Ао Морита

Со смертью нас разделяют слезы

Данное издание является художественным произведением и не пропагандирует совершение противоправных и антиобщественных действий. Описания и/или изображения противоправных и антиобщественных действий обусловлены жанром и/или сюжетом, художественным, образным и творческим замыслом и не являются призывом к действию.

Text Copyright © Ao Morita 2023

Illustrations Copyright © Amemura 2023

All rights reserved.

Original Japanese edition published in 2023 by Poplar Publishing Co., Ltd.

Russian language translation rights arranged with Poplar Publishing Co., Ltd. through The English Agency (Japan) Ltd. and New River Literary Ltd.

© ООО «РОСМЭН», 2025

Перевод с японского Елены Старостиной

Иллюстрация на обложке Amemura

Руководитель направления Л. М. Мирхусанова

Ответственный редактор И. Е. Воробьева

Литературный редактор П. Р. Смешников

Художественный редактор Е. В. Тукачева

Корректор Г. Н. Смирнова

Технический редактор А. Т. Добрынина

Верстка Е. В. Тё

⁂

Твои слезы

В воскресенье выдалась особенно душная ночь. Перед тем как сесть за стол, я включил стоявший в углу комнаты вентилятор. Запустил ноутбук, зашел на сайт стримингового сервиса. Несколько минут листал каталог в поисках чего-нибудь стоящего.

Наконец нашел симпатичную обложку, прочел описание и нажал на «Просмотр». Отзывы в этот раз не проверял.

Сразу настроил полуторную скорость воспроизведения, надел наушники, выпрямился и сосредоточился на истории. Обратился в зрение и слух, погружаясь во вселенную фильма. Сейчас решается, смогу ли я сопереживать персонажам.

Я напряженно искал в речи главного героя, его характере, проблемах и желаниях сходство с собой. Он такой же, как я, одиннадцатиклассник, и мы оба – те еще жалкие тряпки. А стриженные, но не под ежик, черные непослушные волосы так и вообще точь-в-точь!

С самого начала столько сходств! Неужели наконец-то бинго?..

Но, увы, и сегодня ничего. Через полтора часа я с разочарованным вздохом снял наушники. По названию и описанию казалось, что история способна тронуть до слез, и с героем мы были во многом похожи, но слезы так и не пришли. Уже к середине фильма я почувствовал, что это не то, и даже подумывал выключить, но до последнего надеялся на трогательную развязку. Увы, тщетно…

Оставалось только сглотнуть ком от обиды за впустую потраченное время. В следующий раз не буду обманываться пустыми надеждами и брошу просмотр, как только возникнет такая мысль. Я закрыл ноутбук, широко зевнул, поднявшись с места, и нырнул в постель, не забыв выключить вентилятор.

Уснул, зарывшись носом в подушку и сожалея, что сегодня меня опять не настигла смерть.

⁂

Диагноз «адакри́я» мне поставили еще в детском саду. Адакрия – это, простым языком, малослезие. Однако название несколько обманчивое: у больного вовсе не пропадают слезы, как можно подумать, просто, если хочешь жить, от них приходится отказаться.

Дело в том, что у страдающих от этой болезни слезотечение провоцирует жар, да такой, что выплачешь зараз чайную ложечку слез – и все. Считается, именно столько, с поправкой на индивидуальные особенности организмов, в среднем проливает человек от большого горя.

Еще у обычного человека слезы слабощелочные, а у пациентов с адакрией из-за какого-то неустановленного фактора – кислотные. Причины этого феномена до сих пор не исследованы, и лечения, понятное дело, тоже нет. Адакрию, как правило, обнаруживают в раннем подростковом возрасте – болезнь не врожденная, а приобретенная. Во всем мире зарегистрировано всего несколько сотен случаев, и ученым еще только предстоит решить эту загадку. Впрочем, жизни синдром практически не мешает, главное – много слез не лить. Вот и получается – «малослезие».

Пациенты проливают слезы характерного оттенка, который подарил болезни еще одно название: «синдром голубых слез». Первая капля на вид мало отличается от обычной, но чем дальше – и чем ближе к смертельной отметке, – тем насыщеннее становится цвет. Этот дурацкий синдром проявляется у подростков в самую чувствительную пору жизни, заставляя их, по сути, отказываться от любых сильных переживаний.

Что же до меня, то мне диагноз и вовсе поставили в шесть лет. В те годы я плакал, стоило только отцу на меня хоть немного повысить голос. Уже и не вспомню за что – в памяти остались только пощечины и то, как слезы наворачивались от обиды и боли в левой щеке.

Чтобы не плакать перед отцом, я стискивал зубы, но это не помогало.

Меня пугали, что плаксы не растут или что за ними приходят чудовища: видимо, до рокового диагноза я ревел из-за любой ерунды. Я легко велся на страшилки, но по малолетству не знал, как удержать душащие меня слезы. Таким уж уродился.

Но когда во время очередной истерики из глаз вдруг хлынули голубые слезы, отец вздрогнул и с удивлением уставился на меня. Меня тут же отвели к семейному врачу, который в свою очередь дал направление в университетскую больницу. Там провели несколько исследований и поставили этот странный диагноз: «адакрия».

Когда же мне, недоумевающему ребенку, разъяснили, что если буду много плакать, то умру, я до ужаса перепугался, да и вся семья с тех самых пор отчаянно берегла меня от любых чувств, которые могли довести меня до слез. «Когда тебе грустно, смейся», – наставляла мама. Отец, если видел, что у меня глаза на мокром месте, прикрикивал: «А ну, не хнычь!»

После смерти моей любимой собачки Моко я сдерживал слезы изо всех сил. Когда мы хоронили ее в саду, я по маминому совету натянул на лицо улыбку. Представляю, какое это было странное зрелище. Если бы увидели соседи, обо мне наверняка поползли бы жутковатые слухи.

Я постепенно привыкал к новой жизни без слез, но в четвертом классе мне пришлось нарушить строгий запрет.

Мама умерла от спонтанного кровоизлияния в мозг. Одним ранним утром в самый разгар зимы она готовила завтрак и вдруг ни с того ни с сего упала посредине кухни. Целый час никто даже не знал, что что-то случилось. Отец нашел ее, когда проснулся, и вызвал скорую, но уже к вечеру она скончалась.

Вид неподвижно лежащей мамы меня как громом поразил. Едва прикоснувшись к ее холодной руке, я разревелся, и глаза тут же застлала голубая дымка. Я держался целых три года, но после маминой смерти плотину прорвало: из глаз так и лил нескончаемый поток. Отец что-то орал: наверное, требовал не реветь. Однако я просто не мог остановиться. Симптомы не заставили себя долго ждать, и от дикой головной боли я потерял сознание.

Несколько дней я находился на волоске от смерти. Жар ничем не сбивался, и температура в какой-то момент поднялась до сорока двух градусов. Я выжил каким-то чудом. Врач объяснил, что мне просто повезло: из-за обморока слезы остановились прежде, чем убить меня. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Однако меня предупредили, что в следующий раз чуда не произойдет.

Из-за госпитализации я пропустил мамины похороны. Правда, думаю, я бы все равно разрыдался на прощании. Так же, видимо, считал и отец, потому что он мне даже не сказал, когда ее похоронили.

После выписки отец попросил прощения за то, что не дал проститься с мамой. Сказал, что растерялся и не мог решить, как будет лучше. А еще отчитал меня, что даже без всяких там синдромов плакать на людях попросту стыдно.

Видимо, поэтому я невольно пялился на одноклассников и одноклассниц, если вдруг они начинали плакать прямо в школе. Рыдать у всех на виду? И им не стыдно? Я смотрел на этих отчаянных смельчаков, будто на диковинных зверюшек.

Оставшись наедине с собой, я иногда вспоминал маму, и слезы подступали сами собой. Однако я раз за разом стискивал зубы и терпел. Если в школе случались неприятности, вспоминал мамины слова, смеялся во весь голос и прогонял печаль.

Так я постепенно и разучился чувствовать: меня больше ничто не трогало.

⁂

– Сэяма! Тут, говорят, такой душераздирающий фильм вышел, все глаза выплачешь. Пойдем в кино? – предложил мне как-то раз одноклассник в средней школе[1].

Я удивился, потому что с тем мальчиком мы, может, вообще всего пару раз разговаривали, но ответил, напустив на себя беззаботный вид:

– Трогательный? Гм, а что? Можно.

Я рассудил, что от такого любезного приглашения отказываться не стоит, тем более что второго шанса может не быть, поэтому, чуть поколебавшись, согласился. Мальчик обращался ко всем: мальчишкам и девчонкам, – потому что надеялся завести в средней школе новых друзей.

И вот в ближайшие выходные мы выбрались компанией из пяти человек на фильм, от которого тогда все рыдали. Из всей нашей компании не расплакался я один. По сюжету, основанному на одноименной любовной повести, героиня, ученица старших классов, заболела неизлечимой болезнью и умерла. Самая что ни на есть банальная история.

Отец меня сто раз просил не ходить на мелодрамы, но я как раз вступил в тот возраст, когда хочется поступать наперекор родителям, так что солгал ему, будто мы идем на хоррор.

– Удивительно, как ты не расплакался. По-моему, единственный в зале!

– Почему ты такой спокойный?

– Проспал, что ли, полфильма? – чуть ли не с упреком расспрашивали меня ребята, а я не знал, что им сказать.

Нет, фильм-то был интересным. Просто не тронул меня так сильно. Одноклассники, у которых тогда от слез опухли лица, пришли к выводу, что я бессердечный сухарь. Я возражал, что слезы или приходят, или нет, и насильно их из себя давить нельзя. Слово за слово, я признался, что плач может стоить мне жизни, но ребята не поверили. С тех самых пор между нами пролегла пропасть, и я перестал прилагать усилия, чтобы с кем-то подружиться.

Во время выпускного я с холодным равнодушием наблюдал за тем, как рыдают одноклассники. Где-то в глубине души я над ними даже посмеивался: почему они вообще льют слезы из-за такой ерунды? Хотя если уж совсем честно, то я им немного даже… завидовал.

В старшей школе я тоже ни с кем не подружился, решив затаиться. Только мое отношение к слезам несколько переменилось. Я понял, что что мир полон слез самого разного толка. Мне часто попадались отзывы о кино, мультфильмах и книгах, которые «любого растрогают до слез», и я убедился, что многих подобные истории в самом деле заставляли плакать. Кто-то рыдал от обиды, что проиграл на школьных соревнованиях. Кто-то – от восторга, что раздобыл билет на концерт кумира. От горечи, когда любимая девушка не ответила взаимностью. От радости – когда ответила.

На все эти слезы мне оставалось только с тоской глядеть издалека.

Я отчаянно захотел и сам когда-нибудь искренне расплакаться.

⁂

Итак, вот уже семь лет я не проливал ни слезинки. Исследования феномена адакрии так и не продвинулись, ни методику лечения, ни чудодейственное лекарство никто до сих пор не разработал. Так что я забыл, каково это – плакать. Да ладно, слезы! Я не помнил, когда в последний раз от всей души хохотал. Похоже, из-за моей отчужденности у меня вообще постепенно атрофировались все чувства.

Мне так осточертело постоянно подавлять собственные эмоции, что в последнее время я только и выбирал, что всякие душераздирающие фильмы, сериалы, аниме, манги и книги. Я поймал себя на мысли, что мечтаю умереть из-за чего-то по-настоящему трогательного. Я жил в ожидании, когда что-нибудь прервет мою бесслезную муку – убив меня или, как мне больше нравилось думать, подарив спасение.

Отучившись в старшей школе год, я остро почувствовал – чего-то не хватает. Да я и сам понимал чего: вынужденный следить со стороны за радостью и печалью, которые всех моих ровесников охватывали с головой, я жаждал лишь одного – испытать их самому.

Как представил, что всю жизнь придется так маяться, тошно стало. Я бы с большим удовольствием воспевал гимны юности без оглядки на слезы. Однако эти двери передо мной закрыты. Хуже того: я вынужден сдерживать самое великое счастье и самое жгучее горе.

В какой-то момент я окончательно отчаялся. Решил, что в ближайший год во что бы то ни стало доведу себя до слез и поставлю в этом вопросе жирную точку.

⁂

С начала одиннадцатого класса минуло два месяца, в свои права вступило душное лето[2]. Как-то раз после занятий я зашел в школьную библиотеку за одной слезливой книжкой. В своих вечных поисках я пока не нашел такое произведение, которое затронуло бы самые глубокие струны моей души.

В читальном зале я, вооружившись телефоном, пробежал взглядом по стройным рядам корешков: заприметил в Сети во время обеденного перерыва одну мангу и надеялся, что раздобуду ее тут. Наша библиотека не отличалась особым разнообразием, зато книжки можно было брать бесплатно. Отец не выделял мне много денег на карманные расходы, свои я не зарабатывал, так что в читальный зал наведывался часто.

Итак, я обошел стеллажи, но нужную книжку не нашел. Уже собирался смириться с поражением и идти по своим делам, но вдруг услышал, как кто-то хлюпает носом, и остановился как вкопанный.

Обернувшись, я обнаружил за одним из столов одноклассницу Судзуну Хосино. Ее хрупкие плечики содрогались в рыданиях, а из больших глаз катились слезы. Каждый раз при виде ее худенькой фигурки я переживал, достаточно ли она ест, но вместе с тем невольно отмечал, что опухшие глаза никогда не портили хорошенькое личико.

После десятого класса параллели перетасовали, и новых одноклассников я почти не запомнил, но на эту девушку обратил особое внимание. Честно говоря, я ее заметил еще в десятом классе, а если совсем точно – в тот самый день, когда объявили результаты вступительных экзаменов.

Тогда на магнитной доске напротив главного входа вывесили списки с номерами поступивших. Одна девушка с пышным хвостиком на затылке, обнаружив заветные цифры, разрыдалась в голос. Ее обнимала подруга, пока та, заливаясь слезами, куда-то звонила и сообщала, что поступила.

Ладно еще, когда ученики кричат от радости, но вот так расплакаться? Уникум. Чужие слезы всегда вызывали у меня болезненное внимание, потому мой взгляд намертво приклеился к таинственной незнакомке.

Первое время после начала учебы я ее не вспоминал, но вскоре в мае прошли спортивные соревнования, и я снова увидел, как она плачет. Ее 10 «Г» во всех дисциплинах показал себя недурно. Ребята вместе радовались победам, и только одна девочка – с хвостиком – опять рыдала в три ручья. Я тут же вспомнил: это же та самая, которая расплакалась в день объявления результатов.

С тех самых пор эта девушка… Хосино, неизменно льющая слезы, то и дело попадалась мне на глаза. Когда на осенний фестиваль одиннадцатиклассники поставили «Золушку», она, всхлипывая, пряталась в задних рядах спортзала, который на время спектакля превратился в зрительный зал. Лично мне совершенно непонятно, как вообще можно плакать над «Золушкой». И все же я собственными глазами видел, как Хосино плакала навзрыд.

Как-то раз я заметил ее в коридоре с подругой, где она рыдала за компанию. Насколько я понял, подруга неудачно призналась кому-то в любви, а Хосино оплакивала ее отвергнутую любовь – и такое ощущение, что пуще самой подруги.

Потом мы попали в один и тот же одиннадцатый класс. Если раньше я мысленно называл ее «та самая плакса», то теперь в новом коллективе все представились друг другу, и я запомнил ее имя.

Вот и сегодня Хосино, сидя в читальном зале, листала страницы и промакивала платочком щеки. Я подошел к девушке с неизменным хвостиком и окликнул ее из-за спины:

– Что читаешь?

Хосино вздрогнула: видимо, не ожидала, что к ней обратятся. Обернувшись и подняв на меня влажные глаза, ответила:

– Вот, – и показала обложку.

У меня брови полезли на лоб. Оказывается, она взяла ту самую книгу, которую безуспешно искал на полках я: наделавшую шума мангу-однотомник о двух старшеклассницах с несбывшимися мечтами. Теперь понятно, куда она запропастилась. Судя по тому, на каком развороте Хосино держала открытый томик, ей оставалась еще где-то треть. Я присел на соседний стул.

– Неужели настолько трогательная история? – спросил я, стараясь ничем не выдавать охватившего меня волнения, и одноклассница тут же кивнула:

– Очень трогательная! Я еще не дочитала, но уже вся облилась слезами. Ужас!

– Да? Я как раз искал что-нибудь такое. Как дочитаешь, я следующий.

– Ага. Мне чуть-чуть осталось, так что подожди немного. – Хосино высморкалась в салфеточку и вернулась к чтению.

Так состоялся мой первый разговор с Судзуной Хосино.

Кажется, только что я впервые за всю старшую школу сам заговорил с кем-то из сверстников. Даже удивительно, как складно получилось: может, все дело в том, что девушка меня не на шутку заинтриговала. Я давно поглядывал на нее издалека и успел понять, что Хосино – добрая душа и вряд ли показательно промолчит в ответ на мой вопрос. Наверное, нельзя легкомысленно проводить знак равенства между чувствительностью и добродушием, но наш разговор только укрепил сложившееся об однокласснице впечатление.

Пока Хосино тихонько дочитывала мангу, я снова пробил ее название в интернете. Когда выбираю для себя фильм или книгу, в первую очередь обращаю внимание на отзывы. Скрупулезно читаю и положительные, и отрицательные мнения, пытаясь найти ответ на вопрос, не убьет ли (читай: «спасет») меня то или иное произведение. Разве что спойлеров стараюсь избегать. Издатели могут сколько угодно писать на обложке «Тронет до слез!», но это вовсе не гарантирует, что читатели и правда заливаются слезами над историей. Поэтому, чтобы не попасться на уловки маркетологов, я взял за правило обязательно смотреть комментарии.

Даже у той манги, которую читала Хосино, попадались отрицательные отзывы: «Банально, не тронуло. Деньги на ветер», «Не знаю, над таким разве что совсем подростки плачут. Но занятно», «Еще бы чуть-чуть – и пролила бы слезу. Но увы…», «Все носятся с этой книжкой, как будто ничего душещипательнее в жизни не читали. А по мне, манга как манга».

Под любым популярным произведением обязательно попадается что-нибудь такое. Если кто-то не расчувствовался, это вовсе не значит, что книга плохая. Попадаются и вполне достойные образчики. Просто для меня слезы важны принципиально.

Поскольку в большинстве отзывов мангу все же превозносили, я решил дать ей шанс. С этой мыслью я сунул телефон обратно в карман и принялся ждать своей очереди.

Тем временем Хосино снова пустила слезу.

Странное чувство. Я давно уже не видел вблизи, как кто-то плачет. Все время следил издалека и теперь колебался: не тактичнее ли будет отвернуться и сделать вид, будто ничего не замечаю.

Ей оставались считаные страницы. Я то и дело бросал на Хосино косые взгляды, и с ее щек на юбку так и лились прозрачные капли. Какая божественная, священная красота! Так бы и любовался… Но вот книга подошла к концу, девушка ее закрыла и положила перед собой на стол.

– И как? – спросил я у бессильно глотающей слезы Хосино.

– Хорошо, – кое-как просипела она. – Я считаю, такое должен прочитать каждый.

Я молча удивился: «Неужели настолько?» – и придвинул книгу к себе. С волнением открыл на первой странице.

Раз уж я собственными глазами увидел, какое действие эта манга оказала на одноклассницу, во мне зажглась робкая надежда, что моим страданиям пришел конец.

Стиль рисования автора запал мне в душу еще с обложки, но теперь, когда я убедился, что он точно в моем вкусе, предвкушение только возросло. С каждой страницей я распалялся все больше: на этот раз точно!

Я думал, Хосино сразу уйдет домой, однако она взяла с полки следующую книгу. Видимо, хотела потом обменяться впечатлениями.

– Сэяма-кун[3], как дочитаешь, скажи, как тебе, – в самом деле попросила Хосино, когда немного успокоилась. Даже заглянула мне в глаза: наверное, проверяла, не блеснули ли на них слезы. Увы: я пока не добрался до эмоциональной части. А тут еще она сбила меня с толку: я не ожидал, что Хосино знает меня по имени.

– Хорошо, – буркнул я, не отрывая глаз от бумаги.

Вот наконец забрезжил финал, но в глазах по-прежнему не щипало. Меня начало терзать недоброе предчувствие… Уже очевидно, к чему все идет. И если не ошибся, то вряд ли я расплачусь. Хосино уже вовсю поглядывала в мою сторону в ожидании, когда же я захлюпаю носом, но, к сожалению, я не оправдывал ее надежд.

Дочитав последнюю страницу, я захлопнул мангу. И правда, хорошая. Но закончилась она предсказуемо, как по инструкции, и я не проронил ни слезинки.

– Ты дочитал? – уточнила Хосино, переводя недоверчивый взгляд с книжки на меня и обратно.

Кажется, она хотела еще что-то уточнить, но я ее опередил:

– Дочитал. Интересно.

– И… И все?

– Ну, грустно, что подруга умерла.

– И… все?

Вроде я честно высказал свое мнение, но Хосино явно ждала большего. Как по мне, характеристиками «интересно» и «грустно» история исчерпывалась, и я понятия не имел, чем утолить ожидания одноклассницы.

– Действительно очень трогательная история.

– По-моему, ты не очень-то тронут… Странно! Ты внимательно читал?

– Очень внимательно. Просто не разбередила душу до слез. Но история хорошая.

– Да ну-у-у! – Хосино уставилась на меня так, будто не верила собственным глазам.

Я к такому уже привык и особо не обращал внимания. Разве что чуть завидовал, что она способна лить слезы из-за такой ерунды.

– Как тебе удалось не расплакаться? Лично у меня губы задрожали, еще когда только аннотацию проглядела. А сейчас вспоминаю финал – и чувствую, что вот-вот опять расплачусь.

Меня подмывало пошутить, что у нее, наверное, слезные железы с дефектом, но я сдержался. На самом-то деле из нас двоих дефектным был я. Даже судя по отзывам, большинство читателей историю хвалили и проливали над ней слезы. Правда на стороне Хосино.

– Все плачут от разного. Мне кажется, нет ничего зазорного в том, что каждый оценивает эту мангу по-своему. Так и обсуждать интереснее, а если бы все только соглашались – было бы скучно, – честно объяснил я свою позицию, но одноклассница явно меня не поняла.

Я принялся листать том, чтобы найти что-то такое, что бы мне особенно понравилось, и тем самым сгладить обиду Хосино.

– Сэяма-кун, а отчего тогда расплакался бы ты?

– Сам не знаю. Вот и ищу, – ответил я, отрываясь от поисков. И добавил: – Я уже семь лет не плакал.

У одноклассницы округлились глаза. Кажется, она на все реагирует очень бурно.

– А? Разве так бывает? Мне кажется, я плачу по пять раз в неделю. Семь лет – это ты сто процентов преувеличиваешь.

– Да нет, я серьезно. У меня редкая болезнь: я умру, если расплачусь. Поэтому я семь лет держался, но теперь мне стало все равно. Я ищу такую историю, которая меня добьет.

Если до этого Хосино хмурилась, то теперь она растерялась. И, в принципе, я понимал почему.

– Сэяма-кун, тебе, наверное, просто очень стыдно плакать. Можешь не выдумывать никаких болезней. Я тебе так скажу: на самом деле плакать – очень полезно для здоровья!

Так и знал, что не поверит. Адакрия – малоизвестная болезнь, и поначалу большинство людей уверены, что она выдуманная.

Тогда, в седьмом классе, когда ребята меня заклевали за то, что я не расплакался, я тоже честно объяснил, чем все это для меня чревато. Конечно, они решили, что я все выдумал.

Пожалуй, если бы не собственный диагноз, я и сам бы не поверил, расскажи мне кто такую историю. Так чего же я хочу от Хосино и других?

– А ты знаешь, что плач снижает уровень стресса и регулирует работу вегетативной нервной системы? Некоторые ученые считают, что слезы – это своего рода душевный детокс, притом что его результат держится где-то неделю. Плакать – это замечательно! И иммунитет стимулирует. Я с самого детства реву и ни разу не простужалась. По-моему, круто! – со знанием дела просветила меня Хосино.

Я тоже про все эти теории слышал: и про то, что от слез организм расслабляется, как от хорошего сна, и про то, что концентрация гормона счастья, серотонина, в крови тоже якобы повышается. Еще, говорят, те слезы, которые проливаешь над сырым луком, подобного эффекта не дают. Все это можно прочитать в интернете.

– А знаешь, что слезы делят на три вида? Так называемые базальные, которые увлажняют глаз и защищают его от пересыхания, рефлекторные, которые выделяются в ответ на внешние раздражители и повреждения. И эмоциональные. Над книжкой я проливала именно их. Считается, что они присущи только человеку, – с гордостью продолжала объяснения Хосино, как будто оправдывалась. – Может, ты на самом деле ближе к царству животных? – со смешком добавила она, не услышав от меня ни слова в ответ.

– Может быть, – не стал возражать я. – В общем, я ищу такую книгу, которая тронула бы меня до слез. Если есть что на примете, посоветуй. Необязательно именно книгу: можно и кино, и сериал, и аниме.

Едва прозвучала моя просьба, как раздался звонок, возвещающий конец внеклассной деятельности. Хосино поднялась с места со словами:

– Хорошо, я подумаю.

Подхватила дочитанную книгу и отнесла ее на стойку библиотекаря, видимо, собираясь взять ее домой. Она мгновенно заполнила все карточки и вскоре вернулась обратно.

– Ты же только что ее прочитала! И все равно берешь? – спросил я, пока Хосино укладывала томик в школьную сумку.

Сам я почти никогда ничего не перечитывал и не пересматривал. Какой интерес, если все равно знаешь, чем все закончится?

– Мне нравится. Я из тех, кто зачитывается одними и теми же книжками.

– Мм, – промычал я, тоже поднимаясь с места. Да, бывают и такие.

Мы вместе вышли из библиотеки и направились к выходу из школы. Я чувствовал себя как на иголках: отвык ходить по коридору не один.

– Сэяма-кун! Если тебе правда хочется поплакать, то вступай в наш кружок, – вдруг предложила Хосино, когда я чуть ее обогнал.

Я обернулся:

– Это в какой?

– Киноклуб! Поначалу мы назывались «Кружок растроганных до слез», но к нам никто не шел, и мы сменили название.

– И чем вы занимаетесь?

– Смотрим всякое трогательное кино, книжки читаем, а потом делимся впечатлениями. У нас нет четкого расписания, и за дисциплиной мы строго не следим. Так что если хочешь – вступай… Ну как? – спросила Хосино с сияющими глазами.

Я даже не слышал про такой кружок. Судя по всему, место как раз по мне.

– Сколько вас, получается?

– Двое, я и еще одна девочка из двенадцатого. Изначально нас было четверо, но двое ушли, так что мы как раз искали новых людей. Даже жалко, что больше никто не хочет просто смотреть кино после уроков.

Удивительно, какой маленький кружок. Однако я старался избегать лишних знакомств, поэтому так даже лучше.

– Хорошо. Вступлю.

– А? Да ладно, серьезно?

– Угу.

Хосино вся просияла. Все-то у нее эмоции через край… Девушка порылась в сумке, вытащила оттуда какую-то папку и протянула мне листок. Оказалось, что это шаблон заявления на вступление.

– Заполнишь до завтра? Только смотри, вот тут надо согласие родителей. Пусть кто-нибудь поставит печать[4], ладно?

Она просила очень любезно, но меня поразила ее подготовка. Неужели и слезы в библиотеке – часть кампании по поиску новеньких в кружок? А я повелся и согласился вступить… Я постарался убедить себя, что излишне драматизирую, забрал листок и спрятал в рюкзак.

– До завтра! Только, чур, не передумывать!

Перед школьными воротами мы обменялись контактами, Хосино вскочила на велосипед, помахала мне рукой на прощание, и мы разошлись. Я добирался до школы поездом, так что направился к ближайшей станции. Почему-то меня несказанно обрадовало, что я наконец хоть с кем-то в школе поговорил.

Всю дорогу я думал о том, что общаться с одноклассницей оказалось совсем не так плохо, как я себе представлял.

⁂

Тем же вечером, когда отец вернулся с работы, я протянул ему заполненный бланк заявления. В нем указывалось: «Кэй Сэяма, 11 „Б“, желает вступить в киноклуб». А в качестве причины я написал: «Потому что интересно».

Отец, усевшись на диване в гостиной, мрачно просмотрел все графы. Я мысленно поблагодарил девушек за то, что решили сменить название: в «Кружок растроганных до слез» отец бы меня никогда в жизни не пустил.

– Сколько там человек?

– Я буду третьим. Еще там моя одноклассница и девочка из двенадцатого.

Отец бросил заявление на столик перед собой, сложил руки на груди и нахмурился. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: затею он не одобряет.

– Самый обычный киноклуб, – заверил я отца прежде, чем он что-нибудь спросил. – Смотрят фильмы, обсуждают. Кстати, они и собираются-то не очень часто.

Он всегда держался со мной строго – может быть, свою роль сыграла и болезнь. Он часто повторял, что можно прожить и вовсе без друзей. Наверное, считал, что новые знакомства – новые слезы, а это опасно.

Комендантского часа он не назначал, но устраивал мне форменную выволочку, если я задерживался допоздна. Даже мобильный разрешил завести только в этом году. Дома фильмы и сериалы были под строгим запретом: отец ограждал меня от всего, над чем я мог пролить лишнюю слезу.

С тех пор как я поступил в старшую школу, он стал чуть спокойнее, но мое неожиданное желание пойти в такой опасный кружок, как киноклуб, явно выбило его из колеи.

– Ты хорошо подумал? А вдруг там будут всякие слезливые мелодрамы?

– Да нет. Насколько я понял, они больше любят боевики и детективы. И обсуждать их интереснее. Так что сомневаюсь, что мы там будем смотреть романтику и драму, – без зазрения совести солгал я.

Отец бы и под пытками не добился от меня признания, что на самом деле я вступаю в кружок именно для того, чтобы расплакаться.

– Тогда ладно, – проворчал он, все-таки подписал бланк и нерешительно скрепил свое согласие вытащенной из комода печатью.

Я искренне поблагодарил его за понимание и забрал заявление.

В начале года я впервые с ним всерьез поругался, когда мы решали вопрос, заводить мне телефон или нет. Кажется, он не ожидал, что я вообще способен отстаивать свою точку зрения, и удивительно быстро уступил. Даже согласился, что слишком переживал из-за адакрии и во многом перегибал палку. Думаю, если бы не тот спор, мне и в этот раз никакого кружка не видать.

Вернувшись к себе в комнату, я спрятал заявление в рюкзак, а сам включил компьютер. Привычно пустился на поиски трогательного фильма, который спасет мою душу.

⁂

– Вот, все подписал.

На следующий день во время обеденного перерыва я, подкрепившись булочкой с кремом, отдал заявление Хосино. Она тоже успела поесть и как раз перечитывала мангу, которую вчера взяла в библиотеке. Несмотря на то что она знала, чем все закончится, и вообще только-только приступила к чтению, глаза у нее уже покраснели.

– О! Точно. Спасибо. Я потом передам куратору, – кивнула она, проглядывая заявление.

Перед тем как спрятать его в ящик парты, к моему недоумению (ведь какая разница?), она решила уточнить:

– Так тебя Кэй зовут?

– Ага, приятно познакомиться. А ты опять перечитываешь эту историю? Чего плачешь, если даже до середины еще не добралась?

– Так я же знаю, чем все закончится! Только вспоминаю – сразу наворачиваются слезы. Я и дома вчера перечитывала – рыдала.

Я даже не нашелся, что тут сказать. С одной стороны, завидовал тому, как она легко призналась, что любит поплакать. С другой – она меня по-своему очаровывала. В нашем возрасте любой ценой стараются не плакать на людях, а она каждый раз устраивает из этого целое представление. Ее вчерашние слезы до сих пор стояли у меня перед глазами: ведь я видел это шоу из первых рядов.

В общем, я уже хотел вернуться за парту, как вдруг Хосино ухватила меня за край школьного пиджака.

– Чего?

– Сегодня будет заседание кружка! Мы собираемся в пустом классе на четвертом этаже. Только я сегодня дежурная и придется задержаться, поэтому иди первым, не жди меня.

– Хорошо.

Одноклассница просияла, отпустила меня и снова вернулась к чтению. Только тут я заметил, что остальные ребята смотрят на нас с любопытством. Видимо, не привыкли видеть, чтобы я с кем-то болтал.

Итак, я вернулся на свое место и какое-то время не спускал глаз с Хосино. С каждой страницей она все сильнее расстраивалась, и вскоре ее брови сложились таким домиком, что стало очевидно: еще чуть-чуть – и разрыдается, как дите малое. И вот среди криков и смеха она в самом деле захлюпала носом, а по щекам покатились слезы. В моих глазах она засияла, будто кто-то направил на девушку яркий луч софита.

Казалось бы, не с моим диагнозом находить красоту в слезах. И все же почему-то всхлипывающая Хосино целиком поглотила мое внимание.

Звонок заставил меня опомниться. Кажется, и девушку неожиданный звук вернул в реальность: она тут же закрыла книгу и промокнула глаза платочком. Все уроки после обеда я постоянно отвлекался, вспоминая блестящие капли, катившиеся из ее глаз, и не усвоил ничего из нового материала.

⁂

Первым делом после занятий я притащился в пустой кабинет на четвертом этаже. Хосино предупредила, что задержится, но оставалась еще и старшая участница кружка, которая могла прийти вовремя. Однако за дверью никого не оказалось.

Как и во всех остальных классах, здесь тянулись ряды парт и стульев. Я вспомнил, что Хосино поручила мне сдвинуть четыре центральных стола квадратом, и я выполнил эту просьбу. За одной из сдвинутых парт я и принялся ждать. В средней школе я не посещал кружки, потому сердце билось чуть чаще в предвкушении нового опыта. К тому же я не знал старшую девушку и немного переживал, как пройдет знакомство.

От безделья я проверил, не лежит ли чего-нибудь интересненького в партах, прошелся по классу. Но вот наконец открылась дверь…

– Извини, что я так долго! Ну, давай начинать!

Я был уверен, что увижу старшую школьницу, но в класс вошла Хосино. Бросила сумку на сдвинутые вместе парты, вытащила и запустила портативный проигрыватель с экраном дюймов, может, пятнадцать – чуть побольше, чем у моего ноутбука. Притащила она с собой и несколько дисков.

– Из этих все смотрел? – спросила одноклассница, выкладывая передо мной три коробочки. Два японских фильма и один зарубежный. Я только в этом году по-настоящему открыл для себя кинематограф, потому не знал их.

– Ни одного. Какой самый душещипательный и интересный?

– Да ладно? Они все трогательные, но вот этот – мой любимый. Уже раз двадцать его смотрела, и каждый раз реву белугой. Думаю, он и твое ледяное сердце растопит, так что наплачешься вволю.

Я не поверил собственным ушам, но решил не переспрашивать. Хосино выбрала один из японских фильмов. Судя по аннотации и кадрам на обратной стороне коробочки – любовная драма про старшеклассников с перемещениями во времени. Главный герой раз за разом возвращался в прошлое, чтобы спасти возлюбленную от неминуемой смерти.

Обычно я таких сюжетов избегал, потому что мне сложно сочувствовать героям в ситуациях, оторванных от реальности. Но раз Хосино уверена, что я не останусь равнодушным, то почему бы не дать фильму шанс?

– Хорошо, попробуем.

Я вытащил диск из коробочки и протянул однокласснице. Она тут же его поставила и запустила кино.

– Ничего, что последний член кружка еще не подошел? – уточнил я, и Хосино грустно ответила:

– Она пока в больнице и еще не скоро выпишется. Так что ничего. Все, давай смотреть!

Почувствовав ее напряжение, я не стал допытываться дальше и сосредоточился на фильме. Про старшую в следующий раз расспрошу.

Хосино расплакалась еще в самом начале, когда герои только познакомились. Я сделал вид, будто ничего не заметил: все равно она скажет, что, мол, уже знает, что с ними будет дальше. И все же всхлипывания над ухом не давали мне толком сосредоточиться на сюжете, я постоянно отвлекался. К середине фильма Хосино уже все глаза выплакала, а во время кульминации и в самом деле заревела белугой, как обещала.

Во время титров я встал и потянулся, как всегда делал после киносеансов и долгого чтения. Обычно я еще какое-то время размышляю об увиденном и прочитанном, но нынешнее кино меня мало тронуло, поэтому я просто зевнул.

– Как? Ты не плачешь? Как будто даже радуешься, что наконец-то пытка позади… – дрожащим голосом упрекнула меня Хосино.

Платок, судя по всему, у нее промок насквозь, хоть выжимай, и где-то по ходу фильма она перешла на бумажные салфетки. Впрочем, и картонная коробка в веселенький горошек уже почти опустела.

– Ну, несколько раз я почти заплакал. Но чуть-чуть не хватило, – принялся оправдываться я, чтобы меня опять не назвали бездушным сухарем. На самом деле за весь фильм даже в глазах не защипало.

– Да ну? У тебя веки не опухли, и ты зевал все время.

Тут она попала в самое яблочко, и я замялся. Вот что ты будешь делать? Хоть глазные капли в следующий раз бери! Но ведь их незаметно не закапаешь…

В последнюю салфеточку Хосино высморкалась, а потом выудила из сумки три тома манги и две книги.

– Вот мои самые любимые и самые слезливые истории. Прихватила на всякий случай. Они точно никого равнодушным не оставят, так что почитай на досуге.

– Благодарю.

Притом не покривил душой: ни одну из пяти книжек, которые перепрятал к себе, я прежде не читал. А Хосино тем временем достала голубой блокнотик размером с ладонь и что-то в нем записала.

– Что это?

– А?.. А, что-то вроде журнала кружка. Записываю, что мы посмотрели и прочитали, что было интересного, что пробило на слезу. Посмотри: может, что-нибудь заинтригует? Я тогда принесу.

Хосино подвинула блокнот ко мне, и я увидел надпись на обложке: «Тетрадь слез», а чуть ниже мельче: «Журнал школьного киноклуба». Слово «Киноклуб» шло поверх зачеркнутого двумя чертами «Кружка растроганных до слез».

Я пролистал блокнот. На каждом развороте – по две карточки произведений, аккуратно заполненных, сплошное удовольствие изучать. Впечатлениям отводилось совсем немного места, записи вели лаконично и по делу. Я не ожидал от Хосино такой методичности.

В журнале попадались и знакомые мне произведения. Судя по датам, записи начинались с апреля, и пока блокнот не заполнился даже до середины.

Но, пролистав журнал до конца, я вдруг увидел совсем другие записи и замер.

«Вот бы исчезнуть…» От идущего поперек линовки столбца[5] веяло отчаянием. На соседней странице – такие же крошечные столбцы: «Тяжело», «Кажется, я не выдерживаю…».

– Ой! – Хосино вскрикнула, вырвала блокнот у меня из рук, бросила в сумку и утрамбовала сверху дисками. – В общем, на сегодня все, я домой!

Она пулей вылетела из кабинета, зажав сумку под мышкой.

Я растерялся. К чему эти записи во второй половине «Тетради слез»? Вроде на названия книг и фильмов не похоже, а почерк тот же, что в основной части, – значит, вряд ли кто-то другой это писал.

Неужели Хосино тоже гложет такая беда, что ей белый свет не мил?

С другой стороны, а кому теперь легко? Кого никогда не посещают мысли о смерти? В соцсетях уже вместо «доброго утра» то и дело натыкаешься на «вот бы сдохнуть» и «скорей бы исчезнуть». Да и я не лучше: прекрасно ведь знаю, что успех задуманного мной дела увенчается летальным исходом. В общем, мне ли не знать, что такое происходит сплошь и рядом? И все же я не ожидал, что Хосино такая же. В голове не укладывалось, как столь жизнерадостное создание может вынашивать такие мрачные мысли?

Я глубоко вздохнул и поднялся. Расставил парты по местам и отправился домой. В электричке честно попытался почитать одну из книжек, которые мне выдала новая знакомая, но глаза только скользили по столбцам.

⁂

– Доброе утро, Сэяма-кун! Ну как, прочитал? – спросила Хосино на следующее утро, вырастая у моей парты, стоило мне только оказаться в классе.

Все ее вчерашнее смущение исчезло без следа, и она ничем не отличалась от той Хосино, с которой я познакомился в библиотеке.

– Мангу – да. Слезу не пустил. Книги пока не успел, – отчитался я, доставая из рюкзака вчерашние три тома и возвращая их хозяйке.

– Не пустил?! Офигеть! Ты первый на моей памяти. У меня даже в блокноте отмечено, что все рыдают!

– Сожалею, но формулировку придется изменить. Нет на свете такого произведения, которое растрогало бы до слез прямо всех читателей до единого, – вздохнул я.

Хосино поджала губы и, взмахнув хвостиком, упорхнула к себе.

Надо отметить, первым же делом она что-то недовольно записала в «Тетради слез». Я усмехнулся и углубился в чтение романа, который она мне одолжила. Это оказалась семейная драма. Я был уверен, что она предпочитает подростковую романтику, поэтому несколько удивился.

Впрочем, с моим околонулевым опытом в таких делах сложно сопереживать влюбленным подросткам, так что я даже обрадовался. Автора я не знал, но стиль меня сразу зацепил, и я читал с удовольствием. Вскоре раздался звонок, но я только спрятал книжку под парту, чтобы не мозолить глаза преподавателю, а сам продолжил чтение.

Где-то через полчаса я внезапно почувствовал на себе пристальный взгляд. Оказалось, что это была Хосино. Ясно: следит, как коршун, не пущу ли слезу.

Любопытства ради я притворился, как зажимаю пальцами уголки глаз, будто сдерживаю слезы. А сам украдкой поглядывал, как она отреагирует. У Хосино взлетели брови, она вся аж приподнялась на месте. Несколько секунд спустя я опустил руку, встретился с ней взглядом и девушка чуть не рухнула на парту.

Наша пантомима так меня позабавила, что я беззвучно рассмеялся. Хосино тоже неловко заулыбалась, оценив, как я ее провел.

После уроков я собирался сразу уйти домой, но Хосино, которой опять выпало дежурить, меня окликнула:

– Ты куда это собрался? У нас кружок! – со всей серьезностью предупредила она, опираясь на щетку с длинной ручкой.

Она упоминала, что четкого расписания у них нет, но я не ожидал такой частоты встреч. Впрочем, дома я бы все равно бездельничал, так почему бы и не посмотреть еще фильм?

– Хорошо, – ответил я и послушно поднялся на четвертый этаж.

Опять расставил парты, как вчера, и в ожидании Хосино начал вторую книгу. Первую, ту семейную драму, дочитал за пять минут до конца большой перемены, но, увы, так и не заплакал, хотя из всех рекомендаций Хосино эта история запала в душу больше всего. Даже с удовольствием вспомнил, каково это – когда щиплет в глазах. Только книга закончилась прежде, чем выступили слезы. Может быть, если бы автор еще чуть-чуть надавил в финале…

Вторая книга оказалась про любовь, во вкусе Хосино. Два подростка с семейными проблемами. Они доверили друг другу свои тайны и в конце концов влюбились – вот такой сюжетец.

– О, читаешь? Хорошая история, но лучше заранее заготовить платочек… Погоди, а прошлую ты уже закончил, что ли? – спросила вернувшаяся после уборки Хосино.

В руках она сжимала заметно раздутую от вещей сумку.

– Ага. Интересная, но не до слез. Хотя тронула меня больше всех из того, что ты посоветовала.

– Ясно, – пробурчала Хосино, сложила на сдвинутые парты сумку и вытащила целую кипу дисков, которые аккуратно передо мной разложила. Всего я насчитал десять штук.

– С чего вдруг такое богатство?

– Сделала подборку самых трогательных фильмов разных жанров. Выбери из них наиболее многообещающий.

Я по очереди перебрал все коробочки. Тут тебе и романтика, и драма, и фантастика, и триллер, и зверюшки, и спортсмены – все до единого фильмы, судя по рейтингам на обложках, очень популярные, хотя я о них ни разу не слышал. Но я и не следил за трендами. Чувствовалось, что Хосино твердо вознамерилась довести меня до слез.

– Гм-м-м, даже не знаю. Понятия не имею, что меня больше всего трогает.

– Ты говорил, что уже семь лет не плакал. А что такого случилось семь лет назад, раз ты не сдержался? Если не хочешь рассказывать, то, конечно, не надо, но вдруг я пойму, что нужно искать? С родителями поссорился? – с улыбкой спросила она, но я тут же вспомнил мамино холодное тело. Правда, и времени прошло уже немало, поэтому от этого воспоминания я больше не плакал.

– Семь лет назад расплакался, когда не стало мамы. И еще был на грани, когда умерла собака.

Чтобы не смущать собеседницу, я постарался объяснить это как можно спокойнее, но улыбка тут же сползла с лица Хосино, губы задрожали. Я даже испугался, что она сейчас расплачется.

– Прости за дурацкие вопросы…

– Ничего дурацкого тут нет. Брось, я не люблю, когда меня жалеют, – беззаботно отмахнулся я, но хрупкие плечики девушки лишь сильнее поникли.

Удивительная чувствительность. Сегодня я узнал об однокласснице много нового.

Пока она молчала, я снова просмотрел аннотации, выбрал фильм и протянул девушке диск.

– Ой. Точно этот? – пролепетала Хосино, когда увидела название. Экранизация того самого романа, которым я зачитывался сегодня утром.

– Ага, точно. Книга мне понравилась. Наверное, моя слабость – семейная драма.

Каждый плачет о чем-то своем. Кого-то до слез трогают истории любви, а кто-то к ним совершенно равнодушен. Кого-то выводят на эмоции повседневные картины школьной жизни, а кому-то таких людей никогда не понять. Зрители и читатели неосознанно переносят на героев произведений свой собственный опыт. Я ни разу не влюблялся и никогда прежде не участвовал в жизни кружка, потому переживания подобных персонажей мне не близки. Но вот семейная драма – совсем другой разговор.

В финале той книги, которую мне одолжила Хосино, мать умирает от болезни. Я тоже пережил похожую трагедию, пусть и в совершенно иных обстоятельствах, и потому сочувствовал протагонисту намного сильнее, чем в историях другого жанра. Вот почему в итоге выбрал именно этот фильм.

– Хорошо, тогда ставлю. Только учти: можешь расплакаться! – предупредила Хосино, устанавливая диск в проигрыватель.

Чудачка. Вот уж не ей меня предостерегать, когда сама льет слезы над мангой, которую только вчера читала.

Как только фильм начался, мы оба умолкли… Ненадолго. Оказалось, Хосино придумала хитрость. «Так посмотришь на героиню – вроде из нее жизнь бьет ключом. Как же так случилось в конце?» – вдруг вздохнула она. Потом снова: «Как, наверное, тяжело храбриться и скрывать болезнь от родных детей. Сердце сжимается». И еще раз: «Ох, сейчас будет такая трогательная сцена!» Всю первую половину она комментировала каждый ключевой момент. Уже не боялась раньше времени раскрыть мне какой-нибудь сюжетный поворот и планомерно давила на жалость.

– Смотри, тут прямо сердце разбивается! Сейчас слезы польются…

Я решил пропускать мимо ушей ее реплики, так что Хосино заплакала в гордом одиночестве. Накрутила сама себя. Дальше уже она не проронила ни слова.

Глазом моргнуть не успел, как мы перевалили за середину, случилась кульминация, но и сегодня над фильмом расплакалась только моя подруга по кружку. Я слышал, как она всхлипывает и шмыгает носом. Когда фильм закончился, я сам вытащил диск, положил его на место и начал собираться.

Хосино не успокоилась даже после звонка. Мы расставили парты и стулья по местам, снова вместе отправились на выход. К тому моменту она уже не плакала, но глаза и нос у нее так покраснели, что все ребята, которые попадались нам по дороге, провожали нас любопытными взглядами. Наверное, думали, будто это я ее довел, потому что во взглядах окружающих я читал еще и осуждение.

– Слушай, – заявила Хосино по дороге, – для меня это уже спортивный интерес. Я заставлю тебя заплакать!

Без контекста прозвучало угрожающе, и случайный прохожий мог понять ее неправильно, но, к счастью, в этот момент мы никого не встретили.

– Мне кажется, ты просто сама слишком чувствительная. Лучше бы поучилась у меня. Неужели ты не умеешь смотреть кино без слез?

– Еще чего! Умею! Вот увидишь в следующий раз.

Она, сердито сопя и топая, меня обогнала. Все-таки до чего же забавно видеть, как ярко она демонстрирует эмоции.

– На следующей неделе будешь у меня плакать как младенец! – провозгласила она, словно киношный злодей.

Добралась до своего велосипеда, вскочила на него и укатила.

С одной стороны, на кружок уходило много времени, с другой – мне понравились наши киносеансы. Сам бы я никогда не наткнулся на такие фильмы, да и Судзуна Хосино меня искренне заинтриговала: почему она плачет по любому, даже самому смехотворному поводу? Почему не стесняется? И как объяснить депрессивные записи в блокноте?

Предположим, легкость, с которой она плакала, объясняется особенностями характера. В конце концов, я тоже в детстве рос тем еще плаксой. Просто в отличие от нее мне пришлось научиться держать себя в руках и со временем я забыл, что такое слезы.

Окружение меняет человека. Может, и я в компании своей полной противоположности, Хосино, верну давно утраченное? Наверное, наивно на это надеяться, но уж лучше так, чем страдать в одиночку.

Интересно, какие фильмы мы посмотрим на следующей неделе? Впервые я накануне выходных с нетерпением ждал их окончания, хотя сам толком не понимал почему.

⁂

И на следующей неделе, и через неделю мы с Хосино устраивали заседания кружка в среду и четверг. Она каждый раз грозилась, что сегодня уж точно заставит меня пустить слезу, но итог всегда был один: она плакала, а я записывал на свой счет еще одну победу. Мы, конечно, не соревновались, но меня очень смешило, с каким упорством она добивалась от меня эмоций.

Мы не всегда смотрели кино, иногда просто молча сидели и читали. Хосино спросила, какие трогательные истории посоветовал бы я, и я сделал для нее подборку. Когда в следующий же понедельник она пришла в школу с опухшим от слез лицом и объявила о полной капитуляции, я не выдержал и в голос рассмеялся. Последние несколько лет я держался от людей на расстоянии, и каждый день общения с одноклассницей казался мне новым и непривычным.

К слову, отец запрещал мне читать всякую чувствительную литературу, потому книжного шкафа я в комнате не держал. Всю «контрабанду» прятал либо под кроватью, либо в запертом ящике. Помню, душа класса, Такахаси, как-то раз пожаловался, что ему некуда прятать порнуху, и я его немного понимал.

Летнее солнце припекало все нестерпимее. Хосино не опускала руки и по-прежнему искала, чем еще растрогать меня до слез. В ход шли не только фильмы и книги, но и радиопьесы и видео из Сети. Как-то раз она притащила двух таких же эмоциональных подруг, и мы устроили киносеанс на четверых. Все трое, кроме меня, глаза выплакали, поэтому атмосферка в кабинете сложилась самая что ни на есть располагающая к душевным переживаниям. На меня поглядывали с неодобрением, и, боюсь, список людей, считающих меня бесчувственным сухарем, пополнился двумя новыми именами. Я, конечно, догадывался, что обязан всплакнуть, если хочу как-то спасти лицо, но ничего не получилось.

Окончательно отчаявшись, Хосино в бессильной злобе даже попыталась скормить мне пачку самой острой лапши. Но мы согласились, что это против правил, поэтому я ограничился лишь дегустацией, а остаток порции, проливая горючие слезы, проглотила она.

Как-то раз в субботу накануне летних каникул – а дело происходило в середине июля – мы устроили первое выходное заседание кружка. Я считал, что киноклуб собирается исключительно по будням, и, когда в пятницу Хосино подошла предупредить меня об изменении расписания, искренне удивился.

Она не объявила программу заранее, поэтому в назначенный час я дожидался одноклассницу на обговоренном ранее месте: на станции, а точнее, возле странного сферического арт-объекта.

– Привет! – крикнула мне Хосино, прибывшая минута в минуту.

На сегодняшнюю встречу она явилась в белой хлопковой кофточке с длинным рукавом и коротеньких джинсовых шортах. Я удивился: кто по такой жаре носит длинные рукава? Неужели она настолько мерзлявая? Но, поскольку раньше мне доводилось видеть одноклассницу исключительно в школьной форме, сердце вдруг пропустило удар. Только прическа осталась неизменной: извечный хвостик.

– Так что, каков план?

– Ну, ну, всему свое время. За мной! – скомандовала Хосино и шагнула к турникету, который пропустил ее, едва она активировала проездной. Я послушно поплелся следом.

Где-то час мы ехали, чередуя электрички и метро. Еще минут пятнадцать шли пешком. Наконец, впереди показался футбольно-бейсбольный крытый стадион, а вокруг нас, как я только теперь заметил, сновали люди в футболках спортивных болельщиков. Видимо, скоро должен был начаться матч: зрители вереницей тянулись ко входу.

– Вот, держи билет. Выиграла в лотерею, так что один дарю, – с озорной улыбкой объявила Хосино.

Я не понял, как футбол связан с деятельностью киноклуба, но молча принял подарок.

– Ты знал, что людей трогают не только кинематограф и литература, но и спорт, а? Я после чемпионатов всегда рыдаю, даже после «Косиэна»[6]. Правда, в нашей школе бейсбольная команда слабая, так что я его только по телевизору смотрела, – объясняла она, пока мы поднимались по лестнице.

Похоже, смирилась, что вымышленными историями мое сердце не растопишь, и придумала новый подход. Однако я никогда не увлекался спортом и сомневался, что меня доведет до слез какая-то игра. Если честно, я и правила-то толком не знал и не понимал даже принципов, по которым мяч мог объявляться «вне игры». Или, скажем, ладно: в бейсбольной команде – девять человек, а в футбольной сколько? Я помнил лишь, что в этой игре всем, кроме вратаря, запрещается касаться мяча руками. Собственно, этим мои познания и ограничивались.

– О, смотри! Вон наши места.

– Неплохие. Особенно с учетом того, что на халяву достались.

Усевшись, мы принялись за бургеры, которые купили по дороге. Передо мной простиралось огромное зеленое поле – мы сидели как раз по центру.

Вскоре спортсмены начали разминку, и зрители, которые заняли места по бокам стадиона, за воротами, подняли вой. Захлопали в ладоши, развернули плакаты, замахали цветными полотенчиками – в общем, поддерживали кумиров кто во что горазд. Меня просто-таки смывало волной их энтузиазма, и я порадовался, что мы сидим далеко от этого безумия.

– Хосино, ты за кого болеешь?

– Как – за кого? Конечно, за хозяев! Ребята в красном. Правда, обычно я смотрю игры только национальной сборной, так что эту команду не знаю, – рассмеялась та.

Губы у нее испачкались в майонезе. Я не стал на это указывать, сделав вид, что не заметил, и терпеливо ждал начала матча. Если до свистка Хосино спокойно уплетала бургер, то с первых секунд игры просто-таки взвилась от переполнявшего ее волнения. Каждый раз, как ее фавориты атаковали вражеские ворота или, наоборот, им грозил гол, она вскрикивала. Меня игра тоже неожиданно захватила, и я сам не заметил, как уже вовсю болел за красных.

– А-а-а-а-а!!! Разини!!!

Прямо перед перерывом они таки пропустили мяч. Хосино от разочарования чуть не сползла по сиденью на пол и тут же повесила нос. Все, кто болел за хозяев поля, ахнули, а фанаты гостей, наоборот, взревели, как еще ни разу за матч.

Во время перерыва, вернувшись из туалета, одноклассница похвасталась:

– Смотри, что купила! Мне идет?

По дороге она успела набросить на шею красный шарф команды хозяев с номером 10 и фамилией игрока: Миягава.

– Ага, очень даже.

– Спасибо. Я уверена, во втором тайме он задаст жару!

Я фыркнул, потому что сомневался, возможно ли вообще переломить сложившийся ход игры, однако почти сразу Миягава и в самом деле забил гол.

В тот миг, когда от удара мяча натянулась сетка ворот, стадион взорвался от ликующего рева. Хосино, вскочив с места, запрыгала зайчиком и дала пять какому-то соседнему дядьке.

Я тоже не удержался, но ограничился простыми аплодисментами.

Миягава подобрал мяч, который противники неудачно выбили из угловой позиции, и гол вышел не особо красивый, однако счет по крайней мере сравнялся.

– Смотри, как я им подсобила! Может быть, теперь прорвутся!

Хосино так и колотило от эмоций – я ее такой даже в школе не видел. И хотя мяч забил Миягава, но она ликовала так, будто это ее собственная заслуга. Глаза ее блестели от волнения.

Хозяева поля, видимо, выдохлись в первой половине матча, поэтому ушли в глухую оборону, а гости наседали на их ворота так, что того и гляди снова забьют.

Каждый раз, как они атаковали ворота, меня оглушал отчаянный крик Хосино. Я думал, все закончится ничьей, но потом было назначено дополнительное время, и тут хозяева заработали право на пенальти.

Когда судья указал на точку и засвистел, стадион ахнул. Хосино как раз отвлеклась на то, чтобы глотнуть воды, упустив этот момент, и единственная непонимающе заозиралась по сторонам.

– Пенальти. Наверное, сейчас все решится.

– А? Пенальти? Да ты шутишь! Что? – недоумевала Хосино, как будто не поняла объяснения.

Когда нападающий поставил мяч на отметку, она сложила ладони рупором и, не отрывая глаз от игрока, закричала:

– Пожалуйста!!!

Казалось, она вот-вот расплачется.

Нападающий неспешно побежал к мячу. Я, Хосино, все на стадионе впились в него взглядами. Когда мяч полетел, все повскакивали – даже я поднялся, хотя и с опозданием. Вратарь ошибся, прыгнул не туда, и мяч угодил прямо в сетку.

– Ура-а-а-а-а-а!!! – завопила моя одноклассница, и стадион вздрогнул. Даже я победно сжал кулак и, вслед за остальными, захлопал в ладоши. А вскоре сирена оповестила о конце матча.

Когда я оглянулся на спутницу, щеки у нее уже блестели от мокрых дорожек. Мы встретились взглядами, и она с доброй улыбкой вытерла лицо полотенцем.

Я тут же отвернулся: сердце не выдерживало смотреть, как Хосино улыбается мне сквозь слезы.

– Сэяма-кун!

– Мм?

Девушка подняла руки, чтобы я дал ей двойное пять. Увидев мое замешательство, она сама ударила по моим ладоням с тихим хлопком.

– Эх, и со спортом не вышло, – пробормотала она на обратном пути, уже в поезде. После матча голос у нее слегка подсел: видимо, слишком сильно кричала.

– Зато было весело. Если бы я болел за любимую команду на решающем матче, то, может, и расплакался бы.

Хосино несколько разочарованно хмыкнула и поджала губы. Как и всегда, когда проваливался один из ее коварных планов.

– Сэяма-кун, ты в следующее воскресенье свободен?

– Скорее всего. А что?

– Узнаешь, когда придет время! Встречаемся там же! – с вызовом усмехнулась она.

Опять что-то задумала. Она пускала в ход самые изощренные стратегии, но, похоже, постепенно смирялась с мыслью, что довести меня до слез – непосильная задача.

⁂

В понедельник и вторник мы, побродив по салонам проката дисков, по наводке продавцов наконец выбрали пару фильмов. На деятельность кружка школа выделяла какой-никакой бюджет, и прокат мы оплатили как раз из него. В среду и четверг мы оценивали приобретения, и опять расплакалась только Хосино. Я уже привыкал к распорядку.

Но вот наступило воскресенье.

Под палящими лучами самого невыносимого летнего солнца я доплелся до ближайшей станции, а вскоре уже тащился к тому же странному сферическому арт-объекту, у которого мы с Хосино встречались в прошлый раз. По выходным вокруг него толпилось достаточно много народа, но я тут же заприметил знакомый хвостик. Сегодня подруга нарядилась в шикарную красную футболку с рукавом по локоть и черную юбку. На груди я прочитал загадочную надпись «Red Stones», но больше меня заинтересовал бинт на ее левом запястье.

– Что с рукой?

– А, это? Масло на сковороде стрелялось, обожгла, – объяснила девушка, пряча руку за спиной.

– Ого, вот растяпа. И что, куда мы сегодня? – спросил я.

Но Хосино опять загадочно проворковала:

– Вот на месте и узнаешь!

Я безропотно последовал за подругой, и вскоре она привела меня к небольшому концертному залу. Все вокруг заполонили девушки в таких же, как у Хосино, футболках с надписями «Red Stones» на груди.

– Дай угадаю: мы на концерт?

– Бинго! Хотя сейчас уже было несложно.

– Но у меня нет билета.

Хосино вытащила из сумочки две карточки и одну протянула мне:

– Помнишь, я говорила, что в кружке есть еще одна девочка, из двенадцатого класса? На самом деле мы хотели сходить вместе с ней, но она загремела в больничку, сказала, чтобы я пригласила кого-нибудь еще – а я и не стала упираться.

Мне стало немного неловко, но не пропадать же билету? И я согласился. Только про себя решил, что надо обязательно навестить сэмпая[7] в больнице и принести какой-нибудь достойный гостинец.

– «Ред Стоунз»… – озадаченно прочитал я на билете незнакомое название.

Отец с детства запрещал мне слушать музыку, так что я о них прежде не слышал.

– Да ладно, ты не знаешь «Редов»? Они же суперзнаменитые! Их по всем музыкальным каналам крутят, и они в топе чартов у старшеклассников!

Да что я поделаю, если их не знаю? Я отвернулся от Хосино, соловьем разливающейся про величие этой группы, и шагнул ко входу в зал.

– Между прочим, музыка потрясает душу! Я плакала над их песнями.

А, так вот почему музыка была для меня под запретом. Родители берегли меня от всего, что может довести ребенка до слез. Некоторые люди плачут от музыки, картин и фотографий. Они не знали, как я отреагирую, и старались по возможности вообще не выпускать меня из дома.

– Так вот. Раньше у них был гитарист Рюдзи, но его в прошлом году не стало. Погиб при пожаре, когда спасал кого-то из пожилых соседей. Ох, как я рыдала… Я была на их концерте прямо перед трагедией, тогда тоже не сдержалась.

Хосино рассказала, что после смерти гитариста группа осталась играть уже в составе трех человек. Раньше все слова и музыку писал Рюдзи, но теперь должность композитора занял вокалист Сёя. Группа переживала череду бурных взлетов и падений.

– «Редов» и раньше слушали, но после Рюдзи на них обратили внимание не только у нас, но и во всем мире. В следующем году у них намечается тур по Европе. Уверена, Рюдзи на том свете очень за них радуется.

– Ого. Здорово.

После гибели гитариста количество просмотров клипов в Сети перевалило за десятки миллионов, и «Ред Стоунз» стали достоянием мировой сцены.

Однако и на этом вдохновенная речь Хосино не закончилась:

– Старшая девочка из нашего киноклуба, Момока-тян[8] – моя подруга детства. Вот она большая фанатка Сёи и очень переживала, что не попадет на концерт.

Так я и узнал имя нашей таинственной старшей участницы. В качестве гостинца я решил прикупить ей что-нибудь с концерта. А тут мы как раз нашли наши места и сели в ожидании начала выступления.

Я даже не заметил, как Хосино вооружилась красным лайтстиком. Впрочем, почти весь зал поменял цвет с помощью светящихся палочек. Верхний свет погасили, и осталось только это алое мерцание. Фантастический и совершенно незнакомый мне вид завораживал.

Прошла пара минут, артисты появились на сцене, и зал взорвался восторгом. Хосино, неистово размахивая лайтстиком, выкрикнула одно из имен. При этом свободной рукой она зажимала рот. Почти тут же зазвучала музыка. Подруга мне на ухо объяснила, что эта песня называется «Ставридка в кляре». Какое, кхм, оригинальное название.

Хосино вообще подробно представляла каждую песню. Мол, вот эта – про безответную любовь, а эта – про смерть лучшего друга, а эта написана по мотивам реального убийства.

И все это для того, чтобы я проникся песнями и расплакался.

Увы, ее план практически не сработал, и глаза у меня даже не увлажнились. Куда больше меня взволновало то, насколько близко Хосино приходилось ко мне наклоняться ради комментариев, поэтому на музыку я внимания почти не обращал.

Во время интермедии участники вспомнили Рюдзи, и со всех сторон – а уж про мою подругу и говорить нечего – раздались всхлипы. Я покойного не знал, поэтому ограничился кивком.

Концерт шел часа два, и после его окончания Хосино утерла пот и слезы полотенцем с официальным логотипом группы.

– Прекрасно выступили, – довольно поделилась впечатлениями она, когда мы вышли наружу.

– Ага, – не стал отпираться я.

Никогда прежде не видел вблизи музыкантов, и меня впечатлило, насколько они завели зал.

Мы дошли пешком до шоссе и завернули в какое-то семейное кафе: еще вчера договорились, что поужинаем вместе.

Официантка посадила нас за самый дальний столик.

– Я сто лет нигде не ела. А ты?

– И я. Вообще в таких местах почти не бываю.

Мы оба остановили выбор на сете с бифштексом, а пока ждали еду, Хосино положила на стол тот самый блокнотик, «Тетрадь слез».

– Что пишешь?

– Как это – что? Отчет о сегодняшнем дне. Журнал надо вести!

– Так ведь мы же киноклуб, разве концерты считаются? Хотя не скажу, что мы и кино-то серьезно изучаем, – заметил я, хотя, казалось бы, на что мне жаловаться.

Но что за кружок такой, участники которого смотрят фильмы, читают книжки, ходят на футбол и концерты? Не многовато ли свободы?

– Да ладно тебе, главное – весело, – возразила Хосино, заполняя «Тетрадь».

Все же это странно. Обычно участники кружков ведут журнал совместно, а Хосино блокнот держала строго у себя. Если честно, я даже не был уверен, что за нашей отчетностью правда кто-то следит.

– Прочти хоть, что написала.

– Не-а.

С тех пор как я случайно заглянул во вторую половину блокнота, она его мне уже не доверяла. Меня, конечно, мучило любопытство, но я не знал, с какой стороны подступиться к этой теме, и ничего не спрашивал.

Закончив писать, Хосино захлопнула «Тетрадь» и спрятала ее в сумку. Последние несколько минут перед ней на столе без конца вибрировал телефон, но она его словно не замечала.

В свою очередь я, не зная, чем еще себя занять, уставился в экран своего смартфона. Хотя одноклассница вытащила меня под предлогом работы кружка, но по здравом размышлении у нас получалось самое настоящее свидание. От этой мысли щеки как огнем обожгло.

– Сэяма-кун, тебя дома не будут ругать? Уже довольно поздно.

– Не. Раньше бы влетело, но в последнее время отец стал спокойнее к этому относиться, так что порядок. А тебя?

Я бросил взгляд на часы и обнаружил, что уже перевалило за половину девятого. Пусть я сам только что заверил подругу, что мне ничего не будет, но, строго говоря, я еще никогда так сильно не задерживался.

– Нормально. За мной строго не следят.

– Да?

Мне вдруг подумалось, что я совсем ничего про нее не знаю. Мы болтали в основном о фильмах и книгах, а про ее жизнь я никогда ничего не спрашивал, да и она не рассказывала. А вообще-то благодатная тема! Я постарался выбрать самый безобидный вопрос:

– Хосино, а у тебя братья или сестры есть?

Та как раз подносила к губам стакан, но в этот миг рука ее застыла в воздухе. И – может, мне показалось, конечно, – даже лицо у нее окаменело.

На несколько секунд Хосино замерла, но после этого глотнула воды как ни в чем не бывало.

– Простите за ожидание! Приятного аппетита. – Тут как раз принесли наши бифштексы, и разговор прервался.

Хосино набросилась на еду, едва только перед ней поставили тарелку.

– Вкуснотища! Сэяма-кун, налегай, пока не остыло!

– Л-ладно…

Я несколько растерялся. Переспрашивать было неудобно. Вот же неудачно улучил момент – и гадай теперь: то ли я наступил на больную мозоль, то ли Хосино предпочла утолить свой голод, а не мое любопытство. Впрочем, не ответила она и после дегустации.

– Скоро каникулы… Сэяма-кун, есть планы? – спросила подруга, отправляя в рот очередной кусок.

– Особых нет. Обычно я просто дома сижу, в этом году так же собирался.

– Да ну-у-у? Жалко же дома сидеть в самые длинные каникулы в году! Мне не нравится дома, поэтому я стараюсь побольше гулять.

Тут я наконец начал догадываться, что у нее в семье не все гладко. И про братьев с сестрами она не ответила, и дома ей не нравится. Да и звонящий телефон она явно игнорировала неспроста. А что, если это родители ее торопили, чтобы возвращалась скорее домой?

– Кстати, наш кружок летом не бездельничает! Я тебе еще не все фильмы показала, какие хотела, и книги тоже остались в запасе, и я бы тебя кое-куда сводила. Так что будет время – присоединяйся! И надо навестить Момоку-тян в больнице!

– О, это я с удовольствием! А то и за билеты поблагодарить надо, и познакомиться наконец, раз уж мы состоим в одном кружке.

– Точно! – искренне улыбнулась Хосино.

Похоже, ее радовал как поход к подруге, так и летняя деятельность кружка.

Лично я почти все свободное время сидел дома и играл. У меня не было друзей, которые составили бы мне компанию, поэтому я терпеть не мог летнюю скуку и мечтал, чтобы каникулы поскорее закончились.

К слову, играть мне разрешали только в файтинги, гонки и стрелялки, а РПГ запрещали. Отец мне их не покупал, опасаясь, как бы я не расплакался после эмоционального финала и от чувства гордости за то, что все прошел.

– Значит, договорились: в первый день каникул едем проведать Момоку-тян! Я ее предупрежу.

– Угу, хорошо.

Хосино дозаказала себе клубничное парфе на десерт, а я, хотя не особенно хотел сладкого, за компанию тоже взял парфе, но уже с японскими сладостями.

– Ставлю себе на летние каникулы цель, чтобы ты расплакался! – счастливо объявила мне подруга, подхватывая ягоду и отправляя ее за щеку.

– Ничего себе цель! Вообще, почему ты так зациклилась на том, чтобы довести меня до слез? – вдруг спросил я.

Понимаю, может раздражать, когда другой человек сдерживает эмоции, но не до такой же степени, чтобы звать его с собой на футбол или на концерт любимой группы вместо настоящего друга? Ведь Хосино запросто нашла бы себе того, кто, в отличие от одного черствого сухаря, разделил бы с ней радость. От моих слез ей не будет никакой выгоды – так почему же?

– Сама не знаю… Может, мне просто жалко, что ты не умеешь плакать? Я думаю, это большое несчастье – когда не получается облегчить горе слезами. Поначалу я считала, что тебе просто стыдно плакать перед девчонкой, но сейчас я уже вижу, что ошибалась. – Хосино положила ложечку на стол. – У меня был такой период в жизни, когда слезы не шли, хотя на душе скребли кошки. Но тогда мне помогла Момока-тян. Она была рядом и спасла меня. Вот и мне захотелось тебе помочь.

Все это время она не сводила с меня взгляда. Сердце сжалось в груди. Ведь я просто использовал ее, чтобы положить конец своей никчемной жизни. Для меня спасение означало смерть.

Хосино об этом не знала и старалась изо всех сил, и теперь я стыдился смотреть ей прямо в глаза.

Одна чайная ложечка слез – и пациент с адакрией умирает. Я колебался: не стоит ли ей все как следует объяснить?

– Знаешь, как легко становится, когда хорошенько поплачешь? Душа прямо как перышко взлетает. Вот поэтому я хочу, чтобы к тебе вернулись слезы. Надеюсь, Момоку-тян выпишут, и мы все втроем поплачем на заседании кружка. Она тоже та еще плакса, хотя до меня ей далеко.

Меня окончательно заела совесть. Я не знал, как мне и дальше использовать эту честную девушку.

– Замечал, что иероглиф «слеза», если разбить его на элементы, записывается как «возвращение в воду»? Получается, слезы нам даны, чтобы вернуться к нашей истинной природе.

– К истинной природе, говоришь…

– Ага. Когда проливаешь слезы от горя, радости или обиды, потом эти чувства обязательно к тебе вернутся и придадут сил.

– Надо же, – с восхищением пробормотал я.

А стану ли я прежним, если пролью достаточно слез? Тем самым плаксой, которому так просто показать, что у него на душе?..

Значит, слезы нам даны, чтобы не забывать истинное «я», а чувства, от которых мы их пролили, придают нам сил.

Слова Хосино невольно запали мне в душу.

– Ясно. Ну, значит… спасибо, что помогаешь.

– Угу. Я знаю еще много слезливых книжек и фильмов, так что верь! – Хосино уверенно показала мне большой палец.

Я решил промолчать о диагнозе. Мне показалось, если она узнает, что от слез и правда можно умереть, это положит конец нашим отношениям.

Крохотная слезинка

В первый день летних каникул я все утро читал книгу, которую мне одолжила Хосино, а потом ушел гулять.

Вчера, когда вернулся домой, застал отца в гостиной с книгой. Надпись на обложке кричала, что над этой историей невозможно не пролить слез, – ее тоже я раздобыл у подруги по кружку. Значит, все-таки разнюхал… Отец устроил мне настоящий скандал, но и я не остался в долгу, и в доме повисли тучи.

С самой ссоры мы не разговаривали. Точнее, отец пытался, но я только мычал что-то неопределенное в ответ, и на этом он замолкал. Я считаю, что тоже имею право плакать, несмотря на адакрию.

Чтобы подобных инцидентов с запрещенной литературой не повторилось, перед выходом я тщательно запер все книги в ящике. Вооружившись навигатором, я поехал на автобусе в ту больницу, где лежала подруга детства Хосино, двенадцатиклассница Момока. Туда же в свое время отвезли и маму, и там она умерла.

«Жду у входа на первом этаже», – пришло сообщение от Хосино, поэтому от автобуса до больницы я бежал.

Больницу окружал настоящий сад. Я уже бывал здесь раньше, но в прошлый раз не заметил ни высоких деревьев, ни пышных клумб. Даже не верилось, что такое великолепие возможно в самом сердце города. Сад задержал меня всего на пару секунд, а потом я снова поспешил к автоматическим дверям. Сразу за ними, чуть в стороне, ждала Хосино.

– О, ты уже тут? Быстро! – удивилась она, оторвавшись от телефона и приветливо помахав мне рукой.

Одета она была в уже привычном мне стиле: легкая кофточка с длинным рукавом и мини-юбка.

– А сама-то! Еще десять минут до встречи.

– Я вообще с утра приехала. Мы с Момокой-тян играли в приставку. Давай за мной! – позвала одноклассница, направляясь к лифту.

Нажала на кнопку четвертого этажа. По мере того как мы поднимались все выше, мое волнение тоже росло.

– Вот ее палата! – Хосино остановилась у дальней двери в восточном крыле. На табличке значилось: «Момока Ивасава». Видимо, палата одноместная. – Момока-тян, можно к тебе?

Однако дверь Хосино распахнула еще до того, как изнутри ответили.

В глаза сразу же бросалась больничная койка. На ней сидела девушка с длинными волосами. В руках она сжимала портативную приставку, из которой звучала веселенькая музыка. Девушка повернулась к нам с доброй улыбкой и поздоровалась:

– Добрый день! А ты, наверное, Сэяма-кун. Момока Ивасава. Приятно познакомиться!

Первым делом я подумал: «Какая красавица». Мне и Хосино нравилась, но Момока поражала воображение. Бледная – аж холодок по коже – и прекрасная.

– Ох. Добрый день… Эм… Взаимно! Кэй Сэяма. Одноклассник Хосино. Недавно тоже вступил в киноклуб, в-вот, – неловко представился я, и уши полыхнули жаром от смущения. Сказывался долгий перерыв в общении.

Хосино, услышав мое жалкое блеяние, расхохоталась:

– Ха-ха-ха! Сэяма-кун, ты чего оробел? Это потому, что Момока-тян – такая красотка?

– Отстань, я просто стеснительный.

– Да не красней ты так.

– Я не краснею!

Момока засмеялась, элегантно прикрыв рот ладошкой. Кое-кому стоило бы поучиться у нее изяществу.

– Судзуна мне все рассказала. Тебя правда никакие книги и фильмы не способны растрогать до слез?

Ее слова так и текли – чувствовалась хорошо поставленная речь.

– Д-да. То есть они меня трогают – просто слез нет.

– Момока-тян, ты представляешь, что он мне заявил? Якобы у него такая болезнь, что расплачешься – и умрешь. Умора! – захихикала Хосино.

Я не стал отпираться и даже, наоборот, усмехнулся.

– Посоветуй ему что-нибудь от себя, самое душераздирающее? Она лучше меня разбирается, тебя обязательно проймет!

Последняя фраза явно адресовалась мне, но и Момока задумчиво кивнула. Она сняла с полки у койки несколько книг и выбрала из них одну.

– Вот эта хорошая. Надеюсь, понравится.

– Наверняка! Спасибо огромное, – поблагодарил я, пряча томик в рюкзак.

Вдруг почувствовал буравящий меня взгляд, обернулся и убедился, что Хосино недобро сощурилась:

– А когда я книги даю, ты не такой вежливый. Увы, Момока-тян западает только на эмоциональных мальчиков, так что тебе ничего не светит.

– Судзуна, брось! – смущенно улыбнулась Момока.

Не то чтобы я вообще претендовал на что-то, но все же насупился, что меня ни с того ни с сего отшили, да еще не от своего имени.

– Ах да! – вспомнил я вдруг. – Вот, спасибо большое за билет на концерт. Правда, когда я подошел, почти весь мерч уже распродали, но хоть что-то… – Я вытащил и протянул хозяйке палаты красный пакет со всякими штуковинами, которые продавали только на концертах: значок с вокалистом Сёей, брелок, набор стикеров, закладки…

– Спасибо! Буду беречь.

– Нет-нет, совершенно не за что…

– Вот, я ж сказала – со мной он не такой вежливенький! – надулась Хосино.

Момока любовно разглядывала мои гостинцы. Кажется, я находил своеобразный шарм в том, как эта возвышенная красавица фанатела по рок-группе.

Потом мы все втроем сели играть. Я к такому развитию событий не подготовился, поэтому контроллер мне одолжила Хосино. Приставку подключили к телевизору и вывели изображение на большой экран. Наверное, в общей палате этот номер бы не прошел, а так – я даже забыл, что мы вообще в больнице.

– Спасибо, что пришли. Сэяма-кун, заглядывай еще!

Я не заметил, как пролетело время, а между тем медсестры уже начали разносить по палатам ужин. Мы стали спешно собираться, чтобы не мешать, хотя Хосино заметно помрачнела. Я уже понял, что Момока ей как сестра. Хосино капризничала, как маленькая, зная, что старшая на нее не обидится, но при этом без лишних слов открыла бутылку, с которой мучилась Момока. Ну вылитые сестры – и лучшие подруги.

– Обязательно, – пообещал я.

Мы попрощались и ушли.

– Правда, она классная? – с гордостью спросила Хосино, пока мы ждали автобус.

– Да, хорошая.

– Я завтра опять к ней в гости. Ты со мной?

– Пас, наверное. Нехорошо два дня подряд навязываться, так что я лучше в другой раз.

– Да ладно тебе… Но я и послезавтра к ней загляну, и послепослезавтра, да и на следующей неделе. Так что присоединяйся, как надумаешь.

Ничего себе, провести все лето в палате у подруги! Неужели настолько тошно дома? Я даже хотел спросить, но вспомнил, как она ушла от вопроса про братьев и сестер, поэтому не стал.

– И про кружок я не забыла! Еще напишу по этому поводу.

– Ага, ладно, – согласился я, и тут как раз подъехал автобус.

Хосино запрыгнула на подножку и направилась к задним сиденьям. Я устроился по соседству.

Я не собирался подглядывать, но взгляд сам собой скользнул по телефону, который девушка держала в руках, и я краем глаза увидел на экране: «Во сколько ты будешь? Приезжай поскорее».

Так мог написать любой заботливый родитель. Но Хосино тут же скисла. Тихонько вздохнула и погасила экран, не ответив. Может, у нее с родными такие же натянутые отношения, как у меня с отцом. В нашем возрасте это вообще обычное дело. И все же мне показалось, что ее гложет что-то серьезное.

– Мм? Ты чего? – удивилась Хосино, заметив, видимо, мой взгляд.

Я сделал вид, будто ничего не заметил, и только покачал головой:

– Все нормально.

– Ну ладно, – отстраненно отозвалась она и отвернулась к окну.

На часах стрелки подходили к половине седьмого. Подруга снова тихонько вздохнула. Мне почему-то вспомнилось короткое «Вот бы исчезнуть» из ее «Тетради слез».

Всего три словечка – но они не выходили у меня из головы, даже когда я вернулся домой.

⁂

Я разобрался с домашкой в первую же неделю каникул. Не потому, что хотел скорее освободить побольше времени для других дел, – просто я вообще привык не откладывать дела на потом. Наверное, разбивать большое задание на маленькие части тоже хорошо, но что, если, скажем, посреди каникул заболеешь? А тех, кто до последнего откладывает обязаловку и потом корпит над ней впопыхах, мне никогда не понять.

В тот день я с самого утра собрался, переоделся в школьную форму и ушел.

Хосино написала накануне, что завтра, мол, заседание кружка, и велела в девять уже приезжать в школу. За неимением других планов я подчинился и вышел ровно так, чтобы успеть к назначенному времени.

Ехать в школу на каникулах почему-то было жалко. На привычном пути ровесников почти не попадалось, разве что встречались двоечники, которые плелись на дополнительные занятия, и спортивные ребята, которые даже на каникулах не забрасывали секции.

Когда я поднялся на четвертый этаж, оказалось, что Хосино уже тут как тут: настроила плеер и сидела читала книжку.

– О, утречко! Ты рано.

– Привет. Что сегодня за фильм? – тут же перешел к делу я, едва сбросив рюкзак.

Однако Хосино неспешно заложила закладку в книгу и покачала из стороны в сторону указательным пальцем, прищелкивая языком:

– Ц-ц-ц! – Она рассмеялась. – Ты что, думал, я такая предсказуемая? Перемена планов! Сегодня вот!

Присев на соседний стул, я взял диск, который она протянула.

«Пинатс-мен–2023».

Похоже, выступление каких-то комиков. Настолько резкая смена курса сбила меня с толку. Видимо, Хосино решила чуть притормозить с трагедиями и развеяться?

– Плакать можно и от смеха, так? Ты хоть раз в жизни смеялся до слез?

– Ни разу.

– Как быстро ответил… Ну да, ты не очень смешливый, – вздохнула Хосино, вставляя диск в проигрыватель. Пояснила: – Взяла за двести иен![9]

Было бы обидно умереть из-за такой дешевки.

– Не думаю, что будет настолько смешно.

– А вдруг? Я думаю, ради того, чтобы тронуть твое сердце, можно и попробовать.

С этими словами она нажала на пульте кнопку проигрывания и вытащила из пакета на столе сэндвич с пачкой апельсинового сока.

– Это мой завтрак, так что даже не проси.

– Я и не прошу, – парировал я и сосредоточился на экране.

На сцену, хлопая в ладоши, поднялись двое, встали у микрофона и начали шутливый диалог.

– Пха-ха-ха-ха-ха! Живот надорву! – хохотала Хосино над непринужденной перебранкой на экране.

Один из артистов нес полнейший вздор, а второй пытался его урезонить, а потом все повторялось с начала. Что в этом смешного, я не понял.

– «Пинатс-мен» – офигенные! – заключила подруга, вытирая щеки.

Раз ее даже такое доводит до слез, то долго бы она с моим диагнозом точно не прожила.

Каждый раз, когда она смеялась или плакала, я невольно вспоминал «Вот бы исчезнуть» из ее блокнота. И хотел спросить, в чем дело. Узнать, что ее терзает.

– Мм? Что?

– Ой, прости… – Кажется, я загляделся на нее больше, чем на экран с комическим дуэтом.

Их выступление длилось полтора часа, и я за все это время не то что ни слезинки не проронил – но даже не улыбнулся.

– Я завтра собираюсь к Момоке-тян. Не хочешь со мной? – спросила Хосино, когда мы расставили парты по местам.

– Давай. Все равно домашку доделал и заняться больше нечем.

– Чего?! Уже? Так быстро?

– Я придерживаюсь принципа «сделал дело – гуляй смело». Вот ты, похоже, уже гуляешь вовсю, но занятия, надеюсь, не забросила?

– Не, я из тех, кто все судорожно дописывает в последний день! А пока наслаждаюсь свободой.

Мы и впрямь полные противоположности, но я и так это знал.

– К слову, все не решался спросить. Что такое с Момокой-сэмпай?

Я вспомнил, какая она бледная. Цвет лица у нее был очень нездоровый, но больше я за время визита никаких странностей не заметил.

– У нее тяжелый случай анемии. С самого детства постоянно под надзором врачей. А в этот раз пришлось остаться в больнице подольше. Но от такого не умирают, так что все хорошо!

– Ясно…

– Вот бы Момоку-тян скорее выписали!

– Угу, – согласился я, и мы вышли из кабинета.

Наверное, из-за болезни подруги Хосино пришлось переделать весь план работы кружка.

– Тогда завтра – на прежнем месте, в больнице!

– Ага, ладно.

От школы мы разъезжались в противоположные стороны, поэтому я простился с подругой у школьных ворот и отправился к поездам. На вечер я придумал себе дело, так что поел в кафешке у станции, побродил по окрестным магазинам, а как пришло время – отправился в путь.

От станции назначения пришлось пройти еще минут пятнадцать, но вот я оказался у муниципального культурного центра, такого, в котором иногда давали концерты, пьесы и все такое. Почти сразу у входа висел плакат: «Слезный вечер – 2-й этаж». Поднялся по эскалатору.

Мероприятию выделили конференц-зал номер два, и я пришел не первым. Помещение оказалось довольно просторным, мест на пятьдесят навскидку.

Я занял один из свободных стульев и, пока не началось, взялся за книгу, которую одолжила Момока.

В последнее время я явственно ощущал, что одного школьного киноклуба мало, чтобы ко мне вернулись слезы. Попробовал поискать в Сети, как еще достичь моей цели, и нашел вот эти «Слезные вечера».

По описанию они подходили идеально: на таких мероприятиях ведущие сознательно доводили участников до слез, чтобы они сбросили накопившийся стресс. К тому же для школьников участие бесплатное, лучше и не придумаешь! Так что вчера я подал анкету.

Наверное, не очень хорошо по отношению к другим участникам, если болезнь подкосит меня прямо во время сеанса. Но я решил, что все равно пойду. В конце концов, кто еще позаботится о моем спасении? Если уж я расплачусь, то буду плакать вволю. И мое решение касается не только сегодняшнего вечера, но и Хосино: я не буду перед ней сдерживаться.

С каждой минутой людей все прибывало. Женщин было заметно больше, чем мужчин, и в основном взрослых – от двадцати до пятидесяти лет. Увидел я и несколько белых воротничков. Я исподволь поглядывал по сторонам, размышляя о том, как много, оказывается, стресса у взрослых.

– Извини, тут свободно? – спросили меня, и я обернулся.

Надо мной возвышался какой-то взрослый парень – шатен, в желтой футболке и зеленых шортах. Он жевал резинку. Через плечо перекинута голубая сумка. Прямо человек-палитра!

– Свободно.

– Ага, спасибо. Я Мицуру Фурухаси. Одиннадцатый класс.

– Кэй Сэяма. Ровесники. Очень приятно.

Никогда бы не подумал, что он еще школьник. Во мне самом сто семьдесят сантиметров роста, но он явно выше, да и волосы раньше университета мало кому разрешают высветлять.

– А, волосы? Пока на каникулах, решил попробовать. Обычно они у меня черные как смоль. У нас строгая школа, так что всегда завидовал ребятам, у которых это не запрещено, – разъяснил Фурухаси, который, видимо, догадался, что я так пристально разглядываю, и накрутил одну прядь на палец. Он носил стрижку «гриб» и сейчас методично поправил челку, глядя в экран телефона вместо зеркала.

– У меня такого желания никогда не возникало, так что мне не понять. Лучше скажи, Фурухаси-кун, как тебя занесло на это мероприятие?

– Можно просто Фурухаси. Мы ровесники, и я тебя тоже буду называть без затей. Да чисто из любопытства. С домашкой уже разделался, поэтому все равно не знал, чем заняться, а тут наткнулся на рекламку, ну и зарегистрировался. А ты?

– Ясно. А я… Меня просто никакая история не пронимает, и мне захотелось хоть так расплакаться.

Фурухаси хмыкнул, сложив руки на груди. Кажется, я его чем-то задел.

С началом мероприятия в зал зашел какой-то мужчина – видимо, ведущий. Всего нас собралось восемнадцать человек, и свободные места бросались в глаза.

Для начала организатор взял микрофон и подробно нам описал, какие бывают виды слез и как они воздействуют на организм. Я уже все это знал от Хосино, а вот мой сосед увлеченно вел конспект, притом еще и бубнил себе под нос:

– А про «эмоциональные слезы» я слышал.

Что-то мне подсказывало, что он не просто время убивал, а искренне интересовался темой.

– У каждого человека, – тем временем вещал лектор, – индивидуальная реакция на эмоциональные стимулы. Для кого-то наиболее чувствительна тема семьи, для кого-то – животные. Всего насчитывается более сотни триггеров.

– Ого, да ладно! Так много? – бубнил Фурухаси.

– Во время просмотра трогательного кино рекомендуется приглушать освещение и создавать приятную ароматическую обстановку – например, возжигать благовония.

– Понятно… Важна атмосфера.

Моего соседа не слышал никто, кроме меня. Какое удивительное прилежание. Я бросил в его тетрадку быстрый взгляд и увидел заголовок: «Почему люди плачут?»

Когда теоретическая часть закончилась, на белый экран вывели видео. Помощники лектора завесили окна и двери шторами, выключили свет – все, чтобы погрузить нас в более эмоциональное окружение.

Всего нам показали пять коротких роликов. Про любовь, про смерть и так далее, но чувствовалось, что их сняли как слезодавилки, поэтому ни один из них по-настоящему меня не тронул.

Я поглядывал краем глаза на остальных участников, и немалая их часть заплакала на ролике о семье, а третий, про зверюшек, тронул подавляющее большинство.

– Офигеть, как рыдают… – тихонько пробормотал Фурухаси после четвертого видео.

Я разделял его удивление, но офисный работник перед нами обернулся с таким недовольным лицом, что я только качнул головой. Будь моя воля, я бы отсел, чтобы люди не думали, будто мы пришли вместе.

После пятого ролика объявили десятиминутный перерыв. Все, кроме нас с Фурухаси, уже лили слезы и неподвижно застыли каждый на своем стуле, спрятав лицо в руках. То и дело кто-нибудь хлюпал носом, так что я даже почувствовал себя не в своей тарелке.

Фурухаси пожал плечами:

– Что-то я ожидал большего… Думал, душу начнет наизнанку выворачивать, а у меня слезы что-то не наворачиваются. Когда дедушка рассказывал о войне, у меня даже сердце не екнуло. Вообще, странно: никто из участников на войне не был, но почему-то все плачут. Мне кажется, они проливают совсем не те же слезы, что дедок из ролика.

Разнес вечер в пух и прах, но я понимал, о чем говорит мой сосед. Если плачешь о том, чего на собственном опыте не знаешь, то это просто слезы сочувствия, а не твои собственные. Они ничуть не похожи на слезы радости, печали, обиды и злости. Может, даже поддельные в каком-то смысле? Мне казалось, в них подмешано что-то нечистое.

Слушая Фурухаси, я размышлял, хочу ли, чтобы моя жизнь оборвалась столь неискренне.

– Сэяма, согласен? А еще меня злит, что все вокруг рыдают, поэтому я не плачу как бы назло.

– Кажется, понимаю. А бывают те, кто, наоборот, плачет за компанию.

– Ага. Мне кажется, мы с тобой поладим.

Выражался Фурухаси резковато, но, в сущности, он озвучивал все то, что я и сам думал, потому я на него ни капли не сердился. Тем более что его слова казались мне разумными, и я проникся к нему искренней симпатией. Если честно, я немного робел идти на этот вечер в одиночку, но хорошо, что встретил тут единомышленника. Тут я усмехнулся, как все удачно для меня сложилось.

Перерыв закончился, и лектор стал читать рассказы о реальном опыте, который заканчивался слезами. Ни я, ни Фурухаси и тут не дрогнули. С самой вступительной части на заднем плане звучала грустная фортепианная мелодия, из-за которой возникал эффект театральности всего действия.

– Без слезливой музычки было бы лучше, – лениво заметил Фурухаси, потягиваясь, когда лектор завершил выступление.

Я поразился, что и тут наши мысли совпали. Похоже, мы и впрямь родственные души.

– На этом наша сегодняшняя встреча подходит к концу. Благодарю всех участников за то, что уделили нам время, – завершил двухчасовое мероприятие лектор.

Мы с новым приятелем, косясь на людей, которые с трудом приходили в себя после пережитого опыта, первыми выскользнули из зала.

– Эх, я так надеялся, но в итоге не проронил ни слезинки. Ладно, поглазел на рыдающих взрослых – и то хорошо, хоть время убил, – протянул Фурухаси.

– А ты всерьез рассчитывал поплакать? Или все-таки только коротал время?

Поначалу мой новый знакомый явно ловил каждое слово, но потом бросил ручку и только подкалывал остальных гостей, и я так до конца и не понял, зачем он пришел на мероприятие. Складывалось впечатление, что он не знал, над кем бы посмеяться. Но нарочно выискивать такую необычную встречу, чтобы чем-то развеять скуку? Как будто других развлечений мало! А тут надо не просто найти, а еще заполнить анкету, зарегистрироваться, да еще добираться далеко. Нет, наверняка он пришел не просто так.

Какое-то время Фурухаси шел, не проронив ни слова. Но, когда мы уже покинули культурный центр, все же ответил:

– Я уже давно пытаюсь понять, как это работает. Почему люди плачут? Что вызывает у них слезы, почему они с их помощью выражают сочувствие? Это так странно.

Я удивился, с каким серьезным лицом он это говорил.

Меня тоже посещали подобные мысли, и не раз с тех пор, как мне поставили диагноз. Я немало настрадался от того, насколько слезы – неотъемлемая часть моей жизни. Наверное, мы с Фурухаси похожи.

– Я записался в надежде, что получу какую-то подсказку, но даже не знаю… Да ты и сам сказал, что хочешь расплакаться, а ничего не выходит.

– Угу. Хотя я-то как раз надежд не питал, поэтому не расстроился.

– Ясно. Удивительно, что в остальном там собрались такие чувствительные люди. Я не понимаю, чего их так развезло.

– Это еще что, вот я такую плаксу знаю…

– Какую? – спросил Фурухаси.

Я не нашелся что ответить. Как представил Хосино на этой встрече, расплылся в улыбке: ее бы точно приняли за подсадную утку.

– Что смешного? – еще пуще удивился Фурухаси, и на том мы добрались до станции.

⁂

У меня из головы напрочь вылетело, что завтра суббота. На каникулах вообще быстро перестаешь считать дни недели. Вчера на заседании мы с Хосино договорились навестить Момоку в больнице, но отец не пошел на работу, и встал вопрос, как мне выскользнуть из дома.

Вчера мы с ним опять немного поругались. С тех пор как он нашел книгу Хосино, отец задавал много вопросов по поводу моего досуга. На все его дознания я отвечал, что учусь с друзьями, но он не верил и наседал еще настойчивее, однако больше не мог вытянуть из меня ни слова.

Кажется, отец смутно подозревал, что я пытаюсь выжать из себя слезу. Если я объявлю во всеуслышание, что ходил на «Слезный вечер», то рискую остаток каникул просидеть в четырех стенах. Раньше, может, я безропотно стерпел бы такое, но прежняя покорность обернулась невыносимыми мучениями: дома я задыхался.

– Опять уходишь? Куда ты? – тихо спросил из-за спины отец, когда я попытался незаметно переобуться в прихожей.

– В библиотеку, заниматься. Там прохладнее, и учеба лучше идет, – не оборачиваясь, состряпал я короткий и правдоподобный ответ. Я и в рюкзак для пущей убедительности сложил тетради и учебники – на случай, если отец захочет проверить.

– Можно же дома. Зачем в библиотеку?

– Заметил, что там мне намного проще собираться с мыслями. Постараюсь вернуться пораньше, а завтра позанимаюсь дома.

– Что ж… Ладно.

Тут я все же обернулся. Отец, сгорбившись, ушел обратно в гостиную. Я не думал, что он так просто отступится, и даже разозлился. А потом мне вдруг стало его жаль и немного стыдно. Я ведь понимал, что его гиперопека вызвана страхом за мою жизнь. Мне показалось, что я втаптываю заботу отца в грязь, и с этим неприятным чувством я вышел на улицу. Лучше бы он на меня наорал.

Снаружи впервые за неделю шел дождь. Настоящая отрада среди лета.

В книге, которую мне дала почитать Момока, тоже было про дождь после долгой засухи. Я вспоминал и осмыслял этот эпизод, глядя на серое небо. В книге герой выбежал искупаться под долгожданными струями, но я воздержался. Нельзя же вымокнуть до нитки, когда идешь навещать человека в больнице. Я продолжил путь под зонтом.

– Опять ты раньше времени! – укорила меня Хосино, которая и сама уже стояла у входа, притом почему-то в форме и со школьной сумкой под мышкой. Я уже привык, что вне занятий она всегда приходит в обычной повседневной одежде с какой-нибудь прикольной сумочкой…

– Ты чего так одета?

– Потому что сегодня у нас заседание кружка, и я хочу, чтобы в палате Момоки-тян была соответствующая атмосфера! – Она радостно похлопала сумку. – Только забыла тебя предупредить.

Что ж, это все объясняет.

Момока читала у себя в койке. Пока мы к ней поднимались, успело выглянуть солнце, и лицо девушки светилось под его косыми лучами. Прямо готовая картина!

Сэмпай закрыла толстую книжку и улыбнулась:

– Спасибо, что пришел, Сэяма-кун. И тебе, Судзуна!

– Рад снова увидеться. Вот, это тебе.

Я постеснялся навещать ее с пустыми руками, поэтому заскочил по дороге в магазин и прикупил бутылочку укрепляющего смузи. Девушка приняла гостинец с широкой улыбкой и вежливо меня поблагодарила:

– Спасибо большое.

– Это совершенно лишнее, – буркнула Хосино.

– Не тебе говорить, – возразил я.

Наш короткий обмен колкостями только рассмешил Момоку. Я еще в прошлый раз обратил внимание, как тут с ними хорошо, и мне вдруг подумалось, как было бы здорово собраться такой теплой компанией не в палате, а в школе.

Тем временем Хосино уже рылась в сумке, и вскоре она водрузила на прикроватный столик знакомый белый портативный проигрыватель.

– Мы вчера с Момокой-тян посоветовались и решили сегодня устроить заседание киноклуба здесь. Мы так уже делали, – объяснила подруга, чуть не пританцовывая от радости.

Сперва мы с полчаса поболтали, но потом Хосино все же вставила диск и отлучилась перед сеансом в уборную.

Впервые мы с Момокой остались наедине, и я почувствовал себя не в своей тарелке. Наверное, стоит скоротать эту короткую паузу в телефоне. Да и ее, кажется, моя компания смущала: сэмпай опустила голову.

– Сэяма-кун… Знаешь, у меня есть просьба, – вдруг с жаром заговорила сэмпай, и я тут же вытянулся по струнке:

– П-просьба? А, конечно. Какая?

– Не спускай с Судзуны глаз. – Она серьезно посмотрела на меня.

Я пытался обдумать ее слова, но их смысл от меня ускользал.

– Ей что-то угрожает?

Лично мне так не казалось, но все же Момока знала ее намного лучше и дольше, наверное, у нее есть основания для опасений. Хосино и правда немного беспечная. Но, с другой стороны, она же не маленький ребенок, чтобы «глаз с нее не спускать».

Момока тихо вздохнула и, поколебавшись, объяснила:

– Она дважды пыталась свести счеты с жизнью.

По голове точно обухом ударили. На мгновенье я даже решил, что ослышался, но все же слишком отчетливо различил страшные слова. Пыталась свести счеты с жизнью. Дважды.

Может, это у Момоки такие розыгрыши? Но перед глазами тут же всплыли коротенькие три слова из «Тетради слез». «Вот бы исчезнуть». Выведенные таким неуверенным, дрожащим почерком. Значит, отчаяние, которое просочилось на страницы, и впрямь отражало внутренний мир Хосино.

– Понимаешь…

– А вот и я-я-я! – Наша общая подруга ворвалась в палату прежде, чем Момока успела вымолвить еще хоть слово.

В тот же миг с лица старшей девушки исчезла всякая тревога, вместо нее расцвела улыбка. Они перебросились парой фраз, как будто ничего особенного не произошло, а там и до фильма дошла очередь.

– Имей в виду, кино выбирала Момока-тян!

– Д-да? Я заинтригован.

Сердце колотилось как бешеное. На экран я почти не смотрел. Все мои мысли захватили слова Момоки, и больше я ни о чем не мог думать.

Перед глазами один кадр сменял другой, и за их чередой пролетело сто двадцать минут. Я толком не следил за сюжетом, даже не понял, кем были главные герои, и не заметил, когда Хосино с сэмпаем успели тихонько расплакаться.

– Надо же, Сэяма-кун, ты и правда кремень, – прохлюпала, утирая мокрые щеки, Момока.

А меня меж тем намного больше интересовало то, что осталось недосказанным.

– Вот, а я тебе говорила! Этого монстра не свалил даже козырь из твоего арсенала! – наябедничала на меня Хосино, захлебываясь слезами.

Я обиделся, что меня сравнили с финальным боссом из какой-нибудь игрушки, но больше для вида. Если я то и дело поглядывал на Момоку, то она в мою сторону даже не глядела, только улыбалась – и мое нетерпение росло.

– А давай мы ему в следующий раз поставим запись с концерта «Ред Стоунз»? Когда ребята вспоминают Рюдзи, там тоже сердце так и трепещет, – предложила Хосино, доставая диск, и старшая девушка согласилась:

– Да, неплохая мысль.

Они быстро вернулись к девчачьим разговорам, и я им не мешал, в основном слушал. С удовольствием смотрел, как они весело болтают, но при взгляде на искренне смеющуюся Хосино все сжималось в груди. Неужели ее беззаботная улыбка – фальшивая? И может, не зря она лила все эти бесконечные слезы?

– Завтра опять приду! – пообещала она, когда пришло время прощаться.

Так в итоге и не выпало ни единой возможности спросить подробнее: при Хосино такие вопросы не обсудишь. Момока и сама, прежде чем говорить, дождалась, пока подруга не оставит нас наедине. В общем, я просто отдал ей книгу, и мы ушли.

– Сэяма-кун, завтра пойдешь со мной? – спросила Хосино, когда мы присели на остановке у больницы. Перед этим она тихонько вздохнула.

Я отозвался без энтузиазма:

– Завтра, пожалуй, пас.

– Да? Но как получится – присоединяйся. По ней не скажешь, но на самом деле Момока-тян в больнице скучает, и втроем ей наверняка веселее.

– Угу… Как получится.

– Ага! Мы с ней завтра посоветуемся, и уж в следующий раз ты у нас будешь плакать как миленький! – Хосино заулыбалась от уха до уха, и я тоже ответил ей неловкой улыбкой. Сложно было держаться как прежде после того, что я сегодня узнал.

Кажется, подруга и дальше о чем-то болтала, но ее слова влетали в одно мое ухо и вылетали из другого.

⁂

Каждый год на Обон[10] мы с отцом ездили на мамину могилу. Поначалу он боялся, что я расплачусь на кладбище, и не брал меня с собой, но в последние несколько лет я составлял ему компанию. Наверное, даже отец решил, что теперь уже можно.

По пути мы заодно оставляли поминальные цветы и во дворе, где покоилась моя любимая собака, и я за нее молился. А потом отец вез меня на машине на кладбище.

Пока ехали, я мысленно просил у Моко прощения, что так и не пролил за нее ни слезинки. Если бы не проклятая адакрия, наверняка плакал бы на ее могилке.

Путь продлился чуть меньше часа, и в дороге мы почти не разговаривали. Отец что-то спрашивал, я односложно отвечал – и так по кругу, пока мы не припарковались. Мама, наверное, расстраивалась, наблюдая с небес за нашим скудным общением, но иначе у нас с отцом не получалось.

Пока он ходил набирать воду, я прибрался вокруг могильного камня. Вырвал сорняки, протер стелу тряпкой, выкинул сухие цветы. Сегодня солнце не выглядывало из-за туч, но я все равно мгновенно взмок. Наконец мы оставили подношения и водрузили в вазы новые цветы.

Так же, как утром во дворе, я снова соединил руки в молитвенном жесте. Мама переживала из-за моего диагноза не меньше отца. Что она думает, глядя на меня теперь? Как представляю, что она узнает о моем желании нарочно расплакаться, меня тут же начинает мучить совесть. Мне вдруг пришло в голову, что я не имею права приходить на ее могилу.

По дороге домой разговор с отцом снова не клеился.

⁂

На следующий день после полудня я отправился в больницу к Момоке.

Вчера после посещения кладбища я созвонился с Хосино и узнал, что сегодня она к подруге не придет, и понял, что это мой шанс. Может, Момоке не понравятся такие неожиданные гости. Но что поделать, если у меня не было ее номера? А я во что бы то ни стало хотел знать подробности…

Подробности о двух непостижимых, но оттого не менее реальных несостоявшихся попытках свести счеты с жизнью. Днем и ночью я больше ни о чем другом не думал и совсем извелся.

Перед палатой я глубоко вздохнул и два раза постучался.

– Открыто! – ответил мне нежный голос из-за двери.

– Прошу прощения…

Сегодня Момока опять читала, сидя в койке. При виде меня у нее округлились глаза. Но потом она все поняла и улыбнулась.

– Сегодня один?

– Да. Так это правда? Хосино правда чуть не покончила с собой?

Я долго колебался, стоит ли сразу переходить к сути дела, но, как только оказался лицом к лицу с сэмпаем, не смог промолчать.

– Присядь, – пригласила она, и я устроился на табуретке у койки.

– Так… Так Хосино правда?..

– Ага, подожди минутку.

Момока взяла телефон и стала там что-то искать. Я молча следил за собеседницей, пока она не пробормотала:

– Нашла.

Затем она показала мне экран. На фотографии я увидел двух девочек в школьной форме, похожих друг на друга как две капли воды. Поначалу я опешил: «Как это – две Хосино?» – но тут же сообразил, что они близнецы. От неожиданности я потерял дар речи.

– Вот Судзуна, а это Юдзуна, ее старшая сестра-близнец. Фотка времен восьмого класса. Мы живем по соседству, поэтому я знаю их с детства.

– Ого! Я и не знал, что у Хосино есть сестра.

Я же спрашивал о семье, только она не ответила. И мне не давало покоя, почему Хосино проигнорировала тот мой вопрос.

– Уже нет.

– В… каком смысле?

– Она погибла. Осенью того же года.

– А? – только и смог выдавить я.

Момока продолжала:

– Судзуну в средней школе травили одноклассники. Я училась в другой школе, так что не знаю за что, но они заходили очень далеко. – На этом месте девушке пришлось перевести дух. То ли плохо себя чувствовала, то ли ей тяжело давался рассказ, но она поморщилась. – Юдзуна за нее вступилась, и тогда издевательства перекинулись на нее, но только ни я, ни Судзуна этого вовремя не заметили. А потом было уже поздно…

– Она… покончила с собой?

Ответом мне послужила одинокая слезинка, которая скатилась по щеке Момоки. Я протянул ей носовой платок.

– Спасибо. – Девушка вытерла глаза.

Обычно я не носил с собой ничего такого, но на «Слезном вечере» нам порекомендовали всегда иметь под рукой платок или салфетку, чтобы мы могли плакать в любое время и в любом месте, и я последовал совету.

Только тихое щелканье моих наручных часов нарушало тишину в палате. Я молча ждал, что же сэмпай скажет дальше. Время от времени промакивая лицо платком, она неспешно рассказала мне, какую жизнь прожила наша общая подруга.

Юдзуна, ее старшая сестра, всегда и училась получше, и к тому же талантливо играла на фортепиано. Даже в конкурсах побеждала, подавала большие надежды. А вот младшей близняшке никаких особых дарований не досталось: оценки ниже среднего, ни какого-то выдающегося музыкального слуха, ни спортивности. Их часто сравнивали, но Судзуна все равно не унывала и просто гордилась старшей звездочкой. Всегда повторяла, что она «просто младшая».

Когда гнев одноклассников перешел на Юдзуну, та ни словом, ни жестом этого не выдала: вела себя как обычно. Даже когда сестра и подруга заметили, что что-то не так, она притворялась, будто ей все равно, пока однажды не сломалась.

В предсмертной записке было только: «Я больше не могу. Простите».

После гибели старшей дочери их мать тронулась умом, а отец, будучи не в силах это терпеть, ушел из дома. Семьи не стало. Сейчас Хосино жила вдвоем с матерью.

Та души не чаяла в старшей, поэтому младшей дочери частенько перепадало: «Это из-за тебя Юдзуны больше нет!», «Это из-за тебя отец ушел!».

Со временем обе эти мысли накрепко въелись в душу Хосино. Она, видимо, вбила себе в голову, что недостойна жизни, и задумала покончить с собой в годовщину смерти сестры. Первая попытка не удалась, от второй – еще год спустя – ее вовремя отговорили.

Вот что мне сквозь слезы рассказала Момока.

У меня в груди рос ком. В носу странно защипало, хотя слезы все равно не потекли.

– Судзуна пока успокоилась, но ее бросает то в меланхолию, то в бурное веселье. А вдруг она в этом году опять попытается? Я пока тут застряла, и меня может не оказаться рядом. Сэяма-кун, можешь присмотреть за ней вместо меня? – Она посмотрела на меня заплаканными глазами.

Но что я могу? Я замялся с ответом.

– Ты знал, что у нее на запястье шрамы? Она их прячет, но я почти уверена, что она себя ранит.

И вдруг я вспомнил. Длинные рукава в самые жаркие дни, да и на физре она никогда не раздевалась до футболки. В тот раз, когда она все же надела кофточку с рукавами покороче, левое запястье обматывал бинт. Она еще сказала, что обожглась на кухне, – получается, солгала.

– А я могу что-то для нее сделать?

– Постарайся, чтобы она как можно больше плакала.

– Плакала? Зачем?

– Знаешь, почему я основала кружок растроганных?.. Ах да, он же теперь киноклуб. Так вот: знаешь, зачем я его основала? – спросила она, крепко сжимая платок и глядя мне прямо в глаза.

Слезы Момоки наконец остановились.

Если честно, я ни разу не задумывался, откуда взялся таинственный кружок. Наконец сэмпай объяснила:

– Когда люди плачут, их тревога и другие негативные эмоции обнуляются. Когда я об этом узнала, поняла, что Судзуне надо как можно чаще плакать. Поэтому я открыла кружок, в котором мы смотрели всякие слезливые фильмы, читали трогательные книги. И Судзуна правда стала реже вешать нос. Пожалуйста, проследи, чтобы кружок собирался как обычно.

Дальше Момока рассказала мне про действенность слез и три их вида, вегетативную систему и все то, что я уже слышал от Хосино. Наверное, она сама почерпнула все свои знания у подруги.

– Так, может, лучше ее тогда постоянно смешить?

– Я тоже сначала так думала, но, насколько я понимаю, от слез больше эффекта. К тому же, – Момока еле заметно улыбнулась, – Судзуна плакса, и так намного проще.

Тут не поспоришь.

– Только у меня одно важное уточнение, – добавила девушка, поднимая указательный палец.

– Какое?

– Пожалуйста, не показывай ей истории с плохим концом. Так ей станет только хуже.

– Понял…

А ведь и правда, почти все фильмы и книги, которые она мне давала, заканчивались хорошо. Да, что-нибудь грустное в них обязательно происходило, но для героев в конце оставался луч надежды. Хосино в основном выбирала очень добрые истории.

Я зарубил этот пункт себе на носу и глубоко вздохнул. Только теперь, кажется, я вообще смог спокойно дышать. Никогда прежде я так не уставал от простого разговора.

– Хорошо. Я присмотрю за Хосино. И прослежу, чтобы она плакала как следует.

– Ага. – Момока снова подняла глаза и улыбнулась: – Полагаюсь на тебя.

Перед тем как я ушел, мы обменялись контактами и заключили альянс по спасению Хосино.

С учетом того, что я всю жизнь избегал близких связей, сэмпай дала мне очень сложную задачу. Но я согласился без колебаний, потому что тоже не хотел, чтобы Хосино умерла.

Поначалу я стал думать, как мне довести ее до слез, но потом понял, что ничего особенного делать не нужно. Пусть все будет как раньше: она пытается меня растрогать, но лишь раз за разом сама попадается в расставленные ею сети. Мы, как и велела мне Момока, просто продолжим проводить обычные заседания кружка, на которых Хосино будет плакать, что нам, собственно, и нужно.

«Надо же, легкая победа», – кивнул я сам себе, когда подошел автобус.

Только в пути я вдруг вспомнил одну важную деталь, которую забыл уточнить, и написал Момоке: «А какого числа умерла Юдзуна?»

Ведь Хосино дважды попыталась покончить с собой именно в этот день. Такие вещи нужно уточнять заранее.

Ответ не заставил себя ждать: «16 ноября. Кстати, я забыла сказать: Судзуне об истинной задаче кружка ни слова!»

«Хорошо», – согласился я и погасил экран.

Однако вскоре снова пришло уведомление. На этот раз писала Хосино:

«На следующей неделе заседание, так что приходи к Момоке-тян. В форме! Информацию о точной дате ожидайте позднее».

Она и не знала, какие чувства обуревают меня в эту самую минуту. Думала, что продолжает выжимать из меня слезу, но на самом деле теперь и я вступаю в ту же игру. Пусть роли несколько переменились, но, в сущности, все осталось как прежде.

«Принято», – коротко отписался я, после чего спрятал телефон в карман.

⁂

До конца каникул оставалось три дня.

Сегодня мы с Хосино договорились встретиться. Она сказала, что очень хочет показать мне один фильм, пока каникулы не закончились, и я согласился. Но перед встречей снова заглянул к Момоке. Она написала вчера вечером, что надо кое-что обсудить, и утром это можно сделать без проблем.

– Сэяма-кун, заранее прости, если я ошибаюсь. Но у тебя, случайно, не адакрия? – огорошила она меня прямо с порога.

Я застыл в дверях. Вот уж какого вопроса я не ожидал…

– Как ты догадалась?..

– Ой, так это правда? Я все думала и думала о тех словах, которые Судзуна сказала, когда мы в первый раз тут все вместе собрались.

Я перешерстил воспоминания. А что она такого тогда сказала? Хосино ведь не знала о моей болезни, так как же тогда вообще мог всплыть мой диагноз? Дело было месяц назад, и я уже подзабыл детали.

– Ты ведь ей говорил, что у тебя болезнь, при которой умирают от слез? Я тоже сначала решила, будто ты так пошутил, но потом подумала: а вдруг?

Оказалось, про адакрию писали в одном из романов, которые Момока читала в последнее время. Так сэмпай и узнала, что подобная болезнь и правда существует. Вспомнила, как ей представила меня подруга, сопоставила все факты и решила уточнить.

– Почему же ты с таким диагнозом согласился вступить в кружок?

Логичный вопрос. Кто в здравом уме запишется в ряды любителей поплакать, если слезы могут его убить? В здравом уме – никто.

Смирившись, я рассказал Момоке о глодавших меня демонах. О планах умереть в течение года умолчал, но честно признался, что мне осточертело жить без слез, и я решил хоть немножко их пролить.

– Вот оно что… Не плакать – тяжело.

– Еще как. Умоляю, не рассказывай Хосино. И не давай ей эту книжку.

– Да я-то не дам, но ведь ты же умрешь, если расплачешься? Уверен, что хочешь остаться в кружке?

– Уверен. И ты уже сама убедилась, что меня ничем не проймешь. Так что за меня не бойся.

Впрочем, встретив печальный взгляд Момоки, я пожалел, что доверил ей свою тайну. Она и так переживала за подругу, а я только прибавил ей новых забот.

– Кстати, о чем этот роман?

– Ну, я пока не добралась до финала, но в целом… – Она взяла книгу со столика. На обложке я прочитал: «Крохотная слезинка». – Там о молодом человеке с адакрией, который влюбился в неизлечимо больную девушку.

Я промолчал. Краткая аннотация красноречиво давала понять, чем все закончится. Пожалуй, я не хочу читать такую книгу.

Приближалось время встречи с Хосино, поэтому я собрался на выход. Однако стоило мне шагнуть прочь, Момока вдруг бросила вслед:

– Сэяма-кун, ты ведь влюбился в Судзуну?

Вопрос застал меня врасплох, и я поспешно обернулся.

– Нет… Ничего такого.

– Просто подумала. Если что, передо мной можешь не таиться!

– Нет, правда ничего такого.

– Но ты покраснел.

Я тут же отвернулся. Только мельком позволил себе взглянуть в сторону Момоки, и она, как обычно, смеялась, изящно прикрыв рот ладошкой. Если честно, я и сам себя не понимал.

– Мне просто хочется, чтобы у Судзуны появился парень или еще кто-нибудь близкий. Может быть, ради любимого ей захочется жить, – пробормотала сэмпай как будто сама себе.

Я решил сделать вид, что ничего не услышал, и сбежал из палаты.

В автобусе до станции мне написала Момока: «Вот канал Юдзуны». К коротенькому сообщению она прикрепила ссылку на видео, на которую я и нажал. Открылось окошко, озаглавленное: «Фортепиано Юдзуны Хосино». Я тут же обратил внимание, что у нее без малого три тысячи подписчиков, и включил видео «Играю „Маленькую собачку“ Шопена».

Камера стояла позади пианистки, чтобы зрители хорошо видели ее руки, а потому в кадр не попадало лицо, но передо мной сидела девочка с хвостиком. Вскоре она начала играть. Я был поражен, до чего ловко порхали ее пальчики по черно-белым клавишам. Девочка раскачивалась в такт музыке, и из-под ее рук лилась чудесная мелодия. Кто, интересно, оператор: не Хосино ли? Изображение чуть дрожало, то есть явно кто-то держал камеру на весу.

Видео загрузили за месяц до гибели Юдзуны. Слушая прекрасные переливы, я невольно задумался: с какими чувствами она тогда играла?

⁂

Я не рассчитал время и в итоге опоздал на пятнадцать минут. Хосино, как обычно, в кофточке с длинными рукавами ждала меня у нашего привычного сферического арт-объекта.

– О, ну наконец-то! К сеансу опаздываем, так что бежим.

– Прости, что так задержался. С меня угощение.

– Тогда мне попкорн!

Я кивнул, и Хосино просияла. С тех пор как Момока рассказала мне об обстоятельствах ее жизни, мы встречались уже не в первый раз, и все же теперь я невольно подозревал в ее улыбках фальшь. Но, может, я просто привык верить в худшее?

Через несколько минут мы добрались до кинотеатра. Сегодня я во второй раз в жизни выбирался смотреть фильм на большом экране.

Первый был в седьмом классе. В тот самый день, когда мы пошли компанией из пяти человек на слезливую мелодраму и меня окрестили бессердечным сухарем. И вот сегодня Хосино захотела посмотреть какое-то стремительно набирающее популярность аниме.

Мы распечатали билеты и отправились в третий зал искать свои места.

– На большом экране эмоции намного ярче, чем на маленьком, – тихо поделилась со мной Хосино, когда мы сели в кресла. Пожалуй, и правда: я чувствовал себя иначе, чем перед пятнадцатидюймовым монитором.

Полотно экрана простиралось, насколько хватало глаз. Уже этого было достаточно, чтобы меня, будто маленького мальчика, охватило волнение. Хосино, тоже в прекраснейшем расположении духа, уплетала оплаченный из моего кошелька попкорн. Ведро мы взяли большое, потому что она предложила съесть его пополам.

Отыграла реклама киноновинок, и сеанс начался. Свет, разумеется, погасили, и мне при всем желании, кроме экрана, смотреть было некуда. Да уж, и сравнивать нечего, насколько сильнее меня поглотила история здесь, чем дома или в кабинете кружка! Так, глядишь, и расплакаться недолго…

Однако даже в новом окружении мои глаза не обожгли горючие капли. Соседи, как обычно, уже всхлипывали и шмыгали носами.

Почему же я один не в состоянии расплакаться? Я не чувствовал себя из-за этого ущербным, но до чего все-таки странно, что я, в прошлом такой чувствительный ребенок, разучился плакать даже над самыми трогательными фильмами. Вот что приводило меня в отчаяние: я чувствовал эмоции, но почему-то слезные железы отказывались на них отзываться. Казалось бы: идеально для больного с адакрией. Но я хотел спастись от этой бесслезной жизни.

В средней школе меня уже исключили из общего круга общения за то, что я не выплакал себе глаза после фильма. Я честно сказал, что он мне понравился, но одноклассников волновало лишь одно – пролиты слезы или нет.

От человека ожидают, что его душа откликается на то, что он видит и слышит. Я понимал, чего от меня пытаются добиться друзья. Но я вел себя как робот. Для робота чувства под запретом, и машины обязаны всегда оставаться бесстрастными. Даже нет: я хуже робота, потому что от них хотя бы была польза.

От мысли, что я больше никогда в жизни не пророню ни слезы, смерть казалась более заманчивым вариантом. Я не видел смысла в этом беспросветном отчаянии.

Вдруг я заметил, что на экране под эмоциональную музыку уже бегут финальные титры. Хосино тихо всхлипывала и дрожала, прижав к лицу платок. В общем, задачу довести ее до слез я опять выполнил не напрягаясь.

Потом в зале включили свет. Зрители потянулись к выходу, но вот мою соседку, кажется, ноги не держали.

– Какие эмоции… Какие эмоции!.. – всхлипывала она, и я усмехнулся.

Сел на место и принялся ждать, когда она придет в себя.

– Ну все. Идем? – спросила Хосино через несколько минут.

Теперь она уже лучилась довольством. Я много лет не чувствовал облегчения, которое охватывает душу после того, как хорошенько проплачешься, и завидовал ей от всего сердца.

Из кинотеатра мы переместились в ближайшую кофейню, чтобы поделиться свежими впечатлениями.

– Мне кажется, это лучшее кино, которое я видела за год. Жалко, Момоки-тян с нами нет, – вздохнула Хосино, отпив глоток холодного чая.

Я согласился и пригубил свой матча-латте. По языку разлилась приятная горчинка.

– Точно! Надо записать, пока не забыла! – пробормотала подруга, доставая из сумочки и раскладывая на столе блокнот.

Рядом с названием фильма она начеркала пару картинок и быстро обрисовала эмоции. Я же при виде «Тетради слез» невольно вспомнил скрытую от посторонних ее другую часть. Тем не менее в эту самую минуту я не видел ни малейшего признака того, что подруга хочет свести счеты с жизнью.

Вдруг мне в голову пришла идея. Я открыл приложение камеры и щелкнул пишущую подругу.

– Мм? Ты что-то сфоткал?

– Да, свой латте. Загружу к себе на страничку.

– Ты же его уже почти допил! – удивилась девушка, но вскоре снова сосредоточилась на «Тетради».

Я же, убедившись, что фотография не смазалась, чуть ли не впервые за год открыл твиттер. Удивительно, как меня из аккаунта до сих пор не выкинуло! Я быстро перешел в один конкретный профиль.

Несколько лет назад в Сети прославился человек под ником Зензенманн: он умел предсказывать смерть. Его имя на немецком означает «Мрачный Жнец», и, по слухам, тот, кто скрывался под аккаунтом, безошибочно определял дату гибели человека в пределах девяноста девяти дней.

Достаточно отправить Жнецу в личку фотографию, на которой видна голова человека. Он отвечал только тем, над кем увидел цифры. Я раньше уже присылал ему пару своих фоток, но ответа ни разу не удостоился.

До годовщины смерти Юдзуны оставалось не так много времени. И если Хосино в этот день умрет, Зензенманн ответит. Я приложил к сообщению свежую фотографию и отправил его.

– Все, готово! – воскликнула Хосино, и я тут же поднял голову.

Она дописала впечатления о фильме и спрятала блокнот. Я же поспешно погасил экран и залпом допил оставшийся напиток.

– Сэяма-кун, тебя даже сегодняшний фильм не довел до слез. Беда! – вздохнула подруга, мелкими глоточками попивая холодный чай.

– Тебе-то какая разница?

– Никакой, но я решила во что бы то ни стало добиться своего!

– Сомневаюсь, что у тебя получится.

Хосино надулась и в знак протеста отпила еще глоточек.

Я невольно рассмеялся. Хорошо бы и правда когда-нибудь расплакаться! С другой стороны, если это случится, я больше никогда не увижу Хосино. И ничем ей уже не помогу.

Тем временем подруга опомнилась и вернулась к обсуждению впечатлений от фильма. Я только поддакивал в нужных местах, но на самом деле думал о своем.

Слезы на сцене

Долгие каникулы подошли к концу, начался второй триместр. Хосино так и не притронулась к домашке вплоть до последнего дня. Ей пришлось просить помощи у Момоки, но она все равно не успела. Наш классный руководитель отчитал ее так, что у Хосино задрожали губы. Однако сразу после уроков она вцепилась в меня, не давая толком почитать.

– Сэяма-кун, ты будешь участвовать в постановке? – стала допытываться она, оправдываясь, что перед отработками ей надо перевести дух.

Только что мы на классном часе обсудили, что хотим поставить на осеннем фестивале спектакль. Выбрали «Ромео и Джульетту». Лично я голосовал против, потому что считал, что можно придумать что-нибудь посовременнее и поувлекательнее, но против большинства не попрешь. Впрочем, эта пьеса хотя бы реалистичнее «Гарри Поттера», который проиграл с минимальным отрывом.

Идею со спектаклем вообще протащил Такахаси из драмкружка. Дело в том, что они в этом году недобрали новичков и не смогли организовать собственное фестивальное выступление, вот Такахаси и подключил класс. Многие протестовали, но, поскольку достойной альтернативы никто не предложил, пришлось согласиться на спектакль.

– Ну-у-у, играть я не люблю, так что буду помогать либо со звуком, либо со светом. Или декорации строить. А ты?

– Играть не хочу, думала подключиться к костюмерам или тоже с декорациями помогать.

– Идешь по простому пути!

Ромео играл, конечно же, Такахаси, как член драмкружка, но остальные роли, как ни странно, пока не распределили. А я, если честно, даже толком не знал, о чем пьеса. Только слышал, что это трагедия.

– Слушай, а ты знаешь сюжет? – вдруг спросил я.

Хосино в задумчивости поглядела в потолок:

– Ну если вкратце, то парень и девушка из враждующих семей влюбились друг в друга и хотели пожениться, но, поскольку семьи сделать это им бы не позволили, они надумали сбежать. А в конце оба по недоразумению погибли.

– А… А?.. Погоди, в смысле – по недоразумению?

Вроде все ясно, но последняя часть сбила меня с толку. Что там такое случилось, что они оба случайно умерли?

– Насколько я помню, Джульетта выпила особое снадобье, из-за которого все подумали, что она испустила дух. Это было частью плана побега, но Ромео вовремя не рассказали подробности, и он решил, будто Джульетта правда умерла, так что он выпил яду и покончил с собой.

Я неосознанно напрягся, услышав эти страшные слова из ее уст. Хосино говорила совершенно спокойно и абстрактно, будто ее саму подобная трагедия не касалась, и я даже усомнился, не ослышался ли.

Хосино, похоже, не заметила, как я вздрогнул, и равнодушно продолжила:

– А когда действие снадобья прошло и Джульетта пришла в себя, она обнаружила мертвого Ромео, пришла в отчаяние и тоже наложила на себя руки: закололась его кинжалом. Вскоре семьи обнаружили их, поняли, что произошло, раскаялись и помирились. Очень грустная история.

Второй раз она произнесла слова, которые выбили меня из колеи. Сюжет у меня в голове не уложился, но я понял, что там все плохо.

– Я, наверное, расплачусь на постановке. Не люблю трагические финалы.

– Да?

Мне вспомнилось, о чем предупреждала Момока: чтобы я ограждал Хосино от такого рода концовок. Но постановку мы выбрали по решению большинства, и уже поздно что-то менять. Пока что Хосино казалась спокойной, зато я распереживался, что пьеса может подтолкнуть ее к какому-нибудь нехорошему решению.

– Надеюсь, Момока-тян выберется на фестиваль! – воодушевленно воскликнула Хосино.

– А-ага. И я.

Врачи делали неутешительные прогнозы, и все шло к тому, что сэмпаю придется пропустить учебный год целиком. Она упоминала, что собирается остаться в двенадцатом классе на второй год. Когда мы об этом говорили, Хосино принялась мечтать, как было бы хорошо, окажись мы втроем в одной параллели, а мы с Момокой тайком обрадовались, что она вообще заговорила о будущем.

В общем, после разговора о фестивале подруга все же дописала домашнее задание и мы вместе вышли из школы, поскольку она позвала меня с собой куда-то прогуляться.

– Ну что, Сэяма-кун, садись впереди! – Хосино, отстегнув велосипед и забросив в корзину сумку, наклонила его ко мне.

– Погоди, мы поедем на одном велике? – Я покорно взял руль, и подруга грациозно уселась на задний багажник.

– Так долго же пешком!

Время близилось к пяти, а в сентябре темнеет уже в шесть.

– Неужели нам так далеко?

– Если на велосипеде, то меньше тридцати минут! А пешком больше часа.

Да, при таком раскладе отказываться от совместной поездки глупо. Мы тронулись в путь.

– Романтика юности! – вдруг заметила Хосино, робко обхватывая меня сзади.

Вместо ответа я приналег на педали.

Но про себя с ее словами согласился. Парень и девушка рассекают по городу на одном велосипеде, летят навстречу ветру. Просто кадр из кинофильма.

Реальность, впрочем, оказалась не так романтична. Я все детство просидел в четырех стенах, и мне едва хватало силенок крутить неподатливые от двойной нагрузки педали. Если совсем честно, то и реплику Хосино я оставил без комментария, потому что мне на него банально не хватило дыхалки. Я и так еле справлялся с управлением и лишь чудом не терял равновесия.

Я мгновенно пропотел и тут же отбил себе пятую точку. Ни за что на свете я не хотел, чтобы Хосино увидела, как у меня на напряженном лице гуляют желваки. Удивительно тяжелый труд! Только мысленные проклятья в адрес всех этих сцен с велосипедами в романтических мелодрамах помогали мне двигаться дальше.

– На светофоре направо, – вдруг велела Хосино, и я судорожно дернул руль.

Пассажирка то качалась на багажнике, нарушая хлипкое равновесие, то смешливо хлопала меня по спине и вообще явно веселилась. Но и я не остался в долгу: под конец тоже рассмеялся, когда выбрал дорожку с приличным спуском.

Хосино только захихикала еще пуще и снова хлопнула меня по спине.

– Остановите, пожалуйста! – попросила она, как будто обращалась к таксисту, и я зажал тормоза. По инерции пассажирку бросило прямиком мне на спину, и она еле слышно ойкнула.

Наконец я посмотрел, куда мы приехали, и обнаружил перед собой изящное здание. Кажется, художественная галерея.

– Сегодня заседание кружка пройдет тут! – пояснила Хосино, потирая ушибленный нос.

Здесь проходила выставка какого-то знаменитого художника, и подруга непременно хотела меня сюда отвезти. Впрочем, еще кто кого отвез…

– Некоторые люди плачут от красоты. Вдруг ты тоже из таких? Я решила перепробовать все средства!

Я в самом деле ни разу в жизни не ходил в галереи, но сильно сомневался, что изобразительное искусство способно растрогать меня до слез. Такого больше ждешь от плаксы вроде Хосино или большого поклонника творчества конкретного мастера.

Билеты нам продали со школьной скидкой, но таланта художника я, конечно же, совершенно не оценил. Да и среди остальных посетителей никто не плакал, и даже Хосино, явно далекая от мира искусства, просто с открытым ртом смотрела на изображение женщины, читающей письмо у окна.

– По-моему, вот эта очень красивая! – радостно воскликнула она, указывая на даму европейского вида в средневековых одеждах.

– Мм? Угу, да, ничего.

Я согласился, что нарисовано красиво, но мне казалось, что так нарисует любой, кто достиг в своем ремесле определенного мастерства, поэтому ее восторга не разделял.

Мы еще долго бродили по сумрачным залам и разглядывали развешанные по стенам полотна. Хосино каждое разглядывала так внимательно, что я опасался, как бы она не пробуравила взглядом дырку. И все же по недоуменному наклону головы чувствовалось, что она тоже не разбирается в живописи. Это, правда, не мешало ей подолгу зависать у каждого экспоната. Но вот наконец показался и выход.

– Хорошо иногда прикоснуться к искусству! – довольно промурлыкала она, когда мы покинули выставку.

Сегодня даже плаксу Хосино ничего не тронуло до слез, и в целом чувствовалось, что выставка не произвела на нее глубокого впечатления. Я впервые обнаружил, что и Хосино бывает обыкновенным человеком. Мы как будто стали немного ближе.

Только жаль, что сегодня я не дал ей выплакаться. С этими мыслями мы вышли из здания. Снаружи уже сгущались сумерки и зажигались фонари.

– Ой. Мама звонит, я на минутку, – предупредила вдруг Хосино и отошла на пару шагов.

Мне невольно вспомнился разговор с Момокой. Сэмпай сказала, что после гибели старшей дочери мать Хосино тронулась умом и даже пожелала оставшейся дочери смерти. Я изо всех сил напряг слух, чтобы понять, какие у них отношения сейчас.

– Да знаю я. Скоро буду, – тихим и напряженным, каким я его никогда не слышал в школе, голосом огрызнулась Хосино и сразу же повесила трубку.

Когда она снова ко мне обернулась, то выглядела непривычно мрачной и подавленной. Кажется, их отношения ничуть не наладились.

Наконец она уныло предложила:

– Ну что, по домам?

Мне тоже пришло какое-то сообщение. Оказалось, рассылка от «Слезных вечеров». Я оставил номер телефона в анкете, поэтому от них что-нибудь периодически приходило. На этот раз они извещали, что в воскресенье в четыре часа в том же центре пройдет вторая встреча. Обещали, что в этот раз размах будет еще больше, но что-то меня все равно к ним не тянуло.

– Ага, поехали. Пока нам будет по пути, давай подброшу?

– Угу…

И вдруг, когда я посмотрел на Хосино, угрюмо складывающую сумку в корзину, в голове щелкнуло.

– Слушай, а ты в воскресенье свободна?

– Угу. Скорее всего, свободна. А что?

– Позвать тебя кое-куда хочу.

У Хосино глаза стали как блюдца, и она прыснула со смеху:

– Давай! Надо же, обычно это я нас везде таскаю. Что за муха тебя укусила?

– Да почему бы и нет? – смутился я.

Дальше я молча налег на педали. И на этот раз водитель из меня вышел не лучше, чем в первый, и наш велосипед все так же вилял под стремительно темнеющим небом.

⁂

Наступило воскресенье, но перед тем, как ехать на «Слезный вечер», я в первый раз с летних каникул навестил Момоку. Правда, хотя мы с ней давно не виделись, переписывались в последнее время все чаще: я отчитывался о состоянии нашей общей подруги.

– Так, значит, вы ставите пьесу? – спросила сэмпай после того, как я осведомился о ее здоровье.

Чувствовала она себя достаточно хорошо, а на лицо даже вернулся легкий румянец.

– Да. Мы с Хосино решили работать над декорациями. Бюджет у нас скромный, так что будем просто понемногу мастерить их сами каждый день.

– Звучит весело… – мечтательно пробормотала Момока, и я немного смутился.

Наверняка она тоже хотела бы весело провести с одноклассниками последний осенний фестиваль.

Девушка добавила смиренно:

– Наши вроде как остановились на косплей-кафе с горничными.

Уверен, она бы в одиночку собрала им полную кассу, но вслух я ничего не сказал.

– И что ставите? – продолжила расспросы Момока.

– Да вот… «Ромео и Джульетту». Банально, правда?

– Такую грустную историю?

– Так и знал: ее нежелательно Хосино показывать, да?

– Пожалуй, – со вздохом согласилась Момока, подтверждая мои худшие опасения. – А нельзя поменять на что-нибудь более жизнеутверждающее?

– Ну, репетиции уже начались, да и декорации делаем вовсю… Не думаю, что ребята пойдут навстречу.

– Да…

Может быть, мы зря переживали – вряд ли любительская школьная постановка могла сильно навредить Хосино. И все же мы старались избегать всего, что подтолкнуло бы ее к роковому шагу, потому неудивительно, что готовились мы к худшему. В спектаклях, в отличие от кино, действие разворачивается прямо у тебя на глазах в реальном времени, а с учетом нашего участия в его создании эмоциональная связь только усилится. Черт его знает, насколько пьеса подействует на Хосино. Нам оставалось только молиться, чтобы ее душа не качнулась в сторону пропасти.

– Наверное, надо все-таки проще к этому относиться. Я уверена, даже Судзуну не вгонит в депрессию простая школьная постановка.

– Надеюсь.

В общем, мы пришли к выводу, что надо просто наблюдать за развитием событий. Я все равно в классе авторитетом не пользуюсь, поэтому привередничать поздно.

– Зато сегодня я позабочусь, чтобы Хосино проплакалась как следует, – пообещал я перед тем, как уйти на встречу.

До годовщины смерти Юдзуны оставалось два месяца. Если я что и мог успеть за это время, так это дать подруге пролить вдоволь слез.

Если честно, я сомневался, что этого достаточно, чтобы склонить чашу весов в другую сторону, но раз Момока считает, что после слез подруге намного спокойнее, то попробовать точно стоит.

В автобусе я сел на одно из задних сидений и открыл твиттер.

Зензенманн на мое недавнее сообщение не просто не ответил – он его даже не прочитал. Я не верил в городскую легенду, но все-таки хотелось, чтобы он меня как-то успокоил.

От остановки перед станцией я пробежался, потому что еще издалека углядел у сферического арт-объекта девушку с неизменным хвостиком. Я уже хотел ее окликнуть и даже поднял руку, но запнулся и остановился.

Хосино уткнулась в телефон и казалась сгорбленной под грузом какой-то невыносимой тяжести. Я и прежде чувствовал, что она с каждым днем становится все мрачнее. Возможно, сказывалось приближение страшной даты.

– Привет! Давно ждешь? – нехарактерно для меня радостно поздоровался я и даже похлопал ее по плечу.

Подруга вздрогнула, но быстро сообразила, что это я, и улыбнулась, точно на хмуром небе показалось солнышко. На самом деле я бы вечно смотрел именно на ее улыбку, а не на слезы.

Мне вдруг подумалось: «Живи еще долго-долго».

– Сэяма-кун! Уф, напугал. Ты чего такой веселый?

– Представь себе, и такое случается. Ну, идем!

– Гм! А куда? А то ты же ничего не сказал.

Я лучезарно улыбнулся:

– Вот на месте и узнаешь!

– Нечестно, – надулась Хосино, но никакие доводы меня не смягчили.

Добрались мы от станции за десять минут. По стрелкам от входа дошли до зальчика на втором этаже. С прошлого раза они, получается, переехали в помещение поскромнее.

– «Слезный вечер»? – прочитала Хосино на табличке и с удивлением воззрилась на меня.

– Сегодня заседание кружка, – объяснил я, пока мы выбирали пару свободных мест.

Хосино погрузилась в изучение листовки, которую взяла на входе.

– Ого! Любопытно.

– Да, ничего так.

– А ты что, уже был?

– Угу, в прошлом месяце.

– А чего меня не позвал? – возмутилась Хосино.

Я огляделся по сторонам. Кого-то из гостей я помнил по прошлой встрече, но и новых лиц хватало. И опять зал в основном заполняли взрослые лет до пятидесяти, а других школьников видно не было.

– Ой! Сэяма, ты? Надо же, снова пришел, – вдруг раздался из-за спины смутно знакомый голос.

Надо мной навис какой-то парень-брюнет в голубой рубашке.

– Извини… а ты кто?

– Это же я! Фурухаси! Мы тут познакомились месяц назад. Неужели из-за черных волос не узнал?

– О!

Точно. Вспомнил. Тот самый Фурухаси, с которым мы сидели рядом в прошлый раз. Он совершенно преобразился с нашей первой встречи. К тому же я не ожидал снова увидеть его на этом мероприятии.

– Сэяма-кун, это твой друг? – тихонько уточнила Хосино, поглядывая на парня.

– Скорее приятель, – неуверенно ответил я.

– Мицуру Фурухаси, одиннадцатый класс. Очприятно.

– Судзуна Хосино! Взаимно, – улыбнулась Хосино и кивнула.

– Можно к вам третьим? – спросил Фурухаси и сел, не дожидаясь ответа.

А затем поинтересовался у меня шепотом:

– Девушка твоя? Очень хорошенькая.

– Нет, скорее… подруга? – так же тихо отозвался я. – Мы вместе учимся. А вообще, я поражен, что ты пришел, после такой-то разгромной критики.

– Мне просто больше нечем заняться. Я и сам тебя тут не ожидал встретить.

– У меня тоже не нашлось занятия получше, – просто ответил я.

Мы еще немного поболтали, а потом началась основная программа мероприятия. Вел его тот же стриженый дядька лет сорока пяти, что и в прошлый раз. Фурухаси снова тщательно конспектировал все теоретические выкладки, как будто в нем проснулось прежнее прилежание.

После короткого рассказа о значении слез нам опять запустили короткие ролики. Снова пять штук, но ни одного – из репертуара первой встречи.

И надо же такому случиться – Хосино расплакалась уже на первом, посвященном прекрасной поре юности. Всего через минуту после того, как свет погасили, я услышал четкое, словно звуковой эффект в комиксе, «шмыг». В общем, миссия увенчалась успехом мгновенно, но я не спешил уходить и терпеливо сидел на месте.

– Ну ладно еще Судзуна-тян, но как взрослые-то над такими клише рыдают? – прошептал, закатывая глаза, Фурухаси.

Я только фыркнул в ответ. Началось.

На нас недобро зыркнул офисный дядька, который запомнился мне по прошлому разу, поэтому я поспешно отвернулся. Правда, сегодня, в выходной день, он был одет в повседневную одежду.

К концу пятого ролика почти все – о Хосино я молчу – уже рыдали в голос. Фурухаси сегодня ругался не так едко – наверное, берег чувства моей подруги, у которой глаза не просыхали ни на секунду.

Объявили десятиминутный перерыв, и девушка отлучилась в уборную.

– Сэяма, ты знал, что вкус слез меняется в зависимости от эмоций? – спросил Фурухаси, когда закончил сладко зевать.

– Нет, впервые слышу. Я думал, они все соленые.

– В целом да, но в злых слезах концентрация соли больше, а в печальных и счастливых – меньше, поэтому они более водянистые.

В состав слезы входит хлорид натрия, белки, кальций и другие вещества, но, как мне дальше объяснил Фурухаси, ключевую роль играл именно натрий.

– Я не все понял, но ты, похоже, отлично разбираешься в теме.

– Ну, я какое-то время изучал слезы.

Да, точно, он и в прошлый раз что-то об этом говорил. Кажется, его интересовало, отчего люди плачут. Понятия не имею, почему он задался таким вопросом, но, видимо, парень он любознательный.

– А еще женщины плачут чаще мужчин.

– Да, складывается такое ощущение.

– Считается, что это связано с работой гормона, который называется пролактин… – Фурухаси пустился в детальные объяснения, вывалив на меня целую тонну всяких занятных фактов вроде того, что вода для слез добывается организмом из крови.

Я не был уверен, что хоть что-то из этого мне пригодится в жизни.

Хосино вернулась только к концу перерыва, и мероприятие продолжилось по тому же сценарию, что в прошлый раз: лектор начал зачитывать вслух разные истории о том, как кто-то проливал слезы. Подругу опять развезло, а Фурухаси вставлял едкие комментарии.

Теперь, глядя на рыдания Хосино, я невольно задумывался об этом… пролуцине, или как его там. Чтобы отогнать дурацкие мысли, пришлось прислушаться к тому, о чем вещал лектор. И все же ни одна из его историй не заставила меня прослезиться.

Наконец и чтение подошло к концу. Лектор уступил место гостье – какой-то женщине, поэту и композитору. Она сыграла для нас на фортепиано. Песня называлась «Слезы». Прямолинейный текст и спокойная мелодия радовали слух. На меня исполнение подействовало расслабляюще.

– Хорошая песня. Лучшее, что сегодня было на вечере, – неожиданно похвалил ее Фурухаси, от которого до этого я слышал только колкости.

Что же касается Хосино, то она просто закрыла глаза и слушала прекрасный грустный голос и аккомпанемент. По ее щеке скатилась еще одна крупная слеза.

Когда мелодия затихла, зал разразился овациями. Про мою подругу и говорить нечего, но даже я рукоплескал певице, а Фурухаси и вовсе засвистел через пальцы.

Вечер завершился заключительным словом лектора, и наша компания отправилась на выход. Хосино казалась посвежевшей, а Фурухаси, наоборот, мрачным и обиженным.

– Песня хорошая, но все остальное опять мимо.

– Да? А мне все очень понравилось. Сэяма-кун, а тебе?

– Мм, ну, нормально…

Какой сбалансированный разброс мнений получился.

На улице уже начинало темнеть. Фурухаси объяснил, что ему тоже на станцию, и мы пошли все вместе.

– Удивительно, вы оба не расплакались. Ты прямо Сэяма-кун номер два! – по-детски недоумевала Хосино, и наш новоявленный приятель неожиданно признался:

– Я вообще не плакал уже лет десять.

– Чего? Десять? Дольше Сэямы-куна…

– Разве это такая редкость? По-моему, нас таких довольно много, – пробормотал Фурухаси, поднимая тоскливый взгляд к небу.

Я не знал, что у него тоже патологическая неспособность плакать. Может, поэтому его так интересовали слезы?

– Значит, – спросил я, – ты на самом деле тоже хотел бы расплакаться? Поэтому записался на этот вечер?

– Не-а, – грустно улыбнулся он, но больше никак мысль не развернул и всем видом показал, чтобы мы к нему с расспросами не лезли.

– Ну, до встречи! – попрощались мы, когда добрались до станции.

Чувствовалось, что его что-то тяготит, но я видел Фурухаси лишь второй раз в жизни, и мы были не в тех отношениях, чтобы я совал нос в его проблемы. Да он бы, наверное, ничего и не рассказал.

– Забавный он, этот Фурухаси-кун, – охарактеризовала его Хосино, когда он скрылся из виду.

Когда я только приехал к месту встречи, девушка была мрачнее тучи, но теперь вся угрюмость исчезла без следа, и в глаза вернулся свет. Я перевел дух. Да уж, слезы – мощная штука!

– Странноватый, но хороший.

– Ага!

Пока ждали поезда, обсудили сегодняшнюю встречу. Какое видео самое эмоциональное, какие истории нам запомнились.

Так бы и болтали, но тут приехала электричка. Я проводил Хосино, которая ехала в противоположную сторону, до дверей, а сам остался ждать собственного поезда.

«Хосино много плакала», – отчитался я Момоке и добавил в конце сообщения смайлик с большим пальцем вверх. Мне хотелось верить, что такими темпами, наверное, действительно спасем Хосино.

«Найс! Вверяю Судзуну твоим заботам!» – пришло мне в ответ, тоже с большим пальцем. Я отправил стикер с кроликом и надписью «Принято», спрятал телефон в карман.

Первоначально я вступил в кружок, чтобы вспомнить забытые слезы и умереть, но что теперь? Я и сам не заметил, как моя цель изменилась, и вот я уже не жалел сил, чтобы не дать Хосино позабыть про слезы и погибнуть.

Я и сам не мог объяснить, почему так о ней пекся, хотя столько времени бегал от людей. Однако нынешняя жизнь казалась мне намного полнее прежней.

В поезд я зашел, размышляя, с помощью чего вывести ее на слезы в следующий раз.

⁂

– Слушай, а может, все-таки ну их, «Ромео и Джульетту», и давай «Гарри Поттера»? – обратился я как-то раз после занятий к Такахаси, особо ни на что не рассчитывая.

Сентябрь уже закончился. С каждым днем улыбка Хосино тускнела, и я решил хотя бы попробовать как-то избежать пьесы с трагическим финалом.

– Ты что, совсем того? Неделя осталась! Уже и костюмы готовы, и декорации. Мы тупо не успеем!

– Ну да. Извини.

Я со вздохом вернулся к «костюму» травы. Нет, не просто зеленым тряпкам. Я все же отвечал за декорации, и траву мы нарезали из картона. Я так назвал эту ширму, потому что прятался за ней, отгороженный от взглядов зрителей еще одной картонкой. Еще у нас имелись фонтан, надгробие и всякое по мелочи.

– А я говорила, что не выйдет! – Хосино, сидящая за другим кустом, закатила глаза. Точно, «Гарри Поттера» на голосовании предложила именно она.

Я про себя ворчал, что светлых историй со счастливым финалом есть сколько угодно, и большинство воплотить на сцене намного проще. История о волшебниках слишком сложная для простого школьного спектакля. Но надо же было попытаться – и я попытался, хотя затея и не выгорела.

«Ромео и Джульетту» прогнали еще раз с самого начала и на сегодня с репетициями покончили.

⁂

Накануне фестиваля устроили генеральную репетицию в условиях, максимально приближенных к реальным, прямо в спортивном зале. Наш главный театрал, Такахаси, увлеченно распоряжался остальными ребятами. Получалось даже нечто приличное, и в одноклассниках проснулся какой-никакой энтузиазм.

– Ну что, уже завтра? – спросил я у Хосино, когда мы закончили стаскивать к сцене декорации.

– Угу, – отозвалась она.

Из-за фестиваля наш кружок почти не собирался, и, видимо, поэтому она в последнее время почти не улыбалась. На этой неделе всего разок удалось выкроить время, и то мы просто сидели читали книжки. Хосино в тот день ни улыбнулась, ни заплакала.

Я мечтал поскорее разделаться со спектаклем и снова, как прежде, доводить подругу до слез. До годовщины оставалось чуть больше месяца. Сколько еще раз мне удастся заставить ее выплакаться? Даже нет: куда важнее вбить ей в голову желание жить.

Прогон начался. Под покровом темноты мы вытащили на сцену задействованные в сцене декорации и затаились за ними. Со сменой действия проворно все переставили. Я и не знал, что помощникам за кулисами приходится так много потеть.

Пока мы бегали туда-сюда в мыле, начинался финальный акт, в котором трагически погибают юные влюбленные. Я притащил дерево, Хосино – надгробие, и мы юркнули каждый в свое укрытие.

– Все-таки финал такой грустный, что я каждый раз плачу, – прошептала девушка из-за могильной плиты.

Ромео с Джульеттой, как полагалось по сценарию, умерли, и все закончилось. Наша Джульетта играла сдержанно, но хорошо, а про Такахаси из драмкружка я и вовсе молчу. Они чересчур увлекали зрителя в мир трагедии и каждый раз бередили и без того чувствительную душу Хосино.

– Ура! Идеально. После фестиваля сходим отметить в караоке![11] – ликовал Такахаси, который убедился, что постановка получается такой, как он хотел.

Остальные вторили ему радостными возгласами и спрыгнули с подмостков.

– Приберемся, пожалуй, – слабо бросила Хосино, и мы принялись разбирать декорации по местам.

Нас уже ждали двенадцатиклассники, которые пришли готовиться к выступлению своей группы, поэтому мы постарались не задерживаться.

Когда мы наконец ушли из зала, на телефон пришло сообщение.

«Мне разрешили завтра выйти из больницы, так что приду!» – писала Момока в чат кружка.

– Сэяма-кун! Момоку-тян завтра отпустили! – восторженно воскликнула Хосино, которая шла впереди и только теперь на меня обернулась.

Давненько я не видел, чтобы она улыбалась – и мне стало чуть полегче.

– Ага, тоже прочитал. Здорово же!

– Не то слово, очень здорово!

Весь день наш класс посвятил подготовке, так что в кабинете мы снова прогнали спектакль. Такахаси проверил, что наснимала наша команда операторов, раздал новые указания, и проблемные сцены повторили еще раз.

Лично я скептично относился к столь тщательной подготовке для простого школьного представления, но многих наш ведущий актер искренне вдохновлял. Да и я на самом деле понимал, что ребята хотят выложиться на празднике, который выпадает всего раз в году, и было бы очень грубо портить им удовольствие, поэтому я лишь молча следил за одноклассниками.

Хосино рассеянно глядела в окно, и ее печальные мысли витали где-то вдали, но где – этого я не знал.

⁂

Тем вечером, едва рухнув в постель, я проверил твиттер: не пришло ли сообщение от Мрачного Жнеца? Но в чате по-прежнему не стояло даже галочки о том, что он вообще увидел мой вопрос. Вот уже пару месяцев владелец аккаунта, похоже, не заходил на сайт и мое сообщение не читал. Оставалось лишь смириться.

Раз уж зашел, следующим делом я вбил в поисковую строку ключевое слово «адакрия». Результатов выпало немного – что логично, потому что про болезнь в обществе почти не знали. Я прочитал все, что появилось нового за последнее время.

«Недавно попался текст про редкую болезнь, адакрию. По-моему, не плакать всю жизнь – это кошмар xDDD».

«После „Крохотной слезинки“ теперь знаю, что кто-то не может плакать из-за адакрии. Мне кажется, я больше никогда не смогу так же легко относиться к слезам, как прежде. Очень больно не иметь возможности проплакаться, когда и без того тяжко».

«По идее, с адакрией достаточно просто не плакать, так? Ну и нормально, вполне можно жить. Не смеяться – сложнее, так что это еще фигня».

«В обычной жизни я почти не плачу, но что, если умрет, например, мама или кто-то из близких друзей? Мне кажется, жизнь с адакрией очень одинокая».

Твитов оказалось намного больше, чем я ожидал. В прошлый раз выпало заметно меньше, да и те результаты, что были, датировались прошлыми годами. А тут – свежие, каждому от нескольких дней до пары недель.

– «Крохотная слезинка»?.. – пробормотал я сам себе в безмолвной комнате.

Тот самый роман, про который мне рассказала Момока.

Скорее всего, все эти люди тоже его прочли и таким образом узнали о болезни. Кто-то смеялся, кто-то сочувствовал, а я – лицо, так сказать, заинтересованное – с любопытством следил за мыслями читателей.

«Просто не плачь – и будет тебе счастье. Кто-нибудь вообще реально умирал от адакрии?»

Да, смертность от моего недуга и правда низкая. Он вовсе не пожирает потихоньку изнутри. Даже более того: чем больше слез – тем ярче симптомы, поэтому человек всегда может взять себя в руки и сдержаться. В сравнении со многими другими болезнями в самом деле не худший вариант.

Многие, как и я, с самого детства избегают любых развлечений, которые могут довести до слез, по мере сил стараются не сближаться с людьми. Я слышал, многие сидят на успокоительных.

Если кто из больных адакрией и умирает, то только от шока потери, если вдруг неожиданно погибает близкий член семьи. И еще те, кто запирается в четырех стенах и борется с давящим одиночеством, пока в один прекрасный день вдруг спонтанно не срывается в истерику и плач. Несколько раз случалось, что кто-то так уставал вечно бороться с эмоциями, что предпочитал самостоятельно оборвать свое существование, а кто-то даже погиб от передозировки успокоительных. В статистику смертей от адакрии такие пациенты не попадали.

Я погасил экран и положил телефон у подушки, уставился в белый потолок. Пока лучше сосредоточиться на том, как бы довести до слез и спасти Хосино. Пусть переживет годовщину гибели сестры, а потом можно и о себе подумать.

Закрыв глаза, я снова вспомнил о завтрашнем фестивале. О Хосино, рыдающей из-за трагедии «Ромео и Джульетты», которую она наблюдала ближе любого зрителя. Нет, это вовсе не те слезы, которых я от нее хочу.

Пока я мучительно размышлял, что же делать, в голову даже закралось несколько странных идей. Стоит ли пытаться воплотить их в жизнь? Вот завтра и посмотрим.

Пока я раз за разом прокручивал в голове разные сценарии, из-за штор забрезжил рассвет.

⁂

– Хосино, утрице! Ну как, правда, в воздухе прям витает атмосфера праздника? – до того радостно обратился я к девушке, читавшей книгу в углу класса, что у самого чуть зубы не свело. Еще и по плечу ее похлопал.

Я прекрасно понимал, какая у меня сейчас натянутая улыбка. Но когда еще пересиливать себя, если не сейчас?

– О, привет. Надо же, тебя обычно не расшевелишь, а тут такой бодрый.

– Все-таки фестиваль же! Тут волей-неволей расшевелишься.

– И п-правда. Да, остальным ребятам тоже весело.

Она улыбнулась кисло, и я пожалел, что выбрал такую стратегию. Стоило зайти с другого края.

Итак, первая из моих вчерашних задумок провалилась. Я думал, отбросив и привычки, и стыд, ее подбодрить, но, кажется, вместо этого только нагнал на нее тоски.

– Напомни, во сколько подъедет Момока-сэмпай?

– Обещала к девяти. Она страшно соскучилась по школе.

Улыбка вернулась к Хосино, и я вздохнул с облегчением. Зря только пытался что-то из себя строить.

В девять фестиваль стартовал, коридоры заполонили ученики. В классе остались только актеры, чтобы доработать последние штрихи перед выступлением. Когда закончилось совещание, мы раздвинули парты и еще разок прогнали пьесу. Хосино наблюдала за репетицией, безмолвно прислонившись спиной к окну. Все ее подруги уже разошлись помогать собственным кружкам с теми проектами, что они подготовили к фестивалю. Этим-то я и воспользовался, чтобы воплотить в жизнь вторую задумку.

– Если других дел нет, давай пока по школе побродим? Момока-сэмпай тоже говорила, что с утра будет помогать своим ребятам, – настойчиво предложил я.

Раз Хосино в последнее время как будто застыла, не смеется и не плачет, то пусть сполна развеется на фестивале.

Несколько секунд она не реагировала, но затем улыбнулась:

– Ага, давай. Куда для начала?

Вчера всем раздали брошюры с программой мероприятий. Вот этой-то картой мы и вооружились, покидая класс. Сперва решили навестить Момоку.

– Интересно, она приехала уже? Если я правильно запомнила, их класс организует кафе с кошечками-горничными.

– Думаешь, Момока-сэмпай тоже кошачьи ушки надела?

– А ты бы хотел, чтоб надела?

– Глянул бы одним глазком.

– И я.

Мы заглянули к двенадцатиклассникам и увидели, как между столиками снуют, собирая и разнося заказы, горничные с кошачьими ушками.

– О, Момока-тян!

Первой сэмпая заметила Хосино и замахала ей рукой.

В горничную та не переоделась, но ушки все-таки нацепила.

– Ой! Простите, у нас пока все занято. Подождете?

– Да не, мы просто на тебя хотели взглянуть! Ты как вообще?

– Полный порядок! – улыбнулась Момока.

Одноклассники ее берегли и усадили без дела сидеть в сторонке, чтобы не перенапрягала силы, хотя она и заверяла, что прекрасно себя чувствует.

– Пригляди за Судзуной, ладно? – шепнула она мне, когда мы собрались уходить.

– Хорошо, – ответил я, хотя уже сбился со счета, в который раз она меня об этом просит.

Мы по очереди осмотрели и все остальные кафе, которые на один день открыли ученики. Заглянули в комнату страха, съели по банану в шоколаде. Потом перебрались в спортзал, посмотрели танцевальный номер и супергеройское шоу, которые подготовили старшие.

– После фестиваля обязательно вернемся в привычный режим заседаний. Я нашел фильм, который хочу тебе показать.

– Угу… Надо.

– А когда сэмпая выпишут, сходим все втроем на «Слезный вечер». Или, скажем, на Рождество…[12] Ты-то сто процентов одна празднуешь? А мы бы могли организовать вечеринку на троих.

– Угу… Весело, наверное.

– В следующем году придется готовиться к вступительным экзаменам, но я предлагаю до последнего не забрасывать кружок. Надеюсь, мы нормально выпустимся.

– Угу…

Разговор иссяк, и между нами повисла обычно столь редкая тишина. Третья из моих вчерашних задумок – как можно больше закинуть удочек на будущее, притом рисовать его в самых радужных красках, чтобы Хосино воодушевилась. Надеялся, что подарю ей надежду. Я не знал, насколько это вообще эффективно, но решил, что уж точно лучше, чем сидеть сложа руки. Однако, судя по блеклой реакции, план «Позитивное мышление» тоже провалился.

Потом к нам присоединилась Момока, мы выбрались во двор и поели там якисобу[13]. Сегодня я впервые встретил сэмпая за пределами больничных стен и с трудом узнавал ее в повседневной одежде.

– Осталось полчаса до спектакля. Вам не пора? – спросила Момока, сверившись с брошюрой и часами после якисобы.

Мы играли в первый день фестиваля с половины второго.

– Пожалуй, пора. Идем, Сэяма-кун?

– Да.

– Я после спектакля сразу обратно в палату. Удачи вам!

– Угу. Спасибо, Момока-тян.

Мы вернулись в спортзал. Хосино тут же снова потускнела. Наверное, Момока тоже понимала, как уныло сейчас на душе у подруги, потому, чтобы хоть немного ее развеселить, и выпросила у докторов разрешение на такую безумную вылазку. Может быть, даже в кафе с горничными она пошла исключительно для того, чтобы показать подруге, как легко ей дается прогулка. Я-то видел, что у нее на шее уже выступила испарина. Она наверняка прилагала немало сил, чтобы казаться веселой и беззаботной.

– Кажется, Момоке-тян тяжеловато… Переживаю за нее, – заметила Хосино, оглядываясь украдкой.

Значит, я не один заподозрил неладное… Хотя они же так давно знакомы – конечно, Хосино знала Момоку как облупленную.

– Я думаю, с ней все хорошо. Разве стала бы она помогать ребятам в кафе, если бы плохо себя чувствовала?

– Это да. Она такая веселая там была. Наверное, ты прав, – улыбнулась Хосино, но чувствовалось, что она себя успокаивает.

Мне только и оставалось, что заверить ее:

– Говорю тебе, с ней все нормально.

Одноклассники уже собрались в зале в круг, обнимая друг друга. Мы поспешили к ним.

– Зададим жару! Да-а-а! – воодушевил всех наш Ромео-Такахаси.

– Ох, что-то я волнуюсь, – пожаловалась Хосино, когда мы заняли свои места у сцены.

О том, что у меня нервы и вовсе напряжены до предела, я ей сказать не смел. Сейчас мне предстояло воплотить в жизнь четвертую из вчерашних задумок.

Закончилось выступление старшеклассников. С подмостков убрали микрофонные стойки, и пришло время показывать «Ромео и Джульетту». Вот закончилось вступление повествователя, свет погас, и мы с Хосино проворно установили по местам «траву», в которой спрятались и сами. Софиты высветили Ромео. Я украдкой заглянул в зрительный зал, но среди толпы Момоку не нашел.

История шла своим чередом, и вот наступила кульминация. Мы с Хосино следили за развитием трагедии из-за дерева и могильного камня соответственно.

Ромео нашел бездыханную Джульетту на кладбище и в отчаянии заломил руки:

– Джульетта, почему же ты умерла?..

Хосино за надгробием низко повесила голову и не шевелилась.

«Пожалуйста, не показывай ей истории с плохим концом. Так ей станет только хуже», – вновь прозвучало в моей голове предупреждение Момоки. Как я могу оградить Хосино от страшного шага? Я долго думал, и, похоже, вариант только один…

Я неожиданно обернулся к Хосино, и мои глаза встретились с ее, зареванными. Она тут же поспешила отвести взгляд.

Последний, четвертый план казался мне таким отчаянным, что я даже не надеялся, будто мне хватит сил его воплотить. Но тело пришло в движение прежде, чем голова успела обдумать все до конца.

– Джульетта, я не оставлю тебя! Вот яд, и я уже иду к тебе!

– Ромео, стой! Взгляни повнимательнее – Джульетта не умерла! – воскликнул я первое, что пришло в голову, прямо в школьной форме выскакивая из-за «дерева» и перехватывая руку с ядом.

Картон, лишившись опоры, рухнул за моей спиной.

Ромео-Такахаси посмотрел на меня ошалевшими глазами.

– Че? – несколько секунд спустя выдавил из себя он, но так тихо, что, кроме меня, никто не услышал.

По залу разнесся ропот.

– Джульетта только выпила снадобье, чтобы притвориться мертвой, но уже скоро очнется. Не торопись!

Я указал на девочку, которая играла Джульетту. Та поглядывала на нас из-под прикрытых век, пытаясь понять, что происходит и что ей дальше делать. Этим я и воспользовался:

– Вот, сам смотри! Глаза ее открыты! Ожила!

Джульетта тут же снова обмякла и притворилась мертвой.

– Ты издеваешься? Этого не было в сценарии, – вполголоса зашипел Ромео-Такахаси.

Но отступать было уже поздно.

– Что ты уперся? Не умерла Джульетта, говорю. И вообще, у тебя в пузырьке не яд, а водопроводная вода, при всем желании не отравишься, – развил я тему бутылочки, за которую мы все еще боролись.

Из зрительного зала постепенно стали раздаваться смешки, а мы тянули злополучный «яд» каждый на себя.

Тем временем Джульетта, видимо, решила, что надо приспосабливаться к неподконтрольным обстоятельствам, и сладко потянулась:

– А-а-ах, как замечательно я поспала!

Зрители пришли в восторг.

– Видишь? Проснулась твоя Джульетта. Все, дальше сами, – объявил я, поправил поваленное дерево и снова за ним спрятался.

Сообразительность Джульетты меня спасла.

– Эм… А? Джульетта, так ты пришла в себя? У-ура!

– О, м-мой Ромео!

Распрощавшись с текстом пьесы, они отдались на волю импровизации и обнялись. Наш оператор по свету сообразил, что пора закругляться, и погасил прожектор, и пьеса неожиданно для всех закончилась хеппи-эндом. Зал гоготал и рукоплескал.

Хосино за могильной плитой заулыбалась и смахнула слезы.

⁂

– В финале я прямо покатилась со смеху. Лихо ты выскочил, Сэяма-кун!

После того как программа второго дня фестиваля подошла к концу, мы с Хосино приехали в гости к Момоке поболтать. Такахаси после спектакля схватил меня за грудки и чуть всю душу не вытряс, но остальным ребятам все понравилось, и они за меня вступились.

В коридоре мне вслед то и дело кричали: «Офигенно!» – и спрашивали, было ли это по сценарию, но я кое-как отвертелся от всех вопросов и сбежал.

– Я тоже так удивилась! Что на тебя внезапно нашло? Как вспомню – так опять хохотать начинаю. «Ромео, стой!» – передразнила меня Хосино, выскакивая на воображаемую сцену.

Лично я своим подвигом был горд.

– Просто подумал: какая скука, если все по классике. И вообще, фестиваль всего раз в году! Мне захотелось покрасоваться, – тут же нашелся я.

Думал, Хосино тут же отмахнется: мол, это совершенно не в моем духе, но вместо этого она посетовала:

– Жалко, я ничего не отколола! Ну, отойду на минутку.

Когда она упорхнула, Момока захихикала:

– Застал меня врасплох! Кто ж мог подумать, что ты ради Судзуны пойдешь на такое!

– Вот неправда… Мне самому не нравится финал «Ромео и Джульетты», так что вовсе я не ради Хосино стара…

– Хоть передо мной-то не притворяйся. – Сэмпай заглянула в мое смущенно опущенное лицо.

Я глубоко вздохнул:

– Сдаюсь. – И поднял руки. Момока хихикнула. – Но ты тоже ради нее себя не пожалела. Хосино это видела.

– О нет, меня раскрыли. Но спасибо, что ты так о ней заботишься.

– Не за что. Я сам так решил.

– Все-таки ты ее любишь, да?

Но не успел я ответить, как Хосино вернулась в палату, и я поспешно захлопнул рот. Момока опять ехидно рассмеялась.

– М? О чем болтали?

– Об импровизации. Но да ладно. Я вот что хотела предложить: давайте возобновлять заседания кружка! Приходите хоть завтра!

– Ну конечно! Я все принесу!

Я с облегчением слушал непринужденный разговор. И молился, чтобы мне довелось любоваться их дружбой и через неделю, и через месяц, и в новом году.

Река слез

– Слезы – такая штука: хороши, только если льются из глаз. Если бы капали с пальцев, локтей или из ушей, никто бы даже не помыслил устраивать всякие «Слезные вечера». На что угодно спорю.

Наступила уже середина октября. Меня опять занесло в тот самый городской культурный центр, и я снова пропускал мимо ушей всякую белиберду, которую вещал ничему не научившийся и потому явившийся на очередной «Слезный вечер» Фурухаси. Сейчас мы отдыхали после череды видеороликов на десятиминутном перерыве. На этот раз мой приятель даже конспекты не принес, поэтому не представляю, зачем он вообще пришел.

– Да уж, слезы из ушей – какая-то гадость. Восхищаюсь твоим воображением.

– Ну а разве я не прав? Ушных слез все бы стыдились и пытались их прятать, а из глаз у людей прямо какое-то недержание. Уж лучше бы из носа текло.

– Это называется «сопли».

Дядька, который сидел перед нами, зыркнул на Фурухаси и цокнул языком. Но парень уже распалился:

– Все слишком легко плачут! А, кстати! Эта твоя, как ее, Судзуна-тян? Не придет сегодня?

– Не-а. Я позвал, но она отказалась.

– О как. Отшила тебя?

– Нет же!

Перерыв подошел к концу, и мероприятие продолжилось. Когда я только пригласил Хосино, она согласилась, но вчера вечером написала, что плохо себя чувствует.

Меньше месяца до годовщины смерти ее сестры. Момока тоже замечала, что наша подруга день ото дня делается все молчаливее, поэтому мы каждый день обменивались детальными отчетами о состоянии Хосино.

Ни я, ни Фурухаси, как обычно, так и не расплакались.

– Все-таки фигня эти вечера, – ворчал Фурухаси, когда мы покинули зал. – Пора, наверное, с ними закругляться. А ты как, Сэяма? Пойдешь в следующем месяце?

– Угу. Я поставил себе целью на год расплакаться.

– Мм. Осталось всего два месяца с небольшим. Что, никак?

– Пока никак.

– А откуда вообще такое желание?

Я задумался, что ему ответить. Интересно, что скажет этот слезоненавистник, если я объясню ему про адакрию? Вообще, он столько всякой бесполезной ерунды знает о слезах, что и про болезнь мог слышать, но как раз поэтому я сомневался, стоит ли признаваться.

– Я так давно не плакал, что уже забыл, каково это. В общем, в основном от любопытства.

– Вот как? Ну да, понятно, – пробормотал он в ответ.

Больше до самой станции он не проронил ни слова, и мы разъехались в разные стороны. Я даже не представлял, о чем он думал.

⁂

Как-то раз в конце октября в воскресенье, в унылый дождливый день, так получилось, что я заглянул к Хосино в гости. Я думал, увижу где-то в их двухкомнатной квартире фотографии покойной сестры или еще какие-то следы безвременно оборвавшейся жизни, но ни в гостиной, ни в комнате подруги мне ничего такого не попалось.

Попивая чай, я смотрел, как Хосино натягивает на стену экран. Под глазами подруги залегли тени, как будто она плохо спала.

«Ты знал, что у Судзуны дома есть домашний кинотеатр? Судзуна, покажи завтра Сэяме-куну!» – предложила вчера во время нашего визита Момока, и Хосино растерялась от неожиданности. Поначалу она колебалась, однако сэмпай убедила ее весомым аргументом: мол, эффект от фильмов намного сильнее на широком экране, чем на крохотном мониторчике.

Похоже, Момока из кожи вон лезла, чтобы свести нас с Судзуной и подарить подруге волю к жизни ради любимого молодого человека.

«Еще рановато загадывать, но почему бы вам на Рождество не сходить полюбоваться гирляндами? Я вам как раз собиралась к Новому году подарить билетики на новое романтическое кино», – смущала она нас. Вылитая назойливая тетушка-соседка! Впрочем, я тоже хотел, чтобы Хосино повеселела, и по мере сил старался подыгрывать Момоке. Так и получилось, что сегодня я впервые в жизни оказался в гостях у Хосино.

В отличие от моей комнаты тут, с одной стороны, царил порядок, а с другой – все заполонили мягкие игрушки и прочие мелочи, которые ожидаешь увидеть у моей ровесницы.

– Круто! Собственный домашний кинотеатр! – вслух восхитился я.

– Папа – киноман, так что мне досталась от него старая техника.

– Понятно.

Я вспомнил, что после гибели старшей дочери отец покинул тронувшуюся умом супругу. Той, кстати, почему-то не оказалось дома.

Закончив настраивать экран, Хосино соединила проектор и проигрыватель. А я все не находил себе места, потому что с самой начальной школы не то что у девочек в гостях не бывал – но вообще у сверстников.

– Момока-тян посоветовала вот этот фильм. Говорит, рыдала вся Америка! В общем, включаю, – пробормотала хозяйка комнаты, задергивая занавески и устраиваясь рядышком со мной. Чувствовалось, что она нервничает.

Фильм оказался нацеленной на взрослую аудиторию романтической драмой про двух ребят, которые встречались в школе, а спустя десять лет столкнулись на вечере выпускников и снова друг в друга влюбились. Меня сильно смущало, сколько они там целовались, хотя Момока, наверное, намеренно выбрала именно такую картину.

После фестиваля Хосино устраивала заседания кружка не чаще раза в неделю. Я спрашивал: «Как мы сегодня?» – а она отвечала: «Сегодня не будем». Кажется, мы уже целый месяц не смотрели вместе кино.

В остальное время просто читали книги, но Хосино не плакала. Только угрюмо листала страницы, пока не звенел звонок, а потом уходила домой. Из-за такого распорядка мы и разговаривать стали меньше, и я уже не знал, как подступиться.

Вот и финал. Я покосился на подругу и увидел, как в полумраке поблескивают у нее на щеках мокрые дорожки. Кажется, я не видел ее слез с самой эскапады на фестивале, поэтому невольно засмотрелся. Уж очень красиво они сверкали в отсветах экрана.

Она, кажется, заметила мой взгляд, и наши глаза встретились. Только тут Хосино заметила, что плачет, и поспешно вытерла лицо. Я сразу почувствовал, будто увидел нечто, что для меня не предназначалось, и тоже попытался сосредоточиться на фильме, но слишком переживал за подругу, и в голове ничего не откладывалось.

Когда пошли титры, я, не вставая, зевнул. Хорошее кино, но не настолько, чтобы плакать, – решил я сам про себя… как вдруг услышал, что Хосино чуть не задыхается.

Все это время она лила тихие слезы, но вдруг разревелась в голос. Уткнулась в колени и, захлебываясь, рыдала, как будто кто-то вытащил из бочки затычку.

– Что с тобой? – спросил я, но она не ответила. Только горестно плакала.

Кажется, фильм тронул ее до глубины души, где копились тревоги, и вот они разом выплеснулись наружу.

Слезы текли и текли, как будто прорвало плотину. Я понятия не имел, что делать, и только робко гладил содрогающуюся спину. Никогда раньше не видел, чтобы она плакала настолько самозабвенно. Не знаю, помогала ли моя забота хоть чем-то, но руку во всяком случае не убирал.

Постепенно Хосино успокоилась, взяла салфетки со столика и высморкалась. В ведро полетело сразу несколько комков бумаги.

– Полегче? – осторожно спросил я.

Хосино, не поднимая зареванного лица, кивнула.

– Прости, что разрыдалась, – прогнусавила она.

– Ничего.

– Что-то я совсем расклеилась. Недаром рыдала вся Америка! – попыталась пошутить она, но даже я прекрасно понимал, что дело не в этом. Хотя, наверное, и она не заблуждалась насчет моей проницательности.

Вдруг Хосино вскочила, убрала экран и все вернула по местам. Я лишь молча наблюдал. Пытался придумать, о чем поговорить, но слова не шли на ум.

– Интересный фильм, – первой нарушила невыносимую тишину подруга.

– Ага, – согласился я, и разговор снова утих.

Не в силах выдерживать гнетущее молчание, я начал собираться:

– Пожалуй, пойду домой. Не хочу засиживаться.

– Да? Ладно.

Когда переобулся в прихожей, я коротко попрощался:

– До встречи в школе! – И уже взялся за ручку двери.

Но вдруг Хосино окликнула меня:

– Слушай, только не рассказывай Момоке, как я тут сопли распустила. Не хочу, чтобы она волновалась.

– Угу. Ладно, ничего не скажу.

– Спасибо. Ну, хорошей дороги!

Я махнул рукой на прощание и ушел. Сердце до сих пор колотилось. Я даже не думал, что она так отреагирует…

Несмотря на довольно ранний час, уже совершенно стемнело, дул пронизывающий ветер, живо давая понять, что ноябрь не за горами.

Надеюсь, мы его переживем и Хосино опять будет улыбаться как прежде. Вернутся ли прежние веселые заседания?

⁂

Несколько дней спустя, когда Хосино опять не захотела остаться на заседание кружка, я отправился навестить Момоку: по какой-то случайности она пригласила меня как раз после отказа Хосино.

Давненько мы с ней не виделись с глазу на глаз. Обычно мы использовали такие встречи, чтобы обсудить, как дела у нашей общей подруги, и составить план действий.

До годовщины оставалось две недели. Я не понимал, в самом ли деле Хосино и в этом году задумала что-то с собой сделать. Только видел, что с каждым днем она выглядит все мрачнее, и презирал себя за беспомощность и слабохарактерность.

– Можно? – Я постучался.

– О! Проходи, проходи, присаживайся, – улыбнулась Момока и закрыла книгу. Она совершенно побелела, и с первого взгляда было видно, что ей нехорошо. – Как Судзуна?

– Такая мрачная, что я ее с трудом узнаю́. Совсем пала духом. В последнее время прогуливает занятия и не соглашается участвовать в заседаниях кружка…

– Ясно… – вздохнула Момока. – Надо что-то делать.

Я рассказал, как горько расплакалась Хосино, когда мы смотрели кино у нее в гостях, и заодно решил подробнее расспросить о двух прошлых годах.

– Можно узнать о том, что же все-таки произошло? Как она до такого дошла, ну и вообще…

– Угу… Понимаю. В первый раз Судзуна пыталась повеситься, но мама вовремя заметила. А во второй раз я не дала ей спрыгнуть с платформы. – Момока говорила, мучительно выдавливая из себя слова. Наверняка она и вспоминать об этом не хотела.

Чтобы снова заговорить, ей понадобилось время.

– В сравнении с прошлым и позапрошлым годом она выглядит значительно веселее и обещала мне, что больше никогда, но теперь мне за нее опять страшно…

Слова давались сэмпаю с трудом. Кажется, беззаботный вид, который в ее присутствии на себя напускала Хосино, чтобы не тревожить подругу, вовсе ее не обманывал.

Я уверен, что и с покойной Юдзуной Момока тоже дружила, потому по мере приближения трагической даты на нее тоже наваливались печальные мысли. Еще и собственное здоровье подводило.

– Не волнуйся. В этом году я сам с нее глаз не спущу… Эх, обнадежил так обнадежил.

Момока усмехнулась в ответ на мой горестный вздох.

– Правда обнадежил, – утешила меня она. – Я уже спрашивала, но все же: ты любишь Хосино?

– Не знаю. Я никогда ни с кем не сближался и не понимаю собственных чувств, – смущаясь, ответил я, ничуть не покривив душой.

Такое со мной случилось впервые, поэтому я не знал, как правильно выразить чувства, что я испытывал к Хосино. Всю жизнь я держался от людей подальше и еще ни разу не бросал все силы на помощь кому-то.

– Я думаю, любишь. Иначе я никак не могу объяснить, почему ты столько для нее делаешь. Положи руку на сердце и подумай о Судзуне. Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь ее усталость?

Я послушался совета и прижал ладонь к груди. Подруга чахла на глазах с приближением годовщины гибели сестры, и мне в самом деле хотелось немедленно что-то с этим поделать, это факт. Поэтому я не жалел времени, задерживался с Хосино допоздна, наплевав на гнев отца, и даже не побоялся стать врагом всего класса тогда, на фестивале.

Под ладонью сердце забилось быстрее. Я осознал: больше всего мне хотелось, чтобы Хосино снова стала той лучезарной девочкой, которую я повстречал в начале лета в читальном зале.

Тогда я опустил руку и признался:

– Ты знаешь… грусть.

– Вот! Это любовь. Я думаю.

Так я и понял, что влюблен. Пришлось напрячь мозги, чтобы осмыслить это чувство. В носу странно защипало. Ненадолго, но боль в груди осталась.

И тут постучали.

– Открыто!

Дверь открылась, и на пороге показалась худая женщина с целой корзинкой фруктов.

– Ой! Тетя Хосино! Здравствуйте!

– Привет, Момока-тян. Это твой друг?

Я робко поклонился.

«Тетя Хосино» – это значит…

– Это мама Судзуны! Она иногда меня навещает. А это одноклассник Судзуны, Сэяма-кун.

Я еще раз поклонился, представляясь. Неожиданная встреча выбила меня из колеи, поэтому ничего осмысленного я не сказал.

– Вот оно что! Спасибо, что дружишь с дочкой.

– Что вы… Мне, наверное, лучше идти?

– Сэяма-кун, да ты только что пришел! Оставайся, – остановила меня Момока.

Мама Хосино тоже настояла, чтобы я сел, и пришлось подчиниться.

Женщина спрашивала, как дела у Момоки, что там в школе, и я безмолвно слушал их диалог. Я улавливал в матери черты сходства с дочерью, и даже говорила она точно так же в нос.

Момока рассказывала, что после гибели Юдзуны мать тронулась рассудком, но сейчас, видимо, уже пришла в себя. Она производила впечатление доброго человека, и даже не верилось, что она так изводила Хосино.

– А что касается Судзуны… – сказала она и вдруг осеклась. Судя по тому, как она покосилась на меня, мое присутствие ее смущало, и она не знала, стоит ли продолжать.

– Сэяма-кун все знает, поэтому говорите, – подсказала Момока.

– Да? – вздохнула женщина, кивнула и промолвила: – Вы, наверное, тоже заметили, что в последнее время Судзуна сама не своя. Я боюсь, как бы она в день годовщины не… сделала ничего непоправимого.

– Мы как раз об этом говорили. Она и в вашем присутствии грустит?

Мать Хосино кивнула. Мне показалось, в робко опущенных глазах блеснули слезы.

– Я ей такого наговорила, и теперь она… Если я еще и Судзуну потеряю… – Она зажала рот.

По щеке скатилась слеза и упала на колени. А потом еще и еще – как из подтекающего крана.

Я-то считал, что мать ненавидит Хосино, и лишь теперь осознал, что она раскаивается в своих словах и искренне любит дочь. Вот только, видимо, Хосино не понимает ее чувств. Я сразу вспомнил, как подругу раздражали бесконечные звонки.

Наверное, те жестокие слова оставили неизгладимый след в ее душе.

– Я уверена, все обойдется. Судзуна… обещала, – дрожащим голосом заверила ее Момока. Как будто заразившись от гостьи, она тоже заплакала.

Мне подумалось, что через слезы они контролируют готовые взорваться эмоции. Наверное, любой на подсознательном уровне прибегает к этому средству. Слезы нужны человеку, чтобы унять захлестывающие с головой чувства. Кажется, теперь я понимал, отчего люди плачут, когда им грустно. Оттого что я даже в такую минуту не проливаю слез, я стыдился смотреть им в глаза. Хотелось провалиться на месте. Разве я имею право бояться за Хосино, если не умею за нее плакать?

И все же, как я ни старался, как ни напрягал глаза, из них так ничего и не потекло.

– Пожалуйста, и ты тоже не бросай мою Судзуну, – обратилась ко мне мать Хосино, вытирая слезы платком.

– Конечно, – пробормотал я, не поднимая на нее взгляда.

Вскоре женщина ушла, а мы с Момокой продолжили разговор. Она с любовью рассказала мне о детстве сестер и о том, какой была Юдзуна. Девочки с самых ранних лет отличались неуемной энергией, всегда одевались одинаково и вообще прекрасно ладили. Всюду ходили вместе, младшая – хвостиком за старшей.

Обе еще в начальной школе начали играть на фортепиано, но у Юдзуны мастерство росло быстрее, чем у сестры, она даже выиграла несколько наград. Хосино, правда, никогда не расстраивалась и только пуще хвасталась талантливой сестрой. Кажется, лишь раз они воспользовались тем, что похожи как две капли воды, и в школе поменялись местами. Друзья сразу же догадались, а вот преподаватели ничего не заметили.

На этом месте я невольно рассмеялся.

Как-то раз им понравился один и тот же мальчик, но Судзуна не верила, что он может предпочесть ее сестре, потому сдалась без боя и даже болела за них.

– А Юдзуна тоже плакала по поводу и без?

– Не-а. Если честно, я вообще не видела, чтобы она плакала. А вот Судзуна с детства такая.

– Удивительное различие.

А может, старшей сестре просто нельзя было плакать, когда младшая заливается слезами.

– Тетя Хосино страшно жалеет, что сказала Судзуне те страшные слова. После гибели Юдзуны она была сама не своя, и теперь не понимает, как у нее язык повернулся. С тех пор трещина между ними так и не исчезла, но, как видишь, иногда тетя Хосино ко мне заглядывает расспросить, как дела у дочки.

Значит, так и не помирились. После сегодняшней встречи я невольно задумался о том, что нам с отцом тоже стоило бы поговорить по душам.

– Пожалуй, поеду домой. Отец, скорее всего, переживает.

– Ага. Спасибо, что навестил. В следующий раз приводи Судзуну!

– Конечно, – пообещал я и покинул палату.

⁂

В четверг ровно за неделю до страшной годовщины мы с Хосино впервые за месяц провели заседание кружка. Снаружи бушевал страшный ливень. В прогнозе с утра обещали, что он не утихнет еще долго.

– Давненько не собирались. Надеюсь, Момока-сэмпай уже скоро поправится и мы будем заниматься все втроем, – заметил я.

Хосино сидела, забравшись на стул с ногами. Казалось, что она позирует для рисующего людское горе художника, поэтому я старался говорить как можно мягче и ласковее.

– Угу, точно, – пробурчала Хосино, не меняя позы.

Я вздохнул, вставил взятый напрокат диск и запустил воспроизведение. Очень хотел показать этот фильм подруге.

– Начинается!

– Угу. – Хосино опустила ноги на пол и уставилась в монитор.

Пока что там играли всякие вступительные предупреждения, и я их проматывал.

– Ты в последнее время какие-нибудь книжки читала? Может, смотрела фильмы?

– Не, что-то не тянет.

– Понятно.

После нашего короткого обмена репликами наконец начался фильм. На сей раз я выбрал историю о человеке, который изо всех сил боролся, чтобы спасти сердечного друга. Посмотрел его накануне, убедился, что концовка вселяет надежду и что он может хорошо повлиять на зрителя с суицидальными мыслями. Может, это слишком прямолинейный подход, но я надеялся, что Хосино осознает, как больно смерть близкого человека делает тем, кто остается жив.

По ходу дела я то и дело поглядывал на соседку, но она мыслями витала где-то в иных пространствах и, кажется, мало обращала внимания на сюжет. Вроде смотрела в экран, но видела что-то совершенно иное. В такие минуты мне казалось, она и правда вот-вот исчезнет, и меня пробирал страх.

Прошло где-то полчаса, и вдруг Хосино поднялась на ноги:

– Прости. Не хочу смотреть. Пойду домой.

– Ох! Хосино!

Однако она, еще раз извинившись, сбежала.

Я снова опустился на стул и глубоко вздохнул.

– Серьезно? – спросил я у потолка.

На экране главный герой захлебывался слезами. Но мне казалось, что у меня сейчас больше поводов разрыдаться, чем у него.

⁂

Настала суббота. До годовщины оставалось пять дней. После обеда я отправился на очередной «Слезный вечер».

Раз она в последнее время меньше не только улыбалась, но и плакала, я во что бы то ни стало хотел довести ее до слез и в пятницу позвал с собой, но она отказалась от приглашения. Я даже думал, что без нее в моем присутствии особого смысла нет, но все равно поехал в надежде, что, может, застану там Фурухаси.

У меня скопилось уже несколько книг, которые мне одолжила Хосино, но дома меня совершенно не тянуло их читать. Мне страшно хотелось оказаться в компании какого-нибудь честного и даже несдержанного на язык товарища вроде Фурухаси: надеялся развеяться. Мне нравилось с ним болтать, к тому же кто знает? Может, он что-нибудь подскажет в моей ситуации с Хосино.

Рекламные плакаты в культурном центре указали путь до зала на втором этаже. В небольшом помещении я тут же выцепил несколько знакомых лиц. Я участвовал уже в четвертом вечере. Новеньких почти не приходило, зато набрался верный костяк постоянных гостей. Вон, скажем, опять тот самый дядька в деловом костюме.

– О, пришел-таки! Опять наступаешь на те же грабли, Сэяма? – окликнули меня веселым голосом.

Конечно же, я обнаружил за спиной Фурухаси в желтом пальто. Он весело приземлился рядом со мной.

– Вот не тебе меня попрекать. Удивительно, что ты тут делаешь, раз вечно всем недоволен, – усмехнулся я в ответ.

Встреча с приятелем чуть-чуть скрасила мое уныние. Рядом с таким, не побоюсь этого слова, оболтусом заботы как будто сами собой исчезали.

– Все надеюсь, вдруг на этот раз точно? Но ладно еще, мы, школьники, можем бесплатно сюда приходить. А ведь кто-то за эти встречи деньги платит!

– Угу, и правда.

Да, Фурухаси был себе верен. Дядька перед нами вздрогнул, и я, чтобы никого не провоцировать, отделывался только вежливыми поддакиваниями. Хотя, думается мне, приятель мой лукавит – он бы уже давно перестал ходить, если бы не получал от встреч искреннего удовольствия.

Но вот пришло время начинать. Лектор опять просветил нас о пользе слез и запустил привычные пять роликов, каждый – от пяти до десяти минут. Ни одно видео за все это время не повторилось, к тому же взрослых, которые за участие платили деньги, они искренне трогали. Хоть с каким-нибудь роликом они непременно давали слабину, а Хосино так и вовсе на всех пяти бы проплакала.

Сегодня первый сюжет был о дружбе двух старшеклассниц. Мне подумалось: любимый жанр Хосино.

Во втором видео затронули тему семьи. У Хосино к таким сюжетам тоже слабость: я помнил, как она лила слезы над чем-то похожим. Кто-то плачет о животных, кто-то – о трогательной юности. Когда я узнал, что ученые насчитывают больше сотни триггеров, то решил, что Хосино реагирует на каждый из них.

На третьем ролике я улыбнулся: она бы точно разревелась… И одернул себя. Я же пришел, чтобы самому расплакаться. Так почему же все мысли – только о Хосино?

«Я думаю, любишь», – вспыхнули в голове слова Момоки.

Сердце забилось быстрее.

Когда я успел влюбиться? В какой момент? Пока мы пытались на заседаниях кружка заставить друг друга расплакаться, она заняла в моем сердце какое-то особое место, и теперь я выбивался из сил, чтобы с ней не случилось ничего плохого.

Неожиданно я вновь осознал, что именно это чувство и есть любовь. Что-то загорелось в груди, скопилось комом, но быстро ушло.

– Как обычно, дешевые сопли с сахаром. Я так и вижу авторов ролика: сидели и думали, как бы еще слезу выжать? Представляю, как несладко живется тем, кто от такого правда плачет, – разразился беспощадной тирадой Фурухаси, как только после пятого видео объявили десятиминутный перерыв.

Уверен, ему доставляло большое удовольствие разносить слезливые ролики в пух и прах, но все же было бы тактичнее, чтобы он чуть сбавил громкость.

– Сэяма, ты разве не согласен? Надеюсь, та певица сегодня опять выступит. Только ради нее и терплю.

– Да, песня хорошая была.

– Думаю, я сегодня ради нее пришел. За такую песню и денег заплатить не жалко, – бестактно расхохотался парень.

И хотя я в самом деле был с ним согласен, но увидел, как дрожат плечи у дядьки перед нами, и промолчал.

– Кстати, а эта, как ее, Судзуна-тян, опять не пришла. Ну, эта, с хвостиком.

– Да, не захотела. В следующем месяце приведу. Я, к слову, как раз хотел про нее спросить совета. Можно будет после встречи?

Перерыв закончился, настало время историй о том, как кто-то плакал.

– Самая скучная часть, – вслух пожаловался Фурухаси, но я пропустил его слова мимо ушей.

На самом деле я даже восхитился его непоколебимостью. Хоть и не похвальной.

От историй, которые зачитывал лектор, многие в зале уже прослезились, но только не Фурухаси: тот громко зевнул. Притом как раз в тот момент, когда лектор сделал паузу, поэтому парня услышал весь зал.

После историй вышла та самая певица-композитор в сопровождении скрипичного соло.

– Наконец-то! Надо было мне пропустить начало. Столько времени зря потратил!

Что-то сегодня Фурухаси прямо разошелся. Или мне только так казалось?

Певица села за фортепиано, занесла руки над клавишами. Медленно заиграла, и я закрыл глаза. Та самая мелодия, «Слезы». Нежный голос исполнительницы до того чудесно сочетался с текучей мелодией, что мне даже казалось, будто я перенесся на какой-то луг, овеваемый ветерком.

Вдруг что-то заставило меня открыть глаза, и я увидел, как хмурится Фурухаси.

– Разве так было? – озадаченно пробурчал он.

Когда песня закончилась, гости разразились бурными овациями, но мой сосед хлопал крайне неохотно.

– В первый раз она меня так тронула, но сегодня уже не то.

Я так не считал, но все же угукнул, чтобы не спорить.

И тут, едва лектор начал говорить заключительные слова, дядька перед нами что есть сил грохнул кулаком по столу. Мигом раньше Фурухаси протянул: «Как же все-таки местную публику легко прошибить на слезу». Ведущий умолк на полуслове и посмотрел на нас.

Дядька в пиджаке поднялся, развернулся к нам, смерил подростка тяжелым взглядом и заорал:

– Угомонись! Раз не нравится, так и не приходил бы!

Ему оказалось чуть за сорок. Я впервые видел его не со спины, и он выглядел гораздо моложе, чем я думал. Фурухаси умолк, но мужчина уже распалился:

– Ну! Чего теперь язык проглотил?

Остальные зрители тоже буравили моего соседа осуждающими взглядами. Если честно, я удивлен, что они не отреагировали на его шуточки прежде.

– Эй! Оглох, что ли? – не отступал разгневанный мужчина и даже схватил Фурухаси за грудки.

Их ринулись разнимать сотрудники центра, и как только парня освободили, тот осел на пол, с громким лязгом опрокинув за собой стул.

– Фурухаси, ты цел? – тихонько спросил я у неподвижно сидящего на полу приятеля.

Обычно такой дерзкий, в этот раз, видимо, он растерялся и окаменел. Длинные волосы прикрывали глаза, и я только и видел закушенную нижнюю губу, через которую он процедил что-то невнятное.

– Что ты сказал?! – рявкнул дядька.

– Я сказал: тоже мне, умник нашелся! – Фурухаси поднялся на ноги и пнул опрокинутый стул.

Все мы – я, дядька и остальные зрители – воззрились на него.

– Да мне тошно смотреть, как вы все легко льете слезы! Вы хоть представляете, как это тяжело, когда хочешь заплакать, а не можешь?! – Лицо у Фурухаси перекосило от гнева, глаза заблестели.

– Ч-что ты несешь?

– Слышал про такую болезнь – адакрия? Некоторым людям плакать смертельно опасно! Нельзя плакать, даже когда все очень плохо и нет сил. У меня сестра ею болела… – Голос Фурухаси под конец тирады ослаб.

Что до меня, то я, услышав из его уст столь знакомое мне слово, застыл как громом пораженный.

– Она терпела, даже если ей очень хотелось плакать. Да я весь желчью исхожу, когда вижу людей, льющих слезы из-за всякой фигни. Я ненавижу все эти дешевые ролики и вас всех тоже ненавижу! Вы даже не думаете, как тяжело кому-то живется без слез и какое сокровище вы так бездумно проливаете. Ненавижу!

Фурухаси весь задрожал. Из его глаз заструились злые, горячие капли – точно ручьи побежали, – но он даже не пытался их стереть.

Ни мужчина, ни сотрудники центра ничего не говорили. Может, не знали, что сказать запыхавшемуся от злости подростку. Я – точно не знал.

Наконец он подхватил сумку и вылетел из зала. Несколько секунд спустя и я поспешил за ним. Нагнал его только у станции: парень сидел на лавочке, угрюмо опустив голову. Без лишних слов я сел рядом.

– Вот я придурок, – пожаловался Фурухаси.

Кажется, он уже успокоился. Во всяком случае, больше не плакал.

– Да нет. Я не знал, что твоя сестра страдала от адакрии.

– А ты что, слышал про нее?

– Слышал, – уклончиво ответил я.

Не надо бы моему приятелю знать, что я с таким диагнозом намеренно пытался довести себя до слез.

– Даже не предполагал, что ты поэтому заинтересовался «Слезными вечерами».

– Поначалу я записался из любопытства. Хотел понять, почему люди плачут. Но все эти придурки так легко лили слезы, что я обозлился. Сестра изо всех сил старалась не плакать, и меня бесило, что кто-то специально вызывает у себя слезы.

– Да уж… Извини.

– Забей. Я знаю, тебе плохо оттого, что ты не можешь плакать. Сколько ты уже так? Семь лет?

Теперь ясно, почему он так болезненно отреагировал, когда я объяснил, зачем записался на мероприятие.

– Так ты сам-то – десять лет держался, но сегодня заплакал.

– А, так я соврал. Я пообещал себе, что не пророню больше ни слезинки, когда сестренке объявили диагноз. Но в прошлом году нарушил слово. Когда она умерла. Вот с тех пор правда ни разу не плакал.

Я уже понял, что его сестры больше нет, но колебался, можно ли уточнить, как это произошло. Тем временем Фурухаси вытащил телефон и показал фотографию сестры. Не старше девятого класса. Очаровательная девочка в форме-матроске с короткой стрижкой. На картинке они стояли вместе, и она сдержанно показывала пальцами V.

Пока я придумывал, как его потактичнее расспросить о ней, Фурухаси уже сам начал рассказывать. Неутешительный диагноз его младшей сестре, Мари, поставили в третьем классе. Он очень ее жалел и поклялся, что никогда не будет плакать: считал, что ей будет обидно. Мари держали подальше от любых развлечений, которые могли подвергнуть ее опасности. Она не заводила друзей и все свободное время сидела дома. Разумеется, ей запрещали смотреть телевизор и читать книжки и мангу, и я хорошо понимал, в какой клетке она жила.

– Когда она училась в восьмом классе, я не справился с байком… Неделю не приходил в себя, а как очнулся – ее уже похоронили. – Фурухаси прижал ладони к лицу, и меж пальцев заструилась прозрачная жидкость.

Мари возвращалась с курсов, а он выехал к ней навстречу – тут-то и случилась авария. Прямо у нее на глазах. От шока девочка расплакалась и…

– Она умерла из-за меня. Столько лет держалась… А я ее убил. – Парень стукнул кулаками по коленям и зло всхлипнул. Потом еще раз ударил – и еще, и еще.

Какое несчастье. У меня очень болела за них душа.

Мари похоронили прежде, чем он пришел в сознание. Получается, он даже не сказал ей последнее «прощай». Я не знал, как его утешить.

– Знаю, что сержусь на них потому, что больше не могу злиться на себя. Люди, которые приходят на вечера, ни в чем не виноваты. Но когда я видел, как они специально собираются, чтобы пореветь, и ревут как придурки, меня такое зло брало! Мари тоже хотела проплакаться…

Неудивительно, что Фурухаси проникся такой ненавистью к слезам: они убили его сестру, и к тому же он считал, что ответственность лежит в том числе и на нем. Я, конечно, его не винил. Слезы отравляли ему жизнь так же невыносимо – нет, еще невыносимее, чем мне.

– Я подозревал, что однажды не выдержу, и продолжал ходить с полным пониманием своего положения, но чтоб в таких обстоятельствах расплакаться! – Пролив немало слез, парень поднял глаза к небу и шумно выдохнул. На него даже прохожие оглянулись. – Трындец.

– Угу. Редкостный придурок ты, Фурухаси.

– Ага. Придурок. Но так грустно! – воскликнул он и рассмеялся.

Мне от его беззаботного смеха стало легче. До чего все-таки странный человек. Я тоже улыбнулся.

– И что теперь? Думаю, тебя записали в черный список.

– Это да. Больше не приду, значит. А ты как?

– А я… в следующем месяце приведу Хосино.

– Да? О, точно. Ты вроде совета хотел спросить.

– Ну да… – промолвил я, но осекся. Передумал советоваться. – Да нет, ничего важного.

– Да? Ладно, тогда я домой. Удачи со слезами.

– Угу. Надеюсь, повезет.

Фурухаси на прощание энергично помахал мне рукой, и я ответил ему тем же. Хорошо бы нам еще где-нибудь когда-нибудь встретиться.

⁂

Накануне годовщины смерти ее сестры я позвал Хосино в кабинет кружка. Поначалу она пыталась отпираться, но я настоял, что надо очень серьезно поговорить.

Она предупредила, что придет попозже из-за дежурства в классе, и я терпеливо дожидался ее за чтением. Сегодня взял с собой один из ее любимых романов про подростковую любовь. В сравнении с прошлым триместром я стал намного ближе к сердцу принимать такого рода истории. Узнал, что это такое – любить человека…

– Прости, что задержалась, – с порога извинилась Хосино.

На мгновение перед глазами промелькнуло первое заседание кружка, в котором я принял участие: она тоже тогда дежурила в классе. А когда пришла, вытащила из сумки портативный проигрыватель и мы посмотрели фильм про путешественника во времени. Герой пытался спасти возлюбленную от неминуемой гибели и раз за разом возвращался в прошлое. Расплакалась тогда одна Хосино.

Если бы я умел обращать время вспять, вернулся бы в тот день и сразу протянул бы ей руку – может, теперь бы что-то изменилось.

– Так что за разговор? – не стала бродить вокруг да около девушка, присаживаясь рядом.

– Момока-сэмпай рассказала, что ты… пыталась умереть. Это правда?

Вчера я весь вечер напрягал мозги и размышлял, как тактичнее начать разговор. Я хотел узнать, что она думает по поводу завтрашнего дня.

Сколько ни бился, не придумал ничего лучше, чем спросить напрямик.

Хосино опустила голову и молчала. Однако я и так все знал и потому продолжил:

– Про то, что завтра годовщина гибели твоей сестры, я тоже слышал. Я знаю, что в прошлые два года ты пыталась в этот день умереть. Я тебя позвал… спросить: ты завтра не собираешься что-то с собой делать?

Я мысленно похвалил себя за прямолинейность. Если честно, очень тяжело такое спрашивать у человека. Но уж лучше так, чем окольными путями, поэтому я не стал изворачиваться. Хотя поглядеть Хосино в глаза боялся. Наконец она промолвила:

– Кто меня знает… Может, умру, может, не умру.

Как будто героиня пьесы. Если честно, мне хотелось, чтобы она открестилась от моего ужасного вопроса, пусть даже и притворно.

– Если тебя не станет, Момоке-сэмпай будет очень больно. Как бы это не сказалось на ее здоровье. Опять же, мама будет горевать…

– Ты что, ее видел?

– Пересеклись в больнице. Она за тебя переживает.

Хосино умолкла, и в кабинете повисло напряжение. Никогда прежде я так не нервничал наедине с подругой.

Я мучительно искал слова, но Хосино нарушила молчание прежде, чем я их нашел:

– Это все, о чем ты хотел поговорить?

Я нутром почуял, что, если сейчас промолчу, она уйдет, и выпалил, вскакивая:

– Я люблю тебя!

– В… смысле?

– Я случайно… То есть нет, конечно, нарочно, но…

О, если бы прыгнуть в прошлое. Всего на пару секунд! С чего я вообще об этом заговорил? Не иначе как все дело в том, что слова Момоки так и не выходили у меня из головы. «Может быть, ради любимого ей захочется жить».

Я до сих пор не забыл. Поначалу пропустил мимо ушей как пустые слова, но если бы я только раньше осознал собственные чувства, то, может, и рассказал бы о них в более подходящей обстановке. Очевидно, что в нынешнем контексте мое признание обречено на провал. Но что, если Хосино не переживет завтрашний день и я навсегда потеряю возможность рассказать, что скопилось на сердце? Только не это.

Я сел обратно, на этот раз лицом к Хосино, глубоко вздохнул и признался:

– Хосино, я тебя люблю и не хочу, чтобы ты умерла.

«Кто вообще так в любви признается?!» – отвесил я себе мысленного пинка. Мне ведь Хосино столько книжек про любовь подсунула, столько фильмов показала. Все герои и героини глядели любимым прямо в глаза, слова подбирали более чувственные, не мямлили, не отворачивались. И чего мне стоило у них поучиться?

Когда я наконец осмелился поднять голову, Хосино смотрела на меня с печалью:

– Это тебя мама с Момокой-тян подговорили?

– А? – растерялся я от неожиданного вопроса.

Подозрительные глаза Хосино чуть блестели.

– Ты ведь просто пытаешься отговорить меня от самоубийства? Они тебя попросили признаться в любви, и ты согласился, так?

– Нет, неправда…

– Да не пересиливай себя. Вообще выбрось из головы, со мной все будет в порядке, – бесцветным голосом заверила Хосино, и по ее щекам скатились слезы.

Она схватила сумку и вышла.

Я вскочил, чтобы броситься за ней, но так больно стукнулся коленкой о парту, что осел на пол. Когда все же дохромал до коридора, девушки уже и след простыл.

Неудивительно, что она не поверила. Надо было смотреть ей в глаза и вложить в слова больше жара. А мой лепет никого бы не убедил в искренности моих чувств. Но я впервые признавался в любви и не знал, как правильно.

Когда я ушел из школы, то попытался позвонить Хосино, но она не взяла трубку. Я поискал ее в любимых книжных и видеопрокатах – тщетно. Заглянул напоследок к Момоке, но и там подругу не застал.

Сама сэмпай спала. Я не захотел ее будить, присел на табуреточку и вздохнул.

Главная битва моей жизни и первое признание в любви обернулись полным крахом. Момока доверила мне лучшую подругу, а я оказался бессилен.

– Что же теперь делать? – спросил я, прекрасно понимая, что мне никто не ответит.

Однако в тишине меня только преследовали одни и те же мысли, потому я продолжил говорить со спящей.

– Я старался изо всех сил, но все равно ничего не вышло.

Похоже, и вслух, и про себя я только множил уныние, и в душе все явственнее зияла пустота.

– Я просто искал спасения. Стал общаться с Хосино, потому что мне хотелось расплакаться. И сам не заметил, как влюбился…

Ответом мне было мерное сопение. Я тихонько поднялся, стараясь не потревожить сон сэмпая.

– Меня так бесит, что я не могу плакать даже в самый отчаянный миг. Если Хосино погибнет, а я все равно не пролью ни слезинки, ударь меня что есть сил, пожалуйста.

С этими словами я ушел из палаты и по потемневшим коридорам отправился к выходу.

Шел дождь, но не такой, чтобы прятаться под зонтом. Раз уж плакать я не способен, то пусть хоть дождевые капли бегут по щекам.

⁂

На следующее утро я проснулся на час раньше обычного. Всю ночь не мог сомкнуть глаз и проспал всего ничего. Вот и наступило роковое шестнадцатое ноября. Ну что ж, после того как Момока рассказала мне о гибели Юдзуны, я сделал все, что мог. Заставил подругу пролить много слез и даже отличился на фестивале. Раз Момока в этом году лежала в больнице, я в меру сил занял ее место. И все же, вспоминая, в каком состоянии я оставил Хосино вчера, понимал, что расслабляться рано. Я во что бы то ни стало остановлю ее от отчаянного шага. С этими мыслями я и поднялся из постели.

Я решил прогулять школу и отправиться к дому подруги. Наверняка с ней сейчас мама, но, если Хосино попытается улучить минутку и сбежать, тут-то я ее и перехвачу. В форму тем не менее на всякий случай я переоделся: вдруг Хосино все-таки надумает идти в школу?

Снаружи накрапывал дождик. Невольно завидуя той легкости, с которой небо проливало слезы, я раскрыл зонт и зашагал к ближайшей станции. Пронизывающий ветер живо напоминал, что зима уже на пороге. Как мне хотелось провести новогодние каникулы с Хосино! А еще лучше – втроем с Момокой.

Самое обыкновенное утро, должно быть, полнилось для Хосино отчаянием. Для нее наступил самый тяжелый день в году. Что она видит? Наверное, не то же, что я. Чем она сейчас занята? Готовится к занятиям? Или терзается навязчивыми мыслями?

К станции я подошел с малодушной надеждой на лучшее. Пусть я бывал у Хосино в гостях только раз, но прекрасно помнил, куда идти. Я вышел из дома заранее, но уже встретил на станции других школьников. Наверное, спешили на утренние тренировки секций.

Прохлаждаться некогда. Я боялся разминуться с Хосино и забежал в первый же поезд, который уже стоял на платформе. От станции назначения еще десять минут пешком. Вскоре вдали показался бежевый домик на углу улицы, в котором жила моя подруга. Когда у входной лестницы отирается незнакомый школьник, это вызывает много вопросов, поэтому я остановился чуть поодаль, у столба.

Притворился, что кого-то жду, и поглядывал на вход дома. Сейчас едва перевалило за половину восьмого, и если Хосино собирается сегодня на занятия, то скоро выйдет. Но, сколько я ни ждал, она так и не появилась.

«Я у ее дома», – написал я Момоке, и та мгновенно ответила: «Спасибо! Не подведи».

Хосино вышла где-то через час. Чтобы как-то унять волнение и скоротать время, я играл на телефоне в игрушку, и тут на пороге показалась Хосино в сером плаще. Я впервые видел ее с распущенными волосами. С ней вместе вышла мама.

Я постарался скрыть лицо за зонтом и притаиться в тени столба. Не сказал бы, что состояние Хосино меня обнадежило, но по крайней мере я убедился, что с ней все в порядке. Мать с дочерью меня не заметили и направились к станции.

– Надо цветы купить, – заметила мать, и Хосино угукнула.

Видимо, они собрались на кладбище. Я как можно незаметнее последовал за ними.

Однако на станции я от них на время отстал. Хосино не одна, поэтому незачем мне маячить возле могилы чужой семьи. Все равно вернутся и неизбежно выйдут с той же стороны – на их станции был только один выход, – поэтому я присел на лавочку чуть поодаль от турникетов и принялся ждать.

Доложил Момоке обстановку и приготовился к затяжной засаде.

Через несколько часов беспрерывного наблюдения я вдруг кое-что вспомнил, открыл твиттер и вскрикнул. В приложении висела отметка о непрочитанном входящем сообщении. Как только я увидел никнейм «Зензенманн», по спине пробежал холод. Мне написал тот самый Мрачный Жнец, которого за точность предсказаний знал весь интернет. А он отвечал только тем, чей срок уже отмерен…

От страха я одеревенел, дыхание сбилось. Я всеми силами молился, чтобы тут была какая-то ошибка. Когда паника чуть унялась, я дрожащими пальцами открыл сообщение.

«К сожалению, человеку на фотографии осталось жить 80 дней с тех пор, как был сделан снимок. Дорожите отпущенным временем и постарайтесь ни о чем не жалеть».

Сообщение пришло где-то неделю назад. Я в панике открыл календарь и пересчитал дни. Хосино я сфотографировал в конце августа. Она записывала в «Тетрадь слез» впечатления о фильме, и я ее тайком щелкнул.

– Так это же… сегодня! – с ужасом осознал я.

Конечно, я не верил толком ни в какого Зензенманна, но разве может быть совпадением, что он назвал именно годовщину смерти сестры незнакомой ему девушки с фотографии? Я не настолько оптимист.

Я тут же набрал Хосино, но мне ответил механический голос: «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится…»

От досады я сбросил вызов и сунул телефон обратно в карман. Я больше не мог сидеть на месте и хотел уже сорваться с места, как вдруг меня окликнули:

– Ой! Сэяма-кун? А Судзуна мимо не проходила?

За моей спиной, взмыленная и перепуганная, отчаянно переводила дух мама подруги. Судя по грязи на пальто, по дороге она где-то упала.

– Я как раз хотел ее искать. Но думал, она с вами…

– Мы с ней ездили на могилу старшей дочери, но только я отвернулась на секундочку… Сэяма-кун, что же делать? Куда делась Судзуна? – Женщина вцепилась в меня и совершенно растерянно просила о помощи.

Кажется, страх настолько застилал ей глаза, что она меня толком и не видела.

– Пожалуйста, успокойтесь. Может, она просто вернулась домой. Ступайте и ждите ее там. Если я ее найду, то отведу к вам.

С этими словами я убежал со станции.

Дождь, который накрапывал с утра, уже прекратился, но над головой нависали мрачные тучи, готовые пролиться в любой миг. На бегу я открыл телефон и обнаружил, что Момока уже несколько раз мне писала, пытаясь понять, что происходит. Если бы не болезнь, она бы сегодня тоже отправилась на могилу Юдзуны и не спускала глаз с подруги. Сэмпай, видимо, через экран почувствовав мое состояние, писала: «Только без паники».

Я обежал все места, которые пришли в голову, но все впустую. Вдруг на глаза попалась девушка с хвостиком, и я отчаянно окликнул:

– Хосино!

– Простите?..

– Извините… Обознался.

Я и правда не в себе, раз уже людей путаю. Незнакомая девушка не понимала, что за демоны меня терзают, и в ее взгляде читалось удивление, но я уже бросился прочь. Как раз тут зазвонил телефон.

Я прочитал на экране: «Момока-сэмпай». Неужели Хосино у нее?!

Подпрыгнув как ужаленный, я принял вызов.

– Алло!

– Сэяма-кун? Мне только что звонила тетя Хосино, сказала, Судзуны дома нет…

Значит, не у нее. Минус еще одна ниточка.

– Я как раз везде ее ищу. Пока никак…

– У меня есть мысль. Проверь там, пожалуйста… – Она назвала адрес.

– Хорошо. Я мигом.

Едва повесив трубку, я открыл навигатор и бросился по его указаниям. Вот уже и солнце село, все вокруг укутали сумерки. Холодный ветер пронизывал пропотевшее тело до костей, но я не обращал внимания на колотившую меня дрожь. Если я отыщу Хосино и уверюсь, что с ней все хорошо, мне уже никакой холод будет не страшен.

Искомого места я достиг всего за несколько минут. Сколько ни мучил кнопку вызова лифта, он все не шел. Плюнув на все, я взлетел по лестнице и, задыхаясь, распахнул железную дверь.

– Вот ты где…

Я нашел Хосино на крыше двенадцатиэтажного дома. За низкими перилами мерцали огни делового квартала.

Схватившись за оградку, подруга задумчиво глядела вниз.

«Дом, с которого спрыгнула Юдзуна, – объяснила Момока. – Может быть, она там».

– Вот ты где, Хосино.

Она медленно обернулась. Длинные волосы намокли и липли к лицу.

– Ты чего там делаешь? Простынешь же. Пошли домой.

– Иди, а я останусь. Не простудись, главное, сам, – отозвалась она, снова отворачиваясь к краю крыши.

Взгляд ее блуждал по земле, как будто она искала там сестру.

– Нет уж, Момока-сэмпай поручила мне о тебе позаботиться, и я так просто не уйду.

– А, так это она тебя сюда прислала. Наверное, и в любви признаться тоже она уговорила…

– Нет, – решительно возразил я. Уже жалел, что вообще вспомнил сэмпая. – Всего полгода назад я вообще понятия не имел, как нормально общаться с людьми. Мне очень сложно объяснять свои чувства, потому что у меня опыта практически никакого нет.

Я чувствовал, как это жалко звучит. Но я хотел, чтобы она меня поняла, и не пытался казаться лучше, чем я есть. Главное, чтобы Хосино бросила мысли о смерти, а что она обо мне подумает – не так уж и важно.

– Да, Момока-сэмпай велела мне тебя беречь, но я тебя искренне люблю, правда. Когда я просил тебя не умирать и признавался в любви, я говорил от всего сердца. Сюда я тоже поднялся по собственной воле. Я здесь, потому что хочу, чтобы ты жила.

В груди нарастал ком, глаза жгло. Ох, если бы только я сейчас пролил слезы! Но я мечтал о них не потому, что жаждал смерти, а потому, что тогда бы Хосино мне поверила. Увы, и сегодня ничего не вышло.

– Но я не хочу больше жить. Из-за меня погибла сестра, мама заболела, папа ушел из дома. У нас была такая счастливая семья, а я все сломала… – У Хосино задрожали губы и намокли ресницы.

Никогда прежде на моей памяти она не лила таких горьких слез.

Я не нашелся что ей сказать и молчал. Дождь уже закончился, но щеки девушки по-прежнему не просыхали.

– Знаю, что смертью ничего не исправишь, но я так больше не могу. Хочу упасть и исчезнуть. Лучше бы я тогда погибла вместо Юдзуны…

– Если умрешь ты, то я за тобой следом.

– Зачем? Не понимаю. – Хосино, рыдая, повисла на ограждении и уперлась в него лбом.

– Понимаешь… Понимаешь, ты меня изменила. Благодаря тебе ко мне вернулись чувства. Плакать я пока не могу, но рядом с тобой мне своих слез больше и не нужно. Да я всю жизнь готов ни слезинки не пролить, лишь бы только ты осталась жива…

Я больше сам не понимал, что несу, и слова сами срывались с языка прежде, чем я успевал их обдумать. В конце концов я бросил даже попытки вернуть над собой контроль и только в упор смотрел на Хосино.

В глазах как будто что-то кипело, так их жгло. Видимо, в железах начали скапливаться слезы, но они не проливались.

Девушка тоже глядела на меня с зареванным и покрасневшим лицом. Она словно молила о помощи, и сердце сжималось.

– Если ты не веришь, что я тебя люблю, то я прямо сейчас спрыгну с крыши. Ценой жизни докажу, что Момока-сэмпай тут ни при чем.

– Стой! Ты чего?

– Я вообще жить не хотел. Изначально я с тобой познакомился, чтобы умереть. Мечтал погибнуть от слез, но это уже неважно…

– Я ничего не понимаю! Тебе-то зачем?.. – вскрикнула она, заливаясь плачем.

Ветер оборвал ее голос на полуслове.

– У меня адакрия. Это болезнь, при которой умирают от слез, – ответил я намного четче, чем даже хотел: ветер вдруг утих, и мои слова прозвучали ясно и громко.

– Хватит уже. Сплошные выдумки…

– Не выдумки. Я ни разу тебе не лгал. И если ты погибнешь, я точно не выдержу, расплачусь. Твоя смерть – это и моя смерть тоже, – выпалил я на одном дыхании.

Хосино ничего не ответила. Знаю, нельзя такое сразу вываливать: никто бы не поверил. И все же я отчаянно искал слова, которые бы ее убедили.

– Адакрия – это такая болезнь, при которой больной умирает, если выплачет примерно чайную ложку слез. Мне всю жизнь приходилось сдерживать чувства, чтобы не заплакать, и мне так надело, что я решил умереть, а ты просто дала мне удобную возможность. – На этом месте мне пришлось перевести дух, но тут же, молясь, чтобы она меня услышала, я продолжил: – Но теперь все не так. Теперь я хочу, чтобы мы жили дальше вместе. До тебя никто настолько не западал мне в душу, и я впервые в жизни с кем-то вместе радуюсь и грущу. Я полюбил нашу жизнь! Никогда и ни для кого мне раньше не хотелось жить. Ради… Ради тебя – захотелось. И я прошу тебя: живи!

Все это я сказал ей, не отводя взгляда. Она смотрела в ответ заплаканными глазами, но не произносила ни слова.

Если и теперь не поверит, тогда и правда придется доказывать действием и прыгать. Прямо как на фестивале…

Тишина все длилась, снова подул холодный ветер. Хосино, видимо, сомневаясь в моих словах, опустила глаза и закусила губу, как будто в душе у нее боролись разные чувства.

Значит, словами ее не убедишь. Я решительно шагнул к ограде, глянул вниз… Голова закружилась. Двенадцать этажей. Верная смерть. Но это неважно…

Однако тут, будто останавливая меня, Хосино спросила:

– Это… правда? Ты правда умрешь, если заплачешь?

Я отпустил ограду и обернулся к подруге.

– Правда. Но я больше не буду выдавливать из себя слезы. Мне главное, чтобы ты жила. Давай вместе смеяться и плакать на наших заседаниях… Правда, обещаю, что сам я расплачусь, только если ты умрешь.

Хосино села на колени и зарыдала, закрыв лицо руками. Она раз за разом просила прощения.

– Я была уверена, что ты все выдумываешь. Придумал детскую байку, чтобы не плакать на людях. Прости, что не верила. И спасибо, что сказал. Знаю, это тяжело… Я чуть было тебя не убила!..

– Брось, я сам все как следует не объяснил. В эту болезнь никто сразу не верит.

– И все-таки будет нечестно, если ты умрешь вместе со мной. Теперь я не могу… – Она нахмурилась, как будто больше не знала, куда деваться, и снова залилась слезами.

«Твоя смерть – это и моя смерть тоже».

Да, шантаж, но чистая правда.

– Честно, нечестно, плевать, но уверен: если бы ты погибла у меня на глазах, я бы точно расплакался.

Вскоре Хосино затихла. Но перед тем она пролила немало слез.

– Я… тоже хочу, чтобы ты жил, – наконец сказала она, проливая блестящие капли на крышу.

Я отчаянно хотел составить ей компанию. Когда плачешь вдвоем – печаль и боль делятся на двоих.

– Поэтому не буду больше искать смерти. Я тоже хочу жить дальше вместе.

– А?.. Серьезно?

– Угу. Если уж ты непременно погибнешь вслед за мной, то я не должна умирать. Буду изо всех сил стараться – ради тебя попробую посмотреть в будущее и жить полной жизнью. Прости, что со мной столько забот… И спасибо, что не бросил… такую.

Слезы так и струились из ее глаз, и она с силой сжала левое запястье. Наверное, шрамы ныли.

Я осторожно подошел к Хосино и крепко ее обнял.

– И я тоже брошу всякие глупости. Приму свою болезнь и буду жить, расправив плечи.

Она засмеялась сквозь слезы и обняла в ответ, не боясь мне довериться.

Наконец-то она услышала то, что я пытался сказать.

Я чувствовал тепло ее тела и крепче прижал Хосино к себе. Всю жизнь бы так…

– Мы прямо Ромео и Джульетта.

– Каким это боком?

– Оба пытались умереть, но в конце концов выжили. Я про нашу постановку, если что.

Наконец мы разомкнули объятия и посмотрели друг другу в глаза. С ее ресниц то и дело срывались блестящие капли, но Хосино улыбалась. Никогда прежде не видел таких прекрасных, ослепительных слез.

Какое-то время мы молчали. По-прежнему не в силах унять плач, Хосино подняла глаза к небу:

– Эх! Нельзя столько плакать. Отныне буду больше смеяться. – Она вновь пролила слезы, но уже от смеха.

Удивленный такой переменой, я тем не менее ответил ей улыбкой. Меня переполняло невиданное счастье.

– Улыбка идет тебе намного больше слез.

– Ты прям как герой мелодрамы заговорил! – заметила Хосино, и мы оба рассмеялись.

⁂

Это был последний раз, когда я видел ее смех и слезы.

Безмолвные слезы

– Вы слышали? Хосино умерла! – воскликнул Такахаси, парень из драмкружка, врываясь в класс на перемене после второго урока.

Шум тут же утих, и несколько секунд казалось, что само время застыло. Одна девочка уронила телефон на пол. Просто-таки кадр из манги.

Треск экрана точно привел всех в чувство, и в класс вернулся звук. Ребята тут же загалдели, кто-то вылетел в коридор.

Я же застыл без движения над книгой, которую мне одолжила Хосино.

Как странно. Я удивлялся, почему она наутро после такого эмоционального вечера не пришла в школу, но решил, что холодный дождь сделал свое дело и она подхватила простуду. А что на сообщения не отвечала – так, наверное, спала с температурой.

Несколько девочек расплакались. Но я не верил, будто Хосино и правда умерла. Наверняка Такахаси что-то услышал краем уха и все перепутал. Самое обыкновенное недоразумение. Она ведь обещала…

– Несчастный случай?

– Не исключают суицид.

– А ведь говорили, что у нее в прошлом году уже была неудачная попытка…

– Что?! Не верю! Хотя, кажется, в последнее время она и правда ходила какая-то расстроенная.

– Точно, как в воду опущенная. Неужели правда?

До меня со всех сторон доносились разные слова. Как же бесит: не знают ничего, а уже понапридумали.

– Хосино… Хосино не могла умереть! – рявкнул я, ударив по парте.

На меня тут же обратились все взоры, и я окаменел. Больше всех моему внезапному заявлению удивился я сам.

Прежде я бы и бровью не повел, если бы с кем-то из одноклассников случилось несчастье. Чужие беды меня не трогали и не волновали. Но почему-то за Хосино я разозлился. Руки, сжатые в кулаки, неудержимо дрожали.

– Так это… Я мимо учительской проходил, услышал. Я все понимаю, но успокойся, – не то подбадривая меня, не то оправдываясь, пролепетал Такахаси.

Наверное, он сам еще не до конца осмыслил, что произошло. Взгляд его блуждал не в силах остановиться на чьем-либо лице.

Я не нашел что ему возразить, и по классу снова побежали шепотки. Едва сдерживая гнев, я сел на место, бурча, что такого просто не может быть. Тем не менее на третий и четвертый урок нам велели просто читать учебники, а к обеденному перерыву о гибели Хосино уже написали в новостях.

Утром ее на пешеходном переходе сбила машина. Водитель утверждал, что она сама прыгнула под колеса, выбежав на красный свет. Дома обнаружили предсмертную записку, и полиция исходила из версии суицида, хотя пока расследование продолжалось.

В комментариях сочувствовали водителю, который в определенном смысле сам стал жертвой, и обрушились с нападками на эгоистичную самоубийцу. Я погасил экран, не в силах и дальше это читать. Сердце разрывалось на части.

Я сидел за партой, обхватив голову.

«Ты же обещала, что будешь жить. Что встретишь будущее лицом к лицу, а когда я взамен обещал принять болезнь, обняла», – хотел кричать я.

Вот дурак, расслабился! Поверил, что теперь все будет хорошо, раз она обещала, что не умрет. Раз сказала, что будет жить.

Вчера, когда я провожал ее до дома, она улыбнулась мне, помахала рукой и сказала: «До завтра!» – а я даже не усомнился, что она это искренне. Поверил, что завтра мы встретимся вновь. Надо было встретить ее утром и вместе ехать в школу. Я мучительно ругал себя за то, что не сделал того, другого, третьего…

Я уехал домой, так и не оправившись от потрясения.

Вечером позвонила Момока. Кажется, ей только-только сообщили, и она рыдала прямо в телефон.

Я положил трубку, не зная, как ее утешить.

Без Хосино душа опустела.

⁂

Наступили похороны. Тучи впервые за долгое время разошлись, выдался тихий день. По дороге к крематорию мне казалось, что я застрял в каком-то бреду.

В зале для прощания застал много знакомых. Тут и там кто-то всхлипывал. У всех одноклассников покраснели глаза и носы. Неожиданная потеря их подкосила. Плакали даже главные весельчаки класса и серьезные ребята, которые в каждую свободную минуту читали сборники шахматных задач, даже те, кто толком не общались с погибшей. Всех сегодня объединило общее горе. Сколько людей пролило по ней слезы…

Но я не входил в их число.

Все эти причитания меня только злили. Они всего лишь подчиняются велению обстановки. Взяли слезы напрокат для особого случая или попросту боялись косых взглядов и осуждения. Так – и только так – я расценивал их слезы.

Во мне кипела слепая злость ко всем, кто плакал о Хосино, даже толком ее не зная.

Наверное, я просто не понимал, на кого еще направить душившую меня ярость. Ведь больше всего я злился не на плачущих ветреников, а на того, кто так ею дорожил, но и теперь не проливал ни слезинки. На себя.

Куда деть этот бессильный гнев?

Даже увидев ее тело, я по-прежнему не понимал, что Хосино умерла, и слезы не шли.

Первая любовь. Первая дорогая моему сердцу подруга. А я не плакал…

Только на днях я ей грозил, что ее смерть меня совершенно точно подкосит. Но вот ее бездыханное тело передо мной – и ни слезинки.

Значит, правы были мои приятели из средней школы. Я бессердечный сухарь.

Пока непривычными движениями зажигал палочку благовоний, проклинал себя за то, что вообще посмел прийти на похороны, и с ненавистью к себе вернулся на место.

Хосино больше не могла ни смеяться, ни плакать. С бесстрастным лицом, спокойная и красивая, она спала мертвым сном, будто выпившая дурманное зелье Джульетта. Может, это все грандиозная инсценировка, чтобы заставить меня плакать? А на самом деле она сейчас сядет в гробу и расхохочется: «Шутка!» Конечно, такому не бывать. Но как бы хотелось…

– Сэяма-кун, можно тебя на минутку? – обратилась ко мне мама Хосино, когда обряд закончился.

У женщины еще сильнее, чем в нашу прошлую встречу, впали щеки. Она явно была на пределе.

– Да?

– Вот что нашли в ее мусорной корзине. Мне кажется, эта записка – тебе.

Она протянула мне сложенный пополам лист, а потом – еще один, который срывающимся голосом попросила передать Момоке. Одно письмо – мне, другое – ей.

– Хорошо, – согласился я.

Мама Хосино слабо кивнула и ушла.

Недолго думая, я развернул записку.

«Было весело. Прости, что бросаю. Надеюсь, ты прольешь за меня слезы».

Бледные буквы посреди листа. Текст поразил меня до глубины души. Значит, она все-таки не поверила в мою болезнь. Я думал, она все поняла. Что искренне просила прощения. Но тогда почему?..

От обиды руки задрожали. Я обрушился на себя с новыми упреками за то, что не подобрал слов получше.

Сколько бы я ни перечитывал короткое послание, слезы не шли. Зачем она оборвала собственную жизнь, если обещала, что будет жить? Помимо гнева и скорби в голове звенело настойчивое: «Почему?» Неужели она солгала, просто чтобы я отвязался и дал ей спокойно умереть? Но разве она стала бы изобретать такую хитроумную ложь? Разве она проливала фальшивые слезы? Чем больше я об этом думал, тем сильнее болела душа, но и сбежать от мыслей было некуда.

По дороге в больницу в голове крутились бесконечные вопросы, но я так и не находил на них никакого ответа. Наконец я постучался в палату.

– Да, – отозвалась Момока приглушенно.

– Привет.

Когда я вошел, она подняла на меня опухшие глаза, но тут же отвела их. Наверное, она проплакала все время с тех пор, как услышала о гибели подруги. Я отдал письмо, подозревая, что оно только обострит ее горе.

– Что это?

– Предсмертное письмо, которое Хосино тебе оставила. У меня тоже такое есть.

– Понятно. Спасибо, что принес, – поблагодарила девушка, разворачивая лист.

Не знаю, что Хосино там написала. Скорее всего, говорила последнее «спасибо» и «прости».

Момока зажала рот рукой, и из ее глаз ручьем хлынули слезы. Сэмпай задрожала всем телом и наконец разразилась детскими рыданиями:

– Судзуна… Судзуна-а-а…

Иногда к имени подруги примешивалось сквозь слезы «прости».

Я не знал, стоило ли мне уйти или остаться, и в нерешительности застыл на месте.

– Вот, возьми, – наконец отмер я, протягивая девушке платок.

Та молча его приняла и спрятала в нем лицо.

Не сомневаюсь: на самом деле именно она больше всех хотела быть рядом с Хосино. Если бы не болезнь, все, возможно, закончилось бы иначе. Может быть, Хосино бы не умерла.

Я знал, что поздно об этом думать. Но знание не помогает сбежать от раскаяния.

Спустя какое-то время Момока затихла, и я присел на табуретку возле койки.

– Прости, что такое устроила. Никак не могла унять слезы, – извинилась она, и у меня защемило в груди. Раз я даже заплакать не способен, то у меня, наверное, камень вместо сердца.

– А я… даже после ее смерти не пролил ни слезинки. Отвратительно…

– Что ты такое говоришь, Сэяма-кун? Ты же умрешь, если будешь плакать. Если еще и тебя не станет, я уже точно никогда в себя не приду! – Момока, обычно такая спокойная, выкрикнула эти слова с надрывом.

– Прости.

– Ой. Нет, это ты прости. Я понимаю, что ты пытаешься сказать, но считаю, что слезы – не единственный способ выразить горе.

– Может быть. Просто… я хотел заплакать.

Хоть сэмпай меня и утешила, я все равно ненавидел себя за то, что меня не растрогала даже смерть любимой девушки. Хосино умерла вовсе не для того, чтобы я плакал, но очень хотела, чтобы это произошло.

Использовала запретное средство, чтобы исполнить мое желание…

Хотелось обрушиться на нее с упреками: разве можно исполнять желания такой ценой?

– Сэяма-кун. Спасибо тебе большое за все, что ты сделал для Судзуны. Уверена, ты подарил ей много счастья. От всего сердца – спасибо.

– Нет, я ничего… – Но я оборвал себя на полуслове и поднялся.

Я уже сделал то, зачем пришел, к тому же Момоке нужен отдых. Но самое главное – мне хотелось поскорее вернуться домой и лечь.

– Поеду домой. Но я еще загляну.

Я уже совсем собрался уходить, как вдруг заметил книгу на столике. Знакомую, я уже видел ее прежде.

«Крохотная слезинка».

Та самая книжка про парня с адакрией. На обложке молодой человек в белой рубашке глядел в небо, а по его щеке катилась одинокая слеза.

– Возьми. Очень хорошая.

– Спасибо, мне было интересно. Дома почитаю. Поеду…

Я вышел, прихватив с собой книгу. На самом деле поначалу она меня совершенно не заинтриговала, но вот теперь почему-то захотелось почитать.

В автобусе я собрал немного информации в интернете. Узнал, что автор, Сэйитиро Ниси, сам болен адакрией и в процессе написания романа его пришлось несколько раз госпитализировать, потому что он проливал над собственной книгой слезы, грозившие ему смертью. Работа заняла три года. Читатели приняли ее очень благосклонно.

А я просто был рад отвлечься от мыслей о Хосино.

Дома я протащил книгу в свою комнату так, чтобы отец не заметил, и сразу же приступил к чтению. Главный герой, студент, так же, как и я, узнал о диагнозе еще в раннем детстве и всю жизнь избегал сильных потрясений, как вдруг влюбился в неизлечимо больную однокурсницу. Хосино ничем не болела, но их образы в моей голове все равно наложились один на другой, и грудь сдавило болью.

Когда героиня узнала об адакрии, попыталась выстроить между ними стену. Просто поняла, что раз он ее любит, то может расплакаться после ее смерти, и тут же замкнулась в себе. Один неверный шаг – и то же самое могло произойти с нами. Если бы я только подробнее объяснил про адакрию раньше, она бы от меня отдалилась и не дала бы так сильно к ней привязаться. Ведь она давно решила умереть.

Глаза снова начало жечь. С тех пор как я повстречал Хосино, уже не раз испытывал эту боль. Наверное, это бушевали чувства, которые до этого так долго спали. Часть меня отчаянно кричала: «Дайте мне заплакать!» Но, увы, слезы не шли.

По ходу сюжета персонажи преодолели немало трудностей, но все же смогли быть вместе. Влюбившись, героиня уже не смогла отпустить любимого. Однако пробил назначенный час, и она скончалась в больнице. Герой видел ее смерть собственными глазами и пролил кровавые слезы. Он плакал, плакал и плакал. Знал, что еще одна крохотная слезинка – и ему конец, но не мог уняться. Так он и умер, и они воссоединились на небесах. Вот такая грустная история.

Из послесловия я узнал, что книга основана на реальном опыте автора. Возлюбленная Сэйитиро Ниси умерла, но он не пролил о ней слез. Писал, что ему очень хотелось расплакаться до смерти, поэтому он и выплеснул свое желание в этой книге.

Мы оба хотели быть на месте героя, но реальность не была столь благосклонна ни к нему, ни ко мне. Жизнь жестока. Я тоже хотел расплакаться и последовать прямиком за Хосино. Тогда мне бы не пришлось проходить через этот ад. Но, как и говорили приятели из средней школы, я – черствый сухарь. Не расплакался даже после смерти Хосино. Если я в самом деле ее любил, то почему не пролил ни слезинки?

Кляня себя на чем свет стоит, я рухнул в постель и тут же уснул.

⁂

В школу я снова пошел только в середине следующей недели, точнее – в четверг. С понедельника по среду просидел безвылазно дома. Мне ничего не хотелось. Ночью не спал и только думал до самого утра о Хосино. Пропустил тестирование по материалам триместра, потом придется пересдавать.

Вчера вечером, обозлившись, что предсказание Зензенманна не сбылось, я решил все пересчитать, и оказалось, что восемьдесят дней в самом деле истекало не на годовщину, а на следующий день. Я обсчитался, потому что слишком паниковал. Если бы не сбился и не поразился удивительной точности предсказания, может, и спас бы Хосино, а теперь еще больше злился на себя.

Уроки промчались незаметно, и я, безразлично собрав учебники и тетради, вышел из класса. После смерти Хосино жизнь продолжила идти своим чередом. Новостные сайты заполнились новыми статьями, и моя подруга уже исчезала из памяти людей.

От мысли, что мне бороздить этот унылый мир еще несколько десятков лет, наваливалась беспросветная тоска.

– О, Сэяма! Постой! – окликнул меня классный руководитель, и я остановился посреди коридора. Думал, меня ждет отповедь по поводу тестов, но вдруг мой взгляд упал на то, что он держал в руках. – Приходила мама Хосино и попросила отдать тебе вот это. Это журнал вашего кружка, так?

Я принял у него столь знакомый голубой блокнот. «Тетрадь слез» Хосино.

– Знаю, как тебе тяжело… Береги себя, ладно?

Я поклонился печальному учителю и впился глазами в блокнот.

Наверное, мать Хосино увидела мелкую подпись «Журнал школьного киноклуба» и решила, что он нам и правда нужен для работы. Имею ли я право его открыть? Хосино упорно его от меня прятала.

Какое-то время я брел куда глаза глядят. Заметил в сквере пустую лавочку, присел и снова впился взглядом в блокнот.

В первой половине она записывала впечатления от фильмов и книг, а во второй – мысли, которые на самом деле волновали ее душу.

Значит, первую часть читать точно можно, и я открыл первую страницу. Под названием каждого произведения она выписывала самые трогательные моменты и мысли по поводу увиденного. Все это я уже читал. В конце концов я долистал до того фильма, который мы первым посмотрели вместе.

«Романтическая драма о путешественнике во времени. Раз Сэяму-куна не проняла книга и манга, решила бить наверняка, но он даже не прослезился. Обидно! Но он у меня еще попляшет!»

У меня глаза на лоб полезли. Это отзыв уже не о фильме, а обо мне!

Вот и дальше:

«Семейная драма о матери, скончавшейся после долгой болезни. Сэяма-кун рассказывал, что его мама тоже рано умерла. Я думала, в этот раз он точно расплачется, но опять прогадала.

Как довести его до слез? Плач – это отдушина, без которой очень тяжело. Хочу, чтобы он тоже это понял».

Перед глазами вновь воскресли дни, проведенные вместе. Такие спокойные, теперь они наполняли мое сердце теплом. На Хосино тогда еще не легла тень смерти. Я думал, она просто бойкая плакса. Если честно, мне до сих пор не верилось, что она сама шагнула в объятия погибели.

«Фэнтези для всей семьи. Пригласила двух особенно чувствительных подружек, думала, что в компании он точно не сдержится. План провалился. А ведь в теории все так гладко было. Плак.

Думала скормить ему порцию самой острой лапши, но он разозлился, что это против правил. Пришлось есть самой. Съела, проливая слезы. Плак-плак».

На «плаках» я, конечно, фыркнул, но вообще-то тепло улыбнулся от воспоминаний. Точно! Она ведь и лук грозилась заставить резать. Я, конечно, отказался, потому что кто захочет умереть от жалкой луковицы?

«Смена подхода! Отвела Сэяму-куна на футбол. Супернапряженный матч, но он так и не расплакался. Зато было весело, как на свидание сходила. Но он, конечно, страшный противник…»

В тот день я впервые встретился с ней за пределами школы. Помню, как зашлось сердце, когда увидел ее в непривычном наряде.

И вообще, что значит – «как на свидание»? Свидание как есть! Я в первый раз в жизни ходил куда-то с девушкой вдвоем.

«Сегодня тяжелая артиллерия! Ходили на концерт „Ред Стоунз“. На самом деле должна была идти с Момокой-тян, но она велела отдать ее билет новому мальчику из кружка, так что позвала Сэяму-куна. Он тут же заметил бинт, но я ловко выкрутилась. „Реды“ просто лучшие!»

Вторая неделя «выездных» заседаний кружка и день, когда мы пошли на концерт. Тогда я даже не предполагал, какая у нее травма, и не заметил ее боль. Зато благодаря Хосино я прикоснулся к совершенно незнакомому мне миру. Как жаль, что мы столького так и не повидали…

«Сегодня смотрели любовную мелодраму в палате у Момоки-тян. Мы с ней все глаза выплакали, но Сэяма-кун по-прежнему неприступен. Вообще, он все время ерзал и почти не смотрел фильм. Неужели влюбился в Момоку-тян?..»

Я бы многое отдал, чтобы разъяснить это заблуждение. Именно тогда я узнал о попытках суицида, и никакой фильм не мог перебить тревожных мыслей.

«Ходили на так называемый „Слезный вечер“. Сэяма-кун впервые сам меня куда-то позвал! Показывали короткие ролики, зачитывали трогательные истории. Я оба часа прорыдала без остановки. Он что, перехватил у меня эстафету? Эй, это я тут должна заставлять его плакать!»

Момока попросила меня, чтобы Хосино лила побольше слез, и я все силы приложил, чтобы исполнить поручение. Хотя она и без меня ревела по любому поводу.

Как раз после этого ей начало становиться хуже. Кружок стал реже собираться, и на другой «Слезный вечер» она не пошла. Надо было волоком ее туда тащить.

«Сегодня смотрели романтический фильм у меня в гостях. Взрослое кино, которое посоветовала Момока-тян. Количество поцелуев зашкаливающее, стыдобища. А когда фильм закончился, я вдруг разревелась прямо перед Сэямой-куном. Сама не заметила, как залилась слезами. Стыдно, что поставила его в такое неловкое положение, но он меня утешал и ни о чем не спрашивал. Он очень добрый».

Да, я и правда растерялся, но хорошо, что хоть додумался погладить по спине. Теперь, вспоминая ее тепло, я еще сильнее затосковал.

«Посмотрела до середины фильм, который принес Сэяма-кун. О человеке, который принес себя в жертву ради любимой. На самом деле мы с Момокой-тян его уже видели. Сильный фильм, который дает понять, как больно терять любимого человека. Я испугалась: что скажет Сэяма-кун после просмотра? Поэтому ушла на середине. Мне так жаль. Он же специально для меня принес…»

А, это про тот фильм, которым я надеялся заставить ее отказаться от суицидальных мыслей. Кто ж знал, что она его уже видела. Может, Момока руководствовалась теми же соображениями?

На этом записи заканчивались. Отчасти ведь «Тетрадь» и впрямь служила журналом нашего киноклуба, и после того раза новых заседаний не проводилось. Я перечитал все еще раз с самого начала, вновь переживая историю нашего знакомства. Каждое воспоминание я искренне лелеял, но память не приносила слез. Впервые меня настолько мучила неспособность проплакаться.

Но что насчет второй половины блокнота? Я долго сомневался, имею ли право вступить на эту территорию… И в конце концов решился послушать крик сердца Хосино.

«Вот бы исчезнуть…»

«Тяжело».

«Кажется, я не выдерживаю».

Я уже видел эти три записи, но теперь точно знал, что в них заключена ее боль. Я знал, что будет тяжело, и все же не отрывал глаза от дрожащих букв. И вот…

«В читальном зале со мной заговорил одноклассник. Сэяма. Сказал, что не плакал уже семь лет и хочет вспомнить, каково это. При этом придумал какую-то болезнь, при которой якобы смертельно опасно плакать. Забавный, позвала его к нам в кружок. Согласился! На радостях тут же рассказала Момоке-тян, она обрадовалась».

Это же о том самом дне, когда мы впервые заговорили. Смешно: так вот, оказывается, почему она меня позвала. А уж когда узнал, что Момока меня сразу приняла, тоже как-то сразу потеплело на сердце.

«Хуже некуда. Кажется, он увидел. Хочу провалиться сквозь землю».

Наверняка тут она писала о том, как я краем глаза заметил эту половину «Тетради слез». Здесь она не ставила дат, поэтому я не знал наверняка, но чувствовал, что угадал. Наверное, она бы не хотела, чтобы я читал эти записи…

«Обожаю летние каникулы! Ходим с девочками в бассейн, собираемся кружком у Момоки-тян в палате. На этой неделе договорились с Сэямой-куном сходить в кино. Я просто не могу, как хочется! Вот бы весь год – сплошные летние каникулы. Кроме домашки. Без домашки можно обойтись».

Я даже улыбнулся от такой позитивной записи. Если бы я только знал, то чаще звал бы ее гулять. Запаслись бы воспоминаниями! Теперь я жалел об упущенных возможностях. Я так сосредоточился на том, чтобы она побольше плакала, что упустил из вида самое важное. Лучше бы просто наслаждался каждым днем, который нам был отмерен.

Дальше пошла череда мрачных записей.

«Вот бы исчезнуть».

«Тяжело жить».

«Сэяма-кун не плачет».

«Поверить не могу, что его даже этот фильм не сломил».

«Скорей бы все закончилось».

«Интересно, если умру, заплачет?»

«Опять невыносимо жить».

«Скоро увидимся с Юдзуной…»

«Опять резала».

«Скучаю по Момоке-тян».

Меня она тоже в этих коротких строчках упоминала. Здесь она уже постепенно утопала во тьме. Выплескивала чувства в блокнот. Может, только так и удерживала расходящееся по швам сердце.

«Осень для меня пахнет смертью. Опять она пришла. Раньше я так любила осень, но теперь столько всего вспоминаю… Пока не знаю, как поступлю. Но наверняка опять захочу умереть».

С приближением годовщины Хосино все больше мрачнела. Ей тяжело давалась осень. Если бы только вместо меня она встретила более веселого человека, который перебил бы боль потери новыми, добрыми воспоминаниями, может, она бы не погибла. Я знал, что теперь уже поздно об этом думать, но мысли рождались сами собой. Быть может, тучи Хосино так и не рассеялись из-за того, что ей достался такой мрачный и бесчувственный друг.

«В этом году получился такой классный фестиваль! А уж когда Сэяма-кун захватил сцену, я чуть со смеху не лопнула. Это успех! Совершенно счастлива, что Момока-тян тоже к нам выбралась. Она говорит, что останется на второй год. Вот бы в двенадцатом классе всем вместе участвовать в следующем фестивале…»

Кажется, из груди вынули какой-то осколок. Хорошо, что хоть здесь я справился и не побоялся осуществить дерзкий план. Раз пишет про двенадцатый класс, значит, видимо, еще не думала умирать. Но тогда что ее подтолкнуло? Я хотел и боялся узнать.

«Сэяма-кун знает, что я пыталась покончить с собой. Он признался мне в любви, но я уверена, он просто хотел меня остановить. Скорее всего, Момока-тян подговорила».

А это, видимо, про день накануне годовщины. Когда я попросил ее не умирать. Как же неправильно она все поняла. Я просто болван, что не объяснил как следует. Вот она и не услышала меня. Если бы только я справился получше, может, она бы не решилась…

«Оставила маме, Момоке-тян и Сэяме-куну письма. Хотя, скорее, прощальные записки. Простите меня, пожалуйста. Я иду к сестре».

Я не выдержал и закрыл блокнот.

Кажется, понимаю, почему мать Хосино отдала его мне. Это упрек тому, кто не спас ее дочь. Как никогда четко я осознал, что Судзуна Хосино умерла из-за меня.

Больше не в силах продолжать, я сложил «Тетрадь слез» в рюкзак. Испустил глубокий вздох. Хосино умерла из-за меня. Еще бы совсем чуть-чуть – и она осталась бы в живых. Но она оборвала собственную жизнь. Обещала, что будет жить, но умерла, даже не попрощавшись со мной. А как же улыбка и слезы в тот вечер? Я отказывался верить, что она притворялась.

Я был уверен, что она не сделает рокового шага. Что же случилось в то утро?

Охваченное сожалениями, сердце сжалось в груди. Я задыхался.

В горле застрял ком, нос опух, глаз задергался – но я уже понимал, что все равно не заплачу. Я давно знал все эти ощущения и мог сказать по опыту, что слезы не польются. Меня переполняла беспомощность, и я рвал на себе волосы. Никакие воспоминания, никакая боль не выливались слезами. Они не облегчали даже самое страшное горе.

От обиды и беспомощности я уронил голову в ладони.

«Когда тебе грустно, смейся», – велела мне когда-то покойная мама. Но смеяться я тоже не мог.

– А-а-а-а-а!!! – закричал я, что было силы в легких, наплевав на прохожих.

Раз плакать не могу – буду кричать, пока не сорву горло. Даже тогда слезы все равно не полились.

Зря я не послушался отца. Лучше бы прожил всю жизнь, ни к кому не привязываясь. Хосино бы все равно умерла, неважно, встретились бы мы или нет. Из-за того что я по дурацкой прихоти ее окликнул, теперь познал бездну отчаяния.

Слишком горькой ценой мне дался урок: оттого, что привязываешься к человеку, твоя суть не меняется.

Зря мы познакомились.

Мои слезы

«Правда о гибели школьницы в ДТП в городе ХХХ. Найдено видео с авторегистратора #моментаварии».

Как раз когда я собирался идти домой, пришло сообщение от Момоки. Только заголовок и видео, никакого комментария. Сердце забилось быстрее, почуяв неладное. Видимо, текст и изображение экспортировались из ссылки на твиттер.

Я нерешительно нажал на воспроизведение.

Оператор… Ну, то есть машина стояла на узкой улочке с односторонним движением, на перекрестке. Для автомобилей горел красный сигнал светофора. По закапанному моросью стеклу прокатились дворники, и на пешеходном переходе тут же показалась школьница с хвостиком.

Я мгновенно узнал Хосино. И форма наша, и вообще – я бы ее где угодно узнал. И я точно видел, что она переходит на зеленый.

Но тут на перекресток на полной скорости вылетела машина, сбила девушку и только тогда остановилась. На этом видео обрывалось.

Я еще раз запустил ролик, чтобы убедиться, что все понял правильно.

– Хосино… не покончила с собой, – пролепетал я дрожащим голосом.

По всему телу пробежали мурашки, меня ударил озноб.

Она не покончила с собой. Она погибла в аварии.

Нет, это знание ее волшебным образом не вернет. И все же, когда я понял, что Хосино умерла не по собственной воле, душу озарило светом.

Дрожащими руками я вытащил «Тетрадь слез» из рюкзака и открыл на последней непрочитанной странице.

«Я собиралась уйти к Юдзуне, но Сэяма-кун хочет, чтобы я осталась жить. Сказал, что любит меня. Что поможет. Значит, не обманывал. Прости, что сразу не поверила».

«Как будто пелена спала с глаз. Он сказал, что ради меня готов умереть. Не шутил! Юдзуна, подожди еще немного. Я все-таки… хочу жить. Решила, что мы вместе встретим завтрашний день».

«Выбросила записки в мусор. Они больше не нужны».

«Оказывается, и правда бывает болезнь, при которой слезы смертельны. Я так хотела, чтобы Сэяма-кун когда-нибудь расплакался, но лучше подарю ему улыбку, и не одну. Сама тоже постараюсь смеяться почаще».

«Хочу сказать ему, что тоже его люблю. А то он набрался смелости, а я так ничего и не ответила. Хоть сейчас ему звони.

Спасибо, что подарил мне волю к жизни. Люблю очень!»

Она и правда всей душой захотела жить. И мне впервые в жизни кто-то признался в любви.

И я, и я тебя очень люблю!

Глаза зажгло. Дыхание сбилось.

Хосино не хотела умирать! Она говорила правду! Она всеми силами пыталась жить!

Значит, услышала все, что я пытался сказать. Теперь, когда я в этом убедился, чувствовал, как исчезает груз на сердце. И вместо него разгорался нестерпимый стыд.

Я так крепко схватился за лацканы пиджака на груди, что чуть не задушил себя собственным воротником.

Как же я мог так сходу поверить в эту нелепицу из новостей и столько гадостей напридумывать про Хосино? Не подумал, что это могла быть обыкновенная авария, и сразу усомнился в Хосино! Она мне поверила, а я ей – нет, и теперь презирал себя за это.

Вдруг на блокнот что-то капнуло. Я успел подумать, что дождь пошел.

Только почему-то по белой бумаге отчетливо расползалась голубоватая клякса.

Кап, кап! Странички заливало. Я поспешно стер рукавом капли, чтобы они не размыли слова, которые оставила Хосино. Но почему-то на месте стертых все время появлялись новые, и бумага намокла.

Вдруг я все понял и поднял руку к щеке. Это мои слезы!

Только тут я сообразил, что плачу.

– Ха-ха… Ура!..

Я несколько раз проверил, что никакой ошибки нет, и засмеялся как умалишенный… только чтобы в следующий миг зарыдать в голос.

Да, Хосино захотела жить. Она меня услышала и решила, что попытается начать с чистого листа. Так за что же у нее отняли эту новую жизнь? Это было так нечестно, и я проклинал небеса.

«Сэяма-кун, а отчего тогда расплакался бы ты?»

«Ставлю себе на летние каникулы цель, чтобы ты расплакался».

«Получается, слезы нам даны, чтобы вернуться к нашей истинной природе».

«Буду изо всех сил стараться. Ради тебя я попробую посмотреть в будущее и жить полной жизнью».

В голове пронеслись слова, которые она мне говорила. С каждой слезой они все звонче гудели в голове. Я содрогался от рыданий в безлюдном сквере.

Грудь, казалось, вот-вот разорвется.

Я бы все отдал, чтобы еще раз встретиться с ней и сказать, как я ее люблю. Поблагодарить, что я все-таки расплакался. Но я понимал, что это невозможно, и оттого лил еще более горькие слезы.

Как бы она, наверное, обрадовалась, если бы увидела меня сейчас. А может, перепугалась бы, ведь теперь она узнала об адакрии. И все-таки я мечтал поплакать с ней вдвоем.

Поплакать, разделить чувства, еще поплакать и посмеяться друг над дружкой. Наверняка и Хосино, которая столько слез пролила в одиночку, мечтала о том же. Если бы я не лишился слез и чувств, нам бы, наверное, перепало больше слезливых и смешливых дней. Но теперь поздно жалеть о том, чего не было и не будет.

Голову расколола страшная боль. Я знал, что это сказывается моя болезнь и с каждой слезой из меня вытекает жизнь. Капли все сильнее наливались синевой.

Но я не жалел и не пытался успокоиться. Плакал вволю.

Вскоре меня скрутило судорогами и показалось, что глазные яблоки закипают. Оберегавшие меня всю сознательную жизнь нечувствительные слезные железы сдались под напором слез и теперь отрабатывали семь лет простоя.

Все расплылось, я упал на колени, прижал «Тетрадь слез» к груди и плакал, упершись лбом в асфальт.

Сознание уплыло, но я все равно лил слезы.

Эпилог

Что-то гулко лязгнуло, и я очнулся. Вокруг меня хлопотала какая-то женщина в белом. Не понимая, где я и что со мной, я огляделся по сторонам. Быстро сообразил, что нахожусь в больнице.

Как я тут очутился, вспомнил не сразу.

– О! – Медсестра заметила, что я пришел в себя, задала пару вопросов и позвала доктора.

Постепенно память возвращалась. Точно. Я был в сквере, узнал, что на самом деле случилось с Хосино, прочитал последнюю страницу «Тетради слез» и разревелся. Думаю, я выплакал намного больше чайной ложечки слез, но почему-то не умер. Хосино погибла на месте до прибытия скорой, а мне, кажется, еще предстояло помучиться…

В голове звенела пустота, а доктор говорил какие-то мудреные вещи. Когда лекция окончилась, в палату вошел отец.

– Какое счастье, Кэй. Какое счастье! – Он, проливая слезы, хлопал меня по плечам.

Никогда не видел, чтобы отец плакал. Даже когда мамы не стало. Может быть, тайком, чтобы не ранить мои чувства, и все же сегодня я в первый раз видел его слезы. Я привык видеть лишь его гнев, потому только диву давался: надо же, сам черт способен прослезиться.

Еще где-то час отец пробыл со мной в палате, но потом уехал обратно на работу.

Итак, оказалось, я проспал двое суток. Температура поднималась до сорока, но сейчас ее уже сбили, и послезавтра, если состояние стабилизируется, меня переведут в отделение общей терапии. Почему я не умер? Чтобы разрешить эту загадку, как объяснил доктор, надо дождаться результатов анализа моих слез.

Телефон полностью разрядился, но отец после работы завез зарядку. Момока несколько раз спрашивала, как у меня дела, и явно переживала. Я написал, что жив, и только тогда обратил внимание, что она прислала еще кое-что.

«То видео все поменяло! Судзуна и правда не покончила с собой!» – писала она и давала ссылку на новостную статью.

Я прочитал, что видео стало решающим доказательством вины водителя и его будут судить за неосторожное вождение, повлекшее гибель человека. Даже если его осудят, Хосино все равно не вернется, и все же мне стало намного легче. На этот раз в комментариях поносили водителя, а Хосино жалели.

По моей щеке скатилась еще одна слеза.

⁂

Через неделю меня по результатам обследований отпустили домой.

Оказалось, кислотность моих слез сильно снизилась в сравнении со значениями, характерными для болезни, и врачи полагали, что именно поэтому я выжил. Спросили, что, по моему мнению, могло измениться, и я честно признался, что в последнее время в глазах часто возникало ощущение жжения.

Слезы, выработанные железой, если не выкатываются из глаза, через слезную точку всасываются в носослезный проток. Врачи не уверены на сто процентов, но, вероятно, частое отведение несостоявшихся слез вызвало снижение концентрации кислотообразующего вещества. Адакрия проявляется в виде высокой температуры, только когда слезы выходят за пределы организма. В моем случае они прежде активно впитывались тканями тела. Может быть, все дело в этом. Врач подробно объяснил мне результаты текущих наблюдений, активно присыпая речь научными терминами, но я ничего не запомнил. В общем, прежде подобных случаев описано не было, и мне предстояло принять участие в полномасштабных исследованиях с привлечением специалистов.

Если объяснение и в самом деле именно такое, то меня спасли постоянные стимуляции слезных желез, которые мне устраивала Хосино. Именно ей я косвенно обязан жизнью.

Мне велели раз в неделю показываться в больнице.

Момоку все еще не выписали, поэтому заседания кружка пришлось временно приостановить. Я пока только привыкал к опустевшему кабинету, в котором больше не было Хосино, вспоминал ее и проливал слезы.

Спустя несколько недель врачи пришли к выводу, что в разумных пределах я могу плакать не опасаясь за свою жизнь. И в самом деле: температура повышалась, но в обморок я больше не падал. Голубой оттенок из слез практически исчез.

Каждый вечер я смотрел кино. Прошелся по списку с самого начала «Тетради слез». Комментировал впечатления Хосино. Наконец дошел до тех фильмов, что мы смотрели вместе, вспоминал, как она тогда ревела, и тоже плакал.

⁂

В середине марта Момоку благополучно отпустили домой, и в новом триместре она поступала в наш класс. Мы собирались с апреля возобновить занятия кружка.

Но прежде, в конце месяца, я случайно наткнулся в книжном на Фурухаси. Он взял с полки «Крохотную слезинку» и пристально изучал обложку. А потом отнес книгу на кассу.

– Фурухаси! Давно не виделись.

– Что-о-о? Сэяма, ты?! Привет! А я как раз обедать шел. Давай со мной!

Приятно видеть, что он совсем не изменился. Из книжного мы переместились в ближайшую кафешку.

– Я тут углядел краем глаза, что ты купил «Крохотную слезинку»? Я ее читал, – сказал я, уплетая бургер.

Удивился, что мой приятель решил прочитать книжку о болезни, которая отняла у него младшую сестру.

– Блин, так ты видел… На самом деле я давно к ней присматривался. Услышал, что автор тоже болеет адакрией, и мне стало интересно.

– Да? Ну, она довольно любопытная.

– В последнее время я стал плакать от таких вот трогательных слезодавилок. Раньше – ни в одном глазу, но после той вспышки как-то само собой началось. Странные дела! – весело признался Фурухаси, уплетая собственный обед за обе щеки.

Видимо, тот инцидент пробудил спавшие в нем чувства. Он ведь явно был довольно эмоциональный тип. Уж на что мы мало друг друга знали – и то я понял. Просто на время из его эмоционального спектра начисто исчезло горе.

– Пойдем на весенних каникулах в кино? Присмотрел один сопливый фильмец, но я очень хочу, чтобы ты тоже расплакался. Плакать приятно!

– Ага, давай.

– Все, договорились!

Мне живо вспомнилось, как стремилась довести меня до слез Хосино, и глаза опять начало жечь. Может, и стоило рассказать Фурухаси об адакрии, но я все же не стал. Она у меня уже проходит, так зачем?

И вот мы договорились вместе пойти не только в кино, но и на очередной «Слезный вечер». Мой приятель очень раскаивался и хотел попросить у сотрудников центра прощения.

⁂

Настала весна, и я отправился навестить могилу, где спала Хосино. Не один: вместе с совершенно выздоровевшей Момокой. По дороге сэмпай купила целую охапку гербер и в ответ на мой вопросительный взгляд объяснила, что это любимые цветы Хосино. А ведь и правда. Я не знал ни ее любимых цветов, ни любимого блюда. Стало немного тоскливо.

Момока, так и обнимая цветы, пристально смотрела на каменную стелу. Ветер взметнул ее длинные волосы, и я не видел, какое выражение застыло на ее лице.

– Сэяма-кун, ты уже привык?

– К чему? – уточнил я, поливая могильный камень водой.

– Мм… К миру без Судзуны, наверное?

Наконец Момока расставила цветы по вазам для подношений и зажгла благовония. Я присел рядом и тоже сложил руки в молитве.

– Нет, не привык. Вчера опять видел ее во сне. Я даже не усомнился, что она жива, и мы болтали как ни в чем не бывало. Она, как всегда, расплакалась. Но как проснулся – ее нигде нет. Когда об этом вспоминаю, в груди становится тесно, и так без конца.

– И у меня так же, – промолвила сэмпай, становясь серьезнее. – Надо же, Судзуна даже во снах у тебя рыдает. Ну что за плакса!

Несмотря на улыбку, по щеке Момоки скатилась слеза. Еще год назад я удивлялся, почему вообще люди плачут, но теперь понял, что слезы – неотъемлемая часть жизни. Печальные и счастливые. Обиженные и радостные. Я решил, что, как и Хосино, отныне не буду стыдиться слез, даже на людях.

Она научила меня, что это нормально. Со временем слезы становятся нашей силой.

– Ой, ты плачешь! Кажется, я в первый раз такое вижу.

Я и сам заметил только после слов Момоки. А значит, и перед Хосино я лил слезы впервые.

– Наверняка Судзуна обрадуется. Наконец-то полюбуется плодами своей работы!

– Брось, – усмехнулся я, но слезы как лились, так и лились, и вскоре я уже ничего перед собой не видел.

Чего не хотелось, так это на глазах у Момоки и Хосино грохнуться в обморок, поэтому я постарался взять себя в руки. Увы, тщетно.

– С тобой все в порядке?

– Да. Температура больше так не скачет, и у меня с собой жаропонижающее на всякий случай, – ответил я, все так же проливая слезы.

Момока одолжила мне платок.

– Я думаю, Судзуна была счастлива, что вы познакомились. Без тебя она бы покончила с собой. Но ты вытащил ее душу из пучин отчаяния, – ласково, как будто утешая маленького ребенка, уверила меня она.

Горло сжималось, и я просто кивнул.

– Момока-сэмпай, ты замечала, что иероглиф «плакать», если разбить его на элементы, записывается как «стоять в воде»? Даже самые грустные слезы не свалят нас с ног… Ладно, это не я сам заметил, а Хосино. Но с этой мыслью я собираюсь прожить жизнь за нас обоих.

– Хорошая мысль, – ответила Момока, смахивая слезы.

Наверное, еще много будет дней, когда я буду вспоминать почившую подругу и горько о ней плакать. Но, сколько бы раз ни разбилось сердце, я буду снова и снова вставать на ноги.

– Пойдем? И сегодня заедем в гости к Судзуне.

– Ага.

Я вытер лицо, и мы пошли обратно той же дорогой, что привела нас сюда. Несколько шагов спустя я обернулся.

По облитому водой могильному камню протянулись мокрые дорожки.

«Опять, что ли, ревешь?» – сдерживая слезы, мысленно засмеялся я.

Послесловие

Одна девушка, с которой я встречался в университете, имела склонность к селф-харму. У меня сердце обливалось кровью смотреть на свежие шрамы на ее запястьях, но, как будто этого мало, она призналась мне, что несколько раз пыталась покончить с собой.

Я, совсем еще зеленый юноша, не представлял, что делать, и только и мог, что поддакивать во время разговора.

Потом наши пути разошлись, мы расстались, и я не знаю, что с ней сталось с тех пор. Возможно, когда писал эту книгу, я вспоминал ее и думал, какие слова мне следовало ей тогда сказать, как утешить. Я точно знал, чем закончится повесть, но впервые за мою писательскую карьеру размышлял в процессе: а нельзя ли как-нибудь изменить финал?

Во время работы я крепко задумался, что наш мир полон слез самого разного толка.

Так же, как и мой главный герой Сэяма, я прожил жизнь, далекую от слез. Мы с ним – одни из множества людей, которые воспринимают плаксивость очень противоречиво. Нам обоим не нравится показывать чувства на людях, и вообще, «мужчины не плачут».

Однако в этот раз мне пришлось много прочитать о слезах, и даже более того – я подался на лицензию «слезного сомелье». Чем больше я узнавал, тем больше меня захватывала эта тема, и постепенно мое неприятие слез ослабло.

Почему люди плачут? Почему льют слезы? По мере того как продвигался сюжет, мне тоже захотелось разобраться.

Я довольно часто гулял под музыку, чтобы развеяться, и в том числе включал песни о слезах. Смотрел трогательное кино, читал книги самых слезливых жанров и вообще в перерывах между работой старался думать о слезах. Как, наверное, никогда прежде в жизни и как вряд ли доведется поразмышлять в будущем.

Все же, мне кажется, я нашел один из возможных ответов. По крайней мере, для меня теперь все встало на свои места. Ничего особенно возвышенного в итоге моих изысканий нет, поэтому я его тут не пропишу, но, скажем так, вынужден с неловкостью признать, что герои научили меня: слезы необходимы для жизни.

Какая ирония, что именно во время редактуры этой книги у меня пересохли глаза. На это время пришлось не расставаться с глазными каплями, а как только я сдал рукопись – все мистическим образом само прошло.

Недоумевая, неужели меня тоже поразила своего рода адакрия, я одновременно посмеялся, что теперь будет о чем написать в послесловии.

И еще, рискуя скатиться в самоповтор, все равно скажу: вы читаете уже четвертую книгу серии, однако ничего страшного, даже если этот том вы взяли первым.

Тем не менее для читателей, которые уже прочли третью часть, «Смерть заберет нас в один день», некоторые детали обретут дополнительный смысл.

Буду рад, если вы дадите шанс другим моим историям.

Благодарности

Дорогие Суэеси-сан и Судзуки-сан, вы в очередной раз страшно меня обязываете. Спасибо вам за неизменно ценные советы и наставления.

Амэмура-сан, вас я сердечно благодарю за уже четвертую обложку, такую же прекрасную, как предыдущие три. Надеюсь, и дальше продолжим работать вместе.

Пользуясь отведенным мне местом, хочу сказать огромное спасибо всем, кто приложил руку к выпуску книги.

И разумеется, я не могу не поблагодарить верных читателей.

До, как я надеюсь, новых встреч. Буду стараться!

Ао Морита

Сноски

1

В Японии начальная (1–6-й классы), средняя (7–9-й) и старшая (10–12-й) школа – это, как правило, раздельные заведения. Обязательными являются первые девять классов. Обучение начинается с шести лет.

2

Учебный год в Японии начинается в апреле, а летние каникулы – только в конце июля или начале августа.

3

В японском языке принята система суффиксов, которые добавляются к именам, чтобы выразить отношение к собеседнику: «-кун» – это обращение к приятелю равного возраста либо к младшему товарищу или коллеге.

4

В Японии распространено использование личных печатей вместо подписей или совместно с ними.

5

В японском языке приняты два стандарта направления письма: строчками, как в европейских языках (символы идут слева направо, строки – сверху вниз), и столбцами (символы – сверху вниз, столбцы – справа налево). Таким способом можно вести разные типы записи с начала и конца блокнота, не разворачивая его на 180 градусов.

6

«Косиэн» – название бейсбольного стадиона и школьного национального чемпионата по бейсболу, который на нем проводится.

7

Сэмпай – уважительное обращение к старшему товарищу. Может использоваться как в сочетании с именем, так и в качестве отдельного обращения.

8

«-тян» – уменьшительно-ласкательный суффикс, обычно указывает на неформальные или нежные отношения, чаще (но не всегда) используется по отношению к девочкам.

9

200 иен – около 120 рублей.

10

Обон – японский праздник поминовения мертвых, отмечаемый в августе. Он не считается государственным праздником, однако многие компании дают работникам отгулы, чтобы те провели время с семьей.

11

Караоке-кафе с отдельными комнатами для компаний разного размера – чрезвычайно распространенный в Японии тип заведений.

12

Хотя Япония не является преимущественно христианской страной, Рождество там активно отмечают как негосударственный светский праздник со своим набором традиций. Особенно плотно он ассоциируется с красивыми свиданиями влюбленных пар и любованием гирляндами.

13

Традиционное японское блюдо из лапши, которую обжаривают в специальном соусе вместе с мелкими кусочками свинины, курицы или говядины, пекинской капустой и морковью.

Content

Ао Морита
Со смертью нас разделяют слезы

Твои слезы

Крохотная слезинка

Слезы на сцене

Река слез

Безмолвные слезы

Мои слезы

Эпилог

Послесловие

Благодарности

Сноски