнесет особый смысл в мой прекрасный, но очень наивный мозг. Я же со смехом возражал, что мне вполне хватает и ее советов.

Однажды мы обсуждали моего отца, обижавшегося на ее иронические замечания, и она призналась, что не всегда была такой, в молодости она была как моя мать — спокойной, сдержанной, уравновешенной. Позже, когда умер мой дедушка, она решила, что ей надоело осторожничать, чтобы никого не обидеть. Она поняла, что в любом случае кто-нибудь да обижается.

Я спросил ее, почему же она сохранила брак, который давал ей так мало возможности для самовыражения. Бабушка объяснила, что в ее времена она могла быть сколь угодно смелой, но некоторые вещи были под запретом. Я спросил, а почему же моя мать соглашается на такое же? Мне тогда было всего восемнадцать, возраст, когда мы считаем себя достаточно взрослыми, чтобы узнать правду, но пугаемся, когда ее слышим. Бабушка вздохнула и ответила:

— Твоя мать не несчастна, Максим. По крайней мере, не так несчастлива, как была я.

— Но и не счастлива.

Она сделала большой глоток чая, отвела ото лба завитые пряди.

— Не все вокруг стремятся к тому же счастью, что и ты. Для некоторых людей сохранения видимости более чем достаточно.

— Это так грустно…

— Такова жизнь.

Эти бабушкины «такова жизнь» служили весьма эффективным способом прекращения разговора.

Она умерла вскоре после моего двадцать третьего дня рождения от инфаркта миокарда. «Сердечный приступ», — уточнил мой отец по телефону, решив, что я не понял. Я все отлично понял, просто у меня в легких не хватало воздуха, чтобы произнести хоть что-то. А отец сообщил мне это в перерыве между приемом пациентов, когда я ехал в университет на автобусе. Я вышел на первой же остановке и отправился бродить по улицам куда глаза глядят. Я спрашивал себя, а плакал ли мой отец. Как я ни старался, но представить себе его плачущим не мог.

Ноги привели меня в поля Авраама, я написал сообщение Кам, и она присоединилась. Она пропустила лекцию, что не в ее привычках. Цвела весна, трава под моими джинсами была влажной, но я плевать на это хотел. Я почти не чувствовал холодного ветра, дувшего, как всегда, с реки. Моя бабушка так любила гулять здесь — я думаю, что отчасти поэтому я пришел сюда, даже не отдавая себе отчета.

Кам села рядом со мной на мокрый газон. Она не спрашивала, как я, и я это оценил.

— Ты знаешь, что самое ужасное?

Она не ответила, ждала.

— Мне кажется, я никогда не смогу привыкнуть к тому, что больше ее не увижу. Я хочу сказать… бабушка была в моей жизни всегда. Она единственная в нашей семье, с кем мне было хорошо, она принимала меня таким, какой я есть. А теперь я не представляю, как буду жить без нее. Мне бы так хотелось позвонить ей прямо сейчас. Просто чтобы услышать ее голос. Я не знаю, смогу ли привыкнуть к мысли, что ее больше нет.

Кам сорвала несколько мокрых стебельков травы и катала их в ладонях, продолжая слушать. Она раскинула руки, и я наблюдал, как ветер уносит травинки вдаль.

— Ты думаешь, что ты не сможешь, но постепенно все пройдет.

Я чуть было не начал упрямо возражать, но тон ее голоса заставил меня промолчать. Я повернул голову в ее сторону. Она смотрела в одну точку в небе где-то за рекой, на что-то, что уже невозможно было различить. Кам продолжила:

— Сначала ты будешь как будто в трансе. Это не самое худшее, просто как будто оглохнешь на время. Потом постараешься загнать боль как можно глубже, чтобы выдержать похороны и не раскиснуть. Ты будешь доволен собой, горд тем, что не разрыдался, когда все начнут к тебе подходить с сочувствиями. Горд еще и тем, что не дал воли злости. Похороны — это очень тяжко, все так медленно, церемония, неловкие слова… И это будет продолжаться еще некоторое время. Оцепенение, отрицание. А потом, в один прекрасный день, вдруг что-то прорвет оболочку, и все эмоции, что ты хранил в себе, вырвутся разом наружу. Я не знаю, что это будет у тебя — у меня таким триггером стал запах спагетти. Глупо, да. Ты это почувствуешь, Макс. Тут…

Она приложила руку к животу и сжала ее в кулак.

— Тебе будет больно, так больно, будто тебе вырвали все внутренности и оставили одну пустую оболочку. Я хотела бы тебя успокоить, сказать, что больно не будет, но мне кажется, что лучше знать, что тебя ждет. Я бы хотела знать, что меня ждало… что я еще не вышла из темного леса, как я было подумала.

Кам замолкла. Она снова сорвала травинку и начала катать ее пальцами, как будто эти движения имели на нее терапевтическое воздействие. Я сделал то же самое. Не знаю, помогло ли это мне, но хуже точно не стало.

— А потом?

— Потом ты выйдешь на что-то вроде плато. Боль станет не такой сильной, типа зубной, не как от удара ножом. Такая ноющая, но терпимая. Однажды ты заметишь, что прошло какое-то время, а ты не вспоминал о своем горе. А когда думаешь, это уже не так болит. Знаешь… потерять близкого — это что-то вроде ампутации. Ты не сможешь выжить, если не научишься жить без части себя.

Она посмотрела на меня и улыбнулась слабой, но полной нежности улыбкой. Именно тогда я вдруг понял, насколько мы стали близки, она и я. Выпивать вместе время от времени, говорить о желаниях, мечтах — это все у нас было. Но в тот день она открыла мне другую свою сторону, самую беззащитную. Ту, что определяла ее. Я тогда был знаком с Кам еще не очень долго, всего около года, но в тот самый миг понял, что всегда буду с ней рядом. А она со мной.

Я спросил:

— А у тебя кто это был?

Она колебалась, но совсем недолго. Улыбнулась своей полуулыбкой, к которой я только начинал привыкать.

— Моя мама.

Это был первый и единственный раз, когда мы с Камиллой коснулись воспоминаний о ее матери.

Кам

Сидя в такси рядом с Максом, по дороге в замок Фронтенак на ту самую вечеринку в честь его отца, я продолжаю спрашивать себя, в какое дерьмо я вляпалась, приняв приглашение. Я знала, что Макс — ловкий манипулятор, но в этот раз я сама попалась, надо признать. Я утянута в платье, которое позволяет мне вдыхать ровно столько воздуха, чтобы не грохнуться в обморок, — и оно явно не позволит мне проглотить больше пары ложек. У платья еще и огромный вырез впереди, который не даст мне напиться в присутствии самых известных лиц города, если я захочу сохранить остатки самоуважения.

— Я так и не поняла, как тебе удалось меня уговорить, — говорю я Максу в тысячный раз.

— Если честно, я тоже не очень понимаю как, — отвечает в тысячный раз Макс.

Я смотрю на него краешком глаза, в точности как в последнее время делает он сам. На нем серые брюки, темно-синяя рубашка с якорями, красный галстук-бабочка, а пиджака нет, специально — ведь мать накануне просила его быть в костюме. У меня трепещет сердце, когда я вижу его одетым вот так. Судя по его выражению лица, я произвожу на него точно такое же впечатление. Я чувствую странную легкость, когда его взгляд направлен на меня, будто меня надули гелием. Если так пойдет и дальше, ему придется меня удерживать на выходе из такси, чтобы я не улетела.

Я приказываю сердцу успокоиться, потому что боюсь, как бы Макс не услышал его безумный стук о ребра. К тому же, если оно будет так колотиться, мне придется глубже дышать — и могут возникнуть проблемы с платьем.

Несмотря на все мои веские аргументы, сердце не желает меня слушаться. Оно такое же упрямое, как я сама, — мы же одной крови.

— Счет отправим моему отцу, — предлагает Макс, когда мы въезжаем в ворота Святого Иоанна.

— Счет?

— За платье.

Я стараюсь говорить легкомысленным тоном.

— Это старье? Да оно давно мне вместо пижамы.

— Я всегда знал, что ты жуткий сноб, — отвечает Макс смеясь. — Я в любом случае польщен.

— Почему?

Он оглядывает меня с головы до ног, совершенно не стесняясь. Это вгоняет меня в краску, и я надеюсь, что на мне достаточно косметики, чтобы скрыть это. С другой стороны, в этот вечер мне почему-то не кажется ужасным, что он увидит, как я покраснела. Должно быть, это влияние платья. Или недостатка кислорода в мозгу.

— Ну, наверное, я не заслужил пока настоящее первое свидание, но право-то я на него имею!

— Это не первое свидание и не наше.

— А могло бы быть.

Он смотрит мне прямо в глаза, но я ничего не отвечаю. У меня ощущение, будто он зажал мои внутренности своей рукой. На словах это довольно противно, но на самом деле завораживает. Немножко непривычно, как будто он полностью меня контролирует.

Такси останавливается во внутреннем дворе замка Фронтенак. Макс выходит и спешит обойти машину, чтобы подать мне руку. На улице слабый дождь, скорее морось. Он чуть не поскальзывается, открывая дверцу, я смеюсь, беру его за руку, чтобы выйти из машины, и его гигантская ладонь поглощает мою. Его кожа слегка влажная. Моя тоже. Мы оба нервничаем, и это уже очевидно. Причина нервозности — точно не огромная толпа врачей, адвокатов, нотариусов и других важных персон, движущаяся через двор к замку.

Макс

Пока все идет хорошо. Мы с Кам сидим за огромным столом вместе с моими родителями и несколькими уважаемыми людьми с их уважаемыми супругами.

Папаша ведет себя вполне нормально, он всего лишь чуть-чуть более высокомерный, чем обычно. Еда восхитительна. Камилла сияет, как тридцать солнышек, в шикарном вечернем платье, моя мама довольна. Все слишком хорошо, так что я даже боюсь не то что сказать что-нибудь не то, но даже подумать слишком громко из страха разрушить хрупкое равновесие. Мы переходим к десерту, и Кам едва прикасается к своей тарелке. Я наклоняюсь к ее уху и шепчу:

— Я потом тебе расстегну молнию на спине, и мы попируем, обещаю.

Ее глаза загораются так, как могут загореться глаза голодной девушки, которую пообещали вкусно накормить.

— За это я тебя взасос поцелую.

— Можешь не сдерживаться.

— Макс…

— Я же шучу, ну ты же знаешь.

Я подмигиваю Кам, а она закатывает глаза, не сумев удержаться от улыбки. Когда-то подобный комментарий заходил как по маслу. Но сегодня между нами все иначе.

— А вы, Камилла, чем занимаетесь в этой жизни? — спрашивает дама лет пятидесяти, которую моя мать представила супругой одного из городских советников.

— Я все еще учусь.

— О, а в какой области?

— Я оканчиваю магистратуру по психологии.

— Это очень хорошо. А потом вы собираетесь искать работу?

— Пока нет, я поступаю в докторантуру осенью — получила стипендию.

— Это просто фантастика!

— Конечно, — отвечает Кам.

Мне интересно, видит ли дама иронию в улыбке Кам. В любом случае она кажется впечатленной тем, что перед ней — будущий ученый. В ее взгляде явно сквозит уважение. Я ненавижу это общество, в котором звания определяют чью-то значимость.

Моя мать смотрит на Кам с гордостью и обменивается понимающими взглядами с отцом. Эти их дурацкие рожи, которые мне так хорошо знакомы, я видел их слишком часто. И тут до меня доходит. Они хотели, чтобы я привел Кам не потому, что она благотворно на меня влияет, а для того, чтобы отвлечь внимание снобского окружения от отсутствия у меня высшего образования, от того, что у меня никогда не будет титула. Никто никогда не назовет меня «мэтр Аллар», «профессор Аллар», «капитан Аллар», «его превосходительство Аллар». У меня останется право зваться только Максимом, Максом, я останусь скромным парнем, который никогда не поднимется над средним уровнем. Если бы мы жили в африканском племени, я бы не прошел обряд посвящения, я бы отказался убить животное и стал бы посмешищем всего племени. И сегодня я совсем один. Даже Кам не со мной, и теперь надолго. Однажды ее примут и в моем окружении, и в окружении моих родителей. А потом она станет у них своей. Кам никогда не была обыкновенной. Ей надо только признаться в этом самой себе, остальные это уже давно заметили. И когда это случится, мне останется только ее забыть.

Эта мысль заставляет мою кровь вскипеть. Комната кажется мне внезапно слишком маленькой, стены давят на меня. Я швыряю салфетку на стол и резко встаю со стула. Я не хочу провоцировать скандал, не столько для того, чтобы не смущать моего отца, сколько потому, что не хочу объясняться. Мне просто необходимо оказаться там, где их нет.

Огромными шагами я иду к двери и не останавливаюсь, даже когда вызывают на сцену моего отца. Я ощущаю на себе его взгляд, полный ярости и разочарования; раздраженный взгляд матери и взволнованный — Камиллы. Все эти глаза прожигают на моем затылке огромную дыру размером с Манитобу, но я выхожу из комнаты до того, как эмоции обрушатся на голову бедного, ничем не примечательного парня.

Кам

Как только я увидела Макса встающим из-за стола, я поняла, что он не собирается возвращаться. Я выслушала первую часть речи его отца и, как только он прервался глотнуть воды, тут же выскользнула из зала. Я надеялась найти Макса в холле, но быстро поняла, что его там нет. Я бросилась на террасу в задней части здания. Стоило мне выйти наружу, как ветер хлестнул меня в лицо. Я мгновенно почувствовала холод, сковавший мои обнаженные плечи и забравшийся в декольте, и тут увидела вдали силуэт Макса, опершегося на ограду.

Я подошла к нему и тоже оперлась на край, плечо к плечу — не столько чтобы его поддержать, сколько чтобы самой согреться. Несколько мгновений мы молча рассматривали огни Орлеанского острова, сиявшие вдали, — Леви справа, Квебек слева, а между ними темной пропастью, среди огней, река.

— Как красиво, — говорю я, помолчав.

Он ничего не отвечает. Его взгляд стал ледяным, как шквальные, вызывающие дрожь порывы ветра; он поджал губы и смотрит прямо перед собой.

— Макс?

— Я всегда знал, что я их разочарую.

— Чего?

— Я для них источник разочарования. Постоянного. Я не стараюсь, скачу по верхам, не люблю науку и вообще придурок. Всегда им был.

— Макс…

— Это правда, так и есть, я знаю. Это, конечно, и их ошибка. А я привык, живу и так. Но сегодня вечером это было слишком — еще и ты.

Мне как будто дали пощечину. Я слегка отодвигаюсь от него.

— Как это — еще и я?

— Ты станешь такой же, как они, в один прекрасный день.

— Да ты вообще о чем?

Он оборачивается ко мне и смотрит прямо в глаза все тем же ледяным взглядом, которым он только что рассматривал реку. Я застываю на месте.

— Я всегда восхищался твоей способностью, несмотря на все занятия, структурированность и жесткие ограничения, жить чувствами. Я надеялся, что так будет во всем — я имею в виду твое писательство. Что все остальное было только подготовкой. Или ты просто существовала в этом мире, не становясь его частью. А сегодня я увидел, что в глубине души ты с ними заодно… В один прекрасный день, не завтра и не на следующей неделе, а через несколько лет, ты станешь как они — задерешь нос так высоко, что простые бедные парни вроде меня останутся далеко внизу, вне твоего поля зрения.

Я чувствую, что мой рот открывается сам собой от потрясения после подобных признаний. Я всегда знала, что у Макса есть комплекс по поводу тех целей, что наметили для него его родители, даже не спрашивая его мнения по этому поводу. Но мне не приходило в голову, что он может включить и меня в эту компанию. Оцепенение, охватившее меня на мгновение, быстро сменяется глухой яростью, заставляющей бурлить кровь в жилах.

— Ты ко мне несправедлив, Макс.

Я стараюсь сохранить спокойствие, несмотря ни на что: я точно знаю, что агрессивным тоном у меня ничего объяснить не получится. Он пожимает плечами.

— А ты никогда не слышала, что жизнь вообще несправедлива?

— Пожалуйста, не надо со мной разговаривать штампами.

— Это недостаточно интеллектуально для мадемуазель?

Меня всегда было довольно легко вывести из себя, и сегодня я в этом убедилась в очередной раз. Его холодный и издевательский тон взрывает мои попытки сдержаться.

— Ну уж хватит! Если у тебя проблемы с родителями, то это твое дело, и ты прекрасно знаешь, что я всегда была на твоей стороне, когда у тебя были с ними скандалы! И ты отлично знаешь, что мне плевать на все, что они считают суперважным! Прекрати немедленно искать у меня признаки чего-то там или…

— Ну я так и знал!

— Что?

— Я говорю, что так и знал! Ты можешь обвинить меня черт-те в чем, и я правда, бог свидетель, чего только не творил в эти годы, но обвинять меня, меня, в том, что я ищу у тебя чего-то там? Я считаю, тебе пора посмотреть на себя в зеркало, девочка моя, и ты увидишь, что с тобой происходит в последние недели! Хотя, говоря про недели, я просто само благородство.

— Да о чем ты?

— Я о том, что ты пытаешься найти любой более-менее приличный предлог, чтобы не быть со мной, стараешься изо всех сил игнорировать тот факт, что после всех этих лет ты по-прежнему мне не доверяешь!

— Макс, это неправда.

— Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза, черт возьми, покажи, что веришь мне. Или скажи наконец, что ты не хочешь быть со мной. Прими наконец решение. Я больше так не могу, Кам. Это тянется слишком давно. И слишком мучительно.

В процессе этой ссоры мы даже отодвинулись друг от друга. Мое горло перехватило отчаяние, руки онемели от холода. Слезы дрожат в уголках глаз, но я не понимаю, почему я плачу — от печали, ярости или ветра. Наверное, от всего сразу. Макс требует, впившись взглядом в мое лицо:

— Ну?

Прежде чем что-то ответить, я глубоко вздыхаю (это не так просто, платье буквально душит).

— Ну я же давно все сказала, Макс. Я не доверяю не тебе, я не доверяю нам обоим… Я боюсь, что мы все испортим. Мы не годимся для этого — ни ты, ни я.

Макс мрачнеет от моих слов.

— Эти твои объяснения — полное дерьмо.

— Это правда. Вспомни своих девчонок, моих парней.

— Это не одно и то же.

— И в чем тут разница?

— Это же будем мы.

— Сказать-то просто.

— Ты ошибаешься. Не просто. Прикинуться сволочью и свалить, стараться не думать… это как раз просто. Но мы это делали оба, постоянно. Когда это началось? Четыре года… Безумие… столько времени псу под хвост!

— Не псу под хвост.

— Ну ладно, нет. Может быть, и не совсем прямо под хвост, но потратили на всякую фигню.

Он делает шаг в мою сторону. Я чувствую, какая решимость исходит от него — впервые в жизни я вижу его таким.

— Я знаю, что проблема и во мне тоже. Я старался не париться по жизни ни в какой области. Не стремился достичь большего, не прилагал усилий, так сойдет. Всегда выбирал самый простой путь, наименее рискованный. Но теперь все не так. Не так. Впервые в жизни я не хочу выбирать легкий путь.

Я ничего не отвечаю, слова будто замерли у меня на губах. И после секундного молчания он добавляет:

— Я серьезно. Я сделал свой выбор сегодня, Кам. А теперь твоя очередь. Если ты не хочешь быть со мной, надо сказать это прямо сейчас. Я хочу услышать, как ты это говоришь, иначе не поверю.

— Макс…

— Давай. Решай.

Он яростным жестом проводит рукой по волосам, по бороде. Я смотрю на него и хочу прижаться к нему так, будто тону в реке, сражаюсь с течением, которое меня уносит навсегда. Я хочу прижаться к нему так, как делают цепляющиеся за жизнь. И решаю броситься с обрыва.

— Да. Давай.

— Что?

Он недоверчиво смотрит на меня. А я чувствую себя марионеткой, у которой обрезали все веревки. Одно маленькое слово — и какое облегчение. Я улыбаюсь уголком рта и повторяю:

— Я сказала давай, Макс, давай.

Время зависает всего на одну секунду, но на самом деле на целую вечность. А потом он прыжком преодолевает расстояние между нами, и его губы касаются моих и хватают их. По-другому описать то, что происходит, невозможно. Это не нежный поцелуй, не романтический. Это шок, катастрофа. Мои руки обвивают его шею, и я притягиваю его к себе, как будто увлекаю его по течению за собой.

Он целует меня не так, как тот, кто давно этого хотел. Он меня целует так, как целуют, когда знают, что не проживут даже лишнюю секунду, если не сделают этого.

Желание и необходимость только кажутся похожими, на самом деле между ними пропасть.

Макс

От замка Фронтенак до моего дома девять минут на такси. И это самые короткие и самые долгие девять минут в моей жизни.

Девять минут с перехваченным дыханием — очень долго. Девять минут на поцелуй с Камиллой — слишком мало. Время — вещь очень субъективная.

Я бросаю таксисту двадцатку и тащу Кам из машины. Ее руки все время на мне, они лихорадочно перемещаются, я не очень понимаю, как она умудряется быть одновременно везде. Да и не хочу понимать. Я не хочу, чтобы она прекращала и что-то мне поясняла. Мы уже достаточно времени потратили на разговоры.

Мне с трудом удается открыть входную дверь — мы так целуемся, что по лестнице подниматься не очень получается, Кам теряет на площадке туфлю. Мы тихонько смеемся, совсем тихонько — все слишком накалено, чтобы смеяться по-настоящему. Мне кажется, что попасть домой я могу, только преодолев тысячи препятствий. Но наконец ногой захлопываю дверь квартиры и прижимаю Кам к стене. Мои руки судорожно ищут молнию ее платья.

— Рви.

— Что?

— Порви его, — приказывает она мне, пока ее губы исследуют мою шею.

Мои ноги подгибаются. Она так прекрасно пахнет, а ее нежная кожа — незнакомая, неизведанная территория. Я пробую на вкус каждый сантиметр, ничего не упускаю. Это же роскошь, редкость.

Мои руки скользят вниз по ее спине, и я срываю ткань, которая рвется под давлением моих пальцев, как папиросная бумага. Она оказывается передо мной обнаженной. Никакого белья, ничего. Она знала, что все так закончится? Не время для таких вопросов. Она поднимает взгляд, в ее глазах улыбка. Я растекаюсь у ее ног. В свете луны, заглядывающей в большие окна, ее кожа белее снега, груди округлые и маленькие. Она великолепна. Чудесный остров посреди моей гостиной, и я хочу расположиться на нем. И никогда не покидать.

— Теперь моя очередь, — шепчет она и снимает с меня галстук-бабочку, а затем и рубашку.

Она гораздо спокойнее меня, может показаться, что она меньше волнуется, меньше возбуждена, но потом я беру ее за талию, скольжу руками по груди и чувствую, как ее сердце бьется в моих ладонях. Когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее шею, грудь и живот, в моем ухе раздается ее горячее и частое дыхание. И она принимает меня в себя — так теплое море принимает счастливого мореплавателя.

Кам

Дома у Макса всегда слишком светло по утрам — солнце заглядывает в окна, не завешенные шторами. Я часто на это жалуюсь — я не раз оставалась ночевать у него после вечеринок, на которых мы бывали вместе. И я не впервые просыпаюсь в этой кровати, щурюсь на солнце, прежде чем засунуть голову под подушку, сплю с одной ногой поверх одеяла, потому что жарко. Но я в первый раз в жизни просыпаюсь здесь голая.

Макс еще спит, я понимаю это по медленному и глубокому дыханию возле моего уха. Его рука, лежащая на моей талии, очень тяжелая, но это приятно. Утро после ночи, проведенной с парнем, всегда служит тестом, на мой взгляд. Рука может быть тяжелой, но одновременно и успокаивающей, а может и мешать, давить. Можно вдруг понять, что парень сопит, как бегемот, что его кожа при свете дня не такая идеальная.

Мне немного страшно просыпаться рядом с Максом сегодня утром — вдруг он окажется не таким красивым на самом деле. Вдруг он слишком толстый, слишком рыжий. Не такой, как я думала. Мне страшно открыть глаза в новой реальности, в которой мы уже не сможем быть «просто друзьями». Я боюсь пожалеть. Ничего не поделать, я открываю глаза, бросаю взгляд через плечо и убеждаюсь, что Макс остался Максом, даже на солнце, даже наутро. Я не смогу объяснить, почему испытываю облегчение, убедившись, что он точно такой же, как и раньше.

Теперь и он проснулся. Должно быть, почувствовал, как я шевелюсь, и прижимает меня к себе покрепче. Волосы у него на груди щекочут мне спину, и я улыбаюсь.

— Что такого смешного? — бормочет он в мой затылок.

— Откуда ты знаешь, что я улыбаюсь?

— Ну ты же не девушка на одну ночь. Тебя-то я все-таки немного знаю.

Моя улыбка становится шире.

— Я все-таки не на одну ночь? Уф, слава богу, а то я боялась…

— Не-не-не-не.

— Многие так говорят…

— Врунишка.

Я смеюсь и поворачиваюсь в его объятиях. Мне все еще немного странно видеть его так близко. Мне все еще инстинктивно хочется отодвинуться, как если бы мое тело спрашивало себя, правильно ли находиться так близко. Я провожу рукой по его волосам. Он смотрит на меня с улыбкой, зеленые глаза сверкают из-под ресниц. И я спрашиваю серьезным тоном:

— Тебе тоже немножко странно?

— Честно?

— Нет, соври мне, пожалуйста.

Он ущипнул меня за попу, я смеюсь, и он сжимает объятия.

— Нет, не странно. Странно — неправильное слово… я чувствую себя точно так же, как после первой в жизни поездки на мотоцикле.

— Понимаю, но не знаю, как это выразить.

— Подожди, дай мне тридцать секунд — я сформулирую.

И он мечтательно прикрывает глаза.

— Ну это как… это как если бы я знал, что всегда хотел это сделать, но в то же время немного побаивался. Часть меня спрашивала, все ли будет как надо.

Я размышляю над его ответом, а его рука в это время рисует невидимые линии вдоль моего позвоночника, сверху вниз. Они отдаются щекоткой внизу живота, что затрудняет обдумывание ответа.

— Я бы волновалась больше, если бы ты не испугался.

— Почему?

Вопрос звучит слегка приглушенно, потому что он начинает целовать мою шею. Его пальцы сильнее надавливают на кожу моей спины. Мне не больно, хотя было бы правильно, если бы было чуть-чуть.

— Потому что тревожатся обычно из-за чего-то дорогого сердцу.

— М-м-м-м-м.

Его губы медленно движутся по моей коже, пока не встречаются с моими. Он не целует их, я чувствую, как его теплое дыхание их только слегка касается. Его ресницы почти соприкасаются с моими, и он смотрит мне прямо в глаза.

— Ты же знаешь, что ты мне дорога. И не со вчерашнего дня, а давно.

— Это не одно и то же.

— Но и не очень разные вещи.

— Правда. А ты? Тебе все еще страшно?

— Конечно.

— От чего? От…

Он колеблется, и я его подталкиваю.

— Да?

— Нет, ничего.

— Макс…

Он вздыхает. Его лицо совсем близко. Когда он поднимает глаза, в них можно прочесть все его мысли.

— Я не всегда был хорошим. И не всегда был честным.

— Со мной?

— С женщинами.

— А со мной?

Понимание проступает на его лице прямо на глазах. Он осознает, что я знаю — он говорит о Флоранс, о том, что он ей изменил и что я решила не вмешиваться. И что я предпочитаю надеяться, что все будет по-другому между нами.

— Доверие — это тоже выбор. Знаешь ли, я многого боюсь, Макс. Всегда. Но я не боюсь того, что со мной ты будешь плохим парнем, я этого никогда и не боялась. И это сегодня не изменится.

Он открывает рот, но я не даю ему времени возразить и целую. Мне становится хорошо — мы так медленно принимали решение, но сейчас я понимаю, что самым трудным оказалось начать.

Мы всю жизнь ищем сложностей, но именно простота доставляет наибольшее удовольствие.

Макс

Я никогда не понимал тех, кто утверждал, что якобы можно провести весь день в постели с кем-нибудь. Возможно, я просто немного гиперактивный, но, как правило, после двух-трех заходов я уже хочу есть, я прямо чувствую, как горизонтальное положение ослабляет мой позвоночник, и мне нужно, чтобы этот кто-то поскорее свалил.

Но сегодня утром, с Кам, я наконец понял. Я открыл для себя удовольствие быть вместе, здесь, рядом с ней, в течение многих часов. Достаточно того, чтобы она была рядом.

Мой телефон вдруг начинает вибрировать на прикроватной тумбочке, и это создает неприятный шум в нашем уютном коконе из ласкового шепота. Я вижу, как на экране высвечивается имя моей матери. Я представляю, как она начнет читать мне нотации по поводу моего вчерашнего внезапного ухода, и не беру трубку. Я не хочу, чтобы она все испортила, только не сегодня. Кам прижимается ко мне, мы снова занимаемся любовью. Я не так уж часто занимался именно любовью: на мой взгляд, это звучит немного слащаво, не сексуально, но сейчас я наконец понимаю, что не секс определяет, любовью ты занимаешься или нет. Главное — это чувство, с которым ты ее целуешь, возможность смотреть друг другу в глаза, не уставая, удвоение счастья, когда ты видишь, что ей хорошо. Я никогда не был эгоистом в сексе, мне девушки даже делали комплименты, расхваливая мою щедрость, но мне никогда не было так хорошо оттого, что я могу дарить удовольствие, как этим утром, в своей постели, Кам. Я прихожу к выводу, что это как раз и есть занятия любовью. Надо бы рассказывать об этом людям, я думаю, что многие бы хотели так же.

— Мне так хорошо, — бормочет Кам куда-то в мою грудь, когда дыхание наше немного успокаивается.

Ее кожа влажная, так же как влажно у нее между ног, но это меня ничуть не беспокоит, когда она снова прижимается ко мне.

— Мне тоже.

И тут ее живот вдруг издает громкое урчание, буквально крик о помощи. И мы смеемся.

— Ну, хватит всяких ласковых словечек, мне кажется, я уже пожираю сама себя.

Я знаю, что она не хочет, чтобы это все прекращалось, эти мгновения близости, но мне тоже надо бы встать и одеться, пока она смотрит на меня с совершенно счастливым видом, взъерошенная после секса, а я понимаю, что такой ее сделал я. Мне нравится, что она при этом ведет себя как всегда, с теми же шуточками, сохраняет ироничность и чувство юмора. Я боялся, а вдруг она изменится после этой ночи. Все говорят, что якобы, когда влюбляешься, все меняется. Но мы влюбились друг в друга давно, так, может, ничего и не поменяется? А может быть, все уже давно поменялось, мы просто ничего не заметили?

Кам тоже встает и натягивает старые легинсы, которые оставила когда-то у меня после того, как автобус облил ее грязью на обратном пути из универа. Сверху она надевает одну из моих худи. Она ей велика — кажется, что в нее можно засунуть пять таких Камилл.

— Ты прекрасна.

— Я одета как бродяга.

— Я не про одежду, я про тебя.

— У тебя не очень тонкий вкус.

Она вращает глазами и строит мне рожицу, но я вижу, как кровь приливает к ее уже и так розовым щекам. Во мне вся кровь сразу перетекает в нижнюю часть тела, но живот продолжает урчать от голода. Терпение, Макс, будут еще ночи, и еще утра, конечно.

— Сегодня я имею право на вкусовые причуды.

— Да, но только сегодня, — отвечает она с улыбкой.

— Ну и еще завтра, может быть.

— Не упускай удачу, я сегодня добрая. Еще только завтра, и все, больше ни одного лишнего дня…

— Пару дней без утонченного вкуса, договорились.

Когда я засовываю телефон в карман, он снова звонит. Я тяжко вздыхаю.

— Это моя мать названивает. Уже пропущенных звонков двадцать.

— Ну так ответь ей.

— Не хочу.

— Ты же знаешь, что никогда и не захочешь, на самом-то деле.

— Придется решить эту проблему.

— Макс…

— Меня это правда больше не волнует.

— А если я заплачу за дополнительный бекон?

— Ты выйдешь за меня?

— Ну не сию секунду.

Когда я смотрю на нее, не могу удержаться от широкой глупой улыбки. Неудивительно, что моя мать называет меня дебилом. Это эпично и было бы даже комично, если бы не получилось так круто. А я думаю о беконе, о попке Камиллы и обо всем, что есть нежного в моем мужском теле сейчас. Я так увлекся своими мыслями, что даже не заметил, как мать повесила трубку.

На самом деле это и есть любовь. Жизнь щедро подбрасывает нам кучи проблем, которые нас раздражают, висят на нас грузом, исподволь разрушают. А любовь — пробка, затыкающая повседневный поток дерьма.

Конечно, пробка и дерьмо — совсем не романтичный образ. Я не расскажу о нем Кам, она подумает, что я грубиян. Но романтичен или нет этот образ — значения не имеет, он реалистичный. Она знает, что я бываю грубоват, но любит несмотря ни на что. Я не какой-нибудь врач или адвокат, но я точно знаю, что в этот прекрасный момент более везучих парней, чем я, просто не существует. И это я могу ей сказать. Пусть она отвечает, что я упрямый и неотесанный, и даже использует умные словечки, которых я не знаю. Но скажет она мне все это, слегка краснея, ей доставит удовольствие мое признание. А я хочу радовать ее еще долго-долго. Пришла пора понять, что для счастья мне больше ничего и не нужно.

Кам — самый главный выигрыш всей моей жизни. Я думаю, что ее папа нас благословит. Я не зря так долго ждал.

Благодарности

Я благодарна Луизе, моей первой читательнице и фанату номер один. Спасибо за то, что считаешь и мой список покупок отличным чтением. Твое неравнодушие мне нравится. Спасибо и Пьеру за его добрый отзыв о моих рассказах, высказанный до того, как я научилась писать действительно хорошо.

Я благодарна Стефани и Андре-Анн за их неизменную поддержку, добрые слова и способность выдерживать регулярные экзистенциальные кризисы. «Форель» не родилась бы на свет без вас.

Спасибо всей команде издательства Hurtubise за то, что поверили в мой проект, и за то, что приняли в вашу замечательную семью. Это бесконечное счастье и честь.

Особенная благодарность Эстель за терпение, ценные замечания и любовь к моей истории, такую же, с какой я писала каждую строчку.

И наконец, огромное спасибо вам, моим читателям, — вы позволяете этой книге жить, читая ее. Эта история рождается по-настоящему только в процессе чтения.

Примечания

1

Деятельность Meta Platform Inc. запрещена на территории Российской Федерации

2

Буквально переводится как «Не все герои носят плащи». — Здесь и далее примеч. пер.

3

Old Orchard — марка фруктового сока, «Старый фруктовый сад».

4

Национальный праздник Квебека, отмечается 24 июня, совпадает с религиозным праздником Рождества Иоанна Крестителя.

5

— Старые привычки умирают с трудом.

— Да, так говорят (англ.).

6

Реакция на вопрос об очевидном факте, «само собой».

Content

Мари-Кристин Шартье
Аллегория радужной форели

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Кам

Макс

Благодарности

Примечания