Архитектор Душ IV

Глава 1

Я сидел, глядя на ровные строки, выведенные чужой рукой, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Не резко, нет. Медленно, вязко, словно я тонул в зыбучем песке.

Отец.

Слово, которое для старого Громова было синонимом боли и предательства. А для меня, для Алексея Воробьева, оно было… пустым. Просто набором букв, лишенным всякого эмоционального содержания.

Мой отец умер давно, еще в прошлой жизни. Тихо, от старости, в окружении семьи. У нас были ровные, спокойные отношения, лишенные как большой драмы, так и большой близости. Мы просто были. И я давно с этим смирился.

А этот… этот Андрей Иванович Громов… он был для меня никем. Призрак из чужого прошлого. Но его письмо, этот короткий, почти приказной текст вызвал во мне бурю, которую я не мог контролировать.

Я положил письмо на стол и откинулся на спинку стула, чувствуя, как по лбу катится холодная капля пота. В висках стучало. Почему? Зачем? Спустя десять лет молчания. После того, как он сам вышвырнул сына из дома, как ненужную вещь. После того, как он перечеркнул все, что их связывало… Зачем теперь это «Нужно поговорить»? И не по телефону? Так то что мешает позвонить.

Неужели что-то случилось? Мысль была чужой, но она прозвучала в моей голове с такой силой, что я вздрогнул. Волнение. Глухое, тревожное, оно поднималось откуда-то из глубины этого тела, из его генетической памяти. Это не был мой страх. Это был страх Виктора Громова. Страх маленького мальчика, который боялся разочаровать своего сурового, вечно занятого отца. Страх юноши, который бунтовал, но в глубине души все еще жаждал его одобрения.

Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони и пытаясь отогнать это наваждение.

Стоп. Я мысленно приказал себе остановиться. Это не мое. Старые проблемы этого тела не имеют ко мне никакого отношения. Это его отец, его изгнание, его боль. Не моя.

Старый Виктор Громов мертв. Он умер в той грязной кладовке посреди своего нелепого ритуала. А я — другой человек. Я — Алексей Воробьев, вынужденный донашивать его костюм и решать проблемы его прошлого. Не более того.

— Что там? — голос Алисы вырвал меня из этой внутренней борьбы. Она стояла рядом, ее лицо было полно тревоги. Лидия, чуть поодаль, тоже смотрела на меня, ее обычная аристократическая маска дала трещину, пропустив наружу простое человеческое беспокойство.

Я посмотрел на письмо, потом на них.

— Отец написал, — сказал я чуть сдавленным голосом, после чего прочистил горло. — Надо будет съездить в Москву. Он хочет поговорить.

Они переглянулись. Их реакция была мгновенной. Шок, за которым пришло осознание. Осознание всех тех сложностей, которые влекло за собой это простое, казалось бы, предложение.

— Поехать? — переспросила Лидия, и в ее голосе прозвучала та самая холодная логика, которая, казалось, была неотъемлемой частью ее естества. — Втроем? В Москву? Виктор, ты хоть понимаешь, как это будет выглядеть?

Я посмотрел на нее. Она была права. Мы трое неразлучны, связанные невидимой цепью. Коронер и две его «ассистентки», что следуют за ним, будто две эскортницы, куда бы я не двинулся.

— Не сейчас, — сказал я, успокаиваясь и выстраивая приоритеты в голове. — Я не буду срываться по первому свистку и мчаться на поклон к старику Громову только потому что он написал.

Да, Муравьев говорил, что его здоровье стало совсем плохим, что Громов сдает, но… я тоже живой человек со своими проблемами, которые требовали решения здесь и сейчас.

Возможно, это звучало цинично в отношении близкого человека, но это он оборвал со мной, вернее со своим сыном, связь. Так что теперь подождет.

Я подошел к окну и посмотрел на мокрый, темный сад. Дождь барабанил по стеклу, словно отбивая ритм моих мыслей. Сначала здесь, потом там.

— Мы поедем в Москву, — сказал я, поворачиваясь к ним, — но только после того, как закончим все дела здесь.

Я начал загибать пальцы.

— Первое: оккультисты. Пока мы не найдем этих ублюдков, или пока их не найдут СБРИ с Инквизицией, мы из этого города ни ногой. Это слишком опасно.

Я видел, как они кивнули. Это была наша общая проблема.

— Второе: Орлов, — я посмотрел на свои руки, вспоминая тяжесть рапиры, боль в мышцах. — Дуэль должна состояться. Я не могу от нее уклониться. Это вопрос не только моей чести, но и вашей. Я должен поставить точку в этой истории.

Снова кивок, уже более уверенный. Они видели, как я тренируюсь, они видели мою решимость, и, кажется, начинали верить в меня.

— И третье, — я посмотрел им прямо в глаза, и мой голос стал тише. — Наша связь. Пока мы не найдем способ хотя бы увеличить этот проклятый радиус, любая поездка будет для нас пыткой. Мы должны найти решение или хотя бы попытаться.

Я закончил. В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном. Я смотрел на них, на двух разных, но почему-то ставших мне не чужими девушек, и ждал.

— Хорошо, — первой нарушила молчание Лидия. В ее голосе была деловая сухость. — План звучит разумно.

Алиса, которая до этого молча слушала, подошла и положила руку мне на плечо. Легкое, почти невесомое прикосновение.

— Мы справимся, — сказала она тихо. И в ее голосе была такая искренняя, непоколебимая уверенность, что я невольно улыбнулся. А еще меня удивило, что она стала ко мне прикасаться периодически и больше не смотрит на меня как на врага народа.

— Мне нужно подумать, — сказал я, забирая со стола письмо.

Я не стал дожидаться их ответа. Просто развернулся и пошел к себе на второй этаж. Мне нужно было остаться одному и побыть в тишине. Не для того, чтобы жалеть себя или терзаться сомнениями. А для того, чтобы разложить все по полкам. Спокойно, методично и без лишней суеты.

Это тело иногда умело подбросить сюрприз, как сейчас. Поэтому я собирался сначала выдохнуть, а затем — все структурировать.

Я слышал, как за моей спиной зазвенела посуда, как девушки тихо, почти шепотом, начали о чем-то переговариваться. Их голоса, смешиваясь с шумом дождя за окном, доносились до меня, когда я уже поднимался по лестнице и стихли вместе с щелчком притворенной двери.

* * *

Теплая вода приятно обволакивала руки. Лидия стояла у раковины, смывая остатки пены с тарелки.

Алиса вытирала посуду насухо и ставила их в шкаф. Они работали молча, размышляя об увиденном. Громов. Его реакция и это странное письмо, доставленное лично в руки.

Наконец Лидия не выдержала. Она выключила воду.

— Это было странно, — сказала она, глядя на свое размытое отражение в стекающей в слив воде.

Алиса, поставив последнюю тарелку, обернулась. Она прислонилась бедром к столешнице, скрестив руки на груди.

— Что ты имеешь в виду?

— То, как его скрутило, — Лидия повернулась к ней. В ее глазах плескалось непонимание. — Я никогда такого не видела. Не приступ, не обморок. Это было… похоже на какой-то удар током. Словно он взялся за оголенный провод.

Алиса нахмурилась, вспоминая. Картина была слишком яркой, чтобы забыть. То, как он замер, как его тело выгнулось дугой, как он вцепился в столешницу, пытаясь удержать равновесие.

— У моего отца иногда спину простреливало, — сказала она задумчиво. — Особенно после тяжелого дня на верфи. Мне приходилось помогать ему дойти до кровати. Могу сказать, что это не совсем было похоже. Но в такие моменты людям действительно очень больно. Я видела это в его глазах.

Лидия медленно вытерла руки полотенцем, которое висело на ручке духового шкафа. Она повернулась к окну, но теперь смотрела не на свое отражение, а вглубь ночи.

— Я про другое, Алиса. Виктор Громов — человек, которого родной отец вышвырнул из дома. Изгнал. Сослал из столичного имения сюда, на юг, подальше от своих глаз, словно прокаженного. Он лишил его всего — наследства, положения, имени. А теперь… теперь он пишет с просьбой приехать в Москву.

Она повернулась к Алисе, и в ее голосе зазвенели нотки, которые Алиса уже научилась распознавать. Нотки человека, который пытался проанализировать и понять увиденное с точки зрения рационализма и логики.

— Я не говорю уже об этой странной реакции, — продолжала Лидия, — но разве он не должен был бы… радоваться? Ну, или хотя бы удивиться. А он… он смотрел на это письмо, как на депешу об объявлении войны.

Алиса пожала плечами. Она была проще. Она мыслила не категориями аристократических интриг, а простыми человеческими чувствами.

— Всякое бывает, — сказала она. — Людские взаимоотношения — очень сложная и странная вещь. У кого-то любовь до гроба, а у кого-то ненависть. У кого-то вообще и то, и другое одновременно. Я не берусь судить. Может, он просто не ожидал.

Лидия снова вздохнула. Она понимала логику Алисы, но ее собственный, аристократический ум, воспитанный на полунамеках, недомолвках и скрытых смыслах, искал более глубокую причину. Просто «не ожидал» — это было слишком примитивно для такого человека, как Виктор Громов. Даже для того нового Громова, которого они сейчас видели.

Она снова взяла тарелку, намылила губку.

— Все равно странно, — повторила она. — Я бы… я была бы рада наладить отношения с отцом, если бы он не был таким… таким…

Она замолчала, не найдя нужного слова. Губы ее сжались в тонкую, белую линию. Алиса увидела, как в ее глазах, отражавших тусклый свет кухонной лампы, блеснула влага. Она увидела, как дрогнули плечи Лидии. Ей показалось, что эта ледяная королева, эта неприступная аристократка вот-вот расплачется.

Но этого не произошло. Лидия сделала глубокий судорожный вдох, словно проглотила комок, застрявший в горле. Выдохнула. И продолжила мыть посуду.

Алиса смотрела на нее. На эту сильную, гордую женщину, которая прятала свою боль за маской безразличия. И в этот момент она почувствовала такое необъяснимое желание пожалеть Лидию за то, что та постоянно скрывает свои эмоции. За то, что она росла среди людей, где принято постоянно носить маски и фактически принадлежать не себе, а обществу. Ведь если покажешь себя настоящего — можешь быть забракован, пускай ты и аристократ.

Она подошла сзади, тихо, почти неслышно, и просто обняла Лидию за плечи. Неуклюже, по-детски, но искренне. Лидия вздрогнула от неожиданности, ее руки замерли. Она не отстранилась. Просто застыла, чувствуя тепло чужого тела, тепло простого человеческого участия, которого ей, видимо, так давно не хватало.

— А ты попробуй, — прошептала Алиса ей на ухо. — У тебя, по крайней мере, еще есть такая возможность. Пока еще не поздно.

Лидия шмыгнула носом. Тихо, почти беззвучно. Она слышала в словах Алисы не только совет. Она слышала горечь. Горечь девушки, которая свою возможность потеряла навсегда. И эта простая, железобетонная логика — «пока не поздно» — ударила Лидии под дых.

Да. У нее еще была возможность. У нее еще был отец. Неидеальный, властный, упрямый, но живой и, возможно, любящий. Где-то там, под слоями гордыни и аристократической спеси, но любящий.

Наверное, эта рыжеволосая и взбалмошная Бенуа была права. Определенно стоило попробовать, пока еще не стало слишком поздно.

* * *

Я вошел в свою комнату, прошел к столу и положил на него письмо. Белый прямоугольник на темной, полированной поверхности стола казался порталом в другую, чужую жизнь, в которую меня затянуло против моей воли.

Я не стал его перечитывать, потому что эти несколько слов без труда запоминались и так: «Сын… Нужно поговорить… Приезжай в Москву».

Просто слова. Но они, как ключ, открыли в этом теле ящик Пандоры, выпустив наружу рой чужих и довольно болезненных эмоций, которые я не мог контролировать.

Я скинул одежду, бросив ее на кресло, и направился в душ. Горячая вода хлестала по плечам, смывая усталость, но не могла смыть это странное, тянущее чувство в груди. Волнение, тревога, и что-то еще, чему я не мог найти названия.

Это не мое, — повторял я себе, как мантру, стоя под упругими струями. Это его прошлое. Его боль. Не моя.

Но тело не слушало. Оно помнило, и оно реагировало.

Выйдя из душа, я, не вытираясь, рухнул на кровать. Прохладные, чуть влажные простыни приятно холодили разгоряченную кожу. Я лежал, глядя в темный потолок, и снова, уже в который раз, попытался нырнуть в глубины чужой памяти. Не просто ждать случайных вспышек, а искать. Целенаправленно и методично.

Я закрыл глаза, сосредоточился. Я пытался найти его. Тот самый день. Тот самый разговор. Ту самую причину, которая заставила Андрея Ивановича Громова отречься от собственного сына и сослать его на край Империи. Спасибо еще что не в соляные копи или на урановые рудники.

Я искал, продираясь сквозь туманные, разрозненные образы, но целой картины сложить никак не удавалось. Словно кто-то или что-то намеренно вырезало из этой хроники самую важную главу.

Усиление концентрации ничего не дало, кроме пробудившейся головной боли. В черепной коробке завибрировало, словно в банке с пчелами и отдало в виски. Это было похоже на попытку пробить глухую стену. Я бился в нее снова и снова, но она не поддавалась. Не было ни единой зацепки. Ни одного намека. Только эта зияющая, черная пустота там, где должно было быть самое важное воспоминание.

В какой-то момент боль стала почти невыносимой. Я сдался, отступил. И тут, словно прорвавшаяся плотина, на меня хлынуло другое. То, что не было заперто за семью замками.

Детство.

Я увидел себя, точнее старого Громова — маленького мальчика с серьезными, не по годам взрослыми глазами, одиноко бредущего по огромным, гулким залам столичного особняка. Я чувствовал холод полированного паркета под босыми ногами, запах воска и старых книг. Я помнил тишину, которую нарушал лишь бой старинных часов. Отца почти никогда не было дома. А когда он был, он был… далеким. Как звезда. Светил, но не грел.

Я был прилежным мальчиком. Хорошо учился, читал правильные книги. Я делал все, чтобы заслужить его внимание, его похвалу. Но получал лишь сдержанные кивки и редкие, формальные слова одобрения. Все первое внимание уходило старшему брату.

Лицей. Первая драка. Теперь я помнил ее до мельчайших деталей. Как меня, долговязого нескладного подростка, окружили в школьном дворе. Как они смеялись.

— Ты, шпала! — выплюнул мне в лицо сын какого-то мелкого чиновника, его лицо было красным от натуги. — Громов-дурдомов! Верзила-могила!

И я ударил. Не потому, что был злым, а потому что устал. Устал быть невидимым, устал от насмешек. Я помню удивление на их лицах, когда я, обычно спокойный и даже слегка замкнутый, вдруг превратился в неуклюжего, но яростного бойца. Я помню вкус крови на разбитых губах — и своей, и чужой.

Первый поцелуй. Неуклюжий, робкий, в темном углу лицейского парка, с дочерью какого-то графа, чьего имени я уже не помнил. Помнил только запах ее духов — что-то легкое, цветочное, и то, как холодно было, когда она коснулась моей щеки.

Первая попойка. Дешевое, кислое вино, украденное из отцовского погреба. Головокружение, тошнота, идиотский, беспричинный смех. И горькое разочарование на утро, когда я понял, что этот хваленый «запретный плод» оказался не таким уж и сладким.

Экзамены. Зубрежка по ночам. Запах старых книг и крепкого кофе. И чувство триумфа, когда я видел свое имя в списках, поступивших в Имперскую Медицинскую Академию. Я выбрал этот путь сам. Не потому, что так хотел отец, а наперекор ему. Я хотел доказать и ему, и себе, что могу добиться чего-то без его денег и его имени.

И это бунтарство, которое возникло в прежнем Громове, как я смог понять, обрело начало из-за холодности близкого человека. Но… но что их развело по разные стороны баррикад?

Эти воспоминания… они были чужими, но живыми. И я не просто смотрел их, как кино. Я чувствовал их. Чувствовал подростковую неуверенность, первую влюбленность, горечь разочарования, пьянящий вкус свободы.

И в какой-то момент я понял — что-то изменилось. Тело. Это чужое, одолженное тело, которое я носил раньше как плохо сшитый костюм, вдруг… село по фигуре. Оно перестало подтормаживать, перестало сопротивляться.

Те резкие, злые выпады, то почти неконтролируемое желание врезать кому-нибудь побольнее, которые были так не свойственны мне, Алексею Воробьеву — они ушли. Или, вернее, приглушились, стали… моими. Я все еще чувствовал их отголоски, эту громовскую ярость, но теперь я мог ее контролировать. Словно я не просто захватил этот организм, а… ассимилировался. Сросся с ним.

Или… или он со мной?

Я медленно выдохнул. Головная боль отступила, но не до конца. Я посмотрел на свои руки — длинные, с тонкими, аристократическими пальцами. Теперь мои руки.

— Вот мог бы ты, Громов, — сказал я в тишину комнаты, — ответить на мои вопросы. Думаю, часть проблем рассосалась бы сама собой.

— Он тебя не слышит, — раздался со стола знакомый безэмоциональный голос гримуара. — От него ни рожек, ни ножек не осталось. Только маленькая доля сознания, которая и та медленно растворяется в твоей психее. Ты поглощаешь его, подселенец.

Я не удивился. Я это чувствовал.

— Можно было не комментировать, — сказал я устало. — Это и так было ясно.

— Пф, умный, что ли? — проворчал гримуар.

— Не бурчи, — я откинулся на подушки и потянулся к телефону.

Раз уж прошлое заперто, нужно заниматься настоящим. Я нашел в списке зашифрованных чатов контакт Шаи. Пальцы зависли над экраном. Что написать? «Привет, как дела, не хочешь помочь мне найти древнего эльфийского мага, чтобы он расколдовал меня и двух девиц?» Идея, конечно, хорошая, но, пожалуй, я от нее воздержусь.

Нужно было что-то другое. Предлог. Логичный, не вызывающий подозрений. Я задумался, перебирая в голове варианты. И нашел.

«Есть какая-то информация по нашим друзьям?»

Глава 2

Я ждал ответа от Шаи пять минут. Десять. Взгляд, упертый в темный экран телефона, постепенно расфокусировался.

Тихий шелест дождя за окном, тепло кровати, усталость, накопившаяся за день — все это слилось в один убаюкивающий фон. Я и сам не заметил, как провалился в сон.

Дребезжащий звон будильника вырвал меня из вязкой темноты, в которой не было ни снов, ни отдыха. Пятница. Утро встретило меня тупой болью в затекшей шее и ватным гулом в голове. Телефон, выпавший ночью из ослабевших пальцев, лежал на полу. Я словно разгружал вагоны всю ночь и без перерыва. Примерно так ощущалось пробуждение.

Память тела — злой и удивительно капризный зверь. Ни с чем подобным ни в своей практике в прошлой жизни, ни вообще когда-либо я не сталкивался.

Мой разум, разум Алексея Воробьева, мог сколько угодно твердить, что письмо от Андрея Ивановича Громова — это всего лишь бумага с чернилами. Послание от чужого человека к его мертвому сыну. Но тело помнило. Оно помнило столичный особняк, тяжесть отцовского взгляда и оглушительный треск дубовой двери, отрезавшей его не просто от дома, а от прошлой жизни.

Я хмыкнул. Прямо как глухой выстрел из пистолета отрезал меня от прошлого мира.

Эта чужая боль, чужое унижение и тоска отзывались во мне фантомным ознобом, который не могли прогнать ни холодные струи душа, ни обжигающий кофе.

Пока кофейник на плите недовольно фырчал, мысли цеплялись за конверт, лежавший наверху в спальне. Сорваться в Москву по первому зову? Исключено. И, сомневаюсь, что и сам Виктор так бы поступил после долгих лет разлуки с отчим домом. Слишком много всего случилось. Он был уже не маленьким мальчиком, а взрослым мужчиной со своими проблемами.

Моя работа — раскладывать проблемы по полкам, выстраивать приоритеты. Триаж, как говорят в неотложке. Оккультисты — это пулевое ранение в грудь, требующее немедленного вмешательства. Дуэль с Орловым — плановая операция, назначенная на конкретную дату. Магическая связь с девушками — хроническое заболевание, требующее долгой и сложной терапии. А отец… отец — это старый, затянувшийся шрам. Он может подождать.

Я открыл ноутбук и быстро ввел в поисковике: «доставить письмо в москву курьером Феодосия». Сайт Имперской Почтовой Службы загрузился мгновенно. Несколько кликов, и заявка на вызов курьера была оформлена на вечер.

К этому моменту тело должно будет остыть, а я свыкнуться с накатившими на меня воспоминаниями, эмоциями и возникшим потрясением, которого я никак не ожидал. Тренировка с Рихтеровичем должна будет тоже пойти на пользу и переключить внимание.

И только после нее я напишу ответ.

Спокойный, взвешенный, лишенный эмоций, которых у меня к этому человеку нет и быть не могло.

За завтраком я проверил телефон. Уведомление из зашифрованного чата. Шая. Коротко и сухо, в лучших традициях этих эльфов:

«По закрытым каналам тишина. Никаких новых данных, никаких зацепок»

И в конце почти прозрачный намек, что она надеется на мою инициативу в этом вопросе.

Игра. Конечно это игра. Она агент, ее работа — собирать информацию, а не делиться ею. Верить ей на слово было бы верхом наивности. Она скажет ровно столько, сколько посчитает нужным, чтобы я продолжал работать с ними в паре.

Вот только на кой-они хрен мне сдались в таком случае, не очень ясно.

«Пока пусто. Буду держать в курсе», — напечатал я.

Ответ пришел через секунду. Одно слово.

«Ок».

Чат схлопнулся, не оставив следов. Вот и вся коммуникация с Особым Отделом. Они ждут, что я вытащу для них каштаны из огня, а я жду, что мы будем работать как напарники в этом вопросе. Также, как работал с «Щитом». С Гримом и Фаустом.

Серое марево за окном наконец-то рассеялось. Дорога на работу прошла в тишине, нарушаемой лишь ровным гулом двигателя.

— Я хотела бы заехать домой, — голос Лидии с заднего сиденья прозвучал неожиданно ровно, но я уловил в нем нотки с трудом сдерживаемого напряжения. — Поговорить с отцом.

Я встретился с ней взглядом в зеркале заднего вида. Решимость. Вот что это было. Не усталость. С чего вдруг? После того скандала, после угроз ее отца… Что-то изменилось. Возможно, она, как и я, решила, что пора закрывать старые гештальты.

Или… или после небольшого перерыва и спокойствия в наших отношениях она решила снова попытаться «прогнуть» меня под свои нужды? Но теперь не криками и размахиванием стилета, а диалогом?

В любом случае — мне нужно им помогать в вопросе личной жизни. Я же не их надсмотрщик.

— Надо — значит, заедем, — я пожал плечами, демонстрируя полное спокойствие. — Вопрос только во времени.

Сегодняшний вечер исключен: тренировка, курьер, письмо. Завтра — встреча с Вяземским, потом свидание с Лизой. Суббота отпадала. Утром воскресенья надо будет проводить Лизу на перрон, а дальше свободен как ветер. Ну, почти.

— Давай в воскресенье, — предложил я, устанавливая рамки. — Без спешки.

Она молча кивнула. Ее напряженное лицо заставляло меня все сильнее убеждаться в предположении, что это не секундный каприз, а Лидия действительно хочет что-то решить или исправить в своей жизни.

Офис встретил нас привычной рутиной. Короткая планерка, отчеты Игоря и Андрея, стопки бумаг. Два новых письма на электронной почте — от урядников Дюбова и Китова. Сухая канцелярская благодарность за содействие и констатация факта: расследование убийства бойцов «Щита» на текущий этап времени зашло в тупик.

Разумеется зашло. Они ищут призраков. Профессионалы такого уровня не оставляют следов, которые может найти провинциальный урядник. Они опрашивают пьяниц из соседних деревень, которые ничего не видели и не слышали. Я надеялся, что настоящее расследование сейчас ведет Грим. Что он додумается до моего намека и сделает правильные выводы.

Я сидел за столом, механически перебирая бумаги. Тихо гудел моноблок. Я ждал. Больше суток прошло с момента запуска информационной волны. Моя наживка, брошенная в мутные воды городского подполья, должна была сработать. Они не могли не увидеть. Не могли не отреагировать.

Паника — плохой советчик. Особенно для тех, кто привык действовать из тени. Они должны были занервничать, попытаться понять: откуда утечка? Что я знаю на самом деле? Блеф это или у меня действительно есть козырь?

Но все равно нет-нет, да проскакивали в голове мысли: а что, если все в пустую? Что, если я просто трачу время зря вместо того, чтобы рыскать по городу в поисках кроличьей оккультистской норы?

Телефон зазвонил с пронзительной резкостью, заставив всех в кабинете вздрогнуть. На экране высветилось: «Неизвестный номер».

Вот оно.

Все взгляды в помещении мгновенно обратились ко мне. В воздухе повисло напряжение, которое натянулось до того, чтоб обещало вот-вот лопнуть и полоснуть тонкой струной по лицу.

Я поднял трубку, но не произнес ни слова. Выдержал паузу в пять секунд. Десять. На том конце провода тоже молчали. Психологическая дуэль, в которой кто-то должен был сделать первый шаг. Но это они пришли ко мне, а не я к ним.

— Громов, — раздался голос в трубке. Я не слышал ни единой нотки вопроса в голосе. Совсем. За искажением угадывались знакомые интонации, но я не мог припомнить говорившего.

— Громов, — подтвердил я.

— Это Грим.

Я выдохнул. Опять не они. С другой стороны, если звонит он, значит есть какие-то продвижения.

Я поднял руку ладонью вниз, и медленно опустил ее — жест, понятный без слов. Отбой. Ложная тревога. В кабинете пронесся едва слышный коллективный выдох. Алиса, замершая у своего стола, снова села. Лидия, стоявшая у окна, отвернулась и сделала вид, что изучает площадь. Напряжение, сгустившееся до плотности ртути, медленно начало растекаться.

— Я прочел твое сообщение, — голос Грима в трубке был глухим, лишенным обычной металлической уверенности. В нем сквозила усталость человека, который провел ночь не во сне, а в тяжелых раздумьях. — Всю ночь не спал. Крутил в голове. У меня появилось одно предположение… страшное. Но я не уверен.

Он замолчал, словно ожидая, что я начну его торопить или задавать наводящие вопросы. Я не стал. В моей прошлой жизни я достаточно наслушался родственников погибших, чтобы знать: когда человек стоит на пороге неприятной правды, ему нужно дать время, чтобы он сам сделал шаг. Любое давление лишь заставит его отступить.

— Что именно вас смущает? — спросил я ровным, почти безразличным тоном, как будто мы обсуждали не бойню, а расхождение в бухгалтерских отчетах.

— Все, — выдохнул он. — В отчете сказано, что работали профессионалы. Я и сам это видел. Почерк, тактика… Но при этом садистские наклонности. Избыточное насилие. И твоя рекомендация… обратить внимание на смежные круги. И на своих. Но ведь… — он снова запнулся, и я почти физически ощутил его внутреннюю борьбу, столкновение незыблемого кодекса чести с упрямыми фактами. — Свои не могли так поступить.

Я глубоко вздохнул, откинувшись на спинку кресла. Его неверие было мне понятно. Это защитная реакция психики. Когда сталкиваешься с предательством там, где ожидал найти лишь братское плечо, разум отказывается принимать реальность. Он ищет любые другие объяснения, самые фантастические, лишь бы не признавать очевидное. Он на верном пути, но его преданность «Щиту» мешает ему увидеть финишную черту. А самое главное, что в этих людей в давно вычеркнули из «Щита», а значит…

— Иногда «свои», — я намеренно сделал паузу, отчеканивая каждое слово, — не такие уж и свои. Особенно те, кого могли пустить вдоль борта.

В трубке повисла тишина. Не неловкая, а тяжелая, наполненная скрежетом шестеренок в чужой голове. Я слышал, как он дышит. Он не просто слушал — он сопоставлял мои слова, его подозрения, лица убитых товарищей. Пазл начал складываться, и картина ему, очевидно, не нравилась.

— Я говорил с руководством, — наконец произнес Грим, резко сменив тему.

Так. Значит, он не просто думал, он действовал. Это уже было гораздо интереснее.

— Так, — повторил я, подавшись вперед.

— В понедельник будет удобно?

— Во сколько?

— На той же парковке ближе к девяти вечера.

Поздновато, и снова парковка. Какая-то у них нездоровая тяга к подземным сооружениям. Хотя, с точки зрения безопасности место идеальное. Нейтральная территория, мало свидетелей, пути отхода под контролем. Профессионалы одним словом. Но почему та самая? Парковок у нас, что ли, мало?

— Окей, подходит, — согласился я.

— Я передам. Спасибо за наводку, коронер. И… — он замялся на долю секунды, подбирая слова, — спасибо, в общем.

— На связи.

Я положил трубку.

Что именно он хотел сказать в конце, я мог лишь догадываться. Скорее всего это было то самое неуклюжее «спасибо за совет», которое трудно выговорить человеку, привыкшему полагаться только на себя и своих братьев по оружию. Спасибо за то, что помог взглянуть на то, на что смотреть не хотелось.

Рабочий день медленно подкатил к своему финалу. К счастью, обошлось без сверхурочных выездов с многочисленными трупами и проблемами.

Мы вышли из серого здания Коронерской службы, и влажный вечерний воздух Феодосии, пахнущий солью и остывающим асфальтом, ударил в лицо. Дорога к имению Рихтеровича заняла почти привычные полчаса.

Феликс Рихтерович уже ждал на площадке с видом на темнеющее море, одетый в свободные льняные брюки и простую белую рубашку. Сегодня было тепло и не моросило. Обернувшись, он поздоровался со всеми нами. Я в очередной раз мысленно поблагодарил этого мужчину за отсутствие вопроса «какого лешего вы постоянно втроем шатаетесь?».

— Разминка, — коротко бросил он, и следующие двадцать минут превратились в методичную пытку для мышц. Приседания, выпады, работа с весом собственного тела. Я чувствовал, как ноет каждая связка.

Затем снова наступил спарринг.

— Не силой, а техникой, Громов! — голос Рихтеровича был спокоен, но резал слух, как лязг стали. — Уводи клинок, а не пытайся его остановить! Дыши! Ноги, Громов, ноги!

Я видел, как за нашими движениями наблюдают девушки. Алиса стояла, скрестив руки на груди, ее рыжие волосы казались темными в сгущающихся сумерках. Она подалась вперед, в ее позе читалось напряженное внимание.

Лидия же держалась чуть поодаль, ее силуэт был строгим и неподвижным. Она смотрела с холодной оценкой профессионала, и когда мне удавалось чисто отвести удар или выполнить перевод, я замечал, как ее губы едва заметно изгибаются в улыбке в уголках губ. Оценивает меня, чертовка. И явно, сама того не замечая, начинает радоваться моим успехам.

Час пролетел как одно мгновение. Я был мокрый, хоть выжимай, рубашка прилипла к спине, а в легких будто ворочали раскаленные угли. Но эта тренировка дала тот результат, на который я рассчитывал. Все внимание переключилось на отработку темпа, ударов, техники. Телу не было ни секунды покоя, чтобы начать снова переживать насчет письма.

— Прогресс налицо, — констатировал Феликс, опуская рапиру. — Ты начинаешь чувствовать дистанцию. Это главное. На сегодня все.

Обратная дорога тонула в бархатной южной ночи. Я вел машину, сосредоточившись на ленте асфальта в свете фар. Девушки молчали на заднем сиденье.

— Когда мы сможем снова позаниматься? — голос Алисы нарушил тишину.

Я скосил глаза в сторону пассажирского сидения. Свет придорожного фонаря выхватил ее голову из тени, от чего на мгновение копна рыжих волос вспыхнула, как факел. Меня на секунду позабавила эта ситуация. Ее не страшили ни оккультисты, ни Инквизиция, которая за одно только умение видеть души могла сослать ее на рудники до конца жизни. Ее не пугала опасность, а лишь подстегивала. Даже тогда, в таверне, когда матрос полез к Лидии, она не стояла, оторопев, и потом еще кинулась мне на выручку.

Молодость, помноженная на упрямство и врожденное бесстрашие. В этом она была полной противоположностью Лидии, чья осторожность довольно часто брала верх над эмоциями.

— После ужина, — ответил я. — Если силы останутся.

Силы нашлись. После тарелки горячего рагу и бокала вина усталость немного отступила. Мы собрались в большом холле, где я затопил камин. Лидия устроилась с книгой в кресле, делая вид, что происходящее ее не касается, но я видел, как она время от времени бросает быстрые взгляды поверх страниц.

— Готова? — спросил я Алису.

Она кивнула, решительно шагнув в центр комнаты.

Я снова, как и в прозекторской, объяснил ей основы. Не силой, а концентрацией. Нащупать ту самую мышцу, которой нет. Услышать волну, которую не поймать обычным приемником. Она закрыла глаза, закусив губу от усердия. Прошла минута, другая. Ничего.

— Опять ничего не получается… — в ее голосе прозвучало отчаяние, а брови хмурились от усердия.

— Получится, — терпеливо сказал я. — Просто отпусти контроль. Не пытайся проломить стену. Представь, что ищешь иголку в стоге сена. Не разбрасывая сено, а просто чувствуя холод металла.

Она снова замолчала, глубоко дыша, и вдруг тихо ахнула.

— О… — прошептала она, не открывая глаз. — Кажется… кажется вижу.

Я включил свое зрение. Ее психея, обычно мечущаяся, как пламя на ветру, сейчас горела ровным, уверенным оранжевым светом. Я не понимал, что это значит, но предположил, что потому что она пользовалась энергией.

— Молодец, — сказал я, и это была не дежурная похвала. — Теперь выключай. На сегодня достаточно.

Она открыла глаза, в которых плескался восторг.

— А теперь моя очередь, — сказал я, и она послушно отошла к камину, садясь на ковер и наблюдая.

Я вспомнил слова гримуара и попытался снова дотянуться до психеи Алисы с дистанции.

Бросив косой взгляд на Лидию, я увидел, что она все так же сидела с книгой, но я чувствовал ее напряжение.

Я активировал зрение. Мир вокруг потускнел, превратившись в серые тени. Только два огонька горели в комнате: оранжевый у камина и холодный, бело-голубой, в кресле. Я сфокусировался на Алисе, как и прежде.

— Не дергайся, чтобы я ничего случайно не задел, — сказал я спокойно.

Прицел наведен.

Теперь мост. Я не стал тянуть к ней всю свою проекцию. Я представил, как от кончика моего указательного пальца протягивается тончайшая, едва уловимая энергетическая нить. Это было трудно. Невероятно трудно, если говорить конкретнее, потому что я ощущал, как от сосредоточенности и усилий на моем лбу выступает пот.

Мост построен.

Импульс. Я не стал вливать в этот канал поток силы. Я собрал крошечную каплю энергии, сконцентрировал ее и послал по нити настолько аккуратно, насколько мог.

Алиса вздрогнула.

— Ой! — она положила ладонь на то место, где я пытался прикоснуться. — Это ты?

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Я стоял, тяжело дыша. Во рту появился знакомый металлический привкус, но на этот раз он был едва ощутим. Голова не гудела, мир не плыл. Я почувствовал отток сил, но он был несоизмеримо меньше, чем в прошлые разы.

— Кажется… Кажется, что да. Ты же почувствовала это?

— Да! — в ее зеленых глазах было искреннее восхищение. Мне казалось, что еще мгновение, и она сорвется с места обнимать меня, прямо как напарника по команде в каких-нибудь веселых стартах.

Я сдвинулся с мертвой точки. Я коснулся чужой души на расстоянии, не причинив вреда и не опустошив себя до дна. Что ж, маленькая, но победа.

— Спасибо, — мой голос прозвучал немного хрипло, выдавая накопившуюся усталость. Я посмотрел сначала на Алису, все еще сияющую от своего успеха, затем на Лидию, которая с деланным безразличием вернулась к чтению, хотя я видел, что она не перевернула ни одной страницы за все время нашей практики.

Алиса просияла, словно получила высшую награду.

— Так мы еще будем заниматься? — с надеждой спросила она.

— Будем, — подтвердил я. — Но не сегодня. На сегодня магии достаточно.

Я чувствовал, как остатки адреналина покидают тело, оставляя после себя свинцовую тяжесть в мышцах и тупую, ноющую боль в висках. Энергетический резервуар был не пуст, но на прежний уровень я так и не восстановился, чтобы тратиться по полной каждый день.

— Вам тоже пора отдыхать, — добавил я, собираясь к себе в комнату. — Доброй ночи.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и направился к лестнице. Впереди, наверху, меня ждала темнота, прохлада второго этажа и задача, от которой хотелось отгородиться стеной, но которую я больше не мог откладывать.

Письмо.

Войдя в кабинет, я не стал включать верхний свет, лишь щелкнул выключателем настольной лампы. Мягкий желтый круг выхватил из мрака массивную дубовую столешницу, оставив остальную комнату в глубоких тенях.

Я сел в кресло. Потертое кожаное сиденье тихо скрипнуло под моим весом. Несколько минут я просто сидел, глядя на освещенный прямоугольник стола и собираясь с силами. Это было сложнее, чем выйти против десятка матросов. Сложнее, чем смотреть в глаза смерти на секционном столе. Там все было понятно: вот враг, вот задача, вот инструменты. Здесь же враг был нематериален, задача туманна, а главным инструментом должно было стать слово, облеченное в чужие эмоции.

Я пишу письмо отцу мертвого человека. Отцу, который изгнал этого человека из своей жизни.

Но я должен был это сделать. Не как Алексей Воробьев, для которого этот Андрей Иванович Гром-старший был пустым звуком. Я должен был написать как Виктор.

Выдвинув верхний ящик стола, я достал стопку плотной бумаги. Не обычной, для служебных отчетов, а дорогой, с едва заметным тиснением в углу. Той, что используют для личной переписки в высшем свете. Затем опустил тяжелую перьевую ручку с золотым пером и чернильницу с густыми, почти черными чернилами. Все это осталось от прежнего владельца тела, как и его костюмы, и его враги.

Я отвинтил колпачок, проверил перо. Действие получилось автоматическим, потому что сам я никогда подобными инструментами не пользовался.

Надо написать кратко и при этом так, чтобы дать понять, что завтра я никуда не приеду. Виктор Громов — взрослый человек со своими проблемами и заботами.

Ответ должен быть мужским. Ответом человека, который принял свою судьбу и перестал искать виноватых.

Я обмакнул перо в чернильницу, стряхнул лишнюю каплю. Рука на мгновение замерла над листом и затем, с твердостью хирурга, делающего первый надрез, я опустил перо на бумагу.

Каллиграфический почерк начал выводить первую букву «О» с тихим скрипом.

«Отец…»

Глава 3

Слово замерло на бумаге.

Пауза затянулась. Что дальше? Какие слова подобрать, чтобы передать… а что, собственно, передать? Радость от весточки? Обиду за годы молчания? Попытку наладить мосты? Но я двинулся дальше, выводя слово за словом.

Перо скрипело, оставляя за собой ровный, уверенный след.

«Твое письмо получил».

Точка. Без благодарности, без лишних реверансов. Следующая фраза должна была расставить все по своим местам, обозначить границы и дать понять, что мир больше не вращается вокруг особняка на столичной набережной.

«Мне необходимо решить срочные вопросы в Феодосии. Буду не раньше чем через две недели.»

Еще одна точка. Коротко, емко. Не оправдание, а уведомление. Пусть думает что хочет. Пусть догадывается, какие «срочные вопросы» могут быть у опального сына в провинциальной дыре. Это уже не мои проблемы.

Я подписался, выводя имя так, как это делал бывший владелец тела — с легким, едва заметным росчерком.

«Виктор».

Вот и все. Я отложил перо и несколько раз перечитал написанное. Получилось сухо. Безэмоционально. Никакой заискивающей сыновней почтительности, никакого затаенного гнева. Просто деловое сообщение от одного взрослого мужчины другому.

Фраза о «срочных вопросах» была достаточно туманной, чтобы не вдаваться в детали, но достаточно весомой, чтобы дать понять: я не сижу сложа руки, у меня своя жизнь и свои обязанности, и они в приоритете.

Пойдет.

Я аккуратно сложил лист, убрал его в такой же плотный кремовый конверт, который нашел в ящике стола. Не стал запечатывать сургучом. Просто смочил клейкую полоску на клапане и плотно прижал.

В тот же миг карман тихо завибрировал. Я достал смартфон. На экране светилось уведомление: «Имперская Почтовая Служба. Ваш курьер прибыл».

Быстро. Я спустился по лестнице, стараясь не разбудить девушек. В холле было тихо, лишь от камина исходило ровное тепло. Девушки, очевидно, разошлись по своим комнатам. Я отпер тяжелый засов входной двери и вышел на крыльцо.

Прохладный, влажный воздух коснулся лица. У ворот стоял молодой парень в форменной фуражке почтовой службы, держа в руках планшет.

— Громов? — спросил он деловито.

— Да.

Я протянул ему конверт.

— В Москву. Срочно.

— Будет сделано, сударь, — он козырнул, принял письмо, провел стилусом по экрану планшета и, не задерживаясь, направился к своему фургону, припаркованному у обочины.

Я смотрел, как он уходит. Вот так. Решение, которое могло изменить, а может, и нет, целую жизнь, было передано в руки безликого курьера и теперь отправится за сотни верст. Точка невозврата была пройдена.

Когда я уже собирался закрыть дверь, как телефон в кармане снова коротко завибрировал. Я вытащил его, ожидая увидеть что угодно — сообщение от Корнея, весточку от Шаи, может, даже от Лизы. Но на экране было уведомление из банка.

«Имперiалъ-Банкъ. Списание средств: 15 рублей. Услуга: Срочная курьерская доставка».

Ясно. Даже самые важные решения в этом мире в конечном итоге превращались в строчку в банковской выписке. Я усмехнулся своим мыслям и закрыл дверь. На сегодня с прошлым было покончено, и это значило, что мне нужно ложиться спать, потому что завтра утром у меня встреча.

Субботнее утро наступило само по себе. Будильник не звенел, но внутренние биологические часы сработали сами по себе. Я открыл глаза и, взглянув на время, увидел восемь утра.

До десяти было полно времени, которое можно было провести с пользой. Поэтому я спустился вниз, где в холле застал Лидию. на удивление еще слегка заспанную и не успевшую привести себя в аристократический порядок.

— Потренируемся?

Она зевнула, прикрыв рот кулачком, после чего кивнула.

— Только кофе выпью.

После легкого завтрака мы спустились на задний двор, когда солнце едва начало окрашивать серое небо в перламутровые тона. Прохладный, влажный воздух утра пах мокрой землей и морем.

Лидия шла рядом, держа в руках две тренировочные рапиры.

— Ты где их взяла? — я удивленно поднял брови.

— Одолжила у Феликса Рихтеровича, — она одарила меня легкой улыбкой, словно хотела сказать «не тебе одному нас удивлять, Громов».

На ней были узкие черные брюки и облегающая водолазка — ничего лишнего, что могло бы стеснить движения. Алиса вынесла три бутылки с водой и поставила их на ступеньку крыльца, после чего устроилась там же, обхватив колени руками.

— Сегодня отработаем контроль клинка, — без предисловий начала Лидия, протягивая мне одну из рапир. — Ты слишком полагаешься на силу и рефлексы. Пытаешься отбить удар вместо того чтобы управлять им. Это энергозатратно и неэффективно. Против опытного противника, как Орлов, ты выдохнешься за минуту.

Она встала в идеальную стойку, выставив вперед рапиру.

— Мы разучим прием, который французы называют le liement. Связывание. Его суть не в атаке, а в контроле. Ты встречаешь клинок противника своим, но не отбиваешь его, а словно приклеиваешься, захватываешь. — Она сделала плавное, почти гипнотическое движение. — Сохраняя постоянный контакт, ты ведешь его клинок по дуге, уводя в сторону и одновременно открывая его защиту. В тот момент, когда его корпус полностью открыт, ты наносишь укол.

Я попытался повторить. Клинок соскользнул. Второе движение вышло рваным и неуверенным. Я чувствовал, как напрягаются мышцы плеча и предплечья, пытаясь силой продавить воображаемое сопротивление.

— Не дави! — резко бросила Лидия. — Не силой, а плавностью. Веди. Представь, что вы танцуете. Ты — ведущий партнер. Твоя задача — не сломать партнершу, а направить ее туда, куда нужно тебе.

Я снова попробовал. Снова неудача. Это требовало не грубой мощи, а тонкой моторики хирурга, ювелирной точности движений. Я чувствовал себя слоном в посудной лавке, пытающимся исполнить балетный пируэт. Лидия цокнула языком, подошла вплотную, и ее прохладные пальцы коснулись моего запястья, корректируя хват. Затем она положила ладонь мне на плечо, разворачивая его под нужным углом, и в этот раз я заметил, что она даже не задумалась перед тем, как прикоснуться ко мне.

Неужели… неужели у нее даже и мысли нет?..

— Корпус держи, не заваливайся, — ее голос прозвучал совсем рядом.

От нее пахло лавандой. Я ощутил странный диссонанс: тело было напряжено от физических усилий и ее близости, а разум, как беспристрастный наблюдатель, анализировал ее движения, запоминал ощущения, вносил поправки в ментальную карту мышечной памяти.

Мы отрабатывали прием снова и снова. Десятки раз. Пот стекал по вискам, дыхание сбилось. Алиса молча наблюдала, время от времени поднося нам воду.

И в какой-то момент у меня получилось. Движение вышло легким, почти инстинктивным. Мой клинок встретил ее, прилип, и я повел его по плавной дуге. Я ощутил, как ее защита раскрылась, и нанес точный, быстрый укол, остановив кончик рапиры в сантиметре от ее груди.

— Уже лучше, — выдохнула Лидия. Она не улыбнулась, но в ее глазах на долю секунды промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Удовлетворение учителя, чей самый безнадежный ученик наконец-то начал подавать признаки разума.

Мы закончили, когда часы пробили девять утра. Усталость была приятной и давала надежду, что проведенный час принесет мне пользу в поединке.

Приняв душ и быстро переодевшись, я спустился вниз. Девушки уже ждали. Мы выехали в Коронерскую службу немного раньше обычного. Мне нужно было подготовить плацдарм для встречи с Вяземским.

В новом кабинете было просторно и еще пахло свежей краской и мебелью. Я открыл окно, впуская утренний городской шум.

— Девочки, — обратился я к ним. — Через час ко мне придет посетитель. Вяземский. Психоаналитик, аристократ и весьма любопытный тип. Разговор будет касаться дела об эльфе и оккультистах. Не думаю, что ваше присутствие будет уместно. Это может вызвать лишние вопросы.

Алиса нахмурилась, готовая возразить, но Лидия ее опередила.

— Мы понимаем, — спокойно сказала она. — Что нам делать?

— В соседнем кабинете архив. Не возражаете, если час вы посидите там, пока я побеседую с этим товарищем? Может быть, мне удастся узнать у него что-нибудь полезное из слухов светских кругов.

— Звучит логично, — согласилась Лидия.

Во-первых, таким образом мы уходили от лишних вопросов со стороны гостя, который точно должен будет узнать девушек после визита у Муравьева.

Во-вторых, это убирало их из поля зрения Вяземского, позволяя мне полностью контролировать предстоящий разговор.

Алиса хотела что-то сказать, но, поймав мой взгляд, лишь пожала плечами.

— Ладно. Архив так архив.

Они вышли, оставив меня одного. Я сел за свой стол, поставил два кресла для посетителей напротив. Проверил, чтобы на столе не было ничего лишнего. Только моноблок, лампа и стопка чистых листов.

Я ждал.

Тиканье настенных часов в коридоре отмеряло последние секунды до назначенного времени. Этот человек наверняка явится ни минутой раньше, ни минутой позже. Люди вроде Вяземского ценят пунктуальность — это признак организованного ума и уважения к чужому времени.

Ровно в десять утра телефон на столе коротко звякнул. На экране высветилось: «Неизвестный номер». Я не сомневался ни секунды.

— Слушаю, — ответил я, не называя себя.

— Виктор Андреевич, доброе утро! — голос на том конце был бодрым, полным энтузиазма и совершенно узнаваемым. — Вяземский беспокоит. Я на месте, у входа в вашу службу.

— Спускаюсь, — коротко ответил я и положил трубку.

Я вышел из кабинета, прошел по гулкому коридору и начал спускаться по широкой, вытертой ногами каменной лестнице. Вестибюль внизу был пуст и тих. У массивных входных дверей, спиной к тусклому свету улицы, стояла фигура.

Арсений Вяземский.

Мой взгляд скользнул по его фигуре, проводя быструю, почти автоматическую оценку. То, что для обычного человека было бы просто внешним видом, для меня превращалось в набор данных. Твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях — классический атрибут столичного интеллектуала, почти униформа. Идеально отглаженная рубашка, дорогие, но неброские брюки. Круглые очки в тонкой роговой оправе, которые он то и дело поправлял на носу. Та самая козлиная бородка, придававшая его лицу вид персонажа с картины старого мастера.

Он заметил меня и широко, радушно улыбнулся.

— Виктор Андреевич! Благодарю, что уделили время.

— Арсений Романович, — я протянул руку. — Прошу.

Его рукопожатие было именно таким, каким я его и представлял: сухим, прохладным и коротким. В голове возникла мысль, что ранее нам как-то не доводилось, как это говориться, «ручкаться». И, наверное, только поэтому я обратил внимание на этот факт.

— Монументальное здание, — заметил он, с любопытством оглядывая потрескавшуюся лепнину на потолке вестибюля, когда мы поднимались.

— Главное, чтобы на голову не сыпалось, — отозвался я, на что Вяземский коротко хохотнул. Наиграно, как мне показалось.

— О, а здесь у вас весьма… современно, — произнес Вяземский, когда я открыл дверь в кабинет. — Приятный контраст с остальным зданием. Просторно, светло.

— Недавно переехали, — пояснил я, пропуская его вперед. — Прошу.

Он прошел к столу и с видимым удовольствием опустился в кресло, которое я для него приготовил. Оглядел кабинет еще раз, и его взгляд задержался на окне с видом на площадь, затем снова вернулся ко мне. В круглых стеклах его очков отражался свет, скрывая глаза, но я чуть ли не кожей чувствовал на себе его пристальное, изучающее внимание.

Я сел напротив, разделенный с ним полированной поверхностью стола. Он ждал.

— Кофе? — предложил я. Обычная формальность, но также и способ выиграть еще несколько секунд, чтобы оценить его реакцию.

— О, да! Непременно! — с почти мальчишеским восторгом воскликнул он. — С удовольствием. Черный, без сахара если можно.

Я нажал на кнопку селектора на своем столе.

— Анастасия, будьте так любезны, приготовьте для нас два кофе. Черный, без сахара.

Мой голос прозвучал ровно, даже слишком любезно, и я понял это по затянувшейся паузе на том конце провода. Секретарша пристава, привыкшая к моему обычному, более сухому и деловому тону, на мгновение растерялась. А еще я за все время, сколько себя помню, не просил ее о таком. Все же она секретарша Докучаева, а не моя. Но девочек я «светить» не хотел.

— Хорошо, Виктор Андреевич, — наконец ответила она, и в ее голосе прозвучало удивление.

Через пару минут дверь тихо открылась, и Анастасия внесла поднос с двумя чашками из тонкого фарфора. Запах свежесваренного кофе наполнил кабинет. Она поставила чашки на стол и бесшумно удалилась, прикрыв за собой дверь.

— Итак, — начал Вяземский, сделав небольшой глоток и блаженно прикрыв глаза. — Позвольте поинтересоваться. Я правильно понял из всего этого информационного шума, что на том самом месте, где мы с вами и с мастером Корнелиусом охотились, был проведен оккультный ритуал?

— Все верно, — кивнул я, отпивая свой кофе. Напиток был обжигающе горячим, и эта горечь помогала держать мысли в тонусе.

— Невероятно! Просто невероятно! — он подался вперед, его глаза за круглыми стеклами очков засияли. — Я прочел все что смог найти. Заголовки, конечно, пестрят домыслами, но суть… Каков был характер ритуала? Какие символы? Вы ведь осматривали место преступления? Нас же туда никто так и не пустил!

— Руны, начертанные, предположительно, кровью, — начал я перечислять сухо, как будто зачитывал протокол. — Огарки свечей из черного воска. Центральный камень-алтарь с признаками биологических материалов. Круг, очерчивающий ритуальную зону. Все признаки указывают на спланированное, а не спонтанное действо.

Вяземский слушал, затаив дыхание, словно ребенок, которому рассказывают страшную, но захватывающую сказку.

— А… — он на мгновение замялся, аккуратно подбирая слова. — Вскрытие? Тело ведь доставили к вам? Вскрытие было проведено?

Зачем ему это знать? Разве психоаналитика не должны интересовать вопросы логики, мотивов, причинно-следственная связь преступника?

— Вскрытие было проведено, — подтвердил я, глядя ему прямо в глаза. — И, да, были найдены определенные неопровержимые доказательства, указывающие на конкретную группу людей, личности которых, я думаю, мы обнародуем вместе со следователями в ближайшее время.

— Ух ты! — выдохнул он. — То есть вы уже знаете, кто это сделал?

— Да, — я снова покивал головой. — И могу с уверенностью сказать, что это целая группа лиц.

Его реакция превзошла все мои ожидания. Он не просто удивился. Он пришел в неописуемый восторг. Восторг, который я мог бы увидеть у ребенка, которого привезли в Диснейленд, или человека, который ждал, что ему на новый год под елкой от деда мороза материализуется «плейстейшн», и там действительно была… «плейстейшн», а не раскраска и набор цветных карандашей.

— Это же превосходно! Это замечательные клинические случаи, с которыми я просто обязан побеседовать! Это же какой материал можно собрать! Подумать только, убийство эльфа, оккультный ритуал. Надо ж было додуматься.

Я видел, как его глаза действительно светились от услышанного. Но что-то в его последней фразе резануло по уху. Диссонанс. Неправильная нота в хорошо настроенной мелодии. Я пытался зацепиться за это ощущение, прокрутить его слова в голове, но Вяземский уже несся дальше на волне своего энтузиазма, засыпая меня вопросами о психотипах культистов, о природе жертвенности и о том, как ритуальное насилие влияет на коллективное бессознательное. Я отвечал односложно, не вникая в суть его психиатрических изысканий, в которых не смыслил ни в зуб ногой.

— Что ж, — наконец закончил он, внезапно оборвав свой монолог. Он резво поднялся, взглянув на наручные часы. — Спасибо за содержательную беседу, господин коронер! Я буду очень-очень-О-Ч-Е-Н-Ь ждать вашего обнародования и поимки злодеев… Какой материал… какой материал, вы себе даже представить не можете, голубчик!

Что-то изменилось. Его неторопливая, вальяжная манера исчезла. Он начал торопиться, и эта спешка была настолько явной, что он, разворачиваясь, чуть не задел бедром стул. Что за внезапный порыв? Получил что хотел?

— Пока не за что, Арсений Романович. Если чем буду полезен — звоните. Мой номер, как я понял, у вас есть.

— Да-да! Но пока вынужден вас покинуть. Еще раз спасибо за содержательный диалог, вы мне очень помогли.

Мы снова пожали руки.

Хватка. Крепкая. Не та вялая, прохладная хватка интеллектуала, что была на входе. А жесткая, уверенная хватка кузнеца. Она стиснула мою ладонь на мгновение дольше, чем предписывал этикет. Затем, словно осознав, что делает, он ослабил давление.

— Держите меня в курсе, — сказал он, широко улыбаясь. — До встречи.

— Вас проводить?

— Не стоит-не стоит. Я и так у вас отнял кучу времени. А дорогу я запомнил, тут несложно разобраться. Спасибо!

Он почти бегом покинул кабинет. Я слышал, как его быстрые шаги затихают в коридоре.

Я опустился в кресло, подперев подбородок рукой. Тишина, которая возникла в кабинете после того, как Вяземский вышел, казалась слегка неестественной.

Закрыв глаза, я с самого начала прокрутил в голове наш диалог. Снова. И снова. И снова. Как будто просматривал запись всего диалога.

Крепкое рукопожатие. Внезапная спешка. Чрезмерный интерес к вскрытию. И тот момент во фразе, которая так резануло мне по уху. Что же там было такого? Что. Там. Было?

Дверь тихо скрипнула. В кабинет заглянули Алиса с Лидией.

— Ну что? Ушел? — спросила Алиса.

И в этот момент, когда их лица появились в дверном проеме, разрозненные детали в моей голове сложились в единую картину. Пазл со щелчком встал на место.

Мои глаза широко распахнулись.

Я не говорил, что это был эльф.

Глава 4

Мастер шел по залитой солнцем улице. Суббота. Половина одиннадцатого утра. Прохожие, спешащие по своим делам — на рынок, в кофейни, на набережную, — не обращали на него никакого внимания. Обычный, ничем не примечательный господин в элегантном, но неброском костюме.

Арсений Вяземский — уважаемый специалист, интеллектуал, завсегдатай лучших домов Феодосии. Никто и не догадывался, что под этой респектабельной личиной скрывается человек, чьи мысли сейчас были далеки от субботней праздности.

То, что он услышал в кабинете коронера, ему совершенно не нравилось.

Каждое слово Громова все еще звучали в его ушах. Анализируя разговор, Мастер приходил к неутешительным выводам. Формально коронер не сказал ничего. Никаких конкретных фактов, имен, деталей. Лишь туманные намеки на «неопровержимые доказательства» и «конкретную группу лиц». Чистый блеф, рассчитанный на то, чтобы посеять панику. Мастер был почти уверен в этом. Гонец отчитался: работа была проведена идеально, никаких следов.

Но уверенность — вещь хрупкая. Ее подтачивал не сам текст, а подтекст. Уверенность, с которой Громов произносил свои слова. Холодная, стальная убежденность в его голосе. А главное — взгляд. Это был не взгляд загнанного в угол чиновника, пытающегося выкрутиться. Это был взгляд охотника, который уже видит свою добычу и лишь выбирает момент для удара.

Эти взгляд и уверенность означали только одно. Виктор Громов уже не был тем человеком, что раньше.

Мастер отчетливо помнил того, другого Громова. Опустившегося, сломленного аристократа, прозябающего в провинциальной ссылке. Человека, чей взгляд был затуманен алкоголем и отчаянием. Он сам приполз к нему несколько месяцев назад, ведомый слухами и желанием обрести силу.

Он искал знаний, искал способ переломить свою жалкую судьбу. Тогда, в полумраке тайной встречи, Мастер не показал ему своего лица, но он видел его — видел эту жадность, этот страх, эту слабость в глазах Громова. И тогда он решил помочь, потому что понимал, что когда все начнется, понадобится человек, в чьих возможностях замять шумиху.

Свой оккультист в рядах чиновников как туз в рукаве.

Но теперь, в кабинете Коронерской службы, он увидел другого человека. И это тревожное открытие косвенно подтверждало слова Гонца. «В его глазах словно два осколка серого льда. В них была бездна, которая улыбнулась мне». Мастер тогда списал это на преувеличение, на страх своего подчиненного, столкнувшегося с необъяснимым. Но сейчас… сейчас он сам ощутил нечто похожее.

Громов явно добился своей цели. Его ритуал, каким бы он ни был, увенчался успехом. Но с ним случилось что-то еще. Что-то, что изменило его суть. Мастер это чувствовал. Не как маг, а как тонкий психолог. От Громова исходили странные, едва уловимые эманации, которых раньше не было. Не магическая аура, нет. Это было нечто иное. Чувство силы. Чувство уверенности. И что-то еще… что-то такое, отчего даже у Мастера, привыкшего считать себя кукловодом, возникло легкое, почти забытое чувство холодка в желудке. Не страх, нет. Скорее… беспокойство. Словно что-то склизкое и холодное, будто невидимое щупальце, скользнуло по его шее.

Он зашел в небольшую, почти безлюдную кофейню, заказал эспрессо и сел за столик у окна. Нужно было подумать. План, который казался безупречным, давал трещину. Громов, из пешки превратившийся в непредсказуемую фигуру, становился реальной угрозой. Он не испугался, не залег на дно после кражи тела. Напротив, он пошел в атаку. Наглую, самоубийственную, но оттого еще более опасную.

Он вытащил из кармана смартфон и набрал короткое сообщение в зашифрованном чате: «Общий сбор. Сегодня. В полночь. У меня».

Нужно собирать всех своих, и как можно скорее. Информационный шум, поднятый Громовым, это одно. Но его уверенность… она могла быть подкреплена не только блефом. Что если он действительно что-то нашел? Что если он не просто коронер, а нечто большее?

Ответ пришел почти мгновенно. Десятки подтверждений. Механизм был запущен.

Мастер отпил обжигающий кофе. Нужно ускоряться. Нужно поглощать души и обретать силу. Двух эльфийских эссенций было достаточно для начала финального этапа, но чем больше силы, тем надежнее будет результат. План требовал времени и абсолютной концентрации, а этот выскочка-коронер ломал весь график. Он создавал ненужную суету, привлекал внимание, которого Мастер так старательно избегал.

Иначе…

Мастер посмотрел на свое отражение в темном стекле окна. В глубине зрачков на долю секунды промелькнуло что-то чужое. Голодное. Древнее.

Иначе их великий план, дело всей его жизни, может провалиться. Не из-за Инквизиции, не из-за столичных ищеек-эльфов, а из-за одного-единственного провинциального коронера, в которого, похоже, вселился сам дьявол.

* * *

Я подскочил с места так резко, что кресло позади меня качнулось и с глухим стуком ударилось ножкой о пол.

— Твою мать.

В голове, как вспышка молнии, озарившая ночной пейзаж, все детали сложились до кучи. Слова, интонации, жесты, рукопожатие. Все обрело смысл.

— Что такое⁈ — испуганно воскликнула, застывшая в проходе.

— Виктор? — спросила Лидия, стоявшая с ней рядом, и на ее лице отразилась тревога.

Я не обратил на них внимания. Сердце заколотилось с частотой отбойного молотка, вбрасывая в кровь адреналин. Не сейчас. Нет времени на объяснения. Есть только одна мысль, одно направление.

Не отвечая, я почти бегом двинулся из кабинета в сторону приемной пристава. Как я сразу не догадался, мать твою! Как я сразу не понял? Эти вопросы с самого начала были не просто тревожными звоночками, а кричащими сипухами в лесу.

— Да что такое, Громов⁈ — крикнула мне вдогонку Алиса. Ее голос был полон недоумения и страха.

— Не сейчас, — бросил я через плечо, резче, чем хотел.

Я пронесся по коридору мимо удивленных сотрудников, которые провожали меня непонимающими взглядами. Мой разум работал на пределе, прокручивая диалог с Вяземским, вычленяя ту самую фразу, которая до этого момента ускользала от сознания, но теперь звенела в ушах как набат.

«Убийство эльфа».

Я не говорил ему, что это был эльф. Я не упоминал расу жертвы ни словом, ни намеком. Я говорил о ритуале, о свечах, о рунах. Я, черт возьми, сам узнал, что это эльф, только когда тело сняли с креста.

Откуда. Откуда, твою мать, он это знает?

Приемная пристава. Анастасия, секретарша, подняла на меня глаза от монитора, ее губы уже были готовы произнести дежурную фразу: «Евгений Степанович занят». Но что-то в моем лице заставило ее замолчать на полуслове. Она лишь проводила меня широко распахнутыми глазами, полными чистого изумления.

Я не остановился. Не постучал. Я рванул на себя тяжелую дубовую дверь кабинета пристава с такой силой, что она чуть ли не с грохотом ударилась об стену.

Докучаев, сидевший за своим столом и говоривший по телефону, вздрогнул от неожиданности. Он вскинул на меня раздраженный взгляд, его брови сошлись на переносице.

— Громов? Что такое? Какого черта⁈ — он прикрыл трубку ладонью, его голос был полон возмущения от такого вопиющего нарушения субординации.

Я подошел к его столу, уперся костяшками пальцев в полированную поверхность, наклонился вперед, глядя ему прямо в глаза. Я не видел ничего, кроме его удивленного, недовольного лица. Дыхание сбилось, но голос прозвучал на удивление ровно и холодно.

— Я знаю человека, который причастен к оккультистам.

Докучаев смотрел на меня, наверное, бесконечно долгих секунд пять, пока с той стороны не послышалось малость раздраженное «алло? Алло⁈».

— Я перезвоню.

* * *

Суббота подходила к полудню.

Нандор сидел на краю широкой кровати, скрестив ноги. На его коленях лежал тонкий, не более сантиметра, ноутбук. Он механическим движением пальцев пролистывал страницы в «Имперiалъ», его взгляд скользил по строчкам новостей, отчетов, местных сплетен. Скользил, но не задерживался. Это было не чтение, а способ занять время в ожидании, которое растянулось до неприличия.

Шая устроилась в кресле у окна, подобрав под себя ноги. В руках она держала толстый том в кожаном переплете. Она была неподвижна, и лишь изредка ее тонкие пальцы переворачивали страницу с сухим, едва слышным шелестом. В отличие от брата, она умела ждать. Умела погружаться в тишину, растворяться в ней, превращаясь в часть интерьера.

Тишина в комнате была плотной, вязкой. Приглушенный шум города, доносившийся с улицы, лишь подчеркивал это безмолвие. Они не разговаривали уже больше часа. Все, что нужно было сказать, было сказано еще ночью, после встречи с коронером. Теперь оставалось только ждать.

Нандор тяжело вздохнул, нарушая затянувшуюся паузу, и захлопнул крышку ноутбука.

— Что ты думаешь? — спросил он, глядя не на сестру, а на противоположную стену. — Этот коронер все-таки что-нибудь накопает?

Шая не подняла глаз от книги. Ее голос, когда она ответила, был ровным, лишенным эмоций, словно она читала вслух прогноз погоды.

— Не знаю. Может быть, что-нибудь и накопает.

Она перевернула страницу.

— Но и нам сейчас нет смысла куда-то дергаться. Не так ли?

Вопрос был простым, но в нем звучал вызов. Тот самый, который Нандор ощущал последние сутки. С одной стороны его разрывало от того, что его сородичей режут как свиней и похищают души, пуская как расходник для древнего ритуала.

С другой стороны… А что он сейчас мог? Перевернуть город? Рыскать в каждом углу? Он — сотрудник по правам эльфийского народа, и его задача выяснить, действительно ли здесь происходит что-то неладное, и подать бумаги, чтобы затем покарали виновных.

Однако Нандор внутренне не находил себе места. Они с сестрой ожидали увидеть обычную расовую неприязнь и расправу под синькой над «длинноухими» от каких-нибудь портовых рабочих. А получили… он и сам до конца не понимал, что конкретно. Оккультика.

Поэтому Нандор молчал, прекрасно понимая, что сестра права. Оккультисты затаились. После кражи тела и последовавшего за этим шума они ушли на дно. Поднимать на уши весь город, устраивать тотальные проверки, привлекать к себе еще больше внимания означало спугнуть дичь окончательно и, что еще хуже, показать себя некомпетентными перед МВД и, в первую очередь, перед Императором.

А главное — это могло помешать Громову. Его безумная и, как казалось Нандору, абсурдная провокация была их единственной возможностью выманить крыс из нор.

— Надо немного подождать, — наконец произнес он, признавая собственное бессилие. — Посмотреть, что выльется из этого информационного шума.

И тут… тишину прорезал короткий, мелодичный сигнал.

Уведомление на телефоне Шаи.

Движение было легким, почти ленивым, ни к чему не обязывающим. Она не отложила книгу, лишь протянула руку, взяла со столика смартфон. Ее взгляд, до этого скользивший по строчкам, замер на светящемся экране. Палец легко смахнул блокировку.

Несколько секунд она смотрела на дисплей, и ее лицо оставалось совершенно непроницаемым. Нандор следил за ней, пытаясь уловить хоть малейшее изменение — напрягшуюся жилку на шее, дрогнувший уголок губ. Ничего.

— О, — сказала она, заложив указательный палец на страницах книги как закладку и опустила ноги на пол.

* * *

Я в упор смотрел на Докучаева. Он все еще стоял за столом, зажав ладонью телефонную трубку, и его лицо выражало смесь раздражения и непонимания, хотя на том конце провода давно никого не было.

— Что значит «причастен»? Кого ты имеешь в виду?

— Арсения Вяземского. Психоаналитика, — отчеканил я. — Он приходил ко мне этим утром. И он задает не те вопросы, которые должен был бы задавать психоаналитик.

Я лаконично, без лишних эмоций изложил ему суть разговора. Аргумент за аргументом, с методичностью парового молота: его внезапный интерес, его вопросы о вскрытии, его нервозность, крепкое рукопожатие, и, самое главное, его фраза. Роковая оговорка.

Докучаев слушал внимательно, не перебивая, его пальцы нервно барабанили по деревянной поверхности стола. Когда я закончил, он откинулся на спинку кресла.

— Вяземский… — задумчиво протянул он. — Так он же был с вами на охоте, насколько мне известно.

— Да. Был. Но его и остальных гостей не допускали к поляне, — я подался вперед, понизив голос. — Евгений Степанович, поймите. Я сам увидел, что это эльф, только когда его сняли с дерева. Нас там было всего несколько человек: я, мои помощницы, Корнелиус, следователь и два патрульных. Никого из посторонних.

Докучаев нахмурился. Моя логика была ему понятна, но он искал контраргументы.

— Ну он же аристократ и психоаналитик, Виктор, — произнес он с ноткой снисхождения, как будто объяснял мне прописные истины. — Ты же сам знаешь, как оно бывает в небольших городках. Может, тот следователь кому-то из знакомых рассказал, тот другому, тот еще кому. Сарафанное радио. И вот новость просочилась в высший свет. Это не доказывает его причастности.

— Евгений Степанович, это не просто так, я уверен, — я чувствовал, как во мне закипает раздражение. Он видел то, что хотел видеть — простое, логичное объяснение, которое не требовало лишних телодвижений. — Нам нужно брать его, пока он никуда не слинял. Он, когда получил ответы на мои вопросы, а задавал он их исключительно про тело, очень быстро удалился. Это не простое любопытство, это сбор информации. Он прощупывал почву. Мы же сами с вами запускали информационную компанию как раз для того, чтобы выманить кого-то из них, у кого явно треснет терпение.

Пристав снова забарабанил пальцами по столу, глядя куда-то в сторону.

— Виктор, мне кажется, у тебя паранойя развилась. Ты понимаешь, что тебе повезло, что я вообще в субботу здесь оказался с самого утра?

— Евгений Степанович, все указывает на то, что он если не сам оккультист, то напрямую связан с ними! — сказал я с нажимом, потому что упертость Докучаева начинала меня раздражать. То он меня хвалит за хорошо проделанную работу, то теперь, когда все факты сходятся в кучу, идет на попятную. А может… может он и сам из них?..

Мысль предательски проскользнула в голове.

Нет. Не может быть. Только не Докучаев.

Или?..

Черт, кажется, я и вправду начинаю параноить.

Докучаев тяжело вздохнул, и этот вздох был пропитан усталостью всего мира. Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни доверия, ни неверия. Он явно взвешивал все «за» и «против», чтобы принять довольно важное решение, которое в будущем отразится в первую очередь на его репутации.

— Я свяжусь с полицией и СБРИ, — наконец сказал он. — Но не дай бог там ничего не будет, Громов. Ты понимаешь, какой скандал нам учинят? Вяземский пускай и аристократ мелкого пошиба, да еще и в провинции, но это все равно бросит на нас тень, если мы, прости меня за прямоту речи, обосремся.

— Я все прекрасно понимаю. Но здесь ошибки быть не может.

Он снова посмотрел на меня долгим изучающим взглядом, а затем медленно поднял трубку телефонного аппарата, стоявшего у него на столе.

— Уж надеюсь, — бросил он. — Занимайся делами, я буду звонить.

Я молча кивнул и вышел из кабинета. Я получил то что хотел. По крайней мере механизм был запущен. Выйдя в коридор, я достал смартфон. Первым делом — Шая. Открыл зашифрованный чат, который тут же начал обратный отсчет до самоуничтожения.

«Есть зацепка. Вероятный подозреваемый — Арсений Вяземский. Связан с сектой. Нужна ваша помощь для наблюдения и, возможно, задержания. Действовать нужно быстро».

Сообщение отправилось. Теперь Корней. Я нашел в контактах «Черный крест ✠» и нажал вызов.

— Алло, — сказал я, когда в трубке послышались гудки.

— Хреном по лбу не дало? — раздался в ответ на удивление бодрый голос Корнея. Шутки шутит. Значит, точно идет на поправку. — Чего надобно, старче?

— Смотрю, чувствуешь себя замечательно.

— Не отнять, — в его голосе слышалась улыбка. — Выписываюсь сегодня вот раньше времени. Сказали, могу идти. Врачи в шоке, говорят, регенерация как у гвардейца после трех стимуляторов.

Я промолчал. Интересный побочный эффект от моего магического вмешательства. Не просто залатал дыру в психее, а запустил ускоренное восстановление тканей. Необходимо будет записать это в свои наблюдения.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Потому что ты мне нужен. Кажется, я напал на след нашей оккультной кодлы. И мне нужны твои люди.

Глава 5

— Да ладно, — голос Корнея в трубке потерял свою бодрость, в нем послышались нотки искреннего изумления. — Неужели сработало?

— Да, — ответил я спокойно, глядя в окно на серую площадь. — Сработало даже быстрее, чем я ожидал.

— Ты уверен?

Я помедлил с ответом. Слишком много раз мне задавали этот вопрос за последний час. И слишком много раз я задавал его сам себе, прокручивая в голове каждую деталь, каждое слово. Но лично у меня сомнений больше не было. И если это было просто глупое совпадение, то позор мне.

— Да.

— И кто же это? — спросил он таким тоном, словно это был самый праздный интерес в его жизни. Легкая, почти небрежная интонация.

— Вяземский.

Тишина. Я представил, как на том конце провода Корней замер, его лицо вытянулось, а в глазах застыло недоумение.

— Да ладно, — наконец произнес он. В этот раз в голосе было чистейшее недоумение словно у человека, которому сказали, что понедельник начинается в субботу.

Я молчал, давая ему время переварить информацию.

— Громов, это шутка такая что ли? — в его голосе зазвучали раздраженные нотки. — Он же был с нами в тот день на охоте, и он не мог этого сделать! Он был на виду у всех!

— Во-первых, — я заговорил ровным тоном, пресекая его эмоциональный выпад. — Тело было повешено там за сутки до этого как минимум. Ты сам это знаешь. А во-вторых… Скажи мне, как много людей могло знать расу повешенного?

— Что? — он явно не понял вопроса, сбитый с толку.

— Как много людей знает, кого там повесили, Корней, — повторил я, отчеканивая каждое слово. — Я. Ты. Следователь Потапов. Пара его патрульных. Мои помощницы, Лидия и Алиса. Санитары, которые забирали тело. Всё. Больше никто не видел лица. Никто не видел ушей.

— И что с того? — в его голосе все еще звучало непонимание, но я чувствовал, как он начинает понимать.

— То, что он, Арсений Вяземский, с полной уверенностью в диалоге со мной заявил, что на той поляне был распят эльф. — Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — Откуда он это знает, Корней? Откуда он вообще знает, что там кто-то был именно распят?

Он не ответил. Я слышал лишь его прерывистое дыхание. Я выдержал паузу, ожидая, когда он найдет что сказать, а его острый инквизиторский ум проанализирует этот неопровержимый факт.

— Я… я не знаю, — наконец отозвался он. Голос его был тихим, растерянным. — Может, видел краем глаза. Может, слухи…

— Да нихрена он не видел! — отрезал я. — Он от той поляны был на расстоянии метров ста, не меньше. Какие, к черту, слухи за несколько часов?

Тишина в трубке стала еще плотнее. Я слышал, как рушится его версия. Как-то, что казалось невозможным, становится единственной правдой.

— И какой у тебя план? — спросил он, и в его голосе уже не было ни шутливой бодрости, ни недоверия. Он снова стал Мастером Инквизиции.

— Пока никакого, но мы должны взять его, и быстро. С моей стороны пристав уже созванивается с СБРИ и полицией. Скорее всего, будут брать дома и проводить обыск.

— Хорошо, — коротко ответил Корней. — Я подключусь. Мои люди понадобятся для наблюдения и для допроса, если он начнет говорить о том, о чем полиция слышать не должна. Держи меня в курсе.

— Буду.

Я положил трубку и на мгновение замер, глядя на экран смартфона. Все было приведено в движение, и теперь остается только ждать. Я вернулся в кабинет, где меня встретили два взволнованных взгляда. Алиса сидела на краю стула, готовая в любую секунду сорваться с места, ее руки были сжаты в кулаки. Лидия стояла у окна, но ее поза выдавала крайнее напряжение.

Какое-то время мы молчали.

— Громов, ты можешь все-таки рассказать, что случилось? — наконец не выдержала Алиса. Ее голос был тихим, почти умоляющим.

Я прошел к своему столу, сел, потер ладонями лицо. Усталость, накопившаяся за эти дни, разом навалилась на плечи.

— Приходил Вяземский, из-за которого я вас и просил посидеть в архивной. — начал я, глядя на них поочередно.

— Ну⁈ — выпалили они одновременно.

— И он прокололся. По-крупному.

Я пересказал им весь разговор от начала и до конца. Их лица по мере моего рассказа менялись. Алиса прикрыла рот рукой, ее глаза становились все шире. Лидия, напротив, щурилась, словно пыталась разглядеть мелкий шрифт в юридическом документе, ее лицо становилось все более сосредоточенным и жестким.

— … и в конце он сказал: «Убийство эльфа», — закончил я. — Я ему ни слова не говорил о расе. Никто ему не мог сказать, кроме тех, кто был там. А его там, конкретно на поляне, не было.

— Этого просто не может быть… — прошептала Алиса. Шок на ее лице был искренним. Образ респектабельного, умного, немного чудаковатого аристократа никак не вязался с образом хладнокровного убийцы-оккультиста.

— Почему же не может? — возразила Лидия, ее голос был холоден и аналитичен. Она отошла от окна и встала напротив моего стола. — Все вполне логично. Идеальное прикрытие. Репутация, статус, связи. Кто заподозрит человека, который пишет научную работу о психологии сектантства в том, что он сам является ее предметом? Но, — она сделала паузу, — он и действительно мог узнать об этом окольными путями. Анонимные форумы или кто-то из тех, кто был там, мог ему сболтнуть.

— Кто? — я посмотрел на нее в упор. — Два санитара, с которыми он даже не пересекался? Потапов? Или патрульные? Сомневаюсь, что они стали бы трепаться о деталях такого дела с первым встречным аристократом, пусть даже и психоаналитиком.

— Как вариант, — она пожала плечами. — Я просто рассматриваю все возможности.

Да, она права. Это могло быть простое совпадение. Череда случайностей. Но его спешка… его твердая убежденность, когда он произносил ту фразу. Он не спрашивал, не предполагал. Он утверждал. Будто это было само собой разумеющимся.

Его изменившееся рукопожатие. Его внезапная паника, когда он понял, что ляпнул лишнего или просто узнал все что ему хотелось…

И клянусь, даже если бы мне привели еще тысячу логичных объяснений, что я могу ошибаться, я бы все равно настоял на проверке.

Дверь кабинета открылась, и на пороге появился Докучаев. Лицо у него было мрачное.

— Надо собираться, — коротко бросил он, обращаясь ко мне. — Я всех обзвонил. СБРИ и полиция готовят группу. Будем выезжать к часу дня.

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— Готовься тоже, Громов. Раз уж ты эту кашу заварил, будешь присутствовать.

Я молча кивнул.

Пристав ушел, оставив за собой ощущение надвигающейся бури. Дверь захлопнулась, и мы остались втроем.

— Что значит «будешь присутствовать»? — первой нарушила молчание Алиса, ее голос был напряженным. — Это же… это опасно.

— Мы тоже поедем?

— добавила Лидия, скрестив руки на груди. Я посмотрел на них. На их лицах читалась смесь страха и решимости.

— Это обязательно, — сказал я твердо. — Мы связаны. Но вам не нужно будет выходить. Просто будете сидеть в машине. Сзади. Поедем на моей.

— Громов, мы же, кажется, договаривались… — начала было Лидия.

— Мы договаривались о моих решениях, а не о вопросах городской и, возможно, государственной безопасности, — сказал я спокойно, но строго. Но затем смягчился, — к тому же это будет куда безопаснее, чем тогда с ЧВК-шниками. Здесь будет куда больше людей с нашей стороны.

Их взгляды говорили красноречивее слов. Задержание опасного преступника, и в последствии, возможно, целой группы, и две девушки, прикованные к главному участнику событий невидимой цепью. Но они не спорили. За последние недели они, кажется, привыкли к тому, что в их жизни абсурд стал нормой.

Телефон на столе завибрировал. Я бросил на него короткий взгляд. Незнакомый номер. Вероятно, полиция или СБРИ для координации. Я ответил, прижав смартфон плечом к уху и одновременно проверяя почту на моноблоке.

— Да?

— Добрый день, господин коронер. Куда подъезжать?

Голос был тихим, мелодичным, с едва уловимыми серебристыми нотками. Я узнал его мгновенно. Шая. Она звонила со скрытого номера, как и в прошлый раз. Ее вопрос был прямым, без лишних предисловий. Значит, уже прочла мое сообщение.

— Дом Вяземского, — бросил я, не отрываясь от экрана. — Поищите по карте. У меня нет точных координат. До связи.

Я резко сбросил звонок, не дожидаясь ответа. У меня не было ни времени, ни желания разжевывать детали столичным ищейкам. Пусть работают. Если они не смогут найти адрес одного из самых известных в городе аристократов, то что они вообще за агенты Особого Отдела? Моя часть сделки — дать наводку. Их — отработать ее.

Я закрыл почту и поднялся. Волнение скручивало внутренности узлом, но уверенность и решимость в том, что это нужно было сделать перекрывала любые опасения.

— Давайте собираться.

* * *

Шая стояла у панорамного окна в их номере, глядя на суетливую жизнь города внизу. Телефон все еще был в ее руке, темный экран отражал ее бледное, сосредоточенное лицо. Она не опускала трубку несколько секунд после того, как на том конце раздались короткие гудки. Не то чтобы она была удивлена. Нет. Скорее… озадачена.

— Что такое? — голос Нандора прозвучал из глубины комнаты, где он раскладывал на кровати какие-то документы.

Шая молчала. Ее пальцы медленно опустили смартфон, но взгляд так и остался прикован к точке где-то за крышами старых домов. Она анализировала. Короткий, почти обрубленный разговор. Отсутствие каких-либо пояснений. Тон, в котором не было ни просьбы, ни предложения о сотрудничестве, а лишь сухая констатация факта.

Он снова это сделал. Снова повел себя не так, как должен был. Не как провинциальный чиновник, ищущий расположения столичной проверки. А как… как равный или даже выше. Словно это она была его подчиненной, обязанной выполнять короткие, не терпящие возражений приказы.

— Шаянин, — позвал Нандор снова, на этот раз используя ее полное имя.

Она медленно обернулась. И на ее губах, до этого плотно сжатых, проступила едва заметная, почти лукавая улыбка. Эта улыбка заставила Нандора оторваться от бумаг и вопросительно приподнять бровь.

— Ничего, — ответила она. Ее голос был тихим, но в нем слышались веселые, озорные нотки, которые так редко проявлялись. — Я уже говорила тебе, что этот человек обладает очень вздорным и хамоватым характером?

Нандор нахмурился, пытаясь понять причину ее внезапного веселья.

— Несколько раз было, — подтвердил он. — После той ночи на перекрестке, если быть точным.

— Так вот, у него вздорный и хамоватый характер, — повторила она, и улыбка стала шире.

Она подошла к кровати, ее движения были плавными и грациозными.

— Надо найти дом некого Вяземского, — сказала она, садясь рядом с братом и заглядывая в его ноутбук. — Давай займемся.

Внутри нее смешивались два чувства. С одной стороны, профессиональное раздражение на такое вопиющее нарушение субординации. С другой — что-то похожее на чувство, которое она еще не испытывала ни к одному из людей. Интерес.

Этот человек, Громов, продолжал ее удивлять. Он был непредсказуем. Он ломал все шаблоны и правила, по которым они привыкли работать. Он был дерзок до безрассудства. И это… это делало его интересным. Опасно интересным.

* * *

Мастер почти бежал по улице.

Арсений Вяземский — респектабельный, неторопливый психоаналитик — исчез. Остался только Мастер, чьи нервы были натянуты, как струны контрабаса. Каждый шаг отбивал в голове тревожный ритм. Он достал смартфон, на ходу находя в зашифрованном списке контактов нужный номер.

— Слушаю, — раздался в ухе ровный голос Гонца.

— Ускоряйся, — бросил Мастер, не замедляя шага. — Мне не нравится, как все складывается. Начинай подготовку немедленно. Я буду через час.

Не дожидаясь ответа, он сбросил звонок.

Он нервничал. Это было непривычное, почти забытое чувство, и оттого еще более мерзкое. Раскусил ли его Громов? Или это это накативший приступ паранойи шепчет в ухо, что провинциальный коронер видит подвох в каждом его движении?

Ведь что у него есть? Ничего.

Ничего, кроме того, что он мог найти в трупе. Но нашел ли?..

Он прокручивал в голове их короткий диалог в кабинете коронера. Эта холодная, абсолютная уверенность в глазах Громова… Этот постоянно оценивающий, холодный взгляд, словно не он, Вяземский, препарировал его психику, а наоборот. Громов смотрел на него так, как будто уже знал, что ищет, и лишь подтверждал свои выводы.

Невозможно. Гонец был прав. Работа была чистой. Улик не было. Тогда что? Откуда у него эта уверенность?

Телефон в кармане издал мелодичный звон. Нестандартная трель, а плавная, переливчатая мелодия, что-то отдаленно напоминающее ноктюрны Шопена. Этот звонок был зарезервирован для узкого круга посвященных.

Он остановился, достал телефон, на мгновение зажмурился от яркого солнца.

— Да?

— У меня плохие новости, — голос на том конце был напряжен, но без ноток паники.

Мастер почувствовал, как в груди заворочался холодный, злой комок.

— Знаешь, что делали с теми, кто приносил плохие новости в Древнем Риме?

На том конце возникла короткая пауза.

— Моя отсеченная голова не принесет вам пользы в следующий раз, Мастер.

Вяземский вздохнул. Справедливое замечание, пускай и дерзкое.

— Говори.

— На ваш дом готовится облава. СБРИ и полиция уже выехали.

Конечно. Конечно, облава. Гребаный Громов. Он не просто догадался. Он был уверен и действовал.

— Ясно, — проскрипел Мастер сквозь зубы. Сердце заколотилось чаще, но разум оставался холодным. — Спасибо.

Он сбросил звонок. Значит, придется действовать еще быстрее. Намного быстрее. Времени на подготовку, на ритуальную чистоту, больше не было. Придется импровизировать.

— Такси!

Он резко поднял руку, его голос прозвучал как выстрел. Одиноко стоящий у обочины седан мигнул фарами. Вяземский быстрым шагом пересек улицу, рванул на себя заднюю дверь.

— Улица Адмирала Нахимова, дом двадцать семь, и быстро.

Водитель молча кивнул и вдавил педаль газа в пол.

Поездка прошла в тумане. Мастер смотрел на проносящиеся за окном улицы, но не видел их. Он видел только лицо Громова. И теперь понимал: тот не блефовал. Он знал. Этот пропитый сукин сын точно что-то знал.

Машина резко затормозила у кованых ворот его особняка. Он бросил на переднее сиденье несколько скомканных купюр — гораздо больше, чем нужно.

— Сдачи не надо.

Вяземский выскочил из машины, даже не закрыв за собой дверь. Несколько быстрых шагов по гравийной дорожке. Ключ в замке, поворот. Он ворвался в дом как ураган, проигнорировав испуганный взгляд выскочившей навстречу горничной.

— Не мешать, — бросил он на ходу, направляясь не в кабинет и не в спальню, а в дальнюю, неприметную дверь под лестницей.

Старые, тяжелые дверцы подвала поддались с тихим, протяжным скрипом, будто жалуясь на вторжение. Он шагнул вниз, в сырую, пахнущую землей, плесенью и чем-то кислым, как прокисшее вино, темноту. Щелкнул выключателем. Тусклая, одинокая лампочка под потолком, защищенная ржавой сеткой, озарила узкое пространство.

Вдоль одной стены тянулись массивные дубовые стеллажи, уставленные покрытыми паутиной бутылками — коллекция, собиравшаяся десятилетиями. В конце узкого коридора виднелась массивная, окованная железом дверь. Не хранилище для вина. Тюрьма.

Еще один ключ. Тяжелый, старинный, больше похожий на орудие пыток, чем на предмет для отпирания замков. Он вставил его в скважину. Замок щелкнул с натужным, лязгающим скрежетом, эхом, отразившимся от каменных стен. Он толкнул дверь и вошел.

Никаких рун и алтаря. Помещение было до отвращения утилитарным: голые каменные стены, источающие холод, и земляной пол. Воздух здесь был неподвижным, тяжелым, пропитанным запахом страха и страдания, который не выветрился бы и за сто лет.

На стене напротив входа, раскинув руки, висело жалкое подобие человека. Его запястья и лодыжки были зафиксированы в широких железных кольцах, намертво вбитых в каменную кладку. Он не был распят, он был растянут, словно экспонат в жуткой коллекции. Голова безвольно упала на грудь, длинные, сальные и спутанные волосы скрывали лицо.

Мастер помедлил. Звук его дорогих кожаных туфель, шагающих по земляному полу, был единственным в этом темнейшем подземелье.

Он подошел ближе. Исхудавшее, изможденное тело пленника было покрыто старыми и свежими кровоподтеками. На нем висели лохмотья — остатки некогда дорогого твидового пиджака и порванная, грязная рубашка.

Мастер поднял руку и грубо, двумя пальцами, откинул волосы с лица пленника. Тот застонал, слабо, едва слышно, и попытался пошевелиться, но цепи лишь глухо звякнули.

Свет от коридорной лампы падал сбоку, выхватывая из мрака детали. Щеки и подбородок, заросшие густой бородой. Некогда интеллигентные, тонкие черты, теперь искаженные гримасой страдания. Ссадина на переносице.

Мастер наклонился ниже. Пленник медленно, с нечеловеческим усилием поднял голову. Его веки дрогнули, приоткрылись. Глаза — заплывшие, полные боли и безнадежного ужаса — попытались сфокусироваться.

На лице Мастера появилась хищная, предвкушающая улыбка.

— Ну, привет.

Глава 6

Докучаев вылетел из своего кабинета как пробка из бутылки шампанского. Он не шел, он почти бежал по коридору, прижимая смартфон к уху. Его лицо было багровым. До меня долетали лишь обрывки фраз, что он говорил, но и их было достаточно, чтобы понять — маховик раскрутился до запредельных скоростей.

— Да. Да, сейчас. Немедленно.

Он скрылся за поворотом, ведущим к выходу, и его голос затих.

— Пора, — сказал я, поднимаясь из-за стола.

Все взгляды в комнате тут же обратились ко мне. На лицах девушек застыло напряжение. Алиса сидела, вцепившись в подлокотники кресла, ее костяшки побелели. Лидия стояла у окна, прямая как струна.

Я понимал их состояние. Опять этот поехавший, то есть я, лезет не в свои дела и пытается решать то, что от него не зависит, и снова подвергает опасности их жизни.

Три жизни, связанные в один тугой и неудобный узел. Но если я проигнорирую этот вопрос, если позволю этому ростку ядовитого плюща укорениться, он может аукнуться мне значительно позже. И значительно, значительно болезненнее.

Поэтому все ростки новых проблем нужно стараться рубить на корню. А у меня их еще с момента перерождения такой вагон и маленькая тележка, что я до сих пор расхлебываю чужое дерьмо, даже не начав разбираться со своим собственным.

— Пошли, — бросил я, накидывая на плечи плащ.

Мы вышли из кабинета, прошли через притихший офис, где сотрудники провожали нас молчаливыми взглядами, словно по коридору шел не коронер и его подчиненные, а мученики, которых вели на Голгофу.

Мы молча сели в машину. Лидия устроилась сзади, а вот Алиса на этот раз не стала проситься за руль. Она проскользнула следом за Лидией и села позади меня. Я почувствовал, как она чуть ли не вжимается в спинку кресла, словно ища защиты. Этот жест сказал мне больше, чем любые слова.

Я сел за руль, вставил ключ в замок зажигания. Двигатель ровно заурчал. Я посмотрел вперед, на мокрую улицу. Черный служебный автомобиль, подобие «Волги» Докучаева уже выруливал с парковки, направляясь в сторону центральной площади.

Я приготовился тронуться и внезапно замер, ощутив приступ идиотизма.

— А какой у него адрес? — спросил я в пустоту салона.

В ответ — гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем поворотника «Волги», которая уже почти скрылась за углом.

— Докучаев! — почти в один голос воскликнули девушки сзади.

— Газуй за ним, Виктор! — вторила ей Лидия.

А ведь действительно. Соображают, чертовки. Мне явно нужен отдых, потому что под гнетом постоянной мозговой активности, стресса и частых впрысков адреналина — я начинаю изнашиваться и, как говориться, тупить. А мне это просто непозволительно.

Я воткнул передачу и вдавил педаль газа в пол. Массивный «Имперор» сорвался с места, едва не взвизгнув шинами по асфальту. Мы вылетели на дорогу, преследуя удаляющиеся огни приставской машины.

«Волга» неслась по городу, игнорируя светофоры и разметку. Мы следовали за ней, держась на расстоянии. Но самое удивительное началось, когда мы выехали на проспект. Словно по невидимой команде, из прилегающих улиц в наш строй начали вливаться другие машины.

Вот из-за угла вывернули два полицейских седана с включенными, но беззвучными маячками. С другой улицы к нам присоединился невзрачный серый фургон-«бусик». Затем — пара неприметных черных автомобилей без опознавательных знаков. Они не сигналили, не требовали уступить дорогу. Они просто встраивались в наш кортеж, образуя единый, стремительный поток, несущийся к одной цели.

Среди них, в зеркале заднего вида, я заметил знакомый седан. Тот самый, что преследовал нас тогда ночью. Я невольно улыбнулся. Значит, нашли все-таки адрес остроухие, ну или поймали полицейскую волну по радио и отсекли разговоры, а теперь едут вместе со всеми. Неважно, как они догадались. Важно то, что они здесь.

Этот город, немного ранее казавшийся по-субботнему сонным и апатичным, внезапно ожил, превратился в потревоженный улей, который явно разворошили раскаленной кочергой.

Мы свернули с проспекта и углубились в тихий респектабельный район частных особняков. Дома здесь утопали в зелени, отделенные от улицы высокими коваными заборами. Мы доехали почти до самого тупика, где «Волга» пристава резко затормозила, и я остановился следом.

Наше стихийное шествие окружило небольшой, но пышущий богатством двухэтажный особняк. Аккуратный газон, дорожки, выложенные плиткой, фасад из дорогого облицовочного кирпича, большие окна. Дом успешного, респектабельного человека. Ничего зловещего. Ничего, что могло бы выдать его тайную суть.

И тут началось кино.

Дверцы машин распахнулись одновременно. Из полицейских седанов выскочили люди в форме, занимая позиции по периметру и перекрывая улицу. Из неприметных черных машин вышли люди в строгих деловых костюмах, но с такой выправкой, что сомнений не оставалось — СБРИ. Из серого фургона, словно десант, высыпала группа в полной боевой экипировке. Тяжелые бронежилеты, шлемы с тонированными забралами, и в руках не какие-то полицейские пукалки, а настоящие штурмовые винтовки.

Я смотрел на это, и внутри меня росло странное чувство. Смесь удивления и удовлетворения человека, который повлиял на это все.

Могут. Могут же, когда хотят. Ну или когда потрясешь эту банку с пауками. И кажется, я только что это сделал.

— Сидите здесь, — сказал я девушкам, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Не выходить, что бы ни случилось.

Я вышел из машины, поправляя ворот плаща. Влажный воздух был наполнен невидимым напряжением. Я увидел знакомые лица. Следователь Потапов, отдающий короткие приказы своим подчиненным. Капитан Соколов из СБРИ, его лицо было непроницаемым, как камень. Шая и Нандор, стоявшие чуть поодаль у своей машины. Их эльфийская стать выделялась даже на фоне людей в бронежилетах. К группе присоединялись черные седаны с едва заметными золотыми крестами на дверцах. Инквизиция тоже была здесь. Весь свет. Вся королевская рать.

— Готовы? — раздался глухой голос одного из бойцов в балаклаве. Они стояли у высоких кованых ворот.

Остальные молча кивнули. Раздался лязгающий удар — один из силовиков, держа за ручки массивный переносной таран, со всего размаха ударил в район замка.

С первого раза у него не получилось. Тяжелая калитка лишь содрогнулась. Не как в кино, хех.

Еще один удар. Металл жалобно взвизгнул, прогнулся, но устоял. Боец отступил на шаг, снова размахнулся. Третий удар пришелся точно в цель. Металл снова завизжал, а затем с оглушительным треском лопнул. Замок был выбит. Калитка распахнулась.

— Вперед-вперед-вперед! — раздались отрывистые команды. — Пошел-пошел!

Группа штурма, пригнувшись, хлынула во двор. За ними двинулись остальные. И, конечно же, я не мог просто так остаться в стороне.

* * *

Штурмовая группа двигалась быстро и слаженно, как единый механизм из стали и кевлара. Нандор и Шая следовали за ними, стараясь не отставать. Их легкие ботинки бесшумно ступали по выложенной плиткой дорожке, ведущей к парадному входу. Вокруг царила напряженная тишина, нарушаемая лишь глухим топотом десятка пар тяжелых берцев.

Нандор держал руку на рукояти пистолета под пиджаком. Шая, напротив, выглядела почти расслабленной, но ее темные глаза внимательно сканировали пространство — окна особняка, кусты, тени под навесом крыльца.

— Коронер? А вы что здесь делаете?

Голос Нандора был негромким, но в нем прозвучало неприкрытое удивление. Рядом с ними, шагая в ногу с отрядом, возникла высокая фигура в темном плаще. Громов. Он даже не запыхался.

— То же, что и вы, — ответил коронер, не глядя на него. Его взгляд был прикован к дому. — Как вы там говорили? Мы в одной лодке?

— Мы так не говорили, — холодно возразил Нандор. Этот человек продолжал его раздражать своей самоуверенностью.

— Правда? А по-моему, все так и было, — в голосе Громова прозвучала легкая ирония.

— Прекратите пререкаться, — вклинилась Шая, и ее мелодичный голос прозвучал как серебряный колокольчик на фоне грубого мужского говора. Она бросила на брата осуждающий взгляд. — И да, Нандор, так и было. Коронер, — она повернулась к Громову, и ее тон смягчился, — пожалуйста, не лезьте на рожон. Мы благодарны вам за помощь и за то, что помогли выйти на след опасных подозреваемых, но держитесь в стороне.

Громов хмыкнул. Короткий, сухой звук, в котором Шае послышалось столько всего. Словно вся его жизнь была сплошной опасностью, и он лавировал в океане между акулами чаще, чем выходил в аристократический свет.

— Моя шкура мне дорога, — отозвался Громов, его взгляд так и не оторвался от дома. — Но я должен увидеть все своими глазами.

«Что за принципиальность? Зачем ему это?» — пронеслось в голове у Шаи. Он же сделал все что было в его силах. Он мог бы вообще сюда не являться, ведь это не его зона ответственности. Он мог спокойно сидеть в своем кабинете и ждать отчета. Но он был здесь. В самом эпицентре бури.

Группа достигла крыльца. Один из бойцов в каске жестом приказал всем замереть. Он осторожно, кончиками пальцев в тактической перчатке, коснулся массивной дверной ручки. Медленно нажал.

Дверь, к всеобщему удивлению, не была заперта. Она бесшумно подалась внутрь, открывая темный провал холла.

Никакого выбивания, никакого штурма. Просто открытая дверь, похожая на приглашение в ловушку.

— Лежать! Работает спецназ! — крик командира группы разорвал тишину, и бойцы хлынули внутрь.

Почти сразу же из глубины дома донеслись короткие, испуганные женские вскрики, а затем топот тяжелых ног и отрывистые команды.

Нандор и Шая вошли следом, за ними Громов.

Огромный холл. Пол из полированного темного мрамора, стены, отделанные панелями из резного дуба, гигантская хрустальная люстра под потолком. Все дышало деньгами. Старыми, аристократическими деньгами. На полу лицом вниз лежали две женщины в форме прислуги, над ними возвышались бойцы с автоматами наизготовку. Женщины плакали, их плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

Больше в холле никого не было.

Началась методичная зачистка. Группа разделилась, бойцы растекались по комнатам как капли ртути. Первый этаж: гостиная с огромным незажженным камином, библиотека с тысячами книг в кожаных переплетах, столовая, кухня с фарфоровой посудой, сверкающей в полумраке. Каждая комната была безупречно убрана. Ни пылинки, ни следов борьбы. Ничего.

Нандор, Шая и Громов шли за одной из групп. Они поднялись на второй этаж по широкой витой лестнице. Здесь располагались спальни. Хозяйская спальня с огромной кроватью под балдахином, небрежно брошенный на кресло шелковый халат. Гостевые комнаты, идеально застеленные, словно в дорогом отеле.

Каждый ящик, каждый шкаф были вскрыты. Каждый угол осмотрен. Никаких потайных дверей. Никаких следов оккультных ритуалов. И самое главное — никого из тех, кого здесь ожидали увидеть.

— Чисто! — доносились доклады из разных концов дома. — Второй этаж чист!

Нандор остановился посреди хозяйской спальни, его лицо было непроницаемым. Он оглядел комнату, пытаясь уловить хоть что-то — запах, вибрацию, след чужого присутствия. Но дом был нем и холоден. Он ощущал лишь запах воска, лаванды и старого дерева. Запах богатства и покоя, а не логово маньяка-оккультиста.

Шая подошла к нему.

— Он ушел, — прошептала она. — Он знал.

Нандор молча кивнул. Сомнений не было. Их ждали. Точнее, их не ждали. Хозяин просто собрал самое необходимое и исчез, оставив после себя лишь безупречно убранный пустой дом., словно насмехаясь над ними.

Он посмотрел на Громова. Коронер стоял у окна, глядя во двор, где уже начинали работать криминалисты. Его лицо было спокойно. Ни разочарования, ни удивления. Словно он ожидал именно такого исхода. Или по крайней мере пытался сделать вид. Человек-загадка.

В этот момент по рации командира группы раздался треск и взволнованный голос одного из бойцов, осматривавших задний двор:

— Командир, мы нашли вход в подвал. Он запечатан на замок. Вскрываем?

— Да, — отозвалось по рации. — Только ждите, мы идем.

Нандор посмотрел на Шаю.

— Подвал, — сказал он.

— Ага, — отозвалась Шая. — Закрытый на замок, — она перевела взгляд на Громова. — Что думаете, господин Коронер?

— Насчет подвала? Ничего, — сказал он сухо, продолжая смотреть в окно. Шая увидела, как он провел языком по передним зубам. Это случилось непроизвольно, просто механическое действие человека, который очень глубоко погружен в свои размышления. — А вот то, что он исчез из дома, говорит об одном — в рядах полиции или СБРИ есть крот.

* * *

Эльфы переглянулись. Моя догадка была настолько очевидной, что они, вероятно, уже пришли к ней сами. Кто-то предупредил Вяземского. Кто-то, кто знал о готовящейся операции.

Мы спустились на первый этаж и вышли на задний двор. Группа штурма уже собралась у неприметной двери под лестницей, ведущей с террасы в сад. Дверь была старой, из поржавевшего от времени металла, и была заперта на массивную цепь, продетую через скобы и скрепленную огромным, ржавым амбарным замком.

— Ломайте, — скомандовал Соколов, который, очевидно, взял на себя руководство операцией.

Один из бойцов шагнул вперед, держа в руках огромный болторез. Инструмент в его руках выглядел как клещи хищного насекомого. Он вставил губки болтореза в дужку замка. Раздался глухой скрип, затем громкий, режущий ухо лязг, когда закаленная сталь поддалась. Боец отбросил перекушенный замок в сторону. Цепь с дребезжанием упала на каменные плиты.

Дверь открыли. Из проема пахнуло сыростью, затхлостью, запахом мокрой земли и чего-то еще кислого, словно прокисшее вино или перебродившая квашенная капуста.

Начался спуск. Впереди, пригнувшись, шли двое бойцов штурмовой группы. Лучи подствольных фонарей их винтовок резали густой, почти осязаемый мрак. Мы — я, Нандор и Шая — двигались следом, за нами Соколов.

Узкая каменная лестница вела вниз. Стены были влажными на ощупь, со свода свисала паутина. Впереди виднелся длинный, узкий коридор, освещенный единственной тусклой лампочкой под потолком, защищенной ржавой проволочной сеткой. Вдоль одной стены тянулись стеллажи, заставленные бутылками в толстом слое пыли. Сказать особо-то и нечего — обычный винный погреб зажиточного провинциального аристократа.

Но меня интересовало не вино, а то, что находилось в конце этого коридора. То, что я уже успел приметить в лучах мелькавших фонарей.

— Дверь, — подал голос один из бойцов, его голос прозвучал глухо из-под шлема.

В конце прохода виднелась массивная, окованная железом дверь. Не такая, какие ставят в винных погребах. Такие ставят в тюрьмах.

— Вскрываем.

Бойцы не стали возиться с замком. Другой спецназовец вынес вперед небольшой таран, похожий на кувалду, и с коротким размахом ударил в область замка. Дерево затрещало. Второй удар — и дверь с оглушительным грохотом распахнулась внутрь.

Штурмовики ворвались в открывшийся проем. Мы шагнули следом.

Лучи фонарей вспороли тьму как нож черную бархатную простыню. Они метнулись по голым каменным стенам, по земляному полу, и замерли, скрестившись на противоположной стене.

— Тело! — выдохнул кто-то.

— Человек! — раздались голоса.

Он висел на стене, растянутый, словно на дыбе. Его запястья и лодыжки были закованы в широкие железные обручи, вмонтированные прямо в каменную кладку. Голова безвольно свисала на грудь, длинные, спутанные, сальные волосы скрывали лицо. На нем были лишь лохмотья того, что когда-то было дорогой одеждой.

Я смотрел на него, и с каждой секундой по моей коже бежали не просто мурашки., а целый табун. Ощущение было такое, будто кожа попросту покрывается инеем. Этот холод исходил не от сырости подвала. Он исходил от фигуры на стене. Холод безысходности и долгого, мучительного страдания.

Но чем я сильнее вглядывался в фигуру, в бороду, которая топорщилась сильнее на подбородке, старый замызганный твидовый пиджак, тем сильнее мне становилось не по себе.

Двое бойцов и Соколов подошли к пленнику. Один из них осторожно откинул прядь грязных волос с его лица, в. Второй направил луч фонаря, освещая его.

— Какого хера… — выдохнул Соколов, сделав шаг назад.

Я подошел ближе. И то, что я увидел, заставило замереть даже меня, человека, который, казалось, видел уже все.

Лицо, заросшее густой, нечесаной бородой. Искаженные страданием, но все еще узнаваемые черты. Ссадина на переносице. И глаза… глаза, которые медленно, с нечеловеческим усилием приоткрылись и попытались сфокусироваться на свете. В них не было ничего, кроме пустоты и боли.

— Да это же… нет… этого не может быть!

Не может. Я был согласен с Соколовым. Но как объяснить то, что я видел перед собой, я не представлял.

Глава 7

Я стоял, словно парализованный. Мой мозг, привыкший к логике и неопровержимым фактам, отказывался обрабатывать то, что видели глаза. Ситуация была абсурдной до невозможности. Помните фразу из старого мультфильма: «Вашу маму и тут, и там показывают»? Здесь не было телевизора, но происходящее было еще более нереальным. Только что я разговаривал с человеком, которого звали Арсений Вяземский, а теперь он прикованный к стене…

— Вяземский? Это он? — голос Соколова был полон недоумения. Он тоже узнал его. В этом измызганном, изможденном подобии человеческой оболочки.

Тело на стене слабо шевельнулось. Голова с нечеловеческим усилием приподнялась, и из-под спутанной бороды донесся едва слышный, сиплый выдох:

— По… мо… гите…

После этого голова безвольно упала на грудь.

— Срочно скорую! — гаркнул Потапов, который до этого молча стоял позади.

— Снимайте его, — скомандовал я, отмирая. Адреналин ударил в кровь, вытесняя шок и возвращая привычное хладнокровие, которое я испытывал в патологоанатомической в своем мире. — Немедленно!

— Что? — Соколов удивленно поднял на меня брови, его лицо выражало полное непонимание. — Мы обязаны дождаться врачей. Протокол.

Я шагнул к нему, сокращая дистанцию.

— Я тоже врач, господин Соколов, — мой голос прозвучал уверенно, но при этом так, чтобы объяснить, что возражения здесь не принимаются. — Не смотрите, что я коронер. У меня высшее медицинское образование и многолетняя практика. И поверьте, то, что я режу трупы, дает мне куда большее понимание анатомии и физиологии, чем у любого другого врача в этом городе. Снимайте его. Я обязан провести первичный осмотр и оценить состояние. Каждая секунда может быть решающей.

Соколов на мгновение замер, взвешивая мои слова. Ситуация была критической, если не сказать и того хуже. А хуже я слов подобрать и не мог. Крах? Фиаско?

Он кивнул своим бойцам.

— Снимайте.

Началась суета. Бойцы, отбросив винтовки, принялись возиться с тяжелыми, проржавевшими оковами. Замки не поддавались.

— Болторез! — крикнул один из них.

Пока они работали, я подошел к пленнику. Первым делом пульс. Я приложил два пальца к его сонной артерии на шее. Кожа была ледяной, покрытой липким, холодным потом. Пульс был. Едва уловимый, нитевидный, аритмичный, но он был.

— Живой, — констатировал я, больше для себя, чем для остальных.

Раздался лязг металла. Первые оковы на запястье поддались. Затем вторые. Тело мужчины начало медленно оседать. Двое бойцов подхватили его под руки, не давая упасть, и осторожно уложили на земляной пол, подстелив под голову свернутый бронежилет.

Я опустился рядом на колени, не обращая внимания на сырость и грязь.

— Фонарь, — бросил я.

Кто-то тут же направил на пленника яркий луч.

Первичный осмотр. Обезвоживание крайней степени — кожа сухая, дряблая, глаза ввалились. Истощение. Множественные гематомы, ссадины. Признаки долгого пребывания в одном положении — застойные явления в конечностях.

Запястья и лодыжки представляли собой жуткое зрелище. В местах, где их сжимали оковы, кожа была стерта до мяса, окружена глубокими, багрово-синюшными отеками. Все тело покрывали множественные гематомы разной степени давности — следы методичных, но не смертельных побоев.

Я прислушался к его дыханию. Оно было поверхностным, частым и едва слышным. Грудная клетка вздымалась почти незаметно. Прощупав живот, я отметил, что он был впалым, мягким, безболезненным при пальпации. Ну, или, если учесть состояние пленника, он был без сознания и ничего не чувствовал.

— Дыхание поверхностное, — пробормотал я, прислушиваясь к его грудной клетке. — Гипотермия. Шок.

Осторожно приподняв веки, я оценил реакцию зрачков на свет. Они вяло сузились, но наличие аккомодации уже радовало.

Нужно было действовать.

— Вода есть у кого-нибудь?

Один из бойцов протянул мне флягу. Я открутил крышку, смочил палец и осторожно провел по его пересохшим, потрескавшимся губам. Он слабо инстинктивно облизнулся. Хороший знак.

— Еще… — прошептал он.

Я приподнял его голову и дал сделать маленький, осторожный глоток. Он закашлялся, но жадно припал к фляге.

— Хватит, — остановил я его. — Сразу много нельзя.

В этот момент по рации одного из бойцов раздался треск и голос: «Скорая на месте».

— Наверх его, — скомандовал я. — Быстро, но аккуратно.

Они соорудили из двух винтовок и куртки подобие носилок и понесли пострадавшего к выходу. Я шел следом, чувствуя на себе взгляды эльфов. На их лицах было написано то же, что и у меня — полное, абсолютное непонимание.

На заднем дворе уже ждали медики с каталкой. Я передал им пленника, коротко обрисовав его состояние: «Длительное лишение пищи и воды, истощение, гипотермия, шок. Внутривенно физраствор, глюкозу. В больнице — полное обследование».

Фельдшер слушал меня, кивая головой, после чего добавил:

— А вы медик? С чего такие выводы?

— Коронер Громов, — сказал я спокойно.

— А, — только и ответил фельдшер, перестав щелкать ручкой. — Тогда ясно. Что ж, спасибо за информацию, тогда мы покатили.

Когда сирена затихла вдали, я остался стоять посреди двора. Вокруг кипела работа: криминалисты снимали отпечатки, оперативники опрашивали перепуганную прислугу, бойцы спецназа прочесывали дом и прилегающую территорию. Но для меня все это было лишь фоном.

Передо мной стоял один вопрос, который заслонял собой все остальное.

Если это — настоящий Арсений Вяземский, то кто, черт возьми, сидел этим утром у меня в кабинете?

Операция, начавшаяся как штурм логова оккультиста, неожиданно превратилась в спасение заложника, который оказался… самим оккультистом? Или его копией? Голова гудела от вопросов, на которые не было ответов.

Мы остановились у выбитой калитки, на границе между оцепленным пространством и обычной городской улицей, по которой изредка проезжали машины. Докучаев, Соколов и Нандор почти синхронно полезли во внутренние карманы за сигаретами. Щелчки зажигалок прозвучали примерно также. Шая стояла чуть поодаль, ее тонкий силуэт четко выделялся на фоне зелени сада.

Я смотрел на оранжевые огоньки сигарет, на клубы дыма, медленно тающие в воздухе, и ощутил знакомую и, казалось, почти забытую тягу. Пальцы невольно дернулись, захотелось щелкнуть зажигалкой, сделать глубокую затяжку, почувствовать, как горький дым наполняет легкие и на мгновение приглушает хаос в голове. Память тела. Снова. Старый Громов курил, когда думал. И сейчас его привычка настойчиво стучалась в мое сознание. Я сжал кулаки, подавляя этот импульс.

— Что такое? Дать сигарету? — Докучаев заметил мой взгляд. Он протянул мне свой портсигар.

— Бросил, — коротко ответил я.

— Ага, — хмыкнул Соколов, выпустив струю дыма. — Бросить легко, господин коронер. Я сам делал это тысячу раз.

Повисла короткая пауза, а затем мы все дружно, но невесело, почти беззвучно, усмехнулись. А меня в очередной раз удивило, насколько наши миры, черт возьми, были схожи.

— Ладно, подведем итоги, — Докучаев затушил сигарету о кованый прут ограды. — Во-первых, рад знакомству, господа, — он кивнул в сторону эльфов и протянул руку Нандору. Тот ответил коротким, вежливым рукопожатием. — А это, — пристав перевел взгляд на меня, указав свободной рукой, — наш коронер…

— Мы знакомы, — деликатным, но твердым тоном перебил его Нандор.

— Вот как, — Докучаев на мгновение растерялся.

— Да, — мелодично отозвалась Шая из-под тени дерева. — Довелось случайно пересечься.

Случайно. Хм. Гонялись за мной по всему городу как пара полоумных, пока я не подсек их, как окунька на блесну. Хорошая случайность.

— Что ж, тогда хорошо. Меньше формальностей, — пристав явно был рад сэкономить время. — Но давайте вернемся к нашим баранам. Виктор, объясни мне, что все это значит?

Отличный вопрос. Именно тот, который я задавал себе последние полчаса. И теперь я должен дать на него ответ? Объяснить, почему мы нашли изможденного Арсения Вяземского в его же подвале, в то время как другой Арсений Вяземский всего несколько часов назад пил со мной кофе в моем кабинете.

— Хороший вопрос, господин пристав, — ответил я, тщательно взвешивая каждое слово. — И у меня нет на него ответа. Без малейшего понятия. У меня только одна мысль: тот человек, который надел на себя шкуру Вяземского, им не является. Иного логичного объяснения у меня нет.

— Спасибо, господин коронер, мы без вас до такого вывода не смогли бы дойти, — подал голос Нандор. В его тоне не было явной издевки, но тончайшая нотка эльфийского высокомерия все же присутствовала.

Я медленно повернул к нему голову.

— Да без меня вы бы и до этого места не дошли, — парировал я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Так бы и ездили по городу ночами без дела, — и, выдержав паузу, добавил сверху, — как вы любите.

Будь он человеком, я уверен, краска залила бы его лицо до кончиков ушей. Но эльф держался ровно. Ни один мускул на его лице не дрогнул, лишь в глазах слегка блеснул едва заметный нездоровый огонек.

Докучаев и Соколов смотрели на нас с полным непониманием, переводя взгляды с меня на Нандора и обратно. Мы же с эльфом стояли друг напротив друга, разделенные парой шагов и невидимой стеной взаимной неприязни. Не расовой, нет. Это было что-то на уровне неприязни уровней компетентности или отношения к работе. Точно объяснить нереально. А сравнивать меня и его с волками, что не могут поделить территорию, я не собирался, потому что это абсолютно неуместно.

Но в одном я был уверен на сто процентов, что каждый из нас уже представил, как со всего размаха бьет другому в морду. По крайней мере я точно.

— Иногда полезно прокатиться по ночному городу, — спокойно отозвался эльф, не отводя от меня взгляда.

— Да, особенно если хочется перекусить, — вклинилась Шая.

Она сделала шаг вперед, вставая рядом с братом, и ее присутствие мгновенно разрядило повисшее напряжение. Я заметил краем глаза, как она словно невзначай наступила ему на носок начищенного до блеска туфли, оставив на нем заметный пыльный отпечаток. Нандор даже не шелохнулся. Жест был тонким, почти незаметным, но его смысл был очевиден: «Заткнись».

— Но давайте размышлять здраво, — продолжила она, и ее голос звучал примирительно, но твердо. — Если это Вяземский, который настоящий, то нам нужно с ним поговорить, как только он придет в себя. А еще надо приставить к нему охрану, чтобы никто и ничто не смогло до него добраться и помешать нам выяснить, что с ним стряслось.

Ее слова звучали логично. До того скупо логично, что эта простая последовательность действий — поговорить, выяснить, запустила в моей голове цепную реакцию. В сознании, словно вспышка магния, возникло воспоминание.

Таверна Торбина. Корней. Мои руки, покрытые его кровью. И то самое чувство… когда я прикоснулся к его открытой ране, из которой лила кровь и его психея. Я не просто латал дыру в его душе. Я ощутил его боль, его страх, обрывки его мыслей. Я был внутри него.

Озарение.

Мне не нужно ждать, пока Вяземский придет в себя. Мне не нужно ждать, пока полиция его допросит. Мне нужно просто добраться до него. Добраться и прикоснуться. Пока он без сознания, пока его разум ослаблен, у меня есть шанс заглянуть внутрь.

— Все верно, — сказал я, полностью соглашаясь с Шаей. Это была правда. Ее план нужно было приводить в действие, просто у меня появился свой, более быстрый путь. — Со своей стороны могу лишь сказать, что сегодня проделанная работа, пускай и закончилась не тем, на что мы все рассчитывали, но все равно была успешна. Мы спасли жизнь человеку. И это немаловажно. А сейчас, прошу меня простить, нужно спешить дальше по делам.

Я коротко кивнул им всем, давая понять, что наш разговор окончен, и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошел к своей машине.

— На связи, Виктор Андреевич! — окликнул меня Докучаев, намеренно использовав обращение по имени отчеству.

Я остановился, но не обернулся.

— Не прощаюсь.

За моей спиной возобновился тихий гул голосов. Соколов, Докучаев и эльфы начали обсуждать дальнейший план действий. До меня долетали обрывки: «…усилить патрули…», «…запрос в столицу по двойникам…», «…круглосуточное наблюдение…». Но я уже не слушал. Я открыл дверь «Имперора» и едва успел сесть, как на меня тут же, как две сороки, налетели девушки.

— Ну что? Что там? Мы чуть с ума не сошли от страха! — затараторила Алиса, подавшись вперед с заднего сиденья.

— Ты представляешь, что мы подумали, когда увидели, как из дома выносят… его⁈ — подхватила Лидия, ее голос был напряжен. — Это же… это же Вяземский! Как это возможно⁈ Мы же… мы же видели другого! Более здорового! Что вы с ним сделали?

Я завел двигатель и медленно выехал с обочины, вливаясь в редкий поток машин.

— Успокойтесь, — сказал я, выруливая на главную улицу. — Тот, кого вынесли из подвала — настоящий Арсений Вяземский. А тот, кто сидел у меня в кабинете — самозванец.

— Самозванец? — в голосе Алисы прозвучало искреннее изумление. — То есть… двойник? Как в шпионских фильмах?

— Понятия не имею, — честно признался я. — Может, двойник. Может, какая-то магическая иллюзия. Может, его брат-близнец, о котором никто не знал. Это сейчас неважно.

— Как это неважно⁈ — возмутилась Лидия. — Это самое важное! Если у оккультистов есть двойник, который может свободно разгуливать по городу…

— Важно то, — перебил я ее, — что у нас есть свидетель. Единственный, кто может рассказать нам правду. Настоящий Вяземский. И мне нужно добраться до него раньше, чем это сделает кто-то еще.

Я бросил взгляд в зеркало заднего вида. Девушки переглянулись. В их глазах читалось понимание. Они явно сообразили, что я собирался сделать.

— Как думаете, куда его повезли? — спросил я.

Они снова переглянулись, на этот раз уже с легким удивлением от того, что я советуюсь с ними по вопросу расположения зданий в городе, когда должен-то, в принципе, сам разбираться.

— Скорее всего в центральную городскую, — неуверенно предположила Алиса. — Там же лучшая реанимация.

— Неотложка, — подтвердила Лидия. — Других вариантов нет.

Я развернул машину на ближайшем перекрестке.

— Лидия, вбей в навигатор адрес, будь добра.

Она без лишних слов достала свой смартфон. Через мгновение по салону разнесся бесстрастный голос электронного штурмана, прокладывающего маршрут. Мы неслись по улицам Феодосии, и с каждой минутой я чувствовал, как растет мое нетерпение.

К тому моменту, как мы приедем, его уже должны были осмотреть, доставить в палату, подключить к мониторам и обвешать капельницами. Идеальный момент. Мне нужно было всего несколько секунд. Всего одно прикосновение.

Центральная городская больница встретила, как и все привычные медучреждения, наполовину полной парковкой и снующими туда-сюда людьми в белых халатах.

Я запарковал «Имперор», стараясь втиснуть массивный седан между старенькой «Ладой» и фургоном скорой помощи.

— Ждите здесь, — бросил я девушкам, выходя из машины. — Я быстро.

Они молча кивнули. Я видел в их глазах тревогу, но ни одна не стала спорить.

Приемный покой гудел как растревоженный улей. Запах лекарств здесь был гуще, смешиваясь с запахом пота. Люди на жестких скамейках вдоль стен, усталые врачи, мельтешащие медсестры.

Я проигнорировал общую очередь и направился прямо к регистрационному окну, за которым сидела пожилая женщина в белом, накрахмаленном до хруста чепце. Ее лицо выражало вселенскую усталость и полное безразличие ко всему происходящему.

Это состояние мне было знакомо. Когда в морг привозят очередной труп, через пару десятков увиденных покойников перестаешь на него реагировать хоть сколько-нибудь. Просто работа. Просто предмет интерьера.

— Добрый день, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более официально. — Минут пятнадцать-двадцать назад к вам должны были доставить мужчину. Арсений Вяземский. Истощение, гипотермия. В какую палату его определили?

Она оторвала взгляд от журнала, который заполняла, и смерила меня тяжелым взглядом поверх очков.

— Вы кем ему приходитесь? Родственник?

— Я коронер Громов, — я извлек из кармана удостоверение и просунул его в окошко. — Этот человек — ключевой свидетель по делу государственной важности.

Она взяла удостоверение, повертела его в руках, внимательно изучила мою фотографию, затем снова посмотрела на меня. В ее глазах промелькнуло что-то похожее на узнавание — спасибо желтой прессе, теперь мое лицо, кажется, знала каждая собака в этом городе.

— Палата триста семь, третий этаж, — нехотя процедила она, возвращая мне документ. — Но туда нельзя. Карантин.

— Ясно, спасибо, — я состроил любезную улыбку и, не дожидаясь дальнейших возражений, направился к лестнице.

Третий этаж. Длинный, тускло освещенный коридор, выкрашенный в унылый казенный цвет: синий низ примерно на пятьдесят сантиметров и белый верх до потолка. Я нашел нужную дверь. Табличка на ней гласила: «Палата интенсивной терапии. Посторонним вход воспрещен». Я проигнорировал надпись, огляделся и, осторожно приоткрыв дверь, и заглянул внутрь.

Палата была одноместной. На кровати, опутанный проводами и трубками капельниц, лежал Арсений Вяземский. Тот самый, настоящий. Его лицо было бледным, почти восковым на фоне белоснежной подушки. Густая борода казалась темным, инородным пятном. Он спал или был без сознания, его грудь мерно вздымалась в такт писку мониторов, регистрирующих сердечный ритм.

Я вошел и тихо прикрыл за собой дверь.

Тишина в палате была почти абсолютной, нарушаемая лишь мерным писком аппаратуры. Я замер на месте в нескольких шагах от кровати, давая себе секунду, чтобы оценить обстановку и собраться с мыслями. Вот он. Человек, который был ключом если не ко всему, то как минимум ко многому, что происходило в городе.

Я сделал глубокий вдох и закрыл глаза, активируя свое особое зрение.

Мир вокруг растворился, уступив место серой, бесформенной дымке. А на кровати, там, где лежало изможденное тело, горел огонек. Его психея.

Она была не похожа ни на одну из тех, что я видел раньше. Не яркое, мечущееся пламя Алисы, не холодная звезда Лидии, не мутные багровые сгустки матросов. Психея Вяземского была… тусклой. Она светилась слабым, ровным, почти белым, как мел, светом. Она была целой, без видимых разрывов и темных узлов, но в ней не было жизни. Словно лампа, в которой почти перегорела нить накаливания. Иссушенная, выпитая до дна.

Чем-то напоминала то, что было с Вересаевым из-за картины.

Сделав несколько бесшумных шагов, я приблизился к кровати. Воздух вокруг него был холодным. Я медленно, с предельной осторожностью, протянул руку к его психее.

Глава 8

В тот миг, когда кончики моих энергетических пальцев коснулись белесого, мерцающего облака его души, мир взорвался.

Это было не похоже на то, что я испытывал раньше. Не плавное погружение и рваные кадры. Это был удар. Внезапный, оглушающий поток чужой жизни, обрушившийся на мое сознание с силой сорвавшейся с гор лавины. Я видел все словно на ускоренной перемотке, будто кто-то лихорадочно крутил ручку старого кинопроектора.

Вот Вяземский поздно возвращается домой. Темная, пустынная улица, свет фонарей тонет в густой листве платанов. Его шаги гулко отдаются в тишине. Он идет неторопливо, погруженный в свои мысли. Я ощущаю его легкую усталость после долгого дня, предвкушение домашнего уюта.

Внезапно — шаги за спиной. Легкие, почти неслышные. Словно кто-то босой шлепает по асфальту. Арсений Романович останавливается, оборачивается. Пусто. Только тени деревьев пляшут на тротуаре. Он стоит, настороженно прислушиваясь. Тишина. Лишь далекий гул города. Вяземский пожимает плечами, решив что ему послышалось, и продолжает путь.

Вот он уже у своего дома. Кованая ограда, массивные ворота. Он достает ключ, вставляет его в скважину. Я чувствую холод металла в его пальцах, слышу тихий щелчок механизма.

И в этот момент — удар. Резкий. Тяжелый, где-то чуть ниже затылка. Мир качнулся, поплыл. Свет фонаря размазался в одно длинное желтое пятно. Земля ушла из-под ног. Темнота.

А затем было пробуждение. Медленное, мучительное. Словно всплываешь со дна глубокого, ледяного озера. Первое, что осознает Вяземский, но в данной ситуации я, это холод. Холод, пронизывающий до костей и идущий от каменного пола. Пространство вокруг наполнено сыростью, глиной и затхлостью. И боль — тупая, пульсирующая в затылке, разливающаяся по всему телу.

Он понимает, что прикован. Железо холодит запястья и лодыжки. Подвал. Его собственный подвал.

Он пытается сфокусировать зрение в полумраке, и видит… его.

В сумраке в нескольких шагах от него стоит антропоморфное существо. Оно имеет человеческую фигуру — две руки, две ноги, торс, голова. Но что-то в облике разительно и невероятно чудовищно отличает его от человека.

И чем сильнее Вяземский всматривается, пытаясь разобрать детали в тусклом свете, пробивающемся из коридора, тем сильнее его охватывал ужас. Я ощущал, как в желудке у ученого все свернулось в тугой узел, как сердцебиение участилось до такой невообразимой частоты, что, казалось, вибрирует вся грудная клетка. И этот страх был полностью рациональным.

Ужас перед Неправильным. Перед тем, чего не должно существовать.

Я ощутил, как Вяземского замутило. От того, что стояло перед ним, кровь стыла в жилах и перехватывало дыхание. Арсений Романович хотел было закричать, но его рот был забит кляпом, и от этого ему стало еще страшнее.

Из груди вырвался крик, который тут же угас. Вяземский содрогался в отчаянных потугах вырваться, но каждое движение лишь приносило боль. Металлические кандалы сдирали кожу, врезаясь в нее.

Существо было полностью нагим. Его кожный покров был бледным, почти прозрачным, как у обитателей глубоководных пещер, никогда не видевших света. Под этой кожей отчетливо проступал мышечный рельеф, но это были не мышцы атлета или бойца. Они были… другими. Неправильными. Сухими, жилистыми, словно вываренными. На его теле не было ни единого волоска. Ни на голове, ни на теле. Абсолютно гладкая, мертвенно-бледная кожа.

И самое жуткое — полное отсутствие каких-либо вторичных половых признаков. Ни сосков, ни гениталий. Гладкая, бесполая поверхность, словно у манекена, вылепленного сумасшедшим скульптором.

Существо просто стояло и смотрело на него. Молча. Неподвижно. И этот взгляд, невидимый в темноте, ощущался физически как давление. Как тяжесть, вдавливающая Вяземского в каменный пол, высасывающая из него волю и разум.

— Дай. Мне. Свою. Душу, — сказало существо.

Его голос был лишен каких-либо интонаций. Безразличный, механический. Каждое слово цедилось грубо, с отчетливыми паузами, словно механизм, который долго не использовали, с трудом проворачивал ржавые шестерни.

— Мммм!!! — только и смог ответить Вяземский, снова беспомощно дернувшись в оковах. Этот звук был смесью мычания и сдавленного крика.

Существо сделало шаг ближе. Холод, исходивший от него, стал почти физическим.

— Не. Сопротивляйся. Мне. Нужна. Твоя. Душа.

«Ага, а еще мотоцикл и одежда», — пронеслась в моем сознании шальная, абсолютно неуместная мысль. Откуда я только вспомнил эту фразу из старого фильма? Наверное, нервная реакция на чужой ужас.

— ММММММ!!! — заревел Вяземский. Его тело забилось в конвульсиях. Я ощутил, как по его щекам брызнули горячие слезы. В его разуме, который теперь был моим, металась одна-единственная мысль, стучавшая в висках как барабан: «янехочуумиратьянехочуумиратьянехочуумирать». И так по кругу, снова и снова. Паническая мантра человека на краю бездны.

Удар. Резкий, наотмашь. Грубый. Существо влепило ему такую звонкую оплеуху, что, случись это на улице, звук, наверное, услышали бы в паре кварталов. В глазах Арсения Романовича посыпались звезды, а в ушах зазвенело. Мир на мгновение потерял четкость.

— Не. Сопротивляйся.

Но как тут не сопротивляться, когда какое-то существо хочет меня убить! Оно… что оно хочет? Что значит «мне нужна твоя душа»? Мамочки, силы небесные, пожалуйста, ПОМОГИТЕ!!!

Существо встало вплотную. Оно положило свои холодные, гладкие руки Вяземскому на щеки и резким, безжалостным рывком подняло его голову. Кажется, его абсолютно лысая голова с белыми, без зрачков глазами и лицом без губ попыталась изобразить улыбку. От этого зрелища Арсений Романович чуть не потерял сознание. Это было нечто среднее между оскалом хищника и гримасой боли.

— Поделись, — сказало оно, и его пародия на улыбку стала еще шире. — Своей. Душой.

Я-Вяземский ощутил, как беззрачковые белые глаза этого существа пронзили его насквозь. Он смотрел в них, не в силах отвести взгляд. Во-первых, мешали руки твари, державшие его голову в стальных тисках. А во-вторых… это было похоже на взгляд удава, гипнотизирующего кролика. И кроликом, очевидно, был Вяземский, неспособный даже моргнуть.

— Вот так, — произнесло существо, и его голос впервые показался почти удовлетворенным.

Арсений Романович ощутил, как перед глазами стало мутнеть. Подкатила тошнота. Мир начал сужаться, схлопываться в одну яркую, пульсирующую точку, пока… пока… пока что?

Сколько прошло времени, неизвестно. Миг? Вечность? Когда Арсений Романович снова открыл глаза, он подумал, что окончательно сошел с ума. Именно такая мысль пронеслась в его сознании.

Потому что напротив него, всего в нескольких шагах, стоял он сам. В том же твидовом пиджаке, в такой же рубашке. Стоял, с любопытством разглядывая свои — его — руки.

— Так-то лучше, — сказал он. То есть я. То есть не-Арсений-Романович, ставший Арсением Романовичем. — Спасибо за шкурку, дружочек. Мне она пригодится.

Больше не было ни безразличного, механического тона, ни пауз между словами. Это был его, Вяземского, голос. Его интонации. Его манера речи.

— Никуда не девайся, — как-то игриво сказал двойник, подмигнув ему. — Я скоро вернусь. Эх, раз, — пропел он, направляясь к выходу, — да еще раз. Да еще много-много-много раз!

Тяжелая дверь захлопнулась, погрузив подвал в почти полную темноту.

Несколько секунд Вяземский висел в тишине, пытаясь осознать произошедшее. Затем он набрал полную грудь воздуха.

— АААААААААААААААААААААААААААААААА!!!

Его крик, полный животного ужаса и отчаяния, ударился о каменные стены и заглох, так и не вырвавшись наружу.

Меня вышвырнуло из чужого сознания как ядро из пушки. Это была не метафора. Мир взорвался болью и ужасом Вяземского, и физическая отдача была такова, что я, оторвав руку от его тела, отлетел назад и с глухим стуком врезался спиной в стену палаты. Едва устоял на ногах, схватившись за холодную металлическую спинку кровати, чтобы не упасть.

В ушах звенело. Перед глазами плясали черные точки. Я судорожно хватал ртом воздух, пытаясь избавиться от фантомного запаха плесени и страха, который въелся в мои ноздри.

Вяземский смотрел на меня. Его впалые, пустые глаза на мгновение обрели фокус. В них была последняя, отчаянная мольба.

— Найди… Ко… ва… лева… — выдохнул он.

И в тот же миг монотонный писк аппарата сменился на пронзительное, непрерывное «пиииииии». Прямая зеленая линия на мониторе. Остановка сердца.

Теперь уже мои глаза широко распахнулись. Во-первых, потому что в палату интенсивной терапии мне было категорически нельзя, а во-вторых, потому что человек, за жизнь которого я косвенно нес ответственность, только что умер. И в этот момент я был рядом с ним. Один.

Из коридора уже доносился торопливый топот ног и приглушенные, встревоженные голоса. Дежурные врачи. У меня всего несколько секунд.

Куда? Что делать?

Первой мыслью было забиться за дверь и выскользнуть из палаты в общей суматохе. Но это был плохой план. Меня могли заметить. Присутствие коронера в палате только что умершего ключевого свидетеля — это скандал, который мне сейчас был нужен меньше всего.

Мой взгляд метнулся по комнате в поисках другого выхода. Окно. Металлопластиковое окно было приоткрыто на проветривание зафиксировано на ограничителе. Третий этаж. Не высоко, но и не низко.

Два быстрых, почти прыгающих шага, и я оказался у окна. Резким движением я сорвал ограничитель, распахнул створку и выглянул наружу. Задний двор. Пусто. Глухая стена больничного корпуса, несколько мусорных баков внизу. Я высунулся вправо. Водосточная труба была всего в паре метров, вдоль стены тянулся узкий, сантиметров двадцать, бетонный карниз. Рискованно, но другого выхода не было.

— Ох, еб…

Не договорив, я перекинул одну ногу через подоконник, затем другую. Мои ботинки нащупали узкую полоску карниза. Я вжался спиной в холодную кирпичную стену, расставив руки для равновесия, и начал медленно, сантиметр за сантиметром, двигаться в сторону трубы.

Сердце колотилось где-то в горле. Один неверный шаг — и я полечу вниз. Ткань дорогого пиджака скрежетала о шершавый кирпич. Вот она, труба. Я осторожно дотянулся до нее, пальцы нащупали холодный, скользкий от влаги металл. Обхватил ее обеими руками. Хватка казалась надежной.

Теперь вниз. Я начал сползать, обдирая ладони и колени. Ткань на плече пиджака зацепилась за какой-то выступ и с отвратительным треском порвалась. Плевать. Главное спуститься до самого низа живым и целым.

Последние пару метров я просто спрыгнул, неуклюже приземлившись на подгибающиеся ноги. На мгновение замер, прислушиваясь. Вверху, в окне палаты, вспыхнул яркий свет, послышались голоса. Реанимационная бригада. Меня не заметили. Отлично

Я, пригибаясь, бросился вдоль стены, обогнул угол здания и выбежал на парковку.

Девушки уже ждали меня, выйдя из машины. Их лица были бледными и испуганными.

— Ты с ума сошел⁈ Куда тебя понесло⁈ — почти закричала Алиса, бросаясь ко мне.

— Нас опять потащило! Мы чуть с ума не сошли! — подхватила Лидия, ее голос дрожал от сдерживаемого страха вперемешку со злостью.

Я не остановился. Прошел мимо них, открывая водительскую дверь.

— В машину, бегом, — бросил я коротко, не глядя на них. — Уезжаем.

Девушки, не задавая больше вопросов, заскочили на заднее сиденье. Я захлопнул дверь, и «Имперор» с ревом сорвался с места. Я выехал с парковки на главную улицу, не глядя по сторонам, и вдавил педаль газа в пол. Больница, оцепленный особняк Вяземского — все это осталось позади, превращаясь в размытые пятна в зеркале заднего вида.

— Да что случилось, Громов⁈ — голос Лидии прорвался сквозь гул двигателя. В нем смешались страх, раздражение и требование ответа.

— Потом, — отрезал я, не отрывая взгляда от дороги. — Не мешайте.

Я гнал машину, лавируя в потоке, пока инстинкт не подсказал, что мы оторвались достаточно далеко. Лишь тогда я сбросил скорость до разрешенной, свернул на тихую боковую улочку и достал телефон.

Пальцы, все еще дрожащие от адреналина, с трудом нашли в контактах «Черный крест ✠».

— Алло, привет, — выдохнул я, когда в трубке раздался голос Корнея.

— Я уже слышал про Вяземского, — ответил он без предисловий. Его голос был напряженным. — Соколов отзвонился. Говорит, вы нашли его в подвале в невменяемом состоянии.

— У него сердце остановилось, — перебил я.

— Как⁈ Откуда ты…

— Потом, — повторил я слово, которое говорил полминуты назад. Не было времени на объяснения. — Корней, помнишь, ты хотел ко мне своих парней приставить? Для наблюдения.

— Ну. Помню, — сказал он в недоумении.

— Срочно приставляй одного следить за урядником Ковалевым. Срочно, Корней. Это вопрос такой же серьезный, как и предыдущий.

На том конце возникла пауза. Я слышал, как Корней дышит. Он пытался уложить в голове новую, еще более безумную информацию.

— Зачем?

— Перед тем как у Вяземского остановилось сердце, он назвал его фамилию. Я думаю, что Ковалев связан с оккультистами.

В голове вспышками пронеслись обрывки воспоминаний из смерти Улины. Темный переулок. Силуэт убийцы. Грубые, сильные руки, сжимающие ее горло. Запах дешевых сигарет… Грубые повадки Ковалева, его презрение к эльфийке, желание «быстро обстряпать» дело. И тот самый слив информации, который предупредил Вяземского… вернее того, кто был похож на Вяземского, об облаве… Неужели… Неужели… что «неужели» я так и не смог додумать.

— Алло? — голос Корнея вернул меня в реальность и оборвал мыслительный процесс. Я тут же потерял нить размышлений.

— В общем, приставишь? — ответил я, вернувшись к диалогу.

— Да, — после короткого раздумья ответил он. — Это снова звучит как бред сумасшедшего. Но раз вы нашли настоящего Вяземского, а по городу разгуливал черт знает кто, то я тебе верю, Виктор. Будем на связи.

Я сбросил вызов и тут же нашел в зашифрованном чате Шаю. Сообщение было коротким: «Нужна срочная слежка за Ковалевым. Урядник. Есть основания полагать, что он — крот оккультистов».

Ответ пришел почти мгновенно. Одно слово. «Хорошо». Чат тут же самоуничтожился.

Теперь оставалось только ждать. Я убрал телефон и снова сосредоточился на дороге. В машине повисла тишина, тяжелая и вязкая. Я чувствовал на себе взгляды девушек, полные невысказанных вопросов.

— Может, теперь нам расскажешь? — наконец не выдержала Алиса. Ее голос был тихим, почти робким.

Я остановил машину на набережной. Впереди, в темной воде залива, отражались караваны кораблей. Я повернулся к ним.

— Вяземский умер, — сказал я ровно. — У него остановилось сердце прямо когда я был в палате. Надеюсь, что врачам удастся его реанимировать, но на мой взгляд он очень плох. Не удивлюсь, если не откачают.

Алиса ахнула и прикрыла рот рукой. Лидия лишь плотнее сжала губы.

— Да не вздыхайте вы так. Этот ублюдок измотал его до такого состояния, что я вообще удивлен, как он держался, — да, возможно звучало слишком жестко с моей стороны, но это… практика. — Но перед смертью он успел сказать одну фамилию. Ковалев.

Я рассказал им все. О том, как прикоснулся к его психее. О видении: о похищении, о жутком бесполом существе, которое скопировало его облик. О том, как настоящий Вяземский был брошен умирать в своем же подвале. О том, как самозванец в его «шкурке» сидел у меня в кабинете, выведывая информацию.

Они слушали, затаив дыхание. Когда я закончил, в машине снова воцарилась тишина. Первой ее нарушила Лидия.

— Значит… тот, в кабинете… это было то самое существо?

— Похоже на то, — кивнул я. — Какая-то тварь, способная принимать чужой облик или менять тела как одежду.

— И теперь оно на свободе, — прошептала Алиса. В ее голосе был неподдельный ужас.

— Она уже очень давно на свободе. Я не смог определить, сколько времени конкретно Вяземский пробыл в том подвале, но судя по его общему состоянию довольно долго. Очень долго.

— Кошмар, — выдохнула Алиса и поежилась, обхватив себя руками. — А Ковалев? Ты думаешь, это он предупредил… его?

— Я не знаю, — честно признался я. — Но это единственная зацепка, которая у нас есть. И мы должны за нее уцепиться.

Глава 9

Вернувшись в номер отеля, Шая и Нандор молчали. Оставшийся позади бедлам налета на дом Вяземского теперь их не волновал, потому что результат оказался не тем, на который рассчитывали, а значит, теперь перед ними задача разобраться, что же происходит в небольшом городке остается первостепенной.

Нандор, сбросив пиджак, расхаживал из угла в угол. Он был зол и на себя, и на ситуацию, и на Громова, который, можно сказать, облажался, но с другой стороны спас своим перфомансом человеку жизнь.

Шая же, напротив, была спокойна. Она села в глубокое кресло у окна и несколько минут просто смотрела на город, раскинувшийся внизу.

Внезапно ее смартфон коротко завибрировал. Уведомление из того самого зашифрованного чата, что и утром. Она не спеша открыла сообщение. Ее глаза быстро пробежались по коротким строчкам.

«Нужна срочная слежка за Ковалевым, урядником. Есть основания полагать, что он — крот оккультистов».

Она посмотрела на имя отправителя. Громов. Никаких «пожалуйста», никаких объяснений. Просто приказ. Эта его манера начинала ее забавлять. Люди… вечно спешащие, суетливые. И Громов был таким же — человеческий век скоротечен.

Но суть сообщения была нешуточной.

— Что там? — спросил Нандор, остановившись посреди комнаты.

— Новая вводная, — ответила Шая, не отрывая взгляда от экрана. — От нашего коронера.

Она встала и подошла к своему ноутбуку, лежавшему на столе. Несколько быстрых щелчков клавиш, и на экране открылось окно доступа к внутренним министерским базам данных. Ее пальцы затанцевали над клавиатурой с нечеловеческой скоростью.

— Ковалев… — пробормотала она. — Урядник… Феодосия…

Поиск занял меньше минуты. На экране появилось личное дело. Фотография мужчины средних лет с уставшим, слегка одутловатым лицом и тяжелым взглядом. Шая принялась методично изучать информацию.

Досье было скучным до зевоты. Ковалев. Родился, вырос, учился и всю жизнь проработал в Феодосии. Обычный рядовой урядник, служака. Ничего выдающегося. Никаких связей с криминалом, никаких дисциплинарных взысканий, кроме пары выговоров за опоздание. Женат, двое детей. Обычная серая, непримечательная жизнь провинциального полицейского.

Шая закрыла ноутбук.

— Ну что? — Нандор подошел ближе.

— Чист как младенец. Личное дело можно читать перед сном в качестве снотворного. Но, как водится, в провинции нарисовать в бумагах и не такого могут.

— Значит, Громов ошибся? — в голосе Нандора прозвучало плохо скрываемое удовлетворение. — Паранойя на фоне стресса. Частое явление.

— Не думаю, — возразила Шая, ее взгляд снова устремился в окно. — Он не похож на человека, который бросает слова на ветер. Тем более ты сам свидетель. Да, мы не поймали того, кто мог бы нас вывести прямиком на оккультистов, но нашли кое-что иное. Мне вот теперь интересно откуда он взял эту фамилию… И почему именно эту… Провидец, что ли? — Она хмыкнула, подперев подбородок пальцами.

Шая помолчала, а пальцы свободной руки барабанили по подлокотнику кресла.

Нандору возразить было нечего, да и говорить не хотелось. Этот город за несколько дней сидел у него уже не просто в печенках, а в самой глотке.

Шая снова открыла ноутбук, на этот раз выведя на экран карту города. Она нашла адрес Ковалева из личного дела, увеличила изображение. Обычный спальный район на окраине, серые панельные многоэтажки, типовая застройка. Ничего примечательного.

— Я пойду прогуляюсь, — сказала она, закрывая ноутбук и поднимаясь.

— Куда? — Нандор удивленно посмотрел на нее. — Середина дня.

— Подышать свежим воздухом, — она улыбнулась ему своей самой обезоруживающей улыбкой. — Развеяться. Тебе не стоит идти со мной, ты выглядишь уставшим. Отдыхай.

— Как хочешь, — бросил ей брат. В том, что Шая может за себя постоять, он не сомневался. Чай не первую сотню лет живут на этом свете.

— Купи на обратном пути двойной чизбургер, салат и картошку с колой.

— А не треснет? — спросила сестра, обуваясь у входа.

— Не треснет, — ответил Нандор, завалившись на кровать. — А если треснет — зашьешь.

— Оставлю как есть. Так даже лучше будет.

— Вали уже, — отозвался эльф.

Шая не хотела тащить Нандора с собой на тихую разведку. Это даже разведкой не назвать. Просто прогуляется по городу, посмотрит на домики. Последит за одним человеком.

— Будь осторожна, — бросил ей брат, когда дверь их комнаты открылась.

— Всегда, — ответила она через плечо, выйдя в коридор и толкнув за собой створку. Раздался тихий щелчок, после чего сработал магнитный замок, заперев дверь.

Накинув легкий темный плащ и спрятав волосы под капюшоном, Шая вышла из отеля. Она не стала вызывать такси, решив, что пойдет пешком. По ее прикидкам идти было недалеко.

Ее путь лежал в сторону спальных районов. Туда, где за одинаковыми окнами одинаковых домов жили своей обычной, не примечательной жизнью тысячи людей. И один из них, возможно, был не тем, за кого себя выдавал.

* * *

Я вырулил с набережной, направляясь в сторону дома. Напряжение медленно отпускало. Алиса смотрела в боковое окно на мелькающие дома, ее отражение в стекле было серьезным и сосредоточенным. Лидия сидела, откинувшись на сиденье и прикрыв глаза.

Город жил своей обычной субботней жизнью. На тротуарах было людно. Прохожие в легких плащах и куртках спешили по своим делам, не обращая внимания на наш седан. Продавщица цветов у перекрестка выставила ведра с яркими, почти кричащими астрами. Пожилая дама в старомодной шляпке вела на поводке смешного кудрявого пуделя, который то и дело пытался облаять проезжающие машины. Мирная, почти пасторальная картина, резко контрастирующая с тем, что творилось у меня в голове.

Телефон на приборной панели ожил, высветив имя «Лизавета». Я взял телефон в левую руку и приложил к уху.

— Слушаю.

— Громов? Ты живой? — голос Лизы был взволнованным.

— Более чем, — отозвался я.

— Мне только что звонил Докучаев. Рассказал… в общих чертах. Про облаву, про двойника. Господи, Виктор, что у вас там происходит? Это какой-то дурдом.

Из соседнего ряда резко, без поворотника, метнулся прямо перед моим капотом юркий красный кабриолет. Я рефлекторно бросил взгляд в боковое зеркало и практически на автомате дернул руль, избегая столкновения.

— Осторожнее, мудила! — рявкнул я в салоне, провожая взглядом удаляющийся автомобиль и добавил ему средний палец вслед. Вряд ли, кончено, он это увидел, но на душе стало легче.

— Виктор? — голос Лизы в динамике стал еще более встревоженным.

— Все в порядке. Просто один идиот решил, что правила дорожного движения написаны для кого-то другого. Так о чем мы?

— Я говорю, что Докучаев звонил…

— Да, я слышал. Не переживай, все под контролем, насколько это вообще возможно. А как же твой переезд? Зеленоград?

В динамике повисла короткая пауза.

— Докучаев сказал, что он звонил в Зеленоград нашим коллегам. Попросил подождать, пока мы не уладим здесь все вопросы.

— Ясно, — отозвался я и почувствовал странное облегчение. Тем лучше. Мне сейчас было бы очень не с руки тратить весь вечер на Лизу, прохлаждаться с ней в отеле, изображая беззаботного любовника. Хотя, с другой стороны, было бы неплохо, на самом-то деле. Такого рода отдых тоже полезен и приносит свои результаты, снимая накопившийся стресс. Но не сегодня. Сегодня мне нужно было привести мысли в порядок. — Тогда, прошу тебя, не шатайся вечерами по улице одна.

— Я пока интернет порою, посмотрю. Мир, знаешь ли, слухами полнится.

— Знаю, — я невольно улыбнулся. Девочка сразу, с места в карьер, пыталась включиться в работу, даже толком не понимая, с чем имеет дело. Это упорство и профессиональная хватка определенно помогут ей на новой должности. Или доведут до ручки, как меня в прошлой жизни.

— Будем тогда на связи. Перенесем встречу, пока все не успокоится. Согласен?

— Да, — я кивнул, хотя она и не могла этого видеть.

— Целую тебя, — сказала Лиза, и в ее голосе проскользнули теплые нотки.

— Пока. До встречи.

Она положила трубку.

Домой добрались без дополнительных приключений и чудаков на букву «м». Я поднялся к себе, быстро переоделся в свободные тренировочные штаны и футболку и спустился на задний двор.

День клонился к вечеру. Солнце уже опустилось за крыши соседних домов, окрасив небо в мягкие, пастельные тона. Воздух был неподвижен. Я взял одну из тренировочных рапир, которые мы с Лидией оставили на террасе, и вышел на середину площадки.

Мне нужно было выплеснуть накопившееся напряжение. Вытряхнуть из головы хаос мыслей, привести в порядок нервы, которые были натянуты до предела.

Я начал с разминки. Простые, монотонные упражнения, разогревающие мышцы и связки. Затем перешел к отработке стоек. Каждое движение — медленное, выверенное, доведенное до автоматизма. Я чувствовал, как мышечная память, пробужденная тренировками с Феликсом и Лидией, берет свое.

Возможно, стоило уделить внимание какому-нибудь конкретному приему, чтобы работать только от него. Как было в той старой фразе, которая впоследствии стала мемом? Я не боюсь того, кто знает тысячу приемов. Я боюсь того, кто отработал один прием тысячу раз. А еще вспомнилось, как я когда-то давно смотрел на ютубе в своем мире соревнования по средневековому фехтованию, где множество мужчин вытворяли с клинками такое, о чем даже Геральт из Ривии мечтать бы не мог.

Но в финале победил мужик, который всех размотал базовыми комбинациями «блокировать-ударить-блокировать-контратаковать» и так по кругу, не прибегая ни к каким сложным «финтам», «пируэтам» и «вольтам». Вот оно, мастерство и упорство.

Я закрыл глаза и начал отрабатывать «le liement». Связывание. Движение за движением я представлял себе клинок противника, встречал его, вел по дуге, открывал защиту. Воздух со свистом рассекал мой «клинок». Разворот, выпад, укол. Снова и снова.

Когда я наконец остановился, тяжело дыша, на душе стало немного легче. Физическая усталость вытеснила ментальную. Я утер пот со лба тыльной стороной ладони и потянулся в разные стороны, снимая мышечное напряжение.

Я отложил рапиру, поднялся на террасу и зашел в дом. Тишина. Девушки, очевидно, разошлись по своим комнатам.

Контрастный душ — то что нужно после такой тренировки. Сначала горячая вода, расслабляющая уставшие мышцы, затем ледяная, приводящая в тонус. Я вышел из душевой кабины, вытираясь жестким махровым полотенцем, и ощутил приятную пустоту в теле и голове.

На кухне я налил себе полный стакан прохладной воды из фильтра и залпом осушил его до дна.

В этот момент на столешнице завибрировал оставленный там смартфон.

— Да, — ответил я, прижав трубку плечом к уху и снова наполняя стакан.

— Громов? Это Грим. Не отвлекаю?

— Уже нет. Что-то случилось?

— Да, — его голос звучал напряженно. — Мы провели, так сказать, аналитическую работу после твоего отчета.

— И? — я сделал еще глоток.

— И нам удалось выйти на след тех ублюдков. Тех, кто устроил бойню в таверне.

Я замер. Так быстро? Я ожидал, что на это уйдут недели.

— К сожалению, — голос Грима стал угрюмым, — некоторых взять живыми не удалось. Оказали сопротивление. Но эти уроды поплатились за то, что сделали. В общем, спасибо, Виктор.

Я отметил, что он впервые назвал меня по имени. Не «коронер», не «Громов». Виктор. Это был не просто переход на неформальное общение. Это был знак признания. Знак того, что я больше не просто сторонний эксперт, а… свой.

— Не за что. Это моя работа.

— Есть за что, — твердо возразил он. — Если бы не твое предположение про смежные круги и внутренние разборки, мы бы еще долго рыскали не в том направлении. А так прикинули, кто у нас в последнее время пошел против системы, подняли старые дела… и все встало на свои места. Твоим коллегам-урядникам мы информацию тоже передали, но попробуем обстряпать все так, чтобы не было лишнего шума. Но все будет чин-чинарем, не переживай. Ты же ответственный человек, Громов. Не знаю, что о тебе там за слухи ходят, да и вдоль борта они мне. Я вижу, что ты свое слово держишь и в работе не груши околачиваешь.

Я хмыкнул, опуская стакан. Неожиданно.

— Спасибо на добром слове.

— Я это к тому, что если с Главным поговорить надо пораньше, — продолжил он, — так ты дай знать. После сегодняшнего он сказал тебе его номер передать, если понадобится срочно связаться. Выслать?

Мне даже не нужно было думать. Внутри щелкнуло. Обстоятельства менялись с калейдоскопической скоростью, имой план по выманиванию оккультистов, который еще утром казался единственно верным, теперь мог потребовать корректировки. Или подкрепления.

— Да. Вышли, будь добр, — ответил я ровно. — Намечается еще одна заварушка. И мне ваша помощь может пригодиться.

— Че за тема? — прытко спросил он.

— Про оккультистов слышал?

— Те, что в лесу тело распяли? Слышал. Без деталей, конечно, н слышал. И про то, что там что-то с темной магией было — да, слышал.

— Мы собираемся их прищучить. Вот об этом я и хотел поговорить с вашим руководством.

— Ясно. Если че, мы с Фаустом в деле, — после короткой паузы сказал Грим. — Высылаю контакт. И еще раз спасибо. Бывай.

Сигнал в телефоне коротко «бикнул», оповещая об окончании разговора. Я опустил руку со смартфоном. Через мгновение он снова завибрировал — пришло сообщение с одним-единственным номером телефона и подписью: «Главный».

Я внес номер в записную книгу телефона под лаконичным и вполне понятным псевдонимом, которым его называли его сослуживцы и подчиненные. Палец уже завис над кнопкой вызова. Разговор с руководством «Щита» был следующим логичным шагом. Мне нужна была их сила, их ресурсы, профессионализм. Облава на Вяземского — это одно, но ловить существо, способное менять обличья, и целую секту, практикующую похищение душ… задача несколько другого характера. Здесь одной полицией и даже Инквизицией не обойтись. Нужны были люди, привыкшие действовать на пределе своих возможностей.

И кто его знает, чем еще занимаются ЧВКшники? Может, они на монстров и таких тварей по выходным выезжают в какие-нибудь дальние уголки империи?

Но в тот самый миг, когда я уже собирался нажать на вызов, экран смартфона снова ожил. Пришло уведомление от Шаи.

Сообщение состояло из двух слов.

«Пасу овцу».

Я смотрел на эту фразу, наверное, полминуты. Перечитал ее снова. И снова. Мозг после разговора с Гримом все еще был на другой волне.

Наружу просился только один вопрос:

— Чего?..

* * *

Город жил своей сонной, провинциальной жизнью. Шая двигалась между отдыхающими субботним днем людьми почти незаметно. Капюшон плаща скрывал ее лицо и выдающие эльфийское происхождение уши. Для окружающих она не представляла никакого интереса.

По ее слегка ссутулившейся фигуре, бросив взгляд со стороны, можно было предположить, что это просто еще один угловатый подросток с плохим настроением бредет после ссоры с родителями куда глаза глядят.

Но эльфийка имела четкую цель.

Она не пошла напрямую к дому Ковалева. Это было бы слишком просто и непрофессионально. Вместо этого, пользуясь картой в смартфоне, она проложила маршрут к полицейскому участку, где он служил. Она прибыла туда за полчаса до окончания его смены и заняла позицию в небольшой кофейне напротив. Заказав чашку чая, она села у окна, откуда отлично просматривался вход в здание.

Ей не пришлось долго ждать. Ровно в шесть вечера двери участка распахнулись, и на крыльцо вышел тот самый человек с фотографии из личного дела. Ковалев. Он выглядел еще более уставшим и помятым, чем на официальном снимке. Тяжелая походка, опущенные плечи. Он закурил, нервно оглядываясь по сторонам, словно ожидая увидеть кого-то в толпе. Его глаза беспокойно бегали, не задерживаясь ни на чем надолго.

Шая отпила чай, не отрывая от него взгляда. Что-то в его поведении было неправильным. Помимо усталости, в его движениях наблюдалась нервозность, напряженность и неявный, но заметный испуг. Словно он опасался, что прямо сейчас к нему на улице подойдет человек и спросит: «дяденька, а это не вы ли случайно оккультной дрянью промышляете?»

Докурив сигарету до самого фильтра, Ковалев бросил окурок в урну и зашагал по улице. Шая, оставив на столе несколько монет, бесшумно выскользнула из кофейни и последовала за ним, держась на почтительном расстоянии.

Он не пошел прямо домой. Он петлял, дважды сворачивая в одни и те же переулки, заходил в магазин, ничего не покупал и выходил. Урядник постоянно оборачивался, его взгляд был быстрым и затравленным, как у уличного котенка.

Урядник искал слежку и, к его несчастью, не находил. Шая двигалась за ним как призрак, используя толпу, витрины магазинов, тени зданий, чтобы оставаться невидимой.

Наконец, убедившись, что за ним никто не следует, он направился к своему дому — серой панельной девятиэтажке на окраине города. Шая видела, как он скрылся в подъезде. Эльфийка пересекла улицу и заняла новую позицию на детской площадке напротив, сев на скамейку под раскидистым деревом.

Через несколько минут в окнах на третьем этаже зажегся свет. Она видела его силуэт. Он снова подошел к окну, осторожно отодвинул занавеску и посмотрел вниз, на улицу. Его взгляд снова был беспокойным, ищущим. Затем он исчез.

Шая сидела неподвижно. Время для нее текло иначе, чем для людей. Она могла ждать часами, не испытывая ни скуки, ни нетерпения. Она просто наблюдала.

Окно снова осветилось. Силуэт Ковалева снова появился за занавеской. Он опять смотрел вниз. Потом прошелся по комнате из угла в угол, его тень металась по потолку. Снова подошел к окну и отодвинул занавеску.

Это было уже не просто беспокойство, а паранойя. Человек находился в собственном доме, но вел себя так, словно его осаждала невидимая армия.

Шая достала свой смартфон, открыла зашифрованный чат. Пальцы легко пробежались по сенсорному экрану, набирая короткое сообщение Громову. Она знала, что он поймет. Ее губы изогнулись в едкой ухмылке.Этот странный и до непонятного интересный человек.

Может, не сразу, но обязательно поймет. Она нажала «отправить».

«Пасу овцу».

Глава 10

Окованная железом дверь подвала закрылась, отрезая свет коридора от темноты в помещении. В этой темноте остался лежать человек, чье время измерялось теперь не часами, а ударами сердца. Мастер повернул ключ в скважине — механизм замка провернулся с ржавым скрежетом. После второго поворота он опустил засов, и лязг металла показался ему почти музыкальным. Этот этап был завершен.

Ему было безразлично, что будет с тем, кто остался внизу — выживет ли он в дальнейшем. Важно было лишь, чтобы оболочка продержалась до финала, до завершения ритуала. Если тело умрет раньше времени, иллюзия развеется, и он снова станет тем, кем был всегда — бесформенным и уязвимым. Эта мысль заставила его поежиться.

Он поднялся по скрипучим ступеням, вышел из-под лестницы и прикрыл за собой неприметную дверь. Проходя мимо горничной, замершей в холле, он одарил ее усталой улыбкой Арсения Вяземского.

— Все в порядке, голубушка. Просто проверял запасы вина. Не беспокойтесь.

Женщина с облегчением кивнула. Мастер прошел к вешалке, взял твидовый пиджак и накинул его на плечи. В зеркале отразилось привычное лицо интеллектуала с козлиной бородкой и рассеянным выражением. Маска сидела идеально.

На улице вечерний воздух пах пылью, выхлопными газами и жареным тестом из ближайшей пекарни. Он глубоко вдохнул, позволяя этим запахам наполнить легкие, которые еще помнили сырость подвала.

Не-Арсений Романович Вяземский двинулся по улице, вливаясь в субботний поток прохожих. Он улыбался знакомым, кивнул цветочнице, помахал рукой соседу из окна автомобиля. Обычный человек, идущий по своим делам, под личиной которого скрывалось существо с грандиозным планом.

Ритуал должен был состояться сегодня в десять вечера — первый и самый важный шаг. Две законсервированные эльфийские души ждали своего часа.

После этой ночи все изменится. Он станет достаточно сильным, чтобы начать второй этап — постепенно порабощение людских душ. Больше не нужно будет скрываться в тени или менять личину. Урядники, чиновники, судьи — сначала в этом провинциальном городе, затем в городах покрупнее, потом в столице, а затем, может быть, и всей Империей. Он будет править, оставаясь невидимым, и его воля станет законом, а куклы будут лишь исполнять ее.

Эта мысль грела Мастера изнутри, но что-то мешало. Что-то нарушало чистоту замысла. Он ощущал дрожь в пальцах, учащенное сердцебиение, пот на лбу под полями шляпы. Страх, тревога, нервозность — не его эмоции, а отголоски души того, кто остался в подвале. Такова была природа доппельгангера: принимая чужой облик, неизбежно впитываешь часть его слабостей и эмоционального фона.

Это раздражало и мешало сосредоточиться, вносило хаос в его выверенную логику. Но он знал лекарство — чем больше душ поглотит, тем прочнее станет его собственная сущность, тем меньше на него будут влиять эти человеческие слабости. Пока приходилось терпеть.

Он свернул с оживленного проспекта на тихую улицу, застроенную старыми складами и ведущую к порту. Здесь было почти безлюдно, городской шум сменился криками чаек и далеким гудком отходящего от причала сухогруза. Он ускорил шаг, направляясь к дальнему краю Феодосии, к заброшенной промзоне, где находилось его логово.

Улыбка вернулась на его лицо, но теперь это была не добродушная улыбка психоаналитика Вяземского, а его собственная — хищная и полная предвкушения. Впереди была работа: требовалось подготовить место, разложить инструменты, начертить руны и ждать часа момента, когда он сделает следующий шаг к своему величию.

* * *

Я смотрел на эту фразу с вопросом. «Пасу овцу». Что за бред? Какая овца? Какое пастбище? Шая, со всей своей эльфийской отстраненностью казалась последней, кто мог бы увлечься сельским хозяйством.

Секунда замешательства сменилась щелчком в мозгу. Все же элементарно просто! Анализ занял не больше пары ударов сердца. Пасти… не в смысле кормить травой. Пасти — значит следить, вести, наблюдать. Как пастух за стадом. А овца… Овца — это жертва. Или, в нашем случае объект наблюдения. Ковалев.

Все встало на свои места. Она нашла его и ведет наблюдение. Я усмехнулся. В этом была вся Шая — лаконично, образно и с легкой ноткой пренебрежения к объекту.

Мои пальцы быстро забегали по сенсорному экрану.

«И как успехи?»

Ответ пришел почти мгновенно. Я почувствовал, как она печатает — быстро, без пауз, словно заранее сформулировала отчет в голове.

«Его личное дело — ложь. Там нарисован образ уставшего, но исполнительного служаки. На деле я вижу человека на грани нервного срыва. Он постоянно оглядывается, дергается от любого резкого звука. Даже у себя дома он несколько раз подходил к окну, чтобы проверить улицу. Так ведут себя не те, у кого чистая совесть, а те, кто боится, что за ним вот-вот придут».

Я прочел сообщение дважды. Внутри что-то щелкнуло. Удовлетворение. Значит, я был прав. Моя догадка, основанная на предсмертном хрипе Вяземского, оказалась верной. Он боится. А раз боится, значит, он — слабое звено.

«Он может привести нас к ним. Нужно продолжать следить», — напечатал я, скорее констатируя факт, чем задавая вопрос.

«Этим и занимаюсь, — пришел ответ. — Он никуда не выходит, сидит в своей норе. Но если выйдет — я пойду за ним. Сейчас сброшу тебе ссылку. Поставь это приложение. На нем ты будешь видеть мой трекер».

Трекер? Приложение? Как интересно. Здесь и такие технологии водятся?

«Зачем?»

«Громов, если меня раскроют и поймают, ты должен хотя бы понимать, где находится мой трекер и тело. Он будет у тебя и у моего брата. Это стандартный протокол безопасности при работе на враждебной территории».

Враждебная территория. Так она воспринимает Феодосию. Что ж, в чем-то она права.

«К сожалению, — продолжила она, — министерство не расщедрилось на модель, которая бы в реальном времени транслировала показатели жизнедеятельности. Так что если точка на карте замрет надолго в каком-нибудь подозрительном месте, придется делать выводы самостоятельно».

Показатели жизнедеятельности. То есть датчик, показывающий, жив агент или мертв. Ого. Технологии в этом мире не переставали меня удивлять. Тотальная бюрократия и бумажные отчеты соседствовали с такими вот шпионскими штучками, о которых я в своей прошлой жизни читал только в фантастических романах. Мысль о том, чтобы обзавестись парой таких приборов, показалась мне чрезвычайно привлекательной. В моем положении любая дополнительная мера безопасности не была лишней.

«Бросай», — коротко ответил я.

Тут же пришла ссылка. Я прошел по ней. На экране смартфона появилось предложение установить приложение «Сокол-7». Логотип — стилизованный силуэт хищной птицы. Установка заняла несколько секунд. После запуска на экране появилась карта города, и на ней одна-единственная пульсирующая точка в районе панельных многоэтажек на окраине. Точка Шаи.

«Если он куда-то выйдет, и мне это покажется странным — я сообщу», — появилось новое сообщение в чате.

«Может, мне сейчас подъехать?»

«Не стоит. Ты слишком заметен, коронер. Мало того что ростом под два метра, так еще и твое лицо после всей этой шумихи в прессе знает чуть ли не каждый второй. Да и без нее ты, мне кажется, личность известная. Ты его только спугнешь. Оставайся на связи и следи за картой. Этого будет достаточно».

Справедливое замечание.

«На связи», — напечатал я и закрыл чат.

Новый инструмент в моих руках походил на диковинную игрушку из столичной лавки. Приложение «Сокол-7». Название отдавало казенщиной, но суть его была донельзя прагматичной.

На схематичной карте Феодосии, тускло светившейся в полумраке гостиной, одиноко и упрямо пульсировала крохотная точка. Она не двигалась, замерев в гуще жилых безликих кварталов, где один дом походил на другой как две капли чернил.

Я не знал адреса Ковалева, но и не нужно было великим гением, чтобы догадаться, что Шая именно там. Точка была кардиограммой ее присутствия.

Это было странное, почти противоестественное ощущение. Я, привыкший иметь дело с плотью, с вещественными доказательствами, с тем, что можно потрогать, измерить и взвесить, теперь был прикован к этому нематериальному следу.

Жизнь эльфийки, ее риск, ее работа — все это сжалось до одного мерцающего пикселя на экране.

Я не сразу поднял голову. Сперва услышал тихий шорох за спиной — звук ткани, коснувшейся ковра, а следом жалобный скрип половицы под чьей-то нерешительной ногой.

— Виктор?

Я оторвал взгляд от телефона. Алиса стояла у камина, повернувшись к огню так, что я видел лишь ее напряженный силуэт и отсветы пламени, путающиеся в рыжих волосах.

— Мне страшно, — сказала она, и голос ее был настолько тих, что почти терялся в треске дров. Настолько несвойственно ей, что я даже удивился. — Я… я не понимаю, что происходит. Все это… души, это существо, облава. Будто мы попали в какую-то дурную, страшную сказку. И я не знаю, чем она закончится. Я не знаю, что нам делать.

Я отложил телефон на столик. Пластик корпуса показался неприятно-теплым от долгого нахождения в руке. Ее страх был мне понятен, но внезапно я, привыкший иметь дело с мертвыми, которые уже ничего не боятся, вдруг остро ощутил хрупкость живого, напуганного человека рядом.

— Подойди, — сказал я ровно.

Она помедлила, но все же обернулась и сделала несколько шагов. Села не на сам диван, а на самый его краешек, словно готовая в любую секунду вскочить и убежать. Я видел, как она вцепилась пальцами в обивку, костяшки побелели. Она искала опору не во мне, а в чем-то неодушевленном.

Страх рождается из хаоса, из непонимания. Значит, нужно дать происходящему структуру.

— Все закончится, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. Я говорил не для того, чтобы утешить. Я говорил, чтобы внести ясность. — У нас есть четкий план. Он состоит из двух частей. Слушай внимательно.

Она кивнула, ее взгляд стал более сосредоточенным, зрачки в полумраке комнаты казались огромными не то от испуга, не то от недостатка освещения. А может и от обоих факторов сразу.

— Первое — внешняя угроза. Это культисты и та тварь, что разгуливает по городу в облике Вяземского. Это проблема не только наша, но и всего города, а возможно, и Империи. И решать ее мы будем не в одиночку, — я начал загибать пальцы, придавая словам вес простого, методичного перечисления. — С нами Инквизиция, СБРИ и полиция, и теперь еще «Щит». Мы задействовали все возможные ресурсы. Наша задача — помочь им найти и уничтожить эту заразу. Как только мы это сделаем, город вздохнет спокойно, и непосредственная угроза нашим жизням исчезнет. Это первый этап.

Я сделал паузу. Логика, сухая и безэмоциональная, действовала на панику лучше любой микстуры. И благо, что она не истерила, и мне не требовалось производить отрезвляющих манипуляций в виде пощечин, чего мне бы очень не хотелось.

— Второе — наша внутренняя проблема, — продолжил я, понизив голос. — Связь и наши новые способности. Как только мы разберемся с культистами, то сможем бросить все силы на решение этого вопроса. Поедем в столицу, куда нам и так надо. Найдем эльфийских магов, специалистов, перероем все архивы. Мы найдем способ либо разорвать эту связь, либо научиться с ней жить, не мешая друг другу. И я научу вас всему, что узнаю сам. Как контролировать то, что мы теперь умеем. Как этим пользоваться и, главное, как это скрывать. Это второй этап.

— Я понимаю, — выдохнула она, и ее плечи чуть расслабились.

— Но есть еще кое-что, — добавил я, и мой тон стал жестче. — И это касается в первую очередь тебя, Алиса. Ты самая импульсивная из нас. Корней знает, что я занимался оккультными практиками. Но никто, слышишь, никто не знает о вас с Лидией. О том, что вы тоже можете видеть души. Это делает тебя крайне уязвимой. Любое неосторожное проявление твоих способностей, любой всплеск, который ты не сможешь сдержать, и за тобой придет Инквизиция. Они не будут разбираться, кто прав, кто виноват. Они просто увидят в тебе оккультистку. Понимаешь?

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых страх смешивался с упрямством. Но она снова кивнула. Твердо, без тени сомнения.

Я позволил себе легкую усмешку, чтобы немного разрядить сгустившееся напряжение.

— Все еще хочешь заниматься магией после услышанного?

Ее губы дрогнули в ответной, едва заметной улыбке, и на щеках на мгновение появились ямочки.

— Хочу, — сказала она.

Спустя какое-то время спустилась Лидия, и мы принялись готовить обед, который должен был бы плавно перетечь в ужин, если бы не томительное ожидание, которое портило весь субботний возможный отдых.

А могли бы и в кино сходить. Или в театр. Люблю театр.

Остаток дня протек медленно, как вязкий сироп. Время от времени я доставал телефон и смотрел на карту. Точка Шаи оставалась неподвижной. Около половины пятого я заметил, что она сместилась — совсем немного, на пару домов в сторону. Вероятно, эльфийка сменила наблюдательный пост, чтобы не привлекать к себе внимания.

Это был хороший знак, говоривший о ее методичности и осторожности, но он не приносил облегчения.

Ближе к девяти вечера, когда сумерки окончательно сгустились за окном, телефон в моем кармане коротко завибрировал. Я выхватил его. Сообщение в зашифрованном чате.

«Вышел».

Шмыгнув носом, я тут же переключился на «Сокол-7». Точка на карте ожила. Она больше не топталась на месте. Она двигалась. Уверенно, целенаправленно, вдоль одной из улиц, уходя все дальше от жилого массива. Словно линия, которую вели по карте твердой рукой. Он куда-то шел.

Я не отрывал взгляда от экрана. В гостиной было по-прежнему спокойно, девушки о чем-то тихо переговаривались, но я их не слышал. Весь мой мир сузился до этой маленькой светящейся точки. Она миновала один перекресток, второй. Направление — промзона. Порт. Туда, где старые склады и темные, безлюдные закоулки. Напряжение внутри меня нарастало, натягивая все мышцы, словно я тягал железо в спортзале, хотя просто сидел в кресле.

И вдруг точка остановилась.

Просто замерла посреди улицы, на полпути между двумя кварталами.

Я посмотрел на часы на экране. Секундная стрелка продолжала свой бег, а точка стояла.

Внутри что-то похолодело. Это было неправильно. Так не должно быть. Люди не замирают посреди улицы в темноте без причины.

Может… может она притаилась и ждет?

Прошла минута.

Точка не двигалась. Я ощутил, как кровь начинает стучать в висках.

Две минуты.

Она стояла на том же самом месте, упрямая, неподвижная, как гвоздь, вбитый в доску.

В голове роились мысли: объект для слежки куда-то зашел. и поэтому Шая тоже остановилась. Объект с кем-то мирно беседует посреди улицы, и именно поэтому эльфийка тоже ждет.

Но, как это бывает чаще всего, даже в холодный разум умудряется просочиться одна скользкая маленькая мыслишка: «что-то не так, Громов. Что-то явно не так. Ее уже схватили, понимаешь? Наверное, даже вырвали сердце и вытянули душу, а в скором времени расчленят и выкинут на помойку. А ты сидишь тут как болван и пялишься в экран».

Попытка отогнать эту мерзость и мгновенно возникшие перед глазами красочные картинки не увенчалась успехом. Пульс под кожей ощущался отчетливо.

Я смотрел на эту замершую точку, и мой врачебный опыт, привыкший читать по малейшим сигналам организма о надвигающейся катастрофе, кричал мне об одном. Прямая линия на кардиомониторе. Асистолия.

Пальцы сами собой метнулись к клавиатуре, готовые набрать короткое: «Ты в порядке?» Но я замер, не коснувшись экрана.

Стоп. Думай, Громов. Думай, как хирург перед разрезом, а не как перепуганный родственник.

Простое правило любой операции: если агент не выходит на связь, он считается скомпрометированным, а значит, любой канал связи с ним — тоже. Если ее взяли, первое, что они сделают — заберут телефон. Мое сообщение всплывет на экране, и они получат нить, ведущую прямо ко мне.

Нужно было связаться с ее братом, но как это, черт возьми, сделать, когда у меня нет ни его «имперграмма», ни обычного сотового?

Я ощутил, как свело челюсти, услышав скрип собственных зубов.

Резкая, короткая вибрация на полированной поверхности стола заставила меня перевести взгляд на уведомление из анонимного, зашифрованного мессенджера. Не тот, которым мы пользовались с Шаей. Другой.

«Мне нужна твоя помощь. Ты знаешь, куда идти».

Читать имя отправителя не было нужды. Да и не было его там — лишь набор бессмысленных символов.

Я и так все понял.

Глава 11

Я вскочил с такой силой, что пружины моего кресла скрипнули.

— Алиса! Лидия! Собираемся! — мой голос прозвучал громче, чем я рассчитывал, и отразился от высокого потолка гостиной. — Нам нужно ехать спасать эльфийскую задницу!

Повисла пауза, в которой слышался только треск догорающего полена в камине да мое собственное учащенное дыхание. Обе девушки застыли на своих местах, переваривая услышанное.

— Нам? — переспросила Лидия тоном, от которого температура в комнате, казалось, упала на несколько градусов. Она даже не обернулась ко мне, продолжая смотреть в окно, но в одном этом слове было столько возмущения, что оно могло бы соперничать с любым гневным монологом. Ее аристократическое воспитание не позволяло ей повысить голос, но умение вложить в интонацию весь спектр эмоций у нее было отточено до совершенства.

— Эльфийскую задницу⁈ — почти одновременно донесся из другого угла комнаты возглас Алисы. В ее голосе была готовность хоть прям сейчас накинуть куртку и вскочить в машину навстречу приключениям. И я в очередной раз удивился, какая она переменчивая в своих поступках и настроениях. Еще десять минут назад она говорила со мной шепотом, а теперь чуть ли не в домашней одежде готова сорваться с места.

Я уже двигался к прихожей, на ходу снимая с вешалки плащ и проверяя внутренние карманы. Каждая секунда промедления жгла меня изнутри, но я понимал, что без хотя бы минимальных объяснений мы не сдвинемся с места. Вернее я-то сдвинусь, а вот девиц потянет следом, а их негодование по этому поводу я слушать не хочу.

— У меня нет времени на подробные объяснения, — начал я, одновременно проверяя револьвер, что он заряжен и готов к использованию. Надеюсь — не понадобится. — Если излагать максимально кратко: я передал эльфам информацию о местонахождении одного человека. Наводку на Ковалева, если быть точным.

Я остановился на мгновение и посмотрел на них. Обе уже стояли, их взгляды были прикованы ко мне, и в глазах читался немой вопрос о том, насколько все серьезно.

— Шая, сестра того самого Нандора, с которым мы имели дело раньше, отправилась следить за ним. Я установил приложение, чтобы видеть ее перемещения. Ее трекер замер десять минут назад. Она не двигается и не отвечает.

Я остановился у двери и начал методично проверять карманы в поисках ключей от машины. Сначала карманы пиджака, потом брюк, потом внутренние карманы плаща. Проклятье. Моя наводка привела к этой ситуации. Если с ней что-то случилось из-за информации, которую я предоставил, это будет на моей совести.

— А только что, буквально минуту назад, мне написал ее брат. Он попросил о помощи.

Девушки переглянулись, и в этом молчаливом обмене взглядами прочитывался целый разговор. Не было ни упреков в мой адрес за то, что я снова втягиваю их в опасную авантюру, ни паники от перспективы оказаться в эпицентре неприятностей. Было только понимание неизбежности происходящего и принятие того факта, что наши судьбы связаны слишком крепко, чтобы действовать порознь.

— Мне это категорически не нравится, — произнесла Лидия тем же ровным тоном. Она скрестила руки на груди, и в этом жесте читалась не столько защитная реакция, сколько попытка взять себя в руки.

— Мне тоже, — вздохнула Алиса, делая несколько шагов в мою сторону. Она уже начала застегивать свою куртку, висевшую на спинке кресла. — Но какой у нас выбор?

— Ничего героического или опасного от вас не потребуется, — заверил я их, наконец нащупав в заднем кармане брюк холодный металл связки. — Ваша единственная задача — оставаться в машине с запертыми дверями и не высовываться наружу ни при каких обстоятельствах. Сто пятьдесят метров — это достаточное расстояние, чтобы вы находились в относительной безопасности, пока я буду выяснять, что именно произошло и как это можно исправить. Мне просто необходимо ваше физическое присутствие поблизости, чтобы я мог нормально действовать, не испытывая последствий нашей связи. Договорились?

Они молча кивнули, и этого простого жеста согласия было достаточно, чтобы мы двинулись дальше.

Двери захлопнулись почти одновременно, их глухой стук нарушил оцепеневший покой ночной улицы. Я вжался в холодную кожу водительского сиденья, а пальцы автоматически подали ключ в замок зажигания и привычным движением хоть в этом, хоть в прошлом мире, провернули его.

— Куда ехать-то? — голос Алисы с заднего сиденья прозвучал напряженно.

— Сейчас, — бросил я, выводя на экран смартфона карту. «Сокол-7». Я нашел пульсирующую точку, замершую в промзоне. Мой палец уже тянулся к кнопке «Проложить маршрут», когда я замер.

Точка… точка больше не стояла на месте. Она ожила. Медленно, но верно, крохотный пиксель ее трекера пополз по нитке улицы, углубляясь все дальше в лабиринт старых складов и заброшенных цехов.

В голове мелькнула предательская мысль. Может, я зря поднял тревогу? Может, она просто выжидала, пряталась, а теперь снова ведет объект? Простое и логичное объяснение, которое могло бы сэкономить нам всем кучу нервов.

Но сообщение Нандора… Он не стал бы писать, если бы все шло по плану. Эльфы не склонны к человеческой суетливости и панике. Его короткая, сухая фраза была равносильна сигналу SOS, поданному с тонущего корабля. Что-то пошло не так. Катастрофически не так.

— Маршрут построен, — произнес бесстрастный электронный голос из динамика, когда я ткнул пальцем в экран.

Седан сорвался с места и влился в поток ночного города. Улицы были почти пусты, лишь редкие такси и запоздалые гуляки. Свет фонарей ложился на асфальт длинными желтыми полосами.

Я вел машину, полностью сосредоточившись на дороге, но часть моего сознания была занята следующим шагом. Я нашел в контактах номер с лаконичной подписью «Главный» и нажал на вызов.

Гудок прозвучал лишь раз. Трубку сняли мгновенно.

— Добрый вечер, господин коронер.

Голос на том конце был глуховат, с легкой хрипотцой. Все тот же голос, который я слышал и неделей ранее. Или… или сколько там прошло времени с того момента? Казалось, что целая вечность.

— Приветствую. Мы договаривались о встрече на понедельник…

— Но, смею предположить, раз вы решили позвонить в субботу вечером, планы изменились, — без паузы закончил он мою мысль.

— Верно, — подтвердил я, перестраиваясь в левый ряд, чтобы обогнать мусоровоз.

— Судя по вашему голосу, вы торопитесь. Есть пара свободных минут на любезности, или сразу к делу?

Я бросил взгляд на карту маршрута. Навигатор показывал пятнадцать минут до цели. Не сказать, что времени было в обрез, как раз-таки наоборот. Этих минут хватит на полноценный диалог.

— Есть.

— Хотел поблагодарить вас в очередной раз. Ваша мысль про причастность силовых структур, у которых имелись люди с ярко выраженными… — он на мгновение помедлил, подбирая обтекаемую формулировку, — психическими отклонениями, оказалась в высшей степени продуктивной и точной.

И чего он тянет кота за причинное место? Мог бы прямо сказать — были психи, мы их поймали и наказали. Всю картину я видел и сам через покойного Сальву. Да и Грим уже мне коротко обрисовал ситуацию. Но так как «палить» мне его подчиненного в распускании информации не хотелось, а раскрывать свою тайну тем более, я продолжал слушать и поддакивать.

— Интересно, — сказал я после небольшой паузы, давая ему понять, что я готов слушать.

— Это были наши бывшие сотрудники. Сослуживцы. Солдаты.

— Мгм, — промычал я, внимательно следя за дорогой и проскакивая на мигающий зеленый. — И все?

— Хм. А что еще вас интересует?

— Почему, например, «были», — я поддерживал диалог почти на автомате. Мысли уже были там, в темной промзоне. — Всех перебили?

— Часть погибла при, скажем так, выяснении обстоятельств. Они оказали сопротивление, когда мои ребята решили уточнить у них степень их причастности. Те решили, что мы явились мстить, и открыли огонь. Оставшихся мы задержали и передали куда следует. А «были» они потому что их выставили за дверь нашей ЧВК задолго до этих событий. Они не следовали кодексу. У нас, знаете ли, не принято резать людей с явным удовлетворением на лице. Это уже не работа, а откровенный садизм, чего мы не приемлем.

— Понимаю, — согласился я. И я действительно понимал. Частные военные компании бывают разные. Одни нанимают профессионалов, способных выполнить задачу чисто и без эмоций. Другие — откровенных отморозков, для которых война — способ легализовать свою жажду насилия. «Щит», как я успел сначала выяснить, а затем и убедиться, старался держаться первой категории. Это внушало определенное уважение.

— Вот и вся история. Еще раз благодарю. Так что у вас за срочность, господин коронер?

Наконец-то.

— Про оккультистов слышали?

— Ими весь эфир СБРИ забит в нашем регионе. Все копают, разбираются. Слышал и про вашу совместную операцию у дома Вяземского. Я впечатлился, но, признаться, так и не понял, что случилось. Искали одного Вяземского, а нашли второго в его же подвале.

— Как-то так, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — В общем, прямо сейчас у меня пропал со связи один сотрудник, который следил за кротом культистов в полиции. Мне нужны люди. Люди, которые подъедут к конкретному месту с самыми серьезными пушками, какие у вас есть. У меня есть подозрение, что человека обнаружили и взяли в плен. Надеюсь, что к моменту, когда мы окажемся на месте, я надеюсь, что она… ну, по крайней мере, будет еще жива.

— Она? — переуточнил Главный и я тут же себя чуть ли за язык не прикусил. Но отступать было некуда.

— Да.

— Так речь еще идет и о женской чести?

— Можно сказать и так.

Какая интересная реакция. Главный был, что ли, из старой касты аристократов, которые за женскую честь были готовы биться на дуэли до смерти?

От этой мысли мне стало смешно. Смешно потому, что я и сам, как оказалось, был таким же аристократом.

В трубке повисла пауза. Я свернул с проспекта на узкую, плохо освещенную улицу.

— Ясно. Что ж, присылайте координаты.

— Грим и Фауст сказали, что они в деле.

Главный хмыкнул.

— Коронер, не думали поступить к нам на службу? Платим мы хорошо и исправно. Да и друзей вы, я смотрю, уже нашли.

Я невольно хохотнул.

— Спасибо за предложение. Я бы, возможно, и согласился, если бы определенные жизненные обстоятельства не требовали моего личного и весьма специфического участия. А у вас, как вы сказали, кодексы, строгость, подчинение. Не по мне.

Он издал короткий, сухой смешок.

— Грим, Фауст и еще пара ребят выйдут с вами на связь в ближайшее время. Но убедительная просьба — вы ничего не слышали и ничего не знаете. Мы контактируем с вами по личной инициативе и в рамках взаимовыгодного сотрудничества.

— Я даже не знаю, о чем идет речь. Я вообще еду за рулем и ни с кем не разговариваю.

Он помолчал несколько секунд. Почему-то мне показалось, что эти слова ему понравились.

— На связи, господин Громов.

Я положил телефон на специальную подставку, и салон машины снова наполнился лишь ровным гулом двигателя да тихим шелестом шин по асфальту. Разговор окончен. Теперь оставалось только ехать. Моя нога сама собой чуть сильнее надавила на педаль акселератора, и «Имперор», плавно качнувшись, ускорил свой бег по ночным улицам.

Мигающая точка на экране навигатора приближалась, затягивая нас все глубже в промышленное сердце города, давно переставшее биться. Фонари на улицах становились все реже, свет их тусклее. Жилые дома сменились глухими кирпичными заборами, за которыми угадывались темные силуэты цехов и складов. Воздух за окном изменился. Исчезли запахи выпечки и выхлопных газов, им на смену пришел тяжелый, застарелый дух машинного масла, ржавого металла и сырой земли.

— Как ты поймешь, что пора остановиться? — голос Лидии прозвучал с заднего сиденья. — Как не раскрыть наше положение раньше времени?

Вопрос был по существу, прагматичный и своевременный.

— Как только подъедем достаточно близко, — ответил я, не отрывая взгляда от дороги, — я передам руль Алисе. Выключите фары. Будете медленно следовать за мной, держа дистанцию не меньше ста метров. Главное — не отставать и не приближаться. Я же пойду пешком. Нандор, я надеюсь, уже там, мы встретимся и двинемся по следу вместе.

Я бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. Лидия молча кивнула, ее лицо в полумраке было серьезным и сосредоточенным. Алиса, сидевшая рядом с ней, закусила губу, но в ее глазах я видел ту уверенность, которая мне в ней нравилась.

Мы въехали на территорию промзоны. Это был город-призрак, мертвый мир бетона и ржавчины. Справа и слева от узкой, разбитой дороги громоздились скелеты заводских корпусов с пустыми глазницами выбитых окон. Из стен торчали кривые прутья арматуры, похожие на обломанные ребра гигантских зверей. Под шинами хрустел битый кирпич и осколки стекла. Ветер, гулявший между зданиями, приносил с собой тихий, скорбный вой петель, на которых болталась старая створка.

Лунный свет, пробиваясь сквозь рваные облака, рисовал на земле причудливые, уродливые тени от искореженных металлических конструкций, застывших в нелепых позах.

Я съехал на обочину, заглушил двигатель. Погасил фары. Темнота, до этого лишь подступавшая к нам, разом хлынула в салон, поглотив его. Несколько секунд мы сидели в полной неподвижности, и наши глаза привыкали к мраку. Я слышал лишь стук собственного сердца да прерывистое дыхание девушек за спиной.

Только вибрация на телефоне давала мне понять, что мы все еще живы, а не застыли навсегда в этом темном месте, как на картине, что похитила душу Вересаева. Я схватил его, экран озарил мое лицо холодным светом.

Уведомление от Нандора.

«Я тебя вижу. Жду севернее, у остова цеха».

— Ну, я пошел, — сказал я вполголоса, нарушая оцепеневшую неподвижность в салоне. — Держитесь пока здесь. Никуда не двигайтесь.

Я выскользнул из машины, стараясь не хлопнуть дверцей. Прохладный, сырой воздух тут же окутал меня. Мир вокруг был почти лишен цвета, раскрашен лишь оттенками серого и черного. Единственным ориентиром служил едва заметный силуэт гигантского цеха, чья разрушенная крыша рваными зубьями вонзалась в низкое, подсвеченное далекими городскими огнями небо. Туда, на север.

Я двинулся вперед. Под ногами хрустел строительный мусор, шуршала сухая трава, пробившаяся сквозь трещины в асфальте. Стараясь ступать аккуратно, я медленно переставлял ступни, но то и дело все равно наступал на что-то громкое. В голове роились мысли одна тревожнее другой.

А что если это западня?

Что если сообщение писал не Нандор? Если они захватили и его, а теперь, используя его телефон как приманку, ведут меня прямиком в ловушку? Эта мысль была настолько вероятной, что по спине пробежал холодок, не имевший ничего общего с ночной прохладой.

Моя рука сама собой скользнула под плащ, пальцы нащупали знакомую, рифленую рукоять револьвера. Я вытащил его, проверил барабан. Даже несмотря на то, что я его уже проверял, хотелось это сделать снова. Убедиться. Шесть патронов на месте. Не густо, но лучше, чем ничего.

Оружие в руке немного успокаивало, его тяжесть придавала уверенности, заземляла, не давая воображению унести меня в пучину тревожных размышлений.

Я дошел до угла разрушенного цеха, где мрак сгущался до плотности чернил. Здесь ветер стих, и воцарилась почти абсолютная тишина. Я остановился, прижавшись спиной к шершавой кирпичной стене, и замер, превратившись в слух. Пытался уловить хоть что-то: шорох, дыхание, скрип, но слышал лишь гул крови в собственных ушах.

Осторожно, стараясь не производить шума, я сделал несколько шагов вдоль стены, заглядывая за угол. Внутри зиял огромный, пустой провал, заваленный обломками и искореженными фермами. Лунный свет, проникая сквозь дыры в крыше, рисовал на бетонном полу призрачные, вытянутые узоры.

Я шагнул в тень, и в этот момент под моей ногой с резким, хрустальным треском лопнул осколок стекла. В ночной тишине этот звук разнесся и был слышен всем в округе, наверное, за три версты. Так мне показалось. Я застыл, проклиная себя за неосторожность.

— Я здесь.

Тихий, знакомый голос прозвучал совсем рядом, справа от меня, из-за груды старых, проржавевших бочек. Он был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалось колоссальное напряжение.

Из тени выступила высокая стройная фигура. Нандор.

Он шагнул в полосу лунного света, и я увидел его лицо — бледное, осунувшееся. В его темных глазах, обычно полных эльфийского высокомерия, плескалась глухая, едва сдерживаемая ярость. Он был один.

— Шая у них.

Глава 12

Двор был безмятежным и спокойным. Субботний вечер опускался на него медленно, нехотя, окрашивая серые панели девятиэтажек в лиловые и пепельные тона.

Шая сидела на краю скамейки, в самом дальнем углу детской площадки, и казалась частью этого унылого пейзажа. Ссутулившаяся фигура в темном плаще с наброшенным капюшоном, склоненная над светящимся экраном смартфона — обычная картина для любого спального района Империи.

Никто из редких прохожих — ни пожилая пара, возвращавшаяся с рынка, ни мать, торопливо уводившая домой закапризничавшего ребенка, не удостоил ее даже беглым взглядом.

Она не смотрела в телефон. Ее взгляд был сосредоточен на конкретном окне, а эльфийский слух, отсекая ненужный шум, ловил и раскладывал по полкам иные звуки: далекий гул машин на проспекте, дребезжание телевизора с чьего-то балкона, скрип единственной уцелевшей качели, раскачиваемой ветром.

Шая была неподвижна, но все ее существо превратилось в чуткий, настроенный на одну-единственную волну приемник. И эта волна исходила оттуда — из окна на третьем этаже, где горел тусклый желтый свет.

Вот он. Силуэт метнулся за занавеской, на миг замер. Ткань чуть отодвинулась, и в щели появилось бледное пятно лица. Ковалев. Он всматривался во двор с напряжением, которое Шая ощущала даже на таком расстоянии. Это была не праздная скука человека, глядящего в окно. Это был взгляд затравленного зверя, проверяющего, нет ли охотников у его норы. Через минуту он исчез, занавеска качнулась и застыла.

Шая не пошевелилась. Она ждала. Ее терпение было нечеловеческим в самом буквальном смысле, и оно было ее главным оружием. Прошло еще десять минут, прежде чем силуэт появился снова. Та же тревожная поза, тот же быстрый, мечущийся взгляд.

Пора было менять позицию. Долгое присутствие даже самой неприметной фигуры могло вызвать подозрение у параноика. Она плавно, без резких движений, поднялась, сунула телефон в карман и неторопливо побрела по растрескавшейся асфальтовой дорожке, огибая двор по дуге. Она прошла мимо ржавых гаражей, заглянула в пустую беседку, словно искала кого-то, и наконец опустилась на другую скамью, за густыми, разросшимися кустами сирени. Отсюда подъезд и окна Ковалева просматривались не хуже, но сама она была скрыта в глубокой тени.

Прошел почти час. Небо окончательно потемнело, зажглись редкие фонари, их свет тонул в густой листве старых тополей. И тут дверь подъезда со скрипом отворилась. На крыльцо шагнул Ковалев. Он был в темной куртке, на голову натянута вязаная шапка. Он замер, втянув голову в плечи, и снова обежал взглядом двор. Его нервозность сочилась из каждого движения. Убедившись, что вокруг пусто, он быстрым шагом двинулся прочь.

Шая выждала ровно тридцать ударов сердца. Ее пальцы, тонкие и холодные, скользнули по экрану смартфона. Короткое сообщение Громову: «Вышел». И она, словно тень, последовала за целью.

Ковалев вел ее из лабиринта жилых кварталов в царство мертвой промышленности. Городские звуки стихали, уступая место гулкому эху их шагов. Вернее будет сказать эху его шагов, потому что эльфийка двигалась как кошка. Если бы хоть одна живая душа шла рядом с ними, то она сто процентов не засекла бы эльфийку, не повернув головы назад.

Улица превратилась в узкий коридор между глухими кирпичными стенами складов, покрытых уродливыми потеками ржавчины и выцветшими граффити. Здесь пахло сыростью и старым машинным маслом.

Ковалев заметно ускорил шаг, почти срываясь на бег, и то и дело испуганно озирался. Шая скользила за ним, держась на грани видимости.

Впереди был очередной поворот, уводящий в еще более узкий и темный проулок между двумя гигантскими, почерневшими от времени корпусами. Ковалев, не сбавляя хода, нырнул за угол.

Шая замедлила шаг. Она подошла к углу, прижалась спиной к холодной, шершавой стене и прислушалась. Ни звука. Шаги стихли. Она осторожно, сантиметр за сантиметром, выглянула из-за укрытия.

Проулок был пуст. Глухой, прямой, как тоннель, он упирался в заваренный листом железа проход. Ковалев исчез. Словно растворился в плотном, маслянистом мраке.

И в этот миг холодная, как лезвие ножа, мысль пронзила ее сознание. Ловушка.

Она не успела отступить. Не было ни шороха, ни шагов, ни дыхания. Просто из глубокой тени дверного проема, в который она даже не посмотрела, отделилось нечто еще более темное. Мир взорвался запахом пота, грязной мешковины и немытого тела. Грубая, вонючая ткань накрыла ее голову, разом отрезав от света и воздуха.

Инстинкты взревели. Она рванулась назад, выбрасывая локоть вслепую, но ее движение утонуло в чем-то мягком. В тот же миг словно стальной обруч стиснул ее шею. Хватка была безжалостной, точной, рассчитанной на одно — пережать сонную артерию. Шая захлебнулась воздухом, которого не было. Ее тело инстинктивно боролось, ноги отрывались от земли, пальцы царапали твердую, как дерево, руку душителя. В легких разгорался пожар, в ушах нарастал низкий, вибрирующий гул. Перед глазами даже сквозь мешок вспыхнули и заплясали багровые круги. Она чувствовала, как сила утекает, как слабеют руки, как тело становится ватным и непослушным. Последним, что она ощутила, был холод асфальта, коснувшийся ее колена, когда ноги подогнулись.

* * *

Холодок пробежал по спине, когда он только вышел из дверей участка.

Урядник Ковалев шел домой, и каждый шаг по знакомым улицам казался ему шагом по минному полю. Каждый гудок автомобиля звучал личным оскорблением, каждый случайный взгляд прохожего — немым обвинением.

С того самого вечера у таверны, когда теплая, упругая плоть эльфийки под его ладонью вдруг обмякла, а шея под пальцами издала тот сухой, отвратительный треск, мир Ковалева перевернулся.

Задача была простой: оглушить, связать и доставить. «Найди одинокую, Ковалев, чтоб без шума», — сказал ему голос Мастера по телефону. И он нашел. Она была слегка хмельна, красива, и ему показалось, что раз уж ее все равно пустят в расход, то почему бы не взять свою долю?

Он всегда хотел узнать, какие они, эти остроухие, на ощупь. Но сил не рассчитал. Толчок в стену оказался слишком сильным.

Сначала ему удавалось сохранять самообладание. Обычный гражданин. Обычный урядник. Обычный семьянин. Ничего выделяющегося. Но чем дальше длилась история — тем сильнее взвинчивались нервы урядника, и эта пружина обещала лопнуть с минуты на минуту.

И вот теперь за ним следили. Он это чувствовал к аждой клеткой кожи.

Чувство обрело форму на полпути к дому. Он мельком взглянул на свое отражение в темной витрине книжной лавки и зацепил краем глаза что-то еще — темную, бесформенную фигуру, двигавшуюся метрах в сорока позади. Он резко обернулся. Ничего. Лишь спешащая по своим делам толпа. Показалось? Сердце забилось чаще, застучало в висках. Он свернул в первый попавшийся переулок, хотя это был крюк.

Его маршрут превратился в лихорадочную паутину, сплетенную из страха. Он петлял по дворам, пересекал улицы в неположенных местах, делал вид, что разглядывает афиши, пытаясь поймать в отражении окна тень преследователя. Но тень была неуловима, и от этого становилось только хуже. Он не видел никого конкретного, но чувство чужого взгляда на затылке не исчезало. Оно стало еще сильнее, превратилось в физическое давление.

Проклиная все на свете, он наконец добрался до своего подъезда. Тяжелая дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, отрезая его от уличного шума и преследовавшей его паранойи. На лестничной клетке пахло кошками и вчерашним борщом. На мгновение он почувствовал облегчение. Он дома. В безопасности.

Но страх пришел вместе с ним.

В квартире он не зажег свет. Сбросив куртку на стул в прихожей, он на цыпочках прокрался в гостиную и замер у окна, скрытый тенью занавески. Двор жил своей жизнью. На лавках сидели старушки, дети играли в песочнице. Обыденность этой картины была почти оскорбительной. Он всматривался, сканировал каждый куст, каждую припаркованную машину. И вот тогда он ее увидел.

Фигура на скамейке в самом дальнем углу двора. Подросток. Ссутулившийся, в темном плаще с капюшоном, уткнувшийся в телефон.

«Обычный сопляк, — сказал себе Ковалев, заставляя дыхание выровняться. — Таких тут сотни. Нашел бесплатный вай-фай или от родителей прячется, чтобы покурить».

Но он продолжал смотреть. И чем дольше он смотрел, тем сильнее росла тревога. Что-то было не так. Он зацепился за неподвижность фигуры. Слишком длительная неподвижная для подростка. Никаких тебе ерзаний, никакого покачивания ногой в такт музыке из наушников. Просто сидит как изваяние.

«Слежка. Это точно слежка, — забился в его черепе панический молоточек. — Они все знают. Знают, что Улина мертва из-за меня. Теперь они пришли за мной».

Он отступил от окна, протер ладонью горящие глаза, прошелся по комнате. Он псих. Он просто сходит с ума. Это все нервы. Он снова подошел к окну, осторожно выглянул.

Скамейка была пуста.

Сердце пропустило удар, а потом заколотилось так сильно, что отдалось в ушах. Куда он делся? Растворился? Нет. Хуже. Он не исчез, он просто показал, что здесь и что он может исчезнуть в любой момент.

Не имея сил больше это выносить, Ковалев дрожащими пальцами вытащил из кармана телефон, нашел в контактах номер, записанный как «Сантехник», и нажал на вызов.

— За мной следят, — прошипел он в трубку, едва дождавшись ответа.

— Ковалев, ты что ли?

— Я, — чуть ли не взвизгнул он. — Не ори. Я говорю тебе еще раз — за мной следят! Сто процентов!

— Как и те два раза, что тоже были стопроцентными? — голос на том конце был усталым и насмешливым.

— Я тебе клянусь! В этот раз все по-настоящему! Двести процентов! Нет, триста!

— От-кгхм-си у тракториста, — поиздевался мужчина с той стороны. — Слушай, ты слышал сказку про мальчика, который кричал «волки, волки»?

— Да пошел ты нахер! — в отчаянии взвыл Ковалев. — Это не ошибка! Он, млять, сидел на скамейке, потом исчез! Он тут, я знаю!

На том конце провода помолчали. Ковалев слышал лишь треск в динамике и стук собственного сердца.

— Если и в этот раз ты нас подведешь, Ковалев, — произнес голос медленно, с ледяным спокойствием, — мы тебя не просто выкинем. Мы тебя в дурку сплавим. Понял?

— Понял, — буркнул урядник. — Но это не может быть ошибкой. Не в этот раз.

Он вышел из дома через полчаса, как ему и было приказано. Улица встретила его темнотой и ветром. Он шел быстро, почти бежал, направляясь к промзоне и не оглядываясь. Адреналин обострил все чувства до предела. Он слышал, как ветер шелестит обрывком газеты, как далеко-далеко лает собака, как в собственном черепе пульсирует кровь.

И он услышал это. Почти на грани восприятия. Легчайший, едва уловимый шорох за спиной. Потом еще один. Если бы не его животный страх, он списал бы это на мышей или бродячую кошку. Но сейчас он знал — это шаги. Бесшумные, выверенные, профессиональные.

Он свернул в узкий проулок, как и было велено. Сердце готово было вырваться из груди. Он сделал еще двадцать шагов и нырнул в темный проем заброшенного склада. Внутри его уже ждали двое.

— Ну что? — спросил один из них, грузный, бритый наголо мужик.

— Идет, — выдохнул Ковалев, привалившись к стене. — Сзади, метрах в тридцати.

Они замерли. Время остановилось. Ковалев почти не дышал, вслушиваясь в звуки снаружи. И вот… хруст. Резкий, отчетливый и неправомерно ошибочный для профессионала. Кто-то наступил на стекло.

— Сейчас, — прошептал бритый и, словно пантера, бесшумно выскользнул из проема.

Прошла секунда, показавшаяся вечностью. Затем снаружи раздался короткий, сдавленный звук борьбы, глухой удар, и воцарилась тишина.

Через мгновение в проеме снова появился бритый. Он тащил за собой неподвижное тело в темном плаще. Он бросил его на бетонный пол, как мешок с картошкой.

— Смотри-ка, — пробасил он, ухмыляясь Ковалеву. — А ведь в этот раз не соврал! Давай-ка глянем, что тут у нас…

Он присел на корточки и резким движением стянул с головы захваченного капюшон, а затем и мешок, который успел набросить в момент атаки. Тусклый лунный свет, пробивавшийся сквозь разбитую крышу, упал на бледное, с тонкими чертами лицо и длинные, изящные, заостренные на концах уши.

Ковалев уставился на них, не в силах вымолвить ни слова.

Бритый медленно выпрямился. Его ухмылка сползла, сменившись выражением хищного, почти детского восторга, плавно переросшее в оскал.

— Еб твою мать… — выдохнул он. — Ковалев, да это же бинго!

* * *

Его слова не были вопросом или предположением. Сухая, лишенная эмоций констатация факта, от которой воздух вокруг, казалось, стал холоднее.

Я выдержал паузу.

— Я знаю.

Нандор медленно поднял на меня взгляд. В лунном свете его зрачки казались неестественно расширенными.

— У тебя есть план?

Я позволил себе короткий, беззвучный смешок, вышедший скорее горьким выдохом.

— Я думал, он есть у тебя.

Эльф не ответил. Он смотрел на меня, и на его тонких, бескровных губах проступило нечто, похожее на улыбку. Но в ней не было ни капли веселья. Это была улыбка человека, стоящего на краю пропасти и смотрящего вниз — кривая и вымученная.

— У нас с сестрой была договоренность, — заговорил он глухо. — Протокол на случай обнаружения. Мы спасаем друг друга до последнего. Но если спасение невозможно, если напарник становится обузой, которая угрожает всей операции — его оставляют.

Слово «оставляют» он произнес почти шепотом. Внутри меня что-то неприятно шевельнулось. Это было чуждо не только мне, Алексею Воробьеву, но и тому, кем я стал. Память тела отозвалась глухим раздражением, почти злостью. Вспомнились слова Грима, кодекс «Щита».

— Как это? Бросают? — спросил я ровно, хотя внутри все кипело. — Не слышал, что ли, имперскую крылатую фразу «своих не бросаем»? Мы пойдем за ней, Нандориан.

— Мы пойдем, — твердо согласился Нандор, и в его голосе снова прорезался металл. — Я просто объясняю тебе ситуацию. Если мы поймем, что Шая мертва, мы не станем здесь задерживаться. Мы уйдем, перегруппируемся и нанесем удар позже. Мы не будем подставлять всю операцию ради тела.

Я смотрел на него, прекрасно понимая его логику. Жестокую, безжалостную, но с точки зрения стратегии безупречную. Тело не имеет значения в рамках операции. Задача — все, тело — ничто.

— Нечего ждать, — отрезал я. — И перегруппироваться не понадобится. Они все здесь. Оккультисты, в смысле. Немного ранее я договорился со «Щитом». У нас будет поддержка, поэтому соберись.

На его лице отразилось удивление. Он явно не ожидал, что у провинциального коронера могут быть такие союзники. Он хотел что-то спросить, но я не дал ему времени.

— Идем.

Мы двинулись вглубь промзоны, ориентируясь на последнюю известную точку трекера. Я шел первым, Нандор чуть позади, его легкие шаги были почти не слышны.

Пока мы шли, я вспомнил о главном. Координаты. Дрожащими от холода пальцами я достал смартфон, нашел контакт «Главного» и быстро отправил геолокацию с короткой припиской: «Срочно сюда».

Ответ пришел через несколько секунд.

«Мы уже в пути. Поняли, что вы на нервах и могли забыть, поэтому отследили ваш телефон. Будем через десять минут».

Я убрал телефон, ощущая прилив странной уверенности. Могут же, черти. Могут когда хотят.

И тут же пронзила вторая мысль: «отследили по номеру телефона». Это… это удивляло.

Вскоре мы услышали звуки. Сначала едва уловимые, они становились все отчетливее по мере нашего продвижения. Скрип ржавого металла, глухой лязг, будто кто-то возился с тяжелым засовом, приглушенные голоса. Мы прибавили шагу, пригибаясь, перебегая от одного укрытия к другому. Звуки доносились из-за угла массивного кирпичного пакгауза с заколоченными окнами.

Мы залегли за грудой бетонных плит, выглядывая из-за края. Раздался еще один массивный лязг, после которого все стихло. Не постепенно, а разом, будто кто-то щелкнул выключателем.

Несколько минут мы лежали не шевелясь, вслушиваясь в ночной воздух. Ничего. Я дал Нандору знак, и мы, прикрывая друг друга, обогнули угол.

Перед нами был тупик. Глухая кирпичная стена, заваленная мусором, и никого. Они исчезли.

— Невозможно, — прошептал Нандор, его голос был напряжен до предела. — Здесь нет других выходов.

Я молча достал телефон. Точка трекера все еще была здесь. Она пульсировала прямо перед нами, в десяти шагах, там, где была лишь стена. Я смотрел на карту, потом на стену. И снова на карту. Телефон не врал. А значит…

Вход был где-то здесь.

И тут меня осенило.

Я замер, закрыл глаза. Вся эта беготня, вся эта тактика — это их поле, их правила. Но у меня было то, чего не было у них. Я мог заглянуть за занавес.

— Что ты делаешь? — шепот Нандора был встревоженным.

— Тихо, — бросил я, не открывая глаз. — Просто постой на месте и не шевелись.

— Какого черта, Громов?

Переведя взгляд на эльфа, я глянул ему прямо в глаза.

— Просто доверься. Замри и не шурши. Мне нужно послушать пространство.

— Ты что, мастер эхолокации?

Я одарил его самым красноречивым из всех возможных взглядом.

— Молчу, — сказал эльф.

Сосредоточившись, я отсек внешние звуки, холод, запах ржавчины. Я потянулся к тому внутреннему резервуару, который чувствовал, но еще не понимал до конца. Обычно я просто позволял зрению включиться, но сейчас же мне нужно было больше. Мне нужно было не просто увидеть — нужно было просветить, просканировать, заглянуть сквозь толщу кирпича и земли.

Я представил, как моя воля, моя психея, расширяется, превращаясь из узкого луча в широкую, всепроникающую волну. Это потребовало чудовищного усилия. В висках застучало, перед закрытыми глазами поплыли багровые круги. Я чувствовал, как энергия утекает из меня, словно вода из пробитой фляги. Вот был бы сейчас рядом мой говорящий гримуар, он бы наверняка подсказал, как сделать это правильно, не рискуя впасть в кому. Но приходилось действовать наощупь.

И я увидел.

Сначала серый туман. Потом он начал редеть, и проступили контуры. Я видел Нандора рядом с собой — яркое, холодное серебристое пламя. Я видел свою собственную психею — сложный, многослойный узор света, в котором смешались два цвета.

Я направил волну дальше, вперед, сквозь стену. Образ стал мутным, нечетким, но я пробился. И там, внизу, под нашими ногами, в какой-то подземной каверне я увидел их.

Три тусклых, грязновато-красных огонька. Охранники или похитители. Их души были примитивны, в них горел лишь страх и злоба.

И четвертый огонек. Яркий, чистый, цвета расплавленного золота. Он был слаб, но продолжал горел.

Шая. Она жива.

Но затем я увидел еще кое-что. Кое-что, что мне очень не понравилось.

Глава 13

Подземелье жило своей, отдельной от города жизнью. Воздух здесь был густым, пах сырой землей, воском и непередаваемым запахом, что рождается от соприкосновения магии с камнем.

В центре зала, на массивном, иссеченном рунами алтаре, горели толстые черные свечи. Их неровный свет выхватывал из мрака то мокрый блеск на стене, то тень одного из адептов, которые замерли поодаль неподвижными статуями.

Мастер, облаченный в тяжелую мантию, капюшон которой скрывал лицо, опустился на одно колено. Он завершал работу. Его палец, обмакнутый в густую, пахнущую железом жидкость, медленно выводил последний символ в сложном узоре на полу. Руна легла ровно, впиталась в камень, и весь рисунок на мгновение вспыхнул тусклым темно-фиолетовым светом, а затем снова погас.

Все было готово.

Рядом, на двух каменных постаментах, стояли граненые сосуды. Внутри каждого, словно пойманная буря, клубился светящийся сгусток — законсервированные психеи убитых эльфов. Руны, вырезанные на гранях, мерно пульсировали тревожным темно-фиолетовым светом. Мастер чувствовал их силу. Она манила, обещала скорое величие, шептала о власти, ради которой можно было пойти на все. Он должен торопиться. Этот выскочка-коронер рыл землю. Его дурацкая информационная кампания и провальная облава на дом Вяземского — это знаки. Город становился опасен. Сегодня он поглотит эти две души, обретет силу, сменит износившуюся оболочку и исчезнет.

Тяжелый скрип ржавых петель нарушил ритуальное оцепенение. Мастер медленно поднял голову. В подземелье, сгибаясь в низком проходе, вошли двое в таких же, как у него, балахонах.

— Я приказал никого не впускать, — голос его, лишенный интонаций, прозвучал глухо, отразившись от каменных сводов.

Один из пришедших шагнул вперед, откидывая капюшон. Урядник Ковалев. Его лицо было бледным, покрытым испариной, но в глазах горел лихорадочный, заискивающий огонек.

— Мастер… мы тут кое-кого поймали. Подумали…, вам это должно понравиться.

Раздражение холодком коснулось сознания Мастера. Лишний шум. Лишний риск. Его план был безупречен в своей простоте, а эти идиоты вечно вносили в него хаос.

— Мне понравится, когда вы научитесь выполнять приказы, — отрезал он. — Что бы вы там ни притащили, уберите. Прирежьте где-нибудь в канаве, и дело с концом. Мне не нужны свидетели.

— Нет, Мастер, вы не поняли… — Ковалев обернулся и махнул рукой своему напарнику.

Тот, кряхтя, втащил внутрь бесчувственное тело, завернутое в грубую мешковину. Он бросил его на пол с глухим стуком, как мешок с картошкой. Мастер презрительно скривил губы под капюшоном. Еще один кусок мяса. Еще одна бессмысленная жертва, которая лишь отнимет у него драгоценное время.

Но Ковалев, опустившись на корточки, сделал то, чего Мастер не ожидал. Его движения стали почти трепетными. Он аккуратно, почти нежно стянул с головы пленника мешок, затем с нарочитой медлительностью отвел прядь темных волос от бледного, с тонкими чертами лица и продемонстрировал длинное, изящное, заостренное на конце ухо.

Мастер замер. Весь остальной мир исчез и растворился, оставив в центре внимания только этот маленький хрящик, подсвеченный пламенем свечи. Не просто человек. Эльфийка. Живая. Целая. Свежий, нетронутый источник.

— Какое… сокровище… — выдохнул он, и слова эти прозвучали как молитва. — Где… где вы нашли такое золото?

Внутри него разразилась буря. Логика, холодная и безжалостная, кричала ему: беги! Проводи ритуал с двумя душами, как и планировал, и исчезай. Риск слишком велик. Но жадность, древняя, как сам мир, шептала иное. Третья душа. Не просто усиление — качественный скачок. Сила, которую она даст, позволит пропустить несколько этапов его великого плана. С тремя душами он станет практически неуязвим для этих жалких человеческих эмоций, что до сих пор отравляли его оболочку. Но ритуал по извлечению психеи из живого тела — долгий и сложный процесс. Он задержит его здесь, в этом городе, еще на несколько часов.

Тем более, здесь нет ни места магической силы, что ускорит процесс ритуала, ни возможности провести его так, как следует. Это будет быстро, грубо и малоэффективно, но все же…

Мастер скрипел зубами. Внутри его головы вращались шестеренки с такой натужной силой, что голова начинала саднить.

Забрать ее с собой? Не-е-ет. Слишком опасно. Таскать пленницу почти невозможно. За ней нужно следить, а еще кормить, поить и держать в тонусе, чтобы душа не иссушалась.

И в итоге от страха, недоедания и прочих сопутствующих недугов, которые с ней могут возникнуть, через то время, когда Мастер будет готов, ее душа станет такой же, как если бы он вырвал ее психею сейчас, нарушая всевозможные нормы ритуала.

Жадность победила. Риск, как казалось Мастеру, был оправдан. Даже если он не успеет извлечь душу целиком, даже если получит лишь часть… Две с половиной души… даже две с третью — это все еще больше, чем просто две. Простая сухая математика.

— Готовьте алтарь, — приказал Мастер, и его голос снова обрел твердость. — Для отделения. Быстро.

Адепты засуетились. Алтарный камень был спешно очищен. Шаю, которая как раз начала приходить в себя, грубо подняли и уложили на холодную каменную плиту. Ее запястья и лодыжки защелкнули в железных фиксаторах, вмонтированных в алтарь, где ранее уже проводились опыты с никому ненужными бездомными.

Правда, из души оказались бесполезными. Как показала практика: изможденная оболочка равно изможденная душа. В ней нет ни силы, ни прогрессии, ни даже малейшего намека на увеличение силы.

Но эльфийская душа… это нечто другое. Древняя магия. Древняя сила.

— Может, развлечемся с ней сперва, Мастер? — пробасил напарник Ковалева, облизываясь. — Все равно пропадать добру.

— Нам некогда, — оборвал его Мастер. Прагматизм был превыше всего. — Сначала дело. Потом можешь делать с ее телом что хочешь, мне будет все равно.

С эльфийки сорвали плащ и куртку, оставив в тонкой рубашке и брюках. Адепты, который навскидку было поболее десяти человек, окружили алтарь, их губы зашевелились, рождая низкий, вибрирующий гул монотонной мантры. Шая открыла глаза, ее взгляд был затуманен, но в нем уже зарождался ужас. Она дернулась, но оковы держали крепко.

Мастер подошел к тайнику в стене и извлек из него ритуальный нож. Клинок был искривлен как серп, лезвие покрыто зазубринами, а рукоять из почерневшей от времени кости казалась теплой на ощупь. Он медленно подошел к алтарю, встал у изголовья Шаи. Гудение мантр стало громче, и воздух, казалось, загустел, стал вязким и тяжелым. Он занес ритуальный нож над грудью Шаи. Изогнутый, зазубренный клинок поймал дрожащий отсвет свечи и на мгновение в нем отразился ее расширенный от ужаса зрачок.

И тут, в самый пик ритуального напряжения, снаружи раздался звук.

Грубый, режущий ухо скрежет металла по бетону. Он ворвался в подземелье, нарушая монотонное гудение мантр, разрывая возникшую концентрацию.

Все замерли. Рука Мастера застыла в воздухе. Его адепты растерянно переглянулись. Мантра оборвалась на полуслове.

— Это еще что за херня? — прошипел Мастер. Его голос был низок, полон сдерживаемого гнева оттого, что в самый сокровенный момент его таинство было осквернено этим вульгарным, уличным шумом. — Что за крыса там скребется?

Напарник Ковалева, тот самый, что предлагал «развлечься» с пленницей, ухмыльнулся и шагнул вперед.

— Я проверю, Мастер. Наверное, какой-нибудь бродяга забрел. Разберусь с ним по-тихому.

Мастер коротко кивнул, не опуская руки с ножом. Его взгляд был прикован к лицу Шаи. Он видел, как в ее глазах, еще мгновение назад полных лишь отчаяния, вспыхнула крохотная, отчаянная искра надежды. Это взбесило его еще больше.

Адепт, довольный своей ролью, вышел из круга света и скрылся в темном проходе, ведущем к выходу. Снаружи снова воцарилась тишина. Мастер ждал. Прошло десять секунд. Двадцать. Внезапно из темноты коридора донесся короткий, глухой стук, словно на пол уронили что-то тяжелое. Затем снова ни звука.

«Неуклюжий болван, — с презрением подумал Мастер. — Не мог разобраться с одним бродягой без шума. Да и… как бродяга смог сюда забраться? Их логово надежно спрятано, сюда просто так не попасть! Вход вообще замаскирован магией!».

Он снова перевел взгляд на Шаю, намереваясь продолжить, но что-то его остановило. Внутреннее чутье, отточенное веками выживания, подало тихий, но настойчивый сигнал тревоги.

— Ковалев, — бросил он, не оборачиваясь. — Пойди посмотри, куда запропастился этот идиот.

Ковалев вздрогнул. Его лицо под капюшоном было бледнее мела. Он бросил испуганный взгляд в темноту коридора, но ослушаться не посмел. Медленно, почти на цыпочках, он двинулся к выходу.

Мастер видел, как его силуэт исчез в темноте. Снова ожидание, но на этот раз оно было иным. Воздух в подземелье стал холоднее, гудение свечей показалось ему угрожающим. Он слышал, как колотится его собственное сердце — вернее, сердце этой человеческой оболочки.

И вдруг из коридора раздался короткий, сдавленный вскрик, мгновенно оборвавшийся. Словно кто-то хотел закричать, но ему не дали.

Мастер все понял.

— Хватайте оружие!

* * *

Я выключил зрение, разрывая хрупкую связь с изнанкой мира. Пустота схлопнулась, и реальность хлынула обратно звоном в ушах, тупой болью в висках и уже знакомым, едким привкусом железа на языке. Ноги на мгновение стали чужими, ватными, и я уперся рукой в шершавую кирпичную кладку, чтобы сохранить равновесие.

Резервуар был почти пуст. Я ощущал это не разумом, а всем своим существом — как больной чувствует приближение лихорадки. Та волна, что я послал сквозь камень и землю, стоила мне едва ли не половины всех сил, накопленных после последнего истощения. Еще один такой рывок — и я рухну здесь, на этом грязном асфальте, беспомощным куском мяса.

Я выпрямился, делая глубокий, прерывистый вдох. Прохладный ночной воздух обжег легкие, но не принес облегчения.

— Они под нами, — сказал я глухо, глядя на Нандора.

Бесстрастное лицо эльфа впервые за все время приобрело удивленное выражение.

— В смысле под нами? Громов, это шутка? Ты в идеале овладел искусством эхолокации? Или внезапно стал ходячим ультразвуковым прибором?

— Прислушайся, остроухий! — сказал я ему, присев на корточки.

— Еще раз меня так назовешь… — процедил он.

— Назову и не раз, если не перестанешь ерепениться и будешь идти вразрез тому, что я говорю. Присядь. Положи руку на землю. Ты не чувствуешь?

Он недовольно засопел, но присел на корточки.

— Ни хера я не чувствую. Это старая промзона, тут гудеть земля может просто потому, что старая система канализация, трубопровода… — он осекся. — Твою мать… точно. Старые дренажные системы!

— Ну наконец-то! — выдохнул я. Это не совсем то, что я имел ввиду, но хорошо, что он зацепился за старые катакомбы, а не за то, откуда у меня способность сканировать пространство при помощи магии. — Нужно искать вход, — продолжил я, обводя взглядом глухой тупик. — Он где-то здесь и явно замаскирован. У тебя… — я потер виски, пытаясь унять гул в голове, — ты же владеешь магией? Можешь просканировать местность и найти скрытый проход?

Эльф обернулся, и в его глазах, привыкших к полумраку, мелькнуло откровенное недоумение.

— С чего ты взял?

Вопрос был настолько искренним, что на мгновение выбил меня из колеи. Раздражение, подогретое усталостью и болью, взяло верх.

— Дядь, ну ты же эльф, в конце концов! — вырвалось у меня. — Разве вы не все владеете магией?

Нандор смотрел на меня секунду, другую, а потом его тонкие губы дрогнули и изогнулись в кривой усмешке. Он не рассмеялся — скорее издал короткий, сухой смешок, лишенный всякого веселья.

— Это такой же расхожий миф, господин коронер, как и то, что все дварфы рождаются с бородой и киркой в руке, — сказал он. — Дар — редкость. Его нужно заслужить или получить по крови. У меня его нет. Тем более, — добавил он тише, — что почти все маги — особи женского пола. Маги-эльфы такая же редкость, как и единороги.

Я чуть было не подавился.

— Кто? Единороги?

— Да, — беззаботно отметил он. — Что тебя удивляет?

— Как минимум тот факт, что ты говоришь так, словно они всамделишно существуют.

— Громов, я на полном серьезе. Единороги реальны, как и дварфы, эльфы и прочие магические создания. Проблема в том, что в ваших каменных джунглях они не живут, а вы дальше своего носа ничего не видите. Ни красоты природы, ни того, каким прекрасным был мир до того, как вы здесь все изгадили, измызгали, задрипали и застроили своими бетонными сотами. Сначала выдавили нас, а когда стало мало места — начали грызться между собой, — он выдержал паузу, а затем добавил, — надеюсь вы, как чумные блохи, однажды выродитесь, и мир снова очистится.

Я вздохнул. Его презрение и тирада мне были понятны, но то, насколько они были неуместными в данной ситуации, поражало все мыслимые и не очень границы.

— Ты закончил? — осведомился я.

— Да. Спасибо, что выслушал, — парировал он, съязвив.

— Обращайся. Но давай уже продолжим искать сраный люк и спасем твою сестру.

Нандор прочистил горло и поправил галстук.

— Прошу прощения. Был взбудоражен. Я возьму левый угол.

Мы разделились, взяв по одной стороне тупика. Это была методичная, почти отчаянная работа. Я шел вдоль стены, ощупывая каждый выступ, каждую трещину в кладке, простукивая кирпичи костяшками пальцев в надежде услышать глухой, пустотелый звук. Холод камня проникал сквозь тонкую кожу перчаток.

Скрежет моего ботинка о рассыпанный бетон резал по уху. Нандор двигался почти беззвучно, его фигура то и дело растворялась в глубоких тенях. Если бы не мое знание о его присутствии, клянусь всем материальным, я бы напрочь не осознал, что здесь есть в темноте кто-то кроме меня.

Именно в этот момент, когда я уже почти уверился в тщетности наших поисков, звук пришел извне.

Сначала был далекий, едва уловимый гул, который можно было принять за шум ветра в трубах. Но он не стихал, а нарастал, обретая плотность и форму. Через полминуты он перерос в отчетливый рокот нескольких автомобильных двигателей. Звук был чужеродным, неправильным в этом царстве ржавчины и распада.

Мы замерли одновременно, как два зверя у водопоя, заслышавших треск ветки в лесу. Я отступил в глубокую тень арочного проема, Нандор растворился за грудой бетонных плит.

Машины остановились где-то совсем рядом, за углом пакгауза. Двигатели затихли. Раздался сухой щелчок закрываемой дверцы, потом еще один.

Мы ждали. Время сгустилось, стало вязким. Я почти не дышал, вслушиваясь в ночной воздух и потянувшись рукой за револьвером. И вот они послышались отчетливее.

Шаги.

Это была не шаркающая походка патрульных и не тяжелый топот спецназа. Шаги были размеренными, легкими, но в то же время абсолютно уверенными. Синхронный, выверенный ритм, выдающий долгие часы совместных тренировок. Это шагали люди, знавшие, куда и зачем они идут.

Не менее трех человек. А может, и больше.

Я крепче сжал рукоять револьвера, ощущая, как по спине медленно ползет капля холодного пота. Они шли прямо к нам.

Секунду спустя сквозь ледяную корку напряжения пробилась догадка. Простая, логичная и оттого еще более тревожная. Это не культисты. Слишком выверенный шаг, слишком слаженный ритм. Это «Щит».

И эта мысль несла с собой не облегчение, а новый, едкий привкус страха. Свои. Но в этой темноте, в этом лабиринте, где каждый шорох — угроза, «свои» вполне могли сперва выстрелить, а потом уже разбираться, в кого попали. Особенно если учесть, что рядом со мной стоит существо, чьи остроконечные уши в лунном свете слишком легко спутать с чем-то нечеловеческим и враждебным.

Нужно было дать знак. Быстро.

Пальцы, плохо слушавшиеся от холода и напряжения, заметались по экрану смартфона. Я нашел нужный контакт, набрал короткую, рубленую фразу.

«Я у пакгауза в трех метрах от вас. Не стреляйте».

Отправил. И почти сразу же, из той стороны, откуда приближались шаги, донесся едва слышный жужжащий звук. Вибрация телефона. Они получили.

Прошла еще минута, показавшаяся вечностью. И вдруг в неподвижном воздухе промзоны, где единственной музыкой были скрип ржавого железа и вой ветра, раздался звук. Короткий, мягкий, почти бархатный. Уханье совы.

Я медленно повернул голову к Нандору, одними губами, беззвучно, вылепив три слова:

«Что за херня?»

Эльф лишь пожал плечами, его лицо оставалось непроницаемым. Затем, к моему полному изумлению, он едва заметно кивнул, словно это было в порядке вещей, приложил ладони ко рту и издал в ответ точно такой же идеально скопированный звук.

«Что ты творишь, еб твою⁈» — снова прошептал я, чувствуя, как абсурдность ситуации начинает граничить с безумием.

Нандор снова пожал плечами, будто объяснял мне прописную истину.

Какие, к черту, совы? В этой пустыне из бетона и ржавчины? Где вы тут видели хотя бы одну живую птицу, кроме облезлых ворон? Шпийоны хреновы. Я бы с вами в разведку ни в жизнь не пошел. Детский сад, а не спецотряд.

Шаги приблизились, остановились где-то совсем рядом, в непроглядной темени за углом.

— Добрый вечер, господа, — голос раздался из темноты впереди. Не громкий, но плотный, он словно заполнил собой пространство, резонируя от стен в пустом окружении. — Кажется, мы друг друга не видим, но очень хорошо осознаем присутствие.

Я узнал этот спокойный, чуть глуховатый баритон. Узнал мгновенно. Я слышал его по телефону уже множество раз, но ни разу не сталкивался в реальной жизни. Это говорил человек, подписанный в моем телефоне одним простым, исчерпывающим словом.

Главный.

Глава 14

Я выпрямился, ощущая, как затекшие от неподвижности мышцы отзываются тупой болью. Сделал шаг из глубокой тени арочного проема, потом еще один. Мои ботинки тихо скрипнули на рассыпанной бетонной крошке. Я вышел в полосу скудного лунного света, что пробивался сквозь рваные облака, и остановился.

— Добрый вечер, господа — сказал я, держа руки на виду. Даже при том, что между нами уже был налажен контакт, нужно было сохранять осторожность.

Картина, открывшаяся мне, была почти сюрреалистичной. Четыре неподвижные фигуры. Их тела, облаченные в тяжелую броню, казались неестественно массивными. В руках короткоствольные штурмовые винтовки, хищные силуэты которых отчетливо читались на фоне более светлого неба. Полимер и металл словно стали их второй кожей и продолжением рук.

И в центре построения, выглядя сюрреалистично в этом антураже, стоял он. Мужчина в безупречно сшитом темном костюме, крой которого напоминал смокинг. Без брони, без видимого оружия. Он просто стоял, засунув руки в карманы брюк, и его неподвижность обладала куда большим весом, чем вся эта демонстрация силы вокруг. Бледное лицо в лунном свете казалось вырезанным из какой-то твердой светлой древесины.

Двое из бойцов шагнули вперед. Они сняли маски, и под ними оказались знакомые, обветренные лица. Грим и. Фауст. Мы обменялись короткими, сдержанными кивками. Слов было не нужно. Мы уже работали вместе. Этого было достаточно.

— Коронер. Докладывайте, — произнес Главный. Его голос был таким же, как и по телефону — без эмоций, без лишних интонаций. Голос человека, привыкшего получать информацию, а не мнения.

Я сделал еще шаг вперед, ощущая рабочее напряжение, что напоминало тугой узел, затягивающийся в солнечном сплетении.

— Под нами, — начал я, указывая подбородком на потрескавшийся асфальт, — сеть тоннелей. Вход замаскирован предположительно магией. Это логово оккультистов.

Я выдержал паузу, чтобы каждый из присутствующих смог зафиксировать услышанное.

— Внутри их пленница. Захваченный агент. Сотрудница Особого Отдела МВД по правам эльфов из столицы.

Один из бойцов, оставшихся в тени, негромко, но отчетливо присвистнул. Грим и Фауст обменялись тяжелым, полным невысказанного понимания взглядом.

Лишь Главный остался невозмутим. Ни один мускул не дрогнул. Он просто слушал, обрабатывая информацию с эффективностью вычислительной машины.

Я стоял перед ними и, несмотря на всю серьезность момента, ощущал странный, почти пьянящий прилив уверенности. Да, ситуация была на грани катастрофы. Да, где-то там, под слоем бетона и земли, в руках маньяков находилась эльфийка, и каждая секунда промедления могла стоить ей жизни.

Мои выводы привели этих волков сюда, в это забытое богом место. И как бы я не старался оставаться в стороне, но самый первый день моего присутствия в этом, самое первое дело, на котором я побывал, в итоге привело меня сюда.

И я однозначно должен разобраться.

Главный выслушал меня молча, его взгляд оставался непроницаемым. Затем его рука скользнула во внутренний карман пиджака. Он извлек оттуда тонкую, не толще кредитной карты, пластину из черного стекла. Легкое движение большого пальца, и над его ладонью вспыхнул голубоватый свет, развернувшись в воздухе дрожащей полупрозрачной голограммой.

Интересная технология. Я такие только в фильмах про всяких Джеймсов Бондов видел и прочих спецагентов.

Главный засек мой интерес в глазах и тихо хмыкнул.

— Старый имперский образец. Нам его прислали в единичном экземпляре. Есть приборы и поинтереснее.

Он сделал еще одно движение рукой.

Старая инженерная карта района, извлеченная из каких-то закрытых архивов. Потрескавшиеся линии, выцветшие обозначения.

— Тоннели, — произнес он, увеличивая изображение движением пальцев. Схема стала сложнее, проявились новые уровни, переплетения труб и коллекторов. — Старая дренажная система, заложенная еще при графе Воронцове. Заброшена лет семьдесят назад. Вы правы, коронер. Здесь внизу целый город и достаточно места, чтобы спрятать не то, что логово, а целый полк. Утрирую, конечно, но суть вы уловили.

Его палец скользнул по светящейся схеме. Линии под ним меняли цвет, становились ярче.

— Вот основной коллектор, — он указал на толстую синюю линию, проходившую прямо под нашими ногами. — И… вот.

Он ткнул в точку на некотором удалении от нас.

— Запасной выход. Аварийный сброс, ведет к старому очистному сооружению. Четыреста метров на северо-восток.

План родился сам собой, в тишине, нарушаемой лишь далеким воем ветра. Он не был озвучен, он просто материализовался в воздухе, очевидный всем и единственно верный. Зажать. Взять в клещи. Не дать ни единого шанса уйти.

— Третий, Четвертый, — голос Главного прозвучал ровно, без нажима, но два бойца, чьих лиц я не видел, тут же отделились от группы. — Координаты у вас есть. Перекрыть выход без шума и ждать сигнала.

Они молча кивнули, их шлемы-каски качнулись в полумраке, и бойцы двинулись прочь, растворяясь в тенях так же быстро и бесшумно, как появились. Я смотрел им вслед, когда рядом со мной шевельнулась еще одна тень. Нандор.

— Двоих мало, — он озвучил эту мысль просто, как само собой разумеющийся факт. — Я пойду с ними. Втроем у нас будет больше шансов удержать позицию, если они попытаются прорваться.

Главный перевел на него свой тяжелый, немигающий взгляд. Он не ответил, лишь едва заметно кивнул. Разрешение было получено. Хотя, как мне казалось, эльфу оно и не нужно было.

Спустя мгновение Нандор, не сказав больше ни слова, сорвался с места и легкой, бесшумной рысью бросился догонять ушедших бойцов. Через несколько секунд все трое исчезли, поглощенные ночью.

Я остался стоять в компании трех человек. Грим, Фауст и их командир.

— Мне кажется вход где-то здесь, — сказал я, обращаясь остальным. — Мы с Нандором слышали, как они использовали явно какой-то люк, но сейчас он, полагаю, скрыт магией.

Я снова закрыл глаза, но на этот раз не стал посылать всепроникающую волну, истощающую мои резервы. Я лишь позволил своему зрению включиться, превращая мир в серый туман, сотканный из теней и света душ. Я искал не сам вход, а его отсутствие — искажение в естественном фоне, рябь, которую оставляла наложенная маскирующая иллюзия. Это было похоже на поиск дефекта в идеально гладкой ткани.

— Левее, — я указал рукой. — В той куче мусора. Там что-то неправильное.

Мы двинулись к заваленному битым кирпичом и ржавыми трубами углу. Грим и Фауст без лишних слов принялись разгребать завал. Под слоем хлама не обнаружилась ровным счетом ничего.

— Пусто, коронер, — констатировал Фауст.

Я смотрел на это место, непроизвольно прикусывая изнутри нижнюю губу. Так не должно быть. Точно какая-то или иллюзия или еще что-то. Я подошел к этому месту ближе и присел на корточки, после чего стал шарить руками прямо по, как казалось, гладкой поверхности бетонной плиты. И внезапно там, где, казалось, все было ровным и осязаемым, моя кисть словно прошла сквозь что-то. Даже сквозь перчатку я ощутил прохладу и форму у предмета, напоминающую металлическое кольцо.

— Грим, есть чем поддеть?

— У Фауста.

— Да тут же ни черта нет!

— Дай руку, — сказал я.

Фауст на мгновение замешкался, после чего протянул кисть в то место, где уже держал руку я. Выглядело это действительно странно.

Но не более странно, чем тот прибор, на котором Главный показывал нам карту здешней подземной территории.

— Люк… — удивленно выдохнул наемник.

Фауст вставил наощупь в кольцо короткий ломик, уперся и с натужным скрежетом, от которого свело зубы, крышка поддалась. Из «бетонной плиты» вывалился люк. Тяжелый, чугунный, покрытый коркой застарелой грязи.

Переглянувшись, мы вчетвером уставились все еще закрытый иллюзией провал.

— Я первый, — сказал Грим, после чего аккуратно подставил ногу туда, где мог быть проем и, приседая, стал опускаться. — Лестница есть. Я пошел.

Мы спускались по скользким металлическим скобам один за другим, погружаясь в гулкую темноту.

Именно здесь, внизу, мы услышали их.

Звук был низким, вибрирующим, почти на грани слышимости. Он шел не от стен, а, казалось, рождался из самого воздуха, заставляя его дрожать. Монотонное, тягучее песнопение. Глухие, гортанные голоса, сливающиеся в один жуткий, обезличенный гул. Мантра.

Мы двинулись на звук, пригибаясь, ступая с предельной осторожностью. Впереди замаячил свет — неровный, дрожащий, красноватый отсвет факелов или свечей, пробивающийся из-за поворота.

И в этот самый момент под ногой Грима с оглушительным треском лопнул осколок стекла.

Звук в замкнутом пространстве тоннеля прозвучал как выстрел. Песнопение оборвалось мгновенно. Мы замерли, превратившись в изваяния. Кровь мгновенно ударила в голову, и я впервые за весь вечер подумал о том, что сердце у меня в ушах бьется неприлично громко.

Из-за поворота донеслись приглушенные, встревоженные голоса, затем шаги. Один человек. Кажется, они послали кого-то из своих проверить, что здесь происходит.

Фауст беззвучно шагнул вперед и вжался в нишу в стене, слившись с темнотой. Мы отступили, приготовившись. Через несколько секунд в проходе показался силуэт. Человек в темном балахоне с наброшенным на голову капюшоном. Он двигался неуверенно, опасливо, держа в руке короткий, похожий на мясницкий, тесак.

Когда он поравнялся с нишей, Фауст шагнул ему за спину. Движение было одним — плавным, неуловимым, смертоносным. Одна рука легла на затылок, другая на подбородок. Короткий, резкий рывок в противоположные стороны. Сухой, отвратительный треск шейных позвонков. Тело в балахоне обмякло, не издав ни звука. Фауст подхватил его, не дав упасть, и бесшумно опустил на пол.

Я смотрел на это, и внутри меня все похолодело. Не от вида смерти, к ней я привык. А от этой холодной, будничной, безжалостной эффективности. Это была не драка. Это было устранение помехи. Просто работа. Но я ощутил, как в желудке все предательски все свернулось в тугой ком и попросилось наружу.

Видеть трупы, вскрывать их и держать органы в руках — это одно. А вот так наблюдать, как один человек одним движением лишает жизни другого — совершенно иное. Во рту усилилось слюноотделение; я сглотнул комок, тихо, но глубоко набрав спертого подземного воздуха.

Мы ждали, затаившись в тенях. Внутренности продолжали шалить. Прошла минута, показавшаяся вечностью. Затем из-за поворота снова донеслись шаги. На этот раз более торопливые, нервные.

Появилась вторая фигура, и узнал его сразу. Узнал по тяжелой, неуклюжей походке, по тому, как он втягивал голову в плечи. Урядник Ковалев.

Попытка взять его так же тихо провалилась. Он был на взводе. Заметив тень на полу, оставленную телом первого культиста, он дернулся, инстинктивно пытаясь отскочить назад, но было поздно. Грим шагнул ему наперерез, блокируя путь к отступлению. Ковалев издал сдавленный, испуганный вскрик и попытался оказать сопротивление, неуклюже взмахнув руками.

Завязалась короткая, глухая возня. Не было ни криков, ни ударов. Лишь сопение, возня ног по каменному полу. Фауст, обойдя их с фланга, прижал урядника к стене. В его руке блеснул нож. Движение было коротким, почти незаметным — снизу вверх, под ребра, прямо в сердце.

Ковалев замер. Его глаза широко распахнулись, в них застыло недоумение. Он издал тихий, хлюпающий звук, и из его рта тонкой струйкой потекла кровь. Фауст придержал его, не давая осесть, пока жизнь окончательно не покинула тело.

Именно в этот момент из зала донесся яростный, встревоженный возглас:

— Хватайте оружие!

Элемент внезапности был утерян. Прятаться больше не было смысла.

— Всем оставаться на местах! Вы задержаны! — крикнул я, и мой голос, усиленный эхом тоннеля, прозвучал не то чтоб грозно, но достаточно уверенно. Я сделал шаг вперед, выходя из-за поворота.

Пуля взвизгнула, выбив из стены фонтанчик кирпичной крошки в паре сантиметров от моей головы. Я ощутил, как эта самая крошка обожгла скулу, едва на попав в глаз.

Зал, открывшийся нашему взору, был похож на пещеру безумца. Низкий сводчатый потолок, покрытый копотью, стены, испещренные рунами, которые, казалось, пульсировали в неровном свете свечей. В центре, на грубо отесанном каменном алтаре…

Я не успел больше рассмотреть. Воздух взорвался грохотом выстрелов. Несколько культистов в черных балахонах открыли беспорядочный огонь из пистолетов и короткоствольных ружей. Их стрельба была хаотичной, панической. Они не целились — они пытались создать стену огня, чтобы прикрыть отход.

Бойцы «Щита» и Главный ответили мгновенно. Они не стреляли длинными очередями. Их винтовки выплевывали короткие, точные тройки выстрелов. и каждый — точно в цель. Один из культистов, выскочивший из-за колонны, дернулся и молча рухнул на пол. Другой, стрелявший из глубины зала, вскрикнул и выронил оружие, схватившись за простреленное плечо. Главный, двигаясь с неправдоподобной для его комплекции грацией, занял позицию за массивным каменным выступом, его пистолет крупного калибра глухо ухал, добавляя в общую какофонию низкие, весомые ноты.

Сказать честно — это было месиво для ушей. Тот, кто когда-нибудь стрелял в закрытом пространстве без наушников сразу поймет, о чем идет речь.

Дым от пороха смешивался с чадом свечей, заполняя пространство едкой, удушливой взвесью. Во вспышках выстрелов я увидел то, что заставило мое сердце пропустить удар. Фигура в тяжелой мантии, выше и массивнее остальных, не принимая участия в перестрелке, быстро отступала к темному провалу прохода в дальней стене, прижимая к груди два странных сосуда. Его рост, стать… это был лже-Вяземский.

Что он тянул с собой? Догадка проскочила, как молния. Души. Те самые души, которые они вырвали из эльфийских тел, но мы никак не сможем сейчас его догнать!

Мой взгляд метнулся к центру зала, к алтарю.

И я увидел ее.

Она лежала на холодном камне, распростертая, беззащитная. Темные волосы разметались по плите, бледное лицо было обращено к потолку. Тонкая рубашка была разорвана на груди. Шая. Живая, но беспомощная, прикованная к жертвеннику в самом сердце этого ада. И Мастер уходил, оставляя ее на милость своих обезумевших от страха адептов.

* * *

Черный «Имперор» стоял в углу промзоны, прислонившись к стене разрушенного склада. Мотор тихо тарахтел, фары погашены. Внутри царила кромешная темнота, которую разрывал лишь тусклый, неживой свет экрана смартфона на подставке, выхватывая два напряженных женских лица.

Алиса сидела на водительском сиденье. Руль был холоден и тверд под ее пальцами. На ней была тяжелая кожаная куртка, но несмотря на это, она чувствовала, как по спине медленно ползут мурашки. Она пыталась сосредоточиться на единственном ориентире — навигационной точке, которую Виктор оставил ей, чтобы держаться в пределах ста пятидесяти шагов от него. Точка была далеко, скрыта за лабиринтом корпусов и обломков, но она мигала, четко давая понять, в каком месте он будет находиться.

Стук ее пальцев по ободу руля был единственным звуком, который она не могла контролировать. Ритм был рваным, прерывистым — эхо ее внутреннего напряжения.

— Я переживаю, — сказала она. Тишина в салоне давила на нее, и Алисе нужно было хоть немного поговорить. Высказаться. Нарушить эту застоявшуюся атмосферу.

Лидия сидела рядом, на заднем сиденье. Ее поза была образцом невозмутимости — прямая спина, ровно опущенные руки вниз. Если бы не то, как бессознательно она прижимала правое запястье к холодной коже сидения, можно было бы подумать, что она скучает, ожидая начала оперы.

Спустя несколько минут Лидия ответила:

— Я тоже.

Это короткое признание Лидии, редко допускающей проявления слабости, заставило Алису выдохнуть с облегчением. Она и без того понимала, что Лидия тоже боится, но лишь от одного словесного разделения этих опасений ей стало проще. На самую малость, но проще.

— А что если… — Алиса осеклась, слова застряли в горле. Слишком много «что если» висело в воздухе. Что если их магическая связь будет разорвана? Что если он умрет? Что если они погибнут вместе с ним?

— Не думай об этом, — мягко оборвала ее Лидия. В ее голосе не было осуждения, только утомленная, горькая логика.

— Но…

— Не думай. Мы никак не можем повлиять на эту ситуацию.

От этих слов у Алисы закружилась голова. Голая правда, неоспоримая и тяжелая. Что они могут? Выскочить из машины, найти проход и кинуться в темноту? Две девушки, едва умеющие обращаться с клинком, против неизвестного числа вооруженных культистов и, возможно, существа, меняющего облик. Это была не драка в таверне, где Алиса опустила стул на спину здоровяка. Здесь им нечего было предложить, кроме собственной уязвимости.

Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь перебить физической болью дурноту.

И тут они услышали его. Звук был низким, глухим, отдающимся не в ушах, а в костях. Хлопки, не похожие ни на удары по металлу, ни на упавшую дверь. Тяжелые, низкие хлопки, словно кто-то вдали со всего размаху бил кувалдой по земле.

— Слышишь? — спросила Алиса почти шепотом, и ее рука инстинктивно легла на ключ зажигания.

Лидия напряглась. Ее поза стала еще более прямой.

— Заглуши, — приказала Лидия, хотя Алиса уже сама это сделала.

Машина погрузилась в полную тишину ночи. Снова хлопки.

Бам. Бам. Бам.

Дыхание перехватило. В следующую секунду Алиса и Лидия осознали одновременно. Глухие удары — это не биение испуганных сердец в собственных ушах.

Глава 15

Беспорядочные, панические выстрелы культистов били по стенам, высекая из древней кладки снопы искр и крошки. Пули рикошетили от каменных колонн с противным, воющим визгом.

Я инстинктивно вжался в стену за поворотом, ощущая, как мелкая кирпичная пыль осколки сыплется за ворот плаща. Мой револьвер в руке казался смешной игрушкой на фоне того арсенала, что сейчас рокотал в подземелье. В таком бою с моим уровнем стрелковой подготовки я был скорее обузой, чем помощью. Любая попытка высунуться закончилась бы тем, что одна из шальных пуль нашла бы мою голову.

Но бойцы «Щита» были слеплены из другого теста. Они работали. Я видел, как Грим и Фауст, двигаясь короткими, слаженными перебежками, заняли позиции за массивными опорами свода. Один двигался, второй прикрывал огнем.

Их движения были отработанными явно сотней подобных зачисток и лишенными суеты. Винтовки не изрыгали длинные очереди. Сухой, отрывистый треск коротких, контролируемых выстрелов вплетался в общий шум.

Главный, двигаясь с почти танцевальной легкостью, укрылся за выступом стены. Его крупнокалиберный пистолет отвечал на беспорядочную пальбу культистов редкими, но мощными раскатистыми выстрелами.

Я видел, как один из адептов в черном балахоне, выскочивший из-за алтаря, дернулся, словно наткнувшись на невидимую стену, и беззвучно рухнул на каменный пол. Другой, стрелявший из-за груды каких-то ящиков, взвыл тонко, по-женски, и выронил обрез, схватившись за простреленное плечо. Хаос постепенно обретал структуру.

Структуру зачистки.

Стоя в тени, я ощущал себя бесполезным свидетелем. И тогда, сквозь грохот и вспышки, пришло решение. Простое, очевидное и рискованное. Если я ничем толком не могу помочь, не подставляясь… я могу помочь им в другом!

Закрыв веки, я отсек от себя пляшущие тени и всполохи огня. Сосредоточился. Дыхание. Усилие воли. Мир физический поблек, растворился в сером тумане. А сквозь него проступило иное.

Души.

Подземелье наполнилось светом. Три ровных, спокойных, золотисто-белых пламени — Главный, Грим и Фауст. Их психеи горели уверенно, без мерцания, как хорошо отлаженные двигатели. А напротив, мечась по залу, вспыхивали и дрожали другие огни. Грязные, багрово-красные, похожие на чадящие факелы, пропитанные дешевым маслом. В них не было ничего кроме страха и примитивной, животной ярости. Души культистов. Души людей, которые были, почему-то, готовы умереть за своего главаря.

Я открыл глаза. Два мира наложились друг на друга. Я видел и серый камень колонн, и колышущиеся за ними красные огни. Я стал полноценным рентгеном.

— Грим! — почти гаркнул я, стараясь перекричать грохот. — Колонна справа от тебя! За ней один!

Грим не обернулся. Он не стал тратить драгоценные доли секунды на то чтобы убедиться. Он просто поверил. Его тело как единый механизм развернулось, винтовка выплюнула короткую очередь. Я увидел, как красный огонек за колонной дернулся, моргнул, словно свеча под порывом ветра, и перестал трепыхаться.Из-за укрытия донесся глухой стук упавшего тела.

— Фауст! Слева, за ящиками! Низко сидит!

Фауст, стоявший на одном колене, не меняя позы, резво перевел ствол. Еще одна короткая, точная очередь прошила деревянные ящики, подняв в воздух тучу щепок. И еще один красный огонек, до этого притаившийся, как крыса, застыл.

Это работало. Я превратился в их наводчика, что был способен видеть сквозь дым, темноту и укрытия. Мой разум мгновенно перестроился на новую задачу. Я выкрикивал лаконичные команды. Можно сказать, что я был ассистентом, но нет. Сейчас я дирижировал.

— Главный, двое в дальнем углу, за бочками!

Его пистолет глухо ухнул дважды. Две жизни оборвались, а красноватые пятна психей перестали трепаться.

Перестрелка начала стихать. Возникшая суета у культистов планомерно переросла отчаянием. Один из оставшихся, поняв, что их вычисляют с какой-то дьявольской точностью, выскочил из своего укрытия и с диким воплем бросился в сторону выхода, стреляя вслепую. Его психея вспыхнула ярким, агонизирующим пламенем. Перекрестный огнем Грим и Фауст, а скосили его, не дав сделать и пяти шагов.

И в этот момент я увидел новую угрозу.

Еще один красный огонек, до этого притаившийся в самом темном углу, отделился от стены. Он двигался быстро, бесшумно, обходя поле боя с фланга. Он шел не ко мне, не к бойцам. Его целью был Главный. Он заходил ему за спину.

— Справа! — крикнул я что было сил. — Главный, справа от тебя!

Он даже не повернул головы. Его правая рука, державшая пистолет, плавно, почти лениво пошла в сторону, пока ствол не уперся в воображаемую точку где-то в темноте. Раздался еще один тяжелый выстрел, прокатившийся по подземелью. Не знаю, что у него за калибр там, но по ощущениям это было что-то сравнимое с револьвером Шварценеггера в фильме «Терминатор». Кажется, в моем мире он носил названием «44 Магнум».

Красный огонек, только-только вынырнувший из-за выступа, споткнулся, дернулся и замер. Из тени с глухим стуком выкатилось тело.

— Хорошее зрение, господин коронер, — донесся до меня спокойный голос Главного. — Спасибо.

Наконец в подземелье настала тишина. В воздухе висел густой, тяжелый запах пороха. Где-то в углу тихо стонал раненый. Огонь свечей на алтаре дрожал, отбрасывая на стены и потолок дикие пляшущие тени.

Я деактивировал зрение, и мир душ снова уступил место грубой реальности. Мой взгляд метнулся к центру зала, к алтарю.

Шая.

Она лежала на холодном камне, ее руки и ноги все еще были зафиксированы в железных оковах. Она приподняла голову, оглушенная, растерянная, ее широко раскрытые глаза пытались сфокусироваться в полумраке. Жива.

Не думая больше ни о чем, я шагнул из своего укрытия, направляясь к ней. Нужно было освободить эльфийку, увести отсюда.

Я сделал пять шагов. Десять. Грохот боя все еще отдавался в ушах, но я его почти не слышал. Впереди была только она — бледное лицо, разметавшиеся по камню темные волосы.

Из самой глубокой тени, из-за алтаря, куда не доставал свет свечей, метнулось что-то. Рваное, сломленное, но полное последней, отчаянной ненависти.

Один из культистов. Я видел его психею ранее, и она почти перестала трепыхаться от ранения, но теперь вспыхнула снова, как уголек, на который плеснули бензином. В его руке блеснул зазубренный, кривой клинок ритуального ножа. Он не бежал — он волочил перебитую ногу, но двигался с ужасающей скоростью, ведомый желанием забрать с собой хотя бы ее.

Когда он оказался в двух шагах от алтаря, я понял — никто не успеет, ни Грим, ни Фауст, ни Главный. У меня не было времени ни чтобы добежать, ни чтобы банально вскинуть рук и прицелиться.

Времени не было вообще.

Я не думал. Не строил энергетических мостов, как при первых тренировках, не посылал импульсов. Я просто действовал. Рефлекторно. Все мое существо сконцентрировалось в одной точке и выплеснулось наружу.

Я выбросил вперед правую руку, сжав ее в кулак, словно наносил удар.

Это был не физический удар, но я ощутил его всем телом. Ощутил, как нечто тугое, невидимое, но абсолютно реальное сорвалось с моих пальцев и пронзило пространство. В голове взорвалась боль, да такая острая, что перед глазами потемнело. Металлический привкус во рту стал таким сильным, будто я разжевал пригоршню медных монет до состояния крошки.

Культист, уже занесший нож над Шаей, застыл на полушаге. Его тело выгнулось назад словно от чудовищного, невидимого удара в грудь. Нож с глухим звоном выпал из разжавшихся пальцев. Его глаза, до этого горевшие фанатичным огнем, остекленели, превратившись в два мутных, ничего не выражающих круга. Он открыл рот, но вместо крика из него вытекли струйки густой темной крови.

Он стоял так секунду, другую, а потом просто рухнул навзничь, тяжело, как срубленное дерево.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. На правую руку, которая все еще была сжата в кулак. Она дрожала. Мелко, неконтролируемо. Я только что убил человека. Без оружия. Без прикосновения. Просто силой приложенной магии.

— Интересная техника бесконтактного боя, — заметил ровным голосом Фауст, хлопнув меня по плечу. Ноги дрогнули, но я устоял. Резервуар был если не почти пуст, то где-то очень близко к этому.

— Кстати, коронер, ты мне еще с прошлого раза не показал тот прием, когда Богуна скрутил на ровном месте, — добавил Грим.

— Покажу. Обязательно покажу, — ответил я, все еще находясь в легкой растерянности.

Главный смотрел на меня без единой эмоции на лице, после чего подошел и встал рядом.

— Понятия не имею, что здесь случилось.

— Вы кто? — ответил я, чуть улыбнувшись.

Он прикрыл глаза и хмыкнул в ответ.

— Давайте выручать нашу пленницу.

Шая.

Она медленно приподняла голову. Ее темные волосы, спутавшиеся и влажные от пота, разметались по серому камню. Глаза, огромные и темные на бледном лице, смотрели не на меня, не на бойцов. Они смотрели в сводчатый, покрытый копотью потолок, словно пытались разглядеть сквозь него звезды. Тяжело было понять, что конкретно было у нее на уме, но мне показалось, что в ее глазах плескался не столько ужас пережитого, сколько недоумение. Вот такая сложная эмоция.

Я сделал шаг к алтарю, потом еще один. Ноги слушались плохо, каждый шаг отдавался глухим ударом в висках.

— Нужно снять кандалы, — сказал я чуть хрипло, коснувшись одного из железных колец, стягивавших ее запястье.Ее взгляд медленно переместился с потолка на меня. Эльфийка откашлялась.

— Ключи… были у одного из них, — выдохнула она, и в ее голосе уже прорезались знакомые нотки. — Будьте так добры, снимите меня побыстрее. У меня уже вся задница отмерзла на этом камне.

Такая неожиданная фраза, произнесенная с безупречной аристократической интонацией посреди залитого кровью подземелья, подействовала на всех, хотя и казалась немного неуместной.

Главный едва заметно качнул головой. Грим и Фауст, до этого стоявшие чуть в стороне, переглянулись.

Началась методичная работа. Мы вчетвером принялись обыскивать тела культистов. Это было омерзительно. Дешевая, грубая ткань их балахонов была влажной от пота и крови. Из-под капюшонов на нас смотрели пустые, остекленевшие глаза людей, чьи лица были искажены посмертными масками.

Не сказать, что такой процесс был для меня в новинку, потому что иногда на стол попадали тела, которые едва-едва успели остыть. Но сам факт, что к смертям тех людей я не был причастен, а здесь… здесь я был чуть ли не тем, кто у них эти жизни отнял. Но та часть громовской сущности, что почти слилась со мной, подсказывала мне лишь одну простую вещь: либо ты, Виктор, либо тебя. А своя шкура, естественно, всегда была ближе к телу.

Ключи нашел Фауст в кармане упитанного адепта, лежавшего у самого алтаря. Тяжелая, ржавая связка. Он подошел к Шае, вставил ключ в один из замков. Механизм по-металлически лязгнул и освободил конечность. Затем второй, третий, четвертый.

Она медленно, с видимым усилием села, свесив ноги с алтаря, затем так же медленно сползла на пол. На ней было лишь нижнее белье, которое на ней оставили культисты. Босая. Она постояла секунду, пошатываясь, и принялась растирать затекшие запястья и лодыжки.

Рядом с алтарем, сброшенные на пол, валялись ее вещи. Я поднял их. Ткань плаща и куртки была холодной, влажной и пахла пылью. На рукаве темнело несколько капель крови.

— Спасибо, — сказала она, принимая одежду. Ни тени смущения, ни намека на стыдливость. Она просто брала то, что принадлежало ей, с той же деловитостью, с какой солдат принимает из рук оружейника свою винтовку.

Пока она одевалась, отвернувшись от нас, я невольно задержал на ней взгляд. Моя профессиональная любознательность, та часть меня, что была Алексеем Воробьевым, препарировавшим аномалии, отметила линии ее тела. Гибкая, сильная спина, длинные, стройные ноги. Ладно сложена для эльфийки.

Хотя… что вообще означало это «для эльфийки»? Я впервые в жизни видел полуобнаженную представительницу этой расы.

Она быстро натянула на себя вещи, завязала шнурки на ботинках. Затем выпрямилась, провела рукой по волосам, убирая с лица спутанные пряди, и обвела всех нас долгим, внимательным взглядом. Ее глаза задержались на Гриме, на Фаусте, на неподвижной фигуре Главного, на мне. Она считала. Ее губы беззвучно шевелились. И когда счет не сошелся, на ее лице впервые с момента освобождения отразилась эмоция. Непонимание и озадаченность.

Она приподняла одну бровь.

— А где Нандор?

* * *

Он бежал.

Не так, как бегают люди — отсчитывая шаги, борясь с одышкой. Мастер несся почти со звериной прытью, подгоняемый страхом.

Вода чавкала под ногами, промочив обувь и штаны до нитки. Воздух был густым, спертым и до того тошнотворным, что все внутренности подкатывали к горлу. Не будь Мастер существом другого порядка, его давно бы вывернуло.

В каждой руке он стискивал по сосуду. Граненые, тяжелые, они казались гирями, что замедляли его движения. Но он не мог их бросить. Внутри, переливаясь призрачным светом, бились две эльфийские души. Его будущее величие. Его путь к порабощению жалких людей.

Ярость колола изнутри. Провал. Ритуал сорван. Все его планы были разрушены вульгарным вторжением. Шум, выстрелы, и этот проклятый коронер, чье присутствие на таком мероприятии с его ручными псами было абсолютно неуместным.

И эти идиоты! Эти безмозглые, трусливые адепты! Толпа глупцов, у кого мозгов было меньше, чем у дохлой ракушки. Он доверился им, положился на их примитивную верность, и они подвели его.

— Нет, — прошептал он сам себе, и шепот утонул в плеске воды. — Не провал. Это очищение.

Мысль эта принесла неожиданное, почти извращенное успокоение. Он избавился от балласта. Никто не будет путаться под ногами, задавать глупые вопросы, паниковать и выдавать его присутствие. Он затаится. Уйдет на дно, в одну из своих нор, разбросанных по всей Империи. И там, в безопасности и покое, он завершит начатое. Он поглотит эти души, и никто ему не помешает. Так даже лучше.

Он достиг цели. Впереди, в стене коллектора, виднелась ржавая лестница — не лестница даже, а вмурованные в бетон кривые скобы из арматуры, уходящие в непроглядную тьму. Его тайный путь. Предусмотрительность, которая в очередной раз спасла ему жизнь.

Подъем был мучительным. Одной рукой он прижимал к груди драгоценные сосуды, другой цеплялся за скользкие, холодные скобы. Мышцы предплечий чужого тела горели огнем, легкие разрывались от нехватки воздуха. Пальцы, скользкие от влаги, едва цеплялись, грозя сорваться в любой момент. Эта человеческая слабость приводила его в бешенство.

Наконец его голова уперлась во что-то твердое, плоское. Люк. Он уперся плечом в холодный чугун, напряг все силы. Металл не поддавался. Скрипнув зубами, он навалился снова, издав глухой, животный рык. Крышка сдвинулась с неприятным скрежетом, пропустив внутрь тонкую щель ночного воздуха. Еще одно усилие — и тяжелый чугунный диск соскользнул в сторону.

Он выбрался наружу как червь из земли и тут же рухнул на спину, тяжело дыша. Холодная земля приятно остужала разгоряченную спину. Над ним, в бездонной черноте, горели звезды. Воздух был чист. Он пах пылью и далеким морем, и после спертой духоты подземелья казался пьянящим.

Мастер лежал, глядя в небо, и его тело сотрясала мелкая дрожь. Все позади. Он спасся и унес самое ценное.

Он поднял правую руку, чтобы прикрыть глаза от света далекого фонаря и замер.

Кожа на тыльной стороне ладони вдруг пошла рябью, как поверхность воды, в которую бросили камень. Цвет… он начал блекнуть, утекать, словно размываемый водой акварельный пигмент. Контуры пальцев смазались, на мгновение превратившись в бледное, бесформенное нечто.

Оболочка.

Ледяной обруч паники перехватил горло. Неужели тело умерло?

Но нет. Так же внезапно, как началось, искажение прекратилось. Цвет вернулся, контуры снова обрели четкость. Рука псевдо Арсения Вяземского снова стала прежней. Видимо, на грани, но еще жив. Обошлось.

Он медленно, с наслаждением выдохнул. Затем, опираясь на локти, сел. Огляделся. Глухая окраина, пустырь, заросший бурьяном. Рядом, метрах в пятидесяти, проходила дорога. Мимо проехал одинокий автомобиль, его фары на мгновение выхватили из темноты фигуру Мастера, но водитель, очевидно, ничего не заметил. Машина проехала, не сбавляя скорости, и ее красные габаритные огни растаяли в ночи.

Хорошо.

Он поднялся на ноги, отряхивая с одежды пыль и грязь. Подобрал сосуды, убедился в их целости.

Что ж, пусть ищут. Пусть переворачивают город, пусть допрашивают его жалких перепуганных слуг, если таковые остались в живых. Пусть штурмуют его дома. Они никогда его не найдут. Он уже не Арсений Вяземский. Он никто. Призрак. Тень. Он может стать кем угодно.

Мастер поправил воротник невидимого пиджака, усмехнулся в темноту и, не оглядываясь, зашагал прочь, растворяясь в ночи.

* * *

Капли воды, срывавшиеся с низкого сводчатого потолка, отбивали редкий ритм. Эхо наших шагов терялось в непроглядной темноте впереди, где лучи фонарей выхватывали из мрака то ржавый остов какой-то трубы, то скользкие, поросшие мхом стены.

Я шел, ощущая, как с каждым шагом тяжелеют ноги. Пальцы правой руки до сих пор помнили это ощущение — не удар, а какой-то полноценный кинетический импульс, словно выстрел из пушки.

Фауст шел впереди. За ним, стараясь не отставать, следовала Шая.

Мы миновали очередной поворот. Впереди, в дрожащем свете фонарей, темнота, казалось, стала еще плотнее. Фауст остановился, поднял руку, и мы замерли. Он выключил свой фонарь, оставив нас на мгновение в почти полной темноте, и дважды коротко мигнул вглубь коридора.

Из мрака ему ответили таким же двойным, прерывистым сигналом.

— Чисто, — пробасил он, и мы двинулись дальше.

Через несколько десятков шагов из бокового ответвления навстречу нам вышли три тени. Двое в тяжелой броне и высокая, стройная фигура Нандора.

Он не смотрел на бойцов. Не глянул даже на меня. Его взгляд был прикован к сестре. Он сделал шаг, другой, и его движение вдруг потеряло воинскую выправку. Эльф рванулся к ней, сгреб в объятия, прижал к себе с такой силой, что, казалось, хотел вдавить ее в себя, спрятать от всего мира.

Шая замерла в его руках, неподвижная, как ледяное изваяние. Ее руки безвольно висели вдоль тела. Затем одна из них медленно поднялась и несколько раз легко, почти невесомо, хлопнула его по спине. В этом жесте не было ни ответной нежности, ни облегчения. Была лишь усталая снисходительность. Словно она успокаивала капризного ребенка, а не принимала утешение от брата.

Эльфийка мягко отстранила его.

— Хватит этих телячьих нежностей.

Нандор отступил на шаг, его лицо в свете фонаря было бледным и растерянным. Странные они существа, эти эльфы.

Я шагнул вперед, прерывая неловкую паузу.

— Никого не видели?

Один из бойцов, оставшихся с Нандором, отрицательно качнул головой.

— Ни души. Ни одна крыса мимо не пробежала.

Значит, мы отрезали ему единственный известный путь к отступлению. Но…

— Нужно обыскать все, — сказал я.

Мы разделились. Методично, шаг за шагом, мы начали прочесывать этот подземный лабиринт. Лучи наших фонарей крест-накрест резали темноту, скользили по стенам, заглядывали в каждый боковой проход, в каждую нишу. Мы шли, и единственными звуками были наши собственные шаги и дыхание.

Именно в тот момент, когда я уже начал думать, что мы упустили его, что он растворился в этой тьме, один из бойцов «Щита» остановился.

— Командир, сюда!

Мы все обернулись на его голос. Он стоял у глухой, ничем не примечательной стены и светил фонарем вверх.

В круге света, на высоте нескольких метров, из потолка торчал край чего-то плоского и круглого. Люк. А к нему, уходя в непроглядную темень, тянулась ржавая цепочка кривых, вмурованных в стену скоб.

Я подошел ближе, задрал голову и направил свой луч туда же. Они уходили вверх, к едва заметному просвету между крышкой люка и бетонным кольцом, где в воздухе на фоне ночного неба плясали крохотные пылинки.

— Вот же сын собаки, — проворчал я недовольно. — Ушел.

Глава 16

Мы стояли у своих машин посреди бетона и ржавчины. Немного в стороне, у своего черного фургона, курили бойцы «Щита». Огоньки их сигарет вспыхивали и гасли в темноте, а дым тонкими ленивыми струйками полз в неподвижном воздухе.

Главный стоял напротив, засунув руки в карманы идеально сшитого костюма. Лунный свет падал на его лицо, подчеркивая острые скулы, густые брови и волевой взгляд.

— Я хотел бы отметить, — произнес он своим ровным, лишенным интонаций голосом, — что сегодня вечером ни я, ни мои люди здесь не присутствовали. Мы занимались плановыми учениями в совершенно другом квадрате. Понятия не имею, что здесь у вас произошло. Надеюсь на взаимное понимание со стороны представителей министерства.

Он говорил это глядя не на меня, а на эльфов. Создавал официальную легенду, заметал следы. Умный, прагматичный ход.

— Только благодаря вашим «учениям» все обошлось без лишних жертв, — ответила Шая. Ее голос вернул свою привычную чистоту после пережитого. Сейчас она говорила как и прежде. — У министерства не будет к вам никаких вопросов. Можете на нас рассчитывать. Я бы сказала, что министерство даже не в курсе об этом.

Главный едва заметно кивнул. Нандор шагнул вперед и протянул ему руку.

— Мы ваши должники.

— Долги — категория для ростовщиков, — ответил Главный, пожимая его руку. На вид хватка была крепкой. — Мы предпочитаем говорить о взаимовыгодном сотрудничестве.

Затем он повернулся ко мне. Его глаза, темные и глубокие, на мгновение задержались на моем лице.

— До встречи, господин коронер. — Он протянул руку и мне. — И вы все-таки подумайте над моим предложением. Такие люди, как вы, нам нужны.

Я хмыкнул, пожимая его ладонь.

— Не прощаюсь.

Он отсалютовал двумя пальцами от виска, коротко и по-военному четко. Затем, не оборачиваясь, двинулся к своему фургону. Через минуту черный «бусик», не включая фар, бесшумно выкатился из тупика и растаял в ночи.

Мы остались втроем.

— Спасибо.

Слово прозвучало глухо, почти неохотно. Нандор смотрел не на меня, а куда-то в сторону, на рваный силуэт разрушенного цеха. Он словно вытолкнул это слово из себя, преодолевая вековую эльфийскую гордость.

— Да не за что, — ответил я.

— Есть за что, — он наконец повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. В них больше не было высокомерия. То, что я увидел в его взгляде с трудом можно было бы назвать благодарностью, если эльфы вообще способны ее испытывать к людям. — Ты спас мою сестру.

Я промолчал. Какие тут могли быть слова? Я просто сделал то что должен был.

— Какие у вас планы дальше? — спросил я, меняя тему.

— Главный подозреваемый сбежал, но культисты разбиты, — вмешалась Шая. Она достала из кармана плаща тонкую сигарету, прикурила от изящной серебряной зажигалки. Огонек на миг осветил ее бледное, сосредоточенное лицо. — Нам предстоит еще много работы, если учесть, что это существо умеет менять личины, — она сделала паузу, и не по-женски дважды затянулась длинными затяжками, от чего тонкая сигарета почти мгновенно истлела. — В любом случае, — она отщелкнула окурок пальцами в сторону, и он огненной дугой прочертил темноту, — будем контактировать. Нравится вам это или нет.

— Могу сказать, что какие бы чувства вы ко мне ни испытывали, это взаимно, — ответил я. Фраза получилась двусмысленной ровно настолько, насколько я хотел. Пусть сами решают, что я имел в виду.

Шая одарила меня долгим, изучающим взглядом, а потом перевела его на брата.

— Ты пешком сюда шел, что ли?

— Естественно, — буркнул Нандор. — Мне не нужны были лишние глаза.

Эльфийка тяжело вздохнула, выпуская остатки дыма из легких.

— Господин коронер, не подбросите нас до города?

— Подброшу, — кивнул я. — Но сначала надо закрыть вопрос.

Я достал телефон, нашел в контактах «Черный крест ✠» и нажал вызов. Корней ответил почти сразу.

— Виктор, я начинаю замечать, что твои ночные звонки обычно не сулят ничего хорошего. Что там? — сказал он сходу.

— Присылаю координаты, — сказал я без предисловий. — Нужны твои люди. Те, кто сможет забрать тела оккультистов.

— Тела? — в его голосе прозвучало удивление.

— Да, Корней. Именно тела. Мертвых. Можете эти заслуги полностью приписать инквизиции как блестяще проведенную операцию по искоренению ереси и адептов черной магии. Мне не особо важно, как вы это обставите, но дело надо закрыть. Подробности расскажу позже.

— Громов, и с каких пор ты стал такой альтруист, а?

— Да хрен его знает. Жил себе спокойно-мирно, а потом полезла всякая нечисть в наш город. И что мне прикажешь, в стороне сидеть? Уж нет, уволь. Так что, машина будет?

— Скоро будем. Координаты только перепроверь, еще не дошли.

— Щас гляну. Жду вас тут.

Я сбросил вызов, отправил геолокацию и убрал телефон. Теперь оставалось только ждать.

Мы стояли у машины, и время снова замедлило свой бег. Луна вынырнула из-за туч, залив мертвую старую своим серебристым светом. Через пятнадцать минут из-за поворота показался фургон. Черный, без окон, с заметным золотым крестом на дверце.

Он остановился рядом с нами. Дверь открылась, и на асфальт спрыгнул Корней. Он был бледен, все еще не до конца оправился от ранения, но в его глазах уже горела прежняя сталь. Он окинул взглядом меня, потом эльфов, задержался на входе в подземелье.

— Что ж, — сказал он тихо. — Похоже, у вас была веселая ночка.

— Не то слово, — ответил я, пока люди из инквизиции начинали заходить с мешками и носилками в темноту коллектора.

— Кто-то может проводить до места? — уточнил Корней. — А то петлять по подземке, мягко говоря, ни времени, ни желания.

— Пойдемте, — сказал я, после чего мы с Мастером Инквизиции и его подчиненными сходили один раз к месту, где случилось побоище. Когда мы вошли в помещение, Корней присвистнул.

Через несколько минут зал был залит светом мощных тактических ламп. Картина предстала во всей своей уродливой полноте: разбросанные по полу тела в черных балахонах, застывшие в неестественных позах смерти. Стены, испещренные рунами, которые теперь, при ярком свете, казались просто выцарапанными рисунками из сумасшедшего дома.

Алтарь в центре теперь был холодный, пустой, сбросивший с себя всю зловещую магию. Он превратился в обычный кусок камня, заляпанный кровью и воском.

— Интересно, — сказал Корней так тихо, что я едва его расслышал. Слово это было лишено всякого любопытства. Как если бы патологоанатом произнес: «Любопытный случай некроза». Вроде бы ничего нового, но удивление возникло.

— Мгм, — мрачно ответил я.

Больше говорить было не о чем. Картина говорила сама за себя. Мы вернулись наружу, в прохладу ночного воздуха.

Корней прислонился к стене фургона, достал сигарету. Его руки слегка дрожали, когда он подносил к ней зажигалку. Видимо, слабость в теле еще до конца не прошла.

Мы стояли и молча ждали, пока его люди методично, одного за другим, выносили из коллектора черные, тяжелые мешки и грузили их внутрь фургона.

— Мне страшно представить, кто все эти люди, когда мы снимем с них капюшоны и начнем опознавать, — наконец произнес он, выпустив струю дыма. Дым медленно таял в неподвижном воздухе. — Пекари, чиновники, лавочники. Обычные граждане, которые днем улыбаются соседям, а по ночам режут глотки во славу какой-нибудь мерзости.

— Как минимум один из них — урядник Ковалев, — сказал я ровно. — Думаю, он и был тем, кто слил информацию лже-Вяземскому, и тот успел уйти из дома до нашего налета.

Корней медленно повернул ко мне голову. В его глазах отразился огонек сигареты. Он не стал задавать вопросов, а просто принял этот факт, добавив его к десяткам других, из которых состояла его работа.

— Ясно, — только и сказал он.

Когда последний мешок скрылся в фургоне, я счел свою миссию выполненной. Попрощался с Корнеем, оставив его заниматься инквизиторской работой — перевозка, оформление, отчетности и прочие формальности.

Мы с эльфами молча дошли до моего «Имперора». Дверцы открылись и захлопнулись почти беззвучно. Я сел за руль. Шая, не говоря ни слова, устроилась на заднем сиденье, Нандор сел рядом со мной. На лицах девушек застыло немое удивление, но ни одна из них не произнесла ни слова. Вопросов было слишком много, и они понимали, что сейчас не время их задавать.

— Куда подкинуть? — спросил я, заводя двигатель.

— Просто до города, — ответил Нандор, глядя прямо перед собой, на разбитую дорогу. — Дальше разберемся.

— Как скажете.

Машина тронулась. Сначала наш путь лежал через такие же безлюдные, темные улицы. Скелеты заводских корпусов провожали нас взглядами пустых оконных проемов и словно махали повисшими на одной петле створками.

Сомневаюсь, что мне когда-нибудь еще захочется сюда заехать, но зарекаться нельзя было. Кто знает куда еще вынесет служба?

Но постепенно пейзаж за окном менялся. Появились первые признаки цивилизации — одинокий красный глаз светофора, светящийся в пустоту на перекрестке. Затем редкие уличные фонари. Их свет казался теплым и живым после мертвенного сияния луны и мрака.

Мы въехали в спящий город. Дома с темными окнами хранили чужие сны. Но кое-где еще горел свет, и за тонкой тканью занавесок угадывалась жизнь — кто-то читал, кто-то смотрел кино, кто-то просто не мог уснуть.

Мимо пронесся почти пустой ночной автобус. В его освещенном салоне фигура кондукторши в синей униформе клевала носом. На одной из улиц мы миновали парочку, прижавшуюся друг к другу в тени старого платана. Они о чем-то тихо шептались, и их смех, легкий и беззаботный, донесся до нас через приоткрытое окно. Они были в своем маленьком, отдельном мире, которому не было дела ни до культистов, ни до тварей, меняющих облик.

Из-за поворота донесся глухой, утробный пульс басов. Ночной клуб. У входа толпилась молодежь, яркое пятно лилового и малинового света выхватывало из темноты их смеющиеся лица, голые плечи девушек, блеск бокалов в руках. Жизнь продолжалась.

Я плавно проплывал мимо, невольно подмечая детали.

Подъехав к центральной площади, я остановился.

— Приехали.

Эльфы вышли из машины. Нандор обернулся, его лицо в свете городских огней уже не казалось таким бледным и измученным.

— Еще раз спасибо, коронер.

— На связи, — только и сказала Шая.

Они не стали прощаться. Просто повернулись и зашагали по тротуару, две высокие, стройные фигуры, которые через мгновение растворились в переулках ночного города.

Я снова тронулся с места, направляя машину в сторону нашего дома.

— Расскажешь? — наконец спросила Лидия, когда мы выехали на уже знакомую дорогу, ведущую к моему особняку.

Я не стал тянуть и рассказал им почти все что помнил, потому что при таком стрессе мозг не успевал фиксировать все детали. О спуске в подземелье, о перестрелке, о том, как Шая лежала на алтаре, а над ней заносил нож последний из ублюдков. Я рассказал, как бойцы «Щита» работали — без эмоций, без суеты, как хорошо отлаженный механизм, созданный для одной цели.

— И… он ушел? — спросила Алиса, когда я замолчал. В ее голосе была та же легкая дрожь, что и в гостиной перед выездом.

— Ушел, — подтвердил я, сворачивая на наш проспект. — Тот, кто похож на Вяземского. Пока мы разбирались с его шестерками, он испарился. Воспользовался запасным выходом.

— Это очень плохие новости, — констатировала Лидия. Ее аналитический ум уже просчитывал последствия. — Значит, у нас теперь проблема иного порядка. Существо, способное менять облик, на свободе. Выследить его будет практически невозможно. Он может стать кем угодно — продавцом в булочной, соседом, случайным прохожим.

— А что если он захочет отомстить? — подхватила Алиса. — Он ведь видел тебя. Он знает, кто ты и может прийти, а мы даже не поймем, кто стоит перед нами.

Они были правы. Страх их был понятен и логичен. Любой здравомыслящий человек на их месте думал бы так же. Да что там, даже я прокручивал эти опасения на подкорке сознания, но пока был занят, не мог оценить всю проблему по полной. Но даже в нашей ситуации дальше действовать нужно было без паники. Именно это я и озвучил:

— Держаться начеку, но не впадать в паранойю, — сказал я ровно. — Что-то мне подсказывает, что он затаится. Ему нужно время. А главная проблема не в том, что его не поймали, а в том, что он унес с собой.

Я бросил взгляд в зеркало заднего вида.

— Души, — пояснил я. — Он утащил с собой те два сосуда с психеями эльфов. Он их поглотит. И станет сильнее. Намного сильнее. И вот тогда он станет проблемой уже не городского, а имперского масштаба. Я скажу Корнею, чтобы Инквизиция по всему югу усилила наблюдение за магическим фоном. Любой необъяснимый всплеск, любая аномалия — это может быть он.

Больше мы не разговаривали. Каждый переваривал полученную информацию, примеряя ее на себя и на наше будущее.

Мы подъехали к дому. Я вышел из машины, открыл ворота и заехал во двор, после чего поднялся по ступенькам, отворил входные двери и щелкнул выключателем. Мягкий свет залил холл. Сняв верхнюю одежду, каждый повесил ее на вешалку.

— Я голоден, — сказал, нарушая оцепенение.

Никто не возразил. Простая, животная потребность в еде была лучшим лекарством от пережитого стресса. На кухне мы двигались почти синхронно, без слов понимая, что нужно делать.

Я достал из холодильника мясо и овощи, принялся резать их на широкой разделочной доске. Звук ножа, ритмично стучавшего по дереву, был гипнотическим и отвлекал от прокручивания дурных сценариев, которые мозг услужливо рисовал. Алиса поставила на плиту большую сковороду, Лидия доставала из шкафа тарелки и бокалы.

Простые, механические действия, в которых не было места мыслям о монстрах и похищенных душах. Только лук, который нужно нарезать так, чтобы не пустить слезу. Только масло на сковороде, которое должно зашипеть, но не задымиться.

Скоро кухня наполнилась запахами. Жаркое, сдобренное травами и чесноком, скворчало на огне. Я открыл бутылку красного, терпкого вина, оставшуюся еще от старого Громова, налил в три бокала. Рубиновый цвет жидкости красиво играл в свете лампы. Последняя бутылка. Ну, не пропадать же добру?

Мы ели почти молча, сидя за большим дубовым столом. Вкус горячей, сытной пищи, тепло вина, разливающееся по телу, тусклый свет над столом… все это продолжало расслаблять и успокаивать.

Мы выпили по бокалу, потом еще по одному. Плечи Алисы расслабились, в глазах Лидии погас холодный блеск тревоги. Я ощутил, как тяжелая, свинцовая усталость наливается в теле. Не та адреналиновая вымотанность, что была после боя, а необъятная усталость человека, который прошел через многое и наконец-то оказался дома, в безопасности.

Надеюсь.

— Я, наверное, пойду, — сказала Алиса, зевнув и прикрыв рот ладонью.

Лидия молча кивнула.

Когда они ушли, я еще некоторое время сидел за столом, глядя на остатки ужина. Потом поднялся, убрал посуду в раковину. Механически вымыл тарелки, вытер их насухо, потушил свет на кухне.

Очень скоро дом погрузился в сон.

* * *

Дверь в ванную закрылась. Убаюкивающий шум воды отрезал Шаю от остального мира. Это Нандор ушел смывал с себя грязь и кровь подземелий. Шая же осталась сидеть в глубоком кресле у панорамного окна, наедине с огнями Феодосии и своими мыслями, которые были куда назойливее любого городского шума.

Она не смотрела на город. Ее взгляд был прикован к телефону, что лежал на подлокотнике. Черный, гладкий прямоугольник. Она взяла его в руки и повертела в тонких пальцах, то подбрасывая и ловя, то просто проводя по холодному стеклу. Бессмысленные, механические движения, выдававшие бурю, бушевавшую за внешней невозмутимостью.

Это было ненормально. Она отдавала себе в этом полный отчет. Ненормально и неправильно.

Благодарность — да, это чувство было логичным и оправданным. Человек спас ей жизнь. Не просто помог, не просто прикрыл в бою. Он выдернул ее с того самого края, за которым была лишь боль и забвение. Любое разумное существо испытало бы благодарность.

Но то, что она чувствовала, было глубже, сложнее и опаснее. Это был интерес. Не праздное любопытство, а что-то вязкое, цепкое, что проросло в ней с их первой ночной встречи в грязном переулке.

Она эльф. Существо, чей род смотрел на звезды, когда предки этого коронера еще ютились в пещерах. Ее жизнь — долгая, размеренная река, его — короткая, мутная вспышка. Он был представителем хаотичной, эмоциональной, до смешного недолговечной расы. Он должен был вызывать у нее лишь снисхождение, раздражение, в лучшем случае профессиональное уважение к его странным, но эффективным методам.

И поначалу так и было. Ее разум, отточенный веками наблюдений и анализа, старательно отсекал любые иррациональные импульсы. Но потом… потом случилось подземелье.

Тот последний, отчаянный выпад культиста. Она видела его, видела блеск зазубренного клинка в свете свечей. Она знала, что никто не успеет. Шая приготовилась умереть.

И в этот миг она почувствовала его. Это не было похоже на заклинание, на четко сформулированный магический конструкт. Это была волна. Волна такой странной и непонятной энергии, которая прошла вдоль ее тела, обдав порывом воздуха, и врезалась в нападавшего. Магические вибрации пробрали ее не то что до костей, а до каждого атома, из которого состояло ее тело. Нечто такое, о чем Шая читала лишь в старых хрониках, в легендах о заре времен, когда магия еще была не наукой, а стихией. И эта сила исходила от простого смертного.

Она посмотрела на свое отражение в темном стекле окна. На бледное, с тонкими чертами лицо, которое за сотню лет почти не изменилось. А он… он изменил ее отношение к себе за несколько дней.

Не словами или жестами. А… Шая задумалась. А чем? Своим присутствием? Наличием странного магического потенциала? Она даже толком не могла объяснить, что это такое, хотя и сама обладала магией.

— А, черт с ним, — прошептала она в тишину номера.

Ее пальцы разблокировали телефон. Быстро, почти не думая, чтобы не дать разуму снова взять верх, она открыла зашифрованный чат.

«Я не сказала этого раньше. Спасибо, Виктор. Я выжила фактически благодаря тебе. Никто из них не успел бы среагировать. Могу тебя чем-нибудь отблагодарить?»

Она перечитала написанное. Прямо. Без эльфийских недомолвок и человеческих ужимок. Отправила и тут же заблокировала экран, отложив телефон на столик так, словно он обжигал ей пальцы.

Щеки горели. Странное, почти забытое ощущение. Она чувствовала себя юной девчонкой, впервые отправившей письмо мальчику, который ей нравился, и теперь сгорающей от стыда и страха перед неизвестностью его ответа. Странно. Немного абсурдно и почему-то… волнительно.

Телефон на столике коротко завибрировал, издав тихий, жужжащий звук.

Шая вздрогнула. Эльфийское сердце немного ускорило ритм. Слегка дрожащей рукой она потянулась к телефону. Провела пальцем по экрану. Открыла чат.

Ее взгляд впился в чат, и в темноте номера ее изящные брови непроизвольно поползли вверх, к самой линии волос, выражая крайнюю степень изумления.

Глава 17

Я лежал пластом, растянувшись на прохладных, чуть влажных от моего тела простынях. Еще недавно ноющие мышцы расслабились, но от переутомления ступни и голени продолжали назойливо гудеть.

— Весьма плодотворный вечер, подселенец.

Сухой шорох донесся со стороны письменного стола. Я не вздрогнул. Даже не открыл глаз. К этому голосу, лишенному всяких интонаций, можно сказать, что я привык.

— Я устал, — сказал я, открыв глаза и глядя в потолок. — Давай в следующий раз обсудим.

— О, я вижу, — отозвался гримуар, игнорируя мое предложение. Его голос продолжал не выражать ни единой эмоции. — Я все видел. Твой неуклюжий, но весьма эффективный финал. Очень… показательно.

Я молчал. Говорить не было ни сил, ни желания. Пусть разглагольствует, если ему так хочется.

— Неуправляемый, сырой выброс энергии, — продолжила книга свой бесстрастный анализ. — Грубый удар по душе того отброса. Но результат достигнут. Ты видишь? До тебя начинают постепенно доходить основы примитивных техник.

Естественно начинают, я ж не дуб. Мозги у меня, благо, всегда работали нормально. Только вопрос в том, что я никогда за свои почти сорок лет прошлой жизни не сталкивался с магией. Да и если так вникать, магия моего мира возникала только там, где не работала наука. Даже шутка была такая: «мир полон чудес, когда не знаешь физики».

— Это то, о чем я говорил тебе, — голос гримуара стал чуть настойчивее, словно учитель, втолковывающий очевидную истину ученику. — Это самый примитивный уровень. Слово младенца, который впервые сложил из букв что-то конкретное. Но ты уже постигаешь его. Инстинктивно. Ты даже не представляешь, чего сможешь добиться, если приложишь к этому хотя бы толику разума и усердия.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Представь себе, подселенец. Пройдет год. Всего один год усердных ежедневных тренировок. Ты научишься не просто бить, а плести. Перестраивать энергию души. Воздействовать на всю плоть и разум, а не на конкретные локальные участки. Этот твой сегодняшний фокус… — в голосе книги проскользнула первая за все время эмоция, похожая на презрительное хмыканье, — он покажется тебе пустяком, не стоящим даже капли твоей энергии. Ты сможешь делать намного, намного больше.

— Я слышал это от тебя уже добрых полсотни раз. Но пока что у меня, как ты мог заметить, не очень хватает времени на то чтобы снова затворничать и постигать тайные знания твоих страниц.

— Что поделать, подселенец.

— Называй меня Громов или Виктор.

— Вот как? А по-старому не очень хочется, а? — язвил букварь.

— А старого человека больше нет. Он умер в другой реальности из-за своих принципов.

Гримуар помолчал.

— Справедливо, — наконец сказал он.

Книга умолкла.

Я продолжал лежать и смотреть в потолок. Сон не шел. В голове снова возникли мысли о случившемся и о том, что мне удалось использовать свою магию на дистанции. Я смог прикоснуться и ударить в чужую душу на расстоянии добрых десяти-пятнадцати шагов.

А что будет, если я научусь тратить на это крохи энергии? Что будет, если я смогу просто выкручивать или исцелять чужую душу за двадцать метров? Тридцать? Реально ли за сто? Могу ли я через общий энергетический поток, зная, как выглядит чужая психея, дотянуться до нее через всю эту планету?

Что мне делать с этой силой?

Голова гудела от круговорота мыслей.

От этих размышлений меня отвлекла вибрация на прикроватной тумбочке. Я нехотя протянул руку и взял смартфон. Свет экрана неприятно резанул по глазам в темной комнате. Я и забыл, что у меня выключена авторегулировка подсветки.

Уведомление. Зашифрованный чат. Шая.

Ее сообщение было коротким, но в каждом слове чувствовалась непривычная для эльфийки прямота.

«Я не сказала этого раньше. Спасибо, Виктор. Я выжила фактически благодаря тебе. Никто из них не успел бы среагировать. Могу тебя чем-нибудь отблагодарить?»

Я хмыкнул. Отблагодарить? Меня? Эльфийка? Это что, какая-то шутка? Но, с другой стороны, в этом мире, где существовала аристократия, кодексы чести у ЧВК-шников и дуэльный кодекс, в котором один человек мог вызвать другого на поединок только потому что один опорочил честь другого… не исключено, что Шая действительно хотела сказать мне «спасибо» каким-нибудь возвратом.

На ум пришли слова Главного. Я не запомнил их дословно, но он сказал, что долг — удел ростовщиков, а мы ценим взаимовыгодное сотрудничество.

И если мне удастся получить связи в МВД даже с такой особой, как Шая… это будет супер круто. Однако, если возвращаться к вопросу «благодарности», то у меня есть одна проблема, которая остро требует вмешательства эльфийских магов, как сказал мне гримуар. Чем черт не шутит?

Пальцы замерли над экраном. Прежде чем ответить, нужно было оценить риски. Кто и что знает? Моя способность пусть и была тайной, но уже ряд определенных лиц о ней знал в той или иной мере.

Корнелиус. Он знает больше всех. Про ритуал, про связь, про мое умение видеть души. Он однозначно мой союзник по многим причинам.

Главный, Грим, Фауст. Они видели результат. Тот самый «бесконтактный бой». Для них я — человек с редким, возможно, врожденным даром. Боевой маг и ценный актив, но не аномалия, выходящая за рамки их понимания. Их знание ограничено, и это хорошо.

И Шая. Она была там и видела. Но что именно она видела? В этом заключался главный вопрос. Ее брат, Нандор, утверждал, что дар — редкость, и он сам им не владеет. Если он говорил правду, то и она скорее всего видела лишь странный феномен, необъяснимую вспышку силы. Но слухи, въевшиеся в подкорку этого мира, твердили об ином. Об особой связи эльфов с магией, об их врожденной чувствительности к ее потокам. Возможно, Нандор говорил правду, но лишь за себя. Возможно, в их роду или в их народе дар передавался иначе. Возможно, женщины их расы были более восприимчивы… Слишком много «возможно».

Это делало ее самым большим риском. Рассказать о магической проблеме агенту МВД, у которого может и не быть никаких способностей, все равно что подписать себе приговор.

Но в то же время эта минимальная вероятность, что она все же что-то знает или имеет выходы на тех кто знает, делала ее и единственной возможностью. Я не мог прийти в эльфийское посольство с улицы и попросить аудиенции у специалиста по магии душ. Мне нужен был тот, с кого я могу начать.

Моя проблема не сила. Моя проблема — это цепь, которая приковала ко мне двух девушек.

Я стал печатать, взвешивая каждое слово.

«Я не мог позволить погибнуть важному кадру, — начал я издали. — Представь, какой бы шум начался, узнай, что в Феодосии во время тайной операции погиб мало того что эльф, так еще и из МВД».

Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Нужно было изложить суть, не раскрывая компрометирующих деталей. Ни слова про оккультизм, ни слова про неумелый ритуал. Лишь факты и их последствия. Понятно, что даже в таком случае могут возникнуть вопросы, но нужно было пробовать.

«Некоторое время назад произошел магический инцидент. Его последствием стала непреодолимая связь, возникшая между мной и двумя другими людьми. Девушками, которых ты видела».

Слова ложились на экран ровными строчками, складываясь в длинные предложения.

«Эта связь имеет физические ограничения. Мы не можем отдаляться друг от друга дальше чем на сто пятьдесят шагов. Любая попытка приводит к мучительной боли, которая усиливается с каждым метром».

Перечитав написанное, я выдержал паузу для осознания. Пока что все было в норме: обозначенная проблема и ее характеристики.

«Мне нужен специалист. Не целитель, не боевой маг. Мне нужен тот, кто разбирается в магии душ и энергетических связей. По моим предположениям, найти такого можно лишь среди твоего народа. Если ты что-нибудь об этом знаешь, буду благодарен за помощь».

Нажав «отправить», я встал и подошел к окну, поставив створку на откидывание. Вечерний прохладный воздух тут же скользнул в приоткрытую щель и прополз, словно змея, по ноге вниз, отчего по коже тут же побежали мурашки.

Что она ответит? Не сочтет ли меня за поехавшего или… не проследит ли странную связь между мной и оккультистами? Она все же эльфийка, и скорее всего этот ритуал, который проводили, должен быть ей известен.

Ответ себя не заставил долго ждать. Телефон снова дернулся в руке. Подняв его к лицу, я открыл чат и прочитал одну простую строчку.

«Громов, ты что, один из них? Ты тоже оккультист?»

Внутри все похолодело. Я смотрел на телефон, ожидая продолжения. Курсор в строке ввода сообщения назойливо мигал, призывая отправить один единственный символ: «?». Но я продолжал ждать.

«Шучу. Хотела бы я сейчас видеть выражение твоей физиономии)», — пришел от нее ответ.

Ого, скобочка. Это еще что такое? Где серьезность? Где полунамеки и прочие эльфийские сложности в передачи мысли?

«Чего завис, Громов, поймала с поличным?».

Я тут же нашелся. Пойти навстречу такой провокации и подыграть было лучшим прикрытием.

«Да. Ты поймала меня с поличным. Напишешь теперь донос в Инквизицию?».

«Конечно 😂».

Еще и эмодзи добавляет. Это уже ни в какие рамки. Я написал:

«Кто ты и куда дела Шаю? Или ты тот доппельгангер, который притворялся Вяземским, а теперь выдаешь себя за сотрудницу МВД?».

«Да. Ты тоже поймал меня с поличным. Что теперь будем делать?»

Я хмыкнул. А она забавная, когда не старается строить из себя надменную эльфийскую деву, которой люди и в подметки не годятся. Хотя на фоне своего брата она вообще казалась солнышком.

«Решать проблемы», — ответил я ей.

«Интересное предложение. Что ж, я согласна. Мне нужно время, чтобы кое-что проверить. Кажется, я знаю, чем смогу помочь, но с одним условием».

«Условием?» — я улыбнулся, выгнув брови в удивлении. — «Кажется, ты недавно спрашивала можешь ли меня отблагодарить».

«Верно. Но ты даже не выслушал».

«Слушаю».

«Если все получится, составишь мне компанию?»

Если бы в этот момент я пил чай или ел, то однозначно бы поперхнулся.

«Давай обсудим подробнее, чтобы не было недосказанности. Что ты подразумеваешь под „составить компанию?“».

«Громов… вечер, отсутствие твоих спутниц, какой-нибудь ресторан, который ты сочтешь в этом убогом городе приемлемым для столичной эльфийки».

«Да нормальный город, не начинай», — ответил я. — «Уверен, что местный „Мышлен“ способен заткнуть любой московский».

«Договорились. Сходим в него».

О как. А я всего лишь выдвинул предположение.

«Сначала вопрос, потом ресторан», — настоял я. Приятная компания, любовные утехи и все последствия, вытекающие из подобных диалогов это, конечно, замечательно, однако моя проблема волновала куда сильнее, чем развлечения.

«Ага. Утром деньги, вечером стулья», — ответила она, на что у меня вырвался смешок. Вот те раз, конечно. И такие легендарные цитаты здесь тоже встречаются, забавно.

«Можно сказать и так. Но, если все выйдет — я буду только рад. Не каждый день удается пообщаться с представителями другой расы, которые не смотрят на меня с пренебрежением».

«Скольких ты видел живыми, Громов?)».

«Как минимум троих», — ответил я предельно честно и не соврал. Шая с Нандором и Торбин. Причем последний относился ко мне предельно адекватно.

«Ладно, душ освободился наконец-то. Напишу когда что-то узнаю. Доброй ночи и еще раз спасибо».

«Доброй ночи».

* * *

Чат схлопнулся. Шая медленно, почти неосознанно прижала телефон к груди в области сердца.

Под ребрами разливалось непривычное и странное тепло. Десятилетиями ее учили контролировать чувства, анализировать их, препарировать до тех пор, пока от них не останется лишь сухой вывод. Но это… это чувство не поддавалось анализу. Оно просто было.

Шая повернулась к панорамному окну. Внизу огни Феодосии сияли по ночной тьме как горсть брошенных самоцветов на черную скатерть. Она смотрела на них, но не видела, погруженная в собственные мысли.

Странный. Очень странный человек. Грубый, порой резкий, лишенный всякого изящества, но в его действиях была своя логика и… как это называется у людей? Кажется, человечность. Шая не знала, почему о Викторе Громове ходили те слухи, о которых она читала в досье. Почему-то ей казалось, что этот человек был куда более «чистым», если так можно выразиться, по отношению к своей работе и справедливости, чем многие другие.

Если подвести более простой вывод, то Шая озвучила в своей голове его так: Виктор Громов в ее глазах — самый настоящий человек с большой буквы. Возможно, в ней говорило чувство благодарности и интерес, она не отрицала это, но какое теперь это имеет значение?

Главное, что он согласился. Не испугался ее прямолинейности, не начал юлить. Просто пошел навстречу и даже шутил в ответ. Шая улыбнулась своему отражению в стеклеопакете. Теперь оставалось лишь выполнить свою часть сделки. Найти то, что он просил. Связь… принудительная, болезненная. Что-то похожее она действительно встречала. Не заклинание, а скорее, последствие. Побочный эффект от грубого неверно проведенного ритуала. Обратная сторона силы, которая бьет по самому колдуну, если тот допускает ошибку. Она читала об этом в тех самых фолиантах, где искала сведения о похищении душ. Древняя эльфийская магия.

Вряд ли она найдет, как полноценно решить эту проблему, но, возможно, выйдет ослабить действие. С остальным ему придется разбираться самому у более компетентных магов этой области.

Щелчок замка в ванной вырвал ее из размышлений. Из облака пара в комнату шагнул Нандор, вытирая полотенцем мокрые волосы.

— Шая, душ свободен.

Она не ответила, продолжая смотреть на город.

— Шая?..

— … да… — наконец отозвалась она, глядя в окно. Нандор не заметил, но на ее губах оставалась сдержанная, но загадочная улыбка. — Сейчас иду.

* * *

Я отложил телефон и закрыл глаза, ощущая, как волны усталости накатывают одна за другой.

— Ты ей понравился, — прокомментировал гримуар ни с того ни с сего.

— Да что ты? — съязвил я, не открывая глаз.

— Я серьезно, — отозвался гримуар. — Эмоциональный фон ее сообщений был… очевиден даже для меня.

— Не верю, — продолжал я в том же духе.

— Нет, правда, Громов. Все факты налицо.

— Не может быть, — хмыкнул я, ощущая, как медленно проваливаюсь в сон, а вместе с тем все еще прокручиваю в голове события последних дней.

Проблема с оккультистами не была решена окончательно, но ее дальнейшим развитием должны будут заниматься компетентные в этой сфере люди. А именно: СБРИ, МВД, Инквизиция и прочие имперские службы. Пускай они дальше ловят этого перевертыша и занимаются вопросами существ, способных менять личину.

Подумать только… доппельгангеры…

Нет, хватит. Не хочу думать. На этом мои полномочия, как говорится, «всё».

Оставалось два пункта в списке неотложных дел, оставленных мне в наследство от прошлого владельца этого тела. Дуэль. Москва. Долги, которые я должен вернуть, нравится мне это или нет.

Я проснулся от того, что тело, пролежав неподвижно несколько часов, начало затекать. Внутри, под ребрами, все еще ощущалась неприятная пустота. Это была не боль и не ломота похмелья. Скорее глухая, фоновая слабость. Резервуар был пуст, и тело настойчиво напоминало об этом каждой своей клеткой.

Кофе. Мне однозначно нужен кофе. Я спустился на кухню, засыпал молотые зерна в турку и поставил на огонь. Пока над плитой поднимался густой, горьковатый запах, я вышел на задний двор.

Прохладный, влажный воздух коснулся кожи, заставив взбодриться. Я начал с простых упражнений на растяжку, затем перешел к отжиманиям и приседаниям. Каждое движение давалось с небольшим, но назойливым усилием, словно я работал не с весом собственного тела, а тягал невидимые гири. Мышцы отзывались неохотно, но я заставлял их работать.

После зарядки я отправился в ванную. Горячая вода хлестала по плечам, смывая усталость. Когда пар немного рассеялся, я протер ладонью запотевшее зеркало и впервые за все время полноценно взглянул на себя от головы до пят.

С отражения на меня смотрел уже не тот изможденный, угловатый мужчина, каким я его помнил в первые дни. За прошедшие недели тело, которое я получил в пользование, начало меняться, приспосабливаясь к новому режиму. Сухая, почти пергаментная кожа, обтягивавшая ребра, теперь демонстрировала обозначившийся рельеф мышц. Линии плеч стали шире, определеннее. На предплечьях, где раньше лишь угадывались сухожилия, теперь проступали волокна мышц, наливавшиеся кровью после каждого упражнения. Худощавость никуда не делась, но она перестала быть болезненной.

Я внимательно изучал эти изменения с беспристрастностью врача, фиксирующего динамику состояния пациента. Абстинентный синдром, который проще называть алкогольной зависимостью, терзавший этот организм, сошел на нет. Исчезло сосущее чувство в солнечном сплетении, напоминавшее жажду, что была вписана в химию этого организма длительным периодом пьянства. Бокал вина за ужином больше не был поводом напиться, а лишь дополнением к пище.

Тяга к табаку, еще недавно казавшаяся непреодолимой, тоже ослабла. Желание закурить еще возникало, особенно когда кто-то дымил рядом, но подавить его не составляло труда.

Я становился сильнее. Физически, духовно, магически. Это было приятное чувство.

Закончив с водными процедурами, я спустился вниз. На кухне пахло свежесваренным кофе и чем-то сдобным. Лидия и Алиса уже сидели за столом, завтракая. Они о чем-то тихо переговаривались. Утренний свет, пробивавшийся сквозь высокое окно, мягко ложился на их лица, подчеркивая природную красоту каждой из девушек.

И в этот момент я вспомнил. О своем обещании, данном Алисе и Лидии и о том, что жизнь не должна состоять лишь из вскрытий, погонь и срочных задач.

— Твой кофе чуть не сбежал, — сказала Алиса, переведя на меня взгляд. Ее чудесные зеленые радужки красиво переливались в утреннем свете как два изумруда.

Она пододвинула чашку ко мне поближе.

— Поэтому я перелила его в чашку. Немного остыл, но не думаю, что это проблема.

— Спасибо, — ответил я, делая глоток. — Какие планы на сегодня? — Девушки переглянулись. — Может, выберемся куда-нибудь? Выходной. Я же, в конце концов, обещал.

Глава 18

Удивление Алисы было искренним, и я увидел, как в ее глазах появился живой интерес.

— Куда-нибудь? — переспросила она с надеждой в голосе.

Прежде чем я успел ответить, подала голос Лидия. Она не повернула головы, продолжая с неспешностью намазывать масло на ломтик хлеба.

— Выходной, говоришь? — в ее голосе звучала учтивость, за которой она привычно пряталась от любых неожиданностей. — Это тот день, в который нам не придется осматривать трупы, спасаться от чудовищ и участвовать в перестрелках? А то я, признаться, уже начала забывать, что такие дни существуют в принципе.

В ее словах не было яда — только ирония человека, чей мир за последние недели сузился до размеров моего особняка и морга. Всего лишь облекание скопившегося напряжения в иронию и сарказм. Здесь не на что злиться или, уж тем более, обижаться. А обижающийся на женщину мужчина это… не в моих это правилах.

— Что-то вроде того, — ответил я. — Хотя насчет чудовищ я бы не был так уверен. Я тут посмотрел в «Имперiалъ», и, оказывается, сегодня в нашем парке аттракционов проходит какой-то фестиваль.

— Да ладно⁈ — Алиса подалась вперед, ее сдержанность испарилась. — Мы должны туда сходить! Последний раз я там была с папой, когда мне было лет пятнадцать!

Я кивнул. Мой план был прост. Нам всем был нужен не отдых в привычном понимании — не тишина и покой, а встряска другого рода. Бессмысленная карусель впечатлений, которая вытеснила бы из головы воспоминания о пережитом. Что-то яркое и громкое, способное заглушить тревожные мысли.

— Именно. Судя по описанию, там полный набор развлечений. Колесо обозрения, с которого, полагаю, открывается вид на порт и промзону. Комната ужаса, где нас будут пугать студенты в резиновых масках. Игровые автоматы, в которых можно выиграть плюшевого медведя размером с Лидию.

Я бросил на нее взгляд. Уголок ее губ дрогнул, как и появилась легкие морщинки в уголках разреза глаз, но она сохранила невозмутимое выражение лица.

— Звучит отвратительно, — заключила она, отправляя в рот кусочек бутерброда.

— Звучит замечательно! — возразила Алиса. Она вскочила из-за стола, ее движения стали порывистыми. — Едем! Прямо сейчас! Лидия, ну что ты сидишь? Пойдем переодеваться!

Лидия подняла на нее глаза и вздохнула. В этом вздохе читалась усталость человека, которого тащат туда, куда он не особенно хочет идти, но который понимает бессмысленность сопротивления. Она не стала спорить. Медленно допила свой кофе, промокнула губы салфеткой и поднялась из-за стола.

— Хорошо, — сказала она. — Но, если меня стошнит на колесе обозрения, убирать будете вы.

Мы собрались быстро. Через полчаса дом, еще недавно наполненный утренним покоем, ожил. Я слышал, как хлопают двери, как девушки о чем-то спорят, выбирая одежду, как стучат каблуки по паркету. Из-за двери комнаты Лидии доносился аромат духов.

— Лидия, я не буду надевать это в парк аттракционов! Мне хватило того случая на приеме у Муравьева, и там я, по крайней мере, не кружилась вокруг своей оси. А тут у меня точно все вывалится наружу!

Впервые за все время я услышал, как Лидия тихонько рассмеялась.

— Шучу, — сказала она. — Надевай, что-то практичное, но только прошу тебя — мы все же, идем в люди. Одевайся пристойно.

Когда они спустились, я на секунду замер. Вместо привычной домашней или строгой рабочей одежды на них были осенние платья. Простые, без изысков, но они преображали их. Передо мной стояли не вынужденные напарницы, с которыми меня связала странная судьба, а просто две молодые женщины, собравшиеся на воскресную прогулку. Алиса выбрала голубое, Лидия — бежевое. Обе выглядели так, будто последние недели кошмаров их вообще не коснулись.

Да и погодка для таких нарядов благоволила.

День встретил нас теплом и ярким солнцем. Воздух был неподвижен, и даже листья на деревьях замерли. Мы выехали со двора, машина влилась в воскресный поток — редкие автомобили двигались без обычной суеты. Город жил размеренной жизнью выходного дня. На улицах было немноголюдно, прохожие не спешили, и казалось, что время замедлило свой бег.

Я вел машину, ощущая, как напряжение последних дней постепенно отпускает плечи и шею. Рядом со мной устроилась Алиса. Она опустила боковое стекло, и теплый ветер играл в ее волосах. Она улыбалась, подставив лицо солнцу, и в этот момент выглядела моложе своих и без того юных лет. Лидия сидела сзади. Она молчала, но я видел в зеркале заднего вида, как она смотрит на проплывающие мимо улицы. Ее лицо было спокойным.

Маленький момент покоя посреди хаоса нашей жизни. Я понимал, что он временный. Что где-то там, за фасадами мирных домов, все еще прячутся опасности, с которыми нам придется столкнуться. Проблемы никуда не делись, они просто затаились на время. Но сейчас мне хотелось не думать об этом. Хотелось верить, что мы просто трое людей, которые едут в парк развлечений. Трое обычных людей, у которых впереди целый солнечный день, наполненный простыми радостями. И может быть хотя бы на несколько часов так оно и будет.

Парк встретил нас шумом и яркими запахами. Пахло жареным сахаром, горячим маслом и чем-то синтетическим, как от новой пластмассы. Над головой вращались аттракционы с кричащими людьми.

В центре парка стояли металлические конструкции. Гидравлические поршни со свистом поднимали и опускали кабинки. Из динамиков гремела музыка, сливаясь в общий гул. Это место было создано для того, чтобы оглушить и заставить забыть обо всем за его пределами.

И это работало. Алиса смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами. Она пыталась увидеть все сразу — колесо обозрения, карусель, павильон с игровыми автоматами. На ее лице появилась детская радость, которую я видел редко — только когда она забывала о своей неприязни к прошлому Громова. И последнее время, к счастью, это я замечал все чаще.

Даже Лидия поддалась атмосфере. Ее сдержанность никуда не делась, но стала менее заметной. Она не показывала восторга, но взгляд смягчился, а на губах проявилась едва заметная улыбка.

План действовал. Мы поглузились в среду, где слишком громко и ярко, чтобы думать о чем-то плохом.

— Куда сначала? — спросила Алиса с нетерпением. Она дернула меня за рукав джинсовки. — О-о-о! Туда! — указал она на деревянный павильон с вывеской «Тиръ».

За прилавком стоял пожилой усатый мужчина в засаленной жилетке. На задней стене висели жестяные фигурки уток, звезд и кораблей. Рядом пневматические винтовки с потертыми прикладами.

— Поединок, Громов, — заявила Алиса. В ее глазах блеснул вызов. — Десять выстрелов, кто больше выбьет. Проигравший покупает сахарную вату всем.

— Идет.

Мужчина выдал нам винтовки. Я взял свою — она оказалась тяжелее, чем я ожидал. Когда я вскинул ее к плечу, тело среагировало само. Приклад лег в выемку плеча, левая рука поддержала цевье, палец нашел спусковой крючок. Мышечная память старого Громова наложилась на мое неумение стрельбы, создав легкий диссонанс в мозгах. Я прищурился, глядя через мушку на утку. Все казалось привычно, словно я делал это сотни раз, и одновременно абсолютно непонятным.

— Я первая, — объявила Алиса.

Она не торопилась. Изучала винтовку, проверяла баланс, словно берется за холодное оружие, а не пневматику. Девушка прицелилась, задержала дыхание. Выстрел. Фигурка звякнула и упала.

— Десять очков, — констатировала она с довольной улыбкой.

Моя очередь. Прицелился. Нажал на спуск. Попал.

Мы стреляли по очереди. Азарт нарастал. Это была простая игра, где все зависело от твердости руки и точности глаза. Лидия наблюдала за нами со стороны.

Алиса стреляла отлично. Без армейской выправки, но с удивительной сосредоточенностью. Восемь попаданий из десяти. Восемьдесят очков.

Я подошел к последнему выстрелу. У меня было семьдесят. Чтобы победить, нужно было попасть в центр маленькой звездочки — двадцать очков. Прицелился. Задержал дыхание. Мир сузился до точки мушки и блеска звезды. Палец на спуске… В этот момент на соседнем аттракционе взвыла сирена, и в небо полетели конфетти.

Я вздрогнул. Палец дернулся. Пулька ушла в сторону, попав по краю мишени.

— Семьдесят пять, — объявил хозяин тира. — Девушка победила.

Алиса вскинула руки вверх и рассмеялась.

— Сахарную вату! Самую большую!

Я купил три розовых облака на палочках. Алиса вцепилась в свою, откусывая большие куски. Лидия приняла угощение с вежливой улыбкой и отщипывала крохотные кусочки.

— Реванш, — сказал я. — Правила выбираю я.

Алиса, с набитым ртом, согласно кивнула.

Мой выбор — соседний павильон. Дротики и воздушные шарики.

— Три дротика. Кто больше лопнет шаров.

Она бросала первой. Первый — мимо. Второй — рядом. Третий попал в красный шарик. Один.

Моя очередь. Первый — есть. Второй — есть. Третий вильнул в воздухе и ударился о стенку. Два.

Моя победа, но Алиса не расстроилась. Она смеялась, окончательно расслабившись. Как говорится, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не нервничало и пальцы не совало куда не следует.

— Один-один, — констатировала она. — Нужна решающая схватка.

— Аэрохоккей, — тихо сказала Лидия.

Мы обернулись. Она указывала на угол павильона, где мигал огнями стол для аэрохоккея.

— Ты умеешь играть? — удивилась Алиса.

Лидия не ответила, только приподняла бровь, чуть сузив глаза в хитром прищуре.

Мы подошли к столу. Компрессор тихо гудел. Я опустил жетон. Красная шайба выкатилась на поле.

— Сначала вы, девочки, мы свой решающий бой оставим напоследок.

Алиса схватила биту с азартом. Лидия подошла неторопливо. Она держала биту легко, кончиками пальцев, как рукоять рапиры.

Игра началась. Алиса яростно била по шайбе. Та металась по полю с бешеной скоростью. Лидия почти не двигалась. Ее движения были короткими, точными. Она не отбивала удары — она их встречала. Бита оказывалась именно там, куда летела шайба, и легким движением кисти отправляла ее обратно по непредсказуемой траектории.

Гол. Еще один. И еще. Счет менялся быстро. Алиса пыхтела, бросалась из стороны в сторону, но шайба раз за разом влетала в ее ворота. Семь — ноль.

— Я поддавалась, — выдохнула Алиса, опираясь о бортик.

Лидия одарила ее слегка надменной ухмылкой, после чего перевела взгляд на меня.

— Громов?

— Морозова, — ответил я.

Я встал к игровому автомату и почти сразу понял, почему Алиса проиграла. Дело было не в скорости или силе. За сдержанностью Лидии скрывалась невероятная ловкость и предугадывание. Мозг, натренированный фехтованием, просчитывал траекторию шайбы, углы отскока, мою реакцию. Со стороны могло показаться, что под напором ударов Лидия постоянно отбивается, но на самом деле все выходило иначе. Легкими движениями она блок переводила в контратаку, которую практически нереально было отразить.

Сосредоточенность была абсолютной. Взгляд прикован к шайбе, тело расслаблено, но готово к движению. Я отметил про себя, что мне было бы однозначно интересно взглянуть на нее во время дуэли на шпагах.

Но в итоге мой счет был не намного лучше. Я забил один гол, и то случайно — она на секунду отвлеклась, поправляя волосы. Семь: один.

— У нас новый чемпион, — сказал я, отступая от стола. Досады не было, только восхищение мастерством.

Лидия позволила себе легкую улыбку победителя. Чистая радость, которая ей очень шла.

Последнюю игру мы сыграли с Алисой. Я урвал победу со счетом десять: девять. Девочки меня сегодня прям удивляли.

— Ну, — сказал я, — раз в итоге победа по итогу за мной, то и выбирать мне. И мы идем вон туда! — размахнувшись, я двумя руками указал на на мрачное строение, что стояло чуть поодаль. Полуразрушенный замок с черепами над входом в искусственной паутине. Над входом кровавыми буквами: «Лабиринт Ужаса».

У входа по земле тянулся театральный дым. За стойкой с резиновыми летучими мышами сидела девушка лет семнадцати. Она жевала жвачку и смотрела в смартфон. Наш приход заставил ее нехотя оторваться от экрана.

— Чего надо?

— Три билета.

Она ткнула в кнопки кассового аппарата. Я расплатился.

— Правила знаете? — пробубнила она.

Мы покачали головами. Она закатила глаза.

— Слушайте. Заходите внутрь. Там темно. Двери блокируются. У вас пятнадцать минут. Найдите три ключа, откройте три замка на выходной двери. Ключи в комнатах — сами ищите. По лабиринту ходит актер с бензопилой.

Она сделала паузу.

— Пила настоящая, но без цепи — не порежет. Актер трогать не будет, правила запрещают, но будет орать и пугать. Если не успеете за пятнадцать минут — сирена, свет, и вас проводят к выходу как проигравших. Понятно?

Мы кивнули.

— Ну и валите.

Она снова уткнулась в телефон.

— Хамка малолетняя, — буркнула Алиса, на что Лидия одарила ее очередной снисходительной улыбкой.

— Милая, ты едва старше ее на пару лет.

— Все равно хамка!

Я умилился с этой сцены, тоже улыбнувшись.

Обитая кожзаменителем дверь с табличкой «ВХОД» была приоткрыта. Из-за нее доносились приглушенные звуки — стоны или вой. Я посмотрел на девушек. Лидия выглядела спокойной, но губы сжала плотнее. Алиса была полна предвкушения, глаза горят.

Я толкнул тяжелую, обитую кожзаменителем дверь, и мы шагнули внутрь. Воздух здесь был совсем другой. Густой, спертый, он пах дешевым антисептиком, как в приемном покое захудалой больницы. Из-за двери раздавались приглушенные, записанные на пленку стоны.

Дверь за нами захлопнулась с тяжелым стуком. Почти сразу же раздался лязг — с той стороны опустили тяжелый засов. Мы оказались в узком, тускло освещенном коридоре. Стены были выкрашены в казенный зеленый цвет, который, кажется, со времен царя Гороха использовали во всех лечебницах Империи. Краска облупилась, обнажая под собой слои грязи и штукатурки. С потолка свисала одинокая лампочка, подрагивавшая в такт далекому гулу, похожему на работу старого компрессора. По ногам тянуло сквозняком.

— Психлечебница, — констатировала Лидия. — Какая оригинальная идея.

— Мне уже не нравится, — прошептала Алиса, придвигаясь ко мне ближе.

Декорации были дешевыми, почти карикатурными. Ржавчина на решетках, закрывавших боковые проходы, была слишком яркой, нарисованной поверх серой краски. Но мозг, этот легковерный орган, все равно реагировал на знакомые образы. Атмосфера заброшенности и безумия, пусть и созданная на скорую руку, делала свое дело.

И в этот момент лампочка над нашими головами мигнула раз, другой, и погасла, погрузив коридор в абсолютную, непроглядную темноту. Одновременно с этим истошный, записанный на пленку вопль разорвал пространство.

Я не успел ничего сказать. Две руки почти синхронно вцепились в мои предплечья. Справа Алиса. Я ощутил, как ее пальцы стиснули ткань моей джинсовки с силой. Слева Лидия. Ее хватка была другой. Жесткой, контролируемой, словно она схватилась не от страха, а из необходимости найти твердую опору в этом внезапно исчезнувшем мире. Я почувствовал, как они обе прижались ко мне, и в душном воздухе коридора смешались два тонких аромата их духов.

Я стоял неподвижно, исполняя роль якоря в этом маленьком шторме. В голове промелькнула мысль: классический, почти эталонный прием. Лишить зрения, усилить слуховое восприятие через пугающий звук. Примитивно, но всегда работает.

— Громов, — раздался рядом ледяной, почти шипящий шепот Лидии. — Что ты, мать твою, себе позволяешь?

Я нахмурился в темноту, не понимая. Ее пальцы все так же сжимали мое предплечье. Мои руки были неподвижны. Что ей могло почудиться?

— В смысле?

— В коромысле. Какого черта ты лапаешь меня за задницу? — ее шепот был заряжен таким количеством сдерживаемого аристократического негодования, что, казалось, мог заморозить воздух.

Вот это поворот. Мой мозг, на секунду сбитый с толку абсурдностью обвинения, мгновенно включил режим анализа. Мои руки здесь. Правую держит сама Лидия, левую стискивает Алиса. Обе руки полностью обездвижены. Значит…

— Это не я, — ответил ровно.

И в тот же миг прямо перед нами с оглушительным скрежетом и вспышкой стробоскопа распахнулась одна из боковых решеток. Свет ударил по глазам, выхватив из мрака фигуру, стоящую буквально в тридцати сантиметрах от нас. Высокую, неуклюжую, в грязном больничном халате. На лице уродливая резиновая маска, изображающая безумную, оскаленную гримасу. В руках — бензопила. Инструмент взревел, и там, где должна была отсутствовать цепь, что-то завертелось, высекая искры, с неприятным и пугающим жужжанием.

Глава 19

— Бежим! — крикнула Алиса. Ее голос сорвался на визг от смеси страха и восторга.

Она дернула меня за рукав так сильно, что я едва устоял. В следующий миг мы уже бежали по узкому коридору прочь от ревущей бензопилы и вспышек стробоскопа. Разум понимал, что это бутафория. Актер, скорее всего студент на подработке.

Но тело отреагировало на его высекающую искры бензопилу, темноту, внезапные вспышки света и угрожающий рев. Сердце забилось чаще, выбрасывая в кровь адреналин.

Я бежал, утягивая за собой Лидию. Алиса неслась впереди, ее смех смешивался с эхом шагов и воем пилы. Мы пролетели мимо ржавых больничных коек, мимо манекенов в окровавленных бинтах. Дешевый, но работающий театр ужасов.

Коридор раздваивался. Алиса, не раздумывая, свернула налево в более узкий проход. Рев бензопилы стал громче. Я обернулся — фигура в маске не отставала. Ее прихрамывающая походка была обманчивой. Актер знал лабиринт наизусть.

— Туда! — Алиса указала на приоткрытую дверь.

Мы влетели в небольшую комнату. Я захлопнул дверь, обитую войлоком, как раз когда в нее снаружи с глухим стуком что-то врезалось. Рев пилы стал оглушительным, к нему добавились удары по двери.

В комнате было почти темно. Единственный свет — тусклый луч из маленького зарешеченного окошка под потолком. В луче кружились пылинки. Голые бетонные стены, такой же пол. В центре каменный постамент с ключом. Массивный, ржавый, он лежал на выцветшей бархатной подушечке.

Алиса шагнула к нему, но я остановил ее, положив руку на плечо.

— Слишком просто.

Она замерла. Шум за дверью стих. В тишине раздался щелчок. Дверь, через которую мы вошли, заперта. На противоположной стене, рядом с выходом с тремя амбарными замками, загорелся красный таймер. Пятнадцать минут пошли.

— Ладно, — сказала Алиса, потирая руки. — Что тут у нас?

Она подошла к постаменту и взяла ключ. Я осмотрелся. По периметру комнаты на разных уровнях висели зеркала. Большие, маленькие, треснувшие, покрытые пылью. Все на поворотных механизмах.

— Загадка на отражение, — констатировала Лидия у выходной двери, изучая замки. Рядом с каждым замком в стене было углубление с фотоэлементом. — Нужно направить луч света на эти датчики по очереди.

— Где взять луч? — спросила Алиса.

Я указал на окошко. Тусклый свет оттуда был нашим единственным инструментом. Его нужно было провести через систему зеркал.

Это была задача для Алисы. В ее глазах появилась сосредоточенность инженера перед сложной пространственной задачей. Она подошла к первому зеркалу, ближайшему к лучу, и начала его поворачивать. Я видел, как она просчитывает углы, прикидывает траекторию. Лидия давала короткие команды:

— Выше. Левее на два градуса. Еще немного. Стоп.

Я отошел в сторону, не мешая. Они работали слаженно. Технические способности Алисы и аналитический ум Лидии дополняли друг друга. Световое пятно, пойманное первым зеркалом, скользнуло по стене, отразилось от второго, метнулось к третьему. Они выстраивали световую цепь, и с каждой минутой схема становилась сложнее.

— Есть! — воскликнула Алиса.

Луч света, пройдя через всю комнату, попал точно в первый фотоэлемент. Раздался щелчок, и один из трех замков на двери со скрежетом открылся.

— Один есть, два осталось, — сказала Лидия. — У нас тринадцать минут.

Они принялись вдвоем резво складывать еще одну световую цепочку, прекрасно понимая, как нужно поставить зеркала.

— Второй готов, — объявила Лидия.

Ее голос звучал ровно, но с удовлетворением. Щелчок — второй замок открылся. Свет попал точно в цель. На таймере десять минут. Я наблюдал за их слаженной работой со стороны.

А потом все застопорилось.

— Не достает, — выдохнула Алиса, вглядываясь в траекторию света. — Черт.

Она была права. Последний фотоэлемент находился в дальнем углу. Свет от последнего зеркала бил в стену, не дотягивая до цели полтора метра. Они пробовали перестроить всю цепь, меняли углы, использовали другие зеркала. Результат тот же.

Время шло. Напряжение нарастало. Движения Алисы стали резкими, порывистыми.

— Должен быть еще один отражатель, — пробормотала она, ощупывая стены. — Они не могли оставить нас без решения.

— Возможно, мы что-то упустили, — согласилась Лидия, но уверенность в ее голосе таяла.

Я осмотрел комнату. Зеркала, стены, потолок, пол… В углу, за грудой хлама и искусственной паутины, что-то блеснуло. Я подошел, отбросил бутафорский череп. На стене висел осколок большого зеркала в треснувшей раме. Часть реквизита, явно не предназначенная для загадки.

Времени не было. Я схватился за край осколка и дернул. Рама затрещала, стекло поддалось. Я вырвал его из стены, едва не порезав руки об острые края.

— Отойдите, — скомандовал я, вставая в центре комнаты. — Алиса, направляй луч на меня. Лидия, корректируй.

Они переглянулись, но спорить не стали. Световое пятно скользнуло по стене и уперлось мне в грудь. Я поймал его осколком, поворачивая под нужным углом.

— Чуть правее, — четко сказала Лидия.

Я двинул рукой. Луч отразился от осколка, метнулся по стене, нашел углубление фотоэлемента. Замер.

Третий щелчок был усладой для ушей. Алиса подскочила к двери, вставила ключ и провернула. Дверь открылась.

Мы выскочили в коридор, прислушиваясь. И тут из-за поворота снова появился актер с бензопилой.

В этот раз среагировала Лидия. Мгновенно, без крика. Она схватила нас за руки и рванула в боковой проход, втащив в первую дверь. Та захлопнулась, отрезав от преследователя.

Новая комната была меньше. С потолка медленно опускалась панель с длинными шипами. Папье-маше на тросах, но выглядело угрожающе. Ощущение сжимающегося пространства давило.

— Время уходит, — прошептала Алиса, глядя на новый таймер.

В центре стол с сейфом. Кодовый замок, клавиатура. На стене табличка со странными угловатыми фигурками.

— Что это? — спросила Алиса.

Я вгляделся в символы. В памяти всплыло воспоминание — не Громова, а мое, Алексея Воробьева. Воскресный вечер, старая книга.

— «Пляшущие человечки». Шифр из рассказа Конан Дойла.

— Кого? Я только про Конана Варвара помню… неважно! Как его разгадывать? — спросила Лидия, напряженно поглядывая на опускающийся потолок.

Создатели квеста оставили подсказку. На полу валялся клочок бумаги с напечатанной фразой, под которой были те же человечки. Ключ к расшифровке нескольких букв.

Работая втроем, мы подбирали код. Кропотливая работа. Каждая ошибка отнимала секунды. Потолок опустился еще ниже, тени от шипов стали длиннее.

— Готово, — выдохнул я, вводя последнюю букву.

Сейф щелкнул. Внутри — второй ключ.

Мы выскочили практически за минуту до того момента, когда шипы стали касаться макушек. Впереди последний прямой коридор и выход. Двустворчатая дверь, запертая на цепь с одним замком.

Но между нами и дверью стоял актер. Он больше не гнался. Просто стоял, перегородив проход, поигрывая бензопилой. На шее на бечевке болтался третий ключ.

— План? — спросила Лидия.

— Отвлечь. Сорвать ключ. Открыть дверь, — ответил я тихо. — Лидия, ты самая проворная из нас. Я успел в этом неоднократно убедиться. Твоя задача — ключ. Мы с Алисой отвлекаем.

Лидия кивнула.

— Эй, ты! — крикнула Алиса, шагнув вперед. — Догони!

Она рванулась влево, я вправо. Актер замешкался, переводя взгляд. потом с рыком бросился за Алисой. Она с визгом побежала вглубь лабиринта.

Лидия скользнула вдоль стены, обходя отвлекшегося актера со спины. Ее движения были легкими, точными. Она подскочила, рука метнулась к его шее, пальцы нашли бечевку. Рывок. Ключ у нее.

— Есть! — крикнула она.

— Алиса, ко мне! — гаркнул я.

Актер понял, что его обманули, развернулся, но поздно. Лидия уже бежала к выходу. Алиса неслась следом.

Я встал на пути актера, расставив руки. Пила взревела.

Скрежет замка. Дверь распахнулась. Свет ударил в спину. Я отскочил, и мы втроем выбежали на свежий воздух за мгновение до того, как сирена внутри взвыла, объявляя конец времени.

Мы выбежали из темноты лабиринта, хватая ртом свежий воздух. Над головами с хлопком взорвалась хлопушка, осыпав нас разноцветным серпантином.

Та же девушка со смартфоном подошла к нам с равнодушным лицом и без улыбки протянула приз — огромного плюшевого медведя размером почти с Алису. Его пластиковые глаза смотрели в пустоту.— Поздравляю, — пробубнила она, не отрываясь от экрана. — Вы прошли. Медведь ваш.

Она развернулась и пошла к стойке. Алиса с Лидией подхватили медведя с двух сторон, с трудом удерживая неуклюжее плюшевое тело. Он был нелепым, безвкусным, но все равно прекрасным трофеем.

Мы еще побродили по парку без прежнего азарта. Шум аттракционов и крики людей казались приглушенными, далекими. Напряжение от лабиринта медленно отпускало, оставляя приятную усталость. Лидия несла медведя под мышкой. Алиса поправляла ему ухо, которое болталось на одной нитке.

Возвращались домой когда солнце уже начало садиться. Город погружался в мягкие тени. Я вел машину, чувствуя, как расслабляются плечи. На заднем сиденье девушки тихо переговаривались, их голоса смешивались с гулом двигателя.

Этот день был короткой передышкой. Я знал это. Но, глядя в зеркало заднего вида на два спокойных лица и на морду медведя между ними, я думал, что ради таких моментов стоит двигаться дальше.

По возвращении домой Лидия сделала то, чего я не ожидал. Она протянула медведя Алисе.

— Держи, — сказала она ровно, но в глазах было тепло. — Это тебе. За храбрость.

Алиса обняла плюшевого зверя с силой.

— Правда? — выдохнула она. — Спасибо!

Этот простой жест был очень важным. С самого первого дня на моей памяти они не шибко ладили. Но теперь я видел кое-что иное. Две девушки сблизились, может и под влиянием обстоятельств, но, я надеялся, что оно это пошло им только на пользу.

Солнце опустилось ниже, его лучи окрасили стены гостиной в золотистый цвет. Тени в углах стали глубже. День клонился к вечеру, забирая с собой легкость дневного отдыха.

Вечером мы недолго позанимались с Алисой. Сегодня я учил ее не просто вызывать зрение, а удерживать его, смотреть на мир душ чуть дольше, не теряя концентрации от перенапряжения. У нее получалось. Со сбоями и срывами, но получалось.

Сам я воздержался от активной практики, чтобы не истощать и без того пустой резервуар. Мне нужно было как следует восстановиться, потому что с таким ритмом жизни никогда не знаешь, чего ожидать за поворотом…

Ужин был легким. Мы просто выпили черного чаю и разошлись в свои комнаты. Я слышал, как Алиса включила телевизор, как Лидия задернула занавески, пока поднимался на второй этаж. Затем, улегшись на кровать, я еще некоторое время полистал новости:

Страницы «Имперского Вестника» проплывали перед глазами, рисуя картину огромной, беспокойной страны.

Дальний Восток снова оказался в центре внимания. Крупный заголовок гласил: «Напряженность на маньчжурской границе: инцидент в буферной зоне разрешился без единого выстрела». Ниже сухое изложение фактов. Патрульный отряд Имперской Армии столкнулся с разведывательной группой Японской Империи. Несколько часов противостояния, когда мир висел на волоске, на спусковом крючке винтовки нервного солдата. Затем прибыли дипломаты. Переговоры, ноты протеста, и стороны разошлись, сохранив лицо и статус-кво. Кровопролития удалось избежать. Я смотрел на размытую фотографию имперских солдат в цифровом камуфляже и думал о том, насколько хрупок этот мир.

Западная граница наоборот полыхала. Мелкая заметка в разделе «Происшествия»: «Вылазка эльфийских сепаратистов в Царстве Польском». Группа «Лесных братьев», как они себя называли, атаковала имперский конвой снабжения. Сожгли два грузовика, ранили троих солдат и растворились в густых, непроходимых лесах Беловежской пущи. «Акты бессмысленного террора», — негодовал в комментарии варшавский генерал-губернатор. Я читал и видел за этими строчками другую историю. Историю народа, который проиграл войну, но не сдался. Историю тех, кто до сих пор не хотел мириться с тем, что их древние леса стали лишь провинцией человеческой Империи.

Северные рубежи, напротив, дышали спокойствием и созиданием. В экономическом разделе нашелся большой, оптимистичный репортаж с Кольского полуострова. «Новый горнорудный комплекс „Хибинский-4“: дварфийское мастерство и имперские инвестиции». На фотографии делегация сияющих имперских чиновников в касках пожимает мозолистые, широкие, как лопаты, руки дварфийских мастеров на фоне гигантского роторного экскаватора. Союз труда и капитала, как писали в старых газетах. Дварфы добывали из-под вечной мерзлоты редкие металлы, Империя получала стратегическое сырье, все были довольны.

А между этими тремя полюсами серая, будничная жизнь. Статистика роста цен на зерно. Светская хроника с обсуждением нового платья великой княжны Анастасии. Спортивный обзор, посвященный грядущему финалу Имперского кубка по футболу между «ЦСКА» и петербургским «Зенитом». Обычная, нормальная жизнь, в которой не было места ни меняющим облик тварям, ни похищенным душам, ни коронеру, который поневоле оказался на передовой этих невероятно странных событий. Я отложил телефон, и эта нормальность показалась мне более странной и чужеродной, чем все, с чем я уже столкнулся в Феодосии.

* * *

Уже перевалило за полночь. Нандор давно спал, его ровное дыхание было единственным звуком в гостиничном номере. Но Шая не спала.

Она сидела в кресле, подтянув под себя ноги. На столике перед ней, в круге света от лампы, лежал тяжелый фолиант в потрескавшемся кожаном переплете. Тот самый, что приоткрыл ей тайну ритуала похищения душ. Его страницы, хрупкие и желтые, пахли пылью веков.

Ее пальцы скользили по строчкам старого эльфийского письма. Она искала. Пропускала главы о боевых проклятиях, приворотных зельях, ритуалах продления жизни. Все это было не то.

Ее внимание было приковано к разделу о «сплетениях». Ошибках магов, неудачных ритуалах и последствиях вмешательства в ткань мироздания. Она уже нашла здесь описание того, что произошло с Громовым. «Узел душ» — так называл это древний текст. Не проклятие, а магическая аномалия, побочный эффект от прерванного или неверно проведенного ритуала, связавший души участников воедино.

Пролистав несколько страниц с описанием последствий таких связей, она наконец нашла нужное. Глава называлась «Обряд Разделения».

Шая подалась вперед, ее темные волосы упали на страницу. Текст был сложным, полным архаичных терминов, но суть была ясна. Чтобы полностью разорвать узел без последствий, требовалась огромная сила. Сила, которую мог дать либо «источник места» — место, пропитанное эльфийской магией на протяжении тысячелетий, либо «сила Рода» — мощь нескольких поколений магов в одном ритуале.

Она обдумала варианты. Источник места — это столица. Эльфийский квартал на руинах древнего святилища. Долгий путь через официальные прошения, бюрократию, согласования.

Сила Рода… Эта мысль заставила ее поморщиться. Это означало отправиться на запад, в леса, к дальним родственникам. К тем, кто называл себя «Лесными эльфами» и презирал имперские порядки. Они обладали нужной силой, но просить их о помощи для человека, для имперского чиновника… Шая представила себе эту сцену. Они скорее выпустят Громову кишки и намотают как гирлянду на ближайшей елке, чем станут тратить силу на «короткоживущего».

Нет. Оба варианта были невыполнимы здесь и сейчас.

Она продолжила читать с отчаянием. Должен быть другой способ. И она нашла его. В короткой сноске на полях, сделанной другим почерком. «Об ослаблении Уз».

Шая впилась взглядом в мелкие буквы. Решение было. Неполное, временное, но более выполнимое.

Первое: необходимы «амулеты-якоря». Три артефакта из лунного камня, настроенные на психею каждого из связанных. Они не разрывали узел, но создавали резонансный буфер, который позволял носителям отдаляться друг от друга на любое расстояние, пока амулеты были заряжены. Заряжать их нужно было раз в неделю, и для этого не требовался великий маг — хватило бы и слабого целителя, способного работать с потоками жизненной энергии.

Это была хорошая новость. Выполнимая задача.

Но было второе условие. Она перечитала строку несколько раз. Нахмурилась. Текст был ясен, но его смысл казался странным в трактате о потоках энергии и магических конструкциях. Фраза выбивалась из контекста.

«Второе, и наиважнейшее условие — прощение».

Она коснулась пальцем этого странного слова. Прощение. Что это? Компонент ритуала? Особая мантра? Состояние разума? Какое отношение эта человеческая эмоция имеет к законам магии? Текст не давал ответа, он просто ставил это как факт.

Шая откинулась на спинку кресла. Ее взгляд уперся в темное окно, где отражалось ее бледное лицо и свет лампы. Она произнесла слово вслух, пытаясь понять его скрытый магический смысл. Слово прозвучало в тихшине номере чужеродно.

— Простить? Что значит «простить»?

Глава 20

Новый день. Понедельник. Ровно неделя до дуэли с Орловым, в которой я должен буду показать все мастерство владения шпагой, освоенное за месяц. Хотелось бы сказать, что это достаточно времени, но месяц для освоения шпаги с нуля — это смешно. Хорошо, что это тело уже что-то умело. Обучайся я с полного нуля — все, конец.

Мы выехали в город, который еще не проснулся после выходных. Улицы были полупусты, и наша машина двигалась без помех.

Коронерская служба встретила нас холодом и эхом шагов в пустом вестибюле. Пахло мастикой для пола и старой бумагой. Складывалось впечатление, что каждый раз перед понедельником здесь кто-то специально приезжает и приносит эти ароматы в диффузорах.

Без пяти девять. Наш новый просторный кабинет был пуст. Темные экраны компьютеров, пустые стулья. Ни Игоря, ни Андрея еще не было. Лиза тоже отсутствовала, что было на нее непохоже. Я посмотрел на их нетронутые рабочие места.

— Я за водой, — сказал я.

Коридор был таким же безлюдным. Мои шаги отдавались от стен, пока я шел к кулеру в конце холла. Я нажимал на синий рычажок, наполняя пластиковый стаканчик холодной водой, когда из кабинета вышел Докучаев. Он замер, увидев меня. На его лице вместо обычной усталости была серьезность.

— Громов, — кивнул он. — Зайди на минуту.

Я выпил воду одним глотком, скомкал стаканчик и бросил в урну, молча последовав за приставом. Его широкая спина в отглаженном кителе почти полностью перекрывала дверной проем.

Кабинет был тот же: массивный дубовый стол, портрет Императора на стене, большое окно с видом на площадь. Докучаев не сел. Он остановился посреди комнаты, сцепив руки за спиной.

— Ты в курсе, что произошло в субботу вечером на окраине промзоны? — спросил он, не поворачиваясь.

Я выдержал паузу. Вопрос был не о том, знаю ли я. Вопрос был о том, признаю ли свою причастность.

Он медленно обернулся. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Он ждал.

— Хотя зачем я вообще тебя спрашиваю…

Мы встретились взглядами. Казалось бы, о чем можно рассуждать, если и так все ясно, ведь после облавы на дом Вяземского я не сложил лапки, а продолжил действовать, хотя этим должны были заниматься СБРИ и эльфы.

Последним, к слову, а еще конкретнее Шае, отдаю должное. Мы хорошо поработали, жаль только, что ее рассекретили. Каким образом это случилось, я спросить не успел, но, думаю, возможность еще представится.

— Да, — ответил я ровно, без вызова, но и без извинения.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, потом медленно кивнул, словно мои слова подтвердили его догадки. Усталым жестом он развернулся и подошел к окну, уперевшись руками в подоконник. Его плечи были напряжены.

— Что ж, — произнес он, глядя на просыпающийся город. — В любом случае… спасибо тебе за то, что ты сделал.

Я не сразу понял, не ослышался ли. Благодарность была последним, что я ожидал от Докучаева с таким серьезным лицом, да еще и в утро понедельника.

— Потому что ни один здравомыслящий человек не мог позволить держать такую грязь и дрянь в своем городе, — продолжил он глухо, не оборачиваясь. — Ты все правильно сделал. И главное — молодец, что привлек Инквизицию. Это их зона ответственности.

Он помолчал, барабаня пальцами по подоконнику.

— Нам, конечно, скорее всего предстоит поработать, поскольку, как ты понимаешь, трупы были найдены при весьма непонятных обстоятельствах.

Я усмехнулся. Вот оно. Началась бюрократия.

— А что? Инквизиция хочет сказать, что они не имеют к этому никакого отношения?

Докучаев повернулся ко мне с искренним удивлением.

— А ты думаешь, Инквизиция захочет брать на себя такое дело?

Он вопросительно приподнял бровь. Этот жест сказал больше, чем слова. Инквизиция, как и любая структура, не любила лишнего шума и бумажной волокиты, особенно когда дело касалось десятка трупов с пулевыми ранениями и признаками оккультной деятельности.

— А они что, до сих пор его на себя не взяли? — спросил я. Корней обещал все уладить, тем более это было в их интересах.

Пристав ушел от прямого ответа.

— Мне известно, что Инквизиция там была, — сказал он осторожно. — Но я не знаю, как обстоят дела, в подробностях.

— Ну, — я развел руками, — давайте подождем, что скажет Инквизиция. Если потребуется наше вмешательство как Коронерской службы, чтобы объявить, что трупы оккультистов с пулевыми ранениями умерли насильственной смертью — будем тогда об этом и думать. А пока Инквизиция занимается этим вопросом, нам нет смысла туда лезть.

Докучаев выслушал меня, его взгляд снова стал тяжелым. Затем он молча вернулся за стол, опустился в кресло.

— Тоже верно, — произнес он, взяв со стола папку и открыв ее, давая понять, что разговор окончен. — Если нам придется работать — поработаем. А пока что… занимайся своими делами.

Я молча кивнул, развернулся и вышел, плотно закрыв за собой дубовую дверь. Хорошо, что он не стал спрашивать, откуда я знаю, что все из причастных к оккультному ритуалу в старом коллекторе были превращены в решето.

За время моего отсутствия кабинет наполнился жизнью. Игорь и Андрей склонились над мониторами, погрузившись в работу. Их опоздание было привычным и почти традицией. Лизавета сидела за своим столом с прямой спиной, пальцы быстро двигались по клавиатуре.

Атмосфера была рабочей, почти обычной, но под поверхностью чувствовались отголоски субботних событий. Они ждали, что я скажу.

— Доброе утро, — сказал я, проходя к своему столу.

Короткая планерка была необходима. Нужно было подвести черту под произошедшим.

— Во-первых, — начал я, когда все обратили внимание, — вопрос с так называемыми оккультистами, по предварительной информации, можно считать закрытым. Дальнейшим расследованием и ликвидацией последствий занимаются соответствующие имперские службы.

Я намеренно использовал сухой канцелярский язык. Это создавало дистанцию, превращало пережитый кошмар в рядовой служебный инцидент.

— Во-вторых, хочу поблагодарить всех за участие в информационной кампании. Ваша работа помогла разрешить ситуацию. Особенно хочу отметить ваш вклад, Лизавета.

Она коротко кивнула, не поднимая глаз, но я заметил легкий румянец на щеках.

— Теперь возвращаемся к текущим делам, — заключил я. — Отчетов накопилось достаточно. Приступаем.

Я опустился в кресло, чувствуя, как спадает напряжение. Монотонная рутина, еще недавно казавшаяся скучной, теперь приносила облегчение. Перебирать бумаги, читать отчеты, отвечать на письма — все это было просто, понятно и безопасно. Я просматривал почту — квартальные отчеты, запросы из других ведомств, уведомления о новых регламентах. Обычная жизнь.

Сигнал уведомления из «Имперграмма» отвлек меня. На экране всплыло окошко с аватаркой Лизаветы.

«Все в порядке?» — гласило сообщение.

«Более чем», — напечатал я.

«Хорошо. Я просто… волновалась. Мне нужно до конца недели закрыть все дела здесь, и в понедельник я окончательно уезжаю».

Мои пальцы замерли над клавиатурой. Значит, все решено. Внутри что-то шевельнулось — смесь облегчения и чего-то еще, чему я не мог подобрать названия. Эта связь, унаследованная от старого Громова, требовала завершения.

«Наша договоренность на субботу в силе?» — напечатал я.

Я видел, как она на мгновение замерла, глядя в телефон. Потом уголки ее губ поползли вверх в знакомой улыбке.

«Конечно, — пришел ответ. — Или ты думаешь, я не хочу провести с тобой последнюю перед отъездом ночь?»

«Ну, она может быть и не последней. Мне все равно нужно в столицу. Можем поехать вместе».

Пауза затянулась. Я видел, как улыбка исчезла с ее лица, сменившись недоумением.

«В столицу? Зачем?»

«Есть неотложные дела. Кажется, что-то случилось дома».

«Дома? Тебе отец написал?»

«Да».

На ее лице отразилось искреннее изумление.

«Пффф. Спустя все то, что между вами было, он внезапно захотел наладить отношения?»

«В письме никакой конкретики не было, поэтому еду узнать».

«Ясно. Что ж, буду рада твоей компании».

Она посмотрела на монитор, пальцы забегали по клавиатуре.

«Там какая-то срочная заявка прилетела, я возьму».

Я видел, как она заблокировала телефон и взялась за мышку, погружаясь в работу. Наш личный разговор был окончен. Она умела переключаться, и это качество я в ней очень ценил.

Я собирался вернуться к почте, когда рядом с моим столом появилась Лидия. Она смотрела на меня со смесью решимости и неуверенности. Без понятия, как можно на лице сочетать два этих полярных чувства, но Лидия выглядела именно так.

— Виктор, — сказала она тихо. — Можем поговорить?

Мы вышли в коридор, пахнущий пылью и холодным камнем. Отошли к окну с видом на внутренний двор.

— Я могу… — она запнулась, подбирая слова. Для нее, привыкшей приказывать, а не просить, это было трудно. — Я могу попросить тебя об одолжении?

Я удивленно приподнял бровь. Лидия Морозова просит об одолжении. Мир менялся.

— Просьба? Лидия, ты не заболела? — я не удержался от иронии, делая шаг к ней и протягивая руку, чтобы в шутку коснуться ее лба.

Реакция была мгновенной. Она резко отмахнулась, ее ладонь ударила по моему запястью. И тут же девушка вскрикнула, схватившись за свою руку от боли.

— Ай-й-й-й…

Я покачал головой, ощущая покалывание в запястье.

— Ну что же ты так. Проблема-то никуда не делась. Руками не размахивай.

— Да иди ты в сад, — прошипела она, растирая ушибленную кисть. Но злости в голосе не было — только досада. Она подняла на меня глаза со смущением. — Слушай. Ранее мы договаривались съездить к моему отцу в воскресенье. Но в связи с последними событиями…

Я понимающе кивнул. Суббота и воскресенье вышли насыщенными.

— Можем заехать сегодня?

— Вечером Рихтерович.

— Я помню. А после? Это будет около восьми. Еще не поздно будет.

Она смотрела на меня с почти детской надеждой. Это была уже не та женщина, что пришла убивать меня несколько недель назад. Это был человек, пытающийся собрать по кусочкам свою жизнь.

— Без проблем, — согласился я.

Лидия выдохнула с заметным облегчением, посмотрев мне в глаза, и ее собственные на мгновение потеплели.

— Спасибо, Виктор.

Остаток дня прошел в работе с документами. Мир за окном жил своей жизнью, а мы своей. Отчеты, заключения, запросы. Рутина успокаивала.

К Рихтеровичу мы ехали на закате. Небо на западе окрасилось в красно-оранжевые тона. Воздух к вечеру посвежел, хотя дневное тепло все еще чувствовалось. Мы подъехали к его имению, как и все разы до того.

Феликс Рихтерович ждал нас на своей площадке. Он был в тех же свободных брюках и простой рубашке, седые волосы слегка растрепались от ветра. Он встретил меня у края площадки, откуда открывался вид на потемневшее море.

— Громов, — кивнул он и протянул руку.

Разминка была жесткой. Рихтерович гонял меня по площадке, заставляя работать на пределе. Когда я, тяжело дыша, наконец остановился, он протянул мне тренировочную рапиру.

— Скажи мне, Громов, — спросил он ровным голосом. — Ты уже выбрал для себя какое-нибудь одно движение? То, которому посвятишь все оставшееся время?

— Да, — ответил я, вытирая пот со лба. Я поймал взгляд Лидии, стоявшей поодаль. В ее глазах на мгновение мелькнула поддержка. — Le liement. Связывание.

— Хо! — Рихтерович коротко хохотнул. Смех был не злым, а удивленным. Он перевел взгляд с меня на свою бывшую ученицу. — Лидия, а ничего попроще, но не менее эффектного в твоем арсенале не нашлось?

— Я считаю, что это самый лучший прием, — ответила она спокойно, с легким вызовом в голосе.

Рихтерович снова хохотнул, покачав головой.

— Ну как скажешь. Тогда в стойку, Громов. Покажи, чему тебя научила эта упрямица.

Начался спарринг. Но это был не бой, а урок. Рихтерович не атаковал всерьез. Он создавал ситуации, провоцировал, заставлял меня использовать именно тот прием, который я выбрал.

— Не силой! — его голос резал слух. — Чувствуй его клинок! Веди его!

— Связывай, Громов! Не отбивай, а прилипай! — напомнила Лидия со стороны.

Его рапира меняла направление, скорость, угол атаки. Я отбивался, парировал, уклонялся, но каждый раз его голос возвращал меня к одному и тому же, что сказала Лидия.

«Связывай!».

Я был мокрый от пота, руки гудели, дыхание сбилось. Я раз за разом пытался выполнить это плавное движение, но мой клинок соскальзывал, движение выходило рваным, неуверенным. Рихтерович с легкостью вскрывал мою защиту и останавливал кончик своей рапиры в сантиметре от моей груди.

— Еще!

Я почти сдался. Но упрямство заставило попробовать снова. И в какой-то момент, когда усталость почти затмила разум, движение получилось.

Тело сработало само, словно устало от мытарств и захотело покончить на сегодня. Мой клинок встретил его, но не ударившись, а соединившись. Я не вел его силой, я просто направил, используя его же инерцию, уводя клинок в сторону по широкой дуге. В момент, когда его корпус раскрылся, я нанес короткий, точный укол.

Рапира Рихтеровича, выбитая из ослабевших пальцев, взлетела в воздух, описала дугу и со звоном упала на каменные плиты в нескольких шагах от нас.

Он стоял, глядя на свою пустую руку, затем на меня. В его глазах на мгновение вспыхнуло искреннее изумление.

Феликс Рихтерович медленно опустил руки.

— На сегодня все, — сказал он тихо, но с удовлетворением. — С этого дня, Громов, ты не делаешь ничего другого. Ты забываешь все остальные приемы. Ты отрабатываешь только этот. Снова и снова, пока он не станет частью твоего дыхания. Пусть Орлов считает себя гением фехтования, пусть он знает тысячу финтов. Ты будешь знать только один. Но если ты сделаешь его правильно, Виктор, и он проиграет.

Мы попрощались с Рихтеровичем у ворот. Он снова крепко пожал мне руку и, глядя поверх моего плеча на Лидию, сказал:

— Ты хорошо его подготовила. Я впечатлен.

Обратная дорога прошла в сгущающихся сумерках. Я вел машину, держа в фокусе белую полосу разметки в свете фар. Девушки молчали на заднем сиденье. Каждая думала о своем, и никто не хотел говорить первым.

Лидия назвала адрес. Я включил навигатор и свернул с центрального проспекта в тихие районы. Здесь все было иначе — не было ни портовой суеты, ни серых панельных многоэтажек. Улицы были широкие, чистые, пустынные.

Высокие каменные заборы, местами увитые плющом, прятали ухоженные дворы и большие дома. Старые дореволюционные дачи с резными верандами стояли рядом с современными виллами из стекла и бетона. У всех домов было что-то общее — чувство, что здесь живут люди с деньгами.

Кованые фонари освещали мокрый от вечерней росы асфальт. В окнах горел свет, но за стеклом не было видно движения. Только идеальные интерьеры, аккуратные, холодные. На улицах никого — ни прохожих, ни машин. Не лаяли собаки, не играли дети. Тишина.

Я остановил «Имперор» у ворот особняка Морозовых и заглушил двигатель. Дом был большой, внушительный. Три этажа белого камня, темная черепичная крыша, высокие узкие окна с тяжелыми шторами. Красиво и невероятно дорого. Я непроизвольно задумался о том, что мой особняк имел нечто схожее с местной жизнью, вот только он находился на отшибе, и в нем напрочь отсутствовала прислуга. И что-то в ближайшее время у меня не было желания ее заводить.

Несколько минут мы просто сидели. Молчали. Слышно было только тиканье остывающего мотора. Лидия первой нарушила тишину, открыв пассажирскую дверь автомобиля.

— Ну, я пошла, — сказала она.

В ее голосе, обычно ровном и сдержанном, я уловил что-то новое. Тревогу, может быть. Или напряжение. Она вышла, поправила складки платья, выдохнула.

— Пожелайте мне удачи.

— Удачи, — тихо отозвалась Алиса.

Лидия уже сделала шаг к воротам, но я окликнул ее:

— Лидия.

Она остановилась и обернулась. Восходящая луна освещала ее лицо, а голубые глаза смотрели на меня с ожиданием. Почему-то мне казалось, что она ждет от меня поддержки. От меня, черт побери. От Виктора Громова, человека, который испортил ей жизнь.

Лидия продолжала смотреть на меня. Я улыбнулся так мягко, как мог.

— Все получится, — сказал я спокойно, глядя ей в глаза. — Ты молодец.

И впервые за все наше время я увидел на ее лице теплую ответную улыбку, которой не видел ни разу.

Она молча кивнула, направившись в сторону калитки родительского имения.

Глава 21

Калитка за ее спиной закрылась с тихим щелчком, отрезая от темноты автомобиля и двух пар следящих за ней глаз. Здесь, на дорожке, выложенной речным камнем, начинался старый мир. Привычный, знакомый до боли, вызывавший различные воспоминания.

Она шла по этой аллее тысячи раз: ребенком, держась за широкую, теплую отцовскую ладонь; подростком, тайком сбегая на свидание; невестой в белом платье, шедшей под руку с Артуром.

И вдовой в черном, чувствуя на себе тяжесть соболезнующих взглядов.

Воздух здесь пах иначе. Не солью и рыбой, как в городе, а цветами с клумбы, засаженной десятками сортов, прелой листвой и горьковатым ароматом туи с можевельником. Этот запах был запахом ее детства, но сейчас он не приносил успокоения. Он давил.

Внутренняя борьба, терзавшая ее последние сутки, разгорелась с новой силой. Голос разума твердил: «Ты пришла говорить. Изложи факты. Обозначь позицию. Не позволяй ему давить на тебя». Но другой голос шептал иное. Это был голос Алисы, прозвучавший тогда на кухне, когда Лидия едва не расплакалась над раковиной.

«Пока еще не поздно».

Фраза металась в висках, как птица в клетке. Что она скажет? «Здравствуй, отец. Я пришла, потому что боюсь остаться одна»? Нет. Гордость не позволит. «Отец, ты был не прав, а я была слишком упряма»? Он никогда не признает своей неправоты. Это будет стена, о которую она уже столько раз разбивала лоб.

Она остановилась у массивной дубовой двери. Резная, тяжелая, с бронзовым молоточком в виде головы льва. Ее рука замерла в сантиметре от холодного металла. Может, уйти? Вернуться в машину к Громову, к этому странному, опасному, но теперь понятному миру, где все стало привычно. Но она снова вспомнила глаза Алисы, в которых в тот вечер четко была видна горечь невосполнимой потери.

«Пока еще не поздно».

Она трижды ударила молоточком. Звук получился глухим. Замерла, затаив дыхание. Сейчас откроет дворецкий, старый Матвей, посмотрит на нее, возможно, удивится, и затем доложит отцу.

Как раз будет время собраться с мыслями…

Старый замок трижды провернулся со скрежетом и дверь отворилась. Но на пороге стоял не Матвей.

Отец.

Он был в домашнем — старый вельветовый пиджак, вытертый на локтях, мягкие дурацкие домашние тапки с заячьими ушами, которые ему подарила мама Лидии. Седые волосы растрепаны. В руке книга, палец заложен между страниц. Он смотрел на нее так, будто увидел призрака. В глазах мелькнуло удивление, недоверие. Кажется даже надежда.

— Лидия?

— Привет, пап, — ее голос прозвучал удивительно ровно. Она заставила себя улыбнуться, и улыбка получилась легкой, почти искренней. — Я могу войти?

Опешив, он отступил на шаг. Его взгляд метнулся за ее спину, в темноту сада, словно ожидая увидеть там ненавистную ему фигуру Громова. Но там не было никого.

— Конечно… заходи.

Она шагнула через порог, и дом принял ее в свои объятия. Здесь все было по-старому. Высокие потолки, пол из темного, отполированного дуба. Стены, затянутые тяжелой парчой. А в воздухе витал знакомый с детства запах воска, старого дерева и отцовского табака. Воцарившуюся тишину перебивало мерное тиканье маятниковых часов, стоящих у центральной лестницы в холе.

Отец закрыл за ней дверь. Они стояли друг напротив друга, разделенные несколькими метрами пустоты и годами непонимания. Морозов смотрел на нее с тревогой, не зная, что сказать, с чего начать.

Дочь смотрела на его усталое, постаревшее лицо, на глубокие морщины у глаз, на то, как дрогнули его пальцы, все еще сжимавшие книгу. И фраза, стучавшая в ее голове, вдруг обрела ясность.

«Пока еще не стало поздно».

Все доводы разума, все заготовленные фразы, вся аристократическая выдержка рассыпались в прах. Она увидела не упрямого старика, не тирана, сломавшего ей жизнь. Она увидела просто отца. Единственного, который у нее был, и который мог в любой момент уйти, оставив после себя лишь этот дом и горечь несказанных слов. Без примирения. Без понимания.

На глаза навернулись слезы, горячие и жгучие. Она не стала их сдерживать. Сделав судорожный вдох, Лидия шагнула вперед и бросилась ему на грудь, обняв крепко, отчаянно, по-детски.

Старик Морозов застыл от неожиданности, его руки так и остались расставлены в стороны. Он не понимал, что происходит. Лидия ощутила, как под ее щекой царапает колючий вельвет его пиджака, вдохнула родной, почти забытый запах. А потом его руки опустились ей на плечи, на спину. Неуверенно, почти робко, он начал ее гладить, словно опасался, что одно неверное движение, и дочь, как зверек, умчится в ночь.

— Тише, дорогая, тише. Что случилось? — его голос, обычно строгий и повелительный, стал растерянным и мягким. Он бросил книгу на тумбу у входа.

Лидия лишь крепче вцепилась в него, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Она плакала не от горя. Она плакала от облегчения.

— Он тебя обидел? — Голос отца стал жестче, в нем зазвенел металл. — Этот негодяй Громов что-то с тобой сделал? — Он аккуратно взял ее за плечи и чуть отстранил от себя, заглядывая в заплаканное лицо. — Ты только скажи, я сейчас же поеду и заморожу его, а затем вздерну на первом же суку!

Сквозь слезы она увидела его глаза, полные ярости и отцовской тревоги. И эта ярость, направленная не на нее, а на воображаемого обидчика, вдруг показалась ей трогательной. Лидия улыбнулась, утирая тыльной стороной ладони мокрые щеки.

— Нет, пап. Все в порядке. Громов… — она сделала паузу, и улыбка стала шире, яснее, — Громов замечательный.

Отец замер, его брови поползли вверх, выражая крайнюю степень изумления.

— Просто я… я по тебе соскучилась.

Они прошли по холлу. Отец молчал и шел рядом, чуть впереди, и в его напряженной спине, в том, как неловко он держал руки, чувствовалось смятение. Он не знал, как реагировать. Эта внезапная вспышка чувств, этот порыв, разрушивший годами выстроенный барьер, выбил его из колеи.

Он привел ее на кухню. Но здесь, в отличие от парадных залов, чувствовалась жизнь. Пахло свежей выпечкой и травами. На большом столе стояла ваза с розами, на плите что-то тихо булькало в кастрюле. Это было царство ее мамы.

Они сели за стол друг напротив друга, не зная, как начать дальнейший разговор.

Лидия понимала — первый шаг снова за ней. Он не начнет. Его гордость и статус главы рода Морозовых не позволят. Она глубоко вдохнула.

— Пап.

Он поднял на нее глаза. Взгляд настороженный, но внимательный. Она протянула через стол руки и накрыла его ладони. Он не отстранился. Ее пальцы были холодными, его — теплыми, сухими.

— Я действительно очень соскучилась, — сказала она тихо. — Я знаю, мы… мы не привыкли так говорить. Нас учили сдерживать чувства, быть выше этого. Нас учили гордости.

Она сжала его пальцы крепче.

— И эта гордость сыграла с нами злую шутку. Только из-за нее я тогда не смогла… не смогла нормально тебе все объяснить. О том, что я чувствовала к Артуру. Что он был для меня не просто увлечением. А ты… ты из-за той же гордости не мог принять мой выбор.

Голос дрогнул, но она заставила себя продолжать.

— Папа, мы живем не в прошлом веке. Браки между аристократами и простыми людьми — это давно нормально. Тем более, — она запнулась, и это было самое трудное признание, — во мне от нашего рода… не осталось магии. Ни капли. Ни искорки. Я аристократка по крови, да, но не более. Я такая же, как он. Как Артур.

Она смотрела на него, ожидая чего угодно — гнева, осуждения, холодной отповеди. Но отец молчал. Он смотрел на их сцепленные руки, и на его лице медленно таяло напряжение.

— Иди ко мне, дочка, — сказал он наконец глухим голосом.

Он поднялся, обошел стол и встал позади нее. Его руки опустились ей на плечи, сжали мягко, но уверенно.

— Успокойся. Магия — это последнее, что важно. Ты Морозова, моя дочь. Была, есть и будешь. И ты права. Я ошибался. Я не имел права вмешиваться в твою жизнь и уж тем более унижать тебя тогда, на площади. Прости меня.

Невероятно было услышать от него это слово — «прости». Лидия подняла голову, посмотрела на него снизу вверх. В его глазах, обычно холодных и строгих, появился непривычный влажный блеск.

— Все в порядке, — прошептала она, и настоящая, теплая улыбка осветила ее лицо. — Правда, пап, все уже в порядке.

В этот момент дверь на кухню открылась.

На пороге замерла женщина. Высокая, все еще красивая, с той же гордой осанкой, что у Лидии, но с мягкими, добрыми глазами. Мать. На ней был простой домашний халат, а на лице маска изумления.

Увидев Морозова, стоящего за спиной дочери и держащего ее за плечи, заплаканное, но счастливое лицо Лидии, она застыла. Женщина всплеснула руками, прижав ладони ко рту.

— Лидия! Доченька! Как я рада!

Она бросилась к ней, обогнула стол и заключила дочь в объятия, целуя волосы, щеки, лоб. Лидия рассмеялась сквозь слезы, уткнувшись в родное плечо, пахнущее лавандой и ванилью. Отец стоял рядом, положив руку им обеим на плечи, и смотрел на них с такой нежностью, какой Лидия, кажется, никогда не видела в его глазах.

* * *

Машина затихла. Лидия исчезла в тенях сада, и мы остались вдвоем. Я приоткрыл окно и вечерний воздух заполз в салон. Прислушался, отсекая лишние шумы, концентрируясь на том, что происходило за высоким забором.

Услышал ее шаги по гравию — каждый хруст был отчетливым. Лидия остановилась у двери, замерла, собираясь с духом. Три глухих удара молоточка по дереву. Любопытство взяло верх.

Я закрыл глаза. Легкое усилие — и мир рассыпался на серые тени и светящиеся контуры душ. Сквозь решетку ворот, сквозь деревья я видел ее. Холодный бело-голубой огонек, дрожащий от напряжения у порога темного дома. Внутри что-то шевельнулось. Другой огонек, тусклый, подернутый серостью, медленно двинулся к двери.

Отец. Я усмехнулся. Семейное сходство даже на таком уровне. Приготовился слушать, ожидая, что сейчас начнутся крики, упреки, хлопанье дверью. Классическая семейная драма.

Но ничего не произошло. Два огонька сблизились, замерли, затем вместе отступили вглубь дома. Дверь закрылась, отрезав меня от их мира.

Я открыл глаза. Реальность вернулась — запах туи, свет фонарей, тишина в салоне.

— Виктор, — голос Алисы прозвучал испуганно.

— Да?

— Как думаешь, все будет нормально?

Я посмотрел на темные окна особняка. Что там происходит? Говорят ли они? Кричат? Молчат, стоя друг напротив друга в этом огромном доме? Об отношениях Лидии и ее отца я знал только то, что они были напряженными. И холодными. Слишком холодными для отца и дочери.

— Не знаю, — ответил я честно. — Отношения с родителями… это сложно. Особенно если у вас разные взгляды на жизнь.

Мне захотелось спросить, а как было у нее. Какими были их отношения с отцом. Что случилось с матерью, о которой она ни разу не упоминала. Узнать больше о той жизни, что была до меня, до Громова. Но я промолчал. Рана была слишком свежей. Девочка только начала оттаивать, перестала вспыхивать от любой искры, обжигать меня ненавистью. Не стоило бередить едва зажившее.

— Мы с папой хорошо ладили, — сказала она вдруг, словно прочитав мои мысли. Голос был тихим, задумчивым. — Мамы не стало во время родов, поэтому папа с самого детства тянул меня один.

Сердце сжалось. Я не ожидал, что она сама заговорит об этом. Повернулся к ней. В полумраке салона я видел только силуэт, но чувствовал, как ей тяжело произносить эти слова.

— Он не искал себе другую жену?

Алиса хмыкнула — в этом звуке была и горечь, и гордость.

— Была одна, которая набивалась. Но когда папа заметил, что она не хочет со мной ладить, он порвал все отношения.

— Видимо, он в тебе души не чаял.

— Как и в маме, — она вздохнула, и этот вздох был полон нежности. — Он иногда, вечерами, листал старый альбом с фотографиями. Они там были совсем молодые.

Я представил это. Одинокий мужчина, потерявший любимую женщину, растит дочь, похожую на нее. Каждый раз, глядя на ребенка, видит черты той, кого больше нет. Это должно было одновременно и исцелять, и причинять боль. Каждый день. Годами.

— На кого ты больше похожа?

В зеркале заднего вида я увидел, как ее губы дрогнули в печальной улыбке.

— На маму. Ты и сам мог догадаться, Громов. Видел же моего отца. Мы с ним почти не похожи.

Я попытался вспомнить. Савелий Бенуа — полный, темноволосый, кареглазый, а она рыжая, зеленоглазая. Ничего общего.

— И правда.

Пауза. Я слышал ее дыхание, ровное, спокойное. Момент был хрупким. Она впервые говорила со мной так откровенно и без напряжения. Просто говорила.

— Громов, — ее голос внезапно посерьезнел, потерял мечтательность.

— Да?

— Почему… почему ты сделал это?

Я вздохнул. Вот оно. Вопрос, которого я ждал и не хотел слышать, потому что дальше придется выкручиваться как ужу на сковородке. Вопрос, на который у меня не было ответа.

Глупо говорить: «я не тот Громов, что убил твоего отца. Я из другого мира, просто оказался в его теле». Она решит, что я лгу, пытаясь выгородить себя.

— Уточни, что конкретно ты хочешь услышать.

— Не строй из себя дурачка, Виктор. У тебя плохо получается, — она просунула голову между передними сиденьями, и ее лицо оказалось совсем рядом. Я почувствовал легкий аромат ее волос — нотки корицы с яблоками. — Я просто спрашиваю, а не целюсь в тебя из пистолета. Да и не получилось бы у меня, как ни крути.

— Ты правда хочешь об этом сейчас говорить?

— А когда, если не сейчас? Завтра снова работа. Вечером, как обычно, что-нибудь приключится, или мы будем заниматься магией, а потом ты уйдешь к себе и запрешься.

Она откинулась обратно, но взгляд, тяжелый и требовательный, не отвела.

Я почесал щеку. Что ответить? Я чувствовал тяжесть ее ожидания. Она заслуживала правды. Но какой правды? Той, что Громов был ублюдком, уничтожившим ее семью ради денег и темных знаний? Это была правда. Той, что я теперь расплачиваюсь за его грехи, как Иисус, прости господи, Христос, не совершив их? Это тоже правда. Но как объяснить, не создавая впечатление безумца?

— Я не знаю, Алиса, — сказал глухо. — Я творил ужасные вещи. Много ужасных вещей.

— Я знаю, — ответила она таким спокойным тоном, что у меня даже мурашки побежали по спине.

— Поэтому… поэтому то, что случилось с твоей семьей из-за меня… — слова давались с трудом. Они были чужими, но я должен был их произнести. Я должен был взять на себя ответственность за то, чего не совершал. Потому что я носил лицо убийцы. Потому что я жил в его теле, пользовался его знаниями, связями. — Слушай, Алиса, я знаю, что такое невозможно простить, но… у меня нет объяснений. Я был жаден до денег, до темных знаний. То, что случилось, полностью моя вина.

— И ты не испытываешь раскаяния? Тебе не мерзко от того, что ты сделал? Ты довел до смерти двух человек, Виктор. Двух.

Если бы только двух. Громов шел по трупам. причем не в переносном, а в прямом смысле. Сколько их было? Я не знал точно и не хотел знать.

— Сделанного не воротишь, Алиса. Мои грехи только мои грехи. Мне с ними жить, и мне же расхлебывать последствия.

Это была лишь половина правды, но это было все, что я мог ей дать. Все, что не выставляло меня слетевшим с катушек.

— Поэтому я могу сказать тебе лишь одно, — я повернулся к ней. Кожа кресла скрипнула. Посмотрел ей в глаза. — Прости меня если сможешь. Сомневаюсь, что это реально, но я действительно виноват в том, что с тобой случились такие ужасные вещи.

Она смотрела на меня долго, не отводя взгляда, скрестив руки под грудью. В полумраке салона ее лицо было непроницаемым. Я не знал, о чем она думает. Что чувствует. Вспоминает ли отца? Или тот момент, когда все рухнуло?

— Знаешь, Виктор… — начала она наконец, и голос был ровным, без дрожи. — Я действительно хотела тебя убить. Я пришла не просто попугать, непоразмахивать револьвером. Я была готова высадить в тебя весь барабан, разнести череп и долго-долго прыгать на твоих останках, размазав все содержимое черепушки по полу, а затем пинать ногами, пока не свалюсь без сил. И мне было плевать, что со мной будет после, терять было уже нечего.

Я представил эту картину. Живописно и удручающе, но совершенно справедливо. Если бы я был на ее месте, я бы сделал то же самое.

— Понимаю.

— Но… — она подалась вперед. Ее рука легла на мою, лежавшую на подлокотнике. Легкое прикосновение. Тепло ее кожи. Я замер. — Я не знаю, что с тобой случилось. Этот темный ритуал тебя так переделал, или… — она усмехнулась, горько и растерянно, — или, может, это прозвучит по-идиотски, но мне кажется, что ты стал другим человеком. Словно в тебя кто-то вселился.

Сердце ухнуло вниз. Она почти угадала. Почти. Но не до конца. И слава богу.

— Я не вижу в твоих глазах той надменности и ненависти. Да, иногда ты ведешь себя жестко, но… это оправданно. Я вижу другого человека. Вижу того, кто стоит за своих до конца. Кто не бросает в беде. И этот диссонанс никак не укладывается у меня в голове.

Что я мог сказать? Подтвердить ее догадку? Опровергнуть?

— Ты прав, обратно ничего не вернуть. Не скажу, что я простила тебя, но… — она широко, почти по-детски, улыбнулась, и в ее глазах блеснули озорные искорки, — убивать я тебя больше не хочу. И если кто-то попытается это сделать, будь уверен, я ему помешаю. Как, думаю, и ты сделаешь то же для меня.

Я положил свою руку поверх ее, не отводя взгляда.

— Надеюсь, до этого не дойдет. Но если такая ситуация возникнет, обещаю, я сделаю все возможное, чтобы тебя спасти.

Алиса снова смотрела на меня, не мигая, словно изучая.

— Виктор.

— Да? — спросил я.

Она подалась настолько близко, что я на секунду перестал дышать. Ее рыжие волосы коснулись моего лица, а сама девушка приблизилась губами к моему уху. Горячее дыхание сорвалось с ее губ.

— Я прощаю тебя.

Глава 22

Дверь автомобиля захлопнулась. Лидия села на переднее сиденье. Девушка двигалась плавно, без спешки. Она не посмотрела на меня — взгляд был устремлён куда-то вперёд, на тёмную дорогу.

— Поехали.

Я повернул ключ в замке зажигания. Двигатель «Имперора» отозвался ровным гулом, машина послушно ожила. Включив заднюю передачу, развернулся на узком пятачке перед воротами и выехал на пустынную улицу. Свет фар выхватил стволы деревьев, забор, а затем лишь ленту асфальта, уходящую в темноту.

— Ты как? — спросил я, когда мы выехали на дорогу.

— Нормально, — ответила она спокойно. В голосе не было и следа той тревоги, что звучала час назад. — Кажется, мы наконец-то нашли общий язык.

Она взглянула в зеркало заднего вида, поймав взгляд Алисы.

— Пока не стало слишком поздно.

Я не уловил всего смысла этой фразы, но что-то в их молчаливом обмене взглядами, в том, как Алиса мягко, почти ободряюще улыбнулась Лидии в ответ, говорило о разговоре между ними. О чём-то важном, что не требовало моего участия. Я не стал расспрашивать.

Город засыпал. В окнах многоэтажек почти везде было темно, улицы опустели. Я крутил руль и думал о разговоре с Алисой. Её слова принесли некоторое облегчение — понимание, что хоть одна из девиц полноценно на моей стороне, уже было успехом.

Вернувшись домой, мы не стали засиживаться. Быстрый ужин, душ — и можно было наконец отдохнуть.

Угли в камине давно остыли. Комната была залита светом торшера, тихая и спокойная. Лидия, как обычно, устроилась в кресле с книгой.

Сегодня была моя очередь тренироваться.

Алиса села на ковёр, скрестив ноги, и закрыла глаза. Плечи расслаблены, дыхание ровное. Сосредоточенность.

Я активировал зрение. Мир вокруг поблёк, оставив лишь два источника — голубоватый свет Лидии и оранжевое свечение Алисы.

Ощущение удара в коллекторе само всплыло в памяти. Грубый выброс силы, инстинктивный и неконтролируемый. Я отсёк лишние мысли и сконцентрировался на образе из гримуара. Мост. Тонкая нить энергии, протянувшаяся от кончика моего пальца к её душе.

Я не пытался продавить пространство — позволил нити возникнуть и протянуться между нами самой и послал импульс. Не поток, а одну-единственную каплю силы по этому мосту.

Алиса вздрогнула. Плечи дёрнулись, словно кто-то невидимый прикоснулся к ней со спины.

— Есть, — сказала она, открывая глаза. — Я почувствовала. На этот раз… чётче. Как будто ты ткнул меня пальцем.

Я опустил руку. Головной боли не было. Металлического привкуса во рту тоже. Только лёгкая слабость, как после одного хорошего подхода на турнике. Несравнимо с тем опустошением, что я испытывал раньше.

— Хорошо, — сказал я. — На сегодня достаточно.

— Ты быстро учишься, — заметила Алиса, глядя на меня.

— Приходится, — отозвался я.

Занятия с Алисой оставили после себя чувство удовлетворения. Прогресс был, но незначителен на пути, конца которого я не видел. Меня мучали некоторые теоретические вопросы, на которые нужно было найти ответы. И эти ответы, я был уверен, таились на старых страницах бесячего гримуара.

Я зажёг только настольную лампу. Комната погрузилась в полумрак. Гримуар лежал на столе, массивный и безмолвный. Я сел в кресло, взял книгу в руки, кожа переплёта была холодной и шершавой, а страницы пахли пылью и старостью.

Развернув гримуар, я открыл его на страницах, где говорилось о дистанционном воздействии. Письмена, ещё недавно казавшиеся бессмысленным узором, обретали подобие логики. Но это была логика чужого мира, и мой разум, привыкший к законам физики и биологии, спотыкался на каждом шагу.

— Неужели тебе недостаточно того, что я уже изложил?

Голос раздался прямо со страниц — сухой, негромкий. Я не вздрогнул.

— То, что ты мне рассказал — это лекция, — ответил я, не отрывая взгляда от текста. — А любой студент, прослушав лекцию, в лучшем случае усваивает треть материала. В худшем — одну десятую. Мне нужно самому разобраться в теории, пропустить её через себя. Только тогда я смогу задавать правильные вопросы.

Гримуар помолчал, словно обдумывая мой ответ.

— Я дал тебе основу, — наконец произнёс он. — С неё и следует начинать.

Я не ответил, продолжая водить пальцем по строчкам. И вот, в одном из абзацев, за витиеватыми оборотами и аллегориями, я нашёл то, что искал. Ключ.

Сжать.

Слово было простым, но оно заставило всё встать на свои места. Я перечитал строку ещё раз. Энергию нужно было не просто направить. Её нужно было сжать, сконцентрировать. Пропустить весь поток будто бы через тонкую трубку.

И в зависимости от того, насколько сильным будет это сжатие, насколько узким будет проход, зависела и сила удара, и расход энергии.

Мысль обожгла. Я откинулся на спинку кресла, закрывая глаза. Тот удар в подземелье. Я вспомнил его во всех деталях. Неконтролируемый выброс силы, вырвавшийся из меня, как вода из прорванной плотины. Я просто толкнул эту волну вперёд.

Я ударил по тому культисту так, словно пытался разрушить стену из артиллерийского орудия, когда достаточно было бы точного выстрела. Я направил в него огромный поток энергии. Большая часть просто рассеялась, ушла в стены, в воздух, сотрясая пространство. И лишь малая толика достигла цели. А если бы я сжал эту силу? Сконцентрировал её в одну точку, в иглу? Я бы потратил кроху сил и пронзил бы его душу насквозь в районе головы, прямо как снайпер.

— Твоя аналогия с мостом была неточной, — сказал я в тишину комнаты.

— Попробуй сам перевести с древнего эльфийсколатинского, подселенец, — безразлично отозвался гримуар. — Мост — самая простая аллегория, которую я смог подобрать для твоего человеческого разума.

Я замер. Древний эльфийсколатинский. Это объясняло многое. Неудивительно, что я с трудом продирался сквозь текст, который, по сути, был двойным переводом с языка, о существовании которого я и не подозревал.

— Погоди. Эльфы разговаривали на латыни?

— На древнем эльфийсколатинском, — поправила книга. — Это язык, на котором они писали свою магию.

— А кто… — я помедлил, формулируя вопрос, — кто создал тебя? Эльф?

— Полуэльф, — последовал короткий ответ.

Да ладно. Полуэльф? Серьезно? То есть рассказы в книгах из моей реальности имели место быть здесь?..

— Серьёзно? И такие тут есть?

— А что тебя удивляет? — в голосе книги проскользнуло нечто похожее на снисхождение. — Человеческая женщина может забеременеть от эльфа. Эльфийки от человеческих мужчин тоже, но такие случаи мне неизвестны.

— И зачем полуэльфу понадобилось создавать тебя?

— Он был ведом жаждой силы. Он хотел достичь мощи своих чистокровных предков, своего отца. Но даже за всю свою долгую жизнь — а долголетие ему досталось от эльфийской расы — он так и не смог этого сделать. Потратил всё время, но не достиг величия. Зато он хорошо познал теорию магии душ.

Книга умолкла. Я сидел, переваривая услышанное. История, рассказанная без эмоций, была историей трагедии. О вечном стремлении к недостижимому идеалу, о попытке доказать что-то отцу, которого он мог никогда и не видеть. В этом было что-то смутно знакомое. Что-то, что отзывалось в памяти этого тела глухой болью.

— Добиться идеала он не смог, но ты говоришь, что он хорошо разобрался в теории…

— Я бы сказал, что лучше него никто не смог описать то, что сказано на этих страницах.

— Но это твое субъективное мнение, — поправил я гримуар. Он задумался. Мне показалось, что в тишине я слышал тихий шорох, который, наверное, означал, что букварь хмурился и подбирал слова.

— Возможно, что так.

— Много таких, как ты? — спросил я.

— Хороший вопрос. Я знаю, что есть и другие. Я чувствую подобных мне в энергетической связи мира, но мы никогда не контактировали.

Это было очень интересной информацией. О том, что гримуары могут чувствовать другие подобные вещи на уровне энергетической энергии мира… интересно, кончено. Можно сказать, что абсолютно бесполезно, если только не…

— Ты способен ощущать, насколько близко или далеко находится твой бумажный сородич?

— Хм… я об этом никогда не думал. Но, если предположить и проанализировать всю доступную мне информацию, то можно сказать, что в какой-то мере да. У меня бывало ощущение, что энергия тех или иных «трудов» становилась более явно ощутимой. Значит, в какой-то мере можно сказать, что чем ближе мы находимся, тем явственнее я их буду ощущать.

О как. Значит, снова же, прикинув на пальцах, можно сделать вывод, что я могу найти и другие источники магических знаний. С одной стороны, это очень круто, потому что я получу дополнительные знания, которые могут развить мой кругозор и магический опыт. С другой стороны они могут находиться вообще на другом крае света, ведь энергия здешнего мира, если я правильно понимал ее трактовку, заполняла собой все пространство.

Нужно будет поговорить с книгой об этом попозже и поподробнее. Но пока что у меня есть другие заботы. Как минимум мне нужно ложиться спать, а как максимум готовиться к дуэли с Орловым еще усерднее.

Но тут на закралась одна маленькая хитрая мыслишка. Я уже способен влиять на психею, находясь вблизи. Если во время дуэли я пойму, что не смогу победить, то придется пойти на хитрость. Это не по-аристократически, но, честно говоря, меня это мало волнует — жизнь дороже. Да и никто не сможет меня уличить в колдовстве или жульничестве.

А туго мне будет по любому.

* * *

Резкий, дребезжащий звон телефона на прикроватной тумбочке вырвал меня из сна. С трудом разлепив веки, я схватился за светящийся телефон, экран которого резанул по глазам. В полумраке спальни я разглядел знакомый символ — крест на черном фоне. Корней. Часы показывали начало восьмого. Вторник.

Я провел пальцем по экрану.

— Что это ты ни свет ни заря? — прохрипел я, голос после сна был низким и шершавым.

— А ты думал, только тебе можно звонить почти за полночь или еще до третьих петухов? — бодро протарахтел Корней, явно отхлебнув что-то. — Я уже на работе, между прочим.

Я сел, свесив ноги с кровати. Тело еще хранило остатки ночной неподвижности, но мозг уже включался, отгоняя дремоту.

— В общем, — продолжил инквизитор без паузы, — все трупы мы обработали. И могу тебя и огорчить, и обрадовать. Среди них не было никого сверхважного. Обычные горожане: пара лавочников, бывший докер, безработный. Мелкая сошка. Отличился только урядник Ковалев, которого туда занесло черт знает каким боком.

Я молчал, слушая. Это была хорошая новость. Секта состояла не из влиятельных аристократов или чиновников, а из обычных людей.

— Все документы составлены, — голос Корнея стал чуть тише, официальнее. — Ни тебя, ни кого-то еще, кроме нас, там в коллекторе не было. В ближайшее время будет сказано, что мы все молодцы, а твоя репутация, скорее всего, будет отбелена, так как по твоим «наводкам» мы и смогли выследить преступников.

— Достаточно размыто, не считаешь?

— Ха! — он расхохотался, громко и искренне. — А твои заголовки в газетах, хочешь сказать, были очень конкретными? Ладно, Виктор, я тебе всю полезную информацию выдал, у меня пока что все. Будет скучно — ты знаешь, где меня искать. С добрым утром!

— И тебе того же по тому же месту, — буркнул я.

Он отключился. Я отложил телефон и потер лицо ладонями. Настроение у инквизитора было на удивление хорошим, а рана его, судя по всему, почти не беспокоила. Я невольно улыбнулся. Оно и к лучшему.

Через полчаса сборов мы выдвинулись на работу. Улицы уже наполнились утренней суетой, но пробок еще не было. В кабинете царила сонная атмосфера начала недели.

По приезду я заметил, что Лизавета и Андрей уехали на вызовы еще до нашего прихода. Игорь сидел, уткнувшись в монитор, и по его отсутствующему взгляду было понятно, что он изучает не служебные отчеты.

Лидия и Алиса тоже откровенно скучали, пролистывая новостные ленты в «Имперiалъ». Все срочные запросы были разобраны, почта отсортирована. День обещал быть спокойным.

И он таким и был. Монотонная, почти медитативная работа с бумагами тянулась до самого вечера, не прерываемая ни срочными вызовами, ни звонками из вышестоящих инстанций.

Вернувшись домой, я сразу переоделся и вышел на задний двор. Солнце уже садилось, окрашивая небо в мягкие, пастельные тона. Взяв тренировочную рапиру, я начал отрабатывать прием снова и снова. Движение, которое должно было стать моим единственным шансом. Я повторял его до тех пор, пока мышцы не начали гореть, а дыхание не сбилось. Я пытался добиться не силы, а легкости, той самой, которую демонстрировал Рихтерович. Но клинок в моей руке все еще был чужим, непослушным.

— Лидия, — позвал я, повернув голову. Ее окно было приоткрыто на откидку. Вечер был теплым, безветренным. — Помоги мне, пожалуйста.

Ее силуэт появился в проеме. Она посмотрела на меня через стеклопакет, на ее лице читался немой вопрос.

— Выйди, пожалуйста, — повторил я.

Через пару минут она появилась на крыльце. На ней были узкие тренировочные брюки и простая футболка. Она спустилась по ступенькам, ее движения были плавными и грациозными.

— Что случилось?

— Мне нужен спарринг.

Она нахмурилась, и на ее лице появилось то самое выражение, с которым, наверное, в сотый раз объясняют ребенку, почему нельзя совать вилку в розетку.

— Виктор, я не могу тебе помочь.

— Почему?

— Ты издеваешься? Громов, я не могу к тебе прикоснуться! — в ее голосе прозвучало искреннее возмущение.

Я хитро улыбнулся.

— Это неправда. Мы с тобой держались за руки, танцевали, бегали вместе от маньяка с бензопилой. Ты можешь ко мне прикасаться, пока не хочешь вонзить в меня нож, — я подхватил вторую тренировочную рапиру и бросил ей. — Прекрати думать про увечья и поспаррингуйся со мной.

Она ловко, одним плавным движением, поймала рапиру. Ее пальцы сомкнулись на рукояти, но взгляд был настороженным. Она смотрела на оружие в своей руке с опаской, словно держала не кусок металла, а змею, готовую в любой момент ее укусить. Она медленно, почти крадучись, встала в стойку. Ее движения были выверенными, но в них чувствовалась скованность. Как у кошки, которая боится сорваться с узкого уступа в ледяную воду.

— Громов, я не смогу.

— Сможешь. Ты не хочешь мне причинить вреда, Лидия. Верно? — я посмотрел на нее, вздернув одну бровь. — Не хочешь же?

Она недовольно, раздраженно выдохнула.

— Не сейчас.

— Не хочешь мне помогать или не сейчас хочешь меня убить?

— Второе, — отрезала она и, сделав шаг вперед, скрестила наши клинки. Сталь тихо звякнула. — Но давай осторожно. Я не хочу, чтобы мне сжало все сосуды и мышцы в руке до того, что я до завтрашнего утра не смогу ее разогнуть.

— Я буду нежен как никогда.

Она скривилась, ее лицо выразило такое отвращение, словно я предложил ей съесть что-то протухшее.

— Громов, прошу тебя, избавь меня от подобных сальных высказываний. Я же не портовая девка.

— Ох, прошу прощения, мазель Морозова, что заговорил с вами столь невысокопарным слогом! — я сделал театральный полупоклон и тут же резко шагнул вперед, делая выпад.

Ее реакция была мгновенной. Она отбила удар с легкостью, и ее клинок скользнул по моему, уводя его в сторону. Я наседал, заставляя ее двигаться, отступать. Моей задачей было не победить, а заставить ее забыть о страхе, отвлечь, переключить ее внимание с внутренних ощущений на внешнее действие.

— Сударыня, ваша защита безупречна как утренняя роса на лепестках лилии! — выкрикнул я, нанося еще один удар, но на этот раз целясь ниже.

Она парировала, и на ее лице промелькнула тень улыбки.

— Ваша настойчивость, сударь, граничит с назойливостью майского жука, бьющегося о стекло!

Я рассмеялся, продолжая атаку. Я кружил вокруг нее, делая выпады, финты, заставляя ее постоянно быть в движении. Я говорил без умолку, сыпал дурацкими, высокопарными комплиментами и сравнениями, которые приходили мне в голову. Я видел краем глаза, как в окне второго этажа появилась фигура Алисы. Она облокотилась на подоконник и наблюдала за нашим странным поединком.

Лидия сначала двигалась осторожно, скованно, каждый ее удар был продиктован скорее защитой. Но постепенно, увлекшись, она начала отвечать. Ее атаки становились все увереннее, острее. Страх уступал место азарту. Она больше не думала о том, что может причинить мне боль, и, как следствие, себе. Она просто фехтовала. На ее лице играла легкая улыбка, а когда я выдал особенно нелепое сравнение ее скорости с полетом ласточки, она не выдержала и рассмеялась — тихо, сдержанно, но искренне.

И в этот момент я понял, что она готова. Я начал атаку всерьез, пытаясь выполнить тот самый прием. Связывание.

Мой клинок встретил ее, я попытался «прилипнуть», повести… Но она была слишком хороша. Она не дала мне захватить контроль. Ее рапира выскользнула из моего захвата как живая, и ее контратака была молниеносной. Она прервала мой прием в самом его начале и сама пошла в наступление. Это был выпад всем телом, в котором была вся ее страсть, весь ее скрываемый темперамент. Кончик ее рапиры устремился к моей груди.

На долю мгновения я увидел, что приему, которому она меня научила, можно противодействовать, но для этого нужно выгадать нужный момент, чтобы одним плавным движением, словно скользнув по клинку, просто пройти внутрь и дотянуться до груди.

И в самый пик этого движения, когда до контакта оставались какие-то сантиметры, ее лицо исказилось от боли. девушка вскрикнула, ее пальцы разжались. Рапира со звоном упала на каменные плиты. А Лидия, потеряв равновесие, начала заваливаться вперед, прямо лицом вниз.

Я бросил свою рапиру и в два шага оказался рядом. Успел. Мои руки обхватили ее за талию, перехватив в падении. Она рухнула в мои объятия, ее тело было напряжено как струна. Я крепко держал ее, не давая упасть.

— Ты в порядке? — спросил я, видя, как она кривится от боли.

Лидия медленно подняла голову и посмотрела на меня снизу вверх. На ее ресницах блестели капельки влаги.

— Да. Спасибо. Извини, — выдохнула она.

— Тебе не за что извиняться, но не заигрывайся так впредь. Я не хочу, чтобы ты покалечилась.

Глава 23

Потрескивали дрова в камине, их тепло смешивалось с ароматом жареного мяса. Мы сидели за столом в гостиной. Я накручивал на вилку длинные нити пасты, но мысли были далеки от еды. Они снова и снова возвращались туда, на каменную площадку, к тому мгновению, когда ее защита раскрылась, а затем снова захлопнулась, едва не пронзив меня насквозь.

— Слушай, — начал я, обращаясь к Лидии, — а ты меня учила этому приему, но ты не говорила, что против него есть контрприем. Тот самый, который позволяет полностью разрушить мои планы и одним ловким движением вонзить клинок прямо в грудь.

Я сделал паузу, отправив в рот вилку с пастой, и внимательно посмотрел на нее. Лидия не ответила, лишь медленно отпила вино из бокала.

— Ты думаешь, Орлов не знает такого маневра? Мне рассказывали, что он, — я сделал кавычки в воздухе, — весь такой из себя специалист, умеет фехтовать, призер, имперский победитель всяких конкурсов.

Она поставила бокал на стол. Тихо, без стука.

— Этот прием, Виктор, — сказала она ровным голосом, — идеально умеют делать только два человека в этом городе. Без всякого кокетства — это Феликс Рихтерович и я. Соответственно, и контрприем к нему знаем только мы.

Ее слова были произнесены с такой уверенностью, что я почти ей поверил. Но почти — не считается.

— Это нужно не просто знать, — продолжила она. — Нужно угадать конкретный момент, долю секунды, и знать, в какой отрывок времени и с какой силой нужно подать клинок, чтобы парировать и перейти в контратаку. Это высший пилотаж. Орлов — хороший фехтовальщик, но он — не Рихтерович.

Я жевал, обдумывая ее слова. Логика в них была. Любой сложный прием требует не только знания, но и идеального исполнения. Но меня терзало сомнение. Одно-единственное, но очень назойливое.

— А не хотела бы ты научить меня и этому приему тоже? — спросил я задумчиво. — Потому что что-то мне подсказывает, что не все так просто. И что великий и ужасный Орлов, скорее всего, тоже знает этот финт довольно хорошо.

Лидия мягко улыбнулась. Это была не та улыбка, которую я видел во время нашего поединка, полная азарта и превосходства. Эта была другая — снисходительная, почти материнская.

— Если ты сделаешь все правильно, Виктор, у него не будет времени среагировать и контрпарировать.

— Но ведь я собираюсь только этим приемом и защищаться, и контратаковать, — возразил я. — Каким образом я должен это сделать так, чтобы за три-четыре попытки он не подгадал момент?

Она лишь пожала плечами.

— Ну, все зависит от тебя, Громов.

Я ничего не ответил. Лишь снова накрутил на вилку пасту. Она была права. Все зависело от меня. От того, насколько безупречным будет мое исполнение. От моей выдержки, от моей способности заставить его поверить в мою предсказуемость, а затем, в самый нужный момент, нарушить ритм.

Но в глубине души, оценивая шансы, я понимал, что одной техники может не хватить. Я снова и снова возвращался к той мысли, что мелькнула у меня еще в кабинете у гримуара. Если я пойму, что не смогу победить честно, придется пойти на хитрость. Легкое, незаметное касание. Не удар, нет. Просто прикосновение к его руке, ноге. На долю секунды. Чтобы нарушить координацию, сбить дыхание, внести хаос в его идеально отточенные движения. Никто не заметит. Никто не докажет. Это будет не по-аристократически, но жизнь дороже чести, особенно когда честь эта — чужая.

Мы закончили ужинать. Девушки, уставшие после насыщенного дня, разошлись по своим комнатам. Я остался один в тишине гостиной, нарушаемой лишь потрескиванием огня. Налил себе еще немного вина, сел в кресле, вытянув ноги к камину. И в этот момент на столике рядом со мной коротко завибрировал телефон.

Я поднял его, не глядя на экран, и разблокировал.

«Привет».

Просто «привет». Не «господин коронер», не «господин Громов». Я ухмыльнулся, потому что последнее время эта эльфийка сильно не церемонилась и общалась со мной, как со старым знакомым. Против я не был, но все никак не мог привыкнуть к такому переходу событий.

«Есть кое-какая информация по тому вопросу, о котором ты спрашивал», — гласило следующее сообщение.

— Вот как, — сказал я сам себе вслух, чуть вздернув брови в удивлении. Я подался вперед, локтями упершись в колени.

«И я могу сказать, что с большой долей вероятности у нас все получится».

Я прочел эту фразу, и уголки моих губ сами собой поползли вверх в мягкой усмешке. С большой долей вероятности. Никаких стопроцентных гарантий, никаких пустых обещаний. Только трезвая оценка шансов.

Отпив из бокала немного вина, я взял телефон в обе руки, и мои пальцы забегали по клавиатуре.

«Так значит, не стопроцентно?» — напечатал я, вкладывая в эту фразу ровно столько иронии, чтобы она ее почувствовала, но не сочла за издевку.

Ответ пришел почти мгновенно.

«Нет, не стопроцентно, к сожалению. Я не обладаю таким уровнем магии, который нужен для того, чтобы решить твой вопрос полностью. Но у меня есть альтернативное решение. Я уже разобралась с ним, но есть кое-какие нюансы».

Я почувствовал, как растет интерес. Альтернативное решение. Это было уже что-то. Не призрачная надежда на чудо, а конкретный, пусть и несовершенный, план.

«А что нужно, чтобы решить вопрос полностью?» — спросил я, хотя уже догадывался об ответе.

«Нужны сильные маги. Нужна колоссальная эльфийская сила. Для этого тебе нужно будет либо ехать на запад, к моим сородичам, либо ехать в столицу и договариваться там».

Ясно. Оба варианта — сложные, долгие и непредсказуемые. Поездка к «лесным эльфам» была сродни дипломатической миссии в стан врага. А попытка достучаться до магов в столице через официальные каналы могла затянуться на месяцы, если не на годы. Пускай я и еду в ближайшее время в Москву… я осекся. Нет, никаких «если выиграю дуэль». Я ее выиграю, и точка.

«Хорошо, — напечатал я, отбрасывая пока эти мысли. — А какой альтернативный вариант?»

«Альтернативный вариант такой, что я сделаю для тебя три артефакта, которые нужно будет перезаряжать каждую неделю».

Артефакты. Интересное решение, и не менее интересно было бы на них посмотреть. Это было именно то, что нужно, если нет иных способов избавиться от привязки.

«А что еще? Неужели так просто?» — спросил я.

Пауза перед ее ответом затянулась на несколько мучительно долгих секунд. Я смотрел на мигающий курсор и чувствовал, как возвращается напряжение.

«Я так и не смогла понять, что конкретно хотел сказать автор, — наконец пришло сообщение. — Но он написал, что нужно прощение».

Удивление и ощущение догадки неприятно кольнуло внутри.

«Прощение?» — напечатал я.

«Да. Я не до конца понимаю, что это значит. Я понимаю смысл слова, но не понимаю, какое отношение оно имеет к проблеме».

Я отложил телефон на столик. Взгляд уперся в угасающие угли. Прощение. Слово, простое и понятное, вдруг обрело новый смысл. Оно прозвучало в моей голове не как абстрактное понятие, а как медицинский термин, как название ключевого компонента в сложном химическом уравнении.

И тут же в голове возникла картина вчерашнего вечера, когда мы ездили домой к Лидии, и между мной и Алисой состоялся тяжелый разговор.

Она простила. Вчера, в машине. «Я прощаю тебя». Эти слова, произнесенные почти шепотом, тогда показались мне лишь эмоциональным порывом, попыткой подвести черту под прошлым. И кто бы мог подумать, что ее решение придется так кстати.

По коже пробежал холодок. Я снова взял телефон, мои пальцы слегка дрожали от волнения, когда я печатал ответ.

«Думаю… я знаю, что это значит».

«И что же?» — тут же пришел ответ.

«То, что артефакт не будет работать, если я не смогу получить прощение от конкретных людей».

Она не отвечала, наверное, с минуту.

«То есть, ты хочешь сказать, что тебе нужно получить прощение от девушек, которые с тобой связаны? Что ты им сделал, Громов? Пообещал жениться на одной и второй, но в итоге обманул обеих?»

Я хохотнул в голос.

«Если бы все было так просто».

Да… Если бы было так просто. Почему-то мне казалось, что-то, что предложила Шая было бы знаааачительно проще, чем мои проблема. И, ладно, если с Алисой мы уже все смогли уладить, то Лидия…

Тяжелый вздох сам вырвался из груди. С ней было тяжело. Я нахмурился. Хотя… откуда мне знать, если мы даже с ней не разговаривали?

«Так что, расскажешь, в чем конкретно проблема?»

«Да. Я напишу тебе позже, когда самый сложный нюанс будет решен. Окей?»

«Как скажешь, но не затягивай. Мы в ближайшее время едем обратно в Москву. А мы с тобой даже в Мышлен не сходили».

Ох и напористая. Чем-то напоминала мне Лизавету.

«Что ж, если я не управлюсь до этого срока, то сходим в Москве».

«Думаешь, потянешь столичные ценники? ;)».

«Я сейчас так сильно закатил глаза, что увидел свой мозг».

«Ладно, не обижайся. Держи в курсе. Пока».

Ничего в ответ я написать не успел. Чат рассыпался на пыль и снова стал пустым.

Угли в камине окончательно погасли. Я смотрел на темное стекло бокала, в котором отражались редкие отсветы уличного фонаря через окно. Разговор с Шаей оставил после себя странное послевкусие. Смесь надежды и тяжести.

Решение было. Не идеальное, временное, но оно было. Артефакты. Звучало как реквизит из дешевого фэнтези, но в этом мире такие вещи работали. Это означало свободу передвижения. Это означало, что девушки смогут вернуться к своей жизни. Я смогу отправиться в Москву, не таща за собой двух заложниц собственной судьбы. Но был нюанс.

Прощение.

Слово, которое еще недавно было просто набором букв и звуков и имевшее обычный смысл, внезапно стало почти что откровением.

С Алисой все было ясно. Мы уже выяснили наши отношения, и теперь, кажется, между нами не должно было быть вражды.

Но была Лидия.

Я отхлебнул остатки вина. Терпкое, прохладное. Она не горела желанием со мной говорить на личные темы. Каждый наш разговор за пределами работы был похож на хождение по минному полю. Ее ирония и аристократическая отстраненность — все это были слои брони, защищавшей ее от мира, который однажды уже предал ее.

Именно поэтому поговорить с ней было важнее. Сложнее, но важнее. Потому что ее прощение, если оно вообще возможно, будет выстраданным, осознанным, и оттого более весомым.

Тяжелый вздох сам вырвался из груди. Хватит сидеть и размышлять. Пора действовать.

Я поставил бокал на стол, поднялся. Ноги слегка затекли от долгого сидения. Я прошел по тихому дому, мои шаги глухо отдавались от деревянных половиц.

Дверь в ее комнату была прикрыта, из-под нее пробивалась тонкая полоска света. Я остановился, рука замерла в воздухе. Что я скажу? «Лидия, прости меня за то, что твой жених мертв, а ты связана со мной проклятием, но мне очень нужно, чтобы ты меня простила, иначе магия не сработает»? Бред. Это будет не просьба, а манипуляция.

Нет. Все должно быть иначе. Честно.

Я дважды коротко постучал по деревянному косяку.

— Погоди минуту, — донесся из-за двери ее приглушенный голос.

Я ждал, прислонившись плечом к стене. Слышал, как внутри что-то шуршит, скрипнула створка шкафа. Прошло, наверное, секунд тридцать, прежде чем она сказала:

— Заходи, Алиса.

Я усмехнулся. Толкнул дверь. Она была не заперта.

Лидия сидела на краю кровати, спиной ко мне, застегивая пуговицы на шелковой пижамной куртке. Комната была безупречна. Книги на полках расставлены по высоте, на туалетном столике идеальный порядок. Все говорило о ее характере — стремлении к контролю, к структуре.

Услышав скрип двери, она обернулась.

— Виктор? — удивление на ее лице было искренним. Брови взметнулись вверх, а в глазах на мгновение мелькнула растерянность.

— Виктор, — подтвердил я. — Был им с самого утра, по крайней мере.

Хотя, если так разбираться, то почти три недели назад я был Алексеем Воробьевым, но это уже не имеет никакого значения.

Она быстро пришла в себя, ее лицо снова привычно сдержанным.

— Что-то случилось? Мы куда-то снова бежим? Срочный вызов? Поездка на охоту за зайцами или уничтожение тварей, меняющих облик? — в ее голосе звучала знакомая ирония, но под ней я уловил нотки тревоги.

— Пока что нет, — ответил я спокойно, стараясь говорить мягче обычного. — Я могу присесть?

Я указал на стул, стоявший у письменного стола.

— Да, конечно, — она чуть сместилась на кровати, словно освобождая пространство не только на стуле, но и в комнате. — Я просто не ожидала, что это…

— Что это буду я?

— Да, — она посмотрела мне прямо в глаза. — Так что ты хотел?

— Поговорить, — сказал я просто.

Она усмехнулась, но беззлобно.

— Ты сегодня на фехтовании, кажется, уже выговорил весь свой запас любезностей на неделю вперед и «наговорил» себе как минимум на целый экскурс манер в высшем свете.

Второй раз за день я так сильно закатил глаза, как только мог.

— Лидия, я хочу обсудить все то, что между нами происходит. Не как начальник и подчиненная, а как люди с общей проблемой, имеющей корни из прошлого. Ты готова сделать это сейчас?

Я не собирался ей говорить, что у нас есть решение, которое может хотя бы временно избавлять от привязки, потому что я понимал, что прощение должно быть от всего сердца, а не подогреваемой жаждой быстрее решить проблему. Иначе это, как мне казалось, не должно сработать. Как во всех фильмах и, черт побери, сказках. Только чистое чувство, исходящее из глубин души, может нам помочь.

Она смотрела на меня, ее пальцы теребили шелковый пояс пижамы. Взвешивала. Решала.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Говори.

Я кивнул, собираясь с мыслями. Воздух в комнате казался плотным, наполненным невысказанным ожиданием.

— Лидия…

Она смотрела на меня. Спокойно. Без раздражения или ненависти. Я видел, как ровно поднимается и опускается ее грудь под тонкой тканью пижамы, как расслаблены ее плечи.

Я криво усмехнулся.

— Даже не знаю, с чего начать.

Она вздохнула, и этот вздох был нетерпеливым, но не злым.

— Пожалуйста, только не заходи издалека. Я не люблю, когда человек хочет сказать что-то конкретное, но начинает за три версты.

Ее голос был ровным. В нем не было ни иронии, ни надменности. Словно она сама опасалась этого разговора и хотела поскорее с ним покончить. Я откашлялся, ощущая сухость во рту.

— Я хотел извиниться. Как бы это сейчас ни звучало. Погоди, ничего не говори. Я знаю, что тебе было трудно, и что мои поступки ничего не вернут. Не вернут тебе нормальной жизни, не вернут Артура, и, что самое главное, не вернут тех часов, что ты проводила вместе с ним. Я совершал ужасные вещи. Но с недавних пор, как ты, возможно, заметила, что я пытаюсь если не измениться, то исправить то, что испортил.

Я смотрел ей прямо в глаза. Голос не дрогнул, но внутри все равно было напряженно. Узел в желудке подзатянулся.

— Что за внезапное желание раскаяться и исповедаться, Виктор?

Виктор. Все чаще она обращалась ко мне по имени. Это был хороший знак. Но затем она вздохнула. На ее лице появилась грустная улыбка, и она отвела взгляд, уперев его в узор на ковре.

— Я не знаю, что тебе сказать. Но… — она снова посмотрела на меня, — раз уж ты решил откровенничать, то… ты не самое худшее, что случилось со мной. Да, смерть Артура была ужасной. Она ударила по мне так сильно, что я не знала, что с собой делать. И единственное, что тогда казалось правильным решением — убить тебя. Но к этому шагу меня подтолкнула не только смерть Артура.

— Вот как, — сказал я, подавшись вперед.

— Да. Моя жизнь была кошмаром с самого рождения. Ты знаешь, почему мой род носит фамилию Морозовых?

Я покопался в чужой памяти, но не нашел ничего. Ни единой зацепки.

— Врать не буду. Нет.

— Мои предки по линии отца обладали магией, — ее голос стал тише, почти бесцветным. — Криомантия. Управление холодом. Но с каждым поколением сила слабела. Слабела… слабела… — она повторяла это слово, кивая сама себе, словно перечисляла ступени, ведущие вниз, в пропасть. — До тех пор, пока не родилась я. Мой отец способен лишь охладить бокал с вином, держа его в руке, — она горько усмехнулась. — И от этого у него на лбу выступает испарина.

Страшная, холодная догадка промелькнула в моем мозгу.

— А я… — ее голос дрогнул, — я стала той, у кого в крови не было ни капли дара. Ни капли магии. Пятно в родословной. Человек, на ком великий род закончился. Отец сначала не верил. Он гонял мать сдавать анализы. Он отказывался в это верить многие годы. Как ты думаешь, каково мне было чувствовать себя дефективной? Неправильной. Лишней. Все тесты говорили, что я его дочь. Наследница. Но без главного.

На ее глазах выступили слезы. Они не текли, просто стояли в уголках, делая ее взгляд влажным и беззащитным.

Я поднялся со стула, подошел и медленно, осторожно сел рядом с ней на край кровати. Матрас чуть прогнулся под моим весом. Я боялся, что она отстранится, отшатнется, но она не сдвинулась. Тогда я так же осторожно обнял ее за плечи. Она вздрогнула, но не отпрянула. А через секунду сама повернулась, уткнувшись лицом мне в плечо.

Ее тело сотрясала мелкая, беззвучная дрожь. Я просто гладил ее по спине, по волосам, ощущая, как тепло моего тела передается ей. Я ничего не говорил. Слова здесь были не нужны. Она плакала долго, минут пять, и это был не истерический плач, а тихий, горький выход боли, копившейся годами.

Наконец она успокоилась. Медленно подняла голову. Белки ее глаз покраснели, на щеках остались влажные дорожки. Она шмыгнула носом, пытаясь привести голос в норму.

— Так что… — сказала она хрипло, — можешь не переживать на тему того, что ты испортил мне жизнь. Она была испорчена с самого моего рождения.

Мне нечего было сказать на такое. Пожалуй, единственное, что я мог сказать, это лишь:

— Мне очень жаль.

Она утерла уголки глаз тыльной стороной руки.

— Тебе не стоит извиняться конкретно за это. Ты здесь не виноват. Но, знаешь, что я еще хочу тебе сказать?

— Что же?

— Я заметила, что ты изменился. Не скажу, что сразу оценила, и до последнего не верила в то, что вижу. Но ты действительно словно стал другим человеком. Это странно видеть и тем более осознавать. Но я это вижу. Возможно, что тому виной, что я вижу тебя каждый день. Каждое утро. Каждую ночь. Ты присутствуешь в моей жизни словно наказание за все те ошибки, что я совершила сама, — она снова усмехнулась. — И ты прав. Того, что было сделано, не вернуть. Но можно хотя бы попытаться исправить. И кое-что я уже, кажется, исправила, — она снова взглянула мне в глаза. — Думаю, что настало время начать жизнь с чистого листа. Если ты хотел услышать от меня эти слова, то… я прощаю тебя, Виктор Громов.

Я тепло улыбнулся ей и протянул руки для объятий. Она протянула их ко мне и прижалась всем телом.

— Спасибо, — сказал я, прижимая Лидию к себе.

— Все, — сказала он, снова шмыгнув носом. — Хватит, а то привыкнешь еще к мягкой и теплой Лидии Морозовой. Понравится еще.

— И что в этом плохого? — я отстранился и неспешно поднялся с кровати.

Она посмотрела на меня снизу вверх.

— Ничего. Но об этом я сейчас не готова думать. Слишком много тяжелых разговоров за короткий промежуток времени. Мне нужно отдохнуть.

— Хорошо, — я направился к выходу. — Доброй ночи, Лидия.

— И тебе, Виктор.

Я вышел из ее комнаты, прикрыв за собой дверь и направляясь к себе в комнату.

Итак, это получилось проще, чем я ожидал. Нюанс, о котором я беспокоился, дался мне достаточно легко. И это хорошо. Теперь оставалось связаться с Шаей и сказать, что мы готовы.

Телефон завибрировал.

Чувствует она, что ли?

Я вытащил его и нажал на клавишу блокировку. Сообщение было не от эльфийки и несло отнюдь не благожелательный смысл:

«Я вернулся. Готовься умереть, Громов».

Глава 24

Мозг, еще не отошедший от разговора с Лидией, механически перебирал варианты. Первым на ум пришел криминальный авторитет «Старший», чьих людей мы задержали на складе. Он проиграл на моей территории, и поэтому мог готовить ответный ход. Затем вспомнился лже-Вяземский, сбежавший из подземелья. У него тоже были причины желать моей смерти.

Я стоял, разглядывая эти пять слов, и чувствовал нарастающее раздражение. Но затем все встало на свои места.

Орлов.

Разумеется. Дуэль назначена через несколько дней. Он вернулся из командировки и теперь, вместо того чтобы готовиться к поединку, решил поиграть в психологические игры. Запугать, вывести из равновесия. Банально и предсказуемо.

Я усмехнулся. Его самоуверенность могла обернуться против него самого. В его глазах я оставался тем же опустившимся аристократом, прозябающим в ссылке — жалким Громовым из прошлого. Он не знал, насколько изменился его противник. И в этом незнании заключалось мое преимущество.

Я прошел в комнату, не удостоив сообщение ответом. К чему вступать в переписку, полную пустых угроз? Это означало бы играть по его правилам, а я не намерен был этого делать.

Страха не было. Накручивать себя перед поединком — прямой путь к поражению. Психология человека устроена так, что можно довести себя до паралича, когда тело отказывается слушаться, а разум тонет в катастрофических сценариях. И моей задачей было просто перебирать факты.

Я опустился в кресло и откинул голову, уставившись в темный потолок. Пора было проанализировать предстоящую дуэль так же методично, как я когда-то анализировал результаты вскрытий.

Дмитрий Орлов. Что известно о нем? Бывший чемпион, профессиональный фехтовальщик, преподаватель кадетского корпуса. Его стиль будет академическим, выверенным до мелочей. Он станет работать по всем канонам классического фехтования, потому что он сам — воплощение этих канонов. Каждое его движение отточено до автоматизма, каждый выпад и финт безупречны с точки зрения техники.

Вся эта информация — лишь сухая теория о которой я знаю из чужих уст. Но даже так можно тоже теоретически предположить, что в его технике будет уязвимость из-за профдеформации.

Орлов будет ожидать от меня того же. Классического поединка, где побеждает более искусный, быстрый и точный боец. Он рассчитывает, что я буду обороняться, парировать его атаки, искать слабые места в защите. Он настроен на красивое, элегантное фехтование, достойное дворян старой школы. И отсюда же, зная, что старый Громов не владел шпагой идеально, и ждал легкой победы.

Я не собирался оправдывать его ожидания.

Единственный прием, который я должен был довести до совершенства, обязан стать моим козырем. Вместо того, чтобы выступать по общим канонам, я стану действовать эффективно. Никакого изящества, а только упорство, простота и практичность. Буду сводить каждую его атаку к одному и тому же движению раз за разом.

Он попытается вырваться из этой ловушки, сменить темп боя, применить излюбленные приемы. А я буду возвращать его к этому изматывающему ритму, где ведет не он, а я. Это будет не столько поединок, сколько планомерное физическое и психологическое истощение противника. Человек, привыкший доминировать на дорожке, вдруг обнаружит, что не может навязать мне свою волю. Это выбьет его из колеи, заставит нервничать и злиться.

А я буду выжидать. Терпеливо ждать того момента, когда его отточенная техника даст трещину. Когда раздражение возьмет верх над разумом. Когда он совершит ту единственную ошибку, которая решит исход поединка. И тогда я нанесу удар.

Я сидел в темноте, прокручивая этот сценарий в голове снова и снова, продумывая каждую деталь. И я был спокоен. Абсолютно спокоен.

Пусть шлет свои угрозы, тешит самолюбие детскими играми. В субботу утром мы встретимся на дорожке. И тогда станет ясно, чьи нервы окажутся крепче, и кто выйдет победителем из этой схватки.

Вернувшись к себе в комнату, я плотно прикрыл дверь. В ушах все еще звучали слова Лидии: «Я прощаю тебя, Виктор Громов». Я прошел к столу, сел и посмотрел в темное окно. Сделано. Один узел развязан. Остался второй, но тут без помощи эльфийки не обойтись.

Я достал телефон и написал Шае: «Кажется, мой вопрос с прощением решен. С одним нюансом, но решен. Я готов встретиться, когда тебе будет удобно».

Ответ пришел через пять минут.

«Вот как? Хм. Интересно и довольно быстро».

«Этот вопрос стоял уже не первую неделю, — напечатал я в ответ. — Поэтому я прикладываю максимум усилий, чтобы с ним разобраться».

«Хорошо. Мне нужно несколько дней на подготовку. Когда встретимся?»

Я прикинул расписание. До дуэли оставалось совсем мало времени.

«Давай в воскресенье».

«Ок».

Надеюсь, что до воскресенья я доживу.

Больше она ничего не ответила. Я отложил телефон. Впереди была последняя неделя перед дуэлью, и каждый день должен был работать на меня.

Дни слились в один напряженный марафон подготовки. Среда прошла в рабочей рутине — бумаги, отчеты, пара стандартных вызовов. Бытовая поножовщина и несчастный случай на стройке. Ничего, что требовало бы особого внимания или сложной экспертизы.

Вечером была тренировка с Рихтеровичем. Он гонял меня по площадке с удвоенной интенсивностью, словно пытаясь выбить все лишние мысли и сомнения. К концу занятия я едва стоял на ногах от усталости, но именно в этот момент, когда силы были на исходе, мое тело сработало автоматически. Связывание клинков прошло идеально — его рапира вылетела из ослабевших пальцев и взлетела в воздух. Второй раз за неделю я обезоружил мастера.

Рихтерович стоял передо мной, тяжело дыша, и внимательно смотрел.

— Твое умение растет, — сказал он после паузы. — Но оно все еще не идеально. Ты слишком напряжен, думаешь о каждом движении. Перестань думать, Громов. Просто делай.

Мы вернулись домой за полночь. Алиса ждала меня для отработки магических техник. Еще полчаса мы практиковались, и я, действуя на чистых рефлексах, без лишних размышлений повторил то, что отрабатывал на тренировке. Сконцентрировал энергию, сжал и направил импульс. Ее психея отозвалась мгновенно — она почувствовала воздействие. При этом я почти не потратил сил.

Четверг начался с утренней тренировки. Едва рассвело, я уже стоял на заднем дворе, отрабатывая стойки, выпады, переходы между позициями. Затем ко мне присоединилась Лидия. Наши спарринги изменились — она больше не поддавалась, но и не атаковала в полную силу. Она стала партнером, который отражал мои ошибки и заставлял искать правильный угол атаки, выверять каждое движение.

На работу мы приехали к девяти. Первая половина дня прошла в обычном режиме. После обеда раздался звонок — срочный вызов на место происшествия. Загадочная смерть местного бизнесмена требовала немедленного осмотра.

Место происшествия оказалось дорогим пентхаусом с панорамными окнами и безвкусной обстановкой. Тело лежало на персидском ковре в центре гостиной. Мужчина средних лет с багровым, одутловатым лицом. Причину смерти не нужно было долго искать — она торчала у него из горла.

Я надел перчатки и склонился над телом. Рана на шее была рваной, с неровными краями — явно не хирургический инструмент. Ткани вокруг раны воспалены и отечны, а из центра раны торчал синий пластиковый кончик обычной шариковой ручки.

Еще мой взгляд привлек кухонный нож, залитый кровью, который валялся возле правой руки погибшего.

Картина выглядела абсурдно. Самоубийство? Убийство? Я тщательно осмотрел тело — никаких других повреждений, следов борьбы тоже не было. Закончив осмотр, я выпрямился и посмотрел на Лидию, которая методично заносила мои наблюдения в протокол.

— На первый взгляд полная бессмыслица, — сказал я, снимая перчатки.

В прозекторской под ярким светом операционных ламп бессмыслица обрела логику. После первого разреза стала очевидна причина — чудовищный отек гортани. Ткани были настолько раздуты, что почти полностью блокировали дыхательные пути.

— Анафилактический шок, — констатировала Воронцова, стоя рядом со мной.

— Именно. Острая аллергическая реакция на что-то из еды или питья. Дыхательные пути перекрыло отеком, началась паника. Он схватил первое, что попалось под руку — шариковую ручку — и попытался сделать себе экстренную трахеостомию. Сам, без помощи.

Я указал на неровные, хаотичные разрезы на шее.

— Но у него ничего не вышло. Не хватило ни медицинских знаний, ни времени и сил. Он задохнулся. Возьмите, пожалуйста, анализы крови и узнайте, что стало причиной. Спасибо.

Я попросил Воронцову составить заключение и передать его урядникам. На этом рабочий день закончился.

Вечером снова была тренировка с Лидией до полного изнеможения, до того момента, когда мышцы начинают работать сами, без участия сознания. Оставалось два дня до дуэли.

В пятницу, на финальном занятии, Рихтерович не стал проводить обычную тренировку. Он просто сказал: «В стойку». И мы начали настоящий бой.

Это не походило ни на один из предыдущих спаррингов. Он не давал мне передышки ни на секунду. Его клинок был везде одновременно, быстрый, точный, безжалостный. Я защищался, отступал, уходил в глухую оборону и ждал. Терпеливо выжидал подходящий момент.

И он наступил. Когда Рихтерович пошел в очередную атаку, я поймал ритм его движения. Тело среагировало автоматически. Связывание клинков.

Но он был готов к этому. Он знал мой прием, которому меня учила Лидия, и начал контрманевр, что я уже видел ранее. Но я тоже был готов. В тот момент, когда он начал свое движение, я сделал то, чего не делал прежде. Можно сказать, что тело сработало на чистых инстинктах.

Вместо этого я подался вперед, пропустив его клинок мимо себя, сократил дистанцию до минимума и нанес короткий, почти незаметный укол. Кончик моей рапиры уперся ему в грудь.

Мы замерли в этой позиции, стоя так близко, что я чувствовал его дыхание. Он смотрел на точку касания клинка, потом перевел взгляд на меня. В его глазах читалось искреннее изумление.

— Я проиграл, — выдохнул он и неожиданно рассмеялся. — Громов, ты превзошел мои ожидания. Если завтра ты покажешь такое же фехтование, этот самоуверенный пьяница Орлов получит неприятный сюрприз.

Вечером телефон коротко звякнул. Сообщение от Корнея содержало только координаты и время. Никаких приветствий или пояснений. Дуэль назначена на завтра в полдень. Место выбрали с претензией на драматизм — площадка в Генуэзской крепости. Древние стены, помнившие сотни сражений, должны были стать свидетелями еще одного поединка. Кто-то явно приложил усилия и связи, чтобы получить разрешение на частное мероприятие на территории исторического памятника.

Я еще раз мысленно прошелся по плану. Честный бой, один прием, доведенный до совершенства. Но в запасе оставался последний козырь, который именовался магией душ.

Достаточно легкого воздействия, крохотного импульса, чтобы сбить противника с ритма, заставить на мгновение потерять концентрацию. Дуэль шла до первой крови, ведь никто не собирался умирать, но и проигрывать тоже никто не хотел. Хотя неосторожный выпад вполне мог закончиться трагически и, я был в этом не просто уверен, а убежден, что Орлов попытается закончить дуэль именно этим. Моей смертью.

Но это не угадал. Один раз я уже помер в своем мире и, как бы мне не приносило неудобств мое положение с кучей старых долгов и грехов, что я расхлебываю за предшественником, а новая жизнь мне нравилась. И просто так прощаться я с ней не собираюсь.

Субботнее утро выдалось ясным и холодным. Я проснулся без будильника с ощущением спокойной собранности. Ни страха, ни волнения, только концентрация на предстоящем. Никаких тренировок сегодня. Тело должно быть отдохнувшим, а разум оставаться чистым и трезвым, лишенным «накрученностей».

Я вышел на задний двор. Прохладный воздух с запахом моря наполнил легкие. Сев на ступеньки, я закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. Вдох, выдох. Медленно, размеренно. Постепенно отсекал лишние мысли, тревоги и сомнения, приводя сознание в состояние полного покоя. Полчаса такой медитации дали больше, чем любые стимуляторы. Не скажу, что я был готов на сто процентов, но такая практика принесла свои плоды в виде повышенной сосредоточенности.

После легкого завтрака мы собрались и выехали. Девушки молчали, их напряжение чувствовалось в воздухе, но никто не задавал вопросов. Мы ехали через утренний город. Субботние улицы были полны людей, занятых своими обычными делами, не подозревающих, что в нескольких километрах от них на древних камнях скоро решится чья-то судьба.

Генуэзская крепость встретила нас гулом голосов и блеском дорогих автомобилей. У подножия стен выстроились седаны и лимузины представительского класса. Аристократия собралась на зрелище. Мужчины в строгих костюмах и женщины в элегантных платьях с шляпками оживленно переговаривались, потягивая шампанское из высоких бокалов, которые разносили услужливые лакеи. Для них это был светский раут, развлечение выходного дня.

Мы припарковались в стороне от основной массы машин. Выйдя из автомобиля, я почувствовал на себе десятки любопытных взглядов. Пошел по гравийной дорожке к площадке и почти сразу столкнулся с Лизаветой.

Она стояла особняком от основной толпы в строгом, но элегантном платье. Увидев меня, быстро подошла.

— Виктор? — в ее голосе звучали недоумение и обида. — Почему ты мне ничего не сказал? Дуэль с Орловым? Я узнаю об этом от Докучаева! И почему я не знала, что ты был у Муравьевых? Что вообще происходит?

Я мягко взял ее за локоть, останавливая поток вопросов.

— Лиза, пожалуйста, не сейчас. Я все объясню, обещаю, но после поединка.

Она хотела возразить, но что-то в моем тоне заставило ее замолчать. Она посмотрела на меня, и в ее глазах блеснули слезы.

— Возможно, ты уже никуда не поедешь и ничего не расскажешь. Вдруг он тебя сегодня убьет?

Я встретил ее взгляд.

— Я не умру, гарантирую тебе это. Поэтому давай отложим разговор на потом. Ты пришла посмотреть или отчитать меня?

Она не ответила, только сжала губы и отступила на шаг.

— Пожалуйста, не устраивай сцен. Ты же умная и сильная девушка. За это я тебя всегда ценил. Или не за это. Я так и не смог разобраться в том, что конкретно Громов нашел в Лизавете.

Она нахмурилась.

— Не знаю, что там случилось, Виктор. Но я хочу сказать только одно.

— М?

— Надери ему зад.

Я мягко улыбнулся, кивнул ей и двинулся дальше.

Орлов уже был там, разминаясь в белоснежном фехтовальном костюме. Он двигался с легкостью профессионального спортсмена, который давненько вышел на пенсию, но поддерживал себя в норме, демонстрируя физическую форму и уверенность в своих силах.

Корней, выступавший моим секундантом, подошел и протянул такой же белый костюм.

— Пора переодеваться, — сказал он коротко.

Я ушел за установленную ширму и быстро сменил уличную одежду на фехтовальный костюм. Плотная ткань села идеально. Когда я вышел на площадку, гул разговоров на мгновение стих.

Я осмотрелся. Алиса и Лидия сидели на каменном парапете, наблюдая за происходящим. Лизавета стояла неподалеку от них, напряженная и бледная. И тут мой взгляд выхватил из толпы знакомую фигуру — Шая сидела на обломке старой колонны в простом платье, ее остроконечные уши были заметны даже на расстоянии. Наши взгляды встретились, и она едва заметно улыбнулась.

А вот мое лицо, судя по ее реакции, непроизвольно вытянулось в удивлении, которое я не смог скрыть.

Она сказала одними губами: «удачи». Я сглотнул ком и кивнул.

Оклик секунданта Орлова вернул меня к происходящему. Нас вызвали в центр площадки. Секундант встал между нами и громким, официальным тоном начал зачитывать формальности.

— Господа! Сегодня на этой площадке встречаются в поединке чести господин Дмитрий Орлов и господин Виктор Громов. Причина дуэли — господин Орлов позволил себе оскорбительные высказывания в адрес Лидии Морозовой и Алисы Бенуа, находившихся в компании господина Громова, опозорив их честь. Господин Громов потребовал сатисфакции и вызвал обидчика на поединок.

Секундант сделал паузу, обводя взглядом притихшую толпу зрителей, затем продолжил:

— Правила поединка: дуэль ведется до первой крови. Побеждает тот, кто первым нанесет противнику ранение, достаточное для появления крови.

Мы встали в исходные позиции и скрестили клинки. Звон стали прозвучал в наступившей тишине особенно отчетливо.

— К бою!

Дорогие читатели, если вам понравилась история, то поставьте лайк и оставьте приятный комментарий к книге.

С уважением, ваши авторы.

Продолжение здесь: https://author.today/reader/508080/4789661

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Архитектор Душ IV

Content

Архитектор Душ IV

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene