Алиса Аве

Восьмой район

© Алиса Аве, текст, 2025

© ООО «РОСМЭН», 2025

Иллюстрация на обложке: YUREI

Внутренние иллюстрации: Til Mockingbird

Данное издание является художественным произведением и не пропагандирует совершение противоправных и антиобщественных действий. Описания и/или изображения противоправных и антиобщественных действий обусловлены жанром и/или сюжетом, художественным, образным и творческим замыслом и не являются призывом к действию.

* * *

Этот мир судить будут дети.

Жорж Бернанос

У каждого настоящего есть свое будущее, которое освещает его и которое исчезает с ним, становясь прошлым-будущим.

Жан-Поль Сартр

Двое-трое – это уже Общество. Один станет Богом, другой – дьяволом, один будет вещать с кафедры, другой – болтаться под перекладиной.

Томас Карлейль

Глава 1

Час Ц

Никем не любимый ребенок перестает быть ребенком: он лишь маленький беззащитный взрослый.

Жильбер Сесброн

Мать не заглянула, лишь отдернула рваную шторку. Я увидела только пальцы, сжавшие ткань.

– Сколько можно сидеть без толку? Время тянешь.

Я открыла и закрыла стульчак, спустила воду, чтобы не подтверждать ее догадку.

– Не переводи воду зря! – зашипела мать.

Громыхнули тарелки, она сбила их боком. Я сжалась: сейчас она разразится проклятиями. Много мелких обидных слов или два-три колющих удара, смотря на сколько осколков разбилась посуда. Но мама хмыкнула. То ли упала кастрюля, то ли она решила не ругаться в день церемонии.

Я аккуратно расправила изъеденную временем занавеску, отделяющую туалетную зону от кухонной. Мама стояла ко мне спиной, я почти задевала носом ее шею. За маленькой плитой располагались спальные места – четыре полки. Внизу – мамина, дальше по мере появления детей: Тома, Макса, Марка – и моя верхняя. Перед сном я отковыривала вздувшуюся от сырости краску, просыпалась вся в пыли и плесени. Я сбегала из нашей крохотной комнаты при любом удобном случае, но сегодня предпочла бы забраться на полку и ковырять гнилой потолок, чтобы спрятаться в перегородке между этажами.

– Можно я останусь?

– Все собрались. – Мама сделала вид, что не услышала вопроса. – Ты и так заставила нас ждать. Опоздаем – я не стану прикрывать тебя. Распределители не жалуют опозданий. Они лишат нас награды.

– Может, я не подойду.

– Подойдешь.

Мама даже не обернулась. Она гремела четырьмя тарелками, кастрюлей и гнутой сковородкой без ручки, а казалось, что повелевала громом.

– Ты знаешь результат?

– Я не могу одна тащить четверых, хватит, устала.

Я просидела за шторой все утро. Надеялась, что мама поддержит меня. Заглянет, возьмет за руки или обнимет, скажет что-нибудь вроде «все будет хорошо», «ты поможешь семье» или «я люблю тебя», соврет. И этим придаст мне сил. Но она никогда мне не врала. Кидала правду в лоб грязной тряпкой, плевком, насмешкой. Она устала и отдала меня распределителям, вот откуда уверенность, что я пройду.

Я поспешно обулась, не хотела неловкими движениями вызвать ее гнев. Мать давно сняла самую нижнюю полку, папину. Туда уместилась наша обувь, там же стояла корзина, которую наполнят продуктами, когда я пройду распределение. Мы шли мимо распахнутых дверей соседских комнат. На церемонию семьи собирались заранее. Одни торопились увидеть сверкающий транспортник, вылетающий из брюха Ковчега. Другие тряслись возле детей, сдерживая слезы. Мама плыла между соседями, вскинув голову, они расступались перед ней, она не скрывала радость – наконец избавится от меня.

Я заняла свое место в колонне детей, выбранных по предварительным анализам. Мама присоединилась к сыновьям. Том помахал мне, Макс одернул его, Марк самозабвенно ковырял в носу.

«Они уже простились со мной», – поняла я. Сердце сжалось, спряталось за ребра.

Колонна поползла между домами. Они походили друг на друга, кривобокие близнецы, лишенные кусков стен, крыш, совершенно забывшие, что в окнах были стекла. Я могла по памяти назвать, в каком доме, на каком этаже отсутствуют ступени лестниц. Беззубые пролеты я перепрыгивала с закрытыми глазами, раскачивала скрипучие перила, подглядывала в щели дверных проемов. Я знала каждого на нашем островке, выросшем грибной колонией посреди изуродованных Катаклизмом полей. Сейчас все эти люди стояли вдоль улиц, слившись с серыми стенами.

Мы двигались быстро, отставать не разрешали. Распределители подгоняли нас грубыми окриками, сверялись с данными на прямоугольных штуках – планшетах. Прозрачно-черные, чуть вогнутые, планшеты рябили цифрами. Я вытянула шею подсмотреть, что там за цифры. Почти все дети умели читать и писать, родители уделяли внимание базовому образованию, быстро сворачивая его годам к десяти, когда дети достаточно крепли, чтобы помогать взрослым на полях. Мы собирали урожай серых овощей и считали количество гнилых и пригодных к пище, высаживали бледные травы и повторяли буквы в их названиях, копали колодцы и писали пальцем в пыли свои имена. Но без учебы не оставались, к нам с небес спускались учителя в белых обтягивающих термокостюмах и передавали знания. Которых, правда, всегда оказывалось мало.

В рядах светящихся цифр из планшетов я ничего не поняла. Один из распределителей заметил мой взгляд, поэтому я быстро опустила голову, пока он не замахнулся или не достал шокер.

Из последнего дома в колонну вытолкнули лохматую девочку. Толстые растрепанные косы колотились по спине, мать подтащила ее, сопротивляющуюся, упирающуюся обеими ногами, к концу шеренги, разжала пальцы, умчалась прочь. Я заметила, как она терла глаза. Женщина встала возле мамы, та посмотрела на нее с отвращением и поменялась местами с Максом. Слезы в нашей семье считались роскошью и слабостью. Если я плакала, мама грозилась не давать мне воды целый день.

Девочка издавала странные звуки, рвалась к своей матери. Распределители толкали ее обратно. Она заламывала руки, хныкала. Нас разделяло пять или шесть человек. Я узнала ее, она тоже заметила меня.

– О нет!

Я так надеялась, что распределение пройдет Хана. Но моя лучшая подруга стояла в толпе со своими родителями и украдкой помахала мне, когда я проходила мимо. Рядом с ней возвышался Том, он сбежал из-под надзора матери и теперь прижимался к Хане. Все говорили, у них любовь. Прекрасная пара, возможно, дадут здоровое потомство, если доживут до детородного возраста. Почему я решила, что и Хану постигнет моя участь? Мне хотелось разделить страх с кем-то родным, чтобы в неизвестности рядом оказалось плечо друга. Вместо этого в ухо уперся сопящий нос.

– Я! Я! – весело сообщила лохматая девочка.

Ее звали Магда. Вечно сопливая, едва складывающая слоги в слова, Магда – вот мое дружеское плечо. Она забыла о матери, вцепилась в мой локоть и висела так до самого ангара, в котором нас ждало завершение Церемонии.

Между собой дети назвали Церемонию «час Ц». Произнести слово целиком не решались, по отсекам ходило суеверие, что произнести слово полностью – значит пройти отбор. Родители не разделяли детского суеверия, однако тоже старались не говорить страшное слово. Перед тем как отправить меня к распределителям, мама несколько раз, словно специально, сказала «Церемония». «Умойся, ты должна быть чистой для Церемонии». «Не смотри в глаза распределителям Церемонии, они не терпят наглости». «Главное, молчи. На Церемонии требуют соблюдать тишину». Она драла мне волосы щеткой, растерявшей большую часть зубов, и повторяла это проклятое слово вновь и вновь. Для меня «Ц» значило особый стук сердца, будто оно забывало привычный ритм и начинало цыкать, отнимая последние остатки храбрости. «Тебя отобрали. Час Ц наступил. Теперь ты потерян. И тебя никто не будет искать». Навязчивая мысль, что нас отдают на съедение жуткому монстру, не покидала меня. Я вошла в ангар, стряхивая со своей руки Магду, и оглянулась. Сопровождающие нас взрослые замерли в стороне, сбились в кучу. Глаза их сверкали, внезапно они все стали одним бледным испуганным лицом.

Колонну проверили. Поправили выбивающихся из ряда, оторвали от меня Магду. Шеренга полуголых детей выстроилась в длинном коридоре. Лампы гудели, заглушая дыхание страха. Магда подпрыгивала в нетерпении. Я видела, как дрожат ее руки, как она пытается приклеить их к бедрам и стоять ровно. Я уговаривала себя не оглядываться, забыть родные лица. «Моя подруга Хана больше мне не подруга». В животе опустело. Она выплачет воспоминания о нашей дружбе в облезшую подушку сегодняшней ночью. Я представила ее заплаканную, с опухшим носом. Слезы повисли на ресницах, я быстро вытерла глаза. Образ скорбящей Ханы вызвал предательскую дрожь в коленях. Сквозь охватившее меня волнение расслышала слабый голос, он утверждал, что я напрасно представляю Хану такой. Она быстро забудет меня, ведь у нее есть Том. Она свободна, ей незачем забивать голову мыслями обо мне.

«Ты не прав! – То, что это был мой собственный голос, мучило и заставляло колени дрожать сильнее. – Она любит меня и будет помнить. И я сберегу воспоминания, чтобы выжить».

Магда выхватила стопку вещей у распределителя прежде, чем тот отсчитал полный комплект. Она единственная улыбалась, дурочка. Не потому, что я ее не люблю, а потому, что Магда в самом деле дурочка. Такой родилась – абсолютно глупой и абсолютно счастливой. Бог, или природа, или кто-то там еще, кто допустил все происходящее с нашим миром, не дал ей мозгов, зато одарил умением радоваться без повода. Удивительно, что она вообще столько прожила. Родители тряслись над ней, это в моей семье оставалось трое мальчишек, а Магда – единственный ребенок.

– Иди, Магда! – шепнула я сквозь зубы. Она застыла в обнимку с комплектом.

– Платье. – Пузырь счастья лопнул на ее губах.

Заминки не дозволялись, шокер бил под ребра. Магда согнулась пополам, уронила заветные тряпки, улыбка надломилась болью.

Помочь или не помочь? Мать всегда твердила, что жалость до добра не доведет. «Помяни мое слово, ты помрешь, помогая какому-нибудь глупцу». Глупец есть, смерти я боюсь меньше, чем того, что ждет впереди. Итог любой смерти известен, итог Церемонии предсказать нельзя. Шокер загудел во второй раз. Я наклонилась, сгребла вещи, впихнула комок куда-то в скрюченный живот, толкнула Магду вперед. Иди! Я засеменила следом. Решения распределители принимали в доли секунды. Вроде я пока жива, значит, Магда не тот самый глупец или время не пришло.

У входа в дезинфектор нас отмечали галочкой на прозрачном планшете. В поселении есть один такой, не работающий со времен до Катаклизма. Его показывали, по рукам не пускали – вдруг заляпаем. Мы обходились переработанной серой массой, расползающейся под локтями, именуемой бумагой. Работающие планшеты видели только у людей с Ковчега – спускаясь с небес на землю, они почти не смотрели на живущих здесь, не хотели отрываться от своих планшетов. В год прибывало около десяти групп с Ковчега. Учителя, проверяющие уровень знаний и просвещающие о событиях Катаклизма, но никогда не говорившие о том, какая жизнь была до него и что послужило ему причиной. «Мы все обязаны Ковчегу, поднявшемуся из огня и крови и подарившему надежду». Мы повторяли эту фразу снова и снова, учителя наслаждались нестройным хором. Медики, которые отделяли совсем больных от тех, кто мог выкарабкаться своими силами. На Ковчеге пользовались иными технологиями, точнее, у нас не существовало вообще никаких технологий, у нас все больные, небожители же не болели. Медики проводили предварительные анализы детям в возрасте одиннадцати-двенадцати лет, и, основываясь на них, распределители отбирали подростков в Ковчег. Медики часто выступали судьями, которые зачитывали список обвинений и отправляли нарушителей в шахты. Ковчег следил за нами – многоглазое чудовище, парящее в небе. В перечень нарушений входили: кража, убийство, изнасилование и сомнения в Ковчеге. Последнее хуже всего. Сомнения в Ковчеге, попытки наброситься на прибывавших из его брюха, не допустить детей до отбора или выпросить лекарство приводили в шахты, где добывали, как мы думали, топливо для Ковчега, оттуда уже никто не возвращался. Хотя некоторые шли в шахты по собственному желанию – из-за тех же лекарств, совсем как наш папа, который сперва добровольно помогал больным из шахт, а позже остался в их плену навсегда.

Естественно, спускались и распределители, забирающие детей и вручающие их семьям свежие продукты, одежду и медикаменты.

«Дети бесценны. Наш долг – их спасти, – твердили нам учителя. – Мы предоставим им будущее, а их семьям – средства к выживанию». Все они являлись к нам с планшетами, бодрыми голосами и прямыми спинами. Мы встречали их разрушенными домами, настороженными взглядами и торжественным урчанием желудков.

В темноте комнатки, где нас оставили переодеваться, мы не видели друг друга, но жались, слеплялись в многорукое, дрожащее от страха существо. Судя по кряхтению, каждый пытался на ощупь попасть в штанины или рукава. Что-то мокрое прижалось к щеке, оставив прохладный след. Чьи-то слезы или слюни Магды? Над головами раздалось шипение. Заработали динамики, загорелись зеленые огни на полу. Они вели к толстой двери, тоже мерцающей зеленым.

– Я буду называть ваши имена. Названный незамедлительно направляется к двери. В случае задержки явится распределитель и ваш отбор будет считаться завершенным. Виктор.

От клубка тел отделился мальчик. Ноги подводили его, он спешил. Дверь открылась горизонтально, мы выдохнули в изумлении. Виктор шагнул в проем, и секции двери сомкнулись.

– Она его съела, – хихикнула Магда.

– Заткнись! – шикнула я.

Магду вызвали, когда нас оставалось четверо по углам небольшой комнаты. Она не хотела стоять одна у холодной стены, а я не встала рядом, и ей пришлось переминаться с ноги на ногу, перебарывая желание подойти ко мне.

«Магда!» – прогремело над нами. В дверях она обернулась, хотя никто не оборачивался. Магда опять улыбалась, я впервые подумала, что она не глупая. Ее улыбка могла стать нашей поддержкой, но мы не осознали этого.

Я считала отобранных, пока ждала, перебирала по памяти имена. Двенадцать.

«В Ковчег попадут только восемь человек. У тебя есть шанс, это твое число», – говорил мне Том. Я родилась восьмого июля восемьдесят восьмого года от Великого взрыва. Не того, что создал Вселенную и разметал пыль жизни по всем ее уголкам, – об этом рассказывали учителя с Ковчега, а того, что разнес половину планеты, превратив оставшийся ошметок в грязный колониальный мир, над которым царствовал в сияющем великолепии Ковчег. Великий взрыв, или Катаклизм.

Не знаю, с чего Том взял, что останется восемь. Макс вообще считал, что нас убьют еще в дезинфекторе. Конечно, он имел в виду в первую очередь меня, остальные его мало заботили. Но верить Максу я не хотела и сейчас просила, чтобы Том оказался прав. Он точно женится на Хане, интересно, они назовут своего первенца в мою честь? Вдруг одна слезинка останется на дне глаз Ханы. Если, конечно, у них родится девочка. Если Хана вообще сможет родить. С этой мыслью я вошла в пасть двери.

Помещение дезинфекционной оказалось чуть больше предыдущего, идеально белое. Дверь сомкнулась за спиной, не оставив даже щели. На полу, ровно в центре, блестела круглая решетка слива.

«Раздеться», – голос в динамике приобрел металлические нотки. Я спешно стянула рубище, которое нам выдали, удерживая за зубами вопрос, зачем тогда нужно было переодеваться. «В печь». Слева открылось маленькое окно. Я бросила туда вещи, пламя вырвалось со всех сторон разом, окошко закрылось. Часть меня сгорела в этом огне вместе с жалкими тряпками. «Встать в центр». Я встала над сливом. Из стен и потолка появились гибкие шланги. Струи воды ударили по коленям, плечам, спине, шее, животу, груди. Я не удержалась на ногах, лоб впечатался в белый пол, в голове словно что-то разорвалось яркой вспышкой, перед глазами замаячили круги. Струя била и била, горячая, беспощадная, с резким запахом. Дезинфекционная заполнилась паром, стены поплыли. Я силилась встать, упиралась локтями, подтягивала ноги. Казалось, острые ножи режут кожу, а я вся сплошь открытая рана, разъедаемая солью. Я плакала смесью слез и дезинфекционного средства, кашляла, расчесывала родинку на пояснице, она особенно горела. И просила перестать. На миг мне послышался мамин голос: «Что бы тебе ни уготовили, терпи».

«Я хочу к маме…»

Едкий пар вытеснял из груди чувства, я наполнялась его ядом. Мама отдала меня распределителям. Скорее всего, во время первого забора анализов она подкупила медиков. Чем можно подкупить ни в чем не нуждающихся обитателей Ковчега? Телом, худым и изможденным? Скупой лаской, ведь на большее она не способна? Чем-то сумела. Тогда пропало обручальное кольцо – единственная память об отце. Мать не стала кричать по своему обыкновению, лишь поджала губы. Она продала нас обоих – папу и меня. В один день. Мама знала, что результат положительный, потому что выторговала его. Сделала все, чтобы я убралась как можно дальше от нее и мальчиков.

И все-таки я звала ее, захлебываясь вонью и рыданиями. Струя попала в рот, я ощутила, как легкие наполняются мерзкой сладостью. Задохнуться мне не дали, стена напротив раздвинулась, пропуская двоих в черных шлемах. Они подхватили меня под руки, понесли. Голова болталась, тяжелые веки не желали моргать, мир слепил, перед глазами словно вились мошки. Меня качало на белых волнах. На самом деле это были стены, потолок, пол, но все колыхалось, переливалось, теряло границы.

Я не могла определить, где я, что со мной. Дезинфекция выжгла слизистую носа, я не чувствовала запахов, возможно, ничем и не пахло вовсе. Голову щипало сильнее всего, я попыталась почесать затылок, но не смогла пошевелиться и скосила глаза. Руки и ноги крепко привязаны. Я полулежала на высоком кресле, утопая в нем, мягком и широком. Чтобы хоть как-то унять зуд, поерзала, помотала головой из стороны в сторону. Не помогло. Хватка чуть ослабла, вырываться и бежать было некуда. Глаза перестали слезиться, и я смогла разглядеть черные глянцевые шлемы и свое испуганное отражение в них. Длинный нос, шрам под губой, еще малышкой я упала прямо на рот и долго потом пересчитывала языком оставшиеся молочные зубы, огромные глаза на худом лице. В отражении не видно, что они темно-голубые, почти синие. Какой-то непривычно высокий, бесконечный лоб. Стоп! Я лысая? Где мои волосы? Вечно спутанные, торчащие в разные стороны, раздражающие маму, черные волосы смыла дезинфекция! Вопль застрял в горле, оно саднило и горело. Единственное чувство, которое не покинуло и не подвело, – осязание. В маленьком, слепящем светом помещении, куда меня втолкнули, было холодно. Голова чесалась не переставая… Чем им помешали мои волосы? Зудящую голову пронзила мысль, от которой я перестала дергаться: я не прошла Распределение. Матери не выплатят вознаграждение, потому что я не попала в число счастливчиков.

– Курс на Ковчег! – ударил по ушам мужской голос. – Набранная высота – семь тысяч метров. Стыковка ожидается через десять минут. Проверить удерживающие устройства.

Мы летели, сиденье подо мной слегка вибрировало, рядом кто-то шумно дышал. Я не одна, и я в транспортнике, который набирает высоту. Нас везут на Ковчег, значит, я все же прошла. Мама порадуется. Разглядеть внутренность транспортника не удавалось, зрение отказывалось восстанавливаться.

– Набранная высота – тринадцать тысяч метров.

Высоко забрался Ковчег. Тяжелая рука легла на плечо, подтянула вверх, ремни врезались в голую кожу.

– Набранная высота – пятнадцать тысяч метров. Стыковка через три минуты. Подготовиться к конвою, отправить запрос в лабораторию.

Нас ждет лаборатория. Что такое лаборатория? Дайте мне укрыться, холодно…

– Высота – семнадцать тысяч восемьсот метров. Стыковка. Ковчег сообщает о немедленном изменении высоты после стыковки, открыт коридор блока А4, нижняя лаборатория.

Транспортник трясся и шипел, та же тяжелая рука выдернула меня из кресла, потащила. Я цеплялась за какие-то острые углы, висела кулем, ступни опухли и болели. Нас вели в абсолютной темноте, только под ногами расплывались далекие мутные огни. Меня окружали тени, извилистые повороты вели к смерти, не иначе. Потолок обрушился внезапно: яркий свет ударил в глаза, отступил, полился отовсюду разом, комната сжалась в ослепительный комок и мгновенно увеличилась. Меня бросили в очередное кресло, пристегнули, убедились в надежности ремней. За прозрачными перегородками стояли такие же кресла с пристегнутыми к ним детьми. Маленькая комната оказалась бесконечным коридором со множеством ячеек. Дети бились в ремнях, вырывались и кричали. Рты открывались, однако крики гасили звуконепроницаемые перегородки. Над детьми двигались щупальца проводов, с потолка спускались мониторы. В ячейках сновали люди, их лица скрывали глянцевые зеленые шлемы – медики. Нас не восемь, Том! Изголовья кресел ограничивали обзор, я насчитала пятнадцать человек справа и слева от себя. Зачем я прозрела, хочу ослепнуть вновь!

Моя ячейка дрогнула, вошли трое зеленоголовых.

«Где я? Кто вы? Отпустите меня!» – пересохшее горло проглотило вопросы. Тело понимало лучше разума – вопросы останутся без ответов. Сверху выплывали мониторы, разворачивались гибкие шланги. В нашей колонии говорили о технологиях Ковчега, жала этих технологий выдвинулись из «щупалец», тончайшие иглы устремились к моему лбу.

– Отпустите меня! Не трогайте! – Крик наконец прорвался, ремни натянулись, вонзились в руки. Кресло утратило мягкость, обхватило плечи, бедра, удерживая меня, меняя форму. Зеленые шлемы тыкали пальцами в мониторы. Раздался писк, иглы завращались с бешеной скоростью, они гудели, приближались.

– Не надо! Отпустите меня домой. Я не подхожу вам!

– Терпение. Мы скоро узнаем результат. – Слова обращали не ко мне.

– Не смотри, не смотри, – шептала я, отводя взгляд от неумолимо приближающегося острия. – Пожалуйста, просто убейте…

«Смерть порой самый милосердный из даров жизни» – так часто говорил Макс, повторяя слова мамы на собственный манер. Я призвала это милосердие, когда боль и огонь разорвали лоб и темя, брызнула кровь. К мозгу пробирался жужжащий бур, вместе с ним трещала невесть откуда взявшаяся ярость. «Почему я! Я не хочу умирать. Пусть мои мучители умрут! Разве они не заслужили?» Я представила, как бур пронзает их головы, как они падают и извиваются на полу, бессильные сопротивляться моей воле. Через боль я видела худые костлявые пальцы на шлеме одного из медиков, они сжимались, и шлем разлетался на мельчайшие осколки. У смерти были мамины черты, она била стекло шлема, как посуду, кривясь и содрогаясь.

Перегородки задрожали. Свет погас. Снова включился. Прозрачные стенки стали матовыми, я больше не могла видеть всю длину коридора-лаборатории. Щупальца втянулись в потолок. Один из зеленых шлемов валялся в углу. Его владелец скорчился рядом, двое коллег суетились над ним, забыв про мониторы.

– Невозможно. Его проверяли перед сменой.

– Хватит, сколько можно повторять? Он мертв. Пульса нет. Датчики молчат. Я отправлю запрос. Пусть проверят его анализы.

– Невозможно! Повтори реанимацию!

Я обрела способность нормально видеть, слышать и говорить. Зуд прошел. Кровь текла по лицу, затекала в уши. Страх отступил.

– Что случилось? Пожалуйста, скажите, что произошло. Почему он умер?

Тот, что стоял ближе ко мне, подскочил, застучал по монитору. На потолке замерцали красные огоньки. Тревога – сомнений никаких, даже в нашем захолустье под Ковчегом красный огонек значил опасность. Он позвал на помощь. Кресло облепило меня, завернуло в кокон. Оно вибрировало. Я погрузилась в странное расслабленное состояние. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что я улыбаюсь. Еще через пару мгновений ворвались черношлемые. Блаженство, охватившее меня, не дало снова испугаться. Они заполнили ячейку, оттеснили зеленых ученых, неторопливо завернули погибшего в плотный мешок, застегнули. Раздался приглушенный хлопок, мешок немного увеличился в размерах, затем осел. Его свернули и сложили в контейнер. Кто-то подошел ко мне, приблизился вплотную, моя дурацкая улыбка отразилась в глянце забрала. На металлическом поддоне, появившемся из стены, лежал шприц. В обтянутой черной перчаткой руке он выглядел совсем маленьким, с длинной, просто невероятно длинной иглой. Капли выстрелили вверх, блеснули на краткий миг.

– Эксперимент запущен, время девять тридцать пять. Направлено Лидеру лично. Статус: ликвидация.

Голос из-под шлема равнодушный, четкий, он не заботился, слышу ли я, понимаю ли, о чем он.

«Сейчас мое желание исполнится».

– Давай, – я сказала это вслух, – скорее.

Он воткнул шприц в рану, оставленную буром. На этот раз боли не было вовсе. Сознание угасло. Я снова перестала чувствовать, слышать, видеть, перестала дышать.

Я умерла.

Зенону снова выпало сортировать трупы. Сильные руки сгребали тела, сгружали на тележку. В пару ему назначили Вита, вместе они всегда работали споро, предстояло отделить мужчин от женщин. Мужские – в правый коллектор, женские – в левый. Говорить, что это трупы детей, не разрешалось. Неопределенного человека легче пустить на переработку. Ребенка – тяжело. Хорошо, что они с прошлого года изменили возрастной ценз. Подростков можно принять за почти взрослых, если зажмуриться и заглушить бой сердца.

Взгляд Зенона зацепился за лысую девчонку с дырой во лбу, она лежала чуть поодаль от горы трупов. Голова в язвах, видимо, у нее нашли вшей. Дезинфекция избавляла и от вшей, и от волос, и от обширных кусков кожи. Зарастет. Затылок Зенона нестерпимо зачесался. Он вспомнил свою Церемонию. Широкий шрам тянулся от виска почти до затылка, разделяя косым пробором светлые волосы.

– Я сейчас, – бросил он Виту, – подтащу эту.

Подбородок и нос девчонки разбиты, кровь залила лицо, застыла ржавой коркой. Зенон подошел к ней, взял за руку, подтянул к общей куче.

– Она странно пахнет. – Вит обошел Зенона, втянул воздух. – Не землей, не так, как другие. – Он указал большим пальцем на гору трупов.

– Мы здесь все воняем, нюхач. Не выдумы…

Пальцы мертвой вздрогнули.

– О черт! – Зенон отскочил в сторону.

Девочка застонала, поднесла ладони к глазам, она не могла разлепить веки, ресницы запеклись кровью.

– Вода, нужна вода! Вит! – закричал Зенон.

Парням, работающим в парах, выдавали одну флягу на двоих.

Вит застыл на месте.

Девчонка застонала громче, пытаясь сорвать корку с глаз. Ее охватила паника.

– Дай воду! – снова закричал Зенон.

Фляжка прилетела в руки, он вылил половину на глаза и лоб девушки, поднес к губам.

– Что, живая? – Вит отступал потихоньку. – Я же говорил, она не так пахнет. Не переводи на нее воду, все равно помрет. Можешь сразу кинуть в тележку, я как раз женские повезу.

– Катись давай!

Зенон оттолкнул руки девочки, она мешала сама себе:

– Убери. – Он вновь умыл ее. – Успокойся. – Драгоценные капли упали на пол, ребята вокруг зашипели от возмущения. Они забыли о работе, подходя ближе к ожившей покойнице.

– Брось, Зенон, не возись с ней!

Девчонка открыла глаза. Зенон не понял, кто из парней первым бросился вызывать Стирателей. Они шли черной стеной.

– Как тебя зовут? – шепнул Зенон ей прямо в ухо.

– Яра…

– Мне очень жаль тебя, Яра. Лучше бы ты умерла.

Стиратели оттащили Зенона прочь. Яра хрипела.

– Тебе дадут доппаек. – Вит хлопнул Зенона по плечу. – Поделишься?

– Забирай весь.

– Не принимай близко к сердцу. Мы здесь давно все мертвые, она просто задержалась.

– Да… да… – Зенон подавил странное чувство, шевельнувшееся в груди.

Он это уже видел – девчонку среди трупов и Вита, говорившего, что они все давно мертвы.

– Надо везти их на переработку, Зенон.

– Да.

Впервые в жизни размеренная работа принесла Зенону успокоение. Он ничего не сможет изменить.

Глава 2

Безымянные

Радуйтесь тому, что имена ваши написаны на небесах.

Евангелие от Луки, 10:20

Говорят, перед смертью мы видим свою жизнь, самые яркие моменты, друзей и родных. Нас накрывают эмоции, которым мы чаще поддавались. Счастье, любовь или уныние, гнев. Я увижу маму? Братьев? Папу? Хоть бы папу.

Из тьмы выглянула Хана. Ей десять, волосы коротко пострижены, веснушки на вздернутом носу побледнели, брови нахмурены. Я рядом, прячусь за мамой, выглядываю одним глазом, чтобы не заметили. Тесно. Нас много, все прижимаются друг к другу. Братья наступают мне на ноги, шикают, хотя я и так молчу.

Первая Церемония, на которой я присутствовала, – вот что принесла мне смерть в качестве последнего сна. Церемония – слишком громкое слово. Оно подразумевает испытание, ритуал, следование традициям, красочность, пусть даже оттенки мрачные. Никакой красочности Церемония не дарила, поэтому и превратилась в час Ц. «Ковчег украшает небо», – говорили взрослые. Тень, жуткая, многоугольная, скользила по уцелевшим крышам. По словам учителей, когда-то Церемония походила на настоящий праздник. Родители и дети шли к распределителям с радостными улыбками, пытались занять в толпе места впереди, оживленно переговаривались. Когда все изменилось?

Я еще помнила тончайшую иглу, что выпрыгнула из поршня напиться моей крови. Я не знала, что за загадочный критерий определял, попадешь ли ты на Ковчег, я боялась вида крови и острых предметов. Ноги немели от запаха, исходившего от людей с небес. Он проникал в нос холодом, разливался в крови горькой волной. Я часто моргала, чтобы видеть как можно меньше. Но на самой Церемонии смотрела по сторонам во все глаза, ведь забирали брата Ханы – Филиппа, самого красивого мальчика, которого я знала.

– В следующем году попробуем меня, мам, – заявил Марк и ударил себя в грудь. – Я точно пройду отбор, не то что Том. – Он мнил себя во всем лучше братьев. Том был старше, но он худой и болезненный.

– Ничего подобного, – зашипел Макс, – сперва пойду я. Ты, малявка, не годишься! А я буду идти там, такой же гордый, как Филипп.

Макс ошибся насчет себя, но с Марком отгадал. Никто из моих братьев не прошел отбор. Макс орал, когда огласили результаты отбора. Разумеется, не при медиках, а позже, дома. Он вообще часто орал, по поводу и без. Марк показывал ему язык со своей полки. Том молчал. А мама? Мама тоже молчала, готовила обед. Макс любил оладьи из серой безвкусной муки и получил их. Нытье Марка после провала с отбором я почти не помню. Мама – а вот это я отлично запомнила – погладила его по голове. Она не сожалела о провале сыновей.

Но тогда я не стремилась разобраться, почему одних Ковчег принимает, а других возвращает семьям. Меня занимал Филипп. Он шел вместе с другими отобранными детьми, высоко подняв голову. Хана, бледная и злая, вырвалась из объятий матери, побежала за ним.

– Ой, мамочка, – пискнула я. – Они ее не накажут?

– На Ковчеге детей не обижают. – Мама не наклонилась, не успокоила меня. – Дети – высшая ценность, инвестиция в будущее.

– Что такое инвестиция, ма?

Мама раздраженно одернула юбку. За нее ответил Макс:

– Это деньги, дурочка.

Его ответ мне не помог. Что такое деньги, я тоже не знала.

– Я не дурочка. Дурочка – Магда…

– Ты недалеко от нее ушла.

– На деньги можно купить продукты. Раньше их давали за ребенка, который прошел Церемонию. Сейчас – сразу продукты. – Том умел объяснять. И от него всегда исходило тепло. Он поднял меня на плечи, чтобы я могла разглядеть происходящее.

Хана догнала брата.

– Я пойду с тобой! – кричала она. – Мама говорит, нельзя. Но ты ведь мне разрешишь!

Филипп оттолкнул ее:

– Ты еще маленькая, Хана.

Хана не отстала. Она действительно выглядела младше своих лет, испуганная и решительная одновременно. Путалась под ногами, мешала шеренге.

– Увести ребенка! – рявкнули люди Ковчега.

Мать подлетела к Хане, подхватила, та дергала ногами, кусалась.

– Тебе исполнится шестнадцать, ты попадешь на Ковчег, и там тебя встретит Филипп. – Мама Ханы говорила быстро и громко, чтобы заглушить протесты дочери. – Вы обязательно увидитесь.

Филипп вышел из строя посмотреть на маму и сестру. Он улыбался немного пришибленно, помахал Хане:

– Я буду тебя ждать!

Распределители затолкали его обратно в колонну, двери закрылись за ними.

Мы, остатки семей, которым не посчастливилось попасть на Ковчег, глотали пыль и смог, вырывающийся из сопел двигателей. Транспортник устремился в небо. Тогда Церемония совсем не напугала Хану. Зато в мою память она въелась вязким ужасом, я почти не слышала воплей подруги. За спиной перешептывались взрослые.

– Жаль бедную Клариссу. – Они говорили о матери Филиппа и Ханы. – Может, они скинут труп?

– После переработки ничего не останется.

Я не знала, что такое инвестиции, деньги и переработка, но что такое труп, знала отлично лет с пяти. Так Макс называл нашего отца, когда ругался с Томом: «Он труп, труп, ты понял! Он мне не указ!»

За правильного ребенка семье выплачивалось возмещение. Когда-то это была конкретная сумма, с течением времени Ковчег стал откупаться натурой: продуктами, лекарствами, одеждой. Деньги превратились в куски бумаги, в общество вернулся бартер, и дети тоже стали ликвидной валютой обмена, ценнейшей. Ковчег преподносили детям как спасение. Но как бы учителя ни расцвечивали легенду о Ковчеге, она наводила ужас, потому что дети чувствуют все иначе, чем взрослые. Они ощущают ложь сердцем, а одиночество – всей кожей. Одиночество готовило ребенка к отбору, ведь очень скоро семьи начали влиять на результат анализов. К неподкупной системе не подступишься. На сенсоры планшетов жали человеческие пальцы, эти пальцы умели считать, прикидывать, торговаться. Казалось бы, что нужно обитателям Ковчега, скользящего по небу рая? Они приходили будто из другого мира. В одежде из ткани, которая подстраивалась под нужды организма: тепло, холод, защита. С оружием, с медицинскими инструментами, сытые. Смотрели на нас, копошащихся в грязи, сверху вниз. Однако чего-то им не хватало, и взрослые находили лазейки. Подкупали их тщедушными телами или, как моя мать, обручальными кольцами. Неужели обитателям Ковчега не хватало любви и потертых драгоценностей? Так на Ковчег попадали те, кого система, основываясь на анализах, отбраковывала. Неправильные, совершенно ненужные своим семьям и Ковчегу. Филипп мог оказаться именно таким. Вот почему мама усиленно посылала Тома на Церемонию, он много болел. Она работала на лекарства, мы голодали, и мама все чаще называла старшего сына обузой. Том выжил, вырос в красивого мужчину, в которого без памяти влюбилась Хана. Макс не прошел Церемонию, как не прошел ее и Марк. Их мама любила, потому и не расстроилась. А потом попробовала со мной, обузой номер два.

В одиннадцать я подставила руку под поршень, зажмурилась, чтобы не видеть иглу и кровь. А через месяц после шестнадцатилетия прошла отбор. И про меня кто-то наверняка пробормотал те же слова, что шептали про Филиппа.

Только я совершенно не хотела умирать. Я ошибалась! Зачем я просила, зачем представляла себя мертвой? Тьма засасывала меня, вокруг вспыхивали звезды. Белые, голубые, зеленые. Они разрастались, сливались, заполняли все вокруг. Смерть была удивительно похожа на пробуждение. Что-то воткнулось в бок. Меня куда-то тащило, я сопротивлялась. Мне не нравилась такая смерть. Должно же быть тихое, спокойное забытье, труп ведь ничего не чувствует.

Макс бы сказал, что я даже умереть по-человечески не могу. Вот он, смотрит на меня, весь страшный, со шрамом, убегающим над ухом далеко под светлые волосы. Почему они светлые? В нашей семье все темноволосые. И глаза не по-максовски встревоженные, тоже светлые, сверкающие в окружающей меня тьме.

– Как тебя зовут? – Макс лил воду мне на губы, я пыталась пить, давилась, хрипела.

А то ты не знаешь?

– Яра.

– Мне очень жаль тебя, Яра…

Это не Макс. Макс бы меня никогда не пожалел, у Макса, каким бы он сильным себя ни считал, не такие могучие руки. Значит, я на Ковчеге. Я жива. И какой-то парень спас меня. Черные шлемы сбежались, как тараканы, темнота постепенно расступалась. Парня оттащили, зазвенела отброшенная фляга, остатки воды вылились на пол. Мой спаситель не сопротивлялся. Отошел к контейнеру, взял лопату. К нему подбежал другой человек. Они принялись грузить в контейнер голые тела.

Я умудрилась выжить?

Меня опять подхватили, потащили. Сознание постепенно возвращалось. Я увидела свои ноги, платье пропало, костлявые колени в синяках. Взгляд уперся в грудь. Я до сих пор голая! Я завопила, вывернулась как могла, попыталась хоть как-то прикрыться. Моя возня не произвела впечатления. Меня приподняли, ноги волочились, я не могла даже перебирать ими.

– Обновление данных по эксперименту. Статус: выжившая. Назначение: отслеживание результатов.

– Здравствуйте, – просипела я, – кажется, мы с вами уже виделись.

– Назови имя и фамилию.

– Только после вас.

– Имя и фамилия.

– Дайте мне одеться.

– Имя и фамилия. Повторяю последний раз.

– Яра Мёрфи.

– Добро пожаловать на Ковчег, Яра Мёрфи! Мы сопроводим тебя в отсек.

Впереди раскрывался проем.

– Лифт нижних ярусов. Отсек А, принято.

Говорящий лифт, просторный, с выемками для сидения. Рот раскрылся сам собой, такого я еще не видела. Меня бросили в первое углубление, кинули сверток с одеждой, отвернулись. Штаны и рубашка. Я уселась, сжалась в комок и принялась одеваться, при этом разглядывая автоматы за спинами шлемоносцев. Мы называли их оружие старым термином, потому что настоящего названия не знали, зато отлично знали, на что способны эти автоматы. Подобные носила стража, сопровождающая медиков и учителей, когда они спускались к нам вниз. Столкновения происходили редко – мы смотрели на людей Ковчега как на богов, и все же они случались. Порой мы опускались на уровень животных и дрались за пайки, выдаваемые семьям отобранных. Матери бежали за медиками с мольбой дать лекарств для кашляющего кровью ребенка, отцы набрасывались на стражей, отталкивающих женщин. Следовал короткий хлопок, один или несколько, черное дуло загоралось синими полосками, сходившимися к треугольной рукояти, человек падал на землю и мог только моргать. Дальше два варианта событий: поверженного оттаскивали либо к ветхим домам, либо в транспортник. Второе значило работу на полях, в шахтах и в итоге заканчивалось смертью. Поля забрали папу, хотя мама говорила, что он не нападал на богов.

Так близко я видела их оружие впервые: округлый приклад с выемкой сверху, оттуда явно что-то выдвигалось, треугольная рукоять тоже гладкая. Она плавно переходила к слегка выпуклой кнопке, на вид мягкой, податливой, размером с фалангу большого пальца взрослого мужчины. Над стволом проходило гнездо, в котором лежала тонкая стрела, там, где ствол примыкал к рукояти, располагалась колба с белой жидкостью. Я наклонилась ближе, мое любопытство привлекло внимание шлемоносца.

– Не двигаться! Физический контакт со Стирателями недопустим со стороны подопытных.

Видимо, их стоило называть Стирателями. Что же они стирали? Кровь с полов?

– Необходимо обработать раны! – гаркнул знакомый мне сопровождающий. Хотя утверждать, что именно он сделал инъекцию, я не могла, они ведь все на одно лицо. Точнее, на один шлем.

Я хихикнула.

– Шоковое состояние пройдет в ближайшее время. – Он надел мне на голову что-то наподобие сетчатой шапочки. Она завибрировала, по коже от бровей до основания шеи расползся холод. – Не верти головой, регенерирующий гель должен подействовать.

Лифт нес нас наверх. Шапочку сняли, когда прохладный бесполый голос сообщил: «Отсек А». Я потрогала лоб и макушку, убедиться в результате можно было, посмотрев в глянцевый шлем. Гладко, никаких следов процедуры. Понюхала пальцы – не пахли.

– А волосы отрастить он не может?

– Молчать!

Лифт дрогнул и поехал в сторону. Ковчег все больше пугал и удивлял. Меня трясло, я старалась не подавать вида. Я только что умерла и воскресла, хотелось кричать и плакать. Вообще сегодня я поставила личный рекорд по слезам, крикам и смене эмоций, терзающих меня. Паника сменялась храбростью, храбрость – жалостью к себе, жалость – тоской по дому, тоска – ужасом, ужас – совершенно глупым весельем. Новое состояние открылось мне вместе с дверями лифта.

Не знаю, что удивило больше – место, которое отныне придется называть домом, или то, что Магда тоже прошла все этапы распределения. Очередной огромный отсек с высоким сводчатым потолком трудно было назвать домом, в нем мог уместиться весь наш район. В пустом помещении жались к стенам девочки. Все бритые, отчего глаза казались огромными. Они пытались слиться с давящей пустотой, напуганные копии друг друга, мои собственные копии. В такой же бесформенной одежде: белоснежные брюки и рубашки с полукруглыми воротниками. Отчего-то появилось желание заглянуть в лицо каждой из них, может, даже обнять, почувствовать, как затравленно бьются их сердца. Никто не попытался разглядеть нового человека, девочки отвернулись к стенам. Все, кроме одной. Магда умела визжать как никто другой. Обычно она набирала предельную высоту вопля, когда ее мать возвращалась с ночной смены. Так она выражала радость. Магда обрадовалась мне, а я ей. Ей, проявляющей настоящие чувства и не умеющей врать. Магде, которая отталкивала Хану, чтобы встать поближе ко мне. Толкала и шипела, всем видом показывая, что не любит мою верную подругу. Протискивалась между нами и твердила: «Я, я, я». Ты, Магда, ты. Ты теперь моя связь между мирами. Я ударилась о черные спины, порыв броситься к Магде жестко пресекли. Кулак прилетел Магде прямо в нос, она отскочила, как от стены, потеряла равновесие.

– Следующая ты. – Кольцо сжалось сильнее, стены приближались. – Здесь приказы выполняются беспрекословно.

– Я не слышала ни одного толкового. – От обиды за Магду оцепенение прошло. Слова прозвучали скорее ехидно, чем храбро. Но мне и так понравилось. – Потрудились бы хотя бы, что ли.

Сердце билось уже не в груди, а на уровне горла. Взять бы да прыгнуть ему на шею, повалить, разбить непроницаемый шлем. Вместо этого я отупела от страха, говорила что-то несвязное, искренне надеясь, что выходит смело. Я приготовилась к удару, но его не последовало. Стиратель подвел меня к стене.

– Назови свое имя громко и четко.

– Яра Мёрфи.

Стена ожила. Выдвинулась узкая койка, обтянутая серой тканью.

– Как похожа на мою…

– Вот и чувствуй себя как дома. Разойтись! – приказал он остальным девочкам. – Скоро отбой.

Из-под дохлой подушки торчал планшет, я достала его, покрутила. Никогда прежде у меня не было собственного планшета. Постучала по экрану – никаких признаков жизни. Сопровождающие покидали зал, обувь чиркала по гладкому полу, они не смотрели на девочек, подбиравшихся ко мне. Тот, кто соизволил пообщаться, пнул Магду, с трудом поднявшуюся с пола, она снова упала, беззвучно, не сводя взгляда с отражения в шлеме. В тот момент я обожала ее: чуть косящие глаза полнились ненавистью, неподдельной, чистой.

Я подбежала к Магде, помогла подняться. Никто больше к ней не подошел. Девочки тихо говорили стенам свои имена. Выдвигались койки. Магда всхлипывала без слез, уткнувшись мне в шею. Совсем недавно ее густые каштановые волосы мать заплетала в две тугие косы от самого лба, чтобы не лохматились. Магда любила бегать, влезала в самые далекие и грязные углы района. Пара коротких клочков прежней шевелюры сохранились на лысой голове, они щекотали мне пальцы. Я гладила Магду и просила успокоиться, хотя меня саму колотило, эмоции, смазанные, неловкие, мешали дышать. «Мы справимся, я обещаю тебе. Мы вернемся домой, вот увидишь». В отличие от Магды, я умела врать, и эта ложь придавала сил.

– Здесь все по расписанию. – Кое-кто из девочек наконец подкрался к нам. – Он скоро включится. – одна из них указала на планшет, который остался на подушке. – Там появится номер нашей группы, режим питания, диета.

– Диета, – переспросила я, – даже так?

– Сказали следить за питанием, ни в коем случае не обмениваться едой с другими. Они узнают.

– И что будет?

– Будут кормить тебя внутривенно или всунут в рот специальную трубку.

– Нельзя опаздывать на занятия. И спать днем.

– И насчет душа – обязательно мойся утром и вечером.

Они говорили одновременно, очень тихо. Фраза про душ прозвучала громче всего.

– Не было времени, – сказала я, потерев щеки, на которых остались кровавые разводы. – А где душ вообще?

– На нашем этаже есть, туда тоже по расписанию. Нам определили два времени утром – в четыре тридцать, до начала занятий, или в восемь сорок пять, после завтрака. На водные процедуры отводят ровно десять минут.

– Но есть еще добавочные пятнадцать перед сном для каждой.

– Прекрасно. А сейчас сколько времени?

Девочки разом пожали плечами.

– Сегодня мы не мылись, после дезинфекции чистые. Удивительно, почему ты вся, – говорившая махнула рукой, оглядев меня, – такая.

– Вонючая? Меня вроде как забраковали, притащили с какой-то помойки.

Магда обхватила мои щеки, прижала лоб ко лбу, замычала. Она что-то понимала и тревожилась, но не могла этого выразить. Девочки переглядывались.

– Не может быть, – сказала одна из них, маленькая и костлявая. – Если бы тебя отправили на переработку, то сюда не привели бы, ты что-то путаешь.

– А ты все знаешь?

– Нет, откуда. Просто в правилах четко прописано: любая ошибка приводит к ликвидации. Ты говоришь, что тебя забраковали, значит, ты ошибка.

– Я вообще сплошная ошибка… – улыбнулась я, и неожиданно они все заулыбались.

Магда заржала и отцепилась от меня.

– Вот еще одна крупная их ошибка. – Я кивнула на Магду.

Стиратели не ворвались обратно, принуждая нас молчать. Можно было посмеяться, спрятать слезы и страх за общим смехом и сделать вид, что мы все принимаем судьбу.

Планшеты ожили одновременно, и девочки разбрелись к своим кроватям.

«Сегодня вам положен отдых. – Голос из скрытой системы оповещения облетел нас, мягкий, вкрадчивый. – Внимательно изучите распорядок дня и правила поведения. Напоминаем, любая ошибка ведет к ликвидации. С завтрашнего дня начинается обучение. Вливайтесь в жизнь детей Ковчега. Двигайтесь в правильном направлении, и вам откроются новые возможности».

Где-то я это слышала: «новые возможности». Ими всегда заманивают в ловушки. «Дети – это инвестиция в будущее», – повторяла мама. «Построй будущее сегодня», – читала я на грубых выцветших листках бумаги, сложенных в нашем туалете. Том объяснял, что когда-то у них было другое предназначение – вдохновлять людей к действиям. «Дети – высшая ценность государства. Здоровье детей – приоритетное направление». «Будь уникальным. Будь красивым. Будь будущим». «Измени себя сегодня». Я комкала эти бумажки, не обращая внимания на призывы. Раньше они влияли на людей, сейчас же их находили среди развалин, собирали, резали на квадратики и употребляли на пользу организму. Новые возможности хороши, когда они приносят пользу. На Ковчеге они полезны, но только не нам. И правила кричат об этом каждой буквой:

1. «Любая ошибка приводит к ликвидации» – они твердят это повсюду раз за разом, чтобы точно запомнили, своеобразная забота.

2. «Пробуждение – 04:00. Младшие дети должны следовать по коридорам строго в сопровождении Стирателей, выстроившись в ряд. Физические контакты между членами группы запрещены».

Выплывающие строки задерживались на пару минут и гасли.

3. «Водные процедуры: Ярус минус 8. Отсек АА2. Блок 03. Следовать по голубым линиям. На водные процедуры отводится пятнадцать минут. Тщательность мытья проверяется во избежание развития кожных заболеваний. За каждым членом группы закрепляется собственное место в общем душе, ежедневно выдается гигиенический набор. Обмен гигиеническими наборами запрещен. Использование душевых других возрастных групп и мужских душевых любой возрастной группы запрещено».

Замечательно, общий душ. Я же говорю, почти как дома, даже привыкать не придется. И даже лучше, чем дома, не будет вечно поглядывающего Макса. Я читала правила и комментировала вслух.

4. «Следовать к ярусу обучения младшие дети должны строго в сопровождении Стирателей, выстроившись в ряд. Лифтовый холл. Ярус минус 8. Отсек АА. Блок 01. Следовать по зеленой линии. Младшим детям запрещается зрительный контакт со старшими. Группы передвигаются в определенном порядке: сперва старшие мальчики, затем старшие девочки. После следуют в той же последовательности представители средних групп. Завершают – младшие. В общих лифтах необходимо пристегиваться сдерживающими ремнями. В случае нахождения в индивидуальном лифте каждый член группы обязан занять сиденье и пристегнуться. ВНИМАНИЕ: пользоваться индивидуальными лифтами разрешается исключительно в сопровождении Стирателей. Ярусы выше третьего запрещены для посещения детьми любых возрастов без особого распоряжения! Нарушение данного правила ведет к мгновенной ликвидации!»

Что же там выше третьего яруса? И сколько всего ярусов в Ковчеге? Как пробраться наверх и увидеть, какой Ковчег на самом деле? Правила, как им и положено, породили сотню вопросов и жгучее желание их нарушить.

– Яра, я. – Магда появилась неожиданно, я чуть не выронила планшет. – Я. – Она протягивала свой планшет мне.

– Не понимаешь?

– Читать. – Она потрясла планшетом, потом указала на припухшее лицо. – Спасибо.

Магда не хотела, чтобы ее били, она пыталась разобраться.

– Залезай, – подвинулась я на узкой кровати, Магда улеглась как можно ближе.

– Нельзя, – раздалось с соседней кровати.

Я показала язык в ответ.

– Вообще, она права, Магда. Вот тут в правиле номер два сказано: нам нельзя прикасаться друг другу. Я знаю, как ты любишь обниматься, и мы что-нибудь придумаем. Надо ходить друг за другом по светящимся огонькам, с нами постоянно будут те люди в черных шлемах. Постарайся их не злить, договорились?

Магда кивала.

– Они будут нас чему-то учить. Хотя чему нас с тобой можно научить? Мы же умом не блещем.

Магда хрюкнула.

– Пятое правило. Обучение: ярус нулевой. Отсек один – теоретические занятия. Отсек два – Пирамида. Целый ярус нам отвели, видишь. И пирамиду какую-то. Обучение проходит с пяти до семи ноль-ноль, с одиннадцати до пятнадцати ноль-ноль и с семнадцати до двадцати ноль-ноль. Опоздание к указанному времени влечет наказание. Три опоздания приравниваются к строгой ошибке. Так что, – я старалась говорить как можно веселее, – учиться придется по-любому. У нас дома учиться не любили, так тут заставят. Что еще? О, не обманули, кормить будут все-таки. Шестое правило: питание каждого члена группы производится строго по установленной индивидуальной диете. Нарушение диеты и попытка присвоить чужую еду считаются строгими ошибками. Нарушение порядка, в том числе разговоры в столовой, считается строгой ошибкой. Установленную диету вы узнаете после изучения данных правил. Вот бы картошки жареной давали! Вкуснятина! Когда ты последний раз ела картошку? Помнишь, золотистая такая, во рту тает.

Желудок заурчал. Магда пропела свое «Я-я-я».

– Пищу принимают: ярус минус восемь. Отсек АА. Блок ноль шесть. Завтрак в восемь ноль-ноль, второй завтрак в десять тридцать, ужин в шестнадцать ноль-ноль. Неплохо, совсем неплохо. Правило седьмое: отбой. На вечерние водные процедуры отводятся дополнительные пятнадцать минут в любое время с двадцати тридцати до двадцати одного тридцати. Приходить в блок для водных процедур в вечернее время младшие дети должны по пять – семь человек в сопровождении одного Стирателя. Отбой в двадцать один тридцать. После этого покидать спальный блок строго запрещено. Разговоры в ночное время запрещены. Ну да… Детское время, все по полкам. Магда, ты что, уже спишь? Потерпи, пара правил осталась.

Я пощекотала ее, отчего она радостно закопошилась, на нас зашикали.

– Правило восьмое: потеря или порча планшета считается строгой ошибкой. При переходе в среднюю возрастную группу планшет заменяется индивидуальным браслетом, содержащим биометрические и кодовые данные. Хочешь браслетик?

Магда быстро закивала.

– Правило девятое: в случае плохого самочувствия одного из членов группы остальные дети должны незамедлительно сообщить об этом Стирателям. Скрытие плохого самочувствия считается строгой ошибкой. Симулирование болезни считается строгой ошибкой. Ох, Магда, не знаю, что ты будешь делать, притворяться нельзя… Попытка пройти в медицинский отсек самостоятельно считается строгой ошибкой. А мы же помним, что значит ошибка?

Магда задержала дыхание.

– Правильно, ликвидация. Смерть, Магда. Но мы с тобой выживем, я обещаю. Не для того мы выдержали Церемонию, – я выплюнула это слово. – Не для того… – Я хотела сказать, не для того я выжила, но передумала. – Не для того мы обе здесь. Я обещаю тебе жизнь, Магда…

Девочки слышали мои слова. Мы плакали, переживания выплеснулись в тихие слезы. Мама однажды сказала, что настоящее горе тихое. Одиночество выжигало в нас дымящиеся раны, заполняло их горем и осознанием, что ничего не будет как прежде. Пусть наши дома унылы, бедны, а семьи не отличались добротой и привязанностью, мы хотели домой.

Буквы последнего правила расплывались.

– Хм… Магда, я даже не знаю, как тебе объяснить. Тут сказано… тут сказано, что у нас больше не будет имен. – Я быстро заглянула в планшет Магды, ее экран показывал то же самое. – Магда… – голос сорвался. – Слышишь, я больше не Яра, а ты не Магда.

Глаза Магды разбегались. Я обхватила ладонями ее лицо:

– Слушай и запоминай, иначе тебя убьют. Ты не Магда, ты теперь, – я смахнула правила с экрана, чтобы увидеть, – М-591. Я не Яра, смотри на меня, я – Х-011.

Девочки вокруг плакали.

– Повтори! – потребовала я.

Магда еле шевелила языком. Я заставляла ее повторять снова и снова.

– М-591, Х-011.

«Интересно, есть ли где-то другой мир, свободный от слез и страха, – думала я, засыпая. – Где нет Ковчега и нас тоже нет…»

Над кроватями светились наши новые обозначения – мы превратились в код.

Глава 3

Распорядок дней

Иллюзии привлекают нас тем, что избавляют от боли, а в качестве замены приносят удовольствие.

Зигмунд Фрейд

Поесть нас не отвели. Пока мы не считались полноценными жителями Ковчега, ресурс на нас не растрачивали. Магда все время твердила свои буквы и цифры, запоминала. Она путалась, меняла цифры местами, я коротко поправляла, постепенно голос ее зазвучал глуше. Магда сползла с моей койки, пошатываясь, залезла на свою, планшет забыла. Я перевернулась на другой бок, продолжила изучать свой планшет. Должно же в нем быть что-то, кроме правил.

На гладком мягком экране обнаружилось несколько папок. Палец проваливался в едва ощутимый изгиб, папка открывалась. В них содержались схемы доступных нам ярусов, обозначение разных сигналов тревоги, ранги шлемоносцев: черные – Стиратели, зеленые – медицинский персонал, оранжевые – служба чистоты, отмеченные глазом с треугольным зрачком – какие-то наблюдатели. Последние два вида мне еще не встречались. Ковчег больше путал, чем давал ответы. В другой папке я нашла длиннющий список кодов, имена отсутствовали. Это дети, скрытые шифрами, – все, кто когда-либо попал в Ковчег. Стояла и конкретная дата: 08.01.2201. Первая проведенная Церемония и снова мое любимое число восемь. Некоторые коды алели, я решила, что это погибшие. Другие были прозрачно-серые. Я насчитала несколько выделенных жирным шрифтом, не более тридцати.

Пальцы устали листать бесконечный список, я вернулась на главный экран и полезла в папку в самом углу. «Декоративные дети» – гласило название. Что-то смутно знакомое… В нашей колонии ходила байка о том, что когда-то детей украшали, но не кольцами и сережками. Им заменяли природный цвет глаз, добавляли лишние позвонки для роста, что-то делали с ногтями, чтобы светились в темноте. Такие дети почти не болели, они считались новым витком развития человечества – совершенными людьми. Их было много, куда больше, чем простых людей, но природа взбунтовалась. Появилась какая-то страшная болезнь, и все украшенные дети заразились. Болезнь грозила перерасти в эпидемию, народ выходил на улицы, требовал лекарств и защиты. Декоративные дети погибли, остались обыкновенные. Так гласил первый вариант легенды. Его подавали с моралью: не нужно выделяться, живи и будь как все. Меня он устраивал, но мои братцы любили вторую версию. О том, что разбушевавшаяся природа не остановилась на болезнях и устроила Катаклизм невероятной силы, серию подземных толчков, извержений, гигантских волн, вычистила с поверхности Земли мутантов. А под конец устроила Взрыв прямо там, где позже сформировалась наша колония. Если бы не Ковчег, создание лучших умов и добрейших сердец, детей бы не осталось вовсе.

Я нажала на папку с надеждой узнать, какая версия ближе к истине. Она оказалась пустой. Я пошарила на кровати в поисках планшета Магды. Но на экране ее планшета подобной папки не было вовсе. Я приподнялась. Другая девочка лежала на расстоянии вытянутой руки. Она натянула покрывало на нос, виднелись только карие глаза и широкие брови.

– Эй, эй! Не отворачивайся. В твоей штуке есть папка «Декоративные дети»?

Она нырнула под одеяло. Я уже собиралась встать и проверить сама, но под одеялом тускло засветился экран.

– Нет.

– Жаль. – Что я еще могла сказать. Пустая папка действовала мне на нервы, но приставать к каждой девочке я не собиралась.

– Я теперь N-130, – сказала она, вернув одеяло на нос.

– Я Х-011. А она, – я указала через плечо на храпящую Магду, – M-591.

– Меня зовут Надин. – Одеяло чуть сползло. Я разглядела ее круглые щеки и красивые полные губы.

– Яра.

– Мне страшно! – Надин говорила, почти не разжимая губ, комкала одеяло, глаза блестели от слез. – Что теперь с нами будет?

Она всхлипывала. Ее слова звенели в ушах.

– Я не знаю. – Я не умела лукавить, я сама боялась следующего мгновения, не говоря уже о следующем дне. – Мы еще живы. Раз они присвоили нам такие сложные цифры, не пожалели планшетов, значит, мы им для чего-то нужны. – Я выковыривала из себя поддержку. – Я обещала Магде, что мы выживем. Хочешь, тебе тоже пообещаю?

Когда мама особенно сильно ругала меня, я умудрялась точно так же находить в себе силы, желая при этом умереть.

– Для меня ты всегда будешь Ярой. Не забывай, пожалуйста, я – Надин.

Свет отключили. Видимо, решили, что остаток дня нам лучше спать. Они оказались правы, зал погрузился в дремоту посапывающих носов. Я пялилась в планшет, боролась со сном, но в итоге поддалась усталости и впечатлениям. Засыпая, я обещала девочке напротив, что для меня она навсегда останется Надин. Как я умудрилась наобещать столько всего?

Утро началось с падения с кровати. Прозвучал сигнал побудки. Я перекувыркнулась через край узкой койки и встретилась с полом. Приземление отдалось шлепком – так шмякается со стола гнилой помидор. Я как раз чувствовала себя битым помидором, бока ныли. Магда уже ретировалась к своей кровати и старательно произносила имя и фамилию. Стены выдавали девочкам одежду на новый день.

– Назови код, – подсказал кто-то, Магда почесала лоб и тихо произнесла свои цифры.

Стена выплюнула полотенце и что-то вроде прозрачных туфель. Магда с силой потрясла руку помощницы и прибежала ко мне, держа полученное высоко над головой.

– Тебе нельзя трогать других, – напомнила я вместо доброго утра, – и меня тоже не трогай.

Над нами постепенно светлел потолок. Без окон мы не сможем узнать, какое сейчас время суток: наступил новый день или это все одно бесконечное вчера. И почему надо вставать в четыре утра? Я и дома вставала рано, но солнце хотя бы уже взбиралось на небо. А теперь ни неба, ни солнца, ни сна.

– Х-011. – Я поборола желание постучать в стену.

Помимо полотенца и странных туфель, в утренний набор входили нижнее белье, штаны и рубашка, маленький зеленый кубик с надписью «средство по уходу за ротовой полостью» и кубик голубой, чуть побольше – «средство по уходу за телом». Зубы чистить я не любила. Зубная паста считалась у нас дефицитным продуктом, приходилось выдавливать по крупинке раз в неделю, а я отличалась умением намазать на палец полтюбика. «Завидуй, Макс, весь кубик для меня одной. Твои короткие ручки не дотянутся до моего затылка».

Девочки выстраивались в ряд. Хотели попасть в душ в первую смену. Двери разъехались. Вошли четыре Стирателя. Они разделили нас: в душ отправилось двадцать человек, мы с Магдой среди них. Двое Стирателей впереди, двое замыкают. Коридор извивался, огибал какое-то большое круглое помещение. Я шла пятнадцатой или шестнадцатой, вертела головой. Стены и потолок коридора – соединение гибких металлических пластин, которые стыковались с некоторым наложением, – походили на чешую. Мы шли по вывернутой наизнанку змее. Учителя с Ковчега однажды рассказывали необразованным детям историю о том, как человека проглотил кит. Он спасся в одной из камер желудка или кишки, жил там, даже книжки читал. А нас съела змея. Чешуйки мерцали голубыми прожилками. Я протянула руку, прожилки оказались холодными и мягкими. Свечение чуть угасло от нажатия.

– Х-011, руки по швам!

Я вытянулась в струнку. Стиратель, непроницаемый в своем шлеме, остаток пути шел рядом. Дотронуться до стены не считалось строгой ошибкой, решила я. Значит, можно пробовать, искать границу и балансировать на ней. Что еще получится? За что не накажут или накажут несильно?

Душевая пахнула горячим паром.

– Раздеться, выбрать полки, запомнить. Новые вещи на полку, старые в контейнер. Натянуть обувь. После принятия душа она высохнет и испарится. Средства дезинфекции открывать под потоком воды. Не помогать друг другу. На утренние водные процедуры у вас ровно пятнадцать минут.

В душевой они за нами не наблюдали. Вода оказалась обычной водой, но била жесткой струей. Содержимое кубиков пахло приятно, но не особо мылилось. Обратно по коридору, однако, мы шли свежие и окончательно проснувшиеся. Круглым помещением, вокруг которого вился коридор, оказался лифтовой холл, там нас ждали оставшиеся девочки. Позже, испытав на себе первый день обучения, я поняла, что в душ лучше попадать во вторую смену.

Ковчег состоял из сплошных огромных однообразных отсеков. По крайней мере, нас водили по таким. Мы сбились в кучу перед входом.

– Сегодня вы заходите отдельно от других возрастных групп. Новичкам полагается ознакомительное время. Однако после теоретического урока – на занятиях в Пирамиде – придется поработать. К вам подойдут медики, они расставят вас по местам. Вы не должны покидать индивидуальных платформ. Вы не должны вступать в контакт со старшими детьми. Вы не должны помогать друг другу. Любое нарушение может привести к ликвидации. Учтите, в Пирамиде присутствуют Стиратели. Более того, за первым днем новичков следит сам Старший Стиратель. Он докладывает о каждом лично Лидеру Ковчега. Воля его да вдохновит нас! От вас ждут результатов.

Кто-то из девочек поднял дрожащую руку. Черные шлемы переглянулись.

– Спрашивай!

– Кто такой Лидер? Мы увидим его?

– О личности Лидера Ковчега вы в полной мере узнаете на теоретических занятиях. Встреча возможна лишь для тех, кто достигнет положительных результатов. Это первый и последний раз, когда мы отвечаем на ваши вопросы. В правилах ясно сказано: со Стирателями общаться запрещено. Ты, – он указал на девочку, решившуюся спрашивать, – запомни, второго шанса не будет.

Стиратели запускали по пять человек. Я оказалась вместе с Магдой, Надин, она, кстати, и спрашивала про Лидера, и рыжебровой девочкой. Магда дернулась было сжать мое запястье, но передумала.

Первое занятие запечатлелось в памяти, я слушала всем телом, не только ушами, но и глазами, кожей. Как оказалось, не стоило напрягаться, последующие занятия нам повторяли одно и то же. Учитель, высокий и стройный, смотрел на нас со злостью. Его взгляд колол, даже кусал, отрывал кусок и в образовавшуюся рану вливал порцию ненависти. Я не помню, смотрели ли учителя с подобным отвращением раньше. Нет, не смотрели, внизу они закрывали лица так же, как медики и распределители. Здесь наставник лица не скрывал. В дополнение к колючим глазам он владел прорезающим мозг голосом.

– Запомните раз и навсегда: своими жизнями вы обязаны нашему Лидеру, вдохновляющему своим примером, и Старшему Стирателю, великому ученому. – Он закатил глаза под тонкие брови. – Ковчег дает возможность вам, грязным и пустым, наполниться смыслом – создать будущее, в котором люди не познают горя. Горе исходит из лишних знаний и лишних претензий. Они порождают движения души, провоцирующие безумные поступки: распри, войны, желание жить счастливее других, властвовать над другими, быть лучше соседа, быть важнее мира. Человек не может быть важнее человечества. Но сейчас не об этом. Как вы все знаете, раньше общество было совсем иным. До Катаклизма, из которого нас вывела Лидер и ее небесный Ковчег.

Он говорил долго, многие клевали носом, Магда спала с открытыми глазами – способность, выработанная годами. Я слушала, потому что с детства задавала вопросы, например: «Что было до?», «Кто придумал Церемонию?», «Почему произошел Катаклизм?», «А почему сейчас не выращивают апельсины на земле?», и не удовлетворялась ответами. Вопрос про апельсины важнее других, их Ковчег выдавал семьям, чьи дети прошли отбор. Они, оранжевые и ароматные, считались настоящим даром небес. Однажды один почти оказался у меня в руках. Сейчас оставалось лишь очистить информацию от шелухи восхвалений Лидера и еще больших – Старшего Стирателя. И держать мысли про апельсины при себе.

– В начале прошлого века разразилась опустошительная война. Правительства разных стран внедряли в общество систему контроля. Люди распределялись на ранги. Экономически выгодные, обладающие выдающимися талантами или уникальными знаниями, имеющие стабильно высокий доход или тесные связи с важными людьми относились к первой категории, благонадежных. Второй сорт – неблагонадежные – делились на потенциально приемлемых и неприемлемых. Наличие отличного здоровья, крепкого тела и, что важнее всего, податливости к внедряемому контролирующему чипу делало людей приемлемыми, им позволялось размножаться, трудиться, доживать до определенного возраста. По достижении установленного рубежа им полагались гуманные похороны. Неприемлемые – больные, слабые, тяготеющие к преступной деятельности или излишнему свободоволию – отправлялись на перевоспитание в особые зоны.

«Какие?» – чуть не перебила я, но одумалась. Ни к чему привлекать к себе внимание учителя в первый же день.

– Число людей в этих зонах достигло предела, неприемлемые прорвали периметр, и волна недовольств захватывала город за городом. Подняли головы те страны, в которых система контроля не работала в связи с малым бюджетом. Они говорили о невозможности подчинения большинства населения планеты и о вреде самой идеи морального и физического превосходства человека над человеком. Как водится, каждый сплотился возле себе подобных. Оружие одних превосходило оружие других. – Учитель то и дело тяжело вздыхал, словно собственные слова ему давно приелись. – Не буду углубляться в кровопролитие тех лет, скажу главное: в ходе этой войны тратились важные ресурсы – люди, способные работать на благо общества, если бы их направили на верный путь; земли, которые пригодны к жизни и возделыванию; вода, без которой нам всем трудно жить. Думаю, даже вы это понимаете.

Про воду, землю и благо общества мы понимали. Я уж точно. В нас это вдалбливали. Работа на благо общества тем важнее, чем меньше пригодных для жизни земель и меньше воды. Поэтому работали мы с раннего детства. Мама, как и многие, ковырялась в земле. Всходы, которые давали их труды, сложно было считать урожаем, поэтому она никогда не говорила «я возделываю землю» или «я ухаживаю за землей», нет – она именно ковырялась. Том пытался быть хоть как-то полезным, а потому делал все и сразу: бегал на подхвате, подай-принеси бинты, старые лекарства, судно, позови нужного человека, сгоняй за водой. Макс работать не любил, но обожал пускать в ход кулаки. Он попеременно бил то ни в чем не повинных людей, то тех, кто пробирался к шахтам узнать, как там родные, отправленные на поля, то тех, кого заподозрили в воровстве, кто не выполнял норму по работе. Но право наказывать он получил совсем недавно, года за полтора до моей Церемонии, его силу заметили. До этого он просто чесал кулаки о подвернувшихся бедняг. Я иногда помогала маме с прополкой, поливом, сбором урожая. Иногда вместе с Ханой по ночам шила и штопала одежду под руководством матери Магды. Иногда просилась в обходы – выискивать среди мусора вокруг нашей колонии что-то полезное. Обходы организовывали редко, потому что все ценное уже давным-давно нашли. Марк не работал вовсе. Его мама не заставляла.

– От множества стран на планете остались руины, жители объединялись в одном городе, так наступил период великих городов. – Учитель монотонно и со вздохами утягивал нас в прошлое. Настоящее прошлое, не то, что внезапно накрыло меня посреди его рассказа. – В одном таком городе сохранились технологии и светлые умы, донесшие до остальных смысл равного счастья для всех. Работайте и живите, укрепляйте общество и существуйте спокойно, соблюдайте свод правил, одинаковый для всех, и все будете довольны. Долгое время жизнь восстанавливалась. Часто разрушительные войны становятся толчком к возрождению и расцвету. Расцвет наступил. Люди получили защиту, крышу над головой, очищенную воду, медицинское обеспечение, единый уровень доходов. Утопия стала близка как никогда. Но человеку скучно жить, когда все хорошо, когда все одинаковы. И люди, получившие доступ к развитой медицине, придумали, как выделиться. Наука позволила значительно сократившемуся населению жить дольше, а главное, качественнее с помощью изменения генетического материала. – Учитель приободрился, но лишь слегка. – Уберем ген алкогольной зависимости, ген умственной отсталости, уберем наследственные заболевания. Добавим катализаторов роста, чуть расширим возможности мозга, улучшим иммунитет. Как здорово быть лучше, чем тебя задумала природа! Но вернемся к тому, что людям всегда всего мало, если их не контролировать. В этот раз своим ведущим мотивом они выбрали моду. Моду на декорирование человека. Можете себе представить, по улицам ходили люди с золотой кожей и с горящими в темноте глазами!

Теперь уже заинтересовались все – перестали притворяться спящими, подняли головы.

– Процедура так и называлась – корректирование, занимались этим специалисты – корректоры. Процедуру проводили во время внутриутробного развития, старшие поколения подобные трансформации переносили крайне… эм… критически. Но с детьми все обстояло иначе, – учитель странно улыбнулся, – в них, – он не сказал «в вас», – будущее. И казалось бы, все прекрасно. Будущее одинаково красиво, здорóво и умно. Но мы снова и снова упираемся в человеческое нежелание спокойствия. Нашлись ярые противники декорирования. Общество разделилось на декоративных и стандартных. Вновь распад. Разделение привело к созданию особой зоны для стандартных. По их инициативе, надо уточнить. Именно по вине стандартных людей произошел Катаклизм, из которого нас спас Ковчег. И продолжает спасать столько лет. – Учитель обвел нас гордым взглядом.

– Не может быть! – воскликнула я и с ужасом поняла, что возмутилась вслух.

– Как это понимать? – Учитель так удивился, что кто-то из детей осмелился высказаться, что не зачитал правило поведения и не объявил наказание за нарушение, а лишь указал на меня пальцем.

– Как они сумели взорвать полпланеты? Обычные люди? – выпалила я. Раз уж не удержалась, надо воспользоваться моментом, прежде чем накажут.

Внезапно ко мне присоединилась девочка с кодом Q, цифр ее я не вспомнила:

– Что такого было в этих зонах?

– Мрак души и разума. – Учитель закатил глаза. – Именно из мрака рождается насилие и разрушение.

– Значит, у них были технологии? – не унималась я. Девочки переглядывались, а та, что носила код Q, кивала. – Оружие?

– Ты забываешься. – Учитель не смотрел на меня. – Назови свой код.

– Х-011.

– Ты забываешься, Х-011. – Он потер переносицу. – Я учу, вы слушаете, вопросы не разрешаются.

– Но вы недоговариваете. – Я определенно вела себя глупо.

– Вы должны запомнить – здесь не школа, не дом, не восстановительный центр.

«Какой восстановительный центр?» – опять прогремело во мне, но я вовремя захлопнула рот.

– Это Ковчег, он дает вам шанс выжить. Прошлый мир умер в огне, порожденном гордыней человеческой, сгорел вместе с различиями и зонами, войнами и внеконтрольным человечеством. И причина Катаклизма сгорела вместе с ними.

Я смотрела учителю прямо в глаза, видела, как краснеют его бледные щеки и лоб.

– А теперь, – сказал он холодно, – мы споем гимн нашему великому Лидеру. Мы будем петь его в начале каждого урока.

Мы повторили гимн двенадцать раз.

В Пирамиде, где нас ожидала вторая часть обучения, над нами возвышались ярусы, сквозь темные полы виднелись очертания людей, в середине ближайшей грани – небольшой балкон. Там стоял мужчина в белом. Остальные сновали между нами вперемешку с медиками, блестели черные и зеленые шлемы. На том, что оглядывал нас с балкона, шлема не было. Я прищурилась, чтобы разглядеть его лицо, издалека оно напоминало пожухлое яблоко. Я хотела есть: мне мерещились то апельсины, то яблоки.

Прибывающих расставляли в шахматном порядке. Магда оказалась впереди на два ряда, Надин осталась за спиной, рыжебровая – через три человека справа от меня. Девочку Q, что тоже пообщалась с учителем, поставили в самый первый ряд. Маленькую и костлявую, которая первой подошла ко мне вчера, остановили по левую руку от меня. Платформы зажигались белым матовым светом, стоять следовало в центре. Из правого угла вырос монитор обтекаемой формы. Я сжалась, из платформы полезли щупы, похожие на те, которыми меня пытали в лаборатории. Медицинский персонал закреплял их на наших запястьях, подводил к вискам, подсоединял к пояснице. Щупы оканчивались овальными присосками, холодными и будто живыми. Они скользили по коже, устраивались поудобнее, сжимались, нагревались от контакта с телом, растворялись, заняв нужное место. Мы превратились в марионеток и ждали, когда же нас дернут за ниточки.

– Приветствуем новые лица Ковчега! Все вы – наши дети, единственная ценность разрушенного мира. Вы – спасение и будущее, вы необходимы для нашего процветания. Вы – сила, что возродит человечество и даст ему возможность искупить ошибки прошлого!

Слова доносились со всех сторон.

– Учитель расскажет вам, что в древности уже был один Ковчег. На нем спаслась одна семья и по паре от каждого вида животных.

Получается, дурацкое название «Ковчег» придумали еще в древности.

– Наш Ковчег приютил гораздо больше душ – мы спасаем лучших почти во всех оставшихся поселениях. С сегодняшнего дня мы – семья!

Хорошая, дружная семья со сводом правил, за нарушение которых тебя не поставят в угол, не поругают на семейном совете, не дадут подзатыльник – просто убьют.

– Смотрите же, что даст вам семья!

Темные потолок и пол засветились, стали прозрачными. Мы все посмотрели наверх. Там стояли дети, девочки и мальчики. Их выстроили так, чтобы мы могли увидеть каждого. Раздались приглушенные вскрики. Дети наверху делали невозможное. Они воспламенялись и гасли. Они двигали предметы силой воли. Исчезали, деформировали свои тела, даже летали. Над нами оказались боги, привязанные тонкими нитями к мониторам. Привычное восприятие перевернулось. Ковчег то ли насобирал уродцев, то ли создал их. И нам предстояло выдать нечто подобное.

Мониторы включились. Поясницу и виски что-то ужалило. Побежали цифры.

– Сегодня вам дается десять минут. Для первого занятия этого достаточно. Не бойтесь, наши медики рядом и не дадут вам умереть. Большинству из вас.

Вещал тот человек с балкона. Свет бил прямо на него, и я наконец смогла разглядеть его лицо. И правда пожухлое яблоко… Кожа его свернулась в клубок жутких шрамов. Он весь – как сырое мясо. Его будто выжали, скрутили, пропустили через мясорубку. Я никогда не видела большего ужаса. Он оскалился, чуть наклонился, я смотрела прямо ему в глаза, в самые яркие и синие глаза, которые мне встречались.

Щупы задрожали, по телу прошла волна тепла, еще одна – горячее, еще и еще. Температура повышалась, руки и ноги конвульсивно затряслись. Жар поднялся к голове, проник под глаза, подполз ко лбу. Череп разлетелся на кусочки. Пирамиду заполнил туман. Жар исходил от меня, я чувствовала, как горю. Тело уменьшилось, почти растворилось в тумане, я отчаянно захотела ощутить прикосновение прохладной руки. Родной руки. Я почти не помнила отца, но желала, чтобы он спас меня от этого огня. Из тумана вышел человек:

– Яра, девочка, я принес тебе лекарство.

Папа.

– Тише, не бойся. Температура обязательно спадет.

Я ведь не помню тебя.

– Пей до дна, вот так. Мышка, ты столько мучилась.

Папа, ты называл меня мышкой?

В руке у него шуршащий блистер. Почти все ячейки пусты, лишь в одной – серая таблетка. Он давит ее пальцами прямо в ячейке, надрывает пленку, пересыпает содержимое в кривую ложку.

– До последней крошки. И сразу запить.

Папа.

– У тебя волосы запутались. Надо бы расчесать. Хочешь, я тебе спою, чтобы лекарство быстрее подействовало?

Кровь во мне кипит. Я уже неделю бьюсь в лихорадке. Мне три года. Братья не подходят ко мне, а мама протирает вонючей тряпкой, но не смотрит мне в глаза. Почему я это помню? Почему вижу?

Папа поворачивается:

– Замолчи. Она сильная. Она выживет.

Он начинает петь. Голос слабый, прерывающийся полушепот, мелодия то приближается, то гаснет. Он держит меня на руках, я чувствую дрожь его тела, такую сильную, что она заглушает биение сердца.

Под солнца оком зорким

Однажды летним днем

У дома я находку

Бесценную нашел.

Блестели ярко глазки,

Вилял короткий хвост,

Коричневой раскраски

Мне в руки прыгнул пес.

Я слышу истеричные крики матери. Она уже хоронит меня? Ноги болят, грудь болит, я кашляю, мне кажется, что я выкашляю легкие, а может, даже и зубы. Они так стучат. Папа поет, песня тает в звенящих ушах, веки не поднять.

Мы с ним весь день играли

На улице пустой,

Мы ждали, когда мама

В обед придет домой.

Находка громко лаял

И руки мне лизал.

И, не дождавшись мамы,

Домой его я взял.

Папа качает головой в такт незатейливой песне. Маленькая я прижимаюсь к нему и замираю, кашель прекращается, глаза под веками перестают бегать. Она спит. А настоящая я тянусь к отцу, мне никак не поверить, что это он. Слеза стекает по его носу невероятно медленно и зависает на остром кончике. Песня обрывается. Ни маленькой, ни подросшей Яре не узнать, чем заканчивается летний день мальчика и его находки. Папа перекладывает меня на полку, укрывает двумя тонкими одеялами. Мама стоит позади, сжатые губы превратились в кривой шрам, она плачет и молчит.

– Не смей отдавать ее, – говорит он маме.

Папа кладет на подушку блистер и медное кольцо. Я не могу этого помнить. Но помню. Я вижу, как он уходит. За туман. Он поменял свою жизнь на лекарство. Папа пойдет работать в поля, в токсичные шахты. Ведь именно там добывают топливо для Ковчега… А я останусь гореть на изъеденном клопами и крысами матрасе.

Но мама зло сказала:

«Не нужен мне твой пес,

Самим нам места мало!»

И я его унес.

Он не допел, но слова песни сами всплыли во мне. Жар отступил, череп собрался воедино. Щупы отсоединились, втянулись в монитор, платформа погасла. Я рухнула на пол. Меня тут же подхватили.

– Живая. – Медики набежали. – Х-011. Инъекционный комплект номер 44А.

Вокруг сновали Стиратели.

– Неудача. – Двое подняли рыжебровую девочку, руки и ноги у нее вывернулись. – Неудача, неудача. – Они собирали урожай первого дня. Покрытых ожогами, с раздробленными пальцами, с глазами, затянутыми бельмами.

Я заметила Магду, она обмякла возле своего монитора. Надин валялась на платформе. Стиратель разжал мой кулак. На пол упал шуршащий блистер. Один из медиков подобрал его.

– Антибиотик старого образца. Из тех, что мы раньше спускали вниз.

– Отнести Старшему Стирателю?

Меня или блистер?

– Сперва нужно разобраться, откуда он взялся.

Туман остался далеко в прошлом вместе с моим отцом. Блистер сохранил остатки лекарства, крохотные серые крупицы. Из восьмидесяти девочек, отобранных в день распределения, осталось шестьдесят пять, но тогда я об этом не знала. Не знала я и того, что все ярусы Пирамиды остановились, чтобы поглядеть на худого, измученного мужчину, проступившего из тумана, пока я извивалась и кричала под воздействием опутавших меня проводов. А покрытый шрамами человек на балконе смотрел вниз, когда меня тащили прочь.

Дни разделились на два тошнотворных действа. Больше учитель не говорил о том, что было до Катаклизма. Его уроки превратились в постоянное заучивание восхвалений Лидера, пение и притворное ожидание грядущего Посвящения, на котором старшие дети получат назначение, а мы впервые увидим объект всеобщего поклонения, – действо первое. Второе – вспышки в голове под сводами прозрачной Пирамиды. От нас требовали результаты, чтобы в дальнейшем мы тоже могли получить назначение и приносить пользу Ковчегу. Некоторые показывали результаты с первых дней, особенно Надин-Эн и та любопытная c кодом Q-622, ее мы звали Кью. За ними подтягивалась могучая, похожая на гору D-282, или просто Ди. Магда в основном пускала слюни, но и ее медик порой благосклонно кивал. Маленькую и костлявую мы начали называть Си, но она скоро исчезла, имени и кода ее я так и не узнала.

Нас разделяли на группы по способностям: физические, псионические, ментальные, активные, пассивные. Я никуда не попадала, потому что не могла ничего, даже туман больше не получался. Возможно, если бы они объяснили природу наших умений, сказали, чего именно ждут от меня… Мне казалось, что они и сами не знали, на что я гожусь. Я билась на платформе, падала без чувств. Попеременно ко мне являлись папа и мама, Том и Хана, Марк. Хорошо, что не Макс. Но на память от них ничего не оставалось. Я просто тонула в их сумбурной речи, они звали меня, ругались, Том и Хана обнимались, постепенно открывая мне новые грани их совместной жизни. Я словно подглядывала за ними. А потом валялась опустошенная. Почти не ела. Меня кормили насильно. Вливали в вены, а когда надоедало, вставляли трубку в рот. Желудок наполнялся мерзкой слизью, а я извергала видение за видением. На этом мои способности заканчивались. Старший Стиратель, а на балконе стоял именно он, по всей видимости, не заинтересовался мной. Да и я бы на его месте собой не заинтересовалась.

Я не знала, сколько времени прошло с прибытия на Ковчег, зато вызубрила распорядок дней. Он помогал не сойти с ума, привязаться к часам побудки, водных процедур, учебы, попыток выдать результат в Пирамиде, обеда, учебы, ужина, сна. Но задолго до того, как я освоилась в нем, распорядок нарушили.

В просторную лифтовую зону тянулись другие колонны: старшие дети шли без стражи, их вел выбранный предводитель, обычно самый крупный из группы. Справа появлялись девочки, слева мальчики. Мы делали вид, что не видим их, они – что нас не существует. Детей делили по возрасту: мы, шестнадцатилетние, – младшие, семнадцатилетние – средние, восемнадцатилетние – старшие. Отличались мы и прическами. Новички, среди которых пыхтела я, лысые. У средних – короткие волосы. Старшим мальчикам на висках выбривали затейливый узор, волосы у них были самой разной длины, как, впрочем, и у девочек, но не ниже плеч. Мальчики заходили в лифт первыми.

Мальчики… Когда Надин-Эн выдыхала это слово, уши у нас перебирались с привычного места на макушку. Вообще лысые мальчики и девочки удивительно походили друг на друга: одни глаза в пол-лица. У кого-то, может, еще нос или губы. Лысыми ходили свежесобранные дети Ковчега. Они нас не интересовали. Эн, а вслед за ней Кью, Ди, S-102, ее вроде бы звали Лара, и F-019 по имени Алекса, с которыми я чаще всего оказывалась в душевой в вечернее время, а потому знала лучше других, глазели на старших, даже я выбиралась из своей полудремы. Точнее, мы косились, потому что глазеть не разрешалось. Разговаривать с мальчиками тем более, дотронуться означало тут же умереть по собственному желанию, не дожидаясь ликвидации, чтобы не досаждать Стирателям.

То представление, после которого я каждый день ждала, что распорядок дня снова собьется, мы смотрели с широко раскрытыми глазами и ртами.

Один старший мальчик – Кью почему-то сказала, что его называют Демоном, а мы не успели спросить, откуда ей это известно, – загорелся. Сначала он бил другого мальчика, одного с ним возраста, а Стиратели остановили шеренги младших и средних детей и наблюдали. Не остановили его, не вскинули оружия, не выкрикнули угрозы ликвидации. Сверкали черными шлемами и стояли столбами. Мы скопились в лифтовой зоне, девочки и мальчики, нарушив построение, показывали пальцами, шептались, кто-то плакал. Демон коротко размахивался и молотил противника по животу, восседая на нем. Позади стояли другие старшие. Они усмехались. Мальчик, которого бил Демон, разжал пальцы. Из них на пол скатился какой-то маленький круглый предмет.

– Ты усвоишь урок, – доносилось до нас, – кому и что разрешено.

По удару на каждое слово, Демон наслаждался тем, что он делал.

Кто-то схватил меня за запястье: Магда прижалась ко мне, она боялась.

– Нельзя брать то, что принадлежит Ковчегу!

– Ух!

Голос Демона и восхищенный возглас Кью прозвучали одновременно. Кулак, занесенный над лицом лежавшего на полу мальчика, вспыхнул огнем.

– Сейчас ты искупишь вину.

Я больше не смотрела на Демона, полностью сосредоточившись на Кью. Она в самом деле восхищалась им. И не только она. Ди сжимала и разжимала кулаки, улыбаясь при этом. Высокая, красивая даже без волос F-019 не отводила глаз от горящего кулака. Но большинство младших прятали лица в ладонях, отворачивались, сжимались за Стирателями, чтобы укрыться от пламени, которое постепенно охватывало всего Демона. Я много раз видела подобное выражение лица у Макса: горящие глаза, приоткрытые губы, полуулыбка то ли зависти, то ли почитания.

Мне внезапно захотелось взять что-то у Ковчега, неважно что – пусть даже тот самый круглый предмет, о важности которого мне не узнать. И сломать его. Чтобы взглянуть в глаза всем чудовищам – понять, в ком они прячутся. Из-за этого порыва, проступившего сквозь головную боль, я почти упустила момент, когда голова Демона, объятая огнем, дернулась и он повалился с распластанного под ним мальчишки.

Демона кто-то бил, пламя клочками гасло под ударами, и теперь огненный человек напоминал ежа, потерявшего половину иголок, – я как-то видела такого среди мусора. Стиратели ожили. Включилась система оповещения:

– Физический контакт запрещен. Наказание. Наказание. Разойтись по назначенным отсекам.

Одна группа Стирателей раскидывала нас, смешавшихся в кучу, по возрастам и полам. Другая бросилась к Демону. Я подпрыгивала, чтобы разглядеть, что там происходит. Получила по ребрам. Выгнулась под руками Стирателя, опустившимися мне на оба плеча.

– Что там? Что там? – спрашивала я у Надин. Она показывала отличные результаты в Пирамиде, выяснилось, что у нее есть способность видеть желаемый объект вне зависимости от того, находится он в ее поле зрения или нет, но сейчас она лишь громко шмыгала носом и повторяла «не могу, не хочу».

Демон ревел нечеловеческим голосом, перекрывая нежные переливы системы оповещения:

– Физические контакты запрещены. Вызвана дополнительная группа Стирателей и медиков. Проследуйте по сигнальным огням определенного вам цвета.

Стиратель, сжимавший мои плечи, убрал правую руку, чтобы втянуть в строй Магду, которая топталась на месте, мешая остальным. Я вывернулась из его левой руки, поднырнула под локоть, запнулась о чьи-то ноги и упала. С пола в мельтешении нашей колонны я увидела, как погасшего Демона толкали к лифту двое Стирателей.

– Все знают, что это ты! – кричал Демон без остановки. По его лицу текла кровь.

Его избитую жертву подняли за руки и за ноги. Трое черных шлемов грубо толкали невысокого старшего, на вид ровесника Макса, с рыжей копной волос и прозрачной маской, закрывающей нос и рот. Он пытался им что-то объяснить и разводил руками. Один Стиратель грубо схватил его за шею и скрутил.

Меня тоже схватили, рывком подняли на ноги, толкнули к Эн, которая как раз в этот момент оглянулась.

– Ты видела? – спросила я, воспользовавшись нашим столкновением, прямо ей в ухо. – Как он этого Демона отделал, и поделом.

– Это не он, – ответила Эн одними губами. – Был кто-то еще, кого я не вижу.

«Был кто-то еще, кого я не вижу», – повторяла я про себя весь урок, вместо того чтобы слушать учителя.

Я не увидела, кто напал на Демона, и Эн не уловила этого даже своим чудо-зрением. Мы с ней искренне жалели несчастного парня, который наверняка не выжил после огненных ударов, но нашлись те, кто посочувствовал Демону. Например, Кью. Ее тоже волновало, что за круглый предмет украл мальчишка, но куда больше – что сделают с его обидчиком.

– Скорее всего, старшим дозволены послабления в режиме. Им разрешается самим сопровождать свои группы. – Кью рассуждала вполголоса, пока мы ждали, когда нас пропустят в Пирамиду.

После урока мы поползли на обед. Нам определили диеты, кому-то белковую, кому-то безглютеновую, Магде так вообще низкоуглеводную, а мне самую мерзкую, перетертую гадость почти всегда серого цвета. В моем планшете, в графе «Медицинские данные», с первого дня значилось: «Воспалительные и дистрофические изменения слизистой оболочки желудка». Почему у меня изменения слизистой желудка есть, а у Магды, росшей по соседству в тех же условиях, нет? Я стояла у дверей Пирамиды и гладила живот. Он стонал и жаловался, требуя твердой пищи.

Кью смотрела поверх головы Ди прямо на меня.

– Забыла пожелать тебе приятного аппетита! – пропела она. – Ты наелась? Мне дали куриную грудку и отварной картофель. Ты ела когда-нибудь картофель, Х-011? Или тебе привычнее грязь? Тебе поэтому и здесь ее подают.

Эн обняла меня за плечи, надавила. Так она просила не реагировать. Мы разделились на неравные группы. Большой и сильной, показывающей лучшие результаты, руководила Кью. В маленькой и никудышной насчитывалось двое: я и Магда. Эн могла бы примкнуть к большим и сильным, ее способности раскрывались быстрее, чем у Кью, но оставалась посередине. И за обедом всегда сидела рядом со мной.

Я быстро кивнула. Я все понимаю, Эн.

– Раз Стиратели не остановили его, значит, он поступал правильно, – сказала Кью. – А вообще он красивый…

– Ага, – поддакнула Ди. Широкоплечая, высоченная, занимающая полстола из-за того, что расставляла локти, она сразу стала верной подругой Кью. Хорошо, что воспламеняться не умела. – Скажи, о чем он думал?

– О том, что вышибет парню мозги и поджарит их.

Меня чуть не вырвало съеденным супом. Ответ Кью выучила вся спальня. Не так давно выяснилось, что ее способность – чтение мыслей. Сколько раз она, понизив голос так, чтобы звучал грубее, повторяла для Ди мысли Демона! А Ди смеялась. Она и сейчас фыркнула.

– Жаль, что ему попалась не наша Х-011. Вот уж кого стоит проучить.

Я напряглась, но тут вздрогнули и поползли в сторону двери Пирамиды. Нас ждала новая порция мучений.

Мальчик, чья голова болталась из стороны в сторону от ударов Демона, сжимал в руке черный шар с крохотной выемкой, отсвечивающей синим подрагивающим цветом. Он потерял сознание, пальцы разжались и выпустили шар. Тот звякнул о пол и откатился в сторону, к колену Демона. Лицо мальчика покрывали раны, Демон размозжил ему челюсть, сломал нос, даже из ушей текла кровь. Тело его вздрагивало от новых ударов, но он больше ничего не чувствовал. Зато чувствовала я. Сейчас, повиснув на терзающих меня проводах, я стояла возле него, лежала рядом с ним, вздрагивала вместе с ним – я стала им. И все во мне кричало и стонало, просило сжалиться. Но в то же время в виске стучало удовлетворение – удалось, удалось!

– Тебе надо перенастроиться, Х-011. Задание дано четко: погружение в точку, заданную на мониторе.

Удовлетворение принадлежало не мне. И уж явно не моему медику. На мониторе значилась дата: 30.06.2086. Даты каждый день менялись. Просто цифры, просто какой-то из дней до Катаклизма. Забытые историей, неизвестные мне, потому что учителя внизу и учитель Ковчега дат не называли. Даты меня не волновали. А вот черный шар, который оторвался от пола и поплыл по воздуху, чтобы исчезнуть, будоражил. Я видела его полет и то, как растворилась глянцевая чернота. Кулаки Демона вспыхнули. Перед глазами заплясал огонь. Запахло горящей плотью и палеными тряпками. Моя кожа покрылась волдырями. Я горела внутри мальчика, которому огненные кулаки Демона уже не могли причинить вреда. И кричала его полуоткрытыми неподвижными губами.

Медик постукивал кончиками пальцев по подбородку, наблюдая, как меня уносят. Высоко над ним сверкали своды Пирамиды и парил балкон. Старший Стиратель сегодня не следил за нами, зато на балконе стоял кто-то другой, на самом краю. Он прыгнул, когда мои веки дрогнули от огня, пробирающегося под них, и исчез в воздухе, совсем как шарик, выпавший из руки мертвого мальчика.

Койка и термоодеяло стали моим коконом на три дня боли и свободы. Меня освободили от учебы и Пирамиды по настоянию медика, но в медотсек не определили. Не выдали обезболивающее или гель от ожогов, покрывших лицо и грудь. Хотя бы тот, что помогла зудящей лысой голове в день отбора. От поднявшейся температуры и огня Демона, что будто бы вселился в меня, я не спала, проваливалась в бездонную яму, то и дело прыгая с парящего балкона, и билась головой о пол. Почти не ела, а когда всасывала с ложки тертую еду, радовалась, что мне назначили диету-размазню. Рука, державшая ложку, принадлежала Магде? Или Эн? Или ложка кормила меня сама по себе, из сострадания?

Понять, наказали меня или пожалели, не получалось. Я плавала в пламени и вновь нахлынувших видениях, среди которых поднимали головы Эн, Кью, Магда, Ди, Демон и тот, кто воскресил меня… как же его имя… он ведь сказал мне его… Эн подсматривала своим суперзрением за тем рыжим парнем с маской на лице. Его имя Вит, призналась она, он из старшей возрастной группы. И он красивый. Что ж они все тут такие красивые, куда ни глянь? Вит, Демон… А тот, чьего имени я не запомнила, тоже красивый? Он похож на Макса? Нет, у него другие… серые глаза? Их я тоже видела. И длинную прядь светлых волос над узорно выбритым виском.

Кью держала девочку за горло в углу спальни и шипела. Ей что-то не понравилось в чужих мыслях. Магда плакала. Ди била подушку.

Они стали моей новой семьей? Поэтому я вижу их, а не маму и братьев?

А кто этот прыгун, с которым я все время лечу вниз, приземляясь на мокрые и холодные от пота простыни? Носом прямо в планшет и маленький черный предмет рядом с ним.

Шар. Мне мерещился шар погибшего мальчика. Я подцепила его двумя пальцами, указательный лег на крохотную выемку. Круглый бочок шара идеально ложился на другое углубление – в планшете. Повинуясь скорее навязанной кем-то волей, чем собственной, я приложила шар к углублению, нажала на выемку, и он вошел в планшет, не встретив препятствия.

Папка «Декоративные дети» выскочила, словно того и ждала. Открылась. И больше не раздражала пустотой.

Там появился файл. Я ткнула в него мизинцем. Развернулся текст. Я накинулась на строки, чувствуя, как вскипает кровь.

Случилось нечто удивительное. Ковчег преподнес мне сюрприз – шар мертвого мальчишки. А в нем оказалась чужая жизнь…

– Выход есть. Сегодня Финниган рассказал мне о социальном эксперименте, курируемом правительством, – сказал Калеб.

Мы стояли в очереди под номером семьдесят тысяч триста два. Каждый раз перед сном я вглядывалась в ночное небо. Звезд в вышине казалось меньше, чем звезд на земле, – окна домов сияли рекламой, которая обещала лучшее качество, меньшие затраты, запредельные возможности. Небоскребы напоминали рождественские елки, сплошь в огнях проекторов и экранов. Я верила в чудо. Ждала всполоха падающей звезды или Санты в июле. Потому что только чудо могло нам помочь. И Калеб, кажется, готовился сейчас совершить такое чудо.

– Финниган, это который твой контролер? – уточнила я.

– Да, он заинтересован во мне как в специалисте, но утверждает, что пост я удержу исключительно при наличии полной семьи.

Мы доказывали, что достойны, уже пятый год. Калеба повысили. Новый пост начальника отдела распределения пищевых ресурсов дарил надежду. Цифра очереди сдвинется на добрые десять тысяч. Но остается еще шестьдесят тысяч и злополучный хвост – триста два. Столько счастливчиков впереди нас. Они лучше и достойнее? Сомневаюсь. Годам к пятидесяти мы, возможно, получим разрешение. Тогда мои руки наконец-то ощутят тяжесть и тепло маленького тела. Я стану мамой.

Если, конечно, за это время Калеб не провалит испытательный срок, не совершит просчет или не найдется специалист моложе и результативнее. Или если я провалю экзамен ИМ – «Идеальная Мать».

– Я объяснил нашу ситуацию. – Калеб старательно делал вид, что не нервничает. – Наш номер очереди. Он предложил поучаствовать в экспериментальной программе. При согласии нам выдадут разрешение на двоих детей.

– Сколько же ты собирался молчать? – Желание одновременно удавить мужа и расцеловать его разрывало меня. Как он мог тянуть с такой новостью!

– Я взял время на раздумья. – Калеб словно испугался моей радости, улыбнулся грустно и устало. – Ты не согласишься на условия эксперимента.

– Не соглашусь на двоих детей? – изумилась я. – Калеб, ты в своем уме? Мы пять лет проклинаем счетчик очередников за одним ребенком, а тут двое. Такую роскошь может себе позволить только… – Я указала пальцем в потолок, подразумевая сильных мира сего.

– Ты не спросишь, отчего вдруг нам предложили подобную роскошь, как ты выражаешься?

– Плевать! – воскликнула я.

Возможность получить сразу двоих затмевала любые попытки разума задать вопрос. Но Калеб ждал, и я пожала плечами:

– Ну хорошо. Отчего? Что там за условия?

Калеб сделал глоток вина больше для вида.

– Один ребенок будет стандартным.

Я чуть не отбросила планшет. Файл подтверждал рассказ учителя. Стандартные люди! Вот же, этот Калеб подтвердил! Я еле сдерживалась от крика, заставляя себя читать дальше.

Этого я никак не ожидала. Сперва решила, что ослышалась.

– Что?

– Стандартным. Одного нам по всем правилам отредактируют, второй останется без изменений.

Калеб смотрел исподлобья, ждал реакции. Я молчала. В голове разворачивалась сцена: брат хлопает дверью. Его жена, круглая, рыхлая, беременная, стоит за окном, плачет, вздрагивает. Брат обнимает ее, они уходят. Я смотрю вслед, но мать уводит меня от окна. Брат выбрал женщину из Восьмого района, приверженку течения стандартных людей, они сделали ребенка естественным путем. Брат для нас умер.

– Я отказался, – сказал Калеб.

Я комкала в руках полотенце. Мысли спутались в плотный клубок, я никак не могла ухватить за хвост верную. Стандартный ребенок. Таких рожают в Восьмом районе. Они мрут как мухи, а если и выживают, то вырастают в бесполезных, слабых существ, подверженных всем видам вирусов и бактерий, какие еще существуют. Недолюди. Точнее, люди прошлой модификации. В моем роду подобных нет уже семь поколений. Точнее, не было. До выбора моего братца и его жены. Но ни я, ни родители с ними не общаемся. С плодом их предательства тем более. В Восьмой район люди из остальных частей города не заглядывали. Не зря же стандартные отгородились когда-то, незачем теперь менять их милый уклад жизни. Но и из Восьмого района никто не выбирался погулять на просторах нормальных улиц, среди аккуратных умных домов, подвижных тротуаров, оберегающих пешеходов от усталости, скоростных мобилей и торговых центров, увитых висячими садами искусственно выведенных орхидей, кампсиса или глициний. Потому что мы тоже не хотели смущаться: пусть каждый живет по своим правилам.

Калеб делал вид, что не знает, что у меня есть брат. В его роду числилось двенадцать поколений выверенных. Мы, нормальные люди, вычищены, избавлены от случайных мутаций хромосом, наш иммунитет выведен на новый уровень устойчивости, продолжительность жизни при здоровом образе существования и физической активности легко перевалит за сто лет и приблизится к ста тридцати при должной финансовой обеспеченности в годы дожития.

Стандартные люди едва переваливают за шестидесятилетний рубеж. Стандартный ребенок… Ради ребенка настоящего. Безжалостная цифра нашего ожидания подталкивала к кардинальным решениям.

– У нас будет ребенок, Калеб. – Я говорила медленно. – Второй может и не выжить. Скорее всего, не выживет. Не думай, что я жестока, просто реально смотрю на вещи. Мы получим разрешение вне очереди, вот что главное.

– Я сомневаюсь, мне не нравится эта идея. Я вообще не хотел тебе говорить.

– Наш с тобой малыш! Крохотные ручки, большие глазки, розовые пяточки.

Люсинда Лейн все уши прожужжала, какой очаровательный у нее сыночек. Через месяц они начнут выносить его на улицу. И я буду терпеть ее, полную материнской гордости? Нет, я ткну ей в нос разрешение. На двоих.

– Возможно, тебя повысят. – Я подбадривала нас обоих. – Финниган прав, полная семья способствует карьерному росту. Разве не хочешь сидеть в кресле руководителя Департамента распределения пищевых ресурсов?

Конечно, Калеб хотел. Он кивнул, покраснев сильнее.

– Есть какое-то особое условие?

– Что, прости?

– Мне надо знать еще о чем-то?

– Нет-нет… – Калеб явно что-то недоговаривал. – Разве что… Тебе все равно придется сдать ИМ.

– Люсинда сдала его на восемьдесят девять баллов, – отмахнулась я. – Я сдам на девяносто пять, не меньше, вот увидишь. Я хочу ребенка, Калеб. Если больше никаких условий нет, завтра с утра скажи контролеру, что мы согласны.

– Хорошо. Я подам заявку.

– Милый, наше чудо свершилось! Кого закажем, мальчика или девочку?

– Девочку.

Ночь нашего решения наполнилась страстью и стонами. Кажется, я никогда прежде так самоотверженно не занималась любовью.

В фойе «Будущих Жизней» нас встретила молодая медсестра. Улыбалась она шире, чем позволяло худое лицо. Щеки вот-вот треснут.

– Мистер и миссис Дэвис, доктор ждет вас. Доктор Пирс Сандерс – ведущий специалист в своей области. Он будет наблюдать вас на протяжении всего периода. Меня зовут Саманта. Я ассистирующая медсестра. Доктор Сандерс лично прикрепил меня к вашей паре.

– Прикрепил? – удивилась я. – В каком смысле прикрепил?

– После процедуры я полностью в вашем распоряжении на все девять месяцев беременности и последующий месяц после ваших родов. Видите ли, первый месяц жизни ребенка опасен ВСН – внезапной смертью ново…

– Моих родов? – снова переспросила я. – Мне послышалось?

Ни один мускул не дрогнул на впалых щеках Саманты. Зато Калеб выдернул руку из моей ладони.

– Калеб, о чем она?

Калеб хмыкнул. Виноват – хмыканье всегда означает вину.

– Видишь ли, дорогая, тебе придется выносить этого ребенка.

– Миссис Дэвис!

Я покачнулась. Вцепилась в Саманту, чтобы не упасть. Глаза заволокло пеленой ярости.

– Когда ты собирался мне сказать? – зашипела я, тыча ему пальцем в грудь. – Ты хоть знаешь, когда в последний раз женщины класса Д и выше рожали самостоятельно? Может, нам в Восьмой район переехать? Я могу родить двоих детей в одном из их уютных подвалов, пропахших сыростью и мочой. У меня даже помощники будут – брат и его дура-жена.

Мой голос разлетался в прохладной тишине совершенно пустого вестибюля «Будущих Жизней». Они разогнали всех очередников, пациентов и персонал. Для нас с Калебом. Гвоздей программы.

– Одного, стандартного, – сказал Калеб. – А нашего ребенка выносит искусственная утроба, как положено.

Я кричала и колотила мужа. Вместо слов выходил рев. Мне хотелось разбить его спокойное лицо, чтобы кровь брызнула на белый пол.

– Ты поставила подпись. – Он схватил меня за запястья. – Обратного пути нет.

– Ты… – Слюна полетела ему в глаза. – Ты утаил от меня незначительную мелочь, да, Калеб?

– Мы же хотели ребенка. Ты хотела. Только об этом и говорила последние пять лет.

– Но не такого. Не так. Родить… Рожай сам тогда своих недоделанных детей. – Я осеклась. – Ты… ты разрушил мою мечту, мою идеальную семью. Хоть через задницу их рожай, я ухожу!

Я отвернулась от него, но наткнулась на улыбающуюся Саманту. Калеб подошел вплотную сзади. Они теснили меня.

– Ты позоришь нас, – шепнул Калеб, развернув меня обратно. – Везде камеры. Твои выходки могут стоить мне карьеры.

– Плевала я!

– Заткнись, Карен. – Калеб изо всех сил старался сохранять спокойствие. А я – нет.

Я размахнулась. Есть ли женщина, не желающая врезать мужу-козлу вот так, с разворота? По наглому, самодовольному, гладковыбритому лицу. Руку перехватила стальная хватка Саманты. С той же улыбкой она отвела удар от Калеба. Двумя пальцами. Чертова бионическая кукла! Медсестра-болванка. Из указательного пальца другой ее руки вылез инъекционный поршень. Шею обожгло. Мое тело обмякло, перестало слушаться, сознание таяло в наползающей тьме. Я падала в объятия Калеба, проваливалась в сон.

– Это все ради нас, Карен.

– Она просыпается, новую дозу. – Слова ползли вспышками по мутному стеклу. Время растекалось перед глазами радужными пятнами. Я успела выхватить сознанием темную челку под медицинской шапочкой, руку в перчатке, вынырнувшую откуда-то снизу, из-под зеленого покрывала на моих широко разведенных, вздернутых ногах.

Я вынырнула из планшета. Меня бил озноб, и вместе с тем я бы не оторвалась от экрана, если бы текст не закончился. Папка дала мне желанную информацию. Не песни гимнов, не обрывки прошлого – мне открыли душу женщины, жившей давно, точно до Катаклизма. Она вела дневник, кто-то сохранил его, счел необходимым внести в базу Ковчега и отчего-то подсунул мне. Словно услышал мои мысли, желание узнать больше. Я не просто читала, я видела Карен, чуть ли не была ею. Эмоции, хлеставшие из нее, всколыхнули мои собственные. Вместе с ней я влепила пощечину мерзкому Калебу, сражалась с жутким, совершенно неудобным креслом, ненавидела Саманту. Сам факт существования женщины-робота поразил меня меньше, потому что я думала мыслями Карен. Неожиданно я прикоснулась к прошлому, которое волновало меня. В том, что эти события происходили на самом деле, я не сомневалась. Карен подтверждала слова учителя. Они жили до Взрыва. В красивых домах. Работали, строили планы на будущее, ездили на невероятных штуках по чистым улицам. Карен носила яркую одежду, туфли возвышали ее над землей. Никаких обносков. Она говорила о каком-то Санте, непонятной искусственной утробе, о Восьмом районе, где жили не такие как все, об очереди на детей. Подумать только, моя мать не знала, как избавиться от лишнего рта, а во времена Карен занимали очередь на разрешение заиметь ребенка! Я заглянула в другой мир, в общество красивых, уверенных в себе людей. Эти люди умели жить.

Планшет грел пальцы. Я сунула его под подушку и обнаружила еще один подарок. Голубой тюбик без опознавательных знаков. Гель? Или яд, чтобы я уже наконец отмучилась? Нет, точно не яд. Хотели бы избавиться, в спальню бы не притащили.

Я выдавила бесцветную жижу на ладонь, пахла она точь-в-точь как та шапочка, вылечившая кожу головы.

«Кто принес мне ее? Кто принес мне шар, погрузившийся в планшет, чтобы стать историей Карен? – думала я, осторожно намазывая свои ожоги. – Почему для этого кто-то должен был умереть? Откуда мальчик выкрал его?»

«Ты усвоишь урок, – кричал Демон над беззащитным противником. – Нельзя брать то, что принадлежит Ковчегу! Ты искупишь вину!»

Впервые со дня, когда в Пирамиде сумела вызвать в видении папу, я захотела не просто наблюдать, но и что-то делать. Мое существование на Ковчеге украсили парочка шрамов от ожогов на шее, в дополнение к шраму под губой, подглядывание за жизнью Карен и попытки разобрать мой новый дом на мелкие детали в поисках правды.

Глава 4

Старый великан и отвертка

Лишь те-то и друзья, не на словах – на деле,

Кто наши кандалы и на себя б надели.

Носир Хисроу

Впереди колонны раздалось шипение. Кто-то споткнулся о вогнутую деталь, крышку люка, но подавил вскрик боли. Стройный ряд на несколько мгновений распался.

– Разваливаемся, – хихикнула мне в затылок Эн.

– Жалко как, – выдохнула я.

– Того и гляди рухнем.

– Прям на головы жаждущим попасть сюда.

Девочки слышали нас. Они оглядывались украдкой, выпучивали глаза, так мы смеялись, когда Стиратели были рядом. Один из них сейчас оттаскивал крышку к стене, где зияла дыра – люк закрывал вентиляционную шахту. Скоро явятся техники и все поправят, а мы пока, повинуясь оклику второго Стирателя, снова вытягивались по линеечке и ползли учиться.

– Ты понимаешь, что это бесполезно? – прошептала Эн, она шла как можно ближе ко мне. – Они за секунду все чинят.

– Бесполезно, но приятно. Кажется, это сто тридцатый. Посвящаю этот люк тебе!

За непроницаемыми стенами нашего яруса должно восходить солнце. Я прикрыла глаза и представила: серо-синяя ночь, утро едва потревожило небо, пробилась сквозь рваные сонные облака рябь первых лучей. Рассвет тронул развалины, прокрался в низкие кривые дома, коснулся босых ног, грязных пальцев, окрасил серость в нежные тона. Люди спали, отгоняя наступающий день мрачными снами, но рассвету не терпелось. Он хотел украсить мир, показать, что красоту нельзя уничтожить. Красота нужна природе, в ней возрождение. Рассвет кричал поднимающимся солнцем: «Проснитесь! Очнитесь! Взгляните, как красиво!»

Там, внизу, я часто встречала новый день, пока мои спали. Мама бы оттаскала меня за волосы, если бы узнала, как я рискую. Хотя… могла и отправить рисковать дальше. Я забиралась на единственную сохранившуюся высотку. Когда-то их называли небоскребами. Разрушенный остов мог лишь пощекотать нервы, никак не небо, ребра этажей торчали в разные стороны, выбитые окна походили на гнилые зубы, а покореженный лифт заменял сердце. У подножия этой высотки я и заработала свой шрам под губой, увязалась за Томом выискивать мусор среди развалин. Тогда из меня столько крови вытекло, удивительно, что шрам получился крохотным. Кровь, наверное, и привязала меня к Старому Великану, так я назвала это здание. Я часто карабкалась в его разбитый череп и швыряла оттуда камни. Иногда до меня долетали крики. Я кричала: «Простите!» – и кидала еще. Вдруг попаду в чью-то голову? Хорошо бы Максу. Скорее всего, мне просто хотелось, чтобы камни достигали целей, и я выдумывала крики. Старый Великан издавал много разных звуков, словно больной старик, доживающий тяжелый век, он кряхтел, скрипел, гремел и кашлял. Меня не беспокоили его стоны. На продуваемой ветрами макушке Великана я оставалась наедине с собой. Швыряя камни, выкидывала из души тоску. В семье из пяти человек я совершенно одинока. Пусть мир опустеет. Не станет матери, которая вечно орет, бьет по голове щербатой расческой, ненавидит даже мои волосы. Не станет Макса, пинающего ногами и словами. Марка, что растекался лужей перед всеми, стараясь угодить. И даже Тома, любимого Тома, который совсем забыл о сестре и целиком отдался поцелуям с Ханой.

Порой, взбираясь по Старому Великану, я боролась с желанием отпустить руки и полететь. Я думала, момент полета растянется, и я увижу отца. Все сожмется в одну точку, и мы навсегда останемся с ним. Рук я не разжимала, стискивала зубы, хмурилась, лезла. Рассвет приходил, пронзал небо. Великан вносил в краски утра свои ржавые оттенки. На моих волосах вспыхивали золотистые искры, камни светились, рассекая воздух. Счастье пряталось в глупостях.

Ковчег лишил меня Великана, камней и рассвета. Первый люк я открутила от скуки, трудилась долго, грохот разнесся по всему отсеку. Ноги превратились в крылья, я бежала к спальному месту без оглядки, а потом тряслась под термопокрывалом от беззвучного смеха, постепенно переходящего в истерику. Было приятно обмануть систему. Мне все хотелось открутить особый люк. Тот, что выведет меня к месту, откуда ко мне попал шарик с Карен. Я представляла комнату, битком набитую черными шариками, и все они для меня. Если бы я решилась поползти по шахте до конца, конечно. Я пробиралась в некоторые люки, ползла где на четвереньках, где на животе, упираясь локтями, но всегда останавливалась до того, как просвет за спиной пропадал. Я боялась, что Ковчег проглотит меня. Он и так отобрал многое, но, застрянь я в шахте, кто полезет меня искать? А если я провалюсь в открытое небо? Ковчег не Старый Великан, с него я упасть не хочу.

– Кто споткнулся? Посмотри. – Я слегка повернула голову, шепнула через плечо.

Эн кивнула. Распахнула и без того большие глаза, вскинула брови.

– О, – протянула она, – можно было догадаться. Магда.

– Сильно? – встрепенулась я. – Покажи. Только осторожно.

– Хромает. Сейчас. – Эн коснулась меня, ткнула пальцем в спину.

Зрение заволокло фиолетовой дымкой. Я увидела начало колонны. Магда всегда пряталась в середине или в конце шеренги, чтобы не привлекать внимания, но ее вытаскивали и тащили вперед. Она не отличалась расторопностью, постоянно отставала, задумывалась, уставившись в никуда, за что получала под ребра. В начале ряда ей приходилось перебирать ногами быстрее, смотреть, куда идет. Ведь по бокам возвышались два Стирателя. Но Магда и там умудрялась спотыкаться.

– Ну почему именно ты, – вздохнула я. – Чертов люк. – И чертова я, скрутившая его.

– N-130, физический контакт запрещен, – раздалось над ухом.

Эн приглушенно застонала. Мир вновь обрел привычные монохромные краски Ковчега, связь со зрением Эн оборвалась. За короткий срок она научилась ловко управляться со своими способностями. Даже крохотная венка на виске давно перестала выделяться в момент, когда она погружалась в свое зрение или отключала его. Я, как настоящая подруга, подначивала ее использовать чудесный навык и за пределами Пирамиды, в личных целях. Эн соглашалась редко, но все же мы сумели изучить спальню средних и старших девочек, помещения для занятий и, о чудо, других учителей, кроме нашего унылого всезнайки. Кью, иногда она присоединялась к нашим подглядываниям, требовала показать и отделение мальчиков. Я протестовала, слишком уж насмотрелась на троих братьев. Эн краснела. Без меня они тоже подглядывали, и, я уверена, Кью удавалось уговорить Эн заглянуть чуть дальше. К огромному моему разочарованию, зрение Эн работало в пределах нашего яруса. Ни в медотсек, ни в ярусы выше Пирамиды она заглянуть не могла.

Мы поползли дальше. По коридору между спальным отсеком и лифтовой зоной я могла пройти с закрытыми глазами. Кишка без углов, иди себе вперед. Лифт уже ждал нас, дверь его показывала время 05:10. Магде достанется, из-за нее мы опаздывали.

Лифты стремительно поднимались-опускались и отделяли группы. Я считала людей в группах. Чем старше, тем малочисленнее. Младших много, но мы уже знали, что скоро наши ряды подчистят. Каких-то полгода – и на наше место приведут новеньких лысых, а мы перейдем в среднюю группу.

– Не косись, – шепнула Эн.

– Не подглядывай! – огрызнулась я. – Смотрят?

– Еще как!

Стиратели выволокли Эн, старательно растолкав нас локтями, повели вперед, к Магде. Шлемы усиливали звуковосприятие.

– Ты будешь виновна в ее смерти, – раздалось шипение рядом.

Я знала, кто это, мне даже не надо оборачиваться. Кью. Она освоилась в чтении мыслей, показывала лучшие результаты в нашей возрастной группе и не маралась о неудачников вроде меня. При этом не упускала шанса мило пообщаться, но в своем особом понимании милого общения.

– Будешь шарить у меня в мозгах – умрешь первая. – Я улыбнулась ей.

– Ты идиотка, X-011, – последовала ответная улыбка. – Подставишь всех нас. Мне придется доложить.

Кью, безусловно, известно о моих ночных вылазках. Удивительно, что она до сих пор не выдала меня Стирателям. Девчонки боялись Кью и ее способности пробираться в потаенные уголки мозга. Она доносила. Я не понимала: мы постоянно перекидывались комплиментами, угрожали друг другу, ругались. Молчала об Эн, потому что пользовалась ее умением. Молчала о том, что Ди, умеющая влиять на сознание, внушала девочкам кошмары, потому что Ди во всем ее слушалась. Скрывала мысли и поступки других своих подпевал. Но и обо мне не говорила Стирателям. Кричала, надрывалась, грозилась и неожиданно отступала. Я говорила: «Забудь», и она действительно будто забывала.

– Отвали, – пропела я сквозь зубы.

И опять Кью сделала шаг назад.

Она ведь вовсе не о люках. Возможно, выходки с люками веселили ее не меньше, чем остальных. Бесило Кью другое – конкретный человек и моя связь с ним.

Зенон замыкал шеренгу старших мальчиков, нависал над ними скалой. Он мотал головой, совершенно не боясь Стирателей. Обводил взглядом все группы и останавливался на мне, затем едва заметно дергал головой: «Привет».

Привет, Z-033. Я еще жива.

Лифт шуршал, будто кто-то сминал бумагу у уха. Мы покачивались, пристегнутые к полу длинными тросами. Стиратели не следили за нами в лифтах. Пояса удерживали нас, хотя бежать в замкнутом пространстве некуда. Я разглядывала собственные ноги. Обувь в лифте становилась особенно интересной. Я изучала идеальную гладкость синтетической ткани, мерцающие линии, с помощью которых достигалась анатомическая точность облегания, обеспечивалась амортизация и, что немаловажно, впитывались запахи.

Кью сильно качнулась, толкнула меня плечом. Она знала причину внезапной крайней заинтересованности обувью. Она успешно использовала способности, тогда как я за прошедшие полгода раскрыла разве что новые грани наглости и тревоги.

«Муха летает, свободна и легка, – запела я мысленно, – муха не знает, что вот моя рука. Муху прихлопну, чтобы она знала: свободной муха никогда не бывала». Я могла петь сколько угодно, но яд Кью просочился в мысли: «Ты никчемная, Х-011». Я представила муху с лицом Кью, а сама согласилась с ней – мне предстоял утренний позор.

Кью с подружками частенько в красках описывали мои провалы и на всю спальню удивлялись: «Как она жива до сих пор?» В Пирамиде погибали дети всех возрастов. Мы представляли, что их относили в большие печи на самом нижнем этаже Ковчега. После развеивали прах над полями, которые безуспешно пытались восстановить жители нижнего мира. Жители нижнего мира – люди из колоний, постепенно мы привыкли называть не принятых Ковчегом именно так. Как же я ненавидела себя за то, что свыклась с обитанием здесь!

Старший Стиратель продолжал наблюдать за занятиями. Иногда вместе с ним на балконе появлялся мужчина, Старший Стиратель подталкивал его к перилам. Мужчина вглядывался в основание Пирамиды, что-то говорил и уходил. Я косила глаза как могла, вытирала слезы, чтобы настроить фокус и рассмотреть этого человека, но ни разу не получилось. Мужчина мерцал, стоял на месте, и одновременно фигура его дрожала и растворялась в воздухе, появлялась снова. Я все ждала, что он спрыгнет с балкона, что мне вовсе не привиделся прыжок странного человека, что вот он и есть. Но мужчина не прыгал. От его дребезжания становилось дурно, я стонала и пыталась выдернуть провода из запястий.

– Ты сопротивляешься, Х-011. Поэтому больно, – твердил приставленный ко мне медик. Он промокал лоб салфеткой, оглядывался, затем промокал салфеткой и мой лоб.

– Я стараюсь!

– Плохо стараешься. Не понимаю, чего тебя держат так долго.

После туманной встречи с отцом ничего выдающегося больше не происходило. Укусы в поясницу и виски набирали силу, на экранах бешено скакали цифры и диаграммы. По телу бежал ток, от вводимых инъекций мир растекался радужными пятнами и не желал приходить в норму. Язык не поворачивался называть эту часть жизни обучением. Я не могла долго смотреть на людей: они теряли форму, походили на медуз. Фразы, обращенные ко мне, доходили до моего мозга медленно, приходилось подставлять правое ухо, чтобы лучше слышать. Левое ухо ловило другие звуки: разговоры из детства, которые я не могу помнить, далекое перешептывание Стирателей, властный женский голос откуда-то сверху. Этим голосом говорил сам Ковчег, он сопровождал меня из Пирамиды и оставался со мной до позднего вечера. «Если не получится контролировать, необходимо уничтожить». Я переводила для себя: если не научишься пользоваться способностями, тебя ликвидируют.

В один из самых тяжелых дней в наш блок и пробрался Z-033. Тогда я не знала ни его кода, ни имени. Я свернулась калачиком на узкой кровати, тихо звала маму, прижимала колени к груди, в животе клокотала бездна. По спальному отсеку сновали плоские роботы-уборщики, у них было много работы, вязкой и вонючей. Я смотрела сквозь ресницы на их четкие движения: они работали слаженно, скользили по полу в темноте, мерцая боковыми сенсорами. Огни сливались в мутные линии, оставляли след. Я пыталась схватить их, но на самом деле даже рукой не шевелила. Как только я перегнулась через край, чтобы добавить роботам масштаба бедствия, Зенон вырос передо мной.

– Ты должна расслабиться и пропустить их в свое тело. Иначе тебя ликвидируют.

Я упала с кровати. Я часто с нее падала, совсем как с полки дома.

– Яра? – тут же проснулась Эн.

Магда тоже зашевелилась. Я с трудом выбралась из-под покрывала.

– Спите, я опять упала.

Зенон растаял в воздухе так же, как появился. Я, оглядываясь по сторонам, побежала к дверям, Магда сорвалась следом, вцепилась в меня, удержала.

– Спи, говорю!

– Час!

Магда повторяла «час-час» и тащила меня к кровати. Она напоминала, что в это время выходить из отсека запрещено. «Магда куда умнее, чем кажется», – давно усвоила я. Но и я не спятила, это тот парень, что дал мне, полумертвой, воды, вытащив меня из кучи мертвых тел. Я узнала его голос и глаза. Несмотря на комендантский час, он появился как призрак, наговорил ерунды. Как он прошел мимо Стирателей? Магда все же доволокла меня до кровати.

– Гель, – шепнула я, прежде чем залезть под одеяло.

– Чего? Что она сказала? – спросила Эн у Магды.

– Яра будет спать, – сказала ей Магда.

Она не поняла. Конечно. Я и сама не до конца осознала, догадалась я или спросила. Да и у кого я спрашивала? У нее или у себя? Или у парня-призрака?

Он принес мне гель от ожогов. Он принес мне и черный шар?

Я стала выискивать его в лифтовой зоне по утрам. Он должен мне ответ на оба вопроса. Он должен мне ответ на тысячу вопросов, а я должна ему… что? Спасибо? За то, что воскресил в первый день? За то, что подарил Карен? За то, что непонятно как пробрался в спальню девочек младшей группы?

Меня раздражало, что кому-то разрешено беспрепятственно ходить по Ковчегу, пусть даже исключительно по нашему ярусу. И что я не могу высмотреть его среди старших. Он не появлялся в лифтовой зоне. Иначе я бы увидела его давным-давно. Последняя мысль не давала покоя: я бы видела его каждый день.

Тогда я и решилась на первую вылазку. У меня чесались руки – так хотелось что-то сделать, и обязательно в запретное время. Раз кто-то может, почему бы и мне не попробовать? Я долго думала, позвать ли с собой Магду или Эн, но решила подвергнуть опасности только свою жизнь. За поясом царапала живот вилка из столовой. Приборы нам выдавали вполне обычные, не из ковчеговой самораспадающейся синтетики. Сигнал о нарушении сработал сразу, едва я вышла за дверь спального отсека. Я застыла с вилкой наперевес, попыталась превратиться в моль, не вышло. Послышался топот тяжелых ботинок. Стиратели мчались к нарушителю. Что-то подхватило меня, подняло в воздух. Я взлетела! Чуть не выронила свое опаснейшее оружие. Ноги мои исчезли, я пропала по пояс, а затем и вовсе испарилась целиком.

Меня быстро несли прочь от Стирателей. Оцепенение охватило голосовые связки, иначе я бы верещала громче сирены. Жуткий бег прекратился в одном из изгибов коридора. Решетка вентиляции висела чуть криво. Она отодвинулась, меня затолкали в шахту. Затем в пятую точку уткнулись чьи-то ботинки. Я уперлась руками и ногами, давление усилилось.

– Да кто…

– Замолкни!

– Но…

Ботинок надавил сильнее.

Стиратели грохотали по коридору, сирена булькала, заливалась. Я пыхтела, стараясь отодвинуть стены вентиляции и отодвинуться от ног того, кого я не видела, но уже почти ненавидела. Удалось немного отстраниться, я проявилась: руки-тело-голова – все вернулось!

– Ярус минус восемь, блок АА2, спальня девочек младшей группы. Вызов ошибочный. Повторяю: вызов ошибочный. Прислать команду инженерных роботов. Неисправность системы слежения. Ярус минус восемь, блок АА2.

– Я предполагал, что ты не блещешь умом, но чтобы настолько, – раздалось за спиной.

– Плюнуть бы в твое наглое лицо, но, увы, я его не вижу.

Я неуклюже разворачивалась в узком пространстве. Полумрак шахты на миг озарился, я уткнулась лицом в его обувь.

– Ну, плюй! – ухмыльнулся он. – Я только что спас тебя. Во второй раз, кстати. Хоть притворись, что благодарна.

«Я нашла его», – пронеслось в голове. «Он нашел меня», – подоспела другая, правильная мысль.

– Ноги убери! – выпалила я.

Теперь уже я пихала его руками. Шахта загудела от моих попыток отомстить.

– Прекрати, Яра, нас найдут.

– Это ты!

– Уж прости, если хотела увидеть кого-то другого.

– Нет! Ты невидимка! – прошептала я и перестала толкать его. – Вот как ты пробрался в нашу спальню тогда! Я не спятила! Ты принес мне гель от ожогов? – выпалила я первый вопрос.

– Иногда я занимаюсь срочной доставкой. – Он усмехнулся. – В свободное от работы время, преимущественно ночное.

– Но как? – Я бы взмахнула руками, пытаясь ухватить его и размазать по пространству, чтобы он стал невидимым, но наше укрытие не позволяло размахнуться, поэтому я снова толкнула его в ногу. – Система наблюдения не отслеживает невидимок, да? Вот же классно!

Можно было не восторгаться так, что загудела шахта, но меня распирало от удивления. Я встретила человека-невидимку!

– Чтобы обмануть систему, недостаточно быть просто невидимым. Мне повезло больше, я могу контролировать вес.

– Ешь и не толстеешь? – Я еле сдержала смех.

– Становлюсь легким, идиотка.

Все так и есть, идиотка. Но ему-то не нужно об этом знать.

– Вылезай, – потребовала я. – Мне надо на воздух. И откуда ты знаешь мое имя? Ты обращаешься ко мне не по коду. А это повод для наказания. – Я опять подавила смешок.

Я радуюсь или нервничаю?

– Ты сама сказала. – Он не собирался выползать. – Помнишь, я нашел тебя среди тел, все думали, что ты уже мусор. Ты ведь тоже запомнила, как меня зовут.

– Нет! – Я дергалась в узком пространстве.

– Меня зовут Зенон. Угомонись, – серьезно попросил он. – Я сейчас вылезу, возьму тебя на руки и донесу до спального отсека.

– Сама дойду.

– Ты подтверждаешь, что идиотка.

– А просто за руку держать для твоих способностей недостаточно?

Зенон завозился, полез наружу, помог выбраться и не взял на руки. Я снова исчезла. Но в этот раз могла разглядеть его очертания.

– Удобная у тебя способность, – не удержалась я.

– Низшая.

– Что это значит?

– Невидимость считается низшей способностью. Вы еще не раскрыли свои, поэтому вам не объясняли. Пока на ваших браслетах предварительный код, основанный на сочетании основных генов. Как раскроешься, он закрепится или обновится.

– Почему нельзя оставить нам имена? – Я ухватилась за его готовность отвечать на вопросы.

– Они не зря зовутся Стирателями. Стирают имя, прежнюю жизнь, а если не годишься, то всего тебя. – Он сжал мою руку сильнее. – Ты должна постараться.

– Ты уже говорил.

– Ликвидацией все не заканчивается. Ты не знаешь. Есть переработка.

Я остановилась. Это слово я тоже слышала, оно пугало больше, чем угроза смерти.

– Зенон, – я проговорила его имя едва слышно, – кажется, одного из моих друзей, он давно прошел Церемонию, его переработали. Что это значит?

– Это значит самый нижний ярус. Ты была там, в концентрационном отделении и в отходнике – среди трупов. Мусора, если точнее.

– Вы этим занимаетесь в отходнике, – я ухватилась за слово, не за смысл, – убираете за ними мусор?

– Мне жаль твоего друга, поверь. Если он действительно попал к нам, под брюхо Ковчега. Мы сортируем тела – худшее назначение. Тех, кто не подходит Ковчегу, не утилизируют. Из тел выделяют полезные… вещества. Ну там… В организмах людей ведь и золото есть, ты знала? Мало, но когда у тебя поставка особей налажена… А еще гены. Какие-то спящие, я не помню, как правильно.

Зенон объяснял мне страшные вещи, но я не удивлялась. Мы привыкли смиряться заранее – отличный навык, если хочешь выжить. «Значит, Филипп… – подумала я. – Нет, не надо!» В мыслях я не должна подчиняться Ковчегу. Мои мысли – только мои. И никому, даже Кью, не влезть в них и не навязать то, что мы мусор. Что Филипп…

– Их выдергивают из трупов и смотрят, вшиты в них способности или нет. – Зенон тоже обладал навыком смирения, он говорил отстраненно, словно не про людей вовсе. – Если вшиты, их изымают и пытаются встроить в организм тех, кто пока жив. Скрестить несколько способностей или привить пустому, обычному то есть. Лишь паре человек удалось выжить после такой операции.

Никогда еще коридор так быстро не заканчивался. Мы стояли возле дверей, я не отпускала его руки.

– Мужчина возле Старшего Стирателя? – предположила я.

– Как догадалась?

– Он странный. Страннее, чем мы все. И Старший держит его при себе. У него не было способностей?

– Он упросил Старшего Стирателя пощадить его, сам лег под нож. Вышло что-то уникальное.

– Он научился летать? – спросила я.

– С чего ты взяла?

– Откуда ты все знаешь?

Никто из нас не ответил на вопрос другого.

Зенон долго молчал.

– А вдруг это и есть мой друг. – Я попыталась растормошить его. – По возрасту вроде бы подходит. – Я буду в это верить. – Его, случайно, не Филипп зовут?

– Здесь нет настоящих имен, – напомнил Зенон.

– Вот бы это оказался он!

– Нет, ты бы этого не захотела.

Я уловила печаль в его голосе, ухватилась за нее.

– Так ты его знаешь?

– Мы лежали в лаборатории вместе. Имени его не знаю. – Зенон говорил отрывисто.

– Тебе он не нравится.

– С чего ты решила?

Я пожала плечами. Зенон хмыкнул.

– Он близок к Старшему Стирателю, а его, как ты уже, наверное, поняла, не за что любить.

– Гений-ученый, собирающий драгоценные крупицы среди мусора, – пропела я слова учителя. – Без него Ковчег не Ковчег, как и без Лидера.

– Не думай о них, – оборвал меня Зенон, – думай о себе.

Пальцы разжались. Я стала проявляться, он снова взял меня за руку.

– Если ты не раскроешься, – он перешел на шепот, – они проведут с тобой тот же эксперимент. Подправят, как меня.

– Это же не плохо? – не испугалась я. – У тебя появилась способность? Невидимость, да?

– Да. Однако им неинтересна невидимость.

– Ты поэтому используешь ее, чтобы прокрадываться в спальню к девчонкам?

Зенон улыбнулся красивой улыбкой, мгновенно озарившей лицо светом и так же быстро угасшей. Удивительной улыбкой невидимки. Чем больше я находилась под действием его невидимости, тем лучше различала его. Нос чуть кривой. Его сломали внизу или уже на Ковчеге? Светлые волосы собраны в небольшой хвост на макушке, висок выбрит не начисто, узорно, но узор не разобрать. От правого виска к затылку тянется шрам.

– Хоть какой-то толк. Кстати, вот, держи. – Он достал из кармана лазерную отвертку. – Лучше вилки?

Я вцепилась в подарок и застыла. Посмотрела Зенону в глаза. Серые, вот какого они цвета.

– Ты избил Демона.

– Не сдержался, – только и сказал он.

Тогда я решилась на другие свои вопросы.

– А потом принес мне мазь вместе с шаром?

– Каким шаром?

– Ты знаешь, черным. Мне в Пирамиде всякое мерещится, никак не могу сосредоточиться, а медик ругается. Он был у мальчика, выкатился, а потом поднялся над полом.

– Нет.

– И исчез.

– Я принес мазь. – Голос Зенона посуровел.

– Я его нашла под подушкой и загрузила в планшет. – Мысли и слова частили во мне, выпрыгивали невнятным бормотанием. – В нем был файл. Теперь я…

– Нет, – оборвал меня Зенон. – Я не хочу знать. Замолчи! – Он перехватил мои руки. – Слушай внимательно. Иногда мы заигрываемся и пользуемся способностями. Иногда Стиратели позволяют нам ставить друг друга на место. Очередной эксперимент, если хочешь. Я действительно вмешался, с Демоном мы далеко не друзья, и это не первая наша стычка. Я действительно поднял то, что выпало из руки несчастного пацана. Но! Я отдал это Стирателям. И ты должна. Я принес тебе регенерирующий гель. Если у тебя есть что-то странное, отнеси любому Стирателю или передай своему медику.

– Здесь есть еще невидимки?

Я не поверила ни единому его слову. Правду не говорят, встряхивая руки собеседника так, что локти выворачиваются.

– Здесь достаточно тех, кто наслаждается болью других.

– Отвертку мне тоже отнести Стирателям?

Я смотрела на него снизу вверх и видела крик в крепко сжавшихся губах. Не слышала, нет, Зенон даже не повышал голоса, выговаривал мне тихо и холодно, но он приподнял подбородок, на шее вздулись вены. Пальцы, обхватывающие мои запястья, напряглись. Но сам он отклонился от меня, отступил, медленно покачал головой.

Обратно к спальному отсеку он шел не оборачиваясь. Рука его дрожала, и меня тоже охватила дрожь.

«Дура! Дура!» – стучало в груди и под пятками. Что управляло детьми Ковчега? Страх. И даже парень, который бросился на огненного человека, пробирался куда запрещено, спасал идиотку, которая вылезла посреди ночи непонятно зачем, боялся. «За себя? – Я пыталась подстроиться под широкий шаг Зенона и буравила взглядом его спину. – Или за кого-то другого? – То, что он мог бояться за меня, казалось бредом. – Все равно это ты, я знаю. Я еще вытащу из тебя правду!»

Зенон вел меня к спальному отсеку младших девочек, а я представляла нашу новую встречу.

Мне нужно подобрать отвертку к нему.

– Ты умеешь свистеть?

Он замер у двери. Обернулся, посмотрел исподлобья.

– А ты что, не умеешь?

– Я могу только шипеть. – Я выдавила из себя сипящую трель. – Виртуозно получается, скажи?

Он вздохнул.

– Я не буду спрашивать про шар, а ты придешь снова, хорошо? Люков много, я уверена.

– Ты собираешься испортить весь Ковчег? – Его улыбка почти вернулась.

– Он большой. – Я пожала плечами. – Понадобится много времени.

– Если я буду свистеть, сбегутся Стиратели. Ты опять не подумала.

– Так ты придешь снова обезвесить меня?

– Приду, – он усмехнулся, – обезвесить…

Когда я смотрела на вершину Пирамиды и видела Зенона, становилось легче. Я думала, какой следующий люк или щиток мы открутим, и забывала о боли. А еще ободрялась в те дни, когда на балконе появлялся бликующий человек. Я убедила себя в том, что это Филипп. Не могла разглядеть и рисовала в воображении знакомые черты, стараясь учесть возрастные изменения. Человек возле Старшего Стирателя перестал быть каким-то мужчиной, став другом из родного мира. Я вознамерилась любым способом пробраться наверх и найти его.

«Да, это определенно Филипп, – твердила я, – брат Ханы». Моя логика сложила цельную картину: мальчик, семья которого подкупила распределителя. Гордый, красивый, радостный своей Церемонией, тем, что он может помочь семье. Обман обнаружился, и он выпросил для себя шанс. «Филипп узнает меня, а если нет, то я напомню, и он расскажет, что такое Ковчег на самом деле. Обязательно!» В моем воображении он отвечал на вопросы охотнее, чем Зенон. Возможно, именно он принес мне шар с файлом про Карен. И попросил Зенона не выдавать правды.

Мне нравилось думать, что у меня, несмотря ни на что, есть друзья. Зенон и Эн – новые, Филипп и Магда – из прежней жизни.

– Я! – Вопли Магды я узнавала за версту.

Я повернулась, провода тут же дернули меня обратно к монитору.

Магда уставилась в одну точку. «Я! Я! Я!» – твердила она без остановки. Взгляд ее, и без того отстраненный, совершенно опустел. Она кричала и кричала, пока голос не сорвался.

– Магда, не надо! Остановите ее.

Я протянула к ней руки, но ближайший Стиратель ударил по ним изо всех сил. Большой палец согнулся под неестественным углом – перчатки Стирателей твердели, когда доходило до наказаний.

– Не помогать друг другу!

Магда мотала головой от боли. Она подняла руки к лицу жестом, словно хотела потереть глаза. Вместе со взмахом рук оторвалась ее платформа, разлетелась на куски. По щекам Магды потекла кровь.

– Я!

Крик ознаменовал торжество силы над болью. Я ощутила мощь, идущую от Магды, и ярость. Глаза ее застилала кровь, она почти ничего не видела. Другие платформы погасли, все девочки и медики глазели на Магду.

– Держись!

Она услышала меня, обернулась, глаза превратились в кровавые пятна. Я снова подняла руки, провода, сжимавшие виски и поясницу, выдернуло – Магда дернула их через расстояние. Я упала на платформу, позади закричала Эн. Магда пыталась освободить нас. Присоски-щупы вырвало вместе с кусками плоти. Мой медик уже вкалывал мне обезболивающее, другие бежали к Магде.

– Умница, М-591, замечательная способность! – Они пытались подойти, Магда откидывала их поворотом головы.

– Т-022, сдержать!

Верхний ярус Пирамиды пришел в движение. К нашему основанию спускалась колба-транспортник, в ней переминался с ноги на ногу мальчишка, его черные волосы топорщились в разные стороны. Мальчик разминал кулаки. Он шагнул из транспортника, растопырил пальцы. Магда на разломанной платформе отключилась. В буквальном смысле. Голова упала на грудь, ноги подогнулись, Магда рухнула на пол.

– Полегче, Т-022. – Голос шел сверху, Старший Стиратель командовал с балкона, слегка облокотившись на перила.

Пол дрогнул. Магда упала. Медики обступили ее, остановили Стирателей, стекавшихся со всей Пирамиды.

– Жива. Результат положительный. Транспортник сюда. – За Магдой прилетела горизонтальная колба. – Т-022, на место.

Мальчик направился к вертикальной стекляшке. Я следила за ним, он выглядел довольным.

– Сволочь, – выдавила я, – ты сделал ей больно.

Стиратель придавил меня к платформе.

– Пусть твоя колба разлетится, пусть ты упадешь вниз!

Стиратель сжал мне губы, но мысль нельзя заткнуть. Т-022 вошел в колбу и начал подниматься. Я страстно желала, чтобы он разбился, желала наказания хоть для кого-нибудь из них. Пусть разлетится к чертям. Ненависть поглотила меня, хотелось кричать совсем как Магда: «Я!» Колба затряслась. Я видела это! Видела испуг в глазах Т-022. Он прижался носом к стеклянной стенке, смотрел на Магду. Решил, что это она. «Ну давай же!» Я отдалась злобе без остатка. Стекляшка сорвалась вниз. Поломанный палец чуть не оторвало от вспыхнувшей боли. Мое страстное желание смазалось. Я не смогла… Он ведь такой же, как и мы. Его используют. Он смирился, он получает удовольствие от мучений другого. Но я не хочу становиться такой. Я распласталась на платформе. Колба медленно продолжила набирать высоту.

Магду уложили в другую колбу. Вспышка моих способностей осталась незамеченной.

– Сперва к Старшему Стирателю. После – в медицинский блок проверить зрение.

Магду в колбе поднимало на балкон. Со мной происходило что-то непонятное, злость уступила место чувству, которое я не допускала, которое презирала в других. Я вдруг позавидовала Магде. С той же страстью, с какой я желала смерти Т-022, я теперь жаждала оказаться на ее месте. Дурацкие способности, дурацкая я!

Магда, прости меня!

Глава 5

Бессменный лидер

Можно все потерять, сбереги только душу.

Омар Хаям

– Сколько мы будем ждать? – Злость N-076 всегда сдерживал плохо. Их с Зеноном общение началось с драки в общей спальне. N-076 не понимал, что за койку на Ковчеге не дерутся, что место определяется твоим именем, а затем кодом. – Ты предлагаешь ждать нового отбора? Или хочешь отступить?

Тогда Зенон не отступил от своей кровати, и они с N-076, оценив характер и удары друг друга, не сразу, но прониклись взаимным уважением.

– Джед, перегибаешь. Мы сразу знали, что придется ждать. – Вит говорил приглушенно, настроил респиратор на максимум.

Под отходником, как он утверждал, воняло особенно нестерпимо, но обычно они в шутку старались стянуть с Вита защитную маску и продышаться через ее фильтры. Вит сразу заявил Зенону, что и аромат нынешнего собрания ничего хорошего не предвещает.

– Уксусом пахнет, – шепнул он, когда все набились в узкое пространство между отходником и технической зоной.

– Пóтом, – сказал Зенон. – Не всем дают нюхать всякую гадость, не забывай.

Как пахнет уксус, Зенон понятия не имел. Вита, с его чутьем, заставляли вдыхать разную дрянь, чтобы изучить глубину способностей. Обычно друг сыпал на них названиями цветов. А тут что-то новое.

– Уксус пахнет отчаянием.

– Пот тоже. И отходник. И мир.

N-076 тоже поддался отчаянию.

– Не называй имен. Зачем, если мы застряли здесь?! – Он переводил выпуклые голубые глаза с Вита на Зенона. – Мы могли освободиться, но ты слился. Тебя так подкосила смерть малолетки?

В их тесном убежище стояли три девушки и четверо парней, не считая Вита и самого Зенона, и ждали ответа. Они требовали от него того же, что выпытывала Яра.

– Ты говорил, что выведешь нас до назначения. Ты обещал, Z-033.

– Назначение можно использовать. – Зенон редко повышал голос и почти забыл, что давным-давно любил петь, громко и невпопад.

На Ковчеге пели иначе, и в какой-то момент песня переходила в протяжный стон боли. Его голос остался внизу, в колонии, где было много зеленых лугов – бесценной яркой живой травы и цветов, каких не отыщешь, наверное, больше нигде под брюхом Ковчега. Ему повезло больше N-076, который жил в яме, полной крыс, – так он всегда описывал свой дом.

– Твое точно сможем, тебя определят в наблюдение. Представь, вся система датчиков, сенсоров, трансляция с нижних ярусов и твое зрение. Вы созданы друг для друга.

– Ты так уверен, что его распределят в наблюдающие? – спросила К-209.

– Внушителей отправляют наверх, зрячих оставляют внизу, – опередил Зенона Вит, – вроде ничего не поменялось. Или я не в курсе? Будущим Стирателям известно больше?

– Я не пойду в Стиратели! – К-209 едва не заплакала. Большие темно-карие глаза наполнились слезами, она смахнула их, с вызовом глянула на Вита.

– У нас нет выбора, – развел руками Зенон.

Вит одновременно с ним ехидно процедил:

– Тогда отходник ждет тебя. – Он испытывал ее, хотя Зенон просил друга перестать издеваться над девушкой. Между Витом и K-209 с начала совместных занятий в средней группе что-то творилось. К-209, эмпата, подкупало тонкое обоняние Вита. Она говорила, что это почти то же самое, что чувствовать эмоции. Вит притворялся, что не замечает ее интереса.

– Я хочу домой не меньше чем ты, нюхач! – Слова Вита К-209 цепляли больше.

– Если Z-033 знает, кого куда назначат, пусть скажет, – вмешался D-083.

– Он ничего не знает, только и делает, что врет, неужели не видите. – Выпуклые голубые глаза N-076 грозили вывалиться и скатиться по носу. – Пусть я не могу видеть дальше нашего яруса, но я далеко не дурак. Ты виноват в смерти мелкого.

Зенон сдержал усмешку. Когда N-076 на занятии в Пирамиде от злости и обиды таращился на медика, утверждавшего, что его способности не имеют особой значимости для Ковчега, что таких много, Зенон представил, что медик запнется и объявит, что у жилистого бледного мальчишки выявлена новая способность – выкатывать глаза до кончика носа и пугать людей. Но N-076 получил код зрячих – тех детей, которых можно использовать, чтобы подглядывать за другими детьми и доносить на них.

– Я не вру. Ты сам видел чертежи, поэтому ты все еще здесь. В смерти мальчика я виноват, да. Но и ты, со своей проверкой, причастен. Или у зрячих случаются провалы в памяти?

N-076 прикрыл свои слишком выразительные глаза. Он не любил быть виноватым, но и должным тоже. Зенон, выдавливая регенерирующий гель на обожженные после драки с Демоном кулаки, заявил, что они все должны погибшему мальчишке. Особенно тот, кто посчитал, что, прежде чем включить его в план побега, пацана стоит проверить. Убедиться, что ему можно доверять.

Зенон мог все сделать сам. Добыть нужные чертежи и дать N-076 возможность увидеть, что находится на средних ярусах, чтобы во время побега он мог заглядывать дальше и предупреждать их о возможных столкновениях со Стирателями. Чертежи требовались и для V-118, которая влияла на электромагнитные поля и могла отключить сенсоры отслеживания. Зенон предложил короткий ясный план: невидимкой он пробирается на ярус Стирателей, ждет пересменки в наблюдательном отсеке, проходит вместе с новой сменой внутрь, ищет нужный шар с данными.

– А они с радостью наблюдают, как шары летают по воздуху, пока ты роешься по полкам или где они там хранятся. И в ладоши хлопают. Какой фокус, повторите! – остался недоволен N-076.

– Вариант с мальчишкой ты считаешь разумнее?

– Безопаснее. Для нас.

– А для него?

– Он никто.

Чем ближе к окончательному назначению, тем чаще они ругались. Порой Зенон прикрывал глаза и путался в их голосах, как в нитях. Это создавало иллюзию семьи. Они ругались, спорили, сговаривались, надеялись, мечтали вместе, тайком, загнанные под отходник общим желанием – выбраться из Ковчега. Их маленькая семья когда-то насчитывала пять девочек и семь парней, но то время перечеркнул переход из средней группы в старшую. Зенон, Вит и девчонки, особенно эмпат К-209, были не против принять в семью новенького, но N-076 считал, что их и без того много.

– Ты привел его. Ты бы всех убогих к нам притащил. Пусть докажет пользу.

– Я готов, – взахлеб проговорил мальчик с кодом F-158. – Я очень хочу домой.

К-209 много плакала в день, когда он умер. Боль от огня Демона она как могла перетянула на себя, но ее было слишком много для пацана, а через него и для самой К-209. Зенон довел мальчика до наблюдательного отсека. А потом пришел Демон. И набежали Стиратели.

Никто из маленькой семьи Зенона не знал, что случилось на самом деле. Они знали лишь, что у мальчишки получилось раздобыть чертежи, а потом Зенон, выбив Демону два зуба и сломав ребро, невидимым забрал его с пола лифтовой зоны.

Как говорит N-076, Зенон виноват в смерти мелкого, но и N-076 пусть не считает себя правым.

– Единственное, что мы можем, – выбраться из Ковчега и так оплатить долг мальчику, – повторил Зенон фразу, от которой уже сводило зубы.

N-076 сплюнул на пол. К-209 тронула его за плечо, но он взбрыкнул.

– Чертежи все равно не помогут, без толку… Твой план – дерьмо. Никто не пригонит туда транспортник, он не поместится. Там сплошные деревья. Кому вообще на Ковчеге нужны деревья?

– Пригонит.

Они не спрашивали Зенона, кто ему помогает. Знать что-то на Ковчеге – все равно что приблизиться к смерти на огромный шаг, почти подпрыгнуть к ее носу. Но и дураками они не были. К-209 прекрасно разобрала смятение Зенона, отчаяние, с каким он бросился на Демона, с каким брыкался в руках Стирателей. Она чувствовала его страх, вонючий, как уксус, если верить Виту, и могла уловить перемены в оттенках: Зенон боялся за очередного мелкого и вводить в семью его не собирался. Но эмпат молчала, чтобы не выплеснуть на других собственную разрушительную тревогу. Молчал и Зенон.

Хорошо, что среди них нет читающего мысли. Наверное, тогда Зенон оказался бы повинен в еще одной смерти. Никому нельзя знать про Яру. Скоро Лидер объявит переходы: назначение для старших, испытание для средних, окончательное определение кодов для младших. Яра перейдет в среднюю группу, и перед ней замаячит испытание. Ее нельзя оставлять одну.

– Мы просто перенесли день. Все оговоренное в силе. К-209 подтвердит, что я говорю правду.

– А знаешь что, – встрял огромный R-522. Он стоял согнувшись пополам, низкий потолок технической камеры отходника не давал ему выпрямиться во весь двухметровый рост. – Познакомь нас с этой великодушной мразью. Или давай поиграем? Я отгадаю, кто тебе помогает, и ты идешь и договариваешься заново, чтобы мы убрались отсюда до назначения, как и собирались.

Никто не обернулся к R-522, все ждали ответа Зенона. Даже Вит как-то отстранился, чтобы посмотреть на него не как друг, а со стороны – выкрутится ли Z-033 на этот раз. Зенон слегка наклонил голову: поиграем.

– Это Бессменный Лидер! – выпалил R-522.

Хохот Зенона подхватила S-019, их молчунья, с уникальными, нужными для побега способностями. Она могла испускать электрические импульсы, что послужило бы отличным ответом шоковому режиму оружия Стирателей. Он смеялся беззвучно, прижав подбородок к груди, обхватил себя руками и покачивался вперед-назад. К-209 продержалась недолго, подхватила эмоции S-019, но она не умела хохотать беззвучно, а плакала всегда навзрыд. S-019 пришлось прижать ее к стене, крепко обнять и придавить.

– Сумасшедший, – выдохнул N-076, глядя на давящегося смехом Зенона.

– Мы уйдем, когда все будет готово. – Зенон подмигнул ему. – И больше никаких споров.

Конечно, он сумасшедший. Он давным-давно спятил, задолго до того, как из отсека наблюдателей вместо человека, которого он считал не своим другом – на Ковчеге никто из обитателей верхних ярусов им не друг, – но союзником, выглянул из-за спины Демона. От неожиданности Зенон забыл воплотиться, стоял невидимым столбом, пока мальчик подпрыгивал, стараясь вырвать из пальцев Демона черный шар.

Тот, нужный, с чертежами, без сомнений. Потому что за ним они и пришли. Точнее, прийти должен был Зенон, один.

Один, Z-033, мой скорбный призрак. Я плохо объяснил?

Пацан сумел ухватить шар. Дернул и помчался. Его сила таилась в скорости, оттого, наверное, R-076 так хотел его проверить. Могло получиться, могло. Молниеносно влететь в отсек, выхватить шар, приготовленный заранее.

Ты же не думаешь, что там аквариум, набитый шариками? Нет-нет, они встроены в специальную нишу. Тебе нужно провести две диагонали по стеночке. Представь, раз линия, два линия. И в точке их пересечения твой приз. Красиво, не правда ли? Люблю, когда красиво! А хочешь, я положу его у двери? Зашел, забрал.

Мальчишка мог убежать далеко. Мог спрятаться. Мог спрятать шар. Или передать его Зенону, чтобы шар исчез. Или схватить Зенона за руку и исчезнуть сам. Но вместе с Демоном к нему шагнул Т-022. Мальчишка споткнулся, Зенон утратил невидимость. У Т-022 на шее под кожей сидел блокиратор, чтобы не нарушал учебу остальных детей, его способность подавлять силу других мешала в Пирамиде. Но Стиратели отключали блокираторы дистанционно.

– Ты привел питомца? Мы в ответе за тех, кого приручаем, помнишь? Я приручил тебя, поэтому и страдаю сейчас в той же мере, что и ты. Питомцу придется несладко. Но ты, может быть, успеешь потушить пламя. И взять мячик, за которым послал мальчишку, как память о его и собственной глупости.

Т-022 выключили. Зенон растаял. Он мчался к лифтовой зоне нижнего яруса, куда потащил мальчика Демон, и жалел, что ему перепала проклятая невидимость, а не сверхскорость. Шар Зенон подобрал. Яра не обманулась, он поднял добытый носитель информации обгоревшими, покрытыми чужой и своей кровью пальцами. И отнес своим.

– Мне казалось, мы понимаем друг друга, – билось в висках разочарование в голосе союзника. Великодушной мрази – верно сказал сегодня R-566. – Шаг за шагом приближаемся к цели. Не сбивайся, пожалуйста, с выверенного ритма. И тогда я награжу тебя другим питомцем. Возможно, девочку ты захочешь защищать получше.

Магда раскрылась за пару месяцев до назначения. Детей из старшей группы должны были распределить по местам постоянной работы. Они заслужили стать полноценной частью Ковчега и трудиться на благо всех его обитателей. Магда пропускала все веселье. Пели мы теперь еще чаще.

Мы посылаем тебя в бой,

Пой хвалу, пой!

Все как один стоим за тобой,

Мы за крепкой стеной!

Ты победишь, нареченный герой,

Насмерть грудью стой!

Ты был помазан кровью святой,

И своей, и чужой!

Мы посылаем тебя в бой,

Пой хвалу, пой!

Жизнь оборвется красной дугой,

Выйдет следом другой!

Мы защищаем мир войной,

Выверенной давно.

Не возвращайся только домой,

Выбранный нами изгой.

Ты там увидишь разум иной,

мехом встречающий боль.

Пой же хвалу, радостно пой!

Мы помолчим над тобой.

Мы пели неровным хором, за красотой исполнения никто не следил, в нас вдалбливали лишь веру в слова. Среди гимнов Ковчегу этот нравился мне больше всего. Остальные тексты повторяли в разных вариациях строку «Да здравствует бессменный Лидер, поднявший нас из пепла в небеса». Его требовалось петь восхищенно, с глупым выражением лиц. Зато этот короткий, напоминающий топот наших ног по коридорам Ковчега, мы пели с яростью. В нем написали правду: избранных, тех, кто на самом деле всем безразличен, кидали в чужие войны. Я сделала такой вывод из нудных лекций учителя. Скорее всего, эту песню придумали до Катаклизма, может, и во время той войны, когда одни люди стремились донести до других истину, но истин оказывалось много, и никому не подходила чужая. Обычно я лишь открывала рот, чтобы не портить и без того фальшивящий хор, но это восхваление пела во весь голос. Сегодня, правда, горло сжимали нервные спазмы, из-за случившегося с Магдой слова приобрели особое значение.

Стиратели курсировали между рядами, высматривали тех, кто не поет. Они согнали все группы, друг за другом вывели младших, средних и старших обоих полов. Я заметила Зенона. Он что-то говорил рыжему парню.

– Вит, – кивнула в его сторону Эн. Она произнесла имя одними губами. Я подняла бровь: «Откуда знаешь?» Имена своих одногруппников Зенон мне не говорил, одни коды. Рыжего из старшей группы я запомнила из-за респиратора, который он никогда не снимал.

– Кью сказала. – Она чуть сжала губы, повела плечом. – Ну и я потом подглядела. – Эн хихикнула.

Я распахнула глаза. Вит ей нравился!

Кроме Вита, к Зенону были обращены взгляды троих парней. Они умудрялись общаться под надзором Стирателей. Зенон даже позволил себе взмахнуть рукой в сторону пустого возвышения – мы ждали гостей с верхних ярусов, особых гостей. Ради назначения старшей группы к нам спускался человек, которого мы славили в дурацких гимнах, – Лидер.

Нас выстроили в бескрайнем зале, залитом светом. Как давно мы не видели небо! Голубое, чистое, полное свободы, близкое и далекое. Что там, за пределами Ковчега? Весна? Холодная, дождливая, но все же порой одаривающая вот такими солнечными днями. И пока мы распеваем вызубренные тексты, встречая Лидера, весна не изменяет своим привычкам и приносит миру надежду.

Все это время я представляла Лидера страшной, темной фигурой, Ковчегом в человеческом обличье, с черными глазами, длинными пальцами с изогнутыми когтями, порой пририсовывала ему в воображении крылья, как у летучих мышей под крышей моего дома. Перепончатые, обросшие короткими волосками, огромные. Представляла, что Лидер выйдет, окруженный дымом или, наоборот, освещенный ярким сиянием, выставит палец и каркнет: «Смерть!» Или зашипит. Или молча отдаст приказ Стирателям убить нас всех. Вместо Лидера к нам вышел Старший Стиратель, вот уж точно жуткий человек. Шрамы на лице шевелились, он улыбался. Я ожидала, что вслед за ним явится его вечный мигающий спутник, но, когда Старший Стиратель кивнул, приветствуя собравшихся детей, за его спиной опустился экран.

– Лидер обращается к детям Ковчега!

Лидер не почтил детей Ковчега личным присутствием. На экране появилось прекраснейшее лицо из всех видимых мной. Лидер оказался женщиной со светящейся кожей, белоснежными зубами, точеным носом и ясными голубыми глазами. Весна пришла и в Ковчег? Нас обнял нежный, ласковый голос.

– Дети мои, в назначенный час я рада приветствовать каждого! Я слышу ваши песни и радуюсь достижениям. Вы – мост в будущее, которое я создала. Вы понесете мою мечту из сердца Ковчега в возрождающийся мир!

– Да здравствует бессменный Лидер! – пропел Старший Стиратель.

– Да здравствует бессменный Лидер! – подхватили мы.

Где он, возрождающийся мир? Я, видимо, жила на другой планете. Рядом гордо возвышалась Ди, показавшая отменные результаты уже на втором занятии. Она могла наводить галлюцинации – дотронулась до медика, и он очутился в ее доме на земле. Мотал головой и спрашивал: «Где я? Как я тут оказался? Помогите!» – пока их не растащили. За ней – не менее гордая Кью, читающая мысли, Стиратели часто уводили ее наверх работать отдельно. Эн – по правую руку, она тоже стала проявлять ментальную силу, которую называла «подглядыванием», стабильно развивалась. Я значилась в конце списка в младшей группе девочек. Об успехах мальчишек-сверстников мы не догадывались, с ними пересекались в столовой и коридорах, но, разумеется, не общались.

– Начнем с ежегодного назначения. Оставшиеся представители старшей группы добились большого прогресса, успешно прошли промежуточное испытание и готовы стать полноценными членами Ковчега.

Лидер откинула рыжие блестящие волосы, растянула губы шире и стала зачитывать коды. Ни одна мышца не напрягалась на ее идеальном лице, не появилось ни единой морщины или складочки, свидетельствующей об эмоциях. Не лицо, а маска – красивая и равнодушная. Цифры звенели в воздухе, мы не запоминали собственные коды, в новых же и вовсе запутались. Названные не подходили к возвышению, на котором все так же улыбался Старший Стиратель, а оставались на месте.

«N-076 – наблюдение. S-342 – служба чистоты. A-105 – обслуживание транспортников. С-029 – верхний ярус».

Ковчег обслуживали дети. Их способности находились на службе быта и чистоты. Зачем учить или мучить, чтобы в итоге отправить нас чистить душевые или транспортники? Я кипела от негодования. В голове вертелось назначение N-076 и С-029. Наблюдение и верхний ярус? За кем будут наблюдать и какой способностью надо обладать, чтобы попасть наверх?

– W-157 продолжает службу в отходнике, он показал себя отличным помощником в лаборатории.

Эн сжала мне запястье. W-157 – ее Вит.

– Z-033 также остается прикрепленным к отходнику.

Эн, скорее всего, ощутила мой участившийся пульс.

Коды сыпались с экрана. Старший Стиратель продолжал улыбаться. Мы стояли, ноги отваливались.

– Поздравляю старшую группу с назначением! Служите во благо Ковчега. Служите во благо новому обществу. Переходим к средней группе, скажу кратко: от всего сердца желаю вам достойно пройти предстоящее испытание.

Не успела я задуматься, что там за испытание, как Лидер обратилась к младшей группе.

– По традиции чествуем младших, тех, кто радует нас достижениями. D-282, Q-622, N-130, на вас должны равняться девочки. Особо отмечу М-591, – она говорила о Магде, – исключительные способности, медики помогают ей восстановиться. Направим же наши мысли к ней и поблагодарим за вклад в общее дело.

«Тебе же плевать на нас всех!» – думала я. Отчего-то появилось желание погрызть ногти, так часто делала Магда, когда волновалась.

– Мальчикам же следует тянуться к результатам, – продолжила Лидер. – Помните, каждый плодотворный день ведет к новой жизни, любое поражение приводит к катастрофе. Поздравьте лучших из вас и порицайте худших! O-81, J-207, К-091, B-113, ваши неудачи удручают меня. X-011, ты совсем не заботишься о завтрашнем дне!

Я задохнулась на вздохе. Она назвала меня. Она смотрела прямо на меня. Старший Стиратель смотрел на меня. Они знали меня, в момент, когда код X-011 прозвучал в светлом зале, я перестала быть серой массой, я вновь стала пристыженной, безмозглой, негодной Ярой. «Не надо так, мама… Я больше не буду!»

– Я больше не буду, – прошептала я вслух, чувствуя, как позор зловонием распространяется от меня.

Кью кривилась, она смеялась надо мной.

Изображение Лидера сменилось плывущими облаками.

– По традиции младшая группа поощряется встречей с родственниками, – торжественно произнес Старший Стиратель. – Сейчас вы увидите небольшой фильм о том, как ваши счастливые семьи получили вознаграждение за правильных детей!

Правила не запрещали плакать, но мы все научились плакать с сухими глазами. Небо на экране стремительно опускалось, пока не уткнулось в вершины гор. Я не могла поверить! В мире где-то осталась зелень, много зелени, пусть даже бурой! Вот же она покрывает горные склоны, спускается к земле, стелется вдаль и вширь. Транспортник опустился среди деревьев. Короткие видео показывали обрывками, зелень сменилась блеском воды, озеро или река – не понять, транспортник стоял на берегу. А вот знакомые пыль и камни. Люди бежали к транспортникам. Тряпье вместо одежды делало их всех похожими. Лишь по лицам детей мы понимали, что кто-то узнал близких. Из транспортников сгружали серебристые ящики.

– Яблоки, – сказала Ди.

Яблоки, виноград и апельсины. Как же я хотела апельсин! Зеленый лук и незнакомые кучерявые тонкие листья. Подбежавшим вручали ящики. Мелькали разные пейзажи, от постоянной смены кадров, ярких, красочных, заболела голова. Вместе с провизией спустили прозрачные контейнеры с лекарствами. Нам показывали праздник щедрости.

– Ваши родные сделали правильный выбор. Они подарили Ковчегу вас, Ковчег подарил им жизнь.

«Ковчег подарил им шанс выжить», – мысленно поправила я Старшего Стирателя.

Я сделала еще шаг вперед, на экране крупным планом показали лицо матери. Она улыбалась. Стиратели обступили нас со всех сторон, толкнули меня обратно. За их плечами картинка сменилась несколько раз, и я увидела Тома.

– Том! – воскликнула я, подпрыгнув на месте, будто он мог меня увидеть.

Том получил ящик и контейнер и побежал к толпе. Я разглядела мать и Марка, Макса с ними не было, зато рядом стояла Хана. Том вручил ящики ей. Почему он не отдал их матери? Почему мать так умиленно смотрела на него?

Стиратели теснили нас, дети махали руками, прыгали, как я, чтобы увидеть знакомые лица. Транспортники втягивали трапы, акция щедрости заканчивалась. Картинки замелькали в два раза быстрее, вновь показалось небо и голубой широтой залило экран. Звук так и не включили. Представление заняло от силы минуты три.

– Пусть лица родных вдохновят вас работать прилежнее! – провозгласил Старший Стиратель.

Мне снова показалось, что он смотрел на меня в упор.

– Тех, кто получил назначение, я прошу остаться. Стирателям сопроводить среднюю и младшую группы по блокам.

Старшие обходили нас по обе стороны, Стиратели уводили остальных по рядам, чтобы не возникало столпотворения в лифтовой зоне. Тут я осознала, как много на Ковчеге детей и как много шлемоносцев. Я ждала очереди и внимательно следила за получившей назначение группой. Старший Стиратель что-то им объяснял, каждому по отдельности. Они не смотрели в покрытое шрамами лицо. Покидали зал по одному, без всякого сопровождения. Последним остался Зенон. Старший Стиратель махнул ему.

Черные шлемы дошли до младших девочек, мы поползли на занятия. Я обернулась в последний раз, остановилась, Ди наступила мне на пятки. Стиратель схватил за локоть:

– Вперед!

Возле Старшего Стирателя мерцал человек, его сопровождающий с балкона. Они говорили с Зеноном, я успела заметить, как парень сжал кулаки.

Глава 6

Декоративные дети

Ничто так не ранит, как обломки воспоминаний.

Неизвестный автор

Назначение обсуждалось не меньше, чем произошедшее с Магдой. Все девочки гадали, куда же назначат их, когда придет время. Стоило задуматься, сколько из нас вообще дотянет до назначения.

Встреча с Лидером не изменила нашей жизни. По крайней мере, моей. Наоборот, она отбросила меня в прошлое.

«Ты не заботишься о завтрашнем дне», – сказала Лидер. И я представила вместо нее маму. Мама бы отлично управилась с Ковчегом, она умела отличать человека, способного выжить, от обреченного на смерть. И произнесла бы эту фразу с подходящей интонацией: «Яра, ты не заслуживаешь никакого назначения» – я прокатывала свои мысли маминым голосом туда-сюда.

– Это ничего не значит, – сказал Зенон.

Мы сидели в лифтовой зоне, невидимые, и в основном молчали. Я не могла выдавить ни единого слова, отвертка торчала из-под рубахи, скучая без дела. Зенон запрокинул голову, изучая потолок, по всей длине которого нам подмигивали датчики наблюдения.

– Лидер не склонна делать поспешных выводов. Она не отдает приказа ликвидировать младших, которые не показывают результата.

– Ждет, пока сами умрут?

– И да и нет.

– Ей все равно?

– Возможно. Она выжидает, я думаю. Иногда потенциал раскрывается не сразу, и, как мудрый лидер, она это знает.

Он имел в виду себя. Ко мне не поворачивался, не хотел, чтобы я восприняла его слова как намек на то, что я могу попросить подправить мои способности.

– Можешь не переживать. – Я уперлась взглядом в его плечо. Мы сидели близко друг к другу, запахи душевой витали над нами. Аромат его средства для душа отличался от того, чем пользовались мы. Наверное, мальчикам и девочкам предоставляли разные гигиенические наборы. – Я боюсь боли. Я не выдержу никаких процедур, даже в Пирамиде с трудом справляюсь. Глупо, но я не боюсь смерти, лет в десять я поняла, что умирать не страшно. А вот мучиться перед смертью – этого я очень боюсь. Хочется моргнуть и умереть. Как думаешь, здесь подобное возможно?

– Можем как-нибудь проверить.

Мы снова замолчали. Я ковыряла болячку на ноге. Отбила, когда в очередной раз свалилась перед монитором.

– Кто провожал тебя на Церемонию? – Я дернула корочку на ране, локтем зацепив штанину Зенона.

Он опустил голову:

– Мама, отец, брат. Еще у меня была сестра, но ее я потерял задолго до Ковчега.

– Они плакали?

Зенон кивнул:

– Мама. Брату я не разрешил, он послушный, только носом шмыгал.

– Мать Магды тоже плакала.

Зенон кивнул во второй раз. А я громко шмыгнула носом.

Мы с ним много молчали. Я до сих пор не до конца не понимала, почему он приходил раз в две-три недели, почему я ждала его каждую ночь и долго не засыпала. А когда все же провалилась в сон, мучилась одинаковыми смазанными обрывками: в них я перескакивала из чистого мира Карен, в чью жизнь я погружалась все глубже, в темные подземные коридоры. Плутала под светом редких ламп в поисках выхода, упиралась в стену. Сбивала кулаки в кровь прежде, чем стена отходила в сторону, возвращая меня на светлые улицы, в поток скользящих по ним мобилей. Я садилась в один из них, доезжала до очередной стены, у которой плакала девочка. Лицо ее я не могла разглядеть. Сны возвращались в Пирамиде. Девочка поворачивалась, странная, с удивительными синими волосами и ярко-голубыми глазами. Она плакала пеплом. Слезы не текли по странно переливающимся щекам, а поднимались в воздух легкими темными клочьями. Иногда в снах я на мобиле добиралась до большого здания, похожего на то, где Карен получила ребенка, бесконечно долго поднималась на лифте, шла по пустому этажу и открывала дверь в кабинет. Внутри на высоком столе лежала Магда. Ее тело окружало подрагивающее защитное поле, а на планшете, прикрепленном к столу, вместо кода значилось: «Проект „Декоративные дети“». Этот сон в Пирамиде не повторялся. Хотя я отчаянно цеплялась за него и Магду. Я скучала по ней. Скучала по Филиппу, которого надумала, и представляла, как в один день он выйдет из лифта или кто-то из Стирателей снимет шлем и я узнаю знакомые черты. Тосковала по семье, пусть даже они не плакали во время Церемонии. Злилась на Зенона, что он не приходит чаще. В какой-то момент мне показалось, что после слов Лидера он больше никогда не явится, что ему не нужна бесполезная Яра. Но он пришел. И с ним мне нравилось молчать.

– Даже дурочка превзошла тебя, – заявила Кью в столовой. – Если тебе что-то и светит, так это служба чистоты – туалеты драить или посуду. – Она выставила в мою сторону вилку. В ее зубах застряли волокна мяса, ей не хватало гемоглобина, поэтому назначили мясную диету. Я уныло жевала кашу с отрубями.

Кью всем трещала, что я опозорилась, ведь Лидер лично выделила меня как отстающую. Она объявила девочкам, что со мной опасно общаться. «Не замарайтесь» – так она выразилась. Я показала ей язык.

– Умнее ничего не могла придумать?

– Не могла, ты мне надоела. – Я запихивала за щеку очередную ложку. Вязкая субстанция склеивала зубы. – Мерзость. – Я обращалась и к каше, и к Кью.

– Ты завидуешь, – хихикнула Кью.

– Отстань от нее. – Эн пнула Кью под столом.

– Ты не знаешь, о чем она думает. Пытается быть добренькой, но боится. Мы же все знаем, что ты боишься, Х-011. Тут даже мысли читать не надо.

– А как насчет мысли о каше на твоем лице?

– Ешь сама, приятного аппетита.

Стиратель прошел мимо, мы примолкли. Я облизывала ложку и переводила мысли в другую сторону. Кью не совсем права, меня могли взять и в отходник, к таким же отходам. Что такое наблюдение и как попадают наверх, нам до сих пор не объяснили.

– Начинай завидовать своей подружке.

Кью ненавидела Магду, которая и из лаборатории представляла угрозу лучшим показателям Кью.

– Эн, ты можешь посмотреть, что с Магдой? – как ни в чем не бывало спросила я.

– Нет. – Эн покачала головой, она сверлила взглядом свой безглютеновый батончик. – Этот блокиратор на ножках, Т-022, он там, с ними. Я как будто на стену натыкаюсь.

«Т-022. – Я почувствовала укол совести, я же чуть не убила его. – Совсем немного, и у меня бы получилось…»

– Что значит «у тебя бы получилось»? – Кью уставилась на меня, она прочитала мои предательские мысли. – Почему ты не скажешь им, одиннадцатая? – Она глядела на меня как на кусок мяса, почти плотоядно. – Это же поднимет твой статус. Скажи, что хоть что-то проявилось.

– Ты, что ли, волнуешься за меня? – Я приподняла брови, большего Кью не заслуживала.

– Вот еще.

– Эн, она за меня волнуется!

– Я должна тебе отомстить за муху. Поживи пока.

– О, как это мило, Кью!

Кью ковырялась в зубах, невинно глядя на ближайшего Стирателя.

– Посмотрите, как мало старших. Пусть нас будет больше. Пусть даже Магда выкарабкается.

Даже Магда… Кью невозможно было любить.

После каши лента раздачи выдала сладкий коктейль – сплошная пена. Мы прихлебывали его, морщась от приторности. Я полностью освободилась от гадкого чувства. Мне страшно захотелось спать. А точнее, чтобы наступила ночь и мы с Зеноном совершили очередную вылазку. Вдруг в этот раз получится уговорить его доехать на лифте на верхние ярусы. Найти Магду. Найти Филиппа. Если же он не придет, то есть «Декоративные дети». За полгода я узнала из жизни Карен о прошлом больше, чем за все занятия историей. Карен делилась яркими деталями, я трепетно выуживала их среди запутанных взаимоотношений с мужем и соседкой, с врачами и детьми: одним – в животе, другим – в огромной пробирке. Файлы появлялись сами собой. Я мысленно открывала следующий.

– Вы уже целовались с Z-033? – Голос Кью выдернул меня из чужого прекрасного прошлого.

– Убрать! – Стиратель ткнул меня носом в лужу поливитаминного коктейля, которую я выкашляла из-за неожиданного вопроса Кью, тряпка прилетела в затылок.

– Кью, я тебя ненавижу.

– Так целовались? – Эн тоже навострила уши, на меня глазел весь наш стол.

– Нет, – пробормотала я.

– Вот же, – фыркнула Кью. – Ну поцелуйтесь, мы посмотрим, Эн обещала нам показать.

– Не дождетесь.

– А Эн нравится его друг, – Кью говорила, как резала, – W-157. Он вроде запахи людей чувствует, бесполезная способность, как по мне.

– Ну а тебе кто нравится? – перебила ее Эн. Она не проявляла неприязни к Кью, воспринимала все ее издевки как шутки и спрашивала искренне. – Кто-нибудь покруче?

– Безусловно, – Кью гордо вскинула голову, – человек должен приносить пользу.

– Вижу, ты прониклась идеологией Ковчега, – сказала я. – И кто он?

– D-800. И я точно знаю, что интересна ему.

Мы с Эн переглянулись, Кью с ее отлично развитым умением периодически уводили на верхние этажи Пирамиды, скорее всего, там она и сблизилась с D-800. Вкус Кью пугал, D-800, Демон, напоминал груду камней, наспех сваленных в подобие человеческой фигуры. Огромный, широкий, со дня своего огненного выступления он стал еще больше. Демон числился в любимчиках Стирателей, часто помогал им выполнять обязанности, наказывать провинившихся. Он получил назначение «наблюдение».

– Он иногда общается с твоим Зеноном, между прочим. – Кью тут же ухватилась за мои размышления. – И с Витом. Слушай, может, ты замолвишь за нас словечко своему парню? Устрой и нам свидания – мне и Эн тоже.

Все девочки ждали ответа, я терла и терла стол, желая раствориться в белесой луже коктейля. И молчала.

Нас погнали на занятия, тряпку я оставила на столе. На уроке Кью подсела ко мне, она не унималась.

– Я серьезно. Если у тебя получится, я никому не скажу, что твой планшет неисправен.

– Не понимаю, о чем ты.

– Карен Дэвис, – заговорщически произнесла Кью и постучала указательным пальцем по моему виску. – Я ведь читаю мысли, не забывай, дуреха. Все твои шарики, отвертки, надежды – они походят на сопли, размазываешь их, размазываешь, самой не тошно?

Выскочка Кью вознамерилась влезть в мою голову прямо с ногами и изрядно там потоптаться. Ее длинный язык отнимет у меня и Зенона, и Карен, которую я только-только начала узнавать. Я обернулась к Кью и сказала громко и четко:

– Больше у тебя не получится!

Стиратели появились рядом моментально. Меня кинули в карцер. После тихого полугодия я умудрилась наворотить дел, но сползающая с красивых губ ухмылочка Кью стоила того.

Планшет полагалось взять с собой, смотреть занятия. Одиночная камера не отменяла обучения. Карцер представлял собой узкий горизонтальный ящик, давящий гробик без окон. Я тут же включила планшет: стены начали неумолимо приближаться. Чтобы справиться с наваждением, я вернулась к занятиям, то и дело натыкаясь на лицо Кью. Она сидела какая-то пришибленная, вялая. Меня воротило от нее, я выключила трансляцию. Побарабанила в потолок, звук гас мгновенно, едва родившись. Я бурчала под нос считалку, которую мы с Ханой придумали когда-то. Мы определяли, кому лезть в сточную яму за мячом Макса. Он уронил его в полную нечистот дыру, сам спускаться по скрипящим поручням не решился, а нам хотелось играть в мяч. Макс никогда не давал даже подержать мячик, не говоря об игре. А тут снизошел: «Достанете – будет ваш». Вонь из ямы выбивала из нас слезы, Хана раскачивалась над краем, поглядывала то вниз, то на меня, то на поношенные штаны.

– Меня мама заругает, – страдала она.

– Меня тоже. – Я собиралась с духом. – Побьет, точно побьет.

– Он красный, мячик.

– И весь целый. Макс выменял его у сына доктора. Говорил, что тот достал его у распределителей. За три дня работы в шахтах.

– О, поэтому он кашлял? А Макс за мяч что дал? – Хана тянула время.

– Он оставил сыну доктора целые зубы, – отвечала я.

Хана отошла от ямы.

– Давай посчитаемся? – предложила она. – Кому выпадет, тот и полезет.

Конечно, выпало мне. Считалку выдумала Хана, ликуя, указала на меня на последнем слове и посоветовала снять обувь. Голые пятки покрылись слоем грязи, штаны провоняли навсегда. Я носила их, не снимая, две недели в наказание. И мама забыла помыть мне голову. Зато не побила, потому что не смогла перебороть отвращение.

– Вонючка Яра, – издевался Макс, – нашла клад?

Клад, в отличие от меня, быстро избавили от запахов. Я отдала мячик Марку, через день он, Том и Хана затеяли игру – бросали об стену, хлопали три раза в ладоши, ловили:

Раз, два, три, четыре, пять —

Вот и время отгадать:

Кому выпадет удача —

Доставать из ямы мячик?

Раз, два, три, четыре, пять —

Тебе мячик доставать!

Считалка прижилась у детей. Они считались и смеялись, Хана в красках рассказывала историю мяча, и в те моменты вонь возвращалась. «Тебе мячик доставать!» – Хана выбирала между моими братьями. Выпал Том, мой Том, любимый брат, который помогал смывать черную жижу с волос.

В Ковчеге забитые, тщательно запихнутые в укромные уголки воспоминания накрывали меня холодной волной. Карцер усилил эффект, я мерзла, обижалась на прошлое и настоящее и желала всем оказаться на моем месте. Сама же отчаянно представляла другую жизнь в другом времени. Интересно, есть ли в действительности другие измерения? В какую стену биться, чтобы попасть туда? Я включила планшет, нашла заветную папку и перенеслась в жизнь Карен.

Оно росло во мне. Внешне я пока не изменилась, Калеб говорил, будто объелась больше обычного, но внутри набирало силу то, о чем я даже думать не могла. По утрам организм делал попытки исторгнуть навязанный плод. Саманта деловито сновала за спиной, отдавала приказы ванной комнате: очистить, вызвать санитарных роботов, приглушить освещение, разбрызгать освежитель воздуха. Медсестра-робот предупредительно повышала уровень звукоизоляции. Калеб наслаждался утренней чашкой кофе и убегал на работу. Его повысили. Начальник Департамента распределения пищевых ресурсов теперь добирался на рабочее место в индивидуальном мобиле. Мобиль шуршал воздушной подушкой, по дороге выводил на приборную панель записи видеонаблюдения ночной смены. Калеб мило запрашивал отчет о прогнозах на расход пищевых ресурсов за текущий день, махал рукой Люсинде Лейн, учившей сына ползать по травке с помощью мнемосхемы для младенцев, отправлял на зеркало в нашей ванной какое-нибудь послание: «Моя любовь дает силу тебе, пока питательные вещества наполняют силами каждого члена общества».

– Карен, вы счастливая женщина, ваш муж всегда с вами! – поддерживала меня Саманта.

Конечно, он со мной всегда. В Мираже. Его улыбающаяся физиономия то и дело всплывала в углу, пока я просматривала новости или фильм либо изучала информацию для экзамена «Идеальная мать». Моя сиделка радостно сообщила, что от обязанности сдавать экзамен я освобождена. Но я продолжала заниматься назло ей. Мне ведь необходимо стать идеальной мамой для идеальной девочки – Кассандры, так я решила назвать СВОЮ дочь. Не существо в моем животе, а маленькое чудо в розоватой жидкости под стеклом. В основании искусственной матки, колбы, как называла ее я, или сосуда, как гордо именовал ее Калеб, поблескивали буквы и цифры. Я уже дала моей девочке имя, но здесь, в перинатальном центре, она значилась под шифром проекта «Декоративные дети». Кто придумывает эти названия? Идеальная мать, Декоративные дети? Хотя «декоративные» звучало лучше, чем «откорректированные».

Корректоры уже потрудились над Кассандрой. Несмотря на отредактированных родителей, природа в редких случаях умудрялась перетасовать хромосомы, как ей вздумывалось, допуская неприятные огрехи. Корректоры перестраховались, отбраковали слабые гены, заменили на здоровые. Мы повысили Кассандре способности к логике и вычислениям, заложили основу идеального слуха, чтобы она могла освоить любой музыкальный инструмент. Калеб настоял на большом объеме легких, высоком росте, умении видеть в темноте. Я выбрала голубые волосы, бирюзовые глаза и нежную перламутровую кожу. В свое время намучилась с золотым оттенком, что выбрали родители, да и алебастровая кожа Калеба потихоньку выходила из моды. Перламутр только замаячил на горизонте, я представила свою жемчужинку на пике популярности и уверенно обозначила запрос. Детка росла медленно, но при этом куда быстрее комка в животе, обследование которого назначили на следующий месяц.

– Минимум вмешательства, наша главная цель – естественность, – верещал доктор Пирс.

Я искала ему замену, не могла простить того, как они с Самантой со мной обошлись. Но никто из специалистов не хотел браться. В эксперименте участвовало несколько врачей, и пока ни на одного я не могла выйти. Усилий я не бросала, отмахивалась от постной мины Калеба в Мираже, искала дальше. Мне же еще рожать… Страшное слово! Значит, нужен лучший.

– А теперь овсяный отвар. – Саманта появлялась в туалете со стаканом мутной водицы. – Отлично восполняет силы.

– Маме бы такую Саманту, – сказала я Карен и повернулась на бок, стукнувшись лбом о стенку. Зачитавшись, совсем забыла, что лежу в тесном карцере, устроиться поудобнее не получилось. – За четыре беременности мама потеряла десять зубов и большую часть волос. С отваром, может, была бы здоровее, а там и подобрее.

Я говорила с Карен. Почти видела ее. Худую, нет, подтянутую, с длинными ногами, гладкой кожей золотого цвета. Вот бы и в самом деле такую увидеть! С блестящими волосами, уложенными прядь к пряди, никогда не путающимися. Уверенную в себе. Не страдающую болями в пояснице, надсадным кашлем ближе к ночи. Живущую в доме, который убирает сам себя. И вдобавок обитающую в каком-то Мираже, выдуманной реальности, вырывающейся прямо из глаз и показывающей картинки, книги, людей. А я бы пригласила ее к нам, вниз, – показать трещины на дорогах, куда провалились здания, выжженные земли за густой колючей проволокой, что совсем не защищает от радиации. Я бы познакомила ее с женщинами, рожающими самостоятельно по три, четыре, пять детей и надеющимися избавиться от нескольких, чтобы прокормить оставшихся. Порой они рожали уродов, радиация играла генами куда круче природы! Я бы сказала: «Не ной! Поменяемся хоть сейчас. Ты нырнешь в выгребную яму, я выберусь в твой чистенький мир!»

На миг почудилось, что я в самом деле вижу Карен. Женщина с копной каштановых волос обернулась, выглянула из-за искусственной матки и шепнула мне: «Декоративные дети». Из жизни Карен эти слова перебрались в название файла в моем планшете, а оттуда – в мои сны. Я теряла связь с реальностью и смешивала чужие воспоминания с собственными тревогами. Подправленная Кассандра снилась мне и превращалась в неправильную Магду. Карен ухмылялась несовершенству моей подруги и тут же кривила идеально очерченные красные губы:

Я решилась на убийство. Ковырялась в Мираже в своей комнате, сидя на выдвижном подоконнике, заменяющем балкон, над своими обожаемыми гортензиями. Лепестки переливались на солнце, постепенно меняя оттенки от голубого к глубоко-розовому и обратно. Я потягивала смузи из шпината, время замедлилось, в животе что-то шевельнулось, словно рыбка изогнула хвост и ушла под воду. Мираж дернулся, новостные кадры сбились. Я барахталась в нагромождении информации, глаза горели. Дом отследил учащение пульса, сбой в Мираже, отправил сообщение об ошибке. Мираж отключился. Смузи стекал с маленького балкона на гортензии. Я оперлась о стену. И поняла, что жизнь сломалась вместе с Миражом. Оно шевельнулось!

Кассандра уже три недели разминалась в искусственной матке. Оно же еле заметно булькнуло в животе. Напомнило о себе, потребовало внимания. Разрушило идиллию спокойного дня навсегда! До меня дошло: во мне живет человек, которому никогда не стать частью общества. Я не смогу выводить ЭТО на лужайку у дома напротив Люсинды и ее сыночка. Не смогу отдать в школу, ее просто-напросто не возьмут, она будет отставать от детей – слабая и наверняка не отличающаяся интеллектом. Повзрослев, не сможет устроиться на работу по той же причине. Я останусь привязана к ней на всю ее жизнь. Стандартные дети долго не живут. В худшем раскладе – на всю мою жизнь…

Я не говорила с Калебом о брате, упомянула раз, и мы закрыли тему, потому что брат выбрал жизнь в Восьмом районе. Дэвисы не могут быть связаны с кем-то из Восьмого района. Но этого ребенка… с ней жить только там. Отказаться от нее я не имею права, участие в эксперименте запрещает, значит, меня отправят вместе с ней… И Калеба, и мою драгоценную Кассандру.

Я перевернулась, оттолкнулась от стены и полетела вниз. Прямо на гортензии. Животом. Я не допущу подобной судьбы для своей семьи!

Дом заверещал сигналом тревоги. Я лежала на поломанных цветах, время уносилось далеко вместе с едва ощутимым ароматом гортензий. Веки дрожали, я обратилась в поток, горячий, тягучий. Живот сжался, затвердел. Я почти не чувствовала поясницы, ног. Нос щекотали мягкие лепестки, они перестали менять цвет, застыли на ржаво-красном. Или это брызнула кровь из носа? Я смотрела на них, близких и далеких одновременно, вспоминала брата. Он как-то прислал фото, бумажное, потертое. На нем мальчишка лет трех с волосами, похожими на эти лепестки: красноватыми, рыже-медными. «Это твой племянник. Его звали Тим». Дети в Восьмом районе не жили долго и счастливо.

– Анита, – вдруг поняла я. Я убила девочку, которую звали бы Анита. Уверена, что у нее были бы именно такие волосы.

Живот охватило огнем. Саманта бежала ко мне. Чертова Саманта… Спасибо…

– Живи, – прошептала я…

– Живи! – вскрикнула я вместе с Карен, планшет погас.

Я не могла успокоиться, слезы катились ручьями. Я лежала в темноте опустевшая, мысли вытекли со слезами. Стиратели явились примерно через два часа, проверили пульс, посветили в глаза. Их удовлетворили слезы.

– Твое наказание окончено. Мы можем проводить тебя для вечерних гигиенических процедур.

– Отведите меня в отсек, если позволено.

Ноги не слушались. Планшет нес один из Стирателей. Я не могла понять Карен, не могла понять мира, что мне открывался. Кто же впихнул эту папку в мой планшет? Кто отмеряет, что мне узнать?

В спальне я давилась плачем. Кто-то еще всхлипывал в темноте, все мы здесь, как Карен, одинокие и балансирующие на краю смерти. Я почти уснула, когда чужие всхлипы приблизились.

– Верни. – Кью сдернула с меня покрывало, села на край кровати. Зеленый свет от ночного освещения придавал ей болезненный вид. – Прости меня и верни!

– О чем ты? – Я потерла глаза, ни к чему ей видеть мою слабость.

– Я не могу. – Она закрыла рот рукой и снова всхлипнула.

– Кью, что случилось? Я после карцера совсем без сил. Чего ты хочешь?

– Я не могу. Я знаю, это ты сделала. Верни.

– Кью…

Кью приблизилась ко мне, нос к носу.

– Твоя Магда мечтает о платье в цветочек, держится за эту мысль и поэтому до сих пор жива. – Кью указала пальцем вверх, имея в виду лабораторию. – Демон хочет кого-то побить, прямо сейчас, неважно кого. Святая Эн боится обмочиться каждый раз при входе в Пирамиду, сейчас как раз лежит и думает об этом. Та вот хочет к мамочке, – Кью тыкнула пальцем в полумрак, – все пытается понять, что же она сделала не так. Вот ту изнасиловал Стиратель, их ограничивают в связях так же, как и нас, а у него кровь кипит, он об этом постоянно думает. Пока ты прохлаждалась в карцере, он обещал выбить ей глаз, если она станет кричать. Наш занудный учитель мечтает о личной встрече с Лидером. Он нас ненавидит, хочет выхватить у Стирателей оружие и убить тупых детей. И все они, – Кью опять ткнула в темноту спальни, – боятся, что не смогут выдать результат.

– Зачем ты мне это говоришь? – Я пыталась отстраниться от Кью, но она подвигалась ближе.

Губы ее дрожали.

– Я не знаю, как ты это делаешь, Х-011, но верни мои способности!

– Я ничего с тобой не делала! – Я вырвала у нее одеяло.

– «Больше у тебя не получится»… Ты так сказала!

– И что? Кью, слезь, пожалуйста! Кью!

Она сползла с кровати и встала на колени.

– Я тебя прошу, верни!

– Что ты творишь? Встань! Я не понимаю, о чем ты, честное слово. Пожалуйста, поднимись! Иди спать, ты устала или… или заболела?!

– Я не могу читать твои мысли. Ты вошла, я попробовала и не смогла.

Я тянула ее подняться, но при этих словах остановилась. Холодное ликование укололо сердце. Секрету Карен, моему секрету, больше ничего не угрожало.

– И все? Ты читаешь мысли любого, а мои нет? И тебя это тревожит? Я бы на твоем месте радовалась, после моей песенки особенно. – Я улеглась и накрылась покрывалом. Со мной творилось нечто странное, проснулось непривычное, чуждое ощущение покоя и удовлетворения. Кью дергала и трясла меня, я молчала.

– Мне надо, одиннадцатая, очень надо!

– Почему? – бросила я из-под одеяла.

– Потому что… потому что…

– Жаль. Ты не можешь ответить, а я не могу вернуть то, чего не забирала.

– Они меня накажут, ликвидируют. Неужели тебе плевать?

– Из-за одного человека тебя не ликвидируют, я уверена. К тому же я в конце списка, неудачница, не волнуйся из-за пустяка.

Кью перестала всхлипывать, повисла тяжелая тишина, буквально придавившая меня под покрывалом.

– Я тебе отомщу, обещаю, – сказала она наконец. – Найду способ.

Она двигалась бесшумно. Я же осталась лежать. Сон не шел. Кью непременно отомстит. Что со мной произошло? Первый раз я не прониклась чужим несчастьем. «Видишь, мама, я не бросилась помогать! Не такая уж я глупая!» Хотя как я могла помочь Кью? Как вообще у меня получилось лишить ее способности проникать в мой мозг? «Больше у тебя не получится», – сказала я. Мало ли что я сказала? Может, у нее временное помутнение?

Удовлетворение сжимало мне горло, я спустила ноги, хотела пойти к Кью, но легла обратно. Завтра поговорю с ней, слишком насыщенный выдался день. Магда, Т-022, Кью и… рыжеволосая девочка Анита, которая почти умерла там, среди гортензий.

Из дома разрешили выйти после первого триместра. Гадина Саманта не смыкала искусственных глаз, бдела, вдруг я выпрыгну из окна, или приму слишком горячую ванну, или разорву набухающий живот голыми руками.

Калеб говорил о том, как меня любит. Напоминал, что его новая должность открыла нам большие возможности. Любовь и эти возможности обретали очертания дома в три этажа, с садом и бассейном, в благодатной тиши элитного района.

Калеб обнимал меня и разглагольствовал о пользе свежего воздуха для детей, пока мы стояли напротив колбы искусственной матки. Наша девочка походила на инопланетного червячка. С хвостом и щелями жабр. Удивительно, как мы не похожи на людей, когда начинаем путь к жизни. Что еще удивительнее, мне так хочется касаться теплого, округлого живота, где сидит навязанный мне чужак. Но совсем не тянет положить руку на стекло, за которым алеет мой родной ребенок.

– Я ненавижу тебя, Калеб.

Планшет ушел в режим энергосбережения. Я пялилась в темноту, слова сыпались на меня с высокого потолка падающими звездами. Я стала Карен и даже через выключенный экран знала ее чувства.

Не стоило так обращаться с Кью. Мы все здесь в плену, нужно не забывать об этом…

Глава 7

Свидание

Смысл жизни не в том, чтобы ждать, когда закончится гроза, а в том, чтобы учиться танцевать под дождем.

Вивиан Грин

С Кью я не поговорила. Она старательно игнорировала меня, ее примеру последовали многие. С ужасом я осознала, что не знаю не то что имен – кодов большинства из них. Я спала с ними в одной спальне, ходила по коридорам, занималась и ела в столовой, но не обращала на них внимания. Очертила границу Эн, Магдой, Ди и Кью. Теперь границы сузились. У меня оставались Эн, Магда, которая все еще отлеживалась в медицинском отсеке, и полувыдуманная Карен. Кроме того, я волновалась еще за двоих – Зенона и человека с балкона Старшего Стирателя. Надежда, что это Филипп, придавала мне сил.

С Зеноном я расслаблялась, по телу пробегали искры, я с радостью хватала его за руку и исчезала в прохладной пелене невидимости. Иногда ловила за хвост мысль, что Филипп-не-Филипп заботит меня меньше, чем Зенон. Ковырялась в детских воспоминаниях, находила редкие встречи с братом Ханы и убеждала себя, что старые друзья важнее. Балансировала между ними и думала об обоих разом.

– Его держат на верхних ярусах. Туда хода нет. – Зенон запускал пятерню в густую шевелюру, размежеванную шрамом. Он не любил, когда я заводила речь о Филиппе, насупливался, кусал губы.

– Тебя же не засекает система?

– Мой предел – третий уровень. Наверху не терпят невидимок, там установлены датчики тепла.

– Но до третьего ты поднимался? Что там?

– Ярус Стирателей, наблюдательный отсек. Стиратели, кстати, тоже выше не поднимаются без приказа. Система контроля верхних ярусов устроена иначе.

– Мне бы твои возможности, никакие датчики тепла не остановили бы. Ну неужели ты ни разу не пробовал?

– Ты что, хочешь умереть?

Я не обратила внимания на последний вопрос и принялась терзать его дальше.

– Вы общались с Филиппом после операции?

– Не помню, – ответил Зенон.

Он отвечал так на любые расспросы об их совместном пребывании в лаборатории.

– Ты что, ревнуешь? – спросила я однажды.

После этого он не приходил неделю. Ревновал он или нет, но без него я сходила с ума. Мысленно извинялась, обещала больше не вспоминать о Филиппе. Зенон придавал моему дневному одиночеству смысл. Я ждала ночных вылазок и ускоренного биения сердца, которое я искренне принимала за волнение. Вдруг его невидимость однажды не сработает и нас поймают!

– Я тебе кое-что расскажу, – выпалила я, когда он пришел.

Меня раздирало, я больше не могла открывать Карен в одиночку. Я бы все рассказала Магде, но у меня сейчас только Зенон. Мы сидели возле шлюза в блоке бытовых отходов, Зенон морщился, тер нос, но интерес проявил.

– Папка «Декоративные дети», помнишь? Она появилась после того, как я погрузила в планшет шар, который принес кто-то, но не ты.

– Я думал, мы закрыли этот вопрос.

– Подожди! Файл с текстом периодически обновляется! Там женщина рассказывает о своей беременности.

– Оу… – Зенон отвел взгляд. – Странно.

– Согласна, жуть. Зато у них полный холодильник еды. Он сохраняет пищу свежей. И весь дом умный! Представляешь, дом сам контролирует температуру воздуха, включает приборы, плиту там, духовку. Духовка – такой шкаф, чтобы еду готовить. По коридору идешь, дом тебе свет включает, в туалете воду спускает. У нее помощница-робот! Настоящая девушка с кожей, глазами, ресницами, но робот. А детей вынашивает колба.

– Ты же говорила, она беременная?

– Ну там какой-то эксперимент, я никак не разберусь, не суть. По улицам ездят на круглых штуках, они приподняты над дорогой и сами знают, куда ехать. Огромный город! Белый, сверкает, кругом деревья! Ты видел деревья вживую?

– У нас в поселении росли деревья и цветы, я жил у подножия гор. Порой выпадал снег, не белый, конечно, просто холодный пепел. Деревья тогда походили на призраков.

– А мы жили на выжженном поле, я траву видела только коричневую, дунешь – она в пыль превращается. – Я упомянула дом вскользь, тут же переключившись на куда более интересный город из папки. – У них есть магазины, где продают одежду, сладости и всякое другое. Но и это еще не все! Там никто не болеет!

Зенон отчего-то выглядел страшно недовольным.

– Откуда… – Он подбирал слова. – Слушай, я бы такое точно никогда не принес. Я вообще представить не могу, кто на Ковчеге может хранить подобное. Может, это фильм?

– Что?

– Фильм, движущиеся картинки. Их раньше делали, для развлечения. Выдумка, чтобы люди не скучали.

О чем он говорит? Я ему об огромном городе и умном доме, а он про какие-то выдуманные картинки.

– Говорю же, в файле текст, ничего там не двигается.

– В планшетах не должно быть ничего подобного. Почему шар со всем этим принесли одной тебе, не задумывалась?

– Не знаю. Неважно! – отмахнулась я. – Она чуть себя не убила! Вроде взрослая женщина, а мозгов нет. Придумала имена девочкам, у нее двое их будет – Кассандра и Анита.

Зенон хмурился:

– В средней группе планшеты забирают, а пока лучше не читай. Сделай вид, что файла нет.

– Еще чего!

Я не просто читала открывающиеся главы истории Карен, с того дня я делилась всем с Зеноном, хотя он постоянно советовал забыть про нее.

– Она прошла обследование, ну того ребенка, что в животе. Оказалось, что девочка с дефектами. Что-то сформировалось неправильно. Э… порок внутриутробного развития. Из-за того, что ее гены не корректировались. Они в самом деле корректируют гены, Зенон! У них дети красивые, умные и не болеют! Не болели, – исправилась я.

– А эта почему не корректированная? – Зенон бурчал, так он скрывал любопытство.

– Говорю же, эксперимент. Зачем кому-то больной ребенок, если есть здоровый?

– Значит, с этими здоровыми что-то не то.

– Нет, они идеальные. По крайней мере, Карен так пишет. Но она уже вся прониклась неоткорректированным ребенком и теперь хочет спасти ее. Нашла суперкорректора, позвонила ему. О, ты даже представить не можешь: они звонят через мозг! У них в голове встроен какой-то Мираж, система. Я уже знаю, что такое фильмы! Он показывает им и картинки, и новости. – Я махала руками, рассказывая о Мираже. – Глазами моргаешь – люди танцуют, моргаешь – вокруг природа, моргаешь – стреляешь в живых мертвецов. Мираж этот связывается с другими людьми. Корректор сначала отнекивался, мол, занят, работы много, а как услышал про эксперимент, сразу согласился.

– Удали папку, она до добра не доведет.

– Не удаляется, и я не могу вытащить шар. Я нажимала, ковыряла, била планшетом по углу койки, перепробовала все возможные голосовые команды. Он сожрал шарик. И хорошо! Я с Карен не расстанусь. Она мне дорога почти как ты! Вы оба спасаете меня от скуки!

Мы встречались все чаще, садились ближе, Зенон улыбался шире, я болтала быстрее, махала руками активнее. Здорово, что мы видели друг друга, оставаясь невидимыми для остальных.

– Ты где-то далеко, Х-011! – завопил медик прямо в ухо.

– Колется, – невпопад ответила я, указав на запястье.

Я поправляла щуп, пока медик следил за моим взглядом. Я вынырнула из последнего разговора с Зеноном, глянула вверх, может, увижу его. Полы отделений Пирамиды оставались непроницаемыми. Скользнула взглядом по балкону – Старший Стиратель и его таинственный друг на месте.

– Не пялься, тебя накажут, – встревожился медик.

– Да здесь каждый день как наказание.

– Я слишком много тебе позволяю.

Медик в самом деле разрешал болтать с ним, уменьшал напряжение и обтирал мне лицо мокрой губкой.

– Ответите на один вопрос? – Я решила попробовать с ним то, что не проходило с Зеноном, и снова подняла глаза к балкону.

– Нет. Я знаю, о ком ты хочешь спросить. Личность Старшего Стирателя, как и Лидера, не обсуждается.

– А человек рядом с ним?

– Молчи и работай, одиннадцатая.

– Сколько лет назад он попал на Ковчег? Он молодой? Мне кажется, молодой.

Медик быстро посмотрел по сторонам.

– Он будто всегда был здесь. Неотделим от Ковчега. Теперь работай.

Стиратель прошел совсем близко, черный шлем повернулся в сторону монитора. У большинства девочек цифры мелькали с невероятной скоростью, указывая на высокую мозговую деятельность, мои же сонно мигали. Шлем обратился глянцевым стеклом на меня.

«Иди проверь у Эн, – посоветовала я мысленно, – она тебе что-нибудь интересное покажет». Стиратель дернулся и тут же пошел прочь.

– Вот! Сейчас! О чем ты подумала? – встрепенулся медик.

– Пожелала дорогому Стирателю обойти нас стороной.

– Повтори!

– Пожелала дорогому…

– Да нет же, одиннадцатая, повтори усилие.

Я плохо соображала, о каком усилии он говорил. Стиратель подошел к Эн, судя по остекленевшему взгляду, она смотрела вдаль своим особым зрением. Губы ее шевелились – Эн описывала, что видит.

Вот бы послушать.

В ушах пискнуло, зашуршало. Я услышала голос Эн.

– На столе цветы. Необычные, я такие не видела. Лепестки округлые, тонкие, с едва заметными прожилками. Удивительно! Они меняют цвет. Только что были голубые, сейчас медленно розовеют. Разве так бывает?

– Одиннадцатая, что происходит? – донеслось поверх шуршания.

– Я вижу руку. Кожа тонкая, морщинистая, как у моей бабушки, в коричневых пятнах. Это женщина. Она обрывает лепестки, подносит к лицу, лицо тоже в морщинах. Ой…

Медик надрывался на втором плане. Я отвернулась, поглощенная рассказом, Эн в другом конце зала подглядывала для Стирателя, а я подслушивала ее.

– У нее что-то с носом, его словно совсем нет. Там будто шрам и глаза странные. Она что, больна?

– Одиннадцатая? – Медик вырос передо мной, потряс за плечи. – Очнись!

Я часто заморгала. К нам приближались два Стирателя.

– Кажется, что-то пошло, – сообщил медик, он весь дергался, почти подпрыгивал. – Х-011, что ты сделала?

– Вы… вы не дали мне дослушать. Эн видела… – «гортензии» – подсказала память, – гортензии, я читала о них, они цвет меняют. Она видела женщину, – я фыркнула, – без носа.

Стиратели мчались к выходу из Пирамиды.

– Наконец-то, Х-011. – Медик ковырялся в мониторе. – Может, на что-то и сгодишься. Не зря я просил… Где прочитала о гортензиях, кстати? Насколько мне известно, внизу подобные не растут.

– Они росли до взрыва, да? Под окнами умных домов?

Медик резко выдернул провода. Обернулся ко мне, бледный и потный.

– Больно же! – застонала я.

– Ты что-то еще видела? – прошептал медик.

– Говорю же, читала.

– Не могла ты подобного прочитать.

– Кто та безносая женщина?

У медика задрожали губы.

– Вы боитесь?

– Слушай внимательно, Яра Мёрфи. – Он подошел ко мне вплотную. Как давно я не слышала собственное имя, правда, он скорее выплюнул его, ударил им наотмашь. – Глупой девочке, наверное, показалось, что я привязался к ней? Возможно, я склонен допускать некоторые поблажки в силу природной доброты. У меня есть дочь, девочка. Вы с ней чем-то похожи, поэтому я был добр с тобой. Сегодня я попрошу перевод, новый медик не проявит подобной слабости. Я не могу подвергать опасности жизнь семьи из-за подопытной. Напоследок совет: забудь о выдуманной женщине и человеке на балконе и выдави из себя больше, чем просто подслушивание. Старший Стиратель следит пристально. Дай ему блистер. Дай ему повод сохранить тебе жизнь и передать Лидеру информацию об успехе девочки с кодом Х-011. Иначе переход в среднюю группу ты не переживешь.

Он потянул шнур в моей пояснице, я с трудом подавила вскрик.

– Ты должна повторить то, что произошло в первый день.

– Но я не помню, как и что я сделала. – Мне стало по-настоящему страшно.

Серые дни на Ковчеге притупили чувства, я решила, что могу вести себя примерно так же, как с матерью и братьями. Дразнить, извиваться и приспосабливаться. Или общаться запросто, как с Зеноном. Я забыла, где нахожусь.

Мой медик сошел с платформы. Он перестал быть моим… На выходе из зала я столкнулась с Кью. Не нужны способности, чтобы понять, как она меня ненавидит. Она быстро отошла к Эн, что-то ей сказала, спина Эн напряглась. Я не умела заводить друзей… зато теряла с легкостью. Кажется, вслед за медиком от меня отвернется и Эн.

«Не надо, останься, пожалуйста», – попросила я, но в этот раз не сработало.

– Не задерживаться! – гаркнули Стиратели.

У меня оставались Карен и запертая в медблоке Магда. Еще Зенон. Держать его за руку и растворяться в воздухе становилось все привычнее, рядом с ним даже унималась боль в поломанном пальце, терзающая меня с завидной регулярностью. Кости срослись как смогли. Верхняя фаланга теперь топорщилась под углом – недостаточно заметно, чтобы стать дополнительной причиной для издевок, но вполне достаточно для напоминания о моей ущербности. Палец болел, нечасто, тупо, длительно. Я связывала появляющуюся боль с непогодой. Мама говорила, хотя, может, и кто-то другой, что шрамы чешутся, а травмы болят – к дождю. Вот я и убеждала себя, что за стенами отсеков в дни донимающей меня боли шел дождь. Сначала срывались редкие капли. Бледное солнце пряталось, лучи не справлялись с наплывающими серыми тучами, небо тяжелело. Люди прятались в домах, боялись капель, оставляющих ожоги, после них кожа облезала неделями. Дождь набирал силу, барабанил по жестяным крышам. О, песня дождя! Мой палец подпевал болью, я тосковала по дождю, по длинным коричневым следам на грязных окнах. Ковчег защищал от дождя, мы не слышали его стука, не прятали головы под пятерней. Лишились ощущения близости природы. И лишь травма напоминала мне, что где-то она есть – другая жизнь.

– Мы не отметили твое полугодие на Ковчеге. – Зенон слегка растягивал слова. Выходило мягко, его голос обволакивал. – Отметим восемь месяцев?

Я не заметила, как они пролетели, при этом запуталась в бесконечных часах, складывающихся в бесконечные дни, как в сетях.

– Время – ничто, и оно же – самая могущественная сила. Оно дало нам знаменательную дату: ты до сих пор жива и в качестве подарка можешь выбрать, куда пойдем.

– У нас свидание? – напряглась я. В голове прозвучало: «Вы уже целовались?»

– У нас каждый раз свидание, – спокойно ответил Зенон.

Его спокойствие всегда было заразно. Я расслабилась и выбрала, куда идти:

– К Магде. Ее до сих пор не вернули.

– Я так и думал.

Индивидуальный лифт открылся и закрылся, впустив пустоту. Мы впервые выбирались из нашего яруса. Непривычно подниматься наверх непристегнутой. Я развалилась в полукруглой чаше сиденья, Зенон не отпускал моей руки, закусил губу, задумавшись о чем-то. Я привыкла к его задумчивому виду и детской привычке кусать нижнюю губу.

– Никак не пойму, какого цвета у тебя глаза, – как всегда, я первой нарушила молчание. – Вроде серые.

– Никакого.

– Так не бывает.

– Я ведь невидимка, цвет глаз стерся.

– Но ты же помнишь, каким он был?

– Я, скорее всего, всегда был невидимкой.

– Нет, ты пасмурное небо.

Зенон улыбнулся:

– Как скажешь.

Он наклонился ниже. Стоя, я цепляла лысой головой его предплечье, в лифте же ему пришлось сложиться пополам. Почему он не сел рядом? Я поерзала на сиденье, подскочила.

– Что не так? – тут же встревожился он.

– Тебе неудобно.

Лифт дрогнул, я не удержалась, ткнулась носом в грудь Зенона. Мы поехали по горизонтали. Я осталась стоять, прижавшись к нему.

– Медицинский отсек два. Доступ ограничен. Зона повышенной опасности. Просьба соблюдать осторожность.

Лифт словно напомнил, что правила запрещали детям подниматься выше нулевого яруса. Одно дело – разбирать люки да крышки вентиляционных шахт, другое – вторгаться на запретную территорию.

– Сегодня точно не умрем. Можешь моргать сколько хочешь и не бояться боли и мучений, – усмехнулся Зенон. – Нас не поймают.

Медицинский отсек оказался светло-зеленым. Немного бледнее цвета костюмов медперсонала. Двери разъехались, мы очутились в прозрачном кубе, в углах чернели отдушины, как в дезинфекционной. Датчик присутствия не сработал. Следующие двери остались закрытыми, Зенон закатал рукав. Браслет засветился, двери отозвались.

– Ты здесь не впервые?

Зенон нахмурился:

– Тише! Нас не видно, но слышно.

Он толкнул меня в сторону, зажал рот широкой ладонью. Двери снова раскрылись, вошли двое, толкая пустую каталку, на ручке возле рогатого знака значилось: «Биоматериал».

– Когда кончится смена? – спросил один другого. – Я насмотрелся на них на год вперед.

Второй пожал плечами. Они завернули в изгиб гофрированного прохода.

– Я занимаюсь утилизацией отходов медицинского отсека. Переношу их сперва в нижнюю лабораторию, затем сортирую в отходнике. И до окончательного назначения там торчал. И тебя там нашел. – Зенон убрал руку. – Тихо, хорошо? Что бы ты ни увидела. Магда в седьмом блоке, пока дойдем, успеешь понять, о чем я.

Он не говорил – выдыхал. Похоже, его способность могла сделать бестелесным и голос, по сравнению с ним я даже дышала шумно. Мы двигались осторожно, Зенон лавировал между медицинскими работниками, вел меня за собой. Пару раз я чуть не наткнулась на зеленые шлемы. Перегородки между блоками тоже были прозрачными, и я видела всех пациентов. Ноги отнимались вовсе не от неуклюжести, от увиденного мысли смешались в кучу, одеревенели, лишь один вопрос полыхал в сознании: «Почему?»

Почему у этого мальчишки с синими кругами под глазами нет одной руки? А вторая – под колпаком, где из кровавого тумана медленно вырастают пальцы, блеснула лазерная сетка – пальцев снова нет. Организм мальчика выращивал что-то из красного нечто.

Почему те самые двое медиков укладывают на другую каталку тело, которое едва можно принять за человеческое? Оно сплошь ожог, корка сочится кровью и белым гноем. Грудь вздымается, веки дергаются. Они стараются не трогать тело, поднимают за края простыни, кидают на каталку, спешно натягивают эластичную крышку. Биоматериал… Почему в пустой третьей палате на белоснежном полу пятна крови?

Зенон ускорил шаг. В следующих отделениях медики проводили операции. На весах лежали внутренние органы, их взвешивали, запечатывали в пакеты, складывали в контейнеры. Там же стояли Стиратели. Они контролировали процесс. Истерзанное тело укладывали на каталки и увозили прочь.

Нам повезло, медик Магды как раз выходил из ее блока, мы успели просочиться в открытую дверь. Магда лежала без сознания под мерцающим защитным колпаком. Зенон оттащил меня, я едва не дотронулась до поверхности.

– Сенсорная защита, – пояснил он, – она оповестит о нас. Она чувствительнее датчиков присутствия.

По защитному контуру ползли слова.

– Назначенные процедуры. – Зенон знал, что здесь к чему.

Введение обезболивающего, активизация, реанимация, контроль гормонов, подготовка к операции, утилизация. Напротив утилизации стоял знак вопроса. Подготовка к операции выделялась темно-зеленым. Магду приготовили, погрузив в сон? Точно, медики вернулись. Зенон выталкивал меня прочь, я удержала его у стены, вцепилась с силой. Медик убрал знак вопроса с утилизации. На мерцающей крышке появилось: «Установка ограничителя». Зенон отвел взгляд. Тонкий буравчик выпрыгнул из операционного стола. У меня навернулись слезы. Какая многофункциональная койка – мягкая на вид, коварная по сути. Они не могли быть честными даже с Магдой, которая и понять бы не сумела, что с ней хотят сделать. Медработник погрузил руки в защитное поле, оно поддалось. Он действовал беспрепятственно и точно. Повернул голову пациентки. Буравчик пробил кожу в основании шеи. Кровь тут же промокнула другая механизированная клешня. Бур втянулся, уступив место еле заметной игле, на конце что-то темнело. Игла вошла глубоко в ткани. Снова смена инструмента, кожу приладили обратно, наложили швы, которые тут же рассосались. Под кожей выросла опухоль. Медик пощупал уплотнение, удовлетворился результатом и уложил Магду удобнее.

– Нет, нет, не хочу смотреть! – Я замотала головой. На миг отпустила руку Зенона, в ответ он вцепился обеими, и мы побежали прочь.

Я все-таки кого-то зацепила. Их так много, деловитых, ковыряющихся в телах детей, разносящих маленькие и большие контейнеры, показывающих друг другу планшеты с данными. Поглощенные работой, они нас не заметили. Зенон буквально внес меня в лифт.

– Четвертый ярус. Пятый ярус. Шестой ярус.

– Ты говорил, что выше четвертого не поднимался?

– Сегодня у нас особый случай.

Мне не хватало сил спросить, куда мы едем.

Лифт отсчитал семь ярусов, провозгласил мягче обычного:

– Патио.

Хлынул дождь. Прорвался из глаз, потек по щекам, носу, губам. Одежда промокла. Я вновь обрела волосы: холодные струи покрыли голову, долгие, бегущие на плечи, заползающие за воротник, стремящиеся по спине вниз к пояснице, в которой сжался весь мой страх и отчаяние. Капля упала прямо в глаз, и я поняла, что он настоящий – дождь. Он шел – свободный, быстрый, сильный и чистый. Бил по листьям деревьев, перескакивал на широкие листы раскидистых кустарников, на яркие цветы, поникшие соцветия или, наоборот, раскрывшиеся навстречу влаге лепестки. Пробирался по гладким камням дорожки, наполнял извилистые трещины между ними. Сливался в ручей, бежал вперед и терялся, падал вниз. В небо. И не причинял боли.

Зенон отпустил меня. Стоял напротив, ближе к обрыву, срывал мокрые листья. Бросал в поток, наблюдая, как дождь дарит им свободу и уносит за собой. Его светлые волосы потемнели. Он опять хмурился. Глаза его в самом деле отражали цвет пасмурного неба, свинцовые, наполненные дождем.

– Хотел сделать тебе сюрприз. Прости.

Я осознала, что могу сорваться вслед за дождем. Полететь, как всегда мечтала, на Старом Великане. Ноги понесли, капли гремели, словно сотня ладоней хлопали, поддерживая меня. Сверкнула молния, я увидела в ней свой полет. Извилистый путь. Силу. И решение. Столкнулась с Зеноном под отдаленный удар грома. Или так прозвучал наш поцелуй? Громом в каждой клетке тела.

Дождь шел. Мы вымокли насквозь, сидели под веткой мохнатого дерева. Капли висели на иголках крохотными шариками. В них переливался мир, где я положила голову на плечо Зенона и наслаждалась дождем. Я говорила без остановки. С Зеноном, с дождем, с Магдой, с прошлым. Никак не могла успокоиться.

– Нам было по семь лет, Максу – двенадцать. Он толкнул Магду, я укусила его. Макс выбил мне зуб, потом Магда смеялась, когда я разговаривала. Ее мама дала мне апельсин. Я долго хранила подарок под матрацем. Мама кричала: «Что это воняет?» Нашла мой апельсин, оказалось, он сгнил. Я его даже не попробовала. Зенон, что они хотят от нас?

Зенон изучал мокрые иголки нашего убежища.

– Я не знаю, какая цель у Ковчега, – сказал он тихо, – догадываюсь, но не хочу признаваться себе и тем более тебе.

– Без толку, – я поддержала его усталость, – даже если мы узнаем, нам есть куда сбежать? Моя семья избавилась от лишнего рта, они выдохнули с облегчением, я уверена. Без меня крохотная грязная комнатка – настоящий рай.

– Ты смирилась с судьбой?

– Мы жили внизу впроголодь, покрывались язвами и лишаями, теряли близких. Здесь меня хорошенько отмыли. Там казалось, что я свободна, здесь я по-настоящему сыта. И там и там на шаг от смерти. И все же дом лучше, чем Ковчег.

– Я жил в горах, у нас были деревья и цветы. – Зенон потряс ближайшую ветку, окатив нас холодными брызгами. – Звезды в небе. И моя семья не желала отдавать детей Ковчегу.

– И все-таки ты здесь.

– Потому что я пошел вместо брата. Мама бы не смогла без него, а он бы и дня не протянул здесь. – Он потер глаза. – Ради близких мы готовы на безумства, готовы пожертвовать собой. Я не прав? Но главное, есть места, не похожие на Ковчег, на твой дом, как бы ни старались нас убедить в обратном. Они же не будут вечно кочевать в небе, их верхним ярусам скоро надоест сидеть в консервной банке, они захотят твердой земли, пространства, тех чистых, сверкающих улиц, о которых ты рассказывала. – Он осекся, некоторое время молчал. – Я считаю, у Ковчега должна быть пристань, иначе никак. Представляешь, если она такая, как у твоей Карен?

– Счастливый мир? – воодушевилась я.

– Или хотя бы кажущийся счастливым! Вообрази на миг, что мы можем создать подобный мир! Чтобы ты могла съесть свой апельсин, а Магду никто бы не толкал. Чтобы я не жертвовал своей душой. Чтобы людей не считали биоматериалом. Как у Карен или лучше. Чтобы в нем не было Ковчега!

– Мы сможем создать такой, как думаешь?

– Ты сможешь, Яра.

Дерево засветилось, все шарики разом вспыхнули.

– Поднялись выше облаков. – Зенон выбрался из укрытия первым. – При желании сюда можно пригнать транспортник и улететь прочь.

Я оглядела его с ног до головы. Зенон говорил с небом, открывающим перед ним объятия. Сколько раз он пробирался сюда и представлял свободу? Скольких приводил с собой? Мне хотелось думать, что меня единственную. Я боялась представить, что однажды он найдет способ выбраться из этого сада. И я останусь совсем одна.

– Для этого кто-то смелый и глупый должен нам помочь. На Ковчеге таких нет.

– А нашей глупости не хватит?

Обрыв больше не манил меня. Взгляд зацепился за многоугольный бок Ковчега, нижние ярусы выпирали уродливыми ступенями. Над головами поднимались недоступные полукруглые этажи. Для меня они внезапно обернулись в прошлое и будущее, мы с Зеноном превратились в точку в настоящем. Под нами клубились облака, дождь остался в их тяжелых животах, провисающих, гудящих громами. Мы же видели легкие вздымающиеся кудри. Солнце расплавилось вдалеке, растеклось по небу, обращая облака в свет. Стирало голубоватую тень, окрашивало в золото. Облака сливались в единый поток. Ковчег плыл в золотом течении. «Таким и должен быть настоящий Ковчег, – подумала я. – Спасением, как рассказывал Старший Стиратель. Символом света и жизни. Может, он таким и задумывался?»

Солнце слепило. Я подняла руку заслониться.

– У тебя смешной палец, – заметил Зенон.

Я вздрогнула. Так и есть, он таращился на мой поломанный большой палец.

– Он показывает нам направление?

– О нет. – Я потрясла рукой. – Он функционирует иначе, погоду предсказывает. Сегодня точно отгадал дождь.

– Он знал, что я приведу тебя в свое тайное место.

– Чудесное место, и мечты о счастливом мире чудесные. Спасибо тебе.

– На следующем свидании отведу тебя в отходник.

– Хочешь поразить контрастом?

– Именно, – рассмеялся Зенон. – Представлю тебя кое-кому, вы виделись мельком, они хотят познакомиться поближе.

– Кто?

– Друзья.

Я ждала, но Зенон не собирался отвечать.

– Снова сюрприз?

– Да.

Я смотрела на солнце, оно двоилось, распадалось на два сияющих круга, затем снова сходилось, лишая зрения.

– Магда вернется? – спросила я Зенона.

– Да.

– Что бы ни было, она со мной?

– Да.

– И ты? Всегда?

– Да.

Глава 8

Лягушки, изгоняющие страх

Я как оригами. Могу складываться пополам множество раз, пока не стану кем-то другим.

Джоди Пиколт

Perfectum мало отличался от «Будущих жизней», та же прохлада в вестибюле, этажи, сверкающие на солнце чистотой зеркальных панелей, ненавязчивая музыка, бесплатный доступ в Мираж. Умные экраны рассказывали о пользе корректуры генетического материала. Улыбчивая администратор встретила меня у дверей, милые медсестры стояли наготове. Черт бы их всех побрал, железяк! В каждой я видела Саманту, свою навязчивую сиделку!

– Я записана к корректору Киру на пятнадцать тридцать.

– Ваше имя, пожалуйста.

– Агнесс Джонс.

– Вы пришли чуть раньше, госпожа Джонс, у корректора еще две пациентки. Могу предложить вам кофе, чай, сок, гармонизированную воду. Провести вас в индивидуальную комнату отдыха?

– Нет, благодарю, я подожду возле кабинета. Это возможно?

– Безусловно. Медсестра проводит вас.

– О нет! – резко выдохнула я. – Просто скажите, куда идти.

– Этаж-сад, двадцатый уровень. Весь уровень отдан операционным корректора Кира. Кабинет возле внутреннего озера.

Корректор подсказал записаться под выдуманным именем. Саманте и Калебу я сказала, что поеду на шопинг. Удачно, что возле Perfectum располагался огромный торговый центр, я могла потеряться в нем, не вызывая подозрений. Калеб навязывал мне Саманту, я выразила негодование предельно ясно.

– Мы с ней и нужду справлять вместе будем?

В принципе, Саманта была бы не против.

Калеб как-то дернулся, покраснел и согласился. И вот я в Perfectum. Этаж в самом деле оказался садом. Повсюду цвели цветы, ветвились кустарники, под открытым небом шелестели кроной деревья. Атриум на двадцатом уровне – прихоть самого востребованного корректора в городе. Я задержалась возле необычного красного цветка: лепестки расходились звездой, большие, тяжелые. Сердцевина сочно желтела, завивались стрелки тычинок. Цветок пах ванилью. Я засомневалась в его естественном происхождении, скорее всего, он тоже подвергся тщательной корректуре. Зеркало пруда блестело в холле напротив двери в кабинет корректора. Вокруг стояли широкие синие кресла, три заняли женщина, ее сын и ультрамодная сумка-трансформер, огромная, неоново-зеленая. Женщина оживилась, увидев меня. На ней красовался розовый спортивный костюм из термовосприимчивой ткани, обеспечивающей идеальный комфорт. Недавно я сама хотела подобный, но сейчас резко перехотела. Женщина походила на огромный леденец и улыбалась приторной улыбкой. Она заговорила, едва я успела сесть. Как можно дальше от нее.

– Пробиться к этому корректору сродни квесту сейчас. Никогда не сидела в очереди, так увлекательно!

– Да уж, – улыбнулась я и отвернулась.

Дама явно не поняла моей отстраненности, поэтому завела лучший в мире диалог – восторженный разговор с самой собой:

– Вам невероятно повезло, дорогая.

Она подобралась в кресле, толкнула сына, чтобы он уперся в спинку и не мешал обзору. Мне пришлось повернуться к ней.

– Корректор Кир лучший. Поэтому и запись на три года вперед. Мы, – дама вскинула подбородок, – записались всего за год как постоянные клиенты.

Я молча кивнула. Дамочка щебетала без перерыва, я разглядывала ее сына, игнорируя визгливый голос. Мальчик уставился в одну точку и почти не моргал, смотрел фильм или играл в игру, совершенно отстраненный от матери и происходящего вокруг. Мы были для него частью мира, куда он возвращался лишь для удовлетворения базовых потребностей: еды, гигиенических процедур, сна. Хотя, возможно, спал он тоже в виртуальной реальности. Я нередко видела подростков, до такой степени погруженных в Мираж, что они забывали, как общаться словами. Быстрота мыслей поглощала, слова теряли значение, казались слишком медленным способом общения, атавизмом.

Мать вновь оттолкнула сына, мальчик нахмурил красные брови, отмахнулся, пересел подальше, не поднимая головы.

– Мы вот пришли с третьим. – Женщина отогнула край сумки. Она заметила, что я не интересуюсь содержимым. – Смотрите, какая хорошенькая! Посмотрите же!

В сумке лежал инкубатор, под голубым светом дремал младенец в точно таком же розовом костюмчике. Волосы отливали серебром.

– Мы ошиблись с цветом, – сокрушалась мать, – глаза и волосы выбрали одного тона. Ах, ее пришлось подержать в искусственной матке чуть дольше оговоренного срока, легкие раскрывались или закрывались медленнее, я не разобралась… А при выписке обнаружилось, что мы прогадали с глазками. Хорошо, у меня стояла запись к корректору Киру, подправим обоих разом.

Она захлопала в ладоши. Тошнота, мучившая меня третий месяц, грозила выплеснуться. Ей дали разрешение на троих. Без всяких экспериментов. Ей не надо носить в себе потенциальную опасность для жизни, не надо мучиться с токсикозом, бояться родов. Она не разрывается от осознания близости к людям из Восьмого района. Вместо этого вознамерилась подправить и без того чудных детей.

– С мальчиком что-то не так? – Я осмелилась на вопрос.

– Хотим поставить блокировку.

– Миража? – уточнила я.

Она рассмеялась. Как будто я сморозила полную глупость.

– Эмоций. Он слишком остро все воспринимает.

– Разве на подобное дают разрешения? – Я продолжала падать в ее глазах.

– Нам дали разрешение на троих детей, дорогая. Мы можем получить лучшее, я же говорила. К тому же корректор Кир, как и мой муж, состоит в партии новаторов, борцов за идею величия декоративных людей, смелых защитников общества от консерватизма стандартных. Он берется за сложнейшие корректировки. В партии им довольны, наш вдохновитель, по словам мужа, естественно, нередко говорит, что за Киром будущее.

Она оборвала речь на полуслове, прижала ладонь к губам.

– Не следует мне болтать, но вы же, дорогая, понимаете, материнство делает женщину излишне эмоциональной.

«Ты не излишне эмоциональная, ты дура», – почти вырвалось у меня, но распахнувшаяся дверь спасла нас обеих.

– О, медсестра, прекрасно! Алиан, выключай Мираж! – Женщина подхватила драгоценную ношу.

– При любых недомоганиях выходите на связь, мне не составит труда принять вас. – В проеме появилась вовсе не медсестра, доктор поддерживал под руку девушку с огромным животом.

Моя собеседница охнула, сумка соскользнула с ее колен, упала на пол вместе с моим сердцем. Сработала система защиты: дно и бока мгновенно увеличились, надулись. Ребенок тихо пискнул. Доктор смерил следующую свою пациентку хмурым взглядом.

– Запомнили? – обратился он к беременной. – Сперва связываетесь со мной и только после этого посещаете выделенного вашему району врача.

Девушка закивала. Серое платье выдавало в ней жительницу Восьмого района. Когда они пожимали руки, я не заметила никакого маникюра, зато ссадины на запястьях синели, как больничные кресла. Девушка пошла по коридору, покачиваясь, никто не предложил ей робота-каталку. Я точно знала, что на улице ее не ждет личный мобиль. Она вернется в Восьмой район пешком, как и пришла. Идти часа четыре. Саманта говорила, беременным полезно ходить, заставляла совершать прогулки по утрам и вечерам. Я вдруг захотела пройтись с ней, прямиком в Восьмой район. И найти брата, а лучше его жену. Спросить, каково им живется, ей и ее стандартному ребенку.

– Госпожа Джонс, – повернулся ко мне доктор, – я корректор Кир. Мы с вами общались в Мираже, рад, что вы все-таки решились.

– Я… я тоже. – Сначала я не поняла, почему он сказал мне «Джонс», из-за разговора с неоновой женщиной все вылетело из головы.

– Приму вас через десять минут.

– Так быстро? – возмутилась женщина.

– Госпожа Адамс, я подготовился к приему, вам не о чем переживать. – Корректор говорил с мягкой настойчивостью в голосе. – У вас плотный график, я помню, мы быстро управимся.

Он сам поднял сумку с малышкой, подождал, пока мать дозовется сына, пропустил их вперед. Десять минут ушло на обоих. Перекроить колбочки и палочки сетчатки у младенца, сломать жизнь подростку.

«Госпожа Адамс» – так обратился к женщине корректор. Я знала одну Адамс, чей статус позволял иметь троих детей. Оливия Адамс, жена Главы Спокойствия – генерала Адамса, отвечающего за подавление беспорядков в Восьмом районе. Он привык укрощать недовольства сотен людей, усмирить эмоциональные всплески сына ему проще простого. Розовое пятно выпорхнуло из кабинета, треща от восторга. Девочка в инкубаторе-переноске плакала, крошечный рот дрожал от обиды, глазки покрывала эластичная повязка.

– Что бы мы без вас делали, Кир! – Оливия Адамс послала в глубину кабинета воздушный поцелуй. – До встречи в четверг!

Сын с ней не вышел. Процедура установки блокиратора, видимо, требовала реабилитации. Его катили сейчас по лабиринту коридоров, в ВИП-палату, где он очнется другим человеком.

– Госпожа Джонс, проходите, пожалуйста.

Кабинет совсем не походил на медицинское помещение, дизайнер постарался на славу. О том, что здесь проводились манипуляции над людьми, говорила лишь стеклянная перегородка за спиной корректора. За ней возвышалась округлая кушетка, на полстены темнел выключенный монитор. Лампы едва горели, свет приглушили, в стене переливались пробирки и склянки с разноцветной жидкостью. Корректор нажал что-то на своем столе, стекло расцвело розами. Розы сменились полем васильков, нежные зонтики тянулись к солнцу, в синем небе пролетали птицы. Кабинет наполнился ароматом свежести.

– Итак, вы хотите… – Корректор Кир жестом предложил мне присесть в кресло напротив.

– Она тоже часть эксперимента? – Я не дала ему договорить.

– Простите?

– Эта девушка. – Я указала на дверь.

– Она приходила подкорректировать детей.

– Я не про Оливию Адамс, не притворяйтесь, что не поняли. Беременная. Откуда у нее возможность прийти к вам на консультацию? В Восьмом районе они еле наскребают на своих низкоквалифицированных специалистов.

– Вы осведомлены о проблеме деторождения в Восьмом районе? – улыбнулся корректор. – Вам про это брат рассказывал?

Я остолбенела. Он знал про брата. Калеб клялся, что стер из базы данных любые упоминания о нашем родстве.

– Не пугайтесь, госпожа Дэвис. Дальше стен этого кабинета информация не пройдет. Как вы в курсе о делах семейства Адамс, так и я в курсе, что ваш брат участвовал в Борьбе за Детство и, отказавшись признавать детей собственностью и ценностью государства, добровольно ушел в Восьмой район.

– Он неправильно понимал постулаты нового общества, – процедила я, – думал, что детей начнут отнимать. Виновата его жена, он ее любил, вы же знаете, из-за любви мы совершаем безумства. Родители ему объясняли, что партия никогда бы не стала отнимать детей. Он и слушать не желал.

– Конечно, они не стали, – подтвердил корректор. – Просто начали выдавать разрешения, придумали экзамены. Позволили вносить изменения в генетический код. Разумеется, в лучшую сторону. А еще позволили украшать детей. Именно поэтому вы связались со мной?

– Вы не ответили на мой вопрос, – возразила я.

Мне не нравилось, когда говорили с усмешкой. Корректор Кир производил впечатление приличного человека, с его гладкой кожей, ухоженными ногтями и вкрадчивым голосом, но он издевался надо мной.

– Я тоже могу бросаться аргументами. Вы не хотели записывать меня на прием. Но когда услышали про эксперимент, сразу поменяли решение.

– Я поменял решение потому, что вы грозились наложить на себя руки. Подобного я позволить не могу, все-таки я врач. Да, я член партии, о чем вам уже поведала госпожа Адамс, оттого и позволяю себе немного иронии. Поверьте, мы подшучиваем друг над другом на важных собраниях, как все нормальные люди. Но в первую очередь я врач, я забочусь о здоровье граждан и, кстати, не могу разглашать конфиденциальные данные о пациентах.

– Значит, я ухожу.

– Не глупите, Карен. Вы нашли меня. Вы пришли сюда. – Он делал акцент на слове «вы». – Вам что-то от меня нужно? Давайте так. Я говорю вам: да, она часть эксперимента. Но не как вы. Она носит под сердцем желанного ребенка. Просто хочет, чтобы у него было больше шансов выжить. Ваша очередь.

– Я хочу проверить его, – я указала на живот, – ее. Это девочка. Проверить и откорректировать.

– Нет.

– Я заплачу, у меня есть деньги, поверьте. Мой муж…

– Весьма наслышан о нем. И все же нет, карьера дороже нам обоим. Если я сорву государственный эксперимент, сами понимаете.

– Зачем вы тогда согласились принять меня? – Я развела руками, обида подкатила к горлу.

– Любопытство, госпожа Дэвис, – моя главная слабость.

Что-то надорвалось внутри, живот затвердел, дыхание перехватило.

– Вам плохо? – Корректор тут же подбежал ко мне.

Трясущимися руками я достала из кармана сложенный вчетверо листок:

– Посмотрите.

Он скользнул взглядом по распечатке.

– Откуда это у вас? – Он потряс листком. – Вам не положено знать.

– Пожалуйста. – Слезы душили меня, но я держалась. – Проверьте. Это было в почте мужа. Он скрывал от меня пять месяцев. Я воспользовалась старым способом, перенесла слепок из его Миража на бумагу, чтобы он не отследил, не понял, что я подключалась к нему. Что мне делать? Помогите мне!

– Прервать беременность вам не позволят.

– Я знаю, подписывала все эти бумажки. Я не прошу вас прерывать. Хотела бы, пошла бы к менее знаменитому врачу. Эта чертова Адамс права, мы хотим лучшее для своих детей, – голос все же подводил, – и я хочу, чтобы моя Анита жила. Я не могу… не могу ее потерять.

Он отложил лист.

– Пожалуйста! – простонала я.

Стекло перестало источать солнечный свет, исчез аромат цветов. Загорелась лампа, включился экран.

– Прошу. – Корректор помог мне подняться.

Я ничего не почувствовала, как он и обещал. Игла вошла в живот, я зажмурилась, открыла глаза и даже сумела расслабиться. На одной половине экрана завились спирали ДНК, на другой – цветное видео девочки, угнездившейся во мне. Она пока мало походила на человека. К этому я вполне была готова, ведь я наблюдала за развитием Кассандры в колбе. Ручки – не ручки, ножки-завиток, прозрачная кожа, видны тонкие синие венки. Большая голова, полукружия глаз, гибкая, длинная ветка пуповины. В искусственной матке она черная, здесь – белесая, с кровавыми прожилками. Я внимательно изучала ребенка. Корректор всматривался в ДНК, некоторые части вспыхивали зеленым, некоторые – синим, один участок полыхал красным.

– Вот, – доктор нашел изъян, – увеличить зону. – Спираль распалась на части, хромосомы с ошибкой заполнили экран. – Трисомия восемнадцатой хромосомы. Диагноз установили верно.

Я подняла голову, он мягко уложил меня обратно.

– Как такое возможно? Мы с Калебом генетически идеальны.

– Вы считаете, это ваш ребенок? – Корректор теперь говорил иначе. Так же вкрадчиво, но уже без ироничных интонаций. – Нет, конечно, она ваша, вы носите ее. Но сомневаюсь, что она из ваших клеток.

– Не может быть!

– Вас не посвятили в детали, это в рамках эксперимента.

– Калеб… – Во рту пересохло, я плохо выговаривала слова. – Калеба уж точно посвящали.

– Что ж, – корректор выдержал паузу, – мы все дети бога и только потом родителей. Знаете, я верю в судьбу, несмотря на то что корректорам вроде как не к лицу. В юности я даже увлекался предсказаниями по картам, бабушка научила, она исследователь утраченных традиций, историк, если обобщить. Не будем отвлекаться. Ребенок есть, вам от него не избавиться. И есть проблема. Трисомию-18 называли синдромом Эдвардса. Он и раньше встречался нечасто, мы, естественно, исключили полностью его проявление в генетическом коде. По статистике чаще он наблюдался, – корректор указал на изображение плода, – у девочек.

– Как он проявляется? – потребовала я.

Он не стал увиливать:

– Возникают аномалии черепа. Нижняя челюсть и ротовое отверстие маленькие. Глазные щели узкие и короткие. Ушные раковины деформированы, расположены низко, несколько вытянуты. Мочка отсутствует. Наружный слуховой проход сужен. Грудина короткая, из-за чего межреберные промежутки уменьшены и грудная клетка шире и короче нормальной. Продолжать? Дефекты внутренних органов: сердца, мозжечка.

– Достаточно.

Я закрыла глаза, главное – не разрыдаться. Мало того что ребенок, скорее всего, не мой, так еще и настолько болен. Месяц назад я бы осталась равнодушной, но я уже любила ее. Боялась признаться в этом: любовь росла, рос страх.

– Помогите нам.

Корректор вытащил иглу.

– Не смейте отказывать мне! – Я откинула его руку с аппаратом заживления.

– Надо обработать, Карен, успокойтесь. Мы внесем корректировку. Устраним угрозу функционирования ее организма.

Дыхание перехватило, я открыла рот, чтобы благодарить его, но корректор поднял палец:

– Устраним, но нельзя вставлять здоровые хромосомы.

– Почему? Она что, все равно родится больной?

– Тише. Здоровые гены сразу же определят при следующем осмотре. Ребенка извлекут. Вас с мужем накажут. Вторую девочку…

– Кассандру.

– Вы лишитесь и Кассандры. И речь не о том, что ее определят в другую семью. Ее ликвидируют, никому не нужен чужой ребенок.

– Что же делать? Что мне делать?!

– Во-первых, лежать смирно и глубоко дышать. Во-вторых, – он вздохнул, – вы столь сильно интересовались моей пациенткой из Восьмого района. Видимо, не зря. Ничего не происходит просто так.

– Не понимаю…

– Предлагаю вам поучаствовать в еще одном эксперименте, – корректор заговорил медленнее. – Perfectum предлагает его женщинам из Восьмого района, поощряя крупной суммой. Денег вам я не предложу, но заменю больные гены. Программа в любой больнице определит новые как все те же больные. Но это будут совершенно иные коды. Более того, ваша Анита родится с внешними аномалиями, но проживет долгую жизнь.

– Разве у меня есть выбор? – Я даже думать не стала. Решение соскочило у меня с кончика языка. – Делайте!

– Тогда приступим.

Мы оба были решительными людьми. Прекрасно. Решительные делают этот мир.

Маска появилась сама собой. Я глубоко вздохнула. Кажется, я смирилась с вмешательствами в мой организм. И теперь страстно желала положительного результата.

– Не бойтесь, – подбодрил меня корректор, – вы сможете прогуляться по торговому центру после процедуры и прийти домой вовремя.

Я радовалась за Карен и ее ребенка. Вместе с ней прошлась по магазину: в общей ванной натирала тело гигиеническим гелем – купалась в аромате, царившем в полном света просторном здании, где летали крохотные птицы, плескались яркие рыбки и периодически выплывали ненастоящие женщины, предлагающие проследовать в кафе или приобрести модную в этом сезоне обувь. Душевая заполнялась паром, а мы вместе с Карен проходили сквозь рыбок, птичек и женщин и направлялись от одного детского отдела к другому. Голограмма. Мне нравилось новое слово.

– Магда пришла в себя, – шепнула Эн, скользнув голым плечом по моей спине. – Хочешь посмотреть?

Я с трудом оторвалась от мягкой ткани, Карен нажимала какие-то незаметные датчики на воротнике, выбирала цвет в палитре, мелькавшей на определенном участке платья. Такого маленького. «А на меня есть такое?» – мысленно спросила я.

– Покажи. – Еле вынырнула из иллюзии, заполнившей сознание, оставив Карен выбирать между желтым и лимонным.

Магда рассматривала медика, объясняющего ей про ограничитель.

– В основании шеи установлен блокиратор. Ты сможешь использовать способности, но не в полную силу. Для твоей же безопасности.

– О, как он достоверно врет, – сказала я Эн.

– С чего ты взяла, что он врет? – вскинулась Эн. – Он медик!

– Вот бы Магда послала его! – перебила я ее возмущение.

– Пошел вон, – громко произнесла Магда. Медик разинул рот, Магда тоже. Они с минуту смотрели друг на друга, после чего медик развернулся и вышел.

– Х-011… – Эн моргнула, связь с Магдой пропала. – Что… Как она услышала тебя?

Ее не успокоила моя попытка списать все на совпадение.

– Она услышала тебя! Ты раскрываешься, да? Почему ты молчишь?

– Что ты хочешь, чтобы я сказала?

– Правду!

В тот момент я была больше Карен, чем Яра. Эн бы не понравилась правда Карен. И я просто покачала головой. Эн хмыкнула, почти как Кью, но я отогнала и это совпадение. Меня заполняли другие мысли.

Мальчику в Perfectum установили блокиратор, Магде установили блокиратор, выходило, Ковчег перенял технологии прошлого. Получается, Карен все же существовала по-настоящему!

– Вчера я снова читала. – Секреты я делила с Зеноном, оттого, наверное, не открывала их Эн – слишком много будет ушей. – Карен ходила к этому корректору. Какой он страшный! Ухоженный, с холеными длинными пальцами, брр. Разве у мужчин бывают чистые ногти? Казалось, он оторвет от нее кусок, достанет ребенка из живота и выбросит! Глаза горят, ярко-синие, как его лампы в операционной. А разговаривает как нежно!

– Он так ей не понравился? – спросил Зенон.

– Кому? – не поняла я.

– Ну Карен этой.

– Она от него без ума. Она его чуть не расцеловала! Но он жуткий. После ее прихода с ним кто-то связался. Не по Миражу, а по какой-то круглой штуке. Голос было слышно.

– Вы закончили вторую часть эксперимента?

– Так точно.

– Замечательно. Вы бесценный сотрудник, корректор Кир. Мы рады сотрудничеству.

– Взаимно.

Я повторяла слова и будто слышала говорящих, даже интонации выходили похожими.

– И все. А он врал, я точно знаю. – Я кивала без остановки.

– Яра, ты читаешь и его файл? – Зенон выглядел растерянным.

– Нет.

– Тогда откуда ты знаешь, что с ним кто-то связался? – Зенон перешел на громкий шепот, хотя ему явно хотелось кричать. – Карен там присутствовала?

– Нет же, говорю, после ее ухода.

– Как тогда она описала то, чего не знала?

– Она и не описывала. Я увидела его довольную физиономию.

Я увидела: корректор вынырнул поверх текста. Картинка всплыла прямо передо мной. Просторный кабинет, массивный стол. Штука, светящаяся голубым и чуть подрагивающая от интонаций говорящего.

– Яра, – Зенон нервничал, – с тобой что-то происходит.

Чужой и, возможно, нереальный мир проникал в мою реальность.

– Зенон, когда ты поведешь меня в отходник? – спросила я, лишь бы что-то спросить.

Но Зенон тоже отлично умел пропускать мимо ушей вопросы:

– Разбей планшет. Доложи. Посидишь в карцере денек. Потом будешь в безопасности.

– Ты хоть раз в карцере бывал? – обиделась я.

– Десять раз в прошлом году, три – в этом.

– Да как ты жив вообще?

– У меня нет клаустрофобии. Я там отлично высыпаюсь. Не переводи разговор.

Я пообещала ему, а сама продолжала читать, все больше теряя буквы и явственнее вызывая картинку. Периодически напоминала Зенону о свидании в отходнике. Размышляла, стоит ли открыться Эн, взять ее с собой. Внутренне торопила Магду, задержавшуюся в лаборатории. Если бежать, то вместе. Нельзя оставлять их Ковчегу. Я жалела, что не сблизилась с остальными девчонками. Зенон не спешил. Вообще он будто бы стал избегать меня, в особенности разговоров о Карен. Мы опять больше молчали. Я не наседала, скорее всего, он готовил план. Друзья, о которых он говорил, помогут нам сбежать! Для этого он и хочет отвести меня в отходник! Зенон уговорит своих друзей, что Магда и Эн пойдут с нами. «Все должно происходить тайно, тихо, им нельзя привлекать внимание, – успокаивала я себя. – К тому же рискованно приводить новеньких, Зенон, должно быть, готовит почву». Я открыла в себе умение ждать, о котором никогда не подозревала.

Зато активизировалась Эн. Она постоянно говорила о Вите, о том, что ей кажется, что он смотрит на нее, что наверняка она ему тоже нравится и как страшно, если Стиратели узнают о ее чувствах. Эн рассказывала это не только мне, она вздыхала над Кью, Ди и другими, а они, за исключением Кью, вздыхали в ответ. Спальня вечерами полнилась девичьими мечтами. Мечты не поддавались правилам.

– У старших девочек есть эмпат. Она так и трется возле Вита. Худая слишком, одни кости. И лицо вечно грустное, недовольное. Чувствует, что не нравится ему!

– Как далеко ты видишь? – изумилась я.

Эн хихикнула.

– Вита я увижу где угодно. Эмоциональная привязанность, как объяснил мой медик, усиливает способность.

– Ты рассказала про Вита медику?

– Ты думаешь, что самая умная? Нет, конечно. Я тоже умею хранить тайны. Особенно свои.

– Ладно-ладно, прости. И что ты еще подглядела?

– Их мало, старших. И они кучкуются так же, как мы. Одни с Демоном, по которому сохнет наша Кью, другие с Витом и твоим Зеноном.

– Он не мой!

– Эмоциональная привязанность, одиннадцатая. Я отлично вижу тех, кто мне небезразличен. Но странно, что ты то и дело пропадаешь из поля зрения.

Она перебралась ко мне на кровать.

– Эй, N-130, физический контакт и прочее! – прогрохотала Ди. – Кто-то может доложить.

Эн махнула ей рукой. Удивительно, но Ди рассмеялась. Она сидела, прижавшись спиной к стене, и следила за девочками. Эн дружила со мной, но в то же время ладила и с другими. Даже с Ди и Кью. Мне стоило попросить ее дать мне пару уроков по налаживанию отношений.

– Две минуты! – крикнула Ди. – Слышала, N-130? Иначе скажу Кью, она доложит Стирателям.

– Какая ты щедрая! – крикнула в ответ Эн, не оборачиваясь.

Я оглохла, Эн прижалась губами к моему уху, и крик пронзил всю голову. В звоне сложно было разобрать, что зашептала Эн.

– Я, кажется, догадалась, какие у тебя способности. Ты невидимка.

Я ударилась затылком о стену, отскочив от ее догадки. С минуту таращилась на нее в темноте. Глаза Эн всегда ярко блестели.

– Если бы… Но надо подсказать твою идею новому медику, – усмехнулась я. – А то бедняга все думает, что же я такое.

Мы с Эн просидели вместе больше отведенных Ди двух минут. На душе стало легче. Все-таки Ковчег не справлялся: то, что удалось сделать с Кью и Ди, не срабатывало на Эн, Магде и мне. Пока не срабатывало. Вместе с Эн, прежде чем она уснула, я полюбовалась прикрытым респиратором лицом спящего Вита. Попыталась разглядеть Зенона через нее. Но Эн не наглела, она пользовалась способностями ровно настолько, чтобы видеть лицо – ничего более. Во многом Эн сама как невидимка. Бродит где хочет, стоит ей прикрыть глаза.

Исчезала и Кью. Она все чаще отсутствовала на уроках, в Пирамиде, в спальне. Кью открывала совсем другой Ковчег, никаких сомнений, ведь ее способности могли принести пользу, а показатели неизменно росли. Она точно нашла, как себя занять, и я невольно сравнивала ее с Ханой. Они обе умели добиваться своего. Я же умела три вещи: скучать, сомневаться и пожирать саму себя. Промахи в Пирамиде добавляли уныния. Учитель на своих лекциях ловил меня спящей, направлял в карцер. Новый медик шипел, что я мусор. Эн мечтала. Магда не возвращалась. Зенон отмалчивался. Карен обрастала любовью и животом. Я сходила с ума.

На полке теснились кривые бумажные фигурки.

– Жираф? – Калеб взял двумя пальцами ближайшую.

– Голубь!

– Тогда это жираф?

– Калеб, это журавль.

– У тебя все птицы на жирафа похожи. О, это лягушка?

Мне давались исключительно лягушки. Я вспомнила, что в детстве увлекалась оригами. Увидела в Мираже фильм, в котором девочка складывала бумагу особым образом: уголок к уголку, сгиб к сгибу. Вертела-крутила, и у нее выходили животные и птицы, далекие от реального вида, очаровательно хрупкие. Выпросила у мамы бумагу, непременно настоящую, рисовую, как у девочки из фильма. Мы обшарили весь Мираж. Бумагу заменил синтетический материал, прочный, нервущийся, всевозможных цветов, сохраняющий форму, программируемый и быстроразлагающийся. Я складывала, соединяла, высовывала кончик языка, отмеряла, выводила ролик из Миража на стену, следила за движениями рук девочки. У меня выходили лягушки, хотя я делала слона, цветы, пингвина. От огорчения я терла нос, выходила к маме с красным лицом и страшными фигурками. Мама выстраивала их в ряд. Самые страшные закапывала в цветнике, чтобы удобряли почву. Я топтала свежие бугорки земли и кляла материал. Вот если бы мне бумагу!

Детское увлечение захлестнуло меня, когда я поняла, что Анита в безопасности. Лягушки вновь поселились в доме, одну я даже отнесла в «Будущие жизни». Попросила повесить так, чтобы Кассандре было видно.

– На данном этапе развития ребенок воспринимает мир иначе. – Калеб сделал вид, что нечаянно уронил фигурку. – Конь?

Он давно забыл, что когда-то тоже увлекался старинными хобби. Мы встречались уже два месяца, когда в Мираже Калеб показал фото со своими фигурками.

– Полимерная глина, мусор по большому счету, – пояснил он. Среди фигурок точно был конь, сейчас я вспоминаю. Нормальный, не то что мой, похожий на настоящего. – Иногда балуюсь.

Во всем, что он лепил, легко угадывался оригинал – цветы, животные, транспорт, здания, люди. Он и меня слепил, точнее, мою голову, все жаловался, что нос не выходит. Но вот теперь вышло. Калеб слепил меня, подарив то, что я страстно желала. А я ненавидела творение его рук.

– Это лилия. – Я отвернулась. Он повторял слова Саманты с теми же металлическими интонациями. Вертел лилию-коня и качал головой. Вид его говорил: «Я сомневаюсь в твоей дееспособности, Карен». Я хотела установить связь. С Анитой. С Кассандрой. Я не дура, Калеб.

Карен изменилась. Обследование не выявило вмешательство в экспериментального ребенка, и она успокоилась, разговаривала с растущим животом, прикладывала руку к стеклу, за которым плавала вторая дочка. Ковырялась в Мираже в поисках лучшей кроватки, наладила отношения с Самантой, решила оставить ее в качестве няньки. Она стала скучной. Мне хотелось узнать смысл эксперимента, а она писала о своей безграничной и растущей любви и стремлении внушить Калебу такие же чувства. Мне же хотелось узнать больше о загадочном корректоре и его собеседнике.

– Ну хоть бы что-то произошло, – попросила я.

Глава 9

Корректор Кир

Настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния.

Жан-Поль Сартр

От шеи к затылку как горячая вода потекла, меня бросило в жар. Слова на экране обрели текучесть, перемешались, расплылись. Я падала в разворачивающуюся картинку, приготовилась увидеть Карен на очередной консультации у корректора, но очутилась в комнате в голубых тонах.

Низкая кровать с мягким изголовьем, открытое окно с весной за ним, широкое кресло с гнутыми ножками, голубой плед через подлокотник, маленький пуф. Детская кроватка с высокими бортами, овальная, как гнездо, со встраиваемой системой Миража, чтобы следить за спящим ребенком. Пустая.

Спальня Карен совсем иная, в ней нет ничего столь женственного и комфортного. Я попала в комнату другой женщины. Наткнулась на нее…

Она висела под потолком в петле. Конец серебристой веревки крепко сжимал выключенный робот-уборщик. Она смотрела на меня пустым взглядом, синие губы искажены последней попыткой вздохнуть, язык вывалился изо рта.

Мужчина ворвался в комнату под вой сигнализации. Умный дом не фиксировал пульса хозяйки, посылал сигналы тревоги.

– Отключить!

Блеснул определяющий маячок, дом распознал хозяина, замолк. Мужчина подбежал к жене, приподнял за ноги. Отскочил. Потер лицо. Взлохматил волосы. Снова обнял ноги. Подтащил пуф. Забрался на него. Дернул петлю, приподнимая подбородок женщины.

– Амелия, зачем? – шептал он.

Петля не поддавалась, он кинулся к роботу. Включил его, ударил по плоской безликой башке, бегал из угла в угол, пока робот запускался.

– Какие настройки она в тебя ввела?

Робот молчал.

– Отпусти.

Гибкие шарнирные пальцы разжались. Тело грузно упало, мужчина успел поймать. Прислонился к креслу, положил ее голову себе на грудь, перебирал волосы, слегка раскачиваясь. Его синие глаза поблекли.

Я узнала корректора Кира. Он был куда моложе, чем на встрече с Карен. Он гладил жену одной рукой и кусал кулак другой.

Я сидела между кроватями в нашей реальной спальне и кусала кулак, точно как корректор. Когда я сползла с койки? Картинка сменилась, я оказалась на кладбище. Удивительно, но я сразу догадалась, что это кладбище, как и отгадала, для чего нужен Мираж или мобиль Калеба. Как знала все, что открывала чужая реальность. Серые камни показывали голограммы похороненного человека, лучшие моменты его жизни загружались на основе ленты Миража и воспоминаний его родных. Корректор стоял напротив, я боролась с желанием взять его под локоть, обнять. Напоминала себе, что происходящее – иллюзия, по чьей-то прихоти объявшая меня.

Надпись гласила: «Амелия Дара. Юи Дара». Ниже ползли строки: «Из всех даров ценнейший – любовь».

Корректор дотронулся до смеющейся жены, до большого круглого живота: дочь она забрала с собой.

– Ты можешь все изменить. – К корректору подошел человек. – Здравствуй, Кир.

Корректор не обернулся, и я не сумела.

– У меня не вышло. И вот к чему это привело.

– Не вышло тогда, но выйдет обязательно. Они обе будут жить в твоем успехе.

– Разве это их вернет?

– Вернет жизни смысл.

– Я свяжусь с вами. Дайте пару дней.

– Разумеется, приди в себя. Нас ждет долгий путь, понадобятся силы и время. Я умею ждать.

Вместе с Киром мы обернулись, когда собеседник уже уходил. Я разглядела профиль, гладкий, блестящий, отражающий солнце и странно многослойный, словно под стеклом пробежали трещины. «Вторая кожа прижилась неправильно», – подсказала память Кира. Он встречался с этим человеком несколько раз. Последняя встреча закончилась просьбой скорее определиться с предложением сотрудничества и пугающим рассказом о бесконечных возможностях.

Я попыталась узнать, что за разговор у них состоялся, от моих усилий кадры заплясали, меня перебросило дальше, в их первую встречу.

Первый раз они встретились в клинике дизайна будущего образа, куда молодой специалист Кир устроился работать после десяти долгих и увлекательных лет обучения в медицинском университете. Кира взяли в престижный центр, предлагающий лучшим из лучших слоям общества новые медицинские технологии. Кир умел исправлять ошибки, о чем кричал список его рекомендаций, заслуг и оценок. Он видел изъяны, допущенные природой, находил скрытое в скрытом.

Я скользила по памяти Кира. Захлебывалась горечью, поднимающейся из его души. Тогда на этаже не было сада, но кабинет приобретал будущие очертания. Он показал мне будний день, к тому времени его перевели на должность ведущего корректора.

Любимый бонсай сизигиум наконец-то расцвел, Кир откинулся в кресле, разглядывая пушистые розоватые соцветия. Он обожал растения, считал, что они обладают душой, почти как у людей. В кабинете корректора разместились естественные, немодифицированные растения, усовершенствований ему хватало. Дверь открылась, Кир подобрался, выложил вперед руку, поигрывая пальцами с идеальными, блестящими ногтями. Пациентов предпочитали называть клиентами, муж и жена принесли ребенка на исправления.

– Внести изменения.

Выемка на панели прищелкнула, одобрила или осудила, Кир наделял предметы живыми чертами, отсчитала очередное исправление. На вогнутой линзе замелькали изображения. Виноградной лозой заплелась цепь ДНК, раскрылась, отцепив звенья нуклеотидов. Неправильный ген – мальчишка родился с недостатком, родители прибежали к корректору. Пальцы отбивали чечетку по панели, редактирование и удаление происходили на автомате. Потребовалось много усилий, чтобы избавиться от привычки кивать перед внесением изменений, – кивок придавал уверенности. Изъять поломку, набрать нужный код, соединить, сохранить.

– Жалею, что не согласилась на внутриутробную процедуру. – Родители следили за процессом. Мать, конечно, хотела стоять там, за толстым стеклом, у прозрачного инкубатора, держать розовую ручку, целовать сморщенные пальчики. Или хотя бы с замиранием сердца вдыхать сладкий воздух. Дети для матерей пахнут счастьем, считается так.

– Он ничего не запомнит. – В обязанности корректоров входило успокаивать родителей.

– Мне объясняли, что на момент закладки генома плод не ощущает… дискомфорта. Я испугалась, вдруг ему больно?

– Бояться нормально, – подал голос муж. – Зачем ты мучаешь себя? Второго ребенка запрограммируем до рождения. Как хорошо, что все поправимо!

Они обнимались. Убеждали друг друга в благополучном исходе, планировали второго. Хорошая семья.

– Спасибо, доктор, что бы мы без вас делали!

– Правильнее называть меня корректором.

Ребенка вынесли через час после процедуры, медсестра передала мальчика матери:

– Результат проявится через два дня. Послезавтра проснется и взглянет на мир новыми глазами!

Она ворковала с мамочками и кривила губы, когда разговаривала с нерадивым молодым корректором.

Малыш причмокивал, проголодался. Мать разломила канюлю с питательным раствором.

– Недавно читала, есть люди, которые до сих пор практикуют смеси. – Женщина потерлась носом о лоб младенца, рассмеялась. – Кто знает, может, и грудь дают!

Муж выкашлял ответный смех. Клиенты ушли, расставшись с изрядной суммой и страхом, что ребенок недостаточно красив. В моду вошли сиреневые глаза.

Кир вывел на экран карту следующего пациента. Предстояло исправить серьезную ошибку, ошибку любви – полностью заменить отцовские гены. Образец данных желаемого биологического отца доставили три дня назад. «Ну хоть эта пришла до рождения ребенка!» – подумал Кир. В мединституте он грезил о работе корректором, мечтал выискивать недочеты природы, изменять жизнь до того, как она начнется, давать надежду. Пороки сердца, наследственные заболевания, предрасположенность к Альцгеймеру или сахарному диабету. Астма, синдром Дауна и непостижимая прогерия. Пришел в клинику окрыленный мечтой, погрузился с головой. Дарил будущее, корректируя упущения природы и восхищаясь ее гениальностью. Он сохранил старые карты пациентов. Перелистывая их, почти медитировал. Набирался сил, прежде чем открыть карты действительных клиентов Клиники дизайна будущего образа. Название поменяли позже, Perfectum звучало притягательнее. Заявление по собственному отклонили, повысили оклад, предоставили совершенную технику.

– Внести изменения.

Панель поддавалась нажатию пальца, душа продавалась по высокой цене.

Я буквально вселилась в корректора Кира, с Карен подобного не случалось. Связь с прошлым усиливалась, я видела события жизни Кира в прямом смысле из его головы.

Почтовый ящик замигал письмом: запрос на альбинизм, подтвержденный начальством. Кому-то захотелось белоснежного малыша с красными глазками, без плохого зрения, боли в суставах и угрозы ранней смерти. Кир ознакомился, переместил в папку «Декоративные дети». При всей гениальности природа не разбиралась в моде, тасовала стандартный набор генов и ошибалась. Он тоже не разбирался в моде, но умел исправлять ошибки.

Человек с искусственной кожей появился в тот же день. Кир поливал цветы, дверь мягко прошелестела.

– Прием окончен, – сказал Кир, не оглядываясь.

Он собирался заехать за женой и сразу в ресторан – отметить третью годовщину их семьи. Амелия обещала сюрприз, он тоже приготовил маленький подарок – бумажную книгу, она их любила. На этот раз какую-то старую антиутопию о мире, где людям присвоили коды и запретили любить друг друга. Кир представил, как вспыхнет радость в зеленых глазах, как она прижмет книгу к груди, станет перебирать страницы, вдыхать пыльный аромат. Ему не терпелось окунуться в неподдельные эмоции. И не важно, кто там явился в поздний час.

– Я знаю, ты работаешь до семи. Но Perfectum принимает до девяти.

На пороге стояли двое – директор Perfectum Коллинз и незнакомый человек с гладким лицом. Зеленоглазая радость померкла.

«Чтобы Коллинз лично сопровождал клиента, да к тому же придерживал дверь?» – Кир указал на кресла для посетителей, уселся, пробарабанил пальцами по столу.

Первым делом незнакомец придвинул к себе бонсай.

– У меня когда-то был подобный, – опередил он возмущение Кира, – простите, не удержался, ваш сизигиум прекрасен.

«Человек, любящий растения, заслуживает немного времени», – говорил взгляд директора. Коллинз подобострастно сидел на краю кресла, отказавшись от привычки развалиться нога на ногу. Он старался не смотреть на своего спутника, зато Кир пристально изучал его:

– У вас вторая кожа? Наложена криво.

– Люблю прямолинейных людей! Да, давнишняя травма. Без маски, – человек неопределенно повел пальцем у лица, – на меня не так приятно смотреть.

– Лицевые травмы, ожоги и прочее в Perfectum восстанавливают ровно за две минуты. Двадцать седьмой этаж.

– Ни к чему. Для меня это воспоминание о многочисленных ошибках. Урок жизни на лице, так сказать.

По рукам Кир понял, что незнакомец стар и болен, – они тряслись. Кисти испещряли коричневые пятна, ногти были желтыми, тусклыми, правда, ровными, чистыми и без заусенцев.

– Ребенок уже родился или необходима внутриполостная коррекция? – Кир перешел к рабочему процессу.

Коллинз нервно хохотнул.

– Я что-то не то сказал? Ко мне обычно приходят за корректурой.

– Ну что вы, – незнакомец придвинул стул, предварительно смерив Коллинза презрительным взглядом, – я привык, что меня везде узнают. Гордыня стирает правила приличия. Спишем на то, что вы недавно в сфере генетических манипуляций.

– Пять лет.

– Пять лет, – повторил он эхом, – совсем юный и чрезвычайно востребованный специалист. Невероятно окрыляет, верно? Думаю, вы все-таки слышали обо мне.

– Кир, – не выдержал Коллинз. Он почти сполз с кресла, Кир увидел капли пота на залысинах директора, Коллинз называл их «проплешинами гения». – Перед тобой руководитель проекта «Декоративные дети».

Кир подскочил, взмахнул руками, как птица, что делал всегда в моменты крайнего удивления.

– О боже, вы… – Он поднял руки к потолку, вытянул вперед – забыл, как контролировать их. – Вы! Я назвал клиентскую папку по вашему проекту, скидываю туда самые… интересные случаи. Что я несу? Вы… Невероятная честь!

Они наконец перегнулись через стол, пожали руки. Коллинз сиял.

Конечно, все знали о проекте «Декоративные дети». Государство медленно и верно продвигало идеи ограниченного круга людей в общество. В этот круг Кир мечтал попасть еще в университете. Лучшие умы, разбирающиеся в генетике, психологии и экономике, изучающие человека не как отдельную личность, а как единицу, интегрированную в мир и несущую пользу. Там вертелись деньги, связи, власть и, что Кира восхищало больше всего, страсть вывести мир на новый уровень, усовершенствовать человечество. Они стремились менять не цвет глаз, волос, форму носа и грешки неверных жен. Они работали над повышением интеллекта, логики и избавлением от чрезмерной агрессии, предрасположенности к депрессиям, зависимости от шуток гормонов. И сейчас перед Киром сидел человек, благодаря которому удалось совершить прорыв. Именно он добился утверждения проекта на законодательном уровне, получил руководящую роль и вел своих людей к образованию полноценной партии.

– Я и не надеялся, что когда-нибудь встречу вас. Подумать только, три месяца назад мы с женой голосовали за проект. У меня плохая память на лица, но ваша речь!

«Мы, возможно, привыкли к миру с его недостатками и несовершенствами. Однако это не значит, что таким мы должны передать его нашим детям. Дети – будущее. Дети достойны самого лучшего, а значит, и лучшего мира. Мы предлагаем вам инвестировать в будущее, инвестировать в ваших детей. Проект „Декоративные дети“ призывает наравне с внешним подумать о внутреннем. Нет предела совершенству, говорили раньше. Совершенство скрыто в каждом, говорю вам я. Интеллект, воля к победе, логика, умение управлять своими эмоциями, сила, выносливость, целеустремленность и настрой на результат – вот что такое „Декоративные дети“. Огромный потенциал заложен в наших клетках изначально. Идеальный мир заложен самой природой, богом, архитектором вселенной, как ни назови. Мы нашли средства его пробудить и построить человечество по своему образу и подобию».

Кир отлично помнил, как они с Амелией радовались принятию проекта «Декоративные дети». Проект давал им шанс родить здорового ребенка. Самостоятельно накопить на генетические модификации молодая семья не могла, несмотря на достойную зарплату корректора. У Амелии в роду выявлены случаи синдрома Марфана: пороки сердца, нарушения в строении скелета, в мышечной и соединительной тканях. Амелия боялась, генетический анализ обозначил ее носительницей гена, который «имел вероятность проснуться в будущем ребенке». Проект открывал возможность внести изменения на стадии зародыша. Он бы помог сотням, тысячам, миллионам избавиться от болезней. Мечта Кира стала осуществима не для элиты – для всех благодаря человеку, сидящему напротив.

Мираж скандировал речь на разных языках. Люди отправляли галочки согласия через сеть. Наконец-то они получили свободу быть такими, каким должен быть человек, – здоровыми и счастливыми. Но, как водится, свет отбрасывает тень. Нашлись противники, что придерживались законов природы. «Нельзя вмешиваться в установленный порядок! – кричали они и в Мираже, и на улицах. – Дети – не инвестиция! Дети – подарок судьбы!» Одним из пунктов проекта было деторождение. Человек получал право решать, рожать ли естественным путем или с помощью современных технологий – искусственные матки становились доступными. Конец бесплодия, выкидышей, внематочных беременностей! Этот пункт раздражал противников «Декоративных детей» больше всего. Они призывали одуматься, не нарушать естественный порядок появления на свет новой жизни.

– И все же я не совсем понимаю: что привело вас ко мне? – спросил Кир.

– Мне уйти? – поинтересовался Коллинз у обоих.

– Не стоит. Кир… могу я вас называть Кир? Кир может подумать, что у меня есть какие-то секреты. А я открыт, как книга. Как бумажная пыльная книга.

– Моя жена любит такие, – не удержался Кир.

– В самом деле? – Маска второй кожи отразила легкую степень удивления на лице гостя. – Замечательная женщина. У вас есть дети, Кир?

– Благодаря вашему проекту скоро появятся.

– Естественным путем или?..

– Жена хочет испытать все эмоции.

Кир говорил о жене с гордостью.

– Замечательная женщина, – повторил его собеседник и осторожно почесал щеку. – И мы плавно перешли к причине моего появления здесь. Видите ли, протестующие, их немного, но они есть, требуют свободы выбора. Хотя никто их ни в чем не ограничивает. Решено создать отдельный район, целый город в городе для тех, кто хочет жить по-старому. Чтобы они не чувствовали никакой дискриминации, для них создадут развитую инфраструктуру, построят медицинские центры, где профессионалы смогут дать их естественному течению жизни полноценное развитие: легкое родовспоможение, обеспечение медпомощью, достойная старость. Ведь для них, отказавшихся от новых возможностей, к сожалению, недоступным останется и более продолжительный период молодости.

Кир отразил его жест, щека зачесалась.

– Разве создание отдельного района… города в городе не дискриминация? – поинтересовался он.

– Они сами требуют отделения, – вмешался Коллинз.

– Увы, господин Коллинз прав. – Важный гость реагировал спокойно. – Считают, что их дети, будущие и имеющиеся, не должны… хм… развращаться. Это я почти цитирую. Мы не можем держать людей силой, при этом допускаем факт, что кто-нибудь из них передумает. Наши двери открыты, а они пусть решают сами, сколько замков повесят на стену.

– Стену? – спросил Кир. – Это ведь не просто игра слов?

– В чертежах обозначена стена. Они назвали свой новый дом Восьмым районом. У них есть свои стратеги и ораторы, я даже немного завидую символизму, который они вложили в название. Восьмерка – символ гармонии и бесконечности. В цифре восемь и правда есть что-то особенное, она ведь повторяет сама себя. Цикл жизни, цикл рождения. Стоило перехватить у них восьмерку, – он усмехнулся. – Они считают себя приверженцами естественной цикличности, а мы – бесконечного стремления к совершенству. Но, с другой стороны, цифры принадлежат всем и не принадлежат никому. Как, собственно, и человек, ведь так?

– Скорее всего, – не сразу ответил Кир. – Простите, я до сих пор не понимаю моей возможной роли.

– О, все просто. Мы собираем команду профессионалов, способных организовать на первых порах слаженную работу в уже имеющемся медцентре нового района. И господин Коллинз любезно порекомендовал вас в качестве главного врача.

– С сохранением места в Perfectum, – вставил директор, – с повышением заработной платы и предоставлением рабочего транспорта. Более того, если вы заинтересуетесь предложением, то Perfectum, возможно, первыми получат все условия для проведения корректуры на взрослых.

Брови Кира взлетели одновременно с руками, он столько не жестикулировал лет с десяти.

– Есть такая возможность? Я думал, разработки пока на начальной стадии. Когда мы проходили практику, я и мечтать не смел, что когда-нибудь смогу помогать людям любого возраста.

– Заманчиво, Кир, скажи! – Коллинз подпрыгивал в кресле. – Если бы ты знал, чего стоило держать от тебя в тайне сегодняшнюю встречу. Мы планировали ее за месяц. Я хотел увидеть твою реакцию, и она не разочаровала!

Кир отодвинул сизигиум, чтобы видеть обоих.

– Жена мне сегодня обещала сюрприз, но не думаю, что она сможет меня удивить больше, чем вы!

Настроение, испорченное скучными клиентами, поднялось до головокружительных высот, Кир ликовал.

– Я дам вам две недели на размышление. – Его кумир пришел исполнять мечты и говорил с ним на равных. – Поговорите с женой, обдумайте. Я буду рад видеть в деле именно вас. Я получил рекомендации из вашего университета, да, они все с теплом вас вспоминают. Вы отличились не только в генетике, но и в хирургии. Не удивляйтесь, по долгу работы я все обо всех знаю. Отзывы коллег, директора и, что важнее, клиентов. Результаты проведенных корректур. И, признаюсь честно, мои личные предпочтения. Я рассмотрел множество кандидатур. Но ваш бонсай, безусловно, расставил все точки над «i».

Коллинз пискляво рассмеялся.

– Да, да, – Кир тоже улыбнулся, – я подумаю! Вы можете…

– Время позднее, у вас же столик заказан? Нельзя заставлять жену ждать. Через две недели я появлюсь в вашем кабинете, и вы озвучите оставшиеся вопросы, если прежде дадите согласие.

Память Кира ускользала, темнела, выталкивая меня прочь. Я очнулась с большим трудом, после сочных красок воспоминаний спальня с зеленоватым освещением казалась призрачной. Словно там, в планшете, текла настоящая жизнь, а по коридорам и отсекам Ковчега проходила выдуманная.

«Я где-то слышала голос этого мужчины. Почему Кир ни разу не назвал его по имени?» – я ковырялась в куске мяса. Мне наконец-то поменяли диету, потребовались белки. К мясу прилагался нежный горошек и картофельное пюре – счастье для любого, выросшего в нашей колонии. Я вяло жевала, почти не различая вкуса: «Где же я слышала? Точно! Кир говорил с ним по телефону после приема Карен! Он все же согласился. Получается, эксперимент над Карен исходил от его проекта». Голова кружилась, я складывала свалившуюся на меня информацию в аккуратную стопочку, но она тут же рушилась, погребая меня под несвязными мыслями.

Вокруг образовалось пустое пространство, девочки обходили меня стороной. Кью откровенно крутила пальцем у виска, Эн, сидевшая напротив, сказала:

– Она, наверное, плохо себя чувствует.

– Будь мои дела столь плохи, мне бы тоже еда не лезла в горло, – заявил кто-то из девчонок.

Я запихивала в рот горох, потому что полагалось есть, не разговаривала, потому что не могла разговаривать. Они окончательно перестали быть моей действительностью. Что ж, по крайней мере, Стиратели к моему поведению не придерутся.

Медик поднял дозу вводимых инъекций до максимума, но монитор молчал.

– Она непригодна, – доложил он Стирателям.

Балкон пустовал. Краем собственного сознания я понимала – без результатов мне конец, но мной управляло чужое настроение.

У корректора Кира такая же папка, как в моем планшете. «Декоративные дети» оказались глобальным проектом, соединившим несколько судеб, включая мою. Ликвидация страшила меньше мысли о том, что я вторглась в запретное. Возможно ли, что доставшийся мне шарик принадлежал корректору? Но в таком случае откуда в нем воспоминания Карен?

Зенон поджидал меня возле душевой после вечерних гигиенических процедур. Я ухватилась за невидимость как за спасение.

– Ты можешь себе представить, у него такая же папка!

Я разрывалась от эмоций. Зенон шел с каменным лицом, мы проскользнули вдоль коридора, я еле дождалась, когда минуем стражу и вереницы детей, и кинулась на него с будоражившими открытиями, совершенно забыв о наших планах. Меня потряхивало, от волнения я выбивалась из действия его силы, он сжал руку сильней.

– И даже больше! Был такой проект! Из-за него общество разделилось!

– Ты обещала не читать.

– К нему кто-то пришел, странный тип с неподвижным лицом. Мышцы не двигаются, ни брови, ни губы. Лицо как маска нашего Лидера, но гораздо хуже. И он предложил Киру поучаствовать в эксперименте. Я уже путаюсь в их экспериментах. Кир не согласился, жена уговорила его отказаться. Она сказала, что нельзя ни под каким предлогом участвовать в разделении людей. Знала бы она, как нас распределяют… Вообще она хорошая, Амелия. Она была уже беременная, хотела его обрадовать, а он все время о своем идейном вдохновителе говорил. Короче, она его кое-как убедила, и он отказался. И знаешь, чем все обернулось? – Я захлебывалась историей, открывшейся мне. – Зенон, ну Зенон, слушай же. У них ребенок с каким-то синдромом Мофона… Муфлона… Не помню! А они ему, ну, руководство клиники, где он работает: «Разрешение на генетическое вмешательство не дано». Представляешь?

Я шептала тихо, быстро, путаясь в словах и даже буквах. Зенон дергался, я тянула его на себя, ковыряла дырку на его рубашке.

– Они ему отомстили. За то, что не согласился, – на тебе! Так и сказали: проект проектом, но раз жена твоя хочет естественно рожать, пусть все естественно и будет.

Я видела, что произошло дальше, события разворачивались по моему желанию, легко, ярко. Я стояла рядом с Киром и его покровителем, который появился в минуту отчаяния, словно взял на нюх.

– Зенон, смотри, – выдохнула я, ощутив очередную волну жара, – я могу показать.

Зенон ахнул…

– Не все потеряно, друг мой. Слышал о вашей беде и считаю, нельзя отыгрываться на вас, все же мы ратуем за свободу выбора. – На этот раз он пришел в разгар рабочего дня. Вестибюль оброс цветами и кустарниками за полгода, что прошли с последнего разговора, Кир обустраивал выделенный ему этаж.

– Разрешение… К нам ходят все кому не лень. А мне отказали. Неэтично! Проект не принят окончательно! Знаете что? – Кир чуть ли головой о стол не бился, воспаленные глаза горели. – Позавчера ночью я перенес необходимую аппаратуру. Я все сделаю сам.

– Хотите провести корректуру в домашних условиях?!

– Только мне ограничили доступ в хранилище. Вы поможете мне? Они выдают материал непосредственно перед посещением клиента и проверяют количество каждый вечер.

– Опасно, Кир, я бы не советовал. Как бы не кончилось плачевно. Для вашей карьеры. И, возможно, для вашей дочери. Хотя я ничуть не принижаю вашего опыта и способностей исправлять ошибки.

– Дочь, да, у нас дочь… Вы знали?

Ответа не последовало.

– Что бы вы сделали для своей дочери?

– Не говори ему, не смей! – закричал Зенон. Мне пришлось зажать ему рот, хотя обычно он контролировал мою чрезмерную громкость.

– Они нас не услышат, ты что? – зашипела я.

– Я бы не оставлял попыток.

– Вы поможете мне? – Кир умолял.

– Уже помогаю. – Он достал из кармана маленький контейнер. – А вы мне. Прежде чем отдам, – молящие руки Кира зависли над столом, – я снова прошу вас подумать над моим предложением.

Кир закивал.

– Пожалуйста!

– Яра, хватит. – Зенон побледнел, на несколько секунд я перестала его различать. – У меня голова разорвется.

– Он сделал это! – Я не могла остановить поток слов, но образы сумела удержать.

Зенону явно было плохо, его колотило.

– Положил Амелию, жену, на стол на кухне. У них большой двустворчатый интерактивный холодильник, и Мираж можно транслировать прямо на него. А плитка чистейшая… Заставил всю кухню аппаратурой – голографический проектор, роботизированная клешня с иглами, почти как в здешних лабораториях. И ввел эту гадость, позволяющую менять гены местами. Не знаю, не понимаю, что там. Он долго сверялся с данными, ребеночек такой маленький, страшненький, скукоженный в животе. Три дня потом следил. Вроде шло хорошо. Он обрадовался, жена на обследование сходила. Пару недель – и ребенок замер. У него не получилось. Первый раз не получилось! Через три месяца Амелия повесилась прямо в спальне. И мужик этот тут как тут. Тогда Кир и согласился. Сказал ему «да» прямо на кладбище. Ты видел когда-нибудь кладбище? Широкое, просторное место, спокойное. Деревья и серые камни, на камнях мелькают кадры из жизни и слова, которые в этой жизни недосказали друг другу. Никто никого не кидает в растворитель. Ты можешь себе представить?

Я бы болтала без умолку, но Зенон потащил меня в лифт. Он весь подобрался, крепко сжал губы, как будто боялся говорить или его тошнило.

– Как, объясни, я попал туда? – выдавил он сквозь зубы, когда мы очутились в лифте. Усадил меня на сиденье, пристегнул, грузно опустился рядом. Лифт поехал вниз. – Я мог коснуться его, их. Ты безрассудная, Яра! Ты погубишь себя.

Зенон растерял привычное добродушное спокойствие. Он почти рычал:

– Жаль, что я не могу стереть твои слова и всю тебя из памяти.

Глава 10

Зенон

Любовь побеждает страх.

Апостол Иоанн

– От тебя пахнет той девчонкой, – Вит приглушенно вдохнул, – даже через респиратор пробивает.

– Затяни потуже и дыши через раз, – бросил Зенон.

– Если бы ты слышал этот аромат… Она и среди трупов так пахла.

– Мы все пахнем гелем. Он въелся в поры.

– Но я-то чувствую суть. Вот ты пахнешь гвоздикой и немного листьями дуба. Хотя недавно просто вонял. А она… – Вит приблизил лицо в респираторе, – она пахнет маками.

– Знаешь, почему тебя закрепили за отходником? – Зенон передразнил манеру Вита слегка картавить. – Ждут, когда у тебя нюх отобьет. Ты понимаешь, что несешь?

– У нас на склонах гор росли маки, неужели не помнишь? – Вит не стал обижаться, его занимало другое. – Красненькие такие.

– Ты видишь здесь цветы? – Зенон подтащил тележку. – В них? Скажи, чем они пахнут? – Голые тела Зенон укладывал аккуратно, они заслуживали немного уважения напоследок. – Сними респиратор, мешает дивному нюху. Вдохни. Это запах смерти. Все цветы завяли. Ты же раньше про какой-то уксус твердил? Нос сломался?

– Возможно, способности не помогают мне сновать по коридорам незамеченным, зато помогают замечать то, чего не замечают другие. Зенон пахнет счастьем – твердит мой нос. А Ковчег не место для счастья. Как вам понравилось в саду? – Вит понизил голос. – Успокойся, я никому не скажу. Меня ты туда не водил… – Смех сквозь маску походил на фырканье. – Эй, не надо!

Зенон ударил его в плечо. Вит поперхнулся и зафыркал громче: он давно не смеялся. Приобрел необычайный нюх, но утратил смех, его низшие способности посчитали недостаточными для верхних ярусов. Не взяли ни в технический отдел, ни в службу чистоты, ни тем более в наблюдение. Вит различал в людях эмоции через обоняние. В отличие от К-209, Вит называл не клокочущую ярость, не минутную радость, не вскипающий протест, а цветы. Стиратели посчитали эту особенность смешной и совершенно ненужной. Медики устали выискивать новые грани его обоняния. И решили посмеяться в ответ, отправив в отходник до назначения и затем окончательно привязав Вита к нему. Зенон вызвался следом, вместе они попали на Ковчег, вместе разделяли обязанности с теми, кто прикреплен к отходнику. От них бы разило, если бы не душ с гигиеническим гелем.

– Гвоздика и листья дуба. Одержимость и сила… – бубнил Вит, скидывая следующее тело на конвейер. Они переговаривались шепотом, чтобы не услышали остальные работники отходника.

– А мак?

– Вечный сон. Девчонка живет в другом мире, тянет других за собой.

Зенон вздрогнул. Яра без устали говорила о чужом мире в планшете. Вместо того чтобы выдать результат, она отстранялась от реальности и обманывалась. Он пытался внушить ей, что это ловушка. Что просто так никто бы не предоставил подобную информацию. Видимо, кто-то испытывал возможности, кто-то из девчонок. И, скорее всего, девчонка эта недолюбливала Яру. А та лишь отмахивалась, не слышала, не желала видеть ничего дальше экрана планшета. Зенон твердил об опасности, но сегодня испугался по-настоящему. Девчонка или нет виновна в появлении папки в планшете, но то, что Яра показала, вырвалось из нее самой. Невероятное, невозможное, настоящее. Живое, осязаемое, исходящее от горячего тела волнами и раскрывающее дверь в прошлое. В ней что-то проснулось. Она не могла показать этого в Пирамиде, но с легкостью раскрыла наедине с ним. Доверилась… Браслет замычал напоминанием, сердце Зенона замерло. Никакая не девочка принесла Яре шар с информацией, что бы там он ей ни внушал, самого себя не обманешь.

– N-076 прав, и я устал спорить с ним. Ты тянешь время. Когда ты приведешь ее? Или ты боишься, что N-076 вновь привяжется с проверкой на вшивость?

– На Ковчеге вшей истребляют, не забывай.

– Я тебя спрашиваю, когда начнем действовать? Сколько я могу тебя защищать?

– Вот так новость! Ты меня, оказывается, защищаешь?

– Ну кто-то же должен прикрывать твою невидимую задницу? N-076 на всю столовую голосил, что ты решил убежать с ней. Он зацепил вас в лифтовой зоне, ты вроде как там проявился. Пришлось ему врезать.

– Сам врезал? – удивился Зенон.

– Не. R-522. Но N-076 понял. К-209 его долго утешала. А мне сказала, что я тупой и жестокий, представляешь? А я ей сказал, что давно чую, как смешались их запахи. И это доказывает, что я не тупой.

– Ты не тупой, дружище, – вздохнул Зенон. – Ты полный идиот. К-209 неравнодушна к тебе.

– А ты к своей мелкой девчонке.

Зенон погрузил следующее тело на конвейер. Яре обязательно нужно увидеть их работу. Возможно, серьезнее отнесется к обучению, и тогда он сможет открыть ей следующую маленькую тайну. Сперва он познакомит ее с Витом, а уж потом с остальными. N-076 наверняка потребует устроить ей испытание, совсем как несчастному мальчишке. К тому же союзник не примет бесполезного, ему, как и всем на Ковчеге, нужны показатели. «Возможно, девочку ты захочешь защищать получше», – сказал он.

«Я тяну время не потому, что боюсь, что ее не примет N-076, я боюсь он решит ее проверить», – подумал Зенон, а вслух сказал:

– Не знаю.

– От общения с ней почти пропал аромат дурмана, окружающий тебя, – заявил Вит. – Меня не обманешь.

– Какой дурман, Вит? – Зенон устало потер глаза. – Ты спятил.

– Красивый плетущийся цветок. Я его уже здесь для себя открыл. В базе данных он значится в семействе пасленовых.

– За что мне это наказание! – Зенон тер уже все лицо.

– Ты рассказал ей о переходе в среднюю группу? – Вит не обратил внимания на его возглас.

– Нет.

– Тянешь, Зенон. Дурман, он во всем виноват… – пробурчал Вит.

– Вит, – Зенон убрал руки от лица, – ты про обряд совсем забыл?

– Я никогда не забываю. – Вит снова зафыркал. Он явно наслаждался моментом. – Поторопился бы, она может стать следующей.

– Нет. – Зенон ударил кулаком по ленте. – Хватит. Я приведу ее, когда она будет готова. Транспортник прибудет, когда все будут готовы. Понял? N-076 пусть говорит со мной напрямую. Передай ему. А теперь заткнись и пой.

Конвейер пожирал тела. Пол дрожал, поглощая вибрацию огромного механизма. Конечно, Вит сошел с ума. Разве могло быть иначе: он день ото дня смотрел в лицо судьбе. Болтовня о цветах и дурмане, полунамеки, словно он догадывался или чувствовал. Как настоящий друг, он пытался разделить все, что навалилось на Зенона. Оберегал его тайны, более того, не требовал их открыть.

– Ладно, дружище. – Вит приспустил респиратор. – Мы должны показать им, что помним. – И он запел: – «Там, куда ты идешь, всегда цветут цветы. Там, куда ты идешь, нет места злу и боли. Там, куда ты идешь, ты – настоящий ты. Там, куда ты идешь, нет масок и нет ролей».

– «Там лишь свобода, – подхватил Зенон, – и чистый свет. Там все, чего на Ковчеге нет…» Мы ведь им врем, Вит… Я соглашаюсь петь твою песенку, но они несвободны даже там.

– Ты поешь душе, Зенон, не телу.

Представить, что душа вырвется из тела, у Зенона не выходило. Он отлично знал, что происходит с детьми, умершими во время распределения, в ходе обучения или в результате какой-нибудь из строгих ошибок. Их скидывали в отходник, где другие дети, чуть старше, чуть тверже духом, чуть больше превратившиеся в жителей Ковчега, раскидывают тела, сгружают на конвейер. Лента несет добычу ненасытному монстру. Монстр не ест их, не сжигает, не скидывает тела вниз, чтобы все видели след Ковчега. Он стирает их. Вот настоящий Стиратель. Тонкими лазерами, искусными слайсерами под зоркими глазами микроскопов он растаскивает их на микроэлементы, на клетки, на гены. Выискивая то, что может дать способность. Подходящие гены вживляют тем, кто обманом попал на Ковчег. В наказание и как шанс выжить. Единицы выживают, остальные кормят контейнер.

Зенон не верил, что душа успевала убежать. Она скрывалась в каждой клеточке, в каждом гене. Возможно, она просачивалась, растворялась в воздухе, проскальзывала на небо. Но если даже маленький кусочек застревал в выделенном гене, душа билась и плакала – она оказывалась в плену, забыв о том, кем была. Стиралось все… Вит же говорил, что душа свободна и не привязана к телу. Он считал смерть освобождением, Зенон – тьмой. Они спорили. Зенона бесила непрошибаемая упертость Вита.

Вит закашлялся.

– Чего ты? – Зенон наклонился к другу.

– Ой, мама, – выдавил тот.

– Воды дать?

Вит замотал головой. Натянул респиратор на нос.

– Идет… Дурман твой…

Браслет не обманул. За оповещением всегда следовала встреча. Зенон быстро пригладил волосы, поправил рубашку, оттащил тележку как можно дальше от Вита. Остальные работники отходника выстроились у конвейера на расстоянии полутора метров друг от друга, как и полагалось. Медики сюда не заходили. Конвейер доставлял материал непосредственно в верхнюю лабораторию. В отходник редко спускались Стиратели, они сторожили вход. Респиратор защищал чувствительный нос Вита, но сейчас он дышал тяжело. Столь сильная реакция проявлялась у него на одного-единственного человека.

В отходник вошел Старший Стиратель. Зенон сделал шаг от конвейера, занял место в общем ряду, слегка развернувшись в сторону открытых дверей. Старший Стиратель не носил шлема и не терпел, когда отводили глаза от его лица. Длинные паучьи пальцы мелко тряслись, Старший Стиратель заводил руки за спину, чтобы не выдавать предательскую дрожь. Он ходил медленно, слегка наклонившись вперед, согнувшись в талии, словно она не могла держать веса верхней части тела. На красном лице горели яркие глаза, цепляя нужного человека из самой большой толпы.

Старший Стиратель шел к Зенону. Вит хрипло дышал, то и дело поправляя респиратор, Зенон лихорадочно осознавал, о каком дурмане говорил друг. Вит чувствовал присутствие Старшего Стирателя рядом с Зеноном, присутствие, которое тот держал в секрете и за которое ненавидел себя.

Зенон всегда обращал внимание на руки Старшего Стирателя. Ни у кого другого на нижних ярусах не было таких аккуратных ногтей.

– Ты на месте, сынок. – Старший Стиратель оперся о его руку.

Парни делали вид, что оглохли. Зенон смотрел в упор на сетку толстых шрамов, покрывающих лицо Старшего Стирателя, но руку держал твердо.

– Работаю.

– Предложение о переназначении в силе.

– Я доволен положением, – отчеканил Зенон.

– Какая похвальная самоотверженность, забота о друге переросла в призвание. – К Старшему Стирателю стекались сведения обо всех обитателях Ковчега. – Если столь часто отказываться от предложенных благ, кто-то может решить, что ты в них не нуждаешься.

– Я благодарен Ковчегу за шанс.

– За шанс, ты прав. Стоит ли мне напомнить цену шанса?

– Никак нет.

Старший Стиратель провел взглядом по конвейеру.

– Сырье никуда не годится, результаты удручают. Как думаешь, отчего?

– Слабость, – выплюнул Зенон одно слово.

– Именно, – Старший Стиратель хлопнул Зенона по груди, – слабые не выдерживают. В Ковчеге стало слишком много слабых, таких, как твой друг.

Он говорил о Вите, как будто тот не стоял рядом.

– Прошу вас, не надо, – без эмоций произнес Зенон.

– Ты много времени проводишь среди мусора. Жду тебя сегодня. Заверши смену немного раньше ради меня.

– Безусловно.

– Вот и хорошо.

– Ты не должен. – Вит оперся о конвейер. Никак не мог отдышаться.

Когда Стиратель ушел, они вернулись к работе.

– Больше не спускайся сюда, прими его предложение. Он хочет назначить тебя на верхние ярусы, я знаю.

– Ты не справишься один. – Зенон не собирался оставлять друга.

– Если будешь помогать, я умру быстрее. Он только что дал это понять.

– Я поговорю с ним, попрошу за тебя.

Вит поправил респиратор.

– Ты просишь – он приказывает. Ты не сказал нашим, пусть. Ей ты сказал? Нет. Весь пахнешь ею, но молчишь. Будет поздно! Он поставит тебя перед выбором.

– Уже…

– Убей его сегодня, Зенон! – В этот момент слышалось лишь жужжание конвейера.

Мальчишки, работающие в отходнике, замерли. Зенон чувствовал, что они все говорили голосом Вита. Зенон оглядел их всех и пошел распределять тела.

Вит снова тихо запел.

Первый раз они встретились в медотсеке. Зенон не прошел распределение, родители подделали результаты анализов. Ему предложили умереть сейчас или умереть с вероятностью девяносто процентов, согласившись на процедуру вживления. Он очнулся после операции, живой. Медики сказали не валяться долго, начинать ходить – движение полезно. Ему надоело наблюдать за соседом по палате, опутанным проводами, появляющимся и исчезающим, без конца стонущим и таращащим на него бесцветные глаза. Зенон стек с койки, начал мерить шагами расстояние от стены до стены. Один, два, три, три, два, один. На десятом «один» правая нога пропала. Зенон заорал на весь медицинский отсек. Медики поздравляли его. Результаты операции не заставили ждать, он исчез полностью. Датчики не фиксировали его ровно минуту. Боли он не испытывал, не покрывался испариной, не изрыгал на пол потоки рвоты, не визжал, прикусив губу до крови. Он больше не был недоделанным, а стал нужной Ковчегу единицей. Почти.

– Понимаешь, невидимость, – медик говорил медленно.

Зенон ожидал настоящие эмоции: волнение, сочувствие, но в шлеме отражалось лишь его собственное испуганное лицо, – она встречается довольно часто. И считается неудобной. Вас тяжело контролировать, система не ловит ваше присутствие. Мы утилизируем большинство подобных случаев.

– Зачем же вы, – Зенон долго подбирал подходящее слово, – вживили мне неудобную способность?

– Мы исполняем приказы, вопросы на Ковчеге не приветствуются. Ввели то, что дали.

– Поставьте блокиратор. – Зенон хотел жить, как никогда прежде. – Я знаю, он у вас есть.

– С блокиратором ты снова станешь обычным. – Медик едва заметно пожал плечами.

– Значит, все без толку. И я опять почти труп?

– Есть один вариант, – произнес медик нараспев, – вечером заглянет один очень важный человек, он заинтересован в тебе, – палец в зеленой перчатке указал вверх, – с основных этажей Ковчега. Если ты ему понравишься, будешь жить.

Зенон не находил себе места в ожидании важного человека. Разговаривал с товарищем по несчастью, который появился и слегка мерцал в приглушенном освещении палаты. Тот не отвечал.

– Может, и тебе повезет? Я надеюсь на это. Меня, кстати, Зенон зовут. Z-033, если по-новому.

Над головой значился код, заменивший имя. Зенон тогда еще размышлял, раз он 033, значит, тридцать третий с кодом на Z или тридцать третий с невидимостью. Над парнем код не указали. Имени его Зенон тоже не узнал.

Парень последний раз застонал и исчез за мгновение до того, как в палату вошел самый страшный человек из всех, что встречал Зенон. Он предложил сделку, взамен потребовал ни много ни мало – душу. И Зенон согласился, потому что тогда ему казалось, что жизнь намного важнее души.

– Бояться смерти вполне естественно, – сказал важный человек. – Но куда страшнее прожить бессмысленную жизнь. Я могу дать тебе и спасение, и смысл.

– Что хотите взамен? – тут же отреагировал Зенон.

– Я бы соблазнял тебя настоящим Ковчегом, всеми благами верхних ярусов. Но мы уже это проходили. Я понял, тебя не купить. – Он нес бред, приблизив искореженное лицо к носу Зенона. – Лучше покажу кое-кого, сам определишь ценность предложения.

Зенон почувствовал себя грязным. Его слегка подташнивало, он положил руку на живот.

– Это тревога, – успокоил его Старший Стиратель. – Любит сворачиваться в животе, холодная, тяжелая. Когда примешь важное решение, ощутишь жар. Кстати, мы поедем в мои личные апартаменты, но ты их разглядеть не успеешь, не до того будет. Лифт откроет внешний шлюз, прошу, не делай резких движений.

Биться головой в поглощающую звуки перепонку бесполезно. Стиратели, черные блестящие тараканы, стояли посреди золотистой комнаты, на широком пьедестале, целились в коленопреклоненных людей у подножия кровати.

– Мама! – закричал Зенон. – Сайлас!

– А вот отца, к сожалению, живым доставить не удалось, – улыбнулся Старший Стиратель. От его улыбки шрамы ожили, зашевелились. – Воля к жизни у него была огромна, совсем как у тебя. Подумать только, ты один из немногих, переживших операцию! Храбрый папочка отобрал оружие у стражи. Откуда ему знать про индивидуальные настройки, чужой палец определяется, и – бах… Но мать и брата мы привели в целости и сохранности.

– Зачем? – простонал Зенон.

– Подтасовка результатов анализов, подкуп медиков Церемонии – серьезные преступления. Мы всегда вычисляем бракованных, семьи наказываем. Они потеряли одного ребенка, твою сестренку звали… Ада? Анна? Не важно. Казалось бы, должны ценить оставшихся. Что в тебе не так, сынок, что они решили отдать тебя Ковчегу?

– Брат болен. Я уговорил маму! Это моя вина!

– Что ты предложил медику?

Зенон отвел взгляд. Мама не видела его, но он видел ее слезы.

– Вы били их? – быстро спросил он.

– Ты стал прозрачным, сынок, – весело сказал Старший Стиратель. – Нервничаешь. Врешь. Мамочка предложила стражу себя? Или тебя? Или все же ты сам предложил? Я ведь всегда узнаю правду. Мама потеряла дочь, она боялась потерять младшенького, и вы оба пошли на жертвы. Стирателям и медикам запрещено вступать в сексуальные отношения с кем бы то ни было на Ковчеге. Зато внизу… он получил то, что хотел? А братец лекарств не получил, увы, распределение не обманешь. Но! Смотри на них внимательно. И слушай. Я вылечу мальчишку. Более того, твоя родня останется на Ковчеге и будет жить достойно, если согласишься использовать полученные способности правильно.

– Я слушаю. – Зенон все решил, едва увидев мать на коленях.

– Мне нужен шпион, сынок.

– Но ведь вы здесь главный!

– К сожалению, есть она. – Старший Стиратель показал пальцем наверх, совсем как медик до того. – И мне надо, чтобы ты сообщил, когда появится замена.

– Я не понимаю. – Зенон чуть не плакал. Руки и ноги его то и дело теряли видимость.

– Понимать не нужно. Ответь «да» или «нет».

– Я не понимаю, – повторил Зенон, – я отвечу «нет», и вы убьете нас. К чему все это? Вы уже знаете мой ответ.

– К тому, что ты добрый сын. Ты ответишь «да» из любви, потому что любовь – высшая глупость. Ты можешь ответить «нет» из милосердия. Ведь понимаешь, что они всегда будут игрушкой в моих руках. Тогда я убью твоих мать и брата, а тебя оставлю в живых, этого ты не просчитываешь, надеешься умереть вместе с родными. Мало того, я сделаю тебя идеальным членом Ковчега, будешь убивать таких же матерей и братьев следующих претендентов на предлагаемую роль. И однажды поймешь, что исчез не из-за подаренных Ковчегом способностей, а потому, что милосердного Зенона больше нет. Ты станешь мной, Зенон. Такие вот черви, – он показал на свои шрамы, – пробурят твою душу, не лицо. Мы поняли друг друга?

– Да.

– Отлично. – Он хлопнул Зенона по спине.

Стиратели подхватили мать и брата Зенона под руки, стена поглотила их.

– Они точно в безопасности? – все же спросил Зенон.

– Конечно, сынок, как гарант твоей верности.

Слова эти звенели в ушах при каждой последующей встрече со Старшим Стирателем. Больше мать и брата Зенон не видел. Старший Стиратель иногда сообщал, что с ними все более чем в порядке. Они довольны жизнью и просят передать, чтобы Зенон ни в коем случае не нарушал обещания. Радовало, что и встречи с чудовищем не носили регулярного характера. Браслет сообщал о назначенном часе и месте, Зенон бежал со всех ног, тщательно взвешивал порции новостей. Обычно они пересекались на несколько минут.

Но в Ковчеге появилась Яра.

Старший Стиратель стал посещать занятия в Пирамиде, надеялся вновь увидеть нечто подобное возникновению человека из густого тумана. Зенон молился, чтобы этого никогда не повторилось.

Все сложилось не так! Он нашел девчонку среди трупов и не мог выбросить ее из мыслей. Получил распоряжение следить за ней. Не заметил, как интерес перерос в нечто большее. Старший Стиратель шуршал блистером, выпавшим на пол первого яруса Пирамиды, и отдавал четкий приказ: «Она должна доверять тебе. Полностью».

– Итак, она наконец показала, на что способна? – Старший Стиратель переходил от куста к кусту, протирая широкие листья влажной тряпкой.

В саду сгустились сумерки, сиреневые тени залегли у корней деревьев, цветы поникли, закрыли лепестки.

Ковчег рассекал темнеющее небо на незначительной высоте, вместе с ночью пришел холод. Стиратель поднял защитный экран, Зенон стоял у края, прижавшись к экрану лбом.

– Ничего не показала. Все, что она может, – вызывать какие-то надуманные видения. – Зенон перекатывал на языке напутствие Вита.

«„Убей его сегодня!“ Кто бы мог подумать, что у фраз есть привкус. Соленый, вызывающий жажду. Смогу ли я? Почему за три года я ни разу не попробовал?»

– То, что ты не можешь в них поверить, не значит, что они надуманные. Что она показала? – Старший Стиратель не поворачивался к Зенону.

– Двоих мужчин. Ученого и какого-то политика. Они, кажется, решили перекроить мир.

– Она показала тебе Кира?

Зенон обернулся. Лицо в шрамах выделялось в свете ламп, освещающих и согревающих растения. Старший Стиратель сам походил на старое дерево с кожей, похожей на потрескавшуюся кору. Зенон не справился с удивлением, но и Стиратель тоже, он выронил тряпку, наступил на нее.

– Что именно? – потребовал он громче обычного. – Говори!

– Кир, ученый. Имени второго не могу сказать, девочка тоже не знает. У этого Кира жена умерла. – Зенон подошел ближе к Старшему Стирателю.

– Амелия?

– Вроде бы. Он согласился работать в Восьмом районе. Я думаю, все мы совершаем глупости из-за любви.

– Из-за семьи…

– Да! – Зенон поднял тряпку, протянул Старшему Стирателю. – Яра действительно видит прошлое?

– X-011 не видит прошлое, она видит то, что хочет. – Стиратель выдернул тряпку из протянутой руки. – Для нас такая способность куда важнее.

– Я будто стоял рядом с ними. Протянул руку и коснулся бы.

– Она придает реальность нереальному, мой друг. Пора переходить ко второй части.

– Вы прислали ей эти истории? – Зенон сделал еще один шаг вперед.

– Нет, – удивительным образом Старший Стиратель сохранил способность растягивать сгоревшее лицо в улыбке, – но я догадываюсь кто. Недолго осталось, Зенон, не переживай. Действуем по плану.

– Она постоянно спрашивает о вашем… друге. Пожалуйста, не сводите их.

– Нашем друге, прошу тебя, – поправил Старший Стиратель. – Лишить нас радости наблюдать, как разбивается девичье сердце?

– Не впутывайте меня. – Зенон в очередной раз переступал через свою гордость. – Умоляю, я сделал то, что должен.

– Ты наивен до крайности, – отмахнулся от него Старший Стиратель. – Ты давно впутан. И, что радует, умудрился впутаться по самые уши. Какой на вкус первый поцелуй? О, как мило, ты еще чему-то удивляешься! Думал, я не узнаю? Не волнуйся, нам на руку пылкое чувство. Мы сломаем Х-011, и я смогу собрать ее заново так, как нужно мне.

Руки Зенона дернулись.

«Я сверну ему шею. Я близко!» – подумал он.

– Кстати, о друзьях. – Старший Стиратель стряхнул с плеча Зенона несуществующую пылинку. – Твой Вит – смелый мальчишка, намного смелее тебя. Будет обидно, если по твоей вине смелый мальчик умрет. Он тоже заслуживает немного любви, как считаешь? Он пользуется популярностью, и в его случае мы разобьем сразу два чистых сердца.

Зенон вздрогнул.

– Меня пытались убить, Зенон. Много раз, поверь, но ни разу это не удавалось тебе.

Старший Стиратель направился к выходу из сада.

– Ах да! Чуть не забыл. Это, – он расставил руки, как бы обхватывая всю зелень, погружающуюся в ночной сон, – мой рай. Не твой и уж тем более не девчонки. Мы поняли друг друга?

Глава 11

На верхних ярусах

Нет иллюзий – нет и разочарований.

Японская поговорка

– Лучшее назначение – перевод в верхние ярусы. Это большая удача! Вы приближаетесь к важному этапу пребывания на Ковчеге, а потому постепенно я буду знакомить вас с вариантами существования здесь. Каждый ярус функционирует как часть системы. Ни один не должен выбиваться, нарушать выверенные алгоритмы. Самые догадливые из вас, хотя вы, безусловно, худшая группа из всех, кого мне довелось обучать, – он поморщился, – наверняка поняли, что Ковчег создавался не для оказания гуманитарной помощи разрушенным городам. Изначально и по сей день он дом для человечества. Те из вас, кому выпадет честь подняться наверх, будут…

Что предстоит делать избранным счастливчикам наверху, мы не узнали. Учитель вскинул голову, будто прислушиваясь, и вышел в разъехавшиеся двери. Учебный блок тут же наполнился еле сдерживаемыми эмоциями: девочки обсуждали что-то важное и таинственное. Не одна я не слушала нудную лекцию. Но и к шепоткам я не прислушивалась. Растеклась по столу, погруженная в очередную порцию событий из жизни Карен. Она умиленно разглядывала новорожденную Аниту. Я смотрела на ребенка глазами матери и не разделяла умиления. Девочка родилась с дефектом, корректор Кир сдержал обещание, вылечил малышку, не вылечив ее, – оставил явный признак заложенного отклонения, чтобы следившие за экспериментом не заподозрили Карен в незаконном вмешательстве.

– Младенец родился с лицевой щелью, – радостно сообщил доктор Пирс, – что доказывает, что стандартные дети не могут составить конкуренцию детям декоративным. Занесите в отчет, отправьте партии. Будет что скормить борцам за права стандартных.

Карен, отходившая от обезболивания, подняла на него мутный взгляд. Доктор Пирс прогнал ее по всем этапам деторождения, я много раз наблюдала за мнимым удовольствием этого процесса. Карен выглядела как все новоиспеченные матери – измученной и безмятежной, смысл слов доходил до нее с трудом.

– Мы можем утилизировать ее, если вы готовы отказаться от части вознаграждения за участие в социальном эксперименте, – отчитался доктор.

Карен прижала дочь к груди. Врач воспринял ее порыв как знак, что от денег не отказываются. В палату вошла Саманта со свертком блестящих силиконовых пеленок.

– А этот экземпляр не подкачал! – Доктор ликовал. – Мы вживили канюлю с искусственной смесью, на первых порах не тревожьтесь о режиме питания. Как установится, канюля растворится, организм Кассандры выведет остатки самостоятельно.

– Итак, у нас есть Кассандра и ANT-030, – проворковала Саманта. – Советуем обращаться к ней именно так, несмотря на решение присвоить имя. Видите ли, выбирая ребенку имя, вы привязываетесь к нему. ANT-030 нежизнеспособна. Условия эксперимента позволяют провести серию пластических операций, однако устранить дефект полностью мы не имеем права. По нашим прогнозам, ANT-030 доживет до трех лет, максимум до трех лет и двадцати одного дня. Пусть это не омрачит рождения полноценного члена общества – Кассандры Дэвис. Счет за использование искусственной матки погашен господином Дэвисом. Так же как и счет за мои услуги в течение ближайших трех месяцев вашего восстановления и адаптации детей.

Карен не слушала Саманту. Слезы текли по щекам к подбородку, скапливались в углублении шеи. Анита угодила сморщенными пальчиками прямиком в маленькое озеро.

– Господин Дэвис прислал сообщение. Милейшее поздравление с рождением Кассандры. И поделился замечательной новостью! Повышение. Ах, как прекрасно, поздравляю вас!

Рыдания Карен пробились из видений в реальность, смешались с шепотом девочек.

– Ну что ты, Кью! Они точно хотят сбежать!

Мы редко повышали голоса. Я навострила уши. Пора вываливаться обратно в реальность, иначе она ускользнет от меня. Но девочки замолкли, дверь снова раскрылась, учитель втолкнул внутрь Магду. Я подскочила.

– Сесть! – зарычал учитель. – И ты пошла на место!

Магда медленно, как во сне, прошла вдоль столов, к третьему ряду, добралась до своего места и села с прямой спиной. Сложила руки, повернулась к учителю и замерла. Больше она не двигалась, лишь так же невероятно медленно моргала, словно вспоминая, что нужно моргать.

– Вы должны усвоить, связи с прошлым разорваны, – распинался учитель. Он забыл, с чего начал урок. – Семьи отказались от вас. Вы живете милостью Лидера и должны доказать полезность.

Я косилась на Магду из-за плеча.

Учитель маячил перед столами, он почти орал:

– Времена, когда люди строили судьбы как заблагорассудится, привели к острым противоречиям: одни достигали высот, другие прозябали на обочине жизни. В отдаленном прошлом ученые впервые применили геномный редактор для лечения рака, бича того времени. Модифицированные редактором клетки ввели в организм добровольца и этим обозначили начало генетической корректуры, самой востребованной области медицины до Катаклизма. Людям принесли на блюде здоровье, выносливость, интеллект, таланты. И снова крайности: одни бросились исправлять несовершенства, другие возвели изъяны в культ.

На шее Магды выпирало небольшое уплотнение, туго обтянутое потемневшей кожей. Раньше густые волосы скрыли бы блокиратор.

Учитель голосил все громче. Я бы переживала, что он лопнет, так надулись вены на лбу, но больше меня волновало, с чего он так завелся.

– Добрые намерения не оправдались. Преподнесенное улучшение на деле обернулось средством массового контроля. Так появились целые поколения слабовольных, слабоэмоциональных людей, ориентированных исключительно на труд во благо общества, а на деле – на процветание отдельно взятых личностей, жизнь которых важнее существования большинства. Те, кто хотел совершенства, получили красивую пустую оболочку и мираж, иллюзию стабильности и защищенности. Им навязали алгоритмы мышления, лишили осознанности выбора. Тех, кто отстаивал человеческое несовершенство, ратовал за невмешательство в природу, изолировали, выбросили вон из благополучия. Потому что миру не нужны борцы, миру нужен порядок.

«Магда, ты понимаешь, о чем он?» – мысленно спросила я подругу, сама я не могла до конца разобраться в его откровениях. Меня смущало, что его речь настолько точно отражала открывшееся мне за последнее время. Смущало и то, что он завел эту тему одновременно с возвращением Магды.

– Противники нового строя оказались не просто в иной среде, их поместили в огромные лаборатории, где над ними проводились опыты. Создание сверхчеловека всегда было самым страстным желанием и проклятием. Новый человек, победивший тело, интеллект и даже время, превзошедший возможности естественной особи. Все скрыто в нас, говорили они. И работали день и ночь.

Магда почесала шею.

– Кульминацией экспериментов стал Катаклизм, разразившийся в так называемом Восьмом районе, повлекший необратимые изменения на планете. Череда взрывов, землетрясений, вызвавших извержения вулканов и огромные волны, техногенные катастрофы. Каждому перешедшему на третью ступень обучения покажут воронку, оставшуюся от Восьмого района. Ковчег проплывает над ней раз в год, отдавая дань памяти погибшим. Именно из эпицентра взрыва когда-то давным-давно восстал наш Ковчег. Лидер подарила нам надежду – возможность попасть за стены спасительного корабля. Ковчег открыл двери и вам, потомкам тех событий. Детям, по неведомым причинам несущим в себе истребленный ген сверхчеловека.

Я косилась на учителя, на детей вокруг и не видела сверхлюдей – лишь измученные лица, покрывшиеся коростой лысины, затравленные глаза. Они, как и я, выдавали нечто невероятное – какие-то способности, о которых не слышали в грязных, убогих домах под брюхом Ковчега. Там дети голодны, но по-своему счастливы. Здесь ели согласно диете, но умирали в одиночестве и страхе. Магда все чесала шею. Магда, которая еле связывала два слова, вдруг обернулась сверхчеловеком!

– Вы должны наконец уяснить! – Голос учителя достиг максимальной громкости, перешел на визг. – Вы представляли опасность там, внизу. Ковчег дает вам возможность принести пользу и когда-нибудь возродить мир.

«Врешь!» Мне хотелось, чтобы он услышал, чтобы увидела Эн, чтобы Кью на миг снова прочитала мои мысли, чтобы все мы хором выкрикнули в щекастое лоснящееся лицо: «Врешь!»

Магда чуть повернула подбородок, посмотрела едва заметно, я быстро улыбнулась. Мы обе уставились на учителя.

– Вот перед вами новый человек, открывший дар и тут же потерявший! – Он выставил палец на Магду. – Мы установили ей ограничитель, чтобы контролировать и направлять.

С контролем у них явно не получилось. Магда улучила секунду, когда он наслаждался экстазом сбивчивых мыслей, и проверила, не изменилось ли мое отношение к ней. Что бы с ней ни сделали медики, она осталась прежней. И помнила меня.

«Как хорошо, Магда! Ты мне нужна. Ты и Зенон, потому что без вас я боюсь забыть себя».

Ночью Магда ворочалась. Не просыпаясь, тянула руки к блокиратору и яростно расчесывала кожу над ним. Что-то бормотала и громко стонала. Я сидела на полу у ее койки. Унять руки Магды не получилось, пару раз она сильно ударила меня. Тогда я просто села рядом – пусть чувствует, что не одна. Незадолго до побудки Магда уснула, я тоже почти провалилась в сон, но услышала голос Кью. И чьи-то всхлипы.

– Что у вас там? – Я выглянула из-за кровати Магды.

– Без тебя разберемся! – Кью сидела у изголовья и гладила плечо Эн, та сжимала в объятиях подушку.

– Ты дырку протрешь, так стараешься, – огрызнулась я. – Эн, что случилось?

– Зенон твой случился.

Я встала, подошла к койке Эн. Садиться не стала, переводила взгляд с Эн на Кью.

– Одиннадцатая, – Кью оторвалась от плеча Эн, – ты уверена, что хорошо его знаешь? В перерывах между поцелуями он рассказывает тебе, кому служит?

– Шла бы ты спать. Эн, скажи мне, что с тобой?

– Так ты не в курсе! – Судя по голосу, Кью пребывала в отличном настроении, ее совсем не волновали рыдания Эн. – Расскажи ей.

Эн оттолкнула ее, уткнулась в подушку. Возле нас собирались девочки.

– Ну же, – потребовала Кью, – нам же сказала.

– Я не уверена. – Эн не подняла головы от подушки, я наклонилась к ней, чтобы лучше слышать. – Я не совсем поняла, что видела.

– Ой, вечно ты не уверена! А на уроке весьма четко все говорила. Ты боишься? Давай я скажу? – Кью мерзко ухмыльнулась.

– Нет, – Эн перестала всхлипывать, – сама. Я собиралась тебе сказать, честное слово. – Она убрала подушку. – Ты должна знать, одиннадцатая. Вообще я подглядывала за Витом, ну ты в курсе… Я часто наблюдаю за ним, у нас же нет возможности видеться.

– О да, такая роскошь доступна только нашей одиннадцатой, – вмешалась Кью. – И теперь-то мы понимаем почему!

– Они с Зеноном разговаривали в отходнике, пока не пришел Старший Стиратель. – Эн отстранила Кью, мельтешащую между нами.

– Что Старшему Стирателю делать внизу? – Я старалась не выдать волнения ни словом, ни жестом. Лежала на своей койке без движения.

– Яра, – прошептала Эн, глядя на подушку, – Зенон служит ему.

Что-то во мне оборвалось. Я вдруг ощутила себя Анитой, крохотной девочкой, недостойной даже имени, потому что она никому не нужна. Она попала в мир по чьей-то прихоти, цеплялась за взмокшие волосы матери и кричала в надежде выжить, надеясь лишь на материнскую любовь. Я тоже нашла себе спасительную соломинку – привязанность, которую придумала.

– Не может быть! – Я не могла пошевелиться, потому что не могла поверить.

Тьма спальни сгустилась, тяжело легла на плечи, я задыхалась. Девочки сгрудились вокруг нас и молчали. Их молчание забирало у меня остатки воздуха. Ди возвышалась над ними, стояла у кровати вплотную к Кью. Она выжидала, чуяла мою слабость.

– Я видела… не удержалась и подглядела. Ты же знаешь, я могу видеть все, что связано с Витом.

– Нет-нет, – твердила я как заведенная.

– Я не вру. Старший Стиратель поручил ему следить за тобой и, – Эн всхлипнула, – обещал убить Вита, если Зенон сделает что-нибудь не так.

Я знала, что она не врет, но никак не хотела верить.

– А ты думала, лишь другим должно быть больно? – шепнула Кью. – Думала, ты лучше нас и достойна счастья?

– Нет! – закричала я.

– Ну тогда спроси его! Он как раз со своим хозяином наверху, – рассмеялась Кью. – Может, свершится чудо и ты сподобишься на что-то.

Девочки разлетелись, словно их толкнули. Не помня себя, я помчалась к дверям. Они распахнулись с чавкающим звуком, сирена молчала. Потому что я так решила. Я бежала к лифту за правдой. И я знала, как ее добыть.

Босые пятки гулко стучали, звук разносился по изгибам коридора, ответного топота ног не последовало. Я четко сформулировала мысль: «Никто меня не увидит, ни один Стиратель. Я доберусь наверх». Я хотела найти не столько Зенона, сколько Старшего Стирателя. Взглянув в изрезанное шрамами лицо, пойму, правду ли сказала Эн. Спальня осталась далеко позади, я не могла, но отчетливо слышала издевательский смех Кью, он подстегивал. Пальцы сами нажали комбинацию на панели лифта, я подпрыгивала, уставившись в вогнутый потолок лифта, подгоняла его.

– Нулевой ярус. Третий ярус. Седьмой ярус. Добро пожаловать на Ковчег, – пропело оповещение женским голосом. – Мы рады каждому члену нашего мира.

На мгновение я ослепла. Но не от яркого света и простора, наполненного воздухом и свежестью. Глаза заслезились от несоответствия тому, что я более полугода наблюдала в нижних ярусах и тем более ползая по растерзанной земле под Ковчегом. Учитель не зря говорил об удаче! Даже сад Зенона померк по сравнению с тем, что открыла мне распахнувшаяся перепонка лифта. Сперва я решила, что снова перенеслась в видения о Карен. Солнце разливалось на мозаику под ногами, разбрызгивалось яркими сочными бликами: красными, зелеными, желтыми. Мозаика сплеталась в ветки и цветы, я боялась шагнуть – примять ногами красоту, подрагивающую лепестками, покрытыми росой. А они шли, стремительно, кто по одиночке, кто в объятиях друг друга, кружились, вставали на цыпочки, прыгали, даже танцевали. В белых струящихся одеждах, легких, отражающих свет, они казались воздушными, призрачными. Я моргала, прогоняя наваждение, но они не исчезали – счастливые люди, полные жизни, довольные, болтающие, смеющиеся, наслаждались теплыми солнечными лучами. Настоящее человечество… Мчались мимо легкие мобили, меньшего размера, чем у мужа Карен. Круглые колеса, на которых восседали, нога на ногу, женщины. Проскальзывали мужчины, не касаясь поверхности, – сверкала обувь странной формы. Между ними ходили дети! Щеки их лоснились, губы блестели, волосы были уложены в затейливые прически. Взмахом руки они предлагали проходящим людям напитки или корзины, полные фруктов. Дети-счастливчики служили обитателям Ковчега. Телекинетики – возможно, Магда присоединится к ним когда-нибудь. Другие дети касались пальцами лбов спящих на изогнутых кушетках женщин – их способности, скорее всего, сродни умениям Ди – они внушали приятные сны или положительные эмоции для лучшего отдыха.

Пирожные и необычные прозрачно-желтые кубики с легкой присыпкой проплыли мимо на резной серебряной тарелке. Я не удержалась, взяла один манящий кубик, положила в рот. Солнце коснулось языка, неба, растворилось, согрело. Я выплюнула тягучую сладость, в животе всколыхнулась злость.

Я побежала по широкой ленте. Цветы под ногами сменились водной гладью, плеснули хвостами рыбки, зашелестели восторженные возгласы. Люди любовались сменой декораций. Я ненавидела их. Воображение рисовало Ковчег, объятый огнем, дымящийся хвост, разрезающий небо, затмевающий солнце. Я живо представила тела, пробивающие радужные стекла, падающие в черную бездну, полную тьмы и боли. Представила удивленные лица устремляющихся вверх, им навстречу, жителей нижнего мира, грязных и замученных. Ковчег вибрировал моим негодованием. Солнце в самом деле зашло за потемневшие облака, пол отразил чернеющее небо, повторил трещины внезапно сорвавшихся молний. Люди забегали, они не паниковали, лишь с пустыми взглядами мотались по черной мозаике. Я расталкивала их, продвигаясь вперед. Появились новые дети, на коричневых рубашках вышивки – глаз над ладонью. Они брали паникующих за руки, и люди обмякали, выстраивались в колонны, медленно брели по непроницаемому пространству в разные стороны.

– Просьба жителей Ковчега вернуться в апартаменты, – механический женский голос выдавал слова отовсюду сразу. – Ковчег проходит зону штормовой активности.

«Я могу управлять реальностью вокруг себя, – дошло до меня сквозь пелену бушующих чувств. – Стоит что-то пожелать – оно происходит. Об этом твердил медик? Все тыкал во всполохи показателей на мониторе. Я пожелала смерти тому зеленому шлему в лаборатории, и он умер. Я хотела, чтобы отец меня защитил, он пришел. Я представила гибель Ковчега… Стоп! Я-то еще здесь. Он разрушится, и я что, вместе с ним?»

До меня всегда медленно доходило. Я вызвала штормовую активность, тревогу и появление сдерживающей силы в виде детей с глазами на ладонях, которые сейчас распределяли людей по потокам.

«Значит, и вы несвободны. Ни в страхе, ни в удовольствии, – я улыбнулась своему выводу. Ковчег обманывал всех, скорее всего, он обманывал и Зенона, дразня его чем-то ценным, значимым для него. – Старший Стиратель умеет настраивать людей друг против друга, без сомнения, и Лидер не отстает. Да, буду верить в это».

Успокоение передалось от меня полу и стенам, выглянуло солнце, расцвела мозаика, зазвучала музыка.

– Опасная зона пройдена, – отреагировала система оповещения. – Рекреация доступна для посещения.

Меня никто не заметил, присутствие чужака оставалось тайной. Личные апартаменты Старшего Стирателя предстали в моем воображении: огромная комната со странной белой штукой в центре на круглом пьедестале. Зенона здесь нет, Кью заставила Эн соврать, чтобы посмотреть на мою реакцию. А я, дурочка, с легкостью поддалась на провокацию! Почему сейчас я вижу так ясно?! Старший Стиратель открывает глянцевую крышку, разминает кисти и кладет длинные узловатые пальцы на черно-белые клавиши. Льется печальная музыка, нежная, далекая. Я бежала, подхваченная музыкой, которую создавал этот страшный человек, и снова мучилась от несостыковки. Мне казалось, красота рождается лишь из красивых душ, он разрушил мои представления о справедливости. В апартаменты Старшего Стирателя вел другой лифт, движущийся по горизонтали, к нему выстроилась очередь.

– Расступитесь, – приказала я, и они подчинились.

Их сознание подправлено, я чувствовала податливость, безразличие. Влетая в лифт, задела одного, обернулась, врезалась в прозрачную перегородку. Дыхание перехватило. Потому что парень, смущенно потирающий плечо, был Максом, за ним стояла мама. Лифт уносил меня прочь, а перед глазами маячили родные лица. Мама и Макс!

– Нет, – я потерла виски, – просто похожи, просто померещилось. Соскучилась, представила – и пожалуйста.

Лифт набирал скорость, поехал в сторону, зигзагами и скачками, душа рвалась обратно. Я старалась думать о цели. Старший Стиратель, конечно, удивится моему появлению, я воспользуюсь этим, заставлю рассказать о Зеноне, обо мне, о Ковчеге и Лидере, о людях с лицами мамы и брата.

Удивление ударило меня под дых. Музыка царствовала в апартаментах Старшего Стирателя, но за роялем сидел не он. Я вышла из лифта и замерла.

– Ты немного опоздала, Яра.

Человек с балкона, мерцающий, светящийся. Не Филипп! Я ошиблась, опять ошиблась и, хуже того, настолько убедила себя в правоте, что слезы обиды брызнули во все стороны. Когда он появлялся на балконе возле Старшего Стирателя, я представляла задранный подбородок и гордый взгляд. Филипп так любил себя, смотрел на всех свысока, не водился с малышней, сестру и то терпел с трудом. Мать и сестра тогда восхищались им, я вздыхала тайком. Гордый подбородок никогда бы не опустился до моего уровня. Зачем ему маленькая подружка сестры?

В Филиппе, живом и забравшемся на балкон к Старшему Стирателю, я искала еще одну нить, связывающую меня с нижним миром, знак того, что и на Ковчеге можно надеяться на чудо. Зенон сразу сказал, что я принимаю желаемое за действительное, но желание встретить на Ковчеге Филиппа, увидеть его живым вопреки словам взрослых на той Церемонии затмевало голос разума.

Разочарование вырвалось кашлем, в горле пересохло.

– Присаживайся. – Мужчина не прервал игры, кивнул в сторону.

Справа от него располагались два широких кресла, позади – огромная, просто исполинская кровать с резным изголовьем. Я осторожно обошла рояль, присела на кресло, провалилась в глубокое, мягкое и теплое облако. Сесть на край не получилось, кресло обволакивало со всех сторон.

То, что он все время исчезал и появлялся, не мешало ему играть. Внизу никто не обладал подобными способностями, вряд ли хоть кто-то отчетливо помнил, как выглядят музыкальные инструменты. Мы пели, хрипло и с оглядкой, топтались на месте в минуты особой радости – так выглядел короткий танец, ведь на подобные глупости не хватало ни времени, ни сил.

– Кто вы такой?

– Прошу, оставь вопросы на потом, музыку нельзя прерывать. Один из знаменитых композиторов прошлого не терпел ничего незавершенного. Он лежал при смерти, его сын наигрывал одно из отцовских сочинений на клавесине, клавесин – предок рояля. Сын устал, прервал мелодию. Уже засыпая, услышал, как отец встал и доиграл произведение до конца.

Пальцы бегали по клавишам. Когда он исчезал, музыка продолжала звучать. На мгновение клавиши замирали, затем мелодия снова набирала оборот.

– Это правильный подход. Я должен доиграть, жизнь должна закончиться, а ты – узнать правду, за которой поднялась сюда.

Меня не покидало ощущение, что происходящее – шутка. Вот сейчас он сыграет мимо нот, повернется и выведет меня из безумия. Но он играл и играл, то медленно, то ускоряясь, перебирал пальцами, клавиши опускались и поднимались, напоминая щербатые зубы. Музыка уже не казалась красивой. Дотерпеть до конца не получилось.

– Где он? – потребовала я. Мне нужен был Старший Стиратель.

Мужчина понял, о ком я, усмехнулся. Прозвучали последние аккорды, он поднял руки летящим движением, положил на колени, замерцал сильнее.

– Он не мог ждать, знал, что задержишься. Как тебе жилой отсек Ковчега? – Он спрашивал так, будто мы вели дружескую беседу.

– Впечатляет, – коротко ответила я.

– Встретила знакомых?

– Нет.

– Точно? У тебя лицо, будто ты призрака увидела.

– Я не верю в призраков.

Он приподнял брови.

– Мне говорили, у тебя богатая фантазия. Сказали, что ты бы хотела видеть вместо меня кого-то другого, товарища детства. А, нет, детскую любовь. – Руки его летали над клавиатурой. – Твой Филипп не долго продержался, из него пытались создать второго меня. Но я уникален в данном отрезке времени. Остальные с трудом выдерживали одну операцию, так было и с Филиппом. Я посещал его в медотсеке.

– Что с ним случилось? – Мне стало невероятно грустно. Моя надежда разбилась, мелкие осколки впились в сердце.

– Погиб. Нас не интересуют неудачные эксперименты, мы заинтересованы в успешных проектах. Вопрос в том, станешь ли успехом ты? – Он положил поверх клавиш алую ткань, аккуратно закрыл крышку. При ходьбе мерцание усиливалось – его тело проявлялось и таяло, вспыхивало свечением и сразу затухало.

– Ты не устала от постоянных испытаний, проводов и игл? Попробуешь пожить иначе – насладиться комфортом и привилегиями?

– Я хочу узнать о Зеноне! – Я подавляла рвущееся горе. Сосредоточилась на том, что привело меня в апартаменты Старшего Стирателя. Филиппа я потеряла окончательно, нельзя потерять и Зенона.

– А я думал, ты спросишь о себе. Ты же едва нащупала, на что способна, я осведомлен о твоих возможностях.

Он говорил с легкой усмешкой, приближаясь кошачьим пружинистым шагом. От постоянного мерцания меня укачивало, я сжимала края кресла, выкручивала податливую ткань.

– Тебе нравится история? – Он остановился слева, на круглом столике стоял изогнутый под странным углом графин с зеленоватой жидкостью. Мужчина поднял его, из стола появились два длинноногих стакана, оба он наполнил до краев. – Рассказчица слишком эмоциональна, на мой взгляд, но ты нашла способ менять сцены. Раздвинула арки героев, если можно так выразиться.

Стакан лег в руку, я протянула ее машинально, глядя в одну точку. Это он принес мне шар. Он подарил мне Карен.

– Молчать глупо, все заранее известно. Вот сейчас ты скажешь: «Не понимаю, о чем вы?» А мне придется ответить банальное: «Я говорю о Карен» и прочее, и прочее.

Я сделала большой глоток. Лучше утонуть в этом стакане. Напиток обжег небо. Я выплюнула жидкость обратно, он поморщился.

– Важно было дать тебе стимул узнать причину и пожелать все исправить. Где ты сейчас?

– Корректор Кир решился работать в Восьмом районе. – Мой голос прозвучал хрипло, ответ выскочил сам и произвел неожиданный эффект.

Мужчина сверкнул, на миг исчез совсем, а когда появился, с лица сползло самодовольное выражение.

– Неужели… – тихо сказал он. – Я думаю, вам стоит подняться.

Я не сразу поняла, что он обращался не ко мне.

– Информация подтвердилась, она действительно видит Кира. Ты заглянула в Восьмой район? – Он подошел ко мне вплотную. – Х-011, отвечать, когда к тебе обращаются! Видела, что за стеной Восьмого района?

– Нет. – Я посмотрела ему в глаза.

Он показался знакомым. Я задержала дыхание, разглядывая его. На Филиппа он совсем не походил. Ну с чего я взяла, что это он? Мужчина походил скорее на Зенона, такой же высокий, широкоплечий. Светло-русые волосы, собранные в длинный хвост, седина, пряди выбивались в разные стороны. Волосы совсем не соответствовали манере его речи и тем более игре на рояле. Они выдавали характер, который он также пытался пригладить. Я невольно задумалась, пошла бы такая прическа Зенону… Чем больше я смотрела на мужчину, тем больше надеялась, что Эн ошиблась. Мне захотелось, чтобы сейчас на меня смотрел Зенон. Его глаза, серые с желтыми вкраплениями, походили на лучи солнечного света в затянутом тучами небе. У этого же напоминали белесую плесень на стенах нашего дома внизу.

– Только офис в Perfectum, у него там целый сад на этаже, – сказала я.

«На Ковчеге тоже есть этаж-сад», – мелькнула и растаяла мысль, потому что мужчина вновь завопил невесть кому:

– Нет. Нет, не врет. Я согласен, что-то новое. Вы подниметесь?

– С кем вы разговариваете? – спросила я.

Он зажал мне рот ладонью. В голове вспыхнуло – мне передалось его колебание, я вздрогнула, и мы растворились.

Глава 12

Старший Стиратель

…Не зная прошлого, невозможно понять подлинный смысл настоящего и цели будущего.

Максим Горький

Он все так же держал меня, я не могла оторвать руку, она словно прилипла. Я дергалась, но при этом не двигалась – мы застыли. Я сидела в мягком кресле, но вовсе не в светлой комнате с роялем и огромной кроватью, а в грязном, полутемном помещении с тусклыми лампами под решетками. В центре над длинным широким столом склонился человек. По столу на пол потекло что-то черное, но черным оно казалось из-за освещения. Человек немного отошел, я увидела крохотное тело, над которым он трудился.

– Результат подопытного Т-208. – Справа от него всплыла голографическая консоль, подобная была у Калеба в офисе. – У экземпляра наблюдаем омфалоцеле – врожденный дефект передней брюшной стенки. Петли кишечника вышли за пределы брюшной полости. К сожалению, на данном этапе эксперимента выявляется связь между внедрением гена и уродствами. Возможно, заложенный код неправильно считывается РНК организма. Или организм каким-то образом преобразует мутацию. Т-208 прожил три дня. По условиям экземпляр подлежит утилизации. Генетический материал заархивирован.

Человек сделал неуловимый жест, полотно стола отодвинулось, тело упало в раскрывшийся в полу люк.

– Для руководителя проекта «Декоративные дети» лично. – Он обернулся.

Я узнала его. Корректор Кир растерял лоск, лоб расчертили глубокие горизонтальные морщины, их пересекали вертикальные борозды между бровями. Горестные складки обозначились вокруг рта, бледно-зеленые круги залегли под глазами, волосы висели немытыми прядями.

– Я настаиваю на улучшении условий для жителей Восьмого района, в особенности для женщин-носительниц. Улучшение питания на протяжении репродуктивного периода посредством обеспечения надлежащего потребления витаминов и минералов, возможность проводить минимальную корректуру больных генов в период внутриутробного развития, предоставление чистой одежды и доступа к свежему воздуху минимум три раза в неделю. Развитие ребенка зависит от состояния здоровья матери. В природе все взаимосвязано. Вы забыли об этом.

Измученный корректор Кир обернулся смазанным пятном и растворился в белой вспышке. Кресло мчало меня вверх.

– Да. Мы спускаемся. – Мужчина убрал руку. Рябь, сотрясающая его, ускорилась, его буквально разрывало. – Вставай!

– Что это было? Где мы оказались?

– Нам нужно в отходник, встретишься со Старшим Стирателем. И с Зеноном тоже.

– Я видела Кира и ребенка. Он сделал с ним что-то страшное.

Он рванул к лифту.

– Она пробралась в интересующую ее точку. Да. Простите, утянул за собой. Не думаю, что поняла. Мы идем, – сообщил он собеседнику, без сомнения, Старшему Стирателю. – Или ты встаешь, или я вызываю Стирателей. Полетишь по ярусам головой вниз, ты же не раз представляла свободное падение.

В лифте он отодвинулся от меня как можно дальше. Мерцание стало нестерпимым, в моменты проявления он упирался руками в стенку лифта, стараясь унять дрожь.

– Вызови лучше медиков, – предложила я, будто мне было дело до его состояния.

– Диагностику я прохожу регулярно, благодарю за заботу.

– Я думала, ты невидимка. – Я находилась так близко к источнику правды, но не могла вытрясти объяснений. Это подзадоривало меня. – Как Зенон. Но ты другой.

– Твой Зенон – лишь моя бледная копия. – Он повысил голос. – Невидимки – мусор, от них избавляются, а я нужен.

– Я не знаю, кто ты. Не хочешь представиться? Обо мне ты осведомлен больше, чем я сама.

– Ты меня просто не узнаешь. – Он широко улыбнулся, но очередная мерцающая судорога согнала улыбку с худого лица. – Придет время, поймешь, насколько плохо разбираешься в людях. Запомни: невидимкой становится тот, кто боится проявить себя, кому легче раствориться и поверить, что его нет. Я же хотел быть значимым и получил желаемое. Решай, кем здесь хочешь быть ты. А я помогу, – он ткнул пальцем в стекло, – прямо сейчас. Вывести записи личных апартаментов номер четыреста восемьдесят один. Это на случай, если не заметила их в толпе.

Лифт среагировал на запрос. Лучше бы он скинул меня головой вниз.

Они занимались вполне обыденными для семьи вещами: ели, пили, смеялись. Макс ел из огромной миски, поглощал еду с невиданной скоростью. Марк сидел напротив перед пустой тарелкой, по маленькому квадратику на его виске я поняла, что у Ковчега существовал свой аналог Миража, и, судя по отстраненному выражению лица, Марка поглотил какой-нибудь фильм или игра.

– Не померещилось, как видишь.

Сердце рухнуло вниз, горечь переполнила меня.

– Все здесь… – выдавила я с трудом.

Провела ладонью по изображению, голограмма задрожала. На фиолетовом диване Том целовался с Ханой, она сидела у него на коленях, периодически отстранялась, встряхивала волосами.

– Ну, что отворачиваешься? Разве ты не скучала по родным?

– И Хана здесь.

– Том сказал, что она его избранница, часть семьи. Их привезли после происшествия в лаборатории, когда ты убила одного из медиков.

– Нам показывали доставку продуктов. Их же одарили… за меня. Мама приняла контейнер, я видела. Где мама?

Мама вышла из-за прозрачной перегородки, села во главу стола. Белый комбинезон подчеркивал ее стройную фигуру. Сохранить форму после рождения троих детей отлично помогал голод. Она попивала из пузатой баночки, я заметила на руке три браслета.

– Красивые, ма, – шепнула я маме и повернулась к мужчине. – Убери запись, пожалуйста, я не могу.

– Смотри, – отказался он, – это первый этап сегодняшних открытий. Твои показатели тогда зашкалили, поэтому на радостях притащили все твое семейство. В качестве поощрения семьям особо выдающихся экземпляров открывают доступ в Ковчег. Считается, они заслужили – передали Церемонии правильных детей, проявили акт самоотверженности и любви к будущему, выбрали лучшую долю для своих чад. Что там говорили в прошлом? Инвестировали. Подходящее слово, они инвестировали и не прогадали. Теперь живут в комфорте, в чистоте и, что важнее для крыс снизу, в сытости.

– Я не убивала того медика, не знаю, как это произошло.

Он не стал переубеждать меня.

– Как появился блистер от лекарств? Как Q-622 потеряла способность читать тебя? Как сегодня не сработала система оповещения, пока ты топала по ярусам, движимая праведным гневом? Ты уникальная. Возможно, не в той мере, что я, но вызываешь любопытство.

– Они знают, что со мной? – с надеждой спросила я.

– Им передавали ежедневный отчет: условия обитания, питания, обучения. Но госпожа Мёрфи отказалась. «Мне следует знать информацию только о значимых членах семьи». – Он передразнил мамину манеру дергать плечами, получилось отлично.

– Она не могла такого сказать.

– Но сказала.

Она могла. Мама чуралась меня и до Ковчега, обвиняла в смерти отца, каждый раз твердила: «Ты должна была умереть тогда».

– Мы что-то долго едем, – сказала я, сжав губы. Они пустились в пляс, еще немного – и потекли бы слезы.

– Отходник на дне, и я установил медленный режим, чтобы мы успели полюбоваться и на другую семью. Блок Б-13, – мужчина снова обратился к системе. – Твоя семья живет на правах полноценных граждан Ковчега. Они согласились на небольшую корректировку, мы контролируем их, а они не ведают бед и печалей. Есть у нас иные представители.

Выплыла другая комната. Она походила на ячейку, в которой меня исследовали в первый день на Ковчеге, – три койки, два пациента.

– Далеко не всем открывается истинный Ковчег, некоторые не заслуживают безмятежности. От тех, кто обманывает Церемонию, остаются лишь слухи. Ковчег не любит обманщиков, как не любит лишние рты. Если ребенок не показывает способностей – утилизация. Если родители подтасовывают анализы – утилизация. Тихо, незаметно. Так было бы и с моей прошлой семьей, если бы я не выжил. – Он вспыхнул ярче и вернул прежний облик с большей задержкой.

Я смотрела на неподвижно лежащих женщину и юношу.

– Редкие экземпляры все же попадают сюда в качестве мотивации, чтобы приносить пользу напоминанием о хрупкости человеческой жизни. Познакомься с семьей Z-033.

– Родные Зенона! – ахнула я.

«Меня провожали на Церемонии мать и брат. А сестру я потерял гораздо раньше», – делился со мной Зенон в расползающемся прошлом, недавнем, но уже таком далеком.

Они тоже стали пленниками Ковчега!

– Они отказались от процедуры корректировки. Старший Стиратель не одобряет, когда отказываются от его предложений. Он дает один шанс, запомни на будущее, потому что любая отсрочка рождает новые временные линии.

– Здесь три койки.

– Отец проявил неожиданную смелость, но смелость давно не в чести. Знаешь, что ценится, начиная, – он посчитал на пальцах, – да, с того момента, как возникли империи и государства и появились границы, – умение принимать все как есть, что ошибочно называют покорностью. Правильнее называть это приспособлением. Чудесное свойство, помогает выжить. Смелость помогает лишь умереть быстрее. Ты соглашаешься с установленными правилами, или тебя уничтожает тот, кто эти правила вводит. Говоришь «да» – остаешься в безопасности, говоришь «нет» – остаешься самим собой. Мертвым.

– Что они с тобой сделали… – прошептала я.

Я хотела, чтобы вместо мужчины рядом очутился Зенон. Я бы посмотрела ему в глаза, Ковчег бы исчез, постепенно, ярус за ярусом, и мы остались бы в пустоте.

– Что сделали с Зеноном? – переспросил мужчина. – Мы оба приспособились, потому что в любой момент питающая их жидкость сменится ядом.

– Вы попросите что-то и у меня, для этого моя семья здесь.

– Мне нравится, как ты улавливаешь связь.

– Зенон мне врал, пусть от безысходности, но врал. – В моих мыслях вслед за Ковчегом исчезал и Зенон. И пустота обступала меня, выдавливала правду. – Ему нужно было, чтобы я доверяла. Вы приказали ему?

– Спроси у него лично, – предложил мужчина, и двери лифта открылись.

Конвейер медленно полз, Зенон стоял у ленты, тела одно за другим продвигались к вытянутой капсуле, похожей на яйцо. Капсула светилась голубым, ждала добычи. Эн права, а я дура – рядом с Зеноном стоял Старший Стиратель. Изуродованная, бледная рука по-хозяйски сжимала ткань комбинезона, подбадривала. Пальцы Старшего Стирателя выглядели холодными тонкими лучами на темной робе Зенона, украшениями для избранного им, доверенного лица. Почетный знак: «Вот я касаюсь тебя, значит, ты заслуживаешь жить».

Грудь разорвало болью. Жар вырвался изнутри, дернул за собой. Я выскочила из лифта, окрик позади увяз в шуме крови, оглушившем, ослепившем меня. Перед лифтом выстроились Стиратели. «Стреляйте! Стреляйте!» – просило все во мне. В животе клокотала, вылезала с отвратительным хрустом склизкая, тупая ненависть. Я выдернула оружие у ближайшего Стирателя, не обратила внимания на предупредительный жест Старшего Стирателя, наблюдала за собой со стороны, безразличная, словно стертая этой разрастающейся агонией.

Оружие уставилось в Старшего Стирателя. Я выстрелила. Пламя пробило дыру в скоплении шрамов на ненавистном лице, добавило новые, дыра разрослась, пожирая человека, втянула в себя. Старший Стиратель обратился во тьму, которую источал.

– Ты не можешь мне навредить, бедняжка, – донеслось сквозь шум в ушах.

Кнопка трещала под пальцем, выбивала обратно. Зенон вырос рядом, забрал автомат, передал Стирателям.

– Зато могла навредить себе, – продолжал Старший Стиратель. – Хорошо, что я заранее распорядился отключить распознавание на оружие. Иначе мы бы с тобой уже не разговаривали.

А я и не собиралась с ним разговаривать. Я ждала. Вот сейчас Стиратели растерзают меня. Лучше него напомнят, что оружие настроено на личный код, недоступно для истеричных девчонок, не умеющих отделить маленькую ложь от большой, дозированную правду – от всепоглощающей истины. Ну же!

– Разойтись! – скомандовал Старший Стиратель.

Стражи заполнили лифт, лента конвейера едва слышно скрипела.

– Ковчег почти разумен, Яра. – Старший Стиратель не говорил – гладил словами. – Все в нем подчиняется выверенным правилам, разработанным много лет назад и действующим безотказно. Ковчег самоочищается, питается, трансформируется, живет. С радостью избавляется от лишнего, с еще большей радостью открывается тем, кто может что-то дать ему – сделать его лучше и чище. Он дает такому человеку возможность. И прощает некоторые ошибки. К несчастью, в нем заложен механизм самоуничтожения, как заложено было самоуничтожение в генетический код его создателя. Мои усилия, мои помощники сдерживают разрушение. Оно неизбежно, но время пока на нашей стороне.

Зенон не подошел ко мне, так и стоял у конвейера. Не он отобрал оружие, мигающее, ухмыляющееся создание выдернуло у меня из рук бесполезную «палку». В ярости я приняла одного за другого. «Ну хоть не помог им, – я буравила Зенона взглядом исподлобья. – Он не виноват, – часть меня пыталась оправдать его, – просто думал о семье. Как бы я поступила на его месте? Он мог сказать правду». Во мне боролись два голоса. Один цеплялся за понурые плечи, за искусанные губы, за память о прикосновениях. Другой ковырял свежую рану, толкал в распахнутую пасть одиночества. От Зенона разило поражением, второй голос советовал не добавлять чужую скорбь к собственной.

Старший Стиратель обращался как раз ко второму голосу, обжигающему мысли пламенем.

– Ты решила, оружие разрешит беды. Знакомая ситуация, не так ли, сынок? – он обратился к Зенону и сразу же опять ко мне: – Стоило воспользоваться тем жаром, что выплескивается из тебя. Датчики зафиксировали значительное повышение температуры. Ты очень нужна Ковчегу, Яра, поэтому мы прощаем тебя.

– Кто – мы? – Раньше я бы кричала. Ковчег постоянно учил: лишние эмоции ни к чему не приводят.

– Ковчег подчиняется одному человеку. Лидеру, создателю всего. Я имею честь называться советником. Молодые люди – помощники. Мы все служим миру, восставшему из разрушенных надежд.

Старший Стиратель улыбнулся, поднял испещренные шрамами брови, приглашая к дальнейшим вопросам. Но вопросы я исчерпала:

– Под нами земля из разрушенных надежд. Ковчег не служит миру, Ковчег выбрал кучку людей, связал невидимыми цепями и заставил верить в счастье и безопасность. Остальных он мучает и убивает.

– Ты жива, стоишь здесь, ведешь смелые речи.

– Потому что вы что-то от меня хотите, точнее, Лидер.

– Нет, именно я. Лидеру больше по нраву видеть подобных тебе тут, – он постучал по замершей ленте.

– Мне нечего дать, я ничего не умею. Запускайте, я лягу на ленту. Вы отобрали последнее, что у меня было.

Зенон не шевелился. Зато Старший Стиратель не скрывал удовольствия от происходящего:

– Пресловутая любовь, я понимаю. К сожалению, способности проявляются лишь в пубертатный период. Моя ошибка. Я ускорил процесс, наплевав на гормоны. Вы чересчур остро чувствуете, импульсивно принимаете решения. Вы во всем – слишком, пожалуй, это слово подходит лучше всего. Переливаетесь через край, разрываетесь взрывной волной… А после жалеете так же сильно. Только в этом «после» способностей ни капли. Поэтому Лидер желает твоей смерти, а я – раскрытия заложенного моими стараниями потенциала.

– Я ничего не понимаю. И не хочу понимать!

Зенон все же бросился ко мне, но сияющий мужчина преградил ему путь. Зенон ударил его кулаком в челюсть. Мужчина исчез, удар рассек воздух, Зенона дернуло назад – мужчина появился, держа его за шею.

– Видишь, – Старший Стиратель указал на Зенона, – он лучшее доказательство. Порывы, нелогичность. Тебе, Зенон, уже не исправить случившегося. Предательство есть предательство, прикрывай его семьей или друзьями, ничего не изменится.

– Я говорил, не привязывайся, – поддержал Старшего Стирателя мужчина. Он встряхнул Зенона и отпустил. – Не получалось раньше, не получится и на этот раз.

– Но и у тебя не получится, – прохрипел Зенон.

– Согласитесь, что вы оба почти справились. – Старшему Стирателю достаточно было просто взмахнуть рукой, чтобы его слушались. – Кстати, стоит проверить, – он кивнул мужчине, тот растаял в воздухе.

– Яра, не верь тому, что они скажут. – Зенон сделал шаг вперед и тут же отступил.

– Я не верю ни им, ни тебе. Я видела моих, Зенон. Ты знал, что они на Ковчеге, мог рассказать мне. И о своей семье тоже. Я бы поняла, я бы все поняла.

– Страх разочарования, – ответил Старший Стиратель. – Он боялся, что ты разочаруешься в нем. Ты боялась, что разочаруешь его. Вы оба боитесь слабостей, при этом лишь сильнее выпячиваете их. Одиночество, зависимость, уязвимость. Большой и сильный Зенон. Бесстрашная и дерзкая Яра. Знаешь, давным-давно людей распределяли на так называемые архетипы, идентифицировали поведение, характеризовали основные черты личности. Меня бы назвали Магом. Миры и судьбы я разливаю по колбам и взращиваю гомункулов – недолюдей, псевдолюдей и, в особых случаях, сверхлюдей. Так вот Маг – архетип номер один. Знает все, и все ему подвластно. Но есть нулевой персонаж. Он сильнее Мага, потому что ничего не знает. В неведении идет по залитой солнцем тропе. И он побеждает всемогущего мага своим принятием судьбы. Дурак – первый шаг к герою. Пока тебя ведут, ты не герой, ты дурак. Лишь выбор позволяет освободиться, поэтому на Ковчеге мы лишаем выбора и даже желания его делать.

Речь Старшего Стирателя напоминала поток, голос обволакивал, интонации волновали, я будто слышала его голос прежде, и не раз. В тех вариантах он звучал то несколько моложе, то чуть старше.

– Мы отклонились от основной темы разговора, я люблю поболтать, каюсь. Сегодня тебе открылись верхние ярусы. Впечатляет, правда? А тут ты валялась без сознания, не успела оценить. Отходник. Игра слов. Здесь отходят в мир иной все жители Ковчега, он уравнивает ярусы, мы избавляемся от отходов. Здесь начинается система функционирования Ковчега. Медицинский отсек возьмет с конвейера генетический материал. Кто-то согласится на эксперимент, как Зенон или мальчишка, о котором ты часто вспоминала. Филипп, правильно? Сложим детали из хромосом, выведем нового гомункула. Пищевой отсек порадуется комплексу аминокислот, соберет молекулу к молекуле и создаст шедевр кулинарии. Ты попробовала десерт, желтенький такой? Мой любимый. Кое-что перепадет нижнему миру. Мы не должны забывать о благотворительности, помогать ближнему, особенно тому, кто трепещет перед тобой. Поковыряемся подольше – выделим микроэлементы, чуть дольше – найдем золотую жилу.

– Мы едим друг друга? – я переспросила его автоматически. Остальные слова погасли во мне. Старший Стиратель бредил, а мне нельзя заразиться его бредом.

– Ты выражаешься грубо. Потребляем. Отходник – распределитель, всю жизнь нас распределяют, нужно смириться.

– Я не проявила способностей и окажусь на ленте. К чему вообще весь этот разговор?

– Мы не допустим подобного, – произнес он почти по-отечески.

– У вас нет способностей, – внезапно выпалила я, – и никогда не было.

Он растянул губы в довольной улыбке.

«Червяк, – подумала я. – Из-за шрамов у него не лицо, а клубок червей».

– В мое время способности измерялись результативностью труда. Выполняешь план – поднимаешься по карьерной лестнице. По тем меркам я считался весьма способным. Когда-то даже звался мастером своего дела, потому что не допускал ошибок.

– Ваш Ковчег – одна большая ошибка.

– Да, и я ее не допущу. Как думаешь, почему я зовусь Стирателем?

– Потому что вы убийца.

– Ну нет же. Потому что я стираю то, чего быть не должно.

– Меня тоже сотрете? – спросила я с вызовом.

– Нет, Яра Мёрфи. Ты сотрешь все это, – он снова взмахнул руками, охватывая широким жестом все вокруг. – Любое научное достижение можно превратить в оружие, я же нуждаюсь в орудии мира, а не разрушения. С неограниченным радиусом действия, самообслуживающимся, мыслящим, бесценным.

Мужчина вспыхнул рядом.

– Без изменений, – отчитался он.

– Я тебя пока не убедил. – Старший Стиратель перестал улыбаться. – У нас в запасе есть время. Лидер считает тебя отсталой, нам же это на руку. Совсем скоро вы встретитесь лично, к тому моменту ты должна будешь проявить себя. Время кружит и танцует, не любит, когда ему наступают на пятки. Мы попытаемся поймать ритм.

Мельтешение сбоку закрывало обзор. Мне хотелось, чтобы Зенон подал какой-нибудь знак, но его окружили Стиратели. Я услышала треск оружия, переводимого в шоковый режим, и глухой стон. За моей спиной встали три черных шлема, один схватил за локоть.

– Не дергайся, Яра, – мягко попросил Старший Стиратель. – Не усугубляй его положение. Будь готова к потерям. – Он подобрался, разгладил несуществующие складки на форме. – Каждая приблизит к цели. Когда потеряешь себя, поймешь – все получилось. Ковчег, по сути, прибежище потерявших и потерянных. «Скрипят без конца две широкие двери – ворота рождений, ворота потерь. Вращается мир, забывая ушедших, бесстрастно встречая стучащихся в дверь»[1], – произнес он нараспев. – Уже и не вспомню, чьи строки… Ты упоминал интересный момент, в который она заглянула, – он обратился к своему помощнику. – Кого увидели?

– Господина корректора, – с готовностью ответил мужчина. – И его подопечного.

– Вот как.

– Она реагирует на историю сильнее.

– Или чтиво стало увлекательнее. Ты, мой друг, полюбил читать, вот и девочка втянулась. Богатая фантазия, высокий уровень эмпатии и созвучие – так важно понимать, что звучишь с кем-то в унисон. – Старший Стиратель резко повернулся к Зенону. – Кажется, вы немного перестарались. Он в сознании?

Зенон висел между Стирателями, голова болталась, по бледному лицу струился пот. Его поставили на ноги. Он медленно поднял голову, скользнул взглядом по Старшему Стирателю, остановился на мне. «Прости», – произнес он одними губами.

Меня схватили за оба локтя, заломили руки.

– Вот сейчас я слышу дисгармонию. – Старший Стиратель наслаждался происходящим. – Звенит и трещит. Это Яра оплакивает первую потерю. Самую незначительную из грядущих. «Я сердец, которых горе пощадило, – не встречал. Пусть назло мне, – где то сердце, что живет в покое, где? Из всего, что сохранило время от минувших дней, – Стен, воздвигнутых судьбой, кто прочней построил, где?»[2] Нам стоит прогуляться, раз наш мальчик в сознании, оставим влюбленных наедине.

Он первым вышел из отходника.

– Не переживай, Яра, мы еще пообщаемся, – бросил напоследок мерцающий и обернулся к Зенону: – Спорим, я отгадаю, что произойдет дальше, Z-033?

Стиратели бросили Зенона на пол и последовали за своими хозяевами.

Я оперлась о конвейер, медленно пошла в сторону Зенона, сползла на пол рядом с ним. Положила голову ему на грудь, пытаясь найти правду в биении сердца, ведь мое почти не билось.

– Знаешь, о чем я жалею? Что этот автомат, или как он там называется, не сработал. Нужно было направить его на себя и пожелать от всей души, чтобы это сумасшествие закончилось.

Я оторвалась от него, глянула в воспаленные глаза. Он попытался что-то сказать, но я не позволила.

– Почему не получается, когда мне нужно? Хочу унять твою боль, но не могу помочь. Хочу, чтобы ты исчез, но ты все еще тут. Я никак не могла понять, почему ты отказывался провести меня наверх, зубами скрипел от возмущения, тысячи отговорок придумывал. Почему не хотел слушать о Карен.

– Я предупреждал, – тихо произнес Зенон. Он прикрыл глаза, и я невольно повторила за ним. Не видеть, исчезнуть. – Тот шар, файл… ты их заинтересовала с самого начала.

– Раньше со мной откровенно общался один лишь старший брат, я любила Тома больше всех. Он заботился обо мне. Здесь я нашла тебя. Но ты не как Том, ты как Макс. Первое впечатление… Я приняла тебя за Макса, когда очнулась. Стоило догадаться… Но ты даже хуже Макса. – Мои слова падали на пол отходника и разбивались вдребезги. – Он, по крайней мере, не обманывал своим отношением, бил, обзывал, издевался. Ты же заставил меня поверить. Что они там говорили: Ковчег – прибежище потерявших и потерянных? Я понимаю, конечно, понимаю – твоя семья. Ты делаешь все ради них, и я бы так поступила. Правда, моя семья тоже на Ковчеге в полном составе, да еще плюс один. Как думаешь, Хана и Том родят чудесную девочку, как она всегда мечтала? На Ковчеге разрешают рожать? Когда ты собирался рассказать мне?

Я вцепилась в его комбинезон.

– Яра… – Зенон попытался сесть.

Я потянула его на себя и отдернула руки, как только ему удалось подняться.

– Иногда у нас просто нет выбора.

Я кивнула.

– Я не хотел умирать. Мне было страшно. Они потребовали согласия, грозились убить маму и брата. Я тогда не знал тебя! Как мог я предугадать, что мы встретимся, что я… что между нами…

– Говоришь «да» – остаешься в безопасности, – отчеканила я. – Говоришь «нет» – остаешься самим собой.

– Поэтому я не соглашусь теперь! – Зенон заглянул мне в лицо, я отвернулась. – Ни за что! Плевать, что все предрешено!

– Ты делаешь то, что они велят.

Зенон схватил меня за плечи.

– Ты не понимаешь! – закричал он. – Ты разговаривала с ним, была с ним один на один и не поняла.

– С кем? – Я не вырывалась, но и почти не слушала его. Мне казалось, я уже плыву по ленте отходника.

– С помощником Старшего Стирателя, с Z-029. – Зенон тряс меня.

– Z-029… Вы с ним в одной кодовой группе?

– Он знает, что будет. Он видел смерть моей семьи.

– Он предсказывает. У нас так S-198 умеет, я с ней почти не общаюсь, не хочу знать будущее.

– Z-029 не предсказывает, – голос Зенона сорвался, – он знает, потому что видел. Был там. В будущем. И в прошлом. Видел мир до взрыва. Видел эту твою Карен. Он пережил две операции. Яра, куда ты? Выслушай меня!

Но я не слушала, слезы скопились где-то на обратной стороне глаз, расплылись пеленой, заволокли сознание. Они показывали мне детство. Мы узнали о смерти отца, мама поставила нас у стенки по росту: Макс, Том, Марк и крохотная я. Я встала и, пошатываясь, пошла прочь от Зенона.

– Ваш отец умер от большой дозы радиации, – сказала мама. Она не моргала, не дрожала, брови, вечно подвижные, гибкие, не сдвинулись. – Отныне нас пятеро. И в этом виновна она, – она ткнула мне пальцем в лоб.

– Нет! – закричала я. – Я люблю папочку.

– В этом виновна она! – Еще один тычок.

– Нет!

После третьего раза Макс подошел ко мне и с размаху ударил кулаком по щеке. Тогда я усвоила, что меня не любят. Отчего-то вместо страха тогда в душе образовалась пустота. То же ощущение появилось во мне и сейчас. Зенон мог обещать, что никогда больше не предаст, не умолчит, но он не вырвется из замкнутого круга, Старший Стиратель найдет, куда нажать – семья, друг, я.

Я не хочу быть слабым местом другого человека!

– Прости, Зенон, – прошептала я. – Прости. Между нами ничего нет.

– Ты должна выслушать меня!

Я остановилась, вцепилась в волосы:

– Я хочу, чтобы ты исчез.

Зенон подскочил. Вцепился в конвейер. Его разрывало, он то становился невидимым, то вновь возвращался.

– Яра! – беспомощно вскрикнул он.

– Уйди!

Я засмеялась. Хохот вырвался из меня, я сложилась пополам. Хохотала как безумная, уткнулась в колени, выглядывала из-за них и сотрясалась от смеха. Зенона оторвало от отходника, понесло к двери.

– Не верь им! – закричал он, врезавшись в консоль.

Дверь раскрылась.

– Я уже никому не поверю, – пообещала я сквозь смех.

Когда снова явились Стиратели, я беззвучно плакала. Лента конвейера, покореженная, разорванная, заняла весь отходник. Капсулу, поглощающую тела, украсили глубокие трещины, они вились по опорам, разбегались по полу. Я хотела уничтожить этот ярус и плакала от бессилия.

Глава 13

Все, кроме…

Ни одно общество не может быть хуже, чем люди, из которых оно состоит.

Вильгельм Швебель

Каша остывала, ложка торчала в ней хвостиком вверх, пальцами я выковыривала красную расползающуюся слизь – ягоды, похожие на кровавые сопли. На вкус они точно сопли. Есть перехотелось, месиво постепенно превращалось в пористый камень.

Я потерла шишку на затылке. Блокиратор перекатывался, теплый, живой, порой нагревался, и появлялось ощущение, что он пробирается глубже. Пора уже привыкнуть. После операции шея все время зудела. Я радовалась – мне нужно постоянно напоминать, как сильно я ошиблась, – расчесывала саднящую кожу до крови и выдирала из себя отчаяние. И Зенона.

Он сидел рядом, когда я очнулась. Лежала на боку, под шеей – валик. Повернуться не удалось. Зенон пытался что-то объяснить, но все заглушал зуд, родившийся в сердце, угнездившийся под контролирующим чипом. Там же замерла и ярость, выплеснувшаяся в отходнике, бесполезная, не поддающаяся воле. Она затянулась в кокон, ждала подходящего момента. Я снова стала Ярой из гнилого дома, девочкой-тенью. Этой Яре нечего сказать Зенону, человеку-невидимке. Молчание говорило куда больше, молчание стирало людей лучше невидимости. Нововведение в теле обрубило зачатки пробуждающихся возможностей, я окончательно превратилась в пустышку.

Обучение свелось к тупой боли. Планшет забрали, выдали браслет. Команды приходили равнодушным значком на матовый экран – явиться, умыться, поесть, отправиться в карцер. Единственное, что осталось со мной, – чужая жизнь. Я лишилась истории Карен, но не утратила ее – блокиратор не повлиял на нашу связь. Она усиливалась, обрастала новыми фактами, я терялась в них, путалась в днях и эмоциях.

Во время короткой реабилитации меня кормили через зонд, я едва могла открыть веки. Мир за ними дрожал и переливался, не только Зенон приходил навестить – загадочный помощник Старшего Стирателя, имени которого я так и не узнала, тоже наведывался в гости. Их лица смешались в одно тошнотворное видение, многоглазое и многорукое чудовище, без конца убеждающее и молящее. Я убегала от них к Карен и жила с ней почти счастливо.

Карен наслаждалась детьми. Кассандра с огромными глазами и бирюзовыми кудрями, напоминающими матери звездный свет, училась ходить. Калеб часто брал девочку на работу, а Карен прогуливалась с ней вдоль улицы, проходя у дома соседки Люсинды по три-четыре раза. Малышка складывала из кубиков трехсложные слова, самостоятельно подключалась к Миражу и кусала младшую сестру. Они родились в одно и то же время согласно договору, но Кассандра обгоняла сестру в развитии. Анита едва могла сама сесть, плохо усваивала питательную смесь, просыпалась по ночам, ревела, требуя внимания. Мираж, прекрасно заменяющий младенцам физический контакт, установить не удалось, Аниту приходилось развлекать. Карен гуляла со стандартной дочерью на задней лужайке, Анита спала в парящем в метре над лужайкой модуле. Карен отключала Мираж, чтобы Калеб не установил видеосвязь, брала дочь на руки, напевала глупые песни на ушко. Так Анита спала час, а то и два. Карен целовала складку исправленного операциями носа, пока Кассандра увлеченно распределяла картинки в развивающей программе Миража.

Я кричала Карен: «Твое счастье – иллюзия! Спроси у Калеба, что он узнал!» Она тревожно озиралась, словно слышала.

Калеб отныне стойко ассоциировался в моем сознании с Зеноном. Иногда я подмечала схожесть – нервные губы, привычку прикусывать нижнюю от волнения. Калеб сжевал тонкую кожицу, получив доступ к информации. Повышение в должности они с Карен праздновали в модном ресторане S’Dali, где вид еды не соответствовал ее вкусу. Карен заказала стейк, восхищалась тающим во рту мясом со вкусом мангового шербета. За сверкающими неоном зубами прятались гнев и страх. Я, подглядывающая и со стороны, и изнутри, отчетливо видела его настоящие эмоции.

Впервые в жизни Калеб понятия не имел, как поступить, Карен он ничего не рассказал. С рождением детей она растеряла остроту реакции и умение принимать взвешенные решения. «Я» Карен сместилось на «мы», причем в «мы», к удивлению, не вмещались ни он, ни Кассандра – их правильная дочь. Карен прятала Аниту в доме вовсе не от стыда, а как самое дорогое сокровище. Рассказать правду значило дать ей оружие, подтолкнуть к большей защите маленькой уродины. Умолчать – освободиться, позже или раньше, от пятна неудавшегося эксперимента. Калебу повсюду мерещились снисходительные взгляды и ироничные шепотки. Даже в элитном закрытом ресторане он чувствовал: все знают, у них стандартный ребенок, родившийся с дефектом. Более того, неудачный ребенок живет не для того, чтобы доказать, что стандартные могут быть равной частью откорректированного общества, о чем просят активисты движения за разрушение стены между городом и Восьмым районом. Наоборот. Он нужен, чтобы показать: стандартные – сплошь дефектные, им никогда не покинуть границ ущербных тел и ущербного района. Ни им, ни их родителям. А семья Дэвис, чей ребенок выжил в результате эксперимента, исключение – пример того, как быть не должно и никогда не будет. Идеальные лица посетителей ресторана, коллег на работе, людей на улице, в тенистом пригороде, куда Карен вывозила обеих девочек «подышать», и даже в Мираже гласили: «Вы из ряда вон! Мы терпим ваше отродье, потому что партия добра, партия дает шанс каждому!»

Калеб получил должность президента Департамента распределения пищевых ресурсов, новый пост открыл доступ к старому проекту «Декоративные дети», положившему когда-то начало их славному обществу. Оттого клубнично-ароматный буйабес елся как обычный суп, люди вокруг воспринимались демонами, пожирающими собственные души, довольная Карен выглядела идиоткой, трясущейся над силосной кучей вместо редкой жемчужины. Дрожать следовало над Кассандрой.

Когда я вместе с Калебом прочитала отрывок из большого доклада о декоративных детях, я долго смеялась, до тех пор, пока в палату не ворвались медики и не погрузили меня в глубокий сон.

«Процедура коррекции, помимо устранения дефектных генов, включает редактирование нейромедиаторов, отвечающих за способность сдерживать эмоциональные порывы, передней поясной коры головного мозга, ответственной за волеизъявление и воплощение желания в действие, соматосенсорной коры – центра проявления таких чувств, как нежность, сострадание, утешение и сплоченность, также правого полушария мозга с зоной творчества. Установленные манипуляции призваны устранить нежелательное проявление свободы воли, умения делать выбор, подавить агрессию особей обоих полов. Проведение исследований в данной области способствует развитию общества в утвержденных рамках».

Я лицезрела эти рамки на верхних ярусах, Ковчег перенял старые технологии и успешно использовал для корректировки уже взрослых людей. Обидно: идеальный мир Карен оказался таким же хрупким и лживым, как и мой собственный. Лоск сполз с холеных щек Калеба, изумрудные глаза потемнели. Он весь сдулся.

Под полным текстом доклада стояла подпись: Дара. Мы произнесли имя одновременно: Калеб – рассеянно, я – с ужасом. С подписью мелким шрифтом значилась должность: инициатор проекта.

– Сволочь, – прохрипел Калеб.

Я знала единственного Дару в этой истории – корректора Кира. Он не мог написать подобного: корректор Кир попал в проект, когда общество уже жило по его основам. На момент написания основных принципов Киру было лет десять. Но там значилось: «Дара – инициатор проекта». Неужели человек, с которым корректора познакомил директор Perfectum, руководитель «Декоративных детей», приходился Киру родственником? Как мог один не знать другого?

Головоломка родственных связей Кира терзала меня меньше, чем поступок Калеба вечером открывшегося мне дня. Он долго разглядывал Аниту, самозабвенно жующую силиконовую погремушку, затем положил на маленькое личико подушку, нажал. Погремушка запищала громче девочки. Подушка сползла, Калеб вышел. Анита цеплялась за жизнь, плакала, взывая к Карен. Кассандра сложила из кубиков: «папа – президент». Верхний кубик положила криво, и в этой кривизне сосредоточилась вся жизнь семьи Дэвис. Жене о своем поступке Калеб не сказал ни слова. Как и о поездке на следующее утро.

Он стоял у огромных ворот Восьмого района. Мобиль оставил за лабиринтом ограждений. Сетчатый кордон изгибался петлями и все длился, словно показывая: явиться в Восьмой район – плохая идея. Но Калеб получил разрешение, через Мираж он направил в пропускной сенсор соответствующие документы. «Проект „Декоративные дети“, – сообщил ему голос из раскрывающихся ворот. – Допуск второго уровня».

Экскурсию по Восьмому району Калебу проводил широкоплечий человек, лицо которого скрывал зеленый шлем. Я усмехнулась – наверняка медик, даже оттенок защитного костюма такой же, как у медиков на Ковчеге.

– Меня назначили вашим сопровождающим, – сказал он, не сняв шлема, не протянув руки в знак приветствия. – Допуск позволяет вам осмотреть основную зону. У нас есть полтора часа. При необходимости я отвечу на некоторые ваши вопросы.

– Я смогу пообщаться с местными обитателями?

– Только с запрошенным объектом.

Они шли пешком. По улицам не сновали мобили, не ползли дорожки, где пешеход мог отдохнуть, не ходили люди. Дома, коробки в пять или семь этажей, прижимались друг к другу, темные окна таращились на Калеба. Черные, словно обгоревшие деревья грозили небу голыми ветвями. Ни фонтанов, ни сверкающих витрин магазинов. Все походило на игру в Мираже, Калеб по вечерам иногда засиживался в ней. Герой там шел по вымершему городу, и внезапно на него накидывались мутировавшие чудовища. Наверное, ее и создали на основе Восьмого района.

Зеленый шлем не разговаривал, шел чуть впереди. Калеб вертел головой. Переживал, что все здесь вымерли.

«Не вымерли, – подсказывала я. – Еще нет».

Дома ожили. То в одном, то в другом окне Калеб стал замечать свет. В конце длинной улицы показался прозрачный куб, похожий на релаксационную станцию. В нормальной части города в таких можно погрузиться в особый оздоровительный сон ровно на десять минут, он заменяет полноценный ночной отдых. Здесь на кубе горели слова: «Медицинское обследование».

– Что это там? – поинтересовался Калеб.

– Медицинские специалисты города не обслуживают Восьмой район. Если жители не справляются с помощью собственных врачей, они могут обратиться в одну из подобных станций. Робот возьмет анализы, запишет жалобы, составит анамнез. Далее мои коллеги заберут больного в случае необходимости.

Из ближайшего к кубу дома вышла женщина, одетая в длинное пальто, полы которого волочились по земле. К ней прижимался ребенок. Мальчик или девочка – не разобрать. Калеб ускорил шаг. Женщине оставалось пройти до станции несколько шагов, но она остановилась, огляделась. Спрятаться за домом Калеб не успел, да и зеленый шлем не сбавил скорости. Женщина увидела их и поспешила назад.

– Почему она ушла? – не удержался Калеб. – Ведь кто-то из них болен, а может, и оба.

Медик не ответил.

Дальше они попали в поток жителей Восьмого района. Люди расступались, освобождая путь медику и чужаку, но Калеб все равно вжал шею в плечи и то и дело тер нос, борясь с желанием зажать его. Он давным-давно не чувствовал запаха толпы. Неприукрашенного, не залитого гигиеническими средствами, духами и особыми синтетик-маслами, подстраивающими аромат под настроение человека. Люди терлись друг об друга так же, как их дома. Напирали, толкались, возмущались. Все они шли к площади. Медик потянул Калеба направо, наперерез толпе. Их не оглядывали. Но когда они прошили поток, чтобы завернуть за угол очередного дома, позади воцарилась тишина. Калеб обернулся: вся толпа стояла и смотрела на него.

– Нам сюда, – позвал зеленый шлем. – Не останавливайтесь.

Тишина разрушилась, люди пришли в движение. Калеб вошел в дом.

На лестнице с первого этажа воняло гнилью. В углу у двери валялась чья-то сумка – источник вони. В ней лежали продукты: картофель, яблоки, какая-то выцветшая зелень. Все в слизи, в ворсинках плесени, в темных пятнах.

– Куда они все шли? – спросил Калеб, прижавшись к стене, чтобы запах гниения не добрался до него, не прилип к коже.

– Гуманитарный день. Выдается паек.

– Паек?

– Еда.

Медику явно не нравилась роль сопровождающего.

– Там на входе валяется паек, – тихо сказал Калеб.

– Да, – ответил медик.

Они проходили третий этаж. Четыре темно-серые двери, на каждой фамилия. Из-за двери с надписью «Берри» раздался громкий смех. Калеб зашагал бодрее.

«Раз смеются, не все так плохо, правда?» – сказала я мысленно.

– Если здесь так плохо с едой, я могу помочь, – не унимался Калеб. – Я руководитель Департамента распределения пищевых ресурсов.

– Мы осведомлены о вашей должности. Департамент не осуществляет поставки в Восьмой район. Кому, как не вам, знать об этом.

Калеб вытянул губы вперед, надулся. Медик не проявлял никакого уважения.

Нужная дверь располагалась на четвертом этаже, под фамилией Милнер. В Карен Милнер Калеб влюбился если не с первого, то со второго взгляда уж точно – в ее улыбку, яркие глаза и абсолютную неловкость во всем. Начиная от походки, заканчивая приготовлением яичницы, когда она неожиданно раз в полгода заявляла, что сможет приготовить хоть что не хуже умной кухни. О Питере Милнере Калеб тогда ничего не знал. А потом и вовсе подчистил родословную Карен в Мираже.

– Ты вернулась! – Питер Милнер открыл дверь с радостным восклицанием, кулак медика завис в воздухе.

Милнер отшатнулся. Но дверь не закрыл. Сжимал ручку и часто моргал.

– Питер Милнер. Поступил запрос на контакт. Вы не вправе отказаться, – отчеканил медик. – Запись разговора будет сохранена.

– Кто вы? – спросил Питер.

Брюки его покрывали почти такие же пятна, какие были на продуктах, отчего-то забытых в пакете.

– Я от Карен Дэвис. Я… я муж Карен Дэвис. Мне нужно с вами поговорить.

Что-то зашуршало позади Питера. Он опустил голову и положил руку на светловолосую голову сына, который едва доставал ему макушкой до середины бедра. Сына, слишком маленького, чтобы быть тем самым ребенком, из-за которого брат Карен отказался от нормальной жизни.

О чем говорили Калеб и Питер, узнать мне не удалось.

– Эй, Х-011, в хвост!

Зачем ему брат Карен? Калеб кичился своей генетически выверенной семьей, а тут сам пришел в Восьмой район, не боясь замараться. Я натолкнулась на одну из девчонок и поняла, что уже не в лаборатории и даже не в столовой. Вокруг меня чаще был мир Карен, чем коридоры и отсеки Ковчега, по которым в последнее время я передвигалась на полном автомате.

– Живее ногами передвигай! – Окрик повторился.

D-800 расталкивал девочек, чтобы разглядеть причину задержки. Брови его толстыми мохнатыми гусеницами сползли к переносице, он меня терпеть не мог, о чем красноречиво свидетельствовала брезгливая рожа.

Я все же перешла в среднюю группу. На голове у меня снова появились волосы и привычка чесать ладонь о короткую поросль.

Если бы это вопил Стиратель, мне бы досталось по коленям или бедрам. Демон же девчонок не бил, придумывал иные способы наказаний. Следить за порядком в средней группе назначали кого-то из старших детей противоположного пола, нам достались Демон и А-097, Большой А. Они сменялись с А-765 и небезызвестным Т-022. То, что я не выхватывала от второй пары, с лихвой компенсировала первая. Демон старался особенно. Превышать разумные нормы ему не разрешали, но разумность отключалась во время наказания. Он дотрагивался до выбранной жертвы и раскалялся. Кожа дымилась, чернела, если мазь не наносили сразу, оставались жирные извилистые шрамы. У меня такой мог бы красоваться на лице, вокруг правого глаза, если бы медики не сочли это явным уродством. Демону сделали выговор, и ожоги стали появляться в основном на предплечьях.

Демон чудесно общался с Кью. Он ходил в любимчиках, она доносила на всех и каждую. Благодаря ей из младшей в среднюю группу перешло тридцать пять девочек, небывалый минимум выживших. Кью ковырялась в наших мыслях, нагло выворачивала полученное и мчалась докладывать. Поговаривали, она общалась с Лидером, но я считала, что Кью сама распускает эти слухи.

Кью надувала щеки, читать меня так и не могла. Я ликовала до самого назначения Демона. Кью сразу прилипла к нему и рассказала, какая плохая, заторможенная эта Х-011 и как бы хорошо к ней почаще придираться.

Я не видела Демона, стоя в середине колонны, Эн мне показывала: вот он приподнял челку, подмигнул Кью, она усмехнулась в ответ. Демон растолкал девочек, будто не мог пройти чуть правее. В коридоре стало жарко. Пальцы у него горели. В фиолетовом видении Эн они казались не красными, а черными. Ну точно – Демон.

– Нет. – Магда вышла вперед.

Тут же раздался крик Большого А:

– Продолжаем движение!

Демон наткнулся на Магду. Несмотря на то что ограничитель выпирал из шеи лишним позвонком, Магду боялись.

Демон сделал вид, что передумал:

– Продолжаем движение! Живи пока, одиннадцатая.

– Не стоило, – сказала я Магде, – ты не можешь все время меня защищать.

Магда совсем не выросла, низенькая, с покатыми плечами, она также говорила в основном «я», «да» и «нет» и защищала меня.

Как так получилось, что мы поменялись ролями? И когда я сумею справиться с собой? Если бы Магда знала, как я порой презирала себя и ненавидела ее. Продолжила бы она меня защищать? Она помнила то, что я отчаянно выбивала из памяти: мы прибыли на Ковчег из одного и того же пропащего места, и я неосторожно обещала нам выжить.

– Сегодня начинается новый этап обучения, – провозгласил Большой А из конца коридора. Зычный голос дробился о стены, бил по ушам, прогоняя спутанные мысли. – Вы даже представить не можете, что вас ждет!

– Сегодня точно кто-то умрет, да, Демон? – Кью переливалась смехом. – И мы знаем, кто это будет!

Нас гнали мыться. Большой день, всех торопили, привели одной группой. Я прижалась к Эн голой грудью.

– Одиннадцатая, лучше спину потри, – фыркнула она, – справа как раз чешется.

– Ты знаешь, что будет? – спросила я, почесав ей под лопаткой.

– Правее, правее, вот так хорошо. – Она изогнулась, вывернула руку, показывая, где почесать. – Я вижу пустую Пирамиду. У меня лоб уже горит, но больше ничего разглядеть не получается.

– Твоя золотая Кью ничего не сказала?

Девчонки косились на нас, кое-кто показывал пальцем. Магда тоже навострила уши. Я уже пыталась объяснить ей, что нас ждет, она лишь качала головой и показывала на шею.

– Кью не до меня, – отмахнулась Эн, – каждый вечер занимается с Демоном. Чем они занимаются, а? К тому же Кью обижается, что я общаюсь с тобой.

– Она продала своему Демону не только тело.

Эн повернулась. За прошедшее время она вытянулась, приходилось задирать голову, чтобы смотреть ей в лицо. Эн сильно похудела, ключицы торчали, щеки впали.

– Твои мысли Кью не читает, зато мои как на ладони. Не говори про нее гадости.

– Посылай сразу ко мне. Я разберусь как-нибудь.

Эн тщательно намылила лицо и прошептала из-под ладоней:

– Никак не могу понять, смелая ты или глупая, Х-011.

Эн старалась сливаться с обстановкой. Я тоже не стремилась к вниманию и постепенно научилась быть неприметной: мои способности так и остались в зачаточном состоянии, блокиратор усугубил дело. На занятиях я не показывала результатов.

– Она должна была тебе сказать про испытания. Тех, кто не покажет себя или чьи способности совсем не развились, утилизируют.

Я говорила громко, чтобы девочки слышали. Шум воды приглушил слова, но реакция последовала – они зашептались. Одни растирали слезы вперемешку с гигиеническим средством, другие остались равнодушны. Не одна я жила тайной жизнью на Ковчеге – девочки знали о том, что их ждет. Я вновь ощутила, насколько оторванно обитала среди них. Они скрылись за пеленой моих переживаний о Карен и корректоре, ночных вылазок, воспоминаний о сыром запахе земли в саду, где мы с Зеноном представляли себе иную судьбу, за обрывками речей Старшего Стирателя и безжалостным сиянием его верного друга, за моим саморазрушением и пустотой. Но они наравне со мной жили, страдали и все до одной боялись.

– Тебе Z-033 рассказал? – спросила Эн.

– Ничего толком он не рассказал, – я заговорила быстро, время на водные процедуры заканчивалось. – Каждый год меняют условия. Он проходил какой-то психологический тест. Надевали шлем, а там то ли дополненная, то ли переделанная реальность. Я не поняла. В живых оставили половину.

С Зеноном мы не общались. Он пытался, преследовал меня примерно с месяц. Я научилась чувствовать приближение невидимки – воздух вокруг разрежался, сбивалось дыхание, появлялся легкий озноб. Я поворачивалась и говорила «нет», порой едва слышно, иногда во весь голос. Эн смеялась, говорила, меня донимает голос совести, а я хамлю ему. Зенон отступал, но продолжал являться ко мне во время ночных вылазок. Я уже ничего не отвинчивала, не ломала, отвертка обрела покой под раскидистым кустом в саду. Я приходила в лифтовую зону постоять, помолчать, отпустить мысли, Зенон скрывался рядом.

Позавчера он рассказал об испытании, выпалил на одном дыхании, боясь, что я прерву. Положил руку мне на плечо привычным движением, я прижалась не только телом, но и сердцем. Отпрянула. Кивнула. И ушла.

Из пара выскользнула огромная девица – Ди, выставила вперед палец.

– Ты ничем не лучше Кью, которую терпеть не можешь!

Сперва я отступила. Нагота не придавала девочке беззащитности, наоборот, Ди походила на скалу.

– О том, что будут смерти, я узнала три дня назад. Но ведь почти на каждом занятии кто-нибудь умирает.

– Ты должна была нам сказать сразу же! – Ди надвигалась.

– Ди, перестань, – вступилась Эн. – Стиратели прибегут.

– А может, выдадим ее? – предложила Ди. – Что будет с Х-011, когда узнают о ее шашнях с Z-033?

Я шагнула к Ди, нос уперся в могучую грудь.

– Иди, прямо сейчас иди! – заявила я. – Информация устарела, лишней каши не выдадут.

У моего плеча появилась Магда, пол загудел, из душей хлынула горячая вода.

Эн взвизгнула. В отличие от меня, даже с ограничителем Магда могла причинить большой ущерб здоровью. Перед девчонкой-гигантом я выглядела облезшим подслеповатым котенком, но от Магды исходила мощь.

– Ты постоянно прячешься за кем-то. – Ди не испугалась. – За добрым медиком, за своей дурочкой, – она указала на Магду, – за Эн. Больше не получится.

– Хватит, – застонала Эн.

– Тебе на всех плевать, – Ди подошла ко мне вплотную, я задрала голову, – а нам плевать на тебя.

Я была готова принять ее сокрушительный удар, но Магда выпрыгнула вперед. Душевые стойки раскачивались, Магда пыталась выдернуть их из крепежей. Эн сползла на корточки, закрылась руками. Девочки напряглись, особенно телекинетики, как Магда. Одна поднялась в воздух, волосы разметало.

– Не надо, – я взяла Магду за руку. Я не хотела, чтобы она пострадала или осталась виноватой в драке.

Она могла раздавить Ди, но отступила.

– Да, – с издевкой передразнила Ди, – приказа не давали. Ты что думаешь, ей на тебя не все равно? Ты такое же пустое место, как и мы все. Одиннадцатая даже на медиков свысока смотрит. За что тебя держат, а? Единственную с нулем на мониторах. Наверное, ты не с одним Z-033 трешься? Может, кто повыше рангом пристроился? Хотя кто на тебя, доходягу, посмотрит?

– Конечно, кому нужны кости, когда рядом такая громадина, как ты? – я поддержала ее тон. – В твою диету входят только жиры. И еще немного жиров.

Эн прыснула сквозь руки, многие не сдержали улыбок. Ди занесла кулак над моей головой, Магда перехватила его, сжала, захрустели кости. Ди подняла другой кулак и точным движением разбила Магде нос.

– Физическая или ментальная? – вопила Ди. – Выбираю физическую.

Она снова ударила Магду. Та отступила, запнулась о меня, бросившуюся ей на подмогу. Мы упали вместе, я больно ударилась затылком.

– Ты как?

Второй раз Магде ломали нос из-за меня.

Пол завибрировал сильнее, Магда готовилась выплеснуть свою силу. По мокрому кафелю пробежали голубые искры.

– Хватит, – попросила я, обратившись к Ди. – Мы тебе не враги. Враги там, в Пирамиде, они уготовили нам что-то страшное. Я должна была сказать, да, и сказала. Достаточно.

Магда никак не могла подняться, мы скользили и только мешали друг другу. Девочки помогли ей, но мне руки никто не подал.

– Ди, пожалуйста, им в самом деле хватит. – Эн встала между нами. – Яра же тебе сказала, что сама недавно узнала. Она могла не поверить или отвлечься…

Ди вспыхнула:

– Ну да, у нас же здесь полно развлечений! Легко отвлечься!

Эн запричитала:

– У нее мог быть такой же шок, как у тебя теперь. Ты же знаешь, как тяжело принять правду, мы все тут хотим подольше оставаться в неведении.

Слова Эн подействовали как откровение. Я совсем не думала об этом. Единение помогает людям выживать, я же привыкла быть одна. Мама научила меня обходиться своими силами. «Никто не будет тебе помогать. Ты обуза. Никому не нужна твоя помощь. Ты никчемная». Мама вбила отличные установки. Ди права: я и о Магде забыла.

– Простите меня. – Я заглядывала в лицо каждой.

Девочки переступали с ноги на ногу, отводили взгляды, гудение прекратилось. Мне давно следовало поделиться с ними куда большим – рассказать о верхних ярусах, об отходнике, о Старшем Стирателе.

– Что, дружок тебя разочаровал? Разбитые мечты и все такое, – Ди не унималась. – Кью права, мы отлично знаем, кто именно сегодня умрет.

Она махнула девочкам, чтобы те выстроились в ряд, время на водные процедуры подошло к концу. Эн подтолкнула нас с Магдой.

– Врут, – шепнула Магда. – Врут, – повторила и закивала. Нос ее распух. – Я рядом. – Двойной удар в грудь. – Ты не ноль.

– Тихо, – Эн дернула ее. – А тебе я удивляюсь, Яра! Ты совершенно ничего не понимаешь, да?

– Я виновата, – ответила я.

– Яра, – Эн вытаращила глаза, – все давно знали об испытании. Месяц точно, может, больше.

– Но… – не понимала я.

– Они делали ставки. На тебя.

Тут я придала голосу безразличный тон:

– Тогда к чему этот спектакль?

– Для Кью.

– Ее здесь нет.

– Зато я здесь. И я до жути боюсь ее цепного демона, – покачала головой Эн. – Одиннадцатая, где ты витаешь? Очнись. Я не могу больше тебя прикрывать.

«Им хватит», – сказала Эн громадине Ди. Она имела в виду вовсе не нас с Магдой. Да, мама, ты снова права. Я никчемная обуза. Не зря Макс бил меня в затылок, твердя эти слова. Бамс… Бамс… Бамс… Эн показала отличное представление Кью и не только ей, есть еще один любопытный наблюдатель. Бамс! Я сыграла как по нотам на радость зрителям. Бамс! Скоро и Магда отступится от тебя, ты давно на нее забила. Бамс! И контрольный – они все решили, что умрешь сегодня именно ты.

– О чем ты мечтаешь, одиннадцатая? – рассмеялась Ди. – Ты все еще можешь мечтать?

Возможно ли, что Калеб задал такой же вопрос брату Карен? Или это Питер спросил, сбылась ли мечта Калеба об идеальной семье?

Глава 14

Испытание

Предают только свои.

Французская пословица

Пирамида изменилась. Увеличилась в размерах, стены расступились, стерев границы помещения. Ярусы больше не дробили уходящий вверх конус, исчез балкон, в пространство вместили множество прозрачных кубов. Они перемещались, будто огромный невидимый ребенок играл ими, в гранях преломлялся свет. По углам кубов сидели дети. В одних – по одному, в других – по двое-трое. Мальчишек тоже привели на испытание.

Демон и Большой А привели нас к Пирамиде, запустили по одному.

– Эй, Х-011, – обернулась ко мне Кью, – что с носом у твоей подружки? Со стенкой целовалась?

Демон мерзко заржал, и Кью исчезла в проеме Пирамиды.

– Я… рядом, – напомнила мне Магда.

– Я тоже, – пообещала я. – Что бы ни случилось.

Один куб подплыл ко мне, грань опустилась вертикально.

– Номер Х-011, мы не приветствуем тебя, – смех-хрюканье принадлежал Т-022, – и не желаем удачи.

Я вошла в куб, Демон и Т-022 помахали на прощанье.

Скорее всего, инъекцию, вводимую ограничителями в нашу нервную систему, делали из крови подобных Т-022. Сколько времени ему оставалось жить? Такие приятные мысли помогли мне помахать в ответ.

Кубы разлетались, соприкасались, объединялись. Поверхность моего постепенно темнела, отрезая от любопытных глаз других детей. Я прокручивала в голове спектакль, развернувшийся в душе. Кью – молодец, отлично разыграла партию, лишила уверенности, которой я и так не отличалась. Любопытство заглушило внутреннюю дрожь, я спрятала за ним осознание: ожидание моей смерти забавляло их. Что, интересно, ставили – йогурт, выдаваемый по воскресеньям, или лишний кубик гигиенического средства? Что-то более весомое? Подсказка, как пройти испытание? Какова цена моей жизни?

Даже Эн отвернулась от меня. Надин, которую я столько раз утешала в приступах паники, когда она стучала зубами и взвизгивала посреди ночи. Легко настроить одного человека против другого, выставив его привилегированным. В носу защипало совсем как в детстве, больше всего меня обижала несправедливость. «Я… я же хорошая, – пищала маленькая Яра. – Почему вы не любите меня?»

Куб дрогнул, остановился. Грань раскрылась. Я шагнула на синий пол яркой комнаты. Запестрели цвета: оранжевый, зеленый, желтый, голубой. Что-то мелькнуло под ногами. Крохотные рыбки проплыли подо мной. Они резвились стайкой, красные, черные и белые, рисовали в воде узоры из пузырьков. На миг я забыла обо всем, опустилась на колени, дотронулась до пола. Стайка проблеснула за правым локтем.

– Ма, давай уже скорее.

– Лежишь – лежи, не торопи меня.

Рыбки рассыпались во все стороны, я вскочила. Так просительно разговаривал только Том, а осаживала его, выделяя каждую «о», только мама. Душевая оказалась разминкой, куб принес меня к родным.

Том обнимал Хану. Они лежали на белоснежном диване, застеленном мохнатым пледом кислотно-зеленого цвета, тихо шептались, прижавшись нос к носу. Желания подслушать их шепот не возникло, я наблюдала за мамой. Она расставляла на столе разделенные на секции тарелки. Полумесяцы, лепестки, чаши – всевозможные формы соединялись между собой, образовывали настоящие цветы, полные дымящихся кусочков мяса, сочной зелени, аккуратно нарезанных фруктов. Как отличались эти блюда от тех, что выдавали нам. Даже видом такой еды можно наесться, надышаться ароматом, позволить пряному теплу заполнить каждую клетку организма. Я схватилась за спинку стула, мама не заметила. Передвигала свою композицию по черной мраморной столешнице, отступала, склонив голову, играла. Рядом поставила длинноногие разноцветные фужеры, сложила яркие салфетки. Когда ты научилась этому, мама? Когда ты научилась наслаждаться?

Марк лежал на груде подушек. В детстве он часто падал со своей полки, один раз сломал руку, мама стелила ему на полу. Макс дразнил его, говорил, что брат ведет «половую жизнь». Мать тогда шипела на своего любимчика. Одной рукой Марк теребил кисточку бархатной подушки, другую повернул ладонью к себе. На ладони двигались розоватые человечки, я расслышала гневные тирады. Голограммные герои выясняли отношения.

– А где Макс? – спросила я, поняв, что одного брата не хватает. Вопрос отскочил от красочных стен.

Они не обернулись. Я повторила громче. Никакой реакции. Они не замечали меня. Я что, заразилась у Зенона невидимостью? Мама наконец наигралась с тарелочками, накрыла на четверых. Не учла Макса. Может, он попал в опалу у нашего семейства? Занял мое место. Ножки стула взвизгнули, я протащила его по прозрачному полу, спугнув стайку красных рыбок. Они укоризненно вытаращили и без того выпуклые глазки.

– Ну вас, – сказала я рыбкам и уселась. Подтянула стул с тем же скрежещущим звуком. Моя родня выбирала приглянувшиеся блюда.

– А каши нет? – я качалась на стуле.

– Есть новости? – спросила мама у Тома. Протянула ему мясную тарелку, приняла из рук зелень.

– Какое почтенное семейство! – восхитилась я. – Не теряетесь в масштабах этих апартаментов? Вспоминаете наш гроб, где унитаз возвышался рядом с кухонным столом?

– Нас внесли в список, – вместо Тома ответила Хана. Она широко улыбалась, и неожиданно мама улыбнулась ей в ответ:

– Какое счастье!

– Ты ли это, мама? – я вцепилась в тарелку с жарким. Для тарелки я была вполне осязаема, руки не прошли насквозь, секция с мясом не упала на пол. Что за аромат! Уплетая жаркое, я подтягивала все, что стояло рядом. Родственнички не замечали и этого.

– Поблагодарим за наше счастье Макса, – провозгласила мама.

Я подавилась куском картошки.

– О, конечно, мама! – В зубах Ханы застрял кусочек зелени.

– Мама? – я закашлялась. Картошка застряла в горле. – Серьезно?

– Без него мы бы ни за что не получили разрешения, – Хана сияла. – Ресурсы города ограниченны.

Оттого ты так рьяно налегаешь на еду, Хана? Можно подумать, это ты провела год на каше, ешь за двоих.

Том смотрел на Хану с умилением, мама – снисходительно.

– Он умеет хорошо устроиться, – сказала она.

Маму переполняла гордость за любимчика. Макс в самом деле умел находить выход почти из любой ситуации, он приспосабливался, семья подтягивалась за ним.

– И куда он пристроился на этот раз? – завопила я.

Они скользили по мне взглядами. «Пустое место, пустое место, ла-ла-ла, – частенько пел Марк, – Яра – выгребная яма…»

– Любое расположение не вечно, – выпалил Том и тут же засунул в рот полную ложку.

– Поэтому надо брать, пока дают, – отчеканила мама.

– Вам не поставили блокираторы, – осенило меня. Старший Стиратель соврал. – Что такого в Максе, что вас обошли стороной?

«Не в Максе, – шепнул мне темный уголок души. В желудке что-то шевельнулось, еда попросилась наружу, – причина в тебе. Они должны быть такими, как всегда, твоей родной семейкой, чтобы ты сделала правильный выбор». Почему-то голос, всколыхнувший содержимое желудка, шептал ехидными интонациями Кью. Вот только ее сейчас не хватало.

– Ты понимаешь, что они проверят ребенка? – спросила мама Хану.

Я окаменела. «Поставили в очередь. Дали разрешение»… Совсем как Карен давным-давно. Хана в самом деле ела за двоих!

– Ну… – Хана нервничала, – не думаю, что он заинтересует их. Он ведь не… Яра же вам не родная.

Жаркое вылетело изо рта, обрызгав стол. Я задыхалась, как рыба, выброшенная на берег. В этот момент они все как один посмотрели на меня. Мне почудилось, что где-то вдалеке заиграла мелодия, невидимые пальцы перебрали клавиши рояля и замерли, оборвали мотив на резкой неверной ноте. Отзвук фальши лопнул в воздухе.

– Ты! – выдохнула мама. Лицо ее перекосилось. Я вспомнила, что по щеке от правого глаза к подбородку у мамы проходил шрам. Как я упустила такую значительную деталь!

Память смазала их образы, лишила черт, за которые я их любила. Или не любила. В появлении того шрама мама тоже винила меня. Хотя это Марк украл яблоко и оказался настолько глуп, что прибежал сразу домой, вместо того чтобы петлять между домишками. Зазубренный нож хозяина яблока легко резал животы крысам, что говорить о тонкой яблочной кожуре или коже на мамином лице. В шкафу, где мы с братьями спрятались, нестерпимо пахло плесенью. Чихала я всегда от души, звонко, громко. И осталась со вспухшим отпечатком ладони на щеке вместо дольки злополучного яблока.

Но шрам исчез, на вытянувшемся мамином лице не осталось даже морщин.

– Яра! – Хана отлипла от Тома, кинулась ко мне, схватила за руку, прижала к груди, – я так рада тебе!

Хана всегда отличалась бойкостью. А может, ей просто легче переступить через себя – нас не связывало кровное родство. Она всего раз окунула подругу в зловонную яму, в отличие от родных, погружавших меня туда день ото дня.

Ее золотые волосы завораживали, свет отражался в гладких прядях, лежащих на плечах мягкими волнами. Солнце Ковчега пролило на Хану свои лучи. Внизу она собирала волосы в пучок, уныло висевший колечком на затылке.

– Поздравляю тебя, – слова выходили с трудом, – ребенок. Ковчегу не хватает детей.

– Чудесное место, – затараторила Хана, она не расслышала иронии. – За нами прислали транспортник, определили отдельные комнаты. Представляешь, у меня, – она шумно втянула воздух, – у нас с Томом личная комната. Выдали новую одежду, – Хана повела бедрами, короткое белое платье всколыхнулось, – кормят три раза в день. И десерты дают!

– Ага. – Шея превратилась в тоненькую веточку, голова еле держалась, я кивала без остановки. Меня мутило от одного вида сияющей подруги. – Заткнись, иначе я пожелаю твоей смерти, и ты умрешь. Упадешь и будешь биться в судорогах, пока я не захочу прекратить.

Хана в ужасе отступила к Тому, он смотрел в сторону, любимый братик.

– Ну что ты молчишь, мамочка, говори, – я дребезжала как выворачиваемое крепление, но представила себя отверткой. Во что бы то ни стало нужно выдернуть маму из гнезда. – Станешь бабушкой? Хорошей, доброй, заботливой, да?

– Как ты здесь оказалась? – Вилка дергалась в маминой руке. Еще немного – и она воткнет ее мне в глаз. – Нам сказали, ты умерла.

Мамины щеки покраснели. Нестерпимо заболел мой большой палец, хотя в последнее время он тревожил меня лишь по ночам, иногда зудел сильнее, напоминая, что дожди вне Ковчега все еще идут. Похоже, сейчас намечался ливень.

– Они залечили твой шрам.

– Нам сказали, что ты умерла, – повторила мама, – сказали, перевод – вознаграждение за утрату.

– А я не умерла. Ты рада?

Она молчала. Я оглядела братьев. Марк жевал траву с отрешенным видом. Том сполз по стулу, головы так и не поднял.

– Я столько спрашивала тебя: почему ты меня не любишь, мамочка? Спасибо Хане, теперь ясно.

Мама моргала медленно, с усилием разлепляя веки.

– Я так устала, мама. В голове роятся сотни мыслей. Я кое-чему научилась, точно пока не разобралась, ты же знаешь, я не слишком умная. Но кажется, я могу что-то изменить, почти все, если правильно представлю. Каждый день я пытаюсь не пожелать конца. Себе, другим, всему этому, – я обвела взглядом комнату. – Я едва сдерживаюсь, чтобы не пожелать конца вам. Вы знали, что я жива? Говорите!

Я почувствовала, как меняется обстановка и люди вокруг меня. Они будто заскрипели, вытянулись, глаза опустели.

– Мы не знали, – заговорил Том, – иначе бы сразу же нашли тебя. И тебя бы перевели к нам.

– Ты думаешь, Том? – Я смогла улыбнуться. Надо же! – Так легко. Вы бы поговорили с кем? Со Старшим Стирателем? Видели человека в шрамах, главного по уродам? Или вы знакомы с Лидером?

– Я не знаю, кто такой Старший Стиратель. – Том не смотрел на меня. Он явно боялся, глаза его бегали. – Но Лидер, она добрая и великодушная. Она бы поняла, как мы тебя любим. Все мы.

Я хихикнула. Совсем как Кью. Никогда из меня не выходил столь гадкий смех.

– А Марк что скажет?

Марк не ответил.

– Что с ним? – потребовала я.

– Контролирующий блок что-то повредил в его голове, – Том говорил как по заученному. – Он почти не реагирует, делает что хочет. А хочет только есть, играть и смотреть фильмы.

Я снова хихикнула.

– Мама, твоя очередь.

– Я не понимаю, почему ты жива? – Маму беспокоило лишь одно. Я, как всегда, мешала ей своим существованием.

– Потому что мама научила меня любить жизнь, – ответить было легко, я не раз сама задавалась этим вопросом, – каждый раз повторяя, что лучше бы мне умереть. Значит, ты тоже не знала…

– Нас уверили, что твой генетический материал послужил во благо будущего, – мама, в отличие от Тома, не боялась меня, – предоставили эту комнату.

– Вам не поставили блоки? Одному Марку?

– Он задавал слишком много вопросов о тебе, о людях на Ковчеге, о нижних ярусах.

Я отступила. Марк открылся мне в ином свете. Возможно, он был единственным в семье, кто переживал мою мнимую смерть.

– Ладно, – я снова сделала шаг к матери, – с наградой разобрались, теперь – другую правду. Я жду.

Она подперла лоб рукой, сжалась, заговорила быстро и тихо:

– Ты всегда завидовала мальчикам, всячески оттягивала внимание на себя. Лазала на небоскреб, терлась у канализации, ошивалась у полей. Приходилось искать, вытаскивать тебя, лечить все время. А ведь я могла уделить внимание другим своим детям, нормальным. Но ты считала, что смерть отца – твоя личная утрата и все должны терпеть, пока ты страдаешь. Ты думала, можешь уходить куда вздумается в любое время дня и ночи, таскать всякий мусор домой, выпрашивать лишний кусок… ты ела больше мальчишек.

Она будто не обо мне говорила.

– Когда оказалось, что ты подходишь для Ковчега, я так обрадовалась. Я знала, что мальчишки не пройдут предварительный отбор, им Церемония не грозила. Как точно знала, что ты сгодишься. Ты думала, я подкупила медиков? Ни к чему мне было так рисковать. И я не нуждалась в поощрениях, все эти гнилые фрукты и протухшие сладости, лекарства, я привыкла обходиться без них. Я обрадовалась тому, что тебя не будет рядом!

В моменты, когда мама злилась, орала на меня, я спрашивала, почему она не любит меня. Часто мама использовала тряпку, чей-нибудь ботинок или горячую крышку кастрюли, я уклонялась лишь от второго удара. Бежала мимо комнат соседей, падала в вонючем углу и плакала под шушуканье зрителей. И вот теперь причина ее нелюбви вскрывалась, как гнойная рана:

– Отец принес тебя, и я пожалела маленький плачущий комочек. Решила, ребенок не виноват в ошибках взрослых. Я мыла тебя, кормила питательной смесью, обменивая на нее запасы воды, называла тебя своей. Но он брал тебя на руки, и ваш мир останавливался. Он видел в тебе ту, другую, которая умерла родами. Возненавидеть человека гораздо легче, чем принять, и я возненавидела тебя. Единственное, что не позволяло закопать тебя в поле, – твой отец. Он так и не сказал, кто твоя мать. Какая-нибудь грязная девка, роющаяся в шахтах. Он лечил ей подобных, ходил в поле, возвращался за полночь. Я уверена, она была сплошь покрыта язвами. А ты похожа на нее. От отца не взяла ни капли. Может, походи ты на него, я бы смогла перебороть ненависть. Но эти твои глаза, слишком синие, и нежные руки. Ты целиком не наша. Чужая… Слабая.

Я не могла ответить, застрявшие слова выжигали внутри дыру, сбрасывали пепел. Пепел падал перед глазами, серые клочки и пятна никак не обращались в слезы.

– Они сказали, ты умерла. Нас перевели на Ковчег, и мы стали счастливой семьей, а через три-четыре года могли стать еще счастливее. Но ты живучая. Тебя не убили ни поле, ни сточные воды, ни здешние медики. Ты клещ, вцепилась в нас и не хочешь отпускать.

Одинокая слеза побежала к подбородку, вычерчивая горячую черту, повторяя тот мамин шрам. Я убила свою семью. Давным-давно, просто родившись. Разрушила ее хрупкое счастье, ненужная, незваная. Папа… теперь я понимаю… Я снова убила свою семью сейчас. Ковчег отбирал у меня части души с присущей ему жестокостью, а я толком оплакать их не могла.

Двери с шумом разъехались.

– Макс, – воскликнула мать, – наконец-то!

Его шаги я бы узнала в любом месте, он тяжело вдавливал ступни в землю или пол. Подошел ко мне, сейчас отвесит оплеуху. Он похудел, необычная резная стрижка, лицо чистое, как у мамы, руки расслаблены.

– Здравствуй, Макс.

– Здравствуй, Яра.

На Максе красовалась зеленая форма медика, шлем он держал под мышкой.

– Да, – одобрила я, – ты всегда любил причинять боль людям.

– Прохожу обучение, скоро первая операция, – он говорил отрывисто, оглядывая меня с ног до головы.

– Могу предсказать итог.

Макс посмотрел поверх моей головы:

– Меня срочно вызвали наверх, мам. Что-то случилось?

– Я случилась, – ответила я вместо мамы.

– Испытание. Этап первый, – объявила система оповещения.

Макс отшатнулся, скорее всего, их не ввели в курс дела.

– Какое испытание, Яра? – закричала мать.

Я сделала шаг назад, ударилась о стол. Голос вырвался из-под потолка, за нами следили. Встреча с родней вытеснила любые переживания и мысли, испытание отошло на второй план, теперь я вернулась в действительность.

Макс положил шлем на пол, испугал рыбок.

– Сусанна Мёрфи, вам положено выбрать одного члена семьи, – объявила система, и я поняла, что ошиблась, потому что мама тут же произнесла:

– Макс. Я подтверждаю.

Они прекрасно все знали.

– Макс Мёрфи, Х-011, – система называла наши имена без всяких интонаций, – вы можете убить друг друга любым способом. Победа в данном этапе позволит вам, Х-011, перейти на следующий этап и продолжить испытание. Ваша победа, Макс Мёрфи, позволит вам выбрать пару и отправиться в новый мир вместе с Томом и Ханой Мёрфи. Итак, через три… два… один… ноль.

Макс набросился на меня, схватил за шею, приподнял над полом. Я вцепилась в его запястья, царапала, била кулаками, пыталась дотянуться ногой. Страх выполз из-под его рук, пробрался ко мне в легкие, в мозг. Какой из Макса медик, ему только кости ломать… Я пыталась вдохнуть, корчилась, трепыхалась. Макс исполнял свою давнюю мечту, Старший Стиратель наблюдал за представлением.

– Сдохни! – Макс выплюнул злость мне в лицо.

– Не дождешься! – прохрипела я, выдохнув оставшийся воздух.

Старший Стиратель ждет результата. «Потеряешь себя…» Я уже потерялась, и, может, в безжалостной хватке братца я больше ощущаю себя, чем за всю жизнь. Едва родившись, утратила собственное «я» и не сумела обрести новое в принявшей меня семье. Старший Стиратель хочет, чтобы я сломалась, что ж…

Хруст позвонков оглушил. Не думала, что позвоночник ломается громче, чем крик боли, разорвавший глотку Макса.

– Не дождешься, – повторила я, заглушив шумный вздох мамы.

Я представила, что Макс складывается пополам, как часто делала я, прячась в углу, скорчившись в крохотной точке, чтобы не трогали, не били, не кричали. Макс упал на пол, его сотрясали судороги, изо рта полезла пена.

– Чудовище! – визжала мама.

Тома рвало, Хана схватила со стола нож, подбежала ко мне. Хотела ударить, убить чудовище. Мне хватило быстрого взгляда, чтобы остановить ее. Нож упал на пол, рыбки скопились под ним. Я перешагнула скрюченного Макса.

– Замолкни! – рявкнула на мать.

Крики и стоны оборвались.

– Смотри, мама, что я теперь умею!

Макс медленно вырастал, щелкали суставы, вытягивался и срастался позвоночник, таяли кровавые подтеки в уголке губ, в ушах. Я исправляла свою ошибку.

– Могу уничтожить его, могу вернуть к жизни. Могу вечно ненавидеть вас, но не хочу.

Мама подошла к Максу, припала к его ногам. Я стояла над ними и видела их настоящими: грязными и замученными обитателями трущоб нижнего мира.

– Я ведь не знала, – простонала я. – Ты моя мама, никто другой. Ты учила меня быть сильной как умела. Твои уроки пригодились, я боролась с Ковчегом, как боролась с тобой и Максом. Я так не хотела уподобиться тебе. Не хотела стать чудовищем. Я исполню твою мечту.

От напряжения со лба катился пот, я почти не осознавала, что говорю. Нагнулась, погладила маму по голове. Я вовсе не собиралась убивать Макса. С первым же его криком боли я приняла решение – я покажу наблюдателям Ковчега, на что способна. И покажу, на что не способна. Поломать его было легко и просто, но, даже опьяненная силой и злобой, я знала правду: смерть Макса не принесла бы мне успокоения. А вот моя смерть…

– Я уйду сейчас, – сказала я и отвернулась от них, – и вы навсегда забудете обо мне. И о боли, что я причинила. У вас появится новая девочка, и, возможно, – я вспомнила глупую мысль, посетившую меня на Церемонии, – Хане или Тому в голову придет имя Яра. А себя я стираю из вашей памяти, мам. Простите меня.

Куб вернулся. Они кинулись друг к другу разом, обнимались, замкнули тесный круг, радуясь новой жизни и совершенно забыв о старой. Они стали настоящими людьми Ковчега, и им подарили очередного ребенка. Пусть так и будет.

Куб уносил меня вниз и направо.

У папы была другая женщина. Кого он нашел в шахтах? Ярой меня назвала родная мама или Том, как он мне рассказывал?

Я тонула в слезах и горе и поздно осознала, что в кубе разразился ливень. Струи били прямо из граней, заливали пространство с немыслимой скоростью, я бултыхалась в толще воды, с трудом вдыхая остатки воздуха в полоске у потолка. Рот и нос наполнялись жидкостью, я отплевывалась, вода прибывала.

Испытание. Я не справилась, целью ставили убийство, а я пожалела Макса. Сквозь пелену мне показалось, что я снова в душевой, а надо мной громадная Ди.

– Ма-а-а… – прохрипела я.

Ди сменилась Максом, Макс подернулся паром от горячих струй, обернулся серыми змеями, они обвили меня, сжали в тиски. Шторм в кубе качал и подбрасывал, вода отняла остатки воздуха. Я билась о стенки, змеи тянули на дно, легкие горели.

– Я… Я… – Кто-то пытался дозваться до меня, повторял знакомое «я».

Я почти стала водой, потеряла форму, расплылась. Вода была сладкой на вкус. Страшно… Кровь стучала в ушах. Из последних сил я сражалась со скользкими змеями, заполнявшими меня.

– Я! Я!

Кто-то закричал, протяжно, громко, крик перешел в стон, ослаб, сполз в звенящую тишину. Кому-то хуже, чем мне, нужна помощь, моя помощь.

– Я!

Магда?

«Ты умрешь, спасая какого-нибудь глупца», – напутствовала меня мама. Значит, я не могу утонуть.

Глава 15

Я! Я! Я!

Смерть боится того, кто не боится смерти.

Паисий Святогорец

Куб взорвался, змеи отступили. Пока мозг пытался определить, куда меня выкинуло, тело нашло силы перевернуться на спину и раскинуть руки. Веки разомкнулись, впустили в глаза свет.

Магда висела в воздухе, повторяла без устали единственное, что выдавало бурю чувств, терзающих ее. Шея искрила, кровь бежала на спину и грудь – она вырвала блокиратор. «Я» отскакивало от стен душевой. Шланги душевых установок плясали по стенам, выбивали плитку. Девочки обступили нас, не собирались уступать перед силой Магды. Среди них – бледная и молчаливая М-598, они с Магдой находились в одной кодовой группе, за ее спиной подняла руки L-117, она могла сооружать защитный барьер. Кубы исчезли. Неужели все лишь иллюзия Ди? Переходили ли мы вообще в Пирамиду?

– Испытание. Второй этап, – система развеяла мои надежды. – Вам необходимо избавиться от слабейшего звена. – Девочки слушали систему, затаив дыхание. Какими были их первые этапы? Что сломалось внутри каждой из них? – Проявившие лучшие качества войдут в основные списки для дальнейшего распределения в старшие группы.

– Разумеется, войдут, – улыбнулась Ди.

Она стояла чуть поодаль, смотрела на обступивших Магду девочек со стороны.

– Стойте, – просипела я, – мы не враги друг другу.

– Вот и одиннадцатая, под кульминацию. – Кью выросла рядом, за ней маячил Демон.

Почему он на нашем испытании? Он его часть?

Руки его горели огнем, он приготовился, значит, не просто наблюдатель, значит, он добьет слабейшего.

– Как встреча с семейкой? Крепкие родственные узы держат лучше цепей. Ты как-то долго разбиралась с ними. Мы управились гораздо быстрее.

«Нужно встать, Яра, – приказала я себе, – возьми себя в руки. Помоги Магде».

– Эн, скажи им, – я сипела, – они послушают тебя.

Эн, стоявшая возле Кью, вскинула подбородок. Она окончательно отказалась от нас с Магдой.

– Здесь все сейчас слушают меня, – засмеялся Демон, – они порвут твою подругу, если я дам распоряжение. Но пока нужно, чтобы ты усвоила другое. Давай, Кью.

Глаза Кью полыхнули мрачной радостью, она подскочила к Магде, схватила за щиколотку. Голова Магды дернулась, руки обвисли, она медленно опустилась на пол.

– Кью талантлива, не в пример тебе.

Одним прикосновением Кью заставила Магду опуститься на колени. Демон вцепился мне в плечо, кожа зашипела, вздулась волдырями, я завертелась, как червяк. Моя боль уступала мучениям, которым подвергалась Магда. Она плакала кровью.

– Я перенаправляю ее силу на нее саму, достаточно отдать приказ телу. А еще я могу вызвать у нее самые приятные воспоминания. Она рассказывала тебе о случае с твоим братом?

Магда застонала. Я врезала Демону по подбородку, от неожиданности он разжал пальцы. Кью махнула L-117, я наткнулась на невидимый барьер. Девочки набросились на меня, повалили на пол. Ди схватила за волосы, потянула, чтобы я все видела.

– Зачем? – я давилась хрипом. – Что Магда тебе сделала?

– Магда?! – Как ни странно, но голос Кью тоже сбился. – Ты забрала у меня способность. Решила, я недостойна ковыряться в твоих грязных мыслишках. Ты спрятала там кого-то важного. Но я выведала о тебе через мысли этой идиотки то, о чем ты сама не знаешь.

Кью обхватила затылок Магды. Она научилась многому. Оборвав ее возможность читать мои мысли, я действительно упустила тот факт, что Кью, в отличие от меня, успешно развила способности. Брови Магды надломились под скорбным углом, рот открылся.

– Магде так хотелось стать твоей подругой. Макс пообещал помочь. Привел к заброшенной высотке. Ты там пряталась от мира, Яра? Прыгнуть не решилась, так хоть бы поскользнулась. Падая, увидела бы, как Макс воспользовался безмозглой девчонкой. Магда, знакомая боль, не правда ли? Словно из глубины живота рвется огонь. Мама не поверила тебе, не попыталась разобраться в мычании дочери.

Макс не мог! Что угодно, но не это!

– Бедная Магда, – пела Кью, – сколько ты носишь в себе. Мы ей поможем, Демон?

Демон положил руку Магде на грудь, привычное брезгливое выражение сменил жадный восторг. Магда не вскрикнула от боли, когда он прожег дыру в ее груди, Кью контролировала ее. Моя защитница, моя спасительная нить осела на пол. Кровь свернулась. Запахло паленой плотью. Демон убил ее, как убил того мальчика.

Я кричала, чувствовала, как рвется от вопля рот. Звуки исчезли. Демон трясся от хохота. Кью ногой толкнула безжизненную Магду. Девочки слезли с меня, они что-то говорили, все вместе и по очереди. Если бы я могла хоть что-то сделать, вот бы мне хоть на миг возможности Магды! Я ударила кулаком о пол. Разлетелись алые брызги, пол задрожал, душевая наполнилась стоном и скрежетом. Ликование сошло с губ Кью, она отступила к своему Демону.

– Что ты делаешь, одиннадцатая?

Я разжала кулак, от пальцев по полу и стенам побежали трещины, воздух сгустился и задрожал.

– В какой она кодовой группе? – завопил Демон.

– Она не подтвержденная. Она ни на что не способна, зачаточные возможности, – бормотала Кью, – я не понимаю, не понимаю…

Зато понимала я. Я могла применить способности Магды, закончить начатое, пройти испытание не с Максом, так с Кью.

– Посмотри мне в глаза! – приказала я Кью. – Читай!

«Хочешь, я покажу тебе твою смерть? За Магду!»

Выгнулась плитка, оборвались скобы, удерживающие душевые колонки, полетели искры, разорвалось слепящими вспышками и погасло голубое свечение ламп. В аварийном освещении вспыхивали искаженные лица девочек. Вы все виноваты! Я не убила Макса, но вы убили мою Магду. Единственного человека, не причинившего зла никому! Из стен, издавая воющие звуки, вырывались тросы. Трещины разрастались, волна за волной проходили по полу, вздымая идеальную поверхность.

– Убей ее, – потребовала Кью у Демона.

Я представила его распростертым на полу рядом с Магдой, он приближался, на костяшках плясал огонь. С потолка сорвался огромный блок, ноги Демона согнулись, тело распласталось, вода на полу стала темно-красной. Кью прижала руки ко рту.

Вода стекала с меня, рубашка и штаны прилипли к телу.

«За Магду!»

– Пожалуйста, – застонала Кью, – отпусти.

– Ты заслужила.

Мне даже не нужно прикасаться к ней.

– Я не виновата, одиннадцатая. Яра… они приказали. Им нужна твоя реакция!

– Я уничтожу Ковчег! – выкрикнула я, позволяя потоку выплеснуться.

Трещали мониторы Пирамиды, раскачивалась трубка лифта, падали перегородки, удерживающие низкий потолок отходника. Все, что рисовало мое воображение, происходило вокруг. Осколки плитки разлетались вдребезги, рвались шланги душевой. Массивную дверь сдавило кулаком, выбило, покореженная сталь оставила глубокий след. Девочки бежали прочь, ни одна из них не прибегла к своим способностям. В тот момент мы все понимали, что они бесполезны, сила хлестала из меня.

– Найдите Т-022! – услышала я Эн.

Кью бежала вслед за остальными. Догнала одну из девочек, схватила за локоть, оттолкнула. Я проделала с ней то же самое, за волосы, не дотрагиваясь. Человеческое тело поддалось воле куда легче огромной двери. Кью слабо пискнула, взлетела, выгнулась дугой, рухнула в борозду. Провода оплетали ее, я пока не позволяла ей умереть – надо, чтобы она мучилась.

– Х-011, в целях безопасности Ковчега вы подлежите ликвидации! – это надрывалась система оповещения.

Стиратели выбегали из шлюзов, стреляли снотворными. Голубые ампулы поблескивали на лету. С чего бы им не убить меня? Ковчег гудел, я уничтожала слой за слоем. Теперь мне не нужна отвертка, достаточно взмахнуть рукой. Я уставилась на пальцы, покрытые бурыми подтеками. Магда… Все это время я прижимала Магду к груди, ее кровь покрывала мои руки до локтей, засыхала на рубашке. Я обернулась на лежащую без сознания Кью. «Они приказали…» – прохрипела она, когда я сжимала ей горло. Они все действовали по приказу, цеплялись за собственную жизнь, боялись за себя. Это так естественно. Разве я сама не жила только собой? Не варилась в личных эмоциях и обидах, надеждах и страхах, совершенно забыв о других страдающих детях?

Нет. Нет-нет-нет. Им этого и надо! Ему!

«Я не причиню боли таким же, как я», – от пронзившей все тело мысли стало больно.

Ярость вышла из-под контроля, подпитываемая моим горем. Сдержать хаос не получалось. Ампула пролетела мимо уха. Мысли смешивались, напоминали ненавистную витаминную кашу, блокиратор пульсировал. Вот-вот выскочит, разорвет шею. Стиратели заполняли отсек, избивали пойманных.

– Х-011, своими действиями вы вынуждаете нас провести массовое стирание!

Дети прикрывали головы, отползали, врезались в других Стирателей. Я положила Магду, закрыла замершие глаза, попрощалась с подругой легким поцелуем в щеку. Я не заслужила ее преданности. Я соврала ей, не сумела защитить.

Зенон возник из ниоткуда, я не ощутила привычного сгущения воздуха. В руке у него горело огоньком готовности оружие, он нажимал на кнопку. Упало двое, трое, четверо Стирателей.

– Яра, вставай. – Зенон подхватил меня, перекинул через плечо.

– Их убьют из-за меня!

Я колотила его руками и ногами, он сжал меня сильнее, помчался вперед, лавируя между бегущими.

– Перестань! – требовал он.

Громом звучали выдержки из Свода правил. Металлический голос системы оповещения перекрывал крики. «Запрещается зрительный контакт с членами старших групп. Запрещается физический контакт между членами групп. Запрещается применение силы, в том числе выявленной в ходе обучения, в отношении членов группы любого возраста. За оказание сопротивления с применением выявленных способностей – ликвидация».

– Что, теперь вспомнили? – выкрикивала я обрушивающимся на нас запретам. – Сколько всего мы нарушили? Вы все равно всех не убьете!

– Молчи, – умолял Зенон.

Я подпрыгивала у него на плече, растирала слезы и слюни. Я виновата… разрушила все! Нет, я отомстила. За Магду, за мою семью и за ту Яру Мёрфи, которой когда-то была.

Зенон запнулся, я вывалилась из его объятий. Упала, выставив вперед руки, засохшая кровь Магды повторяла линии вен.

– Сюда, скорей, шевелись! – Зенон снова схватил меня, поставил на ноги.

– Я должна завершить, – начала я и осеклась.

К нам приближались Стиратели. Плотным кольцом они обступили Старшего Стирателя, двигались слаженно и быстро. Зенон исчез. Я почувствовала знакомый холодок, он сделал нас невидимыми. Мы побежали, Зенон вел не к лифту, как я сперва решила. Он вел нас к первому открученному мной люку.

– Он ведет к очистительным шлюзам отсека бытовых отходов. Наружу!

– Мы расшибемся. – Я чуть снова не уперлась.

– Это лучше, чем попасть к ним в руки. Я не стану таким. Никогда! Я все предусмотрел. Мы давно готовились. Там Вит и другие, среди них есть те, кто умеет левитировать. Друзья, Яра, они ждут нас!

– Я могу завершить все, не придется больше страдать!

– Ты ничего не сможешь. Они контролируют Ковчег. Они не дадут ему развалиться.

– У меня есть сила!

– Не такая, как у них. Верхние ярусы даже не вздрогнули.

– Ты опять недоговариваешь, я не пойду с тобой. Иди один, спаси своих дру…

Мне будто врезали под дых, подсекли ноги. Зенон подхватил меня. Лицо его побагровело.

– Т-022, – просипел он.

Невидимость Зенона сползала постепенно. Его ноги проявились по колени. Как странно и смешно. Они настигли нас. Смех выходил из меня, громкий, пронзительный, я булькала, сползая с рук Зенона, он уже не мог меня удерживать. А я не могла сдержать накатывающую истерику. Стиратель замахнулся, Зенон закрыл меня, он проявился по грудь. Его скрутили, отволокли в сторону. Затрещал шоковый режим оружия.

Все повторялось. Только теперь ярусами повыше. И с большим количеством зрителей.

– Успокоительное ей, – на черный локоть легли бледные пальцы, – двойную.

Стиратели почтительно расступились. Старший Стиратель приблизился ко мне. Склонил голову, почесал нос, всем видом показывая, как ему не хочется выполнять положенное. Позади топтался Т-022, его оттеснили ближе к Зенону. Там же встал и верный спутник Старшего Стирателя. Близость Т-022 остановила его вспышки. На миг Старший Стиратель потерял значимость, я таращилась на утратившего мерцание мужчину, он – на Зенона. Они были похожи, как отец и сын.

– Чушь, – прошептала я.

– Я возлагал на тебя большие надежды, Х-011. Надежду называли сладким несчастьем, ты знала?

Я отвернулась. Невидимость Зенона совсем потеряла силу, я видела себя глазами Старшего Стирателя, грязную, в порванной робе, в своей и чужой крови. Я сжимала кулаки и отчаянно желала, чтобы он утратил дар речи. Т-022 заглушал мои способности.

– Люди тешатся надеждой, она ослепляет. Мы думаем, что не все потеряно, цепляемся за собственную наивность. Без разницы, сколько нам лет, надежда – отрава. Мы с тобой оба вкусили ее, не так ли?

– Не тяни, – я бросила фразу в пол.

– Ты надеешься, я прикажу тебя утилизировать? О, Яра… Слишком много чести превращать тебя в героиню. В богиню мщения, о которой тайком станут перешептываться дети в отсеках. Их шепоток проникнет на верхние ярусы, к Лидеру. Нет-нет, не годится.

До меня дошло, что больше не слышно криков. Ковчег перестал скрежетать, освещение выровнялось, Стиратели поднимали детей. Они качались, одурманенные снотворным, кивали Стирателям, выстраивались в линию, расходились по сторонам, каждый в определенном возрастной группой направлении.

– Твоя смерть отравит их этим сладким несчастьем. Они будут ждать кого-то подобного или искать в себе решимость. А наши безмятежные обитатели верхних ярусов станут хуже спать, прослышав о волнении внизу, поняв или почувствовав, что прекрасный Ковчег не соответствует спасительному образу, который им внушают.

Он опустился на одно колено, заглянул мне в глаза. Потер длинным пальцем мою щеку. Откусить бы его паучьи сочленения!

– Убери руки!

– Ты так замаралась, Яра… Можно устроить публичную казнь, давно их не практиковали.

Стиратели за его спиной засмеялись. Зенон вырывался, но его держали крепко. Помощник Старшего Стирателя отошел от Т-022 как можно дальше, мерцание вернулось. Его рябило.

– Когда с тобой разговаривают, надо смотреть на собеседника. Вежливость особенно важна, когда смерть решает, как завершить твой жизненный путь. Итак, урок послушания. Этот вариант тоже не подходит. Тебя увидит Лидер, – он перешел на шепот. – И если это будет один из дней ее просветления, она поймет. Потерять символ надежды много хуже, чем саму надежду. Ты бы поняла это когда-нибудь. К тому же публичное наказание сделает из тебя мученицу. И даже те, кто сейчас тебя ненавидит, испытают жалость, потому что осознают, что могут кончить так же. Лучше, чтобы тебя не стало. Они, – он указал назад, туда, где Стиратели вели детей по отсекам, – даже не вспомнят о произошедшем. О твоем всплеске, о разрушении нижних ярусов, об их дивном спасении. А как удачно ты стерла память семье! Увы, о смерти Магды тоже никто не вспомнит. Ты будешь значиться как не прошедшая испытание, даже легкий след сотрется. Но ты ведь уже привыкла к невидимости.

– Предложите ей еще раз, – подал голос мужчина.

Старший Стиратель предупредительно вскинул руку.

– Мы исчерпали лимит, будем пробовать снова. Если не хочешь, можешь не смотреть, и так все знаешь.

– Я останусь.

Старший Стиратель поднялся, неторопливо отряхнул светлые брюки.

– Твой отец умер, чтобы ты жила. Твоя настоящая мать умерла, давая тебе жизнь. Сегодня умерла твоя подруга. Ты причиняешь людям боль, Яра. Я придумал для тебя соответствующее наказание. Поверь, я старался, искал отклик, но… – Он оборвал фразу. – В транспортник ее! – скомандовал он и пошел прочь. – Зенона следом, для него тоже есть сюрприз.

Нас поволокли, я едва успевала перебирать ногами. Справа тащили Зенона, согнули пополам, удерживали голову.

– Он ни в чем не виноват, отпустите его. – Я заглядывала в бездушные шлемы.

– Бесполезно, Яра. – Зенон говорил приглушенно, черная рука давила ему на шею.

– О да. – Подрагивающий спутник Старшего Стирателя возник справа, подал знак увести и Т-022.

– Не боишься, что мы выйдем из-под контроля? – спросила я.

– Ты не сможешь повторить свою выходку, поверь. Не сейчас.

– Куда нас ведут?

– В никуда.

Я лицезрела силу Ковчега. Волна, хлынувшая из меня, разнесла весь ярус, погребла под обломками тело Магды, смяла Кью и Демона. Я обрушила стены на поддержавших их ребят, набросившихся на Магду, как стая голодных зверей. В тот момент мне казалось, что они больше не люди, но я обманулась и обманула всех. Кровь Магды покрывала мои предплечья, но на моих руках куда больше крови. Я убила их. Не поняла, что они такие же игрушки в руках Старшего Стирателя. Они не могли поступить иначе… А вот я должна была.

– Они живы, твои товарищи.

– И Магда? – вскинулась я.

– К сожалению, нет. Да и для выживших уже назначен срок, ты постаралась на славу.

Коридоры блестели. Потолок отражал черные шлемы, стены восстановились до мельчайших деталей. Двери в душевую, в Пирамиду, плотно сомкнутые, горели зелеными полосами – внутри пусто.

– На любое действие находится противодействие.

Значило ли это, что вмешалась Лидер? У нее такие возможности? Мы с ней похожи. Она не позволила мне разрушить Ковчег. Почему за год моего пребывания здесь она ни разу не пришла на обучение? Я не верю, что она не знала об угрозе, обо мне. Неужели она настолько доверяет этому монстру?

Транспортник уже ждал нас. Темное брюхо его совсем не походило на то, в котором нас доставили на Ковчег. Тогда освещение выделяло даже самые крохотные поры на детском лице, я могла бы оценить состав забившей кожу грязи, измерить высоту вздымающегося прыща, сосчитать капельки пота над верхней губой. Сейчас я натыкалась на кресла, отбивала ноги о крепления, пока меня наконец не швырнули прямо на пол. Мерцающий поднялся следом. Зенон стоял в полосе между светом и тьмой, его не завели в транспортник.

– Ты обещал, что с ней ничего не случится! – крикнул Зенон.

– А ты должен был согласиться.

– Ты лжец! – Зенон рванулся, вырвался из хватки. Врезал по ребрам Стирателю справа, побежал к транспортнику.

Я ринулась к нему с другой стороны, но врезалась в невидимую преграду. Она пульсировала под ладонями. Стиратели выстрелили в Зенона, но упасть ему не дали.

– Нам ни к чему те, кого мы не можем контролировать, тебе ли не знать.

– Ты не сможешь причинить ей вред!

Голоса их звучали похоже, так что я с трудом разбирала, кто из них что говорил.

– Не отключайся, Зенон, последний акт представления только начинается.

Зенона поддерживали с двух сторон. К транспортнику вели Вита и еще четверых парней и трех девушек.

– Нет, нет! – Ноги Зенона подкосились, снотворное брало верх, но он продолжал вырываться.

Голубые вспышки прошили воздух. Вита откинуло к стене. Одна из девушек бросилась к нему, но добежать ей не дали. Короткие щелчки, падающие тела. Друзья Зенона рухнули на пол, чтобы больше не подняться.

– Наш птенчик вздумал отрастить крылья, – сказал мне мужчина. – Тебе он тоже предлагал полетать? Старший Стиратель любит мифологию, познакомил нас с мифом об Икаре, вот Зенон и вдохновился. Решил до солнца долететь. Мы с ним оба любим солнце и огненных женщин. – Он усмехнулся.

– В лабораторию его! – приказал он Стирателям. – Бережнее!

Шлюз транспортника стал закрываться. Мужчина уселся на дальнее кресло, его силуэт едва вырисовывался в темноте. Включились огни, пилота не было. Транспортник оторвался от стыковочных якорей, шлюз захлопнулся. Я смотрела на сужающуюся полоску света, Зенона уводили. Красные всполохи внутреннего освещения сводили с ума. Сердце разбухло, увеличилось, не умещалось под ребрами. Я ударила себя в грудь, рыдания рвали на части, безмолвные, сухие. Все произошедшее крутилось перед глазами, жуткая карусель в красных тонах. «Яре предстоит череда потерь», – пообещал Старший Стиратель полгода назад. Сказал, что самое страшное – потерять саму себя. Яра Мёрфи, какой я себя помнила, растворилась с первым шагом в транспортник, несущий отобранных детей в Ковчег, и вот другой транспортник вырвался из брюха Ковчега, бесстрастно удаляясь, набирая высоту и ускорение, с каждым метром я умирала. Мой сопровождающий молчал, откинувшись в кресле, сложив руки под головой.

– Тебе больно? – спросила я. Мне надо говорить, чтобы не плакать.

– Прости? – Он сел ровно.

– Когда вспыхиваешь, больно?

– Я привык.

– Ты так и не сказал мне свое имя.

– Важно ли?

– Хочу знать, кто меня убьет.

– Твоя гордыня.

– Как хочешь.

Он пересел поближе.

– Не пытайся встать, все равно не получится. Неужели тебе сейчас интересно мое имя? Ты должна страдать и убиваться.

Я разглядывала его. Лицо, словно покрытое серой пылью, щетину, морщины у глаз.

– Пожалуйста. Я имею право на последнее желание.

Он приблизил ко мне лицо, посмотрел прямо в глаза. И перестал мерцать.

– Тебе давным-давно известно, как меня зовут. Я помогу. – Его ладонь легла на мою коленку, я дернула ногой, но он не убрал руки. – Когда мы встретились первый раз, ты лежала голая среди трупов. Ты отвинтила ровно двести один болт лазерной отверткой с оранжевым хвостом. Справа на этом хвосте следы зубов, ты грызла ее, когда я задерживался. Ты закопала ее под кустом олеандра.

– Замолчи, – пискнула я и забилась на сиденье. – Закрой свой рот.

Он убрал руку, чуть отодвинулся:

– Я нашел ее только сейчас, представляешь? Просто вдруг вспомнил про эту отвертку. Я стащил ее в техническом отсеке на четвертую неделю после обретения невидимости. Маленькая проверка способностей и символическая награда. Твой большой палец на правой руке не показывает направление, он предсказывает погоду. Сегодня небо затягивается тучами, скорее всего, он ноет с самого утра. Ты целуешься так, что даже гром тебе аплодирует.

– Не может быть!

Перед моими глазами растворялись сиденья и крепежи транспортника, слезы повисли на ресницах, я без конца моргала, и они падали на щеки горячими осколками. Мне было больно и жарко. Невыносимо. А он все говорил и улыбался до безумия знакомой улыбкой.

– Ты уже давно должна осознать, что здесь все возможно.

– Ты – не он.

Он перекинул длинные светлые волосы, открыл правый висок. Голову до самого затылка пересекал шрам.

Слезы затекали в рот, и я хотела захлебнуться в них, утонуть, раз уж не смогла утонуть раньше, в кубе.

– Сколько раз ты замечала, что мы похожи? Однажды даже решила, что мы отец и сын.

– Я бы поняла… я… я…

– Эта твоя версия немного туго соображает, но мы и такое проходили.

Он вытер мне щеки и посмотрел своими пасмурными глазами, не серыми с желтыми вкраплениями, а блеклыми, уставшими, но все-таки именно пасмурными. И я, я сама называла его глаза такими. Но!..

– Ты не можешь быть Зеноном!

– Я же тебе намекал, тот я, и не раз. Я же в отходнике хотел сказать, но ты не пожелала слушать. Вот только не плачь… ну, Яра. – Он прижался лбом к моему лбу. От его глаз к вискам расходились лучистые морщины. От волос исходил знакомый аромат. – Конечно, я изменился. Я ведь его будущее. Старше, опытнее, и, – он покачал головой, не отрывая лба, и все закачалось вместе с ним, – здоровье не то. Прыжки во времени накладывают отпечаток.

Я тихонечко выла, он гладил меня по колючим волосам.

– Как может один человек быть одновременно и молодым, и… старым?

– Обижаешь, разве я старый? Мне лет… – Он закусил губу.

«О нет, – подумала я, – даже это…»

– Тридцать шесть. Вполне молодой. Но я же говорю, здоровье не то, временные разрывы изнашивают органы. Кожа портится, волосы секутся, – он засмеялся, – а что внутри – и думать страшно.

– Зенон ненавидит тебя.

– А ты бы, разумеется, всей душой полюбила старую, как ты изволила выразиться, больную и всезнающую версию самой себя? К тому же я не питал любви к своей персоне уже в момент нашей с тобой первой встречи.

– Зенон – невидимка. – Я ударила его в грудь. Пусть замолчит, пусть уйдет, спрыгнет с транспортника, исчезнет. Пусть перестанет врать!

– Ты непрошибаема, Яра Мёрфи. Ничуть не изменилась! Совсем как тогда, у лифта, когда я пытался втолковать тебе об испытании. Ты погрузилась в обиду с головой, и вот к чему это привело. Да, я был невидимкой, – он нахмурился. – Пока не решился на вторую операцию. Обычно в это время он, то есть я, уже давал согласие. Но всегда присутствует небольшая погрешность. В этот раз я тяну чуть дольше. Думаю, будто у меня есть выбор. Ты так правильно сказала в отходнике: говоришь «да» – и живешь, говоришь «нет» – остаешься самим собой. Старший Стиратель перебирал многих, но его ждала неудача за неудачей. Филипп, кстати, был среди этих провалов.

Он посмотрел на меня с жалостью. Я отвернулась.

– Один из медиков вспомнил о моих способностях, сказал, что кратковременные вспышки, от которых умирали их подопытные по каким-то физическим, химическим и прочим характеристикам, идентичны моим исчезновениям. И рискнул предположить, что освоивший невидимость, вероятно, сможет освоить и самую желаемую из всех способностей. Старший Стиратель очень любит внезапные озарения. Он загорается легко, и пламя его поглощает все на своем пути. Мне хватило смерти брата, чтобы сказать «да». Нынешний Зенон допустил смерть и брата, и матери, вот что любовь делает с глупцами. Их ликвидируют прямо сейчас, пока он валяется без сознания. Кстати, операцию он провел лично.

Он говорил так спокойно, а я хотела расцарапать его лицо.

– Он убивает твоих родных. А ты позволяешь.

– Мои родные уже давно мертвы. Иногда, в минуты слабости, я позволяю себе вернуть их на краткое мгновение.

– Как ты вообще мог согласиться? – пробормотала я.

– Семья, любовь, желание выжить. В одном из вариантов будущего, которое нам удалось предотвратить, ты, а не он, убивала мою семью.

– Бред! – выкрикнула я.

– Убивала… сначала своих, потом моих. Мы же со Старшим Стирателем пытаемся спасти жизни.

– Ты лжец!

Он рассмеялся, и смех его ошарашил меня. Сложно было понять, отчего он содрогнулся – от очередной вспышки, хохота или рыданий:

– Ой, ну как банально! Я все время наблюдаю за развитием событий. Всегда есть отклонения – иногда мы не влюбляемся, иногда Магда остается жить. Один раз я чуть не умер во время операции.

– Зачем ты мне все это говоришь? Разве я не должна оставаться в неведении?

– Ты спросила, как меня зовут, а ты крайне редко делала это в возможных вариациях. Эх, Яра… ты даже не представляешь, на что способна. Я видел вас обеих, Лидера и тебя. И поверь, твои способности масштабней. Именно поэтому мы решили попробовать что-то новое.

Он замолчал. Я очерчивала взглядом линию его носа, скул, подбородка, шеи.

– Ты не Зенон, – сказала я, собрав все свое желание и волю в кулак.

– Он пока тоже не верит. Твоя версия Зенона. Но он всегда проходит операцию и всегда становится мной. Любовь не вечна. Страх живет куда дольше. К тому же есть то, что неизменно.

– Что же? Старший Стиратель?

Он встал.

«Двигается точь-в-точь как Зенон, сколько ни отрицай, сколько ни пытайся не замечать, ты, безмозглая дурочка», – внутренний голос сокрушал меня.

– Ты включила мозг, отлично. Старший Стиратель, естественно, неизменен. Перемещается вместе со мной туда-сюда. Учит себя юного, любуется на себя старого. Ему нравится двойная, тройная роль. Он великий актер.

– В смысле учит себя юного? – Теперь мне не хотелось, чтобы он отходил. Я цеплялась за все более знакомые черты и интонации. Я вознамерилась его исправить. Спасти.

Неужели вот он, тот самый глупец, мама…

– Ну какая ты непонятливая. Тебе уже под нос сунули все, что надо, а ты никак не разберешься. – Он отошел к противоположной стене. – Ты же знаешь, корректор Кир потерял дочь.

– При чем здесь он? – Я подалась вперед, тоже хотела встать. Но он жестом приказал оставаться на месте.

– Молодому светилу науки не дали разрешение на корректуру родного ребенка. А кто не дал? Руководитель проекта «Декоративные дети». А кто подсказал ему, что нужно попробовать корректировать дома? Руководитель проекта «Декоративные дети». А кто пришел с предложением как к лучшему специалисту? Руководитель проекта «Декоративные дети». Больше не буду повторять «руководитель проекта…» – Он следил за моим выражением лица, но я лишь хмурилась и шмыгала носом. – Кто повторно обратился к Киру на кладбище? Кто дал ему должность в Восьмом районе? Кто следил за экспериментами? Окунемся глубже. Кто придумал разделить население? Кто, наконец, написал и зачитал горячую речь об опасности объединения стандартных и откорректированных?

– Да-ра, – по слогам произнесла.

До меня начало доходить.

– Старший Стиратель и есть Дара, Кир Дара. Разочарованный в профессии, потерявший жену и дочь. Открывший для себя полигон для исследований более значительных, чем просто обеспечение здоровья и красоты. Разрушивший мир и создавший его с помощью новой, приемной дочери заново. Почувствовавший власть и вернувшийся в прошлое, чтобы сделать общество таким, каким он хочет его видеть. И для этого убивший жену и дочь. Круг замкнут, и его не разомкнуть. Ковчег живет, потому что семья Дары мертва. Потому что семья Аниты отвернулась от нее. Потому что твоя семья тебя не любила. Мы задаем векторы, чтобы сохранить Ковчег.

Я не слышала его, потому что имя девочки гремело во мне. Он сказал: «Анита». Анита и есть Лидер, великий создатель Ковчега! Мир сломался, хотя я думала, что больше ломаться нечему.

– Новые миры создаются на обломках старых, одиннадцатая. Ты стираешь все и всех, и я едва успеваю закинуть нас со Старшим Стирателем в прошлое. Но в этот раз я заглянул чуть дальше и увидел, что у нас получилось. Ты шагнула с небес на землю, а я прозрел.

Он дернул за рычаг. Подо мной раскрылся люк, сердце пробило ребра, сиденья дрогнули.

– Зови меня Мёбиус, – донеслось сквозь свист ветра.

Ковчег избавился от мусора.

Глава 16

Восьмой район

Жестокость есть видоизмененная и сделавшаяся более духовной чувствительность.

Фридрих Ницше

Больно. Нет места, которое бы не кричало от боли. Холодно. Как всегда, первым вернулось осязание. Шумно. Появился слух. Транспортник мутным пятном скользил по темно-серому небу – здравствуй, зрение. Я выплюнула сломанный зуб, заставила гудящее тело подняться: на штанах дыры, колени в крови. Огляделась. Меня выкинули в пустыне, ветер носил сизый песок, выводил узоры под ногами, швырял песчинки в лицо. Мертвое одиночество царило вокруг и во мне. Я пошла, решила, что дойду куда смогу, там и останусь.

Я потеряла счет часам, а определять время по солнцу никогда и не умела. Оно висело, бледное и дрожащее. Пустыня не заканчивалась, песок шептался о непрошеной гостье, потревожившей его покой. Правую ногу я подволакивала, щиколотка хрустела, пятку кололо сотней иголок. Солнце рухнуло за горизонт, забрав остатки блеклого света. Я шла и шла, ноги заплетались, я падала, поднималась. Голова опустела, мысли разбежались, я не могла даже оплакать Магду, Зенона, его друзей. Пожалеть об Эн, Кью, Ди и Демоне. Слезы, лившиеся потоками в транспортнике, иссякли. Когда правая нога подвернулась, я рухнула на землю и позволила сгустившейся тьме забраться под веки. Удивительно, но сон пришел, обрывочный, яркий. Я видела Зенона, он бежал ко мне, постепенно обретая черты отца, в руках держал комок рваных одеял. Одеяла шевелились и пищали. Отец вручил мне живой комок.

– Я спас нас, Сусанна.

Он говорил со мной, будто я мама. Одеяла раскрылись, внутри оказался ребенок. Младенец извивался и трясся мелкой дрожью, рот беззвучно открывался. Хлынул дождь. Капли наполнили разинутый рот, и прорвался звук. Долгий, требовательный, раскатистый. Я бросилась прочь от кричащего ребенка, отец звал и звал. Голос его стал голосом Зенона, и я мчалась уже от повторяющейся просьбы: «Останься! Останься, мы же справились!»

Дождь бил меня по лицу. Я выпрыгнула из сна в пробивающийся рассвет. Небо висело над головой, низкое и дырявое. Дождь шел наяву, оставляя красные дорожки на коже. Я прикрывала лицо руками, ругалась на свой большой палец. В Ковчеге, где дождь не страшен, он пульсировал с настойчивой периодичностью, напоминая, что небо не забывает поливать землю. Здесь же даже не предупредил об опасности. Или я не заметила боли в одном пальце, борясь с болью во всем теле? В затянутом тучами небе солнце взошло и погасло во второй раз, дождь шел и ночью, я не могла уснуть, ноги несли меня, голова совсем отключилась, кожа сморщилась, покрылась коркой. Я пила струи дождя, пищевод горел, жажда усиливалась.

К новому утру на горизонте выросли холмы, я обрадовалась, уговорила правую ногу потерпеть. Пустыня сменилась коричневой землей с хилыми клочками травы. Холмы обернулись нагромождением камней, огромными кусками бетона, торчащими копьями арматуры, исполинских размеров воротами, лежащими на земле, обросшими по краям бурой травой. Я шла в буквальном смысле по прошлому. На этом поле возвышалась стена, за ней располагались бараки, напомнившие мне родной дом.

Мы жили совсем близко к шахтам, поэтому боялись дождей, проливающих на нас радиационные слезы. Боялись ветра, доносившего пыль, от которой многие харкали кровью. И больше всего боялись поля, куда приходили проводить родных в последний путь. Что же скрывала пустыня? Заброшенные шахты или что-то поинтереснее? Я перелезла через валуны, побрела мимо покореженных черных домишек. «Что тут случилось?»

Затылок заныл сильнее остальных частей тела. Ответ пришел быстро.

Люди проходили в ворота, которые я уже видела через Калеба. Они стекались в Восьмой район по двое – парами, ожидающими ребенка, с двумя, тремя детьми. За воротами их ждали чистые улицы, новые дома, пусть не такие красивые и богатые, как в основном городе, но в них они могли жить как хотели. Без вмешательств, без корректоров. Их ждали мобили, аккуратно подстриженные деревья, цветущие дворы. «Куда все это делось?» – спрашивала я у развалин. Неужели Калеб видел все иначе просто потому, что не воспринимал вас как людей? Нет, дома те же, в пять и семь этажей. Но даже воздух другой, полный солнечного света и радости. Сколько лет спокойной жизни знал Восьмой район?

В настоящем длинный барак вырос перед носом. Двери висели на петлях, одна створка завернулась внутрь, словно приглашала войти. Серость дня пробивалась в щели хлипких стен, вырывала из полумрака столы на длинных скрещенных ножках, отражалась в отверстиях на поверхности. Пыль покрывала густым слоем другой стол, массивный, деревянный, на нем обнаружилось несколько папок и встроенный экран.

Я смахнула пыль, стряхнув отпечаток времени с экрана, потрясла верхнюю папку. «ANT-030. Анита Дэвис. Мать – Карен Дэвис. Отец – Калеб Дэвис». Я опять прикоснулась к прошлому. К прошлому Лидера.

Зенон говорил что-то о психологическом тесте. Да, точно, меня вовсе не выбросили, я все еще в Ковчеге, в Пирамиде. Они пытаются проникнуть в мое сознание, а сами наблюдают откуда-нибудь с балкона. Один – весь в шрамах, другой – пульсирующий вспышками. Может, и Лидер явилась последить за выкормышами Ковчега, чтобы понять, кого набрать в свою группу контроля.

Экран включился, замигал зеленым, в верхнем левом углу замелькали цифры. Папка в руке задрожала, я выбирала – поддаться игре или воспротивиться. Блокиратор в шее молчал, я попыталась вырваться из окружающей меня иллюзии и представила себя на первом ярусе Пирамиды, у монитора. Зажмурилась, зашептала: «Пожалуйста». Но это никогда так не работало.

«Доставлена в Восьмой район по решению инициативной группы проекта „Декоративные дети“. Мать, Карен Дэвис, умерла в ходе выявления нарушения в процедуре эксперимента – вмешательства в генную структуру, не соответствующего установленным правилам договора. Отец передаче подопытной не препятствовал».

Я открыла папку, экран остановил отсчет. Появилось изображение – девушка. Природа подарила ей россыпь ярких веснушек и полыхающие огнем рыжие волосы, но забыла про нос. Смазала, словно художник рисовал портрет, но передумал, стер одну деталь рукавом… Я видела Аниту Дэвис совсем малышкой.

Нежный голос вырвался из динамиков, Анита рассказывала свою историю.

Меня подхватили под руки.

– Отпустите меня! Папа, скажи им!

Я так ждала, что вот сейчас папа поднимет руку, закричит «стойте» и заберет меня. Мы поедем домой, Кэс будет издеваться надо мной всю дорогу: слабая, трусливая, визгливая. Пусть, главное – домой. Там пахнет мамой, я достану ее коробку с лягушками, отнесу в комнату и стану тихо жить там, незаметно, не вызывая раздражения у папы. Кэс уедет в архитектурный, о котором мечтала я, а может, пойдет учиться на тренера творческих состояний или на дистанционную хирургию, посвятит себя любому из своих меняющихся интересов. А я выучусь не на архитектора, не на биоэтика – мою вторую мечту, а на специалиста по рециклингу одежды, чтобы не бросать тень на папину репутацию. Или на специалиста навигации в условиях Арктики, чтобы уехать как можно дальше и не попадаться ему на глаза.

Папа не сделал ни шага. Держал под руку Кассандру, сестра льнула к нему и улыбалась. Она попрощалась со мной – взмахнула тремя пальцами небрежным жестом, как отмахнулась.

– Папочка, прости меня!

Я не знала, за что прошу прощения. Но готова была упасть на колени, ползти к ним и просить прекратить это. Меня тащили по сетчатому лабиринту, ячейки ограждения преломляли фигуры отца и сестры. «Вы покидаете зону свободного города». «Повышенная готовность». «Только красные пропуска». «Внимание! Ведется эксперимент. Не входить, если горят желтые огни». Меня тащили в мой самый страшный кошмар, я тянулась всем весом обратно. Все, чем пугала меня Кэс, сбывалось.

– Кассандра!

Кэс уговорит отца, она сможет. В конце концов, мы сестры, мама обещала, что когда-нибудь Кэс поймет, что любит меня.

Они уходили. Сетка искажала расстояние, обманывала зрение. Мне казалось, они то ближе, то дальше. Но вот они сели в мобиль, Кэс за панелью управления, папа все-таки уступил ей место водителя. Я забилась, давясь слезами, все еще не веря.

Меня толкали вперед, я еле перебирала ногами, ползла навстречу судьбе.

Последнее слово увязло в шипении, на экране снова замелькали цифры.

«Подопытная ANT-030 назначена к ведущему корректору и начальнику медицинской службы Восьмого района – Киру Даре. Результаты исследований ожидаются к началу следующего квартала». На этот раз под тихую речь я разглядывала сменяющиеся фото всех подопытных Кира.

Корректор Кир такой добрый! Он гладил меня по волосам и смотрел в глаза, только он и смотрел на меня. А я наслаждалась нежностью его рук, ухоженных, чистых, напоминающих о жизни в городе. Он пах сладковато, кремом. Похожим пользовалась мама, втирала в тыльную сторону рук, тщательно массировала пальцы, после чего касалась кончика моего носа, оставляя влажный след. Крем быстро впитывался, а я засыпала с маминым ароматом.

– Тебе нечего бояться, – повторял корректор, провожая меня на стол, – после процедуры я введу обезболивающее, боль пройдет сразу же, вот увидишь.

– Почему нельзя обезболить до?

– К сожалению, результаты выходят смазанные. Нам ведь нужно все поскорее закончить?

– Да. А после я смогу вернуться домой?

– Конечно.

Он добрый и заботливый, я люблю его. Больше, чем дядю и тетю, – оказалось, у меня родные в Восьмом районе. Они потеряли двух сыновей. Я напоминаю им о папе и маме, у которых есть все. Когда сказала, что мама умерла, тетя прошептала: «Поделом», дядя отвел взгляд. Дядя знает все созвездия, ночью он сидит на земле и произносит их названия. Не знаю зачем. Однажды он сказал, что отец давно хотел от меня избавиться. А я просто кивнула. Меня поселили с ними, но лучше бы я жила в лаборатории. Поближе к корректору Даре. Дядя кашляет, его жена снова беременна, Кир говорит, что у плода серьезные пороки. Но я не скажу тете, она не лучше, чем папа и Кэс. Она забирает мой паек.

Макс обожал страшные истории. Он часто говорил, что люди учились мучить друг друга веками, особенно беззащитных – женщин, детей и стариков. Людей превращали в нечто иное: резали, сшивали, капали в глаза жидкости, меняющие цвет радужки. Проводили различные эксперименты, чтобы выяснить степень восприимчивости человеческого тела к боли, способность организма восстанавливаться после различных воздействий: температурных, химических, радиационных. Макс давился слюной, погружался в красочные детали, придумывал новые способы пыток, мнил себя одним из ученых-изуверов. Неудивительно, что на Ковчег его взяли в медики. Он бы оценил фото, разглядывал бы с открытым ртом. Я же закрыла экран руками и смотрела сквозь пальцы. Кир обернулся для меня смертью в человеческом обличье. То, что открылось в апартаментах Старшего Стирателя, было лишь началом кровавого пути. Видела ли Анита эти фото? Остался ли в живых хоть кто-нибудь, кроме нее?

Корректор Кир пообещал, что я вернусь домой, надо лишь немного подождать. Я привыкла жить в Восьмом районе, человек ко всему привыкает. Тебе говорят, ты урод и должна радоваться, что вообще родилась на свет, – и ты смиряешься. Тебе говорят, отец отказался воспитывать дальше отвергнутого обществом ребенка, – и ты киваешь. Тебе говорят, надо потерпеть каких-то три месяца, – и ты терпишь. Три, потом шесть, почти год.

Корректор Кир рассказывал, что когда-то в Восьмом районе люди жили вполне счастливо. Он большой, в нем есть земля, чтобы выращивать фрукты и овощи, есть предприятия, чтобы люди работали, и все удобства в домах. Разве что сами дома обычные, без умной системы. При этом корректор обычно поправлял себя – была земля, были удобства. Я не спрашиваю, почему теперь все иначе, взрослые слишком часто отвечают на подобные расспросы «потому что».

Передо мной с соседнего стола стащили тело моей беременной тети, завернули в непроницаемую ткань. И корректор Кир не отмахнулся от моего вопроса «почему тетя умерла» коротким «потому что».

– Мы бы все выявляли внутриутробно, как простые дефекты, вроде твоего, – он осторожно провел пальцем по моему лицу, – но отчего-то терпим неудачи. Не выдерживают тела носительниц… прости, матерей. Устраивайся, Анита. Вот так, удобно?

Я тут же забыла о тете. Поделом.

Кир подключает электроды, разворачивается многорукий робот-хирург. Он высвечивает лазером каждую клетку, формирующую органы. Одновременно в моем разуме шарит другой проворный механизм, пробирающийся в мозг. Я кричу, уже и к этому привыкла – крик будто мне не принадлежит. Не привыкну лишь к ощущениям, рождающимся позже, – ненависти и гневу, на которые, по мнению папы, я не способна. Они притупляют боль ничуть не хуже обезболивающего.

Как Анита не замечала, что Кир выглядел мясником, разделывающим туши животных? На всех фото он запечатлен со спины. Лишь на паре полубоком: крылья носа запали, кончик истончился, волосы в беспорядке. Это он помечал в отчетах под фотографиями женщин и детей «утилизирован»? Или ему предоставили помощников?

Иногда с корректором приходит второй, я боюсь его. У него странное, неподвижное лицо, он почти не разговаривает, порой отдает приказы.

– Кир, попросите его уйти, – шепчу я.

– Нельзя, родная, он главный. От его решения зависит, сколько нам с тобой, – он заминается, – еще работать.

Сквозь боль и воспоминания слышу – они ругаются. Мягкий голос Кира приобретает холодные интонации, второй отвечает спокойно. В такие моменты кажется, что голос Кира теперь принадлежит этому второму – вкрадчивый, поглаживающий.

– Покажешь ей чертежи на следующей процедуре.

– Она не готова.

– Она цепляется за прошлое, покажи ей будущее.

– Неужели нет другого пути?

– Ты забыл о цели, корректор. Ты забыл о маленькой Юи.

– Юи не вернуть.

– Ты сумеешь расставить все по местам. Избавить мир от несправедливости. Ради Юи. Ради таких, как она. Не поддавайся сиюминутной жалости, корректор, и однажды ты вернешь свою дочь.

– Вы бредите…

– В следующий раз приведу интересный образчик, дело твоих рук, он возьмет тебя в небольшое путешествие, развеет сомнения.

Фото сменились. Теперь они отражали положительные результаты: ребенок поднимает в воздух стул, девочка разгадывает изображения на табличках, Кир держит их лицом к себе. На этом кадре заметно удовлетворение в приподнятых уголках губ. Мальчик стоит в центре пламени, с восторгом смотрит на Кира.

Бесплотная Анита продолжила:

– О ком вы говорили? – спрашиваю я Кира после процедуры.

Он отвечает почти сразу:

– О моей дочери.

– У вас есть дочь?

– Была.

– Простите.

– Ничего. Ты не знала.

– Вы любили ее?

– Как и любой отец.

«Нет! Не любой. Мой отец меня терпеть не мог. Он отдал меня в это жуткое место, где люди походят на зомби из глупых игр в Мираже, их любит моя сестра. Где меня режут на части и сшивают, режут и сшивают изо дня в день, при этом выдергивают из памяти самые мерзкие воспоминания», – хочу выкрикнуть я, но сдерживаюсь. Потому что из глубины за экранами выходит моя мать. Следом плетусь я, маленькая, шестилетняя, голова перевязана, я хромаю, опираясь на костыль. Мама замахивается:

– Ты знал! Знал, что ее нельзя лечить современными методами.

Я помню это. Мама тогда ударила папу, а Кэс со страху забралась под стол.

– Ты столкнул ее с лестницы. Анита все рассказала.

Папа тряс меня, как куклу, оплевал все лицо. Я ничего не понимала, кроме слов «лучше» и «свободная». Я погладила его по запястью, и тогда он толкнул меня.

– Она врет. Ты же знаешь, у них это заложено природой.

Корректор Кир смотрит во все глаза: на очертания просторного зала, разворачивающегося внутри процедурной. На Кэс, хихикающую под столом над всплывшим в Мираже мультфильмом. На отца с расплывающимся пятном кофе на рубашке и красным пятном на щеке. Корректор хватает край маминого воскресного платья, тянет. Ткань сминается в его кулаке, струится. Когда отпускает, она принимает изначальную форму – без заломов и складок. Кир садится на корточки, чтобы взглянуть на меня, а маленькая я разглядываю ступеньку лестницы на второй этаж.

– Ты видишь себя, Анита? – спрашивает корректор. – Ты красавица.

– Это всего лишь воспоминание.

– Значит, в воспоминаниях ты помнишь себя настоящую, какой была до того, как поверила словам отца и сестры. Думаю, мы нащупали твои возможности и подобрали ключ.

Мой отец не любил меня, я хотела, чтобы Кир стал мне отцом.

Папка упала на стол, закрыв погасший экран. Я оперлась о пыльную столешницу и громко произнесла:

– Я поняла. У нас с Анитой похожие способности. И обеим не повезло с родней. Но, – я прикусила язык, – какого черта? Зачем я вам?!

Мне ответил экран. Показал Аниту на платформе вроде наших обучающих, но черной и массивной. От шеи к выпуклому монитору тянулся прозрачный шланг, внутри змеились разноцветные провода. На Ковчеге считали, что самые страшные или волнительные моменты из жизни могут пробудить в нас способности. Вот откуда родилось это убеждение. Видения Аниты выводились на экраны, позади сидел Кир, болтал ногой в бордовой туфле.

– Последняя попытка на сегодня, Анита, обещаю. Мы почти нащупали.

Что-то в его позе вызывало отвращение. Так сидел Старший Стиратель, когда разглагольствовал о своем значении в становлении будущего. Я с трудом отвела от него взгляд. Анита кивнула.

– Он обманывает тебя… – тихо сказала я.

Анита в динамиках заговорила, видения подтверждали слова.

Мелкие цветы расползаются. Мамины руки ложатся на мой горячий лоб, ощупывают грудь, спину, проверяют локти, я утыкаюсь в ее платье.

– Нет, не упала… Кэс стянула мою маску. Они смеялись…

Объятия мягкие и сильные.

– Нет никого красивее тебя, Анита.

– Давай сосредоточимся на отце, дорогая, – проворковал Кир, – нам ни к чему печаль. Пробуди ярость. Кто всему виной?

– Д-да. – Анита запнулась, изображение на экране утратило цвет. За одной черно-белой картинкой проступала другая, образы сливались. – Папа… Он отдал меня… Оставил себе Кассандру. А я все вспоминаю эти мокрые цветы… я все надеюсь, что придет мама. Я зароюсь в ее руки, спрячу лицо, как в ту дурацкую маску!

– Вот так, девочка, хорошо. Продолжай вспоминать!

Кир наверняка отслеживал данные о ее мозговой деятельности.

– Надень маску, Анита, раз стесняешься! – кричит Кассандра, швыряет тонкую поблескивающую маску из биоткани. – Спрячь страшную морду!

Кэс смеется. Папа поправляет часы с модным кожаным потертым ремешком и фыркает.

– Я тогда смеялась вместе с ними. – Голос Аниты сорвался. – И нацепила маску. А потом Кэс сорвала ее. Друзья, которые приняли меня в игру, теперь тыкали пальцами и толкали меня.

– Не смей больше брать мои вещи!

– Они выкинули меня, без мамы не было причин притворяться.

– Замечательно, действует. – Кир подал знак продолжать, другой рукой что-то быстро набирал.

Аниту трясло.

– Мне больно!

– Они выбросили тебя, словно ты мусор! Заперли в нашем клоповнике, потому что ты – жалкое насекомое! Тебе больно из-за них. – Кир воткнул в ухо круглое приспособление. – Жду вас. Что значит «сегодня не получится»? Мы близки как никогда. Вы правы, это произойдет сегодня.

Какое озабоченное у него лицо! Что-то шло не по плану.

– Ну научи…

– Не канючь, Анита. Иди делай уроки.

– Но я хочу, мам…

– Я сказала – нет.

– Ква!

– Я просил думать об отце, – рявкнул Кир. – Да, чертежи при мне. Вы должны увидеть результат, мы столько ждали. Нет. Да, я понял, покажу ей.

– Анита, иди займись делом.

– Ква!

– Анита!

– Ква-ква-ква… Любит лягушка холодную воду, холодную воду в любую погоду…

– Ладно, ладно. Одну штуку!

– Анита, нужна ярость! Мне плевать, я делал все, что вы говорили. Я верил, что весь этот ужас нужен для высшей цели. Анита, продолжай.

Кир вырвал шар из уха, отбросил в сторону.

– Думай об отце. О том, как они… как он отнял твою жизнь и выкинул тебя сюда.

Сейчас Кир говорил не только об Аните.

– Отца и Кассандры нет. Он на работе, она на занятиях. Кэс хочет проектировать энергонулевые шаттлы. А в прошлом месяце требовала научить ее удаленной хирургии. Все для любимой Кэс.

– Ква! Не хмурься, Анита. Я тебя люблю.

– Мама меня любит. Они не мешают нам. Их нет. Их нет!

По телу пробежала обжигающая волна, вырвалась из экрана и передалась мне. Я пережила эти эмоции два дня назад на Ковчеге.

– Их нет, – кричала Анита.

– Вот так! Не сопротивляйся! Они виновны в смерти Карен!

– Какая ты глупая, Карен! – говорит отец.

Серебристый гроб медленно ползет к раскрытой пасти печи. Огонь еле видно.

– Ради этой… – Он косится на меня. Я вжимаюсь в стул. – Лучше бы ее убили… но не тебя. Карен… прости… Карен, поверь, я просил их…

Я падаю со стула. Кассандра не сдерживает усмешку. Огонь вырывается из печи огромным языком, лижет полированную крышку гроба.

«Пусть он доберется до тебя! Сгори!»

В моих висках колотится ненависть.

– Ты. – Я едва шевелю губами.

Вопит пожарная сигнализация. Комната прощания заполняется холодным дымом, под которым огонь усмиряется, гаснет. Я лежу на полу, отец ошарашенно вертит головой. Кэс смеется…

«Процедура будет продолжена! Процедура будет продолжена!» – бьет с потолка голос распорядителя.

Кэс все смеется…

Смех призрачной Кассандры набрал силу, обрел плоть, стал осязаемым и в моей голове.

– Ненавижу!

– Класс, поприветствуем Аниту Дэвис. Сестру нашей Кассандры. Она стандартный ребенок. Простим ей некоторую… эм… заторможенность реакций.

– И уродство!

Десятки пар глаз смотрят на меня: красные, золотые, с продолговатыми зрачками, с черной роговицей, сияющей звездами. Громкий шепот твердит:

– Кэс, как ты ее терпишь…

– Я очень тихая, меня не надо терпеть, я не мешаю…

Я погрузилась в видения Аниты, слилась с ней. Огонь, словно рожденный кремацией Карен, охватил меня, прожег внутренности, вспыхнул в затылке, в висках, в глазах.

– Анита, давай! – Корректор Кир ударил кулаком по столу. Огонь пылал и в его глазах.

Анита дернула рукой, сжала растопыренные пальцы в кулак.

– Вы хотели, чтобы стена рухнула. Вы хотели, чтобы идеальный мир увидел Восьмой район. Так получите!

– Отцепись! Кому говорю, разожми руки, сейчас замкнут сеть.

– Папочка, не оставляй меня!

– Он ушел, девочка.

– Он забыл забрать меня! Папа, я больше так не буду! Папа!

– Отпусти, сейчас пустят ток.

– Я хочу домой! Я боюсь! Папа!

Тело выгибается. Сознание гаснет. Я умираю… Нет. Я не умру. Не тогда, не сейчас. Мне ведь надо отомстить.

Я взлетела над Восьмым районом, но одновременно находилась в сарае с Анитой и Киром, и даже больше, в голове Аниты. Раздался оглушительный грохот. Ночь разорвало вспышками электрических искр, треском лопающихся голографических экранов, криками людей. Дома горели. Огонь поглотил и лабораторию, поднимаясь от Аниты, пожирая все на своем пути. Она представила себя живым огнем и стала им. Я не могла поверить в подобную мощь.

– Анита, стена! – приказал Кир, он направлял ее ярость. – Где этот передатчик?

Огонь бугрил потолок, пол превратился в океан пламени. Кир прыгал среди падающих кусков сарая, пытался отыскать круглый передатчик. Я знала, он закатился в самый дальний угол, как знала и то, что Кир его не найдет. Корректор вертелся по сараю, одежда его начала тлеть.

– Чертежи, Анита, держи в голове наш идеальный мир! Наш Ковчег!

Раздался отвратительный скрежет, стены сарая сложились, рухнули, подмяли под себя Кира. Анита поплыла над землей. За ней тянулся вздыбившийся бетон, взрывались жалкие дома обитателей Восьмого района, сами жители выбегали из домов невредимые. Она не трогала их. Она желала смерти своим мучителям, тем, кто жил за стеной.

Стена взорвалась, едва Анита приблизилась. Куски конструкции летели с бешеной скоростью, давили охранников, превращали в пыль машины. Образовался проход, в который хлынули все жертвы неравноправия. Сколько детей скрывали дома и лаборатории Восьмого района! Они несли в ночной город свои способности и свою боль. Анита парила над ними.

Я последовала за ней, но зацепилась взглядом за лабораторию, горевшую страшнее остальных построек. Из руин выбрался человек, живой факел, тотчас упавший и покатившийся по земле. Нечеловеческий вопль раздался посреди разрушающегося района. Голову Кира объял огонь, пламя никак не хотело сбиваться. Он приподнялся, возвел руки к небу, упал ничком.

Я отскочила от стола, экран погас. Осознание навалилось на меня, удушающее, как дым от пожара. Мёбиус не лгал. Корректор Кир выжил в пожаре в Восьмом районе, его нашли его же подопытные, принесли к врачам полуразрушенного Perfectum или какой-то другой клиники. Лишенные роботизированных аппаратов, они сделали что смогли, собрали расползающиеся лицо и тело. Ожоги плохо зажили, образовали келоидные рубцы. На лице застыла страшная маска.

– Итак, теперь ты знаешь.

Глава 17

Подопытная ANT-030

Мы так похожи на своих врагов, что нас могут похоронить в братской могиле.

Аркадий Давидович

Я схватилась за край стола. Кто-то шел ко мне из полоски света между перекошенными дверями. Пыльный воздух наполнил цветочный аромат, разрезал тонким ножом свежести. Я невольно повела носом, вдохнула три раза маленькими порциями. Женщина приближалась, ступала осторожно, чуть западая на втором шаге. Свет выхватил лицо из серой мглы, я видела ее прежде: рука в коричневых пятнах трогает голубые пушистые цветы гортензии, большие синие глаза и непонятная складка вместо носа – выпуклая, искривленная – я тогда смотрела на нее глазами Эн. А после видела подобный дефект только у Аниты, доверившей мне сейчас часть своей судьбы. Девочке сделали пару пластических операций после рождения, но не стали тратить хрящевые ткани и кожу на полное восстановление лицевой щели, потому что этого не позволяли условия эксперимента.

– Мама, а почему ты и Кэс феи, а я нет?

– Что ты придумала, родная?

– Мы выбирали наряды, и Кэс попросила у папы платье с прозрачными крыльями. Такие хорошенькие, они поднимают в воздух на целых полчаса! Я тоже захотела.

– И папа вам купил?

– Да, купил Кэс. А мне сказал, что я не могу быть феей. В нашем доме есть две феи: ты и Кэс. А мне нужно быть тем, кем я родилась. Мама, кем я родилась?

– Родная, мы приехали, воспитатель ждет. Опоздаешь, опять придется взять тебя с собой к Люсинде.

– Я не хочу к госпоже Лэйн. Октавиан постоянно толкается и просит не снимать маску.

– Кстати! Ты взяла маску, Анита?

– Да, мама.

– Не забудь надеть ее в саду. Воспитатель просила.

– Да, мама. Так кем я родилась?

– Ох, Анита. Ты чудо и родилась чудом. Что бы ни говорили, помни – ты самое прекрасное создание на свете. И я тебя люблю. Иди я поцелую тебя. В лобик! В щечки! В наш милый носик. А теперь иди, родная, и не забудь про маску.

Странно видеть посреди развалин, хранивших боль стольких детей, чуть дрожащий образ маленькой девочки. Она прижималась к матери, трогала острый подбородок двумя пальцами, вытирала слезы с ложбинки на шее. Страшно было осознавать, что женщина, сжимающая и разжимающая кулак протянутой к видению руки, – та самая девочка. Время изрезало веснушчатую кожу переплетением морщин, добавило больших коричневых пятен, грубо обошлось с искалеченным носом. Пощадило только яркие глаза.

– Удивительно, – сказала взрослая Анита, – ты знаешь меня такой.

Она разглядывала мать. Карен положила на полку маску, шелковистую, обсыпанную блестками, с кружевами вокруг разрезов для глаз.

– Как детально. Я уже и не вспомню, получалось ли у меня так детально вначале. Позже – конечно. Когда мой крохотный мир рухнул окончательно, так легко я разрушила остальной мир.

Мне безумно надоело задавать глупые, очевидные вопросы, я стояла неподвижно. Мы смотрели друг другу прямо в глаза. Лидер была небольшого роста, моя ершистая голова возвышалась на пол-ладони.

– Ты не удивлена? – спросила она. – Еще бы, знакома с моей историей.

Что я могла ей сказать? Передо мной стояла Лидер, на которую молился весь Ковчег. И в то же время девочка, которую мучили, из которой вырывали душу и в которую вселяли ненависть.

– Да, – ответила я, – меня уже посвятили в детали.

– Не пугаю? – Анита помахала ладонью перед своим лицом. – Ты видела меня приукрашенную, да и экраны добавляют пару-тройку килограммов. Но вот оно – истинное лицо Ковчега.

– Старший Стиратель хочет, чтобы я повторила все это? – Я задала самый главный вопрос.

– Надеется, повторишь нечто большее. – Анита подошла и осторожно подвинула меня. – Ты не досмотрела? Что такое Восьмой район или город, когда он может управлять целым миром? За одной разрушенной стеной всегда следует другая.

– Большой Взрыв?

– Я просто представила, что мир меняется. Стирается все, что не угодно нам. Зарождается новый мир, в котором мы счастливы. Но что-то пошло не так. Он вложил в меня неправильные мысли, настроил против всех, даже самых близких. Я создала Ковчег по чертежам Кира, он позволил мне решать, кого избрать для будущего, назвал Лидером.

Я была уверена, что она покажет мне разрушение планеты. Тот самый Катаклизм, приведший к исчезновению городов, появлению радиационных полей. Покажет, как создала Ковчег. Но она решила открыть совсем другое. Я вложила руку в ее протянутую ладонь.

– Кассандра, беги! – Крик Калеба прорвался сквозь грохот и треск.

– Я не могу пошевелиться. – Кассандра тряслась, пыталась выдернуть ногу, застрявшую в развороченном полу. – Вызови спасателей!

– Я трижды звонил, никто не отвечает! Что вообще происходит? – Калеб метался из комнаты в комнату, всякий раз вбегая в прихожую с какой-нибудь новой вещью. – Кассандра, выбегай из дома!

– Помоги мне, я застряла!

Калеб выронил все, что прижимал к груди. Подлетел к дочери. Обхватил со спины, дернул. Она закричала от боли.

– Прости, прости! Попробую по-другому!

Он обежал дочь, засунул руку в провал, ощупал ее ногу, распухшую, мокрую от крови. Кассандра закричала громче и всхлипнула, оборвав крик.

– Пап, – простонала она, – пап, смотри.

Калеб обернулся. Напротив них парила Анита.

– Папа, – шепнула Кассандра.

– Что ты тут делаешь? Ты должна быть в том гадюшнике, где тебе место!

Анита смотрела на отца исподлобья, но он ничего не замечал. Волосы ее разметал невидимый ветер, глаза запали, складки на лице углубились.

– Кассандра, скажи сестре, пусть уходит прочь из нашего дома, – завопил Калеб.

Раздался оглушительный взрыв, пол треснул, вопль Кассандры разорвал жаркий воздух и оборвался, она провалилась вниз, в полыхающий подвал.

– Кассандра? Кэс? Ты где?

Он таращился на зияющую яму, на языки пламени.

– Что ты опять натворила, Анита? Что ты сделала с сестрой?

– С ней все в порядке, папа, я позаботилась о ней. – Голос Аниты звучал отстраненно, она говорила словно издалека, едва открывая рот. – Она ни в чем не виновата.

Калеб вздрогнул.

– Твоих рук дело? – Он указал на огонь. – Город сошел с ума. Все горит. Не дозвониться до служб безопасности.

– Ты позволил убить маму. – Анита бросила обвинение камнем. – Отдал меня… посмотри, что со мной сделали.

– Ты…

Рот Калеба захлопнулся, он замычал, не в силах выдавить ни слова.

– Ты не заслуживаешь права голоса, папа. Кир прав, ты заслуживаешь одного.

Калеб схватился за грудь. Немой рот искривился, грудь не поднималась. Анита полностью погрузилась в ярость и больше всего хотела наказать того, кого считала виновным во всех своих мучениях. Калеба Дэвиса завалило горящими обломками.

Мы со взрослой Анитой смотрели друг на друга. Я заговорила первой:

– Ты убила своего отца.

– Он никогда не был мне отцом, но я не виню его. Уже нет. Он не смог найти каплю любви для маленькой некрасивой девочки.

– Это не повод! Моя мать тоже никогда не любила меня. Но я не желала ей смерти.

– Я видела. Трогательная сцена. Зато ты чуть не убила брата. Конечно, он заслуживал.

– Я остановилась.

– Поэтому я пришла к тебе. Ты не я, у тебя получится. Я сломала последнюю стену. – Анита отступила. – На обломках старого мира выстроила новый. Совершенный, как думала. Видела бы ты, как Ковчег собирался прямо в воздухе. Ха! На самом деле я построила мир для Кира, его мир. Он направил меня, и я пошла, уверенная, что действую по собственному желанию. Даже смерть отца входила в его план – чтобы вытравить из меня все человеческое.

– Он тоже действовал по указке. – С чего я защищала человека, который пренебрег медицинской этикой?

Смех Аниты походил на скрежетание. Она вся высохла, шуршала и трещала. Настоящая Анита сгорела в том страшном пожаре, рассыпалась во взрыве. Эмоции тлели пеплом настоящих переживаний.

– Он сам себе наставник. Кукловод, заманивающий глупых детей. Ты же видела, как Кир выбрался из горящей лаборатории, охваченный огнем. Знаешь, что он кричал? «Теперь ты – это я, а я – это ты». Повторял как заведенный одну и ту же фразу, пока его погружали в сон. Повторял, когда шрамы затянулись. А когда изготовили эту маску, не столь удачную, как у меня, долго разглядывал ее и все спрашивал: «А кто под маской? Кто под маской? Под маской дьявол, под маской смерть». Он не говорил при тебе этой фразы? Ты достаточно много времени провела с ним. Не так много, как я когда-то, но все же. Корректор Кир превратился в Старшего Стирателя. А Старший Стиратель постарался на славу, чтобы это превращение произошло. Но ты и сама догадалась.

Я кивнула. Догадалась. Но лучше бы я вообще ничего не соображала. Слишком многое обрушилось на меня. Еще одна капля знаний – и я лопну. Я не хочу распутывать клубок: Кир, Старший Стиратель, Зенон, Мёбиус.

– У него есть живая машина времени. – Анита следила за моей реакцией. – Возможно, этот эксперимент намного лучше испытаний со мной. Его личность тоже тебе известна?

– Мёбиус, дурацкое имя. – Вот все, что я смогла ей ответить.

Мы стояли рядом друг с другом с одинаково непроницаемыми лицами. Анита слегка наклонила голову, коричневые пятна утонули в мимических морщинах.

– Отчего же, – она сделала вид, что удивилась, – отлично ему подходит. Видишь ли, не только прошлое влияет на будущее. Обратное воздействие тоже возможно. Особенно когда прыгаешь из будущего в нужную тебе точку, словно блоха. С каждым прыжком Кир обретает все большее могущество. Он продолжает вносить изменения, как заправский корректор.

– Как он может быть и причиной, и следствием? – Все же кое-что не доходило до моего недоразвитого, по мнению многих, ума.

Анита объясняла с большой охотой. Наш разговор явно доставлял ей удовольствие.

– В потоке времени события уже нельзя разделить на прошлое и будущее, они сами согласованы. Есть ли конец создаваемым им мирам и существует ли мир единственно реальный, породивший все остальные, – остается непонятным.

– Вы говорите точно как он. Вы все здесь сумасшедшие.

– И вопрос в том, хочешь ли и ты стать сумасшедшей. Или решишься вернуть тот самый изначальный мир. В его планах новый Ковчег, с единственным богом. А в твоих?

– Вы предлагаете мне… если честно, я запуталась. – Я сдалась, у меня не выходило сложить четкую картинку из этого безумия. – Я не понимаю, что вы мне предлагаете.

– Исчезнуть. И забрать с собой все, что мы знаем.

Она предлагала мне умереть? Взорвать Ковчег и погибнуть вместе со всеми? Я застыла, забыв моргать и дышать, в голове крутились части огромной машины ее плана, они становились на свои места с невыносимым скрежетом. И все же уместились. Я представила падающий с неба Ковчег и сделала шаг вперед. Чуть не ударила себя кулаком в грудь.

– Я согласна!

Анита покачала головой. Так, будто я маленький глупый ребенок, делающий опрометчивый шаг.

– Ты спешишь сровнять все с землей, – сказала она, – но я предлагаю тебе другое. У тебя есть Зенон. Насколько мне известно из проверенного источника, теперь есть шанс. Теперь время на нашей стороне.

Зенон станет Мёбиусом, если Старший Стиратель успеет забить ему мозги своими метафорами и примерами из истории. А она говорит, что время на нашей стороне.

– Сколько всего должно сойтись, чтобы получилось будущее, Яра, ты не задумывалась? – Анита оперлась о стол, она выглядела усталой, лицо побледнело, морщины углубились. – Двое должны встретиться, открыть для себя любовь, родить ребенка. Или потерять семью, обвинить мир, уничтожить его. Пойти на Ковчег вместо родного человека, согласиться на страшную операцию, найти любовь и по ошибке потерять, а после… Знаешь, я ведь тоже любила. Не поднимай бровей, мы здесь одни пока. – Она присела на край ветхого стола. Тот выдохнул облако пыли, застонав под ее весом.

– Думаю, сестра полагала, что я вообще не способна любить. – Анита нарисовала на пыльном столе кривую линию. – А я, в свою очередь, думала то же самое о ней. В нашей компании… в ее компании, за которой я увязывалась хвостом по привычке и для того, чтобы сделать приятное матери, желавшей для меня полноценной жизни, был один юноша. Его звали Ханху. – На столе появилась еще одна линия. – С раскосыми глазами и продольными, как у кошки, зрачками, с золотой кожей и красными волосами. Когда маска слетела с моего лица, Ханху помог мне подняться и протянул злополучное украшение. Довел до дома, правда, в абсолютном молчании.

Анита нарисовала третью волнистую линию.

– Кассандра жаловалась матери: «Представляешь, мам, он как будто не замечает ее лица, говорит, что у Аниты красивые волосы!» А мама ей: «Вот и прекрасно! У Аниты появился друг!» Ханху и я много времени проводили вместе. Делились планами на будущее. Я призналась, что хочу быть архитектором. Ханху, в отличие от моего отца, не смеялся. Но как-то утром Кэс пришла в мою комнату и сказала: «Думаешь, нравишься ему? Вечером проверим». Мы собирались на озеро у северных границ, огромное, лазурное, с песчаными берегами. В воде флуоресцентная кожа сестры сияла и переливалась. Ханху не устоял. Они встречались ровно три месяца. Я болталась за ними, смотрела в спину Ханху. Он ни разу не обернулся и больше не заговорил со мной.

Анита перечеркнула волнистые линии одной прямой.

– Поэтому вы убили ее? – спросила я. – Из-за мести?

Анита повела плечами.

– Я не солгала отцу, не тронула ее. Кассандра прожила долгую жизнь в Ковчеге, куда дольше, чем отмерял ей проект «Декоративные дети». Правда, обожженная, лысая и страшная, лишенная языка. А вот отец… В его убийство я вложила всю боль и обиду.

– Вы монстр, – сказала я Лидеру, глядя ей прямо в глаза.

И она не стала отрицать:

– Как и задумывалось.

– Я согласна уничтожить Ковчег вместе с вами и Старшим Стирателем. Как это сделать?

– Вот мы и подошли к главному. И я сразу хочу попросить у тебя прощения, Яра. Потому что собираюсь поступить с тобой так, как сказал Кир.

Я вскочила. Идиотка! Время идет, а я не умнею! Слушаю и слушаю долгие речи, которыми оплетают меня, вместо того чтобы оторвать паукам ноги. А я ведь могу, даже она уверяет меня, что могу!

– Ты простишь меня, когда поймешь, что другого выхода нет. – Анита коснулась запястья, рукав задрался, я увидела тонкий браслет с фиолетовым камнем. Камень засветился в ответ на прикосновение.

В барак ворвались Стиратели, последним вошел Старший Стиратель. Бежать было некуда, я неподвижно наблюдала, как он разглядывает бывшую лабораторию.

– Воспоминания не изгонит ни огонь, ни время. – Он вдохнул затхлый воздух. – Победы и поражения. Я говорил, вам стоит пообщаться. Но не думал, что ты спустишься сюда, Анита. Преступник всегда возвращается на место преступления.

– Жертва порой тоже, – сказала ему Анита. – Есть что-то прекрасное в переживании старой боли.

– Надеюсь, ты излила душу. А ты, Х-011, – Старший Стиратель обратился ко мне, – ты умудрилась не просто устроить переполох, но и найти наш с Анитой милый дом. Я хотел тебя оставить на пару-тройку дней, прогнозировали дожди, от тебя осталось бы лишь изъеденное язвами тело. Но Анита, как всегда, предвосхитила события. И это столь соблазнительно! Столь правильно, удивляюсь, как сам не додумался. Легче всего потеряться в пустоте, Яра. – Он сложил ладони перед грудью, словно собирался похлопать сам себе. – Мы сделаем тебя пустой, а после наполним тем, что нужно нам. Увести!

Я не сопротивлялась. В транспортнике мне дали воды. Я пила жадно и шумно и отключилась до взлета.

Глава 18

Лента Мёбиуса

«Я» становится собой при встрече с «Ты».

Мартин Бубер

Медики суетились. Сменили шлемы на маски, выпирающие чуть вперед под острым углом, глаза под защитными очками казались меньше. Медицинский робот ждал команды, буравил Зенона огромным пустым оком, даже он выглядел более заинтересованным в пациенте, чем люди, сновавшие рядом… Зенон помнил, как робот ожил на первой операции, загорелись огоньки лазеров, выдвинулись шипы и шприцы, засверкала хирургическая сталь. Медики подготовили все и ушли за стекло, в отдельную комнату, сплошь увешанную мониторами и датчиками, контролировать операцию удаленно. Вмешиваться они не собирались. Дети – расходный материал, не выдержит один, попробуют на другом. Но в этот раз медперсонал присутствовал в полном составе. Они наготове и, если что-то пойдет не так, сумеют направить робота или полностью заменить его. Старший Стиратель отдал четкую команду: не потерять подопытного. Зенон и двадцать человек. Столько внимания ему одному.

– Думай о приятном. – По лбу медика тек пот, скапливался на бровях, очки запотели, но он давал советы. – Помогает выкарабкаться.

– Я не хочу выкарабкиваться.

– Ты же знаешь, мы или вытащим тебя, или последуем за тобой.

Зенон фыркнул. В носу засвербело, рука не поднялась почесать зудящие ноздри. Руки и ноги отключились, воздух наполнился ароматом апельсинов.

«Надо же», – подумал Зенон. Перед ним возникла Яра. Ее блестящую лысую голову освещало солнце, она вся светилась. Сидела у дерева, прижавшись спиной к стволу, чуть задрав подбородок, любовалась на открытую полоску неба. Глаза тоже лучились, а губы складывали его имя.

«Я должен был признаться еще там, в саду. Рассказать все о себе, о побеге, о Старшем Стирателе. И всего этого не произошло бы. – Мысли текли медленно, застывали в солнечном свете, в апельсиновом нектаре. – Кого я обманываю… Я же знаю, как все будет. Он рассказывал мне. Наслаждался реакцией». Образ Яры дрогнул, за ее плечом возник Мёбиус.

«Я не стану тобой!» – крикнул ему Зенон. Крик рухнул вниз, на растворяющийся пол и ниже, в оранжевое, пропитанное закатным солнцем небо.

– Зенон! – звала Яра. И он цеплялся за эхо ее голоса.

Медицинский робот протянул к телу Зенона многочисленные руки.

– Ввести пациента в состояние невидимости.

На очках загорелись индикаторы визоров. Медики приготовились отслеживать действия робота. Лазер должен пробраться в тайны организма, найти крохотные зерна, составляющие Зенона, и изменить их.

– У вас руки дрожат.

Медики разом задрали головы и тут же уткнулись взглядами в пол. Старший Стиратель стоял на выдвижной платформе, двери в наблюдательную комнату открылись.

– Отошли. Я лично проведу операцию. Корректировать гены – как идти по неизвестной темной улице, никогда не знаешь, что ждет за поворотом.

Платформа отрастила ступени. Старший Стиратель спускался медленно, зеленая форма оттеняла шрамы. Он снял вторую кожу.

– Лучше, чтобы кто-то освещал путь. Ввести копии в правильной последовательности, – скомандовал он роботу. – Переключиться на ассистирующую программу. Открыть геномную карту.

Медики отступили от хирургического стола.

– Непредсказуемая штука – разрезанная хромосома. Она лихорадочно стремится исправить ошибку, торопится и часто все портит. Вместо правильных последовательностей, тщательно отобранных предложенных ей матриц берет ДНК из собственных запасов, какую вздумается. И устраивает беспорядок в собственном геноме. Вместо пользы приносит вред.

Он вбивал в робота программы. Тончайшие лазерные иголки пронзили невидимое тело Зенона, образовывая контур.

– Это не просто хирургия, это искусство. Когда-то мастеров было один на целый район, а лучший – один на город. Такие, как я, считались достоянием страны. Не бойся, сынок, – он обратился к спящему Зенону, – ты в надежных руках. Мы немного улучшим то, что дала тебе природа. И даже капли крови не прольем. Что может быть проще? Поддеть одну букву в ДНК, из А сделать Б. На другой цепи вместо Б поставить Д, чуть изменить естественный код. И получим не просто невидимость, а растворение в одной точке и появление в другой. Фокусники достают кроликов из шляпы, черные дыры пронзают космос, будущее и прошлое человечества связывает одна маленькая хромосома. Направленная эволюция. – Старший Стиратель отступил от Зенона, у которого исчезли руки и ноги. – Вернуть видимость! У нас есть ответная реакция.

Зенон проявился и тут же пропал полностью.

– Вернуть видимость! – повторил Старший Стиратель. – Подготовить реанимационный набор! Ждать команды.

Зенон снова проявился. Тело его подрагивало. Старший Стиратель взмахнул рукой, всплыла геномная карта, он выудил нужный участок ДНК, разделил звенья.

– Срастим их с уже имеющимися мутациями, – он слегка повернулся, – смотрите внимательно. Каждый день рождает чудо. Если бы присутствующие здесь относились к работе именно так, мне бы не пришлось рвать время в клочки. Я вношу коррективы, делаю то, что умею. А вы стираете мои труды.

По телу Зенона прошла рябь, медробот тревожно запищал.

– Поддерживающую дозу, прошу. И включите Моцарта.

Лабораторию наполнили звуки. Скрипки начали тихо. Старший Стиратель улыбнулся их нерешительности. Ощутив поддержку, струнные набрали силу, хлынули волнами, возвышаясь, набегая и отталкиваясь от стен. Робот порылся в памяти, отыскал любимую композицию Старшего Стирателя.

– Концерт для скрипки и фортепиано номер двадцать один. Хотя ты бы предпочел строгие фуги Баха, друг мой, – сказал он Зенону.

Зенон падал. Тело его расслаивалось. Он видел, как оно разделяется, застывает в воздухе, пока он падает. Он считал призрачные повторения себя, и в голове билась единственная мысль: «Когда это закончится?» Но он продолжал расщепляться. Небо окутывало его, безграничное, золотое, с легкими перьями облаков. Зенон падал, небо оставалось неизменным. Земля не приближалась, хотя Зенон молил о столкновении, хотел провалиться в темноту, врезаться в твердь, чтобы все копии слились воедино от сильного толчка. И он врезался. Разлетелся сверкающей пылью, взвесь блеснула в лучах солнца и исчезла. А где-то далеко звучала музыка…

– Она сказала, ты меня ненавидишь.

Со стороны сходство поражало. Как только Яра не замечала! Как сам он все это время отрицал! Пыль, которой стал Зенон, вошла в его собственное тело. Он скрючился возле своей старшей версии, огляделся, голова при этом даже не повернулась. Они сидели в саду Старшего Стирателя, откуда-то Зенон знал, что это их первый разговор наедине после новых изменений.

– Я ненавижу самого себя, – произнесли его губы.

– Значит, я ответил правильно. – Рыжеватая щетина взрослого Зенона поблескивала проседью. – Тебе не стоило вставать, реабилитация займет много времени. Ты пока не рябишь, но скоро начнутся неконтролируемые скачки. Первое время лучше побыть под наблюдением.

– Когда он заставит меня прыгнуть?

– Скорее, чем думаешь.

Мёбиус сорвал цветок, щекочущий ему руку, ярко-оранжевый с длинными тычинками, раскинувшимися веером.

– Что ты с ней сделал? – Зенон думал о Яре, держался за мысли о ней.

– Не пахнет, подделка, – Мёбиус отбросил цветок, – приказа ликвидировать не поступало. Ему нравится твой новый питомец, девочка забавная. И нужна ему.

Их взгляды встретились. Вокруг глаз старшего длинные морщины пересекали морщины поменьше. Младший отметил впалые щеки, поникшие плечи, дрожащие руки.

– Я не простил тебя за мальчишку, – сказал Зенон.

– И я не простил тебя. Я никогда не разбрасываюсь словами. Ты зря не стал слушать.

– Ты все еще можешь отступить. Мы оба.

– Пожалуйста… – Мёбиус усмехнулся, – я могу понять наивность девочки, но ты?

– Разве ты не хотел свободы?

– Какая свобода? Вернуться куда? Вниз? Да, нам повезло больше, чем ей. Вит нас понимал, бедняга, мне искренне жаль его. Горы, относительно чистый воздух. Помнишь, мама и бабушка заплетали косы, укладывали их вокруг головы, как короны. Что мы скажем их памяти? Ба, ма, я уничтожил прошлое и будущее, но вернулся. Такая свобода уместится в иссохшем сердце?

– Я еще ничего не уничтожил! – вспылил Зенон и почувствовал, как снова превращается в пыль. Его выталкивало из тела.

– Удерживай, Зенон, концентрируйся. – По лицу Мёбиуса скользнула мимолетная тревога, но он тут же опомнился. – Жизнь отца, матери и брата, их больше нет. Ты точно ничего не уничтожил? Жизнь Вита, Джеда, Сэла, Антонии, Беатрис – или перечислить тебе их коды? Их вернуть сможешь? Я прыгал столько раз, изменял прошлое. И понял, что с каждым разом мы усугубляем положение. Неизменным остается твое перерождение и моя смерть.

– Это больно? – спросил Зенон.

– Умирать или перерождаться?

– И то и другое.

– Смерть милосердна, она забирает боль. Но ты не умрешь. – Зенону, который таился призраком в собственном теле, показалось, что эти слова Мёбиус обратил именно к нему. – Операция и прыжки вывернут тебя наизнанку. Забудь о девочке, Зенон. Мой тебе совет. Она, безусловно, отличается от предыдущих, – Мёбиус подбирал правильное слово, – версий. Но мы давно расставлены на свои квадратики.

Зенон скривился. В груди стало жарко, словно сердце превратилось в печь.

– Расскажи мне все, прошу!

– Со временем… Сейчас тебе лучше уйти.

Зенона выбило из тела. Он обратился в пыль, поднялся вверх, взмыл над садом, оставив этих двоих.

– Ты знал, что я приду сюда?

– Я прихожу сюда всякий раз…

Ветер донес слова обрывками, насмешкой.

Зенон сходил с ума. Он уже не понимал, что более нереально – быть странным триединым созданием или стремительно взмывать к призрачной копии, зависшей в небе? Он провалился в новое место. Напротив стояла женщина, которую он никогда не видел.

– Что ты хочешь предложить? – спросила женщина едва слышно.

Она с трудом дышала, звуки выходили из горла словно с запозданием, губы шевелились, но голос отставал. Зенон догадался – перед ним Лидер. Он мог рассмотреть все изъяны ее внешности – нос едва очерчивался на худом лице, землистая кожа, шея – сплошные складки, рваная цепочка кривых шрамов. Зато глаза Лидера приковывали внимание, полностью стирая из памяти любые дефекты.

– Вы хотите убить его. Я тоже. Больше всего на свете.

Вновь Зенона дернуло наверх. Он отчаянно цеплялся за приоткрывшуюся ему тайну, чтобы узнать больше. «В какое время я попал? – думал он, взмывая в следующее призрачное тело. – Что она мне ответила?»

В новом скачке он увидел огонь. Все вокруг горело. Огонь пожирал человека, бегущего прочь от разрушающегося здания. Зенон слышал хохот, переходящий в рыдания. Человек поскользнулся на собравшихся лужах, упал лицом в грязь, завертелся, прижимая руки к лицу. А когда убрал, исторг дикий вопль. Зенон зажмурился. Лицо мужчины превратилось в сплошную пузырящуюся рану. Пузыри лопались, объединялись в сочащиеся очаги, истекающие черно-желтой слизью и кровью, на скулах и носу огонь выжег глубокие борозды до самой кости. Мужчина повторял, вознося свой вой к обожженному плачущему небу:

– Теперь ты – это я, а я – это ты!

Он что-то понял в момент, когда жар уничтожал его лицо, осознал и Зенон. Раны и борозды затянутся, обрастут выпуклыми кривыми рубцами, переплетутся, образуют сеть на лице. Зенон наблюдал рождение Старшего Стирателя. Значит, мужчина, корчащийся в грязи, – это корректор Кир, о котором столько рассказывала Яра.

Зенон возвращался в плотное тело и почти стал самим собой, когда его выкинуло на белоснежную площадь, под золотую арку в виде двух огромных крыльев. На площади лежало вывернутое тело, его тело, Зенона или Мёбиуса, мертвое, окровавленное. Над ним стояла Яра. Длинные черные волосы рассыпались по плечам, синие глаза смотрели равнодушно.

– Исполнено, – отчиталась она и ушла в невероятной красоты здание, по форме напоминающее ветвистое дерево, тянущее этажи-ветки высоко к небу.

Солнечный свет, окутывающий Зенона, погас. Веки закрывались, руки безвольно повисли. Прежде чем совсем отключиться, Зенон увидел Ковчег. Он накренился, застонал. Огни по периметру корпуса погасли. Зенон погрузился в самую оглушительную тишину в жизни. Она заползла под кожу, мурашки пробежали по позвоночнику, волосы на затылке наэлектризовались. Тишина захватила мир. И взорвалась. Ковчег стремительно понесся вниз. Огромная птица, пронзенная стрелой. За ним тянулся след огня и дыма. Зенона подхватило ударной волной. Закрутило. Понесло. Он задыхался от горького дыма, глаза слезились. В этот раз падение было стремительным. Приземление выбило дух. Ковчег рухнул рядом.

– Тахикардия!

– Отставить дефибрилляцию! Мы должны позволить ему прыгнуть.

– Он в критическом состоянии.

– Я могу заставить прыгнуть даже овощ. Но этот овощ должен сперва материализоваться. Он завис во времени. Как проявится полностью, готовь термоодеяла и адреналин в сердечную мышцу. Где же тебя носит, Зенон? Что тебе открылось?

Зенон не мог выбраться из пылающего ада. Вспыхивал вместе с падающими обломками Ковчега, пытался убежать от разрывающей боли в привычную невидимость. Вместо этого проваливался в темноту, которая выбрасывала его в яркий свет. Тьма и свет чередовались бесконечно.

– Сейчас!

Зенон цеплялся за ускользающие голоса.

– Мутация вышла из-под контроля. Слишком быстрая перестройка организма. Вы должны были позволить ему проходить стадии постепенно!

– Убрать его из лаборатории! Доставить идиота в отходник! Никто, вы слышали, никто не знает, что будет, кроме меня.

– Вы возомнили себя богом! Это ребенок!

– Повторить адреналин. Мы с тобой уже проходили это, сынок. Время умирать не пришло. Тебя ждет перерождение.

Время растянулось и сжалось. Зенон превратился в ничто. Он слышал хлопки, но понять, лопается ли обшивка Ковчега или собственное тело, не мог. Он утратил способность думать, осязать, дышать, перестал существовать.

– Пульса нет.

– Полная реанимация.

– Использование всех приемов реанимации возможно исключительно для обитателей верхних ярусов. Для отмены запрета идентифицируйтесь.

– Отмена запрета. Дара.

– Запрет снят. Старший Стиратель Кир Дара. Полная реанимация через три, два, один…

Зенон лежал сжавшись в комок, лоб упирался в колени, подбородок крепко прижался в груди, пятки – к стене. Его сотрясали лихорадка и постоянные скачки. Тело разрывалось: перед глазами мелькало то прошлое, громкое, неоспоримое, то настоящее, размытое, прерываемое гудением разговоров медиков и ритмом медицинских аппаратов, то будущее, отнимающее дыхание и дарящее покой одновременно. Он закрывал глаза, надеясь, что под закрытые веки время не проберется, но воспринимал мир иначе – всем телом, кожей, клетками органов.

Старший Стиратель постарался на славу. Зенон остался жив, и не просто жив, но и стал результативен, о чем ему постоянно напоминали воодушевленные медики. В основной лаборатории редко бывали поводы для радости, поэтому они окружили своего подопытного невиданной заботой. Присаживались на край койки, поправляли тонкое одеяло, слегка дотрагивались до плеча и спрашивали, не хочет ли Зенон пить или, возможно, есть. Он пил и не мог напиться, губы потрескались, он почти не чувствовал опухшего языка. Аппетит не приходил, все смазывала непреходящая рябь. Зенон метался по койке, пропадал и появлялся снова, кричал, бился в судорогах, его рвало кровью.

– Возьми себя в руки, мальчик.

На подушку лег апельсин. Зенона перебросило в сад на промежуточном этаже Ковчега, он увидел себя и Яру, окруженных дождем. Он бросился к ней, на мгновение поверил, что она увидела его, слегка повернулась, но его тут же дернуло обратно. Апельсина уже не было.

Тогда он взял себя в руки, в прямом смысле. Проводил бесконечные дни, обхватив себя руками, свернувшись в дрожащий клубок оголенных нервов. Рябь не прошла, но он стал мерцать чуть реже. Язык вновь стал различать вкус и складывать слоги в слова, слова – в предложения.

– Что вы со мной сделали? – спросил он.

До этого вопроса Старший Стиратель регулярно приходил навестить испытуемого, но, когда Зенон обрел способность мыслить, исчез. Вместо него появился Мёбиус.

– Мы должны встретиться в саду, но я решил немного изменить события.

– Я видел нас в саду. Видел Лидера. И падение Ковчега. Я…

– Тебе сейчас лучше молчать. Не трать энергию.

– Огонь и дым. – Зубы стучали, Зенон еле удерживал себя от расползания во времени. – Огонь и дым… и… и тьма…

– Я знаю, там всегда тьма. А нашу смерть видел? Это будущее, где он получил Яру, оно открылось мне не так давно, и я задумался. Но пусть тебя это пока не волнует. Ты только вступил на наш путь.

– Я никогда не буду тобой.

– Старший Стиратель считает нас двумя сторонами одной монеты. Я не зря взял имя Мёбиус. Яра назвала его глупым, но это фамилия ученого. В честь него даже кратер на Луне назвали. Он придумал ленту, границы которой состоят из одной замкнутой кривой. Возьми карандаш, начни закрашивать ленту с любого места, и она в итоге окажется закрашенной полностью. Тебя начали красить. Я же раскрашен от и до.

– Ты безумен.

– Ты послушай, я столько готовил эту речь. Не лишай меня удовольствия. Поставь точку в любом месте – и сможешь соединить ее с любой другой точкой на поверхности ленты, не пересекая края. Ты пока пытаешься пересечь край, а я просто выбираю точки. Пройди через всю ленту – и в момент возвращения в начальную точку превратишься в собственное зеркальное отражение. Мы единственные во всем мире, кому дано общаться с собственным отражением. От него не убежишь, оно всегда ждет, когда сможет посмотреть тебе в глаза.

– Я изменю будущее?

– Все взаимосвязано и бесконечно в мире. Само время замкнуто в такую ленту, может статься, и вся Вселенная. Начинай привыкать к своему будущему имени. Скоро не будет кода, скоро не будет Зенона, будет Мёбиус. Что там кричал Кир? Здорово как, – Мёбиус улыбнулся, – можно называть его настоящим именем! Теперь ты – это я, а я – это ты!

Глава 19

Изнанка

Если общество скроено по нашей мерке, мы называем это свободой.

Роберт Фрост

Блокиратор определял все действия Стирателей. Ковчег пришел к выводу, что новой партии стражей воля без надобности. Искусственный нерв протянули от шеи к правому глазу, куда напрямик поступали команды и сообщения. Никаких планшетов, браслетов, прочих ухищрений. Мне командовали: «Иди» – шла. Говорили: «Ударь» – била.

– Х-011, назначение получено, – отрапортовала я и заняла место в очереди к транспортнику. Меня ждало распределение детей старшей группы.

Черный шлем изнутри оказался совсем не черным. На экране я видела все на триста шестьдесят градусов, отслеживала эмоциональное, физическое состояние, свое и объекта, записывала происходящее, отправляла видео в архивы, запрашивала поддержку. Стала черным тараканом среди массы таких же тараканов, ненавидимых, ненавидящих. Транспортник выплевывал нас на открытое пространство. До поселений всегда приходилось топать. Солнце палило нас, термокостюмы – брюки со множеством карманов и узкие тонкие куртки – дарили прохладу, датчик температуры равномерно горел зеленым.

Поселение обозначалось безликим набором символов. Оно походило на мой родной город. У нас здания были грудой пережаренных солнцем камней, местами украшенной выцветшими тряпками. Здесь земля чуть дышала, пробивалась трава. Блокиратор завибрировал, напомнил, что Стирателям не разрешено отвлекаться на действия, не входящие в обозначенную программу. Я замерла с согнутыми коленями, рука зависла над покачивающимся венчиком бледного цветка. Что я сейчас делала?

Мы топали по перекресткам и поворотам. Трава росла и на зданиях. Оставшиеся жители тоже развешивали тряпки в зияющих провалах в стенах, превращая развалины в дом, создавая иллюзию уюта и стабильности. Отчего стабильность столь желанна? В подобной стабильности и жить не хочется. Они пытались украсить свое стабильное несчастье, выходило убого. Моя мать никогда не стремилась к украшательству, не завешивала дыру окна рваным платьем и не улыбалась, ведь улыбка – тоже иллюзия. Сейчас, лишенная второстепенных эмоций и ожиданий, я понимала ее.

Дети жались к стене дома. Одетые кое-как, но получше, чем я на своей Церемонии, умытые тщательнее, но все же с грязными шеями и локтями, испуганные все как один. Их куда меньше, чем на моей Церемонии. Мне их жаль. Краем глаза я поймала среди лиц безмятежное, отрешенное – мальчишка, он напоминал кого-то. Я прошла по ряду.

– Сейчас вас посадят в транспортник. Запрещены вопросы и любой несогласованный контакт с медицинским персоналом. В случае пригодности для Ковчега семьям отобранных обеспечат гуманитарную помощь.

Не помню, обращались ли к нам с подобной речью. Я утратила многое из прошлого, воспоминания подернулись мутью, исказились жжением блокиратора. Вместе с воспоминаниями я лишилась и проявившихся сил.

– В случае непригодности вас отправят обратно.

Откровенная ложь, никакие приказы не сотрут осознание того, что я выстраиваю очередь к смерти.

В транспортнике дети молчали, любопытство перевешивало страх. Оглядывали покатые ячеистые стены, глазели в продолговатые окна, прощаясь с землей. Стиратели стояли по сторонам, смотрели в пол. Тишину дыхания нарушал лишь высокий голос автопилота.

– Взлет. Набор высоты. Высота пятьсот метров. Высота тысяча пятьсот метров. Высота шесть тысяч метров. Высота четырнадцать тысяч метров. Высота семнадцать тысяч восемьсот метров. Верхний предел тропосферы. Температура за бортом – шестьдеят три градуса по Цельсию. Стыковка.

Когда происходило распределение, Ковчег всегда поднимался на предельную высоту, чтобы показать, как он далек от земли и простых людей. Почти на коленях у бога.

– Шлюз в отходник открыт. Стыковка завершена.

Длинный коридор, ведущий через комнату ожидания в дезинфекционную. Пар, выжигающий легкие, струи воды, бьющие по голому телу. Страх. Слезы. Смерть.

Стиратели с недавних пор присутствовали при процедуре отбраковки, в тех самых ячейках-лабораториях, стояли за спинами зеленых медиков. Записывали процесс в отдельный файл – как дети реагируют на непривычное окружение, как проявляется эмоция в момент объявления ребенка непригодным. Какие физические и химические изменения происходят при инъекции средства. На какой минуте наступает полный паралич, через сколько умирает мозг. Стиратели должны свидетельствовать процедуру от и до и благодарить Ковчег за шанс жить и служить высшей цели. На месте отбракованного мог оказаться любой из будущих Стирателей. Теперь я знала и это.

Моей первой процедурой в новом статусе была ликвидация D-088, ген – «пирокинез». Он выжил в недавнем инциденте, но способности утратил. Я равнодушно наблюдала, как его шея надломилась, руки трижды дернулись, с уголка рта сбежала кровавая слюна. Кожа приобрела голубоватый оттенок, ноги подогнулись, голова безвольно упала на плечо. В инциденте, произошедшем на испытании средней группы, участвовали и другие дети. Медики все еще держали их на своем ярусе, способности как минимум двоих из них сохранились. Возможно, они сгодятся для исследований и экспериментов.

После ввода инъекции лабораторные кресла наклонялись под тупым углом, тела соскальзывали в раскрывшийся люк, прямиком в отходник. Куча росла. Приходили другие дети из старших групп, назначенные в отходник. Стирателям надлежало презирать отходников. Предыдущая партия, которая следила за нами, новобранцами, презирала по доброй воле, мы – по программе.

– Приготовиться! – пророкотало по левую руку от меня. – Z-033, принимай тела.

Z-033 ловко орудовал огромной лопатой. В шлеме отразилась метрика: рост 1,83 см, вес 71 кг, группа крови II отрицательная, ген группы Z – «невидимость», приобретен в результате корректирования. Поверх общей информации красовалась жирное: «внеконтрольный». Трогать нельзя. Внеконтрольных на Ковчеге раз-два и обчелся. Среди них Z-033 – особенный, протекция позволяла ему не подчиняться приказам Стирателей. Ему даже списали участие в инциденте и попытку побега вместе с зачинщиком. Зачинщицей. Блокиратор тут же нагрелся – мне запрещалось вспоминать, кто был виновником инцидента. Как запрещалось выискивать связь с Z-033, которая не давала покоя. От малейшего контакта с Z-033 блокиратор распалялся так, что казалось, прожжет черепную коробку насквозь и вывалится через гортань.

– Х-011, пульс участился, – доложил контролирующий Стиратель.

Датчики уже отправили данные медикам.

– Блокиратор требует отладки. Х-011, после медицинского отсека тебя ожидают наверху. Вписана в полет.

Z-033 смотрел прямо на меня. И будто видел сквозь шлем.

Совсем недавно я бы не придала значения его взгляду. Меня активировали лишь текстом или картинкой команды. Я моргала, жевала, засыпала, просыпалась и дышала согласно установленному регламенту. Не интересовалась, кем была до посвящения в Стиратели. Легкие руки Лидера дотронулись до плеча, ухо пощекотал выдох, будущий сослуживец передал блестящий шлем, защелкнулись крепления. Я стала стражем, вышла из тьмы забвения в более густую тьму. В небольшом зале одним сверкающим лицом внешних экранов новоявленные Стиратели ждали приказа троих, имеющих право на настоящую жизнь на Ковчеге, – Лидера, Старшего Стирателя и еще одного мужчины. Программа выдала странную ошибку, обрабатывая личность последнего: указала разные номера – Z-033 и Z-029, но одно имя – Зенон. Зенон-Z-033 с жизненными показателями юноши и Зенон-Z-029 с абсолютно идентичным набором хромосом, но старше лет на двадцать. Метрика сменилась первым заданием: контроль за очисткой конвейера отходника.

Я ежедневно выполняла одно и то же: конвоирование обучающихся детей на занятия, ожидание у душевых, сопровождение в карцер или лаборатории, ночные обходы коридоров. В пару мне назначили более опытного Стирателя, из старого набора, он в основном сидел на одном месте, пока я обегала коридор за коридором.

– Не бегай, ночами мало что происходит. Как поймали девчонку, что портила люки и шлюзы, совсем скучно стало.

Эмоции вернулись с обрывочными воспоминаниями. Почти сразу после упоминания девчонки мне приснился сон. Обычно сны, пропущенные блокиратором, черно-белые, наполнены все тем же распорядком службы. Но в этом сновидении я петляла по изгибам коридора, кто-то невидимый бежал за мной. Страха я не испытывала, подпрыгивала, крутилась, размахивала руками. В монохроме горел оранжевый цвет – хвост отвертки, которую я сжимала. Сон повторялся каждый отбой, приобретая краски: красные ночные огни освещения, синяя полоса направления коридора, сине-зеленый комбинезон на мне. Однажды я пробежала мимо прозрачных дверей лифта и мельком выхватила собственное отражение: косая челка, настороженный взгляд, худые руки. Преследователь вынырнул из темноты, возник словно из воздуха. Светлые волосы забраны в хвост, шрам от виска длинной чертой, странные прозрачные глаза, он оказался конкретным человеком. Тем, кого системная ошибка обозначала как Z-033. Имя запомнить у меня не получалось, но код я заучила. И отличала его из массы детей, за которыми наблюдала.

От медиков сны я скрыть не могла. Они не придавали значения обычным черно-белым кадрам. Но первая же ночная пробежка с отверткой заставила их в разы увеличить дозу инъекций, а когда не помогло, они переустановили блокиратор. Я мысленно убеждала их, что я отличный Стиратель, что могу служить и без блокиратора. К удивлению, медики успокоились, хотя в разворачивающихся перед ними картинках сна я называла Z-033 по имени, ускользающему из сознания, и держала его за руку. Я сумела прогнать сны, они сменились ночными паническими атаками – я задыхалась, подскакивала в липком холодном поту, ноги немели, язык увеличивался в размерах, с трудом помещался во рту. Меня колотило и кидало в жар, я плакала и все чаще осознавала, что жила и до посвящения в Стиратели. И у меня тоже было имя, которое я силилась вспомнить.

– Не день, а сплошные поездки. – Сегодня достался весьма жизнерадостный молодой медик. Их набирали из тех же детей, которых когда-то пинали и загоняли в карцеры, из самых умных и проявивших способности к медицинской механике. Они проходили длительное обучение у Старшего Стирателя на верхних ярусах. По мере службы я узнала, что наверх допускались не только медики, но и те дети, которые во время занятий открывали в себе способности чтения мыслей, контроля чужих эмоций, внушения. Их записывали в наблюдатели, украшали шевроном с глазом над ладонью и отправляли обеспечивать жителям верхних ярусов спокойствие.

– Хоть на день поменяться бы с вами местами, – вздохнул юный медик.

– Вам не захочется.

Медик посмотрел мне прямо в глаза. Мы отвернулись друг от друга одновременно.

– Да, – выдавил он, – наверное, вы правы.

Медики проверили нам температуру, вкололи витамины, перебросились парой фраз о моем возрасте и гормонах.

– После вылазки снова на осмотр, понял, Стиратель? Отслеживать и записывать свое физическое и эмоциональное состояние, все данные перенаправлять нам.

Они говорили обо мне в третьем лице, а со мной – как с бесполым созданием или с машиной. С одной стороны, это облегчало работу, с другой – то, что блокиратор должен заглушать, зашевелилось с удвоенной силой, все во мне боролось и кричало.

– Вы уверены, что стоит ее отправлять?

– Хотите оспорить приказ?

– Ну что вы!

Безликий, бесполый Стиратель мог подслушать что угодно. Ведь он как бы есть, но его не замечают.

– Камеры не отключать. Запись в личном файле не сохранять. Между собой не разговаривать, – распоряжался старший в отряде. – В контакт с гражданами не вступать.

Z-033 сидел в первом ряду на крайнем кресле, сцепив руки в замок. После инструктажа я заняла место как можно дальше от него. На этот раз транспортником управлял пилот. В таком же черном термокостюме, но с серебристыми нашивками на плечах – что-то вроде конуса или пирамиды.

Мы летели не к одному из поселений, мой шлем зафиксировал новые координаты. Транспортник летел поверх плотных облаков; когда пилот начал снижение, иллюминаторы закрылись. Я откинулась в кресле. Стиратели пользовались каждой свободной минутой, чтобы поспать. Смены не имели временных ограничений, мы бодрствовали постоянно, спасаясь порциями энергетика из все того же блокиратора. Принимали пищу стоя, один раз в день, запихивая крохотную порцию за щеки: два суперпитательных крекера с едва уловимым ароматом сыра. Если бы они могли вместить в блокиратор питательную смесь, то и этих минут нас бы лишили. Спали мы украдкой, в любой позе, минуту-две-три, в редких случаях пятнадцать, ближе к рассвету. Мои короткие погружения в мир грез все так же сопровождались видениями. Теперь я будто бы попадала в тело женщины. В первый раз, вынырнув из такого сна, тут же направила запрос на обследование, медики выявили нарушение в фазах глубокого сна. «Сновидения сложно изучать и тем более контролировать. Скорее всего, это ответная реакция организма на инъекции блокиратора. Мы добавим в состав успокоительное. Если подобное повторится или появится зуд в области блокиратора, желание расчесать участок кожи или даже выдернуть блокиратор, отправьте сообщение о повышении дозы». К медикам я наведывалась чаще других стражей, за что от старших получила прозвище Авария. Медики в основном переглядывались и шептали что-то о сильном сопротивлении. Я не делала выводов относительно диагнозов, но всплывающие сновидения мучили меня и вызывали дикое желание снять голову и хорошенько потрясти, чтобы выкинуть лишнее.

В основном женщина сюсюкала с дочерями. Точнее, с одной, страшной и слюнявой. Пока другая ползала по ковру и собирала из кубиков слова, эта только гукала. Когда первая пошла в школу, вторая еле училась читать. Первая дочь была звездой школы, а вторая боялась открыть рот на вопросы учителя. Но мать все же любила ее. По крайней мере, она так говорила, оставаясь с ней наедине.

Вместо своих чувств, строго контролируемых блокиратором, я получала чужие – мощным потоком, порой горячим, как кипяток, порой холодным, как струи утренней дезинфекции. Сегодня обрушился ледяной водопад. Меньше всего меня вовлекало в жизнь их отца. Поэтому его вынырнувшее из тумана лицо напугало меня, как и женщину, Карен, сидящую на мягких ступенях лестницы, ведущей на второй этаж дома.

Калеб надрывался. Никогда бы не подумала, что мой муж умеет визжать. Вена вздулась на гладком мраморном лбу, поползла от носа до корней волос. Шея тоже пошла змеями вен, Калеб превратился в красный орущий комок злобы.

– Ты подставила нас всех. Как всегда, думала лишь о себе! Наплевала на мое положение в обществе, на мою карьеру, на безопасность семьи.

– Я думала о нашем ребенке. – Я сидела у окна и смотрела, как сын Люсинды собирает на лужайке модель атома урана.

– По условиям эксперимента за мертворожденного нам выплатили бы неустойку.

– Ты себя слышишь вообще?

– Куда бы я ни пошел, всем интересно: каково это, растить стандартного уродца. Жена управляющего Департаментом образования поинтересовалась, сильно ли у тебя разошлись бедра и насколько ты отклонилась от норм фигуры. А сам управляющий спросил, водили ли мы ребенка в Восьмой район показать ей подобных. Ты можешь это представить?!

– Это была твоя идея.

Кассандра умчалась по каким-то очень важным делам. Скорее всего, на озере вместе с ребятами обсуждают последние новинки Миража, погрузившись каждый в свою игру или фильм. Анита увязалась следом. Я просила дочь быть в стороне и ни в коем случае не снимать маску.

В доме оставались только бесшумные роботы-уборщики. Калеб ворвался в гостиную, с порога захлебнувшись воплем, и продолжал голосить.

– О чем ты говоришь? – осекся он.

– Ты предложил участвовать в эксперименте. Анита появилась, – я показала на живот, – из-за тебя. Я носила ее под сердцем девять месяцев. Ты думаешь, я позволила бы ей умереть?

Калеб изошел слюной:

– Говоришь как чертовы борцы за детство! Неужели твои эмоции до такой степени первобытны? Что насчет Кассандры? К ней ты прикипела? Или стенки искусственной матки не позволили проснуться материнскому инстинкту?

– Я люблю обеих дочерей одинаково.

– А я нет. Ненавижу эту ошибку по имени Анита. – Он произнес имя дочери по буквам.

Калеб никогда не впадал в ярость. Обычно его реакция на раздражители ограничивалась выражением брезгливости – он кривил бровь, слегка фыркал. Сейчас от спокойного, флегматичного человека не осталось ни следа. Дело не в престиже и статусе, подпорченном наличием некрасивого стандартного ребенка. Что-то еще не давало ему держаться в рамках установленных приличий. Он нависал надо мной, жаркий, потный, готовый лопнуть, орал про мерзость, живущую в нашем доме и носящую человеческое имя вместо положенного кода. За гневом я разглядела страх и что-то похожее на разочарование.

– Что ты узнал? – спросила я, глотнув остывший кофе.

Как бы он ни считал в последние годы, я вовсе не дура. Родители выбрали для меня коррекцию интеллектуальных способностей и расширение эмпатического диапазона. Не могу сказать, что я настоящий эмпат, но считать настроение сумею. Тем более настроение мужа, с которым прожила двадцать лет.

– Ты получил доступ к каким-то документам. Позволь отгадать, «Проект „Декоративные дети“ – лучшее будущее, инвестиции в детей, совершенный и чистый мир»?

– Знаешь о проекте? – Калеб побледнел, спустился на три ступеньки ниже и сел на лестницу.

– Немного. Когда ходила исправлять гены Аниты, корректор Кир кое-что рассказал.

– Кир?

– Кир Дара, лучший корректор, его все знают.

– Да, он лучший. – Калеб внезапно успокоился. – А он не сказал, какое будущее уготовано для декоративных детей?

– Здоровье, сила, интеллект. С утробы. Большая продолжительность жизни, выносливость, способность выживать в экстремальных условиях для изучения подводного мира и космоса.

– Все так, да. Вот только, Карен, – Калеб закрыл лицо руками, и остаток фразы я улавливала с трудом, – для таких, как Анита. Не для наших настоящих детей.

– Объясни, – потребовала я.

– Изначально они не хотели использовать стандартных детей. Но по каким-то причинам в искусственной матке не развивается полноценно то, что им нужно. В Восьмом районе, – он махнул рукой через плечо, не оборачиваясь, – они выращивают особых людей. И в тебе тоже вырастили нечто подобное. Со способностями, как ты сказала. Возможно, в их планы и входят космическая колонизация, заселение дна океана и прочее, а возможно, все гораздо прозаичнее. Им достанется будущее, а мы исчезнем.

– Что ты имеешь в виду?

– В документах указано, что у нас и наших детей подправлены зоны мозга, отвечающие за чувства и эмоции.

– У Кассандры? З-зачем?

Мои пальцы приросли к чашке с кофе. Капля пота на шее Калеба замерла над воротом рубашки, словно тоже застыла, не сумела продолжить путь.

– Я не знаю! Мой уровень доступа не позволяет снять статут секретности с большинства файлов. Мы всегда думали, что мы избранные, а оказались пробниками, не слишком удачной попыткой.

– Я могу поговорить с братом! – Я подскочила, чашка звякнула о стол. – Ты же можешь взять разрешение посетить Восьмой район? Как президент Департамента распределения пищевых ресурсов.

– Мой департамент не занимается поставками в Восьмой район.

– Но ты составишь запрос, да? Брат сможет объяснить, он там живет, там растет его ребенок.

– Тот ребенок умер. И не так давно погиб второй.

Я звякнула внутри почти так же, как чашка.

– Откуда ты знаешь?

– Я был там. Я хотел отдать им Аниту. И стоило отдать ее тогда! Но я испугался… Не смотри на меня так! Она превратила нашу жизнь в ад. Она отобрала тебя у Кассандры.

Я схватилась за чашку, расплескав остаток кофе. Калеб понял, что сейчас чашка полетит в него. Он поднял руки, прикрыв лицо:

– Питер ничего не скажет. Восьмой район никогда не предназначался для жизни. Я видел, что расположено за их основной зоной. Все мы его подопытные, Карен, все мы – Восьмой район.

Мои видения не походили на сны или галлюцинации. Я стояла рядом с ними растерянным свидетелем. Хуже того, я узнавала Карен и Калеба, их девочек: высокую стройную серебристую Кассандру с бирюзовыми волосами и пугающую, но добрую Аниту, которая пела, тихо и нежно, когда думала, что никто ее не видит и не слышит. Я знала их лучше, чем саму себя. Калеб говорил так знакомо.

– Зачем мы нужны? – вопрошала система оповещения по утрам на общем сборе Стирателей. И отвечала другим голосом, мужским, восторженным, глубоким: – Любому порядку необходимы границы. То, во что будет врезаться хаос. Врезаться и отскакивать. Отдельные кирпичи, может, и отвалятся, но стена выстоит. Вы – стена, границы. Солдаты, удерживающая сила, хранители порядка. Называйте как хотите, возвышенно или по-простому, смысл не поменяется. Невидимые, но эффективные. Безмолвные, но говорящие на одном языке. Служащие единой цели.

Транспортник дернулся, пошел на снижение, я окончательно вывалилась из полудремы, ударившись шлемом о стену. Резкий выдох смешался с глухим стуком, в груди защемило. «Медики должны проверить и сердце», – подумала я. Сны не давали мне быть настоящим Стирателем. Я выходила из них в смятении, обнаруживая в себе противоречие с командами, чувствуя, что не помогает ни дополнительная доза успокоительного, ни ежеутреннее повторение, что «любому порядку необходимы границы». Полет дал мне десять минут сна, перевернул вверх дном правила Ковчега и растревожил мое сердце. Оно кричало и болело. Я искала ответы на множество вопросов разом, и глаза постоянно находили Z-033, который, казалось, держал ответы в кулаке.

Иллюминаторы так и не открылись. Мы выходили из транспортника в свет начинающегося дня. Ступали под чистое небо, слегка поблескивающее защитным колпаком, на сочную зеленую траву в центре небольшой площади города.

«Хортус»[3], – выдала система.

Глава 20

Двое в райском саду

Когда мы глядим друг на друга, два разных мира отражаются в зрачках наших глаз.

Михаил Бахтин

В ослепительном сиянии купола проступал белый город, устремивший к защитному слою острые шпили зданий. Я отступила. Хорошо, что за шлемом не увидеть открытого рта.

Белые здания, белые улицы, сочная зелень насаждений, ровные большие лужайки, чистые стекла высоток, аккуратные кубики домов, снующие золотистые мобили. Люди, смотрящие вперед и внутрь себя.

Я ослепла от нового потока воспоминаний.

– О, Карен, какое очаровательное дитя. – Женщина со взбитой высокой прической наклонилась над коляской, в ней девочка лет двух-трех, одетая в красное платье с оборками. – Как похожа на Калеба.

– Она похожа на нас обоих, Люсинда.

– Совсем от тебя ничего не взяла, папочкина дочка, да, Кассандра. А где вторая? – Женщина выпрямилась. – Ты же не приведешь ее опять на занятия? Октавиан говорит, она что-то складывает из бумаги, пока остальные изучают Мираж.

– Анита не связана с Миражом.

– Как и все эти.

– Я приведу ее.

– Ох, ну тогда хоть маску не забудь…

Маску… Та девочка, Анита, носила маску, скрывающую лицо. Совсем как мой шлем.

– Вперед! Не глазеть! Цель – главное здание! На полную установку отведено два часа.

Стиратели сгружали с транспортника черные контейнеры, система отказывалась предоставлять мне информацию, один из ящиков был больше остальных, его вынесли с осторожностью.

Когда идешь след в след, голова к голове, легко вышагивать и не глазеть по сторонам. Мы походили на огромных муравьев, бегущих по цепочке к муравейнику, ведомые порученным заданием. Город кипел жизнью. Люди в светлых одеяниях, отделанных золотой каймой, прогуливались по кольцевым улицам, спешили в кристальные здания, сидели на витых скамейках в скверах. Они скользили взглядами по веренице чужаков в шлемах и с оружием наперевес и улыбались. Они напоминали обитателей верхних ярусов. Там у людей включались такие пустые и радостные лица в момент объявления тревоги, а здесь это обыденность. Счастливый город пустых лиц. Они жили и не жили одновременно.

– Мама, смотри, почему им можно носить черное?

Стиратели не имели права останавливаться без команды и тем более не имели права общаться с жителями Хортуса. Перед нами стояла девочка в белом платье-колокольчике, с каштановыми кудрями и огромными зелеными глазами. Она показывала на нас пальцем, мы были ей в диковинку.

– Почему у них лица закрыты? Это ведь невежливо, мама.

Женщина не хотела видеть нас, мы противоречили устоявшейся в ее голове идеальной картинке.

– Кто они? Можно я пойду спрошу, кто они?

– Нет, – сказала мать. – Нет, – повторила она громче. Взгляд девочки опустел, она пошла за матерью.

Невмешательство – лучший способ самозащиты. Все, что не вписывается в привычный мир, – потенциальная угроза. Все, что приходит извне, грозит благополучию. В Хортусе желание Старшего Стирателя создать идеальный мир развернулось во всей красе. Общество невмешательства и благополучия. Иллюзия, в которую люди хотели верить и верили. Забудут ли нас мать и дочь через пять минут, как мы свернем за поворот? Забудут, заставят себя забыть.

Я повторяла «нет», как та женщина, пока не изгнала чужие мысли из головы. Программа и без того маячила списком ошибок, ни к чему давать медикам повод повышать дозы инъекций. И все же маленькое слово-предатель вырвалось:

– Жутко.

В затылке словно взорвалась маленькая бомба.

– Прекрасно, – сказали рядом, – от тебя что-то осталось.

Я чуть не остановилась.

Справа вышагивал Z-033.

– Карцер по прибытии на Ковчег, – отчеканила я.

Шлем справа затемнило. Мне не дозволялось видеть лицо Z-033. Голос его тоже искажался, из динамика доносились хрипы и скрежет.

– Когда войдешь в главное здание, поверни направо. – Z-033 подошел ко мне вплотную.

Стиратели молчали. Никто не вскинул оружия, не выставил руки, не остановился. У них нет команды насчет внеконтрольного.

– Карцер по прибытии на Ковчег. – Другие слова не выходили.

– Я открою тебе очередной секрет.

– Отойти, Z-033! Немедленно.

Я уткнула дуло автомата ему в грудь. Он наклонился.

– Давай.

Я нажала спуск.

«Z-033. Статус: внеконтрольный. Неприкосновенность личности подтверждена. Для ликвидации необходим приказ. Направить запрос Старшему Стирателю?»

Его нельзя убить.

– Не надо, Яра, – произнес Z-033.

Что за имя он назвал?

– Вы нарушаете правила. – Я вытянулась по стойке смирно. – Запрещено обращаться к Стирателям.

– Разве я обратился к Стирателю?

Мне захотелось убежать прочь.

Наше замешательство привлекло внимание. Командир поднял руку.

– Вперед!

Я опустила автомат, вереница муравьев продолжила бег. Z-033 дождался, пока мы пробежим, и медленно пошел за нами. Я включила задний вид. Он вертел головой, я невольно повторяла его движения.

Деревья. Кругом росло множество деревьев. Круглые, продолговатые, завитые листья ловили солнечный свет, окрашивали его в зеленый, на землю ложились длинные тени. Под деревьями сидели люди. Они ловили игру света и тени. Я сделала запись. Не знаю зачем. На одном из деревьев, с мягкой округлой шапкой листвы, белели мелкие цветы. Система мгновенно ответила на мой запрос: «Апельсин. Сitrus sinensis – плодовое дерево; вид рода Цитрус семейства Рутовые, порядок Сапиндоцветные, класс Двудольные…» Апельсин. Оранжевый, с ароматной коркой и сочной, яркой мякотью долек под тонкой пленкой кожицы. Спрятанный, оберегаемый и отнятый. Перед глазами посыпались сообщения о немедленном посещении лаборатории, блокиратор возмущался, горел и посылал в мозг сигналы. А я погрузилась в воспоминания об апельсине. Им одновременно пахли и горе, и радость Яры Мёрфи.

Z-033 назвал меня Ярой. Яра Мёрфи любила апельсины, хотя так и не попробовала ни одного.

Я выбилась из колонны, подошла к дереву. Под ним никто не сидел. Сняла шлем. Он поддался с легким шипением. Дерево шелестело, белые цветы дышали, лепестки едва заметно поднимались и опускались. Воздух, полный аромата, насыщенного, сладкого, кружил голову. Он буквально ложился на лицо, гладил по щекам, по бритым вискам и челке, проникал в сердце. Я повернула руку в тугой перчатке ладонью вверх. Цветок слетел на ладонь, аромат усилился. Мне захотелось апельсин. Я ощутила его тяжесть, почувствовала сенсорами перчатки слегка шершавую поверхность, сжала пальцами идеальный шар. Цветок исчез. Апельсин лежал на моей ладони.

– Земля, по сути, самый желанный и запретный плод. Мы жаждем заполучить ее в безраздельное владение. Но не можем, потому что слишком слабы и предельны. А как бы мы хотели поделить мир на дольки – равные, большие, сочные, чтобы после забрать все себе.

– Я хочу одного – вернуться к папе и Кассандре. Мне не нужна Земля.

– Ты не понимаешь пока… Но я рядом, я здесь, чтобы учить тебя, как быть настоящим хозяином всего.

– Где корректор Кир?

– Здесь, Анита. Я здесь, посмотри же внимательнее!

Все Стиратели знали эти интонации, чуть смазанные гласные, подчеркивающие самолюбование и бесконечное знание, которым владеет говоривший. Почему Старший Стиратель общается с жалкой, страшной девчонкой? Почему мужчина, ворвавшийся в плохо освещенную комнату, трясется от злости и говорит ту же самую фразу, тем же самым голосом?

– Я здесь, Анита!

Может, застрелиться? Доказать, что я верный страж, избавившись от сотни терзающих «почему». И стрелять не потребуется, достаточно произнести последовательность самоликвидации.

– Надень шлем, Яра. – Z-033 снова стоял рядом. – В главном здании повернешь направо.

Голос его пьянил ароматом апельсина. Я забыла о последовательности, обернулась вслед удаляющейся фигуре. Волосы Зенона отросли, он стал выше и шире в плечах. Зенон! Его звали Зенон! Я хотела окликнуть его, чтобы еще раз взглянуть в серые глаза. Но вместо этого надела шлем, блокиратор вкалывал инъекцию за инъекцией. Стоило отойти от Z-033 дальше чем на три метра, как память отказывалась усваивать информацию, он превращался в размытое пятно.

«Меня зовут Яра. Его зовут Зенон, – проговаривала я, занимая место в шеренге. – Меня зовут Яра. Его – Зенон. Больше я это не забуду». Апельсин остался под деревом. Я так и не попробовала его.

Мы шли по бесконечному городу. Улицы расходились лучами от круглой площади, где остался транспортник, пересекали друг друга, повсюду виднелись одинаковые белые здания. Наша цель возвышалась до самого защитного купола. По мере приближения я разглядела, что здание не просто одинокий шпиль. Под определенным углом отражения света блестели и преломлялись его ветви – здание напоминало дерево с раскидистой кроной. Из середины возвышался семяобразный конус, устремлялся высоко в купол, вращался, отражая солнечный свет. Старший Стиратель создал сад, и в главное дерево архитекторы – а может быть, его собственная фантазия – вложили всю гениальность. Белое дерево манило.

– Ждать команды, – провозгласил командир, когда мы подошли к амфитеатру, откуда брало начало дерево. Несколько Стирателей размещали у входа в здание черные прямоугольники контейнеров. Ступени амфитеатра покрывал густой ковер травы, благоухали белые и желтые цветы, выглядывали мохнатыми головками. Журчала вода в каскадных прудах, пели птицы. Живые, яркие птицы, будто цветы сорвались с земли, обретя крылья и голос. Что мне делать, птицы? Ждать команды или повернуть направо, как велел Зенон?

Зенон тоже пел. Он занял место в конце шеренги, вышагивая куда бодрее Стирателей. Сперва я расслышала только мелодию, нескладную, заглушаемую маршем ног. Шлем послушно очистил звуковое пространство, выделил голос из общих шумов, настроил удобную громкость.

– Плачь, малыш, плачь!

Запрещаем мяч,

Запрещаем смех

Для всех…

Для тебя есть грань,

Здесь сиди, здесь встань.

Без приказа – жди,

Терпи.

Раз-два, раз-два. Прогулки час настал.

Представь, что ты играешь. Лови-кидай!

Представь, что наслаждаешься игрой,

Здесь все с пустыми руками, ты не один такой.

Замри, малыш, замри,

Спрячь вздох в груди,

Помни, вздохи на много лет

Расписаны в бюджет,

Выделена квота.

Видишь, какие заботы?

Чтобы дышать могли

Те, кто впереди.

Раз-два, раз-два. Считаем отмеренный срок.

Дыши, дыши, полной грудью, смелей!

Ты помнишь воздух на вкус? Ну же, последний глоток!

Пять минут для планеты всей.

Через год, малыш, через год:

Ты был – и тебя нет,

Легко забыть, когда штрихкод,

А не человек.

Где польза от тебя?

Лишь слезы да мольба.

Ты лишний груз, увы.

Очередь займи.

Раз-два, раз-два. На кого указал – выходи,

Отвернись и молись, если помнишь слова,

Нам назначили вас сократить.

Так начнем. Раз-два. Раз-два…

– Убить бы его, – переговаривался старший с одним из Стирателей.

– Внеконтрольный, пусть голосит, что взять с безумца.

– Прихвостень Старшего Стирателя. Даже больше, чем над своим любимчиком, над ним дрожит. Но поет хорошо.

Кто-то прикрикнул на Зенона, он замолчал. Слова песни продолжили отстукивать в висках. Она явно имела смысл, напоминала гимны, что заучивали дети на занятиях.

Зенон устал лицезреть черное забрало шлема. Отражение собственных потухших глаз, а в них усталость и давящее чувство одиночества. Они казались лишенными любого оттенка, кроме тусклой черноты. Но страшнее было представлять лицо под шлемом. Когда один из Стирателей произнес номер Яры, сердце рухнуло в желудок, прожгло дыру и упало на грязный пол отходника. Зенон чуть не бросился срывать шлемы с каждой башки.

Он знал, что Яра – Стиратель. Сразу после того, как медики признали Зенона стабильным, Мёбиус потащил его на ярус Стирателей. Голый отсек удручал даже больше, чем тот, в котором содержались дети. Непритязательные, целиком отдающиеся своим обязанностям контролировать нижние ярусы, Стиратели сводили потребности к минимуму: еда и сон; удобства и личность уходили на второй план. Зенон считал их привилегированными пленниками и, в отличие от остальных детей, не испытывал к ним горячей ненависти.

– Как раз сейчас идет посвящение нового набора. Старший Стиратель настоял на твоем присутствии.

Мёбиус двигался быстро, постоянная рябь не доставляла ему неудобств. Зенон еле поспевал за ним. В лифте он сел на кресло и пристегнулся. Ремень не мог сдержать беспрестанных прыжков, но ощущение сдавленности на поясе напоминало Зенону, что он не разлетелся на мельчайшие составляющие.

– Привыкнешь, – пообещал Мёбиус, – научишься контролировать и даже будешь скучать по этой эйфории внезапного падения. Раньше люди наполняли кровь природными и синтетическими галлюциногенами, чтобы испытать подобное, выйти из тела, вознестись над сознанием. Ты делаешь это естественно и без вреда для здоровья, ну почти… Стареть будешь не по дням, а по часам. С каждым прыжком плюс три-пять лет, но я стараюсь следить не за результатами анализов, а за ощущениями. Ты чувствуешь привкус счастья – горько-сладкий, ты можешь все и чуть-чуть больше.

– Я боюсь, что однажды соберусь в неправильном порядке. И вместо лица будет зад.

– О нет! Хотя, насколько я помню, вначале у меня в голове было как раз то, чему место в заду.

Зенон боролся с желанием извергнуть содержимое желудка Мёбиусу под ноги.

Стирателей собрали в зале. Мёбиус вывел Зенона за спины, затянутые в тугие прочные костюмы. Они окружали одинокую фигуру, пожилую женщину с вывернутым лицом.

– Это же Лидер. – Зенон не сдержал изумления.

– Анита, – проворковал Мёбиус, – чудесная, добрейшая Анита.

– Зачем ты привел меня сюда?

– Мы как раз успели к речи.

Анита подняла руку, призывая к вниманию, но в зале и без того царила тишина.

– Мы с вами – дети Ковчега, – заговорила Анита, и Зенон невольно заслушался ее голосом.

Мёбиус тоже вскинулся, приподнял голову, устремляя взгляд, нос и подбородок к сцене, так он делал, когда вникал без остатка, когда ему нравилось то, что он слышит. Так делал и Зенон, теперь он получил возможность увидеть свою манеру внимать со стороны. – Мы стоим на страже благополучия и гармонии, на страже будущего. Каждый год посвящение проводит один из вас, отличившийся верной службой и подчинением святым правилам нашего дома. Но вы все преданы Ковчегу, поэтому сегодня я здесь. Чтобы просить прощения за тяжесть службы и благодарить за самоотверженность. Сегодня я с радостью и надеждой хочу представить вам новых Стирателей. Тех, кто добровольно отрекся от личного счастья, чтобы беречь счастье общее.

– Она совсем как Старший Стиратель, верит в свой бред. – Зенон стряхнул с себя чарующую музыку речи Лидера.

– Ага, – ликовал Мёбиус, – но кто знает, каким станешь ты? О! Я знаю! Ты переплюнешь их обоих. А сейчас заткнись.

Анита снова подняла руку, на этот раз указывая направо. Стиратели повернулись за ее жестом, Мёбиус потащил Зенона сквозь стройные ряды вперед.

– Лучшие места, лучшие места, – приговаривал он.

В зал входили дети из средней и старшей групп. Зенон узнал девочку одной с ним возрастной категории, она обладала изрядной физической силой и способностью к регенерации, парня из средней группы, он часто работал в отходнике, его брата – оба сумели пройти и первичный отбор, и распределение, и испытание, и сюда пришли вдвоем, неразлучные погодки.

– Раньше в Стиратели набирали из отбракованных детей, без способностей. Они готовы глотки перегрызть за шанс выжить. В этом году решились поэкспериментировать.

Ниже всех ростом была девчонка в грязной одежде. У Зенона перехватило дыхание.

– Яра! – закричал он изо всех сил.

Яра не услышала его.

– Она уже отключена, – шепнул Мёбиус ему в ухо, – можешь не надрывать горло. Новые Стиратели чище белого листа.

Мёбиус держал крепко, нырял в сотрясающие Зенона прыжки вместе с ним и успевал комментировать время, в которое они попадали: «мамин день рождения», «о, сестра умрет через два дня», «а это интереснее – Кир топает в университет».

– Слишком большая доза в блокираторе.

– Яра! – вопил Зенон.

Его услышала Лидер, уставилась на него, растянула губы в улыбке.

– Последний день, когда вчерашние дети носят личные коды, когда они смотрят своими глазами и пользуются своим сознанием. И мы благодарны им за жертву.

Первый ряд Стирателей держал наготове шлемы для новобранцев.

– Сейчас ты в смятении: рад видеть ее живой и недоумеваешь, что происходит, – Мёбиус говорил очень быстро. – Гляди, она надевает шлем. Щелчок. Настройка программы. Ага… Озирается, но видит ограниченно, нас не видит точно. Читает первую команду. Она почти что мертва – теперь она Ковчег. Возможно, больше, чем мы с тобой.

Хруст челюсти Мёбиуса услышали все Стиратели, но никто не обернулся. Они уходили, выстраиваясь в три колонны. Кулак горел, Мёбиус валялся среди черных сапог, Анита спускалась к ним.

– Еще полон огня, – ласково произнесла она, дотронувшись пальцем до щеки Зенона, будто проверяла на свежесть, – не верится, что он станет… – Она тщательно вытерла руку о комбинезон поднявшегося Мёбиуса.

– Мы договорились? – спросил Мёбиус, не замечая гримасы отвращения на ее лице.

– На данном этапе – да. Но ты же понимаешь, я не могу тебе доверять.

– Как и я вам. – Он слегка покачнулся, со стороны казалось, что Мёбиус кланяется Лидеру. – Взаимное недоверие порой крепко сплачивает.

– Мне надо знать, что он, – она говорила о Зеноне в третьем лице, Мёбиус улыбался, – не отступит, как ты.

– Этот Зенон отличается.

– Да-да, любовь.

– Сколько можно! – не выдержал Зенон. – Вам действительно плевать на всех? Мы для вас игрушки?

– О, что ты! Вы для нас клавиши рояля, сфальшивим – испортим мотив. – Мёбиус говорил, глядя на Аниту. – Вот сейчас меняем финальный аккорд.

И он снова поклонился Лидеру.

Зенон потерялся окончательно. Он метался от Старшего Стирателя к Мёбиусу, от Мёбиуса к Аните, но ни у кого не находил ответа. Старшему Стирателю, безусловно, известно, что Яра отныне Стиратель. Именно он расставил игру так: она больше не несла опасности, забыв о прошлом и полностью отдавшись службе. Зенон, сосланный в отходник, поднимался к нему намного реже, назначение Яры избавило его от нужды следить и доносить. Старший Стиратель отнял у Зенона всех: семью, друга, девушку.

Всего один раз Зенон совершил прыжок для себя.

Они сидели в столовой вместе со всей средней группой, тогда еще средней. Вит, N-076, К-209, R-522, F-019. За день до этого Зенона заперли в карцере, он высказал учителю все, что думает о его презрении к жителям колоний. В грубой форме, сравнив учителя с отходами жизнедеятельности, как потом в красках рассказывал всем желающим послушать Вит. Из карцера его не выпускали больше суток. Но друзья пока этого срока не знали. Они радостно позвякивали ложками о тарелки, когда он воплотился из ниоткуда за столом. Он же невидимка, к его внезапным появлениям друзья давно привыкли. N-076 пожал ему руку, что делал крайне редко. Вит переложил в его тарелку половину своей порции. Они ели молча. Пока на Зенона не обратил внимание один из Стирателей.

– Z-033, приказ выйти из карцера не поступал! Кто тебя выпустил?

Быстрая улыбка и прыжок обратно. Пусть Стиратели побегают, пытаясь разобраться, как возможно, что Z-033 оказался в столовой, не покидая карцера.

Он увидел их живыми, он сохранил их, еще не взбунтовавшихся после испытания, не разработавших план побега, не разочарованных в нем.

К семье Зенон не прыгал. Прощание с ними оттягивал как мог. Мёбиус утверждал, что главная партия впереди. Кто знает, что будет после? Может быть, последний прыжок, из которого он уже не вернется, – и лучше потратить его на прощание с родными.

Мёбиус вызывал его в свои апартаменты и заставлял играть – рояль Зенон ненавидел всей душой, будто он был виновен во всей этой безумной жизни. Музыка давалась ему легко, под величественные мелодии Баха и звонкие переливы Моцарта в голове укладывались бесконечные рассказы Мёбиуса, который открывал Зенону будущее. События превращались в мозаику потрясающих масштабов. «Нет начала, нет конца, – напевал Мёбиус, – кольца вьет свои змея. Не тревожь, разинет рот – и знакомый мир умрет». Лидер вызвала их вновь лишь раз. На индивидуальном летательном модуле они спустились вниз, но не в одно из разрушенных поселений, а в белый город. Так Зенон впервые посетил Хортус и увидел тайну, которую поручили открыть Яре в конкретный час.

А до того он наблюдал за Стирателями, перетасовывающими жизни и смерти детей Ковчега, и долго гадал, кто же из них девочка, которая поцеловала его под дождем.

В транспортнике Яра – он смог запомнить, кто именно носил заветный номер X-011, – села на противоположный край ряда. Зенон делал вид, что увлечен разглядыванием ботинок. Яра держала оружие на расстоянии пяти сантиметров от шлема. Несмотря на ограничивающий сознание блокиратор, она нервничала. Потому что узнала его, пусть смутно, как угрозу или призрак прошлого. Зенон убедил себя в этом. Каждый ее шаг в городе он расценивал как борьбу настоящей Яры и контролируемого блокиратором стража.

– Важный момент, – то и дело напоминал Мёбиус.

К своему удивлению, Зенон больше проникался симпатией к Лидеру, чем к будущему «я». Сейчас они получили задание от нее.

– Почему бы тебе одному не отправиться навстречу приключениям?

– Ты не хочешь встретиться с ней? Свидание? У вас же их было раз-два и обчелся.

Их личные разговоры сводились к перебрасыванию вопросами. Они заканчивали фразы выше на полтона, в одинаковой манере. Зенон приходил в ярость, цедил отрывисто, буравя взглядом точку за плечом собеседника.

– Она не вспомнит меня. Ты думаешь, показал ее живую, подразнил, и я брошусь помогать? Она пустышка, покрытая слоем черной синтетической кожи или во что вы там одеваете Стирателей. Кто знает, может, она скоро потащит своих товарищей на утилизацию?

Мёбиус отмахнулся от раздражения Зенона:

– Она участвовала пока лишь в утилизации отбракованных детей. Мы считаем, не время показывать ей знакомые лица.

– Но мое покажете. Чтобы что? Посмотреть, вспыхнет ли великое чувство?

– Оно вспыхнет, это уже пройденный путь. И ты все откроешь ей.

– Нет.

– Ты действительно веришь, что можешь решать?

Зенон дернулся в сторону невозмутимого Мёбиуса. Тот захохотал:

– Ой, ну ударь еще раз, я даже подставлю вторую щеку. Я же виновник всех бед! Я тут раздаю приказы, скачу и прыгаю, в глубине души верю, что влияю на что-то. Но кто на самом деле пишет музыку, под которую я танцую?

– Сумасшествие заразно.

– Ты скоро оценишь скорость заражения.

– Я не хочу. Покажи ей сам. – Зенон почти молил.

– Если тебя это успокоит, я тоже буду там сегодня. Мы выстрелим в яблочко вместе, одна стрела насквозь прошьет другую.

Зенон прокручивал разговор снова и снова. Транспортник кружил над защитным куполом. Он уже был в этом городе, для Яры же сегодняшний полет стал бы откровением, если бы ей позволили думать собственными мозгами. Блокиратор отнимет у нее понимание происходящего или полностью сотрет из памяти нахождение в запретном городе.

– Нельзя стереть человека полностью, Зенон. Пока хоть кто-то помнит о нем, он воскресает при каждом воспоминании.

С высоты полета транспортника, при открытых иллюминаторах, под прозрачным куполом вырисовывались причудливые границы Хортуса – огромного дерева. Ствол и ветви улиц, дома как корни и крона из постепенно увеличивающихся по высоте зданий. Венчал все белый шпиль, устремляющийся прямо в небо и упирающийся в защитный купол. Главное здание повторяло контуры города и генерировало защиту, чтобы прекрасный запретный Хортус не выжгло солнце и не покрыли пылью сильные ветра. Маленький оазис посреди искореженного Катаклизмом мира. Зенон представлял рассветы и закаты, окрашивающие купол над Хортусом.

Здесь тоже трудились дети Ковчега, те, кого отобрали в наблюдение. Они обслуживали граждан свободного города, как по волшебству исполняли желания, следили за растениями, за чистотой. За тем, чтобы у жителей Хортуса не обнаружилось способностей, – нельзя позволить природе нарушить план Старшего Стирателя неконтролируемыми мутациями. Он заселил город идеальными людьми, не умеющими тревожить рай бога, и внимательно следил, чтобы в пустых душах не взметнулся пламень сознательности.

Сегодня Хортус открылся Яре.

«Яра хотела меня убить», – размышлял Зенон. Но выстрела не последовало. «Внеконтрольный» значило «неприкосновенный», до тех пор, пока не надоест Старшему Стирателю. А ему долго не надоест.

И все же в послушном Стирателе осталось немного Яры. Бродящей в ночи с отверткой наперевес, разнесшей нижний ярус в момент охватившего ее горя. Живой и эмоциональной, постоянно ищущей правды.

Апельсин лежал у нее на ладони. Стиратели стояли чуть поодаль, сдерживаемые программой. Зенон почуял аромат свободы. Шлем висел за спиной, челка падала на глаза, волосы ее отросли.

– Повернешь направо, – сказал он.

Апельсин упал. Зенон сделал шаг вперед, передумал, развернулся к Стирателям. Он не смог прикоснуться к ней, закованной в черную кожу стража. «Она ненастоящая. А твоя Яра не виновата».

Стирателей учили убивать. Ее должны были проверить на подчинение после установки блокиратора. Узнала ли она кого-нибудь из ликвидируемых? Дрогнула ли рука?

Яра убивала новых детей руками медиков, что тоже считается. Она спускалась в отходник, ходила рядом с Зеноном, проверяла, не отлынивают ли от работы назначенные на нижний ярус. Он мог схватить ее за локоть, попытаться вытащить настоящую Яру из черной оболочки живого робота. Зенон вспомнил, как оплакивал ее после операции, считал мертвой до того, как Мёбиус показал посвящение. С момента, как Яру затащили в транспортник, до церемонии в зале Стирателей и встречи с Анитой прошло три месяца. Прежде чем дать Зенону временный отпуск от обязанностей, Старший Стиратель выжал из него максимум. Они прыгали во времени, как вши на головах детей, впервые ступивших в блок дезинфекции. Старший Стиратель наслаждался прыжками:

– Мое детство. Урок истории, любимый наравне с генетикой. Они так похожи, история и генетика, обе хранят память о человечестве. Мы изучали двадцать первый век. Тогда все делали негуманно, пытались подчинить людей – вполне себе среднестатистических, не привыкших в силу генов, социальных факторов и, безусловно, морально-этических ценностей быть рабами. Но их оправдывает отсутствие нужных технологий. Они осуществляли принудительную химическую кастрацию. Живет человек по законам бога, готовится плодиться и размножаться, но не может. Оказывается, он уже мутант – семя есть, толка нет. Много чего еще придумывали… Я родился в период просвещения. В самом начале добровольного бесправия. И именно в детстве впервые столкнулся с генетическими корректировками – набирающим обороты искусством.

Старший Стиратель долго стоял у здания своего университета. Вдыхал и выдыхал, словно впитывая воздух своей юности:

– Вот она, alma mater! Мне твердили, что я гений. Что я вижу саму суть переплетения ДНК. Именно здесь меня посетила мысль, что ДНК – это кусочки разрушенной Вавилонской башни, а человек не дорос до богов. Не позволено. Оттого и ДНК наша, такая выверенная и мультипотенциальная, не доведена до совершенства и крошится от любого небрежного касания. Там же я впервые услышал термин «декоративные дети». Говорили, что вслед за исправлением больных генов мы сумеем исправлять внешнее: лицо, волосы, длину ног, цвет кожи и прочее, прочее – по запросу. Конечно, я, пылкий идеалист, жаждал разгадать секрет бессмертия. В юности мы все немного алхимики и много – альтруисты. Нам бы золото да вечность для всех без исключения! Давай-ка прыгнем еще!

Они прыгнули к следующему этапу жизни Старшего Стирателя:

– Perfectum… Тюрьма духа и лестница возможностей! Предполагал ли я, что встречу основателя «Декоративных детей», вдохновителя движения против стандартных, осознавшего, что есть алхимическое золото и бессмертие? Знал ли, что из-за работы в Perfectum потеряю жену и дочь, но обрету Ковчег? В Perfectum замкнулась первая петля времени, я понял, что все повторяется: миру не нужна стабильность, ему нужна твердая рука одного и тысячи крепких рабочих рук, готовых не есть, не спать, не любить, но служить. И петля не просто замкнулась, она сошлась на мне. Я встретил будущее в буквальном смысле. Увидел себя. Зенон, мы с тобой невероятны, нам двоим позволено увидеть свое прошлое и будущее, коснуться их и поговорить с ними.

– Без меня у тебя бы ничего не получилось. – У Зенона вряд ли получилось бы оборвать упоение Старшего Стирателя.

– Конечно, ты моя любимая тень, лучше той, что я отбрасываю. Но и без меня не было бы тебя, без вот этих отрезков времени, которые я открываю тебе вновь и вновь. Проникающие друг в друга начало и конец, порождающие и стирающие самих себя. Ты – мое любимое детище. И, в отличие от Аниты, бессрочное. Думаю, затмить тебя может только Яра. Но здесь играет свою роль наследственность, слегка усовершенствованная гениальность Дары.

Зенон узнавал тайны, от которых желал спрятаться. Невидимости он лишился и готов был вновь лечь под лазерный скальпель, чтобы вернуть способность растворяться в воздухе и убежать прочь от обрушившегося знания. Самое страшное открылось ему как раз в Хортусе, в кристально чистых помещениях главного здания, к которому они приближались.

Широкое основание – нижняя часть здания – при взгляде со стороны казалось прозрачным. Стоило посмотреть прямо, и ствол становился непроницаемым. Верхняя часть ствола и раскидистые ветви, сверкающие, словно это не крона вовсе, а звезда, упавшая с небес, удерживали этажи, похожие на плоские листья или цветы. Старший Стиратель обожал знаки и символы. Ковчег, дерево, звезды – он во все вкладывал смысл, до конца понятный лишь ему самому. В загадочный разум Старшего Стирателя Зенон углубляться боялся. Чем сильнее вникал, тем больше становился Мёбиусом.

При взгляде на дерево Хортуса Зенон сомневался, поддаться неизбежному или отчаянно молиться о шансе прожить иную жизнь. Песня родилась в горле как протест, мелодия хлынула раньше, чем слова. Сперва он просто бубнил себе под нос. Память всколыхнулась, подсказала куплеты и однообразный припев. Эту песню пела ему бабушка вместо колыбельной. Она говорила, что слова песни когда-то были шуткой, призванной подбодрить людей. Ничего шуточного Зенон в них не находил. «Такая старая песня… Ее пели то ли во время каких-то беспорядков, я и не вспомню сейчас, что именно там творилось. После наступили долгие годы спокойствия, песенка забылась. Но мир любит повторять ошибки. Поэтому не забывай, Зенон…»

На Ковчеге песня вновь всплыла благодаря Мёбиусу. Он спел ее вместо знакомства. Тогда Зенон понял, кто такой Мёбиус, хотя принять так и не смог.

«Надо попросить его подобрать ноты, – подумал Зенон. – Раз уж мы все равно мучаем рояль».

Стиратели приказали ему заткнуться, Зенон послушно замолчал. Песня придала ему уверенности, сквозь иллюзорную красоту Хортуса проступило настоящее. Стиратели выстроились у цели с драгоценной ношей, порученной им Мёбиусом. Продолговатая колба, на которую Зенон упорно не обращал внимания, застыла в воздухе, под ней стояли ящики с грузом.

Внутри главное здание поражало не меньше. Столько воздуха и пространства обитатели Ковчега и представить не могли. Воздух, казалось, проникал сквозь стены и расширял их, чистый, прохладный. В носу появилось слабое пощипывание, опустилось в легкие, наполнило кислородом, взбудоражило. В здании у людей даже походка поменялась. Стиратели, несмотря на диктат блокиратора, оглядывались и перешептывались, выпускали из рук автоматы, расслабляли плечи. Это и нужно было Зенону, Яра включилась, пусть не окончательно, но сильнее, чем прежде. Она повернула направо, быстро пробежала вдоль бьющего из другой стены настоящего источника, нашла Зенона, прятавшегося в нише. Прежде чем нырнуть за ним в коридор, ведущий к корням дерева, она задержалась у воды, наклонилась, сняла шлем и выпила прямо из источника. Зенон ликовал. Яра в самом деле живая!

– Что ты хочешь показать, Зенон? – спросила она.

Звук его имени, произнесенный ее губами, вскружил голову сильнее, чем самый чистый воздух.

Глава 21

Сердце Ковчега

Сердце человеческое – это то место, где затаился дьявол.

Томас Браун

Все мое тело, все органы боролись внутри меня. Блокиратор накалился, шея нестерпимо чесалась, руки дрожали.

– Организм отвергает инъекции, очищается, – кинул вскользь Зенон.

Он держался в стороне, на расстоянии в три широких шага.

– Если бы ты захотела, он бы давно сломался.

– Вместе с моей шеей. – Мне было непривычно говорить с ним.

– Нет, он бы просто перестал работать.

– И что для этого нужно сделать? – спросила я, а сама прижала к груди шлем, будто желая защититься.

Зенон остановился.

– Пожелать, – слишком просто ответил он.

– И кто исполнит мое желание?

Зенон отвернулся, постоял так немного и тихо сказал:

– Да, хорошо они над тобой потрудились.

Я сжала шлем сильнее:

– Напоминаю, ты разговариваешь со Стирателем.

– Я внеконтрольный. Напоминаю.

– Почему твои данные идентичны другому внеконтрольному?

– Прекрасно… и этого не помнишь…

Зенон не смеялся надо мной, он нервничал. Внеконтрольные не носили блокиратор, его состояние объяснялось крайней напряженностью. Нужно надеть шлем и оценить частоту пульса, давление, уровень гормонов. Без шлема на голове я чувствовала себя голой.

– Ты видела капсулу? – спросил Зенон.

– Какую капсулу?

– Вы доставили груз с Ковчега. Ящики и капсулу с биоматериалом. Ее сейчас проверят и отправят вниз, в хранилище, куда мы и идем.

– Груз засекречен. – Это не его ума дело.

– Конечно, – он ухмыльнулся.

Я оглядывала его и боролась со странным ощущением, охватывающим тело. Я не понимала, чего хотела больше – броситься к нему, прижаться всем телом или врезать под дых и удрать?

– Я боюсь, – вырвалось у меня, – мне нельзя находиться здесь, это нарушение. Нельзя говорить с тобой.

– Поверь мне, с каждым шагом ты будешь бояться все больше, в один момент покажется, что ты умираешь, но ты снова станешь собой. – Зенон говорил мягко, словно чувствовал мое состояние. – А я все время буду рядом.

Я шла за ним, игнорируя шум многоголосной тревоги в теле. Разум требовал скорее выбраться из темных витых закоулков. Корни, как называл их Зенон, освещались аварийными лампами, развешанными через определенные промежутки друг от друга. Они давали мало света, зато порождали онемение, поднимающееся из пяток вверх, охватывающее колени и выгоняющее со лба, с шеи и подмышек пот. Я сжимала шлем как единственную спасительную вещь.

– Хочешь, расскажу легенду? О герое и чудовище.

«Он спятил», – подумала я, а вслух шепнула:

– Я сбегу.

– Не сбежишь. В конце герой победит чудовище.

– Я плохой слушатель.

– Идти долго, я все же расскажу.

Зенон хотел вдохновить нас. Да, правильное слово – вдохновить. Если нас поймают, блокиратор изымут, меня утилизируют. Это будет не первое, не второе и даже не третье предупреждение, это будет конец.

– В древности одна страна подчинила себе другую и потребовала дань. Ну, откуп, обязательное приношение, поняла? У страны-победительницы был Лабиринт, искуснейшая запутанная тюрьма, сооруженная гением архитектуры для единственного пленника – вечно голодного Минотавра, получеловека-полубыка.

– Урода, – буркнула я, – как мы.

– Мы по сравнению с ним совершенство. Но в целом ты права. Он плод скрещивания генов смертной женщины и бога или божественного быка, я не вдавался в подробности. От таких экспериментов редко появлялись красавцы. Если внешность ничего, то мозги набекрень. Бедный Минотавр не вышел ни рожей, ни мозгами. И естественно, бог-отец от него отказался, точнее, сделал вид, что не в курсе рождения сыночка. Пришлось его второму отцу, мужу царицы… да, та женщина вроде как царицей была. Правительницей.

Зенон задумался.

– Ты просто потрясающий рассказчик, – с издевкой отметила я.

Зенон улыбнулся, и колени мои дрогнули.

– Я еще учусь, – заявил он, – обещаю, как научусь, заслушаешься. В общем, заточили его и кормили отборными людьми, обязательно молодыми и сильными. Их поставляла проигравшая страна. Жертвы плутали в Лабиринте, напичканном коварными ловушками, стрелами, вылетающими из стен, тайными, внезапно открывающимися люками в полу и прочими увеселениями, а Минотавр пожирал останки. Порой жертвы доходили до сердца Лабиринта, тогда зверь съедал их живьем. Потому что никто не мог сравниться с ним в силе.

– Бодрит невероятно.

– Наконец нашелся герой из героев. Ему помогла царская дочка – дала клубок, чтобы он привязал ко входу нить и распутывал, пока шел по развилкам Лабиринта. Так бы он нашел дорогу обратно. И меч ему вручила.

– Влюбилась? – догадалась я.

– С первого взгляда. Разве могло быть иначе? И вот герой одолел Минотавра и вышел из Лабиринта.

– Замечательно! – воскликнула я. – Значит, в конце нашего пути ждет чудовище, но мы с тобой его одолеем.

Зенон набирал скорость. Я торопилась следом,

– Ты не можешь понять, кто мы в этой истории? – спросила я. – Герой или чудовище?

– Мне кажется, любой победитель чудовища всю оставшуюся жизнь борется с тем, чтобы не стать чудовищем самому.

История, рассказанная, чтобы подбодрить меня, отчего-то лишила Зенона уверенности. Голос его полнился грустью.

– Кажется, ты обещал счастливый конец? – напомнила я, попытавшись улыбнуться. Сопротивляться было трудно, но я все равно старалась, растягивая сопротивляющиеся губы.

– Обещал.

– Тогда все сходится. – Тревога разжимала когтистые руки, во мне зашевелилось тепло, от которого я давно отвыкла. – Мы в лабиринте, ты моя нить, ведешь побеждать чудовище.

– К сожалению, – произнес Зенон, еще больше ускоряя шаг, – я веду тебя ко входу в лабиринт. Но совсем не знаю, где выход из него.

Я протянула к нему руку и тут же опустила. Я отвыкла от физического контакта. Сейчас чувства возвращались, я складывала цепочку последних событий – смерть Магды, которую обозвали, нейтрально и бесчувственно, инцидентом. Макс, ломающийся и восстанавливающийся по моей воле, беременная Хана, мама, говорящая, что я ей не дочь. Эн, Кью, Ди, друзья Зенона… У меня отняли способности мыслить, решать и понимать собственные эмоции. Я возвращала их постепенно, и Зенон был важнейшей деталью. Слабый голос глубоко во мне шептал, что он единственный, кто с самого первого дня и навсегда рядом. Но я вновь цеплялась за шлем, за автомат, за символы смерти, вместо того чтобы взять его за руку. В лабиринте оружие приносило больше пользы, чем чувства. Вот что кричала мне Х-011. Яра-Стиратель. Яра-мутант. Я была кем угодно, но не собой.

Сошествие во тьму продолжалось. Нас проглотило огромное чудовище, и мы будем плутать у него в брюхе, пока оно нас благополучно не переварит.

– Пришли, – объявил Зенон.

На гладкой светящейся стене выделялся небольшой темный прямоугольник. Зенон подставил лицо прямо к нему.

– Ты здесь не впервые? – спросила я.

Датчик отозвался, и стена раздвинулась мягко и медленно, в отличие от дверей и шлюзов Ковчега.

– Он узнал тебя.

– Я объясню позже.

Я пожала плечами и вошла за ним в распахнувшийся проем.

– Это сердце Ковчега, которое он вырвал и поместил в надежное укрытие. – Сперва я решила, что говорил Зенон. Звук шел из глубины бьющего света. Но когда глаза привыкли, я разглядела высокую широкоплечую подрагивающую фигуру. Черты лица выделялись резко, свет нещадно подчеркивал морщины, круги под глазами. И гаденькую ухмылку Мёбиуса:

– Я же обещал, что буду рядом.

– Кажется, ты что-то вещал об уединении и возвращении доверия между нами? – Зенона явно раздражало присутствие Мёбиуса.

– Чтобы ты все испортил? – громко спросил Мёбиус. – Скажи, Яра, он уже поведал тебе историю о Лабиринте и чудовище?

Отвечать я не собиралась.

– Он, как всегда, перепутал. Должен был рассказать другую легенду.

– Я вполне сыта сказками.

– Легенду об отважном рыцаре, – Мёбиус умело игнорировал просьбы, брал пример с наставника, – и драконе, что пожирал юных девушек и отбирал у людей золото и драгоценные камни. Рыцарь считал святым долгом избавить земли от чудища. Мы опустим эпичные детали битвы. Он победил. Перед смертью дракон успел произнести загадочные слова: «Никто не может победить дракона». Рыцарь, опьяненный жаром битвы, разглядывал и ощупывал многочисленные сокровища. А в дальних залах пещеры нашел прекрасную королевну. Рыцарь посчитал, что все это – его добыча. Люди приходили славить героя, приносили ему дары. И рыцарь решил, что так и должно быть…

– Как же вы все любите поговорить… – вздохнула я. Мёбиуса хотелось застрелить. – За время твоих разглагольствований Стиратели успеют трижды обнаружить мое отсутствие.

– Без моей команды не спохватятся, – отмахнулся Мёбиус. – Сократим, так уж и быть. Рыцарь оказался во власти проклятия. И постепенно, погружаясь в алчность, власть и вседозволенность, он обратился в дракона.

– То, что вы мне покажете, я надеюсь, как можно скорее превратит меня в дракона?

– Нет, лишь твой выбор сможет. Свет!

Свет ослаб настолько, чтобы можно было разглядеть детали помещения, в котором мы находились.

– Сердце Ковчега, – торжественно возвестил Мёбиус.

Дети. Это снова дети. Вот что таило дерево Хортуса – десять детей.

До меня дошла суть слов Зенона: пожелать. Потребовалось чистое сознание, я воспротивилась контролирующим инъекциям и захотела, чтобы вливания прекратились. Жжение исчезло, блокиратор отключился. Я больше не была Стирателем, я снова стала Ярой Мёрфи. И именно Яра Мёрфи подошла к ближайшей девочке. Она висела чуть ниже остальных в коконе тончайших проводков. Провода уходили вверх и в стороны, терялись в стенах и потолке. Глаза девочки, широко распахнутые, бегали. Зрачок сужался и расширялся. Голубые венки, сеть капилляров, желтоватые пятна на белке.

Поясница окаменела. Страх прошелся по позвоночнику холодом, выступил пóтом. Семь девочек и три мальчика. На вид лет по четырнадцать. Может, меньше или больше. Худые, изможденные, подвешенные к потолку.

– Старший Стиратель говорил тебе о магах и дураках. – Мёбиус заполнял голосом высокие своды помещения. Зенон отошел назад, предоставляя ему право проводить экскурсию. – Его любимая тема. У него бабка, историк по специальности, увлекалась забытыми суевериями и оккультной дребеденью. Этих он именует Повешенными. Вынужденная жертва. По мне, и дураки, и маги кончают именно так.

Нельзя допустить, чтобы руки повисли безвольными плетьми, как у детей вокруг. Словно в незаконченном движении какого-то танца.

– Тот крайний, – Мёбиус обошел меня, – его время истекает. Вообще, он второй по счету, но очень слабый. – Мальчик казался совсем изможденным. – Вот девчонки живучие. Давно замечено, что степень выживаемости у женщин выше. Тот, кто обладает способностью дарить жизнь, сильнее за нее цепляется. Мое личное предположение.

– Они растворяются, теряют реальность. – Зенон жевал губы. Злился. Я невольно повторила за ним: закусила верхнюю.

– Зачем они здесь? – Вопросы выскакивали из меня сами. – Они как я?

– Ковчег живет, – развел руками Мёбиус. – Как там изощряется Старший Стиратель? Вот уж кто любитель вести длинные, витиеватые речи, мы – лишь его скромные ученики. А! Трансформируется, питается. Он поддерживает рай и ад на своих уровнях. Но кто поддерживает Ковчег?

– Анита, – сказала я.

– Анита уже саму себя поддержать не способна, – хмыкнул позади Зенон. – Воля ее была велика. «Была» – ключевое слово. Она создала Ковчег. Он продержался почти век. Это бессмертие, если учесть, когда родилась Лидер. Но появились первые поломки, и выяснилось, что Анита ничем помочь не может. Пресловутая точка силы – возраст. Даже модификации не обеспечивают вечную юность. А значит, прощайте способности.

– Способности проявляются в пуб… в пубера… – Я не могла выговорить слово, однажды оброненное Старшим Стирателем.

– В пубертатный период, – подсказал Мёбиус, – у подростков, если проще. Максимум возможностей при минимуме мозгов. И в идеале лет до тридцати – тридцати пяти.

– Но ты ведь взрослый? – спросила я.

– Моя люминесценция? Я мигаю, как новогодняя елка. Ну это дерево такое, на праздник… не важно. Раньше я был более-менее стабилен. Прыгал во времени по щелчку Старшего Стирателя. Теперь срок истекает, не я пронзаю время, время рвет меня… Поэтому так важно подготовить Зенона.

Ледяная струя ударила в макушку, разлилась с тихим звоном от макушки к затылку, к вискам, побежала вниз к сердцу. Я вспомнила разговор в транспортнике, уносящем меня, как я думала, к свободному полету и смерти. Система в шлемах Стирателей не ошибалась – то, что я приняла за сбой, на самом деле правда: на Ковчеге находился один внеконтрольный. Зенон. Только он одновременно и Мёбиус. Еще одна важная деталь встала на место.

Они оба заметили мой разинутый рот. Улыбка Мёбиуса стала шире, Зенон потер глаза так яростно, словно пытался стереть их.

– Здорово все переживать по второму кругу, – Мёбиус пританцовывал, – но не о нас, попрыгунчиках, речь. Кир выжал из Аниты ее максимум. Но дальше потребовались дополнительные источники.

– И он их нашел, – прошептала я.

– Одна неудача за другой, провал за провалом. Весь мир стал его Восьмым районом. И вдруг – бац! Стали рождаться супердетки. Природа – гений. И никогда человеку не приблизиться к ее гениальности. Кир хвастал, что умеет исправлять ошибки, но природа сумела его ошибки принять и попыталась не исправить, а превратить их в естественный процесс. Она приняла его гомункулов и взрастила как родных.

– Если они как Анита, значит, могут все изменить. – Я дотронулась до щеки девочки, пусть Мёбиус издевается, сколько ему угодно. – Надо им помочь.

Зенон подошел ко мне, встал по правую руку. Мёбиус продолжил умничать:

– Каждого из этих преобразующих реальность детей обезвредили в момент раскрытия. Кир считает, что вы принадлежите ему и должны служить его целям. Им поступают приказы, одурманенные, они исполняют чужую волю и не позволяют Ковчегу развалиться, а Старшему Стирателю и Лидеру – умереть. Помнишь, как восстанавливались повреждения после твоей выходки? Все это делают маленькие батарейки Ковчега. Но и у них есть срок годности. Нужны новые.

– Перестань! – не выдержал Зенон. – Она заслуживает правды, хватит твоих игр!

Я повернулась к Зенону, дотронулась до его груди: сердце его стучало так же быстро, как мое. Поэтому я спросила наши сердца, а не Мёбиуса:

– Я должна заменить их?

– Нет, – ответил Зенон. – Лидер просила поступить иначе.

Мёбиус перестал улыбаться, его лицо окаменело.

– Я перенесу нас в прошлое, мы остановим Кира. Не будет взрыва, не будет разрушенных городов, Ковчега и нижнего мира. Не будет бесконечной череды смертей моей семьи и обезумевшей тебя. И самое главное, не будет Кира, возомнившего себя богом!

– Кир хотел спасти дочь, – все, что я сумела выдавить из себя.

Но Мёбиусу вполне хватило этого:

– Отлично, ты вспоминаешь. Когда-то она действительно была его целью, я видел его горе.

– Я все равно не понимаю, что изменилось? Ты ведь на его стороне

– Я устал. В конце концов, я же не прошу простить меня, Яра. Я лишь прошу не допустить всего этого… будущего.

Я все не убирала руку с лица девочки. За ее ухом чернел код – Х-010.

– Надо разорвать этот круг, – шепнул Зенон. Он заметил, куда я смотрю.

– Не станет никого из нас, – повторила я. – Твоя семья. Моя. Магда. Эн. Кью. Люди на Ковчеге, во всех колониях и здесь. Слишком много жизней.

– Они умрут так или иначе, – сказал мой Зенон. – Старший Стиратель никогда не успокоится.

– Но вы хотите, чтобы я стала убийцей. Чтобы я стала как он. Мёбиус, ты видел мир без Ковчега? Хоть раз.

Мёбиус выдержал паузу, прежде чем ответить:

– Ковчег – экспериментальная база, Хортус – идеальный мир Кира. В нем нет нас, мы упали с высоты на белые камни площади в последнем прыжке с твоей помощью. В нем ты выполняешь прихоти Старшего Стирателя. Но в одном из прыжков в прошлое я видел проект развития общества. Его должны были принять, пока партию не захлестнула пламенная речь Старшего Стирателя. Никакого Восьмого района, декоративных детей и Катаклизма. Вот каким мог стать мир: неидеальным, но живым.

– С апельсинами, – вырвалось у меня.

– С какими апельсинами? – удивился Мёбиус.

Зенон посмотрел на него с неменьшим удивлением:

– Ты не знаешь? Наш счастливый мир… тот, где Яра наконец попробует апельсины…

В тот момент я поняла, что люблю Зенона.

– Апельсины в Хортусе растут в изобилии, вы хотите жить здесь? – Мёбиус заговорил с отвращением. Мерцание его усилилось, по сравнению с Зеноном он почти не проявлялся полностью.

– Ты предлагаешь нам не жить вовсе. – Я вернула ему его же интонации.

– Но тебя и так не должно существовать. – Мёбиус никогда не оставался в долгу. – Скажи, ты давно смотрела в зеркало, Яра?

– При чем здесь… – Зенон явно нервничал.

– Ты, что ли, Яра? – оборвал его Мёбиус.

– В душевой каждое утро, – ответила я.

– Давай посмотрим вместе.

Мёбиус поманил нас за собой:

– Удобно устроен Ковчег. Все мы часть общей системы, при этом каждого настраивают индивидуально в согласии с датчиком в мозге. Кир отлично обустроил свою жизнь. – Речь Мёбиуса прерывалась, его раздирали скачки. – Но у любой системы есть изъян. Катализатором послужит что угодно. Смерть близкого, крик о помощи, операция. И тот, кого считаешь своей собственностью, вспоминает, что он тоже человек. – Мёбиус подавил смешок. – Уже давно Кир не просматривает сообщения об ошибках и запись не вошедшего в основной горизонт зрения. Систему контролирую я, его верный пес. Сейчас Стиратели наверху устанавливают носитель с вирусом, который отключит эти живые батарейки по приказу Кира. Они должны уничтожить этих детишек и прикрепить к системе тебя. Однако вместе с необходимыми контейнерами они принесли кое-какой сюрприз и единственное, чем Кир, возможно, дорожит.

Раздвинулась очередная дверь. Я ожидала чего угодно: оживших мертвецов, каких-нибудь суперособенных детей, новый вид людей с щупальцами вместо конечностей или прозрачным черепом. Но увидела девочку в белой лабораторной сорочке. К ней спускался один-единственный провод.

Мёбиус вспыхивал и гас ежесекундно, слова приходилось вылавливать в его вспышках:

– Анита назвала код от ее апартаментов. Кроме самого Кира, только она из всего Ковчега знала ключ к его слабости. Подойдите ближе, она спит.

– Кто это? – спросила я, разглядывая девочку. Длинные черные волосы аккуратно заплетены в косу, руки вдоль тела ладонями вверх, ступни чуть смотрят друг на друга.

– Причина, – ответил Мёбиус.

Зенон глянул на девочку через мое плечо и отшатнулся.

– Знакомые черты, – выдавил он.

– Она похожа на отца, да. – Мёбиус проступил яснее, он не улыбался. – Может, и на мать чем-то похожа, но во времена ее жизни мы прыгали редко. Познакомьтесь, это Юи Дара.

Я чуть не упала. Зенон подошел вплотную, я ухватилась за его локоть.

– Дочка Кира? – Теперь уже я говорила рвано, хотя меня не сотрясали прыжки во времени. – Она жива? Она же умерла в животе матери.

– Она почти жива, но не приходит в сознание, – пояснил Мёбиус.

– Она тоже батарейка?

– Нет. Но батарейки работают и для нее в том числе, создают в ее слабом мозге идеальный мир. – Мёбиус стоял по другую сторону от Юи Дары. – В нем она живет с отцом и матерью. У нее есть очаровательный щенок, бигль, любопытный и шустрый, как хозяйка. И они оба навсегда дети.

Меня мутило, я постоянно сглатывала подбирающуюся к горлу желчь. Боялась, что меня вырвет на тонкую сорочку девочки.

– Выходит, Ковчег хранит лишь одну душу?

– Сейчас уже нет. – Голос Мёбиуса растерял игривые нотки. – Старший Стиратель давно не навещал дочь. Его все больше заботили дела мира. Масштабность. А она не оправдала его надежд. Она обычная.

Я разглядывала нежное лицо Юи. Тонкие черты, заостренный нос с легкой, едва заметной горбинкой, голубоватые веки, черные ресницы, бросающие длинную тень на щеки. Пальцы казались подрагивающими лучиками света. Она в самом деле походила на отца.

– К ней часто заходила Лидер, – сказал Зенон. Он тоже рассматривал девочку, я заметила грусть в его глазах.

– Анита пытается исправить прошлое. – Мёбиус держался за провод. Его рябило. – Она одна и пытается. По-настоящему.

– А ты уже видел, что там, за разрушением Ковчега? – спросила я Зенона.

– Новый мир, восставший из пепла. У него есть бог, скрывающий лицо за улыбающейся маской. Все счастливы, ведь бог принимает за них решения. А бог счастлив, потому что у его новой батарейки, – он выразительно посмотрел на меня, – неограниченный заряд.

Зенон говорил и становился все больше похожим на свою старшую версию. Я не могла воспринимать его таким и отвернулась.

– Она на кого-то похожа. Я ее видела раньше, но где и когда именно, вспомнить не могу.

– Здесь, на Ковчеге, – подсказал Мёбиус, – и внизу, дома, тоже.

– Ну этого же не может быть. Она была на Церемонии? Или я видела ее раньше? На церемонии Филиппа? Нет, точно нет. Наверное, для меня сейчас все дети похожи друг на друга. Я ищу в них свои черты.

Мёбиус и Зенон переглянулись. Один кивнул другому, и кто-то из них произнес, я снова не разобралась, кто именно:

– Вот мы и подошли к черте.

– О чем ты? – Я не отрывала взгляда от лица девочки.

– Видимо, плохие у нас зеркала, – проговорил Мёбиус. – Думаем в масштабах мира, упускаем мелкие детали. А в них, как известно, и дьявол, и бог, и наши тени. – Он обошел девочку, встал по левую руку от меня. – Тебе знакомы ее волосы, их вычесывают утром и вечером, иначе они будут путаться. Или тебе кажутся смутно знакомыми ее губы. Под нижней, конечно, нет небольшого шрама. Она ведь не падала на металлический штырь среди развалин. В три, нет, в четыре года. А ты падала, да? Шрам едва заметен, столько лет прошло. А на ней вообще шрамов нет. И большой палец у нее вполне миленький, его же не ломали.

– Замолчи. – Я не хотела, чтобы он продолжал. В глазах уже скапливались слезы.

– Если бы мы ее перевернули, – не послушал меня Мёбиус, – на спине, ближе к пояснице, с левой стороны, ты бы увидела родинку.

Я закрыла глаза, хотя лучше бы закрыла уши. Отец говорил, что родинка перешла мне по наследству. Ни у матери, ни у него самого такой не было. После недавнего откровения я решила, что она досталась мне от настоящей матери.

– Если она откроет глаза, – продолжал Мёбиус, – ты увидишь в них знакомое, вечно растерянное выражение. Жизнь постоянно преподносит тебе сюрпризы, и ты все еще им удивляешься, Яра.

Я могла бы представить Мёбиуса немым. Или себя – глухой. Но вместо этого сказала:

– Ты пытаешься убедить меня, что я – это она. Что я, как те люди-не-люди, которых штамповали раньше, для донорства или чего-то подобного, пока не перешли на генетическую корректировку. О них говорил Старший Стиратель.

– Они назывались клонами. Дорогостоящее удовольствие, поэтому их перестали делать. Хотя прикрылись, естественно, нормами морали и философскими вопросами души.

– И я – клон Юи Дары?

Как легко выскочили из меня страшные слова! Я захлопнула рот, как железные двери, и почти услышала грохот. Мёбиус беззвучно поаплодировал мне:

– Ее улучшенная, здоровая и одаренная копия. – Он толкнул меня плечом, как бы говоря: ну что ты, выше нос. – Кир хотел живую дочь, еще и со способностями. Он бы с ее помощью горы свернул. И не надо никого контролировать.

Я должна была рухнуть на пол от этой новости. Захлебнуться рыданиями, истерикой, яростными речами, проклятиями. Но я повторяла без конца:

– Это невозможно. Невозможно. Невозможно! – Зенон поддерживал меня справа, Мёбиус давил плечом слева, они боялись, что я сбегу. А я лишь причитала: – Я родилась внизу, я могу тебе родню отца до прадедушек назвать, не каждый житель нижнего мира так может. – Я впервые с гордостью упомянула о доме. Но тут же опомнилась. Я думала, что знаю свою семью, но они оказались мне совсем не родственниками…

– Мать же призналась тебе? Она не хотела. – Мёбиус прочистил горло, больше для эффекта, чем от необходимости. – Что бы ты там про нее ни думала, она верна слову. Она обещала мужу не говорить тебе правды. Очень тяжело для женщины жить с плодом измены любимого. Она ведь не знала, что муж не изменял ей. Ты к семье Мёрфи не имеешь никакого отношения. Ты с руками и ногами, потрохами и клетками ребенок Ковчега. Вы с Юи одного возраста, потому что носительница… – он скривился и подыскал определение получше, – подопытная девочка забеременела тобой сразу после нашего прыжка. Кир использовал генетический материал Юи, а ее взросление ускорил. Интереснейший опыт и подстраховка.

Я обернулась к Зенону в поисках помощи, но тот стоял с таким же потрясенным видом, его не посвятили во все детали. Мёбиус держал козыри при себе:

– Вообще, ты до крайности невезучая. Однажды ты уже сбежала из Ковчега, как оказалось, для того, чтобы вернуться сюда. Жертва твоей матери, обеих твоих матерей оказалась бессмысленной.

– Или говори, или замолчи уже наконец, – тихо потребовал Зенон. – Вовсе не обязательно…

– Обязательно, – возразил Мёбиус. – И это ты, последыш, держи рот закрытым, когда я говорю. – Он ткнул пальцем мне под ребра. – Очнись уже, Яра! Мне не нравятся твои пустые глаза! Твой отец – настоящий врач, он жаждал помогать людям. Рабочие в шахтах мрут как мухи, страшное зрелище: у них облезает кожа, вытекают глаза, они корчатся от боли и мычат. Все начинается с легкого першения в горле, нарастающего звона в ушах, ломоты в костях и головокружения. Постепенно добавляются отек гортани, тремор рук, нарушается работа почек. Тяжелая интоксикация, поражение слизистых. Для чего, скажи?

Я не могла ответить. Почему за все это время я ни разу не погрузилась в жизнь отца, за исключением первого дня в Пирамиде? Почему не приоткрылась мне судьба тех, кого отправляли в шахты? Не пришлось бы сейчас слушать Мёбиуса, которого передергивало от всех изливающихся из него фактов:

– Ничего они там не добывают. – Ему было противно рассказывать. – Они очищают почву под города, подобные Хортусу. Однажды рабочие провели твоего отца на склад отработанных материалов, где он увидел совсем юную девушку, прижимающую к груди новорожденную. Измученная молодая мать все время показывала наверх. Этот жест понимают все в нашем мире: и внизу, и наверху он означает одно – Ковчег. Рабочие нашли ее на поле, завели в шахты, поделились гнилой едой и тухлой водой. А наутро повсюду рыскали Стиратели и медики. Ни мать, ни ребенка они не нашли. Я догадываюсь, что кости твоей носительницы до сих пор в том тупиковом коридоре шахты под слоем земли и четырьмя ярусами резервуаров. Ты же скрывалась под брюхом Ковчега.

– Замолчи, – попросил Зенон. – Ей достаточно.

Я прижималась к Зенону, отодвигалась от Мёбиуса. Зенон обхватил мои плечи, хотел отстранить от капсулы с Юи Дарой, но Мёбиус тоже схватил меня за руку.

– Кир долго искал тебя, приемный отец делал все, чтобы ты не попадалась на глаза на Церемониях распределения, пока в три года ты не заболела. Удивительно устроен организм младенца, способен преодолеть сильнейшие негативные воздействия: холод, жару, падение в воду. Но когда ребенок становится чуть постарше – уже простой кашель грозит печальным исходом. Отец продал себя в шахты за антибиотики с вышедшим сроком годности… Мужчина, которого ты считала папой, действительно заслуживал искренней любви. Защищать тебя осталась Сусанна Мёрфи. Одна мать вынесла тебя отсюда ценой жизни, другая приняла в семью ценой души. И пусть обе тебе неродные, обесценивание их жертвы – преступление.

– Я что, попала сюда по своей воле? – воспротивилась я всем сердцем. Туман в голове развеялся. – Разве не моя мать сделала все, чтобы запихать меня на Ковчег? Если бы даже она знала, что тут творится на самом деле и какая ее постигнет судьба, не изменила бы решения.

– Хорошо. – Мёбиус постучал пальцами по капсуле Юи. – А как насчет первой матери?

– Я ребенок из пробирки. Клон, уже забыл?

Мёбиус с силой ударил ладонью по капсуле. Вечный сон девочки не прервался, лишь слегка дрогнул провод, соединяющий ее с Хортусом. Мёбиуса снова бешено зарябило:

– Нет, сколько ни убеждай себя в обратном – тебя носила под сердцем девушка лет шестнадцати-семнадцати. Кир, основываясь на ошибках и достижениях прошлого, решил, что полноценное развитие твое сознание получит при естественном вынашивании. Так ты и получилась думающая и чувствующая, иногда сверх меры.

– Я не знала ее.

Тупое созерцание Юи сменилось отрицанием, я ходила по кругу собственных эмоций.

– Но мы ведь любим своих матерей. – Мёбиус явно устал, он стал хрипеть, тяжело дышать. – Это заложено природой. Какими бы они ни были, мы стремимся их познать. Кстати, если тебе интересно, твою мать, которая, по твоим словам, тоже тебе не мать, звали Карен. Как тебе совпадение?

Карен… Имя женщины, которая для меня стала образом идеальной матери, готовой пойти ради ребенка на преступление. Оно преследовало меня. Отрицание сменилось болью.

– Кто спустил ее на поля? – почти кричала я. – Анита? Почему на поля? Она разве не знала, что там и дня нельзя пробыть? Тем более беременной. Она могла привезти ее сюда!

– Это его город. Лучше уж поля, – Зенон опередил Мёбиуса.

Тот с любопытством посмотрел на младшего себя.

– К тому же, – подхватил он, – Анита старалась сохранить жизнь не матери, а ребенку. Однако твой ген не проявился ни в первом заборе, ни в распределительной, ты включилась, когда организм осознал – сейчас умрешь. Как тогда с отцом, ты ведь сказала ему: «Помоги, папочка, мне страшно». И он пошел и принес нужное лекарство. В лаборатории ты попросила: «Избавь меня от мучений, боже или кто ты там есть над этим Ковчегом?» И вуаля – мучители мертвы, а Яра окружена ореолом избранности. Кир понял сразу. И я понял. И Анита тоже, она рвала и метала, я думал, оттого, что не получилось избавиться от ребенка. Ведь это она помогла беременной девчонке сбежать, ты верно догадалась.

– Мои способности могли и не раскрыться.

– Они бы обязательно раскрылись, механизм запуска заложен в генах, как и механизм самоуничтожения. Притесняемая, жаждущая справедливости и в то же время сочувствующая окружающим людям, однажды ты бы искренне пожелала изменений. А что происходит, когда ты желаешь чего-то от всей души?

Мёбиус изобразил руками взрыв, всплеснул пальцами:

– Ты-дыщщщ!

– Я бы пожелала, чтобы все это закончилось, ты на это намекаешь?

– Трактовать можно по-разному. Закончились мучения и наступили мир и благоденствие или все накрыла тишина и тьма. И в том и в другом случае ты подарок судьбы.

– Я не хочу решать судьбу мира. – Я подпрыгнула от возмущения, стараясь донести до него свою непригодность.

«Никчемная», – всколыхнулось во мне маминым голосом. Пусть увидит, насколько все во мне восстает против их горячего желания навязать мне путь. И тут же осеклась, глядя на то, как поползли вверх брови Зенона. Он не стал спорить со мной, но лицо его говорило красноречивее любых слов. Во мне сейчас кричала маленькая девочка, которая только и делала, что доказывала матери невиновность в очередной оплошности и в то же время страстно желала, чтобы внимание от нее не перескочило на что-нибудь другое.

– Не станешь ты, за тебя решат другие, – Мёбиус отвечал за них обоих, – и используют твои способности себе в угоду. Что сейчас как раз и происходит.

– Ты говорил, что я не первая, – я хваталась за стремительно ускользающую надежду, – что существовали версии и до меня? Они все клоны?

– Ты – это и есть ты. – Голос Мёбиуса совсем сел. Он выдохся. – Это я многоверсионный и каждое вновь проигрываемое будущее называю версией. Где-то ты остаешься Стирателем и Кир подключает тебя вместо этих батарей, где-то он находит вас на моменте разговора с Анитой, где-то ты просто сдаешься. Но так далеко мы заходим первый раз. Твое умиротворенное отражение, спящая красавица Юи, как напоминание Киру о конце всему, даже его безмерному эго. Ты, совершенно ошарашенная и безмозглая. Твой кающийся рыцарь, который все борется с чудовищем внутри вместо того, чтобы выплеснуть страх и гнев наружу. И я, шут гороховый. Мы близки к завершению как никогда, и я уже почти научился смеяться как заправский злодей. Итак, повтори, что ты усвоила, девочка моя? – Ни с того ни с сего он быстро поцеловал меня в щеку.

Зенон зарычал, мне же было смешно. Я и вправду отупела, окаменела. Я прижала ладонь к щеке и вперилась в Мёбиуса.

– Кир – мой отец. Старший Стиратель – мой отец. – Я перекатывала слова во рту.

– Повтори несколько раз и смирись, – подбодрил меня Мёбиус. – Ну же!

– Он мой отец, – послушно повторила я.

На этот раз Мёбиус звучно захлопал:

– Не думаю, что ты побежишь к нему с криками «папочка». И сомневаюсь, что он в ответ погладит тебя по голове.

– Это тоже я, – я указала на спящую Юи.

Постепенно я принимала правду.

– Она – точка отсчета. Ты же – перезагрузка. Ты планировалась идеальной, но тебя выкрали из Ковчега. И Старший Стиратель смог убедиться, что среда обитания, окружение, воспитание имеют не менее важное значение, чем все его генетические манипуляции. Его дух бунтарства, неприятие мира, желание быть кем-то значимым и при этом привлекать к себе как можно меньше внимания развились в тебе до предела. Прибавим к этому второстепенную или третьестепенную значимость в семье, невозможность удовлетворить базовые потребности, постоянную жажду свободы при постоянном ее подавлении, и мы получаем тебя – неуправляемую, не желающую идти предложенным и выверенным путем.

– Да-да, ты повторяешься, – я невольно передразнила его манеру говорить. – Он создаст новую Юи?

– Ты повзрослела, Яра, поздравляю, соображаешь куда быстрее. Да, с учетом всех ошибок. И думаю, что она осуществит его мечты.

– А я стану батарейкой.

– Представь, вы с ней, – Мёбиус кивнул на Юи в капсуле, – будете друг напротив друга. Настоящее зеркало. Первая и предпоследняя.

– Я не желаю быть предпоследней.

– Хочешь сломать зеркало? – делано испугался Мёбиус.

– Единственное, что я знаю точно, – нам всегда лгали. Мы смотрели в небо с надеждой, молились на людей с Ковчега, считая, что даем детям лучшую жизнь. Расстаемся с ними взамен на жалкие крохи еды и лекарств, но хотя бы знаем, что они спасены. Но Ковчег вовсе не спасение. Это монстр, пожирающий души, попавшие в его пасть. Выплевывает он пустые оболочки. Если ты знаешь, как уничтожить его раз и навсегда, как не допустить его появления и обезопасить мир от Старшего Стирателя, я готова. И в этот раз без фокусов, пожалуйста.

Мёбиус подпрыгнул, исчез и появился вновь с воплем радости:

– Свершилось! Молодец, Яра! Или мне звать тебя Юи?

– Я все еще хочу убить тебя, Зенон, – сказала я и осеклась.

Зенон, мой Зенон, вздрогнул и рассмеялся. Мёбиус застыл с открытым ртом.

Я назвала его Зеноном. Первый раз.

– Прости, – быстро произнесла я и сама не разобралась, у кого из них просила прощения.

– Приступаем. – Мёбиус очнулся, усмехнулся и прижал палец к шее, за мочкой уха. – Ты доверяешь нам, Яра?

Мой Зенон обнял меня, в его объятиях ответить вышло легко:

– Да.

Потолок загудел, затих. В давящей тишине раздался взрыв.

– Хортусу конец!

Мёбиус действительно научился смеяться как самый настоящий злодей.

Глава 22

С высоких небес

Добро – изнанка зла.

Японская пословица

Я знала одну волшебную сказку. Папину. Том рассказал ее, когда мне было шесть. Мама уже засыпала, уставая от скрипа наших полок и перешептываний. Брат умел играть с голосом, менять высоту и звучание, казалось, будто герои забились в нашу тесную комнату. В темноте я представляла, что папа сам рассказывает ее:

– Давным-давно, когда мир был юным, солнечный свет слабым, а тьма плотной, жили на земле люди, больше походившие на животных, чем на людей. Они обладали волшебной силой, могли передвигаться по всей планете, не чувствуя усталости. А когда все же останавливались, чтобы отдохнуть, земля принималась меняться. Люди засыпали, и пока спали, поднимались и рушились горы, текла лава, раскрывались огромные трещины, вода била из-под ног. Когда сны перестали им сниться, земля приняла законченный облик, и люди-животные поднялись на небо, чтобы оттуда любоваться своим творением.

– Не хочу, чтобы горы рушились, – прошептала я с полки, – мы провалимся в трещины.

– Тогда бы засыпало шахты, – произнес Марк.

– Папа говорил, если сильно чего-то пожелать, оно может исполниться, – сказал Том.

Я свесилась со своей полки, чтобы лучше его видеть.

– Говорил, что эта сказка учит тому, что мы все связаны с миром и наши мысли способны повлиять на него.

– Яра даже на свои ноги повлиять не может, – хрюкнул Марк. – Вечно спотыкается.

– А я пожелаю не падать! – обрадовалась я.

И я в самом деле больше не падала. Даже на вершине Старого Великана, на краю раскачивающейся балки, взвешивая желание полететь вниз, я не оступилась. Сейчас, когда пол вывернуло ударной волной, капсула с Юи вздрогнула, треснула, закачалась и перевернулась, я отскочила, удержалась над раскрывающейся под ногами бездной искрящихся проводов. В соседнем зале срывались с креплений мои предшественники. Агония охватила здание от корней до верхушки.

– Ускорим процесс, – гаркнул Мёбиус, хватая меня за руку, а Зенона за шиворот.

Сильный рывок выбил воздух из груди, я задохнулась – время остановилось. Тело отяжелело, движения запаздывали и смазывались. Зенон и Мёбиус превратились в неясные пятна света, постепенно сливаясь в одно: многорукое, многоногое и говорившее вязким, давящим голосом, проникающим в голову жаром, что обрушился с потолка со вторым взрывом. Хортус складывался, как картонный домик. Огонь разрушал защитный купол. Главное здание полыхало, ветви его падали, прекрасное дерево Кира умирало. Но пламя тоже обратилось в точку, в горячий шар где-то далеко и одновременно невероятно близко. Мёбиус втянул нас в скачок, мы прыгнули не из одного времени в другое, нас размазало в небольшом отрезке, который Мёбиус прокручивал все быстрее и быстрее. Он отделился от Зенона, их буквально оторвало друг от друга, раскидало в стороны, Зенон рухнул к моим ногам, а Мёбиус бежал, оставаясь на месте. Хортус крутился вокруг нас, стеная от взрывов и разрушений, мы стояли в одной точке и в то же время перемещались.

Сказка в моей голове продолжалась:

«Верили, что и позже встречались люди, способные путешествовать на дальние расстояния, погружаясь в сон. Они перемещались из сегодня во вчера, да так далеко, что видели спящих людей-животных и то, как создавался мир. С годами подобных путешественников становилось меньше, возможно, они просились на небо к своим предкам».

Теперь я знала таких людей: одного опытного и другого, не раскрывшего силу. Я попала в папину волшебную сказку, растерявшую свое очарование. Моя сказка страшная, папа. Ты знал, что я одна из этих людей-животных. Может, пожелать, чтобы все остановилось?

– Что ты творишь? – заорал Мёбиус.

Я очнулась.

Многоцветие временного прыжка погасло, вокруг сгущался туман. Мёбиус распадался на части. Пальцы его обращались в песок, частицы уносило во тьму. Зенон дернул меня. Пламя прорвалось сквозь время, полыхало все, полыхал сам Мёбиус.

– Это не я! Это не я, – взмолилась я, отчаянно размахивая руками, – я просто захотела, чтобы все остановилось.

– Время нельзя остановить, нужно поддаваться течению! – крик Мёбиуса прорывался сквозь огонь. – Выталкивай ее, Зенон! Я прыгну следом!

Мы с Зеноном выпали перед транспортником. Хортус сверкал белизной. Вдалеке шли Стиратели, капсула с Юи проплывала рядом с ними. Я смотрела на третьего стража в шестом ряду – на себя. Замыкал шеренгу Зенон, который для той меня еще оставался Z-033.

Мёбиус вывалился мгновением позже, охваченный пламенем, покатился по земле. Зенон бросился сбивать с него огонь. Лицо и руки Мёбиуса сильно обгорели. Что я наделала?!

– Ты должна остановить лишь одно, Яра, – прошипел Мёбиус, выкашливая копоть и кровь, – сердце Старшего Стирателя. Оба… живо в транспортник… – Он кое-как встал, его вырвало. – Мы поднимаемся, Анита ждет.

– Хортус цел, – сказал Зенон.

– Ненадолго. Вы же несете взрывчатку, как я и распорядился. Сверху на пожар смотреть куда занимательнее. Мы подбросим дров в славный костер. Живо в транспортник!

Мы покидали мирный город, зная, что через час он исчезнет.

Мёбиус лег на пол, тело его периодически конвульсивно сотрясалось, он дышал поверхностно и часто. Я не могла смотреть на его обожженное тело, куски комбинезона прилипли к почерневшей плоти.

– Не смей умирать. – Зенон сорвал со стены набор первой помощи: бутылка с водой, антисептический регенерационный гель, вторая кожа – Стиратели владели минимальным количеством медикаментов. Зенон зачерпнул гель, щедро намазал руки, закрывавшие лицо, – Мёбиус стонал, смеялся и повторял, что как-то уже дрался с огнем. Зенон тихо ругался. – Без тебя ничего не получится. Мы должны знать направление.

– Глаза же у тебя видят, – выдавил Мёбиус, – смотришь и идешь. Но не бойся, я продержусь. Финал скоро… я не могу пропустить развязку этой версии.

– Ты спас нас.

– Спас? Мы летим к смерти. Оставь, это не поможет от боли.

– Почему мы падали? – спросила я у Зенона. Обращаться к Мёбиусу не позволила совесть. – Я думала, он контролирует прыжки.

– Кажется, ты нарушила временную связь.

– Ты пожелала, чтобы все остановилось, идиотка. – Ироничный тон Мёбиуса не пострадал в огне. – Что значит твое «все», не задавалась вопросом? Насколько «все» огромно?

– Ну я же не могу остановить мир! – запротестовала я.

Мёбиус снова затрясся от смеха и судорог.

– Успокойся, – попросил Зенон. – Ты делаешь себе хуже.

Мёбиус убрал одну руку от лица, к пальцам прилипла кожа с щек. Я всхлипнула.

– Мы прибудем к началу нового обучения, – прохрипел Мёбиус. – Старший Стиратель в Пирамиде. Ты поднимешься вместе с остальными Стирателями, пожелаешь, чтобы тебя воспринимали как вновь отобранную. Возьмешь запасной шлем. Я буду стоять по правую руку от Старшего Стирателя. Зенон, ты найдешь Аниту. Она у себя, как всегда. Запустите трансляцию. Пусть дети увидят, что скрывает Церемония. По моей команде, Яра, ты разрушишь Ковчег. Батарейки Кира начнут действовать, но их накроет взрывом. Трансляция пойдет прямиком из-под корней дерева Хортуса. Я хочу видеть изумление и страх в его глазах.

– Ты подашь знак? – спросил Зенон. – Как я пойму?

– Я исчезну. Так что гляди в оба. Старший Стиратель отправит проверить, изменилось ли будущее. Он уверен, что Яра теперь тоже батарейка. Как растворюсь в воздухе, начнешь действовать.

– Ты не сможешь вернуться, – встревожился Зенон, – не в таком состоянии.

– На один прыжок сил хватит.

– Они все погибнут. – Я сползла на пол. Хотелось лечь рядом с Мёбиусом, свернуться в комок и так же трястись. – Все дети, все люди наверху и внизу.

Мёбиус перевернулся на спину.

– Ты как шарманка, поешь одну и ту же песню. Я уже устал от тебя. Не пойму, что вообще привлекло меня в тебе, дурочке. Разве ты не понимаешь? Их и не должно было существовать.

Я сделала глубокий вдох и с шумом выдохнула:

– Они уже существуют.

Слова давались Мёбиусу с трудом:

– Мы все аномалии. Ты…

– Ты можешь пожелать, чтобы они остались живы, – выпалил Зенон. Мёбиус приподнял голову, но тут же опустил ее. – Невиновные не должны страдать. Раз он говорит, что ты способна остановить время, остановить мир, что тебе стоит пожелать их спасения? Пусть выберутся из Ковчега.

– У нее не получится, – Мёбиус вернул Зенону его слова, – она не уверена в себе.

– У Аниты получилось.

– Аниту вела месть. Месть дает невероятные силы.

– А Яру поведет любовь, – громко произнес Зенон, – пусть она говорит, что не понимает этого чувства. Пусть она даже саму себя не всегда любит. Но она любит людей. И без раздумий жертвует собой, чтобы найти хоть малейшую возможность для их спасения. Так было с братом, с Магдой, с той же Кью! И нас с тобой она спасла.

Мёбиус перевернулся на бок и скрючился.

– Ты веришь в меня больше, чем я сама. – Я подползла к Зенону, мы вместе смотрели на притихшего Мёбиуса.

– Я наивен. – Зенон слегка коснулся моей шеи и тут же убрал руку. – Верю в невероятное. А самое невероятное в моей жизни – ты.

«Стыковка завершена. Просьба вернувшихся с поверхности пройти дезинфекцию и медицинский осмотр».

Зенон помог Мёбиусу подняться.

– Надевай шлем, – сказали они хором.

Экран снова показывал мне системную ошибку: один человек под разными номерами.

Нет, Зенон, это ты самое невероятное в своей жизни. И в моей тоже.

Прозрачные стены и потолок нижнего яруса Пирамиды отражали испуганные лица детей, озирающихся по сторонам и натыкающихся на непроницаемые забрала Стирателей и медиков. Я сняла шлем сразу, как вошла. Медики скользили по мне взглядами, Стиратели проходили мимо – сейчас в их восприятии я одна из детей нового набора. Мне досталась платформа напротив балкона, я не представляла этого, меня просто поставили. Холодные присоски, бесстрастный монитор, вворачивающее ощущение под затылком и в пояснице – я совсем по ним не соскучилась.

Мы почти вынесли Мёбиуса из транспортника. Наклеили ему вторую кожу на лицо и руки. Усилившаяся рябь мешала разглядеть черты лица, так что мы надеялись, Старший Стиратель не заметит несколько кривого носа и щек.

– Он не приглядывается, – махнул рукой Зенон.

– Тебе так кажется, дорогой мой, – простонал Мёбиус. – Но обычно в первый день обучения новеньких он вдохновлен и сосредоточен на себе, у нас должно выйти. Иди к Аните. И прошу, не подвергай нашу драгоценную старушку опасности, она заслужила покой. Яра, постарайся найти в себе то, что даст силу. Поковыряйся глубоко-глубоко в сердце, мозг у тебя не в лучшей форме. Удачи нам всем.

Я привыкла к нему. И полностью отождествляла с Зеноном. Взобравшись на базу, я поняла, что думаю о Ковчеге как об одном человеке, которого мне надо спасти, – о большой, потерявшейся во тьме душе.

Вот тот глупец, ради которого я умру, мама.

Противопоставляла Ковчегу я Старшего Стирателя, появившегося на балконе.

– Сегодня взоры прикованы к вам, – завел он свою песнь, – вы – наша надежда на новое будущее и восстановление планеты. Создание идеального общества, где каждый выполняет возложенные на него обязательства, – он соединил пальцы, сделал вид, что отрывает кусочек от чего-то, казавшегося недосягаемым, – и наслаждается плодами слаженной работы. Без вас будущее невозможно.

Его новая речь мало отличалась от прежней. Однако он не упомянул Лидера. Стиратель не из тех, кто что-то забывает, он упустил символическую, почти божественную персону Лидера, потому что готовился занять ее место.

Гнев поднялся к горлу кислой, едкой волной. Монитор ожил, запищал, показатели взлетели вверх. Медик оставил попытки уместить штырь в моем затылке, он выглянул из-за плеча, открыл рот. «Ты видишь черный экран», – решила я за него. Рот мужчины закрылся, вращательные движения в голове возобновились. Медики могли в любой момент оборвать детские жизни, из жалости или из-за плохого настроения, ведь им блокираторы не вживлялись. Воткнуть иглу основного щупа глубже, превратить ребенка в овощ и позволить умереть в неведении – отчего никто не решился на подобное? Они боялись гнева Старшего Стирателя, который сразу узнает о расходовании экспериментального материала. Может, они считали преступлением отнять полную мучений жизнь? Или они свято верили пламенным речам Старшего Стирателя? Что двигало взрослыми умными людьми: научный интерес, страх или сочувствие? Что вообще движет нашим миром?

Мёбиус вышел из тени, когда Старший Стиратель закончил длинную тираду о благодарности семьям, о потерянном и обретаемом рае, о спасении и спасенных. Мёбиус чесал нос. Впервые проявлял настолько неуважительное отношение.

– Сейчас аппарат начнет работу, – сообщил мне медик. – Ты почувствуешь определенный дискомфорт непродолжительное время. Не сопротивляйся, это нормальная реакция организма. Воспринимай происходящее в голове и вокруг как можно естественнее. Мы увидим, на что ты способна, и настроим программу в соответствии с возможностями.

Нижний зал Пирамиды наполнили крики и стоны. Дети падали в обморок. Одна девочка принялась раздирать лицо, она отталкивала медиков с невероятной силой, закрывая рукой правый глаз. По ее пальцам текла жидкость, наполняющая глазное яблоко, вперемешку с кровью. Ее обступали Стиратели. Я вцепилась в монитор, меня мутило, но не от зрелища. Они изменили что-то в настройках: в нашем обучении не было подобного. Боль распространялась от затылка к шее, охватывая плечи, грудь и спину. Пустой желудок вывернулся наизнанку, я почувствовала привкус желчи и металла, прикусила язык. Когда боль достигла поясницы, я погрузилась в белое сияние, из которого вынырнул отец.

Он смотрел на меня, по грязным от копоти щекам текли слезы. Я видела его одновременно и снизу, откуда-то из вонючего полумрака – знакомый шрам под подбородком, на нем не росла щетина; и сбоку – он тесно прижимал к груди шевелящиеся рваные тряпки; и сверху – папа стоял на коленях, прижимал к груди младенца и переводил взгляд с него на молодую женщину в блекло-оранжевом рванье.

– Назови ее Ярой. Не Юи, не Юи! – просила его женщина.

– Хорошо, но я сейчас помогу тебе. – Отец хотел положить младенца, извивающегося в тряпках, на землю, но девушка остановила его:

– Не показывай ее небу, пусть живет под землей.

– Тебе нужно беречь силы. Оклемаешься, я выведу тебя из шахт, спрячу в городе.

– Она освободит нас, а ты поможешь… ты поможешь…

Папа уходил по длинному темному коридору, раскрывшемуся прямо передо мной, к едкой вони примешивался запах земли. Я сделала шаг с помоста, коридор стал еще ближе. Я могла уйти в разворачивающуюся реальность. И была уверена, отец обернется и окажется настоящий, живой, а ребенок у него на руках посмотрит на меня синими глазами. Я могла убежать. Как только я решила нырнуть во тьму, Мёбиус вспыхнул и исчез.

Старший Стиратель выбрал для вынашивания ребенка девушку без способностей, но она предсказала будущее: я освобожу их.

Рухни, балкон.

Балкон оторвался от прозрачной стены, упал вниз, увлекая за собой брызги стекла. Старший Стиратель исчез под обломками и поднявшейся пылью. Стиратели суетились, медики бегали между детьми, пытаясь найти данные, указывающие на причину всплеска. Дрожь прошла по Пирамиде, ярусы темнели, скрывая от верхушки то, что творилось в основании. Я выдернула штырь из затылка, дотронулась до раны, слизала кровь с пальцев. Пусть не течет.

Старший Стиратель выбирался из-под обломков, живой и невредимый. Батарейки в Хортусе работали. Стиратели окружили хозяина, он озирался, вычислял опасного ребенка. Он не ожидал подобного. Я сошла с постамента. Монитор бесновался пиками графиков и цифр, но меня не замечали. Старший Стиратель раздавал команды:

– Направить отряд к Лидеру, задержать, привести ко мне. – Конечно, он догадался, что Анита вмешалась в игру. – Произвести зачистку сознательных, приготовить транспортники для эвакуации подконтрольных и верхних ярусов.

Он собирался бежать в Хортус, прихватив с собой основу будущего общества.

– Мёбиус, проверить изменения. Каким-то образом она нашла еще одного влияющего на реальность. Мёбиус, ты слышишь? – Он только сейчас заметил, что Мёбиуса нет рядом. – Немедленно расчистить завал! Выводите детей, занятие окончено.

Медики спешно отстегивали детей от проводов, Пирамида наполнялась белесым дымом. Старший Стиратель любил представления, мне захотелось произвести впечатление.

– Задымление! – голосили Стиратели. Но их главный не терял рассудка.

– Система не сообщает о пожарной опасности! – выкрикнул Старший Стиратель. – Это не задымление. Отправить команду в Хортус: проверить хранилище, найти неработающий элемент, сообщить, какой именно вышел из строя.

– Это не задымление… Аните не обойти лаборатории. – Я слышала его мысли, невольно вспоминая о Кью. Старший Стиратель судорожно перебирал версии, пытаясь прийти к правильному ответу. Ему всегда удавалось разобраться в ситуации и исправить ошибку в считаные секунды. – Редкое генетическое сочетание. Девчонка! Девчонка здесь! – Он догадался слишком быстро. – Где, черт возьми, Мёбиус?

– Я тут! – Мёбиус материализовался прямо перед ним. – Проверял будущее.

– Изменения?

– Пока все так, как вы задумывали. Саботаж, не более.

– Анита, это ее рук дело. И Зенона, бесспорно. Я и забыл, как отчаянно ты сопротивлялся. Срочно найди Х-011. Анита помогла ей, она не в Хортусе. Мёбиус, она прячется в отходнике. Либо в спальне. Пригрози девчонкам во всех группах, скажи, для них не найдется места в счастливом будущем. Они быстро откажутся от нее, как отказывались всегда.

– Не думаю, что это она. – Мёбиус не спешил выполнять приказы. – Возможно, у Аниты все же остались силы.

– Твое дело – исполнять. – Старший Стиратель свирепел. – Анита – бесполезная старуха, она могла лишь подтолкнуть девчонку. Соблазнить родством душ, пониманием ее одиночества.

В Пирамиде царил хаос, Стиратели волокли детей, следуя выверенным командам. Я с трудом оставалась в тени, придерживаясь плана.

– Отыщи ее и готовься к прыжку, – распорядился Старший Стиратель. – Нужно увести меня из партии, перенести речь по «Декоративным детям».

– Как прикажете.

Мёбиуса расщепляло во времени. Старшего Стирателя это не волновало – поглощенный своими идеями, он игнорировал разрушающийся Ковчег и панику медиков, расталкивающих друг друга, стражей и детей, его не смутили заблокированные двери. Я позволила Мёбиусу выйти из Пирамиды и заперла за ним вход. Мы остались со Старшим Стирателем, несколькими стражами и горсткой детей в нижнем зале. Дети плакали, Стиратели пытались снять защитные щиты, чтобы добраться до дверного механизма.

– Ну что вы, друзья, – обратился Старший Стиратель к детям, и меня передернуло, – слезы ни к чему. Не бывает безвыходных ситуаций, неисправимых ошибок. Сейчас двери откроются, и вы доберетесь до блоков. А завтра попробуем вновь вскрыть ваши тайны, и, может быть, среди вас найдется кто-нибудь полезный. Например, тот, кто сможет открыть дверь! – Он повысил голос. – В чем причина промедления? Что это… – Голос его дрогнул. – Кто позволил?

Он озирался на прозрачные стены Пирамиды, превратившиеся в экраны. Мне надо было видеть, что происходит в апартаментах Аниты, ведь там и Зенон. Я сделала так, чтобы мы все видели.

Команда Стирателей прибыла в апартаменты, двери открылись, их ждали. Зенон стоял у транслятора Лидера и показывал верхним ярусам то, что происходило в нижних блоках, а нижним – новую жизнь их семей. Анита обернулась на Стирателей, те замерли. Программы их шлемов противоречили друг другу. Личность Лидера неприкосновенна, но команды Старшего Стирателя не подлежали отмене.

Дети, владевшие хоть какими-то силами, ломали спальные блоки, лифтовую зону – они устремились к Пирамиде и в верхние отсеки. Жители Ковчегового рая остановили бег к эвакуационным транспортникам, разинули рты и переглядывались, пытаясь понять, шутка ли то, что показывает система оповещения, и как вообще им реагировать. Дети с нашивками в виде ладони и глаза призывали к спокойствию, но у них не выходило. Я приказала людям открыть глаза. Узреть.

– Найдите мне девчонку! – Старший Стиратель еле сдерживался. Шрамы покраснели, взбугрились. – Хоть из-под земли достаньте!

Зенон встал между Стирателями и Анитой. Я готова была выпрыгнуть из своего тумана, бежать сломя голову к ним: стражи били его прикладами, он уложил троих, но постоянное мерцание мешало. Мёбиус не врал насчет нестабильности после операции. Стиратели обступили Аниту. Двое подхватили ее под локти, шестеро пошли кругом, еще двое тащили Зенона.

– Твое время прошло, моя девочка, – сказал Старший Стиратель ускользающему изображению. Он прощался с Анитой. – Сдержать детей, ускорить эвакуацию, подготовить мою личную капсулу, проверить сохранность содержимого. После моего отлета немедленно поднять Ковчег на максимальную высоту.

Под содержимым он имел в виду Юи. Ему невдомек, что она не на Ковчеге.

– Папа, – шепнула я у самого его уха.

На миг Старший Стиратель увидел свою Юи – меня. Я шагнула к нему маленькой девочкой, раскрыла объятия:

– Мне так одиноко.

Он отшатнулся. В то же мгновение двери раскрылись, в проход втащили Аниту. Вслед за ней втолкнули и Зенона. Старший Стиратель умел контролировать эмоции, он смахнул наваждение представшей перед ним Юи, побледневший, но собранный, подошел к Аните:

– Улыбаешься? Даже не постараешься изобразить удивление? Испуг? Решила чужими руками сделать то, на что давно не способна?

Анита молчала. Улыбка у нее выходила жутковатая, кожа натягивалась, впадина носа углублялась.

– Ты давно не скрываешь свою роль, – с вызовом произнесла она, – к чему мне лукавить?

– Где девчонка? – холодно спросил Старший Стиратель.

– В твоем чистом городке. Ты сделал из нее очередную марионетку.

– Она на Ковчеге. Не пытайся меня одурачить.

– Как чудесно!

– У меня их десять, ты забыла?

– Было десять.

– Что? – Старший Стиратель наклонился к Аните. Он не верил. Он бы ни за что не поверил в свой провал.

– У тебя было десять кукол, Кир, – громко проговорила Анита.

Прозрачные стены Пирамиды вновь ожили. Теперь по моему желанию они отразили Хортус. Взрыв. Еще один. Череда разрушительных выбросов огня. Мёбиус и тут не обманул, наблюдать со стороны весьма занимательно, масштаб поражал. Панели показывали панораму горящего города, пылающие коридоры ветвей и корней дерева, вспыхивающие улицы, разверзнутые площади, тайную лабораторию с подвешенными в ней детьми, распадающийся заревом купол.

– Это происходит сейчас. – Анита положила руку на плечо Старшему Стирателю. – Ты мне говорил, что надо принимать удары судьбы. Под судьбой ты подразумевал себя, тогда я не понимала. Смотри же, все повторяется.

– Система жизнеобеспечения? – Старший Стиратель часто моргал. Словно старался избавиться от увиденного.

– Отключена, – сказала Анита. – Можно сказать, твоей собственной рукой.

– Мёбиус? – Старший Стиратель складывал детали новой картинки.

– Ты привык кидаться в отдаленное время, я же попросила его совершить незначительный прыжок. Доставить одну и забрать двоих. Готов к следующему удару?

Изображение на ближайшей панели сменилось. Стиратели, медики, дети, огненный танец, разворачивающийся на экранах Пирамиды. Старший Стиратель неподвижно наблюдал, как белая капсула почернела, пламя лизало сверкающие бока. Девочка в ней спала мертвым сном, не подозревая, что трубки, шланги и провода плавятся, шипят и капают на горячий пол вязкими каплями.

– Боли она не почувствует. – Анита не скрывала печали, в ее глазах стояли слезы, она жалела девочку, которая никогда не жила на самом деле.

– Юи. – Старший Стиратель протянул пальцы к панели, позволил слабости вырваться сквозь сгусток шрамов, но покореженное лицо сразу же приобрело обычное надменное выражение. – Я все могу вернуть. Твои попытки безрезультатны. Пусть старый друг меня подвел, у меня есть следующая модель. Мы повторим, круг за кругом. Я верну Юи. Этих детей. И, если понадобится, девчонку. Снова воткну ее в живот любой из подопытных и выращу.

– Не получится, – сказала я, разрешая им видеть меня. Я стояла плечом к плечу с Анитой. – Ты больше никому не причинишь зла.

Старший Стиратель отшатнулся.

– Папа, – повторила я детским голосом, – разве ты не узнаешь свою Юи?

Старший Стиратель взорвался криком:

– Уничтожьте ее! Мне достаточно одной клетки!

Пирамида рухнула тысячами зеркал. Старший Стиратель смеялся, даже объятые пламенем его батарейки работали и защищали созданную реальность. Они боролись с моей волей, осколки рассыпались в прах. Но они уже умирали, а мой гнев рос. В Хортусе раздался очередной взрыв. Гулом пронесся по разрушенной Пирамиде. Шлемы Стирателей замерцали красными командами, они получили приказ стрелять на поражение. Я наблюдала, как снаряд пронзает мою грудь, мягкая плоть чуть впадает внутрь, рвется кожа, рвутся мышцы, выхлестывая алую кровь, капли повисают в воздухе, сердце судорожно сжимается, замирает… Я прижала руки к груди, ни боли, ни крови. Анита медленно осела на пол.

Она встала между мной и Стирателями, и это ее грудь прошили выстрелы. Потому что я отвлеклась.

Падая, Анита вцепилась в меня, навалилась всем своим весом. Я оказалась под ней, голова Лидера тяжело легла мне на живот.

Дети штурмовали Ковчег. Скорее всего, они добрались и до эвакуационных капсул, потому что Старший Стиратель отчаянно вопил о верхних ярусах. Капсулы уже не имели значения, лететь им некуда, разве что в развороченные Катаклизмом поселения.

Идеальный мир Кира рухнул.

– Схватить девчонку и Зенона! Живыми или мертвыми! – донеслось сквозь звон в моих ушах.

– Яра, вставай! – кричал Зенон.

– Яра, – шептала Анита, захлебываясь кровавыми пузырями.

Пирамида осыпалась. Среди детей телекинетики вроде Магды швыряли Стирателей как пылинки. Были и те, кто управлял сознанием: Стиратели теряли ориентир, сталкивались, стреляли друг в друга, срывали шлемы, и одни дети смотрели на других детей, Ковчег скидывал маски. Но те, кто охранял Старшего Стирателя, уцелели, защита распространялась на них, и они подавляли восстание маленьких обитателей Ковчега.

«Знаешь, в чем твоя проблема? – раздался в голове смешок Макса. – Ты не любишь себя. Даже если весь мир будет нуждаться в помощи, ты не сделаешь ничего, потому что будешь дрожать и думать, какое ты ничтожество. Мама постаралась на славу, выбила из тебя всю уверенность, а я отобью тебе почки… и, может, сломаю нос».

«Я! Я! Я!» – стучало мое сердце. Магда, тебя нет. Но есть Эн, Кью, Ди, и девочки нашей группы, и все другие дети. Десять моих предшественников, Юи Дара. Наша колония и другие поселения.

Я сделаю, Макс. Сделаю.

Глава 23

Просто пожелай

Ни правого, ни виновного не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет повинен смерти, то не губите никакой… души.

Владимир Мономах

– Я отнесу вас в медотсек. – Зенон подбежал к нам. Осторожно спустил Аниту с меня. – Вставай, Яра, вот так! – Он помог мне подняться, быстро обнял, склонился над Лидером. – Сейчас будет немного больно, я подниму вас на руки. Мы успеем.

– Нет, – Анита оттолкнула его, – времени нет. Мёбиус ждет, он знает… знает… Вы должны одолеть Ковчег. – Окровавленные пальцы скользили по гладкой ткани штанов, она вцепилась в его ботинок. – Разорвите петлю.

Слова комком застряли в горле. Я представляла, что после взрыва реальность, создаваемая батарейками Кира, тут же перестанет действовать и Ковчег просто-напросто исчезнет, взорвется или упадет, но у их сил было продолжительное действие, в отличие от моих. Анита почувствовала охватившие меня сомнения.

– Запустить программу уничтожения! – голосил Старший Стиратель. – Начать отсчет!

– Яра, он запускает уничтожение блокираторов, – прошептала Анита. – Он всех убьет. Забудь, что ты человек. Стань той, кем он создал тебя. – Веки ее закрывались, она держалась изо всех сил. – Поверь в себя.

Анита отпустила ремень. Маленькая стандартная девочка прожила долгую нестандартную жизнь.

Я поднялась с колен. Нити, которыми страх оплетал меня все эти годы, распустились, лопнули, и образовалась пустота. Я знала, чем ее заполню. Я уже пыталась уничтожить Ковчег. В этот раз доведу дело до конца.

Остановить двигатель. Огромное железное сердце замерло, поршни сделали полкруга вперед, медленный круг в обратном направлении и застыли. Я провела ладонью, стирая ограничения: замигали разом мониторы пилотов, красными вспышками озарились подшлемники Стирателей, верхние ярусы огласило размеренное биение тревоги: бом!

«Внимание, жители Ковчега! Немедленная эвакуация. Повторяю. Немедленная эвакуация. Просьба продвигаться к ближайшим аварийным выходам. Вас ждут индивидуальные транспортные капсулы». Я сжимала и разжимала кулак. Капсулы взрывались, система не успевала за чередой разрушений. Бом! Бом! «Наблюдателям обеспечить защиту обитателей верхних ярусов. После чего всем наблюдателям спуститься в нижний ярус, в лифтовую зону А».

Значит, тех, кто обеспечивал порядок, не намерены спасать. Прислуга и молчаливые контролеры оставались мусором, от которого избавляются без сожаления.

Я обрубала связь с лифтами и переходами. Подняла другую руку, представила нижние этажи. Общие спальни, душевые, лифтовую зону, из которой мы столько раз разделялись на потоки – покорные, не знающие настоящего течения. Представила коридоры, я знала в них каждый винтик. Выдернула из темноты плохо освещенных шлюзов и комнат детские лица. Мощь, рвущаяся из меня, походила на огонь, разрушивший Восьмой район, уничтоживший Хортус. Огонь охватил сочную зелень листьев, безжалостно смял яркие цветы, пробежал по веткам и заревел над кронами этажа с садом Старшего Стирателя. Пламя наткнулось на защитную пелену, отделявшую сад от соприкосновения с холодным воздухом. Волна жара, бьющаяся о невидимую преграду, околдовывала зловещей красотой. Я просто моргнула. Пелена пошла множеством шестиугольных секторов, осыпалась на пол серым пеплом, огонь и жар вырвались наружу. Языки пламени лизали обшивку Ковчега, выплавляли стекла иллюминаторов.

«Бом!» – взревела тревога на нижних этажах. Наконец-то вспомнили о возлюбленных детях Ковчега.

«Внимание! Оставаться на местах. Не покидать пределов отведенных для возрастных групп зон. К вам направлены дополнительные команды Стирателей».

«Они убьют вас!» – крикнула я детям. И они услышали меня. Шлемы Стирателей, бегущих изо всех шлюзов, разбивались.

«Смотрите! Они заставляют детей убивать детей. Смотрите, вот он – великий кукловод!»

Старший Стиратель приближался ко мне. Его лицо, перекошенное злобой, появилось по всему Ковчегу. У меня вышла отличная голограмма. Шрамы Старшего Стирателя корчились.

– Ты теперь новая Анита! – закричал он.

Я оглянулась на Лидера, лежащую ничком, на Зенона, сотрясаемого бесконечной рябью. Разве сейчас важно, что я обернулась чудовищем? Я наконец могла достать его. Пусть человеческое сердце остановится, как двигатели Ковчега. Пусть разделит судьбу своего рукотворного ада. Желание не осуществилось.

– Ты в моей реальности, Яра Мёрфи. – Губы Кира змеились.

Стиратели подняли оружие. Лишенные черных шлемов, они выглядели беззащитно. Пустые глаза, бледные лица, искусанные губы. Я прощалась с жизнью на Ковчеге. Они не успеют выстрелить. Старшего Стирателя защищают его марионетки, мои предшественники, но Стирателей никто не защищает. Я приготовилась стать Минотавром и в этот раз пожрать виновных.

Кто-то тронул меня за плечо.

– Я обрубил пуповину, – шепнул Мёбиус бесплотным голосом.

В руки мне лег тяжелый автомат. Тот самый, что, как я думала, остался в лабиринтах главного здания Хортуса. Пальцы сами нажали на кнопку. Старший Стиратель вновь самодовольно улыбнулся. Краткий миг растянулся в вечность. Улыбка угасла. Снаряд пронзил его насквозь.

Мёбиус подарил детям в лабиринте долгожданную смерть.

– Мёбиус, – прохрипел Старший Стиратель. Он не мог поверить и снова отдавал приказ: – Скорее, унеси меня.

Мёбиус подошел к нему. Сейчас он вспыхнет привычным белым светом и унесет хозяина в прошлое, где его выходят. Но он лишь наклонился к Киру:

– Вот и финал, друг мой. Я успел, ты опоздал.

Ковчег ревел. Он походил на огромную бескрылую птицу. Феникс летел с неба, чтобы больше не возродиться. Я не взяла дани. Не позволила умереть людям Ковчега, равно как и жителям Хортуса. Закрыла глаза и пожелала, чтобы они все очутились в моем родном городе, у Старого Великана. Пока я не исправлю их будущее, пусть они будут там… под крышей великого прошлого. Оставались дети-батарейки и Юи. «Простите меня, если сможете, – шепнула я им, – скоро я присоединюсь к вам».

Старший Стиратель вцепился в Мёбиуса:

– Ты… ты говорил, любовь – удел слабых…

– Мы с тобой оба слабаки, Кир.

– Зенон, – Старший Стиратель посмотрел мимо Мёбиуса, обращаясь к нему настоящим именем. Показывал в сторону, словно видел там кого-то. – Это не я. Найди меня настоящего. Я прошу, в последний раз…

Дыхание его оборвалось.

Старший Стиратель умер.

Я стояла, сжимая в руках оружие. Ствол раскалился. «Он мертв, – звучало в голове. – Мертв навсегда».

– Яра, Яра, – они звали меня вместе. Оба Зенона. Один, старший, тормошил за плечо. Второй, настоящий, откуда-то издалека, слабым голосом.

– Зенон.

Мой взгляд так и остался прикованным к мертвому телу Старшего Стирателя.

Я убила его.

Своего мучителя, вершителя судеб. Убила своего отца… пусть он никогда и не был моим отцом. Он лишь взрастил во мне то, что убило его.

– Очнись, – сказал Мёбиус, – вам пора.

Он подтащил меня к Зенону. Тот сидел возле Аниты, плечо его зацепило выстрелами Стирателей. Из уха Лидера вытекла и застыла струйка крови. Зенон закрыл ей глаза. Ясные глаза Аниты, отвлекающие от изъянов, которыми ее отметили природа и время. Могла ли я называть ее матерью, раз Старший Стиратель – мой отец?

– Я только что в очередной раз уничтожила свою семью… – прошептала я и встала на колени рядом с Анитой.

Вокруг рушился Ковчег. Наконец я совершу полет, на который так и не смогла решиться на вершине Старого Великана.

– Держи ее крепко, – командовал Мёбиус. Откуда только у него брались силы? Кожа, которую мы прилепили, сползла, обнажив сочащийся сукровицей ожог. Он вздернул меня на ноги, кинул в объятия поднявшегося Зенона. – Тебя должно хватить. Кир залатает раны. Сначала доставь ее в ложу. Ты помнишь дату и время?

– Д-да, – еле выдавил из себя Зенон.

– Я не пойду, – слабо запротестовала я. – Я останусь здесь.

Мёбиус наотмашь ударил меня по щеке.

– Х-011, закончить начатое! – рявкнул он. – Уничтожить Ковчег, помнишь?

– Он падает, – простонала я, – он уже мертв.

– Ты забыла о своей великой миссии спасти всех. Кир умер здесь. Там, в прошлом, он жив. Старший Стиратель произнесет речь, и все повторится. Анита, Восьмой район, строительство Ковчега. Яра. – Эмоции подвели Мёбиуса. Он закашлялся, на меня снова брызнула кровь, и я словно очнулась.

– Да, – проговорила я сбивчиво. Губы Мёбиуса потемнели от крови. – Да, – повторила громче и протянула к нему руку. – Да, – сказала я в третий раз и обняла его.

Мёбиус оттолкнул меня обратно к Зенону, улыбнулся и упал. Мы с Зеноном бросились поднимать его.

– Давай с нами, – окликнул его Зенон, – нам ведь…

– Нет. – Мёбиус кашлял, кровь пузырилась в уголках рта, и все же он принимал решения за всех нас. – Замолчи. Береги силы, ты нестабилен. Сегодня я впервые умираю достойно. Эта смерть куда лучше обещанной мне. Не от ее руки, а по собственной воле. Я намерен остаться в летящем к земле Ковчеге, ты увидишь совсем другое будущее. Я увижу… и не буду знать его наперед.

– Ты должен пойти с нами! – Зенон поднимал его, как до этого Аниту.

– Убери свои руки, идиот. Мне больно. И не смей, не смей здесь скорбеть. Слышал, что сказал Старший Стиратель? Найди меня настоящего. Он хотел, чтобы я нашел Кира в минуты его глубочайшей скорби и снова запустил колесо. Кира найдете вы. Веди ее, Зенон.

– Я не хочу, чтобы ты умирал! – запротестовала я. Зенон оставил попытки, но я толкала его к Мёбиусу. – Ну что ты!

– Я же с тобой. – Глаза Мёбиуса закатились. – Я всегда рядом, помни…

Он поднял один палец, Зенон сжал меня изо всех сил. Я рванулась к Мёбиусу, но время уже стирало нас.

– В каком мире, в каком отрезке времени мы бы ни оказались, жди меня…

Последние слова, которые Ковчег шепнул нам.

Жди меня…

Мы полетели в сверкающую даль, Зенон держал меня крепко. Позади темнело небо, густой фиолетовый свод расчертила огненная комета – дымный, искрящийся хвост рос, удлинялся – Ковчег несся к земле. Он падал, сжираемый огнем. За ним тянулись пылающие крылья, Ковчег стонал, как человек, но этот миг оборвался нашим собственным падением.

Мы рухнули на мокрые ступени. Небо изливало дождь. Я машинально закрыла лицо. Сжалась, готовясь услышать легкое шипение кожи. Дождь пролился на разгоряченную кожу прохладой. Мы были где угодно, но не в мире, в котором родились.

Мы побежали под навес. Ровная улица, чистая, пустынная, впитывала воду с небес, оставаясь совершенно сухой – ни одной лужи. Мраморная широкая лестница, куда нас выбросило, вела к массивным дверям. На Ковчеге я видела много разных дверей и шлюзовых перегородок, ни одна не поражала меня грандиозностью так, как поразила та, у которой мы стояли.

– На ней изображена история. – Зенон провел пальцем по резьбе – искусной рукой на массиве дерева, разделенном на выпуклые квадраты, словно сцены для каждого события, вырезаны люди и предметы, обозначавшие определенный период времени.

Война за ресурсы, захлестнувшая одну страну за другой, расколовшая два континента на осколки островов. Победа и уцелевшие города, объединившиеся в унии для сохранения и развития технологий по возобновлению водных и пищевых ресурсов, сплочение общества вокруг сформированной передовой идеи – важна каждая жизнь. Стабильность, как мы с Зеноном знали, человеку быстро приедается. Не имея возможности выплеснуть скопившуюся скуку в войну, люди выдумали способы изощреннее. Почему человек, венец природы, должен так мало жить? И вот ученые держат заветную искру. Крохотный ген, любой из множества, формирующих наши тела и личности. Ответ на вопросы о совершенстве и долголетии.

Долгий век приводит к однообразию. Оказалось, с генами можно играть бесконечно и получать тех самых декоративных людей, из-за которых все и началось. Любая война основывается на превосходстве, она кроется в идее о совершенстве одних и ущербности других. Что простые люди, когда есть люди новые? Homo Idealis, как порой выражался Старший Стиратель. Вот идеальный человек для самого человека – здоровье, удачливость, ум, красота. А для благополучия мира идеальна подконтрольность. Искру, которую держали ученые, они не дарили, они отнимали, взамен оборачивая Homo Idealis в модную внешность.

В подтверждение открывшихся нам истин над главным входом огромными подсвеченными буквами были выгравированы слова: «Мир – это мы».

– Мир – это мы, – тихо прочитал Зенон, – так говорил мне Старший Стиратель, указывая на себя, – все в мире подчинится человеку, если ему хватит смелости сказать: мир – моя собственность. По моей воле пишется новая история, и люди будут говорить: «И спустился на разоренную землю Ковчег, и люди вышли из него. И увидели люди, что они в саду. И поняли, что бог вернул им благоденствие. Славься, мир, сказали люди. Славься, бог». Все и каждый познает, кто тот бог, что вновь создал для них мир. Ты все сомневаешься? – спросил меня Зенон.

Дождь смыл с него кровь, но не справился со следами отчаяния, въевшимися в глаза, кожу, спину, – Зенон пульсировал и с каждой вспышкой словно становился старше. Превращался в Мёбиуса.

– Я всегда сомневаюсь, – ответила я и прижалась к нему после очередного скачка.

– И в своих способностях? – Он обхватил меня за плечи и справился с новой судорогой.

– В способностях нет, только в себе. Пошли?

– Хотел бы я вернуть невидимость, не помешала бы сейчас.

Мы оставили Ковчег в нашем будущем, теперь предстояло перекроить прошлое. Не сговариваясь, мы отказались от терзающей нас боли. На какое-то время, на чересчур долгое, но слишком быстротечное.

Невидимость не понадобилась, фойе и коридоры были пусты.

– Собрание, – напомнил Зенон. – Мёбиус сказал, нам нужно наверх.

Полукруглые лестницы смыкались на площадке с витражным окном, расходились на два широких пролета и встречались в длинной галерее с восемью дверями.

– Почему он не сделал Ковчег таким красивым? – не сдержалась я.

– Мне напоминает общий туалет, – Зенон отвечал с предельной серьезностью.

– Душевая мальчиков из мрамора?

– Нет, такая же холодная.

– Да уж.

– Да уж.

Мы выглядели жалко среди великолепия мрамора, колонн и лепнины.

– Наша седьмая, – Зенон указал на дверь. – Готова?

Дверь не распахивалась самостоятельно, как на Ковчеге. Я повернула витую тяжелую ручку, потянула. На нас полился бархатный голос Старшего Стирателя. Кира. Я так и не узнала, как называли его в партии. Вдохновителем именовал его директор Perfectum, представляя Киру, не подозревая, что знакомит человека с ним же самим.

– Различие очевидно. Более того, опасно. История знает сотни примеров, когда различия становились камнем преткновения. Те, кто представляет собой прошлое, тешат изъяны, бравируют так называемой естественной, привычной жизнью, поднимались против прогресса. Совершенство редко принимается с распростертыми объятиями. Его выкорчевывают, втаптывают в грязь. Никто не хочет признавать собственную ущербность.

– Как ловко он все перекручивает. Яра, с тобой все в порядке?

Я не сводила глаз со строгого серого мундира Старшего Стирателя. Глянуть Киру в лицо значило поддаться ему. Он, играющий со временем, с такой легкостью добивался всеобщего почета, обожания. Они смотрели ему в рот точно так же, как будут смотреть через много-много лет.

– Декоративные дети не пойдут против установленного строя. Они будут довольны любыми созданными условиями. Я повторяю, любыми. Их установками станут благо общества и полноценная, результативная деятельность. Иными словами, они будут работать. Достигать поставленных задач без сомнений в их надобности и целесообразности.

– Ты передумала? – Тревога сквозила в голосе Зенона.

Я молча вытянула руку. Можно обойтись без театральности. Но, как и на Ковчеге, Старший Стиратель должен оценить представление. И получить удовольствие от последней сцены в своем спектакле.

– Безусловно, перестройка займет несколько поколений. Любое изменение в человеческой природе должно укорениться. Итогом станет безопасный мир для всех без исключения. Тем же, кто пожелает остаться атавизмом, предложим вернуть естественное рождение, существование без корректуры. Создадим для них то, что они желали, Восьмой район.

– А там ты развернешь свои опыты. – Я вышла из тени.

Он обвел взглядом зал. Поднял голову, упиваясь благоговением, купаясь в свете прожекторов. И увидел меня. Отступил на шаг от трибуны, поправил маску на лице. Узнал.

– Вы быстро поймете, насколько опасны бесконтрольные.

Он был прав, как никогда. Я представила его сердце, красно-сизый мускул, бьющий размеренно, несущий по организму кровь и уверенность в безнаказанности. Пощекотала аорту, клапаны, перебрала вены. Он потер грудь, подал едва заметный знак. Скоро за нами придут, но я успею.

– Тех, кого не сможем убедить, сумеем сломить.

Я сжала кулак. Сердце лопнуло, брызнула кровь.

Я убийца! Корректор Кир, Старший Стиратель, мой отец… Человек, сменявший имена и обличья, судорожно выкрикнул заветное слово.

«Юи!» – зазвенело во мне, заглушив крики ужаса. Он признал во мне дочь.

Я убийца, папа!

Зал взревел. Они подскакивали с мест, устремлялись к своему предводителю. Кричали, махали, вызывали помощь. Зал наполнился медиками, охраной, журналистами, сторонниками и противниками принятия проекта «Декоративные дети».

Зенон звал меня. Оцепенение не схлынуло, наоборот, сжало грудь. Я не опускала руку, остановившую человеческое сердце.

– Они сейчас ворвутся, – Зенон умолял. – Нам пора!

Слезы обожгли глаза, щеки, меня колотило.

– Я должна исправить.

– Ты уже исправила.

– Я убила его. Разве ты не понимаешь?

– Яра. – Он накрыл меня руками, словно отгородил стеной. Шум зала отступил. – Все получилось. Ты убила дьявола.

Зенон изменился. Частые вспышки, которые он не мог пока контролировать, наложили отпечаток, кожу будто припорошило пылью. Время нарисовало легкий узор на скулах и вокруг глаз, провело костлявым пальцем по лбу. Изменения происходили слишком быстро, от прежнего Зенона оставалось все меньше и меньше. Я поняла, чего пожелаю:

– Он ведь жив, настоящий Кир. Помнишь, что говорил… что говорил старший ты? Найти настоящего Кира. Этот безумец – то, чем он пока не стал. Прости меня, Зенон, но я прошу сделать еще один прыжок. Отнеси меня к тому, кого действительно можно спасти.

Я не справлялась с душащими меня слезами, не хватало воздуха. Вынырнула из объятий Зенона, глянула вниз. Со Старшего Стирателя сняли маску, скованные смертью шрамы углубились, потемнели. Его взгляд остекленел, он умер, глядя на меня. Во второй раз.

– Хорошо, – сказал Зенон, и сердце мое прыгнуло. – Покажем Киру мир, который он может создать.

Я цепляла макушкой раненое плечо Зенона. Сердце мое замерло в самой верхней точке, а затем сорвалось, потеряло опору и выпрыгнуло прямо ему в руки. Он сделал неуловимое движение. Мы соприкоснулись даже не кожей, тонкими волосками. Он схватил меня за запястья, прижал к себе. Наш первый, такой давний поцелуй гремел громами. Второй, порывистый, украденный у несправедливой судьбы, прорвался сквозь крики и топот бегущих людей.

– Готова?

Зенон ослепительно вспыхнул. Мы растворились навстречу последней точке – Киру.

Глава 24

Утро наступает для всех

Они думают, что мир можно исправить, а мы знаем – что только искупить.

Октавио Пас

Такого чистого воздуха мы не знали. Даже воздух Хортуса с ним не сравнить, настолько он был вкусным. Другого слова не подобрать. Он вкуснее всего, что я пробовала в своей недолгой жизни. Голова слегка кружилась. Зенон делал частые короткие вдохи, втягивал воздух порциями. Я же позволяла воздуху проникнуть в меня, становясь больше и выше, словно наполнялась силой.

Я опустилась на колени, дотронулась до колючей короткой травы. Здания вырывались из земли, взметали сверкающие крыши высоко в синюю безмятежность. Поблескивающие витражи сменялись этажами буйной зелени. С одних водопадом срывалась вода, на других сверкали голограммы: люди, животные, слова, непонятные символы. Мобили сновали по широкой дороге. Люди, гуляющие по парку, в котором мы очутились, мотали головами. Их взгляды были направлены на кончик носа, они перебирали пальцами, негромко говорили, подпевали, хмурились, смеялись.

– Мираж, – шепнула я Зенону.

– Да здесь все как мираж. – Он не понял, о чем я.

Для него все казалось более удивительным. А я уже бывала здесь, пусть и в чужих воспоминаниях. Поэтому и очнулась первой.

– Куда дальше? – спросила я.

– Нам нужно кладбище. Мёбиус сказал, оно будет через два квартала после парка. Может, поедем на этой штуке? – Зенон указал на припаркованный мобиль. Глаза его горели.

– Не думаю.

– Конечно! Прыгать во времени сколько угодно. А прокатиться на классной штуковине нельзя.

Парк тянулся без конца и края. Огромный, ослепительно-зеленый, с ровными тропинками, выложенными белыми камнями. Поначалу я останавливалась чуть ли не у каждого цветущего куста, кудрявого дерева. Но сердце стучало все быстрее, воздух перестал наполнять силой. Я чувствовала, как ускользаю. Этот мир выталкивал меня. Все как говорил Мёбиус – я лишняя здесь.

Зенон заметил мое замешательство.

– Прости, что не смог переместить тебя сразу к нему.

– Ничего. Так красиво. Я отдыхаю.

Несмотря на навалившуюся усталость, идти по парку я хотела бесконечно. Близость Зенона добавляла щемящей боли. Я встала на цыпочки, поцеловала его в щеку. Он зарос щетиной, такой же короткой и колючей, как трава в парке.

Город не походил ни на мой грязный дом-общину, ни на родные луга Зенона. Он сочетал технологии и природу. Люди познали, что такое гармония, и построили чудо. Поверить, что вокруг лишь иллюзорное счастье, сложно. Мы с Зеноном вторглись в рай и собирались разрушить его.

– Как мог он все испортить?

– Не думаю, что его устроил бы Хортус или любой другой новый мир. От себя не убежишь.

Зенон говорил не только о Старшем Стирателе.

Я любовалась узорами листьев, окрасивших небо в золотисто-зеленый оттенок. Солнце наполняло их тягучим свечением, они выглядели тенями, окруженными огнем. Трепетные, нашептывающие давно забытые сказки, ненужные этим людям. Я бы послушала, может, они знали и папину.

За мягким поворотом основной тропы нам открылись узкие дорожки. Люди, устав от размеренной ходьбы, забирались на ползущие ленты, катились по парку, погрузившись в Мираж по уши. Они напоминали обитателей верхних ярусов – живущих в своих фантазиях, пустых или целенаправленно опустошенных.

Зенон запрыгнул на свободную дорожку, она тут же подстроилась под удобный ему темп. Заскользила быстрее, ускорилась так, что мне пришлось прибавить темп.

– Запрыгивай!

Мы мчались по парку, ветер свистел в ушах, я прижималась к Зенону.

– Технологии явно придумали лентяи. Очень сильно хотели ничего не делать, – он перекрикивал свист ветра.

Лента вилась и петляла. Те, кто вставал на нее, быстро спрыгивали, дорожка выкидывала их, не готовых к скорости, они летели в кусты, высовывались лохматые, все в листьях. Я отключила им Мираж на пару секунд. Они смотрели на нас недоуменно и по-настоящему, с любопытством и раздражением. Зенон хохотал, никогда не слышала, чтобы он так громко смеялся. Маленькое усилие – и столько радости.

Лента остановилась у границы с городским кладбищем. Никаких ворот, оград. Та же зеленая трава, белые тропинки. Вместо деревьев из земли возвышались серые прямоугольники. Жизнь переходила в смерть незаметно. Смех оборвался, мы вспомнили, зачем пришли. Кир там, мы успели.

Двадцать пятый сектор, шестнадцатый ряд. Место справа не занято, слева покоился молодой мужчина, жертва столкновения летательных модулей. Я уже приходила сюда.

Кир держал букет белых цветов, стоял не шевелясь. Голографическая проекция выбрасывала вверх размытый образ беременной женщины. «Амелия и Юи Дара. Из всех даров ценнейший – любовь».

– Смерти нет, Амелия, – произнес Кир вполголоса. – Лишь долгое ожидание встречи.

Ладони вспотели. Подгоняемая ненавистью, я могла выпалить и вытворить все что угодно, но к этому человеку я ненависти не испытывала. Он еще не стал Старшим Стирателем, не стал доктором-мучителем и даже знаменитым корректором Киром, подсадившим стандартной дочери Карен измененный ген. Он был мужем и отцом, чья душа стремилась вырваться из тела и слиться с женой и дочерью если не в иллюзорном небесном мире, так хоть в голубоватой голограмме.

– Корректор Кир?

Он обернулся сразу. Я отступила, ощутила тепло Зенона, решилась.

– Мое имя Яра Мёрфи. Я из будущего.

Вот сейчас он вскинет брови или нахмурится, махнет поникшим букетом и пошлет меня прочь. В будущее. Или куда подальше. Но он не поднял взгляда, лишь вздохнул:

– Вас послал он? Узнать ответ?

– Не совсем. Он мертв, мы убили его.

Теперь Кир смотрел мне прямо в глаза, и я должна говорить быстро.

– Он построил Ковчег.

– Те чертежи…

– Он уже показал вам? Предложил работать в Восьмом районе? Пообещал, что эксперименты помогут вернуть дочь? Он так много о ней знает, о ней и вашей жене. Рассказывает о таких маленьких, ерундовых на первый взгляд деталях, о которых можете знать только вы. Говорит о других детях, что вы сможете помочь и им. И постоянно твердит одно имя – Анита Дэвис, так ведь?

– Откуда вы знаете?

– Анита Дэвис родится на свет через тридцать лет. Она будет стандартным ребенком, произведенным из геномного набора пары модифицированных подопытных, введенного в Карен Дэвис для естественного вынашивания. Однако мать приедет к вам, корректору Киру, главному врачу Perfectum. По социальному эксперименту, проводимому партией нашего общего знакомого, она не имеет права вносить изменения в стандартного ребенка. Значит, обратиться Карен может к другому врачу, самому лучшему, делающему коррекцию за большие деньги. За определенную сумму можно и утаить некоторые подробности. Вы будете ждать Карен Дэвис тридцать лет. Притворитесь, что не хотите браться за ее дело, но все же согласитесь.

– Вы говорите в точности как он, дословно. Как? Кто вы такие? – Кир явно испугался, но любопытство подстегивало его. Он выбирал – уйти или остаться.

– Мы из будущего, господин Кир, – повторила я. – Из того, где вы долгие тридцать лет проводили безрезультатные исследования в Восьмом районе, скидывая в выгребную яму трупы. В котором внесли особый ген, изменивший Аниту Дэвис, пробудивший в ней нужные вам… и ему способности.

– Вы и про это знаете? – удивился он. В голосе все же прозвучал страх.

– После чего вы сообщили о факте нарушения условий эксперимента Карен Дэвис, и она скоропостижно скончалась. А ее муж, Калеб Дэвис, выбросил Аниту в ваш район смерти. Она дала то, что вам нужно, стерла настоящее и построила Ковчег.

– Это невозможно. Уйдите, пожалуйста. – Кир наконец выбрал, что с нами делать.

Но я не сдавалась:

– Он вам уже все рассказал. А мы видели результат. Разрушенный мир, Ковчег, собирающий детей, чтобы переписать будущее так, как хочется ему.

Букет трясся в руках Кира. Воспаленными глазами он смотрел на Амелию.

– Он показывал вам, не так ли? Показывал вам Юи. Счастливую девочку, кидающую мячик собаке. Объедающуюся… – Я снова забыла слово.

– Мороженым, – подсказал Зенон. Он, раскачиваясь взад-вперед, буравил Кира взглядом.

– Да, мороженым. Показывал, я знаю. Вот только в созданном вашими руками будущем Юи лежит в коме. Ей внушают счастье, она не приходит в себя, но и умереть ей не дают, потому что ее отец играет в бога и творит идеальный мир. Он заигрался.

– Что вы такое говорите? – Кир выставил вперед букет, защищаясь от моих слов и в то же время бросая мне вызов. – Я отец Юи.

– Именно, – подтвердила я, непроизвольно сжав кулаки. – Человек в маске, как вы его называете, – это и есть отец Юи, то есть вы. Им вы станете, когда Анита Дэвис разрушит стену Восьмого района и создаст Ковчег. Человек в маске не явится в тот день, ваше лицо обгорит в огне. Шрамы украсят его. А после на них натянут искусственную кожу, чтобы вы могли возвращаться в прошлое, не пугая восторженных почитателей.

– Вы несете бред. Я вызову Общественный надзор.

– Я могу показать, – вмешался Зенон, – благодаря Старшему Стира… точнее, благодаря вам, корректор Кир, я могу перемещаться во времени.

– Мы же договорились. – Я не могла позволить Зенону рисковать.

Но Зенон отодвинул меня в сторону:

– Иначе он не поверит. И все повторится. Вновь и вновь. И я стану ужасным человеком, мерцающим за его плечом. Вы сломали множество жизней, Кир, начав со своей. Мы хотим избавить вас от боли, только и всего.

Зенон схватил Кира за руку, другую протянул мне. Корректор вырывался, звал на помощь.

Прыжок. Кир принимает Карен.

Прыжок. Разговаривает с Анитой, лежащей на операционном столе.

Вспышка. Кир смотрит на себя, выползающего из-под разрушенной лаборатории в Восьмом районе.

Вспышка. Он наблюдает, как подвешивают к потолку оплетенную проводами и трубками девочку. Первая батарейка в его списке меняющих реальность.

Прыжок. Он проводит операции по корректировке поведения избранных, чтобы на верхних ярусах Ковчега им жилось мирно и спокойно.

Вспышка. Анита, еще не старая, пытается восстановить выжженную землю. Крохотный цветок вырывается из-под земли, но мгновенно чахнет. К ней бегут Стиратели.

Прыжок. Кир, Старший Стиратель без второй кожи, гладит капсулу, в которой лежит девочка. Юи выросла, и мы с ней одно лицо. И настоящий Кир плачет, глядя на меня, на дочь, на себя, расчерченного пальцами огня.

Вспышка. Старший Стиратель изучает данные монитора с моими показателями.

Вспышка. Из нее мы вышли с трудом. Зенона трясло, рябь ускорялась, он расщеплялся на части. Ковчег горел. Старший Стиратель смотрел прямо на корректора Кира. Так вот куда он показывал, умирая! «Найди меня настоящего!»

Вспышка.

Последняя петля выкинула нас к телу в зале кремации.

– Зенон! – закричала я. – Тебя разорвет.

– Пусть поймет. – Зенон оперся о ленту. Кремационная установка напоминала конвейер отходника. – Жаль, Мёбиус никогда этого не увидел.

Кир подошел к человеку под простыней.

– Я – это он, он – это я…

– В этом времени вы для всех – глава проекта «Декоративные дети».

Кир осторожно откинул простыню. Шрамы Старшего Стирателя побелели, Кир провел по ним пальцами.

– Вы хотите сказать, что проект «Декоративные дети» тоже придумал я? А я все удивлялся, откуда столько общего с моими идеями. И эксперименты с контролем населения… – Кир чуть обернулся. – Зачем мне это? Я никогда не стремился к власти. К совершенству… я мечтал помогать людям.

Он скинул простыню, перевернул тело. На спине у поясницы скукожилась маленькая родинка. Кир вытащил рубашку из брюк, повернулся.

– Такая была у моего отца и деда, наследственная.

Зенон застонал. Он держался из последних сил. Время требовало платы за прыжки.

– Скорее. – Я подскочила к Киру, натянула простыню на тело. – Он не выдержит. Ему надо отдохнуть.

Зенон чуть промахнулся, мы увидели себя, спешащих к Киру.

– Я сплю… – Кир выпустил руку Зенона. Его пошатывало.

– Ваш сон – наш кошмар, – еле выговорил Зенон.

– Он придет сегодня за ответом. Я приду.

– Да.

– Но он мертв, как такое возможно?

– Он умрет после своей самой главной речи. А произнесет он ее после вашего согласия. – Зенон говорил с закрытыми глазами.

– Что нужно от меня?

– Отказать ему.

– Разве это что-то решит? Вы убьете его, и ничего этого не случится. Зачем вы вообще пришли сюда, показали мне все это, если могли просто убить меня здесь?

– Это идея Яры. Она решила спасти вашу душу.

Кир посмотрел на меня.

– Зачем?

– Вы можете создать тот мир, о котором мечтаете, совершенный мир. – Я ухмыльнулась. Кажется, я научилась у Мёбиуса говорить красиво. – В котором не будет болезней, не будет потерь. И Восьмого района. Знаете, я очень люблю цифру восемь, а ее так использовали. Вы поможете мне снова полюбить ее. А еще вы можете помочь ему, – я указала на Зенона, – не сейчас, но через тридцать лет.

– О чем это ты? – Зенон открыл глаза, сфокусировал на мне взгляд. Он дрожал, время уже брало над ним верх.

– Мы справились, Зенон. – Я слегка потянула его за рукав и тут же пригладила ткань. – Я чувствую, что-то изменилось. Пусть вы не сказали вслух, Кир, вы уже решили. Зенон больше не будет перемещаться, его состояние стабилизируется, а когда вы наберетесь опыта, сможете изъять этот ген.

– Вдруг я захочу его использовать? – тут же спросил Кир. – Вы не допускаете подобного варианта?

Я покачала головой:

– Не думаю. Вы будете смотреть в зеркало и видеть человека в маске. Вы не захотите поменяться с ним лицами.

– Яра, что происходит? – Зенон тяжело дышал, он ловил мой взгляд, я отводила глаза.

– Я не часть этого мира. – Легче говорить в сторону, чем глядя ему в лицо. Легче промолчать, но он заслуживал правды. – Я появилась на свет из-за череды ошибок. Сейчас он стирает свои ошибки, как положено корректору. Значит, и меня… Я должна исчезнуть.

Зенон перехватил мою руку, сжал запястье:

– Но я ведь тоже ошибка. Я исчезну вместе с тобой.

– Нет. Ты останешься. Потому что мое желание, чтобы ты был. – Я осторожно коснулась его лица, обернулась к Киру: – И ты тоже. Я называла тебя Старшим Стирателем, корректором, чудовищем, жалким стариком, несчастным человеком, своим создателем и даже, – мне удалось пересилить себя, – отцом. Но всякий раз мне хотелось причинить тебе боль. Сейчас я хочу, чтобы ты помнил: только любовь делает человека сверхчеловеком. Она поднимает нас над слабостями и над судьбой. Я поняла это в месте, совершенно ее лишенном. Заполни пустоту в душе любовью, тогда Юи всегда будет жить, тогда не придется создавать меня.

Я повернулась к Киру спиной, прижалась к Зенону, расстегнула свой термокостюм, спустила до поясницы:

– Наследственная родинка Дары на месте.

– Юи, – прошептал Кир.

Зенон не шевелился, в его неподвижности я брала силу. «Не говори ничего», – мысленно молила я и отбрасывала желание стать с ним единым целым, увести за собой или остаться с ним в этом времени. Натянула костюм обратно, обернулась.

– Меня зовут Яра. Простите меня, Кир.

Он больше не Старший Стиратель, теперь нет. А я больше не Яра. Наша связь оборвалась.

Но оторваться от Зенона было сложнее, чем отказаться от себя. Он взял меня за руку. Я быстро поцеловала его:

– Не удерживай. Я здесь, – я указала на могилу, – меня не существует.

Мы будто становились невидимыми, как раньше.

– Когда встретишь Карен, передай ей планшет. Пусть узнает об Аните, о Ковчеге. Пусть прочтет нашу историю. Обещай, Зенон.

Он почти не дышал.

– Обещаю.

– Не оставляй Кира. Вы с ним связаны. Как и на Ковчеге, ты его правая рука. Обещай.

– Обещаю.

– В каком бы мире, в каком бы отрезке времени мы ни оказались… – Ах, Мёбиус! Он во всем прав!

– Я буду ждать тебя каждый закат под апельсиновым деревом, – прошептал Зенон.

– Если там не будет закатов, не будет ни одного дерева апельсина, приходи туда, куда позовет душа. Помни, это зову тебя я. Обещай.

– Обещаю…

Я не открыла Зенону лишь одной правды: меня ждали. Десять детей и еще одна особенная девочка, с которой нам было о чем поговорить. Я обещала им скорую встречу.

Я растворилась, оставив двоих у могилы – смерть и жизнь, по сути, одно и то же. Сон, мечта, игра света и тени.

Как и говорил Старший Стиратель.

«Интересно, есть ли другие миры, свободные от страха и слез?» – мелькнула напоследок мысль девочки далеко-далеко, в будущем, в темноте общей спальни Ковчега.

– Сразу двое, потрясающе. – Мужчина на соседней скамейке не смотрел на меня. Он разглядывал закатные облака. Но обращался явно ко мне. Странный. – Один из них стандартный, не так ли?

– Не ваше дело, – огрызнулась я.

Неужели попался один из тех моралистов-отщепенцев с их лозунгами о тщательной корректуре и исключительно отстраненном вынашивании? Сейчас полно семей, где растут дети, рожденные обоими способами, а они все бурчат и бурчат.

– Не подумайте, я восхищен, правда.

Я поперхнулась. Старое кино, что Мираж настойчиво подсовывал мне для сохранения душевного равновесия, окончательно развеялось.

– Не ваше дело! – Других слов у меня не нашлось.

Хотя почему, я бы с удовольствием вылила на него поток всех известных ругательств, если бы не участвовала в программе сохранения чистого языка и чистой совести, как язвительно называл мои курсы внутренней гармонии Калеб.

Мужчина рассмеялся, громко и непринужденно. Он явно сумасшедший. Или, внезапно пронзила меня мысль, наслаждается эмоциями вместо того, чтобы ограничивать их.

Он повернулся ко мне. Улыбка продолжалась в гусиных лапках у внешних углов глаз. Далеко не старый, но весь покрытый сеткой тонких морщин, он, видимо, совсем не разделяет современной моды на омоложение. Мужчина был одет во все белое, только рубашка отличалась, бледно-салатовая, с большим карманом и вышитым на нем логотипом Perfectum.

– Вы работаете с корректором Киром? – спросила я.

Мужчина медленно кивнул.

– Я могла вас видеть в Perfectum? – Я искала точки соприкосновения.

Он кивнул еще раз.

– На какой должности?

– Кир передал вам планшет? – перебил он меня.

Я опешила. Он смотрел на меня серыми пронизывающими глазами с крошечными искрами солнца в пасмурной дымке, подался вперед, сцепив руки на колене.

– Я… о чем вы?

Сперва от удивления я действительно не поняла, о чем говорит этот ужасный тип. Но мужчина глядел уверенно, показывая, что ему известно все и даже больше.

– У него правый нижний угол отбит и в экране не хватает нескольких кристаллов, оттого текст внизу плохо читается и приходится прокручивать заранее.

Я подавилась коротким вздохом. Он говорил про небольшой, чуть вогнутый планшет, который я таскала с собой. С того дня, когда Кир вручил мне его со словами: «Любовь меняет судьбы».

Анита заплакала, заворочалась, не просыпаясь. Я схватилась за край коляски, Анита кряхтела, Кассандра лишь слегка морщила нос.

– Анита всегда требует чуть больше внимания, – непонятно почему сказала я, вскочила и пошла прочь от странного незнакомца.

Коляска поплыла рядом. Этот человек не мог знать о планшете, пусть даже он работает или работал с Киром. И все же он знал.

Он сказал непринужденно, словно сообщал прогноз погоды:

– Яра Мёрфи попросила Кира отдать вам планшет. Чтобы ее история помогла вам здесь, в прошлом, так же, как ваша помогала ей в будущем.

Анита перестала плакать, коляска остановилась раньше меня.

Мужчина продолжил:

– В каком мире и в каком отрезке времени мы бы ни оказались, жди меня каждый вечер под апельсиновым деревом. – Он говорил, а по моим щекам текли слезы, будто я никогда в жизни не посещала курсов внутренней гармонии. – Если там не будет закатов, не будет ни одного апельсина, приходи туда, куда позовет душа. Помни, это зову тебя я.

– Вы… Ты… Зенон?

Скамейка показалась мне невероятно далекой. Мужчина зарябил, задрожал и на мгновение растворился в воздухе. Я часто заморгала. Нет, он сидел, как и прежде, закинув ногу на ногу, в безукоризненной униформе сотрудника Perfectum, улыбался длинными лучами у глаз.

– Здесь меня знают как Мёбиуса.

– Мёбиус, – рассеянно повторила я, – как другого.

– Удивительно, я так легко принял имя, которое ненавидел столько лет. Я стал им? Никак не могу разобраться.

Я подошла к нему, коляска чуть толкнула меня в ногу.

– Ваши девочки прекрасны, – произнес Зенон. – Обе.

– Вы живы? – Это все, что я смогла выговорить.

– Конечно, и собираюсь пожить еще, если позволите.

– Вы не мерцаете?

– Уже давно. Знаете, жить намного проще, когда не распадаешься на атомы.

Я спятила, ну точно, спятила. Надо назначить в Мираже сеанс с психотерапевтом.

– Карен, – обратился ко мне человек, который жил в будущем, но встретился со мной в настоящем, – я обещал себе никогда не встречаться с вами. Больше из-за себя, чем из-за вас. Не хотел бередить раны. Долгое время я считал вас виновной во всем. Пусть косвенно, но все ниточки вели именно к вам. И вдруг сегодня нестерпимо захотелось нарушить обещание. Сегодня я проснулся с мыслью: «Она придет». Я думал о Яре, но знал, что имею в виду вас. Чудесный парк.

Я долго подбирала слова. Они складывались неправильно, и пальцы никак не успокаивались, перебирали край одеяльца Кассандры:

– Вы знали, что я буду здесь, потому что мы с вами уже встречались? В этом самом месте и в это время?

Он рассмеялся, и руки мои успокоились.

– Мы с вами встречались один раз. В Perfectum. Я присутствовал на процедуре корректировки, наблюдал из соседнего кабинета. Именно я принес планшет, чтобы Кир его передал. Я дополнил его историей Яры. Она наговорила ее в такой маленький черный шарик. Вы читали про подобный. Вставляется сюда, – он указал на углубление. – В Perfectum вы не обратили на меня внимания. И правильно. Я с волнением переживаю наше знакомство в первый и единственный раз, потому что будущего я не знаю вот уже почти тридцать лет. Этого времени вполне хватило, чтобы восстановить здоровье, благо медицинские технологии у вас на чрезвычайно высоком уровне, чего, увы, не скажешь об эмоциональном развитии современных людей.

Я слушала его, плавая в тумане. Голос Зенона то приближался, то отдалялся. Я видела в нем то подозрительного типа, то смутно знакомого врача из клиники по коррекции генов, то мальчишку, бегущего по длинным коридорам Ковчега, который я представляла эдаким живым кишечником. Жуткая ассоциация.

– А Яра? – осенило меня. – Что с ней? Где она?

– Яра выполнила свой долг. – Зенон привстал, заглянул в коляску, в отделение Аниты. – Вот он, сопит мирно и спокойно. И я надеюсь, все так и останется. Мирно и спокойно.

– Это не может быть правдой, – я прокручивала дурацкую фразу вновь и вновь на все лады, – я прочитала вашу с ней историю десятки раз. В голове не укладывается. Моя Анита… Кир утверждал, что каждое слово – правда, я не верила.

– Ваша Анита никогда не станет той Анитой. Здешний Кир свободен от больных фантазий, от тщеславия и, главное, от бездонного горя, в котором утопил свою человечность. В вашем мире, а я смело могу называть все это, – он распахнул руки, – новым миром, Кассандра, – он снова наклонился к коляске, – проживет долгую, предопределенную выбранными генами жизнь. Возможно, она будет гнобить младшую сестру, а может, полюбит ее больше всех на свете. В этом мире вас, Карен, не убьют из-за нарушения эксперимента. Потому что в вашем мире нет Восьмого района, есть свободный выбор и воля. За это умерла моя Яра.

– Но вы же… – Я схватила его за локоть.

Он поднял брови, но руки не отдернул.

– Вы же еще родитесь? Что я говорю? Я правильно говорю? И вы, и Яра. И раз наш мир не пострадает, значит, вы родитесь в целом, счастливом будущем и встретите друг друга вновь.

– Нас свел Ковчег. – Он прикусил губу, я невольно повторила его мимику, как повторяла всякий раз, когда Яра в своей истории указывала на милую ей черту. – Не думаю, что мы бы встретились, если бы не он. К тому же Ковчега не будет, она, – он улыбнулся спящей Аните, – никогда не увидит его чертежей и не вобьет в голову идею очищения планеты.

– Но вы же здесь.

Я отказывалась признавать то, что этому мужчине никогда не вернуться к Яре. Ни Зеноном, ни Мёбиусом.

– Отличная у Яры была способность, всем бы такую. Она как джинн из сказок – слышали о таких? – исполняла желания. Но джинны исполняли желания хозяев, надеясь на свободу от оков, а она исполнила свое.

Он мягко убрал мою руку. Высокий, широкоплечий, он носил длинные волосы, собирая их в низкий хвост.

– Я должен извиниться, Карен. Простите, что потревожил вас. Давайте поступим так, вы отдадите планшет и забудете все как страшный сон: меня, Ковчег и… Яру. Если не получится самостоятельно, готов предложить процедуру редактирования памяти. Совершенно бесплатно. Вы в Perfectum самый высокопоставленный пациент.

Я смотрела на него, переваривая не только сегодняшнюю встречу и разговор. Я проигрывала в голове их историю, корректировку генома Аниты, рождение девочек, мои долгие дни беременности и посещений искусственной матки с Кассандрой, наше с Калебом решение участвовать в социальном эксперименте, мои долгие речи в поддержку стандартных людей, вечера у брата, его жены и сына, свою семью до замужества, идеальную и редко размышляющую о чем-либо, кроме новомодных корректировок внешности и «внутренностей», как говорил брат. Питер с семьей жил по соседству с нами. Оба его мальчика росли, не зная забот, благодаря этим детям, изменившим будущее.

– Если я забуду, получится, что вы никогда не существовали. Ты и Яра, Магда и Эн, Вит, Том, Хана, Кью, Ди, Демон, – я помнила почти все имена, – другой ты и это ужасное альтер эго Кира. Но вы же были, все вы.

Зенон улыбнулся. Яра писала верно, улыбка озаряла его лицо.

– Я столько раз растворялся. В воздухе, во времени. Я видел, как она исчезла. И жил иллюзорными надеждами, что моя Яра, способная пожелать и осуществить что угодно, нашла лазейку. Я надеялся, что она создала свой мир и спряталась там, а когда ей, как обычно, надоест корить себя, терзаться в одиночестве и делать вид, что ей никто не нужен, она придет ко мне. Будет ждать на закате под деревом апельсина. Что она наконец единолично съест ароматный плод целиком. Надежда – самое сладкое и самое горькое лекарство. Потому что она вся – самообман. Я усвоил этот урок. Мне достался хороший учитель.

– А я, – я повысила голос, потому что хотела переубедить его, – всегда надеялась на счастье и не обманулась. Вы сделали его возможным, дали нам второй шанс. Кому выпадало подобное? Как я могу забыть вас? Вы спасли моего ребенка, – я посмотрела на девочек, – обеих моих дочерей.

– Мое предложение действует бессрочно. – Он почтительно склонил голову, мои убеждения не подействовали. – Если надумаете, звоните в Perfectum. Кир читает мой внутренний профиль. – Зенон кинул мне визитку на Мираж. – Гадкая штука ваша виртуальная реальность, никогда не привыкну. Мой совет, избавьтесь от Миражей. Кир поймет и проведет процедуру, он ведь лучше всех умеет исправлять ошибки.

– А вы? – Я не могла его отпустить просто так.

– Меня к тому времени не будет. Точнее, я буду, но уже не совсем в доступном виде.

С этими словами он, на мгновение замерев в легком поклоне, пошел по аллее к выходу из парка. Я долго сидела на скамейке. Солнце скользнуло за горизонт, позволяя разгореться в полную силу ночной иллюминации. Вечерняя прогулка затянулась, девочки всё спали, впереди меня ждала бессонная ночь. По дороге домой я сжимала планшет в руках, поставив коляску на автопилот. Ночью читала Калебу вслух. Он молчал. Неделю ходил, шарахаясь от меня, почти не разговаривал и часто проливал кофе на свои корпоративные рубашки. А потом показал мне проект скульптуры. Он вспомнил свое старомодное увлечение!

– Похожа? – спросил он, поворачивая голографический портрет девушки.

На меня смотрела Яра Мёрфи. Обритая, худая, маленькая. Я узнала твердый подбородок, вскинутый гордо в безмолвном вызове, узнала взгляд синих глаз. Под ее ногой плавала надпись: «Свободный дух».

– С моими оригами не сравнить, конечно. – Я попыталась отшутиться, чтобы не заплакать.

Возле Яры возвышался юный Зенон. Широкоплечий, но чуть сутулый, он заслонял ее от невидимых выстрелов. Зенона мой муж обозначил другой надписью: «Верное сердце».

– Немного наивно, – прошептал Калеб чуть слышно, – но для первой работы сойдет?

– Я не видела ничего прекрасней.

– Я уволился из Департамента.

Внезапно мы с Калебом оказались в самом начале нашего пути. И в тот момент я поверила в обновление.

От процедуры я отказалась, но отнесла планшет в Perfectum. Кир понял, как понял и то, что я скопировала историю. Данные теперь хранились на моем личном аккаунте, защищенном от взломов, изменений, ликвидации. Мы отвалили Миражу круглую сумму из увольнительных Калеба, чтобы заветная информация сохранилась на века. Срок аккаунта – без времени, статус – переформатируемый с учетом новых технологий, доступ – семья Дэвис, будущие семьи Аниты и Кассандры Дэвис со всеми возможными потомками, особый доступ – Зенон, известный также под именем Мёбиус. Фамилии Зенона я не знала, поэтому в качестве опознавательного знака поставила его номер – Z-033.

Почему я указала его как приоритетного владельца аккаунта? Из Perfectum пришло сообщение, отправленное лично корректором Киром. В нем говорилось, что некто Мёбиус помещен в экспериментальную криокапсулу с установленной засекреченной датой. Капсула носила название «Ковчег» и хранила единственного человека, способного понять, куда привело его будущее.

Я искренне верила, что однажды мужчина в белом костюме будет прогуливаться по широким улицам нашего обновленного города. Зайдет в парк, в котором зонами представлены вся флора и вся фауна мира. Выйдет на аллею, где по обеим сторонам растут апельсиновые деревья, в ветвях зреют оранжевые плоды и листья чуть шелестят под рукой ветра. Пройдет совсем немного, шагов пять-десять, и увидит двоих. Они будут стоять под старым памятником свободному духу и верному сердцу и удивляться сходству полимерных лиц с их собственными. Они очнутся, посмотрят друг на друга. И узнают друг друга, несмотря ни на что.

Мне хотелось в это верить. Я знала, что так будет.

Благодарности

«Для каждой истории свой час» – вот что я сказала бы Алисе из декабря 2020 года, если бы уговорила одного гордого персонажа «Восьмого района» перенести меня в прошлое. Тогда я только закончила писать свою первую книгу – ту самую, что ты, дорогой читатель, держишь в руках. А еще я бы сказала: «Учись у Яры и Зенона верить и ждать». Потому что книге предстоял путь мытарств длиной почти в пять лет, которые и научили меня терпению.

Лето 2024 года изменило все. Долгожданный час настал благодаря издательству «О2». Надо ли рассказывать, что я прыгала от радости до потолка и выше?

И вот я говорю спасибо всей команде «О2» и членам жюри, которые выбрали мою рукопись среди сотен, присланных на конкурс. Спасибо Лите Мирхусановой – вестнику счастья, не иначе, Ирине Воробьевой и Виктории Билык – моим редакторам с острым взглядом и чуткими к тексту сердцами, девочкам из проекта Wizard’s Way – феям-крестным «Восьмого района». Спасибо тем, кто верил в мою книгу, еще когда она была черновиком и звалась иначе. И тебе, читатель, за то, что открыл для себя судьбы детей Ковчега.

И последнее, тихое спасибо Яре и Зенону. За то, что выбрали меня проводником своей истории.

Сноски

1

Рубаи Муджиреддина Бейлагани – персидского поэта XII века.

2

Газель Муджиреддина Бейлагани.

3

Хортус (hortus) – сад (лат.).

Content

Алиса Аве
Восьмой район

Глава 1 Час Ц

Глава 2 Безымянные

Глава 3 Распорядок дней

Глава 4 Старый великан и отвертка

Глава 5 Бессменный лидер

Глава 6 Декоративные дети

Глава 7 Свидание

Глава 8 Лягушки, изгоняющие страх

Глава 9 Корректор Кир

Глава 10 Зенон

Глава 11 На верхних ярусах

Глава 12 Старший Стиратель

Глава 13 Все, кроме…

Глава 14 Испытание

Глава 15 Я! Я! Я!

Глава 16 Восьмой район

Глава 17 Подопытная ANT-030

Глава 18 Лента Мёбиуса

Глава 19 Изнанка

Глава 20 Двое в райском саду

Глава 21 Сердце Ковчега

Глава 22 С высоких небес

Глава 23 Просто пожелай

Глава 24 Утро наступает для всех

Благодарности

Сноски