Анастасия Шалункова

Шаманка Нёраяна

© Шалункова А. А., текст, 2025

© ООО «Феникс», оформление, 2025

Пролог

Нёраяна долго ворочалась под тяжёлым одеялом, пытаясь заснуть. Сон не шёл, и девочка заскучала. Перевернувшись на другой бок, она уставилась на новогоднюю ёлку. Лампочки гирлянды отбрасывали яркие разноцветные огоньки. Синий, красный, жёлтый. Снова синий. Потом опять красный…

Как северное сияние.

Папа рассказывал, что есть места, где ночь длится по полгода, а в небе пляшут огоньки. Олнарэн – ночные костры на языке эянкийцев.

Яна села на кровати и опустила босые ноги на пол. Детские ступни тут же обожгло холодом. Девочка нашарила в темноте носки – они лежали рядом с тапками. Шерсть приятно уколола кожу.

Нёраяна подошла к окну. Из плохо заклеенной щели тянуло морозом, а белая поверхность подоконника была неровной и облупленной. Девочка встала на табуретку и положила ладони на стекло, покрытое с обратной стороны морозными узорами.

Снаружи выла метель, и тяжёлые колокола фонарей чуть покачивались от сильного ветра. Вглядевшись в белую пелену, Нёраяна заметила чёрный комок, метавшийся у входа в подъезд. Он то пытался пролезть в щель дверного проёма, то взобраться по жёлтой газовой трубе на окно первого этажа.

Нёраяна залезла коленками на подоконник, чтобы рассмотреть зверька получше. Комок тем временем замер, превратившись в огромный косматый шар. Снег ложился на его шерсть, как пудра на пирог. Девочка провела ладошкой по запотевшему от дыхания стеклу.

– Кис-кис-кис, – тихонько позвала Яна, как будто кот, а это был именно он, мог её услышать. Но животное вдруг повело ушами, распушило хвост и потопало по заваленной снегом дорожке.

Потом кот остановился и уставился огромными глазами на Яну. Девочка помахала ему рукой, и тот, словно понимая человеческие жесты, замахал хвостом.

– Ну, и кто тут не спит? – До ушей донёсся ласковый женский голос. – Придут буу́су из Охон-Гор и утащат тебя в фиолетовую долину.

Яна в одно мгновение спрыгнула на пол и нырнула в кровать, с головой укрывшись одеялом.

– Не спится, оленёнок? – Мама села на край кровати. Яна замотала головой.

– Там котик, – наконец сказала она, – только большой.

– Большой?

– Во-от такой! – Яна высунулась и расставила руки. – Как собака. Ему там холодно! Давай его возьмём?

Содаяна цокнула языком и подошла к окну. Обереги на её груди легонько стучали, будто наигрывая мелодию. С минуту молодая женщина вглядывалась в белую мглу, а потом резко открыла форточку. Поток зимнего воздуха полоснул Нёраяну по лицу, отчего девочка нырнула обратно в тёплое укрытие.

– Ай-хо! – крикнула Содаяна по-эянкийски, и высокий голос эхом разнёсся по улице. – Нет там никого. – Мама вернулась, села на детскую кроватку и поправила одеяло.

От женщины пахло таёжными травами. Пройдёт много лет, но Нёраяна навсегда запомнит мать именно такой: чёрные волосы, заплетённые в две косы; цветастая повязка на лбу; обычный покупной свитер поверх этнического платья с длинными лентами; царапина на щеке, словно Содаяну недавно цапнула кошка; на шее обереги из дерева и костей и клык размером с указательный палец.

– А папа когда придёт? – спросила Яна.

– Аюн. Скоро, – Содаяна подняла взгляд и уставилась в верхний угол комнаты, будто там кто-то сидел. Нёраяна высунулась из-под одеяла и попыталась разглядеть в темноте, что привлекло внимание матери. Перехватив взгляд дочки, Содаяна улыбнулась: – Тебе про что рассказать? Про Ворона или Медведя?

– Про чёрного шамана, – попросила девочка. – Эяле-е! Пожалуйста!

Содаяна прислонилась к стене и подтянула коленки. Нёраяна тут же нырнула матери в руки.

– В те времена, когда солнце было молодое, а животные разговаривали, жили наши предки в Ханке-Гор, Месте-где-поют-песни…

Яна закрыла глаза, вслушиваясь в голос матери. Женщина говорила на эянкийском, их родном языке. Девочке нравились сказки про тайгу, про шаманов, говорящих воронов, подземных китов. Интереснее всего было слушать о страшном, Нижнем мире, Месте-где-светят-два солнца. И навсегда потерянном и забытом Месте-где-поют-песни, в который можно попасть, только взобравшись вверх по стволу мирового древа, Дархан-Мас. А из Нижнего мира, Охон-Гор, приходят буусу, чудовища. И не было ни одного такого, которое бы походило на другое.

– …И тогда эянкийский народ потерял путь домой. Попали наши предки в Срединный мир, где светит только одно солнце, а животные не знают речи. Разбрелись по тайге да так там и остались. А Ханке-Гор навсегда затерялось в ветвях Дархан-Мас.

Дверь в комнату слегка приоткрылась, и на пол легла тонкая полоска света.

– Сод, надо поговорить.

– Привет, пап, – шёпотом сказала Яна.

– Привет, – в темноте нельзя было различить лица Алтана Тайахова, но девочка знала, что отец улыбнулся.

Содаяна встала с кровати.

– Спокойной ночи, оленёнок.

– А что, если буусу проберутся сюда? – шепнула девочка. Вообще, Нёраяна была не из пугливых, но ей почему-то захотелось, чтобы мама оставалась рядом. Не выходила за эту дверь в тускло освещённый коридор, а сидела с ней на кровати до самого утра.

Содаяна чуть помешкала, а потом сняла с шеи оберег в виде клыка.

– Это, – она надела кожаный шнурок на шею Нёраяне, – клык рыси-людоеда. С зимы до лета она карабкается по коре Дархан-Мас, пока не добирается до Срединного мира. Там она бежит охотиться в тайгу. Набравшись сил, меняет обычные клыки на железные, а рыжую шерсть – на белую. И тогда она бежит обратно, чтобы к самому короткому дню лечь в спячку под светом двух солнц. Буусу боятся рысей, даже их старых зубов.

Затем Содаяна встала и вышла из комнаты, оставляя за собой шлейф из запахов лесных трав.

Через несколько секунд до ушей Нёраяны долетели голоса. Родители говорили то по-русски, то по-эянкийски. Слов Яна не могла различить, но внутри всё съежилось. Отец на что-то злился.

– Ты хоть о ком-то, кроме себя, думаешь? – Голос Алтана прозвучал жёстко. За свою короткую жизнь Яна ни разу не слышала, чтобы отец так разговаривал.

Удар по столу, громкие шаги.

– Куда ты собралась?!

– Алтан, это не твоё дело, – ровно ответила Содаяна. – Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.

– Так, может, расскажешь?

Тишина. Мёртвая, нехорошая. Нёраяна с головой накрылась одеялом. На краю детского сознания зашевелилось предчувствие большой беды.

Снова шёпот, едва различимый, будто родители вспомнили, что в квартире есть ребёнок.

– Эякэл! – приказала мужу Содаяна. – Пусти меня, я сказала.

Бесконечно долгая пауза. Нёраяна затаилась, стараясь не дышать.

А потом хлопнула входная дверь.

Яна подбежала к окну. Она увидела, как Содаяна выскочила из подъезда, застёгивая на ходу куртку. Бушевавшая метель женщину не заботила. Чёрный комок – огромный кот – тут же метнулся к её ногам. Он закружился, как комнатная собачонка, виляя хвостом.

Содаяна бросила последний взгляд на окно своей квартиры, а потом скрылась в темноте холодной сибирской ночи.

Глава 1

– Тайахова! – Грозный окрик классной руководительницы резанул по ушам.

Нёраяна замерла, попутно оценивая шансы на побег. В конце коридора стояла математичка. Можно сделать вид, что ничего не услышала, и быстро проскользнуть мимо. А если спросят, так была в наушниках. Да и шумно.

Девочка сделала неуверенный шаг вперёд.

– Тайахова! Я с кем разговариваю?! Вынь затычки из ушей!

Нёраяна неохотно подчинилась.

– Здравствуйте, Антонина Петровна.

– Ты свои оценки видела?! – перебила женщина. – Конец учебного года. Два, два, два! Ну хоть по физкультуре тройку натянула! – Учительница достала тетрадку с итоговым сочинением и сунула Нёраяне под нос. – Я тебе житья не дам летом, так и знай! Будешь сидеть, пока не исправишь всё! С математикой у тебя не лучше, кстати! – добавила она, заметив коллегу.

Нёраяна втянула голову в плечи. За шесть классов учёбы в школе девочка уяснила одно: чем меньше говоришь и споришь, тем спокойней спишь.

– У меня настолько отвратительной успеваемости ещё ни у кого не было! Ты чем по жизни заниматься собираешься?! Дворы мести?! Одноклассники твои – кто в музыкальную, кто в художественную школу ходит. В классы программирования записаны, в спортивные секции. И только Тайаховой решительно нечем заняться!

Яна чуть наклонила голову. Больше всего в такие моменты она боялась, что польются слезы. Нёраяна почему-то была уверена, что одноклассники смотрят на неё и ждут, когда девочка разревётся.

– Вот, погляди! – Нёраяна чуть отвела взгляд от перемазанной красной ручкой страницы. – Как будто русский – твой неродной язык!

– Нет, – тихо ответила Яна.

– Что, прости? Ах да, ты же его называешь иностранным. Яна, иностранный – это английский! А на твоём «родном», эвенкийском…

– Эянкийском, – поправила Нёраяна. С эвенками её народ, эянкийцев, или эянэ, путали часто. И дело было не только в названии, но и в общей схожести: те тоже исторически были оленеводами и шаманистами. Только по сравнению с малочисленными эянкийцами эвенки вполне тянули на региональное большинство.

– Да велика разница! – продолжала Антонина Петровна. – Всё равно на нём ты только с отцом говоришь. Кстати, про отца. Три месяца пытаюсь с ним увидеться. Может, стоит к вам домой сходить?

Девочка уже давно смирилась с тем, что в глазах окружающих её семья ничем не лучше преступников. Матери нет, других родственников тоже. На отцовский оклад офтальмолога в поликлинике жить мож-но было только от зарплаты до зарплаты. Даже небольшое количество доплат как социально незащищенным и коренным народам Севера не сильно меняло экономическую ситуацию в их маленькой семье. Так что к вниманию со стороны всех, кого можно и кого нельзя, Нёраяна к своим двенадцати годам привыкла.

– У него в больнице несколько смен, ему некогда.

– А на воспитание твоё у него есть время?! Яна, у меня тридцать лет стажа, я – заслуженный учитель! Но такого у меня ещё не было. Ты хоть опаздывать постыдилась бы.

Взбучка моментально привлекла внимание одноклассников. Оля Николаева и её подружки начали мерзко хихикать, бросая на Яну уничижительные взгляды.

– Надо тебя в другую школу переводить. Ты нам тут всю статистику испортишь.

– Ну так переводите! – воскликнула девочка гневно.

– Что, прости?

Нёраяна скрестила руки на груди:

– Переводите! Зачем я вам статистику буду портить?!

– Ещё и хамит! Позорище!

Звонок прорезался сквозь невыносимый шум перемены. Дети, в основном пятый класс, с гомоном и криком разбежались по аудиториям. У Нёраяны же уроки закончились, и она мечтала поскорее выйти на улицу.

– Весь июнь на отработках будешь. Пока нормально родным, – на этом слове она сделала особый акцент, – русским языком не овладеешь – не отпущу. И по литературе у тебя неуд за неудом. Тоже этим заняться надо.

Иногда Яне казалось, что преподавательница испытывает к ней острую неприязнь не из-за успеваемости. В конце концов, в параллельных классах были ученики и похуже. Но никому из них не доставалось так, как Нёраяне. Стоило один раз написать какое-нибудь особенно заковыристое слово с ошибкой, неправильно поставить ударение или чуть задержаться на перемене, как тут же начиналось: «растёт без матери», «русского языка не знает», «будет мести дворы» и вообще «позорит прекрасный коллектив»…

Восемь лет. Восемь лет назад мама ушла и не вернулась. Нёраяна помнила её запах, голос. Помнила метель и морозные узоры на стекле. Взволнованного отца, который ходил по квартире, пытаясь дозвониться до жены. Кухонный стол, заваленный яркими оранжевыми листовками «Пропал человек». И чётко помнила, как спустя некоторое время про маму начали говорить в прошедшем времени. Была, жила, любила, знала…

Но отец всегда поправлял Яну. Не умерла, не погибла. Просто пропала. Так бывает. Это большой и опасный мир. Исчезнувшие находятся. И мама вернётся. И тогда с Нёраяны снимут клеймо девочки из неполной семьи, учителя не будут искать, к чему бы придраться, а отца перестанут донимать расспросами и проверками.

Антонина Петровна сунула Яне дневник. Итоговые оценки и правда пробили воображаемое дно. Возникло острое желание выбросить опостылевшую тетрадь в мусорку, но обманывать отца не хотелось. Не узнает про оценки от дочери, так посмотрит электронный дневник. Или сам придёт в школу, тем более его несколько раз вызывали. И тогда всё лето сиди не только на отработках, но и без интернета.

Внезапно глаза закололо, как если бы Нёраяна долго сидела за компьютером. К горлу подкатила тошнота. Со всей ясностью девочка ощутила, насколько неприятный запах в коридоре, насколько близко стоит преподавательница и насколько злое у той лицо.

– Отцу передай, чтобы пришёл. Именно завтра! Иначе я к вам сама зайду с проверкой, – строго сказала женщина и скрылась в классе.

Голова закружилась. Ужасно хотелось спать, но если в чём девочка и была уверена, так в том, что сон уйдёт, стоит лечь в кровать. Он будет её дразнить до самого вечера, а когда на город опустится ночь, и вовсе исчезнет.

Или придёт в компании с ночными кошмарами.

Что именно Нёраяне снилось, она не помнила. Воспоминания о мерзких образах исчезали в первые же секунды после пробуждения. Но ощущение липкого ужаса оставалось на долгие часы.

В них что-то происходило «на другой стороне» – как в историях из сборника «Мифы и легенды народов Сибири». Эянкийским историям там был уделен всего один раздел с пятью сказками. Именно в них говорилось про Нижний мир, откуда приходили болезни и злые духи буусу. Там жили монстры и чудовища, и только шаманы, вооружённые бубнами или мечами, могли беспрепятственно туда зайти.

Яне вдруг подумалось: спокойней бы она спала, если бы в детстве ей читали сказки про колобка и Бабу-ягу, а не про чёрного шамана и рысей-людоедов?

Нёраяна протиснулась между старшеклассниками в раздевалку и подошла к вешалкам с рамкой «Б-А». Сменки в чёрном мешке на крючке не оказалось.

– Ну и где она? – пробурчала Нёраяна.

До ушей донёсся мерзкий хохот.

– Вот это ищешь? – Оля Николаева, не по годам рослая одноклассница, держала в руках заветный мешок.

– Николаева, отдай! – крикнула Яна.

– А то что? – прыснула одноклассница. – Босиком пойдёшь?

С этими словами она бросила мешок, и тот, пролетев несколько метров, едва не сшиб с ног мальчика лет семи в огромных круглых очках.

– Ой, – протянула Оля с деланым сочувствием, – у тебя же это единственная обувь, да?

Крепкая рука одной из преподавательниц младших классов схватила Яну за запястье.

– Ты что, с ума сошла, сменкой кидаться?! А если бы по голове кому из малышей попала?!

– Так это не я! – Нёраяна махнула в сторону Оли, которая с видом лучшей ученицы и гордости родителей уже поправляла у зеркала прическу.

– Опять она, – пробормотала учительница, отпуская Яну и широким шагом направляясь к зачинщице.

Яна быстро переобулась в уличные кеды и сунула мешок в полупустой рюкзак. Погрустневшая Оля что-то доказывала преподавательнице, пока та, судя по жестикуляции, грозила шестикласснице всеми доступными мерами воспитания.

Девочка посмотрела на себя в зеркало и поправила волосы – в школе приходилось заплетать их в косы, но при первой же возможности Яна их распускала. Вот и теперь Нёраяна сдёрнула резинки и убрала их в карман штанов. Туда же отправился и бейджик с именем, крепившийся на белую рубашку. Бейджик выдали с неправильно написанной фамилией – не Тайахова, а Таяхова. Но Нёраяна спорить не стала.

Пройдя мимо спящего охранника, Яна вышла на улицу. Девочке нравилось шататься по городу в гордом одиночестве – друзей у неё не было, а напрашиваться в компанию одноклассников не хотелось. В лучшем случае просто прогонят, в худшем – «сделают большое одолжение», а сами будут пинать и обзываться. Яна уж не раз через это проходила и давно решила, что «лучше быть одной, чем вместе с кем попало».

Нёраяна свернула на узкую улочку, чтобы срезать путь. Тайаховы жили в двухэтажном квартирном доме пятидесятых годов застройки с покатой крышей и всего шестью квартирами. Квартира номер четыре располагалась с краю под самой крышей. Иногда, когда дожди бывали особо сильными, у них протекал потолок. Нёраяна слышала несколько раз, что дом вроде как должны расселить, но, как говорится, «это было давно и неправда».

Внезапно на спине Яны появилось липкое ощущение, что за ней кто-то наблюдает. Так бывает поздно вечером, когда посмотрел ужастик, а потом выключил свет. Умом знаешь, что никого в этой темноте нет, ничто не прячется в шкафу, под кроватью не спит чудовище, а дверь в подъезд не обратится проходом в чёрную и страшную бездну. Но тело и подсознание работают совсем по другим правилам: ужас парализует. И кажется, что на руку, тянущуюся к выключателю, вот-вот ляжет мерзкий отросток из параллельного измерения…

Яна открыла глаза и сделала шаг вперёд. Страх и не думал уходить. Майское солнце полоснуло по глазам. «Если бы сейчас был вечер, – подумала школьница, – то драматично погасли бы уличные фонари». Но ничего не происходило. По дороге ехали машины, выбрасывая в воздух выхлопные газы; прохожие спешили убраться с солнцепёка в тень, не отрывая глаз от смартфонов.

Нормальный мир. Обычный. И всё же в нём было что-то неправильное, словно всё это было иллюзией, плохо нарисованной картинкой. Как солнце и улыбающиеся животные на стене в больнице.

Русские буквы на вывесках запрыгали, и слова перестали нести хоть какой-то смысл. Голоса людей зазвучали приглушённо, как из-за толстой стены.

Яна заметила впереди женщину. Высокая, худая, в глухой тёмной одежде. Она стояла слишком далеко, чтобы Яна могла разглядеть её получше. Люди обходили жуткую, высившуюся над всеми фигуру стороной, как поток обходит валун на мелководье.

Нёраяна попятилась.

Фигура вдруг наклонила голову, будто принюхиваясь.

И школьница бросилась бежать через дворы. Она перепрыгнула через невысокое ограждение у детской площадки, едва не сбила с ног первоклашку с огромным мешком для сменки, проскользнула под доской объявлений, стукнувшись лбом о нижний край, и перевела дух, только оказавшись в своём подъезде.

Никого. Никаких чёрных теней. Ощущение нереальности исчезло, мир снова стал осязаемым.

Раньше они жили вчетвером: Нёраяна, мама с папой и баба Таня. Яна лет до пяти искренне верила в то, что последняя была именно бабушкой. Хотя каким образом у семейной пары с чисто европеоидной внешностью и русскими именами мог получиться черноволосый, с восточным разрезом глаз сын, да ещё и говоривший на непонятном пожилой женщине языке, Яна не особо задумывалась.

Только много позже девочка узнала, что отец, Алтан, родился в маленькой общине оленеводов на Крайнем Севере. Клан Тайаховых жил изолированно. Причём не только от большой страны, но и от сородичей. До конца восьмидесятых у них даже паспортов не было. Семья Алтана жила в мире, где шаманы, духи предков и говорящие животные были такой же реальностью, как в остальном мире – электричество.

Алтан времён изоляции не застал – он родился в начале девяностых, когда Тайаховы вовсю торговали с соседями. Его, как и других детей, отправляли в интернат для коренных народов Севера. По полгода Алтан жил с семьёй, учился охотиться в тайге, строить чум и разводить оленей, а другие шесть месяцев изучал физику с химией и ходил на физкультуру. Там же его взяла под присмотр бездетная интернатовская медсестра. Дело в том, что эянкийцев было мало даже по меркам других народностей. Всего двести человек, а родной язык знало меньше половины. Так что даже среди таких же детей оленеводов, как и он сам, Алтан чувствовал себя чужаком.

О дальнейших событиях Алтан Нёраяне почти не говорил – об этом девочке поведала баба Таня. Когда Алтану исполнилось четырнадцать, он должен был вернуться к своим, но, приехав, обнаружил только сожжённые чумы, мёртвых оленей и ни одного живого человека. Только заблудившийся в тайге этнограф, демонстрируя журналистам и милиционерам странные ожоги, бормотал, что весь клан, от стариков до младенцев, обратился в тени после вспышки на небе.

Так Алтан остался единственным Тайаховым – без семьи, без родни, без дома. Баба Таня оформила на него опеку и забрала в Красноярск, в эту самую квартиру. Уговорила доучиться одиннадцать классов, а потом поступать на врача. Сюда же, спустя несколько лет, Алтан привёл жену, Содаяну. Каким образом в многомиллионной стране, в регионе, где от коренных народов остались одни названия, отцу удалось отыскать девушку из своего же народа, да ещё и умевшую говорить на эянкийском, Нёраяна не очень понимала.

А потом мама исчезла, будто никогда её и не было. А баба Таня умерла. Нёраяна и Алтан остались вдвоём: отец работал офтальмологом, а Яна старалась не привлекать к себе лишнего внимания. Получалось не очень.

Яна открыла ключом дверь в квартиру и громко выругалась на обоих языках.

– Сейчас по шее тебе дам! – раздался голос с кухни.

– Я думала, ты не дома! – Нёраяна сняла кеды и заглянула на кухню. Отец сидел за маленьким столом.

Алтан был высоким, с раскосыми глазами и острыми скулами. Чёрные волосы Алтан стриг редко, обычно убирая их в хвост. Одевался до сих пор как в молодости, до рождения дочери: в джинсы и чёрные футболки с эмблемами старых рок-групп.

– Я по четвергам во вторую смену, – Алтан отложил старый, с разбитым экраном смартфон в сторону.

– А что, уже четверг? – Нёраяна была искренне уверена, что сегодня среда.

– Садись обедать, – Алтан достал из холодильника кастрюлю, где уже два дня находилась смесь риса с грибами. – Как в школе дела?

– Есть хорошая новость и плохая.

Алтан переложил содержимое кастрюли в тарелку и сунул в микроволновку.

– С какой начнёшь? – наконец спросил он.

– Я не курю, и меня не поставили на учёт в детской комнате милиции.

– Справедливо. Что ещё?

– Я не ворую, не устраиваю драки, не занимаюсь «зацепингом», прихожу домой в девять вечера.

Алтан поставил на стол тарелку с рисом, от которой валил пар. Яна много раз была свидетелем, как на её одноклассников орали родители, даже не стесняясь посторонних. Представить своего отца в таком же состоянии она не могла. Алтан всегда был спокойным, как хирург в операционной. Хотя считал, что у врачей районной поликлиники должна быть специальная комната для того, чтобы снять стресс.

– Покажи дневник, – строго сказал Алтан.

– Ну пап…

– Яна, доставай.

– Приговорённому к смерти полагается последняя трапеза.

– Всё равно ещё слишком горячее.

Нёраяна вилкой подцепила дымящийся рис и сунула в рот. Постаралась прожевать с как можно более спокойным выражением лица, но еда сильно обожгла язык.

– Нормально всё, – не глотая, проговорила Яна.

– Запей, – Алтан подвинул дочери стакан с холодным соком. Яна одним глотком осушила ёмкость, но неприятное ощущение ожога на языке не исчезло.

Пришлось идти за рюкзаком. Дневник с побитыми уголками, рваными краями страниц и пятнами от шариковой ручки лёг на стол. Алтан открыл вкладку с итоговыми оценками.

– В следующем году я буду лучше учиться, обещаю!

– Ты и в прошлый раз это говорила.

– Не начинай… Мне и так всё лето на отработках сидеть…

– И месяц без интернета, – добавил Алтан.

– Ну па-а-ап! А учиться я как буду?

– Дедовскими методами.

– По дедовским методам ты меня в тайгу оленей пасти отправить должен!

Алтан отдал дневник обратно.

– Оленей только мужчины пасли. Так что тебе бы это не грозило. По географии как двойку умудрилась получить?

– Не сошлись характерами с преподом. Пап, ещё это… Ну, короче, тебя в школу вызывают.

Алтан встал из-за стола.

– Завтра приду.

– Так у тебя же в пятницу две смены.

– Отпрошусь.

Девочку уколола совесть. В следующем году надо учиться лучше. Необязательно же быть отличницей, решила Нёраяна, достаточно получать сносные оценки и не отсвечивать.

Через час Алтан ушёл. Яна проверила Сеть – ещё работала. То ли отец забыл выполнить свою угрозу, то ли пытка офлайном должна была начаться после визита родителя в школу. Мимо окна прошла стайка подростков, среди которых Яна узнала Олю.

Вот бы тоже так гулять вечером. Шататься по дворам, ходить в гости. Но друзей у Нёраяны не было. Разве что иногда удавалось наладить контакт с каким-нибудь отщепенцем, как она сама. Но отщепенцы имели тенденцию вливаться в коллектив, и, стоило этому произойти, как Яна снова оставалась одна.

Эта судьба постигала и новичков, и ребят, чьи семьи приезжали в город из области. Учителя в школе иногда действовали по принципу «это тоже коренной народ» и пытались навязать Нёраяну в компанию по этническому признаку. Весь третий класс Яна принудительно сидела за партой с девочкой-якуткой по имени Туяра. Туяра, в общем-то, была неплохой, они даже вместе ходили к ней домой смотреть аниме. Но уже в апреле одноклассница перестала замечать Нёраяну, а в мае пересела за переднюю парту к Оле.

Воспоминания вдруг резко прервались. Яна упала на кровать, сжимая в руке клык на кожаном шнурке. Во всём теле была такая усталость, будто девочка таскала мешки с картошкой, а потом дралась с соседом по парте. Даже просто встать и дотянуться до выключателя было физически невозможно.

Последнее, что Яна увидела прежде, чем провалиться в сон, был чёрный высокий силуэт в коридоре.

Глава 2

Нёраяне казалось, что она умирает.

Над головой простиралась нетронутая цивилизацией тайга, а под ногами зияло чёрное, усеянное незнакомыми звёздами небо. Девочка попыталась зацепиться хоть за что-то, но пальцы только скользили по пустоте.

«Я совершенно точно умираю, – проскользнуло в голове. – Папа говорил, что если снится, как падаешь, то это мозг пытается запустить остановившееся сердце». Мысль была отстранённой и не вызвала ни страха, ни паники. Странным образом Нёраяна понимала, что просто спит, и даже чувствовала спиной жёсткий матрас.

Зелёное море исчезло в невообразимой высоте. Колючие звёзды погасли. Во рту появилась горечь, как если бы Яна съела подгоревший хлеб. Что-то тяжёлое придавило грудь, и в чёрной тьме девочка увидела два красных глаза цвета угасающего пожара. Тяжёлые лапы сдавили рёбра, а шерсть щекотала кожу.

Нёраяна задержала дыхание, когда морда существа наклонилась к её лицу. Железные когти царапнули ключицу.

– Нёраяна, – прошептал зверь. – Дочь Содаяны, так? Или нет?

Девочка оттолкнула лапу, но животное хрипло засмеялось, жутковато вращая глазами. «Чёрная тень!» – вдруг осознала Нёраяна. Надо проснуться, надо позвать на помощь. Но тело парализовало, а кошмар не отпускал.

Зверь принялся рвать грудь Яны.

– Выпусти! Выпусти! – бормотало животное. – Не прячь! Не прячь!

Собрав последние силы, Яна отшвырнула тварь в сторону. В последний миг перед пробуждением в ушах зазвенело: «То место, где поют! То место, где поют!»

Яна сползла с кровати, тяжело дыша. Стояла глубокая ночь. За окном проехала машина, отбросив на стену свет от фар.

Девочка прижала руку к груди. Ни ран, ни царапин, ни крови. Но ощущение было настолько неприятным, настолько болезненным, что и не думало уходить. А стоило закрыть глаза, как в голове возникал образ вращающихся зрачков и чёрной бездны.

Нос заложило, и в горле возникло неприятное чувство тошноты. Нёраяна тихо выскользнула из комнаты на кухню. Дверь во вторую спальню была чуть приоткрыта – Алтан спал на неразобранном диване, накрывшись красным пледом.

Потянулась к выключателю – раздался пустой щелчок. Для верности Яна нажала на белую кнопку ещё несколько раз. Опять пробки выбило. Нащупав в темноте смартфон, девочка включила фонарик и, бросив взгляд на часы, показывающие половину третьего ночи, двинулась к входной двери.

– Да твою ж…. – выругалась она, споткнувшись о свои же кеды. Девочка замерла, вслушиваясь в тишину – из комнаты отца не донеслось ни звука.

Как можно тише девочка открыла щеколду и высунулась в подъезд. В нос ударил запах сырости.

Осторожно прикрыв дверь, Яна спустилась на пролёт ниже, к счётчикам. Открыла железную створку и нащупала пальцами тумблеры.

Мимо проскользнула тень.

Яна шагнула обратно по лестнице. В такие моменты обычно спрашивают «кто здесь» или «что вам надо», но горло девочки и так сдавливало от тошноты и боли, поэтому задавать вопросы непонятным силуэтам в ночном подъезде она побоялась.

Входная дверь в подъезд приоткрылась, и запах сырости разбавил пряный аромат летней ночи. На языке вдруг повился привкус железа, как если бы Яна растёрла десну слишком жёсткой зубной щёткой.

Нёраяна забежала в квартиру и закрыла дверь на все замки. Для верности подпёрла дверь табуреткой, хотя не очень понимала, от чего это вообще может помочь. Прикрывая рот рукой и мысленно рисуя картину выпадающих зубов, девочка заперлась в ванной. Включила свет, нагнулась над раковиной. Никакой крови. Не было и покраснений в глазах, хотя ощущения говорили об обратном. Нёраяна включила воду и вымыла лицо. Потом пошла на кухню и налила воды.

– Ты чего так рано?

Яна непонимающе уставилась на отца. Алтан прошёл к плите, щурясь от яркого света, и поставил на газовую конфорку железный чайник.

– Рано? – наконец выдавила она.

Настенные часы показывали без пятнадцати семь.

Яна моргнула, пытаясь прогнать морок. Четыре часа. Где она была эти четыре часа? Просто стояла, как памятник Ленину на городской площади? Или куда-то уходила? А если так, то где она была?

Девочка отставила стакан и почувствовала боль в затёкшем запястье. Придирчиво осмотрела ноги – на тапках не было следов уличной грязи.

Нёраяна шмыгнула носом.

– Да что ж такое, – пробормотала она, снова почувствовав железный привкус.

На линолеум упали крупные капли крови из носа, а белая футболка моментально стала выглядеть так, будто её обладательница дралась со школьными хулиганами.

Алтан подвёл дочь к раковине.

– Головой не шевели, – сказал он, доставая аптечку из ящика. Нёраяна догадывалась, что он смачивает ватные тампоны перекисью водорода. Красный фонтан из носа наконец-то прекратился, но от привкуса и запаха мутило.

– Повернись, – Алтан осторожно засунул вату ей в ноздри. – Всё нормально?

– Нормально, – прогундосила Яна.

– Точно? Слушай, ты меня знаешь, я ругаться не буду. Если кроме отвратительных оценок у тебя ещё какие-то проблемы, лучше расскажи сама.

Яна потупилась. Алтан давно дал ей понять: если что-то происходит, по вине ли девочки или нет, именно ему она может обо всём рассказать, не боясь наказания. Да, ругаться отец умел. Но не в режиме «внезапно, сам не знаю почему».

Но что она ему скажет? Что за ней ходит какая-то тень? Что Яна ночью выходила в подъезд, что, между прочим, строго запрещено? Что она несколько часов простояла то ли в трансе, то ли в оцепенении посреди кухни? Или вообще не здесь? Отцу явно не до этого. Мало того, что у него по несколько смен в больнице, так ещё и по вине самой же Нёраяны ему придётся весь вечер провести в разговорах с учителями. А в худшем случае ещё и с представителями социальных служб.

– Всё хорошо, правда. Не переживай за меня, – Яна вытащила вату.

– С последним ничего поделать не могу, извини. Перестало течь?

Нёраяна растерянно кивнула и выбросила вату в мусорку. Алтан жестом попросил Яну задрать голову, и школьница поморщилась, когда в нос попали сосудосуживающие капли.

– Давай так. Если плохо себя почувствуешь, отпрашивайся и возвращайся домой. Только мне напиши или позвони. А я часам к четырём зайду.

Нёраяна снова кивнула.

– И позавтракай нормально, – сказал он уже в коридоре. Сам Алтан по утрам никогда не ел.

Спустя час, так и не сумев засунуть в желудок ничего, кроме чая, Яна направилась в школу. Брать рюкзак девочка не стала. В расписании значился только классный час и физкультура. Но физрук точно будет рассказывать счастливо лежащим на матах школьникам, как прекрасно он проведёт лето на даче, сажая кабачки. А на классном часе будут вещать про опасности Интернета и лесные пожары. И ещё что-нибудь, в зависимости от свежей рубрики ЧП и количества несовершеннолетних, в ней упомянутых.

Как назло, к моменту, когда Яна подошла к школе, захотелось спать. Да так сильно, что пришлось делать усилия, чтобы банально передвигать ногами. Надо идти к классной или медсестре, говорить, что помираешь, и возвращаться домой, отсыпаться.

Но почему-то мысль о том, чтобы завернуться в одеяло, вызвала неприятную тяжесть в животе. Одной в квартире Нёраяна оставаться не хотела. Да ещё вчера на вопрос отца, насколько ей плохо, девочка бы сказала, что, во-первых, она помирает, во-вторых, не спала ночью. И уж точно бы уговорила его разрешить ей остаться дома. Но сегодня даже опостылевшие серые школьные стены показались приветливыми и безопасными.

– Всё, последний день, и я вас больше не увижу! Потому что я увольняюсь! – Физрук счастливо улыбнулся и пнул футбольный мяч. Снаряд громко отскочил от стены и улетел в дальний угол зала.

Нёраяна лежала на мате, уставившись в потолок. Трещины в побелке формировали узоры, как реки на карте Сибири. Девочке даже казалось, что она различает очертания Енисея где-то между второй и третьей лампой.

Оля, Туяра и две их подружки перешёптывались, сидя на скамейке. Внезапно Николаева резко развернулась и встала над Яной.

– Встань, – приказала она Нёраяне.

– С чего бы?

– Мы сюда сесть хотим, – подружки Оли выросли за её спиной, как телохранительницы.

Яна приподнялась на локтях и оглядела зал. У противоположной стены лежали точно такие же маты.

– Сядьте там, – отмахнулась Нёраяна, ложась обратно.

– Ты что, оглохла?! Встань, я сказала!

Интуиция подсказывала Яне, что оно того не стоит. Да и лежать на грязном старом мате такое себе удовольствие. Поэтому, немного подумав, Нёраяна всё же встала.

– Видите, послушная, как олень! – воскликнула Оля. Её подружки мерзко захихикали.

Яна застыла, не успев завязать до конца шнурок на кроссовке. Подняла взгляд на Туяру. Бывшая подружка стыдливо отвернулась. И Нёраяна легла обратно.

– А не пойти бы вам подальше? – выругалась девочка.

Вокруг них уже стали собираться другие одноклассники. И только физрук о чём-то оживленно разговаривал по телефону и, кажется, находился в спортзале только физически.

– Ты чего сказала, косоглазая?

– Что слышала!

Оля схватила Нёраяну за воротник и стащила на пол. Одноклассники захохотали. Яна приподнялась на локтях и поднялась на ноги. В груди неприятно жгло, будто там загорелся огонёк.

На задворках сознания кто-то вкрадчиво прошептал, что лучше встать и уйти. Да, остальные будут мерзко хохотать, а от чувства глубокого унижения не отделаться ещё неделю. Но всё лучше чем то, что планировала сделать Нёраяна.

Весь этот мыслительный процесс пролетел фоном, и Яна даже успела подумать, что насилие – не выход.

Однако крепко сжатый кулак ударил главную красавицу класса в глаз. Туяра завизжала.

– Ты что творишь?! – рявкнул наконец пришедший в себя физрук.

– Она неадекватная! Её надо за полярный круг выслать, пусть с оленями живёт! – верещала Оля.

Кто-то из мальчишек заломил Яне руку, но девочка легко вырвалась и вцепилась в ревущую от боли Николаеву. Жжение в груди стало таёжным пожаром, а в пальцах появилась сила, как в когтях твари из ночного кошмара. Яна никого не слышала, она была один на один с собственной яростью и злостью.

И это чувство ей понравилось.

Глава 3

Политые зелёнкой костяшки пальцев гудели. Морок ярости отпустил Яну почти сразу, сменившись жгучим стыдом.

Девочка сидела на кровати, поджав ноги. На город давно опустился вечер, и события утра то казались дурным сном, то представали перед глазами во всей ясности.

Громко хлопнула входная дверь.

– Пап… Прости меня! – выпалила Нёраяна, не глядя на отца.

– Ян, ты совсем с ума сошла?! – Алтан, не разуваясь, зашёл в комнату дочери. – Как ты могла?! Хорошо, там, кроме синяков, ничего нет! Ты бы чуть выше ударила, на миллиметр, зрение в правом глазу могло бы никогда не восстановиться!

– Прости меня, – прошептала Яна. Она никогда не видела отца таким рассерженным. На мгновение ей показалось, что он сейчас впервые в жизни думает о том, как бы её наказать посерьёзнее. Или хотя бы отшлёпать.

Но вместо этого Алтан опустился на стул и устало провёл рукой по лицу.

– Нёраяна, это всё не шутки. Как ты этого не понимаешь?

– Её родители заявление напишут?

Алтан покачал головой.

– Скажи спасибо своей классной, что она их отговорила. И физкультурнику, который подтвердил, что она первая тебя за ворот схватила.

Если бы в тот момент на городскую площадь высадись НЛО, Яна бы удивилась гораздо меньше.

– Так классная же меня терпеть не может!

– Я не знаю, с чего ты это взяла.

Нёраяна встала с кровати и подошла к отцу.

– Пап, я обещаю. Я возьмусь за ум, на все отработки отхожу. С первого сентября всё буду делать вовремя, оценки исправлю. Хочешь, в секцию какую-нибудь запишусь? Да даже в музыкалку.

– Да уж постарайся учиться лучше. В новой школе, где тебя никто не знает.

Так вот почему классная заступилась, догадалась Нёраяна. Статистику портить не захотела, раз проблемный ученик и сам уходит.

– А куда ты меня переводишь? – поинтересовалась Нёраяна. – В первую или в третью?

– Мы переезжаем, – коротко ответил отец.

«Вот это новость!» – подумала Яна. В глазах защипало, как накануне, во время выволочки от классной. В сознании тут же возникли разобщённые образы: долгие разговоры отца с кем-то по телефону, карта Красноярского края. Городки и посёлки, теряющиеся в бесконечной тайге вдали от междугородних дорог.

И Яна откровенно запаниковала.

– Только не говори, что в какой-то посёлок! Я же помру там от скуки!

– Не в посёлок. В небольшой город, Темногорск. Хоть на виду будешь.

– Пап, ну я исправлюсь! – Мысль о том, чтобы уехать, вызывала у девочки откровенный ужас.

– Раньше надо было думать, – неожиданно зло ответил Алтан. – Там неукомплектованная больница, нужен офтальмолог хоть на половину ставки. Город маленький, безопасный. И я не буду дёргаться каждый раз.

Нёраяне на мгновение показалось, что он едва не добавил «из-за тебя».

– Погоди. Мы же не можем уехать. А если мама вернётся? Кто ей скажет, где мы?

Алтан ничего не ответил, но в его глазах вдруг мелькнула почти физическая боль, будто Нёраяна и его ударила кулаком по лицу.

– Пап? Что случилось?

Он горько усмехнулся.

– Восемь лет прошло. Она не вернётся.

Девочка всхлипнула. Она никогда не считала себя плаксой, но сейчас у неё ручьём потекли слёзы, как с утра кровь из носа.

– Но мы же не можем просто так уехать!

– Можем. – Алтан обвёл глазами комнату и на несколько мгновений остановился взглядом на углу над шкафом, где под потолком паук сплёл паутину, слишком большую для жилого помещения. – Нам с тобой надо… Надо многое поменять.

Снова образы, будто Яна нечаянно залезла отцу в голову. Отвращение, страх, неприятие. Слишком много воспоминаний. Слишком много горя. Ему было тяжело возвращаться домой, туда, где всё напоминало о пропавшей жене. Потом городской шум – и Нёраяна вдруг услышала гомон мегаполиса чужими ушами. Алтан так и не смог привыкнуть к Красноярску, даже спустя шестнадцать лет.

А потом она ощутила и свои подавленные эмоции, ясно, словно их вырезали из сердца и выложили на операционный стол. Собственное одиночество, кошмары. Запах сырости. Нёраяне было не с чем сравнивать, но она почувствовала, как давит низкий потолок, услышала, как растёт в стенах плесень, а на чердаке застаивается дождевая вода.

Нёраяна вытерла нос, и образы исчезли.

– Темногорск – это вообще где? – спросила Яна. – За полярным кругом?

– До полярного круга там ещё ехать и ехать, поверь моему опыту.

Больше в тот день они не разговаривали. Как и на следующий. Каждый был погружён в свои мысли.

А через неделю в дом начали приходить незнакомцы. Они с не слишком большим энтузиазмом осматривали жильё и задавали скучные взрослые вопросы: «А зимой здесь холодно?», «А крыша не протекает?», «А какого года постройка?», «А расселять будут в обозримом будущем?»…

Чужаки даже не снимали обувь. Презрительно морщили носы. Открывали шкафы и дверь на балкон. Садились в кресло, на котором в какой-то другой жизни вязала крючком баба Таня. Бесцеремонно двигали отцовский диван.

Нёраяне хотелось закричать и выгнать всех этих людей прочь. Это был её дом, её комната, в конце концов, её кресло и её диван. Девочка с омерзением представляла, как будущие жильцы замусорят всё своими вещами и будут тупо смотреть телевизор вечерами напролет.

Наконец покупатели нашлись. Вещей у них было мало, так что въехать они решили сразу.

Яна в последний раз прошлась по опустевшей комнате. Посидела за учебным столом, потом взяла табуретку и заглянула на верхние полки в шкафу.

В самом углу сиротливо стояла толстая книга на эянкийском. На выцветшей обложке едва читалось название «Мифы, легенды и история». Нёраяна достала книгу и открыла случайную страницу.

«И тогда достал шаман чёрный меч и разрубил буусу на дюжину частей. Одну часть бросил в Енисей, вторую в пламя, а остальные разбросал по другим мирам, чтобы никогда чудовище не воскресло».

Иллюстрация изображала шамана, воздевавшего руки к красному солнцу. Его лицо скрывала бахрома.

«Мы, эянкийцы, верим, что наши предки жили в мире за облаками, куда не могли добраться буусу. Истории о Ханке-Гор передаются из поколения в поколение вот уже сотни лет».

Нёраяна убрала книгу в рюкзак, потом в последний раз огляделась и вышла из квартиры.

Отец уже ждал дочь в машине, старенькой зелёной «ладе», сменившей до Алтана трёх владельцев.

– Ну что, готова, оленёнок? – спросил он, садясь на место водителя.

Девочка, пристёгиваясь, кивнула. Ехать им было чуть больше шести часов. В Темногорске хозяйка квартиры ждала маленькую семью после полудня. Дорога быстро убаюкала Нёраяну, и девочка провалилась в сон.

Во сне она больше не падала. Просто висела в бездне, как подвешенная за верёвку кукла. В черноте горели колючие звёзды, а уши закладывало от ветра.

Кошмар держал девочку в невидимых тисках. Нёраяна осознавала, что спит, но проснуться и вырваться из ужаса не могла. Над девочкой склонилась безликая тень. Яна чувствовала потустороннее дыхание на лице. Тень коснулась живота девочки, и она скорчилась от боли, будто разом сломав все рёбра. А в ушах прозвучал жуткий, потусторонний шёпот на эянкийском языке:

– Я за тобой приду!

Глава 4

А потом тьма сменилась ярким светом. От долгого сидения на одном месте свело поясницу.

– Приехали, оленёнок, – сказал Алтан.

Яна моргнула и осмотрелась. Почувствовала, как ободок наушников давит на голову, как в живот упирается ремень джинсов. Несколько секунд Нёраяна пыталась понять, почему она не у себя в комнате или, на крайний случай, не за школьной партой. И почему снаружи такая мёртвая, незнакомая и непонятная тишина.

– Проснулась? – спросил Алтан, вытащив ключ зажигания.

– Пятьдесят на пятьдесят, – наконец ответила Яна.

– Ну, тогда вылезай.

Девочка отстегнула ремень и вышла наружу. Вокруг – ни души. Три серые пятиэтажки, скрытые летней листвой. Гаражи-ракушки. Детская площадка с ржавыми качелями. Деревянные скамейки у подъездов. На углу улицы Яна заметила ларёк с настежь распахнутой дверью.

Воздух, непривычно холодный для лета, щекотал ноздри, и Яна чихнула.

Их новая квартира также была на втором этаже, но не под крышей, а в пятиэтажке. Нёраяне показалось, что верхние этажи давят на голову.

Вещей с собой было немного, и Тайаховы в четыре руки быстро всё расставили по местам.

Ужасно хотелось спать. Голову будто набили тяжёлой ватой. Но Яна знала, что стоит головой коснуться подушки, как сон уйдёт. И это в лучшем случае. В худшем – она снова будет умирать.

– Ян, сходи погуляй, – Алтан заглянул к ней в комнату.

– У меня горло болит!

– Ничего у тебя не болит.

– У меня вообще всё болит!

– А ты в телефоне сиди поменьше.

– Ладно! Но если меня здесь загрызут бешеные собаки, сам будешь виноват!

Алтан скрестил руки на груди.

– Нет здесь бешеных собак. До девяти вечера гуляй, раньше не пущу обратно.

Девочка стала надевать кеды. Каждое действие давалось с большим трудом, будто ей приходилось давать рукам указания. Возьми ботинок. Расшнуруй. Засунь ногу. Зашнуруй обратно.

– Ну и ладно. Я пошла!

– Иди-иди.

– И пошла. Без обеда!

– Ты ела два часа назад.

Яна насупилась, вспоминая обед в придорожном кафе.

– Не считается!

Алтан снова зашёл в коридор и облокотился о дверь.

– Овсяную кашу тебе сделать?

Нёраяна насупилась. Это со стороны отца был подлый приём – прекрасно же знал, что Яна не будет есть овсянку даже под угрозой голодной смерти.

– Нет.

– Значит, до ужина доживёшь.

Нёраяна закрыла дверь. Достаточно аккуратно, чтобы не получить нагоняй, но достаточно громко, чтобы показать своё недовольство происходящим. Несколько секунд подождала на пороге, ожидая от отца хоть какой-то реакции, но, не дождавшись, спустилась на улицу.

Темногорск Нёраяне не нравился.

Слишком маленький. Слишком тесный. А ещё эта тайга по всему периметру. Из города можно было уехать только по одной дороге. Квартирные дома ютились в одном месте, неподалёку от Дома культуры. Остальной же городок был сплошь двухэтажный, а сразу за главной улицей начинался частный сектор – огромное полотно из сотен деревянных домов, от изб начала прошлого века до неопрятных зданий «ручной работы», собранных из десятка несочетающихся частей.

За час Нёраяна обошла весь город. Две школы. Один маленький, ещё советских времён кинотеатр, который работал только по субботам. Здание Дома культуры, выглядящее так, словно его разбомбили. Маленькая площадь с обязательным памятником Ленину по центру.

Яна зашла в какой-то дворик и села на качели. Оттолкнулась ногами от земли, и железная конструкция заскрипела. «Такими покалечить можно, если неудачно спрыгнуть», – подумала девочка.

Она посильнее вцепилась в качели и огляделась по сторонам. Здесь как будто вообще не было людей. За всё то время, что девочка гуляла, она встретила разве что несколько пенсионерок.

– Бабушка прибьёт, третий за два месяца, – вдруг раздался голос откуда-то сбоку.

Чуть вдалеке в траве копался худой мальчишка, одетый в джинсы и рубашку, которые были ему сильно велики.

Нёраяна спрыгнула с качелей.

– Эй, у тебя всё в порядке? – спросила она.

Мальчик её игнорировал, продолжая что-то искать. Нёраяна приблизилась к подростку, но, даже когда Нёраяна вновь окликнула его, он не обратил на неё никакого внимания.

– Помочь? Что потерял?

Снова игнор. Яна хотела было дёрнуть сверстника за плечо, но подумала, что если бы к ней кто так подкрался, то наверняка получил бы отпор. Тогда она решила встать впереди мальчишки, чтобы тот сам её заметил.

– Привет, – сказала она, когда на неё уставились огромные голубые глаза. Мальчишка замотал головой, а потом поднёс пальцы к уху.

– Ничего не слышу. Бабушка ругаться будет сильно, опять слуховой потерял.

Нёраяна с трудом представляла себе, как выглядят слуховые аппараты, но всё равно сказала:

– Да подожди, найдём.

Дело это оказалось более сложным, чем она думала, и Нёраяна со всей ясностью осознала значение фразы «инициатива наказуема», но бросить паренька было бы как минимум подло.

Наконец слуховой аппарат нашёлся под железной мусоркой. Он был размером с ладонь, белого цвета, и напоминал очень большой наушник. Нёраяна протянула находку мальчику. Тот придирчиво осмотрел устройство и закрепил его за ушной раковиной.

– Так, скажи что-нибудь.

– Ну… Меня Нёраяна зовут. Я только переехала сюда.

Он поморщился.

– Ты всё время так громко разговариваешь?

– Да, на меня даже папа ругается, мол, мне только на рок-концертах работать, всех переору.

– Нет, всё равно громко. Так, вот теперь нормально будет… – Он что-то покрутил за ухом, а затем протянул мне руку. – Юра.

– А ты… глухой? – наконец решилась спросить Яна.

– Слабослышащий. Я и без аппарата кое-что различаю, только плохо.

Воцарилось неловкое молчание, какое бывает, когда у малознакомых людей заканчиваются стандартные темы для разговора.

– Ладно, рада познакомиться была. А ты тут где-то живёшь?

– Не, я на окраине, с бабушкой. А у тебя имя прикольное. Ты эянкийка?

Яна с удивлением уставилась на Юру. Когда её принимали за якутку или бурятку, она считала, что это настоящее везение. Если называли кого-то из народов помельче, вроде эвенков, то человека можно было справедливо назвать знатоком малых народов Сибири. Но чтобы кто-то опознал в ней эянкийца – такое было впервые.

– Ага. Ты-то откуда знаешь?

– По имени догадался. У нас тут один эянкиец живёт, почти в лесу. Он шаман.

– Шаман? – подняла брови Яна.

– Ага, настоящий. Шесть лет назад моя одноклассница, Мадина, пропала. Весь город собрали, пошли прочёсывать окраину. Ну и тайгу тоже. Нет нигде, исчезла. Её брата полиция забрала, думали, он чего сделал. А потом я из окна выглянул и вижу: Улгэн, так шамана зовут, стоит в каком-то то ли платье, то ли в халате и в руках держит барабан.

– Бубен, – поправила Нёраяна, – шаманский бубен.

– Да, точно. И Улгэн то ли пел, то ли разговаривал. Бабушка его прогнать хотела, но испугалась. А потом он бубен за спину закинул, как щит, и в тайгу ушёл. Его всю ночь не было. Утром вернулся вместе с Мадиной. А когда его стали спрашивать, как он её отыскал, сказал, что духи подсказали. Мол, он шаман и видит то, что другие не могут. Местные его побаиваются, но его часто в другие деревни зовут, где коренные народы живут.

Нёраяна нахмурилась и начала объяснять, что шаманизм – это просто религия, как у бурятов буддизм, а у татар ислам. То есть шаман – это никакой не маг с посохом. И максимум, что он может сделать, по её мнению, – это оказать психологическую поддержку.

– Мне бы психологическая поддержка тоже не помешала, когда на меня бабушка ругается, – усмехнулся Юра, поправляя слуховой аппарат. Кажется, настроить его так и не получилось.

– Да как ты вообще его умудрился потерять?

– В карман сунул, когда бабушка ругалась, что я поздно вчера домой вернулся. Ну и вытащил, мол, ничего не хочу слушать. А когда в магазин зашёл сухариков купить, в карман сунул руку и понял, что потерял.

Оказалось, что у Нёраяны с новым знакомым много общего. С трёх лет Юра рос с пожилой бабушкой. С учёбой не ладилось, и мальчика так же заставили всё лето сидеть на отработках. Даже двойка по географии и проваленная итоговая контрольная по русскому у новых знакомых были общими.

Яна не заметила за разговором, как они покинули городскую застройку и теперь шли по узкой тропинке между заборами, за которыми виднелись крыши деревянных домов.

А потом застройка резко закончилась, и ребята оказались на покатом склоне, заросшем высокой травой.

– Вот там он живёт, – Юра вытянул руку.

Тайга начиналась резко, будто в поле вырастала темно-зелёная стена. По коже от холода прошла неприятная дрожь.

Яна ожидала увидеть чум или, на худой конец, юрту, увешанную оберегами, масками и лентами. Но вместо этого внизу стояла обычная, чуть покосившаяся русская изба. Справа маленький сарай с выломанной дверью. С небольшого возвышения Яна видела и строительный мусор, и мешки. Одно из окон было выбито, его грубо заколотили деревяшками.

– Так там явно не живёт никто… – пробормотала Нёраяна.

– Живёт, куда он денется. Пошли посмотрим!

Юра спустился с пригорка, и Яна поспешила за новым другом. Тот, дойдя до забора, попробовал подтянуться, держась за край.

Непонято: то ли забор был слишком высоким, то ли у Юры было пожизненное освобождение от физкультуры. Нёраяна предположила, что оба ответа верные. Девочку кольнул суеверный страх. Нельзя просто так залезть к шаману в дом. Нельзя просто так донимать его. Не говоря уже о сомнительных перспективах проникновения со взломом.

Но Юра уже протискивался через дырку в заборе во двор. Яна сглотнула.

– Ладно, – вслух сказала она, отодвигая деревяшку, – нас двести человек еле наберётся по всей стране, что ему, поговорить жалко со мной будет?

Внутри двор оказался ещё более замусоренным, чем казался издалека. Но в то же время Яне не давала покоя мысль, что во всём этом бардаке был какой-то порядок, какая-то закономерность. В том, как лежали мешки, обрывки одежды, в том, как разбросали сырые куски дерева с торчащими гвоздями. Изба выглядела одновременно обжитой и заброшенной, будто находясь не только на границе города и леса, но и на границе двух разных миров.

– А вас правда двести всего? – спросил Юра.

– Папа считает, что ещё меньше. Мол, пятьдесят названием ошиблись. А если считать только тех, кто на языке говорить умеет, то меньше девяноста. Включая нас, – Яна хотела добавить «с мамой», но не стала. – Но эянкийских наречий вообще два: северное и южное. Мы на северном говорим, а в книжках везде южный используют.

– Ничего себе, – Юра присвистнул.

Чёрная тень скользнула по лицу Нёраяны, и девочка отпрыгнула в сторону.

– Эй, ты чего?

– Юр, пошли отсюда.

В этот момент с грохотом хлопнула входная дверь.

Глава 5

Пока Нёраяна пыталась вспомнить, что именно происходит с теми, кто вламывается в чужие дома и что именно по такому поводу может сделать шаман, Юра скользнул за сарай, спрятавшись за мешком с сухой травой.

На пороге избы появилась девочка в ярко-красном платке, закрывающем не только лоб, но и нижнюю часть подбородка. Белая просторная рубашка слегка шевелилась от ветра. Мешковатые джинсы были слегка протёрты на коленках, будто их владелица долго ползала по земле.

Девочка прошла мимо Нёраяны, словно не замечая никого, и направилась к сараю, где прятался Юра.

– Ты чего сюда полез, Каширов?

– Могу задать тот же вопрос, – огрызнулся тот. – Куда старик делся?

– Да нет его. Я третий месяц избу караулю. В апреле его последний раз на дне города видели. Потом всё. – Девочка покосилась на Нёраяну. – А это кто?

– Может, у меня спросишь? – огрызнулась Яна.

Юра тут же встал между ними, словно готовясь разнять потасовку.

– Яна, это Мадина.

– Нёраяна, – поправила девочка. Не то чтобы ей было сильно принципиально, как именно зваться, но почему-то именно сейчас захотелось настоять на полной форме.

Мадина придирчиво оглядела Нёраяну.

– Тебе не холодно?

– Недооценила местный климат, – съязвила Яна. Мадина её откровенно раздражала.

В глубине дома раздался грохот.

– Ты же сказала, никого нет! – хором воскликнули Юра и Яна.

– Там что-то в подвале.

– В подвале?

– И я слышала человеческий голос.

– Так, может, он решил на этаж ниже переехать? Жарковато было всю неделю, – предположил Юра.

Мадина посмотрела на Юру тем взглядом, каким репетитор по английскому смотрит на человека, не способного запомнить правило постановки артиклей.

– На люке в погреб стоит холодильник. И засов там есть. Я всё тут обшарила, другого входа нет.

Яна опасливо посмотрела внутрь избы. В полумраке едва удалось разглядеть стеллаж с книгами.

– Погреб дальше, за кухней, – сказала Мадина. – Не верите – идите сами послушайте. Точно голос человеческий.

– Он что, похитил кого-то? – спросила Нёраяна.

Мадина пожала плечами.

– Да ну, Мадин, ты просто насмотрелась криминальных шоу. Вечно мерещится всякое, – Юра взял Яну за руку. – Пошли, темнеет уже.

– Нет уж, подожди. – Яна высвободилась из его хватки и тихо добавила: – Сам виноват.

И зашла внутрь.

Глаз скользнул по стеллажу: книги были старые, в основном советские, с отсыревшими корешками. В дальнем углу стоял отключённый от сети холодильник марки «Орск». Некогда белую поверхность покрывали грязные разводы. Яна нащупала в полумраке выключатель.

– Электричества нет, – сообщила Мадина. – Помоги отодвинуть.

Яна на цыпочках подошла к холодильнику. В неверном свете она с трудом разглядела очертания крышки погреба под ногами. Девочки навалились на холодильник и с третьей попытки смогли сдвинуть его в сторону.

Нёраяна чуть подсветила пол телефоном. На досках белели длинные полосы, будто оставленные когтями. Царапины заканчивались сразу под засовом.

– Мадин, может, не надо? – прошептала Яна, но новую знакомую уже было не остановить. Она отодвинула засов. С тяжёлым скрипом крышка погреба открылась, и из чёрного квадрата дохнуло тьмой и холодом.

– Эй, есть кто? – крикнула Мадина.

– Да там только соленья в лучшем случае, – крикнул Юра, решившийся зайти в дом. – Пойдём отсюда. Меня бабушка убьёт!

– Вот и иди! – хором ответили Мадина и Нёраяна.

– Я не собираюсь быть человеком, который вас видел живыми в последний раз!

Из подвала раздался скрежет. Нёраяна и Мадина переглянулись.

– Юра прав, пошли, – Яна потянула напарницу за руку.

Там была эта тень. Тень, чьё незримое присутствие девочка ощущала в кошмарах. Она ждала её там, в подвале. Словно прорубив стену между реальным и нереальным, таилась в погребе. Запертая. Пойманная.

А в следующее мгновение огромный комок шерсти и когтей сшиб Нёраяну с ног.

– Не подходи! – заорал Юра, схватив метлу и выставив её перед собой, как меч.

Животное зашипело, демонстрируя в неверном свете острые клыки. Сначала Яна не могла понять, собака это или кошка. Для кошки животное было великовато, но на пса походило мало. Длинные вибриссы шевелились, как живые, а круглые, золотого цвета глаза светились двумя янтарями.

– Это что, рысь? – пролепетала Мадина, вжимаясь в стену.

Нёраяна попыталась подняться, но зверёк тяжёлыми лапами наступил ей на грудь и живот, не давая пошевелиться. Потом потянулся лапой к шее и пальцами, слишком длинными для кота, подцепил кулон, спрятанный под футболкой.

Зверь снова оскалил зубы и угрожающе поднял хвост. Потом вперил глаза в Нёраяну, обнюхал клык. Втянул в себя воздух и издал низкий рычащий звук. Потом одним рывком сдёрнул кулон с шеи девочки и спрыгнул на пол.

– Сама ты рысь! – ответил Юра. – Манул это. Не видишь, что ли?

– Так они же тут не водятся! – выдохнула Мадина.

Нёраяна сглотнула. Манул же, вместо того чтобы оставить мамин кулон в покое, принялся поддевать его лапкой, как дохлую полёвку.

– Водимся мы тут, водимся, – произнёс манул, – а к Улгэну сам пришёл. Вам чего надо?

Воцарившаяся тишина была не просто мёртвой. Это была тишина, которая сначала умерла, потом вернулась с того света, чтобы быть убитой по второму кругу.

– Давайте, орите, – продолжал манул, – пусть у бедного Вани-Душегуба не только лапки, но и ушки болеть будут.

Нёраяна не была уверена насчет Юры и Мадины, но сама бы она с радостью заорала, если бы горло физически не перехватило от ужаса.

Ваня-Душегуб с третьей попытки подцепил кулон и сел на задние лапы, держа находку, как человек держал бы карманные часы.

– Откуда у тебя мой клык? – с подозрением спросил он. Губы манула странно шевелились, когда он произносил слова, и Нёраяна заметила, что правого зуба не хватает.

– Отдай! – Голос наконец вернулся к Яне. – Он мой. Отдай, кому говорю!

На краю сознания зрела мысль, что, наверное, не так стоит реагировать на говорящего манула, да и вообще на говорящее что-либо, но больше оберега в тот момент её ничего не волновало.

Ваня обвёл глазами подростков. Юра попятился прочь от двери, освобождая животному путь наружу. Нёраяна потянула руку к мордочке манула. «Надо быстро выхватить, – подумала она, – пока он не убежал». Но Ваня оскалился и рванул во двор.

– Стой! – крикнула Нёраяна и, не раздумывая, бросилась за ним.

– Ты что, дурная?! – взвизгнула Мадина, но Нёраяна уже выскочила за котом.

Кот нёсся через поле в сторону леса. Яна слышала голоса Мадины и Юры далеко позади себя, а в голове была только одна мысль: мамин оберег она заберёт, даже если придётся его вытаскивать из горла этого существа, которое обыкновенным котом или манулом точно не являлось.

Закатное солнце полоснуло по глазам. Ваня-Душегуб запрыгнул на ветку дерева и прижался к стволу. Подвеска болталась в острых зубах.

Яна прикинула высоту дерева и, найдя маленькое углубление в стволе, зацепилась рукой за ветку.

– Не дотянешься! – зашипел манул. – Ай! Хватит трясти!

– Ага, сейчас! – Нёраяна изо всех сил качнула ветку, и животное едва не свалилось оттуда. – Выплюнь!

– Не выплюну! – проговорил тот, не разжимая клыков.

В изнеможении Яна упала на мокрую траву. Ваня-Душегуб сверкнул кошачьими глазами. Из-за солнца они изменили цвет и были того самого оттенка горящих углей, как в ночных кошмарах.

– Вас Улгэн проклянёт, – продолжал манул, – вломились в дом к шаману, холодильник уронили, погреб вскрыли!

– Спасибо скажи, что мы тебя выпустили! – выпалила Нёраяна.

Манул подполз к краю ветки, и та прогнулась под его весом.

– А кто сказал, что меня спасать надо? Я сам попросил меня запереть! Это страшный и непредсказуемый мир! Хуже даже Охон-Гора. Как самый непредсказуемый стабильно занимает первое место уже три тысячи лет!

Нёраяна отряхнула коленки.

– Отдавай подвеску, и я тебя обратно запру. Могу даже камни в холодильник положить.

– Ты что-то слишком нормально на меня реагируешь, – Ваня спустился чуть ниже, и Яна даже почувствовала его дыхание на своём лице. – Что, не первый раз встречаешь необычное существо?

– До меня медленно доходит.

– Тогда это проблема.

Подвеска была буквально в двадцати сантиметрах. Яна подавила желание попробовать снова выхватить её. Нельзя поймать и отобрать сворованную еду у уличного кота, просто напрыгнув на него сзади.

Ваня-Душегуб вдруг зашипел, обнажая клыки, в которых отразилось розовое небо. Подвеска выпала изо рта и исчезла в траве. Яна тут же принялась рыскать в её поисках, но вдруг почувствовала чужое присутствие за спиной.

Манул снова зашипел, шерсть встала дыбом.

Над Яной нависла тень.

Глава 6

Манул спрыгнул на Нёраяну, и девочка вскрикнула, когда пятикилограммовая туша приземлилась ей на плечо. А тот совсем по-кошачьи сполз ей на руки и вжался мордой в ключицу.

– Не бросай меня.

– Чего?

– Это за мной. Не отдавай меня ей! Я всё сделаю! Хочешь, я той вредной, в платке, в кроссовки написаю?!

Тень тем временем обретала черты и осязаемость. Руки, ноги, худощавое тело. Чёрный цвет сменился светло-синим, а на лице стали проявляться черты – нос, глаза, рот… Будто кто-то невидимой рукой лепил это существо из глины.

– Кто это? – прошептала Нёраяна.

– Ёрт! – воскликнул Ваня. – Это Ёрт, и она пришла за мной!

Чёрные, похожие на щупальца волосы шевелились, но не от ветра, а сами по себе. Единственный глаз, как у циклопа, смотрел с ненавистью. Длинные руки заканчивались острыми когтями, а по земле волочился массивный драконий хвост.

Ёрт замерла, вглядываясь в Нёраяну и манула. Чудовищное существо наклонило голову в бок и принюхалось.

Яна попятилась. Единственная тропинка, что вела к людям, была перегорожена монстром, а бежать в любую другую сторону означало со стопроцентной вероятностью сгинуть в болоте.

– Юра! Мадина! – закричала Яна. – Я тут!

Подростки застыли чуть поодаль. Секундное облегчение тут же сменилось ужасом. Оба они стояли как парализованные. Глаза широко раскрыты, руки неестественно расставлены в сторону. Тень повела пальцами, и оба, как марионетки, направились к ней.

– Смотри, – прошипел манул, – оно их души жрёт!

– Что?

– Жрёт оно их. Ёрт – чудовище из Охон-Гор! Если оно их съест, то никакой шаман не поможет! Будут как пустые оболочки! Ходить в школу, жрать еду. Но души в них не будет.

Буусу повернулась к Нёраяне и повела единственной рукой.

– Не отдавай меня Ёрт! – закричал манул. – Мне нельзя в Нижний мир! За мной там каждая тварь охотится!

Ёрт заклокотала. Звуки, что доносились из её горла, отдалённо походили на музыку. Чем громче она становилась, тем больше Ёрт увеличивалась в размерах, а ребята бледнели.

Надо разжать руки. Пусть забирает этого кота и уходит, откуда пришла. Пусть оставит Юру и Мадину… Но вместо этого девочка продолжала прижимать к себе Ваню, будто тот был плюшевой игрушкой.

Ёрт медленно приближалась. Мадина и Юра упали на траву, как марионетки с подрезанными нитями. Мальчик схватился за правое ухо. Яна заметила, что его слуховой аппарат вновь пропал.

– Я же сказала, что найду тебя, – чётко произнесла Ёрт, будто получая удовольствие от каждого произнесённого звука. – А зверя пусти, мне он без надобности.

Ёрт говорила на эянкийском, но слова звучали как-то механически. Так многие отличники говорят на иностранном – чётко и по правилам, но носителю придётся изрядно поднапрячься, чтобы что-то понять.

Чудовище приблизилось к девочке, и чёрные когти коснулись лба. Нёраяна вздрогнула от ядовитого прикосновения.

И девочка провалилась в темноту…

Нёраяна стояла посреди заснеженной тайги. В небе горело ядрёное красное солнце, а снег сверкал, как звёздное небо. В воздухе мерцали частицы замёрзшей воды.

– Ваня! Юра! – закричала девочка. – Мадина!

Голос эхом разнёсся по лесу. Вдалеке зазвенели бубенцы.

Яна огляделась по сторонам. Непомерно высокие деревья терялись в безоблачной голубизне. Сугробы доставали по пояс, но идти через них было не сложнее, чем заходить в воду. Впереди возвышалось дерево. Оно было развесистым, как дуб, но белого цвета с вкраплениями красного. На ветви села белоснежная птица с кривым клювом.

– Кто ты? Где ты? Что ты? – закричала она. – Зачем пришла?

Нёраяна подошла к дереву и коснулась ладонью древней коры. Из глубины ствола доносилась музыка, будто кто-то играл на варгане.

– Чего тебе? Чего тебе? – вопрошала птица.

– Там мои друзья! Ёрт убьёт их!

– Она жрёт души. Что делать? Такова природа чёрных духов буусу.

– И что? Помоги мне! – потребовала Нёраяна.

Птица засмеялась.

– Из всех вопросов, что можно было задать, из всех слов, что можно было произнести, ты именно требуешь? – усмехнулась птица, но не злобно, а со странным удовлетворением. – Совсем как мать. Даже хуже! Так я тебе говорю, а имя мне – Катух. Я хранитель мирового древа. – Птица перелетела на ветку пониже. – А чего же ты всё-таки хочешь, Нёраяна?

– Верни меня обратно! – потребовала девочка.

– Не-ет, – протянула птица, – так дело не пойдёт. Разве ты не чувствуешь? Разве не слышишь? Ты другая, другая, другая. В тебе древняя кровь, эяинкийская кость. Тебя ждут великие дела и свершения.

Подул тяжёлый ветер, и Нёраяну пробрал мороз. Температура будто резко упала до минус тридцати. Яна обхватила себя руками, пытаясь сохранить тепло. Но футболка и джинсы не слишком помогали против арктического холода.

– Неправильно! Неправильно!

Катух перелетел на соседнюю ветку. Там, между листьев, висели шаманский бубен и накидка, будто из музея коренных народов. Красная бахрома шевелилась на ветру, а бубен золотом переливался на солнце.

Яна протянула руку к бубну и неожиданно почувствовала знакомое тепло.

– Это орудие! И оружие! Это корабль и щит, это твои лук и стрелы, – шелестела Катух, – а платье – твои доспехи, твоя защита!

Нёраяна отдёрнула руку.

– Ну? Чего стоишь? Бери! Разве не твоё?

Яна замотала головой.

– Нет! Это не моё!

Катух смотрела на Нёраяну равнодушными глазами. Нёраяна, как загипнотизированная, глядела в её зрачки – больше кошачьи, чем птичьи.

– Пять миров, два сверху, два снизу, – нараспев говорила Катух. – Там-где-светит-два солнца, отвратительный Охон-Гор. Мир-где-течёт-чёрная вода, Эйм-Гор. Ханке-Гор, Мир-где-поют-песни. Ненгри-Гор, где не видят мои глаза. Нет больше эянкийцам пути домой, не увидеть твоим людям пурпурных гор и великую реку Анакхай. Разбрелись по Срединному миру, заблудились, позабыли всё. Буусу идут по пятам, чуют айт эянкийцев!

Нёраяне казалось, что ей читают книжку с народными сказками. Добрые шаманы, злые буусу. Миры, нанизанные кольцами на великое древо Дархан-Мас. Птица Катух, потерянный Ханке-Гор…

– Айт в тебе сильный, – продолжала Катух, – но разум слаб. Срединный мир громкий, шумный, он сделал эянкийцев никем! Он поглотил их, сожрал, переварил!

Небо почернело, и птица взмыла в воздух.

– Ёрт здесь! Ёрт здесь! – кричала птица Катух, теряясь в ветвях.

Чудовище медленно приближалось к девочке, не торопясь, дразня медлительностью. Яна попятилась, и, споткнувшись, упала в снег.

– Бери! Бери! – кричала птица.

Но бубен и платье уже растворились в воздухе. А вскоре и древо Дархан-Мас исчезло дымом на ветру. Нёраяна ощутила жуткую тоску, когда чёрная рука, сотканная из тьмы, потянулась к сердцу. Яна почувствовала, как что-то важное, что-то очень нужное медленно исчезает, будто плохо запомнившийся сон.

Ёрт резко подняла Нёраяну в воздух, и та повисла на когтях тряпичной куклой.

– Думала, буду тебя долго ловить, – нараспев сказала Ёрт, – а ты сама пришла. Прямо ко мне в руки. А-а-ах…

Нёраяна упала на промёрзшую землю, а Ёрт прижала к телу покалеченную лапу – от чешуи шёл плотный пар.

– Ах, шаманский айт! Так странно, так необычно. Откуда же он у тебя?

Нёраяна была в отчаянии. Вокруг не было ничего, кроме белого снега. Надо бежать, но куда? Девочка никак не могла взять в толк, как она изначально оказалась у корней Дархан-Мас. Словно щёлкнули тумблером. Раз – и вместо городской окраины и деревьев – междумирье, говорящая птица и одноглазое чудовище.

И вдруг Яна ощутила странное спокойствие: все мысли исчезли, а тело стало растворяться. Она была нигде и везде, никем и всем. Эмоции, воспоминания – ничего не имело значения. В воцарившейся внутренней тишине раздался незнакомый голос:

– Я начинаю, и я заканчиваю. Во мне тысяча ртов и тысяча языков.

Затем в правое ухо зашептала какая-то старуха:

– Довольно смотреть на меня, довольно, не возвращайся, не порти нам охоту!

И наконец третий голос, мужской, незнакомый и одновременно родной:

– Не смотри, не слушай, иди туда, откуда пришла. Заклинаю, проклинаю. Эекэл!

– Эекэл! Эекэл! – хором вторили женщина и старуха.

– Иди туда, где ветер дует сквозь скалы, – мысли сами плелись в слова, и Нёраяна повторяла древнее заклинание эянкийских шаманов, – вот моя хижина, моё племя, здесь стою и… – девочка запнулась.

– Здесь стою и буду стоять, – зашептала старуха, – Забирай чёрных духов и не порть нам охоту!

– Эекэл!

– Эекэл!

Смысл древнего заклинания ускользал от разума Нёраяны – это был древний язык, не забытый, но изменившийся и ставший далёким под гнётом долгих лет и жизни на чужой земле. Но последнее слово, эекэл, знал с детства любой эянкиец.

А переводилось оно с небольшими комментариями примерно как «хватит творить дичь».

Сначала полная темнота. Когда Нёраяна смогла разлепить глаза, то поняла, что лежит на сырой земле. Девочка приподнялась на локтях. Над ней склонились перепуганные Юра и Мадина. Ваня-Душегуб забился пушистым мячиком под лавку. В зубах он всё так же сжимал подвеску-клык.

Она огляделась и поняла, что находится не в лесу, а во дворе избы Улгэна.

– Как я сюда попала? – спросила Яна. Чувство дереализации ушло, а голоса в голове замолчали. – А как вы спаслись?

Первым пришёл в себя Юра.

– Она просто исчезла вместе с тобой. Ёрт, или как её… А ты сама пришла.

– Только у тебя глаза были… ненормальные, – выдавила из себя Мадина. – А как зашла, свалилась без сознания.

Нёраяна поднялась на ноги и заглянула под лавку.

– Что это было? Кто ты вообще такой? Откуда ты знал маму? – потребовала она от Вани ответов на мучающие её вопросы.

– Ян, не подходи к нему, – прошептала Мадина.

Голова всё ещё кружилась, но в груди вместо чёрной дыры теперь горело пламя.

Манул мерзко скребнул когтем о камень.

– Знаешь, как городские кошки в стену смотрят, будто что-то видят? А они и видят. Верхний мир, Нижний, тварей, что жрут души людей. Тени, что ползут из щелей. Видят, но даже вибриссой не поведут. Знают, город – человеческое место. В городе любой человек, любое животное в безопасности. Но в степи, в тайге – там, где человек дай Катух раз в год появится, вот там буусу гуляют на всю катушку. Только глазом моргни – конец. Душу заберут, болезни нашлют. А то и утащат! И не выберешься!

Нёраяна увидела, что губы Мадины дрожат, будто та в шаге от плача. Юра тоже это заметил и взял одноклассницу за руку. Девочка посмотрела на него, как на сумасшедшего, но руку не отдёрнула.

– И жить мне так, – продолжал Ваня, – всё видеть, всё слышать, но быть беспомощной животиной на грани вымирания. Ну, вот звёзды так сошлись через одно место, что какая-то бабка меня за котёнка приняла. И тискала меня, и гладила, как ей было меня жалко, бедного, голодного. Вот и жил барсиком, в ногах спал. А я, между прочим, в Красной книге! И вот однажды, – тараторил манул, – привела хозяйка девчонку в дом. Мол, жила с дядей и убежала. И податься некуда. Было это… лет шестнадцать назад. И вот лежу на печке, никого не трогаю и слышу краем уха шёпот. Спрыгнул, захожу в комнатку, куда девчонку поселили. А она в городской одежде, без оберегов, без всего, а камлает!

– Что делает? – переспросил Юра.

– А, жертва плохого образования… – огрызнулся манул. – Камлание – шаманский обряд. Вот, Яна уже на себе опробовала, да?

Девочка неуверенно кивнула.

– И вот, гляжу я по сторонам, а по избе бродячие огоньки скачут, – продолжил Ваня-Душегуб. – И раз – один прямо мне в глаз. Очнулся, лежу на ковре, а в голове куча мыслей. И даже могу поддержать разговор по актуальной политической ситуации. А мамаша твоя, – зло сверкнул глазами в сторону Яны манул, – меня за шкирку схватила и сказала, что буду ей помогать теперь. К Содаяне я никакой благодарности не испытываю! Интеллект – проклятие, а не дар. И шаманство ваше тоже. Только никак в голову не возьму, как от родителя к ребёнку-то передалось? Не бывает такого! Там от двоюродного дяди к внуку. От прадеда к правнуку. Может, ты приёмная? Нет, пахнешь так же.

– Ты сказал шаман? Ну, это же просто знахари у коренных народов, – опомнилась Мадина.

Манул засмеялся.

– И что, похожа твоя новая подружка на мошенницу-ведьму? Нёраяна прогнала Ёрт, а Ёрт – не сумасшедшая старуха, что в тебя мусором кидается. Ёрт – это Ёрт. И она вернётся. И подготовится, будь уверена. Кстати, раз уж ты здесь, то где Содаяна? Я ей имею, что сказать за своё жалкое существование!

– Она умерла, – твёрдо сказала Нёраяна. Она вдруг явственно вспомнила ту ночь, когда видела мать в последний раз. И огромного серого кота, что караулил под окнами. – Так это был ты в ту ночь! Восемь лет назад, когда мама ушла!

– Ну а что мне оставалось. Ёрт шла по пятам. Обязан был известить свою хозяйку, – последнее слово он выплюнул как ругательство.

– Да кто Ёрт такая? Чего она от нас хотела?

Ваня-Душегуб повернулся к Яне попой и спрятал мордочку в лапах, отчего стал похож на огромную пушистую буханку.

– Ваня, ты сейчас вылезешь, и всё нам расскажешь, – строго сказала Нёраяна, – Про Ёрт. Про мою мать. Про шаманов. Про всё!

– Ничего тебе больше не скажу. Я только Содаяну обязан слушаться. А если её в живых больше нет, то невелика потеря. А тебе я ничего не должен!

Зревшая глубоко внутри злость вырвалась наружу. Яна схватила кота и изо всех сил потянула на себя, пытаясь вытащить из-под лавки. Но Ваня извернулся, подпрыгнул, будто намереваясь перескочить через низкий забор. Но не упал, а замер в воздухе. Потом побежал вверх по невидимым ступеням. Чем выше кот поднимался над землёй, тем менее осязаемым становился его силуэт.

Через минуту Ваня растворился в воздухе дымом от костра.

Глава 7

Ёрт продиралась сквозь кусты чернореза. С каждым шагом она ощущала, как силы покидают её.

– Проклятый зверь и проклятый Улгэн! – кричала Ёрт, и голос царапал горло. – Проклятые шаманы! Проклятые эянкийцы!

Когда голос охрип, Ёрт перешла на шёпот. А потом, упав на мягкие листья, просто шевелила губами, позволяя проклятиям напитать кровь и душу. Сил становилось всё меньше. Даже теперь, оказавшись на другой стороне мирового древа, Ёрт чувствовала себя разбитым сосудом. Как не наполняй силой – бесполезно.

– Проклятая девчонка! Чтобы тебя разорвали вороны, чтобы все твои души пожрала бездна, – последнее слово вырвалось из горла хрипом. Но кого она проклинает, подумалось Ёрт: Содаяну или же эту малявку, что назвалась её дочерью? И выходит, Содаяны нет в живых? А раз так, то к чему усилия? Столько лет впустую, не коротких земных, а бесконечно длинных, что текут смолою в Охон-Гор.

Ёрт перевернулась на спину, и обрубки кожистых крыльев неприятно воткнулись в кожу. Если бы воительница только могла летать. Ёрт попыталась сосредоточиться и не дать потоку энергии исчезнуть в лакунах между пространством.

Охотница-буусу протянула руку, будто пытаясь ухватить ту часть сил, что осталась. Но бледная рука с чёрными когтями только коснулась пустоты. Даже сквозь одежду, доспех из кожи подземного кита и латы из мороз-железа, Ёрт почувствовала, как холодная роса с листьев чернореза попадает на кожу. Растение начало выделять яд. Младшее солнце бежало по серебряному небу, как трусливый кот, удиравший от Ёрт. Ещё до того, как оно сядет за горизонт, яд достаточно пропитает тело, чтобы покончить со всем. И с болью, и с усталостью, и с гневом.

Да в котёл к шаманам всё это! Восемь земных, быстрых лет назад Содаяна ускользнула от Ёрт. Тот кот, говорящий манул, как-то сумел её предупредить. А Ёрт так долго расставляла ловушки, так старалась! Не зря же она была лучшей охотницей в клане. Это девчонка-недошаманка, сама ещё ребенок, должна была потерять бдительность. Безмозглые низшие духи, о которых буусу вытирали ноги, нападали на Содаяну, а она с лёгкостью изгоняла их обратно. И верила, что она такая сильная и такая умная. Содаяна должна была поверить в свою неуязвимость, и тогда Ёрт схватила бы все пять её шаманских душ. Но недошаманка сбежала, оставив в Срединном мире, Мире-где-топают-ногами, дочь и мужа. И сгинула. А вместе с её гибелью исчез последний эянкийский шаман… Или нет?

– Встань! – Голос чужой и одновременно знакомый прозвучал над головой.

– Отец, – прошептала Ёрт. – Что, пришёл посмеяться надо мной?

Чёрная фигура покачала головой. С настоящим, живым отцом, Ёрт бы не посмела так заговорить. Но то была лишь одна из трёх его душ. Первые две, что составляли сущность старика Ао, исчезли с его смертью. Первая – злобная, жестокая. Она била Ёрт за малейшую провинность. Вторая – мягкая, безвольная. Она не могла найти нужных слов поддержки и помощи, когда охотница так в них нуждалась. А третья уже не имела облика. Она была лишь тенью, будто у отца Ёрт была какая-то третья сущность, третья личина, но которая так и не успела сформироваться.

– Вставай. Яд уже проник в кровь.

– Я знаю, поэтому не встаю, – Ёрт закрыла единственный глаз рукой.

С севера подул солёный ветер. Вот сейчас отец, точнее то, что от него осталось после смерти, потребует встать и вновь прорываться через толпы людей – безмозглых, безвольных, даже не понимающих, насколько их мир хрупок и насколько мало его место в раскидистых ветвях мирового древа. И искать, искать. Вынюхивать эянкийцев, а среди них выискивать тех, в ком тлеет шаманский дар.

И убивать.

Без шамана нет народа. Нет знаний. Нет защиты. Они умрут сами. Никому не нужные, вечные чужаки.

– Никого не осталось, отец. А старый идиот Улгэн – трус. Он умрёт сам, если уже не сгнил заживо.

– А Содаяна?

Воспоминания о молодой шаманке полоснули болью – той самой, что Ёрт испытала, лишившись крыльев.

– Её больше нет. Мне больше нет нужды продолжать охоту.

Ао замолчал, задумавшись, а потом наклонился к дочери. Ёрт почувствовала холодное мёртвое дыхание на щеке.

– Тогда если не Содаяна, кто же тебя так измордовал? Кто?

Ёрт сжала губы, не желая отвечать. Но третья душа Ао уже потянула к сердцу длинные когти.

– Кто? Кто смог победить Ёрт, если шаманов больше нет?

– Ребёнок. Лет двенадцати. Она сказала, что дочь Содаяны. А раз так, то она не шаманка.

Когти полоснули по лицу Ёрт. Тень обрела плоть, и безумные глаза Ао уставились из мрака.

– Ты вернёшься и сделаешь то, что до́лжно. Как ты можешь быть так слепа? Маленькая, бестолковая девочка, которая не ведает, кто она. Не дай ей повзрослеть, Ёрт. Не позволь тигру отрастить клыки!

– Я больше не могу. Я слишком долго пробыла в Срединном мире.

Тело изогнулось от боли, а в сердце вонзились невидимые железные когти. В горячем воздухе, пропитанном ядовитыми спорами чернореза, ткал сам себя чёрный меч. Обретя форму, он лёг в руку Ёрт.

– Это меч, – продолжила третья душа, – чёрных шаманов. Его выковали в недрах Таляй-горы. Тебе нужны силы – так возьми их! Убей их всех, – шептал Ао, – убей их всех, и не оставь никого в живых!

Глава 8

– Пап, я в школу! – крикнула Нёраяна, протирая глаза. Хотелось снова зарыться с головой в подушку и ни о чём не думать, лёжа под тяжёлым одеялом.

Никто не ответил. Яна приоткрыла дверь в комнату отца, но там никого не оказалось. Значит, уже ушёл в поликлинику. Насколько Нёраяна могла судить, в Темногорске Алтану платили больше, чем в Красноярске, но и работал он часто до глубокой ночи. Иногда они не пересекались по несколько дней подряд, общаясь исключительно сообщениями в мессенджере. «Ужин в холодильнике», «сходи в магазин», «я ключи забыла», «кто опять кран не закрыл?».

– Что они в Темногорске, слепые все? – однажды обиженно спросила Яна. Алтан в тот день пришёл особенно поздно.

– В округе пятнадцать деревень, три посёлка и ещё два города. Единственная нормальная поликлиника у нас. Вот и, – он несколько секунд молчал, как очень уставший человек, пытающийся вспомнить нужное слово, – ездят все к нам.

«К нам». Не в Темногорск, не в главную поликлинику по району. К нам. В тот момент Яна осознала, что они здесь надолго, если не навсегда. Раньше бы эта мысль привела её в ужас, но теперь, в середине сентября, девочка подумала, что и не против. Воспоминания о годах, прожитых в Красноярске, были такими же расплывчатыми, как детские воспоминания о маме. Что-то очень зыбкое и позабытое, про что говорят «давно и неправда».

Иногда Нёраяна мысленно возвращалась к событиям начала июля. Жуткая чёрная тень с драконьими когтями, говорящий кот, как из старого сериала. Древо Дархан-Мас, птица с кривым клювом. И боль, словно кипит кровь.

Шаманка. Шаманка. Шаманка.

В этом слове было что-то родное, что-то знакомое, как песенка из давно позабытого детского мультика или слова из сто лет назад прочитанной, но полюбившейся книги. Несколько раз Яна почти решалась подойти к отцу и спросить, были ли у них в роду шаманы. Да и была ли шаманкой мама? Но стоило набраться сил и мужества, как в горле застревал ком, а отец даже если и начинал слушать, то быстро отвлекался. То на звонок с работы, то на шум с улицы. А сама Нёраяна оставалась со жгучим ощущением стыда, будто совершила нечто запретное.

Можно было, конечно, решить вопрос самостоятельно. Интернет в городке работал ничуть не хуже, чем в Красноярске, но стоило сесть за клавиатуру или достать смартфон, как мозг заполняли те же стыд и тот же ужас. Какой-то голос внутри начинал кричать: «Не ищи, не смотри!» И Яна заходила в социальные сети или же отодвигала устройство в сторону.

К концу лета она и вовсе поверила, что ничего особенного не произошло. Кот в погребе, конечно, был. Но обычный, не манул. Ёрт? Точно приснилась. Древо Дархан-Мас? Птица Катух? Слишком нереально, слишком жутко всё это было.

Да и Юра с Мадиной эту тему не поднимали. Друзья заключили молчаливый договор о неразглашении. Это было то, о чём никто не говорил.

Друзья. Так странно думать о том, что теперь они есть. Всё лето Яна, Юра и Мадина провели вместе. Носились по городу, иногда уходили в лес, но не сворачивая с тропинок грибников. В плохую погоду сидели у подслеповатой Юриной бабушки, бабы Тамары. Она, завидев Яну, тут же начинала расхваливать её отца: мол, какой замечательный врач Алтан. И всегда давала что-то с собой, печенье или конфеты. Деревенская изба была тёплой и уютной, какой может быть только деревянный дом в российской провинции – с обязательным красным углом, стеллажом с советскими книгами и белоснежной печкой.

Иногда Яна оказывалась на другом конце города, за высоким забором дома Мадины. Если Юра жил один с бабушкой, а Яна – с отцом, то Мадина делила кров сразу с двенадцатью родственникам. Там у новой подружки был полный комплект: бабушка, дедушка, отец, мать, старший брат, его жена, дети брата, две младшие сестры, престарелая тётушка и дальний родственник из Дербента. Кроме того, в доме останавливалась и совсем уж дальняя родня: жёны покойных бабушкиных братьев, бесконечное количество племянников, кузенов, внуков; ну и просто случайные знакомые.

В переполненном доме Нёраяна чувствовала себя неуютно, но от того, чтобы зайти и «перекусить», она не отказывалась. Ахмедовы кормили друзей старшей дочери, что называется, на убой.

– А ты в горах была когда-нибудь? – спросил однажды Яну Имран, брат Мадины. Имран был старше девочки почти в три раза и больше походил на дядю.

– Не-а, – ответила Нёраяна, прожёвывая пятый кусок лепёшки с сыром под названием чуду.

– Э-э? Что, вообще никогда не была? Ну дела. Мы летом домой, в Гуниб, поедем, вас с собой возьмём. В горы будете ходить. У нас там всё есть. Горы, море, террасное земледелие, крепости, древние города. Гамсутлю уже пять тысяч лет! Самый древний посёлок в мире!

– Меня бабушка в Дагестан не отпустит, – сказал Юра. Он уже давно сдался на милость кавказской кухни и даже не пытался возражать против добавки.

– Бабушку тоже возьмём. Она сделает глубокий вдох в нашем районе, и сразу все болезни пройдут! Слушай, Яна, – спросил Имран, – а у тебя опекун – старший брат, что ли?

Нёраяна отрицательно покачала головой и решила, что ещё одна лепёшка – и точно хватит.

– Это папа мой.

– Вот дела! Молодой же совсем, младше меня на пять лет, а дочь шестой класс окончила. А я сижу, думаю, в свои тридцать пять, не рановато ли женой обзавестись.

После этой реплики Имран получил нагоняй от матери:

– Жениться тебе пятнадцать лет уже как не рано!

Если же на улице было холодно, бабушка Юры плохо себя чувствовала, а у Мадины случалось перенаселение, то Яна звала друзей в пустую квартиру на втором этаже старой пятиэтажки. Они садились перед компьютером и смотрели разные видео.

Нёраяна ловила себя на мысли, что впервые в жизни не чувствует себя чужой. Не ощущает собственную инаковость. И только ночами, когда девочка особенно долго не могла заснуть, сквозь пелену нормальности в сознание проникали непрошеные воспоминания и мысли…

В Темногорске школ было две. Номер один и номер два. Первая школа располагалась ближе к центру и считалась «хорошей» – в ней были старшие классы. Вторая же обучала только до девятого. Юра, Мадина и Нёраяна учились в девятилетке. Юра потому, что ему так было ближе, а Мадина потому, что планировала уходить в колледж. Яна же банально напросилась к ним за компанию, хотя Алтан настаивал на школе номер один с одиннадцатью классами.

Девочка повесила рюкзак на крючок у парты и села рядом с окном.

– Проснулась? – спросил Юра.

– Нет.

– Я тоже.

– Что, аборигены, доброе утро, – Мадина с грохотом поставила сумку на свою парту.

– Математики мне было мало… – решила пожаловаться Нёраяна. – Я только что-то понимать начала Вот это вообще что такое? – Она раскрыла параграф из учебника по алгебре. – Мои полномочия здесь всё, попросились в бессрочный отпуск! Что это такое?

– Ян, повторение темы за прошлый год, – сказал Юра. – Отрицательные числа. Ты что, забыла их уже?

– Это не просто отрицательные числа! Это значит, что вместо одной двойки у меня будет две!

– Да ладно, всё обойдётся, – махнула рукой Мадина и стала вынимать учебники и тетрадки.

По меркам Нёраяны, у Мадины всё было какое-то мимишное. Розовые ручки, дневник в блёстках, пенал с котиком-единорогом, фигурные ластики. И всё аккуратное. С начала учебного года прошло всего две недели, а Нёраяна уже погрызла кончики всех ручек, испортила тетрадки кривым почерком, да ещё и залила пенал пастой от шариковой ручки.

Нёраяна покосилась на Юру. Накануне бабушка всё же смогла довести единственного внука до парикмахерской, и слуховой аппарат больше не был скрыт отросшими волосами. Мальчик зажмурился, словно ему посветили лампой в глаза посреди ночи, и нервно отложил тетрадки в сторону.

– Ты норм? – поинтересовалась Нёраяна.

– Ага, – буркнул Юра и снова зажмурился.

Нёраяна точно могла сказать, что сон тут ни при чём. Да и вообще, Юра, живущий с пожилой бабушкой, ложился спать преступно рано. Мальчик снова зажмурился, как человек, долго носивший очки.

– Тишина! – В класс вошла классная руководительница, и гвалт тут же стих, сменившись грохотом, когда двадцать человек резко поднялись с мест. – Тайахова, тебе отдельное приглашение нужно?

Нёраяна, пробурчав под нос «простите», встала из-за парты. Екатерина Павловна вела сразу три предмета: алгебру, геометрию и почему-то физкультуру. Кроме этого, была завучем по воспитательной работе и классным руководителем 7 «А».

– Садитесь! – Голос у Екатерины Павловны был резкий. И вообще, вся она была какая-то угловатая: очень худая, с острыми чертами лица. Серые глаза прятались за толстыми очками. Волосы светлые, а не седые, как показалось Яне при первой встрече, были коротко стрижены. Одевалась учительница и вовсе как будто «косплеила» персонажа советского кино: в длинную невзрачную юбку и слегка великоватый пиджак.

– Макутовы!

От резкого окрика Яна вздрогнула: в дверях стояли близнецы, Самана и Саяра. Абсолютно одинаковые. Даже пятна от грязи на сумках были в одних и тех же местах. Короткие волосы заплетены в косички с красными резинками. Миндалевидные глаза, такие же, как у Яны, были заспанные.

– Извините, – хором сказали близняшки-якутки.

– Вы живёте через дорогу! Быстро за парту!

– Мы проспали, – снова хором ответили сёстры и сели через одну парту от Яны напротив учительского стола. Открыли сумки. Достали учебники и тетради. Всё синхронно, как две тени. Они и были похожи на тени – бледные, очень худые. Как говорила Мадина, «с потусторонним настроем».

– Я каждый день пешком из пятого микрорайона хожу, вы видели хоть раз, чтобы я опаздывала?! – не успокаивалась учительница.

Макутовы, не обращая внимания, раскладывали вещи.

– Если бы мне платили за то, что я хожу в школу, то я бы тоже не опаздывала, – буркнула Нёраяна.

– Тайахова! Ты чего сказала?!

Нёраяна тут же втянула голову в плечи.

– Ничего.

– Ну-ка встань! Повтори, что сказала.

– Да я не помню уже, Екатерина Павловна!

Однако классная уже смотрела на ученицу тем взглядом, который любому школьнику понятен без комментариев: это официальное объявление войны. Зацокали каблуки по паркету, и учительница встала рядом с партой. Юра вжал голову в плечи и сосредоточенно принялся листать учебник, имитируя глубокую заинтересованность.

– Каширов, встань!

Юра подчинился, освобождая проход. Женщина схватила Яну под локоть, и девочке показалось, что это не рука, а лапа гигантской птицы.

«Ворона. Она похожа на ворону», – подумала Нёраяна.

– Вставай! – рявкнула классная. – К доске!

Класс зашевелился, но Екатерина Павловна обвела коллектив убийственным взглядом, и наступила тишина. Опустив глаза, Яна направилась к месту экзекуции.

– А теперь, Тайахова Нёраяна, повтори, что ты сказала.

– Я сказала, что, если бы мне платили за посещение школы, я бы тоже не опаздывала.

Класс взорвался смехом.

– Ах вот как. Ты у нас стендапер, да? Из прошлой школы за то же самое выгнали? Ах нет, за то, что ты чуть девочку не покалечила, – голос учительницы стал походить на зловещее шипение. – Я пять лет в гимназии проработала, лучшей гимназии в Новосибирске! Никогда у меня не было такого безобразия!

«Ага, только почему-то вы там больше не работаете», – подумала Яна. Голос учительницы звучал словно откуда-то издалека, как если бы она стояла на другом конце спортзала и слова отдавались эхом от высоких стен.

Где ты? Где ты? Где ты?

Что это? Яна повернула голову, пытаясь отыскать источник звук. Голос шёл как будто из какого-то дополнительного измерения. Одновременно ниоткуда и отовсюду. Голову словно обдало кипятком, и Яна вцепилась пальцами в прикреплённый к доске лоток для мела.

– Ты вообще слушаешь или нет?

Яна вырвалась из морока и посмотрела на учительницу.

– Повтори, что я только что сказала! – потребовала та.

– Что вы… в Новосибирске работали.

Класс снова загоготал – все, кроме Юры и Мадины. Даже близняшки, всегда молчавшие, как персонажи из ужастика, глуповато заулыбались.

Тогда до Яны дошло, что с момента фразы про гимназию и нынешним моментом прошло минуты две.

– Каширов! Дневник её передай!

Юра никак не среагировал, продолжая смотреть в окно.

– Каширов Юрий, я к тебе обращаюсь!

Мадина, всё это время что-то писавшая в тетрадку, стукнула друга по плечу. Тот вздрогнул, перевёл взгляд из окна сначала на девочку, потом на рассвирепевшую учительницу и включил слуховой аппарат.

– Извините, у меня… просто… голова заболела.

– Передай её дневник. Ещё раз выключишь аппарат на уроке, обсудим твой перевод в специальную школу.

Юра подчинился, бросив на Яну виноватый взгляд. Пройдя через три пары рук, предмет лёг на учительский стол, и Екатерина Павловна презрительно сморщилась, открывая нужную страницу.

– Вроде девочка, а такая неаккуратная, – проскрежетала женщина, вооружаясь красной ручкой. – Возьми учебник.

Яна подчинилась.

– Двадцатая страница, упражнение пятьдесят два. Выполняй. Куда пошла?! На доске.

Девочка взяла мел. Белая пыль тут же попала на одежду и забилась под ногти. Рука дрожала, и буквы получались кривые и едва читаемые. Записав условие задачи, Яна взглянула на часы. Минуты тянулись медленно, до конца урока оставалась адская прорва времени.

– Ну, чего ждёшь?

– Думаю, – прошептала Яна.

Думать было не о чем. Нёраяна не имела ни малейшего понятия, как решать эту задачу. Так девочка и стояла, вжав мел в доску, пока маленькие белые кусочки падали на пол.

Я найду тебя. Найду. Найду!

Мел треснул в руках, оставив неровное пятно на темно-зелёной поверхности.

Прошло ещё несколько минут. Яна почувствовала, как в спину прилетела скомканная бумажка.

– Так, это кто сделал? Быстро подняла!

Тишина. Ещё бы кто сознался. Яна решила не поворачиваться, подумав, что учительница обращается к кому-то из девочек. Но вместо этого тощая фигура Екатерины Павловны снова выросла за спиной.

– Подними.

– Так это не я!

– Поэтому так и будешь на помойке стоять? Потому что мусор не твой? Подняла, быстро!

Яна отложила мел в сторону, подняла бумажку и выкинула комок в мусорку у раковины.

– Мадина, иди сюда, помоги подружке своей, – презрительно сказала женщина, с садистским удовольствием выводя двойку, – а ты стой и смотри.

Яна скрестила руки на груди, глядя, как Мадина легко и аккуратно решает задачку. На всё у неё ушло не больше минуты.

– Садитесь обе. Я тебе спуску не дам, Тайахова. Не знаю, как там у тебя на прошлом месте жительства было, но здесь такое не пройдёт!

Нёраяна почувствовала жар в горле, а через секунду – у глаз. Яна отвернулась, будто заинтересованно разглядывала портреты математиков над доской, и попыталась сморгнуть. Но тело отказалось подчиняться, а по щекам потекли слёзы. Нёраяна всхлипнула слишком громко, чтобы это осталось незамеченным. Кто-то усмехнулся, и в спину снова полетела скомканная бумажка.

«Дура, дура!» – мысленно ругала себя Яна. С каждым оскорблением, с каждым проклятием в собственный адрес слёзы текли только сильнее.

Мадина взяла Яну за руку.

– Ну ты чего, не реви, – шепнула она.

– Ахмедова, сядь на место, – приказала Екатерина Павловна, – А ты иди лицо умой.

Яна злобно посмотрела на учительницу. Клубок ненависти, сплетённый вокруг сердца девочки, распустился и бросился в сторону женщины с мышиного цвета волосами. Нёраяна не осознавала мыслей, они складывались сами собой, будто внутри неё жило несколько человек, каждый со своим характером.

Проклятая баба, чтобы тебя разорвали вороны, чтобы твою единственную душу пожрала бездна, чтобы тебе не встать, не заговорить. Эякэл, эякэл.

Словно очнувшись и испугавшись вдруг собственных мыслей, Яна выбежала из класса.

Глава 9

Противная холодная вода из ржавого крана стекала по подбородку на белую рубашку, и ткань мерзко липла к коже. Яна так долго тёрла лицо, что покраснение становилось только сильнее. А веки опухли так, что глаза превратились в узкие щёлки.

Наконец, Нёраяна выключила кран и села на пол, уткнувшись носом в коленки.

– Каждый раз, блин, одно и то же, – вслух ругалась девочка – Да и с чего я взяла, что здесь как-то по-другому будет!

Время шло медленно. Яна потёрла глаза рукой и выглянула в пустой коридор. Никого. Из классов доносился тихий шум. Девочка инстинктивно сунула руку в карман – там лежали ключи от квартиры, несколько монеток и телефон.

Нёраяна скользнула к гардеробной, где без всякой охраны и нумерации вешалок висели куртки и мешки со сменкой. Огляделась по сторонам – никого. Ни учителей, патрулирующих коридоры, как в тюрьме, ни охранника у входа, ни таких же бродящих школьников, решивших отдохнуть от душных кабинетов.

«Цок-цок-цок».

Девочка замерла, прижимая к себе лёгкую синюю ветровку и сумку со сменкой.

– Тайахова! – Голос не очень громкий, но высокий. – Тайахова, вернись немедленно в класс!

«Только бы не заметила, только бы не заметила». И снова злые, жестокие мысли на эянкийском, но теперь они оформились в слова, и Яна языком ощущала их яд.

– Чтобы тебя разорвали вороны, чтобы твою единственную душу пожрала бездна, чтобы тебе не встать, не заговорить…

Внезапно женщина остановилась, будто забыв, куда она шла. Яна хорошо видела её нелепую фигуру в старящей одежде. Екатерина Павловна непонимающе смотрела в пространство, а затем резко развернулась и почти бегом ринулась на другой конец крыла – в библиотеку.

Не мешкая, Яна накинула куртку и подбежала к двери. Та против всех ожиданий оказалась не заперта, и девочка вдохнула пряный осенний воздух.

Нёраяна срезала путь через площадь перед Домом культуры. Обязательный в таких местах памятник Ленину указывал направление в сторону тайги. Стараясь никому не попадаться на глаза, Яна дошла до дома, поднялась на второй этаж, почти не отдавая отчёта в своих действиях, открыла дверь квартиры. Бросила мешок и, не разуваясь, упала на кровать.

И тут же провалилась в болезненный дневной сон. В нём Яна стояла перед открытой дверью, а на пороге ругались старуха, юноша и девушка.

– Ты виноват! – воскликнула старуха.

– Нет, ты виновата!

Где-то ревел ребёнок лет четырёх и просился к маме, а одновременно знакомый и незнакомый женский голос ругался на малышку, на чём свет стоит.

– А ну замолчи! Как дело делать – маленькая, а как убегать – так взрослая!

Но ребёнок ещё сильнее плакал, и Нёраяне захотелось оттолкнуть женщину и успокоить ревущую девочку.

– Ёрт идёт, Ёрт идёт! – распалялась старуха. – За всеми нами придёт! К Улгэну, надо идти к Улгэну! – Я согласна! – крикнула девушка. – В любой непонятной ситуации надо идти к старшему в роду.

– Старшие в роду все померли, – сказал юноша, – никого не осталось.

– Значит, к Улгэну! Я знаю, он вернулся! Его айт в Срединном мире! Звенит, гремит совсем недалеко!

Внезапно все четверо повернулись к Нёраяне. На мгновение ей показалось, что их взгляды осуждающие, но затем она поняла, что люди просто ждут. Но чего? Ответ пришёл сам собой: её решения.

А потом громкий звонок прорезал тишину. Незнакомцы исчезли, а голову словно набили тяжёлой ватой.

– Кто там? – крикнула Яна, приподнимаясь.

– Это мы, – раздался голос Мадины.

Нёраяна открыла дверь. Юра и Мадина тут же зашли внутрь, и мальчик пихнул подруге забытый рюкзак.

– Спасибо, а что, уроки закончились уже?

– Ну… типа того, – ответила Мадина.

Нёраяна бросила взгляд на часы. В расписании уроков было шесть, и раньше половины третьего друзья бы точно не освободились. Но ещё не было и часа дня.

И вот тогда Мадина и Юра, перебивая друг друга, рассказали, что произошло после её побега.

Сначала Нёраяну отправилась искать сама Екатерина Павловна. Семиклассники, оставшись без присмотра больше, чем на пять минут, тут же начали дебоширить и своими криками привлекли преподавателя в соседнем классе. Та решила не играть в героя ужастиков и просто написала в учительский чат, чтобы поискали пропавшую учительницу. Про Нёраяну же все благополучно забыли, кроме Юры и Мадины.

На второй урок 7 «А» отправился в класс химии, потом на труд. Дальше снова должен быть урок с пропавшей преподавательницей, поскольку она вела и физкультуру. И вот там оказалось, что Екатерины Павловны всё ещё нет. Телефон её не отвечал, но пальто и сапоги находились на своём месте в учительской.

– И куда она делась? – спросила Нёраяна. Нехорошее предчувствие кололо пальцы, но Яна пока отметала худшее.

Мадина вытащила смартфон в розовом чехле из кармана. Камера на телефоне была не очень хорошая, и происходящее на экране напоминало видео, которое пытаются выдать за секретные видеодокументы. На заднем плане кто-то громко разговаривал, вдалеке бегали школьники. А на лестнице, ведущей к актовому залу, стояла Екатерина Павловна, без туфель, на капроновых колготках – стрелки, как если бы женщина зацепилась за гвозди. Взгляд обращён в пустоту. Учительница молчит.

Кто-то окликнул её: «Екатерина Пална, что с вами?» Тогда она наклонилась, будто намереваясь прыгнуть, и сделала шаг вперёд.

Раздался грохот, кто-то завизжал, мужской голос закричал: «Вызовите скорую!»

Мадина выключила телефон. Яна в ужасе смотрела на чёрный экран.

– Открытый перелом ноги и сотрясение мозга, – сказал Юра.

– И она ещё зуб передний выбила, я видела его на лестнице, – добавила Мадина.

Нёраяна в ужасе закрыла лицо руками. «Катух, что же я наделала?!» – подумала она. Это же не просто слова, это проклятие!

Чтобы тебе не встать, не заговорить.

Яна встала и ткнула друга пальцем в грудь.

– В тот день, когда мы познакомились, куда мы ходили?

Юра мотнул головой.

– Да в пустой дом просто влезли, – он старательно избегал смотреть ей в глаза, – и всё!

– Нет, не всё! – Яна повернулась к Мадине. – Ты помнишь Ёрт? Тень с драконьим хвостом! И говорящего манула! Вы же помните это?

– Не было этого! – крикнул Юра. – Не было!

На лице мальчика проступило отчаяние.

– Не было там ничего! – как мантру повторял мальчик.

Нёраяна повернулась к Мадине за поддержкой. Девочка прикусила губу, а потом поправила платок. Из него выпала булавка, и ткань начался расползаться.

– Секунду, – Мадина, удерживая платок на голове, скрылась в комнате Нёраяны.

– Юр, – начала Нёраяна, но друг снял слуховой аппарат и зло сунул его в карман, – да блин, что с вами такое-то двумя! Выборочная потеря памяти?

Мадина вернулась на кухню, хлопнув дверью.

– Яна, я всё помню. И что в детстве со мной было – тоже помню. Меня заманили в тайгу буусу, а шаман Улгэн спас. И говорящего кота мы вытащили из погреба, и тень за тобой бежала. Это было, – Мадина дотронулась до плеча Юры и жестом указала ему на ухо. Мальчик что-то прошипел себе под нос, но подчинился.

– Почему, когда такая фигня в книгах происходит, люди на это нормально реагируют? Ой, как прикольно, что в нашем логичном и нормальном мире случается какая-то лютая дичь по непонятным правилам. Шикарно! Всю жизнь мечтал бояться собственной тени. Да ё-моё, почему глаза болят так?!

Нёраяна села перед Юрой на корточки.

– Я пойду в избу к Улгэну, – сказала девочка, – я знаю… чувствую, что он там. Если кто-то и объяснит мне, что происходит, так это он.

– Мы с тобой! – воскликнула Мадина. – Куда ты одна пойдёшь? Юра, поднимайся!

– Да идите вы, – буркнул он, но Мадина схватила его за руку. – А-ай.

– Пошли!

По городу троица шла молча. Со стороны могло показаться, что просто так совпало, что трое семиклассников идут одновременно по одной дороге, но в реальности друг друга они знать не знают. Только когда городская застройка осталась позади, а асфальт сменился вытоптанной тропинкой, оживился сначала Юра, а потом Мадина.

Дом Улгэна мрачно возвышался у опушки леса – последняя приветливость избы исчезла с наступлением осени. Яна помялась. Мысль об уже повторном проникновении со взломом вызывала малоприятные эмоции.

Дверь заскрипела, будто готовая отвалиться.

– Холодно! – сказала Мадина, надвигая платок поглубже на уши.

Ребята прошли в комнату, где зияло чёрное око открытого погреба. Во всём доме стояло тяжёлое ощущение запустения. Сердце Яны упало: Улгэна здесь не было. Да и с чего она взяла, что он вернулся? И что вообще может ей как-то помочь? Мало ли шарлатанов, зовущих себя шаманами?

Но ведь Мадина сказала, что именно Улгэн спас её от буусу. А значит, он был и остаётся единственной надеждой получить хоть какие-то ответы.

Юра снова потёр глаза. Выглядел он ещё болезненней, чем час назад.

– Так ты к отцу моему сходи, – подала голос Нёраяна, – нет, я серьёзно. Слушай, у него как-то пациент был. Ему казалось, что в глаз соринка попала. А когда пришёл на прием, уже инфекция пошла.

Мадина изо всех сил ткнула Яну локтем в бок.

– Ты чего?

– Прекрати, – шикнула она.

Юра ничего не ответил и отвернулся к печке. Потом провёл рукой по уху, выключая слуховой аппарат. Мадина повысила голос:

– Для него самый большой страх, что он ещё и зрение потеряет. Думаешь, норм человеку и глухим, и слепым быть?

– Так я же и говорю, пусть к отцу моему сходит, если глаза беспокоят!

– Хватит, Ян. Вообще, при Юре эту тему не поднимай.

– Ладно, – примирительно сказала Нёраяна и пожала плечами.

Какое-то время подростки просидели в неловкой тишине. Наконец, Юра включил слуховой аппарат.

– Да нет здесь никого, Ян, – сказал мальчик, – пойдём.

После этих слов с грохотом упала державшаяся на соплях входная дверь.

– Вот они, Улгэн! Я же говорил, что они придут! – закричал Ваня-Душегуб.

Глава 10

– Вот они! – вырывались из кошачьего рта человеческие слова.

Яна внутренне вся сжалась. Мужчина, зашедший в избу вслед за Ваней, внушал ужас. Высокий, одетый в шаманское платье – балахон с бахромой. На поясе – обереги и кинжал, будто сделанный из чистого золота. Из-под шапки торчали спутанные чёрные волосы, а лицо словно было вырезано из дерева. Чёрные миндалевидные глаза смотрели с едва скрываемой злобой.

– Отойди, – приказал мужчина манулу, и Ваня запрыгнул на кровать. – Глухой меня не интересует. – Улгэн склонился над Мадиной. – Айт у тебя знакомый. Не тебя ли я тогда в тайге искал, лет восемь назад?

Мадина кивнула.

– И что же тебя несёт, куда не просят? – Улгэн не кричал, но интонация была настолько грозной, что у девочки в глазах заблестели слёзы. – Это не твои земли, не твои предки, не твои проблемы. Ну а ты? – Он обратился к Нёраяне. – Ты кто такая?

– Это Содаянина дочь! – встрял манул. – Она меня Ёрт отдала! Открыла погреб, чтобы меня съели!

Яна подалась вперёд.

– Да мы тебя спасли, неблагодарная животина! Из подвала выпустили! Если тебе там так хорошо было, ты чего орать начал?! Мы бы сюда не зашли даже!

– О, смотрю, страх потеряла? Не боишься меня? – Улгэн потянул девочку за воротник толстовки, и у Яны закружилась голова от забористого запаха таёжных трав. От старика несло так, будто его одежду вымачивали в настойке из саган-дайля.

– Нет! – крикнула Яна.

– Ну и правильно, – Улгэн отпустил её. – Чего родного двоюродного дядю бояться, а?

Дядю? Нёраяна удивлённо уставилась на Улгэна. Этот человек – её родственник?

– Узнаю Сод, узнаю, – продолжал Улгэн. – Мать твоя тоже была без тормозов. Ух, я с ней намучился. Вот так же стояла тут пятнадцать лет назад. Одна, правда, друзьями она в Темногорске не обзавелась. И смотрела исподлобья, будто вот-вот набросится.

– Она жила здесь?

У Яны перехватило дыхание. Она огляделась вокруг и явственно представила молодую девушку с такими же длинными, как у неё самой, волосами, в джинсовой куртке и цветастой юбке. Как та сидит на полу у книжного стеллажа и читает, подперев спину пуховой подушкой. Как хмурится, услышав выговор Улгэна.

– Да. Целый год. Воевали мы с ней будь здоров. По любому поводу. И вот пока она не смирилась, не приняла то, кем является, становилось только хуже. А потом ушла собственный путь искать. Мол, кто я такой, чтобы её шаманскому ремеслу обучать…

На спине Улгэна висел шаманский бубен, он крепился, как щит. Сев на кровать, шаман отстегнул его и положил себе на колени. Бубен был ярко-красный, как зимнее вечернее солнце, и чёрными штрихами на нём проступали мировое древо, птица Катух и фигурки людей, простирающие руки к небу.

В неверном свете, проникающем с улицы, Яне показалось, что тёмные силуэты танцуют. Девочка потянула пальцы к краю бубна и тут же получила шлепок по руке.

– Чужой бубен трогать нельзя, – голос Улгэна прозвучал неожиданно мягко. Он отодвинул шаманское орудие в сторону. – В нашем роду шаманы редко рождались. Я первый за десять поколений. Когда твой дед написал, что с Содаяной что-то не так, я сразу понял, в чём дело. Кошмары. Бессонница. Постоянная боль, как будто избивали. Знакомо? Странные сны, в которых куда-то падаешь?

Нёраяна кивнула.

– Это шаманская болезнь.

– Болезнь? – переспросила Мадина.

– А, ты всё ещё здесь. Видишь ли, такое не выбирают. Нельзя захотеть стать шаманом. Или не захотеть. Ты либо им родился, либо нет. И если к тебе приходят духи из Верхнего мира и говорят брать бубен, то нельзя отказаться. Иначе вся жизнь превратится в сплошной нескончаемый кошмар. Недошаман станет чёрной дырой, в которую сначала провалится сам, а потом заберёт с собой всех родных и друзей. И единственный путь – принять себя и начать камлать.

– Что значит «камлать»? – Нёраяна была ошарашена.

– И чему тебя только отец твой учил? Вообще ничего не рассказывал, что ли? Когда на тебя напала Ёрт и ты оказалась у древа Дархан-Мас, как ты сумела её прогнать? Как вернулась?

Яна задумалась. Всё произошедшее в тот день казалось таким нереальным, что она почти не помнила деталей. Но потом на ум пришли слова, сами собой вырвавшиеся из горла, и ощущение невесомости.

– Вот это было камлание. Отдаю должное, не каждому из нас такое удается без своего бубна, но в тебе сильный айт, как и в твоей матери… – Он криво ухмыльнулся. – Айт – это твоя внутренняя сила, – пояснил Улгэн. – Он у каждого есть, но самый яркий – у шаманов. Но чем ярче он, тем проще буусу нас находить.

– А буусу кто такие? – спросила Яна. – Я про них в мифах читала, это же злые духи?

– Если упрощать, то да. Чудовища, монстры, тёмные духи, демоны. Как хочешь называй. Родом они из Охон-Гор, мира, что лежит под нами. Они воруют души, насылают болезни. Вредят так, как никто не навредит. А есть ещё второй Нижний мир, мир без имени. Там родина сыхиртов. Молись предкам и птице Катух, чтобы тебе никогда с ними не встретиться. А над нами – Ханке-Гор, – на последнем слове Улгэн умолк, и в его глазах проступило давно позабытое горе.

– Ханке-Гор – это же наша родина? – тихо спросила Нёраяна.

Улгэн оглядел троицу, будто решая, можно ли доверить тайну чужакам.

– Мы можем уйти, – вдруг сказал Юра, – если нас это не касается.

Улгэн усмехнулся:

– Обычно дети Срединного мира более любопытные.

– Я просто осторожный. Вдруг вы нам что-то такое расскажете, что потом придётся нас убить.

Шаман засмеялся.

– А ты мне нравишься, парень. Нет здесь никакой тайны. В Интернете поищи «Мифы и легенды эянкийцев», там всё будет. Шаманское искусство не запретное. Сам, когда камлал, сколько раз этнографов к себе пускал – они там что-то записывают, пометки делают. Мне-то несложно, да и в компании веселей.

Улгэн снова положил бубен на колени и задумчиво провёл по нему пальцами.

– Буусу захватили Ханке-Гор и выгнали нас оттуда. Кто не ушел сам, тех убили. И голоса их до сих пор слышны в верхних ветвях Дархан-Мас. Большая часть эянкийцев разбежалась по Древу, захватив с собой сокровища. И среди них не было ни одного шамана, а без шамана нет народа. Что с ними стало, никто не знает. В Срединный же мир попали немногие, но зато шаманы были с ними. Здесь, в древней Сибири, мы нашли места, похожие на Ханке-Гор, здесь мы и осели. Многое было утрачено, многое позабыто. Но мы сохранили язык, сохранили уклад. А главное – память. И пронесли это сквозь долгие века изгнания. Но мы ещё… – Он помолчал несколько секунд и продолжил: – Ещё сможем вернуться. Нас мало, да, но мы от крови и кости эянэ. Нам не место так далеко от макушки Дархан-Мас.

Мадина, наконец преодолев страх, подошла к шаману и посмотрела ему в глаза.

– Это они меня забрали тогда? – серьёзно спросила она. – Буусу?

Улгэн кивнул.

– Еле тебя отбил. – Он вытянул руку и продемонстрировал длинный шрам, будто по руке много лет назад прошлись ножом. – Пришлось кровь свою отдать, чтобы их насытить. Но тебя вернул. Правда, урок не впрок, кажется? Раз ты тут околачиваешься постоянно. Ещё этих привела. Ладно, племянница бы всё равно пришла. А вот мальчишке здесь делать нечего.

Ваня спрыгнул с кровати и подошёл к печке. Яна увидела, что на шее кота болтается оберег в виде клыка – тот самый, подаренный мамой много лет назад.

Улгэн перехватил взгляд Яны и приказал Ване:

– Отдай, что взял.

– Оно мне тоже, может, дорого как память!

– Ты Содаяну терпеть не мог, – усмехнулся Улгэн.

– Протестую. У нас были прекрасные отношения! И вообще, это мой клык! – Манул что-то ещё прошипел себе под нос, но тем не менее снял лапами оберег и протянул Яне.

Нёраяна застегнула его на шее, а Ваня, бормоча ругательства, скрылся под кроватью.

– И… что мне теперь делать? – тихо спросила Яна.

– Учиться. Быть шаманкой. Спасать людей от черноты Нижнего мира. Придёт день – займёшь моё место.

– А что, если я не хочу?

Яна заметила, что Мадина смотрит на неё как бы исподлобья. С неодобрением.

– Это уже за тебя решили. Буусу не видно и не слышно, они крадут и калечат чужие души. И только шаман может прийти да спрятать, уберечь. Да и с шаманской болезнью долго не прожить.

– Но со мной сейчас всё нормально!

– И когда же недуг отступил? В июле? Когда ты, защищаясь от Ёрт, впервые воспользовалась даром?

Улгэн подошёл к погребу и, открыв крышку, спрыгнул вниз. Из-под полы раздался шум, грохот битого стекла и брань на русском и эянкийском. Вскоре шаман снова показался на поверхности, но теперь со вторым бубном. Таким же красным, как и его собственный.

– От болезни одно лечение – начать камлать. Принять себя, принять своё естество. Опять начнёшь сопротивляться – житья не будет. И не только тебе, но и близким. А Ёрт всё равно за тобой придёт. Как пришла за твоей матерью. Как пришла за семьёй твоего отца. Да не смотри на меня так. Это Ёрт их тогда всех убила. Искала тех, в ком течёт шаманская кровь. А если ты рядом, то родные и друзья тоже под ударом. Придёт за твоим отцом, за этими вот ребятами. А если будешь прятаться, начнёт косить всех подряд. Она не человек, ей всё равно, сколько людей погибнет. Главное – цель. А цель её – сгубить шаманский род. Изничтожить сначала всех эянкийцев, а потом всех, в ком течёт их кровь. А лучше, чтобы и духу не было.

– Так это ж, считай, половина Сибири, – встрял Юра. – Они же… растворились в других народах.

– Именно так. Некоторые кланы, Тайахи, Тайаховы по-вашему, прятались, ни с кем дел не имели. А некоторые одно-два поколения – и всё: теряли и язык, и веру, и культуру. Но то там, то здесь рождались эянкийские шаманы. То среди долган, то у ненцев, то у эвенов, то у якутов. Слышал, веке в девятнадцатом татарка из Томска говорила с Катух и спускалась в Охон-Гор. Русские, из метисов, тоже бывали, хоть и редко. У вас, – Улгэн обратился к Юре, – только по одной душе, так что шаманы из вас так себе.

Яна замотала головой. Не то чтобы у неё были какие-то глобальные планы на будущее. Папа настаивал, чтобы она окончила все одиннадцать классов, а потом поступала в институт. Но Яна ничем особенным не увлекалась, никакого «образа будущего» не имела. И всё же…

– Это молодой бубен, у него нет души, – Улгэн указал на орудие, предназначавшееся Нёраяне. – Когда станешь шаманкой, отправишься в междумирье. Там, в ветвях Дархан-Мас, найдёшь его двойника. И вот тогда твой бубен станет работать в полную силу и никому, кроме тебя, нельзя будет его касаться.

Внезапно вся прежняя жизнь и зыбкое будущее перестали иметь смысл. Реальный мир с его компьютерами, Интернетом, экономической нестабильностью и сериалами в любительской озвучке стал тонкой перегородкой между Нёраяной и иной стороной, за которой притаилась тьма.

– Я старый человек, Нёраяна. Хотел Сод обучить, но она в город сбежала, а теперь, получается, и вовсе сгинула.

– Но она же была шаманкой, ты сам сказал!

Улгэн покачал головой.

– Самоучка. Я и половине обучить не успел. Чего она сама понахваталась, я не знаю. А главное, у кого и где. Может, – горько добавил он, – сумей я её удержать, осталась бы жива… – Улгэн взял племянницу за руку. – Яна, пожалуйста, позволь мне тебя обучить, передать тебе свои знания, как передала мне моя прабабка. Нельзя позволить Ёрт убивать и проклинать. Нельзя позволить, чтобы Ханке-Гор был потерян.

– «Пока жив шаман, жив и народ», – вспомнила Яна.

– Да, так и есть.

Яне показалось, что на неё обрушили железобетонные блоки. Тяжесть предназначения, обязательств, казалось, едва не похоронили её. Что-то внутри кричало: «Я не хочу! Это не моё!»

И наконец слова вырвались наружу:

– Нет, я не буду учиться.

В избе повисла тишина. Яна ощущала на себе осуждающий взгляд Улгэна и удивлённый друзей.

– Что значит «не будешь»? – спросил Ваня.

– Да зачем оно мне надо! Нет! Я об этом не просила! Это не по мне! Если бы не шаманы, мама была бы жива! А я умирать не собираюсь! – Яна оттолкнула бубен, и тот упал на пол, издав странный, будто плачущий звук. – Слишком большая ответственность!

– Вот как, значит, – сказал Улгэн. – Жаль… – Он поднял бубен с пола и отнёс в погреб.

– Ян, ты чего?! – Мадина схватила подругу за руку. – Ты же всё равно этими силами обладаешь! Вдруг ты опять кого-то случайно… ну… проклянёшь?

Улгэн уже вылез обратно и закрыл крышку.

– Ты кого-то уже успела проклясть? – Голос мужчины звучал спокойно, но Яне показалось, что в нём слышится угроза.

– Я разозлилась и что-то сделала с нашей учительницей…

Мадина пересказала события утра, но Нёраяне показалось, что она нарочно сгустила краски.

– Вот как. Значит, ты отправила единственную душу бедной женщины в междумирье.

– И что с ней теперь будет? – спросил Юра.

– Будет болеть. Тяжело и долго. Станет тенью самой себя. А душа будет дичать, пока не превратится в блудного духа, похожего на огонёк.

– А ей как-то можно помочь? – спросила Мадина.

– Если шаман сможет найти душу и уговорит вернуться, то да.

– А что, если не найти? – не отставала Мадина.

– Человек умрёт, – жёстко ответил шаман. – И умирать будет долго и болезненно, а ещё проклятие может перекинуться, как инфекция, на других.

Улгэн посмотрел на племянницу.

– Ну что же, прощай, Нёраяна. Вряд ли ещё увидимся. Ночью я отправляюсь к Дархан-Мас.

Он сделал паузу, словно давая девочке время поменять решение. Но Нёраяна упрямо скрестила руки на груди и твёрдо произнесла:

– Прощай, дядя Улгэн.

Глава 11

Стремительно темнело, и из отвратительного тёмно-серого осеннего неба моросил дождь. Дул неприветливый ветер. Нёраяна мёрзла: ветровка поверх толстовки ещё как-то защищали от холода и ветра, а вот промокшие кроссовки и тонкие джинсы не особо справлялись с задачей.

Мадина и Юра плелись на небольшом расстоянии. За то время, что ребята возвращались в город, никто не проронил ни слова.

– Как думаете, куда он отправится? Он что, действительно больше не вернётся? – Наконец прервала тишину Нёраяна. – Улгэн, я имею в виду.

– А тебе какое дело? – внезапно огрызнулась Мадина. – Ты же сказала, что тебе нет до этого дела.

– Просто интересно.

Юра догнал девочек, но даже в осеннем сумраке Яна увидела, что глаза друга болезненно воспалены.

– А что будет с Екатериной Павловной? – спросил он. – Она же умрёт, если душа не вернётся!

– И что ты мне предлагаешь? Идти с Улгэном буусу пойми куда, буусу пойми зачем?

– Ты её почти убила, – тихо сказала Мадина.

– Сама виновата, – с внезапной злобой ответила Нёраяна.

Мадина посмотрела на неё таким убийственным взглядом, что Яна внутренне поёжилась.

– Ты совсем с дуба рухнула? – воскликнула подруга. – Ты что несёшь?

Повисла нехорошая тишина. Яна повернулась к Юре за поддержкой, но тот стоял с закрытыми глазами, будто ему было больно их открыть.

– Юр…

– Пока ты не приехала, всё было нормально, – тихо сказал он. – Это ты всю чертовщину с собой притащила. И нет бы ты хоть что-то пыталась исправить…

– А что я могу сделать?! – закричала Яна. – Разве я виновата в том, что Мадину буусу в детстве в лес утащили? Я виновата в том, что ты до моего отца дойти не можешь, потому что врачей боишься?! Я виновата в том, что… – Нёраяна хотела сказать что-то про падение людей с лестниц, но передумала. Всё-таки последнее было на её совести. Да, слова вырвались сами собой, но Яна позволила ненависти оформиться в проклятие.

И пустить в дело.

– Ты можешь пойти к своему дяде, – сказала Мадина. – И хотя бы исправить тот вред, что уже нанесла.

– Да пошли вы, а?! – рявкнула Яна. Обида резала сердце раскалённым ножом.

– Хорошо, мы пойдём, только к нам больше не подходи. – Мадина взяла Юру за руку и повела прочь от Яны.

– И куда ты? – зачем-то спросила Яна, поняв, что Мадина возвращается обратно в частный сектор.

– Да я сам дойду, – Юра выдернул руку и снова провёл пальцами по глазам.

– Не три, ещё сильнее воспалится, – сказала Мадина.

Нёраяна осталась одна на границе города и деревенской застройки. Девочке казалось, что она стоит на границе двух разных миров. И в одном из них нет места ни шаманам, ни буусу. Зато во втором этого хватает с лихвой.

А потом фонари выключились, и Нёраяна оказалась в кромешной осенней тьме.

Девочка попятилась, тяжело дыша. Изо рта вырывался пар. Края ушных раковин начало покалывать, а пальцы в кроссовках свело судорогой.

Чёрная тень с драконьими когтями потянула к Яне лапы.

Девочка с визгом отпрянула в сторону и упала на мокрый асфальт. Штаны и куртка моментально пропитались холодной грязью. Ёрт возвышалась над девочкой бестелесной глыбой.

– Трусливая, глупая недошаманка, – скрежетало чудовище. – Я буду ждать тебя в Охон-Гор.

– Я не пойду туда, – прошептала Яна.

– Пойдёшь, пойдёшь, – Ёрт протянула к ней лапу, но когти вдруг коснулись невидимого препятствия, – по своей воле пойдёшь.

Тень исчезла так же внезапно, как появилась. Дальше Яна видела всё как в кошмаре: Мадина и Юра не успели далеко отойти, но уже переступили ту невидимую границу, где Ёрт обретала силы. Сначала Мадина замерла, потом расставила руки в стороны, как трёхмерная моделька на экране у цифрового художника. А затем исчезла.

– Юра! – крикнула Яна, но мальчик то ли не услышал, то ли был слишком напуган. Он замер, руки неестественно изогнулись. Ёрт, схватив Юру за шкирку, как котёнка, исчезла из Срединного мира.

Нёраяна упала на колени. Ужас пересиливал холод. Они же там погибнут. Но почему Ёрт не забрала её? Почему ей нужно, чтобы Нёраяна сама пришла в Охон-Гор? Да и как ей это сделать? Между мирами может путешествовать только шаман.

И тогда Яна побежала.

Она бежала вверх по холму, утопая ногами в осенней грязи. Дождь хлестал по лицу, а ноги сводило от холода. Она должна выручить друзей. Если для этого нужно согласиться на сомнительные перспективы стать шаманом, то так тому и быть.

Изба шамана встретила Яну темнотой и холодом. Вход во двор утопал в грязи. На двери висел тяжёлый амбарный замок. Казалось, что дом покинули не час назад, а в прошлом десятилетии.

– Дядя Улгэн! – крикнула Нёраяна. – Дядя Улгэн, ты тут?

Ответом была тишина, только тяжёлые капли стучали по покатой крыше. Девочка подпрыгнула и уцепилась пальцами за край забора. Руки соскользнули с мокрой древесины, и Яна упала в лужу.

Его нет. Он ушёл, навсегда покинув Темногорск. И что ей делать? Надо спасать Юру и Мадину. Сама она не справится. Без шаманского бубна, без маломальского умения камлать ей никак не попасть в Охон-Гор.

Девочка поднялась на ноги, и грязь захлюпала в ботинках. Со злостью девочка подпрыгнула ещё раз. На этот раз она зацепилась за перекладину на обратной стороне. Подтянулась. Но, когда Яна уже была готова перелезть через забор, сильная рука схватила девочку за шкирку и стащила на землю.

– Пошли домой! – рявкнул Алтан.

– Пап, пусти! – Она вырывалась, как схваченная за шкирку кошка. – Пусти!

Алтан попытался удержать её второй рукой, но Яна вцепилась в его ладонь зубами, и тот, выругавшись, ослабил хватку.

– Я должна им помочь! Пусти! Ты ничего не понимаешь! – Яна оттолкнула отца. Она ожидала в ответ ещё большей злости, большей ярости. Но вместо этого на лицо отца набежала грусть. А такой боли в глазах девочка не видела с самого детства, с тех пор, как пропала мать.

Со стороны тайги подул сильный ветер. Яна съёжилась от холода.

– Да, – тихо сказал Алтан, – да, ты права. Я ничего не понимаю. – Он провёл рукой по чёрным мокрым волосам. Нёраяна вдруг осознала, насколько её отец молод. «Ему же всего тридцать один будет. Брат Мадины и то старше!» Это откровение поразило сильнее, чем существование буусу, шаманов и драконообразной Ёрт.

– Ян, когда твоя мама пропала, к нам постоянно приходили из опеки. Уговаривали отказ написать. Говорили, что я не справлюсь. Что тебе будет лучше, безопаснее где угодно, только не со мной.

– Пап…

– Знаешь, они были правы. Я не справился.

Нёраяна наклонила голову и вспомнила, как отец отводил её к друзьям, а сам уходил на поиски. Как каждый раз возвращался ни с чем. Как на кухне много лет подряд лежали одинаковые оранжевые листовки «Пропал человек» с фотографией девушки в эянкийском национальном костюме. Вспомнила долгие допросы у школьного психолога и классного руководителя. Как каждая двойка и каждое лёгкое отклонение от нормального поведения становились поводом для проверок. Вспомнила, как в детстве приходила к отцу спать, жалуясь на кошмары. А он относил её в кровать, сам садился на пол и читал сказки на эянкийском. Не по книге, наизусть. О шаманах, вооружённых мечом и бубном. О злых духах буусу. О богах, что живут под порогом. О том, почему нельзя кидать мусор в огонь и почему железная рысь любит поживиться добычей в Срединном мире.

Алтан старался. Работал. Доучивался. Доказывал целому миру, что он, мальчишка из интерната для детей коренных народов Севера, может в одиночку воспитать дочь. А Яна меньше чем за четыре месяца разрушила всё, что он делал двенадцать лет.

– Поехали домой, – сказал Алтан. Яна понуро поплелась за ним. Когда отец положил руки на рулевое колесо, она увидела след от укуса.

– Больно?

Алтан ничего не ответил. Темногорск уже накрыла ночь, и только редкие уличные фонари освещали дорогу.

Девочка взглянула на часы. Половина двенадцатого. Хотя, когда она покидала дом Улгэна с друзьями, едва ли было семь. Почему-то скачок во времени Нёраяну не удивил.

Неудивительно, что отец отправился её искать, подумала она.

Остаток пути они проделали в молчании. Яна первая поднялась к квартире и ждала, пока отец найдёт ключи в карманах и откроет дверь. Дом встретил холодом – на кухне была распахнута форточка.

– Ты есть хочешь? – тихо спросила Яна. Алтан отрицательно мотнул головой.

Злость, обиду и, что самое страшное, разочарование девочка ощущала почти физически. Нёраяне больше всего на свете хотелось, чтобы отец улыбнулся, потрепал её по голове и сказал: «Э, нолээм», что значит «ничего страшного».

Яна закрылась в своей комнате и упала на кровать.

А как же Юра и Мадина? Что будет с ними? Это у неё, Нёраяны, шаманский дар. Она может, если захочет, научиться различать жителей иных миров, прогонять одних, лечить других, договариваться с третьими. Это у неё шаманский бубен, у неё дар путешествовать сквозь туманную завесу. А у Юры и Мадины такого нет.

Вот если бы Улгэн был ещё в городе. Старому шаману ничего не стоило бы начать камлание, приоткрыть завесу и отправиться по следам ребят. Он бы их вернул. Он бы их спас!

Нёраяна услышала, как отец включил микроволновку. Как громко захлопнул форточку, а потом ушёл к себе. Девочка лежала на спине, глядя в потолок, и постепенно провалилась в сон.

– Яна! Яна, зараза, открой!

Нёраяна приподнялась на кровати и некоторое время не могла понять, что происходит. Часы показывали без двадцати час.

– Нёраяна!

С обратной стороны окна, на карнизе, сидел Ваня-Душегуб. Из-за дождя шерсть прилипла к телу, и манул казался гораздо меньше, чем в сухом состоянии.

Яна открыла окно, и манул спрыгнул на ковёр, отряхиваясь от влаги.

– Надо спешить!

– Куда?

– Куда-куда, в Охон-Гор, конечно!

– Я… Я не могу…

Манул уже сидел на подоконнике.

– С чего это вдруг? – Ваня оскалил зубы.

– Я же не шаманка, я сама не смогу.

– Сможешь. Бубен твой в погребе. Его Улгэн для Сод делал, но она себе потом другой раздобыла, уж не знаю где. Времени мало.

Нёраяна села на кровати. В квартире стояла тишина. Отец уже уснул.

– Я не могу. У нас и так проблемы. Из-за меня.

– А так проблемы будут у твоих друзей! Ты шаманка или что?

– Да не шаманка я! – разозлилась Нёраяна. – Меня вообще не спрашивали! Я просто родилась такой! Я, может, не хочу по тайге скакать и с буусу бороться?! Догони Улгэна, скажи ему, чтобы ребят вытащил!

Манул выпустил когти и зашипел.

– Нашла время для экзистенциального кризиса! Вернёшься, тогда и будешь страдать. Думаешь, мне тут у вас нравится? – Он задумчиво продолжил: – Улгэн не пойдёт за Ёрт, он, наоборот, от неё подальше держится. И обратно не собирается, уж поверь!

Яна сжала кулаки. Она не может так поступить с отцом. Не может убежать. Она не выдержит, если тот опять будет смотреть с такой болью и разочарованием. Алтан же ничего не знает. А если бы и знал? Смотрел бы спокойно, как из его дочери делают шамана? Для него это давно забытое детство: чум, тайга, олени, мифы о Ханке-Гор. Да ещё и лишнее напоминание о пропавшей жене.

Но как Нёраяна сможет жить с мыслью, что предала друзей? Как сможет смотреть на саму себя в зеркале, памятуя собственное предательство?

– Мы сможем вернуться до утра? – спросила девочка.

– А я откуда знаю? – Манул навострил уши.

Яна как можно тише надела чистые джинсы. Потом натянула водолазку, а поверх неё толстовку с капюшоном. Покопалась в коробке с тёплой одеждой и вытащила ботинки для поздней осени. «Хотя бы ноги больше не промокнут», – подумала девочка. Тёплая куртка покоилась на антресоли у входа на кухню, но девочка не рискнула шуметь и решила, что обойдётся ветровкой, несмотря на заморозки. Посмотрела на смартфон и, выключив его, спрятала в ящик стола. Вышла в коридор. Тихонько, чтобы не разбудить отца, подошла к двери, подвинула щеколду.

Казалось, что дверь открывалась целую вечность. Манул проскользнул в подъезд. Нёраяна бросила взгляд на комнату отца. А что будет, если она не вернётся утром?

Что, если не вернётся никогда?

– Прости меня, пожалуйста, – прошептала она и закрыла дверь с обратной стороны.

Глава 12

Под ногами хрустела замёрзшая грязь, а с неба падали колючие, мелкие капли. Кажется, вот-вот должен был пойти снег. Манул бежал впереди, и Нёраяна едва за ним поспевала. Хотя, даже если бы Ваня пропал из виду, девочка бы не потерялась. Они шли к избе Улгэна.

Внезапно манул остановился.

– Что такое? Ёрт? – обеспокоенно спросила Нёраяна.

Чёрной фигуры нигде не было.

– Хуже. У меня лапки замёрзли.

– И что делать?

Манул встал на четвереньки и сделал максимально грустные глаза.

– Ты человек, у тебя куртка тёплая и ботинки с подошвами. А я котик.

– Ты манул.

– Всё равно котик.

Нёраяна подняла манула с земли и, расстегнув куртку, позволила тому уцепиться лапами вокруг шеи.

Они уже почти вышли из частного сектора, когда в одном из домов загорелся свет и над тёмной улочкой раздался старческий голос:

– Юра! Юра, это ты?

Заскрипела калитка, и подслеповатая пенсионерка, баба Тамара, высунулась наружу. Яна замерла. Теперь единственный выход из лабиринта дорожек лежал прямо перед носом Юриной бабушки.

А потом пенсионерка повернула голову и уставилась на Нёраяну.

– Яна? Яна, два часа ночи, что ты тут одна делаешь?! – Она вышла со двора и вцепилась девочке в руку. – Ты с ума сошла?! А Юра… С Юрой что случилось? Почему он не вернулся? Господи, ты же замёрзла совсем! Быстро в дом, я сейчас твоему отцу буду звонить, ишь чего вздумала, одна ходить в такое время!

Прямоугольные резные окна источали тепло и уют. Яна бы отдала всё, чтобы действительно последовать за старушкой внутрь.

– Яна, у нас мало время. Не сделаем сейчас – не сделаем никогда! Никто их не спасёт! – шепнул манул.

У Нёраяны защемило сердце. Бабушка Тамара всегда относилась к ней хорошо. С первого дня, хотя имела полное право настороженно смотреть на иногороднюю девчонку, с которой подружился её внук. Но все эти месяцы Яна знала, что всегда будет желанным гостем в этой избе, равно как и в доме у Мадины.

Нёраяна резко выдернула руку, да так, что старушка едва не упала.

– Простите, я не могу! – И Нёраяна бросилась бежать.

Времени мало. Старушка сейчас позвонит отцу. Тому понадобится минут десять, чтобы добраться до дома бабы Тамары, ну а дальше Алтан догадается, где искать дочь. Он поймёт, что она будет в избе Улгэна.

Ноги горели, как на утреннем уроке физкультуры. Горло жгло, а в боку кололо. Почувствовав одышку, Ваня спрыгнул на землю и, лишившись груза на груди, девочка ощутила лёгкость. Ноги вязли в грязи, вода попадала в полуботинки, а пальцы скрючились от холода.

Двери в избу Улгэна были открыты настежь. Сорвавшаяся с петель входная дверь теперь сиротливо мокла в грязной воде. Нёраяна щелкнула выключателем, но электричества не было.

Половицы заскрипели под ногами. Яна сдёрнула капюшон и почувствовала, как вода стекает с промокших от дождя кос. Девочка пожалела, что не взяла телефон с фонариком: темнота в избе была почти материальной.

– Открывай! – указал Ваня.

– Я ничего не вижу!

Манул выругался под нос, потом подпрыгнул. С полок с грохотом упали рамки со старыми фотографиями.

– Ну где же, где оно?! А, вот! А нет, не пойдёт.

Наконец, манул спрыгнул на пол и ткнулся носом в ногу Яны. В зубах Ваня сжимал маленький фонарик. Луч света прорезал темноту. Нёраяна встала на колени и потянула на себя тяжёлую металлическую петлю. Манул тут же скрылся в погребе, и Яна услышала тяжёлый шлепок.

– О нет! – закричал Ваня слишком дурным даже по своим меркам голосом.

– Что там?!

– Грязно!

– Хватит пугать, – разозлилась Нёраяна, – ты что-то видишь?

– Вижу, что Улгэн основательно подготовился к зимовке.

– Ваня!

– Да тут бубен твой, тут. Полезай, сам не достану. Сама понимаешь, ведь у меня… – Он сделал многозначительную паузу: – Лапки!

Нёраяна зафиксировала дверь и, вцепившись пальцами в деревянную лестницу, стала спускаться вниз. Кожа тут же оцарапалась о неровную поверхность, а остатки белой краски остались под ногтями.

Девочка спрыгнула на пол и посветила вокруг фонарём: всё пространство погреба было уставлено банками с соленьями.

Бубен, маленький по сравнению с тем, каким обладал Улгэн, сиротливо лежал в углу. Колотушка покоилась на полке. На деревянный каркас была натянута оленья шкура, а на самом бубне изображалось мировое древо, над которым, расправив крылья, реял Катух.

– Вань, а как мама им пользовалась?

– Понятия не имею.

Нёраяна встала на колени и осторожно взяла бубен. Ей показалось, что он вот-вот рассыплется, как трухлявая книжка, но годы и сырость сделали каркас только крепче. Девочка вгляделась в мировое древо. Сначала ей показалось, что рисунок просто неумело нанесён краской. Но чем дольше она смотрела, тем отчётливее понимала, что изображение – такая же часть оленьей шкуры, как и шерстинки, и пятна. Рисунок проступал на поверхности, как пятна на кошачьей спине.

Девочка аккуратно провела по бубну рукой.

– Это твой меч, твой корабль, твой ключ, – прошипел Ваня. – Он должен стать твоим сердцем, а колотушка – рукой. Начинай!

Яна потянулась за колотушкой. Но здесь, в тёмном подвале, камлать казалось преступлением.

– Не здесь, – строго сказала она.

– Да что же вы такие все ранимые! Неважно, как выглядит место в вашем мире!

Яна осмотрела бубен и обнаружила, что к нему прикреплён ремень. Накинув его через плечо, девочка взобралась по ступеням наверх.

Она села на пол в центре комнаты. Пальцы сводило от холода. Нёраяна занесла колотушку и попыталась найти внутри себя слова.

– Я начинаю, я заканчиваю, во мне тысяча ртов и тысяча голосов…

Между каждым ударом колотушкой проходила вечность. Удары капель о крышу доносились, будто из тоннеля. А манул медленно ходил по комнате, как в замедленной съёмке.

Пол и потолок поменялись местами. Изба начала растворяться, словно была сделана из бумаги, а затем помещена в воду. Слова на древнем языке вырывались из горла Нёраяны против её воли.

И вдруг Яна увидела себя со стороны. Девочка в мокрой одежде с сиротливыми неряшливыми косичками сидела на коленях рядом с открытым погребом. Бубен покоился на коленях, а рука продолжала орудовать колотушкой, несмотря на холод и боль в пальцах.

Нёраяну охватила паника. Девочка попыталась вернуться в свою физическую оболочку, но бестелесное сознание отшвырнуло в сторону.

– Я начинаю, я заканчиваю, я говорю и я молчу, я пою… Дархан-Мас, где поют песни…

Голос казался чужим, словно записанным на пожёванную плёнку. А потом мир загорелся огнём, конечности охватило пламя. Чёрные духи разрывали душу Нёраяны на мелкие части, и Яна одновременно была нигде и везде.

– Я начинаю, я заканчиваю, я говорю, я молчу…

Из темноты к Нёраяне потянулась тысяча пар рук. Каждое прикосновение вызывало боль. Яна хотела кричать, но у неё больше не было тела – она стала бесплотным духом.

– Иди сюда!

– Я пожру тебя!

– Нет, это я пожру её!

– Маленькая, слабая!

– Бестолковая!

Яна вырывалась, но руки рвали душу на части, пока не осталось ничего, кроме боли и ужаса.

– Хуже! Хуже смерти!

– Кровь! Кость! Боль!

Голоса доносились со всех сторон, и Яна чувствовала, как растворяется в невидимом чёрном пламени.

Вот и всё. Она так и погибнет здесь. Не спасёт друзей, не станет шаманкой. Никогда больше не пойдёт в школу, не заведёт друзей. Больше ничего не будет, только вечное ничто.

– Борись! Борись!

Яна не поняла, откуда доносились голоса и почему звучали по-другому. Но, прислушавшись, осознала: это эянкийский. Но не тот, изуродованный, изменённый, на котором общались оставшиеся двести носителей. А подлинный, древний, что звучал в Ханке-Гор.

Сотни рук потянулись к Яне. Человеческих рук, а не лап чудовищ. Старые, молодые, женские, мужские. Едва различимые во тьме фигуры пахли таёжными травами, оленьим стойбищем и паром от еды в котле.

Они пахли домом.

Яна представила, как выглядит со стороны. Лишь маленький сгусток тусклого пламени, вот-вот готовый погаснуть.

Поколения эянкийских шаманов окружили девочку, протягивая руки из небытия.

– Одна из нас! Одна из нас!

– Верни то, что положено!

– Приведи нас домой!

Небеса разверзлись, и звёзды упали потоком метеоров.

– Верни нас домой!

Мир вновь раскололся, и Яна увидела, как снуют потомки изгнанных эянкийцев. Вечные чужаки, изгнанники. На земле им хотя бы удалось сохранить себя, затерявшись на просторах огромной страны – пронести через века и язык, и культуру, и веру, и даже воспоминания. Другим повезло куда меньше.

– Найди их! Верни их!

– Но сначала собери себя!

Внезапно голоса разом умолкли. Нёраяна оказалась в полной тишине. Насколько хватало глаз (да и были ли у неё теперь глаза?), всё было завалено пушистым снегом. Небо обрело сиреневый оттенок, и на землю падали огромные пушистые снежинки. Когда они касались сугробов, то издавали гулкий стук.

Позади высился бескрайний лес. На первый взгляд он казался тайгой – такой же, что окружала Темногорск. Но только на первый. Кора деревьев была живой, она ползала, двигалась по стволу, сокращаясь, будто дождевые черви. Оранжевые, синие, коричневые, серебряные и даже тех цветов, каким Нёраяна не знала названия ни на русском, ни на эянкийском. Ветви шевелились, словно были насекомыми, мимикрирующими под ветви.

С грохотом одна из ветвей отвалилась и упала в сугроб. К ней на пёстрые ленты была привязана нога в джинсовой штанине. На ботинке всё ещё блестела грязь, а к подошве приклеился автобусный билет.

Яна мысленно потянулась к конечности, и нога вернулась на место. Девочка, всё ещё по большей части бестелесная, почувствовала под собой опору.

Вторая нога нашлась в зарослях фиолетовых, похожих на бруснику, ягод. Руки лежали в догорающем костре. Нёраяна ожидала боли от ожогов, но о пламени напоминала лишь сажа под ногтями.

Сложнее всего оказалось собрать рассыпанные зубы. Они то и дело проскальзывали между грязными пальцами и терялись в снегу.

Собрав себя, будто распиленную на части куклу, Яна провела пальцами по торсу, ожидая наткнуться на швы, но о разделении ничего не напоминало. Только в горле першило, будто девочка наелась древесной коры.

– А второй глаз где? – раздался знакомый голос.

Яна задрала голову и увидела Ваню. Сначала ей показалось, что манул сидит на ветке, но тот вдруг соскользнул вниз и пошёл по воздуху, как по ступенькам. Шерсть топорщилась во все стороны, а вибриссы нервно шевелились.

– Второго глаза, говорю, нет. Давай, поторопись, а то наших там съедят, даже костей не останется.

Нёраяна коснулась правой стороны лица – там, где должна была быть глазница, зияла пустота.

– Время, время, Нёраяна!

Девочка принялась шарить руками по снегу. Тот не колол пальцы и не таял от прикосновений, и Нёраяна на мгновение испугалась, что так и осталась бестелесной. Но вот в белизне сверкнул хрусталик, и глаз вернулся на своё законное место.

И всё же что-то было не так. Внутри Нёраяна ощущала болезненную пустоту – ещё более подавляющую, чем та, которую она чувствовала, оставшись без физической оболочки. Чего-то не хватало, чего-то важного…

– Ваня! – крикнула она. – Что я забыла?

Манул зашипел и спрятался за ногой Яны. Нёраяна вздрогнула, увидев, что напугало кота.

Примерно в трёх метрах стояла она сама. Точнее, её двойник. Вторая Нёраяна была одета в шаманское платье, с пояса свисали обереги. Руки она сложила на груди, а на лице белел уродливый шрам, словно от удара ножом.

– Кто ты? – крикнула девочка, и двойник криво усмехнулся.

Из-за спины двойника выглянула девочка лет четырёх в длинной белой майке. Волосы растрёпаны, взгляд заспанный. Двойник погладила девочку по волосам и скользнула глазами мимо Нёраяны. На кого-то, кто стоял позади.

Это был юноша лет шестнадцати в одежде оленевода. Его глаза закрывали вырезанные из кости очки с тонкими прорезями. Раздался старческий хохот, и Нёраяна увидела сидящую на снегу древнюю старуху с короткими седыми волосами.

– Кто вы такие?

– А ты не знаешь? Не знаешь? Не знаешь? – хором ответили люди.

Малютка в белой ночнушке сделала шаг вперёд и провалилась по пояс в снег. Кажется, её это вовсе не взволновало, и она стала пробираться дальше, неловко помогая себе руками. У малышки не было половины зубов, и Нёраяна вдруг ощутила резь в деснах.

– Меня зовут Хонначан, – сказала малышка, и тут же исчезла в сугробе.

Нёраяна успела схватить Хонначан за руку и вытянуть её до того, как та могла задохнуться. Девочка засмеялась, выплёвывая снег. А потом обвила ручки вокруг шеи Яны и исчезла.

По телу разлилось тепло.

Яна обернулась к старухе. Та подпёрла рукой челюсть и хитро уставилась на шаманку. Нёраяна встала перед женщиной на колени и взяла за запястья.

– Меня звать Нагуя, – прошелестела старуха и растворилась, как туман.

Юноша приблизился, сняв очки. Глаза у него были голубые. «У эянкийцев таких не бывает», – подумала Яна, обняв его. Головой она едва доходила парню до плеча.

– Я Чагандар, в тебе моя кровь.

Он прижал подбородок к её макушке и тоже исчез, заполняя гнетущую пустоту в сердце.

Остался двойник в шаманском платье, но стоило Яне приблизиться, как та выхватила невесть откуда взявшуюся колотушку и ударила Нёраяну по лицу. Из ветвей невообразимых деревьев зашипел Ваня.

Двойник бросился бежать.

– Стой! – крикнула Нёраяна, срываясь с места.

Яна сшибла двойника с ног и уронила в снег. Но стоило занести руку для удара, как та засмеялась. Смех был зловещий, недобрый.

– Пожалеешь! Пожалеешь! – закричала последняя душа. – Оно не надо тебе! Не надо!

– Назовись, – приказала Нёраяна.

– Я твоя злость, твоя ненависть, я то, что сделает тебя такой же, как Ёрт! – Двойник хохотал, всё глубже проваливаясь в снег. – Я – Алшап, ядовитый язык.

Алшап исчезла. Все четыре души Нёраяны Тайаховой заняли свои места. Сознание тоже стало цельным, как и тело.

Нёраяна подняла взгляд и увидела в ветвях развесистого дерева бубен и колотушку. Такие же, какие лежали в погребе, но будто очищенные от грязи, пыли и долгих лет сожалений.

– Ну, чего стоишь, бери! – крикнула Нагуя. – Объедини бубен с его душой!

– Не бойся, мы с тобой, – добавил Чагандар.

Яна прикоснулась к бубну, и в это же мгновение одежда – джинсы и клетчатая рубашка – стала шаманским платьем с тесным поясом и бахромой. На груди золотом засверкало изображение мирового древа, а на спине чёрным углём проступил образ птицы Катух.

По щекам Яны покатились слёзы, но она так и не поняла, что оплакивает. Свою прежнюю жизнь? Или же каждая душа оплакивала что-то своё?

Манул запрыгнул на плечи Нёраяне.

– Ну что, шаманка Нёраяна, вперёд?

Яна по привычке хотела спросить, а куда идти, но ответ пришёл в голову раньше, чем мысли оформились в слова.

Нёраяна занесла бубен над головой и три раза ударила колотушкой. Под ногами разверзлась дыра.

Внизу лежал Охон-Гор.

Глава 13

Юра поправил слуховой аппарат. Тот барахлил, заставляя мальчика морщиться от неприятных и резких звуков. «Я в Нижнем мире, – подумал он. – Это не сон и не галлюцинация».

– Мадина! – позвал он. – Мадин, ты тут?

Голос эхом разнёсся по камере. Помещение было странным, словно вытесанным из цельного белого камня. Совершенно ровная поверхность, ни щелей, ни окон. Что было ещё хуже, кажется, каждый сантиметр был источником света, достаточно яркого, чтобы резать глаза.

Юра отряхнул джинсы. Слуховой аппарат издал отвратительный высокий звук, и Юра прижал ладонь к уху. Внезапно в стене появилась ромбовидная дыра, и через неё в камеру зашёл зеленокожий буусу. Мальчик инстинктивно попятился.

Существо внушало чистый ужас. Единственный глаз чудовища располагался в центре лба, как у циклопа. Лысую голову венчали развесистые оленьи рога. Две пары рук заканчивались острыми когтями. В верхней правой конечности он нёс Мадину. Её красный платок съехал, и тёмные волосы закрывали лицо. Юбку покрывали грязевые разводы, одного ботинка не хватало.

Буусу бесцеремонно бросил девочку на пол. Мадина тут же подползла к противоположной стене и испуганно вжалась в угол. Обитатель Нижнего мира оскалил клыки, цокнул языком и покинул камеру. Дверь исчезла, будто её и не было.

– Эй, ты в порядке? – Юра склонился над подругой. Девочка прижала колени к груди, пряча босую ногу под юбку.

– А ты? – Голос прозвучал на удивление спокойно.

– Так, прекрати! – Он легонько ткнул её под локтем, заметив, что Мадина начала грызть ноготь на большом пальце. – Зараза какая-нибудь попадёт. Нёраяна что-нибудь придумает. – Юра почесал затылок, стараясь не касаться слухового аппарата. – Главное продержаться.

Мадина зло всхлипнула и замотала головой.

– Не будет она нас вытаскивать. Забудь.

– Что? Почему? – опешил Юра.

– Потому что ей это не нужно! – крикнула девочка, вскакивая на ноги. – Ей это всё не нужно, слышишь?! Шаманкой она быть не хочет, а если она чего-то не хочет, то пусть хоть вся тайга синим пламенем горит! Да и к тому же, – Мадина отвернулась к стене, – на месте Яны я бы сюда не сунулась.

В струящихся по плечам Мадины густых чёрных волосах была какая-то сказочность, будто перед Юра стояла не одноклассница, а принцесса из турецкого сериала, которые постоянно смотрела бабушка.

– Отвернись! – шикнула Мадина. Юра повернулся к ней спиной. – Я булавку потеряла. – Придерживая край платка, девочка принялась рыскать по полу.

– А почему ты не можешь без платка ходить? – спросил Юра. – Тебе родители не разрешают?

– А ты бы мог голый ходить, даже если бы разрешили? – ответила Мадина вопросом на вопрос.

– Но это же не то же самое, – опешил он.

– Для меня то же самое. – Мадина встала, давая понять, что больше на эту тему говорить не собирается. – Как думаешь, где мы? Что мы тут делаем?

– Сидим за решёткой.

– А зачем?

Юра пожал плечами.

– Это у них спросить надо зачем.

– Ёрт было проще нас убить, – назидательно сказала Мадина. – Кто мы с тобой? Ни ты, ни я интереса не представляем. Мы никто. А вот Яна, – скривилась она, – нужна. Только мадам «я не хочу быть шаманкой» не придёт. Либо она нас бросила, либо поняла, что это ловушка. Надо самим выбираться. Где же булавка…

Юра подумал о своей бабушке. Её опека и вечные попытки то накормить, то залечить насмерть всегда раздражали, но сейчас мысль, что его бабушка одна в доме и понятия не имеет, что случилось с единственным внуком, причиняла почти физическую боль. Ведь она же даже не узнает, что с ним случилось. И станет одной из тех одиноких пожилых женщин, что годами клеят на стены объявления о пропаже.

– Когда я заблудилась в тайге, то тоже думала, что никогда не выберусь. Бродила между деревьев, звала на помощь, но никто не слышал.

Юра знал Мадину давно, но до этого лета никогда с ней так близко не общался. И даже когда в их жизнях появилась Нёраяна, девочка ни разу не рассказывала о событиях шестилетней давности.

Самому Юре тогда было почти семь, и он помнил, как бабушка причитала, что взрослые не уследили за ребёнком, и вообще таких, как Ахмедовы, надо родительских прав лишать. В дом приходили волонтёры в оранжевых жилетках и спрашивали, не видели ли они маленькую девочку в платке и в юбке. Стоял уже поздний октябрь, а вместе с ранней осенней ночью в их края приходила минусовая температура. Лужи на глазах покрывались коркой льда, а моросящий дождь сменялся первым снегом.

А ночью, когда скелеты деревьев царапали небо, а из-за тумана не было видно дальше своей руки, к поисковикам вышел городской сумасшедший. Тот самый, которого одни называли шаманом, а другие опасным психом и бывшим уголовником. Улгэн передал спящую Мадину старшему брату, Имрану, а сам, отмахнувшись от благодарностей в стиле «ты теперь нам брат, друг, сын, дядя, и вообще вся республика перед тобой в долгу», исчез.

– Как ты вообще там оказалась?

– Не помню. Помню, что сидела в комнате, играла с двоюродной сестрой – тётка из Якутска остановилась проездом, ехала домой, на свадьбу младшего брата. И вот уже сижу в лесу, как была, в домашней одежде. И холодно, страшно – жуть. Я встала, начала звать на помощь. И увидела между деревьев синий огонёк. Как будто гигантскую газовую конфорку включили. Я подошла. Вокруг костра сидели три буусу.

– Как они тебя не убили-то?

– Один был весь чёрный. Две лапы как у ящерицы, рога, три глаза, змеиный язык. А рядом с ним другой – покрытый шерстью, с отростками вместо рта, три ноги, три руки. Третий как будто обрезанный пополам, только половина тела, одна рука, одна нога, и внутренности видно. Я так замёрзла и испугалась, что даже сдвинуться не могла. А тот, что покрыт шерстью, меня на руки взял и поднёс к огню. Вот так и я сидела с ними. Буусу меня супом кормили, который на костре готовили. Что-то рассказывали, но я языка не понимала. А потом тот, что с одной рукой, встал, посадил меня на плечо и понёс к городу.

– А Улгэн? Это же он тебя нашёл!

Мадина помолчала.

– Нет. Он напал на того буусу. Вытащил из-за пояса нож, прозрачный, как стекло, и вонзил тому в глаз. А меня будто… заговорил. Начал шептать, что я должна всё забыть. И я правда забыла.

– То есть буусу тебя не хотели съесть? А, наоборот, спасли?

– Да.

– А Улгэн убил одного из них? Но его можно понять, он же подумал, что они тебя украли! И как так вышло, что ты ничего не помнила?

– Я начала вспоминать, только когда Яна приехала. Ровно в этот день я вспомнила, что это Улгэн меня нашёл, поэтому и пошла к избе. Но ни огня, ни буусу – ничего не помнила. А его вспомнила. Тогда, шесть лет назад, когда он вонзил нож в моего спасителя, я заплакала, а он посмотрел мне в глаза и сказал: «Буусу должны оставаться злом».

– Но ведь буусу заманили тебя в тайгу!

– Не уверена. Когда я подошла к костру, они удивились не меньше моего…

Глаз пронзила резкая боль. Юра прижал ладонь к правой стороне лица. Когда боль отступила и он отдёрнул руку, то в ужасе понял, что почти ничего не видит. Нет, только не это. Только не слепота. Слабослышащим он был всю жизнь и с трудом себе представлял, каково обходиться без слухового аппарата. Но видел Юра всегда хорошо. Мог разглядеть вывески на другом конце улицы, читать мелкий шрифт на доске. Что, если теперь придётся носить очки? А если это какое-то заболевание, которое превратит мир в расплывчатую серую картинку, лишённую не только цвета, но и звука?

Комната наполнилась всполохами, как будто воздух разрывали маленькие молнии. Он прижал ладони к глазам, но боль не утихала.

В ногу что-то вонзилось. Всполохи исчезли. Даже белый свет перестал быть таким резким. Юра присел на корточки.

– Мадин, я нашёл! – Он хотел поднять булавку с пола, но та застряла, словно зацепившись за невидимый кусок поролона. Юра осторожно поддел находку пальцем.

Вокруг булавки образовалась дырка в пространстве, из которой лился мягкий красный свет. Осторожно взяв одной рукой находку, мальчик сунул палец в дыру.

– Как ты это сделал?! – опешила Мадина.

Юра подцепил воздух пальцем. Потянув на себя, расширил отверстие, так, чтобы туда можно было пролезть. Свет стал чуть глуше, как бывает, когда глаза привыкают к солнцу после долгого сидения в темноте. Собрался с духом и засунул руку по локоть. Пальцы упёрлись во что-то твёрдое.

– Твоя рука! Она же исчезла!

– Ага, – пробормотал Юра, нащупывая край прохода. Поднял ногу, почувствовал твёрдый невидимый бортик и с силой надавил на него. Булавка упала на пол, и Мадина наконец-то закрепила непослушный платок на волосах.

– Пошли!

– Куда?

– На свободу!

Глава 14

Прикосновения к разрывам в пространстве обжигали пальцы, словно Юра раз за разом снимал голой рукой острую корку с сугроба. Каждый раз мальчику казалось, что он вот-вот увидит кровь на коже, но на подушечках не появлялось даже покраснения – зато каждый переход был всё более болезненным.

– Слушай, мы ходим кругами, – покачала головой Мадина.

Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась долина ядовитого фиолетового цвета. В серебряном небе сияли два жестоких красных солнца. Под ногами хрустела грязь, а в воздухе витал сладковатый запах гниения.

Хуже была потеря счёта времени. Сколько они провели в Охон-Гор? Час? День? Ужас-но хотелось есть, но больше всего мучила жажда. Один раз им попался ручей, но прозрачная жидкость была не водой, а каким-то вязким веществом, оставившим на одежде маслянистые пятна.

А ещё в долине никого не было. Где те жуткие монстры, буусу? Где охранник, заперший друзей в камеру? Почему не идёт по следу? И где Ёрт?

Или же Охон-Гор так же велик, как Срединный мир, и их с Мадиной закинуло на противоположный континент?

Юра сощурил глаза, выискивая искажение в воздухе. Чуть правее, на камне, покрытом синей плесенью, шевелился маленький вихрь размером с кулак. Мышечная память отозвалась резкой болью.

Мальчик прикоснулся к вихрю, и кожу закололо. Резко, словно пытаясь оторвать кусок осточертевшего плаката от стены, Юра открыл новый проход. Мадина опасливо посмотрела через плечо.

По ту сторону зияла чернота.

– Я туда не полезу, – сказала Мадина.

– А что, у нас варианты есть?

– Открой другой!

Юра попытался найти другой вихрь, но не сумел. Окно с чёрной пропастью закрылось. Юра в изнеможении опустился на пол.

– Мы никогда отсюда не выберемся, – сказал он.

– Я чую запах отчаяния, – раздался голос откуда-то сверху.

Юра задрал голову и увидел мордочку манула. Через секунду тот уже лежал в грязи, смешно прижимая лапы к телу.

– Ян, ну для первого раза неплохо. Только больше меня так не роняй!

Прежде чем Юра успел кого-либо разглядеть, Мадина с визгом бросилась к Нёраяне. Несмотря на то что пару секунд назад девочка умирала от усталости, сейчас она с лёгкостью оторвала шаманку от пола.

– Я так рада тебя видеть! Это во что ты вырядилась!

Юра встал на ноги и поправил громкость на слуховом аппарате. «Девчонкам надо на законодательном уровне запретить так визжать при встрече», – подумал мальчик.

– Я тоже рада вас видеть, – Нёраяна поправила лямку с шаманским бубном. Одета девочка была в длинное этническое платье с кушаком и бахромой.

– Как ты нас нашла? – удивился Юра.

Яна показала на бубен.

– Доверилась ему.

– Бубну?

– Ага.

Яна рассказала, что произошло после их пропажи. Как пыталась найти Улгэна, как сбежала посреди ночи из дома и как оказалась у ствола Дархан-Мас.

– Так ты что, получается, теперь шаманка? – недоверчиво спросил Юра.

– Выходит, что так, – Нёраяна вздохнула. – Когда выберемся, пойду к Улгэну, буду учиться.

Юра заворожённо смотрел на то, как Яна садится на колени, снимает с ремня бубен и начинает бить по его поверхности колотушкой. Звук, который издавал инструмент, гипнотизировал.

А потом Мадина завизжала.

Ёрт вышагивала через ядовитый туман, сжимая в руках чёрный меч. Её единственный глаз смотрел куда-то мимо, в пустоту, а хвост тащился по грязи. Нёраяна видела в жизни лишь одного буусу, но даже с таким опытом могла сказать, что охотница была тяжело больна.

– Так и думала, что ты придёшь. Благородная, как и твоя мамаша. Аж тошно. – Ёрт вытащила из-за пояса меч, словно сотканный из чёрного пламени. – Думала уже скормить этих двух алым-траве.

– Чего тебе от нас надо?! – крикнул Юра.

Ёрт наклонила голову и издала квакающий звук.

– А, привратник. Редкий дар для срединника. Но, отдам должное, не думала, что сможешь удрать. Стража мне всеми душами клялась, что они тебя сторожили, не смыкая глаз, и в толк не могут взять, куда ты пропал. Ну, с теми, кто плохо работу выполняет, у меня разговор короткий, – Ёрт зловеще провела когтем по лезвию.

– Ты чудовище! – крикнула Нёраяна.

– Да, чудовище. Такое же, как и ты.

– Я не такая!

– Да неужели? Кто лишил человека его единственной души? Кто ударил девчонку за неудачное бранное слово? Кто вечно всех оскорбляет, считает себя лучше других? Соткана из грехов, как паутина в углу избы. И мух в ней не меньше. Но твоей вины в этом нет. Все вы, эянкийцы, такие. Не только шаманы, вообще все. Вы врёте, воруете, убиваете, обманываете, порабощаете. – Она кивнула в сторону Вани. – Каково тебе обладать голосом? Знать, что такое свобода, но быть рабом, прислужником? Вечным слугой? Сначала у Содаяны, теперь у её дочери? Разве ты просил о человеческом разуме?

Ваня прижал уши, а Ёрт продолжала.

– Мадина спала спокойно, пока ты не объявилась. У Юры никогда бы не открылся дар привратника, а теперь твой друг обречён. Тяжело иметь глаза иного мира. Ты постепенно ослепнешь, и никакие врачи тебе не помогут. Однажды проснёшься и единственное, что будешь видеть во мраке, это маленькие завихрения там, где открываются коридоры в другие миры. Видишь, Нёраяна, тебе нет тринадцати, а уже есть, за что просить прощения. Что же будет дальше? Ты та, кто есть, и своё происхождение тебе не спрятать. Ты так же прольёшь кровь, как эянкийцы делали на протяжении веков.

– Чего ты от нас хочешь? – крикнула Нёраяна.

– Ах, ты хочешь переложить ответственность? От вас я ничего не хочу, а вот от тебя – от тебя мне кое-что нужно.

– Тогда отпусти их! Они ни в чём не виноваты! Пусть живут, как жили! Пусть у Юры глаза будут нормальные, а Мадина забудет, что случилось в тайге! Я никогда с ними больше не заговорю! Никогда больше к ним не подойду! А отца… Отца я уговорю уехать!

– Вот как! То есть ты готова на грустное одинокое существование? Без друзей, без людей, с кем ты могла бы поделиться своими бедами?

Ёрт воткнула меч лезвием в грязь и опёрлась о рукоятку. Юра коснулся руки Нёраяны.

– Я попробую в последний раз. – Он указывал куда-то в пустое пространство. – Там проход, но я не знаю, куда он ведёт.

– Мальчишка нашёл выход, не так ли?

– Не тронь их!

Ёрт захохотала:

– Ну-ну, я же не эянкийская шаманка, я не буду творить зло просто так.

Мадина потянула Нёраяну за руку, но Яна вырвалась.

– Идите. Я справлюсь.

Юра, прикусив губу, распорол воздух. Боль не давала сосредоточиться.

– Яна! – Мадина вцепилась в запястье подруги и потащила её к порталу.

– Прости меня, – Нёраяна изо всех сил толкнула Мадину. Девочка потеряла равновесие, схватилась за Юру, чтобы не упасть, и через мгновение они оба исчезли. Проход закрылся сам собой.

Нёраяна осталась одна.

– О, с какой бы радостью я убила тебя прямо сейчас! – продолжала Ёрт, бродя вокруг Яны, как кошка вокруг полёвки. – Пока ты ребёнок и не владеешь даже долей того, чем можешь. Пока ты не захотела вернуть, что тебе положено по какому-то праву.

– Так что тебе мешает? – прохрипела Яна. – Давай! Ты охотилась за мной все эти месяцы! Раз я стану такой сильной, то что тебе мешает?

– Ты? Сильная? Да неужели ты, малявка, подумала, что ты мне нужна сама по себе? Ты никто, ты ребёнок! Я бы переступила через тебя и даже не заметила! Но по мирам, к которым тянутся ветки Дархан-Мас, прячется человек, который на многое готов, лишь бы с тобой ничего не случилось. И стоит дать ей знать, что ты не дома, а у меня в лапах, как она тут же придёт. И сделает всё, что я потребую…

Ёрт покачнулась, будто получив тяжёлый удар в спину. Нёраяна прижала к груди бубен, не очень понимая, что ей делать.

– Будь ты проклят, Улгэн! – задыхаясь от боли, крикнула Ёрт.

Глава 15

Ёрт, зарычав раненым зверем, бросилась на Улгэна, но тот легко взмыл в воздух. Яна уже увидела достаточно странного за последнее время, но почему-то именно тот факт, что Улгэн мог летать, поразил её больше всего. Шаман держал в одной руке свой чёрный бубен, но вместо колотушки у него был костяной нож. Улгэн бил им по поверхности, будто желая разорвать, но вместо этого бубен издавал поющие звуки, похожие на варган.

Удар – и из земли выросли колючие растения. Они змеями вцепились в Ёрт и приковали буусу к поверхности. Ёрт разорвала их, но тогда в небе появился косяк птиц. Они как единое существо набросились на охотницу и принялись рвать чёрную чешую на руках.

– Ты! Не прощу! Не помилую! – закричала Ёрт, разрубая мечом птиц. Нёраяна на мгновение испугалась, что меч разрубит и Улгэна, но шаман резко опустился на землю, и лезвие только просвистело по ядовитому воздуху.

– Тебя ничему жизнь не учит, Ёрт! Ты монстр Нижнего мира, и там тебе место!

Ёрт закричала и снова бросилась с мечом, но Улгэн извернулся и вновь поднял бубен. Чёрное лезвие коснулось поверхности и тут же отлетело в сторону, не выдержав соприкосновения.

– Нет! – Ёрт бросилась к мечу, но тут же упала, как подкошенная. Улгэн возвышался над поверженной великаншей.

И тогда шаман поднял бубен над головой.

– Я начинаю, я заканчиваю. Во мне тысяча голосов и тысяча имён.

Напев Улгэна разносился по долине. Яна, не отрываясь, смотрела на лицо Ёрт. То исказилось сначала от боли, потом от ужаса. Она потянула руки к шаману, будто моля о пощаде.

А потом её тело охватило зелёное пламя, и Ёрт исчезла. Через мгновение растворился и чёрный меч.

Нёраяна встала на ноги.

– Она… погибла?

Улгэн кивнул.

– Она и так была при смерти, – сказал шаман. – Меч жрал её айт, как плесень хлеб.

Яна хотела спросить, как дядя её отыскал, но осеклась. Ответ она знала.

– Смотрю, забрала бубен? – спросил Улгэн.

– Да, он был в погребе. Это же мамин? И мама… Мама жива?

– Дай его мне.

Яна, не мешкая, выполнила приказ.

– Улгэн, прости меня, я буду учиться! Я просто испугалась, когда ты предложил!

Шаман придирчиво осматривал бубен.

– Я с ним аккуратно обращалась! – заверила Нёраяна. – Ты злишься? Когда Ёрт забрала ребят, я первым делом пошла к тебе! Но тебя не было! И я подумала, что смогу сама!

Волна стыда накатила на Яну. Ну конечно, Улгэн злится. Ёрт едва её не убила. Да и с чего она взяла, что справится?

Улгэн вдруг разломил бубен о колено. Древесина жалобно затрещала, а звук, с которым разорвалась кожа, напоминал плач.

– Дядя…

– Стоило догадаться, что у тебя сильный айт. Двенадцать лет, а сама посвятила себя в шаманки! И имея в помощниках кого? Говорящего кота! – Улгэн с презрением отбросил обломки бубна в сторону и навис над племянницей. – Ты же не хотела быть шаманкой, верно? Зачем тебе этот дар? Отдай его мне, а я помогу нашему народу!

Улгэн взмахнул костяным ножом, и чёрные колючие ветки впились в ноги Нёраяны.

– Загрызу! – зашипел Ваня и с визгом мартовского кота бросился на шамана. Улгэн схватил животное за лапу и отбросил манула в канаву.

Улгэн начал камлать, и Яна почувствовал невообразимую тоску, одиночество и горе. Она плакала, как никогда в жизни, вцепившись ногтями в руки. Все четыре души – Хонначан, Нагуя, Чагандар и Алшап – кричали от ужаса.

– Не беспокойся, все твои души будут в сохранности. Каждая в своём ларце. А ты вернёшься к обычной жизни. Может быть, даже сможешь объяснить, где ты была все эти месяцы.

Нёраяна с остервенением вырывалась, но чем больше пыталась, тем крепче путы её сковывали.

– Послушай, ребёнок, отнимать силы больно, но если не перестанешь сопротивляться, – он достал костяной нож, – я заберу их, что называется, из безжизненного тела, хотя это не мой метод. Даже Содаяну я не стал убивать. Сдержался. А зря…

Так же, как и в избе, казалось бы, вечность назад, Нёраяна увидела себя со стороны, съёжившейся на земле у ног Улгэна. А четыре души стояли позади неё. Улгэн отпрянул, вцепившись в собственный бубен.

– Я предок вас обоих, никогда наш род не совершал преступлений против своих!

Из горла девочки вырвался голос юноши, Чагандара, их общего с Улгэном предка. Секундного замешательства дяди Яне хватило, чтобы вернуться обратно. Ужас сменился яростью, и девочка сшибла шамана с ног. Души окружили Улгэна, и она заметила страх на его старческом лице.

– Я тот, кто начинает, тот, кто заканчивает, – забормотал Улгэн, словно разом потерял физические и моральные силы.

Яна отпихнула бубен в сторону и задала только один вопрос:

– За что?

Улгэн ничего не ответил. А затем, извернувшись, схватил бубен, ударил в него несколько раз ножом и исчез, оставив племянницу в одиночестве под жёстким светом двух солнц.

Нёраяна подбежала к канаве и достала из фиолетовой грязи Ваню. Прикосновение к жиже обожгло кислотой. Лапа манула была неестественно выгнута.

Душа-девочка, Хонначан, смотрела на кота из-за плеча Нёраяны. На глаза навернулись слёзы, когда на ум пришло детское воспоминание. Однажды Яна уронила игрушечного мишку, но не успела поднять: по нему проехала машина. Так он и лежал в луже, грязный и измятый. Совсем как Ваня.

Нёраяна бросила взгляд на обломки бубна. И как теперь вернуться? Она не привратник, как Юра. А сломанный инструмент теперь годится разве что для костра. Но вряд ли она найдёт, чем развести огонь.

Алшап, чьё лицо стало жёстким и как будто более взрослым, подпрыгнула и испарилась. Старуха Нагуя поковыляла прочь. Подле Нёраяны остались только Хонначан и Чагандар.

Яна в изнеможении легла на холодную землю. С неба падал синий снег, от которого пахло пеплом. Из-за слёз она почти ничего не видела, только чувствовала под пальцами мягкую грязную шерсть.

– Пойте вместе, поднимись выше, выше гор, к макушке Дархан-Мас, – зашептала Нёраяна слова, которые сами собой появились на языке. – Смотри днём, смотри ночью, в небо, озёра, в воду и на солнце. Точно смотрите, точно говорите.

– Залечи, срасти кость, сверни кровь, – подсказал Чагандар. Нёраяна пока так и не поняла, были ли души частью её собственного сознания или же мыслили сами по себе.

Внезапно манул дёрнулся, перевернулся на спину, а потом издал сиплый звук.

– Ваня! – Нёраяна прижала кота к себе.

– А! Какие же у тебя руки холодные! – запротестовал манул. – Лапу не трожь, больно же.

Ваня спрыгнул на землю и осмотрелся. Оба солнца на серебряном небе уже спускались к горизонту. С юга дул тяжёлый ветер с привкусом смолы.

– Слушай сюда, ребёнок-шаман. Вернуться в Срединный мир теоретически можно, но сложно. Для этого придётся лезть по коре Дархан-Мас. И не вздумай оглядываться, ты меня поняла?

– Как в сказке?

– Хуже! Это как в мифах народов мира. Другого шанса у тебя нет. Иначе тут и останешься. Как только оба солнца зайдут, буусу тебя почуют. А у них причин тебя любить нет.

Яна кивнула и посмотрела на четвёрку душ. Нагуя уже вернулась, таща за руку недовольную Алшап.

– А вы лучше не разбегайтесь, потом не найдёшь вас.

– Они могут уйти? – спросила Яна.

Все четверо молча виновато переглянулись.

– А то. Чуть что, сразу буусу в лапы. Потом заболеешь, кошмары будут сниться. Подымайся. Нас ждёт долгий путь домой.

Глава 16

Нёраяна плелась по сиреневой долине. Манул ковылял впереди, хромая на сломанную лапу. Души исчезли из виду, но шаманка чувствовала их присутствие и слышала тихие голоса. Сильно болела спина, а живот плотно перетягивал кушак.

Оба солнца Нижнего мира отбрасывали красные лучи от горизонта, и вдали Яна видела снующих буусу. Они не нападали, но девочка знала, что нельзя останавливаться.

– Вот оно! – крикнул Ваня, цепляясь когтями за кору мирового древа.

Дархан-Мас в одно мгновение вырос из фиолетового тумана. Ещё секунду назад в долине не было ничего, кроме заплесневелых камней и зловонных канавок, а теперь, насколько хватало глаз, возвышалась невообразимая стена. Лишь отдалённо в ней угадывались черты исполинского дерева.

Нёраяна бросила взгляд на Охон-Гор и тут же получила лапой по щеке.

– Не оглядывайся, дура! Лезь!

Девочка изодрала пальцы в кровь, взбираясь по древнему стволу. Иногда шаманка останавливалась отдохнуть на особенно крепкой ветке. Но затем вновь продолжала путь. Вся жизнь сузилась до шершавой поверхности под собой, боли в суставах и завываний ветра.

И Нёраяна карабкалась.

Выше.

Выше.

И выше.

Внезапно она услышала, как души переговариваются. Алшап указывала на огонёк скопища красных веток – они формировали паутину, похожую на ловца снов.

– Что там? – спросил манул, увидев, как Яна остановилась.

В ветвях сидела девушка. Короткие светлые волосы торчали во все стороны, тёмная одежда, футболка и такие же штаны, испачкана серебряными пятнами. У незнакомки была угловатая фигура, острый нос и тонкие губы. Она была одновременно молодая и старая, и мужского в её облике было столько же, сколько женского.

И Нёраяна, не удержавшись, захохотала.

– Ты чего? – спросил Ваня.

– Вань, знаешь, кто это? – давясь нервным смехом, спросила Яна. – Это учительница математики моя. Екатерина Павловна.

– Меня не так зовут, – огрызнулась изгнанная душа. – Иди, куда шла.

– Пойдём, – протянула ей руку Нёраяна. – Надо вернуть тебя… домой.

– Ещё чего! Никуда я не пойду. Мне здесь хорошо. Я не знала, что из тела можно выходить не только в случае клинической смерти.

Нёраяна свесила ноги над бездной, в которой терялись корни Дархан-Мас.

– Она умрёт, если ты не вернёшься.

– А я не умирала? – спросила душа. – Каждый день, каждый час. Вся жизнь – бессмысленная рутина. Встать на работу, пойти в школу, тетради, отчёты, требовательное начальство. Свободного времени вообще нет. Я даже ночью не могла себя осознавать, так нас загнали. А я, знаешь, петь хотела. Группу собрать. Фолк-металл. А однажды проснулась и решила, что надо чем-то серьёзным заниматься. Повзрослеть. Не пойду я никуда, отстань.

– А что дальше собираешься делать?

Душа огляделась. Нёраяна никак не могла назвать эту девушку, почти ещё подростка, по имени-отчеству.

– Не знаю, наверное, вниз спущусь.

– Даже не думай! – встрял Ваня. – Тебя там буусу сожрут.

– А кто такие буусу?

Нёраяна встала и положила Кате руку на плечо. Слова пришлось подбирать осторожно: в любой момент найдёныш мог утратить форму и навсегда исчезнуть в лабиринте веток.

– Ты не можешь жить сама по себе. Ты душа, у тебя нет айта, без него ты просто сгусток мыслей. Тебе надо вернуться. Приди к Екатерине Павловне во сне, скажи ей всё, что сказала мне. Напугай её. Заставь немного поменяться.

– Зачем ты мне помогаешь? Это же ты меня выгнала? У наших так не принято, у нас души на цепи в сердце сидят и не уходят, – она ткнула пальцем Алшап, – и мы поодиночке.

– Я прокляла тебя случайно, знала бы – не стала ничего говорить, – созналась Яна.

Катя сжала губы и взглянула в пропасть. Потом цокнула языком:

– Я подумаю.

– Кать…

– Я подумаю! Не дави на меня.

Старуха Нагуя пожала плечами, мол, пусть сама решает. А Чагандар добавил:

– Она вернётся. Души не любят, когда их надолго выгоняют.

Нёраяна подавила желание заставить Катю пойти с ними и последовала за манулом. Тот стоял у края бездны и смотрел в чёрный водоворот.

– Только не говори, что нам туда.

– Нам именно туда.

Тьма поглотила Нёраяну, и девочка начала падать.

Всё ниже, ниже и ниже…

Глава 17

Яна едва не ослепла от яркого света. Потом почувствовала спиной холод. Свежий снег попал в ботинки.

Нёраяна вернулась домой.

С серого неба падали крупные снежинки. На площади перед Домом культуры стояла новогодняя ёлка. Яна осмотрела себя и поняла, что снова в обычной одежде – в той, в которой вышла осенней ночью из дома. Мороз тут же пробрал до костей: на улице было в лучшем случае минус двадцать.

– Ух, ну ничего себе, прямо под Новый год вернулись! – Манул вылез из сугроба, отряхивая уши. – Вот это приключение, а?

Яна прикоснулась рукой к груди – все четыре души были внутри, отдыхая от долгого пути. Но пройдёт немного времени, и они самостоятельно отправятся гулять по миру. Исследуя, набираясь опыта, делясь узнанным с Нёраяной.

Не мешкая, Яна побежала домой. В голове роилась тысяча мыслей. Как объяснить отцу, где она была? Почему пропала на три месяца? А если он уехал?

Скользнула в подъезд, поднялась на второй этаж и вжала палец в дверной звонок. На той стороне зазвенели ключи.

– Привет, пап, – прошептала Нёраяна. Под глазами отца были глубокие синяки, как если бы он много дней не спал.

Алтан крепко прижал дочь к себе и уткнулся носом в её волосы. Нёраяне казалось, что он сейчас заплачет. Да она и сама была готова разреветься. Он гладил её по спине, совсем как в детстве, когда она приходила в слезах из школы или просыпалась от кошмаров.

– Ты в порядке? Тебя не ранили? – Он придирчиво осмотрел её руки и голову.

– Прости, что убежала, – всхлипнула Яна.

Алтан закрыл дверь в квартиру. Яна огляделась по сторонам. В углу лежала стопка оранжевых объявлений «Пропал ребёнок. Тайахова Нёраяна, 12 лет». В комнате отца стояла маленькая новогодняя ёлка, но не наряженная. Только грустно мигала среди веток дешёвая гирлянда.

Через час Нёраяна сидела на кухне, закутавшись в два свитера и вцепившись руками в чашку с чаем. Внезапно раздался стук. На подоконнике с обратной стороны сидел Ваня.

– Пусти, дура! – крикнул кот. – Я же замёрз!

Яна хотела на него шикнуть, пока отец не заметил дикое животное, но Алтан, отвернувшись от плиты, открыл форточку. На кухню ворвался морозный воздух. Манул спрыгнул на пол и отряхнулся от снега.

– И что я с тобой нянчусь?! Привет, Алтан. Плохо выглядишь, постарел, что ли? Говорил тебе, врач – работа неблагодарная.

Нёраяна так и замерла с отвисшей челюстью.

– Погоди… Пап, так ты… Ты знаешь?!

Алтан повернулся спиной к столешнице и упёрся в неё руками.

– Конечно знаю. Оленёнок, я же не слепой. Когда твоя мама уходила из дома, я прекрасно понимал, куда она направляется и что её там ждёт. Но никак помочь не мог. Потому что я просто гаэл, человек. Со мной не разговаривают духи предков. И я не могу отправиться в Охон-Гор вытаскивать свою единственную дочь. Я сейчас понимаю, что все твои кошмары, кровь из носа, бессонница были шаманской болезнью. Но я сразу этот вариант отмёл. Думал, просто возрастное.

Алтан провёл рукой по лицу.

– Так мы сюда приехали не просто так?

– Твоя мама, прежде чем исчезнуть, сказала, что я должен буду приехать сюда вместе с тобой. Хотя бы ненадолго. И когда мне в мае предложили два варианта, Темногорск и ещё какой-то город в Якутии, я выбрал этот.

Яна рассказала и про Улгэна, и про Ёрт, и про злоключения в другом мире. Алтан слушал, не перебивая.

– Твои под утро нашлись, – сказал Алтан. – Их обоих на учёт поставили, потому что они сказали, мол, это «челлендж» такой был, в тайге ночь провести.

– Теперь все будут думать, что мы тупее, чем мы есть!

– Это всё забудется, – отмахнулся Алтан.

– Ты не злишься?

– Нет. А знаешь, всегда было почётно, если в твоей семье есть шаман, – Алтан коснулся косичек дочери и поцеловал её в лоб. – Послушай, оленёнок, что бы ни случилось, я всегда буду тобой гордиться и любить тебя. И если что-то не так, что-то не получается, ты всегда можешь ко мне прийти. Я всегда буду на твоей стороне.

Яна сморгнула непрошеные слёзы, и Алтан улыбнулся.

В дверь зазвонили.

– Кого там буусу принесли? – пробурчал Ваня. Кот уже свил себе гнездо в брошенной куртке и распушил хвост.

– Откройте! Это мы! – раздались голоса Мадины и Юры.

Алтан открыл дверь, и подростки тут же окружили Яну.

– Я час назад увидел завихрения на площади. Сразу понял, что это ты! – Юра поправил очки на носу. – А, да, у меня минус два теперь. Но ничего, привыкну.

– Привыкнешь, куда денешься, – усмехнулся Алтан.

Яна снова пересказала события в Охон-Гор. Услышав про потерянную душу, Мадина оживилась.

– То-то Екатерина Павловна ведёт себя странно. Она одеваться стала нормально, волосы постригла. На нас больше не кричит. Я слышала, что она нас доучивает и в Казань уезжает. Мол, преподавать больше не будет, надоели мы ей.

Яна слышала, как отец куда-то звонит. Юра хмыкнул.

– Ну, готовься, Ян, познакомишься сейчас со всей мощью социально-педагогической машины.

– И с полицией, – добавила Мадина.

– Да ты ещё легко отделалась, они с твоей семьёй связываться не захотели!

– Ага, а кого месяц за руку в школу отводили и отключили Интернет? Твоя бабушка хотя бы не знает, как роутер отключается, – насупилась Мадина.

Нёраяна повернулась к окну, за которым падал пушистый снег. В квартире было уютно, тепло.

Что бы ни приготовило будущее, решила девочка, она к нему готова.

Эпилог

Стражник по имени Киккэ проснулся от громкого стука в ворота. Юноша встал, поправил костяные очки, защищавшие от слишком яркого солнца. В Нен-Гор наступил долгий полдень, и уже много месяцев никто из местных не оказывался в темноте.

– Кого там буусу принесли? Велели никого не пускать! Сейчас прикажу волков спустить!

Но прежде чем Киккэ успел повторить угрозу, ворота распахнулись сами собой и во внутренний двор вошла женщина в одежде из синего меха. Глаза незваной гостьи слезились от яркого света, а на бледной коже выступил румянец. Долгий полдень сопровождался долгой зимой, когда реки промерзали до самого дна.

– Зачем пришла? – спросил стражник.

Женщина, не обращая на него внимания, проследовала к чумам. Сторожевые волки завыли, но тут же замолчали, стоило той махнуть рукой.

Незнакомка бесцеремонно зашла в главный чум и села у костра напротив старейшины. Омогой отрезал ножом мясо мамонта с кости и отправлял жирные куски себе в рот. Вокруг старейшины сидели его жёны, младшей едва исполнилось восемнадцать, и она испуганно прижималась к одной из своих сестёр по несчастью и замужеству.

– Чего тебе? Кто ты такая? – не прожевав, спросил Омогой.

– Я хочу видеть Улгэна. Я знаю, что он здесь. Вонь от его айта разносится по всему Дархан-Мас.

– Понятия не имею, о чём ты. – Старейшина отгрыз последний кусок мяса и хотел было бросить объедки в костёр, как женщина неожиданно крепкой хваткой перехватила его руку. Одна из жён тихо охнула.

– Пламя нельзя осквернять. Как же такой, как ты, стал главным? Или Улгэн всех твоих соперников потравил? Интересно, как дорого стоят его услуги?

– Киккэ! – взревел Омогой. – Вытащи эту дрянь отсюда. Сними с неё одежды и спусти волков.

Киккэ хотел было сказать, что волки лежат пузами кверху, как рыба, вытащенная из воды, но испугался взгляда старейшины.

– Что замер? Хочешь составить ей компанию?

Молодой стражник так и не понял, что произошло. Мгновение назад в чуме горел костёр, а старейшина ел самые жирные куски мяса. И вот огонь погас, Омогой испуганно лежит на объедках, а женщина в синей одежде возвышается над потухшими углями.

Незнакомка сняла капюшон, и по её плечам заструились чёрные косы с вплетёнными в них красными лентами.

– Приведи мне Улгэна, – приказала Содаяна.

Content

Анастасия Шалункова
Шаманка Нёраяна

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог