Никки Мэй

Беда

Строки

2022

Nikki May

Wahala: A Novel

Copyright © 2022 T-Unit Books Limited.

This edition published by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and The Van Lear Agency LLC

Перевод с английского Маргариты Черемисиной

Литературный редактор Елена Николенко

Дизайн обложки Дмитрия Гранкова

Иллюстрация Юлии Гостевой

Издатель Евгения Рыкалова

Руководитель редакции Юлия Чегодайкина

Ведущий редактор Татьяна Долматова

Специалист по международным правам Татьяна Ратькина

Корректоры Вера Вересиянова, Елена Комарова, Юлия Молокова

Компьютерная верстка Антон Гришин

© Никки Мэй, текст

© Черемисина Н., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Строки

* * *

Для Питера. Эта книга наполовину твоя. Она наша.

Топор забудет, но дерево — запомнит.

Африканская пословица

После

Хватит ли мне сил?

В углу спальни сжалась в комочек женщина. Платье разорвано, пуговица потерялась, пояс — в клочья. Рукав разошелся по шву, оголяя плечо.

В руках она сжимает голову от скульптуры. По размеру та чуть меньше, чем настоящая. Женщина пристально смотрит в неподвижные глаза, будто думает, что голова вот-вот оживет. Ей хочется, чтобы скульптура заверила: она ни в чем не виновата. Что она не могла поступить иначе. Что это она здесь — жертва.

Но голова-то латунная. И не может говорить.

Руки дрожат, когда она осторожно кладет голову на ковер. Придерживая полы разорванного платья, тяжело поднимается на ноги.

Хватит ли мне сил?

Она знает ответ. Правосудие должно свершиться.

Женщина поднимает трубку.

«Помогите… пожалуйста…»

Четыре месяца назад

1. Ронке

Толченый ямс и эгуси[1]? Эба[2] и окра? Нет, пусть будет ямс. Может, взять с эфо риро[3]? Ронке мысленно пробежалась по меню, поднимаясь по склону к «Бука». Она, конечно, знала все блюда наизусть, но даже так выбирать все равно не легче. Как всегда, она хотела всего.

И, как всегда, опаздывала, а потому следовало торопиться. Но пришлось задержаться у банкомата, чтобы снять сто фунтов. Девочки смеялись, мол, все это выдумки, но с тех пор, как Ронке услышала историю про подругу родственницы Сими — что в «Бука» у нее взяли карту и сделали дубликат, — платит только наличными.

Ронке ждала обеда в нигерийском ресторане всю неделю. И вовсе не из-за еды! Впервые за долгое время на вопрос о том, что у нее новенького, она не ответит: «Да ничего».

Ронке пробежала мимо супермаркета «Сейнсберис Локал», мимо турецкого продуктового магазинчика и тайской студии маникюра. Над «Бука» висел нигерийский флаг, и выглядел он уже не очень хорошо — края все пообтрепались. Зеленый цвет был по-прежнему ярким и сочным, а вот белый превратился в грязно-бежевый. Ронке взглянула на свое отражение в зеркальной двери, немного вспушила кудри и пригладила некоторые волоски, чтобы не торчали. Блестяще! Кто-нибудь точно да скажет сегодня: «Хотела бы я такие же». Но Ронке-то знала, что такое кудри: это когда волосы топорщатся в разные стороны и вечно путаются. Она толкнула дверь и шагнула из пригорода Лондона в центр Лагоса[4].

Сначала в нос ударил сильный запах: жженое пальмовое масло, жареный перец и несвежая вяленая рыба. Потом оглушил шум: из динамиков вопил Фела Кути[5], перекрикивая трех мужчин за угловым столиком, — они о чем-то живо переговаривались. А поскольку ресторан был настоящим нигерийским, говорили они громко, с выраженным акцентом и активно жестикулировали.

Официант угрюмо посмотрел на Ронке. Закрывая за собой дверь, она точно знала: сейчас он будет сверлить взглядом ее задницу. Сразу чувствуешь себя как дома.

Ронке заметила Сими, увлеченную разговором с роскошной незнакомкой. Это здорово разозлило Ронке. «Только ты и я», — так ведь сказала Сими? С длинными, подтянутыми руками и ногами, сияющей темной кожей женщина была словно изящная статуэтка. Профиль показался Ронке знакомым — на мгновение она даже подумала, что точно ее знает. Но стоило лишь моргнуть — и сходство исчезло. У нее нет знакомых, кто заявился бы на обед с таким декольте. Или у кого были бы такие роскошные светлые локоны.

Протискиваясь между столов прямо к ним, Ронке постаралась заглушить раздражение. Мужчины замолчали и уставились на нее. Она неосознанно втянула животик.

Сими встала и приветливо улыбнулась. Не любить Сими просто нельзя! Смотрит она на тебя — и начинаешь верить, что ты единственный человек в мире, кого подруга действительно хочет видеть. Точно так же Сими улыбнулась Ронке семнадцать лет назад, когда они познакомились в Бристоле в первую неделю учебы. Эти зубы, ямочки на щеках, радость и лучезарная улыбка.

— Ронкс! Это Изобель. Она тебе точно понравится, — сказала Сими и встретила Ронке с распростертыми объятиями.

«Ну, с этим я бы поспорила», — подумала Ронке. Она прильнула к Сими, а затем с натянутой улыбкой повернулась к чужачке, чтобы поздороваться. Но все же на троих можно взять побольше закусок. Хорошо бы и этой Изобель тоже вложиться.

Пока Ронке разматывала шарф, Сими наполняла ее бокал.

— Шампанское? — удивленно спросила Ронке. — Мы ведь всегда берем розовое вино.

«К тому же розе' не сорок фунтов за бутылку», — подумала она, но промолчала.

Сими пихнула ее коленом под столом.

— У Изо аллергия на дешевые вина. А еще у нас есть повод.

— Мы празднуем мой развод, — сказала Изобель, поднимая бокал. — Давайте выпьем за это, а еще за друзей — старых и новых!

Ронке подумала, что очень странно праздновать такое событие, но улыбнулась — и все чокнулись бокалами.

Официант кинул на стол тяжелые меню: стопки ламинированных страниц, уложенных в папки из искусственной кожи. Ронке ужасно нравилось старомодное меню, которое можно было долго листать. С орфографическими ошибками и уродливыми шрифтами, без модных словечек «сезонный», «местный» и «экологически чистый». Она погладила меню — и на нее нахлынули воспоминания, отголоски долгих семейных обедов в «Апапа Клаб»[6].

— Чего брать будете? — спросил официант, хмуро глядя на них.

— Принесите еще, — ответила Изобель, указывая на пустую бутылку шампанского. Официант насупился сильнее.

— Спасибо! — крикнула ему вслед Ронке. Ей всегда хотелось как-то добавить любезности в диалоги с персоналом. Даже если они грубят.

— Изобель неприлично богата! — воскликнула Си-ми. — Но она очень любит разбрасываться деньгами, так что я ее прощаю.

Ронке невольно рассмеялась и спросила:

— Как вы познакомились?

— О, мы познакомились, когда нам было по пять лет, — ответила Сими. — Единственные полукровки в классе…

— Сими, не произноси это слово! — возмутилась Ронке.

— Ой, да брось, это же так и есть. В Лагосе все нас так называют.

— В Лос-Анджелесе о подобном даже подумать страшно — а не то вас отправят на курсы по проблемам расовых отношений, — сказала Изобель и погладила Сими по руке. — Как хорошо, что ко мне вернулась моя алобам[7].

— Вот, и мы сразу же приметили друг друга. Ты же знаешь, как это бывает, когда замечаешь еще одного человека смешанной расы в Лагосе, — продолжала Сими. «Смешанной расы» она выделила кавычками, показав их пальцами. — В первый же день Изо побила мальчика. После этого мы стали неразлучны.

— Он получил по заслугам, — сказала Изобель. — Какой-то мелкий говнюк посмел называть тебя шавкой. Подумаешь, слегка ударила.

— Ты выбила ему два зуба, — уточнила Сими.

— Он нас оскорбил! В любом случае это ведь сработало, — улыбнулась Изобель. — Потому что после этого нас никто не донимал.

Ронке пыталась понять, какой у Изобель акцент, но у нее не получилось.

— Твоя мама американка? — спросила она.

— Нет, русская. Мой отец работал в Москве, там-то они и познакомились.

Изобель положила ладонь на руку Ронке. Ее ногти были насыщенного синего цвета, длинные и заостренные.

— Расскажи о себе? Я хочу знать все.

Ронке все крутила в руках шарф, поглядывая по сторонам: когда же придет официант? Она не любила говорить о себе.

— Моя мать британка. Я родилась в Лагосе, но мы переехали, когда мне было одиннадцать. А вы смотрели меню?

— Ронке — самый лучший стоматолог в Лондоне! А еще она шикарно готовит, — вставила Сими.

— О, нет, это не так! — принялась отнекиваться Ронке. Как бы ей хотелось, чтобы Сими перестала болтать, как перевозбужденный пиарщик! — Но поесть я люблю, это правда. Надо сделать заказ, а то ждать еще — здесь долго готовят.

Сими пропустила ее слова мимо ушей и сказала:

— Она правда идеальна. Но вот выбирать мужчин не умеет.

Ронке стиснула зубы и стала высматривать официанта.

Изобель хлопнула в ладони и широко заулыбалась.

— О, я тоже! Я знала, что мы с тобой поладим. Тоже западаю на плохих парней.

— Кайоде не плохой, — ответила Ронке, взглянув на Сими и потянув себя за кудряшку.

— Мне так нравятся твои волосы, — сказала Изобель. — Как у тебя получаются такие локоны? Это твои, настоящие?

Ронке снова строго посмотрела на Сими, а затем ответила Изобель:

— Да, мои.

— А эти — нет, — заявила Изобель, перебрасывая свою светлую шевелюру с одного плеча на другое.

«Да неужели?» — подумала Ронке. Новая знакомая ей не нравилась.

— Давайте закажем еду, я сейчас умру от голода.

— Скорее! Если Ронке голодна, нам ой как достанется. Еще возьмет эти замызганные меню и надает нам по заднице!

Ронке похлопала по меню, пытаясь утихомирить очередной приступ раздражения. Вообще-то голод — это серьезно. На прошлой неделе она читала об этом статью в «Сандей Таймс».

— Я отказалась от углеводов — ну, кроме вина, — сказала Сими. — Я возьму рыбный суп с перцем.

— Никаких углеводов в нигерийском ресторане? — Изобель пискляво и звонко засмеялась. — Да ты, оказывается, белая! А вот я возьму амалу[8] и огбоно[9]. И мясное ассорти.

— Я возьму джолоф[10] с курицей, — пробормотала Ронке. В компании такой стройной и очаровательной женщины, как Изобель, брать ямс не хотелось.

— А закуски брать будем? — с надеждой быстро добавила она.

Изобель и Сими только ковырялись в еде — уж очень были заняты болтовней о старых добрых временах. Они вспоминали детство в Нигерии: бассейны, пляжные клубы, кондиционеры, водители, горничные…

Ронке же помнились шумные семейные посиделки, острая уличная еда, как отключали электричество, ломались машины, а сама она играла в пыльном дворе с двоюродными братьями и сестрами.

Ронке ела и слушала. У Сими была одна большая серьга в ухе, отчего ее лицо выглядело немного несимметричным. А вот у Изобель, напротив, все было гармонично: плечи отведены назад, голова приподнята, на лбу светлая, идеально ровная челка.

Изобель лишь немного попробовала блюдо и отодвинула тарелку. «Не глазей ты так», — мысленно твердила себе Ронке, пытаясь побороть желание подцепить вилкой кусочек ее шаки[11]. Джолоф оказался так себе — все-таки надо было заказать ямс. Слава богу, что она собирается взять еды навынос.

Официант отошел от телевизора, медленно добрел до их столика и забрал посуду. Ронке смотрела, как он плюхает ее пустую тарелку поверх тарелки Изобель, где еще оставалось немного амалы. Как же жалко!

У Изобель зазвонил телефон.

— Мне пора, водитель уже приехал, — сказала она. — Я угощаю!

И пошла оплачивать чек, плавной походкой скользя мимо шумной мужской компании.

Один из них ел эбу и эгуси традиционным способом — руками, а не приборами. Он перестал разговаривать, облизал пальцы и крикнул Изобель вслед:

— Привет, сладенькая! Эй, мулаточка! Не хочешь подойти к нам и поздороваться, а?

Ронке застыла. Сими ойкнула. Но Изобель даже бровью не повела. Она лишь подмигнула и еще более развязно зашагала обратно к столику. Она наклонилась обнять Сими, послала Ронке воздушный поцелуй и только потом ушла, хлопнув дверью.

— Na wa, o![12]— вскрикнула Ронке.

— В этом вся Изо, — поддакнула Сими.

— У нее свой водитель? В Лондоне?

— У ее отца деньги-то водятся, он очень богатый человек. Работал в правительстве, а еще бизнесом занимался. Узаконенная коррупция — ну, ты знаешь. Мой папа был у него адвокатом, но они сильно рассорились. Изо прошла через ад, поэтому отец ее очень оберегает.

— Какой ад? Что с ней случилось?

— Ее бывший муж — мутный тип. Из тех, кто любит все контролировать. Вот он был такой: говорил ей, что носить, с кем видеться, как тратить ее собственные деньги! Обращался с ней как с дерьмом. Кажется, он правда был очень жестоким человеком, просто мне не хотелось лезть не в свое дело.

— Как-то на тебя не похоже.

Сими подняла руки, протестуя.

— Она просто едва не плакала! Я не хотела выпытывать подробности.

Ронке попыталась представить Изобель плачущей, но не вышло.

— Странно. Она выглядит такой самоуверенной, такой… сияющей.

— Ронкс, ты же знаешь, как это все на самом деле. Мы все надеваем маски. Я думаю, отец спас ее, вытащил оттуда. Потому и появился Борис. Водитель и по совместительству телохранитель.

— Борис? Шутишь, что ли!

— Ладно-ладно, это я придумала! Но Борис ему правда подходит — он большой, а еще русский. — Последнее слово Сими произнесла с ужасным русским акцентом, и подруги расхохотались.

— Мне нужно взять тут еды для Бу, — сказала Ронке. — У них с Дидье какие-то размолвки. Я собираюсь к ней, пошли вместе? Будет весело!

— О, нет, я пас. Я уже утром говорила с ней по телефону, слушала эти «о, какая я несчастная», «я все для него делаю».

Ронке подозвала официанта и быстро озвучила новый заказ:

— Джолоф с тушеной курицей без чили. Джолоф с жареной говядиной. Ямс с окрой и морепродуктами — и погорячее, пожалуйста. Суя[13] из говядины и курицы. Две порции додо[14]. Один мойн-мойн[15], пожалуйста. А, еще вашу фирменную рыбу.

— И эспрессо, — добавила Сими, ослепительно улыбаясь официанту. Тот чуть не улыбнулся в ответ, но вовремя опомнился и снова помрачнел.

— Так что у тебя новенького? — спросила Сими. — Как дела у Кайоде?

— У моего никчемного парня? — Ронке прищурилась. — Не могу поверить, что ты заявила такое человеку, которого я даже не знаю!

— Да брось. Изо одна из нас. Она все понимает!

— Ладно. У Кайоде все хорошо. Завтра поедем смотреть квартиру в Кла́пеме[16], — сказала Ронке. Именно этого вопроса она и ждала! Ронке старалась говорить очень непринужденно, будто невзначай.

Сими клюнула.

— Что?! Вы ищете квартиру? Вместе?

Ронке хоть и хотела выглядеть невозмутимой, но очень волновалась.

— Да, знаю! И это была его идея. Вчера вечером мы долго сидели на сайте недвижимости, а потом он позвонил агенту, и вот — завтра пойдем смотреть. Хочу расписные шторы с батиком, много корзин из рафии и деревянный пол, как у Бу. А еще кроватку.

— Кроватку?

— Ой, то есть котяток, кошку. — Ронке покраснела. — Но вообще да, я хочу детей. Не только вам с Бу можно найти свое долго и счастливо…

— Да, конечно. Но секундочку, Ронкс, это же Кайоде! Он даже не способен организовать поездку в Париж на выходные.

Ронке уставилась на облупившуюся краску на потолке. Вот в чем минус, когда рассказываешь друзьям все: они же потом на самом деле все знают. Да, в тот день из-за Кайоде она и впрямь торчала на вокзале Сент-Панкрас, словно дура, глядя, как поезд отъезжает от станции — без них. Да, Ронке тогда страшно расстроилась. Но если она сумела это пережить, почему Сими не может?

— Не так уж он виноват, — сказала она. — Да, знаю, ему следовало бы лучше все организовать, но сейчас у нас все в порядке. Хотя бы притворись, что за меня рада.

— Извини. Я просто правда желаю тебе счастья. Ладно, давай заново: покажешь мне квартиру? — Сими придвинула свой стул поближе к Ронке. — Пожалуйста.

Ронке достала телефон и застучала по экрану пальцем с коротким ненакрашенным ноготком.

— Здесь нужно многое сделать, но ничего, так даже лучше. Прямо чистый холст. Я могу переехать к Кайоде, пока строители занимаются ремонтом. Знаешь, я думала, что у нас может быть открытая планировка, — все это Ронке бормотала в экран телефона, листая фотографии. — А еще тут есть сад с южной стороны, можно поставить горшки с цветами! Очень дорого, мы ее почти не тянем, но…

— Мне нравится! — сказала Сими. — Ты точно наведешь там красоту. Снесешь все стены и разбросаешь повсюду подушки!

Ронке рассмеялась. У нее правда куча подушек. В маленькой квартире Ронке их двадцать шесть. Столько насчитал Кайоде. И все похожих оттенков кремового и серебристого цветов. С кисточками. С пайетками. С помпонами. У одной особенной подушки есть все сразу: и кисточки, и пайетки, и помпоны! Кайоде говорил, она помешалась на подушках — но в хорошем смысле. Ту особенную подушку подарил как раз он. И только ее не сбрасывают на пол с кровати, когда пора ложиться спать.

Они болтали о доме и ремонте, пока Ронке не принесли еду.

— Передавай Мартину привет! — сказала Ронке, наматывая шарф на шею. Когда они уходили, шумная мужская компания не бросила им в спину грязные комментарии. Сими запрыгнула в такси, а Ронке направилась со своей едой в метро. Она надеялась, что Бу ее новостям порадуется чуть больше.

2. Бу

Бу была в ярости. Она швырнула чашку в посудомойку и с грохотом захлопнула дверцу. Просто пообедать с девочками в субботу — разве она много просила? Это даже не на весь день! Нет, боже, нет, она же не какой-то монстр, черт возьми! Всего лишь пара часов. Их хватило бы добраться до «Бука» и поболтать с лучшими подругами, жизни которых крутятся не только вокруг готовки, уборки и кружков с детским садом. Этого времени достаточно, чтобы поесть то, что приготовил кто-то другой, и насладиться бокальчиком вина. Небольшая передышка — просто ненадолго забыть, что она мама, жена и чертова половая тряпка!

Но нет! Разве может Дидье не забыть про обещание присмотреть за своей дочкой, пока Бу отлучится всего на несколько часов? Неужели муж способен хотя бы мельком глянуть на календарь, который заполняет как раз-таки она, подчеркивая нужные даты! Смешно ожидать от него так много. Взять хотя бы постоянные вопросы, которые он задает каждое утро, стоя на одном и том же месте: «Ты не видела мои ключи?» Так и хочется ответить: «У тебя под носом, придурок!»

Зачем такой важной шишке, как Дидье, тратить драгоценное время на скучную бытовуху? А ведь Бу всю неделю каждый день ему напоминала: «Ты же помнишь, что я иду на встречу с девочками в субботу, а ты сидишь с Софией? Да?»

Но оказалось, этот вечно занятой и важный корпоративный живчик собрался пойти посмотреть какое-то дурацкое регби (ой, простите, «крупное рабочее мероприятие»), и конечно, он забыл сообщить об этом жене! А почему бы не внести это в проклятый календарь? Нет! Конечно нет! Лучше помалкивать, пока не настанет вечер пятницы и они не улягутся спать. Ведь в это время уже поздно искать няню.

— Извини, ma chérie[17], но ты же можешь увидеться с девочками в любое время.

— Мы не девочки, а женщины, — отрезала Бу.

Она думала, сейчас муж возразит, что она сама зовет их девочками. Но он этого не сказал.

— Извини. Это благотворительная игра…

Что в переводе означало: «Хватит вести себя как эгоистка. Неужели тебе насрать на сирийских беженцев?» Ночью они не обнимались.

На следующее утро в знак раскаяния Дидье решил приготовить завтрак для Софии. Хуже блюда он выбрать не мог. Мука повсюду! И плевать, что плита вся забрызгана! Это же так забавно — смотреть, как София пытается переворачивать блинчики, но все роняет. Снова и снова. Придурок!

— Merde![18] — громко выругалась София, когда очередной блинчик приземлился на пол.

— Houp-là![19] — воскликнул Дидье, взъерошив дочери волосы, и пролил масло на конфорку.

Он поощрял общение на французском — это была его очередная тупая идея.

— Она наполовину француженка, поэтому ей нужно говорить на родном языке, — заявил Дидье. — В этом возрасте мозг все впитывает как губка.

«Да, губка, которая блестяще впитывает нецензурные слова», — подумала Бу.

— Попроси Ронке принести нам еды, — собираясь уходить, сказал муж. С таким видом, словно ему пришла в голову еще одна шикарная идея. — Она не будет против. Я хочу джолоф с говядиной. Он вкусный, такой острый!

— А где тетя Ронке? Когда она придет? — закричала София.

«Ну спасибо, Дидье!» — уныло подумала Бу. Теперь придется весь оставшийся день повторять одно и то же: «Нет, София, тетя Ронке не придет раньше четырех». И снова: «Нет, София, еще нет четырех долбаных часов». Конечно, слово на букву «д» она опустит. Пусть мозг Софии впитывает только французские ругательства. Да и Бу вслух не выражалась.

Возможно, она повела себя мерзко, когда скинула его бумажник за комод. Но это дело принципа! Почему только ее планы можно поменять? Когда это они с Дидье перестали быть равноправными партнерами? И почему муж всегда такой, черт возьми, спокойный и улыбчивый? Даже когда торопится и никак не может найти свой бумажник. И даже когда она пытается довести дело до ссоры.

Как только муж ушел, София выразила негодование по-французски. Этому ее тоже научил Дидье. Она наклонила голову вправо, поджала губы, подняла брови и драматично вскинула руки. Этим жестом она как бы говорила: «Ну и стерва ты, мама!» Только с французским акцентом. Бу ее не винила.

«Почему я постоянно злюсь?» — спрашивала она себя. В университете Сими называла ее пай-девочкой, потому что Бу никогда не материлась. Но последние несколько месяцев в ее мыслях через слово проскакивали ругательства. Как скоро они закапают из ее рта, словно яд, прямо во впитывающий как губка мозг Софии? Ребенка, который говорит merde, называют акселератом. А если сказал «сука», то он сразу быдло.

Бу посмотрела на дочь, которая сидела на полу со скрещенными ногами и играла в «Кэнди Краш» на айпаде Дидье.

— Рыбки! Плавать! — верещала она, колотя по экрану.

— Еще полчасика — и пойдем, — сказала Бу, взяв тряпку, чтобы протереть конфорку.

— А в парк пойдем, мам?

— Конечно, милая.

— И на качели?

— Разумеется. — Буду начала соскребать корку грязи.

— И на горку?

— Ага.

— А заведем собачку, мам?

— Да.

— Коричневую, похожую на сосиску, как у Кейт?

— Перестань, мы не будем заводить собаку.

— Но ты же сказала…

— Хватит болтать! Играй в свои конфеты.

Следующие полчаса Бу занималась ненавистными ей делами. Складывала тарелки в посудомойку, загружала стиралку, что-то вытирала, что-то намывала, выбрасывала мусор. Снова вытирала…

В комнату Софии будто угодила бомба. Одевал дочь Дидье. В качестве очередного извинения и «зато смотри, какой я хороший отец». Похоже, они перемерили все, прежде чем выбрать нормальный наряд для этой мелкой оторвы. Бу сложила одежду дочери, привела обувь в нормальный вид, застелила постель, убрала кучу мягких игрушек.

Ее ребенок очень избалован, черт возьми! И это тоже вина Дидье.

Они отправились в сторону парка Каммон. Бу старалась поспевать за Софией, пока та ехала на самокате. Волшебное утро совсем не соответствовало настроению Бу. На улице тепло, небо ясное, голубое, солнце еще не вошло в зенит, но светило уже ярко. Даже трава, казалось, вся была наполнена жизнью — сочная, насыщенно-зеленая.

На Софии красовались черная кожаная куртка, красная футболка с эмблемой группы Stone Roses, белые джинсы и очки-авиаторы в серебристой оправе. Все это ей подарила Сими: она работала в сфере моды, а потому у нее огромные скидки и куча бесплатных вещей. Подруга была очень щедрой крестной — точнее, могла быть щедрой, если дело касалось ее денег, но никак не свободного времени.

Бу натянула джоггеры, старое спортивное худи и дутую жилетку, из которой вылезал пух. «Мой ребенок одет лучше меня. Я похожа на долбаную няню», — думала Бу.

— Садись, мам, — сказала София, слезая с самоката и показывая на скамейку. — Почитай пока книжку, я скоро вернусь!

— Ага, спасибо, — ответила ей Бу, саркастично поднимая свой стаканчик с флэт-уайтом[20], будто собиралась сказать тост. — Дай куртку, запаришься в ней.

— Нет! — выкрикнула дочь и самодовольно зашагала к трем мальчикам, что лазали на паутинке. Через пару минут они, околдованные обаянием Софии, играли в какую-то сложную игру, правила которой не знал никто. А малышка выкрикивала «красный» и «зеленый», то и дело победно вскидывая кулак, и громко визжала от радости.

Бу рассматривала свою маленькую девочку, чьи тоненькие руки и ноги, а также медные кудряшки источали уверенность. Как, черт возьми, они с Дидье сотворили такого самоуверенного человека? София совсем не похожа на сдержанного отца. Бу называет его флегматичным. А он говорит, что вообще-то спокоен, как буддийский монах. И дочь ничуть не похожа на мать, которая осторожничает в лучшие времена и тревожится в худшие.

Бу не любила вспоминать себя в пять лет. Она была изгоем. Ей хотелось, чтобы ее волосы были прямыми, кожа — светлой, а нос — не таким широким. Одна-единственная девочка смешанной расы в маленькой деревушке Йоркшира. Мама белая, отчим белый, сводные братья — и те белые. Как сильно она хотела вписаться хоть в одну компанию! Но все безуспешно. Безопаснее оставаться незаметной.

Когда Бу решила поменять фамилию, она была чуть старше Софии. Учитель брал школьный журнал — и начиналась каждодневная пытка.

— Бу Бабангари? — обращался к ней учитель.

— Бу Ба-ба-бам! — хихикали мальчики на задних партах.

Поэтому она спросила у мамы, можно ли ей взять фамилию отчима. У Бу имелось множество причин, по которым она не хотела оставаться Бабангари. К тому же Бу никогда не видела своего биологического отца — он бросил мать еще до рождения дочери. Да и вообще, глупое какое-то имя, неразборчивое, трудно произносится. Но это оказалось не лучшей идеей.

— Бу Уайт?

— Пф, какая она Уайт, это Бу Браун![21] — гоготали те же мальчишки.

Открыто ее никогда не травили, но заставляли чувствовать себя изгоем. Стоит выделиться из толпы — и над тобой будут смеяться и издеваться. А когда Бу вела себя тише воды, ниже травы, ее даже не замечали. Поэтому она сидела тихо и никому не мешала. Выручал бег — Бу отлично бегала, выигрывала призы для школы. И что самое замечательное — бег не относился к командным видам спорта.

Мама с отчимом любили Бу, но они ее не понимали.

— Экзамены? Еще и повышенного уровня? — спрашивали родители, когда ей было шестнадцать. — Зачем они тебе? Ты уже сейчас можешь пойти работать. Пора зарабатывать деньги.

Сами они не учились в университете. Спрашивается, зачем он ей? Бу не смогла признаться, что мечтает уехать. Не хотела их ранить.

Только в Бристоле (выбор пал на этот город, потому что он далеко от дома), где она повстречала Сими и Ронке, она стала чувствовать себя в своей тарелке. Они были первыми людьми смешанной расы, с кем Бу когда-либо говорила, и цвет кожи уже не считался недостатком — он оказался достоинством! Значит, теперь она может вписаться в любую компанию и черных, и белых — вообще всех людей любых цветов и оттенков. Девочкам было жаль тех бедолаг, у кого лишь одна культура, кто пользуется автозагаром (или еще хуже — осветляющими кремами). Они гордились, что наполовину нигерийки и наполовину англичанки. Они любили джолоф и сэндвичи с рыбными палочками. Они болели за две футбольные команды.

Бу мечтала подружиться с ними, а потому смягчила свой йоркширский акцент и запихнула поглубже скромность. Вскоре девушки стали единым целым, образовав нигерийский отряд. Это были ее первые подруги. Бу чувствовала, что между ними есть связь. И ей это нравилось.

Сими научила Бу делать из кудрей мягкие волны (правило первое: кондиционера для волос не бывает слишком много).

Ронке познакомила подругу с нигерийской кухней. А еще пыталась познакомить ее с нигерийскими парнями. Но Бу не захотела иметь с ними дело. Из-за отца, которого она никогда не видела, у нее сложилось нехорошее представление о нигерийцах: сомнительные они типы, верить им нельзя.

София в позе Чудо-женщины — кулаки уперты в бедра, ноги широко расставлены, плечи отведены назад, на лбу очки — отчитывала маленького мальчика, который посмел оспорить ее правила. Тот смахивал на статую — застыл и кивал с широко раскрытыми глазами и высунутым языком. Бедный ребенок! У него не было и шанса.

В глубине души Бу хотела остановить этот миг. Время мчится уж слишком быстро. Вот бы София осталась маленькой навсегда… С другой стороны, Бу мечтала поскорее увидеть дочь взрослой. Иногда время идет слишком медленно. Бу снова хотела быть собой. Работать полный день. Заниматься сложными исследовательскими проектами, а не тем, что никто больше не хочет делать. Носить костюмы, а не толстовки. Говорить о дедуктивной теории, а не о зубной фее. Ходить на разные встречи, а не в эти вонючие детские центры. Нанять домработницу.

Бу ушла из «Тек Таймс» и стала заниматься фрилансом еще до рождения Софии. Она выполняла разные задачи, но в основном редактировала статьи. У нее была магистерская степень по биоинформатике, и она очень скучала по работе над разными проектами, по собственному имени в заголовках. И как же раздражали люди, которые приписывали себе ее достижения!

Когда София пошла в школу, Бу начала искать себе место. И теперь вот уже три месяца трудилась в аналитическом центре «Модерн Сайенс». Бу еще не почувствовала себя частью команды, потому что приходила туда только два раза в неделю, а коллеги, которые работали на полную ставку, уже образовали между собой закрытые группки. Но недавно у них появился новый босс, и, кажется, он заметил, что Бу-то с мозгами.

Она взяла телефон и прочитала его последнее письмо. Похоже ли это на флирт? Или ей просто этого хочется? Нет, конечно нет. Но приятно видеть, что тебя признают и уважают. И даже ценят. Босс попросил, чтобы она выходила на работу чаще двух дней, вела собственные проекты и применяла инновационные подходы — и чтобы именно Бу возглавила работу над регулярным подкастом. А еще босс был красавчиком. Бу снова перечитала письмо. Он флиртует? Да. Так и есть.

В дверь позвонили, и София понеслась по лестнице вниз, выкрикивая:

— Я открою!

Через минуту Ронке уже шаркала по квартире, потому что София обняла ее за ноги и так на них и повисла. Гостья поставила тяжелые пакеты на кухонный островок. Затем бегло чмокнула Бу в щеку, пробормотав: «Привет, подруга», и сразу переключила внимание на Софию.

— Как дела у моей золотой девочки? — Ронке опустилась на колени и обняла малышку.

— О, мы сейчас будем играть в войнушку, и я выиграю!

София стаскивала пальто с Ронке, в мельчайших и немного непонятных подробностях объясняя, что включает в себя «война», — целую лекцию прочитала.

— Эх, нам бы еще наручники! — посетовала София, указывая крестной, где та может сесть, и загородила ее перевернутой сушилкой для белья. — Не переживай, можно притвориться, что они у нас есть.

— Ох! — простонала Ронке, поднимая руки, чтобы София могла защелкнуть воображаемые наручники.

— Будешь что-нибудь пить? У меня как раз есть тот вонючий травяной чай, который ты так любишь, — предложила Бу.

— Мама, тебе нельзя говорить с заключенными! — гаркнула София. — Садись на диван и просто смотри!

Бу отдала честь.

— Так точно, сэр! Я буду следить за соблюдением прав человека. Думаю, это нам как раз пригодится, — сказала Бу и приземлилась на диван с кипой бумаг.

София пугающе напоминала Пол Пота[22]: она патрулировала стены своей тюрьмы, выкрикивая — одно за другим — все более жестокие наказания, которым собиралась подвергнуть военнопленную.

Бу следовало притворяться, будто она записывает что-то очень важное. Она фотографировала все это на телефон, стараясь, чтобы в кадр не попадали складки на талии Ронке. София должна одобрить фотографии, чтобы обрезать, выбрать фильтр и, откорректированные, отправить папе и тете Сими. Бу подозвала Софию и попросила ее не торопиться, просматривая кадры. Пусть Ронке хоть передохнёт.

В какой-то миг Бу вдруг поняла, что ей все это нравится. Она всегда любила смотреть на Софию и Ронке вместе. Подруга держалась естественно. Терпеливо. Бу, правда, немного беспокоила кровожадность дочери, но могло ведь быть и хуже. Она могла бы, например, наряжать Барби в розовый топик. Все-таки маленький тиран в доме — как-то более прогрессивно.

Когда Дидье вернулся домой после своей очень важной благотворительной игры (веселуха, ага), весь пол гостиной усыпали игрушечные солдатики, София маршировала уже не так яростно, и даже Ронке порядком устала. Когда Дидье перегнулся через диван и поцеловал Бу, она не отвернулась.

— Désolé, ma chérie, — шепнул он ей на ухо. — Je t’adore[23].

Бу закатила глаза и поцеловала его в ответ.

— Merde, — скривилась София.

Ронке залилась хохотом и упала, опрокидывая свою самодельную тюрьму. Ее смех был заразителен — Бу тоже захохотала.

— Да-да, знаю. Это он виноват! — Бу указала на гордо улыбающегося мужа. — Так говорит весь класс Софии! Поэтому я стараюсь избегать разговоров с другими мамами.

— Пусть мама немного поиграет с Ронке, а ты поможешь мне прибраться, — попросил Дидье дочь, открыв дверь для Ронке и Бу. — Я принесу вам выпить. Как раз нашел новое красное вино — попробуй, Ронке.

— Завидую тебе, Бу, — сказала та. — Сексуальный муж. Француз! Восхитительный ребенок. Такая большая кухня. Если б я тебя не любила, точно бы возненавидела!

Благодаря Ронке Бу понимала, что ей в самом деле очень повезло. А почему бы им не поменяться местами? Ронке с удовольствием бы готовила и наводила порядок. Отвечала на бесконечные вопросы Софии. А Бу с радостью сидела бы в чистой и пустой квартирке.

— Знаешь, не хочу, конечно, жаловаться, но все веселье достается Дидье. А у меня, наоборот, сплошная тягомотина… — Бу скинула обувь на пол и залезла на диван. — София бежит в школу и на меня даже не взглянет. А я стою у ворот как дура. Хоть бы на прощание поцеловала. Папу она целует.

«Папу» прозвучало как-то плаксиво.

— Девочки любят своих пап, — заметила Ронке.

— Я — нет!

— У меня был чудесный отец, — продолжила Ронке. — До сих пор скучаю по нему. Каждый день.

Бу мысленно упрекнула себя в бесчувственности. Проблемы с отцами тоже объединяли подруг. Эту тему лучше всего было избегать. Отец Ронке — идеальный, но мертвый. У Сими — живой, но не оправдавший надежд. У Бу — никчемный и несуществующий.

— У Дидье крышу сносит — так он хочет переехать, — сказала Бу. Конечно, не лучший способ сменить тему, но это сработало.

— Нет, не переезжайте! Мне так нравится этот дом. — Ронке опустила ноги в носочках на паркет. — Мечтаю, чтобы в моем доме тоже был деревянный пол.

— Когда София громко по нему скачет — это похоже на какой-то ночной кошмар. В любом случае такова грандиозная идея Дидье: продать дом, уехать из Лондона. Чтобы сад был побольше, школа получше. Завести собаку и купить «Вольво». Он хочет, чтобы мы жили как средний класс, как люди среднего возраста, которые скучно и миленько одеваются, слушают радио и жалуются, что нужно постоянно ездить на работу и обратно. Говорит, что это все ради Софии. Но мы-то оба понимаем, что это просто он так хочет.

— Мы с Кайоде можем купить ваш дом. Продадите по сниженной стоимости как друзьям?

— Вы с Кайоде? — Бу фыркнула. — С мужиком, который не может организовать поездку в Париж на два дня?

Ронке замолчала, накручивая волосы на палец. Бу тотчас захотела провалиться со стыда под землю.

— Ой, Ронке, извини! Я всего лишь хочу, чтобы ты нашла кого-то, на кого можно положиться. Кто хорошо бы к тебе относился! Белого. Ну или хотя бы не нигерийца. Скучного и надежного, как Дидье.

— Ты такая расистка, Бу! Дидье не скучный — как ты такое можешь говорить? — Ронке удивленно заморгала. — А на Кайоде можно положиться. И пожалуйста, не начинай про расовую предвзятость, это бред.

— Но в этом есть доля правды, — возразила Бу.

— Плевать. Мы с парнем покупаем жилье. Завтра поедем смотреть квартиру в Клапеме. Если ты не превратишься в провинциалку, станем соседками.

Бу не пришлось объяснять подруге, почему эта идея тупая, — помешал Дидье с вином. Он наполнил шикарные бокалы размером с аквариум для золотых рыбок. Дидье испытывал очень теплые чувства к Ронке — для нее все самое лучшее.

— София умоляет, чтобы ее искупала крестная, — сказал он. — Сказать ей, что ты не придешь?

— Скажи, что приду! Может, вы пока еду разогреете? А то знаете, сидеть в тюрьме — тяжелая работенка, я проголодалась, — улыбнулась Ронке и глотнула вина. — М-м, вкусно!

Бу подняла руки, и Дидье стащил ее с дивана. Она поправила свой хвостик и последовала за ним. Кухня была убрана — ни следа от прошедшего боя. Бу изумленно ахнула, открыв пакеты с едой, которые принесла Ронке.

— C’est un banquet[24], — сказал Дидье. — Ждем еще гостей?

— Ты же знаешь Ронке — на еду она не скупится.

Бу вытаскивала одну серебристую коробку за другой и водружала на стол. Потом она поставила противни в печь греться. Дидье в это время накрывал на стол — он решил достать приборы, которые им подарили его родители на свадьбу семь лет назад. Со второго этажа доносился приглушенный смех.

— Она выглядит счастливой, — заметил Дидье.

— Не поверишь, но она сейчас ищет квартиру с Кайоде.

— Давно пора. Мне нравится Кайоде. Они подходят друг другу.

Бу покачала головой. Мир, черт его подери, сбрендил. Лишь она еще в здравом уме.

— Как прошел обед? — спросила Бу минут через пятнадцать, накладывая в тарелку Софии сую и додо.

— Нормально. Но без тебя совсем не то. У Сими была эта дурацкая сережка — причем только одна. Размером с апельсин! Я ее спросила, где она ее взяла, — в «Примарке»[25]? И она сразу помрачнела. Оказалось, это работа дизайнера, о котором я как бы должна была знать. Двести фунтов! За одну сережку! Нет, представляешь? А еще она привела с собой подругу, — тараторила Ронке, поскуливая от радости и набивая рот ямсом.

— Какую подругу? — спросила Бу.

— Ее зовут Изобель. Прям вся такая девушка Бонда: светлые волнистые волосы до задницы и силиконовые сиськи. Шикарная, но шлюховатая.

— Что такое «шлюховатая»? — влезла София.

— Ешь, не болтай, — отрезала Бу.

— Извини. Она наполовину русская, раньше жила в Лос-Анджелесе. Только развелась — и уже тут как тут. А, еще у нее отец богатый, прямо как Билл Гейтс. Какая-то крупная шишка в правительстве с неограниченным доступом к государственной казне.

— Типичный нигерийский политик, — ответила Бу.

— Ой, только опять не начинай! — Ронке приложила ладонь к губам, повернулась к Дидье и шепнула ему на ухо. — Ты б ее видел! Вся грудь наголо, и это во время обеда. Старики аж слюни пустили.

— С нетерпением жду встречи с ней, — ухмыльнулся Дидье.

— Не гавкай тут, ты вообще-то в немилости, — напомнила Бу, ткнув мужа в бок.

— Гавкать? Мы заведем собаку? — обрадовалась София.

— Нет, — ответила Бу и показала дочери, чтобы та ела. — Где Сими с ней познакомилась?

— Они были лучшими подружками в начальной школе.

— Но она никогда о ней не упоминала.

— Они потеряли связь друг с другом, когда Изобель уехала в школу-интернат.

— А можно мне в школу-интернат? — спросила София.

— Думаю, да, это отличная идея, — ответила Бу.

3. Сими

Сими попросила таксиста высадить ее на северной стороне Тауэрского моста — ей хотелось перейти через реку пешком. Из-за шампанского, которое они выпили за обедом, в голове было туманно. Сими надеялась, что на воздухе приведет мысли в порядок, может, ей захочется отправиться на пробежку, а не улечься на диван.

Но солнце светило до того ярко, что стало только хуже, плюс еще у нее заболела мочка уха. Да, новая сережка выглядит потрясно, но она тяжелая. Как у Ронке еще хватило наглости! «Примарк»! Серьезно? Ну, во всяком случае, хотя бы Изобель знала, что эта сережка от Фиби Фило[26] для «Селин»[27]. Ронке просто не разбирается в моде. Даже в такой знаменитой.

Она повернула на улице Шэд Темз и попала в совершенно иной мир: темный, тихий, спокойный. А за углом возвышался памятник ломовой лошади Иакову. Величиной с настоящую лошадь, черный и строгий, он охранял их дом из ярко-синего кирпича.

Последнее время Сими жила одна. Ее муж Мартин уехал в девятимесячную командировку на Манхэттен; прошла уже половина срока. Это значит, что у них будет больше денег. А чем больше денег, тем больше квартира, которую они могли бы себе позволить, и лучше вид из окна. Может, у них появится второй дом. Охрана. Пенсионные накопления. А если Мартин добьется своего, то и ребенок.

Сими улыбнулась и помахала Эбенезеру, сенегальскому швейцару. И обрадовалась, что тот принимал доставку. Нет, парень-то он хороший, но с ним сложно ограничиться обычным «привет». Сначала Эбенезер расскажет все о своей семье, потом спросит про Ронке, ведь в его глазах подруга просто идеал: она помнит имена его детей (а их шесть!) и приносит ему острый соус собственного приготовления. Мартин всегда задерживался поболтать со швейцаром. Кажется, мужу это нравилось. Но Сими лишь исполняла национальный долг, разговаривая ни о чем с африканским парнем. Но не каждый же день!

Она открыла дверь квартиры и глубоко вдохнула. Ей нравилось возвращаться домой, когда Эсси уже закончила с уборкой. Последнее время в доме царил порядок — Сими была аккуратисткой, да и Мартин, который всегда сеял хаос, находился в отлучке. Но после Эсси квартира сияла чистотой. Подушки взбиты, журналы сложены ровными стопками, все сверкает. Даже цветы на балконе — и те блестят! Без Мартина все казалось чересчур идеальным. Пустым и стерильным, хотя должно выглядеть минималистично и стильно.

Она все ждала, что в любой момент кто-то зайдет и скажет: «Ты кто такая? Что ты тут делаешь?» С тех пор как Мартин уехал, Сими терзал синдром самозванца.

Это ощущение возникало у нее два раза в жизни — и всегда по веским причинам. В первый раз это случилось больше двадцати пяти лет назад, ей было одиннадцать. Но воспоминания о том, как ее выпроводили из клуба в Икойи[28], до сих пор вызывали у Сими стыд и отвращение к себе…

Во второй раз это чувство появилось, когда она бросила медицинскую школу в середине третьего курса. Сими не хотела зацикливаться на этой ужасной главе собственной жизни. Но на мысли невозможно повлиять, они существуют сами по себе.

Первые два года в университете у Сими было все, о чем она мечтала. Свобода, вечеринки, новые друзья, большой город и парни. Скелеты, трупы, лекции и экзамены. Но на третий год все изменилось. Клиническая медицина, белый халат, живые (а иногда полуживые) пациенты, отвратительный запах, пронзительный звон тревоги, пролежни, страх, горе и унижение… Подумав немного, она поняла: для того чтобы быть хорошим доктором, ей не хватает сострадания. И однажды утром Сими не выдержала. И не пошла на учебу. Ни в тот день, ни на следующий, ни через день.

Ронке обожала стоматологический институт, а Бу вот-вот собиралась получить первую степень по биохимии. Нет, подруги бы ее не поняли. Потому она им ничего и не сказала. Никому не сказала. Если не признавать существование проблемы, значит, ее не существует! Почему бы не сделать вид, будто все нормально? Сими здорово умела притворяться.

Медицина совсем не похожа на английскую литературу — нельзя просто взять и перестать приходить в отделение. Через две недели Сими отправили в кабинет декана, посоветовали проконсультироваться с психологом (они решили, что у нее серьезный упадок сил) и предложили заново пройти программу этого года. Сими уже тогда решила, что бросит учебу. Однако продолжала молчать.

Но правда все равно рано или поздно должна была вскрыться. Так и случилось — в родительский дом в Лагосе пришло письмо. Отец прилетел на первом же самолете и прочитал Сими нотацию (точнее, наорал): «Моя дочь не будет недоучкой! Она не опозорит свою семью! Симисола, ты меня вообще слушаешь? Ты выпустишься с отличием, иначе ничего от меня не дождешься. Ага! Ни одного кобо[29] не получишь!»

Папа, как всегда, все сводил к деньгам. Он был очень властным родителем, любил шантажировать. И считал, что может заставить ее учиться на третьем курсе еще раз. Что ж, у него ничего не вышло. Мама Сими расплакалась и перетянула внимание на себя (вышло блестяще). В перерывах между всхлипываниями она изо всех сил старалась еще сильнее пристыдить Сими. И ей это удалось.

В душе Сими понимала, что родители не со зла. Они пострадали от финансового кризиса, который разрушил их тринадцатилетний брак, поэтому хотели для дочери самого лучшего.

У нее не было наличных, оплаты за комнату в студенческом общежитии хватило лишь на шесть недель, и потому она взялась за первую предложенную ей работу — курьер у фотографа в Клифтоне. Она нашла дешевую (а еще сырую и грязную) комнату в Истоне. Это был худший год в ее жизни! Папа оказался верным своему слову и впрямь оборвал с ней все связи: никаких денег, никаких звонков, ничего. Мама звонила раз в неделю и умоляла Сими не прожигать жизнь впустую. И всегда под конец разговора начинала плакать и причитать: «Ты такая неблагодарная, поверить не могу, что ты так поступила со мной!» Эта фраза была одной из ее любимых.

Сими выживала благодаря передачам с едой от Ронке, а еще лапше «три упаковки за фунт» из этнического магазина. По ночам она подпирала дверь комнаты стулом — боялась соседей-наркоманов.

Все это она скрывала от подруг. Когда они встречались (обычно по выходным), Сими делала вид, что справляется со всеми трудностями, и фальшиво улыбалась, будто все у нее нормально. А когда оставалась одна, то боролась со страхом и стыдом.

А потом в ее жизни появился Мартин. Они встретились на фотосессии в Лондоне — на корпоративной съемке профессионалов за работой для буклетов финансовой компании. Сими бегала по разным поручениям: то кофе принести, то реквизит поправить, то лицо кому-нибудь припудрить и, конечно, следить за расписанием.

Мартин стал первой моделью. Нужно было сфотографировать его за рабочим столом, чтобы он смотрел на экран с разными графиками с видом серьезного валютного трейдера, которым Мартин, собственно, и являлся. Но Мартин решил по-своему: он затягивал съемку, корчил рожи и отказывался прекращать, пока Сими не согласится пойти с ним на обед. Фотограф и коллеги Мартина подзуживали ее, и она в конце концов согласилась. Да почему бы и нет?

Небрежная светлая челка и добрые серые глаза, он был на пять лет старше Сими и здорово ее смешил. С ним она чувствовала себя потрясающе! Мартин стал приезжать в Бристоль почти каждые выходные. Сими останавливалась с ним в отеле «Дю Вин», радуясь, что сбежала из своей убогой комнатушки. Мартин был первым (и единственным) человеком, который не считал, что Сими совершила огромную ошибку. Он говорил ей: «Тебе не нужен диплом, чтобы добиться успеха. Ты умная и сильная. И ты станешь кем захочешь. Просто поверь в себя хотя бы наполовину так же, как верю я!»

Через три месяца она переехала к нему в Мейда-Вейл[30]. И вскоре стала бренд-менеджером в доме моды, которым управлял приятель Мартина. Сими начала получать больше, чем врач-стажер. С тех самых пор она больше не ела лапшу. Ей уже не приходилось выживать. Она процветала.

Как только Сими разобралась со своей жизнью, тревога вернулась. Ни с того ни с сего Сими охватил страх надвигающейся беды. Этот страх чувствовался даже физически — словно ее ударили в грудь. Из-за этого она стала раздражительной и подозрительной. Сими была убеждена, что очень скоро ее, самозванку, разоблачат, и тогда она потеряет все: работу, дом, Мартина. Так продолжалось несколько месяцев. И об этом она тоже никому не рассказывала. Вскоре тревога прошла так же внезапно, как и появилась. И сейчас вот — опять!

Сими старалась занимать себя разными делами, чтобы не оставалось времени думать. С понедельника по четверг было еще сносно. Она рано уходила на работу, задерживалась допоздна, а после встречалась с друзьями, чтобы немного выпить и перекусить. Затем спешила домой, переодевалась, спускалась в тренажерный зал, после которого она падала в постель, вымотавшись и физически, и эмоционально. С тех пор как вышла замуж тринадцать лет назад, Сими изменилась — стала более стройной и подтянутой. Но выходные без Мартина давались ей тяжело.

Пять часов вечера. В Нью-Йорке полдень. Самое время созвониться и поболтать. Сими пошла в ванную, подкрасила губы и еще раз пригладила утюжком и так идеально гладкий боб. Это все из-за фейстайма — она стала слишком много внимания уделять своей внешности. Сими взяла кофе, уселась на диван, скрестив ноги, и включила приложение. На экране возникло лицо мужа; серые глаза блестели.

— Приве-е-ет! Как поживаешь? — Сими скопировала Джоуи из «Друзей», который пытается заговорить с девушками.

— Это ты мне? — приподняв бровь, протянул Мартин.

— Ну прямо «Жители Ист-Энда!»[31] На Де Ниро[32] не похоже, — засмеялась Сими.

— Ты прекрасно выглядишь. Скучаю по тебе.

— И я по тебе скучаю. Ронке передает тебе привет. Мы сегодня обедали вместе. А ты чем там занимаешься?

— Да вот, собираюсь на бейсбол. Иду с Биллом на игру «Янкис» — как настоящий житель Нью-Йорка.

— О, ты как Джей-Зи! Хотела бы я пойти с тобой. Тогда я бы пробудила свою внутреннюю Бейонсе и мы могли бы поцеловаться на камеру[33].

— Но это ведь не футбол.

— Все равно это лучше, чем смотреть «Танцы со звездами» в одиночестве. Привезешь Софии кепку с «Янкис»?

— Конечно! А еще привезу кепку с подставкой для стакана и трубочками для моей Бейонсе.

Мартин говорил о работе, а Сими жаловалась на своего никчемного брата Олу: он остался без гроша и — в который раз! — хотел занять денег. Когда Мартин сказал, что ему пора, они долго спорили, кто первый положит трубку.

Но все-таки в браке на расстоянии был один плюс — это путешествия. Они виделись раз в месяц на Манхэттене или где-то еще. Набирали триллионы баллов для часто летающих пассажиров и тратили их на более качественное обслуживание. Им нравилось притворяться богачами.

Они совершали короткие перелеты из Нью-Йорка — Бостон, Мартас-Винъярд, Хэмптонс. А через пару месяцев поедут в Вермонт. Сими забронировала милый деревянный домик, из окон которого открывается потрясающий вид на склоны. Идеальное место для предрождественских каникул.

Эти поездки напоминали нескончаемый медовый месяц. Сими и Мартин трахались как кролики, баловали друг друга, ходили в изысканные рестораны и держались за руки, как подростки. Никаких домашних обязанностей. Никаких супермаркетов. Никаких ссор. Слезные прощания в аэропорту, как в фильме «Реальная любовь». Они разговаривали постоянно, начинали день с сообщений и заканчивали ими. И в конце концов осознали, как сильно любят друг друга. Да, секс у них всегда был замечательный, но теперь он стал поистине прекрасен.

Сими допила кофе и принялась беспокойно бродить по квартире. Ничего не помоешь, не приберешь. Пробежка, конечно, пошла бы на пользу, но Сими не сумела себя заставить. Она включила телевизор и промотала список фильмов. Так, скандинавская драма в сохраненных уже три месяца (но Сими была не в настроении читать субтитры), потом «Время вопросов»[34] (наверное, это Мартин установил пометку записать все серии), серию «Горизонта»[35] под названием «Действительно ли пьянство вредит?» (о нет, только не это, вгоняет в тоску) и «Арсенал» против «Эвертона»[36] (тоже Мартин сохранил).

Пискнул телефон. Пришло сообщение от Бу. Подруга отправила фото, на котором Ронке валяется на полу под каким-то сооружением, похожим на… это что, сушилка? София на фото тычет в живот крестной световым мечом, а сама Ронке держит руки за головой — сдалась, видимо. Сими улыбнулась.

Она вышла на балкончик, посмотрела на Иакова и мысленно вернулась к обеду. Как там Ронке сказала об Изобель? Na wa, o! Да, подруга и впрямь ошеломляла. Порой даже чересчур. Этому способствовали трастовый фонд и внешность, способная остановить движение. Но вообще, по правде говоря, Изобель ничуть не изменилась с тех пор, как ей стукнуло пять. Все шесть лет, что подруги провели в начальной школе Грейндж, они были неразлучны. У Изобель был бассейн, а родители постоянно отсутствовали, так что ее дом превратился в базовый лагерь. Девчонки просто сходили с ума, командовали домработницами, шныряли где не положено, переодевались в одежду мамы Изо и смотрели фильмы не по возрасту.

Их объединил цвет кожи. В восьмидесятые годы в Лагосе не каждый день можно было встретить ребенка смешанной расы. Такая же ситуация была и в Бристоле в девяностые — когда Сими уже познакомилась с Бу и Ронке. Вы похожи, вас связывает нечто общее — и это естественно, здесь нет ничего плохого. Сими считала, что невозможно быть расистом, если ты смешанной расы. И чем нас больше, тем лучше. Если бы только мир мог покончить с этими предрассудками…

В Нигерии Сими иногда называли ойинбо[37] или аката[38], но чаще всего для других она была желтой. Люди не пытались ее оскорбить — напротив, это считалось комплиментом. В конце концов, именно желтые девочки были самыми сексуальными, красивыми и богатыми. Правда, некоторые думали, что они недалекие, дикие, безнравственные и вообще не такие.

Когда она ездила в Девон к дедушке и бабушке со стороны мамы, все было почти так же. В детстве Сими проводила каникулы в их доме у моря. Бабушка баловала ее, разрешала внучке брать любимые конфеты в местном магазинчике, где кто-нибудь обязательно подходил к ней, лохматил волосы и спрашивал: «Откуда ты взялась?» Или еще хуже: «Кто же ты такая?»

— Человек, — рыкнула однажды в ответ мама. — А кто она, по-вашему? Дикарка какая-нибудь?

Сими оскалила зубы и зарычала. Они с бабушкой считали, что это уморительно. А вот мама так не думала. Она больно сжала руку Сими и потащила ее прочь из магазина.

Когда бизнес папы стал разваливаться, он обвинил в этом отца Изобель. Он весь кипел от ненависти! Так внезапно изменился — стал жестоким и злым… Однажды Сими имела неосторожность спросить, можно ли ей пойти к Изобель. Отец взорвался, ударил кулаками по столу и рявкнул: «Никогда больше ты не будешь общаться с этими людьми!» Для Сими было несложно следовать его наставлению, ведь вскоре после этого Изобель отправили в Америку — в школу-интернат.

В одночасье семья Сими попрощалась с богатой жизнью, в которой были выходные в клубах, личный водитель, повар, садовник, домработницы (во множественном числе), летние каникулы в Девоне, Пасха на побережье в Ломе', столице Того. Они стали обычной семьей. Им пришлось покинуть свой дом в колониальном стиле с пятью спальнями в Икойи и переехать в маленькую трехкомнатную квартиру в Сурулере. Мама скучала по своим эмигрировавшим друзьям, по прислуге и статусу. Меньше чем через год она оставила папу и вернулась в Англию. Самая серьезная ссора родителей касалась их крупнейшего достояния — сына Олу. И бывшие супруги договорились: учится он в Англии, а на летние каникулы приезжает в Нигерию. Мечты Сими учиться в «Мэлори Тауэрс» не сбылись — родители не потянули оплату за две школы. Поэтому Сими отправили в Куинз-колледж, государственную школу в Лагосе.

Иногда летом Сими и Изобель оказывались в одном месте в одно и то же время: ели сую в «Гловер Корт», болтались в закусочной «У мистера Биггса» или умирали от скуки в Международном аэропорту имени Мурталы Мухаммеда. Однако никогда не разговаривали. Было ясно, что отцы им наказали одно и то же. Поэтому девочки притворялись, будто они не знают друг друга, и потом каждая шла своим путем: Изобель увозил личный шофер, а Сими топала пешком.

Так что звонок Изобель в прошлый четверг прозвучал для Сими как гром среди ясного неба.

— Я в Лондоне, — сказала она. — И я тут никого не знаю. Мне нужна подруга. Мне нужна моя алобам.

Последний раз они говорили больше двадцати лет назад. Сими даже и не узнала хриплый голос со среднеатлантическим акцентом. Но она знала, кто это. Никто больше не называл ее алобам.

— Боже мой, Изобель? Это правда ты? Как ты меня нашла?

— В фейсбуке[39]. Я тебя сразу узнала!

— Но у меня нет аккаунта в фейсбуке.

— Я увидела тебя на свадебном фото на странице Азари. Я ей написала, и она дала мне твой номер. Я ужасно скучала по тебе! Раньше нам было так весело вместе.

Да, верно. Изобель веселая. И это именно то, в чем сейчас нуждалась Сими, чтобы избавиться от синдрома самозванца. Она зашла в фейсбук и нашла фотографию, о которой говорила Изобель. Миленькое вышло фото: Бу неодобрительно смотрит на Дидье, Ронке с обожанием глядит на Кайоде, а глаза Сими и Мартина сияют от счастья. На Сими был смокинг от Стеллы Маккартни, о котором она совсем забыла.

Ей совсем не хотелось снова проводить субботний вечер за просмотром «Танцев со звездами» — в одиночестве, с бутылкой вина и паршивыми мыслями. Все знают, что это шоу куда веселее смотреть утром в воскресенье, когда еще лежишь в кровати и перематываешь особо скучные моменты. Сими быстро написала сообщение. Через пару секунд пришел ответ:

«Одевайся, сучка! Заскочу за тобой в восемь. Изо».

Сими улыбнулась. Смокинг заслужил еще один выход в свет.

Они сидели на высоких табуретах в конце длинной барной стойки, на VIP-местах, попивали коктейли и заглатывали устриц. Точнее, устрицы заглатывала Изобель. Сими не понимала всеобщей любви к моллюскам. Это же все равно что отсасывать рыбе. Сими с нетерпением ждала, когда ей принесут кальмара.

— Ты остаешься в Лондоне? — спросила она.

— Наверное. Устала я кочевать. Я жила в десяти городах. Только представь: Кейптаун, Нью-Йорк, Дубай, Абуджа, Лагос, Москва, Гонконг… — Перечисляя города, Изобель загибала пальцы, а на седьмом остановилась. — Где ж еще… А, Лос-Анджелес! Ну теперь-то Чейз на всю жизнь меня от этого отучил!

— Что у вас случилось?

Сими ужасно хотелось узнать все грязные подробности их развода, но пришел официант с ее кальмаром и очень долго извинялся за задержку. Момент был упущен.

— Твоя подруга Ронке, кажется, довольно милая, — сказала Изобель, когда официант наконец ушел. — Она всегда такая тихая?

— Нет! Обычно она не умолкает. Подожди, скоро ты узнаешь ее получше. Она душка — не грызется, не кусается.

— А как же вышло, что мы не познакомились с ней в Лагосе? Не припомню, чтобы она ходила в клуб.

— Так они жили в Апапе. И ходили в клуб там.

— Апапа? Даже не знала, что там есть клуб!

Сими рассмеялась.

— Что за снобизм! Не все могут позволить себе дом в Икойи. Не все ведь такие богатые, как ты. Ее отец был стоматологом, а не политиком.

— А где он сейчас?

— Он умер. Его убили во время угона автомобиля, когда Ронке была маленькой. — Сими положила в рот кусочек хрустящего щупальца и прожевала. — Теперь она ищет в парнях отца. И как-то это все нехорошо…

— Грустно. Ее фамилия случайно не Тинубу?

— Да… Откуда ты знаешь?

— Так ее же отметили на фото в фейсбуке. Ну ладно, хватит про Ронке. Расскажи-ка, чем ты занимаешься! Я хочу знать все.

Изобель всегда умела слушать, и Сими вдруг поняла, что делится больше, чем обычно. Она говорила про свою семью. Про то, как папа в ней разочаровался, когда Сими бросила учебу. Как не разговаривал с ней целых два года, пока у нее не появилось достаточно денег, чтобы можно было помогать Олу, ее кретину-братцу. Как папа прислушивался к Мартину, а с ней говорил, как с десятилеткой. Он понятия не имел, чем Сими занимается, потому что мода не заслуживала его внимания, да и вообще, маркетинг нельзя назвать работой. В любом случае диплома-то у нее не было, а значит, для папы она — позор семьи.

Изобель рассказала про своего отца, про его ужасных женщин и бесчисленных детей — сколько их там, двенадцать? — и это не предел.

— Племя мелких ублюдков. Он будет их плодить, пока не родится мальчик или у папаши член не отвалится — смотря что случится раньше.

— И как, ладишь с ними?

— Ну так, иногда нормально общаемся. Но они такие приставучие… И жадные! Отец рассчитывает, что я найду на них управу. Вот они либо ко мне подлизываются, либо поливают меня грязью.

— Да у тебя безграничная власть! А у меня две сводные сестры: Тосан и Темисан. Они называют меня «тетушка» и очень уважительно обращаются. Как же меня это бесит! Нет, они славные, но такие робкие — хочется взять и встряхнуть. — Перед подругами появились новые коктейли. — Моя мачеха помешана на церкви. Она там с папой познакомилась — отец обрел Бога, когда потерял бизнес. Она прямо из кожи вон лезет, чтобы и меня обратить в веру. Как приезжает в гости — постоянно подсовывает мне молитвенник.

— Я все это знаю, — сказала Изобель. — У меня тетя ярая сторонница религии. Всякий раз, когда она приходит, закатывает проповедь на пару часов. Она велит: закройте глаза, очистите свой разум! Ну а я закрываю уши и чищу почту.

Сими все говорила и говорила — возможно, даже больше, чем следовало бы, — об Олу, который, как считали мама с папой, просто не способен сделать что-то дурное. Выпускник юридического факультета — хоть и доучился с третьего раза, его не вышибли; теперь брат работает в сфере продаж по телефону. Сими знала: это выглядит жалко, но не могла перестать обижаться на то, что он был любимчиком родителей. Да какая она вообще ему конкуренция! Он мужчина, продолжатель рода — а это куда важнее, чем просто платить за аренду квартиры. Благодаря ему родители стали бабушкой и дедушкой — какой величайший подарок! Так кого вообще заботит, что это Сими (точнее, Мартин) платит за детский сад детей Олу?

Изобель слушала, кивала, ахала, смеялась и хмурилась.

— Ну, у меня такой проблемы явно не будет, потому что я первенец, избранное дитя! Отец всегда любил только мать, она его tsaritsa. Отец говорит, я напоминаю ее. Он заботится обо мне и поэтому приставил ко мне Вадима. Он охраняет меня.

Сими уже давно перестала ждать одобрения папы. Ей это просто не нужно, так что она могла наслаждаться своей независимостью. Но вообще… Это очень здорово, когда отец готов сделать для тебя что угодно.

— А, значит, не Борис, — сказала она. — Твой Вадим нравится. А метро я ненавижу.

4. Ронке

Ронке склонила голову и недовольно посмотрела на картину. Все равно криво! Поправила ее и отошла. Ронке носилась по квартире все утро — передвигала предметы на пару миллиметров, а потом возвращала на прежнее место. Она понимала, что это глупо. Тетушка Кей — самая настоящая неряха, ей, скорее всего, было бы уютнее в куче барахла, когда вокруг толстый слой пыли. Но Ронке никак не могла сдержаться; ей хотелось, чтобы дом был идеален.

Она взяла фото родителей и осторожно протерла. Это фото дала ей мама, когда Ронке исполнилось тринадцать, — у нее никак не получалось вспомнить, как выглядел папа, и она страшно расстроилась. Горе превратилось в самую настоящую паническую атаку — пот лился градом, сердце сильно колотилось, все тело дрожало, как лист на ветру. Мама достала пыльный альбом — и они вместе стали смотреть фотографии. Ронке прикасалась к лицу папы на каждом снимке. А потом она выбрала этот кадр и поставила у себя в комнате. На следующий день они купили рамку — желтую с красными сердечками. Она выглядела неуместно в серебристо-серой обстановке, но Ронке никак не могла ее поменять.

На фото мама была в пестрой мини-юбке с орнаментом — там были и фиолетовый, и зеленый, и желтый, голубой, кружочки, звездочки, завитушки… Анкара — хлопок с ярким восковым принтом, одежду из такой ткани носят все в Западной Африке. Мама худая, длинноногая, словно борза́я. Сияющие светлые волосы убраны назад большими белыми пластиковыми очками, она щурилась на солнце и натянуто улыбалась, словно говоря «давай-ка с этим побыстрее покончим». Ронке передалась мамина застенчивость. А хотелось бы такую же фигуру.

Папа… Таким Ронке его и запомнила: с широкой голливудской улыбкой, белоснежными ровными зубами, гладкой темной кожей. На нем была блестящая агбада[40] с замысловатой бледно-серой вышивкой вокруг горла и ниспадающими широкими рукавами.

Они сделали это фото на день рождения папы, когда ему исполнилось сорок. Тетушка Кей, его сестра-близнец, закатила настоящую овамбе — нигерийскую вечеринку — в своем доме в Апапе. Невероятно роскошный праздник, еда, музыка, напитки и люди — все говорило о том, что так выделываются только нигерийцы.

Массивный навес в саду укрывал гостей от палящего солнца. Группа играла в жанре хайлайф[41] на барабанах, электрогитарах и аккордеонах. Столько людей там было — огромная семья, друзья, друзья друзей и, как обычно, незваные гости. А еще еда. Много еды! Приготовленный на костре джолоф в котле, который был даже больше детского бассейна! Рис приятно пах дымком — так пах джолоф на вечеринках, и он совсем не похож на домашний. Ронке восхищенно наблюдала, как женщины толкли ямс, сидя со скрещенными ногами на табуретках. Плечи обнажены, на груди платья-обертки, сильные бедра сжимали деревянные ступки. Их руки двигались в унисон. Плюм, плюм, плюм. Папа рассказывал, что пот женщин попадает в ямс, и из-за этого блюдо становится только слаще. Ронке ему верила. Она верила всему, что он говорил.

Ящики с пивом «Гиннесс» и «Стар» примостились у стены возле огромных бочек из-под масла, переоборудованных для хранения льда. Большущие кубики льда привезли еще на рассвете. Ронке и ее брат Айо повизгивали от холода, перекладывая их в бочки. К полудню они были полны воды, лед превратился в мелкие кубики.

У тетушки Кей есть фотография с той вечеринки — она висит у нее в гостиной. На ней десятилетняя Ронке танцует, а папа шлепает ей на лоб банкноту в пять найр[42]. Овамбе без денег — не настоящая овамбе. Играла музыка, молодежь танцевала, а гости постарше раздавали деньги, точно игральные карты, и лепили их на влажную от пота кожу. У Ронке прекрасно получалось, да и вообще она всегда любила танцевать. Позже они с Айо уселись под ореховое дерево, стали попивать тепловатую колу и пересчитывать при свете фонарика выручку. У нее вышло намного больше, чем у Айо, так что брат здорово разозлился.

Это был последний день рождения папы.

Ронке еще раз протерла фотографию. Подвинула ее на пару миллиметров влево, а потом на пару миллиметров вправо.

Маме было тридцать пять, когда они сделали это фото. Нет, слишком молода, чтобы стать вдовой с двумя маленькими детьми. «Мне сейчас столько же. Умри я сегодня — что бы осталось после меня?» — спрашивала себя Ронке. В самом деле, что? Куча разбросанных подушек? Немыслимое количество поваренных книг? Двадцать пар джинсов (на случай, если похудеешь, на случай, если поправишься, и еще одни — которые больше никогда не наденешь, но и выбросить не в силах)? Морозилка, заполненная бутылочками с домашним острым соусом, и огромная ипотека?

«Так, заканчивай с этим. Это день памяти отца, а не поминки». Они с тетушкой Кей всегда отмечали в сентябре — ведь тетя и папа родились именно в сентябре. А убили его в мае. Айо ни разу к ним не присоединился. «Безумие какое-то», — говорил он.

Мама тоже не приезжала. Она старалась избегать всего, что хотя бы немного напоминало о папе. И с тетушкой Кей старалась не видеться. Она выбросила национальные наряды, не оставила ни одного платья из анкары. Потом вернула фамилию Пейн и спрятала все фотографии. Вычеркнула Нигерию из своей жизни — даже не верилось, что мама провела там тринадцать лет. А вот в квартире Ронке было много нигерийских предметов: африканский кожаный пуфик, калебасы и маленький говорящий барабан.

В детстве попытки мамы справиться с потерей казались Ронке странными, но сейчас она понимала, что мама по-другому не могла. Ее мужа убили, а она выжила благодаря тому, что полностью отгородилась от любой мысли о нем. Да и не только о нем — обо всей его семье. Это все еще расстраивало Ронке. Тетушка Кей всегда говорила, что любит невестку, но мама никогда не отвечала взаимностью. Но разве можно горем оправдать грубость?

Ронке была рада, что в ее жизни есть тетушка Кей, ведь именно она связывала ее с папой и Нигерией. Им обеим очень нравился ежегодный ритуал воспоминаний. Они слушали его любимую музыку (Фела, Санни Аде, Джеймс Браун), ели его любимую еду (мойн-мойн, обжаренный рис, банановое мороженое), а еще пересматривали старые фотографии. Ронке даже пыталась готовить идеальный джолоф, как на вечеринках, и испортила несколько кастрюль. Для этого нужно развести огонь, а у нее даже сада не было. Может, оно и к лучшему, что они с Кайоде не потянули ту квартиру в Клапеме! Гостиная была достаточно просторной, чтобы там поместился телевизор Кайоде, а вот сад — слишком маленьким.

Ронке прикоснулась к папиному лицу на фото, а потом поставила рамку обратно на полку. Что ж, пора готовить мойн-мойн.

Как говорит тетушка Кей, с мойн-мойн нельзя торопиться. Он вкуснее всего тогда, когда тщательно соблюдаешь каждый этап приготовления. Да, требуется приложить массу усилий, но оно того стоит, когда готовишь для близких и любимых.

Сначала нужно подобрать правильную фасоль. Можно было бы взять обычную черноглазую фасоль, но тогда тетушка Кей недовольно бы цокала. Поэтому утром Ронке сходила в этнический магазин в Бэлеме, где купила целый пакет нигерийской медовой фасоли и прихватила еще продуктов: красных перцев таташе, томатной пасты, молотых рачков и пальмового масла.

Ронке замачивала фасоль пятнадцать минут — за это время кожура начинает отходить, но бобы не успевают набухнуть. Она брала их в горсть и растирала снова и снова, чтобы содрать шкурку. Руки то опускались в холодную воду, то поднимались, хватая столько фасоли, сколько могли удержать. Ронке растирала фасолины между ладонями и смотрела, как они падают обратно в воду. Полоскала их, пытаясь избавиться от коричневой кожуры. Все нужно делать неторопливо, размеренно, и Ронке это очень нравилось. Сими тратила десять фунтов в месяц на приложение по медитации, а могла бы просто готовить мойн-мойн. Ментальная практика осознанности — даром. Потом еще и поесть можно. Беспроигрышный вариант.

Еще тетушка Кей настаивала, что готовить мойн-мойн нужно с хорошим настроем. Если злишься или переживаешь — это отразится на вкусе еды. Поэтому Ронке очень старалась не думать о Кайоде. Сказал, что придет в пять, — значит, так и будет. Он понравится тетушке Кей, и она понравится ему. Не о чем тревожиться. Все будет хорошо.

Мысленно Ронке вернулась в Лагос. Тетушка Кей учила ее готовить, пока Айо играл в футбол с Оби в красной пыли, а воротами служили ореховые деревья. Ронке по-прежнему считала Лагос своим домом — хотя покинула его, когда ей было одиннадцать. Она знала: Сими думает так же.

— Мы особенные. У нас два дома, — как-то раз сказала подруга. Она во всем могла найти что-нибудь хорошее.

Мама была разбита, когда папа умер. Она впала в оцепенение — застыла, замолчала. Ронке думала, что и мама скоро умрет. Тетушка Кей взяла дело в свои руки. Кто-то же должен был. Она забросила собственных детей, чтобы присматривать за Ронке и Айо, организовала похороны и как-то помогла им все это пережить. Да, тетушка тоже страдала, ведь она потеряла брата-близнеца, но решила повременить с горем ради них.

Мама настаивала на отъезде из Лагоса сразу же после похорон. Ронке умоляла оставить ее там. Кричала на маму, которая все еще напоминала зомби: «Почему ты не плачешь? Тебе что, все равно?» Упрашивала тетушку удочерить ее. Ударила брата, когда тот сказал, что им действительно нужно уехать.

— Ничего ты не понимаешь, дурочка, — сказал он ей.

И Ронке ударила его еще раз.

Сейчас ей было стыдно за свое поведение, ведь теперь она поняла, что каждый переживает горе по-своему. Да и вообще, этот план никогда бы не сработал. Одной растить двух детей тяжело. А если ты при этом еще и эмигрантка в другой стране — языка толком не знаешь, не можешь владеть собственностью, на тебя все пялятся, куда бы ты ни пошла, — нет, это невозможно.

Поэтому мама помирилась со своими родителями и поселилась в Англии, в деревеньке Кукэм. Родня разорвала с ней все связи, когда дочь вышла за «этого черного». Тринадцать лет они игнорировали фотографии внуков — мама вкладывала их в рождественские открытки. Бог знает, что она такое им сказала, отчего они решили принять ее назад, — но все получилось. И вот спустя два месяца после похорон развалившаяся на кусочки семья приехала к этим странным незнакомцам.

— Не надо называть нас бабушкой и дедушкой. Лучше Нэнси и Деннис.

Это было первое, что сказали мамины родители. Больше они ничего не говорили.

Ронке учили беспрекословно уважать старших. Без каких-либо вопросов. Но, пожив с Нэнси и Деннисом три месяца, она кое-что поняла: не все старики мудрые — некоторые из них неприветливые, злобные ксенофобы.

Пока мама избавлялась от всего, что связывало ее с папой и Нигерией, тетушка Кей занималась продажей имущества, акциями, разборками со страховыми компаниями, а еще меняла найры на стерлинги. Вспоминая это все, Ронке понимала, как тяжело ей пришлось. В Нигерии вообще все было непросто.

Через полгода они обосновались в Мейденхеде. Мама преподавала в начальной школе, а Ронке и Айо открыли для себя музыкальный хит-парад. Ронке вздрагивала каждый раз, когда вспоминала их первую зиму. Раньше она видела снег только по телевизору — у нее даже пальто не было. Просто кошмар.

Но сегодня она не хотела думать о плохом. Этот день посвящен жизни папы, его будут праздновать две женщины, которые любили его больше всех и хотят сохранить память о нем.

Ронке уставилась в миску. Ни одного пятнышка коричневой кожуры. Потом Ронке высушила очищенную фасоль и засыпала ее в блендер с нарезанным луком и красным перцем, половинкой жгучего перчика и залила все большой порцией куриного бульона. Смесь должна получиться густая и однородная. Тетушка Кей макнет палец и попробует: если там окажется хоть мельчайший кусочек, ей это очень не понравится.

Почти как шелк — ее лучший результат. Ронке вытерла руки и взяла телефон. Пришло два сообщения — она не услышала из-за жужжания блендера.

«Меня затащили в M&S[43]. Я ненадолго. Храни тебя Бог. Тетушка Кехинде».

Ронке улыбнулась. Это надолго. Тетушка просто обожала этот магазин! Она могла целый час стоять в отделе с нижним бельем, тщательно изучать трусики двадцать второго[44] размера, охать и причитать над стрингами, как псалом приговаривая «Святой Михаил».

Еще одно сообщение было от Кайоде. «Только не злись! На работе ЧП. ПРОСТИ! Это не моя вина. Объясню, когда увидимся. Люблю! К.»

Ронке потянула себя за волосы. В горле будто ком застрял. Ее затрясло и затошнило. Кайоде должен был позвонить… Но позвонили в дверь. «Черт, она уже пришла, возьми себя в руки!» Шаги на лестнице были слишком легкими и быстрыми — не похоже на тетушку Кей.

Это оказался курьер. Высокий, тощий, с ног до головы в кожаной одежде, козырек бейсболки опущен вниз. Ронке бы испугалась, если бы он не сжимал в кулаке два букета цветов с опадающими лепестками.

Ронке подавила раздражение и все-таки растаяла. Огромный букет ярко-розовых пионов — ее любимых цветов. Их было больше двадцати, этих прекрасных, нежных бутонов с изумительным свежим ароматом!

Другой букет был поменьше. Белые розы и красные, словно вишня, тюльпаны. К ним прилагалась открытка с подписью: «Для тетушки Ронке».

Она разорвала небольшой конверт. Там была записка, написано от руки. Видимо, Кайоде сам ходил в цветочный магазин, не стал заказывать онлайн. Это ведь что-то значит… Да?

«Начальник заболел, сидит дома. Я должен провести совещание вместо него. Передай тете, что я приношу извинения. Я тебя люблю! Только не злись. К.»

Пока Ронке разбиралась с пионами, она вдруг поняла: Кайоде знал, что не придет, задолго до того, как отправил сообщение. Цветы не могут доставить за несколько секунд. Знал об этом еще в одиннадцать, когда они это обсуждали и он пообещал не опоздать. Ронке прикусила губу, велев себе не плакать.

Снова раздался звонок в дверь. Медленные тяжелые шаги на секунду затихли на промежуточной лестничной площадке, а затем в дверном проеме появилась тетушка Кей. Она бросила полный пакет из «Маркс и Спенсер» на половик и сжала Ронке в крепких медвежьих объятиях.

— Малышка Ронке! Как же я по тебе скучала!

Никто не называл Ронке малышкой. Ее рост — метр шестьдесят пять, а в хорошие времена она носила четырнадцатый[45] размер. Как только тетушка отпустила Ронке, та помогла ей снять зимнее пальто (на улице целых 20 градусов тепла, но для тетушки это был мороз) и взяла битком набитый пакет (точнее, два двойных пакета — экологические веяния до Нигерии пока не добрались).

Затем она передала тетушке тюльпаны со словами:

— Это тебе. От Кайоде.

Тетушка Кей пристально на нее посмотрела.

— Почему он не подарит их лично?

— Чрезвычайное происшествие на работе, — сказала Ронке, чувствуя, что у нее краснеют щеки. — Поэтому он не приедет сейчас. Это я виновата, надо было планировать встречу на выходные.

— Мистер Неуловимый, да? — Тетушка Кей поджала губы. — Первое впечатление не самое лучшее. Он точно заслуживает руки моей любимой племянницы?

— Нету у тебя, кроме меня, племянниц, — сказала Ронке с нигерийским акцентом. Голос стал громче, синтаксис поменялся. С тетушкой Кей она все время так разговаривала. Бу считала, что это странно. А Сими называла двойным акцентом, словно это какой-то впечатляющий навык. Навык, который сама Сими, правда, не использовала. Лишь издеваясь над кем-то, она забывала про общепринятое британское произношение.

Ронке плюхнула тяжелый багаж тетушки на стол.

— Na wa, o! Ты что, скупила весь M&S?

— Abeg, o![46] Двести восемьдесят найр за фунт! Нет, ты можешь себе поверить? Больше двух тысяч за одну пару штанов! — Кей неодобрительно причмокнула губами. — Ну, теперь я буду только на витрины смотреть. Сэкономлю стерлинги, чтобы хватило на лекарства от гипертонии. А это я привезла из Нигерии, только самое необходимое: «Магги», гарри[47] и панла[48].

Ронке рассмеялась и пошла на кухню ставить чайник. Все это продается в этническом магазине. А вот тетушку могли остановить на таможне из-за контрабанды рыбы. Ронке ей это довольно часто говорила.

— Как мама? — крикнула тетушка через открытую дверь. — Пожалуйста, передай ей от меня привет. Я всегда молюсь и за нее тоже. Может, в другой раз вместе к ней съездим?

— Она в порядке. Тоже передает тебе привет, — соврала Ронке.

— А что насчет Сими? И Буколы? — Кей притянула Ронке к себе, чтобы еще раз обнять. Только тетушка называла Бу полным именем.

— У них все в порядке. София так быстро растет!

Как обычно, тетушка Кей взяла готовку на себя, без умолку болтая про семью, нехватку бензина, постоянные перебои с электричеством, а Ронке просто наблюдала за ней. Потом тетушка взяла мойн-мойн, добавила чуть специй, попробовала, снова добавила.

— Очень хорошо, масса однородная. У тебя отлично вышло!

Ронке победно выбросила кулак вверх.

— А теперь самое сложное, малышка Ронке… — сказала тетушка и выбрала два банановых листа, а четыре других отвергла. Банановые листья в Лондоне не достанешь! Поэтому тетушке приходится привозить их из Лагоса. Она всегда привозит в десять раз больше, чем требуется.

— Раскладываем очень-очень аккуратно, а то все протечет.

Тетушка Кей вложила один лист в другой, повернула ребристой стороной вверх, а потом сложила слева направо и справа налево, чтобы получилась воронка. Свободной рукой она загнула конец воронки назад. Сердцевина листа громко треснула. Ронке нравился этот звук — от него урчало в животе.

— Дай мне большую ложку, Ронке.

Тетушка опустила три пальца в воронку, раскрыла ее и ложкой затолкала туда фасолевую массу. Потом запечатала получившийся сверток и загнула верхушку листьев внутрь.

— Только не слишком плотно, иначе все порвется. Это будет просто катастрофа!

На каждый конвертик у тетушки уходили считаные секунды, и вскоре кастрюля наполнилась банановыми свертками.

— Иди попробуй, я помогу. Точно знаю: на этот раз у тебя получится хорошо.

Мойн-мойн тетушки Кей — это идеальной формы пирамидки, и нигде ничто не протекает. Ронке попыталась повторить, у нее ушла на это целая вечность, и все равно все закончилось, как и обычно, провалом! Бесформенный мешок, откуда так и сочилась розовая масса.

Кое-что в жизни не меняется. Хотя, как ей казалось, это совсем не плохо.

Ронке спала на диване, когда раздался звонок в дверь. На ней были кашемировое худи (подарок от Сими) и пижамные шорты. Кайоде нравились ее ноги. И задница. Она задержалась перед зеркалом в прихожей взглянуть, все ли в порядке с лицом: хотелось выглядеть рассерженной, но сексуальной. Кайоде стоило позвонить, а не отправлять сообщения. Но, может быть, он просто не мог сказать ей это, да и цветы были прекрасны… Довольная, она включила песню Нины Симон на айподе — My Baby Just Cares for Me. А потом впустила его.

Кайоде вошел с видом провинившегося мальчишки. Он ссутулился, согнулся, чтобы казаться меньше. Этот трюк ему никогда не удавался, ведь, даже когда она стояла на каблуках, он возвышался над Ронке на двадцать сантиметров, а сейчас она была в носках.

— Прости меня, — сказал Кайоде, протягивая ей квадратную коробку. Шоколад с соленой карамелью. — Хьюго заболел. Мне пришлось идти на встречу с управляющим фондом вместо него.

Ронке вскинула брови и посмотрела на Кайоде. Тот подмигнул и выудил из кармана пиджака большую шоколадку. Ронке не могла сдержать улыбки — она обожала «Аэро» с мятой.

— Иди сюда, придурок. — Она засмеялась, забрала шоколадку и упала в его распростертые объятия.

— Как тетушка? В порядке? Ей понравились цветы?

— Она прокляла тебя на языке йоруба, назвала Мистером Неуловимым и упомянула что-то про амулеты джу-джу[49].

— Я не виноват. Точно не в этот раз.

— Да не важно, — отмахнулась Ронке, протягивая ему холодное пиво. Ссориться не хотелось.

— Я хочу все-таки с ней познакомиться. Нельзя увидеться в эти выходные?

— В воскресенье она уезжает в Лагос.

— Может, тогда в субботу?

— Ладно, я ей завтра позвоню. Ты ел?

— Только завтракал. Хьюго ничего не подготовил. Мне пришлось рассчитывать коэффициенты ликвидности с самого начала. Мне, как я понимаю, не осталось мойн-мойн?

— Сомневаюсь, что ты заслужил.

— Сейчас заслужу, — сказал Кайоде и повалил ее на диван.

5. Бу

У Бу выдался дерьмовый день. Очередной дерьмовый день.

Она верила, что все встанет на свои места, когда София начнет ходить в школу, но долгожданной свободой и не пахло. Вместо этого у Бу случилось весьма странное раздвоение личности: она либо ужасно скучала по своей маленькой прилипале, либо так же сильно хотела отделаться от нее. Когда Бу не тосковала по дочери, ей казалось, будто ее душат.

По понедельникам и вторникам она ходила на работу, отягощенная чувством вины.

Виновата. Виновата. Виновата.

За то, что с радостью выбегала из дома, оставляя там Дидье, который одевает Софию в школьную форму — без всех этих сумасшедших носков, шляп, ремней и шарфов. За то, что целую вечность торчала у зеркала, примеряя разные образы, и ни один ей не нравился. За то, что надеялась, что босс будет в офисе. За то, что без надобности задерживалась на работе. За то, что молилась, чтобы Дидье сам приготовил ужин для Софии и выкупал дочь до возвращения Бу домой. За то, что хотела другой жизни.

Виновата. Виновата. Виновата.

Со среды по пятницу Бу играла роль домохозяйки, расплющенной обидой и злостью. Ее не ценили, она скучала.

«Чего тебе надо? Чертову медаль за то, что отвезла дочь в школу? Аплодисменты за разобранную стирку?» — спрашивала себя Бу. Покормить, а потом выпроводить Дидье и Софию из дома — все равно что пытаться согнать котов в стадо.

«Нет, в школу в диадеме нельзя».

«Нет, торт на завтрак нельзя».

«Нет, не надо звонить по фейстайму бабушке и дедушке».

Дидье тоже вел себя как ребенок. В одних трусах играл в мини-гольф на кухне, бледный пухлый живот мужа трясся, а София носилась вокруг и визжала.

— Non[50] — мамино любимое слово, — сказал он.

— Oui, papa. Non! Non! Non! Non! — как ненормальная, захихикала София.

Бу сжала кулаки и проглотила крик.

Но когда они подъехали к воротам школы, все стало куда хуже. Бу уже собиралась забрать у Софии самокат, как вдруг из приоткрытого тонированного окна внедорожника послышался голос. Авто было припарковано прямо на зигзагообразной разметке у знака, который вежливо предупреждал родителей не ставить там машины.

Сначала Бу не обратила на него внимания.

Но голос крикнул громче:

— Эй, ты! Да-да, ты, эй! По-английски хоть говоришь?

Бу обернулась. Окно опустилось еще немного, и из него выглянула женщина со светлыми, коротко стриженными волосами и ярко-красными губами. На ней были зеркальные очки, она прижимала к уху огромный телефон, тыча наманикюренным пальцем свободной руки в сторону Бу.

— Вы говорите со мной? — спросила Бу, указав на себя.

— Да вот пытаюсь. Можешь проводить Фигги? Няня заболела, а я опаздываю. Ты случайно не ищешь работу? Я бы лучше наняла кого-то более надежного.

Бу оцепенела. И слава богу! Потому что дамочка ответа не ждала. Она выскочила из машины, отстегнула пухлого ребенка, сунула Бу свою визитку, запрыгнула обратно в авто, громко хлопнула дверцей и умчала на своем «Рендж-Ровере». А Бу осталась разевать рот, как рыбка гуппи.

К счастью, у Софии навыки общения были получше.

— Не переживай, Фигги, я присмотрю за тобой, — сказала она, взяла малышку за руку и направилась к школьным воротам. — Мам, закрой рот, ты глупо выглядишь.

Бу шагала домой с самокатом. Зачем, черт подери, называть свою пухлую дочку Фигги[51]?!

Вернувшись домой, Бу все еще была вне себя от злости. «Тик-мать твою-так! Ненавижу свою гребаную жизнь!»

Она заварила чай и села составлять список дел, которые могла (точнее, должна была) сделать, как вдруг зажужжал телефон.

«Пошли на обед. Сегодня. В „Блуберд“. Изобель говорит, что просто обязана с тобой познакомиться. И мы уже сто лет не встречались. Соглашайся! Сими».

Бу ответила тут же:

«ДА! ДА! ДА! Во сколько?»

Она принялась носиться по дому. Разобрала посудомойку. Запихнула одежду в стиральную машину. Запихала обратно в ящик все бумаги, которые собиралась рассортировать. К черту древние джоггеры! Она надела короткую юбку из кожи — на прошлой неделе Бу ходила в ней на работу.

И почувствовала себя бунтаркой. Она мысленно сказала себе:

«Не дури! Ты не какая-то долбаная няня. Тебе можно встретиться с друзьями и пообедать».

Изобель ничуть не походила на обольстительную красотку, какой ее описала Ронке. Да, красивая, стройная, но рядом с Ронке многие выглядят стройнее. Оценить ее грудь Бу не смогла: ту скрывала кремовая шелковая рубашка. Да и волосы у нее оказались не светлыми и не до попы, а темно-каштановыми, собранными в аккуратный пучок. Она выглядела просто — никаких украшений, никаких ярких цветов. Сама элегантность. Уж ее никто бы не перепутал с няней!

Изобель встала поздороваться.

— Сими говорит о тебе без умолку. Я ужасно хотела с тобой познакомиться!

По описанию Ронке Бу сделала вывод, что Изобель высокая. Но они были примерно одного роста. У нее были негромкий голос и добрый взгляд. Она прикоснулась к руке Бу и уселась на место. Уф, как гора с плеч — Бу не любила обниматься. А вот Ронке и Сими просто обожали. Бу предполагала, что это чисто африканская привычка. Тетушка Кей тоже так делала.

Бу никогда не заставляла людей разглядывать фото Софии. Слишком часто с ней самой это проделывали другие родители: вот наша Офелия в ванне (на декоративных ножках), на склонах (первозданно белых), а это она в форме (частной школы), это — на своем пони (редкой породы), а вот — на пляже в Корнуолле (Рок Бич[52]). Но Изобель сама настояла — она много слышала о Софии и Дидье, поэтому ей захотелось еще и взглянуть на них.

Она заинтересовалась работой Бу, не то что Ронке и Сими, которые обычно таращились на нее стеклянными глазами и называли ботаником. Изобель много слышала о биоинформатике и проекте «Геном человека». Она с любопытством расспрашивала Бу про ее статью о том, что ждет в будущем персонализированную медицину.

Сими с потрясенным видом уставилась на Бу, пока та рассказывала про своего красивого, богатого босса. При этом сама Сими обожала флиртовать — даже когда Мартин сидел рядом с ней.

— Он немного похож на Стива Кугана[53], только моложе и стройнее, — сказала Бу. Изобель и Сими глядели на нее, но на их лицах не отразилась ни одна эмоция. Они не видели «Путешествие»[54]. Да и зачем смотреть шоу, если ты в нем живешь? Подруги не проводят свои вечера, валяясь на диване перед теликом с ленивым мужем.

Бу расстроилась, когда Сими сказала, что ей пора уходить, разглагольствуя о шелковых тканях и ручных швах. Можно подумать, она изобрела пенициллин, а не слоган для бренда одежды. Но как только Изобель попросила ее задержаться еще ненадолго, Сими согласилась.

— Еще выпьем? — предложила Изобель.

— Я не могу — мне Софию забирать в половине четвертого…

— Это в Клапеме? Мы тебя туда подбросим. — Изобель заказала еще бутылку вина и подвинулась к Сими. — Ты по-прежнему ходишь на тренировки?

Сими уже успела похвастаться перед подругой достижениями Бу — разболтала, что в университете та вообще-то была капитаном спортивной команды.

— Пытаюсь бегать хотя бы раз в неделю, но сейчас не в форме. Зато теперь София пошла в школу, и я наконец приведу себя в порядок…

— Мы можем вместе заниматься фитнесом! — перебила Изобель.

— Ну… Ой, не знаю… Сколько ты можешь пробежать?

— Я под тебя подстроюсь.

— Ну, можно попробовать, хм… — Бу казалось, что на нее наседают. Тренировка и пробежка для нее — два разных мира, к любителям бега трусцой она относилась с пренебрежением.

— Я слишком навязываюсь, да? — спросила Изобель, теребя салфетку. — Извини. Мой бывший муж терпеть не мог, когда я с кем-то общалась. И поэтому я забыла, как нужно заводить друзей.

Бу вдруг смягчилась. Ей было знакомо это чувство.

— Мы можем встретиться на спортплощадке в Каммон. Там хорошее место для разогрева, да еще и бесплатно, — предложила Бу и поняла, что вопрос стоимости не так уж и важен для Изобель.

— Спасибо! — ответила та. — А расскажи теперь про свою малышку? Сколько ей?

— Пятнадцатого исполнится пять. — И Бу пустилась в рассказ о том, что последнее время ее жутко тревожило, — детский праздник для Софии. Вполне себе здравое предложение — надувной замок, воздушные шарики в виде животных, игра «Передай другому» — сочли занудством. София возжелала совершенно нелепую вечеринку — в духе гангстеров. — Дидье, как всегда, сделал только хуже. Он предложил взять водяные пистолеты, и София влюбилась в эту идею.

— А что насчет рэп-вечеринки? — спросила Изобель. — Ну, хип-хоп.

Идея не показалась Бу заманчивой.

— Так это те же самые гангстеры, только с другим названием?

Но Изобель принялась убеждать. В прошлом году ее сводная сестра в Нью-Йорке организовала такую вечеринку для своей дочери.

— Аниматор был такой классный! Он научил их лунной походке и поппингу[55]. Им так понравилось! — Изобель двигала руками, изображая движения в танце. — И они организовали шоу. Оно, конечно, было ужасным. Зато дети хотя бы какое-то время не орали и были подальше от нас.

— Думаю, можно, — сказала Бу. — Дидье все равно как большой ребенок. Ему понравится.

— Ты можешь еще достать диско-шар, светящиеся браслеты, бейсбольные кепки, очки-жалюзи, как у Канье Уэста… — перечисляла Изобель. — Хм, а может, дать детям разрисовать стену граффити? Есть же мелки? А еще можно найти им что-то вроде золотых цепей на шею.

— Ты гений! — обрадовалась Бу. — Приходи тоже!

Ей уже хотелось поскорее рассказать об этом Дидье и Софии. Вот только никакой стены с граффити не будет. Ни за что. Такое мог предложить лишь бездетный человек.

— Приду, если разрешишь мне принести торт, — ухмыльнулась Изобель, потирая ладони.

Бу решила, что новая знакомая ей все-таки нравится. Будет здорово бегать с кем-то, развлекаться на неделе, когда все нормальные люди работают.

— Давай! Торт обычно печет Ронке, но, думаю, она не станет возражать. Приготовит тогда все остальное.

— Уверена? Не хочу ее обижать.

— Да все в порядке. Ронке классная!

— Кажется, в «Бука» она была немного не в духе. Как будто я ее раздражала, — заметила Изобель. — Она даже разозлилась, когда Сими упомянула ее парня. Вот и я поэтому решила уйти пораньше.

— О, нет, Ронке очень милая. Узнаешь ее получше — сама увидишь. Ну а что касается ее странных парней… — Вот тут Бу могла много что сказать. — Акин был ужасным! Дерьмово с ней обращался, полтора года водил за нос. Потом появился кидала Феми. Занял у нее две тысячи долларов и испарился. Оказалось, у него в Лагосе невеста.

— Мужики иногда такие уроды, — сказала Изобель.

— Я бы хотела, чтобы Ронке нашла хорошего парня. Она заслуживает счастья. Но она не учится на своих ошибках.

— Может, Кайоде — тот единственный? — спросила Изобель. — Чем он занимается? Какой он вообще? Кажется, у Сими на него зуб.

— Он аналитик риска. — Бу уже собиралась перечислять все недостатки Кайоде, но у нее не хватало времени — было уже пятнадцать минут четвертого. — Мне пора бежать. София и так учит своих одноклассников ругаться по-французски. Если я опоздаю, да еще явлюсь за ней пьяная, боюсь, учителя вызовут социальную службу.

Бу все еще чувствовала себя пьяной, когда Вадим припарковался на зигзагообразной разметке — как раз возле того знака с вежливой просьбой. Она надеялась, что сучка, которая встретилась ей утром, это видит.

Бу заковыляла в сторону очереди за детьми. Ряд нянь, несколько мам и единственный папаша — так, символически — ждали в конце маленькой игровой площадки. Разумеется, нельзя просто забрать своего ребенка и уйти. Детей сопровождает учительница, выстраивая их в линию с другой стороны площадки, и только потом передает тому человеку, который за ними пришел. Ну просто обмен пойманными разведчиками во время холодной войны!

Раньше Бу считала эту систему вполне разумной. Кругом ходят слухи про похищения детей, про странных типов, которые ошиваются возле школьных ворот. Но сейчас идея казалась ей глупой. Какая-то бессмысленная суета. «Отдайте мне моего чертова ребенка. У меня болят ноги, и я страшно хочу пить».

Наконец настал черед Софии. Дочь помчалась к Бу, размахивая своим последним шедевром — липкой и блестящей картинкой, изображающей что-то непонятное.

— Юбка слишком короткая, мам, — сказала она, неодобрительно качая головой, и протянула рисунок Бу.

— Очень красиво, — отозвалась та, одергивая юбку. Она с прищуром посмотрела на подношение Софии, пытаясь понять, где же тут верх. — Что это?

— Собачка, конечно же! А где мой самокат?

— Сегодня пешком, дорогая.

София с трагическим видом грохнулась на землю.

— Ходить скучно!

Бу подняла ее на ноги.

— Расскажи, что делала сегодня?

— На обед пиццу ели. Вкусно было! Лучше, чем у тебя. А еще мы играли в «Утка, утка, гусь». И я выиграла!

— Понятно. У мамы сегодня тоже был насыщенный день. У меня появился новый друг. И завтра мы пойдем бегать.

— Я бегаю лучше всех в мире! Быстрее всех! Но иногда разрешаю Марли меня поймать. Мам, парк в этой стороне!

— Сегодня в парк не идем. У мамы болят ноги. Но знаешь что? У меня есть отличная идея насчет твоего праздника.

— Я хочу гангстеров.

— Это намного лучше гангстеров. Вечеринка в стиле хип-хоп! Брейк-данс, светомузыка, может, даже диско-шар, солнцезащитные очки и золотые цепи. Можем даже достать пиньяту в виде магнитофона.

— А пистолеты?

— Никаких пистолетов. — Бу вздохнула. — Дай руку, София, мы переходим дорогу.

София послушно взяла ее за руку.

— Может, мечи?

— Никаких пистолетов и мечей. Вообще никакого оружия. Будешь пиццу на ужин?

— Я же сказала: мы ели пиццу на обед. Вкусную пиццу. Не то что у тебя.

Ничто так не отрезвляет, как критика твоей же еды от пятилетнего ребенка. Бу потерла виски. Как же воды хочется.

— Давай зайдем в магазин.

— Мармеладки? — взвизгнула София.

— Хорошо, маленькую пачку, — сказала Бу, с улыбкой глядя на изумленное лицо дочери. Иногда проще всего сказать «да».

Вернувшись домой, они засели за тридцатиминутное чтение — так рекомендовали в школе. Бу не помнила, чтобы она читала с матерью. Она даже сомневалась, что они когда-либо проводили полчаса только вдвоем. Помнила шум и гам, как ее сводные братья орали во все горло, а мама кое-как их разнимала. Бу пряталась в своей комнате и сидела там до тех пор, пока ее не звали к столу.

Ужин с Софией не обошелся без привычных душераздирающих комментариев по поводу овощей — и Бу снова не могла припомнить, чтобы в ее детстве было нечто подобное.

Сегодня София согласилась есть брокколи, а любимое блюдо прошлой недели — зеленая фасоль — превратилось в «фу, буэ». Но нельзя просто так сдаться и полить рыбные палочки кетчупом, если не хочешь, чтобы ребенок заработал рахит.

За ужином Бу старалась не сидеть в ноутбуке больше получаса, но эти полчаса растянулись на час: хоть она и буквально жила в спортивных штанах, ей пришлось целую вечность искать нормальный спортивный костюм. Она застряла в онлайн-магазине «Свити Бетти», разглядывая фото с длинноногими, гибкими, подтянутыми женщинами с потрясающей кожей и прелестными, неряшливыми (нарочито) хвостиками. Это была не просто одежда для тренировок — это легинсы, которые лепят новую задницу, впитывают пот и меняют жизнь. «Добавить в корзину». Готово!

Бу представила, как она, в шикарной спортивной куртке, занимается аштанга-йогой на ухоженной лужайке, попивает воду из серебристой бутылки и растягивает мышцы ног. Еще два товара в корзину. Щелк! Готово!

Наверное, понадобятся легинсы из искусственной кожи для дней без спорта — хотя вряд ли в новой жизни их будет много — почти за сотню фунтов. Хм, солидное вложение. «Добавить в избранное». Готово!

София вернула Бу обратно в реальность:

— Мама, можно я спать пойду? Устала…

Девятый час. София должна была быть в постели еще полчаса назад.

— Извини, милая, заработалась, — сказала Бу.

Так, а где Дидье? Слава богу, муж опаздывал.

София заглянула в ноутбук и сказала:

— Похоже на магазин…

— Наверх. Живо! Умывайся, чисти зубы и в кровать. Я поднимусь через пару секунд.

— А сказку?

— Только недлинную.

Бу подтолкнула дочь в сторону лестницы, а затем оформила доставку на следующий день. Самое лучшее в PayPal — ты не ощущаешь, будто тратишь реальные деньги.

— Чего в темноте сидишь? — спросил Дидье.

— Так спокойнее. И я совсем без сил.

— Я тоже. Не поверишь, что устроил Робин. Тот клиент…

Бу отключилась. Она весь вечер слушала, как София тараторит о самой себе. И ей ужасно не хотелось целый час слушать, как Дидье делает то же самое. Она закрыла глаза и представила, как бежит по песчаному пляжу. А что это за красавчик бежит рядом с ней? И не отстает!

— Бу! Ты вообще слышала, что я сейчас сказал? — спросил Дидье.

— Извини, задремала.

— Ты забрала мой костюм?

— Нет, завтра заберу.

— O, la vache![56] Я собирался надеть его на важную встречу.

— Ну что ж… Наденешь другой.

— Что у нас на ужин?

— Я не успела. Давай закажем что-нибудь, — сказала Бу и закрыла глаза, пытаясь отгородиться от мужа.

— Сделать омлет?

— Яйца кончились.

— Может, сэндвич с расплавленным сыром? Или пасту?

— Дидье, хватит. Я устала, и у меня болит голова.

— Ладно, ладно! — Дидье примирительно поднял руки.

— Пожалуйста, замолчи.

— Извини. Бу, все нормально? У тебя «эти дни»?

— Дидье!

— Ой, ладно, не купушуй! Пойду пожелаю Софии доброй ночи. Может, дочь мне порадуется. — Дидье направился к лестнице.

— Кипешуй. А не «купушуй». И не буди ее, — сказала ему вслед Бу, снова закрыла глаза и пробормотала: — Плохая жена. Плохая.

Она заставила себя встать с дивана и пойти на кухню.

6. Сими

Сими откинулась на вращающемся кресле и закинула ноги на письменный стол. Она победила. Все получилось! Но почему же тогда так грустно? Сими принялась разглядывать свои туфли. Чуть повернешь ногой — и поверхность с имитацией змеиной кожи начинает переливаться фиолетовым и синим. Заостренный нос, высокие десятисантиметровые каблуки. Ронке пришла в ужас, когда узнала, сколько они стоят, — лучше бы и не спрашивала. Сими ведь не осуждает подругу за то, что она много ест, так почему Ронке обвиняет ее в бездуховности? Вообще-то, это не так. Ей просто нравятся хоро-шие вещи.

Сими не была поверхностной, просто старалась скрывать свой внутренний мир. Внешность — вот что играет большую роль. Отличный способ скрыть то, в чем мало уверена. Однажды она услышала, как Бу сказала: мол, она тщеславная. Это случилось много лет назад — они как раз незадолго до того подружились. Бу обомлела, принялась, запинаясь, отрекаться от собственных слов и извиняться. Но Сими не расстроилась. Если быть тщеславной означает заботиться о внешнем виде — да, тогда это про нее.

Сими прекрасно понимала, что до настоящей красавицы ей далеко.

— Ты почти такая же милашка, как я, — сказала Изобель в день их знакомства. Неправда. Даже в пять лет Изобель выглядела потрясающе.

Будь Сими почти такой же красивой, воспарила бы от счастья. Но она не верила в сказки. Нос слишком широкий, глаза слишком маленькие, губы слишком тонкие, а кожа усыпана шрамами от подростковых прыщей (спасибо тебе, господи, за тональный крем). Ни груди, ни талии — брат называл ее параллелограммом. Но у Сими были красивые волосы — волнистые, а не кучерявые. Однажды она узнала про волшебную бразильскую укладку, и ее волосы стали идеально прямыми, как у белых женщин. Ноги — ну самые обычные. С юбкой правильной длины (должна быть короткая) и каблуками (обязательно высокими) Сими при своих ста шестидесяти четырех сантиметрах казалась длинноногой. Но лучшее в ее внешности, конечно, улыбка. Когда Сими улыбалась, все лицо преображалось и становилось невероятно привлекательным. Сими обожала отбеливать зубы, и тут ей повезло: Ронке работала стоматологом. Однако подруга беспрекословно подчинялась правилам, а потому, к сожалению, не разрешала Сими делать процедуру больше двух раз в год.

К девяти годам Сими разобралась, как устроен мир. В Лагосе светлую кожу ценили куда больше, чем красивые глаза, отсутствие прыщей, тонкую талию или даже мозги. К одиннадцати Сими уже привыкла, что стоит ей войти в класс, как мальчики тут же на нее оборачиваются. Это нормально, она этого ожидала. А еще она привыкла к злым взглядам девочек. Сими знала, почему они так смотрят. Это было очевидно.

Первый парень, которого она поцеловала в четырнадцать, ляпнул, что питает слабость к «цыпочкам-полукровкам». Сими пришла в ужас. Но в то же время была благодарна, ведь благодаря ему избежала опасности стать трофеем вереницы подобных придурков. С первым белым парнем Сими встречалась три месяца — именно столько времени потребовалось узнать, что две последние его девушки были темнокожими.

Сими научилась одной штуке, которую Ронке называла «собеседование перед свиданием», — задавать вопросы о бывших. Удивительно, но это и правда помогало отсеивать претендентов. Около девяноста пяти процентов нигерийцев, которые клеились к ней, общались бы с каждой светлокожей мулаткой. Мужчин, предпочитающих темнокожих женщин, было меньше, но и из них большинство готовы были встречаться с абсолютно любой темнокожей.

Мартин пошутил об этом на свадьбе, когда произносил речь. Он взял новобрачную за подбородок, заглянул в глаза и сказал:

— Я совершенно точно могу назвать момент, когда эта прекрасная женщина влюбилась в меня. Она увидела фото моей бывшей — блондинки с голубыми глазами.

Гости растерялись. А вот Бу и Ронке разразились смехом.

У коллеги громко зазвонил телефон, и Сими вернулась в реальность.

— Уже бегу, — бросил он в трубку, а потом обратился к Сими: — Не забудь уйти домой.

— Спасибо, Гэв. Ты сегодня зажег! И передай сестре, что я у нее в долгу, — сказала Сими, поворачивая ногу так и этак, — синий, фиолетовый… Она уйдет из офиса последней. Опять.

У нее было много задач, какими-то она руководила сама, но эта была самой важной. Ей предоставили полную творческую свободу.

#PooltoParty, #BeachtoBar[57] — это ее проект. Полностью ее. И руководству понравилось! Одежда была абсолютно непрактичной. Пышные платья из воздушного крепдешина занимали много места в чемодане и подлежали только сухой чистке (не очень хорошо, ведь надевают их на тело, обмазанное солнцезащитным кремом). Зато они красиво струились — в Инстаграме[58] это выглядело потрясающе. Сими решила изобрести нечто другое, отличное от стандартных моделей, в которых изящно ходят по подиуму, веселятся на пляже или расхаживают по палубе яхты. Но разве пришло бы ей в голову обратить внимание на балерин, если бы сестра Гэвина не работала в Английском национальном балете? И если бы Ронке не рассказала о той песне в стиле грайм, которой она и Рафа были просто одержимы, выбрала бы Сими ее?

Сими победила. Вот что было важно! Хватит уже накручивать себя.

Ее начальница, Бездушная Стерва, даже расщедрилась на нормальное шампанское, а не просто обошлась дешевым «Просекко». Все радостно захлопали, когда Сими вошла в зал заседаний. Она ликовала! Но до тех пор, пока БС не произнесла тост.

— Когда я увидела проект, — заявила она, — я поняла, что идея Сими нам подходит. Этому бренду требовалась ее городская энергетика.

«Городская»?! Так и сказала бы: «черная». Сими стиснула зубы и отпила шампанское. Она хотела победить, потому что она классная — умная, творческая, настойчивая. А не потому, что она черная.

Возвращаться в пустую квартиру не хотелось. Необходимо было продлить миг радости. Еще шампанского, поздравлений, похвал! И чтобы ею кто-нибудь гордился. Бу наверняка, как обычно, готовит ужин. Ронке в будни не тусуется, да и вообще, подруга уже наверняка в пижаме — сидит и ждет своего Кайоде. А Мартин сейчас в пяти с половиной тысячах километров. Сими понимала, что слишком много пила на этой неделе, но она просто не могла оставаться наедине со своими мыслями. Поэтому она написала Изобель:

«Мой проект победил! Хочу отпраздновать. Сими».

Почти сразу пришел ответ:

«Конечно, ты же просто невероятная! Приезжай в „Готэм“. Сейчас».

Сими убрала ноги со стола и встала.

«Готэм» был любимым клубом Изобель. Сияющие черные полы, серебристые столы, люстры, похожие на огромные гавайские юбки из страз, бар в форме летучей мыши. Сими подумала, что это как-то чересчур. Но спорить с Изобель трудно, так что «Готэм» превратился в «их» место.

Когда Сими приехала, Изобель сидела за небольшим серебристым столом и что-то писала в телефоне. На ней был черный комбинезон с открытым плечом, никаких украшений, кожа свежая, а макияж такой, словно подруга и вовсе не накрасилась. Волосы, абсолютно черные сегодня, она собрала в какой-то замысловатый пучок.

Изобель вскочила на ноги и распахнула Сими объятия, стараясь не прикасаться к коже, чтобы не смазать тональный крем. Затем отстранилась, медленно хлопнула в ладоши над головой и три раза глубоко поклонилась, показав кружевной ярко-желтый лифчик. Будь на ее месте кто-то другой, он выглядел бы смешно. А Изобель — дерзко и сексуально. Головы повернулись в их сторону. Сими ухмылялась.

Изобель заказала эспрессо с мартини.

— Это нас разбудит и вдарит в голову. А теперь рассказывай, что там с твоей линейкой. Хочу знать все подробности!

Сими с радостью послушалась. Она рассказала про танцоров из Английского национального балета, о многообещающем хореографе, о замечательной песне в стиле грайм (Изобель ее знала — как оказалось, знали все, кроме самой Сими), про ткань с оборочками, которая будто течет.

— Я впечатлила даже БС, — закончила рассказ Сими.

— Кого?

— Бездушную Стерву. Мою пассивно-агрессивную начальницу.

— Нельзя мириться с таким дерьмом. Они тебя недостойны. Ты замечательная. Мой отец пользуется услугами прекрасного кадрового консультанта, а тот перед нами в долгу. Я скажу, чтобы он тебе позвонил. Что сказал Мартин? Он, наверное, страшно гордится тобой!

— Он пока не в курсе. Сейчас… — Сими взглянула на часы, — он все еще на работе. Позвоню ему, когда вернусь домой.

— Что? Он тебе не позвонил? — Изобель смотрела на Сими, широко распахнув глаза. — Разве он не знал, что у тебя сегодня важный день?

— Мы позже поговорим.

Сими никогда бы не стала ругать Мартина. Ни перед кем. И да, ругать-то было не за что. Он будет ею гордиться. Но Сими правда хотелось, чтобы он позвонил. Когда дело касалось его работы, она во всем поддерживала мужа.

— Поезжай в Нью-Йорк. Устрой ему сюрприз! Вместе отпразднуете.

Сими рассмеялась.

— Понимаешь, тут у кое-кого работа есть…

— Думаю, даже твоя БС разрешит тебе пропустить денек. Устрой себе выходной.

— Все не так просто. Он на Манхэттене, а не в Манчестере.

— Ты говоришь, будто туда лететь как до Марса. Всего лишь семь часов полета. Некоторые на выходные за покупками летают. Где же эта героиня, суперзвезда, которая всем надрала задницу? Что это за старушка, куда ты дела Сими?!

Та отпила еще мартини.

— Мартин решит, что я спятила.

— Он обрадуется! Ты же знаешь мой девиз: нужно праздновать каждую маленькую победу. А твоя победа — большая! Кто-то должен закатить тебе вечеринку. Ты этого заслуживаешь.

— Ты права, — согласилась Сими. Она заразилась энтузиазмом Изобель. — Да, черт возьми! А знаешь что? Позвоню ему прямо сейчас.

Сими допила коктейль. Она чувствовала себя непобедимой. Ей пришлось выйти из шумного бара в тихий коридор.

Мартин ответил сразу же.

— Что случилось? Все в порядке?

— Все отлично. Я лечу в Нью-Йорк. Завтра!

— Серьезно?

— Да. Нам нужно кое-что отпраздновать.

— Погоди, что? Что? — Мартин звучал взволнованно. — Рассказывай!

— Мог бы и догадаться. — Сими не могла скрыть раздражение в голосе. Мартин как всегда! Нет, конечно, он занят, на него давят со всех сторон… Но было бы здорово, если бы муж и ее работу воспринимал всерьез.

— Боже мой! Я так рад! И так горжусь тобой! Ты замечательная! Какие прекрасные новости! Люблю тебя!

— И я тебя люблю, — на автомате ответила Сими. Она знала, что муж за нее порадуется, но это перебор.

— Как ты там?

— Все хорошо. Немного выпила. Мы праздновали на работе. А сейчас я с Изо.

— А тебе можно пить?

— Что?

— Ну, это безопасно? Для ребенка.

— Что? — Сими охватил ужас. — Нет, Мартин! Мой проект! Помнишь? У меня получилось!

— А… — голос Мартина поскучнел. — Твой проект.

Они все прояснили. И не поругались. Даже попытались как-то над этим посмеяться. Но вышло неловко. Мартин расстроился. Сими тоже расстроилась, но совсем по другой причине.

— В общем, прилетай, если хочешь, — сказал муж. — Но я работаю в субботу, а в воскресенье хотел поиграть в гольф. Я отменю.

Сими огорчилась, но попыталась хотя бы не подать вида.

— Да нет, забей, глупая была идея. Ты скоро приедешь домой.

— И у нас будет целых четыре дня.

— Да.

— А еще я тут подумал… Раз уж мы об этом заговорили: может, запишемся к врачу? Ну, знаешь, вдруг нам нужно что-нибудь сделать. Может, рекомендации какие-то дадут. А то мы пытаемся месяцами.

Сими шумно выдохнула. Мартин одержимо мечтал, чтобы она забеременела. Галаад какой-то.

— Со мной все в порядке. У женщин благоприятное время для зачатия — примерно шесть дней в месяц. Так что, если ты не собираешься бросить Нью-Йорк и вернуться домой, никакая клиника не поможет. — Сими повысила голос. — Когда надо, тогда и забеременею. Вот если мы будем снова жить в одном городе и у нас ничего не получится — тогда и поговорим.

— Извини, — растерянно сказал Мартин. — Знаешь, мне пора. Я, вообще, должен быть на совещании. Люблю тебя. Завтра созвонимся.

— Хорошо, — вздохнула Сими и направилась обратно к Изобель.

Подруга положила руку ей на плечо, изумленно посмотрела и улыбнулась.

— Эй, все нормально?

— Да, все хорошо. Он рад за меня. А еще работает все выходные. — Сими пошла в сторону бара. — Выпьем еще?

— Уже заказала, — ухмыльнулась Изобель. — И не переживай. Я собираюсь тебя хорошенько побаловать. Ты этого заслуживаешь. Поехали в «Бабингтон Хаус» на выходные. Все за мой счет! Коктейли, спа. Только я и моя алобам.

Сими пришло сообщение:

«Ты молодец! А я скотина. Я правда горжусь тобой. И знаешь, ты права, все получится, когда наступит подходящее время. Скоро насовсем вернусь домой. Люблю тебя, М.».

Всю субботу Изобель и Сими провели в «Каушэд-спа». Изобель забронировала двойную комнату для процедур на три часа. Солевой пилинг, рефлексотерапия, глубокий массаж и гидрогелевые маски для лица.

Завернутые в мягкие белые полотенца, подруги отдыхали на соседних кушетках и вспоминали детство в Нигерии — как прятались в огромной гардеробной мамы Изо, подслушивали, как та говорила по-русски по телефону, или смотрели, как она собирается. Мама Изобель очаровала Сими. Она всегда была изумительно одета. Всегда улыбалась. И всегда ласково обращалась с Сими. Не то что отец Изо со своим вечно хмурым лицом. «Красавица и чудовище» — так их называла Сими. Только мысленно. Она никогда бы не посмела так сказать в присутствии подруги. К счастью, дочери достались мамины скулы, а не злой взгляд отца.

Отец Сими тоже помрачнел, когда его юридическая фирма обанкротилась. Даже у Сими в ее одиннадцать лет было больше коммерческого чутья, чем у него. Полагаться на единственного клиента, отца Изобель, — весьма рискованная стратегия. Но раз уж рискуешь, следует брать на себя ответственность, даже если все идет наперекосяк.

— Меня постоянно спрашивали, почему я все еще одна, — говорила Изобель. — Вот я и потеряла бдительность. Так хотелось завести семью…

Сими потрясла головой, прогоняя неприятные воспоминания, и настроилась на рассказ Изобель о ее бывшем муже, Чейзе Адамсе. Он был на шесть лет моложе Изобель (Сими никогда не встречалась с кем-то младше, ей вообще казалось это странным), кинопродюсер (ничего особенного, малобюджетные документалки). Они познакомились в тренажерном зале. Он был одержим спортом, в прекрасной форме, мышцы накачаны — на это Изо клюнула.

Чейз неустанно ее добивался. И потому вел себя, как подобает джентльмену: открывал двери, отодвигал стулья, говорил Изобель, как она прекрасна, как восхитительно одета. Когда они куда-то ходили, платил за нее — это было кое-что новенькое.

Он не торопился затащить Изо в постель, да и ей вольностей не позволял. Хотя она пыталась. Это тоже было нечто новое. Изо думала, это хороший знак. Но все оказалось лишь частью стратегии. Чейз хотел, чтобы они поженились, но как только они поженились — начался кошмар. Он ненавидел ее друзей: они плохо с ней обращаются, не заботятся о ней так, как он! Поэтому Изобель с ними рассталась — с одним за другим. Муж беспокоился о ее безопасности, а потому везде возил ее сам, даже если приходилось ждать по несколько часов у парикмахерской. Чейз убедил ее: мол, она не в себе — принимает неверные решения, постоянно что-то забывает, не включает голову. Он заставил Изо думать, что она никому не может доверять — даже собственной семье.

— Он злился на моего отца, потому что завидовал нашей связи. Он манипулировал мной. Понимаешь?

Сими кивнула, хотя и не до конца понимала, что подруга имела в виду. Потом она глянула в интернете, что это такое. Насильственный контроль — совсем не редкость.

Голос Изобель стал низким и монотонным — совсем не похож на ее обычный хрипловатый тон. Сими поняла, что подруге нужно выговориться.

Изобель была далеко не дура, но она согласилась вести совместный банковский счет. Перестала выходить в свет, краситься и улыбаться. Даже перестала отвечать на звонки отца. Но это еще не все! Когда Чейз оказался на мели, он попросил Изобель профинансировать один проект — какой-то документальный фильм про бандитские группировки в Новом Орлеане. Сто тысяч долларов. Он почему-то считал, что у нее есть такая сумма. Но ее не было. Чейз потребовал, чтобы она связалась с отцом и попросила денег. Она отказала. Тогда муж стал себя вести еще грубее, еще жестче.

Насилие началось с жесткого секса — она согласилась. Поначалу ей даже понравилось. Но потом Изабель испугалась. Он набрасывался на нее, связывал, душил. Она поняла, что в конце концов муж ее убьет.

Однажды Изо сбежала. Выскочила босиком из квартиры, пока Чейз принимал душ. Постучала в дверь соседей. Слава богу, что они были дома.

Изо спас отец — получил в суде запрет на приближение, уладил все с разводом, выселил Чейза из ее квартиры и забрал дочь в Нигерию, чтобы пришла в себя.

— Я хочу, чтобы ты все знала, но не говори Бу или Ронке, пожалуйста, — сказала Изобель, приподнимаясь. Ее голос почти стал прежним. — Они подумают, что я глупая.

— Конечно, не скажу, — ответила Сими, обняв Изобель. — И ты вовсе не глупая.

Несколько часов спустя лежа в кровати без сна, Сими никак не могла понять, почему открылась Изобель. Она не собиралась этого делать. Сими обдумывала разговор с Ронке, пыталась даже потренироваться. Но и для нее самой доводы звучали как-то эгоистично и несерьезно. «Я не хочу ребенка, потому что мне нравится веселиться по выходным, носить джинсы восьмого[59] размера. Нравится мой плоский живот, белый диван, валяться в кровати до обеда, нравится, что для Мартина я на первом месте». Но Ронке мечтала о малыше. Когда речь заходила о замужестве и детях, она придерживалась отсталых африканских взглядов: все женщины хотят быть матерью. А кто не хочет, те странные.

Поговорить с Бу? Нет, это еще хуже. Сими нахмурилась, только подумав об этом. Разговор получился бы неприятный и грубый. «Я не хочу закончить, как ты. Не хочу быть такой же нервной, обозленной на всех вокруг, уставшей, грустной и непривлекательной». А Бу снова завела бы шарманку про себя: как несправедливо, что не получается завести второго ребенка, бедная София, ей суждено остаться единственной. Сими хотела бы быть единственной. Ее брат Олу оказался полным придурком.

Но существовала и другая причина, по которой она не могла довериться Ронке или Бу. Она боялась предстать перед своими девочками неудачницей. Заявлять, что «мы не хотим ребенка», намного лучше, чем сказать «он хочет, а я — нет». Тогда это означало бы одно: у них есть проблема. Но у Сими и Мартина нет никаких проблем. Все у них отлично. Они идеальная пара.

Может, сказалось взаимное желание поделиться друг с другом своими переживаниями. А может, дело в Изобель — та умела с легкостью выведать чьи-то секреты и хранить, пока они не пригодятся. Или потому, что подруга называла ее «алобам». Или просто Сими нужно было с кем-то поделиться.

В маленьком деревенском домике они устроились на разных диванах, развернутых друг к другу лицом. В камине разгорался огонь. Было совсем не холодно, но раз есть камин, грех им не воспользоваться. У них на коленях лежали воскресные газеты, но подруги не читали — просто смотрели на мерцающее в камине пламя. Сими подумала, как здорово было бы приехать сюда с Мартином.

— Так из-за чего вы поссорились, когда говорили по телефону? — спросила Изобель.

— Что?

— Ну, вы с Мартином.

— Мы не ссорились.

— Ладно. Но все равно знай, что ты можешь рассказать мне все что угодно, — намекнула Изобель, закидывая руки на спинку дивана и наклоняя голову. — Я ведь твоя лучшая подруга.

— Он думает, что мы пытаемся завести ребенка, — выпалила Сими, не успев как следует подумать.

Изобель осталась невозмутимой. Ни намека на удивление или осуждение.

— А это не так?

— Нет. Я пью таблетки.

— Ну и ладно! Это же твое тело.

— Не люблю врать Мартину. А мне кажется, я его обманываю. Он постоянно твердит об этих проклятых детях. Даже предложил показаться специалисту.

— Объясни, что проверилась и с тобой все в порядке. Прошла полную диагностику. Так он хотя бы заткнется. А потом начнет переживать, что стреляет холостыми, и больше ничего про это не скажет. — Изобель выпрямилась и сцепила руки в замок. Будто и говорить больше не о чем.

Лоб Сими покрылся испариной. Ей было бы очень обидно, заговори Мартин с кем-то о ней в таком духе. Это нечестно. Это предательство. Сими знала, что Мартин и без того переживает и считает, что проблема в нем. Муж не винил ее. Он просто пытался найти решение.

Изобель вскочила с дивана и села рядом с Сими.

— Хватит накручивать себя. У тебя полно времени! — Изобель взяла Сими за руку. — В любом случае, ты же ему не врешь.

Сими вскинула брови.

— Разве?

— Умалчивать — не значит врать. Женщины сами решают, когда им забеременеть. По крайней мере, так происходит в цивилизованном обществе. Ничего страшного тут нет. Не переживай.

Но Сими понимала, что для Мартина это важно. Они ведь команда. «Вдвоем против целого мира» — такой у них был девиз. Муж не давил на нее. Это был совместный план: усердно трудиться, веселиться до упаду, налаживать жизнь. И однажды стать родителями. Они сами поставили себе крайний срок — сорокалетие Мартина. Десять лет назад план казался разумным и очень отдаленным. Сими была уверена, что к тому моменту она будет готова.

Но время пролетело быстро, и «однажды» настало сейчас. В следующем году Мартину исполнится сорок. И в последний раз, когда муж об этом заговорил, Сими ответила «да». Потому что это проще, чем сказать «нет». Сими пыталась убедить себя, что, как только забеременеет, все будет хорошо, гормоны сделают свое дело, и она захочет ребенка. Конечно, она не рассчитывала, что уйдет целая вечность. Особенно когда Мартин улетел в Нью-Йорк. Настроилась ждать еще год. Как минимум!

Но забеременела спустя четыре недели после того, как перестала принимать таблетки. Сими даже не подозревала, что способна забеременеть так быстро! Когда она увидела две полоски на тесте, ее охватил ужас — отвратительное чувство, будто камень в животе. В этот же день Сими записалась к врачу.

— Я все-таки забеременела, — пробормотала Сими и прикусила щеку.

Изобель и бровью не повела.

— Так ты сделала аборт. Ну и что? У меня было два аборта. Сими, мы не в средневековье.

— Не аборт. Я выпила две маленькие таблетки. И не сказала ему об этом. Он не знает.

— И в чем проблема? Твое тело — твое дело.

— Изо, он же мой муж… У нас нет секретов друг от друга.

— Ну, похоже, теперь есть. — Изобель крепко сжала руку Сими. — Да ладно тебе, расслабься! Он же не хочет испортить себе карьеру. Или смотреть на растяжки и обвисшие сиськи.

— Не смешно. А если я никогда не буду готова?

— Тебе только тридцать пять. Когда будет под сорок, тогда и начнешь панику наводить.

— Так значит, нужно продолжать врать?

— Нет. Продолжай молчать. Чертовы мужики, иногда они такие примитивные и жалкие.

— Мартин не такой.

Сими стало неуютно. Ей больше не хотелось говорить о Мартине, она вообще пожалела, что начала этот разговор. Она подошла к окну и уставилась в темноту.

7. Ронке

Бедный Рафа! На этой неделе ему приходится совмещать две работы: ассистента стоматолога и психотерапевта. Ронке больше не с кем было поговорить. Сими и Бу смешивают с грязью ее личную жизнь. Задолбало! Узнай подруги, что Кайоде не явился на встречу с тетушкой Кей, они пришли бы в ярость. Ронке не представляла, как рассказать, что он подвел ее дважды. Упреки продолжались бы бесконечно. Из-за них Сими чувствовала себя глупой. Просто дурой.

В понедельник утром она была очень зла. Просто кипела от ярости.

— Обращается со мной как с дерьмом! Никакого уважения. Даже ради приличия не позвонил! Сообщение?! Проклятое сообщение?! Лука с тобой никогда бы так не поступил. Я сидела там как идиотка, а тетушка называла меня бедняжкой Ронке. Я чуть не умерла со стыда. Скажи, я правда идиотка, да?

Рафа передал ей медицинскую маску.

— Нет, Ронке, ты не идиотка. Он не должен так с тобой обращаться.

Рафа прекрасно говорил по-английски, но не хотел избавляться от своего испанского акцента. Ронке часто улыбалась, когда слышала его грассирующую «р». Но не в этот раз. Она надела маску, зацепив резинку за уши.

Ко вторнику Ронке немного успокоилась, но все равно ходила мрачной. Когда Рафа спросил ее, все ли нормально, она рявкнула на него, а потом весь день только и извинялась.

В среду она была подавленной. Ворчала и ныла.

— Он ведь сам предложил встретиться с тетушкой Кей, чтобы наверстать упущенное. Он решил! Не я. А теперь обвиняет меня, что я слишком остро реагирую, — пожаловалась Ронке, отняла руки от головы и посмотрела на Рафу. — Почему нельзя просто извиниться?

К четвергу она занервничала.

— А вдруг я правда слишком остро реагирую? Он не виноват, что у него сломалась машина. — Ронке плюхнулась на стул. — А вдруг он никогда не позвонит?

— Перестань себя терзать, — сказал Рафа. — Наверное, просто боится, что ты будешь на него кричать. Почему бы тебе самой не позвонить?

— Нет, я не могу. Это он должен извиниться.

В пятницу случилась какая-то неразбериха. Стоматолог-гигиенист заболела. Опять. Странно, что она болеет только по пятницам и понедельникам… Ронке пришлось впихнуть в свое и без того плотное расписание две обычные чистки, снятие зубного камня и полировку. Поэтому до конца дня времени на нытье у нее не нашлось. А к вечеру уже и не хотелось. Она просто мечтала, чтобы Кайоде позвонил или, еще лучше, приехал.

— Не хочешь пойти с нами сегодня? — спросил ее Рафа, промывая водные шланги стоматологического кресла, — его последняя задача на сегодня. — Не сиди дома одна. Пошли — повеселимся, потанцуем…

— Ох, спасибо, но я не хочу быть третьей лишней. Сими позвала встретиться, выпить вместе с Изо. Я, наверное, с ними… — Ронке совсем не хотелось идти. Она чмокнула его в щеку. — Спасибо, что выслушал. Знаю, я уже надоела.

Ронке намазалась дорогим кремом, который должен был придать коже мерцание. Она уже пожалела, что надела сексуальное белье. Стринги из синтетической ткани постоянно сползали, а лямки лифчика врезались в спину. Поверх красного кружева она надела черные джинсы (свои волшебные джинсы от M&S, которые стройнят) и прозрачную (почти не скрывающую неудобный лифчик) рубашку. Немного бронзера и бальзам для губ. Свежие простыни. Ароматные свечи. Приглушенная музыка. Ронке взглянула на часы. Без десяти семь. С минуты на минуту…

В половину восьмого она сдалась и начала рыскать по кухне, пытаясь решить, что же поесть: фасоль или макароны в виде колечек. Ронке жалела, что не пошла с Сими. Провести вечер, поливая Кайоде грязью, намного лучше, чем ждать его. Только Ронке выбрала макароны, как позвонили в дверь. Три быстрых сигнала. Она знала, что это он. Кайоде всегда звонил так нетерпеливо.

Она попыталась принять рассерженный вид, когда его крупная фигура заслонила дверной проем — потертые кроссовки, черные джинсы, серая толстовка, широкая улыбка, ровные белоснежные зубы. Он наклонился поцеловать Ронке, и она словно растаяла. Напряженной недели как не бывало. Просто испарилась.

— Я тебя люблю, — сказал он.

— Заходи.

У него было четыре бумажных пакета с красным логотипом «Маруш». Красивый жест. Кайоде проделал такой путь до Эджвер-роуд, чтобы забрать еду… Ронке больше всего любила ливанскую кухню. Конечно, после нигерийской, итальянской и индийской.

Он взял все основные блюда. Хумус, табуле, греческий йогурт и питу. А еще фалафель, тыквенный киббех[60] и огуречный салат. Рис с тушеным баклажаном. Разные виды жареного мяса (для такого троглодита, как Кайоде) — нанизанные на шампур ломтики баранины, порезанная кубиком курятина в остром соусе и еще немного питы. Коробочка сладкого рахат-лукума. И бутылка розового вина.

— Нужно было оставить машину там и поехать на метро. Не подумал…

— Тебе стоило позвонить. А не писать сообщения.

— Знаю, знаю, — посетовал Кайоде, хлопнув себя по лбу. — Я дурак.

Ронке рассердилась.

— У меня была дерьмовая неделя. Почему ты просто не извинился?

— Ты злилась… Я боялся, что сделаю только хуже. Ты сказала, что тебе нужно личное пространство. Я идиот. Прости меня, — сказал Кайоде, обхватив лицо Ронке ладонями, и посмотрел ей в глаза. — Ронке, я люблю тебя и очень сожалею.

— Ох, Кайоде… — Она поцеловала его.

У них получилось что-то вроде пикника: они расположились на полу возле журнального столика и стали есть, вытирая губы бумажными салфетками.

В субботу они почти не выбирались из дома — только взглянули на парочку квартир (обе отвратительные) и купили еды. Устроились, свернувшись калачиком, на диване и пролежали так весь вечер — Кайоде смотрел футбол, а Ронке читала «Дантист»[61]. В воскресенье утром она смотрела, как любимый играет в регби за лондонскую нигерийскую команду, и орала, словно банши, стоило ему лишь коснуться мяча. Но самое главное — и это было очень важно — Кайоде организовал обед с Йетти и Абайоми. Вечер двух парочек. Как у нормальной пары с прекрасными отношениями.

Йетти — младшая сестра Кайоде, и они были достаточно близки. Она всегда держалась с Ронке вежливо, но несколько отстраненно. Ронке поинтересовалась у Кайоде, почему это так.

— Она слишком за меня переживает. Подожди немного — вы узнаете друг друга получше, — говорил Кайоде.

Абайоми, муж Йетти, — очень скучный тип — трудился бухгалтером. Он выбрал ресторан — самую обычную закусочную, где подают крафтовое пиво и простецкую еду. Ронке и Кайоде уже сидели, когда те пришли.

— Слава богу, ты его простила! — просияла Йетти, привлекая Ронке в теплые объятия. — Он всю неделю такой хмурый ходил.

У Ронке словно камень упал с плеч. Ага, значит, он тосковал!

— Теперь все хорошо, — сказал Кайоде и сжал бедро Ронке, когда та села на место. — Она — любовь всей моей жизни, сестренка.

Ронке под столом тайком победно сжала кулак. Она была чрезвычайно довольна собой. Ей уже не терпелось рассказать об этом Сими. И Бу. «Любовь всей моей жизни».

— Зачем Кайоде Кинг ходит к зубному? — спросил Абайоми.

Ронке уже слышала эту его шутку. От повторения она не станет лучше.

— Не знаю. Зачем? — спросила Ронке, притворяясь, что ей правда интересно.

— Поставить на зубы коронки[62], — ответил Абайоми и громко рассмеялся.

Ронке сдержанно хохотнула и пнула Кайоде — она надеялась, что это был именно он.

Пресную еду спас домашний острый соус Ронке, который она везде таскала с собой. Йетти тоже с ума сходила от перца, так что они обе смазали им стейки. Абайоми скривился. Ронке пообещала сестренке Кайоде пару бутылочек. При прощании Йетти обняла Ронке. А та крепко обняла ее в ответ. Она всегда хотела сестру.

Ронке и Кайоде отправились в его квартиру, держась за руки. Рядом с ним она чувствовала себя маленькой и в безопасности.

Ронке безнадежно пыталась найти места в баре. Это просто невозможно, они никогда не найдут столик… Она хотела устроить в пятницу девичник, потому что ей не терпелось рассказать подругам про замечательный ужин с Йетти. Она предложила «У Лолы», куда они обычно ходят, но Сими отмахнулась — мол, там скучно.

Ронке расстаралась, собираясь на встречу: надела легинсы из искусственной кожи, а не джинсы, каблуки, накрасила ресницы. Но в окружении этой крутой молодежи казалась себе пухлой потной сосиской. Она была уверена, что ее ноги похожи на две кровяные колбаски, — как же хорошо, что блузка прикрывала бедра!

Она приметила парочку, которая уже разбиралась со своим счетом, быстренько направилась к ним и принялась кружить рядом. При этом стараясь, чтобы ее не приняли за психопатку. Парочка пыталась выяснить, кто что заказывал, — ясно, они обречены… Кому какая разница, дороже ли сибас, чем салат с курицей? Если ссоритесь из-за такой ерунды, у вас ничего не выйдет.

Парочка мельком взглянула на Ронке, и та пробормотала: «Извините». Хорошо, что Сими опаздывала. Она всегда сердилась, когда Ронке извинялась без причины.

Минут через десять женщина надела струящееся пушистое пальто желтого цвета — такая грустная Большая Птица[63]. Ронке заняла столик, а сумочку и шарф положила на два стула. Она заказала три «Маргариты», которые официант (пучок на голове, навощенные усы) принес с целой чашкой оливок. Ронке жадно слопала одну, сокрушаясь, что это не чипсы. В перерыве между пациентами она успела только перехватить наспех сляпанный сэндвич из супермаркета. Ронке сделала глоток из холодного бокала, слизнула соль с губ. Вкусно.

Сими и Бу пришли почти в одно время.

— Боже, прям то, что нужно! Адская выдалась неделя, — сказала Сими, поднимая бокал. — Бездушная Стерва превзошла саму себя!

— У меня еще хуже… София всю неделю вела себя как какая-то маленькая мадам. — Сими положила в рот одну оливку. — Уроки французского Дидье идут без сучка без задоринки. Chienne de vie[64] — вот что последнее она выучила.

— Что это значит? — спросила Ронке.

— Что жизнь — та еще сука, — ответила Бу. — Именно это должно быть в словарном запасе каждой пятилетки.

— Merde, — сказала Ронке. Хорошо было выбраться со своими девчонками.

— Ты только взгляни! — Бу пихнула телефон прямо Ронке в лицо. — Дидье отправил десять минут назад.

Ронке посмотрела на фото Софии, которая смеялась и плескалась в наполненной пузырьками ванной, в окружении пластмассовых уточек.

— Если он взял мою пену от «Л’Окситан», я его убью! А если оставит бардак — еще раз убью!

— Она такая малышка… — Ронке передала телефон Сими. Она на секунду замолчала, раздумывая, стоит ли ей это говорить. — Девочки, вы же помните моего чудика-пациента?

— Я думала, ему запрещено к вам ходить, — удивилась Бу.

— Да… Тина перенаправила его к другому врачу. Но… — Ронке снова замолчала и медленно вдохнула. От одной мысли о нем ей становилось не по себе. У этого парня появилась какая-то пугающая одержимость Ронке. Все началось с ненужных записей на прием. Его попросили прекратить, но он стал караулить в приемной в обеденное время. Он следовал за Ронке по пятам, когда та выходила в магазин за сэндвичем, возвращался с ней обратно, вел себя так, будто они друзья. В конце концов директор клиники предупредил, чтобы парень держался подальше, и Ронке решила, что на этом все. Но не тут-то было. Она снова глубоко вдохнула.

— На этой неделе он начал писать мне сообщения.

— Не может быть! Откуда у него твой телефон? — охнула Бу.

— Загадка. Я точно его не давала.

— Боже мой, он отправляет тебе фотки своего члена? — спросила Сими. — Покажи, хочу посмотреть!

— Фу, нет, конечно нет! О чем ты думаешь, ужас! Последнее, что он мне написал: «Никто нас не разлучит». Кайоде так взбесился. Он хочет, чтобы я поменяла номер… Сими, хватит смеяться! Это не смешно. Меня все это жуть как пугает. Всю неделю ходила сама не своя…

Мужчина в укороченных узких брюках и очках, как у Джона Леннона, поинтересовался, можно ли ему взять свободный стул. Ронке улыбнулась, разрешая, но Бу наклонилась и опустила руку на сиденье.

— Нет, извините, он нам нужен.

— Почему? — спросила Ронке. Закралось дурное предчувствие: кажется, она знала, что случится.

— Изобель, — ответила Бу. — Она скоро придет.

— Я думала, будем только мы втроем, — сказала Ронке, складывая руки на груди. — С ней все как-то иначе…

— Ладно тебе, не дуйся. Я бегала с ней три раза на этой неделе, — отмахнулась Бу. — Она меня так поддерживает! Просто расслабься и будь собой.

— Да я всегда такая. — Ронке потянула себя за волосы. — Вам не кажется странным, что она постоянно крутится рядом? Мы ведь едва знакомы… А зачем тебе вообще нужна поддержка?

— Ронкс, дай ей шанс, — попросила Сими. — Я знаю ее с пяти лет. Как только ты узнаешь ее поближе, она тебе сразу понравится.

— Я не говорила, что она мне не нравится… — начала Ронке, но объяснить, что всего лишь хотела расслабиться с лучшими подругами, не успела — появилась Изобель в коротком серебристом платье без рукавов и с открытой шеей. Даже в этом модном баре она сильно выделялась. Почти все смотрели, как она скользит по плитке в зеленых туфлях на таких каблуках, что можно переломать себе ноги. Пряди светлого прямого каре чуть развевались. Она помахала подругам, сверкнул металлический лак на ногтях миндалевидной формы.

Изобель по очереди всех приобняла. Ей удалось произвести впечатление на Ронке. Если бы она наклонилась в таком коротком платье, все бы увидели ее задницу. Даже духи Изо были незабываемы: глубокий, пряный и упоительный аромат.

Она опустилась на стул и закинула одну длинную ногу на другую.

— Спасибо, что позвали. Так здорово, что мы собрались!

Ронке заказала бутылку домашнего белого вина и кувшин воды. Даже если у кого-то «аллергия на дешевое вино», шампанского в винной карте не было.

— У Ронке появился сталкер, — сказала Сими. — Он пишет ей похабные сообщения.

— Вообще-то нет, — отрезала Ронке.

— Над этим лучше не шутить, — нахмурилась Изобель, положив ладонь на руку Ронке. — Был у меня один сталкер. Я знаю, каково это. К этому нужно относиться серьезно. Записывай все его номера, фотографируй, заскринь сообщения…

Ничего себе! Даже здесь Изобель победила. Ронке высвободила руку и сказала:

— Просто назойливый пациент. Скорее придурок, а не сталкер.

— С этого все и начинается, — возразила Сими. — Сегодня он говорит тебе «здравствуйте, мисс Тинубу», а завтра светит причиндалами. Я надеюсь, что он отправит тебе свой член. Никогда не видела такое в жизни! То есть нет, член-то я видела…

— Ты ужасна, — сказала Ронке. — А еще у тебя крыша на сексе поехала. Хоть бы Мартин побыстрее вернулся, пока ты не лопнула.

Изобель даже не улыбалась.

— Если он доставляет тебе неудобства, Ронке, позвони мне, ладно? — Изобель дождалась, пока Ронке посмотрит ей в глаза.

Та посмотрела. Ей стало неуютно.

— Не переживай, он не будет докучать. Может, о чем-то другом поговорим? А?

— Пока шла сюда, никак не могла положить трубку — с мамой разговаривала, — заявила Сими, запрокинула голову и осушила свой бокал с «Маргаритой». — Они с папой развелись двадцать пять лет назад, но она только и делает, что на него жалуется. Мол, жизнь у нее была бы лучше, если б она его никогда не встретила! То есть прямо говорит: ей бы не хотелось, чтобы я рождалась.

— Ну она хотя бы говорит о нем. — Ронке чуть отклонилась и погладила Сими по плечу. — Моя никогда не упоминает папу. Как будто он и не существовал.

— Извините, но я кое-чего не понимаю, — сказала Бу. — О чем только наши мамы думали? Не хочу показаться расисткой…

— Начинается… — Сими закатила глаза.

— Я не расистка, правда. Просто… Мы же говорим о семидесятых. Зачем любой здравомыслящей англичанке выбирать африканца?

Сими подалась вперед, выпятив грудь.

— Думаю, мой папа представился так: «Я — принц, мой отец — Акаригбо из Ремоланда, выходи за меня и станешь королевой!» — Сими откинулась на спинку стула. — Мама бы на такое точно купилась!

Ронке радостно засмеялась: ей нравилось, когда Сими говорила с нигерийским акцентом.

— Они, наверное, с ума сошли, — покачала головой Бу. — Знали ведь, что это расстроит их родителей, что на них будут пялиться на улице, а к детям цепляться…

— Они полюбили, — возразила Ронке. — Цвет кожи тут роли не играет. Это все равно что спросить тебя, почему ты вышла за Дидье.

— Ну, это другое… Тогда межрасовые браки были редкостью. Хотя мой отец и не собирался жениться на маме — у него уже была жена… Это все равно как если бы София начала встречаться с зулусским воином.

— О, зулусские воины — горячие парни! — сказала Изобель, положив свои длинные пальцы на руку Ронке. Опять. — Мои родители тоже любили друг друга. Но мама оставила нас и разбила отцу сердце. Я никогда не прощу ее за это. Сейчас у него пятая жена. Каждая была моложе и глупее предыдущей. И все они меня ненавидят.

Глаза Изобель словно потемнели.

— Думаю, я бы порадовалась, остановись мой отец на второй, — вздохнула Сими. — Кстати, о нигерийцах. Как там Кайоде?

— Хорошо. Все хорошо, — ответила Ронке. Ей не хотелось говорить о нем сейчас. — Мы здесь поедим? Или в другое место пойдем?

— Ты за главную, Ронкс. — Сими наполнила их бокалы. — Проследи, чтоб я как следует поела. Изобель плохо на меня влияет, а мне нельзя просыпаться с похмельем. Завтра кастинг. Будем выбирать балерин.

— Завтра разве не суббота? — удивилась Бу.

— Мода никогда не спит, — ухмыльнулась Сими.

Ронке встала, чтобы сходить к бару и взять меню. Следом за ней тянулся аромат духов Изобель. Ронке обернулась — и правда, та стояла прямо позади. Она схватила Ронке за руку мягкой прохладной ладонью.

— Нам нужно сходить попить кофе вдвоем. Только ты и я. Было бы здорово поболтать — кажется, у нас много общего. И я имею в виду не только слабость к плохим парням. Я вообще становлюсь какой-то дурочкой, когда рядом высокий смуглый красавчик. А как выглядит Кайоде?

— Высокий. Смуглый. И, по-моему, красавчик, — ответила Ронке, взяв меню.

— Похоже, он мне уже нравится, — сказала Изобель и подмигнула.

Ронке взмахнула меню, пытаясь развеять свое раздражение.

— Извини, он занят, — отрезала она и направилась обратно к столику.

8. Бу

— Крыса! Представляешь? Он предложил купить Софии крысу! — начала жаловаться Бу, стоило Сими появиться на пороге.

— А кофе можно? — спросила Сими, расстегивая пальто.

— Чайник закипел. Придется пить растворимый — без понятия, как работает кофемашина Дидье. Нет, домашняя крыса? Ты меня слушаешь?

— Да-да. А где они, кстати? — Сими повесила пальто на стул и направилась к кухонному островку, сжимая телефон в руках.

— На футбол пошли. Потом у них детская вечеринка. — Бу передала ей чашку. — У Софии социальная жизнь куда интереснее, чем у меня.

— Говорят, в Лондоне ты всегда лишь в паре метров от крысы. Возможно, у тебя уже есть одна. А может, и больше.

Сими осмотрела пол, развернувшись на двести восемьдесят градусов. Бу тоже стала осматриваться, будто ожидала увидеть крысу, выбегающую из-под холодильника.

— Да он прикалывается, — ухмыльнулась Сими.

— Нет, он серьезно! Шантажист! Утверждает, что крысы чистоплотные, умные и ласковые. И если мы не переедем…

— А при чем тут переезд? — Сими подняла телефон и помахала им в воздухе. — У тебя вай-фай не работает?

Бу попыталась проглотить раздражение.

— Ты меня не слушаешь. Я тебе уже это рассказывала. София хочет собаку.

— Ты же сказала, она хочет крысу. — Сими уставилась в телефон.

— Да. Но началось-то все с собаки. Я работаю два дня в неделю и хочу добавить себе еще рабочих дней. Мы не можем завести собаку. Сими, ты можешь отложить телефон хотя бы на минутку?

— Я могу выполнять много задач одновременно.

— Это невежливо. — Бу выхватила у нее из рук телефон и убрала в ящик. — Дидье хочет продать этот дом и купить другой, побольше и подешевле, в какой-то богом забытой дыре. — Она нарисовала в воздухе дом, а потом указала на себя. — А я буду женушкой, которая работает неполный день удаленно и превращается в его маму, что печет пироги, носит переднички, выращивает зелень и использует свой мозг только ради того, чтобы связать какую-нибудь уродскую шаль! И я все это буду делать, пока Дидье сваливает в город, чтобы, как настоящий мужик, заработать нам на пропитание. А у Софии будет собака, за которой угадай кто станет присматривать.

— Ад какой-то, — сказала Сими. — За городом обычно одни старики. Даже суши нормальные не заказать.

— Это все потому, что идеальные родители Дидье переехали за город, когда он был маленьким. И у него была собака, благодаря которой, как он считает, он и вырос таким замечательным человеком. Если я не соглашусь на переезд, мы заведем крысу. Лучший питомец для горожан!

— У нас были сторожевые псы. Большие и злые. Они в дом не заходили. Я ужасно их боялась.

— Сими, я не хочу домашнюю собаку. И сторожевую не хочу. И крысу тоже!

— А что не так с собакой-роботом, которую я подарила Софии на Рождество? Мне кажется, это идеальный питомец. Не линяет, не гадит.

— Зато гавкает, — ответила Бу. — Чем и бесит. В общем, сопротивляюсь только я. София три дня не разлучалась с этим Скраффом. Она научила его сидеть, стоять и гавкать. На французском, конечно. Но потом ей наскучило, и теперь собака-робот живет в шкафу. Вот так все и будет, если мы заведем настоящую собаку или крысу. Вот только животное в шкаф не спрячешь, так что исправлять все придется мне. Точнее, собирать дерьмо.

— В Нигерии едят крыс, — сказала Сими. — Типа, дичь. Считается деликатесом. Называют их грызунами, но меня-то не обдуришь. Видела я этих крыс на рынке.

— Черт возьми, нигерийцы все подряд едят… — скривилась Бу. — Странно, что Ронке не предложила приготовить крысиные оладьи на вечеринку Софии.

Сими щелкнула пальцами.

— Опа, а вот и решение! Скажи, что вам нельзя завести крысу, потому что тетушка Ронке не сможет удержаться и приготовит ее. То же касается и песчанок, хомяков и даже морских свинок. Все это — дичь. Аппетитное мясо, если мы говорим о вкусах Ронке.

— Нет, она бы не стала, — ужаснулась Бу и сглотнула, почувствовав внезапный рвотный позыв.

— Они-то этого не знают, — сказала Сими и гаденько рассмеялась. — Ронке могла бы так сделать. Могла бы!

— Не вижу тут ничего смешного, Сими. — Бу вздохнула. — Ты не понимаешь. Они объединились против меня. У Дидье свое представление о счастливой семье. Но это просто не мое… А София во всем соглашается с отцом. Я не говорила тебе, что он уже забронировал билеты на самолет? Мы летим на Рождество во Францию.

Утром Бу подслушала, как Дидье и София тараторят на французском по фейстайму — разговаривают с Mamie и Papie; насколько она поняла, они уже распланировали меню на Рождество.

— Ты всегда летаешь туда на Рождество, — сказала Сими.

— Именно! Почему мне слова не дают? Он думает, что это праздник моей мечты? А что, если я хочу заняться чем-то другим? Или поехать к своей маме?

— Ты хочешь провести Рождество в Йоркшире?

— Нет, конечно нет. Ничего хуже быть не может.

Бу так и видела эту картину. Все они едва помещаются в крохотной гостиной. Мама бесконечно подает сырные шарики. Отчим пытается перекричать постоянно включенный телевизор.

— Не пойми меня неправильно — я люблю маму, но мы слишком разные. А Дидье в самом деле любит своих родителей. Его мама отправляет ему рецепты бульонов и соусов — сама их пишет! Они милые, обожают Софию. Но я не хочу быть как они, — вздохнула Бу. — Иногда мне кажется, что мне уже уготовано самое отвратное будущее.

— Ты драматизируешь. Какие-то семьи похожи на Уолтонов, а какие-то — на Ланнистеров[65]. Нам не повезло, а Дидье — еще как. Такова жизнь. Но она не столь плоха.

— Нам с Дидье уже не о чем говорить, если тема не касается Софии. А я хочу веселья.

— Вот сделаешь свой первый гель-лак и повеселишься! Или наращивание, как у меня. — Сими пошевелила перед Бу пальцами. — Давай, смелее! Если не хочешь помереть со скуки — перестань быть скучной.

Бу моргнула. Изобель говорила что-то подобное вчера, когда они бегали. Что-то про то, что нужно менять свою жизнь, рисковать, самой себя развлекать. У нее это прозвучало так легко. И заманчиво.

— Думаю, нам уже пора выходить, — сказала Сими. — Изобель не любит ждать.

Тук-тук-тук. Бу барабанила ногтями по крышке ноутбука. Потрясающий звук. Синий аметист (цвет выбрала Изобель), овальная форма и нереальный блеск! А еще, как говорит Изобель, с защитой от сколов. Бу пыталась не думать о том, какие токсичные вещества содержатся в лаках.

Она сфотографировала левую руку и отправила фото Изобель.

«Ты права. Невероятный цвет! Б.».

Подруга ответила сразу же.

«Я всегда права. Пошли тусоваться! Пусть твой пузатый муженек присмотрит за Софией».

Бу вздрогнула. Изобель окрестила Дидье «пузатым муженьком». Как-то грубовато. Да только не в бровь, а в глаз…

«Я бы с радостью. Но мне нужно убраться в ванной. Не знаю, кто хуже приучен к туалету: муж или дочь. ЛОЛ. Повеселись там!»

Тук-тук-тук.

Удивительно, как маникюр поднял Бу настроение! Она всегда гордилась своей непритязательностью. Они с Ронке смеялись над Сими, которая делала дорогую укладку, всевозможные косметические процедуры для лица, восковую эпиляцию, массаж, выщипывала брови и отбеливала зубы. Бу никогда не превратилась бы в Сими — она этого просто не могла себе позволить. Но небольшая поблажка в виде маникюра и новой одежды вовсе не преступление.

Когда ей пришел первый заказ из «Свити Бэтти» (она потом сделала еще один), Бу открывала его, словно дверь в новую жизнь. Внутри серой коробки лежал серебристый пакет, а каждая вещь была завернута в розовую оберточную бумагу. Записка на плотном пергаменте кремового цвета (это судьба!) гласила:

«Бу, у тебя прекрасный вкус! Неважно, потеешь ты на тренировке или общаешься с кем-то — ничто тебя не остановит! Ты невероятная!»

«Это инвестиции», — сказала себе Бу. И они уже окупились. За последний месяц она тренировалась больше, чем за последние полгода. И дело не только в беге. Уверенность Изобель заражала. Бу почувствовала себя лучше, привлекательнее. Поняла, что на многое способна. Поверила, что она не только жена и мать, но и женщина с мозгами, карьерой и все еще привлекательным телом.

Тук-тук-тук.

Что надеть на работу в понедельник? У нее встреча с Нилом — нужно обсудить подкаст и решить, каких ученых и исследователей пригласить на интервью.

Бу погрузилась в мечты. На этой неделе они уже посещали ее дважды. Как будто бы Дидье умер. Вот она на похоронах — похудевшая, в строгом брючном костюме (черном, конечно же), и вид у нее ужасно трагический, но при этом меланхолично-прекрасный. Ронке, Сими и Изобель передают ей платочки. Софии не было в этой фантазии, ее просто не существовало. Бу попыталась представить Софию рядом с ней и Нилом, но у нее не вышло. Она открыла глаза. Да что с ней, черт возьми, не так?

Дверь распахнулась, и в комнату влетела София с Дидье (вполне себе живым).

— Мама! Мама! У меня татуировка! — завизжала дочь.

— Без паники, — сказал Дидье. — Она временная. Я же не слабоуменный.

— Слабоумный, — сказала Бу. Как же надоело постоянно его поправлять! То, что она это делает, можно считать новым выражением ее недовольства и еще одним поводом испытывать вину.

— Фу! Синие ногти! — София швырнула пальто на пол. Дидье наклонился его поднять.

— Оставь! — Бу вдруг почувствовала себя плохо из-за того, что огрызнулась. Она понимала: нужно перестать так разговаривать с мужем, и продолжила уже мягче: — София, повесь пальто на место.

— Но мне некогда! Я хочу показать тебе татуировку.

София засучила рукав, и Бу увидела отвратительную серую мышь с розовыми ушами и длинным закрученным хвостом.

Бу не удержалась. Она разразилась хохотом, опустилась на ковер и крепко обняла своего ребенка.

— Его зовут Реми. Как в «Рататуе».

— Я смотрела этот мультик.

«Раз тридцать, черт побери», — не стала добавлять она.

— Есть хочу, — пожаловалась София и выскользнула из объятий Бу. — Что на ужин, папа?

— Еще пяти нет, — сказала Бу. — Вас на празднике не кормили?

— Морковные палочки и всякая ерунда невкусная. У Джеммы нет тетушки Ронке — вот и еды вкусной нет.

— Съешь банан. — Бу указала на вазу с фруктами.

— Ненавижу бананы.

— А я ненавижу свою жизнь, — пробормотала Бу.

Дидье огорченно на нее посмотрел. Видимо, получилось слишком громко.

— Съешь банан, София, — велел он. — А потом пойдем в пиццерию.

— Ура! — закричала дочь, схватила банан и сняла кожуру. — Хочу чесночные шарики.

— На этой неделе она уже дважды ела пиццу, — заметила Бу.

— Выходные же. Расслабься. Накормим ее всякой дрянью, потом отправим спать. Я приготовлю тебе гребешки, а ты притворишься, что все еще меня любишь.

Вот те на! Бу распустила хвост, сделала его заново. Ее пронзило чувство вины.

— Не глупи. Конечно, я люблю тебя.

— Хорошо. Тогда не придется притворяться.

Бу чмокнула мужа в щеку, надеясь, что это поможет сгладить впечатление от ее ворчливости.

— Неважно, как вкусно ты готовишь. Спагетти с морепродуктами не заставят меня переехать за город.

— Знаю, ma chérie. А вот крыса может заставить.

— Его зовут Реми! — закричала София, выплевывая кусочки банана.

— Нам придется завести две крысы, София. — Дидье присел на корточки, чтобы собрать банан с пола. — Они общительные животные.

— Реми и Эмили! — София хлопнула в ладоши и вытерла липкие руки об джинсы.

— Два дурачка, — сказала Бу с четким йоркширским акцентом. — Еще одно слово про крыс — и я сбегу с этого тонущего корабля.

Всю следующую неделю Бу не терпелось увидеться с Изобель. Ей хотелось поговорить о Ниле.

Он не пришел на работу в понедельник, и во вторник утром тоже. Появился только после обеда — в черных джинсах, белой футболке и помятом льняном пиджаке серого цвета. Дидье такое не носит. Он ходит или в костюме, или как разгильдяй. Хотя, если бы у мужа имелась похожая одежда, он бы все равно так классно не выглядел. У него ноги короче. И бедра не такие накачанные.

Нил направился к ее рабочему месту и присел на край стола. Сердце Бу забилось сильнее. Адреналин и дофамин — это реакция на угрозу, счастье и прилив вожделения. Но что испытывает она? Бу порадовалась, что убрала фотографию Дидье и Софии в ящик. Ни у кого больше не стояло фотографии на столе. Или кружки с надписью J’aime Maman[66].

— Мне понравилось, как ты написала о геномике в медицинских исследованиях. У тебя правда талант — писать о сложном просто! — Нил снял пиджак.

— Спасибо. Я обожаю эту тему. — Бу заметила, что она жестикулирует больше, чем обычно, — ногти так красиво блестят. Внутри перегородок было мало места, и Нил коленом задел ее руку. По телу Бу пробежал ток. Интересно, почувствовал ли он то же?

— Что думаешь насчет версии для «Дейли Телеграф»? Сделаешь? — спросил он. — Но, конечно, текст нужно будет упростить.

Бу уставилась на его загорелые руки. Так и хотелось к ним прикоснуться.

— Было бы здорово.

Его колено снова задело руку Бу, и они посмотрели друг другу в глаза. И не отводили взгляд слишком долго. У Бу пересохло во рту.

— Нужно разобраться с твоей статьей, — сказал Нил, чуть наклонил голову и улыбнулся. — Только не на следующей неделе — я буду в Германии. Значит, через неделю. Давай обсудим в понедельник за обедом, знаю отличное местечко. Не хочу, чтобы твой талант пропадал зря, Бу, я этого терпеть не могу. У меня большие планы. И мы с тобой сделаем кое-что классное.

Она проигрывала этот разговор в голове сотню раз. Думала о его словах, жестах и паузах.

Что же надеть? Хочется выглядеть профессионально, но не так устрашающе, как Хиллари Клинтон. Привлекательно, но не так распутно, как Ким Кардашьян. Как Амаль Клуни — сексуально и в то же время утонченно. Правда, хотя рост у них один и тот же, Амаль весит вдвое меньше Бу. А бюджет у нее — в миллион раз больше.

Бу никак не могла вспомнить, в чем ходила на работу до рождения Софии. Раньше одежда ее не волновала, но сейчас она просто не выносила свой гардероб: кучу однообразных черных юбок до колена, серых рубашек, джоггеров, худи и застиранных футболок.

Она не могла посоветоваться с Сими или Ронке. Сими расплачивалась со счета Мартина и одевалась нелепо. Ремни, которые притворялись юбками, платья с запа́хом, что открывали несуществующее декольте, шелковые лоскуты в обтяжку, смахивающие на нижнее белье. Брючные костюмы в облипку и каблуки. Ронке же носила бесформенные черные медицинские костюмы. Ей даже стирать их не надо, потому что клиника оплачивала прачечную.

В любом случае Бу не могла спросить у подруг. Те бы начали допытываться, чего это она вдруг забеспокоилась о своем внешнем виде. Они знали ее слишком хорошо и потому точно что-нибудь бы заподозрили.

А вот с Изобель посоветоваться можно. Не то чтобы Бу хотела выглядеть как она… Просто у них один рост, да и фигуры похожи — особенно сейчас, когда Бу немного сбросила. Но самое главное — Бу знала, что Изобель ее не осудит.

— Комбинезон. Это же очевидно, — сказала Изобель, открывая дверь в кафе.

— Ты уверена? Оранжевый впрямь хит сезона?

Оказалось, что Изобель много знает о комбинезонах. Кажется, это и правда чудесный наряд, если не брать в расчет проблему с туалетом.

— Он не сможет рук от тебя оторвать, — сказала Изобель под конец своей речи.

— Не говори глупостей. Я просто хочу выглядеть как современный человек, на которого можно положиться. А еще чтобы меня воспринимали всерьез. — Это была правда. В основном правда.

— Просто представь, что это пляжный костюм, который стоит только надеть — и ты становишься смелее. Но при этом ты не рискуешь сверкать трусиками, как Сими. И знаешь, что самое классное? Правильно подобранный комбинезон прибавит тебе роста и скроет пару кило. Замечательная вещь, ты визуально вытянешься!

— Уговорила! — Бу взглянула на Изобель. Она выглядела такой самоуверенной. Может, правильно подобранная одежда действительно изменит ее самооценку? — Но у меня нет комбинезонов. Может, лучше платье, которое я носила на прошлой неделе? Помнишь, такое темно-серое?

— Бу, нам нужно поменять гардероб, — сказала Изобель и достала свой планшет. — У тебя восьмой размер?

— Десятый. А может, и двенадцатый…

— Не удивлена, что ты носишь такие бесформенные тряпки. Размер не твой. И это точно не двенадцатый. У тебя прекрасная фигура, хватит ее прятать! И перестань покупать дешевое барахло. Не обижайся, но ты получаешь то, за что платишь. Возьми нам кофе, а я пока поищу.

Когда Бу вернулась к Изобель, та уже добавила в корзину три комбинезона.

— Лучше заказать несколько, чтобы потом выбрать один. Отправь мне потом фото. Обожаю создавать новые образы! — Изобель вернулась на предыдущую страницу. — О боже, нет, в этом ты будешь похожа на охотника за привидениями… А вот это шикарный комбинезон, но я не уверена, что ты уже готова носить тигровый принт.

Те комбинезоны, которые она одобрила, для Бу выглядели одинаково. Но Изобель просто отмахнулась.

— Если не понравится, отошлешь обратно, — сказала она, когда Бу наотрез отказалась от комбинезона с открытой спиной. — Ты можешь надеть его и на официальную встречу, и носить как повседневный наряд — он всегда будет в моде. Главное, помни, что ты женщина. Сексуальная женщина. Разожги его страсть жгучим нарядом! — Изобель рассмеялась.

— Сомневаюсь, что Дидье обратит внимание…

— А я не о Дидье говорила, — подмигнула подруга. — И вообще, как вышло, что ты связалась со своим муженьком? Такая шикарная женщина! Могла бы покорить кого угодно.

Бу сделала вид, что не услышала, — она удаляла из корзины два самых экстремальных варианта: один был слишком пошлый, а другой стоил целых четыреста фунтов.

После того как они купили необходимое, разговор зашел о вечеринке Софии. Изобель попросила, чтобы Бу прислала ей фотографии дочери. Это нужно для торта, но зачем именно — сюрприз.

— Как там Ронке, все хорошо? — невзначай поинтересовалась подруга.

— Ну да. А почему ты спрашиваешь? — Бу озадачило, что Изобель так резко поменяла тему разговора.

— Я писала ей несколько раз, предлагала встретиться — так хочется узнать ее получше. Но она постоянно занята. Страшно переживаю: вдруг я ей не нравлюсь. Кажется, в прошлый раз она расстроилась.

— Дело не в тебе, — сказала Бу и поежилась. — Скорее всего, это я виновата, потому что начала про отца… Ее отец умер, когда она была маленькая. Ронке никак не может оправиться.

— Правда? Какой он был?

— Без понятия. Я знаю о нем не больше, чем о своем. Но Ронке считает, что он был прекрасным отцом.

— Ничего подобного, — пробормотала Изобель.

— Что? — Бу заинтересованно наклонила голову.

— Да так, — отмахнулась Изобель. — Твоя мама рассказывала тебе что-нибудь про отца?

— Было дело. Когда рассказывала мне про пестики и тычинки.

— И что она сказала?

— Да ничего интересного, — пробормотала Бу, потянулась, закинув руки назад, и посмотрела в сторону выхода. Она начала про отцов, только чтобы поддержать разговор. Нельзя же заявить Изобель, что Ронке считает ее странной и навязчивой.

— Нет, это неправда. Я хочу знать все.

— Ну ладно, — сдалась Бу. — Мама переехала в Лондон, когда ей было девятнадцать. Она нашла работу в каком-то шикарном отеле, на ресепшен. И как только в этом прекрасном отеле появился холеный нигериец, он просто поразил ее своими деньгами. На первое свидание отвез ее в Париж. На второе — подарил золотой браслет. Она была наивной, думала, что это настоящая любовь. Он поселил ее в квартире в Финчли, и вскоре мама забеременела. Он побыл с ней несколько месяцев — успел дать мне имя, но при этом не дождался моего рождения.

— Это он назвал тебя Бу?

— Букола. Он сказал, что так звали его маму. Наверное, снова соврал.

— Мне кажется, это милое имя.

— А мне — нет, — сказала Бу. Она ненавидела свое имя. Оно напоминало ей об отце, об этом аферисте!

— Жаль твою маму, — сказала Изобель. — Ей, наверное, было очень тяжело.

Бу пожала плечами.

— Она вернулась в Пикеринг[67] и познакомилась там с Терри, моим отчимом. Мне было четыре. Через год они поженились. Мама счастлива. И я счастлива. Все сложилось хорошо.

— Да, так и есть, — согласилась Изобель.

Бу почувствовала облегчение, когда увидела, что Изобель ее поняла.

— Мама таких глупостей натворила. Она думала, случилось что-то ужасное. Даже поехала допытываться в представительство Нигерии. Там над ней только посмеялись и сказали, что у отца вообще-то дома жена.

— И ты никогда не пыталась его найти? — Изобель беспокойно наморщила лоб.

— А зачем? Как говорит Ронке, один африканец из четырех — нигериец. Это все равно что искать иголку в стоге сена. Да и вообще, не хочу я с ним связываться.

— А как твоя девичья фамилия?

— Уайт.

— Нет, фамилия твоего отца.

— А, Бабангари. Деле Бабангари, — сказала Бу, поерзала и снова посмотрела в сторону двери. Она понимала: Изобель пытается ее поддержать, но тема ей уже надоела и показалось, что на нее начали давить. — Может, о чем-нибудь другом поговорим? Он мне не отец. Он мне никто.

— Ты права, — согласилась Изобель и ласково положила ладонь на руку Бу. — Он тебе никто. Когда у тебя день рождения?

— В августе. Почему ты спрашиваешь?

— Я же говорю: хочу знать все! — Изобель убрала руку и переплела пальцы. — Ты, получается, на четыре месяца старше меня.

Бу рассмеялась.

— Почти твоя тетя.

На следующий день, пока Бу всячески пыталась убедить Софию, что кабачки не ядовиты, ей доставили огромную коробку. Бу разнервничалась. Можно ли вшить в ткань одежды чувство уверенности? Она заставила Софию дважды вымыть руки, прежде чем взять коробку и вместе понести ее наверх. Под слоями черной упаковки скрывались пять шикарных черных комбинезонов, и каждый был упакован и перевязан черной лентой.

София подпрыгивала на кровати и все комментировала, пока Бу примеряла вещи.

— Нет, мама, слишком маленький, ты в нем толстая!

Или:

— Слишком длинный, ты же споткнешься и упадешь!

И затем:

— Ты такая красивая! Как модель! Или даже красивевее.

Бу рассеянно поправила Софию, крутясь перед зеркалом.

Все-таки Изобель была права. Фигура и правда кажется выше, стройнее. И еще интереснее.

— Сфотографируй меня. — Бу дала Софии телефон и встала на цыпочки. Осталось придумать, какую надеть обувь. Подойдут ли ее изящные черные туфли? Чтобы сделать над собой усилие, и впрямь требовалось много сил.

Бу осторожно сняла наряд. Двести девяносто пять фунтов. Это будет вторая самая дорогая вещь в ее гардеробе. Первая самая дорогая вещь — свадебное платье, и оно всего на четыре фунта дороже.

Бу набрала Софии ванну, потом сидела и хмуро смотрела, как дочь кровожадно топит утят и пронзительно вопит, издавая «предсмертные крики». Утята тонули один за другим, но затем всплывали на поверхность, чтобы их снова прикончили. Бу все-таки отправила Изобель фото, как подруга и просила. Затем упаковала то, что нужно вернуть, а коробку спрятала в самый дальний угол шкафа. София наверняка проболтается про эти переодевания, но Дидье не обязательно знать, что покупки доставлены из шикарного дизайнерского магазина. Да Бу и не нуждалась в разрешении мужа.

Зажужжал телефон.

«Я же говорила! Ты СЕКСИ! Прощай, скучная Бу. Привет, горячая Бу!»

9. Сими

Жизнь и впрямь налаживалась, когда Мартин возвращался домой. Целых четыре дня.

Болтая с мужем по телефону, Сими аккуратно обходила болезненную тему — то там недоскажет, то здесь недоговорит, пополняя и без того огромный список умолчаний. Она вспоминала слова Изобель: «Умолчать — не значит соврать». И снова подруга была права. Мартину лучше не знать, что на прошлой неделе она час разговаривала с кадровым консультантом Изобель. Ему лучше не знать, как часто она просыпалась с похмелья, терзаемая жаждой, головной болью и пустотой внутри. Но все это не имело никакого значения.

Муж приехал вчера в десять минут четвертого. Сими ждала его у двери — она взяла выходной. Они обнимались, молча покачиваясь на месте.

Сими словно обрела твердую почву под ногами. Мартин подхватил ее на руки и унес в спальню. Из дома они вышли в семь и отправились в местный ресторанчик «Лантерна». Сими взяла себе морского окуня с оливками (муж съел хрустящие чипсы из пармезана), Мартин же заказал пиццу (ее он слопал целиком), два салата (которые съела Сими) и бутылку «Монтепульчано» (распили вдвоем). В половине девятого они снова оказались в постели.

Утром Сими отдернула шторы. Небо было ясное, солнышко светило. Все замечательно!

— Пора вставать!

— Вот засранка! — Мартин натянул одеяло на голову. — Сколько времени?

— Десять.

— Как так! — Мартин выглянул из-под одеяла. — Ложись обратно, пообнимаемся.

— Мы уже пытались пообниматься в девять.

— Думаю, я могу еще разок!

— Извращуга! Вставай уже. «Боро-маркет» ждет, — сказала Сими и бросила ему джинсы.

Она пригласила друзей на ужин в субботу. Мартин обожал принимать гостей, да и Сими любила демонстрировать им свою шикарную жизнь. Муж предложил заказать пиццу, но нет, так не пойдет. Сими целую вечность листала кулинарные книги, которые, вообще-то, открывала редко. Что бы ей такого приготовить, чтобы друзьям понравилось? И чтобы это было съедобно. Она подумала: может, попросить помощи у Ронке? Но та захотела бы приготовить нигерийские блюда. А Сими хотелось всех сразить наповал.

— Зачем тебе готовить? — спросил Мартин, натягивая джинсы. — Ты же это ненавидишь.

— У меня есть классная идея, — ответила Сими. — Совершенно безотказная. Главное, чтобы ты не пережарил стейки.

— Для барбекю нужен газ.

— Уже все есть! Твоя жена — домашняя богиня — об этом позаботилась. А Эсси вчера прибралась. Нам осталось только сходить за покупками.

— Тогда давай поторопимся. — Он звякнул ключами. — Можем позавтракать в «Бриндисе». Умираю с голоду.

— Не представляю почему. — Сими подмигнула, натягивая разноцветные мозаичные ботфорты от Тома Форда. — Нам надо вернуться домой к трем. У меня доставка, еду нужно сразу в холодильник убрать.

— А что ты заказала?

— Картофель по-французски, дважды запеченное суфле и шоколадный чизкейк.

— Маленькая обманщица!

— Ну это же лучше, чем травить друзей. А если ты меня выдашь, секса тебе не видать. Никогда.

— Нам еще нужно купить цветы для Аманиты, — сказал Мартин, держа дверь открытой.

— Какой Аманиты?

— Это жена Эбенезера.

— А зачем покупать его жене цветы? Только не говори, что она снова беременна, — ляпнула Сими и тут же пожалела, но было уже поздно.

— Нет, все не так радостно. У нее рак груди. Эбенезер сказал мне вчера. Бедолага, так переживает… На следующей неделе она начинает курс химиотерапии. — Мартин шлепнул Сими по заднице. — Пошли! Ты же говоришь, нам нужно поторопиться.

Сими не посмотрела на него. Мартин только недавно вернулся. Как она вообще могла не знать, что происходит в жизни Эбенезера? Сими представила, как тот сидит за своим столом и приветливо ей улыбается. А она еще вчера притворилась, словно болтает по телефону, чтобы избежать разговора с ним.

Голенище одного сапога сползло с колена. Сими нагнулась его подтянуть. Пару секунд назад она казалась себе такой дерзкой. А теперь чувствовала себя эгоисткой.

— Сими! Все в порядке?

— Ага. Давай зайдем в «Чез Мишель». У них шикарные букеты. Закажу доставку на понедельник.

Сорок девять. Сорок восемь. Сорок семь. Взгляд Сими метался от таймера к духовке. Она вообще не понимала, чего ждет. Сими вообще знала о суфле лишь одно: это блюдо выглядит впечатляюще. Именно потому она его и заказала. В инструкции написано, что ждать нужно восемь минут, и Сими не хотела ошибиться.

Она разгладила свое платье-мини от Дианы фон Фюрстенберг из шелка и шифона с запа́хом, принтом с пальмовыми листьями и оборкой у горловины. Наряд просто невероятный. Ему под стать должен быть и вечер. Классический, стильный и не требующий усилий. Мартин переодеться отказался и остался в своих старых джинсах и древней футболке футбольного клуба «Арсенал». А еще он отказался обуть ботинки (но согласился хотя бы снять дырявые носки). Муж подливал вино, слишком часто наполнял бокалы доверху, передавал острые орешки и постоянно шлепал Сими по заднице, когда они проходили мимо друг друга. Он купался в своей стихии.

Ронке надела джинсы (как обычно). Но добавила к образу серьги, что в ее представлении значило принарядиться. Бу выглядела иначе, почти стильно — она надела черный комбинезон вместо своей заношенной кожаной юбки. Только обувь была подобрана неправильно — какая-то слишком неуклюжая.

— Классный комбез, Бу! — восхитилась Сими. — Где взяла?

— Изо выбрала, — ответила Бу и покрутилась. — У нее просто глаз-алмаз на модные вещи. Она считает, мне нужно заплести косички.

Сими почувствовала раздражение. Это ведь она работает в сфере моды. У нее два глаза-алмаза!

Бу и держалась раскрепощеннее, охотнее вступала в разговор. Как будто объелась сахара. Или нанюхалась кокса. Но нет, пай-девочка Бу никогда не пробовала наркотики — даже в университете, когда все любили экспериментировать. Наркотик Бу звался «Изобель». Она была повсюду, Изобель то (она такая спортивная, мы теперь проходим пять тысяч шагов за тридцать две минуты), Изобель сё (она такая творческая, нам очень понравилась ее идея вечеринки в стиле хип-хоп), Изобель пятое и десятое (ей наконец полегчало — Чейз причинил ей столько боли, она уже и забыла, как доверять людям). Во время одной из этих хвалебных речей Дидье потянулся, зевая, и сильно закатил глаза. Сими разделяла его чувства.

И еще она не замечала раньше, какой общительный на самом деле Кайоде. И какой он веселый. Сегодня он держался расслабленно и естественно. Отодвинул стул для Ронке, когда они садились за стол, постоянно трогал ее — то с волосами поиграет, то руку погладит, то ладонь положит ей на колено. Смотрелось миленько. У них даже появились какие-то свои шутки.

А затем Кайоде рассказал, как они познакомились.

— Никто ведь не любит ходить к стоматологу? — Кайоде замолчал на мгновение, осмотрел всех. — Но все прекрасно знают, что это необходимо. Поэтому мы записываемся к врачу и молимся, чтобы он не вспомнил о бормашине. Я прихожу… И тут — БАБАХ! — Он театрально развел руки в стороны, а затем сжал ладонь Ронке. — Передо мной самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел.

Сими заметила, что Ронке покраснела. Она выглядела такой счастливой.

— Ох… — вздохнули все. Кроме Бу.

— Вам, наверное, не хочется слышать такие подробности, но даже мне сложно впечатлить девушку, когда слюни по подбородку текут… — Кайоде лучезарно улыбнулся, обнажив зубы. — Я взглянул на ее ассистента — а тот все подмигивает, дергается. Я никак не пойму: он решил, что это я его кадрю, или пытается мне что-то сказать? — Кайоде обвил Ронке рукой. — Так что спасибо большое Рафе! Благодаря ему я набрался храбрости и позвал ее на свидание.

Кайоде нежно поцеловал Ронке в лоб.

— Ох… — снова вздохнули все. Даже Бу.

Девятнадцать. Восемнадцать. Семнадцать. Это было чертовски легко. Теплые тарелки с разложенной на них микрозеленью ждали своего часа. Мартин сказал: «Пять фунтов за пучок кресс-салата! Наверное, они видели, что ты идешь». Сими не обратила внимания. Мартин почти все деньги спустил на шесть стейков рибай.

Бип-бип-бип!

Сими открыла духовку и заглянула внутрь. Они поднялись! О, нет, разваливаются! Она взяла одно суфле, обожгла пальцы и вскрикнула.

— Замечательно выглядит, — сказала Ронке, которая примчалась на помощь.

— Этот опал… Какие они маленькие! На картинке они выглядели больше.

— Не переживай, суфле прекрасны! — Ронке взяла полотенце и переложила каждую формочку на отдельную тарелку. — А соус есть?

— Соус?! — встревожилась Сими.

— А, не слушай меня, для них не нужен соус. Иди первая, это ведь твое творение! — Сими взяла две тарелки. Остальные подхватила Ронке — она несла четыре, как профессионал.

Суфле оказалось неплохим. Крохотным, но съедобным — никто и крошки на тарелке не оставил. Хотя это было несложно.

Мартин ухмылялся.

— Дашь Ронке рецепт?

Сими пихнула его под столом.

— Думаю, ты сам неплохо справишься со стейками, учитывая, что я приготовила все остальное?

Мартин поцеловал ее, наполнил бокалы и вышел на балкон с Дидье и Кайоде.

— Правда же, мило? — спросила Ронке, когда мужчины удалились из зоны слышимости. — Мы все тут, вшестером. И парни так ладят!

— Мужчины, — сказала Сими. — Но да. Не могу уже дождаться, когда Мартин вернется насовсем. Мне лучше, когда он рядом.

— А почему ты не пригласила Изобель? — спросила Бу. — Она так расстроилась.

— Бу, ну ты дуреха! — Сими знала, как обижается Изобель, если ей кажется, что ее бросили. В школе она превратила жизнь Сими в настоящий ад только потому, что та просто во время обеда подсела к кому-то другому. Сими подумывала и ее пригласить, но потом все же решила этого не делать. Изо стала бы выпендриваться, а Мартин терпеть не может задавак. Они бы, скорее всего, не поладили.

— Извини, — сказала Бу. — Ты не говорила, что это секрет. Я просто думала, что она тоже придет…

— Они с Мартином не знакомы. У нас тут вроде как посиделки парочками, — объяснила Сими. — Изо любит перетягивать внимание на себя, а я хотела провести спокойный вечер.

— Я рада, что она не пришла, — вмешалась Ронке. — Она слишком напористая. Все звонит и звонит, предлагает встретиться.

— Это называется «проявить дружелюбие», — возразила Бу, стуча ногтями по стеклянной поверхности стола.

— Надеюсь, ты ничего ей не сказала. — Сими начала немного злиться на Бу, которая вела себя так, словно Изобель ее подруга, словно она первый в мире человек с гель-лаком на ногтях.

Дверь балкона открылась, впуская холодный воздух. Сими обняла себя — ее маленькое платьице ничуть не спасало от холода.

— Сейчас, пять минут передохнем — и мы снова в строю, — сказал Мартин. — Кому еще вина?

— Черт! Картошка! — Сими рванула на кухню, Ронке помчалась следом. — Нет, нет, нет! Я еще двадцать минут назад должна была ее вытащить…

— Мы еще можем ее спасти, — успокоила Ронке.

— Нет, все, она сгорела. Испорчена. — Сими ткнула в засохшую корочку.

Ронке засмеялась.

— Да, ты на все готова, чтобы избежать углеводов!

— Совсем не смешно, — огорчилась Сими и все же порадовалась, что Ронке с ней. Можно не сомневаться — подруга поможет разрядить напряжение. Что не скажешь об Изобель — та способна только его усилить. Ей вдруг вспомнилось, как пару недель назад Изо скривилась, пробормотав «чертовы мужики». И Сими поняла, что правда не хочет знакомить их с Мартином.

— Хлеб есть? — спросила Ронке, возвращая Сими обратно в реальность.

— Есть багет.

— Кому нужна картошка, когда есть такой шикарный хлеб? — Ронке взяла глубокую тарелку. — Дай-ка уксус и оливковое масло. Я сейчас быстренько соображу заправку.

Стейки получились отличные, хлеб был как хлеб, салат хрустел во рту, а заправка Ронке оказалась очень вкусной. И, разумеется, подруга взяла с собой острый соус.

Сими соскребала горелые корочки (совсем немного наверху) у картошки, потом уже чистую сложила в тарелку и водрузила в центре стола.

— Вкуснятина, все как я люблю! — Мартин потянулся вперед и переложил немного картошки себе в тарелку.

— Ты изобрела новое блюдо: горелую картошку! — заявил Дидье, делая то же самое. — Тебе нужно ее запатентовать.

Все рассмеялись. Даже Сими. Ей не нужно быть идеальной — уж точно не с этими ребятами. Ронке права: все просто здорово, как в старые добрые времена.

— По сравнению с Кайоде, — говорила Ронке, — у тебя вообще звезда «Мишлен». В первый раз, когда я готовила у него на кухне, инструкция от духовки все еще лежала в самой духовке.

— Это нечестно! — Кайоде улыбнулся и коснулся щеки Ронке. — Я же только переехал.

— Кайоде прям как ma chérie, — сказал Дидье и обнял Бу одной рукой. — Разогретая фасоль в микроволновке с картошкой — вот что для нее хорошая еда. Если бы не я, малышка София голодала бы.

— Что за бред, — обиделась Бу и отпихнула его руку. — Может, я и не люблю готовить, но готовлю же много всего.

Сими не могла позволить этой парочке, Бу и Дидье, испортить ей вечер. Поэтому поинтересовалась:

— А о чем вы говорили на балконе, ребята? Вы как будто что-то скрываете.

— Забавно, что ты спросила… — Мартин усмехнулся и поднял бокал, повернувшись к Кайоде. — У этого замечательного человека есть три билета на стадион «Эмирейтс». Матч завтра.

— Да ладно, ерунда, — сказал Кайоде, и мужчины чокнулись бокалами.

— Ни за что, — сказала Сими.

— Это ж всего на пару часов, — оправдывался Мартин. — У нас с тобой потом еще весь день впереди.

— Ничего подобного. Вы выпьете до игры, во время игры, а потом после будете либо праздновать победу, либо топить горе в алкоголе. В итоге вернешься в стельку.

— Он будет хорошо себя вести, — сказал Кайоде и показал три пальца. — Даю слово скаута! Никаких пабов, сразу домой.

— Пусть сходят, — улыбнулась Ронке. — Мальчишкам полезно провести время вместе.

— Они не мальчишки. Ой, ладно, сдаюсь! Идите! Только не напивайтесь — постарайтесь уж. Мне угрюмый муж ни к чему.

А Сими, раз у нее освободился день, сможет встретиться с Изобель и попытаться расхлебать кашу.

— Мы не будем напиваться, — прошептал Мартин. — А еще мне все равно, умеешь ты готовить или нет. Я, черт возьми, люблю тебя.

Изобель отказывалась идти с Сими обедать, но после долгих уговоров все же согласилась быстренько попить кофе. Подруга опоздала — она была угрюмой, в голосе слышалось раздражение.

— Ты выглядишь усталой, — сказала она Сими. — И бледная какая-то. А что это за пятно у тебя на подбородке?

Сими на приманку не клюнула.

— Не выспалась. Я же говорила, что ни на шаг от мужа не отойду…

— Врать необязательно, — буркнула Изобель. — Я знаю, что у тебя вчера была вечеринка. И что ты пригласила всех, кроме меня. Конечно, я же пустое место.

— Это был обычный ужин, а не вечеринка. И это была идея Мартина, так что не злись. Извини. Ты же знаешь, я тебя люблю. Все мы любим! Бу весь вечер тебе оды пела, хвасталась комбинезоном, постоянно твердила, как ты ее поддерживаешь, какая ты хорошая подруга. И сейчас я ведь с тобой.

— Только потому, что Мартин ушел на футбол. Я недостаточно хороша, чтобы пригласить на вечеринку, зато могу скрасить время, когда нечем заняться. Ясно все.

Изобель сердито нахмурилась. В точности как ее отец.

— Послушай, Изо, я же извинилась! Я не знаю, что еще могу сделать. — Сими принужденно рассмеялась. — Брось, мы же не в начальной школе. Ты моя самая давняя подруга.

— Ладно, прощаю, — сказала Изобель, и ее голос вновь стал хрипловатым. — У меня ужасное настроение. Вчера звонил адвокат. Бывший едет в Лондон. У меня есть судебный запрет, но, похоже, это не помеха, если его поездка связана с работой, а он как раз что-то вынюхивает по поводу проектов. Знаю, это все выглядит жалко. Мы в разводе, я в безопасности — у меня ведь есть Вадим. Но это просто невыносимо… Уже думаю, не сбежать ли мне в Абуджу на недельку. Только услышу его имя — и все, у меня мандраж.

— Хреново… — вздохнула Сими и потерла плечо Изобель. Подруга из нее ужасная. Конечно, Изо же всегда прячет свой страх под маской агрессии. — Почему ты все еще носишь фамилию Адамс? Может, тебе лучше поменять на свою?

— Будет еще хуже. Адамс хотя бы придает анонимности. Узнав, кто мой отец, все сразу же начинают завидовать и подхалимничать! — Изобель неискренне засмеялась. — Или вообще сваливают. А я хочу, чтобы меня любили такой, какая я есть. Пообещай, что не будешь упоминать имя моего отца при Бу и Ронке.

— Хорошо, — согласилась Сими. — Хотя, мне кажется, им вообще все равно.

— И все же лучше не говори. Ладно, хватит обо мне! Как прошла встреча с моим кадровым консультантом? — Изобель похлопала Сими по руке. — Я попросила его выложиться на все сто.

Сими обрадовалась, что дело сдвинулось с мертвой точки.

— Он потрясающий! Нашел мне работу мечты. Они хотят провести со мной собеседование по скайпу на следующей неделе. Но им нужен человек, который знаком с медиапланированием онлайн. Я таким не занималась.

— Так солги. — Изобель наклонилась, и ее лицо оказалось в паре миллиметров от Сими. — Это же несложно? Нельзя упускать шанс получить работу мечты.

Сими отодвинулась на стуле и глотнула кофе.

— Компания находится в Шанхае. Мало того что у меня нет необходимой квалификации, так это еще и другая страна…

— Ты ведь не дерево. Ты можешь переехать. Шанхай прекрасен! Была там два раза. Обожаю этот город.

— Мой дом — здесь. И Мартин здесь. Ну, то есть сейчас нет, но ты поняла, о чем я. Вряд ли смогу забеременеть, если буду в Китае.

Изобель взяла Сими за руку.

— Дорогая, ты пьешь таблетки. Ты вообще не забеременеешь.

10. Ронке

Ронке не умела говорить «нет», так что их встреча с Изобель была лишь вопросом времени. Она выбрала «Маяк» — любимый паб Кайоде (конечно, прямые трансляции спортивных программ на большом экране). Местечко выглядело по-домашнему, не похожим на новомодные кафе. В промозглый вечер вторника там царила тишина.

Когда Ронке пришла, Изобель уже устроилась за столиком. На ней были зауженные джинсы и футболка (грудь не выглядывала). Она попивала газированную воду (не шампанское). Подруга снова надела парик (на сей раз рыжий), волосы убраны в аккуратный пучок (не будет трясти волосами). Ронке про себя прикинула, что джинсы Изобель — выцветшие, потертые, с золотым ярлычком, — возможно, стоят дороже, чем ее диван.

— Я так рада, что ты все-таки согласилась, — сказала Изобель и положила свою мягкую ладонь на руку Ронке — ее обычное приветствие. — Я уже начала чувствовать себя сталкером. А у тебя он и так есть…

— Извини. — Интересно, как Изобель умудряется что-то делать с такими ногтями. Неужели она не откручивает крышки от банок? Не чистит лук и не вводит нигде ПИН-код от карты? — На работе завал, а еще мы по вечерам смотрели квартиры. Извини.

«Хватит извиняться», — мысленно одернула себя Ронке.

— Расслабься! — засмеялась Изобель. — Я шучу. Я правда очень рада, что ты пришла. Мне так хочется познакомиться получше! Пообщаться с глазу на глаз куда приятнее, согласись. — Она полезла в сумку. — Кстати, насчет сталкеров — у меня кое-что для тебя есть…

Изобель протянула Ронке сверкающую розовую бутылочку, которая напоминала подростковый спрей для тела.

Ронке замешкалась, но все же взяла ее и спросила:

— Что это?

— Перцовый баллончик. Купила в Штатах. Здесь ты такой не найдешь. Очень надеюсь, что он тебе не понадобится, но если вдруг что — целься прямо в глаза, — сказала Изобель и сделала вид, будто брызгает из баллончика в лицо Ронке.

Та вздрогнула.

— Ого! А это законно?

— Не совсем. Но мы ведь никому не скажем.

— Что ж, ну… спасибо… — Конечно, Изобель хотела как лучше, но Ронке ни за что не стала бы таскать с собой незаконное оружие. Она убрала баллончик в сумку. — Уверена, он мне не пригодится. Тот тип хоть и жуткий, но не опасный.

— Все они такие поначалу. Все равно будь осторожнее, когда возвращаешься домой с работы. Если тебя что-то начнет беспокоить — звони мне, — Изобель щелкнула пальцами, — и я пришлю Вадима. Так, а что там с поиском квартиры? Я не ослышалась — ты сказала «мы»?

— Да. Мы с Кайоде смотрим жилье. Пока что видели семь квартир. Единственная подходящая ушла с торгов — так что облом. — Ронке глотнула имбирного чая. — Кайоде хочет жить на северном берегу реки, но моя работа, мои друзья — всё здесь. Нам просто нужно побольше денег.

— То есть вы съезжаетесь? Звучит довольно серьезно. Бу говорит, вы на вечеринке у Сими выглядели такими влюбленными.

Ронке не забыла строгое наставление Сими: нужно подчеркнуть, что это был просто ужин.

— Да это была не вечеринка… Но вообще да, у нас все серьезно. И мы счастливы. — А вот это уже правда. Ронке никогда еще не была настолько счастлива.

— А кем работает твой Кайоде? — Изобель чуть придвинулась поближе к собеседнице. — И чем занимался раньше? Я хочу знать все.

— А, ну… — Ронке замялась — от подобного допроса ей стало неуютно. — Он аналитик риска в инвестиционном фонде. Изучал математику в Кейптауне. Он…

— О, я жила в Кейптауне. Там-то и повстречала своего сталкера. — Изобель замолчала и сильно нахмурилась. — Вокруг так много опасных мужчин… Будь осторожнее.

— Кайоде очень меня оберегает. Он сделал мне тревожную кнопку на случай попытки изнасилования, а еще попросил друга установить камеру на моем домофоне. Так что теперь я прямо ходячая реклама по самообороне!

— Ты светишься, когда говоришь о нем. Я даже завидую, — сказала Изобель с грустной улыбкой.

— Не надо. Мы тоже разное пережили. Знаю, Сими и Бу в нем сомневаются, но сейчас они точно не правы. Кайоде особенный, он — тот самый!

— Он просто очаровал Бу на вечеринке. — Изобель стучала пальцами по столу. — Похоже, вы все здорово провели время.

— Это была не вечеринка, — повинуясь наставлениям Сими, повторила Ронке. Она пыталась скрыть волнение: неужели ее друзья наконец приняли Кайоде? Она очень на это надеялась.

— Да без разницы. Не могу дождаться, когда с ним познакомлюсь!

Самодовольство искушает судьбу, а карма — та еще сука. На следующий день, когда на часах была половина одиннадцатого, Ронке собиралась взять книгу и пойти в постель. Но тут зажужжал телефон. «Детка, привет… Еду к тебе. Мы проиграли. Меня нужно как-то подбодрить».

Ронке его не ждала. Кайоде ходил на матч со своим другом Токсом. Но поступила она как обычно: вылезла из мешковатой футболки, надела майку, стащила резинку с кудряшек (целую кучу волос повыдергала, пытаясь вместо гнезда на голове изобразить сонную небрежность), намазала губы бальзамом.

Кайоде был пьян. Не в стельку, конечно, но прилично. Все причитал, какой дерьмовый выдался день, что судья оказался жуликом и что тактика команды была совершенно неправильной.

— Приготовишь что-нибудь по-быстрому?

— Тосты с фасолью?

— О, а я размечтался о шлюшачьих спагетти!

Ронке, как дура, была этим польщена.

— Спагетти путанеска! Но сначала поставлю чайник — кофе тебе явно не помешает, а то ты так выглядишь…

Ронке не успела закончить фразу, как Кайоде открыл холодильник, взял пиво, поплелся в гостиную, включил телевизор и стал переключать каналы.

— Тебе надо подключить «Скай Спортс», — заявил он, закидывая ноги — все еще в ботинках! — на стеклянный кофейный столик.

Он сюда пришел не для того, чтобы провести время с любимой женщиной. Он заявился пожрать. Не может ведь человек (даже Кайоде) все время только едой навынос питаться. Да и с кебабом-то сексом не займешься.

В голове мелькнуло «тряпка». Ронке отмахнулась от этой мысли и щедро сыпанула спагетти в кастрюлю с кипящей водой (соленой, как само море, как советует Найджела Лоусон[68]). В другой кастрюле разогрела порубленный чеснок в небольшом количестве масла и забросила туда парочку анчоусов. Затем добавила каперсы, чуть-чуть свежего чили, порезанные маслины и баночку тунца (не просто из какой-то жестяной банки, а самого лучшего — атлантического тунца). Вообще, в спагетти путанеска не нужно класть тунец, но Кайоде был настоящим мужиком — вегетарианское блюдо он вряд ли осилит.

Ронке не умела готовить на одного. Честно говоря, она и для двоих-то готовила с трудом, поэтому себе она тоже положила в небольшую (ладно, среднюю) тарелку. Это означало, что ее новый план питания — интервальное голодание — сегодня отменяется. Она и так продержалась целых два дня — дольше, чем с другими диетами.

Кайоде заворчал, когда она протянула ему тарелку.

Ронке уселась рядом.

— Я уже говорила, что Рафа и Лука ищут квартиру?

— Тише. Я пытаюсь смотреть, — пробубнил Кайоде с набитым спагетти ртом.

Когда они доели ужин, а Ронке убрала посуду, Кайоде притянул ее к себе.

— Не могу на ночь остаться. Закончим, и потопаю домой. У меня тут ни одной чистой рубашки…

— Закончим что? — Она попыталась выпутаться из его объятий.

— Ой, перестань…

— Нет. Я не хочу. — Ронке пихнула его, но Кайоде был слишком сильным. — Я не какая-то проститутка.

— Ну хватит, крошка. — Он грубо подмял ее под себя и навалился сверху.

— Прекрати! Пусти меня! Мне больно, отвали! — Ронке изо всех сил пыталась высвободиться. — Ты вообще нормальный? Почему ты ведешь себя как говнюк?

Кайоде встал на ноги, пошатываясь, и повалился на маленький книжный шкаф. Фотография с родителями Ронке с грохотом упала на пол.

— Дерьмо какое-то! — Он забрал куртку и ушел, хлопнув дверью так, что даже стены задрожали.

Ронке приходила в себя, руки ее тряслись. Она подняла фотографию — стекло разбилось. Осколок порезал палец, и Ронке снова уронила рамку. Очень не хотелось оставлять на снимке кровавые следы.

Она пнула свою любимую подушку под кровать. Он заявляется пожрать и потрахаться. А когда не получает желаемого, тут же сваливает. Будто она шлюха какая-то. По крайней мере, ей бы за это платили. Ронке кипела от ярости и не могла уснуть.

Любой другой день, начавшийся с утра в парикмахерской Фифи вместе с Бу, можно было бы считать отличным. Но сегодня Ронке пришла в отвратительном настроении. Она не выспалась (уснула только после того, как разрыдалась в два часа ночи). И ей не хотелось обсуждать то, что произошло вчера. Особенно с Бу.

И вообще, вся эта идея с плетением была дурацкой. У Бу чудесные волосы — блестящие, мягкие волны, без кудряшек. Длинные пряди ниспадали ниже плеч. У Ронке они перестали расти, когда длина дошла до подбородка. А вот Бу можно было назвать королевой хвостов: она делала вывернутый хвост, небрежный, свободный, набок, высокий — какой угодно, лишь бы локоны не лезли в лицо.

А теперь ни с того ни с сего (вернее, из головы Изобель) у Бу появилась мысль сделать кудри. Но не какие-то старомодные, ей хотелось афро, как у американских актрис семидесятых — Пэм Гриер или Фокси Клеопатры. Интересно: а если Изобель предложит сбрить брови, Бу согласится?

Ронке вспомнила, как Бу заявила о своем экзистенциальном кризисе с прической на вечеринке у Сими десять дней назад.

— Тебе не понравится, — предупредила Ронке. — Волосы будут лезть в лицо. У тебя даже косичек никогда не было. Ты же знаешь, что сначала тебе заплетут тугие косички?

— Мне хочется что-то поменять, — ответила Бу. — Изобель говорит, что она чувствует себя другим человеком, когда меняет парики.

Ронке подумала, что тогда у Изо, должно быть, раздвоение личности.

— Твой парикмахер такое умеет? — спросила Бу.

— Конечно, — сказала Ронке. — Фифи все умеет. Но это долго. Три часа минимум, может, даже четыре. А еще лучше сделать это среди недели, потому что в выходные там полный бардак.

— Ты же пойдешь со мной, да? Мне одной страшно. Даже не знаю, что спросить. И какие волосы покупать.

Ронке любила ходить к Фифи. А еще она любила Бу. Поэтому она, конечно же, согласилась составить компанию. Но сейчас об этом жалела. Ей хотелось спрятаться от людей, достать банку с мороженым и таращиться в телевизор. Выйдя из метро в Бэлеме, она увидела в телефоне восемь пропущенных звонков и пять сообщений от Кайоде.

«Извини».

«Я никогда больше не буду пить! Мне так стыдно…»

«Ронке! Я люблю тебя. Прости меня! Ты должна меня простить».

«Пожалуйста, возьми трубку. Я беспокоюсь! Скажи, у тебя все нормально?»

«Где ты? Я звонил на работу, тебя там нет. Пожалуйста, напиши, что с тобой все в порядке, я уже начинаю паниковать. ОТВЕТЬ, ПОЖАЛУЙСТА!»

Ронке ему перезвонила.

— Ронке! Ты в порядке? Я испугался, все думал о том кретине, который тебе пишет. Уже паниковать начал. Не знаю, что сказать… Я просто идиот. Не могу поверить, что так напугал тебя. Извини, — пробормотал Кайоде. Его голос дрожал.

Настроение Ронке чуть поднялось. Вон как пресмыкается! В любом случае, он ведь ее даже не напугал. Ронке злилась, но не испугалась.

Но ему она этого не сказала.

— Я почти не спала и все еще расстроена. Не могу говорить — я с Бу.

Фифи жила в Англии с четырнадцати лет, но при этом не переняла никаких английских привычек. Носила народную одежду — яркие облегающие юбки и топы из ткани кенте[69]. Волосы она заплетала в замысловатые тугие косички, которые зигзагами огибали голову, сходились на макушке в пучок и спиралями спускались по спине. Фифи разговаривала с выраженным ганским акцентом, у нее имелись поговорки на все случаи жизни; она путала местоимения: например, «он» могла сказать и о мужчине, и о женщине. Что ж, приходилось довольствоваться тем, что есть. Фифи слушала западноафриканскую попсу, обожала фильмы Нолливуда[70] и религию: верила в духовное возрождение, глоссолалию[71], обожала религиозные песнопения и все такое. А еще любила сплетничать. Фифи было все равно, о ком говорить, — ей хотелось знать все подробности.

Бу остановила Ронке у входа и указала на вывеску: «Банановое плетение от Фифи».

— Что?

— Как-то по-расистски, нет?

Ронке чуть наклонила голову.

— Чего?

— Ну ты же понимаешь. Бананы. «Банановая республика». Обезьяны…

Ронке разразилась смехом.

— Бу, ты такая невежда! Будто в пещере живешь! Банановое плетение сейчас очень популярно. У Алиши Киз есть один клип — там у нее такие же косички. Это не расизм. Ну, по крайней мере пока ты об этом не сказала…

Бу поморщилась.

— Место какое-то… Дешевое.

— Ну это, конечно, не «Видал Сассун». Но Фифи — лучшая в своем деле. Даю слово.

Ронке жестом пригласила Бу идти первой. Но та замялась.

— Да ладно тебе, что ты как аджебаттер[72], пошли!

— Чего? — спросила Бу.

Фифи распахнула им дверь.

— Аквааба[73]! Сестра Ронке, добро пожаловать! Пожалуйста, входи.

— Привет, Фифи! — Ронке пихнула подругу, чтобы та зашла.

— Привет, ма, и тебе добро пожаловать, ма. Проходи, располагайся!

Через час Ронке уже ела келевеле — банан, обжаренный в пальмовом масле с перцем, имбирем и чесноком. Ей делали ее обычную процедуру по глубокому увлажнению волос горячим маслом. Волосы покрыли густой жирной массой, собрали в пучок и накрыли пластиковой шапочкой. Тонкие струйки потекли по лицу и шее. Ронке следовало сидеть под сушилкой, потому что благодаря теплу масло лучше проникает в волосы, но это помешало бы разговаривать и есть.

Бу ковырялась в тарелке с джолофом, хотя Ронке ее тихонько, чтобы Фифи не услышала, предупредила: ганский джолоф вообще не сравнится с нигерийским. Фифи закончила разделять волосы Бу на секции — первый этап пройден.

— А я рассказывала, что стряслось с тетушкой Кей в прошлые выходные? — спросила Ронке. Она прекрасно знала, что нет, но ей хотелось начать как бы между делом.

— Нет. А что случилось? — Бу повернулась к Ронке.

— Не крутись, ма! — сказала Фифи. — У меня же игла огромная, о.

— Пожалуйста, не надо называть меня «ма», — в четвертый раз попросила Бу.

— Извини, ма, — ответила Фифи.

— Похоже, будет грандиозное афро, — заметила Ронке. Волосы Бу, уложенные в косички, спиралью закручивались вокруг ее головы. Фифи начала делать наращивание, вплетая кудрявые каштановые и светлые прядки.

— Я вылитый моллюск… — сказала Бу.

— Косички должны быть потуже, о, — предупредила Фифи. — И это ненадолго, ма.

— Да уже достаточно туго, — сказала Бу, уставившись в зеркало. — Я как будто подтяжку лица сделала. Кажется, они слишком длинные, я не хочу быть как Чака Хан[74].

— Я подрежу потом, ма, — отмахнулась Фифи и выключила звук в телевизоре. — Сестра Ронке, ты рассказывала про свою тетушку.

«Е» в последнем слове она произнесла как «о». Ронке вдруг охватила тоска по родине. В Нигерии все люди постарше были «тотушкой» и «дядушкой».

— Просто ужас! Она только две недели как приехала домой, и тут это случилось, — начала Ронке. Она доела келевеле и вытерла руки салфеткой.

Ронке слышала эту историю уже три раза. Сначала ей рассказал дядюшка Джозеф, потом тетушка Кей, а затем Оби, ее кузина. Ронке, в свою очередь, тоже поведала эту историю трижды: Рафе, Кайоде и его сестре Йетти. Каждый раз история обрастала все более преувеличенными подробностями. Ронке повернула стул к публике, но потом решила, что лучше встать, — так будет более драматично. В том и суть нигерийской истории: ее нужно подать правильно. Громко и много жестикулируя.

— Это было обычное воскресенье, — начала Ронке. — Тетушка Кей отправилась в Лагос на выходные. И вот после церкви она решила вернуться домой, ехать два часа, да и дорога нормальная. Тетушка Кей за рулем всегда осторожна: она никогда не ездит по ночам по скоростному шоссе, не выходит на улицу после темноты. Все двери у нее закрыты, окна тоже, ценности — даже обручальное кольцо — спрятаны в тайнике под ногами водителя. Она даже кладет на пассажирское сиденье фальшивую сумку!

— В смысле — фальшивую? — поинтересовалась Бу.

— Дешевая сумочка, чтобы обманывать воров. В Лагосе обычное дело. У тетушки там комплект ключей, сломанный телефон и старая косметика. Такая вот ловушка: если захотят ограбить, вор просто схватит сумку и убежит. А когда поймет, что его обдурили, ты — тьфу-тьфу-тьфу! — будешь уже далеко.

— Черт подери! — удивилась Бу.

— Господь милостивый, спаси нас и сохрани… — Фифи перекрестилась, коснувшись лба, груди и плеч.

Ронке замолчала. Она забеспокоилась, как бы Фифи случайно не поранилась большой иголкой. Когда опасность миновала, Ронке продолжила:

— Тетушка Кей не особо богата, да и машина у нее неброская. Пыльная пятилетняя «Тойота Сиенна». Никаких кожаных сидений, кондиционера и центрального замка. Обычный токумбо.

— Что за «токумбо»? — вмешалась споткнувшаяся на этом слове Бу.

— Подержанная. Ну, знаешь, на которой уже ездили. — Ронке так увлеклась рассказом, что у нее совсем из головы вылетело: Бу ведь очень мало знает о Нигерии. — Это значит «привезенная из-за границы». Импорт.

Фифи уже перестала работать с волосами Бу, отложила расческу и иглу. Она поднесла руку к лицу, на котором застыло крайне изумленное, но в то же время нетерпеливое выражение. Даже Бу, казалось, была поражена, хотя выглядела немного странно с этой недоделанной афро на голове.

Ронке чуть повысила голос.

— Так вот, тетушка Кей едет по скоростному шоссе, подпевает церковным гимнам по радио, размышляет, что бы приготовить на ужин. Она была уверена, что в морозилке остался эдикайконг[75]. Но вдруг откуда ни возьмись появляется машина и начинает толкать ее к обочине. Да, это Нигерия, Бу, там обочина — небезопасное место! Вся в рытвинах и с кучами хлама: старые лопнувшие шины, обгорелые машины… Никогда не знаешь, что там поджидает. Или кто.

— Иисусе милостивый… — снова перекрестилась Фифи.

— Черт возьми… — прошептала Бу.

— Тетушка Кей дрожала как осиновый лист и проклинала идиота, который пытался спихнуть ее с дороги. По радио все еще играла церковная музыка, тетушка глубоко дышала, как вдруг… БАХ! — Ронке хлопнула в ладоши.

Фифи и Бу так и вздрогнули.

— Окно со стороны водителя разбилось, — продолжала Ронке. — На тетушку сыпется град из стекла! Она думает, что это бомба! Ее грубо вытаскивают из машины. Кто-то кричит, но она уже ничего не понимает. Ее швыряют на раскаленный грязный асфальт! Трое мужчин наклоняются к ней с мачете в руках. Ее платье задралось. Она понимает: все, конец! Сейчас изнасилуют и убьют.

— Господи Иисусе, спаси и сохрани тетушку! — ахнула Фифи.

— Боже… — шептала Бу.

— И тогда с тетушкой Кей заговорил сам Господь. Он велел ей петь. Петь во спасение своей жизни! — Ронке поняла, что последние слова произнесла в духе Ру Пола[76] — это все Рафа виноват. — Итак, она закрывает глаза, скрещивает руки на груди и начинает орать во весь голос.

Конечно, никакой Бог с тетушкой не говорил. Ронке добавила эту деталь исключительно для Фифи. Она вообще хотела устроить представление — лечь на пол и так же скрестить руки. Но пол в салоне был грязный. Ронке запела, пытаясь дотянуть до сопрано, а поскольку не знала мелодии — пришлось импровизировать.

— Спаси меня, Иисус! Спаси меня, Иисус! Забери из этого Богом забытого места! — Ронке замолчала, нагнетая.

— И что потом? — спросила Бу.

— Сладчайший Иисусе… — выдохнула Фифи.

— А потом она слышит нежный, мягкий голос. Ее спрашивают, все ли в порядке. Тетушка Кей открывает глаза и видит красивую женщину в белом — та, будто ангел, стоит перед ней на коленях и говорит, что она в безопасности. Оказалось, что воры испугались Бога и разбежались кто куда. Мимо проезжала машина, водитель видел всю эту сцену и примчался на помощь. Водителем и оказался ангел — медсестра в форме. Она помогла тетушке подняться, оттряхнула от пыли и проводила до самого дома — в Ибадан.

— Ониаме йе[77]! Бог воистину чудесен. Его пути неисповедимы, — заключила Фифи.

— Да, это так. А я никогда не поеду в Нигерию, — пробормотала Бу.

— Дерьмо случается везде, — отмахнулась Ронке.

— Сестра Ронке, мадам говорит верно. Нигерийцы жестокие и жадные, — вмешалась Фифи. — Я тоже туда не поеду. А если заставят, я вернусь в Гану. Там я хотя бы буду в безопасности.

— Фифи, тебя никто не заставит, — сказала Ронке. — Ты же британка.

— Не слушаешь новости, ма? — спросила Фифи. — Злое! Такое злое правительство! Включи «Эл-би-си»[78], послушай, ма. Они нас повыкидывают отсюда в любой момент.

— Как тетушка Кей? — спросила Бу. — Она, наверное, страшно напугана. Это же… так погиб твой отец.

— Упокой Бог ее душу…

— «Его», Фифи. Но да, аминь. — Ронке подумала о том же, но не стала ничего говорить тетушке Кей. — Я просто рада, что с ней все хорошо. Тетушка снова приедет на следующей неделе и останется до Рождества. Дядюшка Джозеф хочет, чтобы она отдохнула. Я собираюсь посмотреть с ней на огоньки на Оксфорд-стрит. Пошли с нами?

— Не, спасибо, — ответила Бу.

— Ну ты Гринч! — ухмыльнулась Ронке. — В любом случае, вы увидитесь на дне рождения Софии. Если ты не против.

— Конечно нет, — кивнула Бу. — Ты же знаешь, как я ее люблю.

Фифи включила звук в телевизоре, взяла иголку и снова стала вплетать пряди в волосы Бу.

Ронке снова отправилась за ганской едой навынос. На голове у нее все еще была шапочка, но персонал кафе привык, что народ то и дело ходит к ним в бигуди или с наполовину заплетенными волосами. История про тетушку напомнила о том, что жизнь коротка. И нет смысла дальше притворяться, что она злится на Кайоде.

«Взяла тебе келевеле и жареную курицу. Приходи вечером, но не слишком поздно. Хочу лечь пораньше — не выспалась совсем».

И секунды не прошло, как Кайоде ответил:

«Люблю тебя. Я тебя не заслуживаю… Прости меня. Увидимся в шесть. Целую!»

Когда она вернулась, Бу оставалось доделать примерно четверть прически.

— Твоя очередь, — ухмыльнулась Ронке. — Давай, у тебя наверняка есть какие-то сплетни.

— Ничего такого со мной не происходило, — ответила Бу. — Я никуда не ходила, только у Сими на вечеринку.

— А что на работе? Как твой новый босс?

— Кажется, ничего, — сказала Бу. — А, точно, я знаю кое-что. Никогда не угадаешь, что Мартин сказал Дидье!

— Что?

— Они пытаются завести ребенка.

— Сими? — Ронке удивилась, но в то же время очень обрадовалась. — Серьезно?

— Ага.

— Наверное, это вполне разумно. Ему почти сорок. Как здорово!

— Почему она не сказала об этом нам? — Бу повернулась к Ронке и вскрикнула: — Ай!

Фифи дернула ее обратно.

— Извини, ма! Не забывай, у меня большая иголка.

— Не знаю, — пожала плечами Ронке. — Сими все держит в себе. Похоже, ей хочется все контролировать: она не станет говорить о чем-то, пока сама во всем не разберется. Помнишь, как было в университете? Все это время мы думали, что она ходит на занятия, а она никуда не ходила.

— Беременность и пожар не скроешь, ма, — заметила Фифи.

— А? — удивилась Бу.

— Африканская поговорка, — объяснила Ронке. — Но это не про Сими. Она прекрасно умеет хранить секреты. Скорее всего, признается, что беременна, когда уже будет рожать.

— Я думала спросить ее, но потом решила, что не надо. Она явно не хочет говорить об этом, — хмыкнула Бу.

— Странно это как-то. — Ронке попыталась представить Сими с ребенком, но у нее не получилось. — Сомневаюсь, что она вообще любит детей.

— Все любят детей, ма, — сказала Фифи. — Дети — это дар Божий!

— Хм… Это ты еще не видела Софию! — ухмыльнулась Бу.

— Перестань! София замечательная, — возразила Ронке. — А Сими-то все еще выпивает. Я вот сразу брошу, когда захочу забеременеть.

— Как-то это осуждающе звучит, — покосилась на нее Бу.

Ронке прикусила губу.

— Да, ты права. Не говори ей, что я так сказала.

Но именно это она и имела в виду. Ронке и впрямь решила перестать пить алкоголь и кофе, начать принимать фолиевую кислоту и, может быть, сбросить килограмма три. Ей уже не терпелось! Дом, дети. Чудесно, если они с Сими забеременеют одновременно! Тогда их дети станут лучшими друзьями.

— Оброни всегда пьют, ма, — сказала Фифи.

— Она не оброни, — возразила Ронке. — Она наполовину нигерийка.

— Кто такие «оброни»? — спросила Бу.

— Белые, ма, — объяснила Фифи. — Они думают, Бог дал им право обсуждать наши волосы. Оброни такие глупые, о! Сегодня они видят тебя с малипусечным афро, меньше сантиметра. Завтра они видят тебя с длинными волосами до задницы. И они скажут: ого, ваши волосы так быстро растут!

— Как-то это по-расистски, — заметила Бу.

— Сама такая, — сказала Ронке.

Прошло пять часов с того момента, как они переступили порог салона. И Фифи сказала:

— Я конец, ма. Тебе очень-очень идет.

— Странные ощущения. — Бу рассматривала свою голову.

— Ничего, ма, пройдет. Я дам тебе масла — на тот случай, если чесаться будет. — Чуть пританцовывая, Фифи стала трогать свою голову руками. — И не чеши. Лучше поглаживать.

— О, да, как в песне у Бейонсе? — Ронке положила одну руку на бедро, а другой пригладила волосы.

Бу совершенно не понимала, о чем они говорят. Она смотрела в зеркало и осторожно приглаживала волосы.

— Я на себя не похожа.

— Ты же этого и хотела? — спросила Ронке.

11. Бу

— Мама! Ты похожа на черную женщину!

— Tu es belle[79]. — Дидье наклонился ее поцеловать. — Но кто ты такая? И что сделала с моей Бу?

Дидье обошел ее кругом, словно она какой-то экспонат.

— Я как будто изменяю своей жене.

Бу улыбнулась и погладила себя по голове. Софии тоже захотелось так сделать. Она стала тыкать ей в волосы своими пальчиками. Даже как-то успокаивало.

— Фу! Они как противные слизняки! — В голосе Софии смешались отвращение и благоговейный ужас.

— Со временем привыкнешь, — успокоил Дидье.

Но Бу никак не могла привыкнуть. Чесалось просто невыносимо! И приглаживать волосы не помогало! Это было даже хуже, чем когда София вернулась из детского садика и гордо заявила, что у Руди гниды, а значит, все мамочки должны проверить волосы своих детей.

— А что, папы не могут это сделать? — спросила тогда Бу, почесывая голову.

К счастью, Дидье с радостью провозгласил себя «Повелителем вшей». Он расчесывал кучерявые волосы Софии, подложив под них белый лист. София терпеть не могла расчесываться, но в тот раз не жаловалась. Увидев, что лист остался чистым, оба страшно огорчились.

— Не расстраивайся, bébé[80]. Уверен, в следующий раз у тебя будут вши, — сказал Дидье, утешая Софию.

Та надула нижнюю губу.

— Мне хотелось, чтобы они были моими питомцами…

— Вы ненормальные, — сказала Бу.

— А чего ты голову чешешь, мама?

— Она думает, что у нее вши, — предположил Дидье.

— Но мы же проверили, папа!

— Они у нее не на голове, bébé. — Дидье постучал пальцем по лбу. — Они у нее вот тут. В голове.

Дидье и София посчитали шутку смешной до колик, а потому повторяли ее снова и снова. Но с тех самых пор Бу начала страдать от навязчивого страха заразиться. И он обострялся всякий раз, стоило Софии принести из садика записку, в которой говорилось, что нужно провериться на вшей. Происходило это довольно часто.

Но косички оказались куда хуже воображаемых вшей. Это уже ни черта не воображение! Фифи сказала, что волосы человеческие, но на ощупь было не похоже ни на одни волосы, которых Бу когда-либо касалась. Они были кудрявые и сухие, как у куклы. Бу противилась желанию пощупать их снова.

Ужин они готовили все вместе. Лосось, кускус и зеленая фасоль.

— Вкуснятина! Обожаю фасоль! — заявила София. А вчера она закатила грандиозную истерику, вопя, что фасоль на вкус похожа на какашки. Бу гадала: «Неужели я родила социопатку?»

В основном готовил Дидье. Бу была слишком занята тем, что трогала волосы. Краем глаза она заметила свое отражение в серебристом фартуке плиты, а потом присмотрелась внимательнее. Вроде похожа на себя, но немного другая. Улучшенная версия. Горячая штучка Бу? Что подумает про это Нил? Хлоп-хлоп.

— Бу? — Дидье осторожно пихнул ее.

— Папа, она не слушает, — сказала София.

— Чего? — спросила Бу.

— О чем задумалась? — спросил ее Дидье. — О чем-то хорошем, наверное, — ты так улыбалась.

— Да ни о чем. Так, рабочие моменты, скука.

— Ужин через пару минут. София, накрывай на стол.

Позже Бу спряталась в комнате, пока Дидье купал, а затем укладывал Софию. Телевизор работал, но она его не смотрела — все думала о встрече с Нилом. Босс уже дважды ее отменил, но вчера написал, что в следующий вторник они точно увидятся — он освободил в ежедневнике обеденное время. Выглядело ли афро профессионально? Бу решила еще сходить завтра на маникюр, потому что ногти начали отрастать. Она не хотела становиться от него зависимой, нет — это будет в последний раз. А что насчет обуви? Вроде бы черные ботинки выглядят неплохо, но Сими сказала, что если добавить каблук и цвет, то образ с комбинезоном заиграет по-новому. Бу достала ноутбук. У нее же купон с двадцатипроцентной скидкой в «Асос».

Комбинезон. Новые красные туфли (каблук не такой высокий, как у Сими, но для Бу достаточно). Красные сияющие ногти. И грандиозное афро. Прежняя унылая Бу забыта. Теперь это новая, классная Бу. Нет, новая и сексуальная! Уверенная Бу, у которой все под контролем. Она пока еще сама ко всему этому не привыкла. Всякий раз, случайно замечая свой профиль на экране телефона или в отражении окна, Бу поворачивалась посмотреть, кто эта незнакомка. Она даже ходила теперь иначе. Ее размашистый шаг заменила почти такая же вальяжная походка, как у Изобель.

Коллеги, которые месяцами ее не замечали, теперь улыбались и подходили к столу Бу поболтать. Трое предложили принести ей кофе.

— Замечательно выглядишь, Бу! Тебе идет такая прическа, — сказала Элейн. Она сидела по соседству. Бу удивилась, что та знает ее имя.

— Только это не мои волосы! — Бу прикоснулась к голове. Неужели она решила, что они настоящие? — Наращенные.

— А! Я-то подумала, может, ты просто завивку сделала. — Рука Элейн скользнула по голове Бу. Чуть надавила. Погладила. Затем потянула. Бу это поразило. Женщина, которая раньше говорила ей только «привет», теперь щупает ее голову.

— О, так пружинит! — сказала Элейн. — Думаешь, мне пойдет?

— Скорее всего нет. Это для черных.

Бу повернулась к компьютеру. Впервые в жизни она почувствовала себя черной. И ей это очень даже понравилось.

На ноутбук пришло сообщение:

«Все утро на совещаниях…»

Сердце Бу замерло.

«Встретимся в ресторане? В час. „Хутонг“. 33-й, этаж, небоскреб „Шард“».

Сердце пустилось вскачь.

Бу никогда не была на вершине «Шард». Сими часто предлагала туда сходить, Ронке вечно отмахивалась.

— Двенадцать фунтов за бокал шампанского? В здании, которое напоминает огромный средний палец? А чем обычные бары хуже?

Бу соглашалась с Ронке. До этих пор.

Она вышла из лифта, стуча красными каблуками по металлической дорожке. Ресторан смахивал на декорации из фильма про Бонда: все вокруг такое богатое и соблазнительное, резные двери с замысловатыми решетками разделяли столы, так что получались небольшие отдельные закутки. Новая походка смотрелась здесь естественно. Новая Бу вписывалась в обстановку.

Официант в идеальном костюме проводил ее к столу. Место оказалось хорошим, как раз возле панорамного окна — внизу простирался Лондон, точно картинка. Нил встал, посмотрел ей в глаза и мягко поцеловал в щеку. У Бу скрутило желудок, нейроны вдоль оптической оси «мозг — пищеварительный тракт» активизировались. Ну, была не была. Бу опустилась на стул.

— Ого! Потрясающе выглядишь! Мне нравится прическа, тебе очень идет, — сказал Нил и улыбнулся. Его глаза сияли.

«Да, это я — Бу, которую очень долго не выпускали наружу», — подумала она. Изобель права: зачем, черт возьми, надо скрывать сильную, порывистую и сексуальную Бу? Невероятную Бу.

Нил отдал меню с коктейлями официанту, даже не взглянув на него.

— Мы будем «Нет дыма без огня».

Как только официант ушел, Нил наклонился вперед и посмотрел ей прямо в глаза.

— Их утка по-пекински знаменита. Считается самой вкусной в Лондоне. Еще нужно будет заказать краба в мягком панцире и каре ягненка. Чего ты не ешь?

— Я не привередлива, все ем, — ответила она. Прежняя Бу ненавидела слишком острую или соленую еду. И баранину тоже не любила.

Нил заказал еду. Если бы Дидье так сделал, она бы назвала его помешанным на контроле сексистом. Новая Бу во многом отличалась от старой.

Утку разрезали прямо на столе — официант угрожающе размахивал длинным ножом, как самурай. Краба подали в обрамлении ярко-красного перца чили, словно какую-то инсталляцию. Для Бу еда оказалась слишком острой (даже для новой Бу). Вот рис, к счастью, был обычный. Бу перемешивала еду в тарелке палочками, почти ничего и не съев.

Здорово было обсудить геномику с равным по интеллекту — с тем, кто понимал, о чем говорит. Будто ты вернулась в университет — с той лишь разницей, что там никто так хорошо не выглядел.

Рукава рубашки Нила были закатаны по локти. Волоски на загорелых руках отливали золотым. На левом запястье — кожаный браслет с серебром. Он настоял на том, чтобы Бу попробовала креветки, — взял одну палочками и предложил ей. От острого перца губы онемели. Бу облизала их. Опасные ощущения.

Нил хотел узнать, собирается ли она на конференцию в Йорк. Но Бу не планировала. Эти конференции были ужасно нудными, а поездка подразумевала целую ночь вдали от дома.

— Не уверена, — сказала она. — Я как-то не собиралась…

— Было бы здорово, если бы ты поехала.

— Тогда поеду.

На улице начало моросить. Нил в бежевом тренче, с зонтиком над головой придержал для Бу дверь такси. Когда Бу садилась внутрь, он наклонился, чтобы чмокнуть ее в щеку, но промахнулся, и губы их на миг соприкоснулись. У Бу участился пульс.

Бу раздумывала: что же сказать Дидье, если тот поинтересуется, как прошла встреча?

«Скажу: Замечательно. Лучше не бывает!» — решила она.

Когда Бу вернулась около пяти вечера, кухня выглядела так, будто там прошел ураган. София и Дидье валялись на полу в окружении резиновых змеек, неоновых ластиков, пластиковых морских звезд, пальчиковых кукол и упаковок от мармелада — мусор, мусор и снова мусор!

— Что ты делаешь? — спросила Бу. — И почему ты дома?

— Salut[81]! Совещание закончилось раньше, — сказал Дидье. — Поэтому я избавил Софию от занятий и мы поехали во «Флэпинг Фиш».

— Мы готовимся к моей вечеринке, — заявила София. — Я сама выбирала. Папа сказал, я могу взять все, что хочу!

Бу помассировала виски.

— Дидье, мы же платим за клуб, в который она ходит после уроков.

— А я не против потерять десять фунтов, чтобы провести время с моей дорогой девочкой, — улыбнулся он и пощекотал Софию.

Бу внимательнее осмотрела игрушки на полу.

— Это что, пистолеты? — В голове начало пульсировать.

— Водные пистолетики, — ответил Дидье. — Très petits.[82] Безвредные!

— Ты же знаешь, что я бы с этим разобралась, — сказала Бу. — Это было в моем списке.

— Ну а теперь мы вместе можем этим заняться. Помогай. — Дидье похлопал пенопластовым динозавром по свободному квадратику на полу.

— Нет, спасибо. Я хочу пойти переодеться. Ты это все начал — ты и заканчивай. — Бу направилась в сторону лестницы. — И вы оба знаете, что я думаю по поводу пластика.

Когда Бу спустилась вниз, беспорядка уже не было, а София поедала брокколи.

— Вчера же брокколи была ядовитой! — укорила Бу. — Ты меня разыгрываешь, София.

— А папа приготовил вкусно, — ухмыльнулась София и показала язык.

— Такой уж папа! Un chef extraordinaire[83]! — сказал Дидье.

— Oui! — взвизгнула София.

Бу сердито посмотрела на них. Отец и дочь синхронно пожали плечами.

— Бу, проверь расходы по кредитке, — попросил Дидье, вытирая стол. — Чек в комнате. Что-то странное: сто восемьдесят фунтов потрачено в какой-то «Банановой» компании…

— Это за прическу.

— Ты же говорила, что она стоит восемьдесят фунтов.

— Не говорила. — Но вообще-то да, говорила. Но только потому, что как-то нелепо тратить столько денег на волосы. — Ты что, следишь за моими расходами?

— Нет, конечно нет. Извини. А что там в «Нэт-а-порте»? Больше тысячи?

— Не переживай. Большую часть одежды я отправила обратно. Оставила только комбинезон. Деньги вернут в следующем месяце, — отмахнулась Бу. Она натянула рукава толстовки и скрестила руки под грудью. — Хочешь, чтобы я советовалась с тобой насчет покупки одежды? Или чтобы хранила для тебя чеки из супер-маркета?

Голос Бу стал понемногу срываться на крик.

— Бу, я же извинился… — Дидье примирительно поднял руки. — Я не имел в виду, что…

— Поверить не могу — ты за мной следишь!

— Вовсе нет. Почему ты так злишься, chérie?

— Перестаньте кричать! — София заткнула уши грязными пальцами.

Дидье отвел дочь в ванную. От их криков и хохота у Бу разболелась голова. Всего лишь чертов комбинезон! Она закрыла дверь кухни, чтобы не слышать воплей, и написала Изобель:

«Все прошло прекрасно. Хочу туда опять. Снова дома с пузатым муженьком и непослушным ребенком. Увидимся завтра! Бу».

Ее одолевало чувство вины, но она противилась. Дидье правда набрал вес, а София часто не слушается. Но это не значит, что она любит их меньше.

Через полчаса в проеме двери показалась голова Дидье.

— Будешь вино?

— Нет, — холодно отрезала Бу.

Дидье уселся на диван и приобнял ее за плечи.

— Ты же знаешь, мне все равно, что ты покупаешь. Я проверяю расходы, всегда это делаю. Просто не понял, откуда чеки, вот и все.

Бу напряглась и отстранилась от мужа.

— Мне не нужно спрашивать у тебя разрешение купить помаду. Мы не в тысяча девятьсот шестьдесят втором. И это Клэпем, а не Степфорд[84].

— Я имел в виду другое… Может, закроем тему?

Но Бу не хотела. Она так и сидела с каменным лицом.

— Расскажи, как прошла встреча с боссом?

— Нормально, — огрызнулась Бу. — Мне хотят дать больше рабочих дней. Думаю, это хорошая идея. Я больше заработаю и смогу тратить свои деньги.

— Бу, это наши деньги. И ты это знаешь. Но если хочешь, давай подумаем, что можно сделать. Возможно, я буду работать из дома по пятницам? Поговорю с Робином.

Но Бу знала, что Дидье не станет ни с кем разговаривать. Он будет продолжать шантажировать ее Софией. Она так и слышала в голове голос мужа: «Мне это не нравится, Бу. С семи до семи — чересчур тяжело для ребенка». Она встала.

— Хочу лечь пораньше.

— Но сейчас только половина девятого…

— Голова раскалывается.

Бу засыпала с мыслями о мужчине с золотистым загаром. И не таким, какой получается в солярии. Со здоровым загаром от прогулок на свежем воздухе.

— Bozhe moi! Вы будто сестры, — хмыкнул Вадим, придерживая дверь машины открытой. Бу впервые услышала его голос.

— Да-да, все черные похожи друг на друга, — сказала Изобель.

— Это все из-за волос, — отмахнулась Бу. У Изобель был парик с афро. Его подстригли так, чтобы он был похож на прическу Бу. А еще они обе надели черные легинсы и черные водолазки.

Так здорово, что можно поговорить о Ниле. Бу не упоминала поцелуй — точнее, это был и не поцелуй вовсе, лишь прикосновение. Но рассказала про Нью-Йорк.

— Ночь вдали от дома с сексуальным боссом! — ухмыльнулась Изобель и ткнула Бу под ребра, когда они сели рядом на заднее сиденье. — Пробил час Бу! Ты заслуживаешь веселья. Ты ведь красивая женщина — наслаждайся вниманием.

Бу обрадовалась, что Изобель ее понимает. Здорово, когда на тебя обращают внимание. Когда Нил сказал, что она замечательно выглядит, она почувствовала себя такой живой! Не помешает позаботиться и о себе.

— Ничего ведь плохого в флирте нет, правда?

— Немного веселья — и ваши отношения станут только прочнее. Дидье начнет ценить то, что имеет. И вообще — что случилось в Нью-Йорке, остается в Нью-Йорке.

— Я никогда не изменяла Дидье, — сказала Бу.

— Получается, нового сексуального белья не будет?

Бу решила, что самое время сменить тему разговора.

— А ты знала, что Сими пытается забеременеть? Это Мартин сказал Дидье.

— Правда? — спросила Изобель, подняв брови. — Да ладно!

— Ты знала! — вскрикнула Бу. — Выкладывай!

И Изо рассказала. Вывалила все как есть.

Аборт… Бедная Сими! Прошла через все это одна. Даже не сказала Мартину. Бу взглянула на Изобель. Почему Сими поделилась с ней?

— Почему она ничего не сказала мне? Или Ронке?

— Может, Сими не хотела, чтобы Ронке об этом знала.

— Но почему?

— Да перестань, Бу! Открой глаза. Очевидно же: Ронке тебе завидует. Она страшно хочет выйти замуж и завести ребенка. — Изобель ткнула длинным ногтем на Бу. — Она хочет такую же жизнь, как у тебя. И Сими не сказала ей потому, что знает: Ронке ее осудит. Что она разозлится.

Бу покачала головой. Она вообще не представляла кого-то менее завистливого, чем Ронке. Или злобного.

— Ты ошибаешься, — возразила она. — Ронке не такой человек.

— Посмотрим. Тебе лучше знать. Но у меня чутье на подобные штуки. Ни слова об аборте, ладно? Я обещала Сими.

— Не скажу, — кивнула Бу. Она потянулась к своему хвосту, но вместо него нащупала кудри. Она знала, что скрыть разговор от Ронке будет сложно. Афроприческа будто стала тяжелее. Она тянула ее вниз.

12. Сими

Сими нервничала. Дети — повсюду! Носятся, орут, крутятся, плачут! Пальцы липкие, кроссовки в грязи, носы сопливые. Сколько лет тому мальчику? Наверняка он уже способен высморкаться в платок. Ребенок, который ползал по полу в одном подгузнике, дернул Сими за замшевую юбку кремового цвета. Сими отшатнулась и поймала взгляд Ронке.

— Помоги! — прошептала она одними губами.

Подруга улыбнулась и подняла чумазого ребенка.

— Кажется, кому-то нужно сменить памперс, да, малыш? Как думаешь, тетушка Сими хочет помочь?

— Тетушка Сими лучше выколет себе глаза какой-нибудь острой палкой, — сказала она и наморщила нос.

Сими пошла в ванную на втором этаже (она заметила, что дети ходили в туалет только на первом) и тщательно вымыла руки в горячей, как кипяток, воде. Она не касалась того ребенка, но лучше перестраховаться.

Когда Сими вернулась, на кухне никого не было. Все вышли во двор. Ну и она пошла к ним. На улице было холодно, но хорошо хоть не шел дождь.

Мартин играл в футбол с детишками и их отцами. София забила гол — вернее, это Мартин упал на землю, как мешок с картошкой, чтобы мяч перекатился через линию. Он поднял Софию, посадил себе на плечи и понесся с ней по саду, крича: «Го-о-о-ол!»

Заметив Сими, муж крикнул ей:

— Пошли играть!

Какое там! Сими указала на свои белые ботильоны.

— А я говорил не надевать белое! — Мартин вернулся к игре. Он носился по саду, раздавая инструкции. — Стреляйте! Стреляйте!

Его новые дорогие кроссовки (их Сими купила) были в плачевном состоянии. Усталость из-за смены суточного ритма забыта. Вообще, это Сими должна была лететь в Нью-Йорк на выходные, но из-за вечеринки Софии они поменялись.

Почему бы Мартину не довольствоваться ролью дяди? Ронке хочет целый выводок детей — мог бы иногда брать парочку к себе. Желательно, чтобы Сими в это время не было дома.

Она вернулась на кухню. Бу металась по помещению безо всякой цели с лицом мученицы — вид маниакальный, толку ноль. Она всегда была такой, когда принимала гостей, — переживала и жаловалась, что все это требует слишком много усилий. Сими удивлялась, как кто-то настолько умный может, оказывается, быть настолько глупым.

Сими внимательнее присмотрелась к Бу. Она, как обычно, натянула джоггеры и спортивную кофту на молнии, но что-то изменилось. Ее образ выглядел скорее расслабленным и непринужденным, а не неряшливым. И дело было не в безумном афро или новых красных туфлях на каблуках. Бу стала сексуальнее — если не обращать внимания, что она все время нервно щупала волосы. Сими пропустила между пальцев свои идеально ровные пряди, постриженные под боб. Афро она делала в четырнадцать — до того, как узнала о существовании выпрямителей.

В отличие от Бу, Ронке и Дидье в эпицентре хаоса чувствовали себя как рыбы в воде. Они прижимали к себе плачущих детей, успокаивали тех, у кого были разбиты коленки, собирали малышню для игр и подбадривали глупеньких карапузов. Сими не совсем понимала, какое определение можно дать карапузу, — наверное, это маленький человек, который не может составить предложение из слов. Ронке и Дидье действовали по наитию, и получалось у них гармонично. Пройди мимо какой-нибудь незнакомец, он бы решил, что Ронке — мама Софии и жена Дидье.

Сими подошла к тетушке Кей — та устроила спектакль одного актера для родителей Дидье, приехавших из Франции. Она рассказывала историю про угонщиков. Сими довелось слушать ее второй раз. Но это было куда интереснее, чем смотреть на детей, которые ковырялись в носу. Кроме того, Сими с теплом относилась к тетушке Кей, ведь она всегда обращалась с ней и Бу так, словно они тоже ее племянницы. Поддерживала Сими, когда та бросила учебу, — единственный взрослый человек, что навещал ее унылое жилище в Истоне.

— Не обращай внимания на своего папочку, — сказала она. — Он просто в шоке.

Сими ненавидела слово «папочка». Сводные сестры постоянно его использовали, и это ее здорово раздражало — так по-детски! Но из уст тетушки Кей звучало нормально.

— Он скоро придет в себя. Папочка тебя любит. Просто дай ему немного времени и доверься Богу! Ты должна делать то, что нужно именно тебе. А я всегда буду тобой гордиться. Уверена, что он тоже!

Это был единственный раз за весь депрессивный и напряженный период под названием «я недоучка», когда Сими перестала притворяться, что все в порядке. Она рыдала, а тетушка Кей обнимала ее, как ребенка. Хотя, справедливости ради, рядом с ней Сими и впрямь выглядела маленькой, будто малышка. А еще тетушка подарила Сими нигерийский кожаный пуфик. Жаль, конечно, что она от него избавилась.

Бу еще в Бристоле, когда впервые познакомилась с тетушкой Кей, пыталась сопротивляться.

— Она милая, но мы ведь не родственницы! Я даже своих родных не называю тетушками. Почему нельзя называть ее Кехинде?

Сими попыталась объяснить.

— Так проявляется уважение. В Нигерии любой человек старше — дядя или тетя.

Теперь уже Бу учит Софию называть Сими тетушкой, а Мартина — дядюшкой. Так мило.

Старшие принялись жаловаться на иммиграцию: родители Дидье сетовали, какой ущерб общине наносят нелегальные мигранты, что никто больше не говорит на их языке, что людям вообще следует оставаться там, где положено. Тетушка Кей с удовольствием присоединилась к разговору.

— Да, сегодня в страны пускают кого угодно, — заявила она без капли иронии.

Ронке и Дидье переносили тарелки на кухонный островок. Как всегда, Ронке занималась едой. И, как всегда, переборщила: сэндвичи канапе, сосиски в тесте, пластиковые стаканчики с попкорном, мини-бублики в виде наушников. Миски с чипсами, крендельками, овощными палочками и фруктами. Сими знала, что для взрослых будет большая кастрюля джолофа с курицей. А еще салат с пастой и киш — для вегетарианцев и менее рисковых. Классическая Ронке — пухленькая Лоррейн Паскаль[85].

— Представляешь, они жалуются на иммигрантов, заполонивших Европу! — сказала Сими. — Неужели есть закон, который гласит, что в старости ты должен превратиться в ксенофоба? Мы что, станем расистами?

— Возможно, — улыбнулась Ронке, распыляя съедобные блестки на сосиски в тесте. — Бу уже на полпути к этому. Что логично, она же самая старшая из нас.

В дверь позвонили.

— Я открою! — подскочила Сими.

За дверью стояла Изобель — будто прямиком с канала «МТВ-рэп». Сими не подумала одеться в стиле хип-хоп и теперь об этом жалела. Светлая замшевая юбка была большой ошибкой.

Изобель надела черные джоггеры «Адидас» — три белые полоски удлиняли и без того бесконечные ноги. Они были с низкой посадкой, так что над поясом белела резинка ее розовых трусов от «Кельвин Кляйн». Под расстегнутой спортивной кофтой — тоже «Адидас» — виднелись блестящий розовый кроп-топ и пресс. На голове у нее красовалось пышное черное афро.

Бу бросилась к ней, расстегивая собственную кофту. Теперь все встало на свои места. Подруги планировали, чтобы их образы совпадали. Только кроп-топ Бу был лаймового цвета. А в целом — одинаковая одежда, одинаковый рост, цвет кожи, даже искусственные волосы. Бу — копия Изобель, только из магазина «Все за 1 фунт». Странно как-то. Жаль, что Сими не предупредили. Она могла бы одеться как подружка рэпера. У нее бы точно вышло лучше.

Вадим, в черном с головы до ног, следовал за Изобель. В сильных руках он нес огромный торт. Три яруса: красный, белый и голубой — французский флаг. Наверху — танцующая брейк-данс София из помадки, с кудряшками и дерзко надутыми губами.

— О, Изобель, идеальный торт! Скорее ставьте его сюда, не хочу, чтобы София увидела! — воскликнула Бу. — Я так боялась, что ты не успеешь.

Бу превратилась в собачонку Изо. Забавное, но жалкое зрелище. Теперь Изобель чаще виделась с Бу, чем Сими. Они три раза в неделю бегали по Каммон, и Сими больше слышала о Бу от Изобель, чем от самой Бу. По рассказам Изо подруга представала тоскливой, унылой и обиженной на тирана Дидье. Но Сими считала, что все это полная ерунда. Дидье — святой! Он почти всегда готовит, ходит за покупками, убирает беспорядок и отлично справляется с Софией…

— Все сюда, становимся в круг! — прокричал аниматор. Он изобразил бег, как в рапиде. Дети с бейсболками на голове, золотыми цепями и искусственными микрофонами резко задергались. Полные энтузиазма родители (кроме Бу) и те, кто отчаянно хотел ими стать (Мартин и Ронке), присоединились. Но танец явно был не для Ронке. Лучше бы подруга упаковала грудь в спортивное бра.

На кухне царила тишина. Сими, Бу и Изобель попивали шампанское, усевшись вокруг кухонного островка, подальше от этой шумихи. Сими расслабилась, глядя на танец и слушая разговор Бу и Изобель. Музыка для танца была неплохая — старый хип-хоп из девяностых. Так здорово, что Мартин веселился!

— Школа-интернат, — заключила Изобель. — Самое лучшее место для детей и, конечно, удобнее всего для родителей. Разумное решение.

— А еще разумнее их вообще не заводить, — вмешалась Сими.

— Вы ужасны! — возразила Бу. — София — лучшее, что я могла сотворить.

— А что ж ты тогда тут с нами, а не снаружи — с ними? — Сими указала в сторону сада.

— Я заслужила пятиминутный отдых, — отмахнулась Бу. — Я вообще не присела за день ни разу. Без передышки все бегаю.

— Без передышки стонешь, — сказала Сими.

— Пусть отдохнет, — возразила Изобель. — Она заслужила время для самой себя.

В дверь снова позвонили.

— Я открою. Все равно мне надо в туалет, — подскочила Бу и кинулась к двери.

Спустя несколько секунд на кухню зашел улыбающийся Кайоде. Но вдруг он остановился, улыбка растаяла. Сими посмотрела туда, куда смотрел он. Изобель. Сими невольно вздрогнула.

Изо вскочила на ноги.

— Боже мой! Это же Кайоде Кинг!

Он медленно подошел к ним, и Изобель бросилась ему на шею.

— Как же давно мы не виделись! — воскликнула она. Ее голос был более хриплым, чем обычно.

— Вы что, знакомы? — удивилась Сими.

— Конечно! — сказала Изобель и потянула его за рукав. — Мы встречались. Да?

Кайоде теребил пуговицу своего парусинового пиджака.

— Да, очень давно.

— Тринадцать лет назад! — улыбнулась Изобель. — Ты все еще прекрасно выглядишь.

— А где Ронке? — спросил Кайоде. Его левая нога чуть подпрыгивала, взгляд обшаривал комнату.

Сими подумала, что, если бы его кожа не была такой темной, он бы сейчас покраснел как помидор.

— В саду, — ответила она, указав подбородком в сторону улицы.

— Пойду к ней, — пробормотал Кайоде и вышел.

Они смотрели ему вслед и молчали. Затем Сими повернулась к Изобель и заявила:

— Неловко как-то. Он хотел поскорее уйти.

— Правда? — Изобель улыбалась. — Бедняжка Ронке, она думает, что он ее единственный.

— Ничего смешного, Изо. Ронке разозлится. — Сими знала, что подруга не просто разозлится. Она будет уничтожена. — Надо было сказать, что ты знакома с Кайоде!

— Ой, да ладно, это было сто лет назад, — отмахнулась Изобель. — И вообще, я не виновата. Я ж не знала, что ее Кайоде — это мой Кайоде. Откуда мне было знать?

— Он не твой Кайоде. Я же не дура. Он был на фотографии. — Сими недовольно воззрилась на Изобель, но та смотрела в сторону. — Ты же знаешь: фотография со свадьбы Азари. В фейсбуке.

— Он был там? Не заметила. Я думала, ты не сидишь в фейсбуке.

Но Сими не успела ответить — вернулась Бу с тремя бутылками пива.

— А где Кайоде? — удивилась она.

— В саду, — ответила Сими. — Оказывается, Изобель с Кайоде знакомы. Она просто забыла нам об этом рассказать.

— Шутишь! Типа все нигерийцы знают друг друга?

— Но не настолько же близко, Бу. — Сими сердито глянула на Изобель. — Расскажи ей.

— Не понимаю. Почему ты раньше не сказала? — спросила Бу.

— Я не знала, что это тот самый Кайоде. — Изобель посмотрела на Сими — в ее глазах была мольба. — Никто же не сказал, что это Кайоде Кинг.

— Ты знаешь много Кайоде? — возразила Бу.

— Это распространенное имя, — пожала плечами Изобель.

Сими по-прежнему не отводила от нее взгляда. Изобель говорила так искренне. И вообще, это правда: Кайоде — это аналог Кевина, только африканский.

— Клянусь, я не знала, — огорчилась Изобель и положила руку на сердце. — Да ладно вам, если бы я сказала, что встречалась с Мартином, вы бы не подумали на Мартина Сими?

Сими выдавила улыбку. Она решила, что ей необходимо немного подышать.

— Передай мне пиво, Бу. Отнесу его.

Сими пошла во внутренний двор к Мартину. Кайоде обнимал Ронке за талию. Они хорошо смотрелись вместе — танцевали так плавно и естественно.

Аниматор изобразил новое движение, и Сими попыталась его повторить. Мартин явно воспринял задание очень серьезно. То, что у него не получалось с точки зрения техники, он восполнял энтузиазмом. А Дидье отплясывал ужасно — валял дурака.

Мартин, пританцовывая, направился в сторону Сими.

— А говорят, у всех черных есть чувство ритма, — ухмыльнулся он.

— Это нечестно, — сказала Сими. — Ты много практиковался. А я не слышала, что нужно делать.

— Давай тогда попробуем вот это.

Мартин притянул ее к себе. Они закружились в вальсе. Это был их свадебный танец. Сими закрыла глаза и позволила мужу вести, хотя музыка играла слишком быстрая.

— Надеюсь, у нашего ребенка не будут обе ноги левые, как у тебя, — прошептал он ей на ухо.

Сими вырвалась из его объятий. Неужели нельзя хотя бы один-единственный день провести без разговоров про будущих детей?

— Я пошла обратно.

Дидье крикнул ей вслед:

— Скажи Бу, что скоро пора выносить торт!

Когда Сими вернулась на кухню, она увидела, что Изобель и Бу о чем-то перешептываются, секретничают, как два подростка, склонившись головами, так что соприкасаются волосы. Подруги замолчали, как только Сими подошла к ним.

— Тебя там Дидье спрашивает, — сказала она Бу. — Что-то про торт.

— Всегда какое-то «что-то». Ни минуты покоя, — вздохнула Бу, кивнула Изобель и убежала.

Стоило им остаться одним, Сими тут же спросила, стараясь говорить непринужденно:

— О чем сплетничали?

— О Кайоде. Бу считает, что Ронке сильно расстроится. Пожалуйста, не говори ей про фото с фейсбука. Клянусь, я его не узнала! Ронке мне действительно нравится, не хочу раздувать из этого проблему.

— Она не расстроится. Все же давно прошло, — сказала Сими и указала подбородком в сторону сада — туда, где Кайоде и Ронке все еще танцевали. — Ты только посмотри на них.

Кайоде притянул Ронке к себе, они столкнулись, и он потер ушибленное место. Она повернулась взглянуть на него и просияла. Кайоде поцеловал ее.

— Видно же, что он ее любит, — заметила Сими. Она надеялась, что права.

— Ох, сомневаюсь. Он прижался ко мне, когда я его обняла, — возразила Изобель и двинула бедрами вперед. — Все тот же подлец, каким всегда был.

— Не говори глупостей! Он мечтал от тебя сбежать.

Изобель явно несла чушь — она, как обычно, любыми способами привлекала к себе внимание.

— Мне-то лучше знать, что я почувствовала, — упрямо покачала головой Изобель. — Ладно, а что там с твоим собеседованием?

— Во вторник. Но давай сейчас не будем об этом.

— Ты не сказала Мартину, да?

— Еще нет.

Изобель наклонилась к уху Сими и прошептала:

— Не переживай, алобам, я не скажу ни слова.

Сими чувствовала, как ее недосказанность все более тяжким грузом ложится на плечи. Противозачаточные таблетки. И те, другие таблетки. Собеседование на должность, куда ее не возьмут. Фото в фейсбуке. Сими подняла бокал и вздохнула. Мартин возвращается в Нью-Йорк во вторник. Лучше не дергать тигра за хвост.

13. Ронке

Ронке поняла, что душ — не лучшее место для тренировки танца «бегущий человек», лишь когда едва не совершила роковую ошибку. Только представьте, что ваше голое тело найдут через два дня, — умереть со стыда можно! Правда, двух дней и не потребуется: вода потечет по ступенькам вниз, а у Лизы есть запасные ключи. Ронке скончалась бы на месте, увидь Лиза ее голой. Да, еще разок бы умерла. Но было бы хуже, если бы пришла не Лиза, а ее муж Кевин.

В голове после выходных все еще гудело. Кайоде прекрасно вел себя на вечеринке у Софии — даже помог прибраться. А еще замечательно справлялся с детьми, ему с ними было хорошо и легко. Будущие родители должны любить детей. Сими так и застывала на месте, когда какой-нибудь ребенок подходил к ней совсем близко. Даже София как будто ее пугала. Она правда пыталась завести ребенка? Образ выглядел совершенно нелепо — даже по меркам Сими. Кремовая замшевая юбка на детском празднике? Серьезно? А еще она слишком много пила. Под конец Мартину пришлось даже ее поддерживать.

Кайоде постарался произвести впечатление на родителей Дидье. Сначала выслушал их долгие (и скучные) возмущения авиакомпанией «Райанэйр». Затем рассказал свою историю — как ему пришлось дополнительно оплачивать ремни безопасности. Ронке не сомневалась, что он это все выдумал, но родители Дидье так и покатились со смеху. Когда они говорили по-французски, Бу то и дело закатывала глаза, словно это преступление какое-то — говорить на родном языке.

Сама Бу весь день держалась в стороне. Образ от Изобель, который очень подходил под тематику вечеринки, выглядел странно. Зачем вообще было прилагать столько усилий, наряжаться, если не собиралась танцевать со всеми, помогать с едой и предлагать своим родственникам чашечку чая? А смеяться над Дидье — просто омерзительно! Дидье хоть и не качок (вроде Кайоде), но далеко не толстый.

Но что Ронке никак не могла выбросить из головы — так это встречу тетушки Кей и Кайоде. Он подвел дважды, и Ронке начала беспокоиться: а вдруг тетушке это настолько не по нраву, что Кайоде придется защищаться от ее нападок? К счастью, обошлось. Он сумел ее очаровать.

— Наконец-то, хм! А вот и неуловимый Кайоде. Слава Богу, сегодня ты явился. Я ведь уже начала волноваться, не выдумала ли тебя моя маленькая племянница. Присаживайся, дай-ка я на тебя посмотрю хорошенько, — сказала тетушка Кей и похлопала ладонью по свободному месту рядом с ней. — Малышка Ронке, у меня что-то в горле пересохло. Принесешь чашечку чая? Да не спеши.

Ронке дернула ее за волосы.

— Будь с ним поласковее. Ты обещала.

— Все хорошо, Ронке, — улыбнулся Кайоде. — Иди, у тебя много дел. А мы с тетушкой пока поговорим, познакомимся получше.

Ронке пошла наводить порядок дальше. Она надеялась, что тетушка не станет донимать его вопросами: «Кем работают твои родители? Какая у тебя специальность? У тебя стабильный доход? Ты ходишь в церковь?» Она оглянулась: тетушка Кей устроила форменный допрос с пристрастием. Ронке надеялась, что Кайоде не рассердится.

Она выждала, сколько было в ее силах, и вернулась к ним, тетушка Кей как раз заканчивала историю про угонщиков. Она произнесла молитву — тетушка совсем недавно добавила этот кусочек к своей истории, которая теперь оканчивалась целой службой на дороге. Ангел (медсестра), свора зевак (явившихся из ниоткуда) держались за руки и восхваляли Иисуса. Кайоде сказал: «Аминь».

— Благослови тебя Бог, Кайоде, — заключила тетушка Кей. — Присмотри за моей маленькой племянницей.

— Конечно, тетушка Кей. Мне так повезло! Благослови Господь и вас, — ответил Кайоде. Он чуть поклонился и затем ушел к Мартину и Дидье.

Мысленно Ронке ликовала. Она знала, что этот поклон понравится тетушке.

— Красивый молодой человек. Одобряю твой выбор, — постановила та. — И он из хорошей семьи. Тебе, кстати, следовало бы сказать, что его мама — староста баптистской церкви в Икойи.

— Так что, он тебе понравился? — просияла Ронке.

— Хорошо воспитан, хорошая работа. Господь велик! Пора-пора тебе остепениться.

— Он идеален, да? Так на папу похож.

— Никто не идеален. Твой папа был хорошим человеком, но поверь мне: у него имелись свои недостатки. — Тетушка Кей заговорила тише: — Скажи-ка, что это за девушка, которая постоянно разговаривает с Буколой? Она прямо ее копия. Они родственницы?

— Нет, это Изобель Адамс, — засмеялась Ронке. — Старая подруга Сими. Еще со школы.

— Как зовут ее отца?

— Не знаю. В Нигерии живет сто девяносто миллионов человек. Даже ты не можешь знать их всех. Да и разве это так важно?

— Вряд ли, — ответила тетушка Кей.

Еще кое-что порадовало Ронке во время праздника: Кайоде был совершенно равнодушен к Изобель. Чего не скажешь обо всех остальных.

— Слишком громкая и мужеподобная, — пренебрежительно заявил он по пути домой. — Я встречал ее раньше. Она не нравилась мне тогда, не нравится и сейчас. Ужасная нигерийка: высокомерная, надменная и грубая. — Кайоде протянул руку и положил на колено Ронке. — Ты совершенно не такая. От нее же одни неприятности. Держись от нее подальше.

Ронке откинулась на спинку сиденья, сжимая в руках контейнер с джолофом и курицей. Она не знала, изнутри или снаружи шло тепло, которым ее согрело. И это еще не все: в воскресенье у них будет обед с Йетти и Абайоми. Получается уже традиция. Их традиция!

Ронке выключила душ. Она израсходовала всю горячую воду и уже опаздывала. В восемь пятнадцать она накинула пальто поверх медицинского костюма и побежала вниз по лестнице. Внизу Ронке случайно наткнулась на Кевина, который тоже уходил. Ронке чуть покраснела, когда они поздоровались. А если бы она все-таки поскользнулась и умерла! Он бы поднялся к ней в ванную, пытаясь понять, откуда протечка. И нашел бы ее голой.

Когда Ронке пришла на работу, Тина уже заканчивала разговор по телефону. Вид у нее был измученный.

— Твой любимый пациент звонил, — сказала она.

— У меня все пациенты любимые.

— Но только не мистер Оуэн. Уже третий раз звонит, а еще даже девяти нет.

Настроение у Ронке тут же испортилось.

— Он ведь уже не мой пациент.

— Знаю! Я ему так и сообщила. Извини, не нужно было его упоминать. Не переживай, я разберусь.

— Buenos días[86], Ронке! Как прошла вечеринка?

Ронке широко улыбнулась своему ассистенту. Про мистера Оуэна она сразу забыла.

— Отлично! Мне столько нужно тебе рассказать!

Но все утро шли пациенты — один за другим. Не оставалось ни минутки поболтать, ни свободного окошка, чтобы потренироваться в танцах. Ронке удалось ненадолго вырваться — сбегать в туалет и сделать несколько глотков теплого, потом чуть прохладного и в конце концов холодного кофе, тем временем разбираясь с записями после приема.

— Последний, — сказал Рафа, открывая файл. — А потом обед.

Новый пациент. Мистер Уоткинс. Экстренное пломбирование. Визит первый, поэтому нужно сделать полное обследование и рентген. Пожалуйста, пусть это будет только пломба! Ронке страшно хотелось есть.

Когда мистер Уоткинс вошел в кабинет, она встала поздороваться, однако вполне могла этого и не делать — он сразу направился к Рафе.

— Доброе утро. Или уже день? — Он протянул руку. — Так это вы Ронке Тинубу? Какое необычное имя! Каталонское?

Рафа пожал протянутую руку, но его уши покраснели.

— Я не стоматолог, я ассистент.

Ему было очень неловко. За Ронке, за себя и за этого придурка. Конечно, такое уже случалось раньше. С женщинами это происходит постоянно. Но чаще всего, конечно, именно с черными (или темнокожими). Ронке слышала голос Сими: «Даже не думай извиняться!»

— Я Ронке, ваш стоматолог. И нет, имя не каталонское, а нигерийское. Моего ассистента зовут Рафа, он из Галисии — это почти в километре к западу от Барселоны. Садитесь, пожалуйста. — Ронке указала на кресло и натянула перчатки. — Вижу, вас интересует ономастика. На языке йоруба «Ронке» означает «драгоценная». К счастью, это не про меня.

Она надела медицинскую маску и ухмыльнулась. Но все, что она сказала, совершенно не подействовало на Мистера Остолопа Уоткинса — тот даже ради приличия не притворился смущенным.

Ронке подмигнула Рафе, который так и стоял весь розовый.

— Давай дадим мистеру Уоткинсу защитные очки. Мы же не хотим попасть ему в глаз пародонтальным зондом.

Обед прошел в спешке — у Ронке было десять минут, чтобы съесть весьма посредственный сэндвич из супермаркета. Когда она прожевала последний черствый кусочек, ей пришло сообщение:

«Сегодня не смогу посмотреть квартиру. У Токса билеты на матч! Люблю тебя. К.».

Ронке набрала его и сразу попала на голосовую почту. Она оставила сообщение. Длинное (и очень спокойное).

Кайоде в ответ не перезвонил. Снова написал:

«Спокойно! Забронирую просмотр на завтра. Или пойди сегодня сама, я тебе доверяю. И не бесись. Вперед, Канониры[87]!!!»

Когда ушел последний пациент, у Рафы хватило ума сбежать.

— Adiós[88], Ронке! До завтра!

Ронке позвонила агенту. Тот сказал, что завтра квартира уже вряд ли будет свободна, потому что вечером у них шесть просмотров подряд. Ронке пыталась не расстраиваться, но ее не отпускала мысль: почему футбол оказался важнее? Будто Кайоде делает ей какое-то одолжение. Это нужно им.

Дома она переоделась в теплую бесформенную пижаму и улеглась на диван проверить свои сообщения. Предупреждение от портала недвижимости (зачем она вообще его открыла?), сообщение от брата (фотография его собаки, которая валяется в грязи, без подписи, как обычно) и еще одно от мамы.

От кого: Мэри Пэйн

Кому: Ронке Тинубу

Тема: В воскресенье?

Привет, милая!

Как вечеринка, было весело? Уверена, ты приготовила потрясающее угощение. В воскресенье приезжает тетушка Шина. Очень хочет с тобой повидаться. И я тоже. Пожалуйста, приезжай! Если согласна, я испеку ананасовый пирог-перевертыш.

Люблю тебя, мама.

Тетушка? Что за шутки такие! Если Шина — тетушка, значит, Ронке анорексичка. Шина просто стерва. Ронке еще могла оправдать своих бабушку и дедушку: в семидесятые годы смешанные браки считались чем-то необычным, к тому же старики жили по устоявшимся обычаям в какой-то глуши. Но вот что касается Шины — ее оправдать не так просто! Она жила в многонациональной столице — в Лондоне. Выросла в «разгульные шестидесятые». Как ее можно оправдать? Когда Ронке стукнуло четырнадцать, эта дрянь предложила ей выпрямить волосы, чтобы она выглядела «нормально». Да-да, именно «нормально».

Ронке застучала по клавиатуре.

От кого: Ронке Тинубу

Кому: Мэри Пэйн

Тема: Re: В воскресенье?

Привет, мама.

ТВОЯ СЕМЬЯ — РАСИСТСКИЕ УРОДЫ!

Шина никогда не была мне тетей. А будь ты честна с самой собой, то признала бы, что и сестрой она была дерьмовой. Она не хотела иметь ничего общего с нами, пока папа не умер. Но и даже тогда эта нахалка заявила тебе, что не стоило за него выходить! При мне!

Я не собираюсь гладить ее по головке за то, что она наконец-то поняла, что я не втыкаю кость в нос. А помнишь, как она спросила, умею ли я пользоваться ножом и вилкой? Я плакала целый час! А ты ее не осадила. А что она говорила о моей «большой африканской заднице»?

Извини, мам, но она глупая и мерзкая старая карга, которая голосует за Партию независимости Соединенного Королевства[89]! И зубы у нее желтые! Надеюсь, она подавится пирогом-перевертышем.

У нас все хорошо. Сейчас собираюсь заказать еду навынос, поговорим позже.

С любовью, Р.

P. S. Вечеринка прошла отлично, спасибо, что поинтересовалась. У Софии был настоящий бал. Туда пришла моя настоящая тетя. Тетушка Кей. Помнишь ее? Сестра-близнец твоего покойного мужа. Она меня любит. Даже несмотря на то, что у меня непрямые волосы.

Ронке сглотнула и стерла сообщение. Разумеется, в воскресенье она сядет на поезд до Мейденхеда. Она будет улыбаться и строить из себя саму вежливость. Даже привезет не-тетушке Шине подарок. Какое-нибудь интересное мыло или цветок в горшке. Но ни в коем случае не свой домашний острый соус.

Зазвонил телефон. Кайоде. Она набралась решимости и отклонила вызов, а затем открыла меню местного индийского ресторана. Что-нибудь одно. И наан[90]. Может, еще пападам[91] — парочку. Дал[92] не надо. Хотя она любит этот суп… Черт с ним, дал тоже. Но рис она приготовит сама.

14. Бу

— Крики не помогут, — сказал Дидье и взял Софию на руки. Та сразу уткнулась ему в шею, пряча лицо. — Ne pleures pas, mon bébé[93]. Все в порядке. Мама не хотела ругаться.

— Пусть извиняется! — воскликнула София, шмыгая носом.

Дидье посмотрел на Бу. Та не посмотрела на него в ответ и взяла тряпку. Он поднял свободную руку, чтобы привлечь внимание жены.

— Ладно! Извини, что накричала на тебя, София. Но я все равно хочу знать, что ты сделала со своей сумкой для физкультурной формы.

— Ее больше нет, — ответила София.

Бу очень старалась не кричать.

— Да, это мы уяснили. Но куда она подевалась?

— Я отдала ее Саймону, — прошептала София.

— Mais pourquoi, bébé?[94] — спросил Дидье и погладил дочь по волосам.

— Потому что… — всхлипнула София, — потому что моя сумка, которой у меня больше нет, была с большой розовой буквой «С»…

Бу посчитала до десяти.

— И?

— Саймон любит розовый. А я — нет. Мы поменялись…

— Что он тебе дал взамен, милая? — Дидье вытер слезы Софии бумажным полотенцем.

— Свою сумку, конечно же.

— И где сейчас его сумка? — спросил Дидье.

— Она из «Теско». А мама говорила, что пластик опасен для рыбок. Поэтому я выбросила ее, чтобы мама не рассердилась… — София обняла Дидье за шею и взглянула на Бу.

Та вздохнула и постучала по циферблату часов.

Дидье поцеловал Софию в висок и поставил дочь на пол.

— Иди наверх. Поищи там другую сумку. Vite! Vite![95] Нам выходить через пару минут! — София скрылась из виду, и Дидье обнял Бу за талию. — Это всего лишь сумка, chérie. Незачем из-за нее кричать.

Бу пыталась унять дрожь.

— На прошлой неделе она осталась без пенала. Кто знает, от чего она избавится в следующий раз? София должна научиться ценить вещи. Нельзя продолжать раздавать все направо и налево, — огрызнулась Бу и скинула с себя его руку. — А тебе следовало бы поддержать меня и встать на мою сторону. Я всегда как злодейка выгляжу.

— Ладно, ладно. Но криком ты все равно ничему ее не научишь. Ты ее напугала, — раздраженно упрекнул жену Дидье.

— Она преувеличивает… — Бу принялась отстаивать свою позицию. — Хорошо, ты прав. Извини. Я просто вся на нервах из-за конференции.

Это хотя бы было правдой. Она на самом деле очень нервничала. И думала о Ниле с самого утра, как проснулась.

— Ты ведь ее заберешь?

— Я не идьот, Бу.

— Да, знаю. Просто по пятницам ты обычно не можешь. Надо говорить «идиот», а не «идьот».

— Pour l’amour du ciel![96]

— Твой французский не поможет!

София примчалась на первый этаж с пляжной сумкой из рафии с бусинами и кисточками. Еще один странный подарок Сими.

— Эта сумка не для школы, — сказала Бу.

София посмотрела на Дидье широко распахнутыми глазами.

— Но папа сказал…

— Ладно, — смягчилась Бу. — Но только сегодня. А теперь попрощайся с мамой.

— Пока.

— А обниматься?

София резко отмахнулась. Но Бу притянула ее к себе и крепко обняла.

— Мама любит тебя. Извини, что разозлилась. Веди себя хорошо. Увидимся завтра!

— Не переживай за нас, — чмокнул ее в щеку Дидье. — Оттянись там.

— Я работать, а не оттягиваться.

— Это же загородный отель. Расслабься и повеселись. Пошли, София. Кто первый до угла?

— Не бегайте по улице! — крикнула Бу в закрытую дверь. Она вздохнула. Ее муж считал, что она стерва. Дочка не хотела к ней прикасаться. Бу даже не могла их винить.

Она взяла чемодан, который упаковывала целую вечность. В первую очередь она положила новое нижнее белье. Изобель предложила ей купить «Агент Провокатор», но этот комплект буквально кричал «я собираюсь тайно заняться сексом». И даже новая Бу не посмела потратить семьдесят пять фунтов на крошечную тряпочку цвета фуксии. Комбинезон, красные туфли, новое платье-обертку. Изобель назвала его «с корабля на бал». В этот раз, когда Бу его покупала, она расплачивалась своей карточкой. Меньше всего ей нужен был очередной допрос.

На следующий день Бу открыла входную дверь и поставила чемодан возле лестницы. Играла песня Бобби Уомака, Please Forgive My Heart. Она закрыла глаза, прислушиваясь к смеху Софии. Дома пахло прекрасно, но Бу вдруг замутило. Она покачала головой. Нет, нет, нет! Не полегчало. Бу разжала кулаки, вымученно улыбнулась и направилась в кухню.

На Софии был фартучек, который Ронке подарила ей на день рождения. Из них получилась настоящая команда: София поваренок, а Ронке — шеф-повар. Дочь сидела на стуле, высунув язык, — она всегда так делала, когда чем-то сосредоточенно занималась, — и взбивала что-то венчиком. Дидье чистил картошку и невпопад подпевал песне.

Бу пронзило острой ненавистью к себе. Такой неожиданный спазм. Словно в боку закололо после слишком быстрого бега. Нет, нет, нет!

— Мама! — София бросила венчик. Содержимое миски брызнуло на столешницу. Дочь спрыгнула со стула и побежала к ней.

Бу зарылась носом в ее волосы.

— Не задуши, мама! — София выскользнула из объятий. — Я вела себя очень хорошо! Саймон даже «пожалуйста» сказал, но я все равно не отдала ему свою сумку. Сначала чуть не согласилась, ведь он поедет на пляж на Рождество… но потом сказала «нет», потому что хочу, чтобы ты меня любила.

Бу согнулась пополам, маскируя движение под объятия, притянула Софию к себе и вдохнула запах дочери.

— Эй, мадам, а который час? — Дидье вытер руки кухонным полотенцем, которое висело у него на плече, и взглянул на часы. — Ты сказала, что будешь позже. У нас еще ничего не готово.

— Мы готовим обед к твоему возвращению! — воскликнула София. — Я все-все сделала!

— Пахнет вкусно, — заметила Бу. Ее тошнило. — Что у нас на обед?

— Rôti de boeuf, pommes de terre rôties et des legumes[97], — сказала София.

— Звучит здорово. А что это значит?

— Воскресный обед. София готовит le pudding de Yorkshire[98]. И не беспокойся, тут много подливки для моей йоркширской девочки. — Дидье поцеловал ее, приподняв лицо за подбородок. — Тебе ничего не нужно делать.

— Сегодня же не воскресенье, — удивилась Бу.

— Но это твое любимое блюдо. И папа сказал, что мы должны тебя порадовать.

Бу сглотнула.

— Вы и так меня радуете.

— А ну-ка за венчик, bébé! Постарайся мешать так, чтобы в миске хоть немного осталось. — Дидье взял картошку. — А ты пока иди, распакуй вещи. Отдохни. Мы тут сами справимся.

Бу поднялась в спальню. Она не сможет поесть. Желудок просто не позволит. Кажется, будто проглотила камень. Бу скинула красные туфли и упала на кровать — прямо лицом в подушку — и начала считать. Когда счет дойдет до десяти, она встанет. Двадцать. Сто. Тысяча. Бу заставила себя подняться, разобрала вещи и бросила одежду в корзину для белья. Скрутила в комок свое новое нижнее белье и запихнула его в пустое мусорное ведро. Нет, нет, нет! Бу вытащила пакетик, завязала узел и спрятала в сумочку. Избавится от него чуть позже.

— Я сделала тебе чай.

Бу аж подпрыгнула, когда София открыла дверь. Она такая маленькая, и шажочки у нее тоже маленькие, несет кружку обеими руками, наморщив лоб…

— Только я немножко пролила. — София поставила чашку на туалетный столик. — Одну капельку.

— Спасибо, милая. Ты меня балуешь.

— Тебе понравились цветы? Я их выбирала.

Бу повернулась туда, куда указывала София. Почему она их не заметила? Три подсолнуха, да такие высокие, что едва помещаются в вазе. Они могут упасть. Бу сжала руки.

— Что с тобой, мама?

— Ничего, милая. Прекрасные цветы. Они мне очень нравятся. Я люблю тебя, — сказала Бу и погладила Софию по волосам.

— Ты какая-то странная, — заметила малышка.

— Я соскучилась по тебе. Но теперь я дома — и я снова счастлива.

— Я немного скучала. Мы были очень заняты, поэтому я забывала скучать. После школы я водила папу в парк. Каталась на горке, потом на качелях… И упала. Но…

Бу посадила Софию себе на колени. Она чувствовала себя в безопасности, слушая болтовню Софии.

— Цветочки мне улыбались! Я хотела взять десять, но папа сказал, что деньги не растут на деревьях, а нам нужно экономить, чтобы купить мне новую сумку. Потом мы готовили пиццу, но ушли играть, сработала сигнализация, все было коричневое и в дыму. Но ничего страшного, папа съел все подгорелые кусочки. — София выпуталась из объятий Бу. — Мне надо идти. Я отвечаю за пудинг.

— Хорошо. Я скоро спущусь, — сказала Бу, посмотреть в глаза дочери она была не в силах.

Когда София ушла, Бу затолкала платье еще поглубже в корзину для белья, пряча его под рубашками Дидье. Он не должен знать. Никогда за всю свою жизнь Бу не делала ничего более глупого и безрассудного. И такого бессмысленного. Она пожалела об этом, стоило ей переступить порог чужого номера. Так почему же она осталась там? Почему пыталась разрушить свою жизнь? Неужели она такая, черт возьми, глупая?! И так отчаянно жаждала внимания?

Бу стояла в душе — в третий раз за двенадцать часов — и пыталась направить мысли в нужное русло, только бы не вспоминать о прошлой ночи. Она думала о подсолнухах Софии, качелях, сгоревшей пицце. Но в голове снова и снова возникали вчерашние события. Какая же она была глупая и самодовольная дура в этом развратном платье и вульгарном нижнем белье! И как она жалко улыбалась, надувая губы, когда он подошел к ней, занял соседний табурет и прижался бедром. Она потягивала коктейль «Кайпиринья», радуясь, что они остались только вдвоем в старом баре отеля. Бу очень хотела, чтобы Нил предложил выпить еще по стаканчику в его номере, и, когда он это сделал, она почувствовала свою власть.

Бу потерла веки, пытаясь прогнать воспоминания. От мыла глаза защипало — и она стала тереть сильнее. Ее голову переполняли моменты прошлой ночи. Прочь, прочь, прочь!

Бу предвкушала эту встречу. Купила чертово белье! Каждую ночь, лежа рядом с мужем, представляла, как все будет, мечтала о сексе с другим мужчиной. Целую вечность готовилась к ужину, втерла крем в кожу, шагнула в облако духов.

В первый раз она почувствовала отвращение, когда Нил вставил карточку-ключ в специальную прорезь и зажег свет в номере. Внутри было точно так же, как и у нее. Те же обои с лесом, оранжевое изголовье кровати, серый ковер. Слишком жарко и душно, окна закупорены намертво. Огромный экран телевизора, вмонтированного в стену, с информацией об отеле. Чересчур нарядная кровать с валиками, декоративными наволочками, покрывалом и балдахином сверху.

«Что ты, черт тебя дери, делаешь?» — подумала Бу и прогнала эту мысль. Иди-ка, скучная Бу, куда подальше.

Он налил бренди, сбросил пиджак и снова сел рядом, прижимаясь к ее бедру своим. Бу терпеть не могла бренди; алкоголь ей стал ненавистен. Она ненавидела пить из стаканов, которые были в номере. Ненавидела эти дурацкие бутылочки из мини-бара — было в них что-то мерзкое.

Нил отдал ей стакан и поднялся выключить свет. Потом стащил ее с дивана и потянул за пояс платья. Все как и говорила Изобель: небольшой рывок — и Бу уже без одежды. Они поцеловались. Его язык был странным. Слишком большим, слишком напористым, слишком любопытным.

Бу сделала воду в душе горячее, хотя и так чуть не ошпарилась. Потом закрыла лицо руками и покачала головой.

Она могла — нет, должна была! — остановить все это. Надеть платье и уйти. Но она этого не сделала. Она расстегнула одну пуговку и позволила ему толкнуть ее на постель и стянуть белье. Он раздевался, будто гребаный стриптизер.

Секс был быстрым. И отвратительным. Нил пах как-то неправильно — вылил на себя слишком много лосьона после бритья. Его тело было неправильным — слишком волосатым, слишком крепким. Он издавал неправильные звуки — кряхтел и стонал, словно порнозвезда. И член у него тоже был неправильный — не как у Дидье, а короткий и толстый. Он приносил дискомфорт.

Но Бу не попросила его остановиться. Она плохо его знала. Бу вообще никогда не спала с кем-то, кого не могла назвать другом. А этот человек ей чужой. Она разрешила ему себя трахнуть.

После он никак не затыкался. Говорил, что подкаст — это их билет куда-то подальше от дома. Билет в другой город, куда можно приезжать раз в месяц, чтобы сочетать приятное с полезным.

— Есть в тебе нечто экзотическое, — заявил Нил, трогая ее волосы. — Не могу устоять.

Бу не хотела быть экзотикой.

У него снова встал. И она снова разрешила себя трахнуть. И что самое ужасное — она стонала, но не потому, что ей нравилось. Просто он от нее этого ждал.

После Бу побрела в свой номер. В лифте были зеркала, и потому она никак не могла скрыться от своего отражения — зрелище показалось Бу невыносимым. Она простояла в душе под горячей водой целую вечность. Потом заползла на слишком мягкую кровать и лежала там без сна, зажмурясь и пытаясь забыть все, что случилось.

На следующее утро Бу не пришла на завтрак и пропустила общее для команды занятие по тайцзи. Но с заключительных речей сбежать не получилось.

Нил топтался возле двери в зал.

— Я скучал по тебе за завтраком, — прошептал он, наклонившись к ее уху. — Выглядишь невероятно. Так и хочется съесть. Но без одежды ты мне нравишься куда больше.

Она улыбнулась. Она, черт подери, улыбнулась!

Бу кивнула так сильно, что разболелась шея. Но никак не могла избавиться от картинок перед глазами.

Она сидела в последнем ряду и хлопала, когда Нил читал свою речь. Коллеги радостно кричали, а Нил все трещал без умолку про подкаст, над которым будет работать Бу.

— Я уверен, он станет вирусным! — подытожил он.

«Боже мой, а что, если презерватив порвался и я чем-нибудь заразилась?» Она сделала воду еще горячее, но внезапно полилась ледяная. Бу отпрянула, дрожа от холода. Кожу стянуло, она вся чесалась. Бу щедро намазалась кремом — и картинки прошлой ночи снова замелькали перед глазами. С самого начала.

— Мама! — закричала София. — Обед готов!

У Бу появилась идея. Она скажет Нилу, что все это — большая ошибка, что этого больше не повторится. А потом все забудет. Дидье не должен узнать. Он не поймет. И не простит. Муж-то никогда ей не изменял. Он был верным. Порядочным. Честным. Он куда лучше нее.

15. Сими

— Извините, — в тысячный раз сказала Сими.

Ее беспроигрышный проект обернулся полным провалом. Клиента передали во внешнее управление, и агентство лишилось двадцати штук из своего кармана. Всю неделю Сими разбиралась с тем, что уже нельзя было исправить, при этом тщетно пытаясь избежать серьезных потерь. На нее набросилась с ругательствами хореограф («Это, черт возьми, тупость какая-то! Я столько дней над этим работала! Я думала, что ты хренов профессионал. Не опла'тите мой счет — увидимся в суде!»), наорал упрямый грайм-музыкант с ограниченным запасом английских слов (слава богу, это было по телефону — Сими поняла, что он любитель ругаться: он назвал ее лохушкой, она погуглила, кто это, и тут же пожалела). А еще обиделся Гэвин, потому что его сестра-балерина упустила шанс прославиться («Она же такая чувствительная. Все остальные ее винят. Это просто ужасно, Сими, придумай что-нибудь!»).

Хуже всего, что Бездушная Стерва еще сильнее рассвирепела. Она решила, что во всем виновата Сими. Но откуда той было знать, что компания испытывает жесткую нехватку ликвидности? Ее задачей было выиграть конкурс, а не проверять проклятые финансовые показатели!

— Тебе нужно вернуться в рабочее русло. Еще одна победа. Придумай что-то грандиозное, — зло бросала ей БС.

Но деловая встреча прошла не совсем гладко. Сими хотела взяться за датские дождевики. Она просто обожала сканди-шик, поклонялась шведскому модному дому «Акне Студиос» и даже бывала в Копенгагене. Дважды. Ее квартира — воплощение стиля хюгге, правда, более упрощенного, не такого уютного. А еще она смотрела «Убийство»[99]. Все четыре сезона.

Но нет! БС сказала, что благодаря ее городским (черным) корням у нее есть все шансы запустить линейку Читриты «Пхайшань». Читрита — дизайнер из Бомбея, а «Пхайшань» — ее первая линейка одежды (дешевое дерьмо) для испанской сети магазинов.

— Я ничего не знаю про индийскую моду, — сказала Сими.

— Этническая одежда. Это по твоей части, — беззаботно отмахнулась БС.

— Но я никогда не была в Индии. Я даже карри не люблю.

— Сими, мы в шаге от банкротства благодаря твоему проекту. Я на своих плечах тащу всю организацию, и нам — точнее, тебе — нужно не ударить в грязь лицом. Если придется жевать сраную курицу тикка масала[100] и расхаживать при этом в сари — сделай это. Или хочешь пойти и рассказать людям, почему их увольняют прямо перед Рождеством? Сомневаюсь, так что пошевеливайся!

Эта стерва взяла и хлопнула в ладоши перед лицом Сими.

И вот поэтому сейчас, в девятом часу, она осталась совсем одна в офисе. Сими гуглила информацию про индийскую моду, пыталась разобраться, чем отличается чуридар от шалвар[101], и надеялась, что все пойдет как по маслу. Облажаться, конечно, плохо. Но нести ответственность за увольнение коллег — просто немыслимо.

Обычно Мартин помогал ей взглянуть на проблему под другим углом. Но не в этот раз. Он просто не поймет. «Не расстраивайся, никто же не умер! Кто-то должен был проверить кредитоспособность клиентов перед покупкой. А если БС подсовывает тебе какое-то дерьмо, пусть катится куда подальше! Или приезжай ко мне — попробуем сделать детишек».

Невыносимо!!!

Но кое-что хорошее на этой неделе все же случилось. Беседа по скайпу с кадровым консультантом, весьма дружелюбным австралийцем, прошла замечательно. О медиапланировании он не упомянул, так что не пришлось врать. Впереди заключительный этап — собеседование с главным исполнительным директором и руководителем отдела кадров в Шанхае — городе, что расположен в девяти тысячах километров от дома. На должность, о которой она ничего не говорила Мартину. И эта поездка — просто пустая трата времени.

Когда она рассказала Изобель, та захлопала в ладоши.

— Я знала, что мой человек сделает все как надо. Позвоню ему завтра и надавлю немного. Он должен понимать, как это важно, — особенно сейчас, когда БС пытается от тебя избавиться.

У Сими задергался глаз. Ее пригласили потому, что у нее были необходимые навыки и опыт, а не потому, что «человек Изо» постарался. Разве не так? К тому же один плохой день — ладно, не день, неделя — на работе еще не значит, что ее уволят. Верно?

— Тебе понравится в Шанхае! — воскликнула Изобель. — А давай я поеду с тобой и все покажу? Побродим по магазинам в старом городе, поужинаем в ресторане «Ультрафиолет», у него три звезды. Я ходила туда с отцом, перепробовали шестнадцать блюд — с ума сойти! Позовем с собой Бу и Ронке! Да, точно, организуем поездку для нас, девочек. Все за мой счет!

— Мы не девочки. И это собеседование, а не отпуск.

Сими не могла уехать на неопределенный срок — в любом случае нужно заниматься линейкой Читриты. Одна нога здесь, другая там. Аэропорт, такси, собеседование, такси, аэропорт. У Ронке работа. У Бу ребенок. Изобель, видимо, забыла, что не все живут в ее красивом мыльном пузыре. У обычных смертных как бы есть реальная жизнь, ипотека, работа, будильник…

И все же, если забыть про недостатки Изобель, с ней можно неплохо провести вечер. Сими нужно было напиться.

В воскресенье Сими выползла из постели, мечтая лишь об одном: свернуться калачиком на диване и лежать. Она была несчастна и страдала от похмелья. Но встретиться с Ронке все равно согласилась. В проклятой «Бука».

Вчера, когда они пили с Изобель, все словно обрело смысл. Но потом дома она долго не могла уснуть. Все лежала и раздумывала: Изобель ее превозносит или пытается навешать лапши на уши?

Когда Сими наконец-то уснула, увидела во сне один эпизод из детства, который, как ей казалось, она забыла навсегда. Сими была в клубе в Икойи. Она проводила там каждые выходные — плавала, играла в аэрохоккей или настольный теннис, ела картошку фри с перечным соусом, пила фанту из ледяной бутылки. Но бизнес отца потерпел крах, он перестал платить за клуб и сказал, что больше ей туда нельзя. Однако Сими все равно ходила, ведь все ее друзья были членами этого клуба. И никто никогда не спрашивал у детей документы.

Она загорала у бассейна в розовом купальнике с завязками вокруг шеи, рядом лежал журнал «Джеки» трехмесячной давности (по стандартам Лагоса тысяча девятьсот девяностого года — свежий выпуск). Вдруг к ней подошел охранник, который сидел в будке возле ворот. Когда ее привозили сюда, он улыбался. Охранник взял ее за руку и велел уходить. Кошмар был таким живым: аквамариновая вода в бассейне, темное джинсовое платье, которое она надевала через голову… Сими шла следом за охранником, сандалии шлепали по земле, и щеки горели от стыда, а не от солнца. Изобель была в клубе в тот день, но к тому времени они уже перестали общаться. Сими не удалось поймать ее взгляд. Она старалась держать спину ровно, когда ее выводили, но у нее не получилось.

Сими проснулась вся в поту — ей было так же стыдно и обидно, как и в одиннадцать лет. Она подумывала отменить встречу с Ронке, но тогда надо придумывать отговорку, а значит, снова врать. Вместо этого Сими проглотила две таблетки аспирина и потащилась в душ. Может, острый суп с козлятиной поможет? Или она совсем тронется умом и устроит углеводную вечеринку: закажет толченый ямс или асаро[102] с додо. На этой неделе она сбросила почти полтора килограмма, и если сбросит еще, то новые штаны будут на ней висеть.

Сими поехала на метро, надеясь, что потом, когда пойдет через реку, сможет немного освежиться. Но в вагоне было душно и шумно — голова заболела еще сильнее. Потом зашел жирный, грязный мужик со жвачкой во рту; он втиснулся на сиденье напротив и раздвинул ноги так широко, что того гляди — растянет себе связки. Он тупо пялился в телефон и тыкал по экрану толстыми короткими пальцами. Сими переглянулась с женщиной, которая сидела рядом, и они одновременно закатили глаза. Вот поэтому-то она и ездила на такси. Чем дальше на север, тем медленнее ехал поезд. Чавк-чавк. Тык-тык.

Раньше Сими не ходила до «Бука» пешком. В Тауэр-Хилл все чисто и свежо, вокруг модные туристы и равнодушные местные жители. На обветшалой и грязной станции Хендон были одни несчастные матери, которые куда-то тянули своих детей с широко разинутыми ртами и совершенно пустыми глазами.

Сими спустилась в подземный переход. Ремешки на ее туфлях с радужной платформой врезались в ступни. Воняло мочой, и Сими натянула на лицо шарф вместо маски. Она постаралась как можно быстрее — насколько позволила ее головокружительная платформа — пройти под автомагистралью А41, а когда выбежала наверх, полной грудью вдохнула свежий (точнее, не настолько вонючий) воздух.

Окна супермаркета «Сейнсберис Локал» пестрели перекошенными баннерами. Возле турецкого магазинчика громоздились ящики с непонятным товаром — какие-то неизвестные овощи, хлеб лежал просто так, без упаковки. Как негигиенично! Девушки в тайской студии маникюра напоминали зомби. Сими очень надеялась, что их не держат там в рабстве. И вот наконец она дошла до «Бука». Грязный флаг печально поник. Она зашла внутрь и вздохнула; затхлый воздух и гомон волной хлынули на нее. Куртку придется отдать в химчистку. И почему нигерийцы всегда так кричат?

Ронке пришла первой (такое случилось впервые). Сими надеялась, что она не очень расстроилась из-за Кайоде и Изобель, — у нее не было сил утешать подругу.

— Привет, Ронкс! — Сими натянуто улыбнулась.

— Выглядишь усталой. И будто похудела… Все нормально?

— Да, вполне. Работа — дерьмо. А еще я пила прошлым вечером. Да и вообще, некоторым из нас нравится худоба, — сказала Сими, понимая, что это звучит некрасиво. Ее задело, что Ронке так встревоженно на нее смотрит.

— Притворяться я не умею, поэтому все-таки скажу, — начала Ронке, наливая Сими воды. — Мартин сказал Дидье, что вы пытаетесь завести ребенка.

Сими была ошарашена, словно ее ударили под дых. Уголок левого глаза задергался, она боялась ляпнуть что-то не то. Сими закрыла глаза, пытаясь успокоиться, а затем развернулась и поискала взглядом официанта.

— Ненавижу здешнюю воду из-под крана, она воняет. Хочу выпить что-то нормальное, — отрезала Сими и повернулась к Ронке, скрестив руки под грудью. — Зря он проболтался. Это личное.

— Сими, я же твоя лучшая подруга, — улыбнулась Ронке, чуть подавшись вперед. — Ты можешь рассказать мне все что угодно, ты же знаешь.

Сими громко вздохнула. Это была ловушка. Но ей не хотелось ничего говорить. Особенно сегодня.

— Ладно, да, так и есть! Мы пытаемся завести ребенка. Но он никому не должен был рассказывать. Не хочу, чтобы на меня еще кто-то давил. Я на таблетках, и уже довольно долго. Чтобы забеременеть, мне потребуются годы. Обещаю, Ронке, ты все узнаешь, как только я забеременею.

— Но ты мне не сказала…

— Чего? — Сими махнула официанту, но он сделал вид, что не заметил.

— Сими, я знаю. Изобель сказала Бу про аборт, а та — мне. Все в порядке, это же я — мне можно не врать.

— Ушам не верю! — громко и рассерженно воскликнула Сими, уставившись на Ронке. — Вы сплетничали у меня за спиной?

— Конечно нет! Я просто хочу помочь.

— Не нужна мне помощь! Со мной все в полном порядке! Все у меня хорошо! — Сими злилась сама на себя. Она же прекрасно знала: Изобель умела выпытывать секреты, но совсем не умела их хранить. — Слушай, Ронке, это вообще не твое дело. Ты что, позвала меня на обед, чтобы поиздеваться?

— Нет! Извини. Не хотела тебя расстраивать. Извини… — Ронке накручивала волосы на палец.

Она дергала себя за волосы и без конца извинялась — и это только сильнее раздражало.

— Ронке, ничего страшного не случилось, поэтому я тебе ничего и не сказала. Я просто сильно запаниковала, Мартин в Нью-Йорке, а я одна, совсем не готова сейчас иметь детей. Теперь все в порядке. За мной не нужно присматривать.

— Я бы пошла с тобой, — заметила Ронке. — Не нужно было ходить одной.

Сими показалось, будто она хотела что-то добавить, будто подруга ее осуждает.

— Все было не так, как ты себе представляешь. Я просто выпила две крохотные таблетки. Ничем не отличается от экстренных противозачаточных — уж о них-то ты много знаешь. Сколько ты их принимала, два раза?

— Мне было девятнадцать. И я была не замужем. Это немного другое… — вздохнула Ронке. — Я тебя не осуждаю. Мне просто кажется, что Мартину нужно об этом знать. Он этого заслуживает. Он все поймет, Сими! Вместе вы сумеете разобраться.

Сими не могла поверить, что Ронке ведет себя как ханжа. С чего она вообще решает, что' заслуживает или не заслуживает знать Мартин?

— От тебя мне совет по отношениям не нужен.

Но Ронке не отставала:

— Ладно. Но нельзя продолжать врать ему, что ты пытаешься забеременеть. Это нечестно. И в глубине души ты прекрасно это знаешь.

Может, дело было в похмелье, недостатке сна или дерьмовой неделе. Может, это все чувство вины. Или проклятая святоша Ронке на самом деле пытается выставить Сими каким-то чудовищем по отношению к Мартину. Сими ударила ладонями по столу, опрокинув стакан с водой и пыльный искусственный букетик цветов. Тот упал на пол.

— Почему, черт возьми, ты указываешь мне, что делать? Именно ты, которая всю жизнь потратила на неудачников! Они обращались с тобой как с дерьмом! У тебя никогда не было настоящих отношений! Ты просто не понимаешь, что это такое. Ты даже не представляешь, чем я должна жертвовать! Не бывает такого, чтобы у двух людей была одна и та же мечта! Моя работа важна. И моя свобода. Неужели ты правда считаешь, что Кайоде — тот самый, единственный? Дура! Ты себя обманываешь!

Сими даже не поняла, что все это прокричала. Шумная компания мужчин молча уставилась на них. Даже официант наконец обратил внимание.

Ронке торопливо собирала цветы с пола.

— Сими, хватит. Пожалуйста. Извини меня… Не знаю, что я не так сказала… — дрожащим голосом пробормотала Ронке.

— Ты говоришь, что я — плохая жена! А это не так. Я люблю Мартина!

Сими выплевывала слова одно за другим. По щекам Ронке потекли слезы. Это напомнило Сими ее мать — профессиональную манипуляторшу. Крокодиловы слезы для того и требовались, чтобы показать: мать тут жертва, а Сими — абьюзер.

— Конечно, любишь, — всхлипнула Ронке. — И он тебя любит. Все будет хорошо…

Она высморкалась и вытерла слезы.

На них по-прежнему все смотрели. Впервые за все время в «Бука» наступила гробовая тишина.

— Извини, — снова сказала Ронке.

— Хватит извиняться. Это раздражает, — буркнула Сими.

Подруга вздрогнула.

Сими глубоко вздохнула. Она жалела, что сорвалась. Это было на нее не похоже.

— Все нормально. Я просто слишком остро отреагировала. Зря Изобель рассказала Бу. И Бу зря насплетничала тебе, — попыталась улыбнуться Сими. — Я в порядке, Ронкс. Я знаю, ты за меня переживаешь, но тут не из-за чего волноваться. Просто время было неподходящее. Жить раздельно оказалось тяжелее, чем я ожидала. Ну правда, не беспокойся. У меня все хорошо. Давай, может, еду закажем?

— Сомневаюсь, что смогу что-то съесть, — отказалась Ронке. — Я не хотела тебя огорчать…

— Я огорчусь, если ты не поешь. Да ладно тебе, давай перекусим. Я закажу асаро, — снова натянуто улыбнулась Сими. Углеводов в жидком виде ей сейчас точно не хотелось. Однако нужно было загладить вину. Ронке не сделала ничего плохого. Просто она такая и есть. Это Сими облажалась. Нельзя было говорить Изобель.

— Ты всегда берешь острый суп, — заметила Ронке уже не таким напряженным голосом.

— Да, знаю. Но ты права — я немного похудела, — сказала Сими и коснулась ее колена под столом. — Давай поделим закуски. Выбирай.

16. Ронке

Ронке было не по себе; она шла по Болтон-стрит, в лицо ей дул холодный ветер. Изобель позвала ее на встречу. Даже не так: не позвала, а вызвала. Что такое она хотела сказать, чего нельзя обсудить по телефону? Ронке очень надеялась, что это не из-за того кошмарного обеда с Сими. Они вроде как помирились, но Сими всегда умело скрывала чувства. Случай был из ряда вон, ведь обычно подруга не демонстрировала своих эмоций.

Ронке все еще не могла понять, из-за чего Сими взорвалась. Почему на нее обиделась? Не Ронке подорвала ее доверие (это сделала Изобель). Не Ронке сплетничала за ее спиной (это были Изобель и Бу). Она хотела поступить правильно, дать совет, как добрый друг. Ох, и зря!

Она подозревала, что Сими набросилась на нее, потому что это куда проще, чем быть честной с самой собой. Ронке проверила свою теорию на Бу — и снова зря. Та все перевела на себя: «Ну вот, теперь она будет думать, что я сплетница!» (Вообще-то, так и есть.) Потом об Изобель: «Она же на меня разозлится!» (Может, Изобель все же стоило держать свой длинный язык за зубами?) И финальным аккордом Бу унизила Ронке: «Брак — дело непростое. Ты в этом не разбираешься. Не надо было лезть в их отношения».

Но опасения Ронке по поводу встречи с Изобель были приправлены толикой любопытства. Ей страшно хотелось увидеть дом Изобель (Сими назвала его стиль «спорным»). Ронке повернула к домам, стоявшим полукругом, и заметила большой белый таунхаус в три этажа. Лепные колонны — есть. Высокие стены, чтобы никто не лез подглядывать, — есть. Дверной молоток с головой льва — есть.

Ронке не стала трогать эту голову и позвонила в звонок (пластиковый и на удивление обычный). Тоненько зазвенели колокольчики — мелодия национального нигерийского гимна. Ронке подумала, что это хороший знак, и стала подпевать. Вставайте, соотечественники, Нигерия зовет…

Дверь открыл Вадим. Он проводил гостью в ослепительную гостиную, которая была больше квартиры Ронке. Золотые тисненые обои, золотые гобелены, вычурный буфет, покрытый сусальным золотом, фотографии (на всех один и тот же хмурый мужчина) в золотых рамках в стиле рококо. На ковре кремового цвета (с золотыми буквами «ДБ» с завитушками) — два дивана Честерфилд, тоже цвета золотистый металлик, расположились по бокам от золотого мраморного камина. Все, что не из золота, сияло кристаллами. Сверкающие люстры и настольные лампы, какая-то дурацкая тележка для напитков, где стояли обклеенные драгоценными камнями бутылки и блестящие бокалы.

Ронке улыбнулась уголками губ. Просто отвратительно. Гораздо хуже, чем она смела надеяться.

— Добро пожаловать!

Изобель вышла в спортивных штанах и худи и раскинула руки в стороны. Ронке засомневалась: Изобель так показывает комнату или хочет обняться?

— Знаю, знаю, немного кричаще, да? — сказала она, обнимая Ронке. — Это отец постарался. Видела бы ты наш дом в Абудже — там даже бассейн из золота.

— Na wa, o! — Ронке рассмеялась и подошла к одному из портретов. — Это он?

— Да. С моей бабушкой, Буколой. Она умерла, когда мне было три года. Я ее не знала…

— Красивая. У Бу такое же полное имя, но ее так никто не называет. Только тетушка Кей.

Взгляд Ронке приковала скульптура — голова на деревянном постаменте. Это был единственный не сверкающий предмет в комнате. Голова чуть меньше настоящей по размеру, было ясно, что это африканец: овальное лицо, высокие скулы, широкий нос и симметричные шрамы вокруг рта. Каким-то образом они его даже украшали. Член королевской семьи, это ясно даже без головного убора: правитель, хотя корона и развеяла все сомнения. Она была щедро украшена бусинами, на фоне которых выделялось яркое торчащее вверх перо красного цвета.

— Нравится? — спросила Изобель.

— Да, очень. Похоже на голову из Ифе[103], которая есть в Британском музее, — сказала Ронке и наклонилась рассмотреть скульптуру получше. Очень хотелось ее потрогать.

— Она тяжелая, хоть с виду и не скажешь. — Изобель взяла голову и протянула ее Ронке. — Свинцовая латунь.

Ронке взяла голову обеими руками. Как живая. Скульптура будто оценивает тебя: выражение лица настороженное, а губы приоткрыты — глядишь, сейчас заговорит!

— Лицо такое, почти одухотворенное, — прошептала Ронке.

— Отец говорит, что это одна из утраченных статуй четырнадцатого века.

— Ее бы в музей отнести…

— Да, наверное. Если кому-нибудь о ней разболтаешь, мне придется тебя убить. — Изобель забрала голову, вернула на постамент и рассмеялась. — Я шучу!

Снова появился Вадим — он поставил поднос на матовый стол прямо перед Ронке. Она благодарно улыбнулась, но Вадим не обратил на нее внимания и ушел.

Они устроились на диване. Ронке старалась не двигаться, опасаясь, что при малейшем движении сверкающая кожа непристойно заскрипит. Изобель протиснулась поближе — стало как-то не по себе. Заговорили о мелочах — о работе, погоде, вечеринке Софии. Ни слова о Сими. Ронке наконец немного успокоилась и осмелилась взять свою чашку.

— Я так рада, что ты не паришься из-за нас с Кайоде, — приглушенно заметила Изобель.

Ронке замерла с вытянутой рукой.

— В смысле — вас с Кайоде?

— Боже мой! — уставилась на нее Изобель. — Он что, тебе не сказал?

Ронке была уверена, что подруга сейчас улыбается не просто так — это победоносная улыбка. Желудок сжался.

— О чем ты говоришь, Изобель?

Та не спеша проговорила:

— Мы с Кайоде встречались. — Ладонь Изобель опустилась на неподвижную руку Ронке. — Извини, он должен был тебе об этом рассказать… Неловко как-то вышло.

Ронке натянуто улыбнулась, не собираясь показывать, что она потрясена. Он и правда должен был предупредить.

— А, ты об этом… — хрипло пробормотала Ронке. Во рту пересохло. Она обхватила чашку обеими руками и сделала большой глоток. — Да, он говорил, что вы знакомы. Но не вдавался в подробности.

Ронке слышала его голос у себя в голове: «От Изобель одни неприятности. Держись от нее подальше». Чтобы потянуть время, Ронке снова сделала глоток.

— Да ладно, все уже в прошлом, — почти твердо произнесла Ронке.

— Фух, тогда я спокойна, — улыбнулась Изобель и наконец-то перестала сверлить ее взглядом. — Мы славно повеселились. Мне было всего лишь двадцать два, и я только переехала в Кейптаун. Да, было очень круто. Ну, если он тебе рассказывал, ты и сама все знаешь.

Ронке посчитала. Прошло тринадцать лет.

— Да, теперь все в прошлом, — повторила Изобель. Ронке чуть подвинулась на скользкой коже — ей очень хотелось отсесть подальше.

— Я была в шоке, когда увидела его на вечеринке Софии. Говорю Сими: это же Кайоде Кинг! Умоляю, скажи, что это не парень бедняжки Ронке! Я чуть на месте не умерла!

Получается, Сими и Бу все знали и промолчали. Хотелось верить, что они так защищали ее. Но ведь подруги должны были понимать, что услышать это от Изобель куда хуже.

— Мир тесен, — сказала Ронке, мечтая поскорее уйти.

— Но тут все логично, он всегда западал на девушек смешанной расы. — Изобель улыбалась. — Хотя кто ж знает, может, он изменился и решил остепениться.

— Уверена, все мы изменились за последние десять лет, — тихо пробормотала Ронке.

— Ну, я просто рада, что ты на этот счет спокойна. Еще чаю?

Ронке всю неделю думала об Изобель и Кайоде. Постоянно прокручивала тот разговор в голове. Продолжала подталкивать Кайоде к объяснениям. Убеждала себя, что Сими и Бу заботились о ней, а не насмехались.

— Разве плохо, когда у тебя есть типаж? — спросила она Рафу.

Она сидела в квартире Рафы и Луки на испанском кресле — желтом, с двумя красными подушками. Лука занял белое итальянское кресло, подушки были зеленая и красная[104]. Рафа растянулся у его ног на полу. Ронке потягивала красное вино и радовалась, что устроилась на испанском кресле, ведь белая обивка — это не очень разумно.

— Типаж чего? — спросил Рафа.

— Ну знаешь, когда тебе нравятся только азиаты. Или голубоглазые блондины. Или девушки смешанной расы.

— Для меня главное — характер. Человек должен быть добрым. И веселым. Красота скорее бонус, — заявил Лука, похлопав Рафу по плечу.

Ронке радовалась за них и все же немного завидовала. Рафа и Лука уже девять месяцев вместе — на три месяца меньше, чем она с Кайоде. Но они живут вместе, покупают всё вместе. Просто чудо, что они нашли эту квартиру. Хм, возможно, Кайоде согласится рассмотреть район Митчем? Тогда они смогут позволить себе небольшой дом, а не квартиру. С садом. И парковкой во дворе. И до центра всего полчаса. Нужно еще посмотреть, какие там школы.

У Рафы и Луки даже счет в банке общий. Ронке представила: карточка, на которой написано «Кайоде Кинг и Ронке Тинубу». Или лучше: «Кайоде и Ронке Кинг».

«Ты себя обманываешь…» — так сказала Сими.

Парни еще не успели купить всю необходимую мебель, поэтому ужин проходил на ковре. Салями, сыр, оливки, жареный перец, миндаль, артишоки в оливковом масле и восхитительная фокачча с розмарином. Хорошо, что Ронке надела джинсы с высокой посадкой и длинный свободный топ. Если съесть еще чуть-чуть, придется расстегивать пуговицу. Ронке взяла новый кусочек лепешки. Как вкусно! А в Митчеме есть шикарный гастроном.

— А если парень встречается только с девушками смешанной расы? Это странно?

— Почему странно? Ты встречаешься только с нигерийцами, — возразил Рафа. — Ты же не странная. Ну, может, чуть-чуть.

— Неправда. Кофи — ганец. А Бойега — британец.

— Ой, ладно болтать, у него родители нигерийцы.

— Примерно так и сказала Изобель. А еще вежливо сообщила, что трахалась с моим парнем, большое ей за это спасибо, — проворчала Ронке и подняла бокал. — Из-за нее я теперь думаю, что Кайоде со мной только из-за цвета кожи.

— Вот стервоза! Дело не в цвете кожи. Или в какой-то другой черте. Тебе, например, могут всю жизнь нравиться мужчины с волосатой грудью. — Рафа пощекотал грудь Луки. — Но если выяснится, что он мудак, ты же не останешься с ним только потому, что у него волосатая грудь? Ты понравилась Кайоде сразу, как только он тебя увидел. Я же все видел, помнишь? Он влюбился в тебя, а не в цвет твоей кожи. В тебя!

— Я просто хочу, чтобы все это рассказал мне он. Или Бу. Или Сими. Слышать такое от Изобель — просто ужасно! Я чувствовала себя полной дурой.

— А он тебе вообще что-нибудь рассказал? — спросил Рафа, передавая Ронке сырную тарелку.

— Немного, — ответила Ронке и помотала головой. — Он не хочет об этом говорить. Только упомянул, что это была просто интрижка. А когда я надавила, только и пробормотал, что от нее одни беды. А, и еще что она мужеподобная. Но на самом деле это не так.

Ронке промолчала, что тот разговор закончился ссорой. Она спросила Кайоде, почему он ничего ей не рассказал. Ладно, не спросила, а громко потребовала объяснений. У нее было полное право расстраиваться.

— Да что тут такого, — возмутился он, — это случилось сто лет назад. И ничего не значило.

Ронке только сильнее разозлилась.

— Ты прекрасно понимаешь, что должен был сказать мне! — закричала она.

— Может, оставим уже эту тему? — Кайоде встал с дивана и принялся бродить по ее маленькой гостиной.

— Нет! Ты должен понять, как унизительно было слышать такое от нее! А еще мне пришлось притвориться, что я в курсе!

— Просто я думал, что Сими или Бу тебе уже донесли. Твои подруги всегда рады меня в чем-то уличить. Они же думают, что я для тебя недостаточно хорош. — Он остановился и зло посмотрел на Ронке. — А я предупреждал, чтобы ты держалась от Изобель подальше.

— Ну теперь-то я понимаю почему. — Ронке потерла глаза и снова взглянула на Кайоде. — Она тебе все еще нравится?

— Да хватит уже! Тупость какая-то! — вышел из себя Кайоде. — Я не выношу ее! Она как мужик — одни кости, мышцы да вены!

Ронке такой ответ устроил, но она все равно не могла это так легко оставить.

— Все твои бывшие девушки смешанной расы?

— Я же сказал: она не была моей девушкой. Просто секс. И даже не очень хороший!

Ронке хотела докопаться до истины, но Кайоде защищался и уклонялся от ответов. И чем больше она давила, тем агрессивнее он отвечал. В конце концов Ронке сдалась.

Она подумывала расспросить Йетти. Но как начать разговор о бывших Кайоде и при этом не выглядеть психопаткой? А что, если большинство — или все — его бывшие смешанной расы? Сама Ронке встречалась лишь с черными парнями. Если встречаться только с девушками смешанной расы плохо, тогда, получается, и встречаться только с черными парнями плохо.

Ронке уговаривала себя забыть об этой ерунде. Но у нее не выходило… Почему ей кажется, что Изобель над ней насмехалась? И почему Кайоде так ее ненавидит?

Последние недели Изобель просто бредила новым нигерийским фьюжн-рестораном Кам Чоп в районе Мэйфер. Ронке с ужасом ждала этого вечера — Изобель ей видеть совершенно не хотелось. Но она не могла отказаться, чтобы не выглядеть грубиянкой. А еще ей не хотелось ругаться с Сими и Бу, ведь ссориться с ними — это все равно, что ссориться с самой собой.

Шеф-повар этого ресторана, скандинав, получил звезду «Мишлен», а его деловым партнером был нигерийский бармен высокого класса. Но что швед может знать о западноафриканской кухне? Он вообще бывал в Нигерии? Если да, Ронке надеялась, что он использовал солнцезащитный крем. Все шведы, которых она знала, были бледные и светловолосые (хотя Ронке знала не так уж много шведов — только группу ABBA и Бьорна Борга[105]).

Красилась она дольше, чем обычно, ведь все будут очень нарядные. А чтобы не смахивать на толстушку, втиснулась в корректирующее белье. Можно не переживать, что оно разойдется по швам: шикарная еда предполагала крошечные порции. Ронке надела новое платье с запáхом — купить его уговорила Сими. Платье было темно-красного цвета с одной-единственной пуговицей и черным ремешком. Ронке скрепила булавкой внутреннюю часть платья и лифчик. Она не настолько смелая, чтобы светить нижним бельем так, как Сими.

Она опаздывала, но все же не торопилась. Было холодно, и Ронке спрятала руки в карманах пальто. Она прошлась от станции Грин-парк до Беркли-сквер. Остановилась у выставочного помещения с «роллс-ройсами», сфотографировалась с «Фантомом» нежно-голубого цвета и отправила снимок тетушке Кей. Потом зашла в кофейню. «Только сегодня: „Копи Лювак!“ Прямиком из кишечника циветтов[106]! 30 фунтов за чашку!» Ронке сфотографировалась еще раз. На сей раз для Рафы, а то у тетушки Кей инсульт случится.

Ронке пришла на полчаса позже, отдала в гардероб шерстяное пальто и глубоко вдохнула. Ничего. Она сморщила нос и снова вдохнула. По-прежнему ничего. Ничем не пахнет.

Изобель встала поприветствовать Ронке, и вышло как-то приторно.

— О! Наконец-то ты пришла! Я уже начала беспокоиться. Красивое платье! Боюсь, розового вина нет, но есть коктейли в африканском стиле. Я заказала тебе агбалумо[107] спритц. Надеюсь, подойдет? Мы собираемся попробовать всего понемногу — десять блюд. Но если ты хочешь что-то особенное…

Ронке отметила, с какой нервозностью она говорила. Видимо, Сими и Бу передали Изобель, что ей было очень неприятно.

— Простите, простите! Я опоздала. — Ронке поймала испепеляющий взгляд Сими. — Простите, я снова много извиняюсь, да? Идея насчет блюд супер. Спасибо.

Еда выглядела потрясающе. Огромная белая тарелка и сантиметр невероятной красоты на ней. Аккуратный кусочек банана украшен высушенной малиной. Маленький ломтик солодового хлеба (как «Сорин»[108], который Ронке просто обожала), а на нем грибное килиши[109]. Кусочек грудки цесарки с эпа сайсе сатэй[110].

Это была не нигерийская еда, но чем-то она напоминала о доме. Насыпать сверху перец чили было гениальным решением. Ронке решила повторить прием. Напиток «Чапман» был похож на тот, что подавали в «Апапа Клаб», — в детстве она пила его литрами. Джолоф с крабом пах дымом, прямо как джолоф на вечеринках, и Ронке подумала, что лучше бы его принесли в большой тарелке, а не в наперстке.

Напитков становилось все больше, а Сими и Изобель болтали все громче. Ронке заметила, что на них косятся другие гости.

— Потише, на нас уже смотрят, — прошептала она. — Потому мы и ходим в «Бука». Там можно как угодно шуметь.

— Да и черт с ними, — отмахнулась Изобель. — Это не просто «Мишлен», это нигерийский «Мишлен». За такие цены мы можем шуметь сколько захочется.

Даже Бу пила больше обычного, что было на нее совсем не похоже. Подруга пришла в старой кожаной юбке, а когда Изобель как-то непонятно пошутила насчет платья, она аж побледнела.

— Все в порядке, зай? — спросила Ронке и мягко потрепала Бу по плечу.

— Да. Просто неделя неудачная. Ты бы не могла посидеть с Софией? Мы хотим пойти на свидание.

— О, время для двоих! — Сими непристойно рассмеялась.

Конечно, Ронке не против посидеть с крестницей.

— Да, с радостью! Она может переночевать у меня.

— Поможешь мне еще кое с чем? Я хочу распустить афро. Мне не нравится, вообще не мое. А еще ужасно чешется, — сказала Бу и почесала голову.

— Конечно. Я свободна в среду, заеду к вам. — Ронке обрадовалась, что эти дурацкие кудри продержались недолго. А еще будет здорово поговорить с Бу наедине — узнать, почему она такая печальная.

Десять блюд растянулись надолго. К блюдам были подобраны и напитки — помимо шампанского и коктейлей, с которых подруги начали. Вскоре все немного захмелели.

Когда последнее блюдо — панна-котта с манго и огбоно, по размерам и форме напоминающая фасолину, — было съедено, Изобель три раза хлопнула в ладоши.

— Знаю, уже пару недель отношения между нами стали немного напряженными. Я виновата. Правда, извините, если я чем-то вас обидела. Вы такие замечательные, такие милые, — сказала Изобель и посмотрела на всех подруг по очереди. — Я пережила тяжелые времена. Все вы мне здорово помогли! У меня есть кое-что для вас — небольшая благодарность за поддержку.

— Как драматично! — заметила Сими. — Наверное, это что-то хорошее.

Вышли три официанта с большими коробками в руках. Они поставили их перед Ронке, Сими и Бу. Коробки были такие огромные, что пришлось выглядывать из-за них, чтобы увидеть друг друга. Ронке подумала, что там еда навынос, и понадеялась увидеть крабовый джолоф.

Изобель отодвинулась на стуле — металлические ножки заскрежетали по бетонному полу. Она выдержала паузу, а затем скомандовала:

— Открывайте же! Открывайте!

Ронке сняла крышу с коробки из пробкового дерева, и перед ней оказалась белая картонная коробка, перевязанная черной бархатной лентой. «Точно не еда», — расстроенно подумала она, развязывая бантик. Она вытащила салфетки кремового цвета и сбросила их в одну кучу на пол. Наконец Ронке добралась до своего приза, который уложили на слой измельченной рафии.

— Боже мой… — ахнула Ронке, шумно выдыхая и вытаскивая подарок. — Это же голова из Ифе!

Изобель светло заулыбалась, как благодетельница.

— Ты вдохновила меня на этот подарок, Ронке, — сказала она. — Я хотела, чтобы у тебя — точнее, у каждой из вас — было что-то особенное. Что-то вроде талисмана нашего сестринства. Я хотела показать, как много вы для меня значите. Пожалуйста, скажите, что вам нравится!

У всех были одинаковые головы. Бу поглаживала свой подарок, кончиками пальцев перебирая бусинки из головного убора, украшенного перьями.

— Спасибо тебе, Изобель, — поблагодарила она. — Я буду ее беречь.

Сими крутила свой подарок в руках, будто пытаясь определить вес.

— Тяжелее, чем кажется с виду. Ею можно что-нибудь сломать.

— Она прекрасна, — пробормотала Ронке, все еще неотрывно глядя на голову. — Это из магазина в Британском музее? Мы не можем принять, это слишком…

Она нашла в этом магазине копии из смолы и очень хотела купить, пока не увидела цену. Тысяча шестьсот фунтов.

— О, нет, эти головы уникальны — точные копии оригинала отца. По моему заказу отлиты из латуни специально для вас. Лучше бы застраховать их, они стоят немало.

Ронке посмотрела на Бу и Сими. Подруги выглядели вполне невозмутимыми, вряд ли согласны с ней, что это ерунда какая-то и чересчур.

— Это слишком, — повторила Ронке.

— И слышать не хочу. Даже этого недостаточно! Вы и не представляете, что для меня значит встреча с вами. Теперь я могу не просто выживать, а кое-что большее. — Изобель замолчала и улыбнулась, а затем кивнула каждой из них. Ронке была последней, на кого она посмотрела. — Вы подарили мне цель. Мне есть к чему стремиться.

— Думаю, моя будет жить на тумбочке. Как будто спишь с королевской особой, — сказала Сими.

— Тоже туда поставлю, — присоединилась Бу.

— А ты уже спишь с королем, — заметила Изобель и положила ладонь на руку Ронке. — Теперь у тебя будет два. Я так рада, что ты не испытываешь ко мне ненависти.

Ронке слабо улыбнулась. От подарка она отказаться не может, но и хранить его у себя — тоже, ведь это сильно рассердит Кайоде. Она подарит голову тетушке Кей на Рождество.

Сими пошла в туалет следом за Ронке.

— Я должна извиниться перед тобой. Мне было нехорошо тогда, и я наговорила тебе гадостей.

Ронке почувствовала такое облегчение — она крепко обняла Сими.

— Нет, ты не виновата, это все я. Не нужно было совать свой нос не в свое дело.

— Пойдем потом ко мне, — предложила Сими. — Поваляемся на диване, какой-нибудь дурацкий фильм посмотрим. Я соскучилась по тебе!

— Не могу. У меня встреча с Кайоде.

— Да ладно тебе, я закажу вкусненького! — Сими тепло улыбнулась. — В «Бука»! В прошлый раз мы так и не насладились едой, а здесь я ее даже не почувствовала.

Ронке засмеялась.

— Подкупаешь меня!

— Ямс. Эгуси. Пуф-пуф[111].

Ронке решила отменить встречу с Кайоде. Он не будет против, сам постоянно меняет планы, когда дело касается Ронке.

— Ямс… ты меня подловила!

— Не говори Изобель. Она увяжется с нами, но я хочу только с тобой.

Удивительно, но Ронке была очень довольна.

17. Бу

Хоть бы эта голова перестала на нее таращиться! Бу переодевалась — деловой костюм, который она надела всего час назад, сменила форма для бега. Она должна быть на работе, но ей невыносима мысль, что придется видеть Нила. А еще невыносимо смотреть на эту мерзкую голову. Поэтому она накинула на скульптуру блузку, чтобы та не следила за Бу, расхаживающую по комнате.

Дидье думал, что она все еще ездит на работу. Но последние две недели по понедельникам и вторникам Бу облачалась в офисную одежду, целовала семью на прощание, а затем пряталась в какой-нибудь кофейне. Сидела там и ждала, когда муж и дочь уйдут из дома. Она придумывала разные причины своего раннего возвращения: встреча в городе, голова болит, учебная пожарная тревога.

Когда Бу звонила в офис, она тоже придумывала разные причины. На прошлой неделе у Софии была ветрянка. Вчера она придумала для бедняжки кое-что похуже — стрептококковую инфекцию! Так не могло продолжаться вечно, но Бу прикинула, что может потянуть еще неделю.

Изобель она тоже избегала. Не хотелось говорить с ней о Ниле, о Нью-Йорке. Но подруга оказалась весьма настойчива, она изводила Бу все выходные. Поэтому в пасмурный понедельник она собралась на пробежку.

Бу усердно старалась. В кровь хлынули хорошие гормоны от физической нагрузки — эндорфины, серотонин и окситоцин. Намного лучше, чем гормоны, которые вырабатываются от влечения, — тестостерон и эстроген. Она оказалась в самом начале площадки для упражнений намного раньше Изобель; Бу сделала растяжку и теперь приглаживала афро — от пота голова еще больше чесалась, если такое вообще возможно. Ей уже не терпелось от него избавиться. Сложно поверить, будто некоторые ходят так месяцами.

Изобель настояла на кофе после пробежки, так что они уселись за столик в самом углу.

— Ну что, Дидье понравился мой подарок? — спросила она, когда их заказ принесли.

— Да, — соврала Бу. По правде говоря, Дидье удивился, почему столь недавняя знакомая преподнесла ей столь диковинный дар.

— Ронке была от него в восторге, согласись? И в ресторане она здорово выглядела.

— Да. Я завтра с ней увижусь. — Бу снова пригладила волосы. — Расплетать будет.

— Интересно… Я думала, что она сильнее расстроится из-за нас с Кайоде, — заметила Изобель. — Она говорит, что он ей все про нас рассказал, но я-то знаю: это вранье.

Бу уверенно покачала головой.

— Ронке никогда не врет. Может, мы все ошибаемся насчет Кайоде. Дидье уверен, что Кайоде ее любит. Да он и сам немного неравнодушен к Ронке.

— Осторожно, вдруг окажется, что это нечто большее, — захихикала Изобель.

— Не надо! Все не так. Она ему как сестра.

— Только потом не говори, что я не предупредила. Ронке тебе завидует. Кайоде ее не любит, это точно. Если б любил, не приставал бы ко мне на вечеринке у Софии, — продолжала смеяться Изобель.

— Перестань! — Бу пристально посмотрела на подругу. Ей приятно, что она все еще нравится Кайоде? Или Изо так шутит? — Он бы так с ней не поступил.

— У Сими спроси, она видела. Не понимаю, почему ты удивляешься: сама говорила, что Ронке западает на придурков. Но… — Изобель замолчала и указала пальцем с идеально накрашенным ногтем на Бу. — Ты ничего ей не говори. Не разболтай, как вышло с абортом Сими.

Бу спрятала свои руки без маникюра. От покрытия ее ногти стали тонкими и ломкими. Она вымоталась, дошла до предела. Хватит с нее секретов.

— Все нормально, — снисходительно похлопала ее по руке Изобель. — Я тебя прощаю. А теперь давай-ка расскажи про Нью-Йорк, я все хочу знать!

— Нечего рассказывать. Ты и так понимаешь, как это все бывает. — Бу прикусила сломанный ноготь.

— Ты забыла, что я сказала? У меня нюх на такие вещи. Ты здесь, а не на работе — значит, точно трахалась с боссом. — Изобель громко засмеялась. — У тебя на лице написано чувство вины.

— Не глупи! — Во рту пересохло. Бу попыталась моргнуть, но веки не слушались.

— Это же понятно! Ты прямо сейчас от чего-то убегала — просто взлетела на тот холм. Я еле поспевала за тобой.

— Я просто в хорошей форме, вот и все.

Изобель положила ладонь на руку Бу.

— Не печалься ты так. Это же я. Расскажи, тебе полегчает. Можешь мне доверять.

— О, Изобель, это было ужасно! — И Бу, дрожа, рассказала ей все — всю эту мерзкую историю. — Он все говорил, что я экзотическая…

— Ну и придурок! Попугаи экзотические. Или ковры. Но не люди! Это, черт его дери, оскорбление! Встречала я похожих парней, которые просто хотят внести в свой список секс с черной девушкой. А что он сказал бы, будь ты азиаткой? «У тебя глаза как миндаль»? «Вагина поперек»?

Бу остолбенела. Изобель было плевать, что она переспала с Нилом? Подруга злится из-за того, что он назвал ее экзотической? Бу глотнула кофе. Фу, гадость!

— Я просто видеть его не хочу. Я сказала, что София заболела. О, Изобель, не представляю, что делать! Если Дидье узнает, мне конец. А ты никому не говори. Никому! Даже Сими. И Ронке. Никому!

— Конечно, мы с тобой никому ничего не скажем. Я могила. В этом случае честность только во вред.

— Да. Ничего не было. Не хочу его больше видеть. Уволюсь.

— Зачем? Не драматизируй. Просто скажи ему, что все кончено.

Бу понимала, что Изобель права. Нужно вернуться на работу и все объяснить Нилу.

— Чувствую себя такой дурой. Мы флиртовали несколько месяцев. Я сама завлекала. — Бу зажмурилась.

Изобель ткнула ее в плечо. Довольно сильно.

— Эй, открой глаза! Ты взрослая женщина. Возьми ситуацию в свои руки, выскажи ему, что ты чувствуешь: «На прошлой неделе я хотела переспать с тобой, а на этой уже не хочу. Все кончено. Хватит называть меня „экзотической“. А еще ты придурок».

— Может, я скажу немного по-другому… — сказала Бу, потирая плечо.

Бу ждала, пока закипит чайник, и крутила в руках стальные щипцы для спагетти. Жесткие зубцы идеально подходили для того, чтобы засунуть их в завивку, почесать между косичек и помассировать зудящую голову. Бу снова почесала голову щипцами.

— Что ты делаешь! — закричала Ронке. — Ты же поранишься!

— Я больше не могу… Ненавижу эти волосы!

— Ничего-ничего, я за этим и пришла. Неси гребень и маленькие ножницы. А я пока разберусь с чаем.

Спустя пять минут Бу тихо сидела с полотенцем на плечах и слушала болтовню Ронке. Ее монотонный голос и щелканье ножниц гипнотизировали.

— У тебя такие красивые волосы, — сказала Ронке. — Вообще, смысл этого плетения в том, чтобы волосы стали как у тебя, а не в том, чтобы их прятать. Не знаю, чем ты вообще думала…

— Хм… — Бу тоже не знала. Хорошо, что Ронке стояла сзади, иначе непременно заметила бы краску стыда на лице подруги.

— Поскорее бы воскресенье. Я приготовлю обед для Йетти и Абайоми — ты их знаешь, это сестра Кайоде и ее муж. Жареную курицу и всякие гарниры, и джолоф…

Бу вслушалась в ее болтовню: Ронке собиралась превратить воскресный обед в нечто захватывающее и веселое.

— А еще сегодня мы пойдем смотреть квартиру. Она в Митчеме, недалеко от дома Рафы, — сказала Ронке. — Поначалу Кайоде как-то без энтузиазма отнесся к этой идее. Но Рафа позвал нас выпить в местный бар. Оказалось, что владелец — фанат «Арсенала». А у квартиры есть сад и гараж. Кайоде очень рад и взволнован, и я тоже!

Удивительно, как Ронке умудряется представить свою маленькую жизнь такой счастливой! Она так рассказывала про эти выселки, будто говорила о Святой земле. Возможно, у нее просто заниженные ожидания, а у Бу завышенные?

Ронке мягко потрясла Бу.

— Ты уснула?

— Нет, я слушаю. У тебя приятный голос, — улыбнулась Бу и решила, что не будет критиковать идею подруги поселиться в Митчеме или упоминать Изобель и Кайоде. — Я так рада, что вы с Сими помирились.

— И я рада, — призналась Ронке. — Ужасно себя чувствую. Ты права, это не мое дело. Они с Мартином сильные, прям как вы с Дидье. Они во всем разберутся.

— Хм… — Бу ущипнула себя за переносицу. Ей хотелось закончить разговор о парочках. Рождество, точно! Ронке обожает эту тему. — Что на работе будете на Рождество делать?

— «Королевские гонки». — Ронке замолчала на секунду, чикая ножницами. — Это шоу Ру Пола, ну, ты знаешь.

Бу не знала. И это даже хорошо.

— Устроим «Битву фонограмм»[112]. Я буду Мишель Визаж[113], у меня как раз грудь такая же. Рафа будет Ру. Еще я пытаюсь уговорить Кайоде, чтобы надел платье. У него потрясающие ноги! Но вот с обувью беда — ступня-то большая, четырнадцатый[114] размер. А что вы в компании планируете?

Бу не хотелось об этом говорить. На прошлой неделе ей пришло приглашение. Рождество на пляже. Отель в Стадленде — ужин, танцы, ночь в отеле, а потом утром «прогулка с похмелья» по дюнам. Можно со второй половинкой.

— Я не поеду, — сказала Бу. — Я не ты — меня не волнует Рождество.

— Ладно тебе, не будь как Гринч. Тебе стоит поехать. — Ронке отложила ножницы. — Почти закончила. Давай теперь расплету. Ой, милая, у тебя раздражение на голове.

Бу морщилась, а ее волосы высвобождались из скрученных узелков. Поскорее бы вымыться! Она хотела вылить на голову целую бутылочку питательного кондиционера.

— Ты знала, что Сими ищет работу?

— Нет, — ответила Ронке. — Мы разговаривали несколько часов в субботу. Но она ничего не упоминала.

— Мне Изобель сказала.

— Она самая настоящая амебо, — сказала Ронке и сильно нахмурилась.

— Кто, прости?

— Сплетница. Человек, который не может держать свой рот на замке.

Черт! Черт! Черт!

Бу закрыла глаза. «Боже, что я натворила…» — подумала она.

18. Сими

Сими зарылась лицом в полосатую футболку мужа. Та пахла кондиционером для белья с ароматом черники и жасмина, но не Мартином. Она одна. За исключением головы из Ифе на прикроватной тумбочке. Скульптура выглядела точно такой же несчастной, какой чувствовала себя Сими.

Она сказала Мартину, что ей нужно поехать в Шанхай по работе. Выдала «Пхайшань» за китайский бренд. БС, мол, требует, чтобы Сими побывала в их флагманском магазине и познакомилась с командой. Но бюджет ограничен, поэтому эта поездка короткая, туда и обратно.

Мартин посочувствовал:

— Рабский труд какой-то, ты же страшно вымотаешься. Надеюсь, тебя отправляют бизнес-классом.

— И я на это очень надеюсь, — опять соврала Сими. Она летела третьим классом.

Сегодня она снова наплела ему:

— Да, все прошло отлично. Не смогла посмотреть город, зато познакомилась с командой, и мы обсудили идеи для линейки. Все хорошо.

Ну и вранье… Поездка обернулась настоящей катастрофой.

Она прошла таможенный контроль в аэропорту Пудун и постаралась скрыть свою усталость под толстым слоем тонального крема. Ничего не вышло. Лицо каким-то образом выглядело одновременно осунувшимся и опухшим. Сказались поздний сон, попойки и плохое питание.

Угрюмый водитель отвез Сими в торговый центр города. Она ожидала увидеть суетную толпу — посмотрела в гугле: население численностью в двадцать четыре миллиона. Но не ожидала, что увидит их всех сразу! И что все жители будут выглядеть совершенно одинаково. Сими понимала: некрасиво так думать. Хотя нет, она просто расистка.

Примерно то же заявил Мартин после его первой поездки в Лагос. Утром они застряли в пробке в Охуэлегбе в час пик. На перекрестке было полно людей. Рабочие втискивались в переполненные автобусы, разносчики пихали газеты прохожим прямо в лицо, дети в пыльной форме играли в тэн-тэн[115], а стайка мальчишек выпрашивала деньги. Спрятавшись в машине с кондиционером, Сими уткнулась в телефон и ни на что не обращала внимания. Мартин ткнул ее в плечо с широко раскрытыми глазами.

— Как тут много людей! И все одинаковые.

Она процитировала мужу Закон о расовых отношениях[116]. Сказала, что «эффект другой расы» — когда представители иной расы для тебя будто все на одно лицо — просто отмазка для недалеких и узколобых англичан. А теперь она все поняла.

Собеседование с исполнительным директором прошло ужасно для обоих. Он расспрашивал ее о медиапланировании, задавал вопросы на языке, которого Сими не знала: коэффициент окупаемости инвестиций, охват, количество контактов, прямая и прагматичная покупка, коэффициент вовлеченности, предпочтительные платформы, флайтовая реклама, пульсирующая стратегия рекламы. Они оба понимали: для Сими это все — темный лес. Директор вел себя доброжелательно, но то и дело поглядывал на часы. Сими ненавидела, когда ее жалеют. Она так же, как и он, хотела, чтобы все это поскорее закончилось.

Спустя два часа она была в аэропорту. Собеседование провалилось. Сими уже почти привыкла к провалам. Возможно, она потеряет работу и никогда не найдет другую.

Ждать вылета предстояло примерно пять часов, поэтому Сими позвонила Изобель.

— Зря я приехала. Это было ужасно…

— Не удивлена, — сказала Изобель. — Они ж черных ненавидят. Видела бы ты их в Нигерии! В Лагосе есть китайский ресторан, и там — сегрегация! Я не шучу! Для нигерийцев там отдельные места. Тебе даже еду другую приносят. И это происходит в твоей же стране, где они, черт их подери, гости! И с этим ничего не поделаешь.

Сими обдумала ее слова. И в самом деле: интересуясь, откуда претендентка родом, кадровый консультант выразилась как-то изворотливо и будто удивилась, когда узнала, что Сими британка. Но к чему обманывать себя? Собеседование провалилось не из-за цвета ее кожи, Сими просто облажалась. Изобель, которая втюхивала ей Шанхай, как драгдилер, быстро запела по-другому. Сими понимала, что таким образом подруга пытается ее подбодрить, но у Изобель не вышло.

— Когда ты приземлишься? Я отправлю к тебе Вадима, — предложила она. — Я знаю, как тебя развеселить.

— Не надо. Я к себе, хочу в постель.

— Выше нос, алобам! Они тебя не заслуживают. Да и кому вообще хочется жить в сраном Шанхае?

Сими сложила футболку Мартина и убрала ее. Пора бы перестать столько думать. Она увидится с Ронке, Бу и Изо позже. Сначала пару часов в зале. А потом немного шопинг-терапии — ей нужна новая лыжная куртка. Старая уже два года как неактуальна.

Сими только вышла из дома со спортивной сумкой, как вдруг услышала сигнал сообщения. Оно было от мачехи.

«Bawo ni[117], Симисола? Срочно перезвони. Храни тебя Бог! Мама Тосан».

И без того плохое настроение Сими совсем упало. Что ей нужно? И почему она не может позвонить? Звонки по вотсапу все еще бесплатные как в Нигерии, так и здесь. Сими решила проигнорировать сообщение. И все-таки… а вдруг что-то случилось? Она вдохнула и перезвонила.

— Привет, мама Тэ. Все нормально? Как папа?

— Привет, Симисола! Рада тебя слышать. Ты нам никогда не звонишь. У нас все хорошо, о. Я очень счастлива! Мы собираемся тебя навестить. Мы с папулей.

Тупая головная боль Сими превратилась в острую.

— Понятно… И когда?

— На следующей неделе, о! В пятницу. Поскорее бы тебя увидеть! Сейчас, дам трубку папуле, погоди.

— Привет, пап, — сказала Сими, бросая сумку на кровать. Она терпеть не могла слово «папуля». — Как дела? Понимаешь, тут такое дело — на следующей неделе будет не очень удобно. У меня много работы сейчас, а потом я уезжаю в Вермонт. Так что идея не очень хорошая…

— С каких пор мне нужно твое разрешение, чтобы приехать? Пожелай-ка мне лучше удачной поездки. Девочка моя! Я своего отца не убил, и ты меня не убьешь.

Сими опустила голову. Она не девочка. Она женщина, которой уже тридцать пять, и она выдохлась. Нет сил играть роль хорошей дочери.

— Ну…

— Мы ненадолго. Всего на десять дней. Хочу увидеть сына и внуков. Закажешь нам такси, аби[118]? Я тебе вышлю на почту, что мне нужно… — И связь пропала.

Сими швырнула телефон в статуэтку и мрачно на нее посмотрела. Отец и в лучшие времена подрывал ее уверенность в себе. Сими любила его, но если бы не родство, то их бы вообще ничто не связывало. Хотя, честно говоря, у них и так нет ничего общего.

После развода с матерью Сими отец открыл для себя религию. В церкви он познакомился с тетушкой Моджи, и спустя два года у Сими появились две сводные сестры — Тосан и Темисан. Тетушка Моджи стала мамой Тосан, или попросту «мамой Тэ».

Они были «возрожденными христианами», то есть теми, кто не берет на себя ответственность, если происходит что-то плохое, а все хорошее приписывает Богу и/или Иисусу. Яркий пример: возможности и силы финансово помогать семье Сими даровал Господь.

Они были неряхами. В Сурулере с ними жила домработница, которая хоть и наводила порядок, но в доме все равно царил бардак.

Везде совали свой нос. Однажды Сими застала мачеху, когда та рылась у нее в шкафу. А папа думал, что у него есть полное право совать нос в ее выписки с банковского счета.

Но хуже всего, что у отца была невероятная способность говорить только о себе. Ему было плевать на ее жизнь, при этом он свято верил, что ей нужно знать о нем все. Цены на бензин, перебои в электроснабжении, проблемы с генератором, маленькая пенсия, ленивая домработница, жадный пастор в церкви, ужасная погода, раздражают комары, на дорогах ямы… Не было ничего такого, о чем нельзя было бы поныть!

Сими подумывала забронировать им номер в отеле — вернее, в жилом доме гостиничного типа, — где мама Тэ могла бы сама тушить мясо (она ни за что не станет есть английскую еду в Англии), но это будет просто повод в очередной раз осыпать ее упреками. Сими вздохнула, подняла телефон с пола. На экране трещина. Черт! Она проверила голову — ни царапинки. Сими уселась на кровать и посмотрела список отцовских «обязательных покупок».

• 4 банки меда. (Сими прекрасно знала, что мед можно купить и в Лагосе. Вообще, в «Шопрайт»[119] можно купить все.)

• Большую коробку рождественского пудинга из «Хэрродс». (Есть они его не будут. Это чтобы хвастаться перед гостями, какой ее отец продвинутый.)

• 4 шт. картриджей для принтера — «не помню название, ты нам его купила, сама там проверь».

• 6 пузырьков витамина С — «мне не понравились те новомодные растворимые таблетки, которые ты купила в прошлый раз. Я хочу нормальные, от H&B[120]». (Если такой привередливый, что ж сам себе их не купит? У него целых десять дней, вполне достаточно, чтобы купить и самому оплатить эту хрень.)

В конце списка были какие-то непонятные детали для генератора: преобразователь, свечи зажигания и регулятор напряжения. Но последний пункт окончательно пробил дно:

• виагра. 12 таблеток.

«Да идите на хрен! Не буду я покупать виагру для папы. Или папули», — подумала Сими.

Сходить послушать Funky Nation в клубе «У Ронни Скотта» было идеей Ронке, но взять билеты в VIP-комнату предложила Изобель. Сими не была в Сохо уже много лет — слишком много людей, слишком плохо пахнет. Но в этот раз ей понравилось. Публика подходящего возраста (не слишком старые и не слишком молодые) толпилась на танцполе, а в их VIP-комнате было довольно просторно: можно подпевать (знакомым песням из репертуара) и слышать друг друга во время разговоров.

Сими рассказала подругам про приезд папы. Она не хотела, чтобы ее жалели, поэтому преподнесла новость в радостном ключе, не показывая, насколько расстроена. Бу пожаловалась на свекров и ненавистное Рождество. Она избавилась от ужасного афро и снова надела кожаную юбку. Ронке не стала присоединяться к жалобам на родню, потому что ее родители просто замечательные.

— Девочки! У меня для вас чудесная новость! Отметьте дату у себя в календаре! — провозгласила Изобель, постучав ногтями по столу. Они были короткие, черные, с маленькими золотыми точками.

Сими закатила глаза. Но Изобель на Ронке.

— Овамбе для моей племянницы. Ей исполняется шестнадцать, — продолжила Изобель. — Вы все приглашены!

— Овам… Что? — спросила Бу.

— Самая настоящая нигерийская вечеринка! — вскрикнула Ронке. — Еда, танцы, музыка!

— Ты будешь в восторге, Ронкс! — сказала Изобель. — Она у нас принцесса, вечеринка будет просто невероятная! Детка хотела отпраздновать в «Версале», но ей придется довольствоваться «Скай Гарден»[121].

Сими разозлилась. Чего она так липнет к Ронке?

— Он еще закрыт, — едко заметила она. — Я хотела забронировать его перед запуском линейки.

— Деньги открывают любые двери, дорогая, — ухмыльнулась Изобель. — Тебе понравится, Ронке, мы оденемся в стиле асоэби.

— Ты это слово выдумала, что ли? — хмыкнула Бу.

— Боже мой! Я сто лет не носила асоэби! Со дня рождения тетушки Кей, когда ей шестьдесят стукнуло, — восхитилась Ронке и повернулась к Бу. — Это что-то типа единого стиля. Ну, допустим, на свадьбе семья невесты наряжается в одежду из одной ткани, а семья жениха — из другой. Ткань — «асо», а семья — «эби». Семейная ткань. Понимаешь? И ты можешь сшить все что угодно, так что все выглядят по-разному, но в то же время похоже. Нам нужно найти портного. Да, будет непросто!

— Не переживай, Ронке, Пейшенс со всем разберется! Она всегда мне шьет, — сказала Изобель. — Она очень быстро все делает. Я плачу! Все за мой счет!

— Мне только не надо, — отказалась Бу. — Я надену свой комбинезон.

Изобель махнула рукой.

— Надевайте, что хотите. Но Пейшенс может сшить платьице для Софии. И что-нибудь для Дидье.

— Он француз.

— Ему понравится! — воскликнула Ронке. — Мы с Софией можем заказать одинаковые платья!

Сими взглянула на подруг. Ронке взволнованно подпрыгивала. Бу нервничала. Изобель упивалась вниманием.

— Твой отец придет? — спросила Сими.

— Не знаю. Возможно, если он будет в городе, — сказала Изобель и прикоснулась к колену Сими. — Не волнуйся, он уже забыл обо всех мелких неурядицах с твоим отцом.

Сими не волновалась, ей просто было любопытно. Она решила придумать лучший наряд. В голове пронеслась какая-то мысль.

— Пойдем потанцуем, Сими! — позвала Изобель.

Но подруга все еще раздражала Сими.

— Не под Shalamar[122]…

Изобель протянула руку Бу.

— Пойдем, Бу. — И это был не вопрос.

Та послушалась. Сими повернулась к Ронке и понимающе с ней переглянулась. Обе знали, что Бу ненавидит танцевать.

— Надолго родственники приезжают? — спросила Ронке.

Только с ней Сими могла поговорить о папе откровенно. Подруга знала, как он ее достал.

— Десять долгих дней. Я в ужасе. Из-за него я чувствую себя гостьей в собственном доме.

— Такой уж он. Но ты же знаешь, что папа тебя любит. И ты в любой момент можешь сбежать ко мне. А если захочешь побыть одна, я уеду к Кайоде. Еще могу приготовить целую кастрюлю с тушеным мясом! Или две! Одну поставишь в морозилку, чтобы не переживать из-за готовки.

Готовить Сими не собиралась. И переживать из-за этого — тоже.

— Ты уверена?

— Конечно! Только скажи отцу, что чувствуешь, не держи все в себе.

— Да ничего не изменится. Ему плевать. Я недоучка, позор семьи.

— Ну и дурак! В любом случае у тебя есть Мартин, я и Бу. Мы любим тебя.

Сими обняла Ронке.

— Ты права. Как всегда.

Может, Бог правда существует, потому что через секунду раздались низкие вступительные аккорды гитары Бернарда Эдвардса[123] к песне We Are Family.

Ронке посмотрела на Сими и улыбнулась.

— Наша песня! Пошли!

19. Ронке

Ронке сбросила обувь и опустила стоматологическое кресло в горизонтальное положение.

Рафа взгромоздился на ее стул и повернулся к ней.

— Итак, что за проблема вас тревожит, мисс Тинубу?

Ронке закрыла глаза и попыталась решить, с чего начать. Она выждала неделю, прежде чем сказать Кайоде о вечеринке Изобель. Было понятно, что Изобель ему не нравится (что, вообще-то, хорошо), но даже представить не могла такую бурную реакцию.

Они валялись в кровати и читали воскресную газету, когда Ронке заговорила об этом. Они отдыхали, и настроение было чудесное. Она думала, момент подходящий. Но Кайоде взбесился, вскочил на ноги, забегал по комнате и обвинил Ронке, будто она никогда его не слушает; заявил, что не пойдет туда ни при каких обстоятельствах, настаивал, чтобы и она туда не ходила. Ронке попыталась объяснить, мол, он ведет себя как маленький, ведь Изобель — давняя подруга Сими, но Кайоде не хотел слушать.

— Да брось, Ронке, — сказал Рафа. — Все не так уж плохо.

Ронке открыла глаза.

— Он не пойдет. — Она драматично вздохнула. — А я так хотела, чтобы Изобель увидела нас вдвоем.

— Кого вообще волнует, что она там себе думает? — спросил Рафа.

— Меня, — ответила Ронке. — Я хожу смотреть на его матчи по регби даже в сильный дождь. А чего ж он не может стиснуть зубы и пойти со мной?

— Почему он не хочет идти? — Рафа стал крутиться на стуле. — Он обычно не пропускает вечеринки.

— Кайоде не выносит Изобель. А еще говорит, что эта вечеринка — напыщенная демонстрация ворованных богатств. И что нет ничего хуже, чем развлекаться с кучкой избалованных сопляков в дизайнерских тряпках. — Ронке пнула стул Рафы. — Он прав. Но мне все равно — я хочу пойти. И хочу, чтоб он пошел со мной.

— О, это моя тема! — Рафа вскочил. — Возьми меня с собой!

Все оставшееся от перерыва время они провели на «Пинтересте», просматривая наряды из анкары. Ронке хотела традиционный образ — чтобы обтягивало грудь и задницу, юбка «русалка» и верх без рукавов.

— Смотри! Освальд Боатенг[124]. Прошлогодняя коллекция «весна — лето»! — Рафа передал Ронке свой телефон. — Как думаешь, швея сможет это сшить?

— Освальд кто? Ты прямо как Сими.

Ронке посмотрела в его телефон: двое симпатичных черных мужчин на подиуме, оба в обтягивающих костюмах из анкары. Было бы здорово, если бы Кайоде все так не усложнял, — ему бы подошел похожий наряд.

— Классно! — Она вернула ему телефон. — Изобель сказала, что ее швея умеет все. Скоро узнаем. Принеси свой любимый костюм — она его может использовать для определения размера.

Ронке потыкала себя в живот.

— Изобель зайдет в четверг, чтобы снять мерки. Думаешь, я успею сбросить килограммов шесть за три дня?

Ронке, как обычно, опаздывала. Она надеялась, что Кайоде не придется торчать под дверью. Но так как на левой руке у нее висел костюм Рафы (в вишневом чехле для одежды), а в правой она держала объемную сумку (шесть банок пива и еда для ужина — курица, мягкий сыр бурсен, прошутто, молодой картофель и зеленая фасоль), она просто не могла написать сообщение любимому.

Кто-то сидел на низкой ограде напротив ее дома с букетом цветов на коленях. Он выглядел как-то не к месту, хотя… нет, глупости — кто угодно мог там сидеть, Ронке и сама так делала. Однажды ей пришлось ждать соседку Лизу, когда она забыла ключи.

Ронке толкнула кованые ворота коленом, мужчина поднялся. Затем он вдруг возник возле нее с вытянутой рукой — желтые розы оказались в миллиметре от носа Ронке. Она инстинктивно улыбнулась, но улыбка быстро погасла, когда стало ясно, кто это. Руки задрожали, Ронке крепче сжала сумку.

— Мистер Оуэн… Что вы здесь делаете? Что вам нужно?

— Мне нужно было тебя увидеть, — сказал он, шагнул ближе и снова сунул ей букет. Жесткая обертка поцарапала Ронке лицо. — Это тебе.

Она отступила, сердце бешено забилось.

— Я не могу их принять… Мне нужно идти.

Ронке снова попыталась толкнуть ворота, но те были закрыты на задвижку.

Мистер Оуэн наклонился ближе.

— Но я купил их для тебя, — взволнованно пробормотал он.

— Как вы узнали, где я живу? — Ронке дрожащими руками открыла задвижку и проскочила внутрь. Попыталась закрыть ворота, но сталкер сумел придержать их свободной рукой.

— Я ходил за тобой. Присматривал.

— Мне нужно идти! Мой жених сейчас придет…

Ронке попятилась к входной двери, но не открыла ее — побоялась, что он ворвется вместе с ней. Ее накрыла паника.

Мистер Оуэн подходил все ближе.

— Я люблю тебя, Ронке.

— Мистер Оуэн, вы запутались! — Голос Ронке дрожал. Даже она слышала в нем нотки страха. Она отчаянно озиралась по сторонам, но на улице никого не было. Ронке попыталась сказать более строго: — Я хочу, чтобы вы ушли прямо сейчас. Пожалуйста, уходите.

— Я зайду с тобой. Дай мне свою сумку, она тяжелая… — Он потянулся к ее покупкам.

Ронке отдернула руку. Но он ее поймал.

Сумка порвалась. Картошка покатилась по земле, пиво упало прямо ей на ногу. От боли у Ронке хлынули слезы.

— Посмотри, что ты наделала! — закричал мистер Оуэн, бросая цветы на землю.

Дальше все произошло как в тумане. Вдруг между ними появился Кайоде — он был выше и шире мистера Оуэна. Ронке засмеялась. Пронзительно и нервно засмеялась.

— Ты кто?! — Мистер Оуэн отошел от входной двери и чуть не споткнулся о картофелину.

— Я ее парень, хренов ты извращенец! Тронешь ее еще раз — руки переломаю! — Кайоде оттолкнул его ладонью, мистер Оуэн все-таки споткнулся и упал. Очки куда-то отлетели, и он поднял руки, закрывая лицо, будто хотел прикрыться от ударов.

Ронке снова рассмеялась, не в силах сдержаться. Маленький белый человек сидел на тротуаре, а большой черный человек над ним нависал. Идеальный момент для приезда полиции.

Раздался визг тормозов — и впрямь подъехала патрульная машина, и оттуда вывалились двое полицейских в форме. Время словно замедлилось.

Полицейский гаркнул на Кайоде:

— Назад, сэр! Успокойтесь! Держите руки на виду, я не хочу доставать наручники.

Женщина — тоже полицейский — присела рядом с мистером Оуэном и начала успокаивать. Она отыскала его очки и помогла снова надеть их. Затем прислонила пострадавшего к стене.

— Вы в порядке, сэр? Вас ранили? Этот человек вас ударил?

Ронке не могла пошевелиться и что-то сказать. Она сжимала костюм Рафы, точно щит, рвано и быстро дышала.

А затем время ускорилось. Из общего входа в дом, драматично размахивая руками, вылетела Лиза, взлохмаченные волосы развевались.

— Это я вас вызвала! — пыталась объяснить она. — Этот человек уже несколько часов тут околачивается, заглядывает на окна Ронке и что-то бормочет себе под нос! Так и знала, что он задумал что-то плохое!

Кайоде оттащили к полицейской машине.

— Назовите свое имя и место жительства, сэр, — спокойно сказал полицейский. — И что вы здесь делали?

— Вы хреновы расисты! Уроды! Что за херня? — громко и сердито завопил Кайоде, шагнув к полицейскому.

— Спокойно, сэр. — Полицейский положил руку Кайоде на грудь и подтолкнул обратно к машине. — Не нужно ругаться.

— Послушай, ты, идиот! — Лиза в одной руке держала картошку, а в другой — пакет с фасолью. — Тебе надо говорить с белым! А черный — ее парень.

Ронке глубоко вздохнула и заставила губы шевелиться.

— Да, это мой парень, — натужно выдавила она. — Успокойся, Кайоде.

Но тот не унимался.

— Я, черт подери, спокоен! — совсем не спокойно воскликнул он.

Вокруг уже столпились люди. Ронке потребовалось полчаса, чтобы дать объяснения. Ее попросили вдобавок написать заявление на сталкера, и она согласилась прийти в участок на следующий день. Мистера Оуэна освободили, но с предупреждением. Все смотрели, как он уходит, спотыкаясь, с потрепанным букетом в руках.

Кайоде все еще злился. Он никак не умолкал — рассказывал стражам порядка о системном расизме, угрожал, что напишет жалобу.

Лиза только подстрекала его.

— Классическая предвзятость! — заявила она. — Я прошла курс на работе. Зачем выяснять обстоятельства, достаточно просто взглянуть — и белый мужчина становится хорошим, а черный плохим. Отвратительно. Я выступлю свидетелем, Кайоде.

— Может, хватит… — тихо попросила Ронке. — Пожалуйста.

— Нет, она права, — сказал Кайоде. — Не будь здесь Лизы, я бы оказался за решеткой. Они бы еще, наверное, и наркотики мне подсунули.

Кайоде обнял Лизу — свою новую лучшую подругу.

Ронке пошла за Кайоде, который аж дымился от злости, вверх по лестнице. Ее карманы были набиты картошкой.

— Почему ты не использовала сигнализацию? — Кайоде бросил куриную грудку на столешницу. — И почему смеялась?

— Не знаю. Нервы сдали, наверное. Прости, — повинилась Ронке. Голова вообще не соображала. Она хотела, чтобы ее обняли, а не устраивали допрос. — Не стоило бить его, ты мог вляпаться в неприятности…

— Да черт подери, я же тебя защищал! А если бы у него был нож? И я не бил его. — Кайоде открыл холодильник. — Не могу поверить, что ты винишь меня.

— Вовсе нет. Но злость не поможет…

— Ты не понимаешь. Ты даже не представляешь, что это такое — черному оказаться в неподходящем месте и в неподходящее время! Во-первых, ты женщина. Во-вторых, у тебя светлая кожа. Это совсем другая ситуация.

— Кайоде, прошу, хватит кричать, это не «Миссисипи в огне»[125]. Я же извинилась. Давай приготовим ужин. — Ронке подошла ближе, чтобы обнять его, но Кайоде отвернулся.

— Хочешь сказать, что они там, в полиции, не расисты? — Он взял пиво и хлопнул дверцей холодильника.

— Я ничего не говорю… Смотри, меня все еще трясет. — Ронке обвила его руками. — Пожалуйста, обними меня.

На этот раз он не оттолкнул ее, но и не обнял.

Ужин получился отвратительным. Сначала курицу недожарили, затем пережарили. Вечер прошел напряженно. Кайоде сначала злился, потом угрюмо молчал. Ронке плакала, а затем просто грустила. На следующий день он проводил ее до работы. Хоть они и держались за руки, Ронке знала, что Кайоде по-прежнему зол.

— Нужно пойти в полицию и написать заявление на этого сталкера, — напомнил он. — Сегодня.

— Знаю. Я схожу.

— Я пойду с тобой. Во сколько ты заканчиваешь?

— Я встречусь с Изобель после работы. Сбегаю в обеденный перерыв, обещаю.

Кайоде остановился, выпустил ее руку и уставился на Ронке.

— За каким хреном ты идешь с ней встречаться?

Ронке потерла глаза. Она собиралась ему сказать, но, правда, не так.

— Она принесет ткань для овамбе, — прошептала Ронке.

— Ты же сказала, что не пойдешь.

— Нет. Ты сказал, что не пойдешь. Рафа составит мне компанию.

— Все, я сдаюсь. Делай что хочешь.

Кайоде развернулся и ушел, не поцеловав ее на прощание.

Вечером Ронке отправилась домой длинным путем — она постоянно осматривалась по сторонам, сжимая в правой руке личную сигнализацию, которую дал ей Кайоде. Хоть на улице никого не было, Ронке взбежала по лестнице и все-таки закрыла дверь на цепочку. Через несколько минут, ровно в семь, раздался звонок. Она выглянула в окно. Большая машина, затемненные стекла, крупный лысый парень придерживает открытую дверь. Да, это Изобель.

Подруга влетела в квартиру непринужденно, как соседка (если, конечно, у вас по соседству живут такие красивые и богатые девушки).

— Будешь вино? — спросила Ронке. — Садись, можешь скинуть подушки с дивана.

— У тебя есть травяной чай? — Слово «травяной» Изобель произнесла с приглушенной «т». Предложение присесть она проигнорировала, решив пройтись по маленькой гостиной и осмотреться.

— Да, есть! — Ронке пошла на кухню. Изобель последовала за ней. — Выбирай. Есть матча, имбирный чай, мятный, яблочный, зеленый.

— Матчу, пожалуйста. Мне у тебя нравится. Можно я еще поброжу? — Изобель уже открывала дверь в спальню. Как хорошо, что Ронке не забыла вытащить скульптуру из шкафа!

— Да, конечно. Много времени тебе не понадобится.

Изобель выглянула из проема двери в кухню.

— Голове нравится у тебя в спальне.

Ронке потянула себя за волосы.

— Я назвала его Оони.

Они расстелили ткань — взрыв фиолетовых и зеленых цветов в четких формах. Круглые металлические украшения сверкали на свету. Это была не просто анкара. Это была ткань от «Влиско» — «Луи Виттон» воскового принта, в два раза дороже, чем любой другой бренд, и в два раза качественнее. Кайоде нес какую-то чушь — почему она должна пропускать такую хорошую вечеринку? Ронке открыла «Пинтерест» и показала Изобель фотографии с понравившимися образами.

— Пейшенс не использует выкройки, она все режет на глаз, — заявила Изобель. — Ей потребуется неделя, так что уже в эти выходные тебе нужно будет с ней встретиться.

Ронке чуть не застонала от облегчения — так боялась, что подруга начнет спрашивать ее мерки. Да у нее бедро толще, чем талия Изобель!

— Я поселила ее в Кеннингтоне. Но это дыра, так что лучше, конечно, если она приедет к тебе.

— Поселила… В смысле?

— Она живет в Лагосе. Ну я привезла ее сюда. Это проще, чем пытаться найти хорошего портного здесь.

— Na wa, o!

Изобель приблизила на фото узкую юбку с рифленой баской и приталенный лиф с открытыми плечами.

— Это тебе подойдет. Будет видно все твои чудесные формы.

Ронке изумилась.

— Ого! Мне тоже это очень понравилось. Только верх немного открытый.

— Ничего подобного! Будь у меня такая грудь, как у тебя, я бы всегда ее демонстрировала окружающим. Не бойся! Кайоде не сможет взгляд от тебя оторвать.

Ронке снова потянула себя за волосы.

— А ты что наденешь?

— Погоди, потом все увидишь, — отмахнулась Изобель. — Не подкинешь Пейшенс идеи насчет наряда Софии? Бу ничего не может придумать. Не знай я ее так хорошо — в жизни бы не сказала, что она наполовину нигерийка.

— Да, конечно. Завтра увижусь с ними. Может, Пейшенс сможет к нам подъехать? Снимет мерки со всех сразу, чтобы не мотаться?

— Все как скажешь! Ей платят, так что она сделает все, что ей поручат. Тогда я закину ткань к Бу по пути домой, — предложила Изобель и подошла к шкафу. Она взяла фотографию родителей Ронке. — Ты ненавидишь его за то, что он вас бросил?

— Что? — Ронке вдруг захотелось вырвать фотографию из рук подруги. Она заклеила ее суперклеем, но рамка все равно была хрупкой. — Отец нас не бросал. Его убили.

Изобель чересчур долго смотрела на фотографию и только потом отдала ее Ронке.

— Понимаю, — кивнула она. — Моя мама тоже меня бросила. Моя mamochka. Покончила с собой, когда мне было двенадцать.

— Мне жаль… Я не знала, — сказала Ронке и поставила фото обратно на полку. Она так и слышала предостерегающие слова Кайоде в голове. Но проигнорировала его и приобняла подругу.

— Я об этом не рассказываю… Стараюсь даже не думать. — Хриплый голос Изобель сорвался. — Она разбила отцу сердце, когда они расстались, и я винила ее в этом! В последний раз, когда я видела маму, я вела себя очень плохо. Она умерла, и я возненавидела себя! Потом я уехала далеко — в школу в Нью-Йорке, — но и это не помогало. И я немного… свихнулась. Пила таблетки. Много таблеток.

Изобель перешла на шепот. Она казалась такой маленькой и хрупкой.

— Это был крик о помощи. Меня разрывало изнутри.

— Бедная… — пробормотала Ронке. Она не могла представить, как жила бы без мамы, брата и тетушки Кей. Ронке крепко обняла Изобель.

— Три года психотерапии не помогли, — всхлипнула Изобель, обнимая Ронке так крепко, что той стало больно. — Извини, я впервые за долгие годы говорю об этом. Даже Сими не знает, какую боль я пережила. Но я знала, что ты меня поймешь.

Ронке отпрянула от Изобель.

— От этого никогда до конца не оправишься.

— Знаю. Но я научилась скрывать свои чувства. Только так можно было избавиться от проклятого мозгоправа.

Она подумала: а вдруг бестактность Изобель была ее защитным механизмом? Ронке не приходилось прятать свои эмоции, ей не нужно притворяться храброй.

— Дерьмо какое-то, да? — вздохнула она.

— Отец не говорит, но я знаю, что напоминаю ему маму. Теперь я его tsaritsa, — уже веселее продолжила Изобель. — Ладно, хватит. Давай поговорим о чем-то хорошем. Расскажи, где ты познакомилась с Кайоде?

Ронке не торопилась отвечать. Ей не хотелось говорить с Изобель о Кайоде, но, может, тогда подруга поняла бы, что они хорошая пара. И ей нравилось рассказывать историю о том, как они познакомились. Он пришел в кабинет на осмотр. Черный костюм, белая рубашка, слабо затянутый галстук. Он возвышался над ней, когда пожимал ей руку. У Ронке тряслись колени. Она сказала Рафе одними губами: «Он красавец!» Рафа ответил — тоже одними губами: «Он гей». И Ронке успокоилась, потому что гей-радар Рафы никогда не ошибался.

— Я только заглянула ему в рот — и влюбилась. Влюбилась в его зубы. Они идеальные, прямо как у моего папы. Белые, ровные, большие. Ну, в смысле, не то чтоб слишком большие — нормально для его телосложения. Он высокий — почти два метра. А еще Кайоде играет в регби, поэтому он довольно крепкий.

— Да, он большой, — округлила глаза Изобель и рассмеялась звонко, точно колокольчик. Очень раздражающий колокольчик.

Ронке представила Кайоде с Изобель, и ей стало дурно. История их знакомства ей отчего-то разонравилась.

20. Бу

София не умолкала.

— Бедная тетушка Ронке, живет одна-одинешенька, потому она меня так любит! Слово даю, она вообще не захочет со мной расставаться!

— Сомневаюсь. — Бу ползала по полу и собирала игрушечных солдатиков. — Есть кое-что хорошее в одинокой жизни.

— Что?

— Тишина и покой. Время на себя. Свобода. — Бу кинула солдатиков в полный ящик для игрушек. — А еще никаких игрушек — это точно плюс.

— Никаких игрушек? — София взяла солдатиков в руку и забросила их в игрушечный чемодан. — Бедная тетушка Ронке… Может, я подарю ей одну игрушку.

Поначалу это казалось хорошей идеей. Отправить Софию на ночевку, сходить на свидание с пузатым муженьком (пора бы уже перестать называть его так — даже мысленно). Но теперь Бу пришла в ужас. София — хороший буфер, надежная отмазка. Не хочешь говорить с мужем? Сделай так, чтобы София крутилась рядом. Желаешь избежать встречи с боссом? Выдумай болезнь своему ребенку. Не знаешь, как отвязаться от нежелательного гостя? Притворись, что пора купать Софию.

Этим она, собственно, и занималась вчера, когда Изобель заехала без предупреждения и вручила ей огромную сумку с тканями. Дидье мыл Софию на втором этаже, и Бу всеми силами пыталась выпроводить Изобель до того, как муж спустится. Они встречались всего раз — это было на дне рождения Софии, — но успели только поздороваться. Если Дидье появится сейчас, то достанет оливки, красивые бокалы, откроет бутылочку красного вина и пригласит гостью на ужин. Бу не хотела, чтобы муж и подруга находились в одной комнате, — ей было плохо от мысли, что они разговорятся. Она все-таки выпроводила Изо — решительно и немного грубо. Пообещала написать потом.

В дверь позвонили, и Бу открыла — перед ней стояла краснощекая Ронке с розовым чехлом для одежды.

— Ты как будто марафон пробежала, — заметила Бу.

— Пробежала! Неслась сюда всю дорогу от перекрестка, — тяжело дыша, пропыхтела Ронке. — Хотела прийти раньше Пейшенс.

— Что за Пейшенс?

— Портниха. Она будет снимать мерки. Изобель сказала, что оставит тебе ткань. Она же не забыла?

— Нет, все здесь. Я ребенка вчера купала, не поговорили толком.

В дом с улицы ворвалась София с руками по локоть в грязи.

— Смотри, тетушка Ронке! Я нашла слизняка! — воскликнула она и обняла Ронке.

— Ну что ты натворила! — огорчилась Бу и указала на темные следы от ладошек на красных джинсах Ронке. София поморщилась.

Ронке многозначительно посмотрела на подругу, присела на одно колено и обняла малышку.

— Не переживай, дорогуша, грязь отмоется. И знаешь что? Мы с тобой будем делать маски для лица.

Бу стиснула зубы. Неодобрительный взгляд Ронке раздражал почти так же, как разочарованный взгляд Дидье.

Подруга расстелила ткань на кухонном островке, разгладила ее и замерла.

— Красивая?

— Разноцветная какая! — обрадовалась София.

— Да уж, яркая, — пробормотала Бу.

Ткань была ужасная. Просто отвратительная.

— Еще не поздно передумать, тут на всех хватит, — предложила Ронке.

— Да все нормально, — сказала Бу. — Я пас.

В комнату зашел Дидье.

— Ого! C’est magnifique[126]!

— Папа сказал, это красиво, — объяснила София. Бу стало приятно, что дочь не только с ней разговаривает свысока.

Ронке подняла Софию и усадила на столешницу.

— Ты такая умная.

Дидье расцеловал Ронке в обе щеки, а затем осторожно погладил ткань.

— Ой, она жесткая, да еще и хрустит!

— Это воск. Им покрывают ткань. Она становится мягче, когда постираешь, но мне нравится такая. Баска у меня будет жесткая, чтоб топорщилась. Смотри, София! — Ронке пролистала фото в телефоне. — Зуб даю, твой папа выглядел бы прекрасно в буба и сокото[127]!

София рассмеялась.

— А ты что думаешь, Бу? — спросила Ронке.

— Я думаю, раз мы в Англии, то лучше разговаривать на английском, — сердито ответила Бу. Так превозносить кусок хлопка — можно подумать, это кашемир!

Ронке никак не отреагировала и продолжала тараторить: «Влиско», дашики, агбада, фила, геле. Дидье и София отвечали и кивали, будто все понимали. Раздался звонок в дверь, но никто даже головы не поднял.

— Не беспокойтесь, я открою! — громко сказала Бу.

Пейшенс оказалась невысокой и кругленькой, с открытой улыбкой и довольно широкими бедрами. Кожа у нее была цвета чая с молоком, а губы — розовой жвачки. На ней было большое кимоно, сшитое из африканской ткани, но в приглушенных цветах — коричневом и сером — и без невероятных узоров.

— Ты толстая! — заявила ей София.

— А ты грубая, — одернула дочь Бу. — Извините, возраст у нее такой…

Пейшенс захохотала и шлепнула себя по бедру.

— Ничего, мисс Бу, она права, — улыбнулась гостья и повернулась к Софии. — Я из Калабара, там кто толстый — тот красивый.

София была ошеломлена. Она молча уставилась на Пейшенс.

Бу испытывала то же, что и дочь, но сумела это скрыть.

— Хотите чай? Или кофе?

— Воду со льдом, пожалуйста, мисс Бу, — ответила Пейшенс.

— И я буду, — обрадовалась Ронке. — Страшно хочу пить после такого забега.

— Я тоже буду, мама!

— Принесу тогда кувшин, — сказала Бу, надеясь, что Дидье заморозил лед. И почему они не могут выпить чая, как все нормальные люди?

— Долго вам пришлось ехать? — поинтересовалась Бу, протягивая Пейшенс стакан.

— Мисс Изобель нашла мне чудесный дом. Не очень далеко. Пять остановок на черной ветке от животного и чего-то еще. Легкая поездка.

— Что? — Бу подумала, что гостья свихнулась. Она смотрела на Ронке, ожидая подтверждения.

— Северная ветка, от станции «Элефант» до станции «Касл», — сказала Ронке и повернулась к Пейшенс. — Вам стоит сходить в «Обаленде Суйа Спот» — этот ресторан прямо у выхода из метро.

Пейшенс вытащила из сумки сантиметр и присоединилась к общей суматохе. Вздохов, неразборчивой болтовни и — благодаря Пейшенс — хихиканья стало только больше. Бу понимала, что она тоже могла бы этим заниматься, — она же, черт возьми, наполовину нигерийка! — но все это ей казалось таким чуждым. Когда-то она завидовала Ронке. Папаша-пустозвон Бу оставил ее без культурных корней — и ей пришлось довольствоваться половиной своей идентичности. Неудивительно, что Бу казалась себе незваной гостьей в собственной жизни.

Дидье обернул ткань вокруг плеча и встал в позу. Как он смеет вообще чувствовать себя комфортнее, чем она? Внутри Бу вспыхнула обида и превратилась в злобу.

— В африканском наряде ты похож на болвана. Это не просто одежда, понимаешь? Это культура. Ты ей не соответствуешь, как белый актер, который черным прикидывается.

Дидье только рассмеялся, так что яд оказался потрачен зря.

— Бу! — вскрикнула Ронке. — Не будь такой противной! Это как запретить Кайоде надевать деловой костюм. Моя мама все время носила в Лагосе народную одежду. Не обращай внимания, Дидье. Рафа тоже будет в национальном наряде, и он так этому рад!

— Рафа? Почему он туда идет? — удивилась Бу.

— Мы идем вместе, — ответила Ронке. — Кайоде не может, у него какие-то другие дела.

«Какие-то другие женщины», — подумала Бу.

— Как и всегда, — сказала она вслух, потом увидела, что Ронке покраснела, и ей стало нехорошо. Подруга ведь не виновата, что ее парень изменяет. Бу закрыла глаза и попыталась выкинуть из головы слово «измена».

— Сперва измерить малышку, — предложила Пейшенс, вытаскивая блокнот и карандаш. — Много ткани не надо, ты же худенькая.

София, как обычно, встала на носочки, чтобы казаться выше. Ее рост помечали на обратной стороне двери — и черточки всегда были на несколько сантиметров выше.

— Как Изобель нашла вас? — спросила Бу.

— Эх, я знаю мисс Изобель с детства, уже давно. Когда она звонить мне и говорить приезжай в Лондон и шей одежду, я подумала: «Господь воздать по заслугам мне!»[128] Ее мама была моя лучшая клиентка. Прекрасная женщина! Очень стройная! У белых попы нету, но миссис Бэ — у нее есть, о!

— Папа белый, но у него есть попа… — сказала София.

— Попы белых как оладьи. Тебе повезло: у твоей мамы кровь нигерийки! Или у тебя тоже будет оладушек вместо попы. Откуда твой народ, мисс Бу?

— Мой народ из Йоркшира, — раздраженно бросила Бу.

— У меня круглая попа! — В доказательство София решила выставить зад, чтобы показать всем.

Дидье тоже выставил.

— А у меня больше, чем у мамы. Может, у меня тоже нигерийская кровь.

— Икебе[129] супер! — засмеялась Ронке, хлопнув себя по заднице.

Пейшенс захохотала. Бу напрягла ягодицы. От этих людей ее отделяло меньше полуметра, но расстояние казалось пропастью. Мой дом, моя семья — и все равно я не вписываюсь.

«А ты и не хочешь», — сказал голос в голове.

Ронке передала Бу телефон.

— Что думаешь насчет этого? Дидье подойдет?

Бу взглянула на фото. Мужчина в тунике и узких брюках. Она рассмеялась.

— На платье похоже. Дидье такое никогда не наденет.

Дидье заглянул в телефон через ее плечо.

— Нет, мне нравится. Хватит ткани?

— Да, о! Ее много-много! Для наряда мисс Изобель нужно меньше метра. — Пейшенс неодобрительно причмокнула. — Клянусь, у этой девчонки аллергия на ткань!

Как только они закончили с мерками, София утащила Ронке во двор, чтобы познакомить со своим слизняком. Дидье пошел за ними. Бу надеялась, что Пейшенс сейчас уйдет.

— Еще воды? — суховато предложила она.

— Да, мисс Бу, пожалуйста! — Пейшенс передала ей стакан.

Бу стала наливать воду из-под крана.

— Так, значит, вы знаете Изобель уже давно? — спросила она, чтобы не стоять в тишине. Как только слова слетели с ее губ, она поняла, что эту тему уже затрагивали.

— Да, с детства. Ее мама — моя лучшая клиентка. Да и все еще лучшая!

— Она до сих пор в Нигерии? — удивилась Бу.

— Нет, она сбежать в девяносто первом, когда все разъехались. Назад она не вернуться. Она была добра ко мне, дать денег на магазин. А еще она вспоминать меня на Рождество, отправлять деньги из Москвы, нет проблем! Благослови ее Бог! — Пейшенс осмотрела Бу с ног до головы. — А теперь что насчет вас? Давайте я шить вам хорошее платье. Вы же не хотеть быть там непохожей на всех.

— Спасибо, но у меня есть что надеть.

— Делай ваш выбор! Я сшить вам сумку и платок для головы. Асоэби — это как входной билет, он показывать, что ты на своем месте.

Последнее, чего хотела Бу, — проклятый платок на голову.

— Да, было бы славно, — сказала она.

Если бы только почувствовать, что ты на своем месте, было так легко…

Без Софии все было не так. Бу привыкла находиться дома одна с Софией или с Дидье и Софией. Но чем пары занимаются без детей? Что они делали с Дидье до того, как у них появилась дочь? Что делают Сими и Мартин? Друзья куда-то выбираются. Постоянно. Но иногда они все же остаются дома. Не могут же они трахаться все время? Или могут?..

Дидье погладил ее по плечам.

— Хочешь, я наберу тебе ванну?

Бу не возражала полежать в ванне минут тридцать. Или даже сорок пять. Но она не хотела выглядеть слишком заинтересованной.

— М-м… Может быть. Почему ты такой добрый?

— Я всегда добрый. И хочу, чтобы ты была счастлива. В последнее время ты такая встревоженная.

— Вовсе нет.

— Извини. Напряженная? Злая? Не знаю. Позволь мне помочь, Бу. — Дидье приподнял ее подбородок и заглянул в глаза. — Вчера ты хотела выйти работать полный день, сегодня не хочешь работать вообще. Я не знаю, что сказать. Ты изменилась, Бу. Так поговори же со мной!

Бу отвела его руку.

— Что такое, Бу? Ты несчастна? Подавлена?

— Я в ловушке, — прошептала она.

— Извини, что? — резко спросил Дидье.

— Ничего, — ответила Бу, потирая виски.

— Ты сказала, что ты в ловушке.

— Так если ты услышал, чего извиняешься?

— Почему ты в ловушке? Из-за меня? Из-за Софии?

— Конечно нет. Не люблю, когда говорят, что я встревожена. — Бу встала. — Ладно, забудь. Я хочу принять ванну.

— Отлично. Не торопись, — холодно отозвался Дидье.

Она убежала в ванную и совсем скоро вернулась, обернутая полотенцем.

— Извини, — сказала она. — Не знаю, почему веду себя как стерва. Дело даже не в гормонах… Может, у меня кризис среднего возраста?

— Тебе же тридцать пять.

— Ранний кризис среднего возраста?

— Ну, думаю, у тебя есть причина меня ненавидеть. Я забыл забронировать столик, а сейчас уже все занято. — Дидье выглядел обреченно.

— Буду я еще тебя ненавидеть! — сказала она, забралась к мужу на колени и поцеловала его. — Я же люблю тебя.

Полотенце соскользнуло вниз, и Дидье наклонился, чтобы поцеловать ее в грудь. Тело Бу отозвалось. Она не казалась себе потаскухой. Или какой-то экзотической. В памяти всплыл образ Нила, и у Бу скрутило желудок.

— Погоди! Я оставила воду в ванной… — Она спрыгнула с колен мужа, заворачиваясь в полотенце.

— Можем вместе там поваляться, — предложил Дидье, тоже поднимаясь.

— Я не в том настроении.

— У нас не было секса уже несколько недель. Что такое, Бу?

— Все нормально. Я же могу просто не хотеть…

Через несколько минут хлопнула входная дверь. Бу закрыла глаза и погрузилась под воду. Но и это не помогло — вина погрузилась вместе с ней.

Когда Дидье вернулся, с него капала вода, а в руках он держал пакеты с едой. Он начал каяться, словно был виноват.

— Прости меня, ma chérie, — сказал он. — Давай начнем сначала. Тебе же всегда нравилось, как я готовлю моллюсков.

— Нет, это ты меня прости, Дидье. — Бу вытерла его мокрые волосы чистым полотенцем. — Знаю, в последнее время я вела себя странно. Я больше так не хочу. Я очень тебя люблю.

Бу сидела на островке, пока Дидье чистил моллюсков. Она рассказала ему, что объявился сталкер Ронке, а Кайоде его ударил. Ронке, правда, заявила, что он только толкнул, но Бу понимала: подруга преуменьшает.

— Слава богу, что Кайоде оказался рядом, — вздохнул Дидье, наливая воду в кастрюлю и добавляя туда горсть соли.

Бу промолчала, что соли слишком много.

— Его чуть не арестовали за нападение.

— Тогда в полиции идиоты. Он защищал любимую женщину. Я бы сделал то же, прикоснись хоть кто-то к тебе или Софии.

Впервые за долгое время Бу успокоилась. Она даже подумывала рассказать мужу про Сими — как та утаила от Мартина аборт. Это было нелогично (и как-то жестоко), но в глубине души Бу хотела, чтобы Сими казалась плохой женой. Словно на ее фоне Бу стала бы выглядеть лучше. Но Мартин — лучший друг Дидье. А Сими — ее лучшая подруга. Она не могла пойти на предательство.

После ужина Бу сидела и размышляла о своей жизни, пока Дидье мыл посуду. Звякнул телефон. Ронке прислала фотографии.

— Давай посмотрим, — позвала мужа Бу, взяла его за руку и потянула на диван.

Они стали смотреть фото вместе. Вот София и Ронке, одетые в нарядные костюмы, с огуречными кружочками на глазах. София в туфлях Ронке на кухне. София строит башенку из рыбных палочек, вот они на кровати, а вокруг валяются игрушечные солдатики и подушки. Дидье рассмеялся. Бу поцеловала его в шею. Телефон упал на пол. Они занялись любовью на кухне, прямо как до рождения Софии. Все казалось правильным. И запах у мужа был правильный. Было спокойно. Чудесно.

21. Сими

Сими твердила мантру: «Еще три ночи, и я верну себе свою квартиру. Еще десять ночей, и я буду с Мартином в Вермонте. Я справлюсь».

Мама Тосан, кажется, на этот раз прокачала уровень. Потому что чистая квартира Сими превратилась в помойку. Каждый вечер на полу появлялось еще больше мусора, о который можно споткнуться. Зачем, ради всего святого, они купили два ковра из овечьей шерсти, если живут в одной из самых жарких стран мира? А еще огромную плетеную корзинку для пикника с безвкусной посудой бело-голубой расцветки?

— Мама Тэ, ты ведь живешь в Сурулере, а не Хампстеде, — сказала ей Сими, стараясь хранить спокойствие.

— Гм, мы можем устроить пикник во время харматана[130], когда холодно, — ответила мачеха. — Я видела по телевизору, в «Аббатстве Даунтон», так очаровательно!

Холодно? Повезет, если температура в Лагосе опустится ниже плюс двадцати градусов! И вообще, это невозможно — сидеть на улице, пока тебя заживо пожирают комары.

— Мило, — сказала Сими.

Пока папа с мачехой торчали у нее в квартире, офис, казалось бы, должен был стать для нее убежищем. Не тут-то было! Линейка Читриты не удалась. Официального отказа еще не получили, но Сими уже чувствовала каждой клеточкой: грядет очередной провал. Как в Шанхае.

— Извините, вы не подходите, — сказал ей консультант. Сими этого и ожидала, но отказ все равно ранил. Она ничего не сказала Изобель: от постоянной лести и похвалы подруги становилось только хуже, если это вообще возможно.

Сими всегда злилась, когда у нее жил папа, а без Мартина все полетело к черту. Сегодня на работе у нее случилась паническая атака — уже вторая после приезда отца. Руки и колени затряслись, сердце бешено стучало. Она пыталась держаться, пока не дошла до туалета, где закрылась и стала жадно глотать воздух. Сими знала, что нужно делать: вспоминать свои достижения, отделять чувства от фактов, любить себя, делиться чувствами. Но у нее не было достижений. Она казалась себе неудачницей, потому что она и есть неудачница! Что же до «делиться чувствами» — она поговорит с Мартином, как только приедет в Вермонт.

Вечером, вернувшись домой, Сими скрестила пальцы и повернула ключ в замке. Папа и мама Тэ, наверное, у Олу — присматривают за чудесными (на самом деле отвратительными) близнецами. Слава богу! Да, вот еще: постоянное обращение к Господу оказалось заразно. Сегодня Сими сказала это на работе. Гэвин обеспокоенно на нее посмотрел.

В квартире было темно и тихо, и Сими осторожно вошла. Она включила свет в гостиной. Стало почище. Конечно, не как обычно бывает после прихода Эсси, но винить ее нельзя — сложно убрать столько мусора. На кофейном столике валялось какое-то барахло. Две Библии (папы и мачехи), толстая стопка чумазых найр, перевязанная резинкой (в пересчете на доллары — меньше пяти), четыре ручки с пожеванными колпачками, три блокнота, два каталога «Аргос»[131] (у отца с женой явная проблема с совместным использованием вещей), упаковка мультивитаминов, тонометр (папа — ипохондрик, он проверяет давление дважды в день), две пары очков для чтения.

Поверх этой горы мусора была записка от Эсси:

«Здравствуйте, Сими! Я сделала все, что смогла, но мне не хватило времени. Мне пришлось выполнять поручения вашего папы. Пожалуйста, в следующий раз договоритесь. Оставила квитанцию на столе. С уважением, Эсси».

Какого черта! Она же сказала отцу, что работа Эсси — убирать в доме, а не готовить, заваривать чай, стирать одежду, выполнять проклятые поручения или давать им денег в долг! Как унизительно! Они относятся к ее дому будто к гостинице, это ужасно! Но то, что родня обращается с Эсси как с собственной домработницей, — вообще ни в какие ворота!

Сими прошла на кухню, взяв с собой суши. Возле раковины — три кастрюли, они отмокали. Рядом — еще одна записка от Эсси.

«Сими, кастрюли должны постоять с водой несколько часов. Дно пригорело. Я не стала соскребать нагар — они же дорогие».

Черные куски плавали на поверхности коричневой, вонючей и пенистой жижи. Сими стало дурно. Она натянула резиновые перчатки и принялась тереть. Вряд ли ее прекрасные, почти не использованные кастрюли от «Ле Крезе» когда-нибудь отмоются.

Было бы еще ничего, прояви родня хоть капельку благодарности. Но это ведь не так! Папа начал обижаться с того самого момента, как приехал. Все-то ему не по душе! Сими наказали встретить их в аэропорту, взять отгул и отвезти их куда нужно, заполнить шкафы необходимой едой. Сими объяснила, что на работе сейчас завал, и подчеркнула, что ее даже не предупредили о приезде. Отец нахмурился, стал сравнивать ее (в плохом смысле) с братом: «Слава богу, Олу уважает своего отца! Он взял оплачиваемый отпуск сразу же, как я сказал, что приеду».

А где благодарность Богу за Сими, которая оплатила такси из аэропорта, разместила их у себя в квартире, все выходные была на побегушках, хотя вымоталась из-за смены часового пояса.

— Ты должна отпроситься с работы в среду и отвезти нас в музей мадам Тюссо. Побудешь немного с близнецами. Олу почти не видится с тобой. Он сказал, что племянники считают тебя незнакомой тетей, Симисола! Нехорошо это, о!

— У меня важные встречи в среду, — объяснила Сими. — Можем сходить туда в пятницу?

Но нет, пятница не подходит! Олу нужно, чтобы они повозились с детьми, пока он со своей уставшей, замученной женой отобедает в ресторане.

С интересами Сими можно было не считаться! Ни к чему с ней считаться. Что бы она ни делала — все недостаточно хорошо. Это не в новинку для нее. Сими знала это всю свою жизнь. Так почему она все еще злится?

Сими направилась в спальню, закрыв по пути дверь в комнату для гостей, — но перед этим успела заметить, какой там царит бардак. Два больших распахнутых чемодана на полу, из которых вываливаются одежда и обувь. В чем проблема, почему нельзя пользоваться шкафом?

Сими переоделась в спортивную форму. Тренировка. Душ. Суши. Медитация. Сон.

«Еще три ночи, и я верну себе свою квартиру. Еще десять ночей, и я буду с Мартином».

Сими только вернулась домой с пробежки, как отец и мама Тэ с отвратительными близнецами в придачу ворвались к ней в комнату. И хватило же наглости зайти, когда она была полуголая!

— Ага! Посмотри, который час, а ты все еще бездельничаешь? Абег[132], вставай уже! — сказал папа. — Дети проголодались!

Сими вернулась в ванную комнату.

— Что они здесь делают!

— У Олу дела. Когда окажешься на его месте, поймешь. Ша[133], довольно время впустую тратить! Ты уже не наивная девчушка, тебе почти сорок!

— Откуда у тебя эта голова, гм? — Мама Тэ подняла голову из Ифе. — Прекрасно подходить, о! А где моя?

Сими захлопнула дверь в ванную и беззвучно закричала.

Она быстро приняла душ и отвела отпрысков брата в Макдоналдс. Разрешила им взять что угодно, в итоге детки заказали наггетсы, которые потом утопили в противном соусе, «Макфлури» и кока-колу — с сахаром, конечно. Если Олу беспокоился о том, что едят его дети, ему следовало заранее их накормить.

Сими взглянула на часы. Два. Встреча с Ронке в шесть — она принесет платья от Пейшенс. Они будут наряжаться на вечеринку. Сими достала телефон и написала:

«Ронкс, выручай! Я сижу с близнецами. Спаси меня! Ради их же блага! Пожалуйста, приди пораньше. ПРЯМО СЕЙЧАС! С.».

Когда они вернулись домой, папа храпел на диване, а мама Тэ резала лук, стуча японским ножом Мартина прямо по белой столешнице из каррарского мрамора. Сими едва сдержала крик. Она схватила зеленую разделочную доску и бросила ее на стол.

— Режь на этом, пожалуйста. Я не хочу, чтобы на мраморе появились царапины.

В Нигерии есть разделочные доски, просто мама Тэ иногда ведет себя так, словно всю жизнь прожила в саванне.

Мачеха не обратила на доску никакого внимания.

— Наконец-то ты вернулась! Где у тебя консервированные помидоры?

— А ты их купила?

— У всех нормальных людей они есть.

— У меня нет. Я не готовлю.

— Женщина должна уметь готовить, иначе она не удержит своего мужа! Гм, сходи в магазин. Я напишу список. И детей захвати, у меня на них сейчас нет времени.

— Но я же только вернулась…

— Твой папочка голоден. Ты же не хочешь, чтоб он умирал от голода?

Когда Сими вернулась домой во второй раз, в квартире стоял запах гари (мама Тэ верила, что подгоревшая еда помогает избавиться от микробов), а папа не спал. Но забрезжил луч надежды — Ронке написала, что она уже в пути.

Сими усадила детей перед телевизором и упала в кресло напротив дивана, где лежал отец.

— Весело провел время у Олу? Дети хорошо себя вели?

— Они дикие. Никакой дисциплины. Им бы съездить в Нигерию да манерам поучиться. — Он достал блокнот и важно заявил: — Симисола, мне нужно с тобой поговорить. Олу собирается получить степень магистра управления, чтобы двигаться вверх по карьерной лестнице. Он же ученый, у него не должно возникнуть проблем. И мы все обрадуемся, когда он сможет приписать к своему имени «магистр управления» рядом с «бакалавр права с отличием».

— Впервые об этом слышу, — осторожно сказала Сими. Она бы обрадовалась, если бы Олу удержался на своей должности и слез с ее шеи.

— Он хотел обсудить это в первую очередь со мной. Конечно, я счастлив — и я во всем благословляю его!

— Ну и молодец! — хмыкнула Сими и встала. — Я хочу сделать кофе, будешь?

— Я не пью кофе в такое время. Но ты подожди, я еще разговариваю с тобой. — Папа жестом велел ей сесть. — Олу нужна наша поддержка. Он не хочет пользоваться преимуществом, поэтому будет заниматься неполный день. Только так он сможет продолжать работать.

— Как благородно! — сказала Сими, понимая, к чему все это ведет.

— Обменный курс не совсем хороший. Фунт — почти три сотни найр. Можешь себе это представить? Помню, в тысяча девятьсот восемьдесят шестом было двадцать найр за фунт. Ты даже не представляешь, как нам тяжело…

— Да, всем тяжело. — Сими думала: может, он все-таки не попросит… Хоть в этот раз не попросит…

— В семье все должны помогать друг другу. У Мартина все хорошо, так что тебе не о чем беспокоиться. Это будет вложением. Как только Олу встанет на ноги, он все вернет. С процентами.

— Я уже плачу за сад близнецов, пап. Восемьсот фунтов в месяц. Я не могу давать больше.

— Магистр управления обойдется в двенадцать тысяч. Я продам акции и соберу две тысячи. Я хочу, чтобы вы с Мартином добавили десять тысяч. Бог воздаст вам втрое больше.

Папа вытащил блокнот, взял одну из ручек с погрызенными колпачками и стал листать страницы, пока не отыскал нужную.

Внутри у Сими все сжалось. Она выросла, наблюдая, как он вычеркивает что-то из своего повседневного списка дел.

— Пап, я не могу. У нас нет таких денег.

— Поговори с Мартином. Он мужчина. Он лучше поймет. Скажи ему, чтобы позвонил мне, — пренебрежительно отмахнулся отец.

— Я хочу кофе, — пробормотала Сими, уходя.

— Плохо пить кофе после полудня, — бросил ей вслед папа.

Сими позвонила Мартину по фейстайму в ванной комнате, где включила воду на всю, чтобы ее не было слышно.

Мартин только смеялся.

— Потряси волшебное денежное дерево!

— Ничего смешного. Я для них — банкомат! А я бы хотела взять перерыв от работы и пойти на курсы литературного творчества! Интересно, а мне бы он их оплатил?

— Литературное творчество? Ты ничего про это не говорила.

— Да нет. Я лучше себе ногу отрублю, чем вернусь к учебе. Но как он вообще может просить десять кусков!

— Не паникуй. На следующей неделе у Олу появится какой-нибудь новый безрассудный план. Он что-нибудь придумает.

Раздался звонок в дверь.

— Мне нужно идти. Ронке пришла.

— Давай, не грусти! Повеселись там.

Сими убежала открывать дверь.

— Ронкс! Спаси меня, а то я убью кого-нибудь…

— Привет, птенчик! — сказала Ронке. — Я принесла чин-чин[134].

Сими обняла подругу, но та не смогла обнять в ответ — в руках у нее были пакеты.

— А разве стоматолог может рекомендовать жаренную во фритюре выпечку, которую не разгрызешь?

— Так это хорошо для моего дела! — ухмыльнулась Ронке. — Сломанные зубы помогают мне выплачивать ипотеку.

Сими изумлялась тому, как быстро подруга превращалась в нигерийку, — она говорила так, как будто никогда не уезжала из Лагоса. Сими приложила много усилий, совершенствуя английский, и никогда не переставала над ним трудиться. Она понимала, что этим только злит папу — он говорил ей, чтобы она перестала коверкать грамматику, говорил, что она выпендривается. У Сими брови поползли наверх, когда Ронке принялась распинаться перед ее родней:

— Здравствуйте, дядушка, с приездом вас, о! Bawoni[135], тотушка? Надеюсь, поездка прошла хорошо. Я сделала тушеные овощи с козлятиной. Я знаю, что дядушка очень любит это блюдо. — Ронке принялась рыться в огромных пакетах, а затем вытащила оттуда две баночки и передала их маме Тэ. — А это для вас, тотушка, мой острый соус. С приездом вас, о! Так рада вас видеть!

— Благослови тебя Бог, милая! А то мы тут уже изголодались, — пожаловалась мама Тэ. — Кухня Сими вообще не приспособлена для готовки. Я привыкла к газовой плите, а не к этой новомодной индукционной ерунде. Ты замечательно выглядишь, как и всегда! Подойди и обними меня.

Затем они начали обсуждать болячки, недостаток бензина, пробки и бандитов. Они разговаривали на йоруба и ломаном английском вперемешку.

Ронке буквально из ниоткуда доставала конфеты и прижимала к себе одичавших близнецов так, словно те были ей очень дороги. Кажется, после этого дети даже стали меньше раздражать. Как подруге это удалось?

Папа спрашивал Ронке о ее работе. Называл ее «моя дорогая». Даже улыбался (впервые с момента приезда). Он хотел узнать все о ее работе, о курсах. Внимательно слушал, нахваливал, говорил, какая она умная, как он ею гордится! Конечно, почему не гордиться — она же зубной врач, а не недоучка. Папе всегда нравилась Ронке. Он не обращал внимания на других подруг Сими, а вот к Ронке с самого начала относился так, будто она его потерянная много лет назад дочь.

Олу приехал за детьми в шесть. Чтобы отправить их восвояси, потребовалось полчаса: сначала надеть куртки, шарфы, шапки, перчатки, затем снять все это, чтобы близнецы сходили в туалет, потом надеть все снова.

Сими незаметно взяла бутылку вина и два бокала, унесла их в спальню (папа не одобрял распитие алкоголя, кроме тех случаев, когда пил сам) и улеглась на кровать.

— Ронкс, это просто ужасно… Они как приехали — так ворчат и ворчат! Дай им волю — в мгновение ока обменяли бы меня на тебя!

— Не говори глупостей, — успокоила ее Ронке. — Они не настолько плохие.

Сими села и открыла вино.

— Я тебе говорила, что застала маму Тэ, когда она рылась в моей ванной комнате? Говорит, искала помаду, но я-то знаю, что она соврала. Она хотела проверить, пью ли я таблетки. Но я не идиотка — спрятала всё еще до их приезда. Ноутбук в шкафу с моющими средствами, туда она точно никогда не заглянет. Контрацептивы в коробке от «Лубутенов». У нее восьмой размер[136], так что мою обувь она не трогает.

— Умно! — восхитилась Ронке. — Не могу представить, чтобы Мартин примерял твои туфли!

— Не надо. Я расскажу ему в Вермонте, — сказала Сими, наполняя бокал. — Так, ну где там наряды?

Сими показывала Пейшенс фотографии Лупиты Нионго[137] на церемонии вручения «Золотого глобуса» — она была в красном платье с накидкой от Ральфа Лорена. И Пейшенс сшила Сими накидку с открытыми плечами до пола. Анкара просто невероятная — достаточно плотная структурная ткань, которая держит форму. Под накидку Сими надела черное, обтягивающее бедра платье без рукавов. Она почувствовала себя супергероиней — накидка дарила чувство, которое не сумели дать ей ни медитации, ни бег.

— Обалденно выглядишь! — сказала Ронке.

— Как и ты, — улыбнулась Сими. Это была правда: у Ронке хорошая фигура. Во всех местах. А баска так подчеркивала формы, что подруга даже стала походить на Джессику Рэббит. — Кайоде тебя просто не отпустит ни на секунду.

— Он не пойдет. Я буду с Рафой, — недолго помолчав, отозвалась Ронке.

— А почему? — Сими не удивилась, просто ей стало интересно, какую отмазку он придумал.

— Это не совсем его. Не любит большие вечеринки, — ответила подруга.

Сими решила не продолжать эту тему. Если Изобель говорила правду, что Кайоде флиртовал с ней на дне рождения Софии, ему действительно лучше не появляться.

— Ладно, пошли. Первая непростая задача — уйти отсюда незаметно, чтобы мама Тэ не сказала: мол, я вырядилась как шлюха.

Как и ожидалось, маме Тэ понравился наряд Ронке.

— Изящный, традиционный и модный костюм — идеальное сочетание!

И, как и ожидалось, наряд Сими ей не понравился вообще.

— Ох-ох! Как неприлично! Ты будто в нижнем белье.

— Не волнуйся, на мне есть штанишки, — сказала Сими. — Ничем сверкать не буду.

Мама Тэ дотронулась до баски Ронке и потерла ее между пальцев, прикидывая стоимость в найрах. Она нахмурила лоб. Сими поняла: переводит в фунты.

— Это не маленькая-маленькая анкара, а настоящее сокровище, — заметила мама Тэ. — Кто устраивает эту вечеринку? У них много-много денег.

— Моя подруга Изобель. Отец ее знает, — отозвалась Сими и крикнула отцу: — Пап, помнишь Изобель? Из Икойи.

— Какую Изобель? — переспросил он.

— Изобель Бабангари. Ты же знаешь — дочь мистера Бабангари.

Папа поднялся.

— Симисола! Ты хочешь совсем меня довести? Я говорил тебе не связываться с ней! — воскликнул он громче, чем обычно, когда хотел повысить голос. — Жди беды! Ты, девчонка, убить меня хочешь, гм? Зачем ты туда идешь? Они опасны! От них слишком много вахала[138]. Симисола, ты должна быть осторожной. Ронке, поговори ты со своей подругой, она меня не слышит!

— Это всего лишь вечеринка, дядушка, — похлопала его по плечу Ронке. — Не беспокойтесь. Мы ведь уже большие девочки.

— Мы женщины. И достаточно взрослые, способны о себе позаботиться. — Сими потрясла реакция папы. Она потрогала свою щеку — горячая. Неужели папа все еще таит обиду? Да что с ним такое? — Ладно, Ронке, пойдем.

— Стойте! — закричал папа. — Симисола, я не шучу! Ты достаточно меня помучила! Ронке, скажи уже ей!

— Все в порядке, дядушка, — успокоила его Ронке. — Не изводите себя.

— Вам нужно быть осторожными. Особенно тебе, Ронке! Никогда не переходите дорогу Бабангари, у них вся семейка гнилая, — расстроился папа, покачал головой и сел. Он выглядел таким старым и разбитым. — Они вас изведут. Вот что я усвоил на горьком опыте… Будьте осторожны, абег.

Сими была в шоке. А затем разозлилась: отец обращался с ней как с пятилеткой. И еще Ронке взялась ему потакать!

— Мы уходим, — заявила она и утащила подругу за собой.

Сими возмущалась, пока они шли к лифту.

— Мне тридцать пять! Он мне ни пенни не дал за пятнадцать лет, а теперь пытается указывать, с кем дружить? И ты еще — зачем ведешь себя как маленькая?

— Прости, я хотела его успокоить. Как услышал об Изобель, его будто какая-то муха укусила, — посетовала Ронке. — И Кайоде тоже. Он на дух ее не пере-носит.

Сими так и подмывало рассказать подруге все. Сначала она хотела смолчать, но потом все же не удержалась от укола:

— Она ему нравилась, раз он ходил с ней на свидания. — Сими посмотрела на Ронке, но та молчала. Она продолжила: — А папа просто злится. Когда отец Изобель его уволил, бизнес отца развалился. Ему нужно было кого-то винить — ведь не себя же! Хватает и того, что он дуется на мистера Бабангари, но Изобель-то при чем тут? Ей было одиннадцать! Какое она имеет к этому отношение?

— Не знаю, — ответила Ронке. — Но твой папа думает, что от нее одни неприятности.

Сими закатила глаза. И ей было все равно, заметила это Ронке или нет.

22. Ронке

Ронке бывала на разных нигерийских вечеринках и в Лагосе, и в Лондоне, но эта овамбе — совсем другого уровня. Ронке поняла это по целой очереди из машин на Фенчерч-стрит — лимузины, «хаммеры» и модные внедорожники с затемненными окнами. Их такси стояло за розовым хромированным «Бентли» со вздутыми шинами, который выглядел как гигантский вибратор.

Всю дорогу они провели в неловком молчании. Сими отодвинулась как можно дальше от Ронке и все время смотрела в окно, неудобно отвернув голову. Ронке боялась с ней заговорить — как бы еще больше не разозлить подругу. Если это вообще возможно.

— Хорошо, что мы не поехали на метро, — наконец сказала она.

Сими не ответила, но хотя бы выпрямилась. Они смотрели, как две девочки-подростка, смеясь, выбираются из розового чудовища, сверкая так, будто окунулись в ванну с блестками.

Рафу подруги нашли в фойе. На нем были узкие черные джинсы (джеггинсы, видимо), приталенный пиджак из анкары, черная шелковая рубашка, галстук из анкары, черные блестящие лоферы, носков нет. Рафа обычно их не носил.

— Почему ты не надел брюки? — удивленно спросила его Ронке.

— Они слишком узкие. В них дышать невозможно.

— У́же вот этих? — спросила Сими, указывая на его пах.

— Намного, милая, — вздохнул Рафа. — Почти неприлично.

Один лифт был предназначен для тех, кто пришел в асоэби. Ронке робко посмотрела на тех, кто был в очереди «не таких важных» гостей. Они в ответ уставились на нее.

Сад на крыше выглядел невероятно: три террасы со стальным каркасом под огромным стеклянным куполом — и целые акры пышной растительности. Непонятно как в огромном пространстве удалось создать атмосферу уединенности. За панорамными окнами раскинулся залитый светом Лондон, но внутри происходило столько всего, что потрясающий вид снаружи стал просто неинтересен. Там рос целый лес тропических растений: пальмы и стрелиции ярко-зеленого, фиолетового, красного и желтого цветов. Они должны бы притягивать все внимание к себе, но люди вокруг были еще ярче. Женщины в невесомых геле[139], мужчины в широких агбада, а на подростках почти ничего не было, кроме глиттера. Ронке остановилась взглянуть на шестиярусный торт — высотой почти с нее. Каждый ярус отличался от предыдущего: один оплетали розочки из помадки, второй усыпан кристаллами, третий — в сусальном золоте. Ронке пришлось вытянуть шею, чтобы увидеть на верхушке выложенную сверкающими камнями надпись «Сладкие шестнадцать».

— Пойдем, — сказала Сими, легко подтолкнув Ронке локтем и указав на бельэтаж: там собрались люди в нарядах из анкары, как и у них. — Нам туда.

Ронке с радостью послушалась — хорошо, что Сими перестала дуться.

Путь преграждала крупная дама, закутанная в золотое кружево и увешанная украшениями. Она балансировала на высоченных каблуках — туфли были минимум на два размера меньше положенного. Вышибала рядом с ней выглядел крохотным.

— Только для VIP-гостей семьи, — заявил он, ничуть не переживая из-за разницы в росте. — Боюсь, вы не можете пройти. Пожалуйста, отойдите.

— Да ты хоть знаешь, кто я такая?! — Говорила женщина громко и с сильным акцентом. Вместо «хоть» получалось «оть», а вместо «такая» — «акая».

Сими впервые улыбнулась за все время с тех пор, как они покинули ее дом.

— Пойдем! Так удобнее, чем просматривать список имен.

Ронке одними губами извинилась перед гостьей, проходя мимо нее. Ей было совестно, но весело. Нигерийская вечеринка не считается настоящей, если кто-нибудь не устроит представление «Да ты знаешь, кто я?!».

За ограждением было около двенадцати человек, так что найти Бу не составило труда. В своем черном комбинезоне она смахивала на официантку.

Ронке чмокнула подругу в щеку.

— Как тебя сюда впустили?

— Пейшенс мне сшила вот это, — сказала Бу и показала продолговатый клатч, сшитый из той самой анкары.

— Какая красота! — восхитилась Ронке, пожалев, что тоже не попросила сумку.

— По крайней мере, я не вырядилась как африканская деревенщина. Вы видели Дидье? Он так забавно выглядит! Но надо признать, у Софии платье очень красивое.

— А где они?

— Внизу. Осматриваются.

— А ты не видела Изобель? — спросила Сими.

— Она где-то тут, — покрутила головой Бу.

— А ее отец здесь?

— Не знаю. — Подруга пожала плечами.

Сими отыскала себе бокал шампанского, осушила его и сразу же взяла второй.

— «Кристалл», — объявила она. — Внизу было «Просекко». Равенство в Нигерии — понятие чуждое.

Ронке очень хотелось присоединиться к веселью — здесь, наверху, все для нее было слишком изысканно.

— Может, поищем Софию? — предложила она.

— Иди, — сказала Сими. — А нам с Бу нравится быть отдельно.

Ронке взглянула на Рафу и указала на толпу внизу.

— Пойдешь со мной?

— Попробуй меня остановить, — ухмыльнулся он и протянул ей руку.

Ронке взялась за нее.

— Сначала еда, потом танцы.

— Ты главная. Как думаешь, я могу сделать фотографии? А то Лука мне не поверит.

Они остановились, чтобы взглянуть на возвышающийся белый куб, где наверху пританцовывали трое мужчин в белых агбада: они играли на популярных в Нигерии говорящих барабанах — бата. Ритм звучал навязчиво, как и пение исполнителей, которые гармоничной мелодией будто передавали секретное послание. Они покачивались, сжимая барабаны под мышками, ладони двигались невообразимо быстро. Закрыв глаза, музыканты в восторге откинули головы назад.

— Это очень похоже на кубинскую музыку, — заметил Рафа.

— Рабы из Нигерии привезли эту музыку на Кубу, — пояснила Ронке. — Первоначально она была наша.

Они немного посмотрели на музыкантов, а потом желудок Ронке напомнил, что она голодна. На другом конце сада были расставлены столы с угощением, и она решила, что попробует все.

— Давай быстренько разведаем, что там, а потом поедим!

Они начали с самого спокойного места — трех столов на ко'злах, покрытых скатертью в цветах нигерийского флага. Ронке одну за другой открывала стальные крышки — рис, джолоф, жареная курица, додо, картофельные шарики, эгуси, бамия с морепродуктами и улитки с перцем. Ронке не понимала, почему здесь нет толпы. А вот у соседнего — с угощением из португальского ресторана «Нандо» — сгрудился народ.

— Дикари какие-то, — предположила Ронке.

— Подростки, — усмехнулся Рафа.

Блюда японской кухни были разложены на циновках, официантки в нарядах гейш предлагали подносы с сырой рыбой; шеф переворачивал креветки на тэппане и подбрасывал миски с рисом.

— Сими любит суши, — сказала Ронке. — Возьму ей тарелочку.

Но Рафа оттащил ее от стола.

— У Сими есть ноги — она сама может сюда дойти.

— Но она не выйдет из VIP-зоны… Сими там в своей стихии. Она не сноб, конечно…

— Просто легкомысленная, — подмигнув, закончил Рафа.

— Перестань. Она любит роскошь. Это же не преступление какое-то.

Дидье и Софию они обнаружили возле фудтрака с бургерами.

— Я прямо как маленькая ты! — обрадовалась София и покружилась. — Вы видели тележку со сладостями? Только папа говорит, сначала мне нужно поесть нормальной еды.

— Рафа, сделаешь с нами селфи? — Ронке передала приятелю свой телефон.

— Это не селфи, если он нас фотографирует! — возразила София.

— Не груби, всезнайка, — сказал Дидье. — Ты пробовала суйю[140] с грибами? Так вкусно!

Они ходили от одного стола к другому. Ронке перепробовала все понемногу, но все равно вернулась к нигерийским кушаньям.

— Это очень вкусно, а улитки просто бесподобны! Хрустящие, не жесткие. Попробуй!

Ронке проткнула шпажкой еще одну улитку. Рафа выглядел так, будто его сейчас стошнит.

Дидье очень старался не подпускать Софию к тележке со сладостями, но выходило как-то не очень. Розово-белый тент, можно самому набрать и смешать разных конфет, а еще аппарат для изготовления сахарной ваты — как тут не соблазниться?

— Тетушка Ронке, а ты уверена, что это все бесплатно?

— Да, малышка, — сказала Ронке. — Но тебе необязательно есть все.

— Ты съела три тарелки джолофа, четыре кусочка курицы и миллион улиток!

— Ничего от тебя не скроешь! — Дидье подбросил Софию в воздух.

А Рафа отошел от них — танцевать и общаться со своими новыми друзьями-подростками.

— Он пользуется популярностью, — заметил Дидье.

— Они просто думают, что он богатый, — объяснила Ронке. — Это все из-за асоэби — в этих нарядах близкие родственники. А родственники Изо страшно богаты.

Они оставили Рафу с его новой свитой и вернулись к Сими и Бу.

— Все нигерийцы миллионеры? — спросил Дидье. — Может, нанять частного детектива, чтоб он нашел твоего отца? Если повезет, ты можешь оказаться в родстве с кем-то из этой компашки.

— Сомневаюсь, — ответила Бу, попивая шампанское. — Он был мошенником.

— Кто знает!

— Забудь об этом, — огрызнулась Бу.

Ронке решила сменить тему разговора.

— Раньше я думала, что Лондон — это город-уравнитель. А теперь не особо уверена.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Дидье.

— В Лагосе богатые живут отдельной прослойкой на изолированной территории. Единственные нормальные люди, которых они видят, — это прислуга. А здесь мы все уживаемся вместе — все ездим на метро, работаем в одних и тех же зданиях, платим те же налоги. Это я люблю в Лондоне — мы все равны, и неважно, кто ты. Но эта вечеринка… Я как будто вернулась в Нигерию. Богатые тут, а малоимущие там. Нищие — так вообще снаружи. Поэтому Кайоде не захотел приходить. И он прав, сами посмотрите вокруг: слишком много шакара[141].

— А, так он поэтому не пришел? — спросила Сими. — Ну что ж, а мне нравится быть тут, с богатыми.

— Думаю, я к такому не привыкла, — сказала Ронке. — Я живу на другой планете.

— И я, — согласился Дидье.

Ронке улыбнулась ему, а затем сглотнула — знакомый приторный аромат попал в горло.

— Кто там на другой планете? — прошептала Изобель Ронке на ухо. — А где красавчик Кайоде?

Даже среди этого буйства красок Изобель выглядела так, будто она из иного мира. На ней были короткие шорты из анкары и топ-бандо. На коже сияли крохотные золотые блестки. Ронке, загорая, и то оголялась меньше.

— Пропал без вести, — ответила за Ронке Сими.

Бармен немедленно открыл новую бутылку «Кристалла». Та, которую он откупорил пять минут назад, была, конечно, недостаточно хороша для Изобель.

Сими осушила свой бокал и передала его бармену, чтобы тот налил еще.

— Твой отец здесь? — спросила она у Изобель.

— Нет. Он все еще в Абудже. Не смог приехать. Твое здоровье! — Изобель сделала небольшой глоток, а потом указала на безвкусно одетую девчушку с надутыми губами. — Глянь, как раскраснелась.

Ронке стало ее жалко — совсем одна в свой день рождения.

— А что случилось?

— Стой, не говори! Торт маловат? — мерзко захихикала Сими.

— Хуже, — сказала Изобель. — Она хотела пистолет-распылитель, а я не разрешила.

— Это что такое? — спросила Бу.

— Ну, с виду пистолет, но это не пистолет. Туда пихаешь деньги, нажимаешь на кнопку и — вуаля! — стреляешь купюрами в воздух! — объяснила Ронке. — И они падают, как конфетти, прям на головы изумленных гостей, а потом они ползают по земле и собирают их. Я такого никогда не видела. Мне тетушка Кей рассказывала.

— А почему ты не разрешила, Изо? — Сими плеснула шампанским на свою накидку. — Испортила малышке веселье.

— Так она хотела стрелять стерлингами. Представляешь? Банкнотами по пять фунтов! Я предложила пятьдесят найр, но ей не понравилось.

Ронке смотрела, что происходит на танцполе. София учила Рафу и Дидье танцевать: одна рука на поясе, другая поднята вверх, круговые движения туловищем.

— Ронкс, пойдем-ка со мной. — Изобель взяла ее под руку. — Ну и хорошо, что Кайоде не пришел. Тут есть один человек, который очень хочет с тобой познакомиться. Симпатичный, одинокий и при деньгах. А самое главное — надежный.

Ронке посмотрела на Сими и Бу, ища поддержки. Но подруги молчали. Ронке стряхнула руку Изобель.

— Нет, спасибо. У меня есть парень.

— Но он не здесь. Да и что плохого в том, чтобы рассмотреть другие варианты? — как-то невнятно пробормотала Сими.

— Пойду к Рафе, — сказала Ронке и, пританцовывая, направилась к танцполу. Танцевать она любила, но сейчас ей было не по себе.

— Что стряслось? — встревожился Рафа, прочитав все по ее лицу.

— Ничего. Просто веду себя глупо…

— Точно? — спросил Дидье.

— Да, все нормально. Устала. Думаю, мне уже пора домой.

— Нам тоже, — сказал Дидье. — София съела очень много сладкого, ей давно пора спать.

София зевнула и сказала:

— Хочу в туалет…

— Я отведу ее, — предложила Ронке, протягивая крестнице руку. — А вы пока идите наверх. Там и встретимся.

Ронке устало поднималась по лестнице, устланной плотным ковром, София скакала по ступенькам рядом с ней, и тут послышался пьяный гогот Сими. Ронке резко остановилась, услышав слова подруги.

— В этом вся Ронке — просто тратит жизнь впустую! Кайоде никогда не остепенится.

— От меня он, как пес, не отходил, да и сейчас так же себя ведет, — поддакнула Изобель.

— Она всегда клюет на придурков, — сказала Бу. — Но когда Ронке это поймет, ей уже сорок стукнет. А мы же знаем, как она хочет детей.

— Пошли! — София дергала Ронке за руку. — Чего стоишь?

Ронке отпустила Софию и схватилась за бархатную веревку — чтобы не упасть.

Дидье увидел Ронке и помрачнел.

— Бу, — сказал он. — Хватит.

— Но это же правда, — возразила Бу, даже не потрудившись посмотреть на мужа. — Ей будто нравится, что с ней обращаются как с дерьмом.

Сердце замерло. Ронке отступила, но столкнулась с Рафой, который только-только поднялся наверх.

— Qué pasa?[142] — спросил он.

— Бу, прекрати! — прикрикнул Дидье.

Вся компания повернулась и уставилась на Ронке. Та сморгнула слезы. Ее лучшие друзья стояли в метре от нее, но казалось, будто между ними пропасть.

— Пошли, Рафа?

— Ронкс, прости! — Сими, пошатываясь, шагнула к ней и схватила за запястье.

— Это я виновата, — сказала Изобель, положив ладонь на другую руку Ронке. — Я рассказывала им про парня, который хочет с тобой познакомиться. Ему нравятся пышечки…

Ронке с силой вырвалась из их хватки.

— Оставьте меня в покое!

Рафа взял ее сумку.

— Пойдем. Мы уходим отсюда.

Ронке боялась даже открывать рот. Она тяжело спустилась по лестнице к лифту, стараясь не поднимать глаз, чтобы скрыть потоки слез, бегущие по ее щекам. Рафа шел позади и разговаривал по телефону.

— Скоро будет. Он уже в пути, — сказал Рафа, похлопывая ее по спине, когда они стояли на улице и дрожали от холода.

Ронке безудержно рыдала в куртку Рафы; вдруг раздался автомобильный гудок. Она ждала такси, боялась, что у нее не хватит наличных, но это оказался Кайоде — на потрепанном «Гольфе».

— Я ему позвонил, — объяснил Рафа, открывая для Ронке дверь и усаживая ее в машину. — Позаботься о ней, Кайоде. Ее подруги те еще суки.

Кайоде потянулся к ней и поцеловал мокрую от слез щеку. Затем переключил радиостанцию — разговоры о спорте сменила лирическая музыка — и в полной тишине повез их домой. Его рука лежала на коленке Ронке — он потянулся к ней через коробку переключения передач.

Когда они приехали к Кайоде, он дал ей свою футболку и заварил чашечку зеленого чая.

— Ты в порядке?

Ронке кивнула.

— Сими и Бу постоянно спрашивали, почему ты не пришел, — пробормотала она. Ей не хотелось рассказывать о том, что они говорили на самом деле. Ей не хотелось, чтобы Кайоде возненавидел ее лучших подруг.

— И это все? Ты сказала им, что я терпеть не могу всю эту пошлую, фальшивую херню? И уродливых женщин с безвкусными наращёнными волосами? И мужчин с мужскими сумками, и заносчивых детей, которые ведут себя как снобы? И вот это дерьмовое «да ты знаешь, кто я такой?!»

Ронке вспомнила ту леди, которая кричала: «Да ты хоть знаешь, кто я такая?» — и почти улыбнулась. Она прижалась к Кайоде.

— Зря я так расстроилась. Но Изобель кое-что сказала… Она хотела познакомить меня с парнем. И обставила так, словно у нас с тобой все несерьезно.

— Я говорил, что от нее одни беды. — Кайоде выпустил ее из объятий и повысил голос. — А ты не слушала!

— Да, я знаю, — кивнула Ронке, взяв Кайоде за руки. — Зря я пошла туда.

— А что, Сими и Бу ее не послали? Не встали на мою защиту?

— Пожалуйста, не злись, — попросила Ронке. Она ссутулилась и снова заплакала.

Кайоде нежно поцеловал ее.

— Видимо, это значит «нет». Они не доверяют мне, потому что я черный. Их мужья белые, а я недостаточно хорош, ведь я нигериец. Они обе расистки — обе! А что насчет Изобель — ты знаешь мое мнение. От нее одни неприятности. Я не хочу, чтобы ты с ней связывалась. — Кайоде обвил ее руками. — Ты и я. Вот что важно.

— Говоришь прямо как папа Сими! — сказала Ронке. — Он тоже просил меня держаться от нее подальше.

— Вот, послушай его. Он прав. Ну ладно, пойдем. — Кайоде притянул Ронке к себе и прошептал: — Пойдем в кровать. Я люблю тебя.

Они занялись любовью, а потом спали в обнимку до самого утра.

Утром Ронке попросила Кайоде подбросить ее до супермаркета, чтобы купить самое необходимое. Назвать его кухню спартанской было бы большим преувеличением — настолько плохо та оборудована. Кухня Ронке напичкана разными вещами (нужными и в хорошем состоянии). И это не только еда. У нее куча деревянных ложек — больших, маленьких, плоских, с отверстиями. И каждая предназначена для чего-то конкретного — чтобы выскабливать, перемешивать, пробовать. А у Кайоде две ложки, и на одной все еще приклеен ценник.

В холодильнике лежали упаковка вязкого маргарина (фу), бутылка белого вина (для нее), шесть банок пива «Тайгер» (для него) и пакет просроченного молока. Вот и все. Но теперь холодильник забит продуктами.

Пока Кайоде был на тренировке, Ронке слушала радио-постановку о сельских жителях «Арчеры»[143] и готовила, в одиночестве в квартире любимого она чувствовала себя комфортно. Она добавила немного «Магги» в готовую куриную подливу — как последний штрих. У Кайоде было только три кастрюли, поэтому обед получился простой: две жареные курицы. Приготовить две курицы несложно — так же, как одну, а вторую он сможет съесть на неделе. Ронке вытащила противень из духовки и поставила на стопку газет — подставки у Кайоде тоже не имелось.

Ронке с восхищением смотрела на прекрасные зажаренные куриные грудки, когда вдруг вошел Кайоде и обнял ее. От него пахло по'том и травой. Почти так же хорошо, как пахнет курица.

— Ого! Похоже, придется мне на тебе жениться.

Сердце Ронке пропустило удар.

Он вытянул руку, чтобы стащить кусочек куриной кожи, но тут же отдернул и облизал пальцы.

— Горячо!

Ронке усмехнулась и накрыла еду фольгой.

— Иди помойся, поросенок!

Звякнул телефон. Еще одно умоляющее сообщение от Сими. Ронке не стала читать и решила заняться картошкой — хрустящей, золотистой… Она уже готова. Ронке разогреет ее с кусочком (да побольше) масла. Настоящего масла, а не этой странной вязкой фигни. Она открыла бутылку вина и стала смаковать момент. Ронке Кинг. Жена. Мать. Блестящий повар. Красивый, сексуальный муж, который играет в регби. Два чудесных ребенка (мальчик и девочка). А если близнецы — вообще шикарно!

Кайоде вернулся влажный после душа. Он притянул ее к себе, обнял и поцеловал в ухо.

— Поехали со мной в Лагос на Рождество, — предложил он. — Я хочу познакомить тебя с мамой.

Ронке представила, как они празднуют Рождество вместе. На завтрак яичница и копченый лосось — они съедят его в постели, открывая подарки. Потом поедут на обед, вернутся домой, усядутся в обнимку на диване, станут смотреть новогодние выпуски и есть суп банга из сома (это традиция тетушки Кей — индейка на обед, а банга на ужин). Ронке мечтала о снежном Рождестве, чтобы гулять, держась за руки со своим женихом, жарить каштаны в камине (точнее, не совсем так, ведь камина у нее нет, да и каштаны она не любила). Но идея Кайоде в сто раз лучше. Рождество в Лагосе! Познакомиться с его мамой!

— Да! — Ронке хотелось плакать. Плакать от счастья. — Да!

23. Бу

«Пузяшки и малышики». Идиотское и совершенно не подходящее название для клуба Национального фонда родовспоможения. Бу терпеть не могла это название, даже когда у нее выпирал живот. Сейчас его нет, но оно все равно раздражает.

Пять лет спустя встречи стали ежегодными (а раньше проходили еженедельно), да еще и без детей. В их группе осталось четверо. Кэсси ушла, когда на нее ополчились из-за того, что она выступала против вакцинации. Линна переехала в Сингапур. Но увы, продолжала поддерживать связь — отправляла фотографии своих детей Тюлип и Три, которые живут в мечте эмигрантов и ходят повсюду в сопровождении няни в форме.

Первые несколько минут общение было немного натянутым, а потом разгорелась настоящая битва: чей муж более бесполезен? Чей ребенок раздражает больше всех? Чья свекровь самая мерзкая?

Дженни, та еще сумасбродка, снова забеременела. Двойней. Она поглаживала живот, обтянутый черным трикотажным платьем, и все разглагольствовала о том, как сложно найти достаточно вместительный минивэн и что скоро у них появятся вещи для близнецов от бренда «Пинат энд Пиглет» (и все это с равнодушным выражением лица).

Бу не могла родить второго ребенка. После родов у нее возникли осложнения, которые привели к вторичному бесплодию. Она смирилась. Но ей не нужна «подруга», которая только и трещала о том, какая она, черт ее подери, плодовитая!

Мэл, хозяйка собственного рекламного агентства, тоже снова забеременела. Но она была мрачной. Мэл узнала, что ее муж снова ей изменяет. Во время ее первой беременности муж завел любовницу. Дуреха простила его, ведь он не виноват. Это женщины (точнее, шлюхи) продолжали на него вешаться. У мужчин есть потребности. А она все время так уставала. Бу попыталась вспомнить, всегда ли Мэл была такой глупой.

Грейси выглядела обеспокоенной. Постоянно проверяла телефон. Мама уехала в отпуск, поэтому с сыном сидел ее муж (да, присматривал за своим собственным ребенком). Он впервые остался один дома с пятилеткой.

Бу явно не вписывалась. Никто из женщин не был счастлив (кроме Дженни, но если сделать лоботомию, то быть счастливым довольно легко), при этом все они выглядели счастливее, чем сама Бу. Даже Мэл, с ее изменяющим козлиной-мужем, казалась довольной жизнью.

Бу надеялась, что после встречи с клубом успокоится, почувствует себя нормальной женой, мамой, работающей неполный день. Но все вышло наоборот. Ей хотелось закричать, ошеломить всех своим секретом: «Думаете, у вас проблемы? Что ж, послушайте мою историю! Мне стало скучно, и я позволила боссу меня трахнуть. Он пишет мне ужасные пошлости! А я все перечитываю его сообщения! В понедельник я собиралась с ним порвать, но он заявил, что я хорошо выгляжу, мне это польстило, и я тоже стала флиртовать. Может, дело в том, что мой муж беспокоится не о моих чувствах, а о чувствах моей лучшей подруги?»

Бу взяла телефон, посмотрела на экран и вскочила.

— Извините! Софию тошнит, еще и температура поднялась! Дидье боится, что это может быть ветрянка. Я лучше пойду! Напишу вам завтра.

Пора бы уже перестать придумывать Софии болезни. И зачем постоянно выбирать ветрянку?

На улице Бу глубоко вдохнула прохладный свежий воздух. Домой совсем не хотелось. Ее пожирала вина. Невыносимая вина. После вечера наедине с мужем она решила, что во всем разобралась. Придумала план. Просто отложить эту проблему в долгий ящик и вернуться к прежней жизни.

В понедельник она пошла на работу с определенной целью. В метро Бу репетировала про себя речь: «Послушай, Нил, я совершила ошибку, просчиталась и очень об этом сожалею. Все нужно прекратить. Я больше не смогу ездить в командировки, так что, надеюсь, ты найдешь кого-то еще для продвижения подкаста. Извини, если сбила тебя с толку…»

Но она этого не сказала. Нила не было на месте. А когда в двенадцать часов дня босс подошел к столу Бу, задел ее колено своим и сделал комплимент, она улыбнулась.

Раньше у Бу никогда не было случайного — бессмысленного — секса. Она гордилась своими строгими правилами, чувствовала себя на голову выше Ронке с ее вереницей бесполезных парней и Сими, которая одевалась, как порнозвезда. В восемнадцать Бу впервые неуклюже, без языка, поцеловалась с новичком из Йоркшира в баре студенческого союза. Потом познакомилась с парнем, и отношения с ним продлились два года. Еще была пара несерьезных свиданий с обнимашками и целовашками, а со следующим настоящим парнем они уже встречались девять месяцев. Дидье был третьим мужчиной, с которым она спала. Сими организовала им свидание вслепую, и спустя девять месяцев они обручились.

Бу презирала себя за то, что связалась с Нилом. Ненавидела, что у нее не хватило мужества его прогнать. Она превращалась в монстра. Она это понимала, но ничего не могла поделать. И когда она вела себя отвратительно с Дидье, ей становилось лучше — слишком сильным оказалось желание стереть эту спокойную, довольную улыбку с лица мужа. Она даже на Софию огрызалась. Эгоистично («Если я несчастна, все должны быть несчастны») и безрезультатно — и легче не было, чувство вины становилось только невыносимее.

Гулять по улицам в такой поздний час слишком холодно. Бу стиснула зубы и направилась домой. Она надеялась, что Дидье уже спит.

Утром она увидела три сообщения в ватсапе:

«София в порядке?»

«Я могу как-нибудь помочь?»

«Пип переболел ветрянкой, так что, если София захочет поиграть, звони!»

Бу стало еще хуже. Вот хорошие люди, которые беспокоятся о ней! А ведь у них и своего дерьма, с которым надо разбираться, предостаточно. Зачем она сбежала? И что это за мать такая, которая придумывает своему ребенку болезни (постоянно)? Она написала ответ:

«Дидье просто запаниковал. Утром ей стало лучше. Типичный мужчина! Берегите себя. Бу».

Дверь с грохотом распахнулась, и на кухню влетела София с пакетом выпечки.

— У меня на завтрак pain au chocolat[144]! Папа сказал, что мне можно, я ведь француженка.

Дочь открыла пакет. Бу потянулась к обычному круассану, но София отвела ее руку.

— Ты не француженка! Тебе не положено. — Но затем смягчилась и протянула ей открытый пакет. — Но мы разрешаем, потому что мы хорошие.

— Вот спасибо! — Бу взяла круассан.

— А я суперособенная, потому что у меня три культуры. Тетушка Ронке так сказала. У тебя две, это не так здорово. Бедный папа, он француз — и все! Грустно.

— Он переживет, — сказала Бу.

— Каждый день страдаю, — вздохнул Дидье. Он жевал булочку, а крошки падали ему на одежду. — Бу, ты идешь в школу плавания?

Бу очень не хотелось этим утром видеть счастливые семьи.

— А мы что, оба должны присутствовать?

Дидье пожал плечами.

— Проведем время вместе?

— Я хотела позвонить Ронке, позвать на обед, — заявила Бу. Она знала, что к Ронке Дидье отпустит ее без вопросов.

— Хорошая идея! Тебе стоит извиниться.

— И я! Я тоже хочу увидеться с тетушкой Ронке! — сказала София.

— Non, — сказал Дидье. — Мы пойдем в игровой центр.

Молодец, Дидье! София обожает игровые центры. А Бу их на дух не переносит — вонь (от мочи и блевотины), дети (с проколотыми ушами и легинсами с Хеллоу Китти), но хуже всего — взрослые (орущие, с татуировками). Конечно, Бу не была снобом, как Сими, — нет, у нее просто имелись свои стандарты.

Бу договорилась встретиться с Ронке в «Хэппи Йозеф», кафе в австралийском стиле неподалеку от дома. Бу знала, что встреча пройдет хорошо, ведь Ронке не из тех, кто долго таит обиду. Подруга слишком остро отреагировала, но она плакала по каждому удобному поводу. А ведь Бу не сказала ничего ужасного! Ну, назвала Кайоде придурком — так он придурок и есть. Изобель согласилась, к тому же у нее была тайная информация. Просто Бу как хорошая подруга пыталась остановить Ронке, чтобы та не тратила очередной год жизни впустую. Да и вообще, все это такая ерунда по сравнению с тем, что переживала Бу. Ронке добрая, практичная и позитивная — она поможет разобраться.

— Я совершила глупость, — начала Бу еще до того, как Ронке сняла пальто. Ей казалось, она где-то вне своего тела — смотрит на происходящее и слушает историю, наполненную фактами и выдумками. Бу в ней жертва, Нил монстр, Дидье катализатор, а София — тяжкое бремя.

— Это было всего один раз, — закончила Бу через несколько минут. Кое-какие детали она решила скрыть — одна ночь считается за один раз. — Не понимаю, почему я так поступила. Я была как под наркотой или что-то типа того. И вот что вышло. Это страшная ошибка! Но я не виновата! Из-за Дидье мне кажется, будто я своей жизни не хозяйка. Знаю, он любит меня, но я словно невидимка.

— Погоди, помедленнее, — остановила ее Ронке. — Ты что, переспала со своим боссом? Ты изменила Дидье? Серьезно? Как ты могла?!

— Да не знаю я! С ним я почувствовала себя живой. Послушай, Ронке, я не хотела всего этого! Я всегда со всем соглашаюсь, и это моя ошибка. Я делаю так всю жизнь, потому что люблю угождать людям. Вот и свернула не туда…

— Тебе нужно во всем разобраться, — сказала Ронке. — Нельзя обвинять кого-то другого. Никому ты не угождаешь — тебя никогда не волновало, что люди подумают. Что с тобой стало, Бу? Кажется, как будто тебе на всех плевать. На меня. На Дидье. Даже на Софию. Ты же помнишь, как мне изменял Акин? Помнишь, как я страдала? Ты сама все видела.

Бу ожидала, что к ней отнесутся с сочувствием и пониманием, что ее утешат. Она не могла поверить, что Ронке настолько зациклена на себе.

— А ты тут при чем? Может, все еще злишься из-за вечеринки? Я же извинилась. Ты понимаешь, что моя ситуация намного важнее?

— Ты не извинилась, Бу, — отрезала Ронке. — А я-то по глупости подумала, что ты меня за этим и позвала.

Надменный тон Ронке действовал Бу на нервы. Она чуть не ляпнула, что Кайоде все еще флиртует с Изобель.

— Ты не должна была это слышать…

— Так это еще хуже! Но ты права — твоя ситуация намного важнее. У тебя есть все, Бу: чудесный муж, замечательная дочь! Не разрушь семью.

Чай Бу уже остыл. Но она все равно его пила. Она попыталась еще раз донести до подруги свою точку зрения, ведь так хотелось, чтобы Ронке все увидела с ее позиции.

— Не потеряю. Я люблю Дидье, и ты это знаешь. Но я хочу, чтобы он иногда ставил меня на первое место, а не поддерживал все время Софию, как обычно.

— Лучше бы ты мне этого не говорила! Я теперь как соучастница.

Бу подергала себя за хвост.

— Я правда считала, что ты меня поймешь. Думаешь, я живу будто в сказке. А это вовсе не так! У тебя было безмятежное детство в Лагосе, ты вписывалась в любую компанию. А я хочу, чтобы меня замечали! Разве это плохо? — спросила Бу, глядя на свое отражение в окне.

— Бу, я потеряла отца, когда мне было одиннадцать. В этом нет ничего безмятежного, — хрипло отозвалась Ронке.

— Ты хотя бы знала, кем он был, — зло сказала Бу.

— Ну и что с того? Ты ищешь оправдания своему поступку. А этому нет оправдания. Бу, я знаю тебя всю жизнь. Я люблю тебя. Ты хороший человек. Просто принимаешь неверные решения. — Ронке встала и принялась наматывать шарф. — У тебя есть все. Чего еще ты хочешь?

— Ты не понимаешь… Ну хотя бы Изобель понимает.

— Что? Ты сказала Изобель? И почему я не удивлена! — Ронке забрала пальто, которое висело на спинке стула. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты должна уволиться. Сегодня. Хватит работать там, лучше поработай над своим браком. И хватит уже слушать эту проклятую Изобель!

— Ты ее ненавидишь, потому что она красивая и встречалась раньше с Кайоде! — воскликнула Бу. У Ронке задрожал подбородок. — Извини, зря я так…

Ронке надела пальто. На Бу она даже не посмотрела.

— Ронке, подожди! — крикнула она. — Ты ведь никому не расскажешь, да? Не говори Дидье!

— Не расскажу, — ответила Ронке.

Бу положила руку на сумку подруги, не позволяя уйти.

— Ты все равно сводишь Софию на «Холодное сердце»?

— Конечно свожу. Она же ничего плохого не сделала.

Бу смотрела Ронке вслед. Зря она ляпнула про Изобель и Кайоде. Она бы промолчала, если б Ронке не стала ее осуждать. Как она вообще посмела сравнивать ее с Акином? Это же совершенно другая ситуация! Может, Изобель права насчет Ронке. Подруга завидует.

24. Сими

Сими не могла вспомнить, чего наговорила там, в «Скай Гарден», — вот в чем беда. Должно быть, каких-то гадостей, раз Ронке не отвечает на звонки. Ведь подруга никогда так не поступала.

Дидье сказал Бу, что ему за нее стыдно. А Дидье никогда не отчитывал жену. Бу не хотела говорить о Ронке, правда, она вообще ни о чем говорить не хотела. Зато Изобель не молчала. Она считала, что Ронке — неврастеничка.

Спустя неделю тишины Сими решила перейти к тяжелой артиллерии. Она заявилась к Ронке с подарками — едой из «Бука» (толченый ямс, эгуси, рыбные закуски), дисками с ее любимыми фильмами («Идеальный голос», «Бар „Гадкий койот“», «Супер Майк»), бутылкой розового вина, чаем со вкусом персика и навороченной теркой-шинковкой. Идею Сими нашла в гугле, забив в строку поиска «лучшие подарки для гурманов».

Но дело было не в подарках. Сими искренне извинилась — хотя не до конца понимала, за что именно просит прощения. Зато на этот раз она хотя бы говорила правду.

— Извини, что огорчила тебя, Ронкс. Я бы ни за что этого не хотела…

— Ты правда считаешь, что я трачу свою жизнь впустую? — спросила та.

— Нет! — воскликнула Сими. — Я несла какую-то чушь. Это из-за папы, он все твердил о мистере Бабангари… Я перенервничала и выпила лишнего. Но это не оправдание. Я правда очень сожалею. Прости меня, пожалуйста!

Еда и чай Ронке очень понравились. А вот шинковка ее не впечатлила — она не поняла, зачем делать овощные спагетти из цукини вместо настоящих. Сими ела рыбу и пила вино. Ронке умяла толченый ямс и выпила три кружки отвратительного фруктового чая.

Они разговаривали три часа, пока Ченнинг Татум с компанией беззвучно мелькали на экране телевизора на заднем фоне. Они говорили о Кайоде (который, по словам Ронке, почти сделал ей предложение и пригласил в Лагос на Рождество, — а это значит, что Изобель ошиблась), о Бу (которая, как они обе согласились, превращается в ручную собачку Изобель), о папе Сими (который все разглагольствовал о семье Бабангари, но, к счастью, уже уехал домой).

И, конечно, они говорили о Мартине. Ронке по-прежнему считала, что Сими должна все ему рассказать, но Сими была иного мнения, а ей виднее. Ему незачем знать о беременности. Вообще ни к чему. Зато она будет честна с ним во всем остальном. Например, что она снова пьет таблетки (а то, что она отказывалась от них всего на четыре недели, знать необязательно) и хочет подождать, пока он окончательно не вернется и только потом попробует еще раз. Она признается, что передумала — спишет все на то, что так на нее повлияло одиночество. Про собеседование не расскажет. Зачем?

Кое в чем Ронке все же права: Мартин любит Сими, а Сими любит Мартина. Появится ребенок или нет — у них все будет хорошо. Она расскажет ему в Вермонте. Расскажет правду. Ну, точнее, большую ее часть.

Сими неделями мечтала о каникулах в Вермонте. Вот они с Мартином катаются на лыжах, будто в замедленной съемке — как в спортивной передаче на BBC. Звучит классная клубная музыка, взрывная и яркая, с гитарными переборами и оглушительными ударными, пока Сими спускается по склону в новой лыжной куртке от «Монклер», а за ней летит снег. Вообще-то, Сими плохо каталась на лыжах, но этот факт не портил картинку в ее фантазиях.

Она считала оставшиеся ночи, и вот настал момент встречи с Мартином. Но рейс задержали, и Сими опоздала на пересадку. Наконец, спустя шесть часов, она добралась до места отдыха — уставшая и обезвоженная. Курорт оправдывал свою славу: у домика были заснеженная крыша, высокое — в два раза больше обычного — окно, деревянная терраса и спа-бассейн. Внутри повсюду лежали оленьи шкуры, в камине горел огонь, а бутылка шампанского ожидала своего часа в ведре со льдом.

Не хватало только Мартина. Муж оставил радостную записку:

«Ты наверняка сильно вымоталась. Отдохни в спа. Вернусь к шести — не пропадать же снегу. Люблю тебя!»

Сими решила, идти в спа — все равно что упахаться на работе, поэтому просто приняла душ и голая залезла в кровать. Она все еще спала, когда спустя четыре часа Мартин улегся рядом с ней. Лучшего пробуждения и придумать нельзя. Через три часа они выбрались наружу и, взявшись за руки, стали пробираться через снег. Горнолыжный курорт весь искрился сказочными огнями. «Все будет хорошо», — твердила себе Сими, крепче сжимая ладонь мужа.

Ресторан был в причудливом американском стиле — рай для Мартина и ад для Сими. Стейк или лобстер. Или стейк с лобстером. Огромные порции со взбитым маслом и целые горы картошки фри. Салат от шефа утопал в вязком, гадком соусе «Ранчо», который на вкус напоминал кислый майонез.

Сими уже собиралась все рассказать и наверняка рассказала бы, но муж опередил:

— Меня хотят оставить на Манхэттене. На три года, а может, и на пять. Но мы же этого и хотели! У нас все наладится. Ты же любишь Нью-Йорк. Только подумай о шопинге! И у малыша будет тройное гражданство — британское, американское и нигерийское. Здорово, да?

Мартин все продумал. Первые несколько месяцев Сими могла бы потратить на поиск квартиры или дома — он считал, что жить лучше в Бруклине. Она может заняться хобби, пойти на курсы или начать свое дело — хотя зачем стараться, ведь беременность наступит в любой момент.

Взгляд жены Мартин истолковал неправильно.

— Эй, чего ты, прошло всего лишь шесть месяцев! Ты же сама сказала, что ничего не получится, пока мы живем в разных странах. Я тебе не говорил, нам дают полное медицинское страхование? Я на этом настоял. Если потребуется ЭКО, сделаем ЭКО.

Сими размазала салат по тарелке, осушила бокал и попросила Мартина заказать еще бутылку. Нет, сейчас она не могла признаться.

— Полегче, Сими, — сказал Мартин и воткнул нож в стейк с кровью. — Завтра мы идем кататься на лыжах, тебе нужна ясная голова.

Сими вспомнила об отце, который ворчал всякий раз, стоило ей выпить бокал вина. Она уже закипала от злости.

— Говоришь прямо как папа, — заявила она, поставив бокал.

— Да, кстати, я написал ему. Сказал, что мы поможем Олу, но все десять тысяч не сможем дать. Он очень переживает из-за твоей подруги Изобель. Об этом твой отец беспокоится сильнее, чем о деньгах. Он хочет, чтобы я попросил тебя держаться от нее подальше.

Тут Сими окончательно разозлилась и ухватилась за свой гнев, как за спасательный плот.

— Давай-ка разберемся, правильно ли я тебя поняла. Ты согласился на новую должность, не сказав мне! Спокойно предположил, что я брошу работу и превращусь в прелестную домохозяйку! Это вы с папой решаете, сколько детей я должна родить, как нам тратить свои деньги и с кем я могу общаться? — Сими махнула официанту и указала на ведерко со льдом для вина. — Повторите.

— Сими, да ладно тебе! Все же не так. Почему ты злишься? Мы оба хотим ребенка, и ты сама попросила поговорить с твоим папой. Я никогда не решаю за тебя, что тебе делать. Я бы не стал!

Муж прав. Беда не в том, что Мартин за нее решает. Это она молчит о том, чего хочет. Как можно злиться за помощь ее брату? Но отступать было уже слишком поздно, и Сими решила сыграть по-крупному.

— Не могу поверить, что ты, не поговорив со мной, принимаешь решения, которые касаются меня! Моя работа важна. Моя жизнь в Лондоне тоже имеет ценность. Мы с тобой вроде как команда, если забыл!! Ты не должен был соглашаться работать на Манхэттене, не сказав об этом мне.

— Да, мы команда, — кивнул Мартин. Он подождал, пока официант откроет бутылку и наполнит бокалы. — Я еще не согласился, а говорю с тобой прямо сейчас. Если предложение не устроит нас обоих, я откажусь.

Сими решила приоткрыть душу.

— Я люблю Лондон. Это мой дом, там мои друзья. Нью-Йорк замечательный, но я не уверена, что хочу там жить. Я не хочу быть мамой-домоседкой.

«Я пока вообще не уверена, что хочу быть мамой», — подумала она.

— Ну ты что! Я никогда и не хотел, чтобы ты была домохозяйкой. У тебя все равно бы не вышло, — улыбнулся Мартин и потянулся к ней через стол, чтобы взять за руку. — Ты можешь работать где угодно, ты замечательная! Мне показалось, будет здорово, ведь твоя компашка может приезжать и оставаться у нас в любое время. Но если ты скажешь «нет» — значит, и я скажу «нет». Мы против целого мира, помнишь?

Сими молча потягивала вино. Она никак не могла понять, на что разозлилась. Просто ей надоело быть наполовину одинокой, слишком много пить, все время тревожиться. C Мартином всегда было спокойно.

— Когда тебе нужно решить?

— Не мне. Нам. Это наше решение. Твое. Я передам, что мне нужно подумать пару недель.

— Может быть, из этого что-то выйдет, — пробормотала она.

Возможно, именно это им и нужно сейчас. Новое начало. Перезагрузка. Квартира в стиле лофт, шопинг в модных магазинах, кексы (не то чтоб она их ела) из знаменитой пекарни «Магнолия Бэйкери», стильная мебель из «ЭЙ-БИ-СИ Карпет-энд-Хоум».

— Я не стану давить, — предупредил Мартин, наливая ей вино. — Взвесь все за и против. Вот приеду домой на следующей неделе в выходные, тогда и поговорим.

Весь оставшийся отдых они не разлучались. Завтракали в постели, пили шампанское в джакузи, ужинали в своем домике перед камином. Выходили на улицу только покататься на лыжах, но и тогда Мартин настаивал на том, чтобы торчать с Сими на спуске для начинающих. Она понимала, что для него это сродни пытке, пыталась отправить мужа на черные трассы, где ему и положено кататься, но тот ни в какую не хотел. Поэтому они болтались рядом с шестилетками, которые катались намного лучше Сими.

Мартин сказал, что она замечательно выглядит в своей новой куртке. Она светилась, в капюшоне ей было тепло и уютно. Но снежинки не летели следом за ней, а вихрились вокруг, когда она падала в сугроб. И это было не в замедленной съемке. Все происходило быстро. Яростно. И больно. И музыка была другой. Никаких струнных или ударных. Только смех Мартина, который поднимал ее, когда она падала в тысячный раз. И все шло замечательно.

Сими приняла решение в самолете, когда летела обратно. Нью-Йорк подойдет идеально! Она устроится на новую работу, что примерно на год отодвинет детей на второй план. Или даже на два.

Она позвонила Мартину сразу же, как приземлилась. Муж сказал, чтобы она подумала хорошенько. Но зачем? Сими решила твердо. Она готова к новой жизни. И начнет ее прямо сейчас с мини-детокса.

В первый же вечер, когда она вернулась в Лондон, Изобель настоятельно попросила о встрече. Сими неохотно согласилась. Это проще, чем спорить. Изо пыталась уговорить ее выпить, дразнила слабачкой. Но Сими стояла на своем и согласилась только на газировку.

Она рассказала Изобель, что Мартину предложили работу. И Изобель поступила так же, поступала всегда, когда планы Сими не включали ее. Похожим образом подруга вела себя в семь лет. Она надулась («я столько для тебя сделала, а ты меня бросаешь»). Затем разозлилась («тебе не понравится в Нью-Йорке, там грязно и полно народу, а еще слишком жарко и слишком холодно»). Затем включила стерву («Мартин чересчур тебя контролирует, ты не сможешь работать без грин-карты и застрянешь дома»).

Но враждебность подруги привела не к тому, чего она добивалась. В список плюсов переезда в Нью-Йорк Сими добавила пункт «сбежать от Изобель».

И впервые в жизни Сими почти радовала мысль о ребенке. Ну не прямо сейчас. Через пару лет — да. Родить ребенка в Нью-Йорке намного лучше, чем в Лондоне. Никто не ждет, что мама с Манхэттена будет справляться со всем сама. Няня на полный день, проживающая в семье, — это показатель успеха, а не того, что вы плохие родители. Мартин был прав: они все могут сделать по-своему. Их ребенок будет наслаждаться выходными так же, как и они. Учиться в частной школе, как хотела сама Сими. В своих фантазиях она решила, что ее ребенок будет девочкой. И она даст дочери все, чего не хватало ей самой, и не позволит переживать то дерьмо, которое переживала она, когда родители грызлись друг с другом.

Сими хотела поделиться радостью с друзьями. Они порадуются ее счастью. Даже если это счастье связано с переездом. Сими вдруг поняла, что соскучилась по их прежней троице, по старым временам. Они праздновали важные этапы жизни вместе — первая работа, увольнение, расставания, помолвка, свадьба, — и это событие тоже разделят друг с другом. Сими попыталась организовать обед с Ронке и Бу, но у обеих нашлись какие-то глупые отговорки. Поэтому она навестила каждую по отдельности.

Ронке пришла в восторг, разулыбалась. Закружила Сими по комнате, радостно вереща.

Пришлось признаться ей, что с Мартином она так и не поговорила, но Ронке не стала ее отчитывать.

— Знаешь, тебе виднее! Но тебе все же стоит сказать ему, что ты пока не уверена насчет детей. Вместе вы с этим разберетесь.

Сими не согласилась. Она насчет детей уже была уверена. Уверена, что сейчас неподходящее время. Уверена, что однажды это случится.

Мрачная Бу словно замкнулась в себе (похоже, это стало ее привычным состоянием).

— Везет же тебе, — сказала подруга. — Хотелось бы и мне поменять мою жизнь.

Но ничто не могло испортить Сими настроение. Жизнь направлена в нужное русло. У Сими все в шоколаде! Они с Мартином против целого мира. Победа!

В эти выходные она не станет торчать дома, убивая время. Настала пора ежегодного соревнования крестных. Подарок от Ронке Софии на Рождество — сводить малышку на какое-то дурацкое шоу. Тысячи орущих детей в кинотеатре. Сими не могла представить ничего ужаснее! Ее подарок был куда цивилизованнее — послеобеденный чай в шикарном ресторане «Джилиус». В качестве извинения за свое поведение она пригласила Изобель. Пусть сядет между Бу и Ронке, чтобы не давать им вести себя как дети.

25. Ронке

«Я попала в ад», — думала Ронке.

Она в ловушке. Втиснулась в неудобное кресло, которое сжало тело со всех сторон. Бок пронзила острая боль: это София ткнула ее светящейся палочкой со снежинкой. Снова. В голове пульсировало, а от пластиковой короны, что сдавливала виски, лучше не становилось.

Ронке не любила ходить в кино. Нельзя нажать на паузу, выпить чаю, еда дерьмовая, в пушистый плед не завернешься. Но сегодняшний поход в кино должен был стать другим — чудесная феерия радости, надувных шариков, чудесных песен и магии в атмосфере Диснея! А в центре всего — София, миленькая куколка с широко распахнутыми от изумления глазами, которая наслаждается одним из лучших дней в своей жизни. И все благодаря тетушке Ронке, крестной года! Уже пять лет подряд. Выкуси, Сими!

Денег Ронке не пожалела. VIP-билеты на «Холодное сердце» в Альберт-холл, где можно петь вместе с персонажами. Праздник включал чаепитие с феями и подарочную сумку с реквизитом. Чертовы жулики! Двадцать фунтов за жалкий пакет с тремя пенопластовыми снежками, светящейся морковкой на нос и этой убийственной палочкой со снежинкой, которую София использовала как оружие.

Ронке отмела мысль заказать дешевое платье принцессы Эльзы на Амазоне (слишком огнеопасно для бесценной Софии) и раскошелилась на дорогой оригинал из диснеевского магазина. Она пыталась и себе такое купить. Как мило бы они смотрелись в одинаковых нарядах — прямо темнокожая королевская семья! Но сейчас Ронке радовалась, что Дисней не шьет платья четырнадцатого размера. Человечек с рекламы шин «Мишлен» в наряде принцессы из зудящего акрила — достойная вишенка в этом фиаско.

София вовсе не напоминала миленькую куколку. Скорее казалась воплощением дьявольского отродья прямиком из компьютерной игры «Побег из преисподней». Она не переставала ныть с того момента, как Ронке забрала ее, то есть три бесконечных часа назад. Ей хотелось смотреть не «Холодное сердце», а «Красавицу и чудовище», хотелось быть Олафом, а не Эльзой, в метро было слишком жарко, сэндвичи пережарены, голубые мармеладки Эльзы слишком мармеладные, а места слишком далеко от сцены.

Включили свет, и Ронке вернулась в реальность. Она осмотрелась. Пара сотен Эльз, Анн — поменьше, и они не такие блестящие, небольшая кучка Олафов. И все сходят с ума от переизбытка сахара после чаепития. Опостылевшая ведущая показывала очередной дурацкий танец, а перевозбужденные малыши пытались за ней повторять, завывая нестройными голосами так, будто коту хвост прищемили, да и с координацией у них совсем беда.

«О чем я только думала?» — размышляла Ронке. Она пыталась вспомнить, с чего вообще начались эти дурацкие соревнования между крестными. И почему подарок Сими включал алкоголь, шикарные рестораны, но она уделяла так мало времени Софии? «Я, конечно, не осуждаю…» — про себя сказала Ронке.

Она украдкой посмотрела на телефон.

«Черт, еще целый час… Ладно, дыши, должно быть весело…»

Пришло сообщение от Сими:

«Выхожу. Увидимся в четыре. С.».

Они встречаются в «Джилиусе», подарком Софии на Рождество станет чаепитие в стиле Безумного Шляпника. И там будут коктейли. А еще Изобель и Бу.

Впервые в жизни Ронке не хотела встречаться с Бу. Она даже намеренно опоздала, забирая Софию, чтобы избежать любого разговора. Она уже начала придумывать отговорку, чтобы не пойти на это показушное чаепитие, но с Сими-то они помирились, а ее злить не хотелось. Но зачем пригласили Изобель? Ронке винила ее за все — за то, что она встречалась с Кайоде, что Бу переспала со своим боссом, что Сими врет Мартину. Но Ронке понимала, что это несправедливо. Случай с Изо и Кайоде — лишь досадное совпадение, а подруги уже взрослые. Однако их дружба до появления Изобель была крепкой как скала. Теперь же в ней появились трещины.

София вцепилась в Ронке липкими пальчиками.

— Я люблю тебя, тетушка Ронке! Это лучший подарок!

У Ронке на глаза навернулись слезы. Она прижала малышку к себе, поцеловала в макушку и засмеялась — светлый парик щекотал нос.

— И я тебя люблю!

В зале загремела песня «Отпусти и забудь», Ронке и София подпевали во все горло, одинаково размахивая руками — почти так же, как показывала ведущая.

Настроение Ронке улучшилось, голова прошла. Все-таки это была хорошая идея. К тому же следом обещали включить ее любимую песню — «За окном уже сугробы». Она напоминала ей о Кайоде.

Когда они пришли в «Джилиус», София все еще была под впечатлением от шоу. И уже не имело значения, понравится ли ей в ресторане, — малышка будет трещать о «Холодном сердце» неделями. Ронке победила! И она надеялась, что порции там не маленькие, потому что мармеладками, конечно, не наешься.

Сначала Ронке не увидела их, а услышала: американскую гнусавость Изобель и ее раздражающий смех, а еще знакомый гогот Сими.

София через все помещение побежала к ним.

— Мама! Мама! Мы танцевали, и пели, и у меня еще волшебная палочка! — И ткнула ею Бу в грудь.

— Ой! Что у тебя за манеры! — проворчала Бу. — Поздоровайся с тетушками.

— Привет, тетушка Сими, привет, тетушка Изобель, — послушно сказала София. — А как это твои волосы то длинные, то короткие, тетушка Изобель? У моей подруги Джеммы есть кукла, и у нее волосы растут, когда на кнопку на животе нажимаешь.

Сими лучезарно улыбнулась Ронке и похлопала по стулу рядом с собой.

— Ронкс! Садись.

— Она немного перевозбуждена, — объяснила Ронке и опустилась на стул — здорово, что не рядом с Бу, но увы — рядом с Изобель.

— Гляди, София! Спорим, такого ты никогда не видела! — Сими указала на двух официантов — они несли огромный торт, ярусы которого разделяли огромные чашки с изображением треф, пик, червей и бубен.

Впервые с тех пор, как они вошли в ресторан, София умолкла. Она покачнулась, пораженная увиденным. Ронке тоже была потрясена. Безе в виде красных и белых грибов, пробирки с покрытыми пенкой молочными коктейлями и наклейками с надписью «ВЫПЕЙ МЕНЯ», крохотные булочки, на которых искрилась серебристая сахарная пудра, домашние песочные печенья с отверстием в виде сердечка, наполненным клубничным джемом, маленькие киши, украшенные помидорами в форме ромбиков, а еще круглые сэндвичи с фигурными стрелками часов.

— Не желаете ли чашечку чая, мадам? — Рядом с Ронке возник третий официант в ярком, разноцветном наряде и с большим цилиндром, украшенным цветами, на голове.

— О, ну да… С мятой, пожалуйста, — сказала Ронке.

— И повторите нам коктейли! — рявкнула Изобель.

— А еще бутылочку газированной воды, — добавила Сими.

— В следующем году, София, — защебетала Изобель наигранным детским голосом, — я отвезу тебя в Лапландию, к Санте. Мы все туда поедем. За мой счет!

София восхищенно уставилась на Изобель. Ронке плюхнулась на свой стул. Может, Сими права? Может, счастье на самом деле можно купить?

На вкус еда оказалась не так хороша, как на вид. «Красивая пустышка», — самодовольно подумала Ронке. София отвергла все сытное и набросилась на сладкую дрянь — три безе за три секунды! Бу ничего не замечала. Три подруги устроили себе второй завтрак, а Изобель и Бу, похоже, пили без остановки.

— Попробуй сэндвич, София! Очень вкусно, — соврала Ронке.

— Фу! Безешки вкусные, — с набитым ртом отозвалась София.

— Как дела у Кайоде? — спросила Изобель. Она растягивала каждый слог, уродливо кривя рот.

Ронке улыбнулась. Она была готова к этому вопросу и надеялась, что этот момент настанет.

— Мы собираемся в Нигерию на Рождество. Он хочет познакомить меня со своей мамой.

— Ого! Ну, надеюсь, у вас первый класс. Нигерийские рейсы ужасны. Особенно на Рождество, когда там одни работяги, которые возвращаются домой. Я бы лучше вообще не полетела, чем лететь третьим классом. — Изобель помахала у носа, будто пытаясь избавиться от противного запаха.

— Премиум эконом. Для меня это уже подарок. Я ведь тоже рабочий класс, — сказала Ронке, взглянув на Бу в поисках поддержки. Когда Сими в прошлом году предложила не скупиться на поездку в Рим, Бу сказала, что она позерка, у которой денег больше, чем здравого смысла.

— Будем надеяться, в этот раз он правда поедет, — вставила Бу.

Изобель звонко засмеялась и дотронулась до ее руки.

— Точно! Он же оставил ее на Сент-Панкрас стоять как дуру. Проделай он такое со мной, я бы его прикончила.

Бу засмеялась вместе с ней.

Сими ткнула Ронке в колено: «Не обращай внимания». Ронке вонзила ногти в ладони. Поведение Изобель ее не удивляло, но что случилось с Бу?

— Мартин приезжает в пятницу, — сказала Сими. — Мы думаем согласиться.

— В пятницу? Испеку ему торт. Он расстроился, что в этом году не я пекла торт на день рождения Софии. Говорит, от того торта его тошнило, — заявила Ронке, довольная, что смогла поставить Изобель на место. — Не волнуйтесь, голубки, я вам не помешаю, оставлю подарок у Эбенезера.

— Мартин будет страшно рад! Но он захочет с тобой увидеться. Уверена, что смогу отвязаться от него на полчаса, — пошло хихикнула Сими.

Засмеялись все. Кроме Изобель.

— Что такое? — удивилась Бу.

Изобель украдкой осмотрелась, а затем наклонилась вперед.

— Не хотела я ничего говорить, портить вам настроение… Но от этих разговоров о счастливых парочках становится только хуже… Снова Чейз.

— Что он сделал? — спросила Сими.

— Пока ничего, — сказала Изобель. — У него съемка в Лондоне. Этот урод собирается задержаться здесь, черт возьми, на полтора месяца, и я никак не могу этому помешать.

— А тут кое-кто ушки греет… — Ронке приподняла брови и повернула голову в сторону Софии.

— Прояви хоть немного сочувствия, Ронке, — проворчала Бу. — И откуда ты набралась таких фразочек?

Спустя час Изобель все еще жаловалась на Чейза, Сими и Бу ее утешали, а Ронке пыталась убедить вымотанную Софию, что лежать на полу не очень красиво. Чтобы принести им напитки, официанту пришлось через нее перешагнуть. Коктейли для Бу и Изобель, чай для Ронке и эспрессо для Сими.

— Отвези ее домой, Бу. — Ронке кивнула на Софию, чтоб Бу наверняка понимала, о ком идет речь, — вдруг подруга слишком пьяная.

— Я не хочу домой, — надулась Бу.

— Вадим ее отвезет, — отмахнулась Изобель. — Давайте тусить всю ночь! Хочу танцевать.

— А я хочу в кровать, — сказала Сими. — Я сегодня впервые за всю неделю пила. Отвыкла.

— Что произошло с Сими? — удивилась Изобель. — Раньше она умела веселиться!

— А я бы хотела развлечься, — заныла Бу. — У меня был такой стресс.

— Да, ты заслужила отдых! Пузатый муженек поймет.

Ронке была поражена. Стресс? Заслужила отдых? Пузатый муженек? Да что здесь происходит… У Бу какой-то срыв? Она бы ни за что не отправила своего ребенка домой с напичканным стероидами русским мужиком! Не отправила бы, да?

— Вадим не против? — спросила Бу.

— Он делает все, что ему велено. — Изобель достала телефон. — Теперь ты будешь моей алобам. А Сими уволена, она стала занудой. Пошли с нами, Ронке. Я настаиваю!

Оказывается, Бу и впрямь способна отправить свою дочь домой с каким-то незнакомцем. Ронке подняла Софию с пола.

— Извини, мне надо встретиться с Кайоде. — Нет, не надо. — Я отвезу Софию домой.

— Спасибо, что привезла ее. — Дидье пришел к Ронке на кухню. — Она так и уснула в платье принцессы. Стало жаль будить.

— Долго она будет спать? — спросила Ронке.

— Если повезет, до шести — точно. Может, останешься, выпьем немного? — Дидье выдвинул для гостьи стул. — Ты голодная? Давай омлет сделаю.

Ронке собиралась отказаться, но в голосе Дидье слышались грустные нотки. А еще она страшно хотела есть. В знак согласия Ронке улыбнулась.

— Maman советовала это вино. — Дидье эффектно, будто французский официант, откупорил бутылку красного вина, понюхал пробку, а потом наполнил большой бокал. — Пряный вкус и богатый букет. Думаю, тебе понравится.

Ронке с внимательным видом покрутила бокал, поднесла к носу, а потом сделала глоток и причмокнула.

— Неплохо. Не розовое, конечно, но сойдет. Ладно, шучу! Очень вкусно.

Дидье взял миску и три яйца.

— Так с кем, говоришь, она там? Погоди, дай угадаю — с Изобель la magnifique[145]?

— Ага. Ее новая лучшая подружка. Честно говоря, она мне не нравится. Хотя я пыталась как-то ей посочувствовать. Я знаю, что это такое — потерять отца в детстве. Это тебя меняет. А потерять маму, наверное, еще хуже.

— Non, — сказал Дидье. — Ее мама живет в Москве.

— Она умерла. Когда ей было двенадцать, — возразила Ронке и зевнула.

— Бу упоминала, что мать Изобель живет в Москве. Может, я ошибаюсь. Меня просто парализует, когда она начинает рассказывать про эту дамочку.

Пока жарился омлет, Ронке говорила о своих планах на Рождество. В отличие от Бу, Дидье новости обрадовался. Ронке перечислила, что собирается сделать в Лагосе: поесть оригинальный рис офада в Шагаму, прокатиться на скоростном катере в заливе Тарква, съездить в музей рабства в городе Бадагри.

— Я слегка волнуюсь перед встречей с его мамой. Это очень важно.

Дидье лопаткой сложил омлет на сковороде втрое.

— Все видят, какая вы хорошая пара. Он тебя любит! И она полюбит.

— Надеюсь, — сказала Ронке и попробовала кусочек омлета. Вкусный, легкий, нежный, приправлен почти идеально (она бы добавила щепотку кайенского перца). — Спасибо! Очень вкусно.

— Не за что, — улыбнулся Дидье, глотнул вина и выпалил: — Я беспокоюсь о Бу. Не понимаю, о чем она думает. Она тебе что-нибудь говорила?

— Нет! Ничего… — Ронке уставилась в тарелку, тыкая омлет вилкой.

— Думаю, с нами ей все равно чего-то не хватает. Я думал, мы счастливы. Но она — нет, — пожаловался Дидье. Кажется, он готов был расплакаться.

— Слушай, у вас просто тяжелый этап. Вы с этим справитесь. Съездите куда-нибудь на выходные. А я посижу с Софией.

— Думаю, тут другое. Ронке, скажи, у нее роман? — Дидье с мольбой воззрился на нее.

«Ну какая ты дурочка, Бу!» — подумала Ронке и посмотрела прямо в глаза Дидье.

— Нет. Конечно нет. Она любит тебя.

Тот аж засиял.

— Не говори ей, что я спрашивал об этом, пожалуйста. Веду себя как параноик. Я доверяю ей.

— Я — могила, — поклялась Ронке, глядя на свои ноги.

Они переместились в гостиную — Ронке с зеленым чаем, а Дидье с вином — и долго разговаривали. Ронке закрыла глаза, чтобы дать им отдых. Всего на минутку.

26. Бу

Бу пыталась вставить ключ в замок. Тротуар уходил из-под ног. Она облокотилась на дверь, чтобы устоять, но упала, когда та распахнулась.

— Ну и где тебя носило? — Дидье строго на нее посмотрел.

— Не думала, что у нас есть комендантский час! — Господи, вот бы пол перестал шататься.

— Не кричи, Софию разбудишь.

Бу решила, что ее мотает из-за обуви. Она скинула туфли и пошла за Дидье в гостиную. На диване спала Ронке, закутавшаяся в валлийский плед. Обалдеть как уютненько!

— Что она здесь делает?

Изобель права: нельзя доверять подруге, которая тебе завидует.

— Она привела нашу дочь домой, — холодно прошептал Дидье.

— Прошло несколько часов. Почему она еще здесь?

Ронке зашевелилась, стала тереть глаза.

— Сколько времени?

— Уже поздно. Я подброшу тебя, — сказал Дидье.

— Такси уже не ездят? — Бу взяла плед и сама в него закуталась.

— Я хочу убедиться, что она доберется до дома в целости и сохранности. Буду через десять минут. Иди спи.

Дидье вышел из комнаты.

— О чем вы разговаривали? — спросила Бу Ронке.

— В основном о тебе. Он переживает.

— Что ты ему сказала?

— Ничего! — Ронке приложила палец к губам.

— Хватит мне завидовать. И Изобель!

— Иди спать, Бу, — сказала Ронке. — Чушь какую-то несешь.

Бу решила, что и правда было бы здорово поспать. Она споткнулась на лестнице, подвернула ногу и вскрикнула.

— Простите… — жалобно прошептала она. Но поздно. Дверь в детской открылась, оттуда выглянула дочь — все еще в дурацком платье Эльзы. Дидье, по всей видимости, был слишком занят, развлекая Ронке, и забыл уложить Софию как полагается.

— Уже утро, мама?

— Нет, милая, еще ночь. Иди в кроватку, — сказала Бу, икая. Ронке и Дидье снизу смотрели на нее осуждающе. София тоже выглядела озадаченной. Да пошли они все! Развлекаться — не преступление! Она рухнула прямо на покрывало. Если Софии можно спать в одежде — значит, и Бу можно!

Она проснулась в семь. В голову словно воткнули нож для колки льда. На кровати со скрещенными ногами сидела София.

— Что ты тут делаешь? — спросила ее Бу.

— С головой разговариваю, — ответила дочь. Она попыталась поднять сувенир из Ифе, но тот оказался слишком тяжелым и полетел на пол. Его злые глаза уставились на Бу.

— Это не игрушка, не трогай! — рявкнула Бу, но, увидев, что София вот-вот расплачется, добавила мягче: — То есть я хотела сказать, она тяжелая, ты можешь ушибиться…

Разумеется, именно в этот момент заявился Дидье.

— Папа! — завопила София.

— Пойдем завтракать, mon bébé. Маме нужно еще поспать.

Дидье оставил ей бутылку воды и парацетамол.

— Выпей две, должно стать легче.

Бу осмотрела голову — ничего не отвалилось. Затем выпила таблетки, разделась и легла в кровать. Когда через два часа в комнату вернулся Дидье с подносом, Бу еще спала.

— Мне очень плохо… — проснувшись, пробормотала она.

— Не удивлен. Ты была пьяная в стельку. — Дидье поцеловал ее в лоб. — Побудь еще в постели. Я отведу Софию на футбол.

Бу глотнула чаю. Черный, крепкий. Идеально.

— Спасибо.

— На здоровье.

Она откусила уголок тоста — поменьше масла, побольше пасты, все как надо.

Дидье положил ее телефон на кровать.

— Все жужжит и жужжит. Твоя подруга Изобель. Чего она названивает? Ты говоришь с ней больше, чем со мной. Ронке считает, что она…

— Так значит, святоша Ронке поливает ее грязью? — вдруг зло огрызнулась Бу. — Я должна была догадаться! А хотя знаешь что? Плевать. Изобель моя подруга. И хватит об этом.

Бу накрылась одеялом с головой. Когда она выглянула, Дидье уже ушел.

В двенадцать Бу заставила себя встать с кровати и прочитала сообщения Изобель.

«Алобам! Какой был отличный вечер! Я иду в зал, ты со мной? А потом пообедаем!»

«Подъем! Подъем!»

«Сдаюсь. Наверное, твой пузатик тебя на домашний арест посадил. До среды!».

Бу нравилось быть алобам Изобель. Вот бы тоже жить без обязательств! Ронке завидует и не понимает, как ей повезло, ведь легко думать, что ты будешь идеальной женой и мамой, когда у тебя нет ни мужа, ни ребенка.

Бу проверила почту — один мусор! «Нет-а-Порте», «Свити Бэтти», АСОС, Дженни из клуба мамочек спрашивает о Софии (сколько нужно повторять, что у Софии не было ветрянки?). Одно письмо от Нила.

От кого: Neil@ModernScience.com

Кому: Boo@ModernScience.com

Тема: Пообедаем?

Эй, привет!

Никак не можем пересечься. Я буду в офисе в понедельник — давай пообедаем. Надень то сексуальное платье — ты понимаешь, о каком я говорю. Растянем удовольствие в этот раз.

Бу охватило отвращение. И восторг. А также чувство вины. И вседозволенность. Она сохранила все его сообщения и перечитывала каждый день. Нил то заигрывал с ней, то писал пошлости. Но Бу отвечала только по рабочим вопросам. Она не провоцировала его. Но и не просила перестать. Может, у нее шизофрения?? Или она просто идиотка. Послышался звук открывшейся двери.

— Мама! Я гол забила! — В кухню забежала София, стуча по деревянному полу пластиковыми шипами на футбольных бутсах.

— Умница какая, молодец! Только не кричи, — попросила Бу, наблюдая, как София сдувается на глазах.

— Как голова? — спросил Дидье.

— Нормально. Она оказалась крепкой.

— Я про твою.

— А, намного лучше, — соврала Бу.

— Обедать будешь? Я могу приготовить пасту. Или в пиццерию сходим?

— Пиццерию! — заорала София и принялась танцевать по всей кухне, а ее бутсы противно заскрипели.

— Паста, — отрезала Бу. Она не могла находиться в комнате, полной буйных детей, за которыми не смотрят нервные родители. Тут и одного ребенка достаточно. Сегодня и один — слишком много.

Пока Дидье готовил, Бу играла с Софией в настольную игру и поддавалась, чтобы дочь выигрывала. Это было несложно — Бу просто не могла сосредоточиться.

Затем она ушла в туалет, а когда вернулась, Дидье сидел за ее ноутбуком. Кажется, она не вышла из почты. А значит, та была открыта. Значит… Черт, черт, черт! На шее запульсировала вена, и Бу влажными руками выхватила у Дидье ноутбук.

— Прости, он мне нужен для работы, — сказала Бу и все же заглянула в экран. Спортивные новости.

— Что случилось? — удивился Дидье.

— Ничего, — ответила Бу. — Я просто устала. Извини, веду себя как глупая телка.

— Му-у! — протянула София.

Не стоило чересчур остро реагировать. Даже такой уравновешенный человек, как Дидье, может что-то заподозрить. Она постоянно смотрит его почту. Даже открывала папку с отправленными: убедиться, что он не жалуется на нее своей маме. Но муж этого никогда не делал, он был идеальным. А Бу нужно было удалить сообщения Нила. Она бы и удалила. Просто захотелось прочитать их в последний раз.

Вторую половину дня Бу кое-как смогла пережить. Она искупала Софию и уложила спать (Дидье помощь не предложил).

— Ты завтра из дома работаешь? — спросил он, когда Бу закончила.

— Какая разница? — Бу еще не решила, идти на работу или нет. Нельзя встречаться с Нилом. И совершенно точно нельзя с ним обедать.

— Просто не знаю, кто поведет Софию в школу.

— Понедельник. Вообще-то твой день, — огрызнулась Бу.

— Ладно. Извини, что спросил.

Бу закрыла глаза.

— Нет. Ты меня извини.

— За что, Бу? За то, что не смотришь мне в глаза? За то, что отправила свою дочь домой с Ронке? За то, что ты такая несчастная? Или за то, что ты в ловушке? — Дидье обхватил голову руками. — Поговори со мной, Бу. Je ne comprends pas[146].

Снова прикинулся святошей. Бу только разозлилась.

— Меня все это достало! Я не должна извиняться за то, что хотела оторваться. Мне тридцать пять, а не шестьдесят! Хватит навязывать мне чувство вины!

— Я никогда не возражал против твоих гулянок, — подавленно заметил Дидье.

— О чем вы вчера говорили с Ронке? Грязью меня поливали?

— Конечно нет. Что за бред…

— Ладно, забей. Я — спать, — бросила Бу и умчалась наверх. Она понимала, что ведет себя отвратительно, но что ей оставалось делать, если ее обвиняли?

27. Сими

Сими потерла руку. Такая гладкая и мягкая после полного ухода за телом. Ногти сверкают, волосы прямые и блестящие (благодаря кератиновому выпрямлению). Затем педикюр и коррекция бровей. И никакой спешки — Мартин приземлится не раньше шести.

Скорее бы началось их нью-йоркское приключение! Список плюсов огромен: классные магазины, лучшие суши в мире, бродвейские шоу, роскошный дом, в котором она намеревалась жить (им понадобятся еще две свободные спальни). Минус только один — тоска по друзьям (вот зачем нужны спальни). Хотя после того ужасного чаепития Сими уже сомневалась, что хочет собирать всех одновременно. Изо отпускала язвительные комментарии. Бу ухмылялась. Ронке дулась. И если самым зрелым человеком в компании оказался пятилетний ребенок, это о чем-то да говорит.

Жизнь Сими вернулась на круги своя. В понедельник она встретилась с БС. Ожидала худшего, но старалась сохранять боевой настрой. Она уезжает на Манхэттен. Никто и не узнает, что ее уволили.

Когда Сими пришла к БС, та говорила по телефону — точнее, гневно раздавала инструкции какой-то несчастной жертве (возможно, то был ее муж). Она указала на Сими (обвинительно), затем кивнула на стул напротив (снисходительно), а затем показала два пальца, что могло означать «еще две секунды». Но Сими была уверена, что это означало «иди на хрен»[147].

БС повесила трубку и ухмыльнулась Сими.

— Так. Ты, конечно же, не знаешь, зачем я тебя сейчас позвала, да?

— Догадываюсь. Вы меня увольняете. Но у меня шестимесячный автовозобновляемый договор. Вы должны мне заплатить.

— Ты под кайфом, что ли? — спросила БС.

— У меня есть документы. — Сими не позволила бы начальнице отвертеться от условий договора. — Его недавно пересматривали и согласовали.

БС фыркнула.

— Не будь такой дурой! Никто тебя не увольняет. Ты — звезда! Моя самая яркая звезда! Хорошие новости, Сими. Невероятные новости!

Их выкупила глобальная коммуникационная группа. БС должна возглавить работу в лондонском офисе, и она хотела, чтобы Сими занялась стартапом на Манхэттене. У нее будет собственная команда, бюджет на представительские расходы, большой релокационный пакет и много путешествий (первым классом, разумеется).

— У тебя же там муж, не так ли? Когда у него заканчивается контракт?

— Ему предложили остаться на длительный срок.

— Тебе здорово повезло! — БС подняла бокал.

Сими опустила ноги в мини-джакузи с теплой ароматной водой и погрузилась в свои любимые фантазии о Манхэттене. Она — темнокожая Кэрри Брэдшоу (с огромной комнатой для обуви), а Мартин — более красивый (не такой подлый) мистер Биг. Пора избавиться от дурацкого синдрома самозванца! Она пошевелила пальцами в воде. К списку своих достоинств Сими могла бы добавить мягкие, как у младенца, ступни. У Сими было все: счастливый брак, блистательная карьера, прямые волосы!

Телефон вернул ее из мечтаний в реальность.

— Я в такси — прилетел раньше, — сказал Мартин. — Ты где?

— Карнаби-стрит, навожу красоту.

— Ты и так всегда красивая. Не торопись, увидимся дома. Мне нужно принять горячий душ, а то весь провонял.

Эбенезер нажал на кнопку вызова лифта.

— Salaam alaikum[148], миссис Сими! Я знаю, почему вы улыбаетесь! Мистер Мартин уже приехал.

Сими влетела в квартиру и осмотрела гостиную. Мартина нет. На кофейном столике коробка, а в ней шесть кексов с надписями «I♥New York». Ронке просто чудо! Странно, что Мартин не съел ни одного. Или даже три.

— Милый, я дома! — пропела Сими. Никто не ответил. Наверное, муж в душе.

Сими нашла Мартина в спальне. Он сидел на кровати, глаза красные. И не улыбался. У Сими дернулся глаз. Что же случилось? Час назад все было нормально!

— Я вот что нашел… — Мартин раскрыл ладонь, на которой лежали контрацептивы. — А еще это.

Он постучал листом бумаги по голове из Ифе.

Сими знала, что это. Форма согласия, которую она подписала на две таблетки, а к ней прикреплен буклет о том, как вести себя после, с большой жирной надписью «Медикаментозный аборт». Сими держала это в коробке от обуви. Грудь внезапно пронзила острая боль.

— Как ты это нашел? — спросила Сими. Она потирала грудину, руки дрожали.

— Какая разница? — Мартин бросил в нее контрацептивы. Блистер отскочил от плеча и упал на ковер.

— Я все объясню… — Сими уставилась на пол, таблетки лежали будто преграда между ними.

— Супер. Мечтаю послушать. — Мартин сел к изголовью, подложив под спину подушку. — Ну, вперед! Я весь внимание.

Сими не могла начать. Она хотела рассказать правду. Но она уже не знала, в чем эта правда.

— Все не так, как тебе кажется…

— Отлично. Потому что мне кажется, что ты чертова лгунья, а я, получается, чертов придурок!

— Нет, — сказала Сими. — Я правда перестала пить таблетки, но… я забеременела.

— Так в этом и был смысл! Но сейчас-то ты не беременна, да?

— Я запаниковала. И тебя не было рядом…

— Ты сейчас серьезно пытаешься обвинить меня?

— Да никто здесь не виноват! Я собиралась рассказать…

— Херня! Ты сделала аборт. Сама приняла решение о ребенке — без меня!

— Не драматизируй. Это мое тело! И это даже не ребенок — лишь несколько клеток.

Сими схватилась за живот, увидела, что Мартин следит за ее руками, и опустила их.

— Это был не аб… Аб… — Сими не могла это сказать вслух. — Это всего лишь таблетка. Две таблетки. Как экстренная контрацепция.

Одним резким движением Мартин сбросил голову из Ифе со столика. Он помахал брошюрой перед Сими.

— Я, сука, умею читать! Все это время я думал, мы пытаемся забеременеть! Думал, мы команда!

Сими шагнула назад. Ее мутило.

— Мартин, ты слишком остро реагируешь. Мы во всем разберемся… Я сначала сомневалась, но теперь уже нет. У меня есть работа в Нью-Йорке. Прекрасная работа! И мы заведем ребенка. Обязательно! Я скоро буду готова. Через год…

— Замолчи! — Мартин наклонился, чтобы поднять голову с пола. — Почему ты мне не сказала?

— Я собиралась… — Глаз Сими снова задергался.

Мартин поднял руку и бросился к ней.

— Хватить уже, сука, врать!

— Стой! Что ты делаешь! — кричала Сими. — Брось эту страшную штуку!

Он отступил, пошатываясь, и уронил голову.

Сими опустилась на пол.

— Пол треснул… Он испорчен…

— Как и наши отношения, — сказал Мартин, обходя жену.

Она не нашла слов, чтобы его остановить. Хлопнула дверь. Как он вообще нашел таблетки? Как ему пришло в голову открыть одну из ее коробок от обуви? Что-то ему подсказало… Нет, кто-то. Но о секретном месте знала только Ронке. Сими качала голову, как маленького ребенка. «Ох, Ронке… Что же ты наделала?»

Спустя четыре дня они по-прежнему не разговаривали — самый долгий перерыв за все четырнадцать лет с момента знакомства. Она отправляла мужу голосовые сообщения, писала на телефон и на почту. Звонила домой и на работу. Звонила посреди (его) ночи, надеясь, что он спросонья схватит трубку. Она писала с мольбой, злостью, смирением — и ничего.

Сими не могла ни с кем поделиться бедой. И потому не поделилась. Она прислушалась к себе, нацепила безупречную маску и спрятала боль глубоко внутри. Она стала носить солнцезащитные очки. Запавшие глаза — уже плохо, но постоянно дергавшийся глаз ужасно раздражал.

Ронке звонила, писала. Но Сими не отвечала. Если подруга все рассказала Мартину (похоже, она и рассказала), тогда Сими просто не могла ее больше видеть. А если это не Ронке (глупая мысль, кто же еще), тогда Сими придется признать, что ее брак на краю пропасти. Это она подбадривала Ронке, когда отношения подруги заканчивались, но никогда наоборот. Придется смириться с невыносимой правдой: их дружбе конец. Надежда только одна: что с браком так не получится.

На работе Сими старалась придерживаться сценария. Она супер, Мартин замечательный, у них все прекрасно, сплошной успех. Видимо, это бессмысленное сочетание гордыни и стыда она унаследовала от папы.

Его лицо вдруг возникло перед глазами. Еще в Лагосе, когда им пришлось ограничиваться малым, папу только и беспокоило, что о нем скажут люди. Он не мог позволить себе обслуживание «мерседеса», но и продать его не мог, так что тот, словно большой белый слон, стоял на подъездной дороге и ржавел. Для отца важно было одно: он важный ога[149] с шикарной тачкой.

«Вся в отца, — думала Сими. — Пусть мне дерьмово, но в дизайнерском полушубке за бешеные деньги я хотя бы выгляжу невероятно». Теперь, когда они пойдут выпить с Изобель, нужно и перед подругой держать лицо. Она вообще не хотела с ней встречаться, но Изобель не отставала. Так Сими оказалась в «Готэме». Сейчас начнется шоу.

— Привет, Изобель! — Она потерла дергавшийся глаз и обняла подругу.

Та надела платье с высоким горлом и открытыми руками — с выраженной мускулатурой, даже бицепсы проступили. Но изменился не только ее внешний облик. Изо держалась более театрально, чем обычно.

— Извини, что вела себя как стерва из-за твоего переезда. Это было эгоистично, — покаялась Изобель и потянулась к рукам Сими через стол. — Я только нашла тебя, и мне невыносима мысль снова тебя потерять. Но я все обдумала и искренне рада за тебя, вот честно.

— О, все в порядке, — сказала Сими, пытаясь вытащить руку, но подруга лишь сильнее стискивала ее ладонь.

— Я так переживаю, понимаешь? Чейз приезжает на следующей неделе — как подумаю, что мы будем в одном городе, так у меня сразу паранойя начинается. Я не сплю. Не ем. Но это не оправдывает мое поведение. Позволь мне загладить вину. У меня есть замечательный риелтор на Манхэттене. Если дашь мне контакты Мартина, я помогу им связаться друг с другом.

— О, нет, нет! У него на работе есть риелтор. Но все равно спасибо.

Сими порадовалась, что они сидят в темной нише, — глаз опять бесконтрольно дергался.

— Ладно. Но если передумаешь, намекни. Еще у меня есть для тебя подарок по случаю переезда. — Изобель взмахнула конвертом. — Точнее, это для вас с Мартином. Билеты на премьеру «Гамильтона»[150]! На вес золота! Пришлось пустить в ход почти все связи.

— Да не стоило… — поежилась Сими.

— Брось! Ты этого заслуживаешь. Скажи Мартину. Позвони ему прямо сейчас!

— Позвоню вечером. — Сими осушила бокал и решила сменить тему. — Ты виделась с Бу?

— Да, мы сегодня бегали. — Изобель склонила голову набок. — Ты знала, что она спит со своим боссом?

Сими будто оглушило. Трахаться с боссом — ну что за клише! У пай-девочки Бу интрижка! Верилось с трудом. По словам Изобель выходило, что во всем виноват бедняга Дидье. Даже на малышку Софию свалили часть вины. Сими в своем провале хотя бы не винила никого, кроме себя. Никого, кроме Ронке. Жаль, что она не может написать Мартину. Ты представляешь, что натворила Бу, — вот это действительно ужас.

— Ты меня слушаешь? — спросила Изобель.

— Да. У меня просто слов нет… — отозвалась Сими. — Не понимаю, почему она рассказала тебе? Не обижайся, просто я ее лучшая подруга. И Ронке тоже.

— Она сказала Ронке. И совершила огромную ошибку. Ронке вообще назвала ее шлюхой! Бу полностью разбита. Мне пришлось ее успокаивать, — говорила Изобель, а глаза ее словно сверкали.

Так вот почему Бу и Ронке поссорились! Прямо как в начальной школе — предательства, сплетни, «а вот он сказал», «а вот она сказала»…

— Я просто надеюсь, что Ронке никому не проболтается. А то она злючка такая, — добавила Изобель. — Помнишь, ты говорила ей про аборт? Несчастные люди бывают мстительны.

— Это был не аб… Изо, о чем ты? — Сими была озадачена. Она всматривалась в лицо Изобель. — Ронке несчастна?

— Конечно! Кайоде все еще ко мне пристает. Похоже, Ронке в отчаянии.

— Чего он хочет? — растерянно спросила Сими, все еще думая о Бу.

— То, чего парни, у которых есть девушка, не должны хотеть от своих бывших, — многозначительно кивнула Изобель.

Сими молчала, пытаясь уложить в голове новую информацию. Зачем Ронке разрушать ее брак? Из-за мстительности? Я несчастна — и ты будь несчастна? Нет. Этого не может быть. Ронке не такая.

— Черт! — пробормотала Сими. — Я должна ей сказать.

— Нет, — строго отрезала Изобель. — Это должна сделать я. Не хочу, чтобы она винила тебя. Или Бу.

У Сими задергался глаз. Почему, черт возьми, жизнь стала такой сложной?

28. Ронке

Ронке не возражала против выхода на работу в субботу утром — трудишься всего половину дня, платят как за полный, а в среду выходной. К тому же в субботу пациенты не так напряжены. Единственный минус — Рафа напрочь отказывался работать по выходным. Поэтому Ронке помогала Элиза — хорошая ассистентка, но веселья от нее не дождешься. Если разговор заходил не об «Улице Коронации»[151] или «Свободных женщинах»[152], Элиза молчала. Ее нисколько не интересовали самые насущные вопросы: как произвести впечатление на маму Кайоде в Лагосе или как посетить девять ресторанов за неделю отпуска.

Ронке вычеркнула некоторые рестораны из списка, добавив три мама путс[153] — лучшие в Лагосе, если верить тетушке Кей. Ронке обожала все эти лавочки бука[154], сооруженные из брезента и ржавого гофрированного железа. Еда (приготовленная на костре в почерневших горшках) была до смешного дешевой и невероятно вкусной! Хмурые повара хранили свой рецепт, будто государственную тайну. Покупатели преодолевали километры на окада[155] или роскошных лимузинах. Банкиры сидели на пластиковых стульях рядом с бедными студентами, вдыхали те же выхлопные газы от автомобилей и слушали те же гудки, кудахтанье куриц и крики. Ронке не терпелось там побывать!

Элиза привела последнего пациента.

— Твоя подруга внизу — я сказала, что ты через двадцать минут освободишься.

— Кто это? — спросила Ронке. Она никого не ждала.

— Не знаю. Говорит, она твоя лучшая подруга.

— Как она выглядит?

— У нее длинные каштановые волосы, высокий хвост. Милая.

Бу. Пожалуйста, вот бы она образумилась… Наверное, она пришла извиниться, так ведь? Из-за ссоры с Бу Ронке страдала. Она уже была готова простить ее, хотя та приняла сторону Изобель во время чаепития с Сими — и это очень ранило.

Пациент был без сюрпризов — обычный осмотр, какой проводят каждые полгода. Ни кариеса, ни рентгена, ни волнения. Ронке закончила через пятнадцать минут.

— Можешь идти, Элиза. Я сама все загружу в автоклав. Попроси Бу подняться, она знает, куда идти.

Услышав шаги, Ронке стянула перчатки и обернулась.

— А, это ты… — Она опустила руки. — Что ты здесь делаешь?

— Привет, Ронкс! — Изобель улыбалась, но глаза смотрели серьезно. Она до пят закуталась в белую шубу из искусственного лисьего меха. По крайней мере, Ронке надеялась, что он искусственный. — Я хотела позвонить, но телефон сдох. Не знаю, что произошло. Можно взять твой на минуточку? Нужно предупредить Вадима, что я скоро буду.

— А… ну… Конечно, — сказала Ронке, разблокировала телефон и вручила его Изобель. — Мне нужно ассистентку отпустить, она в двенадцать заканчивает.

— Да-да, не торопись. — Изобель надменно осматривала помещение, снимая белые кожаные перчатки — стягивая один палец за другим.

Ронке зашагала вниз по лестнице. Зачем пожаловала Изобель? Чего она хочет? И как от нее избавиться? У Ронке на сегодня планы, очень важное дело: у семьи Кайоде есть бассейн, поэтому нужно выбрать симпатичный купальник.

Когда Ронке вернулась, Изобель устроилась на кресле для пациентов, закинув ногу на ногу. На ней было длинное белое платье с запáхом — в таких выходят замуж на пляже. Платье чуть распахнулось, открывая верхнюю часть бедра, и ткань соскользнула по обе стороны от стройных смуглых ног. Черные кожаные ботинки с этим образом совершенно не сочетались. Вообще, гостья выглядела неуместно в маленьком кабинете Ронке.

Ронке нервно вытерла ладони о брюки. Кайоде говорил, что Изо похожа на мужчину, — теперь и она сама это заметила. Платье было такое мягкое, шелковистое, но Изобель выглядела сильной и мускулистой. На шее шнурами проступали вены. Ронке была абсолютной ее противоположностью — невысокая, пухленькая, в выцветшем черном медицинском костюме.

— Я должна тебе кое-что сказать. Пообещай, что не убьешь гонца! — Изобель наклонила голову и снисходительно раздвинула губы в полуулыбке.

— Обещаю, — сказала Ронке и уселась на свой стульчик.

— Дело в том, что… Ох, все так сложно, но я буду откровенна. Дело в Кайоде. Он меня преследует. Все названивает и названивает, просит вернуться! Я его не поощряю, даже наоборот! Я просила его перестать, просила оставить меня в покое, но он слишком настойчивый. Может, ты лучше сама послушаешь… — Изобель достала телефон и что-то там открыла.

— Ты же сказала, что он не работает, — прохрипела Ронке.

— Какая я дура! Я его случайно выключила. Вообще не дружу с техникой. А теперь послушай. — Изобель протянула ей телефон.

В процедурном кабинете Ронке раздался бархатный баритон Кайоде:

— Привет, Иззи. Это я. Слушай, пора все прекратить. Я собираюсь рассказать о нас Ронке. Это нечестно по отношению к ней. И я больше не могу врать. Позвони. И не игнорируй это сообщение. Ты же знаешь, как я себя чувствую… Нам нужно встретиться. Прошу тебя.

У Ронке все поплыло перед глазами. Она ничего не соображала.

— Он еще сообщения пишет. Много! — Изобель ткнула телефоном Ронке в лицо.

Она отпрянула, в глазах застыли слезы, потом моргнула.

«Иззи, меня это уже злит! Хватит меня игнорировать! Нам нужно встретиться!»

Это шутка… Должна быть шутка. Но нет, вот же его лицо в маленьком кружочке, его имя ниже: Кайоде Кинг.

Ронке больше не могла читать. Она отпихнула телефон.

С горькой улыбкой Изобель откинулась на спинку кресла. Затем она продолжила печальным голосом:

— Все началось на дне рождения Софии. Я не могла поверить, что он — твой Кайоде. И там случилось кое-что, о чем я не рассказывала. Хотя надо было. Он так меня обнял — это были не платонические объятия. Он прижался ко мне, если ты понимаешь, о чем я.

Ронке все понимала. Так Кайоде обнимал ее после первого свидания. Колени задрожали.

— Ага… — только и сказала Ронке.

Изобель наклонилась вперед.

— Меньше всего на свете я хочу тебя ранить, но когда ты сказала, что собираешься встретиться с его мамой… Я поняла, что должна все рассказать. Не хочу, чтобы тебя унижали так же, как и меня. Она ужасная, предвзятая и злая женщина.

— Ты встречалась с ней? — глухо прошептала Ронке.

— Конечно. И с его сестрой Йетти. Я всю их семью знаю. Он тебе разве не сказал? Мы же почти обручились. Но потом вмешалась его мать. Она считает, что девушки смешанной расы — слишком распутные, они не созданы для брака. Вот что она мне сказала. Представляешь? Где-то в глубине души Кайоде — маменькин сынок. Потому мы и расстались. — Изобель положила ладонь на руку Ронке. — Он не женится на тебе, Ронке. С такими девушками, как мы, только поразвлечься можно. Мы не для крепких уз.

Ронке представила, как тянется к прикрепленному к потолку стоматологическому светильнику, а затем бьет им со всей силы в злобную физиономию Изобель. Картина была такой реалистичной, что она даже услышала хруст костей. Ронке отдернула руку.

— Извини, милая… Я знаю, как это тяжело. — Изобель смахнула наманикюренным пальцем несуществующую слезинку. — Но мужчины такие слабые. Кайоде напоминает мне Чейза, он тоже был маменькиным сынком. Я сказала Сими и Бу, что Кайоде ко мне приставал. Но они просто отшутились.

Ронке закрыла глаза. Вот почему Сими не отвечала ей на звонки и сообщения! Она взглянула на Изобель.

— Хочешь сказать, что Бу и Сими все знали?

— Да. Давно уже. Я показывала им сообщения, — сказала Изобель. — Я упрашивала их все тебе рассказать. Но они сказали, что лучше не вмешиваться.

Так вот что такое предательство — будто тебя пнули в живот. Ронке встала и посмотрела на свои уродские резиновые тапочки.

— Мне нужно побыть одной.

— Ты уверена? Хочешь, я обниму тебя? — Изобель встала и раскрыла объятия.

— Да, да… Нет то есть, просто уходи.

Ронке отошла и столкнулась со стульчиком.

Уходя, Изобель у двери помахала на прощание. Ронке снова села. Внутри нее все умерло.

Она написала Кайоде:

«Нам нужно увидеться. Сейчас. Ты дома?»

Он ответил через пару секунд:

«Что случилось? Я в два ухожу. У меня матч».

Ронке с трудом сглотнула и написала:

«Будь дома. Я скоро».

Ее любимый Кайоде. Весь целиком занял дверной проем. На нем черные джинсы, худи с эмблемой «Арсенала», улыбается широко. Ронке покачала головой. В груди заныло. Кайоде хотел ее обнять, но она отстранилась.

— Что такое? Опять тот ублюдок приставал?

— Изобель рассказала…

— Что рассказала?

— Все. — Ронке посмотрела ему в глаза. В ней еще жила крупица надежды. И где-то в глубине души она верила, что это ложь. Но правда была написана на его лице.

— Что бы она тебе ни наговорила, это все брехня. — Каойде отошел, пропуская Ронке в квартиру, но она стояла на месте. — Ладно, ладно! Я должен был сказать все честно. Это так унизительно… Она просто психопатка!

Внезапно у Ронке иссякли силы, и она прислонилась к дверному косяку.

— Кайоде, хватит. Не надо врать. Она все мне рассказала.

— Ронке, послушай… Это не… — Кайоде опустил взгляд.

— Не знаю, почему я вообще пришла. Она же тебе больше нравится. — Ронке развернулась и направилась к лифту.

Кайоде бросился вперед, преграждая ей путь.

— Послушай меня! Я расскажу тебе правду. Все расскажу! Но ты должна мне верить. Пойдем внутрь…

— Нет, говори здесь.

— У нас не было ничего серьезного, отношения без обязательств. Но когда я попытался с ней порвать, она как с ума сошла, не принимала отказ! Все приходила ко мне в квартиру, и мы оказывались в постели… Я был молод и глуп! И я этим не горжусь.

Ронке была разбита. Она медленно сказала:

— Кайоде, ты познакомил ее со своей семьей.

— Нет! Я приехал в Лагос на праздники. Она заявилась к нам домой, наплела маме, что она моя невеста. Целую сцену закатила! Ревела, кричала, угрожала убить себя! Я несколько часов пытался от нее избавиться. Мы уже собирались полицию вызывать. Спроси Йетти, если мне не веришь, — она там была.

Ронке покачала головой.

— Ой, не смеши меня! Если бы это была правда, ты бы уже сказал. Почему ты это скрывал?

— Мне стыдно, пойми. Когда я вернулся в Кейптаун, я был в полной заднице! Она такие ужасные слухи распускала — говорила, что я бил ее, украл ее драгоценности, должен ей денег! Затем мне на работу пришла анонимная жалоба, где писали, что я беру взятки. — Кайоде потер виски. — Я потерял работу. Все потерял. И мне пришлось уехать в Южную Африку. Чтобы наладить жизнь, мне потребовался целый год.

Лицо Ронке запылало от ярости.

— Думаешь, я полная дура? Я слышала твои голосовые сообщения! Ты ее о встрече умолял!

— Да она все перевернула! Да, я правда хотел увидеться! Но не за этим! Она одержима мной. И я хотел ей сказать, чтобы она отвалила, оставила меня… нет, оставила нас в покое!

— Знаешь что… Хватит с меня. Я сыта по горло твоим враньем. Мне плевать.

— Ронке, я говорю чистую правду! Послушай, да, я неидеален. И я не святой. Я не твой отец! — Кайоде жалобно смотрел на нее. — Но клянусь, эта сука просто хочет меня достать.

Лицо Ронке сморщилось.

— Да мне на нее пофиг! Это касается нас с тобой! Ты не смог мне сказать правду!

Ронке разозлилась, горячие слезы покатились по ее щекам. Она развернулась, чтобы уйти.

Но Кайоде схватил ее за руку, пытаясь остановить.

— Ронке, послушай меня! Я люблю тебя.

Впервые в жизни Ронке ударила человека. Влепила пощечину со всего маха прямо по лживому лицу изменника. Они были поражены. Оба.

Ронке даже не стала ждать ответа. Она не стала заходить в лифт — побежала по лестнице, тяжело дыша. Кайоде не помчался следом. Ронке вытащила телефон.

— Рафа, можно я приду?

29. Бу

Бу зажмурилась и прислушалась к сердцу, тяжело стучавшему в груди. Тук. Тук. Тук.

Час назад она вернулась домой из футбольной школы. София бежала впереди; в своем свитшоте с надписью «Пинай мяч!» дочь смахивала на хулиганку. Дурацкое название для дурацкой футбольной команды. Бу терпеть не могла субботние игры, когда стоишь чуть ли не по колено в грязи.

Настроение совсем потухло, стоило завернуть за угол. Дом и его нудное однообразие, Дидье со своей бесячей приветливостью, София со своими постоянными хотелками!

Глядя, как дочь тарабанит ладонями по двери, Бу почти улыбнулась. Малышка прыгнула Дидье на руки, тот подхватил ее, поцеловал в макушку, развернулся и зашел внутрь. На Бу даже не взглянул. Она поплелась за ними в дом.

— Да, не обращайте на меня внимания, — проворчала Бу.

Никто не ответил.

На кухонном островке красовался открытый ноутбук. В груди все сжалось. Сердце тяжело забилось. Дидье не мог… Он просто не мог…

София вцепилась в Дидье, как липучка.

— Мы тренировались делать дриблинг[156]. А у меня лучше всех получилось набивать мяч!

Дидье не брился по выходным. Было время — целую вечность назад, — когда Бу видела в этом нечто брутальное и сексуальное. Но сегодня муж выглядел измученным. Бу покалывало руки. Она посмотрела на них — кисти покрылись гусиной кожей.

— Я хотела быть нападающей, но мы играли по очереди, а моя очередь так и не подошла… — пожаловалась София. — Точно вам говорю, я бы забила… раз десять!

Бу взглянула на экран ноутбука. Ничего. Она посмотрела на мужа. Тот смотрел прямо на нее. Ей кажется, или взгляд у него страдающий? Бу нажала пробел. Открылись сообщения от Изобель. Слова «пузатый муженек» было видно так четко, словно их выделили флуоресцентной краской. Бу закрыла окно. Но за ним выскочило другое — намного хуже. Рабочая почта, последнее письмо от Нила. «Хватит меня дразнить! Если ты хочешь свести меня с ума от страсти, то у тебя отлично получается».

Бу дрожащими руками закрыла ноутбук. Нет, это не значит, что он знает. Дидье не подозрительный, он ей верит.

Муж присел на корточки, чтобы взглянуть в глаза Софии.

— Ты голодная, mon bébé?

— Oui, Papa, un petit peu![157] — Она показала «чуть-чуть» жестом.

— Bon! Alors, allons-y à McDonald’s[158].

— Ура! — выкрикнула София и давай кружиться.

Бу не стала читать нотации про «вредный фастфуд».

— Я с вами.

— Non. Ты же так устала от своей скучной жизни. Поэтому побудешь дома.

Тук. Тук. Тук.

Бу говорила это Изобель. Те же самые слова.

— Надевай курточку и бери самокат, София. В туалет хочешь?

Дидье встретился взглядом с Бу.

— Возьмем и маму! — воскликнула София.

— Non, София, маме нужно расслабиться. Пузатый муженек сам справится. А ты мне про игру расскажешь, — сказал Дидье и взял бумажник.

Расслабиться. Пузатый муженек. Слова казались безобидной шуткой. Но когда муж произнес это вслух, стало не до смеха. Бу задрожала. Он прочитал их с Изобель переписку. Письма Нила. Бу обошла кухонный островок. Открыла ноутбук и стала нажимать на «удалить» — много-много раз. Но сообщения застряли у нее в голове. Она знала их наизусть. «Два раза за ночь… Но если бы ты не ушла, был бы третий! Что у тебя под платьем? Думаю о тебе, и у меня сразу встает». Бу закрыла глаза. Почему не удалила их раньше? Потому что она чертова идиотка, которой нравилось их перечитывать, вот почему!

На прошлой неделе она сказала Нилу, что все кончено. Тот огорчился, и ей это польстило. Она была уверена: босс попробует убедить ее встретиться еще раз. Но нет.

— Да ладно, все нормально. Мы немного повеселились. Вся прелесть в интриге: будет ли что-то дальше или нет, так ведь? — Нил ухмыльнулся. — Не расстраивайся, никто же не пострадал, мы взрослые, все было по обоюдному согласию. Все в порядке.

И вот так просто Нил из порнографического секс-паразита превратился в коллегу.

Бу открыла корзину и стала перечитывать его письма, пытаясь увидеть в них хоть что-то невинное. Ну или хотя бы не такое компрометирующее.

Бу зажимала клавиши «шифт» и «делит», и ее вдруг осенило. Дидье никогда не любопытствовал — это не в его характере. Он бы не стал копаться в ее ноутбуке. Точно не додумался бы до этого сам. В памяти всплыло осуждающее лицо Ронке.

Бу позвонила Ронке. Попала на голосовую почту. Может, позвонить Сими… Но с чего начать? Сими не знает о Ниле. Изобель! Она точно знает, что делать.

— Алобам! Давай встретимся и пообедаем, — обрадовалась Изобель. — Ты как, сможешь выбраться? Предлагаю…

Бу прервала ее.

— Дидье знает.

— Что знает?

— О нас с Нилом.

— О, дорогая… Пузатый муженек сильно расстроился? Что он сказал?

— Ничего. Он со мной не разговаривает. Не знаю, что делать…

Внезапно Бу почувствовала себя такой разбитой, что рухнула на островок.

— Как он об этом узнал?

— Он видел письма. А еще читал наши с тобой сообщения.

— Что-то подало ему идею… — сказала Изобель. — Или кто-то. Ставлю на Ронке!

— Но почему? Она моя лучшая подруга. — Бу так и представила, как Ронке, завернувшись в валлийский плед, подлизывается к Дидье. Как подруга строго говорит ей: «Тебе нужно признаться».

— Нет, не подруга она тебе. А вот я — да. Зависть уродует людей, заставляет творить ужасные вещи. Ладно, ты не переживай! Увидишь, Дидье остынет. Только не веди себя так, словно ты виновата. Делай наоборот. Нападай! Его самолюбие пострадало. Зуб даю: на следующей неделе он пойдет в зал, — звонко засмеялась Изобель.

Бу зажмурилась. Ее жизнь рушится, а подруга хохочет.

— Мне нужно идти.

— Хорошо. Но если он попросит развод, сразу звони. Я знаю прекрасного адвоката. Если он тебя хоть пальцем тронет, приезжай сюда. Вы с Софией можете пожить у меня.

— Не говори чушь. Дидье никогда меня не ударит.

— Все равно будь осторожна. Некоторые мужчины теряют голову, когда узнают об измене. Уверена, что не хочешь пообедать? Сходим в «Хутонг»! Тебе же там понравилось! Можем позвать Ронке и Сими. Мы же теперь все, получается, одинокие!

Тук. Тук. Тук. Изобель спятила. Бу еще раз позвонила Ронке и снова попала на голосовую почту.

Бу весь день размышляла о возможных вариантах развития событий, но не смогла представить хорошего исхода. Она хотела спорить с Дидье, была готова к тому, что он разозлится, но, когда они с Софией вернулись домой, муж ее просто проигнорировал. Ни слова не сказал. Даже не взглянул.

— Ты заболела, мама? — спросила София.

— Неважно себя чувствую, милая.

— Тебе нужен пластырь?

— Нет. Но от объятий не откажусь.

Бу зарылась лицом в волосы дочери. От них пахло травой.

Дидье настоял на том, что с ванной и укладыванием спать он управится сам. Так что Бу ушла в гостиную и уселась там в темноте. Она прокручивала в голове слова, но никак не могла подобрать нужные. Поэтому решила остановиться на правде: «Не знаю, почему я это сделала. Я все испортила. Прости меня. Я тебя люблю».

Послышался звук открывшейся двери.

— Нам нужно поговорить, — начал Дидье.

Миг, которого она так ждала, наконец настал. Оказалось, что Бу к нему не готова.

— Пойду поцелую Софию на ночь, — сказала она.

— Non. Она уже спит. Нам нужно поговорить о твоем «горячем боссе».

Бу позволила словам — ее собственным словам — пронзить ее насквозь. Она это заслужила.

— Почему? — Дидье стоял к ней спиной, смотрел в окно на сад.

— Все совсем не так, как кажется, — пробормотала Бу. — Я совершила ошибку. Это ничего не значит. Я сразу же об этом пожалела. Прости меня.

Дидье повернулся и взглянул на нее.

— Ты любишь его?

— Нет! Конечно нет! Я люблю тебя. И только тебя! — возмущенно ответила Бу.

— Je ne comprends pas[159]. Ты переспала с этим fils de pute[160], а затем вернулась сюда играть в счастливую семью! — Дидье выставил ладонь вперед, чтобы пресечь возражения. — И все это время ты со своей новой meilleure amie[161] надо мной смеялась.

— Нет! Это меня терзало! Поэтому я была так несчастна. Но я рада, что ты знаешь. Теперь мы можем все уладить. Можем двигаться дальше. — Бу шагнула к Дидье, протянув к нему руки.

Но муж ее оттолкнул.

— Я не могу на тебя смотреть. Мне нужен воздух. Я ухожу. Лягу спать на диване.

— Ты не можешь уйти! Нам нужно во всем разобраться! — Голос Бу звучал как-то неправильно, тонко и пронзительно. — Подумай о Софии…

Дидье ткнул ее пальцем в грудь.

— Я всегда думаю о Софии. О тебе и Софии. Только об этом и думаю! И мне этого было достаточно!

— И мне тоже, — прошептала Бу. — Ты не можешь вот так сбежать, нам нужно поговорить…

— Поговорить? — Дидье снова ткнул ее в грудь. — О чем мы должны поговорить? О том, что жена изменяет мне с другим мужчиной?

— О нас, — сказала Бу. — Мы должны поговорить о нас…

— Ты уже все сказала. Скучный пузатый муженек! — Дидье противным голосом передразнил Бу. — Не то что горячий босс.

С каждым словом он припечатывал ее новым тычком в грудь.

Бу потрясенно отшатнулась. Дидье никогда не был таким жестоким.

— Хватит, Дидье! Ты мне больно делаешь!

— Moi?[162] — Теперь Дидье бил в грудь себя. — Я виноват в том, что тебе больно? Tu es folle![163] — выплюнул он, покачал головой и ушел.

Бу не могла сдвинуться с места. Хлопок двери эхом отдавался у нее в голове. Взгляд упал на забытый мужем телефон. Бу дрожащими пальцами пролистала сообщения. Она не хотела, чтобы Изобель оказалась права. Но последнее сообщение было от Ронке.

«Она изменяет тебе. Проверь ее почту. Извини, но ты этого не заслуживаешь».

У Бу внезапно закружилась голова. Она опустилась на пол и заплакала. Молча.

30. Сими

От Мартина все еще не было ни слуху ни духу. Уже десять дней. Двести тридцать три часа. Сими позвонила мужу шестьдесят раз, отправила сто сообщений и сорок писем на почту. Она уже подумывала лететь в Нью-Йорк. Сделать сюрприз — прийти в офис или подождать в его квартире, ведь тогда он никуда не денется от разговора. На секунду ей показалось, что это правильный шаг, что стоит Мартину лишь взглянуть на нее, и он тут же поймет, как сильно она сожалеет, — и тогда он простит Сими. Но затем поняла: так будет только хуже, ведь он может сказать что-то такое, о чем потом пожалеет. Нужно дать ему время, чтобы он сам все переварил. Они команда. Одни против целого мира…

Когда Бу позвонила, Сими все еще валялась в постели. Воскресенье, незачем и не из-за кого вставать с кровати.

Очередная бессонная ночь — Сими лежала в темноте, ей мерещилось, что голова из Ифе таращится на нее, оценивает, выискивает недостатки. На рассвете Сими повернула голову лицом к стене.

Бу говорила бессвязно и непонятно, то и дело запинаясь и повторяясь. Сими пыталась помочь подруге сосредоточиться.

— Бу! Погоди. Я уже знаю про тебя и твоего босса. Успокойся и скажи еще раз — медленно. Что, черт возьми, стряслось?

— Так она и тебе насплетничала! Поверить не могу! — всхлипывала Бу. — Что за человек такой! И почему ты не сказала, что знаешь все?

— Она попросила не говорить. Я и сама удивилась, что ты разоткровенничалась с ней!

— Да, я все ей рассказала. Я всегда все ей рассказываю, ты же понимаешь. Я доверяла ей! А теперь вот — она все передала Дидье. Как она могла так со мной поступить!

— Изобель сказала Дидье? — Сими начала думать, что Бу не в себе.

— Не Изобель. Ронке!

— Ты уверена? — Теперь Сими окончательно проснулась.

— Я видела ее сообщение, — взволнованно затараторила Бу. — Она написала, чтобы Дидье посмотрел мою почту. Изобель ведь меня предупреждала, а я не слушала! А теперь Изо говорит, что Дидье захочет развестись.

— Бу, я сейчас приеду. Жди меня и не делай ничего. Мы со всем разберемся!

Через двадцать минут Сими, уже одетая, сидела в такси — это рекорд, который она поставила только потому, что убрала волосы резинкой и натянула шапку. Новая блестящая шапка от Сен-Лорана идеально подходила для манхэттенской зимы.

У Сими задергался глаз, и она придавила обновку ладонью. Из-за паники Бу собственные проблемы показались Сими еще серьезнее. А вдруг Мартин ее не простит? Вдруг он тоже решит развестись? Раньше Сими о таком и не думала. Но сейчас не могла выкинуть это из головы.

Мартин говорил с Дидье? Может, они сравнивали проступки своих лживых предательниц? Нет, конечно, переспать с боссом в миллионы раз хуже, чем молчать о том, что ты пьешь противозачаточные. Сими не считала, что Дидье теперь должен развестись с Бу, — конечно нет! Но проступок подруги во сто крат хуже. Если бы их грехи можно было измерить по шкале от одного до десяти, у Бу было бы семь, а у Сими — два. Ну максимум три. Вдруг Сими пожалела, что у них с Мартином нет ребенка. Муж не смог бы игнорировать ее десять дней, если бы им приходилось заботиться о малыше. Иронию судьбы она уловила.

Бу открыла входную дверь, всем видом показывая, что войти нельзя.

— Здесь нам нельзя разговаривать, — сказала она. — Подожди, я возьму сумку.

Воскресенье, время бранчей для парочек (или семейных обедов). Все кафе в округе переполнены. В итоге подруги оказались в пабе. Сими выбрала самое тихое место, сказала официантке, что есть они не будут, но выпьют бутылку белого домашнего вина. Не время и не место крутить носом.

Девушка потянула за кольцо в носу и лопнула пузырь из жвачки.

— Вы находитесь в ресторанной секции.

— С удовольствием заплачу за два блюда, но есть мы не хотим, — вздохнула Сими.

Бу уселась за грязный стол, обхватив голову руками, — того и гляди начнет раскачиваться взад-вперед.

— Нет, у нас так не делается. — Официантка кинула два засаленных меню на стол. — Если хотите здесь сидеть, вы должны заказать еду. И я ее принесу.

— Цезарь с курицей, — сказала Сими и отдала ей меню. — Два проклятых цезаря! И вино! Вино побыстрее.

— Следите за тоном. У нас здесь не терпят оскорбление персонала.

— Извините. Плохой день.

Как только официантка ушла, Бу словно прорвало:

— Он не хочет разговаривать со мной! Даже не смотрит на меня. Бедная София, она понимает, что что-то случилось… Такая тихая, а ты же знаешь ее, она так себя никогда не ведет! Сими, я не вынесу…

Сими очень хотелось влепить подруге пощечину и привести в чувство. Она взглянула на официантку. Нет, пощечина — плохая идея. Сими и так вот-вот подтвердит стереотип об «агрессивных чернокожих женщинах».

— Бу, дыши… Вот так, глубокий вдох… Хорошо. А теперь выпей, сделай большой глоток. И начни с самого начала. Расскажи мне все.

Сими потребовалась целая вечность, чтобы вытянуть из Бу всю эту историю, но она все равно казалась неправдоподобной. Дидье прочитал письма Бу, которые она (глупо, очень глупо) не удалила. И не только письма босса (что само по себе плохо), но и (мерзкие, необдуманные) сообщения Бу, отправленные Изобель. Сими обновила шкалу — теперь подруга набрала девять с половиной, у Сими — по-прежнему два.

— Почему ты их не удалила? — спросила она, зная ответ. «Почему ты не выбросила тот буклет?» Сими попыталась успокоить: — Дидье любит тебя. Ты и София — весь его мир. Ему больно. Ты должна показать ему, как сильно сожалеешь. За него нужно бороться, Бу. И за твою семью тоже.

Сими говорила совершенно искренне. За Мартина тоже нужно бороться.

— Нет, ты не понимаешь, — проговорила Бу. Слезы катились по ее щекам. — Представь только, что на нашем месте оказались бы вы с Мартином.

— Я бы никогда ему не изменила. — Сими тут же пожалела о своих словах, но было поздно. — Извини, зря я это…

— А если бы он узнал про твой аборт? — продолжила Бу. — Вдруг кто-то сказал бы ему об этом? Как бы ты себя чувствовала? Как бы он себя чувствовал?

Сими оцепенела. Она не готова говорить об этом. Она глотнула дешевого, перебродившего, по цвету напоминающего мочу вина. Нет, Сими никогда не сможет рассказать. Да какого черта…

— Он знает. Нашел таблетки.

И Сими вывалила все. Но лучше ей не стало. И проблема хотя бы наполовину не решилась. Она просто стала более реальной.

— Значит, точно Ронке, — сказала Бу, ударив кулаками по столу. — Кто еще это мог сделать? Ронке рассказала ему про коробку от обуви! Как она могла так с нами поступить?

Сими была в замешательстве.

— Откуда ты знаешь про коробку?

— Так ты смеялась над этим в «Скай Гарден». Говорила, что это единственное безопасное место, куда не сунется твоя мачеха. Еще сказала, что у нее ноги слишком большие. Не помнишь?

— Нет, — покачала головой Сими. — Перебрала слегка.

— Ты говорила об этом до того, как Ронке услышала наш разговор о ней и Кайоде. — Бу побарабанила пальцами по столу. Подруга широко распахнула глаза. — Все из-за этого? Такая вот извращенная месть?

— Не знаю, — сказала Сими. — Но хочу выяснить.

До квартиры Ронке идти двадцать минут. Сими добралась за пятнадцать. Ступни в туфлях на семисантиметровых каблуках ныли в знак протеста.

Ронке открыла дверь в джоггерах и мешковатом свитере. Упругие кудряшки собраны в тугой пучок. Прическа ей не шла. Подруга выглядела нескладной, усталой и потухшей. Ее лицо блестело, а на подбородке красовались прыщи.

И снова — уже во второй раз за сегодня — Сими не пригласили зайти.

— Чего тебе нужно? — спросила Ронке.

— Мартин все знает, — ответила Сими. Она всматривалась в лицо подруги в поисках малейших признаков раскаяния.

— Хорошо. Секреты вредны для здоровья.

Ронке собралась закрыть дверь. Но Сими придержала ее ногой.

— Мой брак разваливается. Ты ведь этого хотела?

— Знаешь что, Сими? Мне плевать.

— А Бу? На нее тебе тоже плевать? Она уверена, что Дидье с ней разведется. Ты и этого хотела, да?

— Не удивлена, — вздохнула Ронке. — Надеюсь, они помирятся. Ради Софии.

— Почему ты ведешь себя как дрянь? — Сими хотелось встряхнуть ее. Или ударить.

— Сими, в этот раз не все вокруг тебя вертится. Прошу, уйди. У меня куча своих проблем. Ты знала, что Кайоде писал Изобель. Вы с Бу обе это знали. И дерьмово обращались со мной на протяжении долгих недель: смеялись за спиной, унижали на людях. Нет больше нас, все. Надеюсь, ты довольна. Ты была права. — По щекам Ронке катились слезы.

— Хватит ныть! — отрезала Сими. — Это жалко выглядит. Ты заявляешь мне, будто разрушила мой брак только потому, что твой парень козел? Серьезно?

— Не смей так говорить. Ты сама все разрушила! — воскликнула Ронке. — И передай своей Изобель: Кайоде будет очень ей рад.

— Вот как? Все это из-за того, что ты ревнуешь к Изобель?

— Я не ревную, она меня достала! С тех пор как она приехала, у нас только вахала! Твой отец был прав насчет нее. А теперь уйди. Просто уйди.

Ронке хлопнула дверью.

Меньше всего Сими хотелось болтать с Эбенезером. Но он был в фойе, так что избежать разговора было невозможно.

— Salaam alaikum, миссис Сими! Как поживает мистер Мартин? Когда возвращается?

— Все хорошо. Скоро.

Сими посмотрела на лестницу, но ее ноги уже подкашивались. Шесть пролетов добьют их окончательно. Поэтому она направилась к лифту, надеясь, что Эбенезер не пойдет за ней. Но тот пошел.

— У меня хорошие новости: моя жена закончила химиотерапию. Вчера я приготовил тибудьен[164], она поела его — и все было нормально! Впервые нормально с начала лечения. Она добавила немного острого соуса сестры Ронке. Какая она милая леди! Когда она принесла кексы для мистера Мартина, дала мне две баночки с соусом и имбирный чай для Аманиты. Рекомендовала его от тошноты. Очень помогает! Пожалуйста, передайте ей, что я благодарен.

В ушах шумело. Сими почувствовала, как закипает ненависть к Ронке. Кексы. Острый соус. Имбирный чай. Злость. Она стиснула зубы, мечтая, чтобы Эбенезер заткнулся. Сими упорно жала кнопку вызова лифта.

— Суматошный был денек! — все трещал портье. — Сперва сестра Ронке пришла, мы мило поговорили — она так счастлива, что едет в Лагос. Затем, после обеда, пришла другая подруга. Не очень приятный че-ловек…

— Кто? Какая подруга? — Сими перестала жать кнопку и повернулась к Эбенезеру.

— Такая, шикарная.

— Ты говоришь про Изобель?

— Девушка на большой машине и с телохранителем. Она дала мне конверт и попросила передать мистеру Мартину лично — только ему. Такая грубиянка, кричала на меня, будто я глупый. Но я не глупый. Я умею обращаться с важными посланиями.

— И ты передал ему конверт?

— Конечно. Я за двенадцать лет — нет, даже больше — не потерял ни одной посылки. Я передал ему кексы от сестры Ронке, а еще этот конверт.

— И это все произошло в один день? — Что-то промелькнуло в голове Сими. — Ты уверен, Эбенезер?

— Да, конечно. Я все записываю. Показать?

Сими смогла отделаться от него только через десять минут. Эбенезер показал ей весь журнал посещений (неразборчивый почерк, куча лишних подробностей). Поведал обо всех своих шестерых детях, о поездке в Сенегал, куда они отправятся, как только Аманите доктора позволят. Он болтал, а мысли Сими неслись вскачь. Стоило ему умолкнуть, чтобы вдохнуть воздуха, Сими извинилась и сбежала.

Не успела она добраться до шестого этажа, ей позвонила Бу, которая ужасно хотела узнать, что сказала Ронке. Сими пыталась отвязаться от подруги, но та не переставала верещать:

— Не хочу ее больше видеть! Я поняла, что Изобель имела в виду, все встало на свои места!

— Что?

— Она сказала, что мы теперь все одинокие.

Сими молчала.

— Эй, ты там? — окликнула Бу.

— Я тебе позже перезвоню.

Сими забежала в квартиру, кинула телефон на диван, наконец освободила ноги от капкана на семисантиметровом каблуке и взяла ноутбук.

Дорогой папа,

Увы, мы мало разговариваем, но это очень важно.

Происходит что-то странное. И поэтому мне нужно знать, что ты имел в виду, когда говорил, что мне не следует общаться с Изобель. Ты рассорился с ее отцом, но это было только из-за работы? Или есть еще что-то, о чем ты умолчал?

И еще… Я должна была сказать это намного раньше, но… Извини, что огорчила тебя, когда ушла из медицинской школы. Понимаю, ты думаешь, что это была страшная ошибка. Но на самом деле это было правильно, и тебе нужно смириться. Я устала, что меня постоянно стыдят, это очень угнетает. Ты должен простить меня, чтобы я смогла простить себя.

С любовью, Симисола

Сими нажала на «отправить». Голова шла кругом…

Сими не ложилась до трех ночи. Ответа не последовало. Никакого. Она понимала, что могла бы — точнее, должна была — прекратить себя истязать. Все, что ей нужно было сделать, — взять телефон. Но ее отец обладал особым талантом — он превращал Сими в непокорного подростка, немногословного и готового защищаться.

На следующее утро Сими начала жалеть, что отправила сообщение, хотела как-то это отменить. Она уже сдалась, когда отец в полдень все же позвонил.

Сими глубоко вдохнула.

— Пап…

— Симисола, ololufe mi![165] Только увидел твое сообщение, я же не проверяю почту. Пиши мне в ватсап. Так намного лучше, если хочешь со мной связаться. Ты ведь знаешь, у нас не всегда есть электричество, я не могу постоянно пользоваться компьютером.

— Извини, пап, но это… Неважно.

Как всегда, просьба о помощи привела к критике ее умения общаться.

— Нет, послушай. Твое письмо огорчило меня и сбило спесь. Я бы не стал менять ни единого волоска на твоей голове. Я тобой очень горжусь! И всегда говорю Тосан и Темисан, чтобы шли по твоим стопам. Ты всегда была такой самодостаточной, независимой и великодушной! Это я тебя подвел. Я дурак — нет, хуже, старый дурак! Нужно было тебя поддержать, когда ты уехала из Бристоля, но я был слишком заносчивым. Каждый день я сожалел о том, как поступил с тобой. Симисола, прости меня… Это ты должна меня простить, не я.

Папа говорил так эмоционально. Обычно он таким не был. Сими ни разу не слышала от него слова «прости». Никогда. Она потрогала свои щеки — мокрые. Раньше она не плакала.

— Прости, пап… Я должна была поговорить с тобой. Начистоту поговорить…

— Нет, это я виноват.

Еще несколько минут они пытались переплюнуть друг друга: кто же из них виноват и кому следует извиняться.

Наконец Сими спросила:

— Пап, мне нужно узнать насчет Изобель. Что ты имел в виду, когда говорил, что они нехорошие люди?

— Я не хочу это с тобой обсуждать.

— Пап, пожалуйста. Это важно.

Он долго молчал. Затем прочистил горло и начал рассказ:

— Это касается твоей подруги Ронке. Точнее, ее отца. Это был не несчастный случай. У него был роман с Ириной, а когда Деле узнал про это, он заказал его убийство. И он так хвастался этим, гордился, в грудь себя бил. Я сказал ему, что не могу работать на убийцу, а он надо мной лишь посмеялся. Мне не хватило смелости пойти в полицию. Я трус.

— Пап… — Сими вдруг стало очень жалко отца. Все эти годы он скрывал, что ему очень стыдно, притворялся. Они так похожи! — Ты поэтому потерял свой бизнес?

— Гм. Когда ты встретила Ронке в университете, я страшно обрадовался! Боже! Я три дня постился. Это был знак, что Господь простил меня! Он отправил моего любимого ребенка защищать Ронке. Чтобы загладить мою вину.

— Но почему ты не говорил мне об этом?

— Мне было стыдно. Я ничего не сделал тогда и все равно все потерял. Но ты не совершишь моих ошибок. Ты умная.

— Хм…

— Эти Бабангари прогнили насквозь. Будь осторожна, Симисола.

Сими запустила пальцы в волосы. Получается, отец Изобель в самом деле чудовище. Неужели Изобель унаследовала жажду мести от него?

— Хорошо, пап.

— Симисола, это не шутки, о! Послушай меня: я твой отец. И я все еще глава семьи. Она — гнилое яблоко от гнилой яблони. Не встречайся с ней больше!

— Хорошо, обещаю, пап! Мне нужно идти. Люблю тебя!

Сими не собиралась снова встречаться с Изобель. А вот с Ронке увидеться необходимо. Сими столько ей должна… И она не могла сделать это одна. Ей нужна Бу.

31. Ронке

Ронке натянула широкие джинсы (к счастью, она их не выкинула) и мешковатый свитер (достаточно длинный, чтобы скрыть животик). Им придется принять ее такой, какая есть, — несчастной, упивающейся жалостью к себе. Она пыталась отказаться: понимала, что будет только наводить на всех тоску, но Рафа очень настаивал.

— Ты не проведешь субботний вечер в одиночестве, — отрезал он. — У нас новая сковородка для паэльи, и мы не умеем ею пользоваться. Ты окажешь нам услугу…

И пока Рафа страсть как хотел стать ей спасательным кругом, Ронке страсть как хотела есть. Заедать проблемы и впрямь помогает. Когда тебе паршиво и гадко, хочется паршивой и гадкой еды. Ронке и раньше устраивала загулы, чтобы залечить трещину в душе. План такой: упиваешься воспоминаниями, слушаешь романтические песни, объедаешься мороженым и шоколадом. Но она никогда не делала все это одна. Рядом всегда были Бу и Сими.

Бу заставила бы ее выйти на свежий воздух, потащила бы на прогулку, набила холодильник салатами и сказала, что вообще-то бывший Ронке никогда ей не нравился.

Сими уж точно нашла бы плюсы («удачно все вышло, а то у твоих детей были бы его кривые ноги»), рассмешила бы ее, убедила, что она заслуживает лучшего. А еще заставила бы Ронке пойти на танцы, благодаря которым ей всегда становилось лучше.

Предательство Кайоде — это ужасно. Но получить удар в спину от двух лучших подруг — еще хуже.

Ронке увидела свое отражение и вздрогнула. «Ты — то, что ты ешь», — вот как бы сказала Бу. Ронке ела пиццу навынос (такую, от которой на коробке остается жирное пятно), жареный рис с яйцом из сомнительной закусочной (соленый, ненатуральный и мерзкий на вкус) и куриное бедрышко из какой-то забегаловки под названием «Ко-ко-ко» (неведомым образом курица оказалась сыроватой и пересушенной одновременно).

Ронке понимала, что ведет себя очень мелодраматично, но ничего не могла с собой поделать. Ей помогала работа — рутина действительно шла на пользу. Когда она натягивала перчатки, надевала маску и бинокуляры, то забывала о Кайоде. Но кроме работы, у нее ничего не было. Она приходила домой, падала на диван (прямо так, в медицинской форме, зачем вообще переодеваться?) и рыдала. Телевизор работал, но без звука. Она не смотрела на мелькающие на экране картинки, ей просто нужен был фон.

Это ведь Ронке изо всех сил пыталась сделать из Кайоде «того самого». И совершенно не замечала, что трудилась над отношениями в основном она. Это она ретушировала его недостатки, приукрашивала положительные качества, прощала, когда не следовало, и защищала перед друзьями. И у нее почти получилось — она убедила себя, что он идеален.

Ронке правильно сделала, что порвала с ним. Но все равно чувствовала себя опустошенной. Такого же замечательного мужчину, как ее папа, ей никогда не найти. Его просто не существует.

Ронке начала рыдать сразу же, как пришла к Рафе. А все из-за их доброты! Лука высматривал ее в окне, а Рафа открыл дверь еще до того, как она позвонила. Они беспокоились за нее. И считали, что Ронке стоит того, чтобы ее поддерживать. Это совершенно обезоруживало.

Слезы, как это иногда бывает, помогли. Рафа вскоре тоже заплакал. Лука передавал им платочки, да и сам вытирал глаза. Когда Ронке взяла себя в руки, ей стало легче.

— Хочу есть, — сказала она. — Хватит рыдать, давайте готовить.

Они разрешили ей хозяйничать на кухне. Конечно, так и планировалось, но от такой заботы у Ронке снова потекли слезы.

— Лук, — заявила Ронке. — Из-за лука слезы. Постоянно так.

Она поняла, что скучала по готовке. Вспомнила всю дрянь, которую слопала, и разочаровалась в себе. Если уж собираешься растолстеть за две недели, ешь хотя бы любимую еду! Эва аганьин[166], кокосовый рис[167], стейк и пирог с почками, сконы с джемом и топлеными сливками.

Ронке вытащила жареные колбаски чоризо из сковородки для паэльи. Закинула туда нарезанный лук и стала перемешивать его до тех пор, пока он весь не покрылся аппетитным оранжевым маслом.

— Кайоде вчера вечером объявился. Опять.

— Ты его впустила? — спросил Рафа.

— Нет. Ну не совсем. Впустила его, похоже, Лиза. А потом он стучал в мою дверь минут пять, я видела по камере. Он выглядел таким диким — аж вены на лбу вздулись. Мне пришлось открыть — не хотелось опять иметь дело с полицией.

— Бедный Кайоде! — сказал Рафа.

— Не смей! — Ронке засмеялась впервые за долгое время. Она добавила к луку три горсти риса бомба, перемешала, потом добавила еще немного. Всегда нужна еще одна горсть для кастрюли. — Тут-то я и поняла, что это конец.

— Почему? Что случилось?

— Ничего. Я не стала смотреться в зеркало. И не попыталась прихорошиться. Выглядела я хреново — на халате макаронины прилипли, лицо блестит, глаза красные, волосы ужасные. Но мне было как-то плевать.

— А он что?

— Все то же самое. Я люблю тебя, бла-бла-бла. Изобель все врет, она просто одержима мной, бла-бла-бла. Я не могу тебя отпустить, бла-бла-бла. — Ронке чистила креветки — отрывала им голову и срывала оболочку. Одну из них она дернула сильнее, чем нужно, и креветка разорвалась на две части. — Я сказала, что не люблю его. И он ушел.

— Мощно ты! — восхитился Лука.

— Бедный Кайоде, — повторил Рафа.

Ронке добавила в рис половник бульона, затем положила сверху креветки и порезанный красный перец. Оторвала фольгу, накрыла ею сковородку и убавила огонь.

— Десять минут. Я пока сделаю заправку для салата. Я не говорила, кстати, что Сими заходила?

— Извинялась? — спросил Рафа.

— Нет! Она кричала на меня! — Ронке все еще не могла в это поверить. — Обвиняла меня, будто я разрушила ее брак. Я ей сказала, что она сама все разрушила. А она говорит, я просто ревную к Изобель. Я так разозлилась! И выгнала ее.

— Вот стерва! — охнул Лука.

Ронке осталась у них на ночь. Рафа устроил ее в комнате для гостей и принес грелку. Приснился ей папа. Сказал, что ей не нужен мужчина и она справится сама.

У Рафы Ронке выключила телефон и так и не включила его. Вранья Кайоде с нее было довольно. Когда она вернулась домой, автоответчик яростно мигал.

Три сообщения от Кайоде: «Прошу, возьми трубку!» (Нет. Даже будь она дома — нет.) «Не знаю, что я еще могу сделать…» (Отвалить ты можешь.) «Нам нужно поговорить! Я не хочу ехать в Лагос без тебя!» (Об этом надо было думать раньше.) Удалить. Удалить. Удалить.

Странное послание от Дидье. Ронке два раза его послушала, но все равно ничего не поняла. Он улетает с Софией во Францию и хочет успеть поблагодарить Ронке. Но за что? Рождественский подарок Софии все еще лежал на кофейном столике Ронке. Она его еще даже не упаковала. Почему они улетают прямо сейчас? Обычно они улетали в канун Рождества. Почему он позвонил, а не Бу? Удалить.

Еще было сообщение от тетушки Кей — она хотела узнать, по-прежнему ли в силе воскресный ужин. Она попросила Ронке взять с собой пищевую соду — значит, собирается готовить суп из окры. Ронке побоялась говорить ей, что не поедет в Лагос на Рождество. «Извини, тетушка Кей, но я одна. Опять. Связалась с плохим парнем. Опять. Не прошла проверку отношениями. Опять». Хотя суп из окры помог бы заглушить боль. Удалить.

Сообщение от Изобель. Бодрое и веселое. «Привет, Ронкс! Ты где? Я тебе пять раз звонила! Почему ты не дома? Я подумала: может, ты захочешь куда-нибудь пойти, развеяться! Кстати, Кайоде все еще меня преследует. Бу и Сими пропали, а мне нужно с кем-то веселиться. Давай ты будешь моей алобам. Прошу, перезвони мне. В любое время! Пока. А, да, это Изо». Ронке стало нехорошо. У этой женщины поехала крыша. Ненормальная какая-то. Удалить.

Последнее сообщение было от Сими. «Ронкс, я знаю, ты злишься на меня. И ты имеешь полное право! Но нам нужно поговорить. Ты должна кое-что знать об Изобель. Я говорила с Бу. Мы любим тебя, Ронкс! Пожалуйста, перезвони». Да что с ними всеми не так? Кайоде, Бу, Сими — все они просто одержимы чертовой Изобель! «Оставьте меня в покое!» — подумала Ронке. Удалить.

Ронке выпалила все тетушке Кей сразу, как только приехала:

— Я ошибалась! Кайоде меня не любил… — Слезы бежали по ее щекам. Она утирала их платочком. — Вряд ли я когда-нибудь встречу такого же хорошего человека, как папа.

Тетушка Кей очень крепко ее обняла.

— Малышка Ронке! Ты плачешь? Остановись сейчас-сейчас! Не стоит плакать из-за этого олоши[168]. Он дурак! Пусть уходит! Бесполезный выпендрежный мальчишка! Так даже хорошо, лучше узнать сразу. Окра ждет, пошли, поможешь нарезать.

Тетушка Кей любила угощать. Она верила, что хорошая еда лечит все болезни, даже разбитое сердце. И она всегда принимала сторону Ронке. Но когда дело касалось готовки окры, тетушка была очень строга. Ни в коем случае нельзя использовать кухонный комбайн или терку. Нужно все делать руками, постепенно. Ингредиенты должны быть разных размеров — несколько тонких ломтиков, немного маленьких кусочков, но большую часть нужно нарезать крохотными кубиками — почти измельчить в пюре.

Пока Ронке резала, тетушка Кей все разглагольствовала:

— Ну и пусть он будет с этой другой женщиной! Она может даже оставить его себе. Как там ее имя, у этой сеф[169]?

— Изобель, — ответила Ронке. — Ты встречалась с ней на дне рождения Софии. Точная копия Бу, помнишь? Изобель Бабангари.

— Адамс, — пробормотала тетушка Кей. — Ты тогда сказала «Адамс».

Ее голос ослабел. Ронке замерла. Тетушка Кей будто постарела. Ее лицо было по-прежнему гладкое (толстый слой тонального крема от «Мак» скрывал морщины), волосы (точнее, парик), блестящие и черные, как и всегда, обрамляли ее лицо. Но глаза изменились. В них загорелся страх. У стариков такие глаза. В следующем году ей исполнится шестьдесят пять, средняя продолжительность жизни в Нигерии — пятьдесят четыре года. Ронке вспомнила про таблетки от давления, и ее охватила паника.

— Ты в порядке, тетушка Кей?

— Ронке, отложи-ка нож. Я должна тебе кое-что рассказать. Давно уже должна была это сделать, — сказала тетушка охрипшим голосом. — Я любила своего брата, но он был слабым человеком. Эта русская ашево[170]… Она его околдовала. Наверное, использовала какое-то советское заклинание. Брат совершил роковую ошибку, когда спутался с ней. Эта ошибка его и погубила.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Ронке. — Он же погиб во время угона…

— Гм! — Тетушка Кей неодобрительно причмокнула губами. — Они всё подстроили так, чтобы выглядело как обычный угон. Но это было убийство. Все знали, что его организовал мистер Бабангари. Как говорил твой отец — упокой Господь его душу, — в Нигерии убийство сойдет тебе с рук, если ты достаточно богат. Мистер Бабангари был вне закона. В полиции мне сказали, что если у меня есть голова на плечах, то я должна помалкивать, пока меня не настигла та же участь. Полиция в те времена была коррумпированная… — Тетушка Кей снова причмокнула. — Да и сейчас они не лучше.

— Я не понимаю…

Тетушка Кей на глазах у Ронке растоптала последнее хорошее, что оставалось у нее в жизни. Ее идеальный папа — вранье… Мужчина, которого она идеализировала всю жизнь, был изменником. Он спал с чужой женой. Он собирался бросить маму, Айо и Ронке. Перед смертью он разбил маме сердце.

Ронке думала о ней, и слезы струились у нее по щекам. О том, как постоянно обвиняла маму в черствости и равнодушии.

— Айо знал?

— Да. Да… Ему и твоей маме несладко пришлось.

— Почему мне никто об этом не сказал?

— Малышка Ронке, ты любила его так сильно… Мы не хотели ранить тебя! — Тетушка Кей стиснула Ронке в объятиях. — Я виновата. Я знала, чем занимался мой брат. Бедная Мэри… Она так страдала. И я не виню ее за то, что она не хочет видеться со мной.

Ронке выпуталась из объятий. «Ты не винишь, — подумала она. — А я-то винила. И ты мне это позволила». Впервые в жизни тетушка Кей не могла ее утешить.

32. Бу

Поразительно, как быстро привыкаешь к новому порядку, согласно которому твой муж спит на диване и не смотрит тебе в глаза! Это даже кажется вполне нормальным.

В присутствии Софии Дидье вежливо общался с женой. Кульминацией вчерашнего диалога стала фраза «Передай горчицу». Когда дочь укладывалась спать, он отправлялся в гостиную — свою новую спальню. Если Бу приходила к нему, включал телевизор на всю громкость.

Они жили будто разведенные родители. Двое одиноких людей, которым приходится делить дом и ребенка. Ели вместе, но Бу понимала, что Дидье это делает только ради Софии. Он просыпался раньше нее, засовывал подушку, простыню и одеяло в шкаф и брал с собой в душ одежду. Дидье, который прежде бесил, разгуливая по дому в боксерах, превратился в ханжу. Больше обнаженным он не ходил. «Пузатый муженек с отвисшим, дряблым животом». Бу невыносима была мысль, что из-за нее муж ненавидит себя.

Интересовала его лишь одна тема: Нил. У Дидье накопилось множество вопросов, это была какая-то нездоровая одержимость — он хотел подробностей. Грязных подробностей. Бу понимала: расскажи она все — сделает ему только хуже, Дидье будет сложнее жить дальше, поэтому замолчала. Он разражался потоком ругани на французском. И они снова замолкали.

Календарь Бу поделился на две части, «ДР» и «ПР» — до того, как Ронке разрушила ее брак, и после. Она постоянно думала о ней. Ронке, которая была подружкой невесты (и рыдала, когда Дидье и Бу давали клятвы). Которая была рядом, когда родилась София (и оказалась куда полезнее Дидье — его вообще вырвало). Ронке, которая всю жизнь была ее лучшей подругой, превратилась в подлую предательницу!

Бу поделилась своими чувствами с Дидье. Зря.

— Это все Ронке. Она не должна была говорить это тебе. Она предала меня. Вряд ли я смогу ее простить.

— Предала?! — закричал Дидье. — Ты сейчас серьезно причитаешь о предательстве и прощении?! Ронке — хороший человек. И это не ее вина!

На третий день «ПР» Бу подала заявление на увольнение по электронной почте. Коротко и сухо объяснила Нилу, что отработает оставшиеся дни из дома. Он не стал спорить. На следующий день вместо плана отработки ей пришли подтверждение от отдела кадров и выплата за три месяца. Умно, Нил, умно.

Когда курьер привез набитый ее вещами пакет (фотография Дидье и Софии в рамке, кружка с надписью J’aime Maman, упаковка тампонов), Бу ощутила облегчение. Вот так просто? Почему она не сделала это неделями раньше? «Как и советовала Ронке», — подсказал бесполезный голос в голове.

Тем же вечером Бу быстренько уложила Софию, чтобы сказать об увольнении Дидье. Она выхватила у него пульт, пока муж не успел увеличить громкость.

— Я уволилась. Больше мы с ним не встретимся. Это конец. Пора возвращаться к нормальной жизни.

Тишина. Бу думала, что муж обрадуется. Или хотя бы ему станет чуть легче.

— Дидье… Скажи что-нибудь! Прошу!

— Нормальной жизни? Снова хочешь оказаться в ловушке с пузатым муженьком? — выпалил Дидье, схватил пальто и выбежал из дома.

Он вернулся в два часа, взял постельные принадлежности и ушел в гостиную. Бу не спала, ждала его, но он на нее даже не посмотрел.

Было еще кое-что новое в их «раздельной, но совместной» жизни. Уборка. Бу слышала, как Дидье чистит унитаз всякий раз, как им воспользуется. И она понимала, почему так. «Не знаю, кто хуже приучен к туалету: муж или дочь. Смешно!» Но вообще это было совсем не смешно. Это трагедия.

На пятый день «ПР» София явилась в их спальню в неурочный час и увидела, что Бу там одна.

— Où est Papa[171]? — завопила она. — Où est Papa?

И тут появился Дидье — с мутными со сна глазами, в свитшоте с длинными рукавами и старых джоггерах.

— Я тут, mon bébé, — сказал он. Дидье теперь даже спал в одежде. Бу почувствовала огромную тяжесть вины. Она ее раздавила.

— Ты где был, папа? Почему не здесь? — хныкала София. — Ты больше маму не любишь?

Дидье забрался на кровать, посадив Софию между ним и Бу, — такой вот живой барьер. Впервые за все это время он посмотрел жене в глаза.

— Не мог уснуть, mon bébé. Конечно, папа любит маму. И мы оба любим тебя.

После этого они вновь стали спать в одной постели. Хотя не прикасались друг к другу. Не разговаривали. Но это был явный прорыв.

Пока Дидье не нанес удар.

В субботу утром он вручил Софии свой планшет, закрыл ее в гостиной и объявил новость:

— В понедельник мы собираемся во Францию. Я уже купил билеты. Плевать — подумаешь, закончит ходить в школу на четыре дня раньше. Мне нужен перерыв.

— Отличная идея! — обрадовалась Бу. Наконец-то оттаял! — Да! Да! Нам всем это сейчас необходимо.

Дидье поднял руки, выставив их вперед ладонями.

— Не тебе. Мне и Софии. Я хочу от тебя уехать. Мне нужно пространство. Тяжелая обстановка вредит Софии.

Желудок Бу сжался. Такое ощущение, будто из нее выкачали весь воздух.

— Но… Что ты скажешь своим родителям? Что мы скажем Софии?

— Уверен, ты что-нибудь соврешь, — отмахнулся Дидье.

Бу вздрогнула, и Дидье немного смягчился. Он сказал, что любит ее, просто он хотел домой.

— Это твой дом, — сказала Бу. — Наш дом.

— Знаю. Мне тяжело, Бу. Пожалуйста, не усложняй.

— Мне так паршиво из-за того, что я натворила…

— Я рад.

— Дидье… — Она рухнула на диван.

— Значит, тебе не все равно. Я и хочу, чтобы ты переживала.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал. Я люблю тебя. И я готова на все, чтобы исправить ситуацию.

— Тогда отпусти нас с Софией во Францию. Это не навсегда. Только на пару недель.

Бу пришлось смириться. А что еще она могла поделать? Они придумали историю: маме нужно работать над серьезным проектом, поэтому София отправляется в необыкновенное путешествие вместе с папой. Дочь страшно обрадовалась, что проведет le Noël en France avec Mamie et Papie[172]. Бу пыталась не принимать происходящее слишком близко к сердцу, но у нее не получалось — она все равно чувствовала себя нелюбимой, нежеланной. Слушала, как они болтают (на французском) о том, как им весело будет без нее, почти ничего не понимала, и из-за этого ей становилось еще хуже.

Но отвратительнее всего было то, что Дидье приободрился, озвучив свой план. Добрее вел себя с Бу, смотрел на нее, улыбался (пару раз), снова приносил ей чай по утрам. Одна только мысль, что он уезжает от Бу, радовала его.

Пока они не уехали, Бу еще удавалось как-то держать себя в руках. Она должна была. Ради Софии. Но как только семья переступила порог и дом опустел, мысли Бу понеслись вскачь. Она чувствовала себя потерянной. Брошенной.

Бу пыталась понять, почему она вообще это сделала. Чего ей, по ее мнению, не хватало? Что так возмущало? Уборка? Неужели она разрушила свою жизнь из ненависти к пылесосу? Или потому, что ее муж и дочь иногда разговаривают на французском? Или потому, что она работала всего два дня в неделю? Почему ей не пришло в голову, например, нанять уборщицу, начать заниматься французским и сменить работу?

Она просто зря потратила столько времени, думая, что не принадлежит себе. И теперь тосковала по тем двоим, которым правда была нужна. Она хотела обратно в свою ловушку — к Дидье и Софии. Хотела вернуть свою прежнюю жизнь. Дидье раньше называл ее своей скромной йоркширской девчонкой. Разве такая она и была? Или она только брала и ничего не отдавала взамен? Прямо как ее сбежавший отец.

Бу пыталась встретиться с Сими. Звала ее на кофе, на обед, выпить, посидеть и расслабиться у кого-нибудь дома. Но подруга спряталась в свой панцирь. Бу понимала: Сими сожалеет, что рассказала ей о Мартине. Для нее было невыносимо, если люди не восхищались ее прекрасной жизнью. Она ненавидела сочувствие.

Лишь один человек постоянно названивал Бу — и этого человека она видеть не хотела. Изобель. Спроси Дидье — что мало вероятно, — чем она сегодня занималась, у нее не повернулся бы язык сказать:

— Встречалась с Изобель. Но не переживай, сегодня я тебя грязью не поливала.

Бу понимала, что не сможет отказывать Изо вечно. Она надеялась, что та ее поймет, но была уверена в обратном. Бу набралась смелости, решила вести себя, по выражению Софии, как большая девочка и договорилась о встрече в «Уайт Лайон».

Войдя, Изобель окинула помещение презрительным взглядом.

— Зачем ты выбрала эту помойку? Воняет мокрой псиной. И почему ты меня избегаешь? После всего, что я для тебя сделала! Что вообще со всеми вами происходит?! Никто не хочет увидеться и развлечься!

— У нас дела… Точнее, не дела, а проблемы.

Произнеся это вслух, Бу осознала: у всех трех подруг жизнь начала рушиться одновременно. Раньше такого не случалось. Отношения Ронке всегда напоминали американские горки, но Сими с Мартином никогда не ссорились (а если и ссорились, никто об этом не знал). А Бу с Дидье — самая скучная пара в мире. Раньше были…

Изобель закатила глаза.

— Что, пузатик все еще дуется?

— Не называй его так, — сказала Бу. Она уже пожалела, что пришла. — Он уехал во Францию с Софией. Это ужасно… Я не сплю. Я так по ним скучаю…

— Ты позволила ему похитить твою дочь! — разозлилась Изобель. — Ну ты и глупая! Он точно захочет отсудить родительские права. А я тебе говорила обратиться к адвокату.

— Не нужен мне адвокат. Мы не собираемся разводиться. Да что с тобой такое?

— Со мной все нормально, — отрезала Изобель. — А вот ты — глупая.

— Изобель, ты сейчас говоришь о моей семье. Мы со всем этим разберемся.

Но Изобель уже потеряла интерес. Она принялась расспрашивать о Сими. Она едет в Нью-Йорк? Рассказывала что-нибудь о Мартине?

— Не знаю. Мы давно не виделись, — соврала Бу.

— В последний раз она вела себя так, будто все в порядке, но я-то знаю, что она притворялась, — возмущалась Изобель. — Она что-то скрывает.

— Может, на работе завал, — предположила Бу.

Изобель сменила курс — переключилась на Ронке.

— Похоже, она очень подавлена. Наверное, даже похудеет. Видит бог, ей как раз надо! Думаешь, она примет Кайоде обратно?

— Я с ней не разговаривала, — честно ответила Бу.

— После того, что она натворила, я тебя не виню. Что ж, зато, пока пузатик далеко, мы можем развлечься. Прямо сегодня! Я за тобой заеду. В восемь, хорошо?

Бу положила руки на колени, чтобы немного унять дрожь.

— Изобель… Дело в том, что… Поэтому я тебя и позвала. — Бу снова замешкалась, но потом стиснула зубы и сказала: — Мы больше не можем видеться. Чувства Дидье должны быть для меня превыше всего.

У Изобель раздулись ноздри.

— Что ты хочешь сказать? Мы больше не подруги? Да как ты, черт подери, смеешь!

— Прости. Пожалуйста, постарайся понять. Ты ведь всегда будешь напоминать Дидье о тех ужасных сообщениях. — Бу украдкой посмотрела на Изобель. В ее глазах был холод. — Мне нужно спасать свой брак. Пойми!

— Ты — неблагодарная маленькая стерва! — взорвалась Изобель. — Ты была мне как сестра! Я взяла тебя под свое крыло, тратила на тебя время и деньги, чтобы вытащить из никчемной жизни с жирным слабаком-мужем и уродливым отродьем! Я должна была догадаться! Ты — ничто! Просто очередная сволочь, которая прикидывается белой! Желаю тебе всего наихудшего в твоей жалкой жизни!

Изобель вскочила — вены на виске пульсировали, — а затем наклонилась и заорала Бу прямо в лицо:

— Как ты посмела выбрать его, а не меня?! Ты не можешь со мной порвать! Я тут решаю — и я решаю порвать с тобой!

Изобель вылетела на улицу, а Бу осталась оплачивать счет. Ее сильно трясло.

Даже спустя несколько часов Бу все еще была в шоке. Никто и никогда с ней так не разговаривал. Она серьезно испугалась. Неужели Изобель всегда ее презирала? Бу вспомнила, как однажды прочитала в журнале статью о людях, которые умели включать и выключать эмпатию. Неужели Изобель психопатка?

Когда позвонили в дверь, Бу посмотрела в глазок — убедиться, что это Сими.

Она только открыла и сразу принялась быстро рассказывать:

— Ты не поверишь, что мне наговорила Изобель! Она назвала меня стервой, сказала, что София уродливая! Пожелала мне всего наихудшего! Это что, какое-то нигерийское проклятие? Она кричала. И все вокруг смотрели. Я была в ужасе!

Бу думала, что Сими будет поражена. Но нет! У той имелись свои новости.

Сими уминала печенье «Орео». Хрум-хрум, слопала. Она уже съела три маленькие упаковки мармеладок «Харибо» — за все время знакомства Бу ни разу не видела, чтобы Сими поглощала столько сахара.

— Это я виновата, — повторяла Сими. — Я во всем виновата… Эта сучка нами манипулировала. Она хотела, чтобы мы все остались без мужчин и нуждались в ней. Чтобы она стала центром нашего мира!

Мнение Бу о нигерийских мужчинах, составленное благодаря ее несуществующему папаше, бывшим парням Ронке и рассказам тетушки Кей, всегда было не самым лучшим. Они лгали, изменяли, избегали ответственности, исчезали. Но то, что рассказала Сими, казалось просто безумием.

Пока подруга уничтожала печенье, Бу переваривала услышанное: у папы Ронке и мамы Изобель был роман. Когда отец Изобель об этом узнал, он заказал убийство папы Ронке. А поскольку он богат, то сумел подкупить полицию и выйти сухим из воды.

— Черт возьми… Бедная Ронке. Она знает?

— Нет, — ответила Сими, пережевывая печенье. — Я оставила кучу сообщений, но она не перезванивает. Но это еще не все.

— Что?

— Это Изобель сказала Мартину про таблетки. И я уверена: сообщение Дидье тоже отправила она. Не знаю, как она это проделала, но это точно была Изо, — сказала Сими и захрустела последней печенькой.

— Сообщение было от Ронке. Я видела это собственными глазами.

— С ее телефона. Но Ронке ли его отправила? Подумай об этом. Ронке знала про твою переписку?

У Бу задрожали колени.

— Изобель видела почту… Она хотела почитать — ну, я и разрешила. Ронке не знала про них, нет, конечно не знала! Какая я глупая!

— Изобель просто блестяще умеет развязывать язык, притворяясь, что ей есть до тебя дело. Все это — лицемерие. Она запудрила нам мозги, — вздохнула Сими. — Это я во всем виновата. Она через меня в нашу компанию пробралась…

Бу хотелось бы обвинить во всем Сими. Если б не подруга, Бу никогда не встретила б Изобель. Бу хотела обвинить и Изобель тоже. Если бы не она, у Бу не появились бы тот комбинезон, платье-обертка, сексуальное нижнее белье, проклятое афро! Она не переспала бы с Нилом! Бу хотела винить всех, кроме себя.

— Из-за нее я возненавидела свою жизнь. Но зачем… Зачем она это сделала?

— Не знаю, — ответила Сими. — Папа сказал: не доверяй Бабангари. Вся их семья прогнила насквозь. Он был прав.

У Бу в ушах застучала кровь.

— Что ты сейчас сказала?

— Папа. Он говорит, что у них вся семья гнилая.

— Нет! — Бу вскочила на ноги, сильно дрожа. Ей пришлось ухватиться за стол. — Не то! Как, ты говоришь, зовут отца Изобель?

— Бабангари.

— Это же распространенная фамилия, да? Как Кайоде? Или Мартин?! — с отчаянием воскликнула Бу.

— Ты о чем вообще? — Сими смяла пустую упаковку от печенья. — У Софии больше не осталось сладостей?

— Сими! Ответь! — Бу схватила ее за плечи. — Бабангари. Это нигерийский аналог Смитов? Или Джонсов? Таких фамилий полно, да?

— Нет, — отрезала Сими. — Успокойся. Это необычная фамилия. Изобель раньше хвасталась, что она единственная молодая Бабангари. Конечно, теперь это не так — ее отец наплодил кучу отпрысков на стороне.

Вокруг Бу все поплыло.

— А имя у него какое?

— Деле. Деле Бабангари. Ты уверена, что шоколадок не осталось?

Бу не могла говорить. Не могла дышать. Изобель знала с самого начала. Она расспрашивала ее об отце. И все это время она знала, что они сводные сестры.

— Мне нужно собираться. Пошли, поможешь мне!

— Куда ты? — спросила Сими.

Бу понеслась наверх. Она вернет свою жизнь в прежнее русло! Они с Изобель не родственники. Она не Бабангари. Она — йоркширская девчонка Дидье!

— Во Францию. Я должна быть рядом с семьей.

— Хорошо, — сказала Сими. — Но сначала нам нужно увидеться с Ронке. Мы ужасно с ней обращались. Не пойду же я одна! Мы обе перед ней виноваты.

Бу достала сумку и как попало напихала туда одежды. Сорвала комбинезон с вешалки — он отправится в мусорное ведро.

— Извини, не могу. Я должна ехать прямо сейчас. Ты справишься! — подбодрила подругу Бу. Она не могла думать ни о ком другом. Ронке и Сими — нигерийки. Они выросли в этом безумии. Взгляд Бу остановился на скульптуре из Ифе. — Сими, пожалуйста, выброси эту отвратительную голову в мусорку на улице… Не хочу к ней прикасаться.

— С тобой все нормально, Бу? — спросила Сими.

— Нет, не нормально, — ответила Бу. — Мне нужно к мужу и ребенку. Передай Ронке, что мне очень жаль. И передай, что я люблю ее.

33. Сими

Сими проводила Бу до такси в аэропорт, а затем отправилась к Ронке. Она сомневалась, что Ронке ее впустит, и совершенно не представляла, что скажет, если подруга все-таки разрешит войти. Сими шла медленно, пытаясь придумать, с чего бы начать, но для таких разговоров не существовало правил, на которые можно опереться.

Как выяснилось, тревожилась Сими зря. Тетушка Кей уже все сделала. Ронке держалась пугающе спокойно. Словно проскочила все пять стадий горя (или сколько там, семь?) — и сразу перешла к принятию. И разумеется, как обычно, беспокоилась не о себе, а обо всех остальных. О маме («Я была так жестока с ней»), о тетушке Кей («Она пыталась меня защитить»), о Бу («Я так рада, что она уехала во Францию, — позвоню ей вечером») и Сими («Ты должна отправиться в Нью-Йорк и помириться с Мартином»).

Ронке даже жалела Изобель.

— А как иначе с таким-то отцом? Она, наверное, страшно несчастна. Надеюсь, ей помогут — видит Бог, она нуждается в помощи.

Сими пыталась убедить Ронке поговорить с Кайоде и дать ему возможность все объяснить. Но та ни в какую не соглашалась.

— Он врал мне. Не доверял мне, — сказала Ронке. — Вообще, на следующей неделе он улетает в Нигерию. Может, когда вернется…

Сими не стала настаивать. Ей ли сейчас давать советы по отношениям.

Подруги повторяли всю историю снова и снова, пытаясь хоть как-то разобраться. Ронке страшно удивилась, узнав, что мать Изобель — живая и здоровая — обитает в Москве.

— Не представляю, как можно врать, что твоя мама мертва… Она меня одурачила — плакала так натурально.

— Она чудовище, — сказала Сими.

— Все, конец. Никогда больше не будем с ней связываться.

Сими потерла глаза.

— Вся эта вахала — моя вина…

— Ладно тебе, — успокоила ее Ронке, обнимая подругу. — Никто ж не умер.

Сими никак не могла усидеть на месте. Комната смахивала на гостиную в дешевом отеле. Колючая обивка отвратительного дивана, чуть теплый и горький кофе. На двери висела табличка: «Комната отдыха». Что это вообще значит? Сими не стала бы тут отдыхать ни за что на свете.

Утром, в 5:45, у нее зазвонил телефон — Сими бросилась к нему, думая, что это Мартин. Неужели муж прослушал сообщения и готов поговорить?

Однако номер оказался незнакомым.

Звонившая представилась сотрудницей полиции или что-то типа того.

— Вы подруга Изобель Бабангари-Адамс?

— А… Да… — Сими хотела сказать «нет».

— Она в полицейском участке в Белгравии. Попросила вам позвонить. Сможете приехать?

— Сейчас?

— Чем раньше, тем лучше.

— Что случилось?

— Изобель все расскажет сама. Пожалуйста, приезжайте как можно скорее.

Сими вызвала такси. Да и что еще она могла сделать? Она умылась, надела джинсы, свитер, ботинки, шапку — и принялась расхаживать по холлу, ожидая такси.

На звонки Изобель Сими не отвечала. Еще она попросила Эбенезера не пускать ее наверх. Ей не хотелось слушать объяснения (она же будет отрицать и оправдываться) или ссориться (будет оправдываться и оскорблять). И вот теперь Сими ерзала на колючем диване в неуютной комнате отдыха и в миллионный раз сожалела о том, что Изобель ее отыскала. Как же Сими жалела, что они сделали ту фотографию на свадьбе Азари. И что полиция позвонила именно ей, а не кому-нибудь еще. Хоть кому-нибудь!

Дверь открылась, и в сопровождении женщины в полицейской форме появилась Изобель. На ней были голубая туника и брюки. В точности как одежда для заключенных. Босиком, голова опущена, а руки за спиной. На секунду Сими показалось, что на ней наручники, но затем Изобель подняла взгляд, из глаз брызнули слезы, и она бросилась к Сими в объятия.

Та пришла в ужас. У Изобель опухло лицо. На губе глубокий порез, левая щека вся в царапинах, тушь вокруг глаз размазана. Ее всегда безупречные ногти сломаны, а на запястьях виднелись следы. На голове полный беспорядок — клок волос вырван, косички все распушились.

Подавив отвращение, Сими подошла к ней.

— Что случилось? Кто это с тобой сделал?

Такого никто не заслуживает. Даже Изобель. Стоило Сими нежно обнять ее за плечи, как Изобель зарыдала, точно раненое животное.

Офицер помогла ей усесться в одно из мерзких кресел.

— Изобель, посидите здесь, пока я говорю с вашей подругой. — Она поманила Сими рукой и представилась, как только закрылась дверь: — Я констебль Симкинс. Я присматривала за Изобель. Она посетила врача, ей дали обезболивающее. Пока криминалисты не закончат, Изобель нельзя возвращаться домой. Это займет несколько часов. Она может побыть с вами?

Сими не торопилась отвечать — она слышала в голове предупреждение папы.

— Ну, думаю, да…

— Хорошо. Можно называть вас Сими?

— Да. Как хотите. Это ее бывший сделал?

— Да. Думаю, Изобель все сама вам расскажет. Она получила сильную травму, но все равно помогала нам последние пять часов. Она очень сильная. И сейчас ей нужен друг.

— Разумеется, — сказала Сими. Изобель, всегда такая сильная, держит все под контролем, теперь побита и сломлена. Сими не могла бросить ее в таком состоянии, это было бы бесчеловечно.

— Офицер отвезет вас домой. Только сначала мне нужно уточнить некоторые детали. Это не займет много времени.

Вернувшись в комнату, где сидела Изобель, Сими сняла пальто и накинула его на плечи бедолаги. Затем присела на подлокотник кресла и погладила ее по спине.

— Все будет хорошо, Изо. Я с тобой.

Когда они добрались к Сими домой, полицейский проводил их до входной двери. Он напоминал Вадима, только вдвое моложе и худощавее. «Кстати, где Вадим? Разве это не его работа — защищать Изобель от Чейза?»

Как только они зашли внутрь, Изобель заговорила.

— Мне нужно в душ.

— Да, конечно, пойдем. Сюда. — Сими повела ее в комнату для гостей, открыла ванную, включила душ. — Горячей воды много. Я пока найду тебе что-нибудь надеть.

Роясь в шкафу, Сими поняла, что не хочет видеть Изобель в своей одежде. Сими отогнала эту мысль, вытащила майку, носки, трусы, затем из ящика Мартина достала старые джоггеры и толстовку. Еще захватила некоторые туалетные принадлежности и вернулась в комнату для гостей.

— Я тут все оставлю. Не торопись.

Изобель ничего не ответила. Но и звуков плача Сими не услышала.

Поговорить бы с Ронке, но не хотелось, чтобы знала Изобель. Было почти восемь — подруга уже спешит на работу. Сими быстро написала:

«Ронкс. Произошло кое-что страшное. Я только что забрала Изобель из полицейского участка. Чейз избил ее до полусмерти. Она в ужасном состоянии. Я не хочу, чтобы она была здесь, но что еще я могу поделать? С.».

Ронке ответила сразу же.

«Боже мой, бедняжка! Конечно, присмотри за ней. У меня все утро забито, позвоню в обед. Р.».

Сими поставила чайник, вытащила две чашки. А потом передумала и достала бренди. Изобель вошла в комнату — в одежде Мартина она совсем утонула. Влажные волосы крысиными хвостиками липли к шее. Такая — с собственными волосами, в выцветшем хлопке — она немного напоминала Бу.

— Дай-ка я… — Сими усадила Изобель на диван, мягко замотала волосы полотенцем. Накинула ей на плечи плед и протянула бокал с бренди. — Выпей. Тебе сейчас это нужно. Господи, да и мне тоже…

— О, Сими! Это было ужасно… — прошептала Изобель. — Он все бил и бил меня… Я думала, умру. Я не собиралась его убивать. Просто хотела, чтобы он перестал…

Рука Сими дрогнула, бренди капнул на белоснежный диван. Сими не обратила на это внимания.

— Изобель, что случилось?

— Я не виновата… Он сказал, что должен поговорить со мной. Должен все исправить. Он говорил так… отчаянно. — Изобель глотнула бренди. — У Вадима был выходной, а ты знаешь, что я не выхожу одна. Поэтому я позвала его к себе. Мне даже в голову не пришло, что он на такое способен. Я хотела все сделать правильно… Мне было так одиноко… И вы еще перестали со мной общаться.

Сими подняла брови, но Изобель этого не заметила. Начав говорить, уже не могла остановиться. Она сказала, что он много пьет, и предложила ему кофе. Но он все же настоял на пиве. А потом бросился на нее, попытался поцеловать. Схватил ее. Она отталкивала, просила уйти! Но он совсем спятил. Стал называть ее шлюхой. Сказал, что знает, чего она хочет. Потом ударил по лицу. Да так сильно, что у нее зубы затрещали! Она обезумела от страха. Он таскал ее по комнате. За волосы!

— Ты посмотри… — Изобель пощупала голову. — Он был совсем невменяемый, Сими! И очень сильный. Ты же знаешь, какой он огромный.

Но Сими даже не представляла, какой Чейз ростом.

— Боже мой! — ужаснулась она, прикрыв рот ладонью.

— Я кричала, чтобы он остановился. Умоляла! А он смеялся надо мной. Затем схватил меня за голову и ударил об стену. Все потемнело… А когда я пришла в себя, он был сверху… — Изобель шмыгнула носом.

Сими похлопала ее по спине, как собачку. Изобель прижалась мокрой головой к лицу Сими. Ей хотелось отстраниться, но она сидела неподвижно.

— Ты не виновата.

Изобель еще не закончила. Это было еще не все — ситуация оказалась намного хуже. Он начал ее душить. Каким-то образом Изобель смогла дотянуться до скульптуры из Ифе и ударить его. Она боялась, что сил не хватит. Но как бы не так! Она ударила его снова. И снова. Пока он не остановился.

— Так много крови… — сказала она, и ее губы некрасиво скривились.

Сими не хотела слушать, что было дальше, но Изобель продолжала. Она вызвала полицию. Все это длилось словно целую вечность. Пришлось рассказать им все в самых отвратительных подробностях. Они поставили ее на простыню и заставили раздеться перед медсестрой. Забрали одежду, точно это она преступница. А еще все время задавали одни и те же вопросы. Взяли мазки — с губ, щек, из вагины и ануса. Казалось, будто ее снова насилуют. Затем они взяли образец ее волос, поскребли под ногтями. Сделали фотографии. Она думала, что это никогда не закончится.

Ладонь Изобель лежала на руке Сими.

— Спасибо, что приехала за мной. Мне было некому позвонить. Знаешь, я никогда раньше не боялась, я и не знала, что у страха есть запах. Но он есть, Сими! Отвратительный запах. Он весь им пропах. И я все еще его чувствую… И кровь… О, Сими, сколько крови!

Сими отпрянула. Что-то в тоне Изобель показалось ей странным. Она что, хвастается? Сими отодвинулась, чтобы между ними оставалось как можно больше пространства.

— Теперь-то все кончено.

— Да, все кончено. Он мертв. — Изобель налила еще бренди по бокалам. — Знаю, я не должна была впускать его. Но он сказал, что хочет поговорить о Ронке.

Сими ахнула.

— Ронке? При чем здесь Ронке? Чейз с ней никогда не встречался.

— Чейз? Чейз сейчас в Лос-Анджелесе. Он бы не посмел даже приблизиться ко мне. Неужели ты решила, что это Чейз? Это был Кайоде. Кайоде Кинг.

Сими тяжело задышала. Ей не хватало воздуха. В этом нет никакого смысла! Зачем Кайоде нападать на Изобель? Сими подошла к балкону.

— Изобель, что ты наделала…

Та метнулась за ней, вытянув вперед руки, — показывала красные следы на запястьях, точно подарок.

— Посмотри! Он напал на меня. Я здесь жертва.

Сими открыла дверь балкона, ее руки дрожали. Холодный воздух подул ей в лицо.

— Откуда ты знаешь, что он умер… Там же была скорая?

— О, он мертв. Я об этом позаботилась, — сказала Изобель.

Сими пыталась осознать, что сейчас услышала. Изобель убила Кайоде. И она этим гордится.

— Боже мой, мне нужно к Ронке…

Изобель вышла на узкий балкон и наклонилась к Сими, ее лицо оказалось в нескольких сантиметрах.

— Я — единственная, кому ты нужна. Я твоя алобам. А не она.

Сими шагнула назад. Алюминиевые перила впились ей в спину.

— Ты выглядишь испуганной, — негромко сказала Изобель, ее дыхание обжигало холодное лицо Сими.

Она взглянула на памятник Иакову, до него было двадцать с лишним метров. Сими представила, как летит мимо шести балконов, а потом ломает кости о копыта Иакова. Нет, нельзя позволить себе паническую атаку. Особенно сейчас!

— Уходи…

Изобель смерила Сими тяжелым взглядом.

— Видела бы ты свое жалкое личико! Такая же тупая физиономия, как в тот день, когда я вышвырнула тебя из клуба в Икойи. Ты так забавно шаркала своими дешевыми шлепками, пытаясь делать вид, что не слышишь, как мы смеемся. Посмешище!

У Сими голова шла кругом от ужаса.

— Ты убила Кайоде. Убила, потому что он выбрал Ронке!

— У любого выбора есть последствия. Уверена, твой глупый папаша тебе это говорил. — В уголке губ Изобель собралась белая слюна. Ее ноздри раздувались. Она сделала еще шаг вперед.

Сими закричала, спотыкаясь, рванула мимо нее прямо в комнату, в безопасность.

— Проваливай из моей квартиры!

— От тебя тоже воняет страхом. Мерзость. — Изобель забрала свою сумочку. — Ты сама расскажешь бедняжке Ронке или предоставишь это удовольствие мне?

Она захлопнула за собой дверь, но ее ужасный смех еще долго висел в воздухе. Сими схватила телефон и стала судорожно нажимать кнопки. Она должна добраться до Ронке раньше Изобель!

34. Ронке

Ронке уронила телефон. Наклонившись поймать его, задела плечом стоматологический лоток. Карпула с анестетиком соскользнула и упала на пол, где с треском разбилась. Прозрачная жидкость вылилась на кремовую плитку — ее хватило бы обезболить премоляр. Ронке слышала, что сказала Сими. Но была не в силах это осознать.

— Что такое? — Рафа схватил пачку салфеток, присел на корточки и стал убирать беспорядок.

Его черные брюки чуть задрались, показались совершенно голые лодыжки. «Ему бы носки, а то простудится…» — подумала Ронке.

— Кайоде умер, — безжизненным голосом сказала она.

— Qué quieres decir?[173] — Рафа вскочил на ноги.

— Его убила Изобель. Сими так сказала.

Телефон Ронке снова зазвонил. Но она не пошевелилась.

Ответил Рафа.

— Алло! Да, Сими, она здесь… — сказал он. Через пару секунд снова взглянул на Ронке, его глаза блестели. — Oh, Dios mío…[174]

— Так это правда? — спросила Ронке. Она была как в тумане. Пальцы рук и ног начали пульсировать.

— Я… — Рафа запнулся. — Она скоро будет здесь.

— Миссис Фэншоу внизу, — сухо проговорила Ронке. — Нужно поставить ей временную накладку.

— Я отменю прием. И все остальное тоже отменю. А ты будь здесь. Сими скоро придет.

— Не хочу видеть Сими… — Ронке тяжело поднялась на ноги. — Мне нужно идти.

— Куда? Я с тобой!

— Нет. Я должна побыть одна.

— Позвони мне! Обещай, что позвонишь, слышишь? Погоди, пальто возьми, там холодно!

Ронке вышла на улицу и поняла, что идти-то ей некуда. Шла, переставляя ноги, не зная, куда они ее приведут. Вдруг она начала читать «Отче наш»: «Отче наш, сущий на небесах!» Помогает ли Господь лицемерам? «Прошу, Господи, пусть он будет жив…»

Ронке пыталась забыть о последней встрече с Кайоде. Он сказал ей, что любит. Умолял поверить ему. Собственный ответ никак не выходил из головы Ронке: «Я больше тебя не люблю». Она закрыла глаза и стала молиться какому-то богу, в которого не очень-то верила. «Прошу… Я сделаю все. Отпусти нам грехи наши…»

Бессмыслица какая-то. Зачем, черт подери, Изобель его убивать? «Избави нас от лукавого…»

Ронке оказалась на лавочке в парке Баттерси прямо перед буддийской Пагодой Мира. Три недели назад они сидели здесь с Кайоде и обсуждали поездку в Лагос. Сегодня он должен был вылетать. А она бы приехала к нему в канун Рождества. Нет, он не мог умереть!

Ронке нащупала телефон.

— Йетти, это я, Ронке…

Голос сестры Кайоде охрип от рыданий. Она сказала то, чего Ронке не хотела слышать, — поэтому ведь она и молилась. Кайоде умер.

— Не понимаю, зачем он к ней пошел… — всхлипнула Йетти.

Ронке свернулась калачиком на скамейке и тихонько заплакала. Нужно было послушать Сими… Пойти к нему сразу же, как она узнала, что Изобель врет… Но Ронке этого не сделала.

Йетти рассказала, как сильно Кайоде ненавидел Изобель. И даже хуже — он ее боялся. А теперь в полиции говорят, будто Кайоде сам напал на нее. Говорят о нем так, словно он животное, называют действия Изобель самозащитой. Они сказали, что у него была склонность к насилию.

Под конец Йетти перешла на шепот:

— Что я скажу маме? Она думает, что он завтра приедет домой. Абайоми сейчас пытается разобраться, как вернуть на родину его тело… Мой брат теперь лишь тело…

Ронке хватала ртом воздух. Ее грудь будто сдавило. Она спустилась ниже на скамейке.

— Мне все равно, что говорят в полиции, — сказала Йетти. — Изобель врет! Она хладнокровно убила его!

— Знаю, — прохрипела Ронке. Она была уверена в этом. Только не понимала зачем. Она потерла руки. Пальцы так замерзли, что едва шевелились.

Но что-то не давало ей покоя — какой-то обрывок воспоминаний. Ронке попыталась за него ухватиться. Как там говорил папа Сими? «Никогда не переходи дорогу Бабангари». Нет, не то. Что-то про отцов…

Влажный холод продирал до самых костей, но Ронке не двигалась. Воспоминание окончательно сформировалось. Изобель в ее квартире, держит в руках фото родителей Ронке. «Ты ненавидишь его за то, что он вас бросил?» Изобель знала, кем был ее папа. Все это время знала.

Ронке взяла телефон. Больше десяти пропущенных от Сими, три от Рафы, два от Изобель. Застывшими пальцами с трудом набрала подругу. «Возьми трубку…»

— Ронке! — отчаянно выкрикнула Сими. — Я страшно волновалась! Я зашла к тебе на работу, сейчас я возле твоей квартиры. Ты где?

— Послушай, — выговорила Ронке. — Как Изобель тебя нашла?

— В фейсбуке. Там фотография со свадьбы Азари.

— Я есть на фотографии? Меня отметили?

— Да. Пожалуйста, скажи, где ты! — умоляла Сими.

Необузданный праведный гнев охватил Ронке. Он выжег из нее боль, жалость к себе и отчаяние. Изобель все это спланировала с самого начала. Неужели она так одержима местью? За грехи отцов? Ронке, которая всю жизнь старалась избегать конфликтов, теперь знала, что нужно делать. Она поднялась со скамейки. Ее кровь будто обратилась в лед.

— Я собираюсь к Изобель, — сказала она.

— Не надо! — в истерике закричала Сими. — Это опасно!

Ронке сбросила звонок и отправилась в сторону Челси. Шел снег, но она этого даже не чувствовала. Двадцать пять лет Ронке не знала, почему потеряла папу. Нельзя допустить, чтобы подобное повторилось с единственным мужчиной, которого она по-настоящему любила.

К одному из декоративных лавровых деревьев, что возвышались по обе стороны входной двери дома Изобель, был привязан кусок желтой ленты. Другой конец просто развевался в снежном вихре.

Ронке нажала пальцем на пластиковую кнопку звонка. Она слышала, как стучали ее зубы — клац-клац-клац! Так громко, что почти заглушали мелодию государственного гимна. Но даже несмотря на холод, Ронке была непреклонна.

Вадим впустил ее в дом, проводил в гостиную, указал рукой на сияющий золотистый диван и вышел.

Ронке осталась на месте. Она была слишком сильно напряжена, чтобы присесть. Зазвонил ее телефон. Ронке выключила его, даже не взглянув на экран.

Из золотых рамок в стиле рококо на нее пялились заключенные там хмурые убийцы. Через пару секунд другая убийца возникла перед ней. Изобель. Она держала бутылку шампанского и два бокала. И улыбалась.

— О, это ты! Извини, я не в лучшем виде. Мой бывший — точнее, наш бывший — немного перевозбудился. — Изобель качнула бутылкой в руке. — Выпьешь?

Ронке не ответила. Она с трудом сглотнула, чтобы шум в ушах прекратился.

— Ладно, тогда выпью только я. — Изобель подняла бокал. — Твое здоровье!

Взгляд Ронке приковал пустующий постамент. Она до боли прикусила губу и отвела взгляд.

Изобель проследила за тем, куда она смотрит.

— А, голова! Да, она очень пригодилась. Ее забрала полиция. Я тебе ее отправлю — будет такой маленький подарок на память. Только, боюсь, она немного испачкалась кровью, — засмеялась Изобель.

— Я знаю, что ты убила его, — сказала Ронке, радуясь, что может говорить твердо.

— Да! — Изобель лучезарно улыбалась. — Правда, признаюсь, мне понадобилась помощь. — Наклонив голову, она погладила свое побитое лицо. — Это Вадим сделал. Заслужил свой рождественский бонус.

У Ронке подкосились ноги, она оперлась рукой на стену.

— Мне нужно знать, зачем…

— Дорогая, я сделала это для тебя, — заявила Изобель, показав пальцем со сломанным ногтем на Ронке. — Этот придурок умолял меня, чтобы я рассказала тебе всю правду. Все повторял: ты лучшее, что было в его жизни! Он так сильно хотел тебя вернуть. Ну конечно, я не могла этого допустить. Ты не можешь быть счастливой. Ты такая же тупая, как твой папаша, если думаешь, что можешь забрать то, что принадлежит мне!

— Ты убила Кайоде, потому что двадцать пять лет назад у моего папы и твоей мамы была интрижка? Да ты рехнулась! — Ронке говорила медленно, но громко и четко. — Я потеряла папу. Неужели я недостаточно настрадалась?

— Недостаточно. Хочешь узнать, как умер твой папаша? Это я! Я это сделала! — Изобель наклонила свой бокал. — Уверена, что не хочешь выпить со мной?

Ронке дрожала. Под ее кожей будто маршировали миллионы крохотных жучков.

— Ладно. Я могу и одна пить, — отмахнулась Изобель, наполняя бокал. — Я слышала их, понимаешь? Она привела его в наш дом, отвела в спальню, где спала с моим отцом. Какая мать вообще на такое способна! Я была в ее гардеробной. Они обсуждали, что собираются убежать вместе. Она хотела меня бросить! Оставить меня ради кого? Ради ничтожества — бедного стоматолога! Я не могла этого допустить. И я рассказала отцу все. Я знала: папочка положит этому конец. Мы с ним очень похожи.

Ронке показалось, что ее сейчас вырвет.

— Так вот почему ты связалась с Сими? Чтобы подобраться ближе ко мне?

— Судьба! Кайоде я узнала сразу же. Даже представить не могла, зачем ему такая уродливая кучерявая пустышка! А потом увидела имя: «Ронке Тинубу». Ты многих с такой фамилией знаешь? А еще на фото была Сими — глупая, жалкая Сими. Судьба!

— Ты все с самого начала спланировала, да?

— Ага! Ты же не думаешь, что я просто так ошивалась с тремя глупыми курицами? Это была пытка!

— А Бу? Что она-то тебе сделала!

На лбу Изобель запульсировала вена.

— А, Бу! Это просто бонус. Представь, я даже не знала, что она моя сводная сестра. Когда она сказала, что ее отца зовут Деле Бабангари, я чуть со стула не упала! Можешь передать ей от меня, что она не настоящая Бабангари. Всего лишь очередной никчемный отпрыск отца.

Ронке ахнула. Бедная Бу… Ее родственники — чудовища. Неудивительно, что она сбежала.

— Еще что-то? — Изобель осушила бокал. — Мне нужно собирать вещи. Я улетаю в Абуджу, мы с отцом будем праздновать Рождество. А здесь всё, я закончила то, за чем приехала.

— Это не Нигерия… — выдавила Ронке, и ее голос все-таки сорвался. Она получила свою правду, но это ничего не изменило. — Тебе не сойдет это с рук…

— Так уже сошло! — смеялась Изобель.

Ронке, шатаясь, отошла к двери и как-то открыла ее. Снега намело уже по щиколотку. Ронке ступила на землю, ледяная сырость проникла в ее резиновые тапки. Она понимала, что до дома не доберется. Покачнулась и вытянула руку, чтоб за что-то удержаться, но вокруг ничего не было. Вдруг она увидела Сими — та прижимала телефон к уху, волосы запорошены снегом, а в глазах застыл ужас.

Ронке смежила веки и просто брела, всхлипывая, пока не упала в объятия подруги. Она вся дрожала, грудь тяжело вздымалась. А Сими, которая была ниже и легче ростом, обхватила ее.

— Все в порядке. Я держу. Держу…

Эпилог

Девять месяцев спустя

Ронке, как обычно, опаздывала. Она нервничала. Подруги не собирались в одном помещении с тех самых пор, ну… Со времен Изобель. Они изменились.

Ронке виделась с Бу несколько раз, но с ней все время кто-то был рядом — всегда София, иногда Дидье. У Бу все хорошо, она устроилась на новую работу — научные исследования в университетском колледже Лондона. И ей там очень нравилось. Они с Дидье пошли к семейному психологу, и, кажется, все налаживалось — пара выглядела счастливой. София обожала Тоску — их миниатюрного шнауцера. Но не так сильно, как Бу, которая каждый день выкладывала фотографии Тоски в общий чат подруг.

В январе Сими переехала в Нью-Йорк. Если верить сообщениям, золотая парочка взяла этот город штурмом. Их квартира в стиле лофт в Трибека вовсе не смахивала на дешевку. Ронке посмотрела в интернете цены за аренду — у них точно все в полном порядке. О детях ни слова — и отлично. Никакого давления.

Она была рада, что у ее девочек все хорошо. Да и у нее все хорошо. Ронке ходила в группу психологической поддержки скорбящих. Ее записал туда Рафа, он же пошел с ней на первую встречу. Ей помогло. Но она по-прежнему думала о Кайоде каждый день.

Ронке как никогда сблизилась с мамой и Айо. На прошлой неделе мама даже съездила вместе с ней к тетушке Кей — это было ее решение, Ронке не настаивала. Папу не упоминали. Спешить некуда.

Об Изобель ни слуху ни духу. Полиция говорит, дело все еще открыто, но что они могут поделать без доказательств? Изобель оказалась права — ей все сошло с рук.

Ронке задержалась у банкомата и сняла сто фунтов. Затем она прошла мимо супермаркета «Сейнсберис Локал», турецкого продуктового магазинчика, тайской студии маникюра — и остановилась возле «Бука». Флаг! Они его поменяли. Прекрасно выглядит — триколор из зеленого, чистого белого и зеленого цветов. Может, это знак? Новое начало.

Ронке посмотрела на свое отражение в зеркальной двери и поправила непослушную кудряшку. Она уже рассказывала подругам про Тони. Они познакомились в марте на конференции стоматологов. На десять лет старше Ронке, вдовец, с двумя (чудесными) детьми — мальчиком и девочкой. И совсем не походил на ее отца. И на тех, кого она раньше выбирала. Он был надежным. И дарил ей цветы, чтобы увидеть ее улыбку, а не извиниться.

Что она скажет, когда Сими — а это непременно случится — спросит у нее: «Что новенького?» Ронке решила поделиться с подругами, что Тони предложил ей съехаться. Они точно за нее порадуются. Он любит Ронке сильнее, чем она его, — они оба знали, каково это.

Она им не скажет, что Тони — это сокращенное от Тамунотони. Сегодня вечером он будет учить ее готовить онуну — спелый банан, толченный с ямсом и оливковым маслом. Фирменное блюдо штата Риверс[175], где он вырос. Девочки сами с ним скоро познакомятся.

Ронке толкнула дверь и шагнула в центр Лагоса. Сими и Бу посмотрели на нее — они сидели за своим привычным столиком. Сими ослепительно улыбалась, а Бу распростерла для Ронке объятия. И она словно вернулась домой.

Джолоф Ронке

4 порции

1 луковица, мелко нарезать

½ острого перца чили, очистить от семян и измельчить (Ронке оставляет семена)

2 ст. л. арахисового масла

Приправа для джолофа:

1 ч. л. карри, 1 ст. л. тимьяна, 1 ч. л. белого перца, 1 ч. л. чесночного порошка

½ ч. л. мускатного ореха

1 лавровый лист

2 кубика «Магги» (или 1 кубик говяжьего/куриного бульона)

1 ст. л. томатного пюре

1 ч. л. сушеных измельченных рачков (по желанию)

250 г длиннозерного риса (Ронке берет рис от компании «Анкл Бенс»)

150 мл томатного соуса

450 мл куриного бульона

• Подогрейте арахисовое масло в средней кастрюле.

• Добавьте лук и чили и обжарьте на слабом огне до мягкости. Перемешивать несколько минут. Не торопитесь, это займет полчаса.

• Когда лук станет мягче, увеличьте огонь и добавьте приправу для джолофа (см. ингредиенты выше), кубики «Магги», томатное пюре и рачков. Помешивайте 2 минуты.

• Добавьте рис (сухой, промывать не нужно) и готовьте еще 2 минуты. Перемешайте 2 раза.

• Добавьте куриный бульон и томатный соус. Перемешайте.

• Попробуйте приправу — может, придется подсолить (обязательно попробуйте, потому что «Магги» достаточно соленый).

• Доведите до кипения. Затем уменьшите огонь, накройте крышкой и оставьте на 20 минут. Смотрите — не перемешивайте!

• Проверьте через 20 минут: если получилось суховато, добавьте немного воды. Рис должен быть мягким, но не кашеобразным, воды остаться не должно.

• Проверяйте каждые 5 минут. Чтобы вода полностью впиталась и рис потерял остроту, потребуется 40 минут на низком огне.

• Подавать с тушеной курицей и мойн-мойн. У Ронке еще всегда есть два варианта: добавить додо и хрустящий зеленый салат.

Тушеная курица Ронке

4 порции

1 средняя луковица, мелко нарезать

1 красный сладкий перец, очистить от семян и мелко нарезать

½ острого перца чили, мелко нарезать (избавьтесь от семян, если вы не Ронке)

2 ст. л. арахисового масла

1 ч. л. белого перца

1 ч. л. чесночного порошка

1 кубик «Магги»

1 ст. л. томатного пюре

100 мл томатного соуса

200 мл куриного бульона

4 куриных бедра или голени

Приправа:

1 ч. л. карри, ½ ч. л. соли, 1 ч. л. тимьяна 1 ч. л. белого перца, ½ ч. л. кайенского перца 1 раздавленный кубик «Магги»

2 ст. л. оливкового масла

• Разогрейте духовку до 200 °C.

• Подогрейте масло в средней кастрюле и пожарьте лук, перец и чили на слабом огне, пока они не станут мягкими. (Перемешивать каждые 5 минут. Не торопитесь, это займет полчаса.)

• В это время подготовьте курицу: положите ее в глубокую тарелку, добавьте приправу (см. ингредиенты выше) и оливковое масло. Хорошенько все перемешайте. Выложите курицу в форму для запекания, предварительно положив на дно фольгу.

• Запекайте курицу 40 минут, переворачивая ее каждые 10 минут, пока она хорошенько не прожарится. Затем оставьте ее кожей наверх, чтобы она стала хрустящей.

• Когда лук станет мягче, увеличьте огонь и добавьте белый перец, чесночный порошок, «Магги» и пюре. Перемешайте. Добавьте куриный бульон и томатный соус.

• Доведите до кипения, затем убавьте огонь, накройте крышкой и оставьте на 30 минут. Перемешивайте каждые 10 минут.

• Добавьте курицу, перемешайте и выключите огонь.

• Отлично подойдет к белому рису, джолофу и мойн-мойн.

Мойн-мойн тетушки Кей

6 порций

190 г нигерийской коричневой фасоли

½ острого перца чили, почистить

1 луковица, крупно нарезать

1 красный сладкий перец, почистить и крупно нарезать

2 кубика «Магги»

500 мл куриного бульона

1 ч. л. белого перца

¼ ч. л. мускатного ореха

1 ст. л. сушеных измельченных рачков (по желанию)

3 ст. л. арахисового масла

6 горшочков для острой закуски по 250 мл

• Замочите фасоль в кастрюле в холодной воде и оставьте на час.

• Потрите фасоль между ладоней, чтобы избавиться от кожуры, затем промойте водой, высушите и повторите. Продолжайте до тех пор, пока кожура не слезет целиком. Высушите.

• Смешайте (должна получиться жидкость) фасоль с острым перцем, луком и перцем, покрошите туда кубики «Магги», добавьте бульон, перец, мускатный орех и рачков. Нужно перемешивать медленно, а затем увеличивать темп — это займет некоторое время. Должна получиться однородная гладкая смесь.

• Перелейте в глубокую тарелку.

• Добавьте масло и взбейте. Возможно, потребуется еще добавить немного воды. У вас должен получиться гладкий замес, который будет немного тяжелее йоркширского пудинга.

• Перелейте в смазанные маслом формочки.

• Готовьте на пару в течение 75 минут. Проверьте шпажкой готовность — шпажка должна быть чистой.

• Оставьте остужаться на 10 минут, прежде чем подавать к столу.

• Можно подавать теплым с джолофом, тушеной курицей и, если вы Ронке, с додо и хрустящим зеленым салатом.

Дополнительные рецепты для читателей «Уотерстоунс»

Келевеле Ронке

Хватит на четверых в качестве гарнира или закуски

2 спелых банана (они должны быть желтыми с небольшими черными пятнышками)

1 ч. л. мускатного ореха

1 ч. л. кайенского перца

½ ч. л. тертого чеснока

1 ч. л. тертого имбиря

½ ч. л. соли

1 ст. л. оливкового масла

Арахисовое масло для жарки

• Очистите бананы от кожуры (отрежьте два конца, сделайте неглубокий надрез по продольной линии — только кожуры! — и снимите ее).

• Разрежьте банан по диагонали (кусочки должны быть примерно по 1 см толщиной).

• Положите банан и специи в глубокую тарелку, налейте масло, накройте крышкой. и встряхните.

• Оставьте мариноваться под крышкой на 10 минут.

• Нагрейте большую сковороду на среднем огне, предварительно налив примерно 1 см арахисового масла.

• Когда масло уже горячее (оно не должно дымиться), осторожно положите туда нарезанный банан, используя шумовку. Жарить можно несколько бананов, но уложить их нужно только в один слой (если положить слишком много, они сильно размокнут).

• Жарьте 5 минут и переворачивайте только один раз — должна получиться золотисто-коричневая корочка.

• При помощи шумовки положите их на тарелку, предварительно постелив на нее салфетку.

• Подавайте теплым.

Спагетти путанеска от Ронке

Для двоих прожорливых (Ронке и Кайоде)

200 г спагетти

1 ст. л. соли

1 банка тунца в оливковом масле

2 филе анчоусов

1 зубчик чеснока

½ ч. л. хлопьев чили

1 чили, мелко нарезать (по желанию)

2 помидора, нарезать

1 ст. л. каперсов (высушенных)

Около 8 маслин (вытащить косточку и порезать)

• В большую кастрюлю налейте воду и доведите до кипения.

• Как только вода закипит, посолите, а потом добавьте спагетти. Перемешайте и поставьте таймер на столько минут, сколько указано на упаковке для спагетти аль денте.

• Тем временем нагрейте маленькую сковороду на среднем огне, налейте туда масло из банки с тунцом и положите анчоусы. Готовьте 1 минуту, перемешивая анчоусы деревянной ложкой, чтобы они отлипли друг от друга.

• Добавьте чеснок, хлопья чили и нарезанный чили (если вы хотите его добавить).

• Следите за кастрюлей и сковородой — вода с пастой должна сильно кипеть, а масло в сковороде должно лишь немного бурлить (нельзя, чтобы чеснок подгорел).

• Когда до приготовления пасты останется 4 минуты, добавьте помидоры, тунец, каперсы и маслины в сковороду, немного увеличьте огонь.

• Слейте воду из кастрюли, но оставьте совсем немного в отдельной емкости. Затем возьмите сковороду и вылейте содержимое на пасту. Перемешивайте, добавляя воду от пасты, пока не получится хороший соус.

• Можно подавать. (И постарайтесь в процессе не поругаться со своим партнером.)

Благодарности

Хочу поблагодарить обе свои семьи — из Нигерии и Британии — за то, что подарили мне две культуры. Особая благодарность моей сестре Виктории Ойегунле, которая полагает (ошибочно), что я могу сотворить все. Всем нужна алобам. Вот она — моя.

Выражаю огромную благодарность следующим людям и организациям:

Моему невероятному агенту Лив Мэйдмент, а также всей команде моего чудесного агентства: Маделейн Милберн, Ханне Лэддс, Лиане-Луизе Смит, Хэйли Стид, Джайлсу Милберну, Рэйчел Йео, Софи Пеллисье, Джорджине Симмондс, Джорджии Маквей и Валентине Полмихль.

Умнейшей и чуткой Кэтрин Чо — за то, что держала меня за руку, когда у меня были две просто сумасшедшие недели.

Лоре Маршалл за помощь и советы, когда мне это было так необходимо.

Моему агенту по переводу книг в экранный формат Джози Фридман (все еще скучаю по нашим созвонам в «Зуме»), замечательной Лиз Килгаррифф и ее команде Firebird Pictures. И не забудьте: надеваем асоэби на вечеринке по поводу окончания работы!

Моим замечательным редакторам, Джейн Лоусон и Кейт Нинтцель, — за то, что отстаивали «Беду» и сделали ее несравненно лучше! Во время процесса написания книги вы привнесли столько мудрости и понимания! Для меня было удовольствием редактировать ее вместе с вами.

Благодарю #TeamWahalaBook в Doubleday/Penguin Random House Великобритании. И особенно — Хэйли (суперзвезду!) Барнс, Джулию Тис, Лору Риккетти, Лору Гаррод, Эмили Харви, Шарлотту Трамбл, Кейт Самано и Элисон (легенду!) Бэрроу. А еще Марианну Иссу эль-Хури — ты гениальна! Обложка моей книги просто супер!

#TeamWahalaBook в Custom House/HarperCollins Великобритании. И особенно — Бьянке Флорес, Лиате Стелик, Молли Генделль, Дженнифер Харт, диджею Десмитер и Ронни Кетиз.

Также передаю привет Дэниелу Моргану и его группе в Grindstone Literary. Благодаря победе в вашем конкурсе я набралась уверенности и подала заявку на публикацию — спасибо!

Майку Куперу (моему самому дорогому фотографу) — спасибо, что помог избавиться от двойного подбородка.;)

Группе писателей — вы самые поддерживающие люди, которых я когда-либо встречала! Я очень благодарна моим друзьям из CBC и с курсов писательства Penguin. Огромное спасибо Барбаре Хендерсон — лучшему учителю по литературному творчеству. Я столько узнала благодаря вам!

От всего сердца благодарю своих незаменимых К — Кейт Джендерс и Карен Свон. Жду не дождусь, когда смогу прочитать ваши книги. Предупреждаю: благодарность я прочитаю в первую очередь.;)

Моим дебютирующим в 2022-м товарищам — лучшую компанию найти нельзя! Ните Проуз (невероятно отзывчивой, спасибо за помощь и советы!), Лиззи Пюк (мы всегда на связи, верно?) и (удивительной и великолепной!) Шармейн Уилкерсон.

Спасибо Скарлетт Даун за то, что она первая прочитала мои первые главы. (И да, она просила еще!)

Всем моим девочкам женщинам, с которыми мы не пообедали, — нужно наверстать упущенное: Максин Лаудон, Люси Шривз, Кеми Сойеж де Костер, Никки Попула, Анджеле Ричардс, Розмари Адебола и Рэйчел Даун. И не спрашивайте, кто вы из персонажей, — я все придумала!

Моим дорогим мальчикам старикам: Эндрю Стрэйси (моему первому и единственному боссу!) и Тому (Гасси) О’Доннеллу. Спасибо вам за самый важный жизненный урок: «Просто, блин, сделай это, а потом отдыхай».

Лучшим друзьям в мире: Тоске, Петре, Феле и Лоле. Все лучшие идеи рождаются благодаря вам!

И, наконец, я заканчиваю тем, чем начала. Питер, посмотри, что мы сделали! T-Unit навсегда! С любовью.

Примечания

1

Густой суп-пюре с семенами тыквы. Здесь и далее примечания переводчика и редактора.

2

Круто заваренная мамалыга.

3

Нигерийский овощной суп.

4

Город в Нигерии, бывшая столица.

5

Нигерийский музыкант и композитор, один из основателей жанра афробит.

6

Ресторан и ночной клуб в Лагосе, Нигерия.

7

Слово alobam появилось у игбо, народа в юго-восточной Нигерии. Сейчас его используют для описания очень верного и отзывчивого человека, который готов на все ради друзей.

8

Мамалыга из ямса.

9

Традиционный нигерийский суп из молотых семян огбоно, или дикого манго.

10

Рис по-нигерийски с томатным соусом.

11

Блюдо из говяжьего рубца.

12

Какой ужас! Серьезно? (йоруба)

13

Обжаренное на огне мясо.

14

Обжаренные спелые бананы.

15

Бобовый пудинг на пару.

16

Клапем — район на юго-западе Лондона, две трети населения составляют белые.

17

Моя дорогая (фр.).

18

Дерьмо! (фр.)

19

Упс! (фр.)

20

Кофейный напиток, приготовленный путем добавления вспененного молока в эспрессо.

21

Игра слов: фамилия Уайт (Whyte) на английском созвучна с прилагательным «белый» (white), а Браун переводится как «коричневый» (brown). Отсюда и насмешка над цветом кожи Бу.

22

Пол Пот (наст. имя Салот Сар, 1925 или 1928–1998) — политический деятель Камбоджи; его правление сопровождалось массовыми репрессиями.

23

Извини, милая. Обожаю тебя (фр.).

24

Да у вас тут банкет! (фр.)

25

Ирландская торговая компания, предлагающая модные вещи по доступной цене.

26

Британский дизайнер.

27

Элитный французский бренд.

28

Икойя — город-спутник Лагоса, расположен в районе Эти-Оса (крупнейший деловой центр Лагоса).

29

Kobo, или kobos, — разменная монета Нигерии.

30

Роскошный жилой район Лондона с элегантными викторианскими домами.

31

Популярный британский сериал.

32

Мартин цитирует фильм «Таксист» с Робертом Де Ниро.

33

В США во время спортивных мероприятий так называемая камера поцелуев сканирует болельщиков и выбирает пару. Ее показывают на большом экране в сердечке, тем самым предлагая поцеловаться под одобрительные возгласы толпы.

34

Тематическая дискуссионная передача BBC.

35

Британский документальный телесериал на BBC.

36

Футбольный матч премьер-лиги.

37

Белый человек (йоруба).

38

Суровая женщина (йоруба).

39

Социальная сеть, принадлежащая компании «Мета», запрещенной на территории Российской Федерации по основаниям осуществления экстремистской деятельности.

40

Традиционный мужской халат с широкими рукавами.

41

Смесь африканской народной и западной музыки.

42

Найра — денежная единица Нигерии.

43

M&S — магазин сети Marks & Spencer («Маркс и Спенсер»).

44

Соответствует российскому размеру 54–56.

45

Соответствует российскому размеру 48–50.

46

Прошу, перестань! (йоруба)

47

Мука из кассавы (подобие ямса).

48

Распространенная в Нигерии рыба, хек.

49

Культ нигерийской черной магии.

50

Нет (фр.).

51

Figgy — инжирный пудинг (англ.).

52

Престижное место пляжного и яхтенного отдыха.

53

Британский актер, комик, сценарист и продюсер.

54

Британский телесериал со Стивом Куганом в главной роли.

55

Поппинг — танцевальный стиль, в основе которого лежат движения поп и хит, построенные на чередовании быстрого сокращения и расслабления мышц танцора.

56

Черт! (фр.)

57

Pool toParty — вечеринка у бассейна, Beachto Bar (англ.) — бар на пляже (англ.).

58

Социальная сеть, принадлежащая компании «Мета», запрещенной на территории Российской Федерации по основаниям осуществления экстремистской деятельности.

59

Соответствует российскому размеру 42–44.

60

Блюдо восточной кухни, крокеты с начинкой.

61

Журнал о стоматологии.

62

Игра слов: «Кинг» (king) на английском переводится как «король». Отсюда и шутка про коронки.

63

Персонаж детской программы «Улица Сезам».

64

Собачья жизнь (фр.).

65

Отсылки к популярным сериалам.

66

Я люблю маму (фр.).

67

Город в Северном Йоркшире, Великобритания.

68

Найджела Лоусон — британская журналистка, телеведущая, редактор, ресторанный критик и автор книг на тему кулинарии.

69

Ярко окрашенная ткань с узором, которая производится в Западной Африке.

70

Нигерийская киностудия, занимает третье место в мире по производству художественных фильмов.

71

Разговор на неизвестном языке в состоянии религиозного экстаза.

72

Испорченный ребенок из богатой семьи (йоруба).

73

Добро пожаловать! (йоруба).

74

Американская певица.

75

Африканский овощной суп.

76

Ру Пол Андре Чарльз — американский актер, телеведущий, дрэг-квин и автор-исполнитель.

77

Милостив Бог! (йоруба)

78

LBC — британская радиостанция.

79

Ты красивая (фр.).

80

Малыш (фр.).

81

Привет (фр.).

82

Малюсенькие (фр.).

83

Необыкновенный шеф-повар! (фр.)

84

Степфорд — вымышленный город, место действия фантастического триллера Айры Левина, в сюжете которого обыгрывается представление об идеальной жене-домохозяйке.

85

Британская модель, повар, кондитер и телеведущая, автор самых популярных кулинарных книг.

86

Добрый день (исп.).

87

Болельщики лондонского футбольного клуба «Арсенал».

88

Пока (исп.).

89

Правая консервативная партия Британии.

90

Лепешка.

91

Чечевичная лепешка.

92

Суп-пюре из чечевицы.

93

Не плачь, малыш (фр.).

94

Но зачем? (фр.)

95

Скорее! Скорее! (фр.)

96

Да боже мой! (фр.)

97

Ростбиф, жареный картофель и овощи (фр.).

98

Йоркширский пудинг (фр.).

99

Forbrydelsen — остросюжетный телесериал 2007 года, совместного производства Дании, Швеции и Норвегии.

100

Блюдо индийской кухни.

101

И то и другое — разновидность этнических брюк.

102

Густая каша из ямса.

103

Экспонат Британского музея — бронзовая голова бога моря Олокуна из Ифе, Нигерия.

104

Цвета испанского флага — сверху и снизу красные полосы, между ними желтая полоса. Итальянский флаг — вертикальные зеленая, белая и красная полосы.

105

Шведский профессиональный теннисист.

106

Пальмовая куница, с помощью которой производят сорта кофе «Копи Лювак»: животные поедают плоды и выделяют зёрна почти без побочных веществ, изменяя вкусовые качества кофе.

107

Тропический фрукт.

108

Марка британского солодового хлеба.

109

Вяленое мясо.

110

Ломтики курицы, говядины или другого мяса, маринованные в специальном остро-солено-сладком маринаде, с добавлением ароматных специй.

111

Пончики с мускатным орехо.

112

Lip Sync Battle — американский телевизионный сериал, посвященный музыкальному реалити-шоу. Различные знаменитости соревнуются между собой в пении под фонограмму, а аудитория выбирает победителя.

113

Мишель Визаж (наст. имя Мишель Линн Шупак) — американская певица, продюсер, одна из постоянных судей шоу «Королевские гонки» Ру Пола.

114

Соответствует российскому размеру 47.

115

Детская нигерийская игра для двоих. Дети встают друг напротив друга, один начинает хлопать, чтобы задать определенный ритм, и танцевать; второй игрок должен предугадывать движения и повторять за ним — так, чтобы их движения синхронизировались. Если второй игрок ошибается, он теряет балл.

116

Британский закон о равенстве для предотвращения дискриминации по признаку расы, цвета кожи, национальности, этнического и национального происхождения в сферах занятости, предоставления товаров и услуг, образования и общественных функций.

117

Как ты? (йоруба)

118

Правда? (йоруба)

119

Супермаркет в Лагосе.

120

Holland & Barrett, сеть магазинов здоровой пищи.

121

Небоскреб в Лондоне. На последнем этаже здания располагается ресторан.

122

Американская музыкальная группа R&B.

123

Американский бас-гитарист, певец, автор песен и музыкальный продюсер.

124

Нигерийский дизайнер.

125

Фильм 1964 года об убийстве трех борцов за права человека и расследовании преступления.

126

Великолепно (фр.).

127

Нигерийская мужская одежда.

128

В оригинале эта фраза звучит так: «God don butta my bread!» Эту фразу, которая построена на смешении ломаного английского и языка йоруба, произнес принц Чарльз, когда посетил Лагос.

129

На нигерийском сленге так называют большую попу привлекательной девушки.

130

Сухой и пыльный западноафриканский пассат, в это время довольно прохладно.

131

Торговая сеть, осуществляющая продажу по каталогам в Великобритании и Ирландии.

132

Прошу (йоруба), от англ. I beg — умоляю.

133

И вообще (йоруба).

134

Печенье по нигерийскому рецепту.

135

Как поживаете? (йоруба)

136

Соответствует российскому размеру 42.

137

Лупи́та Амо́нди Нио́нго — кенийско-мексиканская актриса театра и кино, лауреат премии «Оскар».

138

Wahala — неприятности, проблемы (йоруба).

139

Национальный головной убор.

140

Традиционный шашлык из копченого мяса со специями.

141

Показушничества (йоруба).

142

Что происходит? (исп.)

143

«Арчеры» — самая «долгоиграющая» радиопостановка в мире, выходит с 1951 года по настоящее время на радио «Би-би-си».

144

Шоколатин, булочка с шоколадом (фр.).

145

Великолепной (фр.).

146

Я не понимаю (фр.).

147

В Великобритании этот жест (когда ладонь обращена к себе, костяшками наружу) считается очень грубым.

148

Здравствуйте (араб.).

149

Крупная шишка (йоруба).

150

Мюзикл Лин-Мануэля Миранды об отце-основателе США Александре Гамильтоне.

151

Британский сериал.

152

Популярное британское ток-шоу.

153

Уличная еда (йоруба).

154

То же.

155

Мототакси (йоруба).

156

Обводка.

157

Да, пап, немного! (фр.)

158

Хорошо! Тогда пошли в Макдоналдс (фр.).

159

Я не понимаю (фр.).

160

Сукиным сыном (фр.).

161

Лучшей подружкой (фр.).

162

Я? (фр.)

163

Ты спятила! (фр.)

164

Рис с рыбой и овощами, сенегальская национальная кухня.

165

Моя дорогая! (йоруба)

166

Нигерийская уличная еда из фасоли, обычно с перцем и томатным соусом.

167

Тайское блюдо: рис, сваренный на кокосовом молоке.

168

Дурак (йоруба).

169

Любительницы секса (йоруба).

170

Шлюха (йоруба).

171

Где папа? (фр.)

172

Рождество во Франции с бабушкой и дедушкой (фр.).

173

Что ты имеешь в виду? (исп.)

174

О господи (исп.).

175

Штат на юге Нигерии, в дельте реки Нигер.

Content

Никки Мэй
Беда

После

Четыре месяца назад

1. Ронке

2. Бу

3. Сими

4. Ронке

5. Бу

6. Сими

7. Ронке

8. Бу

9. Сими

10. Ронке

11. Бу

12. Сими

13. Ронке

14. Бу

15. Сими

16. Ронке

17. Бу

18. Сими

19. Ронке

20. Бу

21. Сими

22. Ронке

23. Бу

24. Сими

25. Ронке

26. Бу

27. Сими

28. Ронке

29. Бу

30. Сими

31. Ронке

32. Бу

33. Сими

34. Ронке

Эпилог Девять месяцев спустя

Благодарности

Примечания